Александр Ломтев

Финский дом

© Александр Ломтев, 2017

© Интернациональный Союз писателей, 2017

Александр Ломтев

Александр ЛОМТЕВ – журналист, писатель, путешественник. Автор книг «Путешествие с ангелом», «Ундервуд», «Пепел памяти», «Лента Мёбиуса», «Шёпот неба» и др. Финалист Бунинской премии в номинации «Открытие года», лауреат премии Союза писателей России «Имперская культура», Международной премии им. А. Куприна, публицистических премий Союза журналистов России, «Золотой гонг», премии «Патриот России» и др. Автор года журналов «Журналист» и «Чудеса и приключения».

Как журналист побывал во многих «горячих точках» – Чечне, Косове, Южной Осетии, Приднестровье, Малороссии и т. д.

Публиковался в литературных журналах «Север», «Нева», «Сибирские огни», «День и ночь», «Новый берег (Дания), «Волга», «Крещатик» (Германия), «День и ночь» и др.

Увлекается парапланеризмом, заплывами на дальние расстояния; автор четырёх персональных выставок графики.

Живёт и работает в г. Саров Нижегородской обл.

Финский дом. Повесть без сюжета и главного героя

Молодой рабочий секретного завода Василий был ранней пташкой; он любил тихое утро. Особенно летом. Он не любил автобусной толкотни и на работу на свой секретный завод ходил пешком. Не торопясь. Наслаждаясь свежестью утра и игрой нежаркого еще солнца.

В то утро он как обычно шел знакомой улицей вдоль монастырской луговины, сохранившейся, не застроенной, не тронутой ни советской властью, ни изобретателями бомбы, когда увидел, как по противоположному тротуару почти вровень с ним идёт сухощавый человек. Он сразу узнал его – это был академик Сахаров. Но отчего не на машине и без охраны? – удивился Василий, озираясь. Ах, нет, была и машина, были и охранники. Машина ползла по улице метрах в двадцати позади, и тут же шагали два плечистых молодых человека в одинаковых пиджаках и светлых рубашках.

Так они и шли – Василий по одной стороне улицы, а академик по другой. Один раз Сахаров посмотрел в сторону Василия, заметил его и, рассеяно улыбнувшись, кивнул. Василий в ответ снял летнюю кепчонку и тоже кивнул.

У милицейского стенда «Они мешают нам жить и работать» Сахаров остановился и внимательно прочитал о нехороших горожанах, которые всем мешают жить и работать. Потом так же остановился у стенда пожарной охраны, прочитав, где что загорелось и отчего, потом у стенда, на котором вывешивали газету «Правда». Правда, «Правду» академик читать не стал. Наверное, за завтраком уже прочитал, решил Василий.

А потом Василий свернул налево, к проходной завода, а Сахаров пошел прямо – к Управлению. Больше они никогда не встречались.

Потом, позже, Василию доводилось слышать разные байки про бытовую рассеянность академика. Про то, как оставшись один – жена уехала в отпуск, – он пытался жарить сухие, неотваренные макароны, как приходил на работу в ботинках разного цвета и даже в двух – один спереди, другой сзади! – галстуках. Василий в таких случаях важно говорил: «Не знаю, не знаю, ничего такого я в поведении академика не заметил…»

Неизвестно, вспоминал ли когда-нибудь ту встречу академик Сахаров, вряд ли, а Василий вспоминал ее всю жизнь…

Глава I

Год 1946

Микки Йокинен, не торопясь, брёл среди опушенных сверкающим инеем ёлок, гладких рыжих стволов сосен и наслаждался сочным скрипом утреннего снега. Солнце едва-едва пробивалось сквозь чащу, с трудом выкарабкиваясь из густого переплетения заснеженных ветвей застывшего в январской спячке карельского леса. Завидев подходящее дерево, Микки сворачивал с тропы и, проваливаясь по пояс в рыхлые сугробы, брёл к стволу, острым топориком делал на рыжем боку сосны или тёмной шкуре ели зарубку и толстым химическим карандашом вычерчивал надпись.

Он шёл так от дерева к дереву и разговаривал то ли с лесом, то ли сам с собой. Он любил эти сосны и ели, и ему было немного не по себе, что скоро эти красавицы услышат у своего подножья визг пилы и падут, взметнув стволом и кудрявой кроной снежную пыль. Но это ведь хорошо, убеждал сосны и себя самого Микки, ведь они не свалятся от старости, не сгниют, а будут долго жить в стенах красивых тёплых домов, слышать человеческие голоса, детский смех, лай собак и мурлыканье кошек, будут чувствовать тепло печи и тепло человеческой любви. Микки довелось как-то побывать на заводике, что превращал эти могучие стволы в лёгкие, пахучие бруски, из которых за день можно собрать весёлый тёплый финский домик. Сейчас, во времена разрухи, такие домики пользовались спросом не только в Финляндии, а и по всей разорённой, дымящейся ещё Европе.

Микки был уверен, что теперь, после такой большой, долгой и жестокой войны зла на земле почти не осталось, а любви будет всё больше и больше…

* * *

Небольшая группа людей деловито вышагивала по песчаной дороге вдоль реки, в спокойной воде которой отражалась колокольня и купола монастыря. Впереди шёл невысокий полноватый человек в шинели, на лице его хищно поблёскивали очки, остальные почтительно держались на полшага позади.

– Помещений под жильё явно не хватит, – сказал один из свиты, обращаясь к человеку в пенсне. А строить новое долго. Не в землянках же…

– Зачем в землянках, – с лёгким кавказским акцентом ответил полноватый, – в землянках не надо… А подумать надо. Что скажете, товарищ… – он назвал фамилию одного из сопровождавших.

– Привезём в разобранном виде деревянные дома, товарищ Берия, финские, по репарации.

– Но их же тоже строить, собирать нужно, – подал голос кто-то из свиты…

– Зека соберут! – сверкнув линзами, отрезал Берия. – Зато быстро, а дома финны делают хорошие. Проверено.

* * *

Дом рос на глазах. Двухэтажный, трёхподъездный.

Фундамент заливали жарким июлем. Валкие полуторки подвозили мешки с цементом, песок, от реки везли воду – в бочках, в бидонах. Одновременно подводили водопровод, копали траншеи под канализацию. На стройплощадку прибывали штабеля деревянных конструкций с нерусскими надписями на упаковке.

* * *

Услышав громкие голоса, белка выглянула из дупла. Внизу под деревом стояла кучка людей.

– Ну, давай, – мастер кивнул одному из одетых в серое зека.

Зека поплевал на ладони, покрепче ухватил топор и, крякнув, вонзил лезвие в тёмную кору ели.

Белка в панике забегала по ветвям. Скрыться ей было некуда, рядом не было ни одного дерева, на которое она могла бы перемахнуть.

Зека успел махнуть всего раза два, когда рядом притормозила черная «эмка». Из машины выбрался грузный человек в генеральском мундире. Все молча вытянулись перед ним.

– Зачем рубишь? – спросил генерал. – Кому мешает?

Зека растерялся. Отвечать, что, мол, мастер приказал? Но генерал уедет, а мастер останется. Зека мялся.

Генерал и сам всё понял.

– Не рубить! Не мешает – не рубить.

Так ёлка осталась жить, а историю об этом потом рассказывали всякому, оказавшемуся рядом, вот мол – забота! И показывали рубец от ударов топора на еловом боку. Ёлка и не заметила тех ударов, рану затянуло янтарной смолой, и шрам этот вместе с ростом ствола поднимался и поднимался, пока не оказался намного выше человеческого роста.

А белка осталась жить в своём дупле, не зная, конечно, что выведет тут не одно поколение бельчат, а когда умрёт от старости, своих бельчат будут выводить её потомки…

Осенью коробка дома была накрыта крышей, на кухнях устанавливали чугунные печи, проверяли дымоходы, а с первым снегом начали отделку помещений.

Ранним утром зека Чугунов оказался в комнате один. Оглянувшись, он помуслил щербатым ртом огрызок химического карандаша, быстро вывел на стене: «Х… тому, кто будет жить в этом дому! Смерть сукам! з/к Чугунов». И моментально приложил проклеенную полосу бледно-жёлтых обоев. Он вдруг испугался: а если смоченная клеем надпись проявится через обои?! Но она не проявилась. Её прочитают спустя лет сорок, когда будут делать капитальный ремонт и сорвут все обои. Таких надписей в этом доме и в других будет найдено довольно много. Придёт дядька с фотоаппаратом, всё сфотографирует. А ещё позже некоторые снимки будет выставлены в городском музее. Правда, стеснительные музейные барышни часть чугуновского творчества старательно заклеят полоской белой бумаги.

* * *

Январским солнечным морозным днём едва ли не в один час из всех труб новенького дома повалили белые плотные столбы дыма. Жильцы радостно протапливали помещения. Окна запотели, но вскоре очистились, и лишь по краям пошли тонкие красивые узоры, обои потрескивали, но держались… После барака отдельная квартира в сухом, светлом финском доме казалась раем.

Год 1949

В половине восьмого Василий, хлопнув подъездной дверью, вышел во двор и вдохнул разгорающееся утро полной грудью. В последние августовские деньки на рассвете чувствовалась свежесть первых подступающих заморозков, пахло арбузами, роса уже не так быстро исчезала с травы, а воздух заметно бодрил. Мимо дома медленно прокатила пустой бидон на тележке знакомая молочница – она уже отголосила своё призывное «Мо-оло-око-э-э!», напиталась от покупателей новостями и, отягчённая этими новостями и сумкой с мятыми рублями и мелочью, брела сдавать выручку. Василий оглянулся на знакомые окна, на белые тюлевые занавески, на ярко-красные цветы гераней и бодро зашагал по недавно проложенному, ещё не покрывшемуся сеткой старческих морщин асфальту.

Василий не знал, конечно, и не мог знать, что в это же самое время, далеко – за две тысячи вёрст отсюда – посреди голой степи, в бункере за толстыми бетонными стенами, из динамиков раздавался голос диктора Мальского:

– Осталось 10 секунд! Осталось 5 секунд! Четыре. Три. Два. Один. Ноль!

И в этот момент бескрайняя степь озарилась ослепительным светом, в динамике раздался треск, все стоявшие в бункере услышали гул, почувствовали, как нечеловеческая сила пронизала всё кругом, земля под ногами ожила, прошла волной – и всё замерло.

Над степью клубился огромный – до неба – подсвеченный изнутри красным, чёрный клубящийся гриб.

Дядя Вася, рабочий с секретного завода, жил в соседнем подъезде, в «двушке» на втором этаже. Было ему под шестьдесят, он любил свою работу и рыбалку, боялся заболеть алкоголизмом и свою жену. И хоть был простым фрезеровщиком, но любил выражаться фигурально и философски. По утрам, когда мы время от времени сталкивались в подъезде, он мог взять меня за пуговицу и неожиданно сказать:

– Жизнь просто-таки кишит парадоксами. Например: круглый дурак рождает плоские мысли.

Мы сидели на скамеечке под старым дворовым тополем и наблюдали. По двору, истошно квохча, вперевалку бежала курица, за уворачивающейся курицей веселой припрыжкой нёсся породистый пёс жильца из седьмой квартиры художника Аполлонова, за псом неловко спотыкаясь, семенил сам Аполлонов, за художником с прутяной метлой мчалась хозяйка курицы Анна Ивановна. Смотреть на это было забавно.

– Вот упрощенный пример нашей жизни, – прокомментировал происходящее дядя Вася. – Все бегут, много азарта, шума и энергии. Но зачем? На самом деле Джеку курица не нужна, Аполлоныч его покормил и он сыт. Аполлоныч знает, что Джек курицу не съест, но ему неудобно перед Ивановной. И Ивановна знает, что пёс курицу не съест, но её раздражает интеллигент-художник, который не хрена не работает, только картинки малюет, а деньги загребает лопатой, и пёс у него мясо жрёт…

Курица, наконец, ухитрилась проскочить в щель под дверью сарая, пёс удовлетворённо гавкнул и побежал спасаться от наигранного гнева хозяина к его жене, а Анна Ивановна, стукнув метлой по дворовой пыли, вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все, пробормотала:

– А еще очки носют… тттилигенты…

Двор сонно затих. Мы помолчали. Потом дядя Вася вздохнул:

– Да-а, жизнь тянется до-олго, а пролетает в одно мгновенье…

Год 1951

Рано утром каждый день за окном слышалось «труп-хрруп, труп-хрруп» – это колонну зеков гнали на стройку. В новом микрорайоне дома возводили уже кирпичные. Просторные, с высокими потолками и большими окнами. Потом, через несколько лет, их назовут «сталинками» и всегда будут сравнивать с более поздними жалкими «хрущёвками» или «хрущобами».

Но первые жители рождающегося вокруг древнего монастыря ядерного города жили именно в финских домах.

Здесь потекла светлая жизнь, полная надежд и ожиданий, странно уживавшаяся с мрачным бытом старых бараков и неряшливыми частными дворами.

Мальчишки ходили в школу, в которой преподавали московские и ленинградские интеллигентные учителя, а после школы играли в деревенские игры. Подростки щеголяли широкими штанами, ловко цыкали плевками через плечо, и едва ли не у каждого в кармане таился нож или самодельный кастет, а уж в крайнем случае – свинчатка. Зеков здесь отчего-то стали называть зыками, а сделанные зеками на обмен финки или складные ножи – зыкинскими. Через какое-то время термином «зыкинский» в подростковой среде стали обозначать вообще всё отличное, здоровское, хорошо сработанное, надёжное…

«Зыкинский у тебя велик, Колька! Дай катнуться…»

Как-то со стороны монастыря раздались взрывы. Взрывали храмы. Рухнул один, затем второй, подошла очередь колокольни, но тут власти нежданно остановились, и старая колокольня, часы на которой было видно прямо от дома, уцелела.

Взрывы потом звучали регулярно. От них дребезжали стёкла в окнах и хрусталь, у кого он был, в сервантах. Но это уже не имело отношения к монастырю. Это рвали заряды на секретных площадках. Что-то испытывали…

* * *

На перекрёстке вырос ещё один финский домик, поменьше – особнячок в один этаж. Разместился тут небольшой магазинчик, часть которого заняла распивочная. Можно было зайти после работы, выпить рюмашку водки «с прицепом», то есть с кружкой пива. Закусить чёрствым бутербродом с колбасой либо твердокаменными баранками, а в счастливый день – воблой или таранькой.

Рядом почти всегда курсировал милиционер. Иногда с собакой. Народ сюда ходил хоть и добродушный, но бывало, алкоголь горячил сердца и головы, и двое-трое под возгласы «пойдём, выйдем!» вываливались на улицу, чтобы не в тесноте распивочной предъявить друг другу аргументы, после которых случалось, что у спорящих уменьшалось, скажем, количество зубов. Впрочем, такое случалось в те молодые для города годы крайне редко… Кто бы мог подумать тогда, что в этом пропахшем чёрт те чем, заплёванном особнячке лет через десять городские власти разместят ЗАГС. И потом не одно поколение брачующихся будет выходить из его дверей с глуповатыми счастливыми улыбками и – у кого сбыточными, у кого нет – надеждами.

* * *

Инга была редкой собакой. Из милицейских собак секретного городка Инга была самой-самой. Верткая и маленькая, на самом нижнем пределе, разрешенном для «немцев», она ласточкой перелетала двухметровые барьеры, носилась по самым узким бумам и могла даже забраться на крышу по пожарной лестнице. Правда, вниз ее приходилось спускать под мышкой или с помощью веревки. След брала, когда уже ни одна другая собака и не пыталась; и не только брала, но и неизменно приводила в любое самое тайное воровское или хулиганское убежище хоть в дождь, хоть в снег, хоть в землетрясение. Не боялась ни ножа, ни пистолета, да хоть и самого чёрта. Чудо, а не собака!

И все же был у Инги тайный порок. Впрочем, тайным он был только для начальства, остальные – и люди, и собаки – в милицейском питомнике о нём знали. Инга люто ненавидела кошек. Многие собаки не любят кошек; не зря же в народе бытует выражение «живут как кошка с собакой»! Но тут все было в каком-то гипертрофированном виде. Сколько почитаемых в Египте и мало замечаемых в России животных – рыжих, полосатых, пятнистых, гладкошерстных и пушистых – погибло внезапной смертью в железных челюстях Инги, не сосчитать! Ей и внушения делали, и стыдили (а что, хорошая служебная собака очень даже понимает, что такое стыд!), и даже, хоть это и не поощряется, слегка били – ничего не помогало. Стоило Инге увидеть кошака – она теряла власть над собой и… все!

Может, её в щенячьем возрасте какая кошка подрала, может, ещё что – неизвестно, какая там уж мелодрама когда-то в ее собачьей судьбе приключилась, но…

– Нет уж, у всякой собаки хоть какой недостаток должон быть, – говорили старожилы питомника, – и чем умнее собака, тем заковыристей недостаток. Вот Нордост – так себе овчар, средненький, так у него и придурь средненькая: он всё время зарывает свою миску. Как только похлёбку съест, так хватает миску и в дальнем углу вольера ее и зарывает. А поскольку пол в вольере деревянный, то и трудится порой бедняга часа по три, пока из сил не выбьется.

И вот однажды пройдя положенный маршрут, проводник… Ну, в милиции милиционеров, которые с собаками работают, проводниками называют; к железной дороге эти проводники никакого отношения, естественно, не имеют. Так вот, проводник привел Ингу на тихую улочку на краю города. С одной стороны тянулись финские дома, с другой зеленел скверик. До конца дежурства было еще с полчаса, вот он и решил, пускай собачка на воле по травке среди лип побегает.

Как говорится, ничто не предвещало…

То есть Инга бегает себе по скверику, у пивнушки на ближнем перекрёстке мужики пиво пьют и умиляются, какая у гражданина милицейского собачка умная, прохожие осторожно посматривают, мало ли…

И тут…

Да, а у пивнушки уж несколько лет как прижился старый бездомный кот. Если сравнивать его с кем-нибудь, я бы сравнил его с коком Джоном Сильвером. Только у знаменитого пирата не было ноги, а у этого кота – уха. А рожа – ну совершенно такая же пиратская. Глаза наглые, ухмылка скептическая, усы обтрепанные, хвост – как у спившегося денди тросточка через локоть. И ходил он так, словно всю жизнь по морям-океанам болтался, – враскачку, не торопясь, дороги никому не уступая, такое даже ощущение возникало, как будто он время от времени через плечо сплевывал!

Ни один городской кот в здравом уме и трезвой памяти даже и не подумал бы в сквер сунуться. Кому же жизнь не дорога!

И тут…

Проводник про кота не знал, и появление «пирата», засмотревшись с завистью на пьющих пиво, прозевал. А когда увидел, было поздно. «Ну вот, – подумал милиционер, – ещё одна кошачья душа отлетит сейчас в свой кошачий рай!»

Инга с горящими глазами быстрым шагом попёрла к коту. А кот не только не сделал попытки бежать или, например, вознестись на ближайшую липу, а напротив, задрав облезлый хвост, как боевое гвардейское знамя, направился навстречу лютой погибели. И милиционер, и прохожие, и любители пива застыли, ожидая мгновенной неминуемой развязки. Какая-то старушка прикрыла ладошкой глаза пятилетнего внука, чтобы дитя не увидело кровавой расправы, и детская психика не была бы травмирована на всю оставшуюся жизнь.

И тут…

Инга вдруг замедлила ход. А кот не замедлил. Морда лица Инги начала заметно меняться. Выражение «порву, как грелку!» потихоньку сменилось на «не фига себе!» Инга остановилась, но кот не только не остановился, но и еще наддал, начиная тихонько подвывать в предвкушении славной схватки. Инга попятилась, и окружающие вдруг нехорошо заулыбались. Милиционеру стало неловко. И вдруг кот, как заправский каратист, завопил на весь сквер «Йя-а-ау!!!» и бросился на бесстрашную милицейскую собаку. И собака бежала. Старушка перестала зажимать своему внучку глаза и зажала рот, поскольку пацан с наслаждением заржал вслед милиционеру изо всех своих пятилетних сил. Инга поджала хвост и рванула из сквера, словно за ней гнался разъяренный тигр, а следом бежал, размахивая бесполезным поводком, красный от стыда милиционер…

Кота любители пива в тот вечер накормили так, что он потом сутки лежал за ящиками на спине, раздувшийся, как мохнатый арбуз, и стонал. И до того бывший заметной местной достопримечательностью кот стал настоящим героем городка и любимцем пивохлёбов.

А Инга сильно изменилась. Все её достоинства остались при ней, а недостатка своего она лишилась напрочь. Мало того, стоила ей закапризничать, что, честно скажем, случалось крайне редко, проводнику достаточно было сказать «Щас в сквер, к коту отведу!» и она тут же становилась паинькой.

– Это такая собака, – говорили о ней с тех пор в питомнике, – каких на свете не бывает! Ни единого недостатка у собаки. Она после смерти, дай ей бог здоровья, точно в рай попадет…

Глава II

Год 1956

На взлётную полосу грузно, словно осенний раскормленный гусь, шлёпнулся Ту-95, тяжко прокатившись по бетону, он застыл. Полковник Куликов повернулся к стоявшим за ним людям в штатском и генеральских мундирах:

– Ну вот, всё в порядке! Борт к несению объекта готов. Стоявшие улыбались. Никто из них не произнёс слова «супербомба», но все думали именно о ней. Потом эту бомбу будут называть и Царь-бомба, и «Кузькина мать», а через десятилетия она будет выставлена в зале Музея ядерного оружия. Сейчас, в эту минуту, их всех охватила гордость: к Царь-колоколу и Царь-пушке прибавили они современную славу СССР – Царь-бомбу…

Впрочем, несмотря на готовность носителя, до испытания дело на этот раз не дошло. Холодная война из ледяной стала чуть тёпленькой, Хрущёв засобирался в США и испытания отложили.

* * *

– Да-а-а, Москва – это вам не наша глушь, там культура… – после первой-второй рюмки разговор всегда заходил о столице. И начинал этот разговор старший брат. – Одна архитектура чего стоит! Я уж не говорю о театрах. Когда мы с Анастасией в прошлом году ездили в Сочи, на два дня специально задержались в Москве.

И старший брат долго и подробно рассказывал, какое незабываемое впечатление произвел на них с женой поход в Большой. А Анастасия качала в согласии головой и поддакивала.

Выпивали за Москву, за культуру… Потом и средний брат делился впечатлениями от поездки в столицу. У его супруги в Москве жила родня, и он и сам себя считал едва ли не столичным жителем, хотя и жил в городке почти безвыездно, а курорты полагал за баловство и пустую трату денег. Однако и он много интересного мог рассказать о культурной жизни Первопрестольной. И рассказывал…

Ну, вот просто как в сказке у них случилось: было у отца три сына – два брата умных, а третий – Алёшенька. Как-то не задалась судьба. У братьёв и образование, и жены интеллигентные – библиотекарша и бухгалтерша, а у Алёшеньки – простая швея. Да ещё куча детей. Да четыре класса образования. Но что интересно, праздники справлять благополучные братья предпочитали у него, у Алёшеньки. И мать, когда слегла, к старшим братьям не поехала, стала доживать у меньшого.

Да и то сказать, хоть братья и куда как богаче жили, а на столе у Алёшеньки пусто никогда не бывало. Вроде и не было ничего такого, что выставляли братьёвы жены, когда изредка праздновали у старших, – ни ветчины, ни вин дорогих; однако селедочка тщательно чищенная с луком, да картошечка разваристая, с маслицем топлёным толкушкой растоптанная, да огурчики-помидорчики женой заготовленные, да капустка тушёная с мясом, да квашенная хрусткая с яблочками мочёными – всё не магазинное, всё со своего огорода. А грузди собственноручно собранные в осенних пригородах, под рюмочку; а пироги под холодное молочко – горячие, пышные, невесомые во рту, да весомые в желудке… Братья ели да нахваливали: эх! Как бывалоча в родной деревне у маменьки…

Алёшенька любил такие застолья – и разговоры, и дружные песни, и гостей, а больше всего – родню. Он с удовольствием смотрел на братьев и тайно гордился и ими, и их благополучием, и культурой и умными разговорами про Москву.

Сам-то он в Москве бывал всего два раза. Последний – когда ему неожиданно выделили в профкоме путевку в Судак. Не Сочи, конечно, да ещё и в марте, а все ж таки. Тогда у него был почти полный день между поездами, и Москву он посмотрел хорошо. И в трамвае, и в метро покатался, и по улицам побродил, и на ВДНХ побывал, и на Красную площадь, естественно, съездил. Но чем тут похвастаешься. А первый раз и вовсе… Алёшенька вместе со всеми опрокинул рюмочку прозрачной и вдруг задумался. Да-а-а, тот раз не забудется Алёшеньке, наверное, никогда…

Когда в марте их в подмосковной казарме подняли «в ружье», он и представить себе не мог, что произошло. Да что там, все сначала подумали – учебная тревога. И тут сообщили: Сталин умер! Все завертелось, закрутилась, словно во сне. Красная площадь где-то у Василия Блаженного, траурные ленты на знамёнах, оцепление. Несколько суток без передышки, несколько суток волна за волной серые человеческие толпы. Еду им тогда проносили в баках дворами – машине не проехать; спали по очереди в кузовах. Такого моря людей Алёшенька больше никогда в жизни не видел. Порой откуда-то из переулков просачивались небольшие массы людей, шли на прорыв оцепления – все хотели попрощаться с товарищем Сталиным. Иногда их разворачивали, иногда пропускали, рассеивая.

В день похорон на их участок вдруг вывалилась огромная толпа. Шла она так мощно и неотвратимо, что сразу стало ясно – не устоять. Как же он тогда испугался! Словно в ступор впал. Люди с безумными глазами наплывали лавой, и Алёшенька понял, что его неминуемо затрёт в этом человеческом месиве, размажет по кузову грузовика; понимал, а не мог пошевелить ни рукой, но ногой. Но за секунду до того, как лава с мощным «Э-э-ххх!» ударилась о грузовики, он почувствовал, как кто-то подхватил его за ворот шинели и втянул в кузов. По гроб жизни с благодарностью будет вспоминать Алёшенька здоровяка капитана, что спас деревенского ротозея от верной гибели. И тут началось – вопли, женские визги, скрюченные руки, тянущиеся к бортам качающихся машин. На карачках Алёшенька отполз к противоположному борту, перевесился и его вырвало. Сколько же тогда народу покалечило. Да и погибших, говорят, было немало…

Вскоре после этого их сменили, но в казармы не повезли. Велели почиститься, оправиться, построили и повели в Колонный зал – прощаться с вождем. Сколько же там было народу, сколько венков и цветов! Алёшенька, кроме деревенской избы да двухэтажного военкомата в райцентре, и не видел ничего до Москвы, а тут такая красота – люстры, лепнина, украшения! Как он задрал голову на все эти красоты, так с задранной головой до выхода и дошёл. Батюшки, а Сталин-то! И снова пожалел бестолкового парня капитан, разрешил с другой ротой еще раз пройти мимо гроба. Тут уж Алёшенька и самого Сталина разглядел, и плачущего старосту всероссийского, старичка Калинина, и хмурого Хрущёва, и Маленкова, ой, да кого там только не было… Люди мимо гроба шли, конечно, хмурые, многие плакали, даже фронтовики…

Потом привели их в какую-то гостиницу, и тут кто где, кто в холле, кому повезло в комнатах, а кто и прямо на лестнице – вповалку повалились и часа три отдыхали. А потом покормили их очень сытно и уж тогда – в казарму. Да уж, было дело…

– Алексей, а ты ведь тоже в Москве бывал, – сказала вдруг жена среднего брата, – понравилась тебе столица?

Алёшенька, словно из пруда, вынырнул из своих воспоминаний, улыбнулся:

– Как же Москва может не понравиться… Понравилась. Я где только там не был… Там недалеко от Казанского, ну, если из главного входа налево и потом по переулку, отличная закусочная есть… – Алёшенька, уже начиная говорить, понял, что не то говорит, да остановиться уж не мог. – Сосиски там… дешевые… а вкусные…

Гости стушевались, но заулыбались, старший брат загремел бутылкой, разливая по рюмкам. А братьёвы жёны переглянулись иронично – «Алёшенька», мол…

Пели песни, вспоминали родную деревню, ставили детишек по очереди на табурет – читать стихи, Алёшенька играл на гармошке. Разошлись, как всегда, за полночь, когда соседи стали деликатно постукивать по батарее.

Ночью Алёшеньке приснился товарищ Сталин. Он поднялся из гроба, подошел к оробевшему Алёшеньке, положил ему на плечо тяжелую руку и, обращаясь к пришедшим проводить его в последний путь соратникам, сказал:

– Вот на таких простых солдатах держалась и держаться будет наша советская Русь!

И все бурно захлопали…

Алёшенька проснулся с совершенно пересохшим горлом, он поднялся, на цыпочках прошел на кухню и прямо из-под крана напился ледяной воды. На обратном пути заглянул в комнату к сыновьям. Ребятишки мирно спали, младший, растрюхав губенки, тихо посапывал и улыбался чему-то во сне. Сердце Алёшеньки наполнилось влажным теплом. Васенька, младшенький, любимый…

Глава III

Год 1964

К тому времени, когда я осознал эту тёплую, сухую, большеокную квартиру родным домом, мир только-только отходил от карибского ужаса, поёживался, прислушиваясь к эху хрущёвского ботинка, и «Кузькина мать» не завалилась ещё греть бока в тихий зал Музея ядерного оружия, да и мысль о таком музее не могла даже возникнуть в те пронзительно натянутые времена. Зато сладким дурманом курилась в воздухе гагаринская эйфория – Наш! Первый! В космосе! И вместе с искренним воодушевлением змеился в душах злорадный червячок в сторону «этих», напуганных – что! съели?!

Зимой, набегавшись по морозу, излазив сугробы, уютно было сидеть перед жаркой печкой, смотреть в отворённый её огненный зёв, подбрасывать в пламя щепки и мечтать о чем-нибудь недостижимом. Стрекочет швейная машинка «Зингер», на которой мать, взяв работу «на дом», строчит то синие сатиновые «семейные» трусы, то грубые рабочие рукавицы. Бормочет что-то приглушённое радио. Отец прилаживает линзу к телевизору КВН. Экранчик у КВНа с почтовый конверт, но линза делает изображение побольше. Скоро начнётся зыконский фильм – «Человек-амфибия», и к нам придут соседи. Во всём доме всего два телевизора – у нас и у полковника из третьего подъезда. Полковника вечно нет дома, и самое интересное приходят смотреть к нам.

Младшему брату отчего-то нравится плевать на раскалённую печку. Он плюёт, слушает, как шипит слюна на чугунной плите, и смеётся. Я ругаюсь, даю ему затрещину, но через некоторое время он не выдерживает и снова плюёт…

Солнце присело уже отдохнуть на покатую крышу большого сарая, но жара всё равно плавила воздух и душу. Необычайно жаркое лето. На пеньке давно спиленного тополя сидел кот, и я лениво смотрел на то, как он лениво смотрел на ленивых воробьев, ковырявшихся в пыли в тени поникшей сирени. Воскресный пустой двор млел в ожидании вечерней прохлады. Вот тогда разнесутся крики ребятни, застучит домино, и из окон поплывёт запах жареной картошки.

Вдруг со второго этажа из томно распахнутого окна раздался женский раздраженный крик:

– А я тебе говорю – еще одна такая рыбалка, и я тебя вместе с Ферапонтовым твоим скалкой! И Люську евойную – скалкой! Огород неубран, в закутке шалман, а тебе всё рыбалки! И ладно бы рыбу приносил, а то всё одни пустые бутылки!

В ответ послышалось глухое оправдательное по тону бормотание, но его безжалостно перекрыл женский голос:

– Чтоб всю неделю теперь с работы – на огород! Рыбалка!

Хлопнула дверь, и во двор вышел дядя Вася. Он был небрит и явно с похмелья. Пожал мне вялой ладонью руку и, присев рядом, уставился на кота. Кот, недовольный таким вниманием, спрыгнул с пенька и на всякий случай покрался к воробьям, но те тут же предусмотрительно разлетелись. Дядя Вася посмотрел на открытое окно и отчего-то сказал:

– Оспаривать очевидное – глупо. Но ещё глупее время от времени не оспаривать очевидного! – Он почесал небритый подбородок и добавил: – Почти всё новое в человеческом мире – результат опровержения очевидного.

* * *

Когда сарай, кряхтя и вздыхая, повалился всей своей темной массой вперед и вбок, над двором всплыло серое облако пыли, и все поневоле отступили назад. Сарай был такой старый, что никто не захотел возиться с ним, разбирая на доски. Просто подцепили тросы к угловым бревнам и стропилам крыши и дернули разок колесным трактором «Беларусь».

Через день завалы разобрали и очистили место для нового сарая. Весь мусор увезли, и только красный гранитный валун остался лежать никому не нужный под старым тополем. Он валялся там долго, а потом как-то незаметно исчез, словно стёртый текучим временем. Нет, ничего особенного в том камне не было – обычный гнеток для кадки под квашеную капусту. Но мне его жаль, и чем дальше уходит время капустных кадок, дровяных сараев и воскресного домино под дворовыми тополями, тем больше жаль.

Эх, детство, детство! Ускачет красно-синим мячиком, упорхнёт пестрой бабочкой, словно беззаботное лето, улетит белогрудой ласточкой в дальние края. Только память неугасимую по себе оставит. Первые морозы, утренний иней и ранний снег неизбывно станут вызывать в памяти веселую картинку из этого времени – «капустный день»…

Еще с утра в доме необычная суета и движение. В кухне горой пушечных ядер высится горка светло-зелеёных кочанов, пахнущая осенней крахмальной свежестью. Из сарая приносятся специальные корыта, достаются с антресолей сверкающие, из нержавейки, тяпки с отполированными ладонями ручками. Тяпки – тайная гордость отца и явная зависть соседей – изготовленные им самолично, по форме похожие на старинные топорики из сказки о Царе Салтане, они остры и тихо звенят, когда отец цепляет острие толстым ногтем.

Во дворе ребятня весь день хрустит морковками и кочерыжками (грызи кочерыжки – зубы будут крепки, как у зайца!), а из распахнутых окон дома на улицу имени неведомого ученого Александровича доносится «трупп-хрупп, трупп-хрупп»: все разом тяпают капусту на засолку.

Запах соли, капустного сока, морковки, а попозже, к вечеру, и водочки, и картошечки жареной разливается по округе, создавая ощущение праздника. «Пап, дай потяпаю!» – «Ну, держи. Да помельче, помельче и поглубже протяпывай, но по дну не колоти…»

А вот этот вилок мы тяпать не будем, мы его целиком в кадку положим, хорошо его будет по зиме выудить из погреба, выложить на стол, распластать на крупные куски и – к картошечке да под водочку.

Вроде рецепт на всех один, а капустка у всех по-разному усаливается. Может, и есть у каждого свой секрет, да никто не выспрашивает, каждый считает, что его капустка самая-самая!

Взрослые чужое уменье хвалят, а ребятишки, конечно, своих наперед ставят: у нас мамка капусту вкуснее всех квасит. А у нас с яблоками! А у нас с клюквой! Да у меня козырь неубиваемый – зато у нас тяпки самые красивые! Тут уж кто спорить станет.

Все захвачены капустной кутерьмой, бегают из квартир в сарай, из сарая в квартиры. То и дело крики со двора:

– Васька, паршивец, ты кружок от кадки упер?! Куда дел, признавайся, опять колесо делал?

– Наташа, быстренько сбегай в «деревяшку» за солью, да бери крупную, серую, а то ты в прошлый раз «Экстру» додумалась принести – она не годится, поняла?

Только новенькие со второго этажа, недавно переехавшие в дом, не тяпают капусту, и их Андрюшка, мой сверстник, грустный бродит среди ребятни. А мне не жалко, у нас кочерыжек навалом, бери, пожалуйста!

Вечером взрослые гуляют, ходят друг к другу в гости, сначала говорят про капусту, кто сколько да как засолил, а потом уж и не поймешь – про что…

На столе чего только нет – и холодец, и селедка, и колбаска, капустка тушеная со свининкой. Интересно забиться в уголок и слушать, о чем говорят, как песни поют, про что спорят…

А из угла смотрит на всех строгий лик. И если кто крепкое словцо употребит, вроде даже как морщится осуждающе. Бабушка говорит – грех! И вот что интересно и непонятно. Говорят – Боженька, значит – она, а на иконе дяденька с бородой нарисован…

На застолье пригласили Андрюшкиных родителей, братья ушли к друзьям в соседний подъезд, а меня отправили к Андрюшке: поиграйте там, книжки полистайте.

У Андрюшки в квартире хорошо. Как сказала Наташка из соседнего дома, – шикарно! Мебель полированная так и льется отсветами. На толстом красном (прямо на полу!) ковре – игрушечная железная дорога, на диване вразброс толстые глянцевые книжки с яркими картинками, люстра небывалая, сверкающая хрустальными ромбами, кресла мягкие, уютности необыкновенной. А на круглом столе посреди комнаты огромная хрустальная ваза. А в вазе шоколадные конфеты – горкой! А Андрюшка на конфеты не смотрит, картинки про Шерлока Холмса мне показывает.

– Андрюх, а чё ты конфеты не ешь? Вон их сколько, возьмешь – и не заметят. Они же не считаны?

– Ну их, надоели! Кочерыжка лучше. А хочешь – ешь, папка еще купит.

– А родители не заругают?

Удивительные вещи происходят на белом свете. Оказывается, можно не хотеть шоколадных конфет! Да я тебе мешок кочерыжек, не глядя, сменяю на эти конфеты из вазы. А нам мамка раз в неделю приносит с работы по кулечку «подушечек» «от лисички». Говорит, шла по луговине, лисичку встретила, та для нас с братьями конфеты просила передать. Ну, мы маленькие были – верили, конечно, а теперь в школу ходим, понимаем: в магазине мамка «подушечки» покупает, но, чтоб не огорчать, притворяемся, что верим.

За окном кромешная тьма. Смеясь чему-то, на второй этаж поднимаются Андрюшкины родители. Я бреду вниз, в свою квартиру. Карманы у меня набиты шоколадными конфетами – весёлая и красивая Андрюшкина мама положила: с братьями только поделиться не забудь! Не забуду, не забуду – с ними забудешь…

Новый сарай посереет от дождей и покосится от времени. Андрюшка уедет в другой город. Родители его разведутся, и весёлая, красивая мама решит утопиться в ванне.

Никто не будет квасить капусту в кадках. Зачем, если есть стеклянные трехлитровые банки, которые у нас почему-то принято называть баллонами. Веселых общих «капустных дней» не станет – каждый будет сам по себе. И в волейбол целым двором перестанут играть, и ключи, уходя из дому, под коврик класть уже никому не придёт в голову. И… Да что там, сотрёт время эту жизнь вместе с красным гранитным валуном из-под старого тополя. Да и самого тополя не станет, лишь пенек будет торчать посреди двора.

А «капустный день»… «Капустный день» затаится где-то в глубине памяти и нет-нет, да и всплывет из призрачных глубин, вызванный знакомым запахом первого прозрачного морозца, утреннего инея и осторожного раннего снега…

Глава IV

Год 1975

Дом расселили быстро, так же быстро сделали и капитальный ремонт. И когда жильцы вернулись в свои квартиры, обнаружили, что кухни стали меньше, но зато появились ванны! Ещё из кухонь исчезли старые чугунные печи. Вместо них стояли белые газовые плиты. Ванна в квартире – это так здорово! Шумит вода, плещет горячей струёй в белую эмаль, и мыльная пена растёт сверкающей горой, и сквозь эти пузырящиеся облака пробивается пластмассовый торпедный катер розовой мыльницы, полный стойких оловянных матросов с гранатой в поднятой руке или с автоматом на груди, или с развевающимся навстречу судьбе знаменем.

А чугунной печки с её живым огнём и запахом дыма и сбежавшего молока было жалко.

* * *

Я уже и не помню, как познакомился с Колесиком. На построении я стоял где-то посередине, а Колесик в самом конце, он был самым маленьким в секции. Но это как раз по старинной русской поговорке: мал золотник да дорог.

Да-а-а… Пожалуй, то были самые светлые, веселые и беззаботные деньки в моей жизни.

Тренер, по-каратистски сенсей, мерно вел счет:

– Ить… ни… сан… си… го… року… сить… кать… ку… дзю!

На «дзю» мы выбрасывали руку или ногу с особенно резким выдохом через нос – «хм-м!» или криком «киа!». Десятый удар должен был быть самым резким и мощным. В зале тепло и сухо, а за окнами в синеющих ранних сумерках посверкивал иней на косах берез, и по кайме крыши противоположного здания блестели сосульки. Там была зима, небольшой городишко, был Советский Союз, а здесь на стене висел флаг школы с изображением кулака и иероглифами, с портрета иронически смотрел на нас Брюс Ли, и здесь была особая зона, которая никак не пересекалась с зимней страной за окном…

Тренировка длилась три часа, за это время отдохнуть можно было лишь два раза, тренер говорил «минута!» и ровно минуту можно было ничего не делать. Кто-то просто стоял, кто-то садился в позу лотоса, а кто-то валился на деревянный пол и лежал в изнеможении, пока не прозвучит команда на построение. Такие нагрузки выдерживал не всякий. А если учесть ещё и обязательные спарринги, во время которых тебе могли заехать и кулаком, и пяткой практически в любое место… В общем, осенью в группу набиралось человек по сорок, а к Новому году оставалось порой меньше половины.

«Ить!» – правая нога плавным движением вперед, одновременно крепко сжатый кулак левой руки от пояса резко, с выдохом, выбрасывается на уровень солнечного сплетения. «Ни!» – правая рука от пояса взлетает по дуге вверх, защищая голову жестким блоком, «ударный» кулак возвращается к поясу. «Сан!» – левая нога вперед, вылетает правый кулак, левая рука к поясу. «Си!» – блок…

Ровный голос сенсея, шелест кимоно, хлопки широких рукавов в момент ударов, сдавленное «киа!» – все ритмично, слаженно, четко – это завораживало, погружало в какой-то транс; стоило втянуться и уже почти перестаешь ощущать усталость, словно энергия всех передается каждому. И хотя к концу тренировки пот лил ручьями, силы откуда-то находились. Кто выдерживал три таких тренировки в неделю в течение полугода, из секции сам не уходил никогда. Другое дело, что могли и выгнать – дисциплина в «школе» была железная.

– Тут вам не комсомол, – говаривал староста группы Борис Собакин, – тут все по-настоящему.

Колесик к секции, к тренировкам и к философии карате относился по-настоящему; в этом мире он был нашим маленьким местным Брюсом Ли. Он был откровенно талантлив. И все, включая сенсея, прочили ему чёрный пояс и чемпионство.

Вечера мы проводили своей кампанией. Не сказать, что очень уж целомудренно и спортивно. Шлялись, как в газетах пишут, по подворотням, бывало, употребляли дешевый портвешок, «кадрили» девчонок, причем веселый Колесик, отлично игравший на гитаре, пользовался, несмотря на маленький рост, большим успехом.

Бывало, нарывались мы и на пацанские «разборки». Городок в центре благополучный и вполне интеллигентный, на окраинах был хулиганист. Иногда хулиганские компашки подстраивали ситуации, когда можно было завязать потасовку и вытрясти из подвернувшегося мужичка мелочь на выпивку.

Скажем, поздним вечером около какого-нибудь магазинчика на окраине маленький пацан подходил к «клиенту» и, явно нарываясь, требовал сигарету или двадцать копеек. Пацана, естественно, в сопровождении затрещины посылали в разные, в зависимости от уровня интеллекта или воспитания «клиента», места. Пацан начинал хныкать, и тут на сцену являлись его защитники:

– Хули ты маленьких обижаешь? Чё ты тянешь?

Однажды на такой спектакль нарвался и я. Приятели вместе с Колесиком зашли в магазин, а я остался слоняться по тротуару у входа. И всё произошло как по сценарию. Наглый пацан, защитники, драка. Правда, компашка не ожидала, что вместо «разговора» и откупных, я, не раздумывая, просто влеплю тому, кто стоял поближе, в челюсть. И всё пошло не так. Я стою у стены магазина, напротив меня главарь шайки, и в руке у него финка. Как сейчас помню – узкий ножик, поблёскивающий в свете уличного фонаря, и толстые, как у карася губы парня, который этим ножичком водит передо мной. И остальные – полукругом, готовые броситься по первому крику.

Удар мая-гири был у меня доведен до автоматизма, и сделал я все как надо; но, падая, губастый махнул рукой и ножом задел опускающееся после удара бедро. Острие как в масло вошло в ногу, губастый от неожиданности разжал ладонь и нож так и остался торчать в ноге. Все на несколько секунд застыли. Губастый с разинутым ртом и остановившимся дыханием сидел на асфальте, я смотрел на торчащий из бедра нож. И тут из магазина, наконец, вышли Колесик с ребятами. Шпаны всё равно было вдвое больше, чем нас, но это уже не имело значения, всё завертелось весёлой каруселью. К тому же кто-то из той кампании, видно, знал Колесика и предпочел смыться.

– Ну, отметелили, – скромно говорил потом Колесик об этой драке. – Расписали, как бог черепаху.

Дырку в джинсах мне заштопала соседка Ленка, когда мы разгорячённые схваткой пришли к ней домой. Она же залила рану йодом и туго перебинтовала. Сейчас этот шрам уже почти не виден, а тогда я страшно боялся, что он загноится и придется обратиться в больницу, а это значит – милиция, разбирательство и возможный вылет из секции. Впрочем, в тот раз обошлось.

К тому времени карате становилось все более и более популярным в Советском Союзе. Начали проводиться чемпионаты, первенства; и наша секция готовилась к серьёзным соревнованиям. Колесик был явным фаворитом, бил на отборочных боях спортсменов в два раза себя тяжелее и в полтора раза выше. Тогда ещё не было деления на весовые категории, но это никого, тем более Колесика, не смущало…

А потом всё внезапно кончилось. Коммунистическая партия Советского Союза решила, что карате – чуждый советской власти вид спорта, и его запретили. Секции разогнали, кое-кого из зачинателей даже посадили для острастки. В общем, известная история. Мы ещё какое-то время позанимались полуподпольно, но потом всё постепенно рассосалось…

Через несколько лет я уехал, а когда вернулся, узнал, что Колесика уже нет на свете. Когда секция окончательно закрылась, он пошел было в бокс, но быстро бросил его, стал пить, его выгнали с работы… В общем, через полтора года он стал законченным алкоголиком и умер по-дурацки – после очередной гульбы захлебнулся рвотными массами.

Конечно, каждый человек сам строит свою судьбу, и в том, что Колесик не нашел себя, не удержался на плаву – его вина, и вина тех, кто был рядом. Да и от власти – советская она или какая другая – ждать доброго отношения к простому человеку бессмысленно. И всё же, всё же… Всё могло сложиться иначе, всё могло пойти по-другому, если бы не тот бессмысленный и дурацкий запрет. Иногда я смотрю по телевизору трансляции единоборств и поневоле каждый раз вспоминаю своего дружка Колесика и ругаю советскую власть…

Дядя Вася вышел из подъезда, когда сумерки выползли из сиреней и доминошники уже доканчивали третьего козла.

– Чё так засиделся дома-то, дядь Вась? – спросил кто-то из молодых.

Дядя Вася помолчал, потом сказал печально:

– Сейчас по телевизору передавали… Оказывается, всего через каких-нибудь семь миллионов лет Млечный путь столкнётся с Туманностью Андромеды. И Земле капец. Ужас! Как жить на белом свете, ребята!?

* * *

Жаркой августовской ночью мы сидели на чердаке дома при жиденьком огоньке свечи и слушали рассказ соседской девчонки, отличницы и спортсменки Наташки, не понятно отчего якшавшейся с нами – дворовой шпаной, о том, что в городе разоблачили подпольную организацию «Феникс».

– Всех повязали! – сверкая глазами, сипела Наташка. – И главное все – дети научников! И все комсомольцы! Из рабочих только один паренёк, и то ему так голову запудрили. Говорят, теперь их посадят, а родителей, несмотря, что заслуженные, из города – в двадцать четыре часа…

Мы слушали и не верили. Но мамаша у Наташки работала бухгалтершей в «красном доме», где сидело всё начальство, и знала всё. В голове не укладывалось: как это – в Советском Союзе, комсомольцы! Чего им не хватало?!

Мы и не догадывались, что этот же вопрос ребятам из «Феникса» задавали умудрённые партийцы, не слыша, не понимая, что те отвечали. Потом, много лет спустя мне доведётся познакомиться с одним из них. Перестройки хотели, улыбнётся он на мой вопрос, ускорения и гласности… Че Геварой бредили… Дураки были наивные…

В открытое слуховое окно виднелись яркие звёзды, и доносилась с танцплощадки очень популярная песенка «Арлекино».

– Фигня! – сказал вдруг кто-то из темноты, – лучше Пугачёвой эту песню никто никогда не споёт… А этим из «Феникса» так и надо… Бесятся с жиру.

Дядя Вася и Ферапонтыч скучали над удочками «с самого с ранья». Категорически не клевало. Вода зыбким зеркалом отражала молодой камыш, сонные ивы, стройные сосны, дальше – невесомые облака; утренняя свежесть уходила, и песчаная полоска вдоль воды начала наливаться июньским зноем.

Дядя Вася подобрал с песка старую сосновую шишку, как-то не унесенную половодьем, и обреченно бросил её в воду. Шишка булькнула, и ровные круги пошли по перевернутым соснам, камышу, заставили ожить облака.

– Жизнь – как эти круги на воде, – сказал вдруг дядя Вася, – нужно всё время что-то бросать, чтобы они были. Перестанешь – и нет их, как и не было…

– О-о-о! – помолчав немного, оценил Ферапонтыч. – Да-а-а…

Глава V

Год 1985

Слишком рано иногда жизнь подбрасывает нам ситуации, выходить из которых без потерь мы не умеем. Но ей – жизни – всё равно. На вот тебе, и что хочешь, то и делай…

Было это мне лет, помнится, шесть или семь. Лето солнечное, сирень в окно тычется, где-то вдалеке город несильно шумит, жили-то мы на окраине. Родители на работу ушли, братья у бабушки в деревне. И вот слышу, за окном кошка кричит, и даже сказать, не кричит, а воет как-то. Посмотрел в окошко – не видать. Умылся, позавтракал, гулять вышел. Слышу – воет. Полез я в сирень – посмотреть. А там, в самой гуще, лежит кошка. Живот распорот, кишки на земле, а в кишках черви белые копошатся. Я так и застыл. А кошка смотрит на меня, глаза уже потухшие, с гноем, но я понимаю, что она меня если и не видит, то чует.

Кто её так? Может быть, под машину попала, может – собака порвала, а может, и мальчишки. Мальчишки ужас какими жестокими бывают. Видел я однажды (подростком уже), как сверстники мои такую вот бензином облили и подожгли. Дрался я с ними до выбитых зубов.

И что же мне было делать? Даже в семь лет я понял, что помочь ей уже ничем нельзя. Невозможно, хотя и мелькнула попервоначалу мысль о ветеринарной лечебнице. Возили мы туда свою кошку, когда она лишай подцепила…

Кошка воет, агония у неё, и мне кажется, что она от меня ждёт помощи. А до неё дотронуться страшно.

В общем, убежал я в соседний двор и тамошних приятелей своих подбил на речку идти, купаться. Да так целый день в воде и пробултыхались. Очень мне хотелось забыть про кошку в сирени. И забыл. До вечера.

Вечером шёл домой и всё боялся, что услышу вой из сирени, но нет, не услышал. То ли сдохла кошка, то ли унёс кто-то на лопате на помойку. В общем, кошка забылась.

А вспомнил я её подростком, классе в восьмом, когда, открыв для себя Бабеля, наткнулся в его «Конармии» на эпизод с раненным в живот конармейцем. Тот, где автор-герой не стал достреливать смертельно раненого и его, чтоб не мучился, дострелил другой конармеец.

Конечно, конечно, там человек, а тут какая-то кошка, но ведь и было-то мне тогда не больше семи лет.

Вот что надо было бы сделать, думал я, сидя над раскрытой книгой, нужно было кошку быстро добить. Хотя бы камнем что ли. А я не догадался…

Дядя Вася и Ферапонтыч часто спорили. Иногда просто так, ради спортивного интереса, «для тренировки серого вещества», как говорил Ферапонтов. И дядя Вася любил читать, и Ферапонтов был книгочеем. Очередная книга иногда и становилась яблоком раздора. Вот и на этот раз они не могли сойтись в оценке Паоло Коэльо. Дядя Вася говорил, что книжки у него поучительные и философские. А Ферапонтыч ругал дядю Васю за наивность и сравнивал творчество модного Коэльо с рассказами для детей Льва Толстого. Только для больших детей… Дошло до повышенных тонов.

Спор этот происходил в присутствии мужичка из соседнего двора – щербатого Витька.

– Без писателей вообще можно прожить, – посверкивая фиксой, вклинился он в дискуссию, желая примирить друзей. – Вообще непонятно, за что они деньги гребут, за сказочки. Вот без денег не проживёшь, без бабы плохо, а книжки-писатели – тьфу! Нашли о чем спорить.

Ферапонтыч с дядей Васей от неожиданности замолчали, а потом дядя Вася сказал:

– Да ты пойми, неумный, писатели и журналисты, актёры и художники, музыканты, да вообще люди творчества – это витамин для организма под названием Человеческое общество. Без этого витамина человечеству грозит цинга!

– Духовная цинга, – поддержал Ферапонтыч, – понимаешь ты это?

– Да ну вас, – махнул рукой Витёк, – сами ругаетесь, а сами… – и направился к пивнушке.

* * *

Витя Груздев жил во втором подъезде, в трёхкомнатной, вместе с папой – старшим научным сотрудником, и мамой – главным бухгалтером. А посему в футбол не играл, ножичек метать не умел и, бывало, получал незаслуженный поджопник от пацана младше себя. Просто так, за то, что растрюха толстогубый. Но вообще относились к нему во дворе хорошо, потому что был он умным, но не гордым, и если было чем поделиться – всегда делился.

И никто не знал, что был он в душе мечтательным авантюристом и романтиком. Он мечтал прыгнуть с парашютом, и чтоб парашют не раскрылся, и он тогда дёрнет кольцо запасного, запасной, конечно же, запутается в основном, но в последние секунды Витя мужественно перережет стропорезом нужные стропы, и парашют раскроется. И ужаснувшиеся чуть не случившейся трагедии зрители на аэродромном поле вздохнут с облегчением и встретят Витю, как героя. Особенно она…

Она появилась, когда Витя поступил в местный физический институт, и с такой иронией поглядывала на него, на его мешковатую фигуру, очки с толстыми линзами, на неуклюжие движения, что он даже не решался заговорить о любви, не то чтобы предложить выйти за него замуж. А ведь в душе он был, он был… Эх, да что там!

Серым осенним днём Витя приехал с группой перворазрядников на аэродром, на него натянули рюкзак с упакованным парашютом, впереди прицепили на карабинах запасной; в который раз напомнили, за что нужно обязательно дернуть, а за что дергать ни при каких обстоятельствах нельзя. Старый кукурузник, кряхтя, разбежался по взлетной полосе, подпрыгнул и, одышливо гудя мотором, набрал высоту. В открытую дверь Витя увидел, как домики аэродрома превратились в спичечные коробки, дорога в ниточку, а широкая река – в поблескивающую среди голых осенних квадратиков полей ленточку.

Это было волнующе-красиво, но когда загорелся красный фонарь и заверещал зуммер, Витя вздрогнул, а когда инструктор кивнул ему в направлении двери, под сердцем похолодело. Стоя на краю пропасти, Витя еще успел заполошно подумать «Господи, что же я делаю!» и осознал себя уже болтающимся под белым куполом, довольно быстро несущимся к земле.

Приземляясь, Витя сломал обе ноги. Одну в лодыжке, другую в голени. Помогая грузить его в «скорую», инструктор причитал:

– Не могу понять! На ровном месте, буквально на ровном месте! Не могу понять…

Она пришла к нему в палату в тот же день. Принесла апельсины, бананы и сок. Сказала:

– А я и не знала, что ты парашютист.

Витя не стал говорить, что это был его первый прыжок. А через несколько дней как-то так получилось, что он сделал-таки ей предложение. Она минуту подумала и сказала:

– Только при условии, что бросишь парашютный спорт!

Витя согласился. С радостью.

– Знаете, что я вам скажу, – дядя Вася задумчиво выпустил струйку дыма в листья тополя, под которым мы стучали костяшками домино. – Человеческая жизнь – это кот в мешке! Тебе её взяли да и всучили, не спрашивая, не объяснив, что это, зачем, чего с нею делать? Разница только в том, что от кота в мешке отказаться легко, а попробуй, откажись от жизни…

– Тьфу, на тебя, – разозлился Ферапонтов, – сидели, ничего такого – и на тебе, думай теперь!

– А ты не думай, – блеснул золотой фиксой в щербатом рту Витёк из соседнего дома, – рыба!!!

Детство кончается, когда приходит первая любовь. Я это точно знаю. Вот вчера ещё Наташка была соседской девчонкой, а жизнь была легка и беззаботна. А сегодня… Наташка знала, что она красавица. Знала, что выбор за ней. Теперь даже и в голову не придёт подбежать к ней, хлопнуть по спине и крикнуть: Натаха, айда купца давить, и бежать наперегонки к речке, сбрасывая на ходу футболку, треники и полукеды, чтобы с маху врезаться в прохладную воду и – наперегонки.

Наташка взрослела на глазах, обгоняя соседских пацанов-сверстников. У кого она научилась так тонко-иронично улыбаться? Эта улыбка моментально указывала тебе на твоё законное место – пацан!

Однажды она принесла во двор «голые карты», то есть карты, на которых королей, валетов и дам изображали голые люди. Тебе ещё рано, с улыбочкой сказала она, когда и я сунулся было посмотреть.

Это было безнадежно. Она нацелилась на взрослую жизнь, она метила в актрисы или, на худой конец, в манекенщицы.

Мы же друзья, говорила она, если я обижался, и от этого было только хуже…

Окончив школу, она уехала в Питер, а через много лет стало известно, что, несмотря на свой невыдающийся рост, стала она таки манекенщицей, вышла замуж за испанца и обосновалась где-то под Барселоной.

Глава VI

Год 1993

В однокомнатной угловой квартире второго этажа в третьем подъезде умерла тётя Зина. И через несколько дней там поселились Ваня и Тоня. Вернее, квартиру дали Тоне, как поговаривали во дворе, – по блату, а Ваня просто жил у неё не расписываясь. А зачем? Детей у них пока не было, да не очень и хотелось. Пока молодые, надо погулять. Ну и гуляли. То Ваня самогонки из родной деревни привезёт, то Тоня водочки с пивком купит с аванса. Не сказать, чтобы уж очень пьянствовали, всё же работали оба. Он дворником, она – продавцом в киоске. На жизнь хватало. Но выходные – святое. Как в выходные не гульнуть? Да что же ещё делать? Не книжки же читать, смешно, ей Богу.

Ну, иногда ссорились, дрались даже. Но потом мирились.

Однажды Ваня застал Тоню в комнате с чужим мужчиной. Раньше времени с работы вернулся и застал. Мужчину он побил и выгнал, а Тоню стал душить. Очень уж разозлился: мало того что чужого мужика в дом привела, так еще и пила с ним водку, которую они на праздники припасли. Вот это коварство особенно разозлило Ваню.

Когда Тоня перестала кричать и дрыгать ногами, Ваня оставил ее лежать на полу, а сам сел за стол допивать недопитую праздничную водку. А поскольку с горя он открыл и ещё одну бутылку, то, когда в комнату вошла милиция, он уже мирно спал.

Отелло из Вани не получился. Тоня оказалась живучей. В больнице ей слепили на шее гипсовый ошейник и сказали, что два пострадавших позвонка заживут через полтора месяца, а пока придется походить так.

Ваню продержали в милиции три дня, а потом отпустили под подписку о невыезде. Теперь он каждый день ходит к Тоне в больницу, приносит яблоки и безалкогольное пиво, чешет ей под гипсом шею карандашом. Она его простила. И он её простил, все-таки они любят друг друга.

За вечерним домино под крики ребятишек, гонявших в пыли консервную банку, дядя Вася рассказал новый анекдот:

– Михаил украл на заводе 12 гвоздей. Григорий на этом же заводе украл двенадцать вагонов с металлом. Вопрос: кто из них депутат Государственной Думы?

Ферапонтов выбрал из заборчика домино в ладони нужную костяшку, аккуратно пристроил её к черной в белую крапинку змее на столе и научным голосом сказал:

– Всё в мире относительно: день открытых дверей в университете – это нормально; день открытых дверей в какой-нибудь Бутырской тюрьме – уже несообразно.

Дядя Вася покачал головой:

– Тебя с твоими сухими учеными мозгами, Ферапонтыч, всё время не туда сворачивает. Это же совсем не про то анекдот. Вот послушай еще один. Ленивый крестьянин Иван выращивает помидоры и сдаёт их оптом по четыре рубля за кило. А трудолюбивый работник Ахмед реализует эти помидоры по тридцать рублей за килограмм. Вопрос: у кого из них большой чёрный «Мерседес» и красивый дом на Рублёвке?

– Нет, Василий, это ты мыслишь поверхностно, не чувствуя глубинной сути вещей, – всё таким же научным голосом возразил Ферапонтов. – Ведь Иван действительно ленив, он не хочет бороться с Ахмедом за место за прилавком, не хочет торчать за прилавком день-деньской, торговаться за каждый рубль. Он получил свои четыре рубля с килограмма, купил водочки – и свободен.

– А кто тебе ближе, Ферапонтыч? – спросил один из игроков.

– Иван, конечно, – не задумываясь, ответил Ферапонтов. – Но это уже другой вопрос; как я уже и сказал – всё относительно…

Несмотря на вечернее время, было еще жарко и, словно перед грозой, душновато. Говорить не хотелось, и дискуссия увяла…

Год 2000

Двое шли по тротуару по самому солнцепёку. Редкие прохожие оглядывались на парочку – один, в чёрной рясе, непривычно бросался в глаза в городе науки. Пот катил с батюшки ручьями. Они остановились в тени ели, и линялая серая белка, застыв в густых ветвях, слушала их разговор.

– Да как же, батюшка! Кругом одни сволочи, бандиты, новые русские – нахапали и жируют, где ж справедливость? Ведь невозможно же терпеть!

– Ты, сын мой, видно из бывших коммунистов.

– Ну и что, батюшка, я этого не стыжусь, я искренне верил. В идеалы… В светлое будущее… Это ж нас партноменклатура продала, и Бога, конечно, запрещать не следовало. Но ведь сейчас еще хуже – беспросвет какой-то, зла не хватает!

– Вот в этом вся и беда – зла-то как раз хватает. Не хватает добра. Злым стал народ, а злиться – грех.

– Да как же не злиться-то…

– Да никак не злиться! Не злиться и всё! Зло ведь не от несправедливости, а от гордыни. Божий мир нужно принимать таким, каким нам его подарил Создатель. Зло, сын мой, оно ведь не вовне, не снаружи, оно внутри человека гнездится и наружу просачивается.

– Но как же справедливость? Вот у меня последние пятьсот рублей, и я их на храм отдаю, не жалея, правду говорю батюшка, не жалея! А вон тот, из «Мерседеса», полчаса стоял перед ларцом, пока свои сто долларов заставил себя отдать, а ведь у него этих зелёных – куры не клюют! Неужто мы перед Богом равны?!

– Перед Богом все равны. А ты просто суть христианскую еще не понял, сердцем не прочувствовал. Вот кто из вас действительно ближе к Богу? Ты думаешь, ты, оттого что с легкостью последнее отдаёшь?

– А как же?

– Да не так! Ты отдаёшь без труда, без душевных волнений, не задумываясь. А тот, из «Мерседеса», он ведь боролся, он мучился. Ему бес стяжательства на ухо – «не давай, не давай, не давай!» Да ему и жалко – сил нет, а он беса в своей душе победил – и дал!

– Да вы смеётесь, что ли, надо мной, батюшка?!

– А ты меня не слышишь, сын мой. Не желаешь понять. Он сейчас душу свою чуть-чуть к свету повернул, а для Бога это огромная победа. Шажок вроде маленький, а там, глядишь еще, да еще…

– Да он же эти сто долларов своровал, нас вами ограбил, а вы его хвалите! Да его расстрелять надо!

– И что он от этого лучше станет? Нет, радость моя, не в справедливости дело, а в ненужной злобе, зло человека съедает.

– Да, батюшка, ведь и зла не будет, если справедливость…

– Ох, ладно, ладно, сын мой, иди пока, иди да подумай хорошенько, да не злись, не злись. С Богом.

…И что за люди пошли – бестолковые, – бормотал батюшка, сворачивая к крайнему подъезду, – жадные и злые, упертые; так бы и настучал по пустой голове. Ох, прости, Господи, прости Господи, прости Господи…

Мы сидели на скамеечке и смотрели, как мужик на спецавтомашине подцепляет мусорный бак, как дёргает рычажки на борту машины, и бак поднимается, заваливается, и мусор с грохотом летит из бака в кузов. Мелкий сор и бумажки ветром сносит в сторону от кузова, и дворничиха сердито поджимает губы. Когда мусорщик уезжает, дворничиха начинает мести сор и материться. Матерится она громко – на публику.

– Такое дело, – подает вдруг голос Дядя Вася. – Плохой работы не бывает. Профессий плохих не бывает. И произведений не бывает плохих… Литературных или там художественных. Такое дело… Вообще, в мире плохого мало. Наций, наций плохих не бывает. И религий…

Люди бывают плохие, вот дело какое… Вот в чем беда!

* * *

Нет, это не в нашем дворе случилось. И даже не на нашей улице. Но не так уж и далеко от нашего района. Бабушку я видел, помню её, а мальчишку, может, и видел, но не обратил, конечно, внимания. Мальчик и мальчик – таких много. И вот я теперь думаю, а как бы всё это описал Достоевский. Какие бы он мысли старухе в голову вложил? Там-то у него всё ясно, в «Преступлении и наказании» то есть. Старуха – скряга, процентщица, симпатий не вызывает, да ведь и Раскольников – хорош гусь: тварь ли дрожащая или право имею. Мда…

Тут тоже топор фигурирует. Вернее, не тоже. Общего – только топор и старуха. Всё остальное… непонятно. В общем, бабка стукнула в подъезде соседского мальчишку лет десяти топором по голове, затащила к себе в квартиру, в ванной разрубила на куски и потом в пакетах перетаскала на речку и побросала в разных местах в воду.

Что интересно: психиатры в один голос заключили, что старуха абсолютно нормальна. Ну, я думаю, как нормальна – в юридическом смысле нормальна, то есть, вменяема, как говорится, отдавала себе отчет. Другое дело, что человек, который может топором ребёнка, естественно, не нормальный человек.

В общем, мальчишку искали, надеялись, что заблудился в лесу или ещё что. Долго искали, а потом всплыл первый пакет. И всё стало ясно. То есть про мальчишку. А про старуху нет, она же вместе со всеми ахала-охала, переживала, родителям сочувствовала.

Вот я и думаю, что бы ей в голову вложил Достоевский, какое объяснение дал? Я вот никакого дать не могу. Если она психически здоровая, то трудно что-то придумать.

Я ещё хоть как-то понял, если бы он её донимал, дразнил там или ещё что. Но нет, он, говорят, тихий был, вежливый.

Старухе под семьдесят было, дети, внуки, всё как у всех. И у мальчика семья обычная, братик, кажется, остался. Уехали они из города, где сейчас – не знаю. Старуха в колонии. Дети от неё отказались, тоже из города уехали. Квартиру старухину долго продать не могли. Но всё же продали.

В общем-то, шуму много было вокруг этого дела, но потом всё постепенно приутихло, стало забываться, да уж почти забылось. Столько времени прошло. Сейчас мальчишка уже с девчонкой гулял бы, пожалуй. А от него только фотографии остались да боль родительская.

Но дело даже не в этом. Понять не могу, как это вообще возможно. И разве тюрьма – настоящее наказание за это? Впрочем, и даже это не так остро. Вот что бабка эта сейчас думает? Что у неё в голове, на душе что? Снится он ей?

Не знаю, как бы всё это объяснил Достоевский. А я вот что думаю. Тут два объяснения может быть. Первое. Есть два вида людей, ну, или подвида. Нет, пожалуй, всё же – вида. Один – изначально, генетически способный на убийство. В принципе, вне зависимости от воспитания, условий жизни и темперамента. Другой – не способный на убийство ни при каких обстоятельствах, разве что ради спасения своей жизни. Зачем природе понадобилось создавать два вида – это другой вопрос, может быть, процесс эволюции этого требует.

Второе объяснение. Убийцы – это брак. Ну, как генетическая болезнь. То есть в результате не известной пока болезни у человека атрофировано нечто, что здоровым людям не даёт пойти на убийство. Какой-то психологический стоп-кран. Это всё же не так страшно, нужно только научиться пораньше распознавать эту болезнь, так сказать, в зародыше.

Недавно я узнал, что каждый день в мире совершается 1424 убийства, то есть, получается, что почти каждую минуту совершается одно убийство. Это значит, полмиллиона в год…

Возьмите в руки часы, внимательно смотрите на секундную стрелку: вот сейчас, когда стрелка скачками идёт по кругу, кто-то занёс над головой человека топор или вынимает из-за пазухи нож, или взводит курок пистолета, или отвинчивает крышечку пузырька с ядом, или схватил за горло… А потом стрелка начнёт следующий круг. И так без остановки.

Бабку-то я помню, видел её несколько раз на улице – бабка как бабка. А мальчишку себе не представляю, много их там было в том дворе. Наверняка видел, я мимо того дома часто ходил. Я даже хотел на кладбище сходить, посмотреть на фотографию, если видел – вспомнил бы. Несколько раз собирался. Но так и не смог.

Стоял ясный морозный день. Очень морозный, вокруг солнца явственно просматривалось бледное гало, а тополя вдоль улицы легонько потрескивали, даже голуби, воробьи и синицы попрятались где-то по чердакам. Мы вышли из подъезда одновременно, и дядя Вася направляясь к своей старенькой заиндевевшей «копейке», спросил:

– Подвезти? Если, конечно, заведусь.

Я пошутил:

– Прежде, чем вставить ключ в зажигание помолись – и заведёшься.

– Нет, не буду, – серьёзно ответил дядя Вася.

– Почему?

– Знаешь, Бога лучше лишний раз не беспокоить. Не обращать на себя внимания. Живёшь потихоньку и живи. А то попросишь что-нибудь, он присмотрится-присмотрится да и скажет: такой говённый человечек, а еще и просит чего-то, и бац! Не-ет, к Богу надо лишь при крайней нужде.

Дядя Вася забрался в «копейку», повернул ключ, стартёр застонал, поднатужился, двигатель хрюкнул разок и замолчал. «Копейка» не завелась.

– Ну и что, – махнул рукой дядя Вася, – ну и на автобусе проедемся, не баре.

И мы, подгоняемые укусами мороза, потрусили к остановке.

* * *

Меня мучает одно обстоятельство. Человек умирает, и всё, что ему было дорого, теряет ценность. Поскольку, как правило, никому не нужно. Вы видели семейные фотоальбомы на помойке? Жуткое дело.

На днях иду мимо мусорного бака, а в нём на горе отходов – балалайка. Фёдора Ивановича балалайка.

Тихий был человек, как раньше говорили – мямля и подкаблучник. Сейчас сказали бы, лузер, кажется? Незаметный такой, но симпатичный был, улыбчивый, никогда ни в чём не откажет.

Была у него одна радость. По праздникам брал бутылочку и напивался. И тут уж даже жена его не трогала. Видно, как-то раз попробовала, и ей не понравилось. Она в такие дни весь вечер у телевизора сидела, а Фёдор Иванович мучил на кухне балалайку. Он терзал балалайку, и она скулила, плакала, стонала. И вместе с ней плакал и стонал Фёдор Иванович.

Идут мужики мимо окна, а за занавесками балалайка и – «Ой, да ты кали-и-ну-ушка, ой, да размали-и-и-ну-ушка, ой, да ты не сто-о-ой не стой, на горе-е-е круто-о-ой…»

Улыбнутся мужики: «Фёдор Иваныч гуляет…»

Ни у кого не было во всей округе балалайки, а у него была. Гармошки ещё кое у кого были, гитары, естественно, а чтобы балалайка…

Пытались его в художественную самодеятельность затянуть или хотя бы на свадьбу, но нет – ни в чём не отказывал, а тут упёрся. С улыбочкой, но категорически.

Так по праздникам и разговаривал с ней один на один; она плачет и он с ней…

И вот – умер. И балалайка на помойке.

И в чём тогда смысл жизни?

Глава VII

Год 2010

Город изменился неузнаваемо. Да, собственно, того городка, который пробился когда-то на свет в лесах вокруг старинного монастыря, можно сказать, уже и нет; как нет и той страны, что волшебным образом, невидимой волей из неясного замысла сделала его грозной реальностью. Иные кварталы с полузабытыми названиями «Старофинский», «Дикий», «Шанхай» пропали с лица земли, и их узких улиц нет уже – застроены многоэтажками, залиты асфальтом проспектов.

Финские дома ещё кое-где сохранились; стоит и старый трёхподъездный двухэтажный финский дом недалеко от монастырской луговины. Оброс спутниковыми тарелками, смотрит пластиковыми окнами на постаревшую, поредевшую сирень.

* * *

Пасха. Солнышко играет, тепло… Все форточки, а кое-где и целые створки окон настежь. Мимо дома люди нарядные гуляют. В руках пакетики полиэтиленовые с крашеными яйцами, пасхи. Народ наш стал необыкновенно религиозен, не зря говорят, всё возвращается на круги своя. Особенно в Пасху. Все улыбаются, христосуются. Даже коммунисты. Что уж говорить о простых людях с деревенскими корнями. Вот двое встретились, долго не виделись, летят друг к другу, побросав жён, с красными яйцами в руках:

– Васяня! Ёптать! Христос воскрес!

Васяня рад не меньше, тычет помятое яйцо, кричит в ответ с энтузиазмом:

О, Серёга, …ать твою, воистину воскрес!!!

* * *

Господи, сколько же я здесь не был? Лет сорок? Я совсем другой, а тут все по-прежнему. Только деревья стали повыше, а стволы их потолще, а дорога, что была проезжей, теперь брошена, и поворотный круг – конечная автобуса 3 «а» – почти зарос полынью и крапивой. И что это нас тянет в места, связанные с детством, словно убийцу на место преступления? К этим дворам, скамейкам и сиреневым купинам за облезлыми штакетниками, к этим тропинкам, среди миллионов следов которых давно стерлись наши следы; никто и ничто нас здесь не помнит и не ждёт, но память никак не желает смириться с потерей…

…Автобус останавливался, заставив качнуться плотно стоящий народ, замирал у таблички «Остановка», и двери с шипеньем удава открывались. Если кондуктором была Матрёновна – полусумасшедшая пожилая тётка – пассажиров ждало небольшое развлечение: Матрёновна бросалась открывать автоматические двери руками, поскольку всю жизнь работала на старых автобусах, в которых двери за специальный рычаг должен был открывать кондуктор. И сколько ей ни объясняли, что двери теперь открываются сами, она все равно бросалась их раздвигать и тужилась, и сердилась: вот, сволочь, тугие какие!

Если пойти вот этой совсем ветхой асфальтовой дорожкой, минуешь бледно-жёлтый, пооблупившийся трёхподъездный финский дом и придёшь к реке. В реку и сейчас смотрится старая колокольня. Правда, теперь вместо телеантенны над ней крест, а на другом берегу вместо зеленых финских коттеджей среди сосен поднялись над зелёными кронами красные многоэтажки. А если идти в противоположную сторону, придёшь к синему штакетнику детского садика, куда, собственно говоря, и водил меня каждое утро отец… Ни детского садика, ни тем более штакетника теперь нет. Все-таки меняемся не только мы, но и те места, что казались нам когда-то незыблемо вечными.

«Санька, на какую букву начинается слово «остановка»? На «О». А почему же на табличке написано «А»? Действительно, почему? Дурак, потому, что «автобус», вот почему! А-а…»

Табличка совсем заржавела, краска мелкими струпьями, кудрявилась кое-где по жестяной плоскости, но при желании все ещё можно было разглядеть неверные очертания большой буквы «А». Прямо от посадочной площадки в лес уходила живописная тропинка, над которой шатром смыкались ветви кленов, тополей и лип. Оттуда пахло сырой травой, мхом, ежами и еще чем-то таинственно неведомым, там сквозь мягкий прибой листвы под ветром свиристели невидимые птицы. И мне всё время хотелось туда, в этот зеленый призрачный сумрак, но отец упрямо вел меня мимо тропинки, мимо окраинных финских домиков, к знакомому синему штакетнику детского сада…

– И вот она, эта женщина, вышла с девочкой из автобуса и пошла не по тротуару, а в лес…

Я сижу в зарослях сирени под ограждением веранды: ребятишки играют на площадке – кто с мячом, кто с куклами, двое мальчишек ссорятся из-за большого зеленого экскаватора, а на меня нашла блажь забиться в укромное местечко и помечтать. К нашей воспитательнице пришла воспитательница из соседней группы, и они, опершись на перила веранды и поглядывая каждая за своими, не замечая меня, азартно шепчутся громким полушепотом.

– А шофёр ещё обратил внимание, чего это она с утра в лес, если и детский садик в другую сторону, и речка в другую, а в лесу ни грибов, ни ягод. Да и девочка маленькая совсем ещё.

– Ну, и?..

– Ну, и решил постоять. Конечно, график, и нагоняй мог получить, но вот, видимо, предчувствие у него какое-то.

– Ну, ну…

– Ну, смотрит, а она, вся не своя, возвращается одна, садится в автобус с вытаращенными глазами и сидит, как мумия.

– А шофёр?

– А шофёр выскочил из кабины да как побежит в лес по тропке-то; смотрит, а там… – мне становится холодно в моей июльской сирени. – А там девочка-то и висит на дереве повешенная!

– Боженьки ж вы мои!

– Но он её успел снять, пока она ещё не до самой смерти задохлась. Лёгонькая, шейку-то ей не до конца затянуло…

– Я бы этой злыдне все зенки повыцарапала – родное дитя повесить! Это что ж за времена настали.

– Нагуляла она девочку-то безмужняя, вот, говорит, люди вокруг, родня попреками и довели. Говорит, и сама отравиться потом хотела. Правда, и таблетки какие-то при ней вроде бы нашли. А девочка в милиции и говорит: мама, мол, веревочку на шейку повязала, играть, говорит, будем, а сама пропала…

– Да-а-а…

Я сидел в кустах под верандой ни жив ни мертв, оглушенный свистящим дуэтом воспитательниц, и постепенно начинал понимать о мире что-то другое, чего не знал до сих пор; что-то большое, грозное и неумолимое. Наверное, я впервые почувствовал, насколько беззащитен и одинок на свете человек, если даже родная мама может…

У стояка, к которому крепилась табличка остановки, прямо через отверстие большого колесного диска, врытого вместо станины, проросла рябина, может быть, поэтому ржавое железо, спрятанное в ее листве, и уцелело от исчезновения в недрах «цветмета». Асфальт тротуаров тут и там пробила всесильная зелень, от поветшавших, но сохранившихся еще финских домиков доносился собачий лай. В плотной стене зелени не было даже намёка на живописную тропинку, уводившую когда-то мое воображение в лесной рай с ежами, папоротниками и неведомыми птицами. А ветер по-прежнему шумит и шумит в плотной листве, как шумел сорок лет назад, и будет шуметь через сорок лет после моей смерти, когда не только о детском садике, об этой пропавшей тропинке, о девочке и ее несчастной матери, но и обо мне самом-то некому будет вспомнить…

* * *

Я буду помнить этот финский дом всегда. В этом доме, в светлой с огромным окном «зале», я летал. Ну да, летал. В детстве я умел летать. Я рассказывал об этом взрослым, но они смеялись: это тебе приснилось. Я-то знал, что умение летать или есть или нет. Раз летаешь во сне, значит, можешь летать и наяву. Но взрослым невозможно доказать то, чего они не желают понять.

Летать было хорошо. Разбегаешься босиком по теплому полу тогда ещё большой и просторной комнаты, наклоняешь тело, забегаешь на стену, освещённую солнцем из окна, и, оттолкнувшись, плывешь по воздуху. А на улице лучше летать саженками, как в воде. Главное – почувствовать упругость пространства, поймать момент, когда точно знаешь, что именно сейчас лететь можно. Откуда знаешь? Откуда-то из живота…

Как-то раз взрослые мне сказали: ну полети сейчас, раз умеешь! И как им объяснишь, что летать по заказу, всё равно, что смеяться или плакать по приказу. Оно должно изнутри придти. И взрослые шутили: фантазёр!

И вот я теперь сам довольно пожилой взрослый; как же так получилось, что я вырос и поверил, что человек летать не умеет? То есть просто так, без самолета, дельтаплана или ракеты. Сам по себе. И как только поверил – разучился летать. И это очень, очень жаль! Ведь в детстве я так хорошо умел летать, и это было так здорово!

По секрету: я и сейчас летаю. Только редко, чтобы никто не узнал. Всё равно не поверят. И только во сне… В большой светлой комнате старого финского дома…

Ичкериада. Забытый сценарий не снятого фильма

В кадре панорама гор. Снежные вершины, белые покатые поля, темные острые зубцы ельников внизу. Звенящая тишина. И вдруг эту тишину распарывают резкие залпы.

Гр-р-рах! Гр-р-рах! Гр-р-рах!

В кадре улица горного селения. Люди лишь на секунду оторвались от своих повседневных дел, привычно прислушиваясь к эху, шарахнувшемуся по ущелью.

У одинокого дома на склоне горы рядом с тропой, ведущей к перевалу, взлетела в воздух и рассыпалась на куски крыша, а по снегу покатилось окровавленное тело.

Из близкого перелеска на тропу вышла группа вооруженных людей и направилась к разбитому дому. Вскоре они встали над разметавшимся в снегу трупом.

Камера наплывает на отдельно стоящую скалу, и мы видим, что над самым обрывом стоят два существа. Одно в темных одеждах, и крылья за его спиной иссиня-черные, похожие на ястребиные; другое в чем-то светлом, и крылья у него мягкие и белоснежные.

Темное существо смотрит на результаты взрыва и труп, чернеющий на снегу, с кривой усмешкой, белое – с болью и состраданием. Черный берет белого за руку, и они взмывают ввысь, исчезая в глубоком горном небе…

…По экрану плывут титры на фоне пейзажей Северного Кавказа с высоты птичьего полета. Глуховато, словно издалека, звучит песня «Ой, ты степь широ-о-о-окая…» Камера опускается, появляется дорога, по дороге едет армейский «Урал». В кадре – кабина «Урала». В кабине двое: молоденький водитель в форме рядового российской армии и пассажир лет сорока с лишним в темно-зеленой куртке с сумкой на коленях. Пассажир смотрит в лобовое стекло на проплывающие мимо разбитые дома, разрушенные фермы, сгоревшие деревья и машины на обочинах. Изредка вынимает из нагрудного кармана блокнот и с трудом – «Урал» бросает на ухабах – что-то пишет в него. За кадром голос:

Почему дорога всегда настраивает на философский лад, на воспоминания и размышления? Тянется и тянется тряское время, и сознание уходит в другое измерение, и другие картины встают перед глазами, пробиваясь сквозь дорожные пейзажи. И ты словно ведешь бесконечный дневник. Дневник событий, дневник впечатлений и встреч, дневник собственной жизни…

Когда-то я вел настоящий дневник. Школьная «общая» тетрадь в сорок восемь листов под красной клеенчатой обложкой. Все как положено: день такой-то, случилось то-то, пришла в голову такая-то мысль… А потом тетрадка была неосторожно забыта на столе, и мама прочитала глубокомысленные и подробные рассуждения о титьках двадцатилетней соседки Наташки… С тех пор самый откровенный и подробный дневник я аккуратно веду исключительно в собственной голове. Как говорил герой одного популярного некогда фильма, «пишу на подкорку». И теперь все, что когда бы то ни было записано в этот дневник, никогда не сотрется из моей памяти. Правда, увы, он перестанет существовать вместе с памятью, когда умрет мозг… Если только не существует какая-то всеобщая глобальная память мира, и тогда все записанное станет маленькой частицей этого мега-дневника…

Никого и никогда не интересовало, что мой отец – чеченец. Были советские времена, была дружба народов, и если какая-то национальность и вызывала повышенный интерес, то это евреи. Но в нашем дворе, упакованном в небольшой квартал небольшого военного городка, в свою очередь встроенного в глухой мордовский лес, евреев не было. И совершенно никого не волновало, что в моем свидетельстве о рождении написано: «чеченец», а отчество мое – Арбиевич. И звали меня соседские пацаны не Мовсар, как записано в метрике, а Миша.

Отец бросил мать, когда я был совсем маленьким. По какой причине они развелись, почему отец уехал на родину, и отчего мать не сорвалась за ним, хотя, как я понимаю сейчас, любила, – не знаю.

Все же какое-то неудобство с отчеством, словно соринка в глазу, беспокоило временами. То новому учителю нужно было под внимательным взглядом одноклассников повторить отчество Ар-би-е-вич, то диалог бабушки с матерью зацепится за слух. На безобидный бабушкин окрик:

– У-у, басурман!

Мамино строгое:

– Мама!

Тогда в дневнике, еще писанном, на клетчатых страницах, появилось: «Вот у евреев национальность записывается по матери. И если бы у нас, русских, так же, я был бы русский. А лучше вообще без национальности. Человек он и есть человек. Просто человек – и все!»

А потом был юнкоровский кружок, который вела литераторша Ирэна Фаддеевна, которая сказала: «Люди делятся на тех, кто любит слушать и читать, и на тех, кто любит писать и рассказывать. Ты – из вторых…» И, естественно, – факультет журналистики…

Иногда по факультетскому коридору проходил сам Затурский и, заметив меня, благосклонно кивал. Ему понравилось конкурсное сочинение, написанное мной на вступительных, и он выделял меня среди прочих. Было задание написать какую-нибудь стилизацию, и я, сам не знаю отчего, выбрал псевдокитайский стиль.

СОЧИНЕНИЕ, написанное героем фильма при поступлении на факультет журналистики МГУ.

«В Краю Заходящей Луны жил древний обычай: каждый житель страны, когда ему исполнится двадцать лет, был обязан посадить рядом с жилищем дерево. А росли в этой стране деревья только двух видов – дзен и зинь. Чтобы вырастить дерево дзен, нужно посадить семечко в хорошо удобренную яму, долго поливать росток и выхаживать молодое деревце, оберегая его от тли и утренних зимних туманов. И живет дерево дзен долго – несколько человеческих жизней. Дерево зинь вырастить очень легко: ткнул в землю прутик, полил разок, и через несколько дней на прутике проклюнутся почки. Но растет это дерево всего лет двадцать. Ствол его загнивает в сердцевине, ветви начинают сохнуть, и вскоре только корявый пень торчит на месте цветущего дерева…

Каждую весну император Страны Заходящей Луны объезжал свои владения и любовался цветеньем деревьев дзен и зинь. А через год или два юношей, посадивших дерево зинь, забирали в императорскую армию, а тех, что посадили дерево дзен, оставляли дома.

Никто из жителей страны не догадывался о связи между тем, какое дерево посажено, и какая судьба ждет юношу. И только император знал о том, что существует старинный закон, повелевающий правителю именно так решать судьбу своих подданных. Если юноша сажает дерево зинь, значит, он не думает о своих потомках и ему все равно, каков будет итог его делам, его жизни. Стало быть, ему место в армии, где и не надо задумываться о дальнем, поскольку жизнь может быть прервана в любом ближайшем сражении… Те же, кто сажают дерево дзен, строят не только свою жизнь, но и жизнь своих потомков, а значит, и жизнь страны…

Весело шумят под солнцем и дождем по всей Стране Заходящей Луны молодые пышные деревья зинь, но возвышаются над ними то тут, то там огромные, высокие деревья дзен, и когда загнившие деревья зинь падают под ударами меча времени, деревья дзен продолжают давать тень и прохладу…»

А потом была суматошная, веселая и нервная работа в захолустном городке, в маленькой районной газетке. Временами я вспоминал об отце. И как-то незаметно убедил себя в том, что нужно ехать на Кавказ. Для начала в Грозный, есть же там справочная служба. Однако поездка все откладывалась и откладывалась. А потом случилась Перестройка…

И вдруг привычная, уютная жизнь кончилась. Быстро прошла весенняя эйфория перемен, схлынули митинги, витиеватые речи с обновленных трибун, жаркое лето дикого, но озаренного надеждами на лучшее, рынка. И наступила холодная неприглядная осень отрезвления. Горящий Белый дом, нищие по подземным переходам и война в Чечне…

Подмосковье. Военный аэродром. В брюхе огромного Ила камуфляжные люди с оружием, в центре – полевая кухня, закреплённая тросами, тюки, рюкзаки и сумки, ящики… Самолёт, натужно взревев, сделал пологий разворот над аэродромом, и в иллюминаторе показались ряды толстобрюхих Илов, похожих на жирных осенних гусей на краю сентябрьского седоватого от первого инея поля. В кадре двое на соседних чашках жёстких металлических сидений военного «борта» – лет тридцати старший лейтенант внутренних войск и штатский в зелёной с массой карманов куртке – постарше. Облака в иллюминаторе закрыли землю, и двое оторвались от иллюминаторов.

– Журналист? Первый раз в Чечню? – спрашивает военный.

– Да. Нет, – отвечает штатский в зелёной куртке. – В смысле «да» – журналист и «нет» – не первый раз.

– И я – «нет», – он достаёт из огромной серой сумки, стоящей у ног яблоко и фляжку, наливает в колпачок чайного цвета жидкость и подаёт спутнику. – За удачу!

Журналист пьёт, закусывает половинкой яблока, протянутой ему военным, на глаза его набегает слеза. Сразу видно, что человек он не шибко пьющий.

– Знаешь, каждый мужик должен побывать на войне! – вдруг очень убеждённо говорит лейтенант.

– Почему? – откликается журналист, ожидая, что военный заведет разговор о долге, о Родине и патриотизме, скажет привычное «есть такая профессия…»

Но лейтенант сказал:

– Чтобы ценили своих жен. Я там спать ложусь и считаю – еще на один день ближе к жене. Я ее там знаешь, как люблю!.. Ну, вернёшься, пройдет полгода, привыкнешь, как-то все притрется. Но все равно… Кто под пулями вдали от семьи, от жены походил…

Блокпост (Граница Чеченской республики. Поздний вечер)

– Ну вот, значит, дружили русский Иван и чеченец Беслан…

В блиндаже сумрак, тонкими пластами плавает белесый сигаретный дым, за узкими бойницами вечерняя синева стремительно, как это всегда бывает в горах, сгущается в непроглядную ночь. Прапорщик – контрактник Зыков заводит уже десятую, пожалуй, байку. Слушателей в блиндаже человек семь. Кто ест, кто возится с вещами, кто, напрягая глаза, пытается читать затертое письмо при свете маленькой коптилки, мерцающей на самодельном столе. На голой железной кровати в углу ворочается старлей, застрявший по пути на вертолетную площадку на ночь глядя. Зыкова и слушают, и не слушают, и уж враки его всерьез не воспринимают, но ему, похоже, все равно, и он плетет и плетет свой незамысловатый монолог, блестя золотым зубом, торчащим на самом видном месте.

– Да-а-а, и вот пошли они как-то на охоту – Иван впереди, Беслан сзади. Вдруг чеченец обгоняет русского и говорит: впереди не ходи, ходи сзади. Почему?! – русский спрашивает. Убить могу!

– Городишь ты… – пробормотал с кровати старлей.

– И не горожу, это мне реальный осетин в Моздоке реально рассказывал. Чего ему врать?

Да-а-а, и вот как-то позвал Беслан Ивана в гости с ночевкой. Среди ночи просыпается Иван, а над ним стоит Беслан с ножом: «Уходи, Иван, домой и не приходи больше, кровь будет!»

Так вот и закончилась дружба Ивана с Бесланом…

Зыков посмотрел в бойницу, где стало совсем черно:

– Что-то тихо сегодня.

Раздался приглушенный толстыми стенами голос часового, а потом и ответный возглас, и в помещение вошел солдат. Он поставил автомат к другим, выстроившимся у стены, и завалился на нары.

– Поставь на предохранитель, – сказал ему Зыков.

– Да ладно!

– Я говорю: поставь на предохранитель!

– Солдат кряхтя, нехотя поднялся, щелкнул предохранителем.

– Дурак, это ж примета такая верная – чтобы раньше времени не началось…

Да-а-а, а вот еще про Шаманова рассказывают. Показывают ему Минводы, ну, вот достопримечательности разные, ключи эти знаменитые, памятники всякие, а потом говорят: «А сейчас мы проходим мимо винного погребка, который любил посещать Лермонтов».

А Шаманов в ответ: «Какого же черта мы проходим мимо!?»

Зыков подождал, но никто не засмеялся и он, нимало не смутившись, продолжил:

– Вот мне недавно капитан в Ханкале рассказал. Объявилась в Грозном старуха-чеченка, Фатима, что ли. Вот если какой солдат или офицер с ней поговорит или там имя свое назовет, то через день-другой или пропадет без вести или погибнет…

– Ты еще про волчьи ямы расскажи, – проворчал кто-то иронично из темного угла.

– Что за ямы? – заинтересовался задремавший было солдатик.

Зыков оживился, получив заинтересованного слушателя:

– А это такая вот страннейшая штука. Научились «чехи» такие ямы делать, что если над ней пройдет рядовой – хоть в полном снаряжении, – ничего не будет. А если офицер или вот наш брат прапор шагнет, то сразу провалится, и уж если повезет, то только руки-ноги поломает, а не повезет, то и сразу насмерть. Там колья и обломки сабель, прутки железные…

Старлей снова завозился на скрипучей койке:

– И что ты городишь, бойца пугаешь.

– А чего ему бояться, он же рядовой. Эт нам с вами бояться надо…

Тут кто-то невидимый в темном углу блиндажа подал голос:

– Я когда из Моздока возвращался, мне знакомый танкист рассказал. Вроде как вокруг Грозного ездит танк-призрак без экипажа, появляется то тут, то там и вступает в бои против чеченцев. Танк этот вроде как еще в первую чеченскую сожгли вместе с экипажем. Вот они теперь и мстят…

– Ну, насчет танка не знаю, – вглядываясь в темноту, ответил старлей, а вот за самолетом-призраком недавно целая охота объявлена была. Оказалось, какой-то левый «кукурузник» по ущельям летал, «духам» продукты и боеприпасы доставлял. Летал низко, радары его то видят, то нет – настоящий призрак.

– Сбили?

– Нет. Видно, понял, что охотятся за ним, и пропал.

Зыков, недовольный, что не он ведет разговор, вмешался:

– Это все фигня! А вот у меня друг фээсбэшник, рассказывал, что почти все пленные «чехи» говорят, будто перед атакой на их позициях появляются старцы в белых одеждах и с кривыми саблями в руках, и если за старцем идти, то ни одна пуля не тронет!

Старлей, громко с подвывом зевнув, снова подал голос:

– А вполне возможно. От наркоты привидеться может не то что старец, а и сам Аллах!

Зыков как бы согласно промолчал, и в блиндаже повисла зыбкая тишина. Маялся огонек коптилки, где-то капало, плавали в сумраке медленные пелены дыма.

Тишина настаивалась, словно чай. Наконец заскрипел койкой старлей. Сказал задумчиво:

– Если бы я сочинял роман, я бы в этом месте написал: «В мертвой тишине откуда-то со стороны дальнего хребта невидимым сверчком прострекотал крупнокалиберный пулемет…»

– В каком месте? – встрепенулся вдруг Зыков.

Немного помедлив, старлей пояснил кратко:

– В жопе!

Зыков помолчал и снова заблестел золотым зубом:

– А вот еще мне полполковника из сорок шестой рассказывал. Шли они колонной из Гудермеса, ну и напоролись на засаду. И вот, значит, лежат за бээмпэшками, перестреливаются. И вдруг этому полполковнику друг кричит: «Уходи оттуда скорее!» Ну, он вскочил, пробежку сделал и закатился в канаву. А в то место, где он лежал, из гранатомета ка-ак жахнет!

Да-а-а, а друг-то этот, который крикнул, еще полгода назад как погиб! Да-а-а…

Послушав тишину, повисшую во тьме, Зыков спросил:

– Кныш, спишь что ли? Серега… Зюзя… Товарищ старший лейтенант… Притворяетесь!

Но тишина, неотвратимо густея, плавала в блиндаже.

Зыков прищурился:

– Ну, как хотите, а я самое интересное хотел рассказать.

Но тишина все плотнее отделяла страдающего бессонницей Зыкова, словно в вату укутывая и блиндаж, и спящих в нем людей, и темноту за бойницами. Даже тихая капель незаметно прекратилась. И Зыков уснул-таки с открытыми глазами, словно загипнотизированный трепетом огонька в светильнике и тишиной.

И в этой мертвой тишине откуда-то со стороны дальнего хребта невидимым сверчком прострекотал крупнокалиберный пулемет…

Васенька (Кафе «Омар Хайям» на трассе Моздок – Грозный)

Лежать Васеньке было почти удобно. Развилка корней плавно выгибающихся к стволу, ровно легла под спину, а голова покойно пристроилась на выемке в столетней коре дерева. И если бы не странная слабость и проступающий через ткань куртки холод, было бы совсем уютно.

Дорога в этом месте круто поворачивала и уходила в черное ночное пространство. Если бы не движенье, она просто утонула бы в черноте. Но по асфальту прерывистой чередой тянулись огни: к Васеньке белые и желтые, от Васеньки – красные и оранжевые. Там подальше трасса шла в гору, и редкая гирлянда мерцающих огней, слегка извиваясь, шла вверх и пропадала во тьме, словно утекала в невидимый тоннель. Васенька знал, если подняться, из-за горизонта сквозь ветви придорожных деревьев покажется дрожащая россыпь алмазов – огни «приграничного» городка и большого КПП. В это дрожащее в ночи озеро огоньков и вела дорога.

Васенька любил ночную трассу. Ночью не было видно придорожной грязи, не было на обочинах случайных людей, лишних звуков и лишнего движения. Ночью водители, останавливавшиеся в кафе со странным названием «Омар Хайям», были задумчивее, сдержаннее и добрее. Ночью ритм жизни становился размеренным и не таким суетливо-суматошным, как днем. И хотя мать каждый раз ругалась, когда Васенька уходил от кафе к трассе, он постоянно бегал к этому повороту, чтобы посмотреть, как огненный змей очередной автоколонны все ползет и ползет к своему мерцающему в ночи озеру.

Сегодня едва не случилось то, чего так боялась мать. Из-за поворота на обочину вывернул показавшийся Васеньке в ночи громадным грузовик и, кренясь, пошел к кювету. Видно, задремавший за рулем водитель едва-едва вывернул эту махину на трассу, а Васенька в самый последний момент успел прыгнуть к придорожному дереву. Грузовик пролетел так близко и так быстро, что Васеньку словно приподняло воздушной волной. В лицо пахнуло маслом, бензином, разогретым железом вперемешку с запахом горящей резины, вихрем пронеслось облако жухлой листвы, взметнувшейся за горящими габаритами. Через мгновенье грузовик исчез в веренице огней, а Васенька привалился к дереву и все никак не мог отойти от испуга. Он чувствовал такую слабость в ногах, что даже и не пытался встать.

– Вот сейчас посижу немного, и пойду к «Омару», – чтобы хоть как-нибудь приободриться сказал он сам себе вслух и глубоко вздохнул.

Он представил себе, как придет в кафе, горящее разноцветными огнями, как Толстая Дунька крикнет ему из-за стойки:

– Опять на трассу шлялся, вот вернется мать, я ей расскажу.

А потом она кивнет на дальний столик в самом темном углу «Омара» и добавит:

– Иди, там твой дружок приехал, Димедролыч. Я вам там кой-чего припасла…

И он пойдет к столику, за которым, упершись острыми локтями в стол, то ли задумавшись, то ли задремав, сидит Димедролыч. Никто не знал, сколько этому худому, высокому человеку лет, откуда он, где живет и как оказался в «Омаре». Знали только, что он уж много лет работал на большую чеченскую семью, что настоящее отчество его – Дормидонтович, но и оно с легкой руки местного бесшабашного авторитета, который требовал, чтобы его называли эмиром, Герки, трансформировалось в Димедролыча. Почуяв Васеньку, Димедролыч встрепенется и обязательно что-нибудь вытащит из кармана, который по всем понятиям должен бы быть дырявым, но был цел. И появлялись из этого кармана иногда весьма странные вещи. Однажды он вытащил оттуда красивую губную гармошку, вручил ее Васеньке и, сказав лишь одно слово «учись!», весь вечер молча пил. В другой раз из кармана появилась совсем новенькая книжка, на обложке которой было написано «Габриэль Гарсиа Маркес. Сто лет одиночества».

Читал Васенька плохо и поначалу хотел обменять книжку на что-нибудь у Толстой Дуньки, но как-то незаметно для себя начал читать и читал до тех пор, пока не дошел до слов «…ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто лет одиночества, не суждено появиться на земле дважды». Книжка кончилась, почти ничего в ней Васенька не понял, но какой-то пряный вкус во рту, какие-то странные звуки в ушах, какие-то непонятные желания терзали его потом несколько дней. Книжку он спрятал под матрас, на котором они с матерью спали в задней комнате, и все время хотел перечитать и почему-то не решался.

Однажды, когда мать уехала в очередной рейс, Димедролыч взял Васеньку в Грозный. Они долго добирались то на попутном «Урале», то на разбитом «ПАЗике», а от поворота на Ханкалу их даже посадили на попутный БТР. В Грозном они пешком добрались до какого-то подземного проезда недалеко от площади «Минутка», и там Димедролыч, стоя у обшарпанной стены и нацепив на нос черные очки, виртуозно играл на своей скрипке. В шляпу, которую Димедролыч никогда не носил, летели монеты и бумажки. Если в кучку денег вдруг вертляво приземлялся доллар, брошенный увешанным аппаратурой иностранным корреспондентом, Димедролыч мгновенно его подхватывал и, задрав штанину, прятал в носок.

Грозный Васеньке не понравился. Большие, холодные, ободранные снарядными осколками и пулями дома, какие-то чужие, молчаливые люди, драчливые чеченские дети, непонятная Васеньке жизнь…

– Ты че, пацан? – высунулось из притормозившей иномарки носатое, усатое полузнакомое лицо. – Смотри, блин, замерзнешь…

«Да, пора идти, – подумал Васенька. – Мать, может быть, уже вернулась…»

Когда мать возвращалась трезвой, она привозила ему какой-нибудь «гостинец», кормила, отводила в душ, а потом они лежали на своем матрасе на чистой простыне и тихо разговаривали. Мать подробно описывала ему поездку: с кем и на какой машине ездила, что видела, какой на этот раз попался дальнобойщик или военный.

Иногда она приезжала в разодранном платье, с синяком под глазом и ссадинами на теле. В такие дни она уходила в душ одна, потом молча ложилась спать и не вставала сутками. Васенька носил ей еду и чай, но она лежала, уткнувшись в стенку, и еда могла простоять нетронутой целый день…

Чаще мать приезжала пьяной и веселой. Она засовывала в Васенькины карманы какие-то мятые деньги, громко смеялась и требовала у Толстой Дуньки выпивки «на всех». Потом, правда, смех обязательно переходил в бурные рыдания; обливаясь слезами, мать обнимала Васеньку и рассказывала ему, как они хорошо жили раньше. Какая шикарная у них была квартира, была своя машина и даже дача за городам. И один раз они даже ездили на море, «на курорт». Что такое курорт, Васенька себе слабо представлял, но кое-что из туманных материнских рассказов словно брезжило у него в памяти: какие-то янтарные шторы на окнах, белая блестящая ванна и женское смеющееся лицо, обрамленное седыми волосами. Бабушка… Что произошло потом, и почему они с матерью оказались в «Омаре Хайяме», он не помнил, а мать не рассказывала. Как не рассказывала даже в пьяном бреду, кто и где его отец. И видя, как мать уезжает то с военными на БТРе, то с водителем какой-нибудь громадной фуры, Васенька решил, что отец его, скорее всего, дальнобойщик.

Дальнобойщики ему нравились, хотя попадались среди них всякие.

Давно, когда он был еще маленьким, один толстый лысый водитель КамАЗа дал ему пирог, и Васенька, откусив кусок, вдруг почувствовал, что рот его разрывается на тысячу кусочков и горит огнем. Сквозь слезы, заглатывая воздух, он смотрел на ржущего шофера, а тот показывал ему жгучий перец, который засунул в пирог. Сжалившись, он подал наконец стакан воды, Васенька с жадностью глотнул, но и тут был подвох: в стакане оказалась водка.

Толстая Дунька увела его на матрас, сунула в руки стакан ледяного сока, и сквозь стенку он приглушенно слышал, как она скандалила с толстым дальнобойщиком…

Но вообще дальнобойщики были людьми веселыми и добрыми. Васенька часто сидел около них и слушал их разговоры о машинах, об авариях, о войне, бандитах и бабах. Зачем нужны бабы, Васенька узнал довольно рано, поскольку в заднюю комнату частенько заходили отдохнуть пропахшие бензином и перегретым железом мужчины, и нередко к ним приходили женщины, днями и ночами крутившиеся у «Омара»…

В свои года Васенька не знал многое из того, что знает всякий домашний городской мальчишка, но и знал он такое, чего не знает иной взрослый человек, живущий по кругу: «работа, семья, друзья, работа…»

Подвыпив, Димедролыч часто говорил ему: пока у тебя есть цель – ты человек!

У Васеньки в жизни было несколько целей: накопить денег на свой КамАЗ, «сдать на права», уехать из Чечни и разыскать отца. Из историй, увиденных им по телевизору в зале «Омара», он узнал, что это вполне возможно и даже очень вероятно. Мало того, в этих историях потерянные в детстве отец, мать или брат были рядом, но не знали об этом, и только счастливый случай открывал правду… Часто лежа по ночам один на своем матрасе и глядя на проплывающие по потолку полосы света от пролетающих мимо «Омара» фар, Васенька мечтал о том, как на одной из запыленных шикарных фур приедет к нему потерянный отец…

Словно сквозь сон увидел Васенька, как к обочине, вывалившись из потока огней, подкатила обшарпанная «скорая». Из нее вышли люди, и невыспавшийся красноглазый доктор в мятом халате наклонился над ним.

С милицейского «УАЗика» направили к дереву свет фары, и доктор сквозь прорехи в куртке увидел что-то синеватое и скользко-красное, а в полуразорванных штанинах джинсов белую торчащую кость. Васенька почувствовал, что его трогают за руку, расстегивают куртку.

Пожилой милиционер-чеченец вопросительно смотрел на доктора, и тот, повернувшись, наконец, без слов покачал головой. Милиционер сразу ушел куда-то в тень, и Васенька услышал его голос и голос Толстой Дуньки:

– Василий Купцов. Нету отца-то, а мать-то уехала только что, ах ты Боже ж мой… – и Дунька заплакала…

Васенька вдруг увидел, как, аккуратно объехав «скорую», к обочине прижался огромный и весь расцвеченный огнями, словно в рекламе кока-колы, грузовик с эмблемой «Мерседес» на радиаторе. Сердце Васеньки застучало, когда в кабине грузовика загорелся свет и веселый большой человек с водительского кресла призывно махнул ему рукой. Васенька почувствовал вдруг необычную легкость и, наконец, поднялся. Он легко открыл дверцу и полез в кабину. Он сразу все понял: Отец приехал за ним! Отец положил теплую сильную руку на Васенькину голову и одними глазами спросил: ну, едем?

Ни милиционер, ни доктор, ни Толстая Дунька, ни даже только что подбежавший, страшно запыхавшийся Димедролыч не видели разноцветного грузовика. Они видели, что Васенька вдруг улыбнулся, легко вздохнул и закрыл глаза.

Грузовик взревел, трубно прогремел клаксоном и, сорвавшись с места, влился в огненный поток проходившей колонны…

В эту секунду душа Васенькина отлетела…

В рай, разумеется.

Когда едешь одной и той же дорогой в пятый и седьмой, и десятый раз, многое перестаешь замечать. То, как нервно оживлены бойцы и офицеры за минуту перед тем как колонна тронется из «отстойника» в сторону Чечни, то, какими взглядами провожают колонну остающиеся, как в полудреме придерживаются за «Зинку» – зенитную установку – бойцы в кузове «Урала», как изрешечены пулевыми дырками дорожные знаки по обочинам. Перестаешь ждать нежданных выстрелов из проплывающего за окном перелеска… Зато начинаешь видеть то, чего не замечал раньше.

В бегущем мимо поселке рядом с разрушенным домом спрятался за высокий забор из красного кирпича роскошный особняк с иномаркой, выглядывающей из-за ворот. И сразу мысли: как же так – война, разруха, а вот такой дворец… На окраине поселка отара овец, и чеченский пацаненок с прутиком в руках провожает с нечитаемым выражением глаз нашу колонну. И другой поворот в дорожных раздумьях: что этот пацаненок вспомнит через десять, через двадцать лет о сегодняшнем дне? Полные тетки в темных платках с сумками и узелками у безымянного перекрестка дожидаются попутного автобуса совсем как где-нибудь у нас в российской картофельной глубинке. Ребятишки гоняют мяч во дворе заново покрашенной школы. На растяжке над дорогой порванный ветром призыв «Все на рефере…» И хочется верить, что мир вот он – в двух шагах.

Но… На горизонте, на фоне сиреневого хребта хищной стрекозой покажется вдруг боевой вертолет, выписывающий над чем-то или над кем-то круги, мелькнет на обочине табличка «Мины», переведешь взгляд на тарахтящий впереди БТР и понимаешь: еще нет, еще всякое может случиться…

Дорога тянется и тянется под вой колонны, взбирается на холмы, петляет по улочкам поселков, взбирается на взорванные, а потом восстановленные горбатые узкие мосты-калеки через Сунжу, через Аргун, через быстрые безымянные речушки.

Путешествие на раздолбанном «Урале» по раздолбанным дорогам, как ни странно настраивает на философский лад. Полуразрушенный дом, сгоревшая легковушка в кювете, брошенное, поросшее бурьяном поле – опять и опять наводит нить мысли на все те же вопросы, на которые почти невозможно ответить. Почему так легко было вывести из состояния покоя целый народ, почему так просто люди взялись за оружие и начали стрелять во вчерашних соседей? Почему так быстро озлобились, пришли в дикое первобытное состояние? И чего добились? И как жить дальше, если обе стороны думают о нанесенных обидах и во всем винят друг друга? А как быть тем, в чьих жилах течёт кровь двух народов?..

В кадре панорама небольшой вертолетной площадки. Два вертолета застыли большими зелеными беременными стрекозами. У края площадки на скамейке сгорбился журналист. Он пишет что-то в свой блокнотик. Часовой у вертолетов с любопытством поглядывает на него, шагая под застывшими винтами.

Голос за кадром:

Что заставляет людей перемещаться по свету? Никто не знает. Снова и снова все новые Ясоны и Одиссеи отчаливают от своих берегов. Отчаливали и будут отчаливать, пока существует хомо сапиенс. Каждый за своим золотым руном надежд, денег, славы, в результате расчета или в порыве безумства, по приказу тоски или гордыни. Все эти причины – правда, но не вся правда.

Какое золотое руно в который раз поманило меня на Кавказ из повседневного спокойствия в надрывающую душу беду? Поехал ли я за новыми ощущениями, чтобы отдраить, отскоблить потускневшее восприятие жизни, за новой философией, которой требовала душа, или позвало меня в этот опасный путь банальное журналистское честолюбие, или всё же вновь и вновь убегаю от самого себя и тайных своих желаний, которых и сам не понимаю, в затаенной надежде встретить отца – не знаю. Сам ли я принял такое решение или неведомый император, разглядев мое дерево зинь, заставил меня отправиться в путь, – не знаю…

Наверное, это формула жизни: «Человечество – вечный странник, который забыл, откуда идет, не знает, куда и его все время мучит вопрос: зачем?»

Ночной полёт (Ханкала – аэропорт «Северный» – Итум-Кала)

Солнце уходило за отдаленную гряду гор, и надежда на прилет вертушки таяла с той же скоростью, с какой таял день. Небольшой дощатый сарай, над выходом из которого была кое-как прибита табличка «Аэропорт Ханкала», пустел. Народ – все больше военный, камуфляжный, – потеряв надежду на вылет, разбредался по своим расположениям.

– Вот так всегда, – ворчал пожилой полковник, нервно расхаживая по сараю, – из Моздока прилетишь моментально, а тут обязательно застрянешь!

Во время перелета из Моздока полковник весело и громко рассказывал старые анекдоты и то и дело прикладывался к фляжке, в которой, кажется, булькал коньяк. В который раз он выходил на площадку и спрашивал у перронного, так будет вертолет или нет? И в который раз перронный пожимал плечами – а кто ж его знает, должно быть будет… А может и нет…

Почти стемнело, когда в сарае кроме меня остались лишь полковник да двое контрактников, пристроившихся на неструганой скамеечке. Один из них был совсем молод, худ, нервен и пьян, а второй постарше – круглый, как мячик, подвижный, веселый и почти трезвый.

Пьяный контрактник уже полчаса разговаривал то ли с кем-то нам не видимым, то ли со всем миром сразу. Он рубил ладонью воздух, и пристально глядя себе под ноги, доказывал:

– Никто не скажет правду! Воруют крысы тыловые амуницию? Воруют! Торгуют оружием? Торгуют! Они, сволочи, карманы набивают, а мы – под пули!

– Ну, Витя, – сочувственно успокаивал его второй контрактник, – это уж давно известно, кому война, а кому мать родна. А раз уж назвался груздем – бери автомат и под пули! Но, Витя, пуля дура, а ты молодец! Домой жив-здоров едешь, к дочке.

– У меня знаешь, какая дочка! Я как узнал, что она родилась, сразу жене позвонил, сказал – Анюта! Они Жанной хотели. Я сказал: Анюта! Блин!

Он вдруг вцепился в ворот приятеля:

– Я за дочку знаешь! Я всем чеченам глотку перегрызу! И этим крысам тыловым. Мне новая «разгрузка» положена, камуфляжка положена? Положена! Где она?!

Вдруг он обмяк, завалился на плечо круглому и затих. В дверном проеме сарая показалась первая звезда.

Когда надежда на вертушку истаяла как огонек последней спички, в черном небе раздался рокот, и скоро на площадку опустилась грузная, словно бы уставшая за день серо-зеленая стрекоза.

Открылась дверца, грязный механик выглянул, замахал рукой:

– Быстрей, быстрей! Полетные листы приготовить! Бегом!

Едва последний пассажир – кажется, это был пьяный контрактник Витя – забрался во чрево вертушки, механик захлопнул дверь.

Вертолет задрожал, завибрировал и резко пошел вперед и вверх.

– Ну что ж вручаем свои жизни в руки славных пилотов! – стараясь перекричать вой двигателя, нарочито торжественно провозгласил полковник и приложился к фляжке.

– Да нет, – возразил ему механик. – Жизни свои вы сейчас вручили кое-кому повыше! – и показал пальцем вверх.

– Пожалуй, – легко согласился полковник.

Буквально через несколько минут под нами разлилось мерцающее море огней. Это в каждом дворе пригородов Грозного горели газовые факелы. Когда матросы Магеллана, проходя южным проливом, увидели костры индейцев, они назвали ту землю Огненной. Настоящая Огненная земля – подумалось мне – здесь! Вертолет летел вдоль цепи холмов, на которых багрово полыхали пламенем газовые вышки и сполохи этих огней метались по бортам вертолета, по кассетам с НУРСами, по лицам пассажиров. А в затемненной кабине вертолетчиков, словно угли затягивающегося пеплом костра мерцали красные огоньки приборов. Я пробрался к кабине, крикнул вопросительно обернувшемуся пилоту:

– Бывает, что вертолет ночью обстреливают?

– Случается, но мы тогда не церемонимся, засекаем, откуда стреляли, заходим на цель и – НУРСами!

Нас не обстреляли, и вскоре вертушка благополучно встала на бетонные плиты грозненского аэропорта «Северный».

Пассажиры как по команде потрусили было к разбитому зданию аэропорта, но механик прокричал в спины:

– Мужики, не ходите туда, там растяжек полно, смотрите, все поотрывает.

– А где же? – обернулся пожилой полковник.

– Да вон, прямо у забора, в кустиках!

В Итум-Калу мы должны были вылететь на рассвете, а остаток ночи предстояло провести в палатке КПП охраны аэропорта.

Перед сном я сидел на краю летного поля, разглядывал красивую линию холмов по ту сторону взлеток, неясные силуэты раскромсаных самолетов «дудаевской авиации» и невольно прислушивался разговору, доносящемуся от КПП:

– Я ему говорю, сынок, не спи на посту! «Духи» налетят, пискнуть не успеешь, вырежут всех… Они ведь какие приходят – совсем ничего не понимают, здесь только учатся. Пацаны…

Неожиданно черный силуэт холмов прорезала тонкая линия сигнальной ракеты. Донесся выстрел. Потом другой. Потом раздались автоматные очереди.

Я обернулся. Неясные фигуры на КПП спокойно пыхали цигарками.

А за аэродромом разгорался настоящий бой, послышались взрывы, и вдруг пламя осветило далекую, словно сложенную из спичек нефтяную вышку. К небу потянулся багровый дымок. И так же неожиданно, как началось, все мгновенно стихло…

Остаток ночи я сквозь сон прислушивался к тишине, мне все казалось, что где-то идет бой и доносятся выстрелы. Но это трещали сырые поленья в железной печке-буржуйке.

Утром в Итум-Кале мы забрали раненого. Ковыляя на обмороженных ногах, он забрался в хвостовую часть «вертушки», пристроился в темном углу на патронных «цинках» и всю дорогу молчал, посверкивая воспаленными глазами, как пума из клетки. Он чем-то неуловимым отличался не только от меня – штатской сошки, но и от камуфляжных военных. От него исходило скрытое напряжение, непонятная тревога и угроза. Он был другой…

На экране – утро. Блокпост. Крупным планом лицо солдата с прикрытыми глазами. Камера отъезжает, и мы видим, что солдат дремлет стоя, привалившись спиной к серому бетону блокпоста. Меж стволов ближнего леса плавает туман. Вдали возникает звук мотора, солдат вздрагивает, вскидывает на плечо автомат и вразвалку бредет к полосатому шлагбауму…

Смятую гильзу от «калашникова» я поднял с обочины дороги на Джалку, где оказался вместе с отрядом инженерной разведки. Колонна остановилась у блокпоста томских омоновцев: здесь сказали, что следующий участок несколько дней подряд простреливался из раскинувшегося вокруг леса, и командир отряда решал, как проходить участок.

Я вертел латунную гильзу и размышлял о том, где сейчас может быть пуля, вылетевшая из этой гильзы. Вбита ли она в сырой ствол какого-нибудь дерева в этом лесу или бессильно увязла в земляной кочке на излете своей смертельной трассы, а может быть, застряла в черепе человека, и останки этого человека тлеют потихоньку в гуще того же леса.

И тут меня кольнуло чувство де жа вю. Словно я уже стоял вот так, взвешивая в ладони знак смерти, и рассуждая о жизни и о судьбе.

Да, это было. Пыльная дорога на границе Каракумов, развалины старой крепости Куня Ургенч, а у меня в руках только что найденный бронзовый наконечник стрелы. И те же мысли: возможно, этот безобидный кусочек металла оборвал тысячу лет назад чью-то жизнь. Были пыльные брежневские годы, мир казался незыблемым и устойчивым, словно плоская земля в докосмические времена, и размышления мои были хоть и печальными, но отвлеченно-философскими, ведь не было еще даже Афганистана.

А теперь грусть снизошла на мою душу: человечество карабкается из тьмы звериного к свету, но по пути вместо примитивного наконечника стрелы придумало пулю со смещенным центром тяжести. Чтобы пуля, попав в тело ближнего, не вылетела из него слишком поспешно, а причинила как можно больше вреда и страданий…

Отряд выдвинулся на трассу, разделился пополам, и автоматчики с колена тщательно обстреляли в обе стороны придорожный лес. Пули сбивали ближние ветки, рикошетом уходили в пеньки и кочки, автоматный треск эхом отдавался с полян и просек, и во все стороны летели горячие желтые гильзы.

Окончив обстрел, мы, давя ботинками стреляные гильзы, двинулись дальше. Лес промолчал…

Подвиг (Палатка пресс-службы. Ханкала)

Подполковник допил чай, вытер клетчатым платком вспотевший лоб, отодвинул блюдечко с печеньем и взялся за телефонную трубку. Из толстой папки он вытянул листок, и пока его соединяли с абонентом, пробежался взглядом по ровным аккуратным строчкам.

– Ну, что – продолжим? Диктую. Стрелять начали неожиданно. Минуту назад было совершенно тихо, село Ноцы-Юрт не спеша выплывало из-за поворота дороги, мелькали среди пятен снега замерзшие домики… Что-что?

Подполковник, прижав к уху трубку плечом, придвинул к себе папку.

– Да действительно, в октябре. Ну, пиши: …среди желтой листвы тополей мелькали домики под красными черепичными крышами. И вдруг посыпался дождь из пуль. Он усиливался, нарастал, и колонна, попавшая под него, оказалась совершенно беззащитной на открытом полотне дороги. По рации передали приказ командира группы старшего лейтенанта Егоршина: «Поворачиваем назад». Кавычки. Тире. Назад так назад, буркнул водитель, разворачивая боевую машину. Черт, откуда же они вылезли? Ну, с прямой речью сам разберешься, да? Я просто диктую, а ты потом набело все проверишь.

Подполковник прокашлялся и продолжил диктовку:

– Так, дальше. От спокойствия не осталось и следа. Тишина кончилась. БТР шел первым, за ним, не отставая, двигалась колонна. Машины, которые на шоссе обычно растягиваются, сейчас шли «на минимуме», и из каждой непрерывно стреляли. Иван Кропочев буквально сросся с пулеметом, а в голове у него крутилась мысль: «Ну, надо же, ведь чувствовал!» Из-под обстрела им удалось уйти довольно быстро и без потерь. Это было странно. Бандиты не стали их преследовать. Почему? Это стало ясно буквально через пару минут. Справа от дороги неожиданно застрочили пулеметы. Боевиков было много, и атаковали они из отличного укрытия – узкого оврага, отделенного от шоссе невысоким, но плотным земляным валом. Гаденыши. Сержант Налоян перезаряжая автомат, сидел под открытым люком. Далеко… Так мы их не достанем. Марченко, не ответив, повел машину вправо к оврагу, навстречу пулям, которые сразу полетели гуще. Наверное, боевикам стало не по себе: они не ожидали от экипажа такой дерзкой атаки. Весь огонь сразу переключился на БТР, его буквально… Подожди!

Рядом звенел второй телефон, и подполковник, отложив одну трубку, снял с аппарата другую:

– Да, товарищ генерал. Да, диктую. Так точно. Виноват, товарищ генерал, только вчера получил указание, а документы лишь утром сегодня… Есть! Обязательно… Есть!

Подполковник положил трубку и вновь взял первую:

– Горячев звонил, торопил. Ну, давай дальше. Его буквально поливали пулями. Главное было дать колонне уйти. После этого можно уходить самим. Во время коротких пауз между выстрелами Иван слышал, как перекликаются по рации машины, и пытался понять, все ли они миновали зону обстрела. Посмотреть он не мог – для этого нужно было оторваться от пулемета. То, что произошло в следующую секунду, заставило его мысли оборваться: машину страшно тряхнуло, потом еще раз. Какая это ерунда – выбоины на дороге – в сравнении со взрывом гранаты, попавшей в корпус. Он оглох и ослеп, мир превратился в вертящуюся красную пустоту. Машина горела – граната попала в двигатель, БТР стоял на месте. В первую секунду Ивану показалось, что в живых остался он один. Сослуживцы лежали, скорчившись, и не шевелились. В дыму их почти не было видно. Глухо застонал Марченко, очнулся Налоян. Вылезайте. Карпочев с огромным усилием сел. Я прикрою…

Полковник еще раз откашлялся, хлебнул остывшего чая.

– Когда ребята выбрались из машины Иван снова начал стрелять. Перед глазами все плыло, по ноге струилась кровь, форма промокла насквозь, и очертания оврага, в котором залегли боевики, все время раздваивались в глазах. Несколько раз он терял сознание, приходил в себя и опять хватался за пулемет. Пламя охватило почти всю машину, и Иван чувствовал, как постепенно раскаляется корпус бронетранспортера. Боевики окружили машину со всех сторон и безостановочно палили по ней, стараясь оборвать и без того непрочную и короткую жизнь стрелка. Пулемет умолк. Иван огляделся в поисках патронов. Их больше не было. Кольцо бандитов вокруг горящей машины сужалось. Был только один шанс не погибнуть в огне – сдаться в плен. Он принял другое решение: не сдаваться. Подпустив боевиков вплотную к БТР, спецназовец взорвал гранату. Тут поставь многоточие и с новой строки тоже – многоточие. И дальше: в родное село Иван вернулся «грузом-200». Его провожало в последний путь все село, и не раз в этот день звучало слово «герой». Он действительно погиб героем, а теперь получил и почетное звание «Герой России». Посмертно.

Подполковник отодвинул листок, вновь вытер платком лоб, а заодно прошелся и по влажным глазам.

– Заголовок? Давай так: «Главная дорога его жизни». Пойдет? Не забудь десяток экземпляров на родину. Родителям там, в школу… Подпись как обычно – подполковник такой-то, пресс-центр, Ханкала. Как обычно…

В кадре угол казармы: двухъярусная железная кровать, завешенная темным байковым одеялом, шаткий поцарапанный стол, на столе тусклая лампа без плафона и трехлитровая банка с настоявшимся чаем. На стене фотографии из «Плейбоя» – обнаженные девицы. За столом сидит журналист и, время от времени ненадолго задумываясь, что-то пишет в блокноте. Вот он снова остановился, задумался, камера наезжает на его глаза, и становится ясно, что он сейчас не здесь, что он видит совсем не беспечных девушек из журнала, а нечто совсем другое. Слышен гул двигателя БТРа, звук шагов по мелкой щебенке, громкий голос: «Приехали! Сергеев и Васькин выдвигаются к перекрестку, вы двое за дом…» Словно с высоты птичьего полета, мы видим город, потом его часть, улицу, квартал, дом…

Дом был разбит, искорежен, раскурочен. Выше пятого этажа от него остался лишь скелет, и через окна просвечивало небо. И все же в нем теплилась жизнь. На втором этаже, на балконе – цветы в горшочках, цветастый ковер на перилах, на высоком столике самовар. У самовара русский седенький старичок – сидит, пьет из блюдечка чай и смотрит вниз. Разглядывая эту невероятную картину, я едва не грохнулся на груду кирпичей и торчащую из нее арматуру.

– Аккуратней, корреспондент! – придержал меня за рукав майор в набитой автоматными магазинами и гранатами «разгрузке». – Так недолго и шею свернуть.

– Здэся, здэся! – махнула нам от подъезда полная чеченка в темных одеждах и черном платке. – Здэся она.

Бабушка лежала на покосившемся козырьке над подъездом, и сразу было понятно, что упала она с пятого этажа, из окна с белыми тюлевыми шторами, которые, свисая из оконного проема, слегка колыхались под ветром.

Милиционер-чеченец выбрался из окна подъезда на козырек и склонился над мертвой старушкой, а мы с майором и его бойцами начали осторожно подниматься на пятый этаж. Жилой на площадке оказалась лишь одна квартира. Двери остальных трех были выломаны, а изнутри доносился нежилой запах плесени и тления.

В квартире, если не смотреть в окно, где торчали остовы домов на противоположной стороне улицы, не было ничего примечательного. Диван, круглый стол, сервант, какие-то фарфоровые безделушки и вязаные салфетки. Чисто, аккуратно и бедно. Ничем не отличалось от жилища какой-нибудь одинокой пенсионерки, скажем, в Арзамасе. Догнавший нас милиционер, бегло оглядев квартиру, сказал, вопросительно глядя на майора:

– Следов взлома и борьбы нету.

Потом подошел к столу. На столе лежал листок бумаги, исписанный мелким корявым почерком. Сначала листок прочитал майор, потом чеченский милиционер. Потом майор протянул листок мне:

– На, читай, корреспондент.

Я едва разобрал почерк:

«Главному Иммаму и Прокурору Чеченской социалистической республики, и копия президенту нашей России В. В. Путину

ЗАЯВЛЕНИЕ.

Уважаемый товарищ Иммам!

Мы живем на пятом этаже в г. Грозный. Без сына, но с внучкой. И вот ни с того, ни с сего с нами перестали здороваться. Я по этому поводу высказалась на кухне не лестно (на кухне так, как у нас все прослушивается) но они это услышали, и это у них было запланировано. А все это разработал неизвестный мне по кличке «Большой Человек». Все это делалось, чтобы сжить меня со свету и завладеть моей квартирой и всем. И все это делалось так, что б ни кто не видел и не слышал. И у меня за спиной хрюкали, а я не мусульманка и вообще не верующая, я ветеран Отечественной Войны. А последние пять-шесть лет стуки над головой. День и ночь без перерыва. И они на протяжении многих лет уводят мою внучку неизвестно зачем и неизвестно куда, а я не сплю ночи, переживаю. С этой помощью Большой Человек заставлял меня говорить, что говорить кому говорить, зачем мне никто не объяснил.

Внучка решила, что это связано со мной и пришла домой и стала драться со мной, говоря что защищает Большого Человека. А я не права. И они неопытную еще несовершеннолетнюю девочку затянули в грязную историю. Ее научили курить, не приходить домой, свели с неблагополучной компанией. Подтверждением тому служит: один друг повесился, другого убили (она говорила, что это ее друзья), ее сделали нескромной в полном смысле этого слова. И еще стуки. Я на кухню – стук, я в ванную – стук, я лягу на кровати – стук над головой, поменяю место – стук над головой. В результате при помощи отсутствия внучки по ночам и без конечных стуков и в результате без сонных ночей мне растерзали нервную систему, подорвали здоровье и искалечили последние годы жизни.

Возможно мои ноги отяжелели из-за того, что я не систематически лечу атеросклероз, я постараюсь это проверить. Да и уже проверила. Когда я пила луковый сок с медом, который я заменяла сахаром, если он был, то ноги мои стали согреваться и стало лучше (легче) ходить.

Все это использует в своих целях Большой Человек, о чем мне сказали, когда приходили за внучкой. При помощи обмана и издевательств БЧ и его соратники обмывают свои грязные шкуры. Мне 80 лет, я инвалид Отечественной войны, я имею право на спокойную жизнь.

Продолжаю про внучку. Когда она училась в 11 классе, она ходила на подготовительные курсы по математике для поступления в ВУЗ. А бандиты забирали у нее деньги и заставляли ее врать.

Этот Большой Человек и все его кубло его соратников – очень опасные люди и ни где от них нет спасения, и все соседи это знают и поэтому не здороваются со мной и только по ночам дают мне хлеб и сахар.

Он знает где его кубло держит мою внучку и только высшая власть может все это прекратить и дать мне дожить спокойно старость. И с внучкой. Уж раз нельзя с сыном. Прошу мне помочь и выполнить мою просьбу.

Уважаемые товарищи Иммам и Прокурор! Письмо не подписываю по известным причинам.

Вся надежда только на Вас!»

Мы оставили милиционера в квартире дописывать свой протокол, а сами спустились во двор, где у подъезда собралась небольшая толпичка народа. Бабушку уже сняли с козырька, положили на носилки и прикрыли белой простыней. Полная чеченка рассказала:

– Еще когда правил Дудаев, еще дом был цел. Все еще жили, правда, из русских только две семьи остался – на втором Иваныч, у него никого нет, и вот на пятом бабушка, его сын и вот внучка. Ночью к ним пришли, сына убили, а внучку прямо на глазах у бабушки из… обесчестили и увезли куда-то. Потом бабушку увезла милиция, милиция ходила по подъезду расспрашивала, но никто ж ничего не видел… А через месяц бабушка вернулась. Мы ему помогали, хлеба давали, она лук в баночках сажал, гуманитарку иногда привозили… За ней приезжали, чтоб в Россию увезти, да она не поехала, говорит, буду внучку дожидаться…

БТР дернулся и, набирая скорость, покатил по улице мимо серых декораций к фильму «Сталинградская битва», мимо сгоревших и поваленных деревьев, лихо уворачиваясь от снарядных выбоин в асфальте. Я оглянулся и, увидев белые занавески на пятом этаже удалявшегося дома, совершенно глупо подумал: как же она их стирала-то в таких условиях…

Фугас (Окраина города Грозный)

Хорошо, что я этого не видел. Я приехал к софринцам через пару дней после того взрыва. И мне показали лишь останки перекореженного БТРа, завалившегося в огромную воронку посреди улицы. Брюхо БТРа было разворочено, словно его проткнули снизу большим толстым гарпуном. Посиневшая от жара броня лепестками смотрела прямо в небо, поскольку верха у машины попросту не было.

Капитан, рассказывавший мне, что он увидел через полчаса после взрыва, смотрел в сторону.

– Фильмы ужасов – тьфу! Когда на броне полчеловека, еще живого… А кожа на черепе вся свезена так, что глаз на месте щеки, а носа нет… И пузыри изо рта… Красные…

Капитан курил и смотрел в сторону глазами раненой собаки.

Глаза раненой собаки я вспомнил на этой окраине Грозного.

У моего приятеля Валерки не было отца. Но был отчим. Отчим моего друга детства Валерки был веселым заводным дядькой. Учил нас стрелять из старенькой двуствольной «тулки», возил на охоту. Страшно ругался матом, но любимая приговорка у него была вполне безобидной, удивляясь или сердясь, Валеркин отчим говорил с оттяжкой на согласных – «у, ккозза ммать!»

Мы ехали ночью по асфальтовому шоссе на мотоцикле «Иж» с коляской, орали что-то друг другу, стараясь перекричать треск мотора и свист ветра. Был июнь, пахло травой и близкой речкой. На повороте отчим затормозил так резко, что я чуть не разбил себе зубы о край коляски.

В свете фары мы увидели посреди дороги лежащего на боку пса. Это был большой, красивый гончак. Крупная породистая голова, хорошие уши, четкий окрас, крепкие лапы… Но брюхо гончака было распорото от грудины до самого низа живота. Внутренности вывалились на асфальт и еще дымились на ночной прохладе. Ослепленный светом фары, пес не видел нас, но, конечно, чувствовал. Он еще выше поднял голову и слабо шевельнул хвостом. Отчим заглушил двигатель, вытащил из коляски жестянку, которую возил для червей на рыбалку, вытряхнул из нее сор. Потом достал мятую фляжку с водой, и, поставив перед псом жестянку, налил в нее воду. Пес принялся жадно лакать, разбрызгивая прозрачные капли, от которых серый асфальт тут же потемнел. Мы с Валеркой, словно завороженные, смотрели, как отчим вынул из ремонтной сумки молоток и зашел за спину гончаку.

Гончак перестал лакать воду, оглянулся на отчима, а потом посмотрел на нас. Он понимал, что погибает, но непонятная не ведомо на что опирающаяся надежда плавала в оливковых глазах собаки. И эта бесполезная надежда больше всего и царапала душу, дергала непонятный нерв, вызывавший внутренний стон сочувствия. Отчим наклонился и резким точным движением ударил гончака по затылку. Пес мгновенно уронил голову в жестянку. Отчим аккуратно взял труп за ошейник и основание хвоста и перетащил на обочину. Потом ногой пнул туда и жестянку. Бросив в коляску фляжку, завел мотоцикл, и мы поехали дальше.

Уже глубокой ночью, лежа с нами на сеновале, совсем пьяный отчим повторял нам в кромешной темноте:

– Он сейчас в раю. У зверей есть свой рай. Не такой, конечно, как у нас. Свой звериный. Но рай. И он сейчас в раю, ккозза мать!..

Вечером мы с капитаном выпили в его кубрике при казарме водки. Потом капитан ушел, и оставил меня вдвоем с солдатиком, выполнявшим при нем что-то вроде обязанностей ординарца.

Солдатик кормил меня ужином, заваривал крепкий чай и развлекал беседой.

– Товарищ журналист, а вы верующий?

– У меня преподаватель на журфаке был. Он говорил: «Журналист – человек развращенный фактом. Ему трудно просто поверить. Ему нужны доказательства».

– Понятно… Значит ни во что не верите?

– Почему же, в некоторые вещи верить обязательно надо, иначе жить не стоит.

– Например.

– Например – хороших людей всегда больше. Даже когда их меньше.

– Это как у Булгакова? Добрые люди?

– А ты читал?

– Читал, а что ж… Я много читаю.

– Ну, вот. Все люди изначально хорошие. Обстоятельства и слабость портят их.

– Не-ет, товарищ корреспондент. Люди от природы злые. Вся жизнь показывает: злые. Он, человек, может вроде быть добрым, но это только если у него ничего не отнимается. От излишества.

Вот обратите внимание – даже клыки у человека, как и у обыкновенного зверя, прорезаются раньше зубов мудрости. Сначала клыки, чтоб нападать, рвать, убивать, а только уж потом – зубы мудрости…

Вот мне на днях доктор рассказал. Случай. Ничего не придумано, доктор суровый, врать не будет. Мальчишку одного чеченского – лет тринадцать – завербовали фугасы взрывать и мины-ловушки ставить.

– Как это – фугасы взрывать?

– Ну, ночью боевики ставят у дороги фугас радиоуправляемый, а пульт мальчишке отдают. Утром идет колонна, а пацан сидит где-нибудь невдалеке, кто его заподозрит в чем. Ну, колонна дойдет до фугаса, он на кнопочку нажимает – и конец! Ну, а мина-ловушка – это совсем просто. Ему дадут пакет или вещь какую, а он ее где-то в людном месте, поближе к военному объекту, «потеряет». Нагнется неопытный солдат посмотреть, что в пакете – и готов.

Ну, вот. За работу ему, конечно, платили. Долларами. Он, можно сказать, семью содержал на этот заработок, да еще откладывал. И вот, видимо, как-то ошибся ихний минер. Пацан сам подорвался. Ноги ему оторвало. Ну, его, понятно, не в официальную больницу, повезли – к своему врачу. Врач говорит, мол, чтобы операцию под нормальные протезы сделать, нужно в Грузию пацана вывозить. Значит, деньги нужны большие – и на перевозку, ну там погранцам заплатить, водителю, связному, и за операцию, конечно… Короче достали они все накопленные за фугасы доллары, а их не берут. Оказалось, почти все – фальшивые.

В общем, доктор этого пацана в Моздок возил вместе с нашими солдатиками ранеными, ходить ему теперь всю жизнь на наших корявых советских протезах. Доктор говорит, когда узнал, кого повезет, думал «Задушу гаденыша!» А как увидел его… Глаза, говорит, такие… Молчит и смотрит, доктор говорит, словно нет вокруг никого. Сквозь все смотрит и молчит. Доктор говорит, даже страшно стало…

Не-ет, товарищ корреспондент, люди злые.

Солдатик налил мне очередную кружку чая, щедро долил в глубокую алюминиевую тарелку сгущенки. Не забыл и про себя. На толстый ломоть белого хлеба намазал погуще, и смачно жевал нехитрое солдатское лакомство.

– Почитать есть что-нибудь? – спросил я солдата.

– Да вот какую-то хрень с гуманитаркой прислали.

Я взял книжку с оторванной обложкой и открыл наугад. На странице, очевидно, в качестве эпиграфа было начертано:

«Пока свет с вами,

Веруйте в свет,

Да будете сынами света.

И.Н. 12,36»

В кадре рыночная площадь в одном из районов Грозного. С краю расположилась полевая кухня, окруженная в основном женщинами и детьми. На площадь влетает БТР, с которого ссаживается целый десант журналистов. Слышна английская речь. Увидев иностранных журналистов, чеченцы, стоявшие в очереди за гуманитарной похлебкой и буханкой хлеба, окружили телевизионщиков, слышны выкрики: «Все разворовали…», «Геноцид чеченского народа…», «Русские захватчики… Преступления…»

Но когда чеченки отпустили журналистов и вернулись к МЧСовским полевым кухням, к журналистам робко приблизились русские старики. Говорили они гораздо тише чеченцев: «Они же нас резали, как овец…», «У них в каждом доме рабы были…», «Они же раньше с кинжалами ходили, а теперь с автоматами…», «Это они сейчас мирные жители, а ночью мины ставят…»

Камера наплывает на журналиста с микрофоном и чеченского милиционера перед ним. Милиционер говорит:

– А Грозный восстанавливать не надо – только деньги разворуют! У нас в роду свой пророк был. Так вот он еще пятьдесят лет назад сказал: «Город на проклятом месте стоит. Он пропадет, и через пятьдесят лет люди будут ходить по кустам, и говорить: здесь был Грозный!» Тут нефть добывать надо. Знаешь, здесь в туалете нефть пробивается…

Кадр меняется: журналист стоит на колене, перед ним замызганная чеченская девочка лет пяти испуганно прижимает к груди буханку хлеба.

Голос за кадром:

Этот чеченский милиционер совсем не похож на чеченца в обобщенно-привычном представлении. Рыжеватый, глаза голубые, совсем не горбоносый, да и размер носа весьма посредственный. Из какого, он сказал, тейпа?..

…Я нашел фотографию отца случайно, в комоде, под слежавшимся, пахнущим смесью крахмала и нафталина бельем. Мне было лет шесть, и я ни черта не запомнил. Запомнил только, как мать молча отобрала эти черно-белые снимки с красивыми резными зубчиками по полям и, не отвечая на мои вопросы, унесла. Может быть, отец жил здесь, в Грозном. Ходил на работу, может быть, женился, и у меня есть неизвестные мне братья и сестры. Наверное, был членом партии, может быть, был передовиком производства. Что он делал, когда к власти пришел Дудаев? Помнил ли он про свою оставленную в мордовских лесах любовь? Взял ли в руки автомат или уехал от войны куда подальше?

Почему, чьей волей непрочные нити людских судеб сплетаются и расплетаются в полотне жизни? Кто превращает размеренное светлое житье в серый хаос войны и беспорядка? Стоял себе красивый белый южный город, жили в нем люди, дружили, влюблялись, в гости друг к другу ходили. Что же произошло? Почему так легко раскачалось в человеке звериное, почему с такой легкостью вчерашний милый добрый человек – душа компании – выплескивает в мир всю свою нетерпимость, зависть, жадность и злобу…

Будни (Военная комендатура в Аргуне)

В кубрике доктора Самкова чисто и уютно. Стеллажи с медикаментами, топчан, две железных кровати, в углу газовая печка. Меня привели к нему вечером «на подселение», и он спокойно указал мне на кровать:

– Спать будете здесь…

Утром в лазарет заскочил командир разведчиков Макс, похвастался доктору:

– Мы уже железа в свою комнату натаскали!

– Зачем?

– Заниматься. Повышать свою физическую немощь!

Доктор тоже озабочен натаскиванием в свой медкубрик всяческого «железа». Все, что может пригодиться в хозяйстве, тут же попадает в поле зрения доктора и приспосабливается под дело. Веревочка? Пойдет и веревочка. Полочка? Тем более пригодится. И «жилье» доктора в считанные дни стало самым уютным, чистым и приспособленным для жизни и для работы в комендатуре. Может и поэтому тоже, сюда любят забежать «на огонек» офицеры.

Однажды вечером доктор организовал для меня просмотр видеоматериалов, изъятых у боевиков. Удивительно, с какой скрупулезностью боевики фиксировали каждый теракт, каждую смерть.

Вот по экрану телевизора ползет российский БТР с бойцами на броне. Молодые веселые лица, мирный горный пейзаж… Взрыв – и люди, словно тряпичные куклы, разлетаются в разные стороны, а автоматные трассы, протянувшиеся откуда-то из-за спины снимающего, добивают уцелевших. Вот другой сюжет. Молодой пленный офицер. Лейтенантик. Крупным планом его лицо, лицо человека, предчувствующего смерть, но надеющегося на чудо. Боевики улыбаются, шутят, похлопывают пленного по плечам. Разговаривают между собой, вроде как советуются:

– Может, отпустим парня, смотри какой молодой. Жена, наверное, молодая, ребёнок. Есть жена-ребёнок?

– Есть, – силится улыбнуться офицер, – он всё ещё надеется. Хотя нам, глядящим сейчас на экран ясно, что с ним играют, как кошка с мышкой.

И чуда не произошло, звучат выстрелы и человек падает. А оператор крупным планом показывает его паспорт…

– Я ведь тоже однажды чуть не погиб, – словно бы нехотя, под впечатлением увиденного, рассказал доктор. – Куда-то торопился и вдруг споткнулся буквально на ровном месте. Упал, и тут же сзади просвистело, и прямо передо мной пуля в землю! Если бы стоял, был бы убит…

По вечерам, выключив свет, мы с доктором слушали поселившегося за печкой сверчка. Гуденье огня, красные блики из приоткрытой дверцы, сверчок – просто мирная идиллия. Если бы не выстрелы за стеной и далекие взрывы.

Одним таким вечером доктор Самков сказал:

– Завтра пойдём в лазарет, познакомлю вас с боевиком…

Его звали Мовсар. Захватили раненым в боевой стычке. Одну пулю, попавшую в живот, доктор вытащил, а вторую еще предстояло удалить. Боевик лежал в лазарете комендатуры, он уже пришёл в себя, и мы пили с ним чай с карамельками и печеньем и тихо разговаривали.

– Ну, забрали-то меня насильно, дали пистолет Стечкина, и в первом же бою ранили.

– Все они так говорят, – проворчал контрактник, которого приставили стражем к раненому. – Мол, нигде не был, ни в чём не участвовал, не виноватая я… – Пока мы разговаривали, контрактник чистил автомат. Одна из деталей очищалась с трудом и, заметив это, Мовсар, мимоходом повернувшись к нему, мимоходом сказал:

– Это надо не тряпочкой чистить, а песочком.

Тут же в лазарете повисла тишина. Каждый подумал: откуда же человек, не державший в руках оружия, знает такие тонкости?

Мовсар и сам понял, что «прокололся».

Про войну говорить не хотелось, и разговор зашёл о горском гостеприимстве. Мовсар оживился.

– Теперь всё не так. Если ты в Чечню приезжаешь, даже если в гости, за тобой сразу начинают смотреть. Если у солидного, уважаемого человека гостишь, – тебе бояться нечего. Если у простого какого-нибудь – украдут. Могут потом продать или заставить работать, или будут выкуп требовать у родственников, а если что – так и убить могут.

– А мулла – уважаемый человек, слушаются его?

– Конечно, уважаемый, обязательно слушаются…

– Ну, а вот если мулла скажет боевикам: бросайте оружие, живите мирно…

– Его убьют сразу. Такое мулла не должен говорить. Уже были случаи – убивали…

– Мовсар, если бы тебя раненого не федералы захватили, а свои унесли, где бы ты сейчас был?

– Скорее всего, в Панкиси, в Грузии. Я там уже был однажды, раненых сопровождал.

– И как же вы туда добирались?

– Просто, по дороге. Пограничникам заплатили и проехали. Если большая машина или автобус – сто долларов с человека, если легковушка – двести за всю машину. Автоматы-пулеметы мы с собой не везли, а вот гранату, пистолет или кинжал можно было с собой брать, нас не обыскивали…

– А грузинским пограничникам платили?

– Зачем? Они нас боятся. Там чеченцев больше, чем грузин, мы там хозяева…

– Мовсар, неужели ты всерьез веришь, что вы победите российскую армию?

– Вашу армию ваши же политики победят… А вообще-то, надоело все это… Если из этой истории выпутаюсь, уеду…

– Куда?

– К дяде, в Воронеж уеду, у него там свое дело…

…Три дня я мотался по окрестностям Грозного, ночевал, где придётся, страшно устал и заработал бессонницу. Вернувшись под крыло Самкова, я не выдержал:

– Доктор, третью ночь заснуть не могу, выручайте…

Доктор оживился, поставил чайник, он явно рад тому, что я вновь развеял его одиночество. Под сип старого чайника он пошарил на полках и, найдя искомое, аккуратно ссыпает мне в ладонь пару таблеток из стеклянного пузырька, и всё время говорит.

– Наши в Мескер ездили «самовар» взорвали.

Мескер – это Мескер-Юрт, поселок на трассе Аргун – Шали, а «самовар» – подпольный минизавод по перегонке нефти в бензин. Этот паленый бензин продают на Кавказе по всем дорогам и рынкам с нагловато наивными надписями «бензин из Волгограда», или «ростовский». Покупатели понимают, что бензин местный, продавцы понимают, что покупатели понимают, но все делают вид, что никто ничего не понимает – и милиция, и власти. Одни боятся, другие просто «имеют».

– Закладывают они заряд, Антон из разведроты рассказал, подходит к ним мужик, говорит, даю сто тысяч – и вы взрываете что-нибудь другое, а «самовар» не трогаете. Наши говорят, ну в шутку, поторговаться – «мало». Он – «сколько?». Наши – «миллион». Он подумал и говорит: «нет, дорого». А что ему, ему проще в другом месте новый «самовар» поставить. Там же нефть – в метре под поверхностью земли. Яму выкопай – наутро в ней нефть скопится…

Они мне вчера принесли сувенир, – доктор бросил на стол красную «корочку», – удостоверение правительства Чеченской республики.

Я раскрыл удостоверение, прочитал: «Заместитель министра республики Чечня. Министерство здравоохранения».

– Главное – удостоверение настоящее, – доктор поднял вверх указательный палец, – но изъяли его у молодого парнишки, который на такую должность попасть никак не мог. Так при проверке и оказалось. Однако кто, как и когда выдал удостоверение молодому проходимцу, не выяснили. Да и не выяснят…

– О! А не желаете с рабами побеседовать? – вспоминает доктор. – Только что наши освободили, из-под Дуба-Юрта что ли доставили…

Дохлебав чай с пересушенным печеньем, мы вышли из медпункта.

– За один раз двенадцать человек освободили, – делился доктор по дороге. – Из небольшого, в общем-то, аула. Я бы вот этих правозащитников, которые за чеченов, сюда на экскурсию возил бы… Пусть бы посмотрели… Остальных уже отправили, а эти двое колонны или борта ожидают.

Они сидели на табуретках в «камбузе» и чистили картошку. Заросшие, прокалённые солнцем, с выпирающими скулами, в солдатских бушлатах и армейских же «берцах». Один постарше, лет пятидесяти, второй довольно молодой. Картофельная шелуха из-под их ножей медленным серпантином опускалась в один бак, а очищенная картофелина летела в другой – с прозрачной водой… «Рабы» – повторял я про себя, и так и эдак примеряя слово на этих небритых мужиков совершенно рязанского вида. Рабы… Слово легко вызывало ассоциацию с учебником по истории – за какой там класс? – с фильмом про Спартака, но никак не ложилось на этих доходяг…

Я включаю диктофон, и из динамика раздается глуховатый голос:

– Примерно двенадцать лет назад я приехал в Минводы на заработки, ну, на «шабашку». С бригадой. Потом бригада распалась, и я начал искать другую работу. Подошел ко мне мужчина, солидный, в галстуке. Говорит, мол, надо помочь построить дом тестю, зарплату хорошую пообещал. Я согласился. Привезли меня в село, стал я строить дом. А потом мне говорят, что еще один надо построить. Денег не дают, документы отобрали. А потом война началась. Я раз ушел, обратился в милицию, ну, меня прежнему хозяину и вернули. У хозяина две жены и четырнадцать детей. Все взрослые, все с высшим образованием, культурные. Сам хозяин – ветеринар. Когда я убежал, он меня хотел избить, но я ему пригрозил, что закопал у дома мины и снаряды, и если хоть пальцем тронет, взорву весь род к черту. В общем, меня не били. Но других били, голодом морили, перепродавали, убивали, бывало…

Я как из рабства освободился. Остановилась колонна армейская, а чеченцев поблизости не было, я к офицеру подкрался и говорю, так, мол, и так, освобождайте. Он попросил подождать, поскольку сил было маловато, и могло все кровопролитием кончиться. А недели через две – БТРы, вертолеты, автоматчики цепью по дворам, ну, и нас двенадцать человек освободили (вообще-то по моим подсчетам в селе двадцать пять наших было)…

Теперь вот жду «борта» на большую землю. Родные-то меня уж, наверное, похоронили. Двенадцать лет, шутка ли…

Мне вдруг представляется ситуация совершенно в стиле индийской мелодрамы или дворовой песни «про сына прокурора». Меня похищают боевики, чтобы требовать выкупа, и вдруг выясняется, что отрядом бандитов, похитивших меня, является мой ненайденный родной отец. Что было бы дальше, я, как ни старался, представить себе не мог…

Ива (Железнодорожная ветка близ Ханкалы)

Поезд давно никуда не двигался. Он годами стоял на ржавых рельсах, которые прямой линией пересекали Пластилиновую долину. Пластилиновой долину в районе Ханкалы называли за глинистую тяжелую почву, после каждого дождя превращавшуюся в вязкое липкое месиво. А когда стояла сухая жара, над долиной стояли клубы мелкой пыли. В плацкартных вагонах поезда устроили импровизированную гостиницу для журналистов. Утром по одному и группами они разъезжались по чеченским городкам и воинским частям, а к вечеру возвращались в свои вагоны на ночлег.

Едва солнце уходило за неровную цепь дальних холмов, по вагонам проходил комендант и проверял, плотно ли занавешены окна со стороны степи. Оттуда по ночам постреливали. В некоторых стеклах ветер насвистывал в аккуратные дырки пулевых отверстий и колыхал байковые одеяла, выполнявшие роль светомаскировки.

– За насыпь не ходите, – с неустанностью попугая то и дело повторял комендант, – там мины. Позавчера там коза подорвалась…

Каждый вечер в купе, где мы бытовали вдвоем с норвежским телевизионщиком Мортоном, приходила молоденькая чешская журналистка Ива и затевала разговор на «политические темы». А главной темой для нее была «Пражская весна».

– Русские – плёхо, – убеждала нас Ива. – Русским Европа никогда не простит подавления Праги, никогда! Русские и Чечню подавляют! Федералы – плёхо! Чечня борется за свободу, а русский солдат их погнетает!

– Угнетает, – флегматично поправлял ее Мортон.

Иногда к нам присоединялся пожилой полковник из военной многотиражки и военный обозреватель из еврейской иерусалимской газеты.

– Ну и как вы тут с чеченцами? – спрашивал еврей полковника.

– Да вот уж лет триста воюем, а вы как там со своими террористами?

– А мы пока лет пятьдесят…

– Вы не должны сочувствовать русским, – обижалась на еврея Ива. – Вы должны быть за свободу Чечни! Федералы плёхо себя ведут! Пригнетают чеченцев, убивают мирных жители!

– А чеченцы федералов шашлыком кормят? – подавал иногда голос и я. – Знаешь сколько русских людей гниет сейчас в чеченских зинданах?

– Нисколько! – вскидывалась Ива. – Это пропаганда «Московского комсомольца», русские газеты врут! Пропаганда!

– Не наигралась еще, – ворчал потихоньку норвежец, – делит еще мир на хороших и плохих… Ничего с возрастом это проходит…

– Не проходит! – упрямилась Ива. – Россия – дикая страна, всем плёхо делает. И украинских патриотов Россия пригнетает!

– Угнетает… Я, кстати, не так давно работал на Западной Украине, – оживился норвежец, – послушал я речи местных националистов, послушал и сразу стал русский шовинист…

Мы пили коньяк, закусывали тушенкой и говорили, говорили, говорили свои «политические разговоры». Иногда в ночи раздавался взрыв или выстрел, или длинная очередь. Мы на секунду смолкали, прислушиваясь, и снова выпивали, закусывали и разговаривали…

Незадолго до отъезда Иву взяли на «зачистку». Это, конечно, было против правил. Даже хуже, риск был слишком велик, но полковник отчего-то решил рискнуть. «Зачищали» аул по наводке «федерального чеченца». Предполагалось освободить трех-четырех рабов. В ауле в пятьдесят дворов из каменных сараев и земляных ям – зинданов – вызволили двадцать пять отощавших, завшивленных, заросших щетиной пленных. И старых, украденных еще до начала войны, и молодых, взятых в плен солдатиков. Среди освобожденных оказалось и три женщины. Битые, регулярно насилованные, в обносках они затравленно жались к военным до тех пор, пока их не привезли в Ханкалу. Всю дорогу они плакали и рассказывали, рассказывали о том, что с ними произошло, как их обманом вывезли в Чечню, как продавали и перепродавали…

В тот вечер Ива к нам не пришла. Она лежала на второй полке своего купе и тихо плакала.

– Не надо ее трогать, – останавливал норвежец сердобольных коллег, – пусть поплачет, это полезно, у ней сердце открылось…

Терракт (Время мусульманского поста. Окраина Урус-Мартана)

Ночь. Печальная луна сквозь черные ветви раскидистого дерева внимательно смотрела на двоих, скорчившихся в небольшом овражке на куче валежника. Они пробрались на окраину Поселка еще засветло и теперь дожидались, когда совсем стемнеет и погаснут огни в ближайших домах.

Пожилой был одет пестро, но тепло и добротно, на втором – молодом еще совсем пареньке – новенькая камуфляжная форма, черная вязаная шапочка с зеленой полосой, высокие армейские ботинки. Он то и дело с нескрываемым удовольствием трогал портупею, скашивал карие глаза на большой армейский нож в серых пластиковых ножнах, на ребристый отблеск гранат на поясе.

Бородатый мерно покачиваясь, говорил:

– Все из-за того, что забыли обычаи предков. Из-за того, что забыли Аллаха, жениться и замуж за русских выходить стали, перестали уважать старых… Вот сейчас – пост, а что ты делаешь, кушаешь днем, пиво пил! Называют себя правоверными, а сами сало едят, тьфу!..

– Дядя Арби, разве дело в посте…

– Молчи и слушай. Пост для правоверного – свят. Нет поста – нет веры! Пост – долг, пост – твое благочестие. Во время поста ни есть, ни пить, ни курить, ни к женщине подходить нельзя.

– Дядя Арби, так ведь война же, до поста ли. Поесть бы сытно. Да в живых остаться. Да в руки федералов не попасть…

– Молчи и слушай. Именно в военное время и необходим пост. Именно сейчас и надо поститься. Все время, чтобы тело не мешало духу.

– Что же Аллах не помогает нам. Сколько лет русских прогнать не можем.

– Молчи и слушай. Богохульствуем, лжем, за деньгами гоняемся! Один раз соврал – и словно не постился…

Пожилой замолчал и обернулся на огни Поселка. Там залаяли собаки, натужно загудел невидимый двигатель, по домам, заборам и деревьям пролетел свет фар.

– Коробочка пошла, – совсем другим тоном пробормотал бородатый. – Куда бы это в ночь, спецоперация что ли?

– Это не коробочка, – возразил молодой, – это восьмиколесный. А правда, что позавчера Ахмет в Аргуне восьмиколесный в ромашку превратил?

– Правда. Два двухсотых и семь трехсотых. Ну и у Ахмета один убыл в санаторий.

– Один трехсотый – это ничего.

– Да…

Заметно похолодало. Огни в Поселке гасли один за другим, стих лай, и на округу опустилась полночная тишина. На синем снегу четко чернели тени, пар от дыхания уходил в темноту невесомыми облачками. Тот, что моложе, завозился на валежнике и спросил:

– Дядя Арби, а ведь в пост и оружие нельзя в руки брать, а мы на задании. Сейчас убивать будем…

– Неверные не люди. Аллах их не знает… Пора.

Они поднялись, младший поправил на спине тяжелый, по-видимому, рюкзак. Они выбрались из овражка и, держась теней деревьев, направились в сторону Поселка. Через минуту скрип снега затих, и силуэты ушедших полностью слились с чернотой перелеска. Ночная птица вскрикнула где-то в переплетении ветвей, луна посветлела и поднялась выше на небосводе, и сонная тишина вновь запеленала землю.

Минут через двадцать в Поселке ярко полыхнуло, и на мгновенье синий снег стал белым, а потом разом стало еще темней. Через секунду донесся звук оглушительного взрыва, и почти сразу раздался стрекот пулемета, к которому присоединилось более тонкое, похожее на звук швейной машинки, стрекотанье автоматов…

Луна ликом безучастного Будды, ликом страдающего Христа, ликом печального Аллаха смотрела сквозь редкие облака на эту сумасшедшую землю, где только что одни люди погубили других людей…

Панорама разбитого завода на окраине Грозного. Бесснежная чеченская зима. Армейские палатки среди развалин, бронетехника, большие темные кирпичные корпуса, заложенные мешками с песком окна. Камера наплывает на один из корпусов. В кадре темная, закопченная комната. В ней четыре железных кровати. В углу гудит газовым пламенем черная железная печка, посреди комнаты стол. На столе водка, закуска, вокруг стола четверо – трое военных и журналист в толстом черном свитере. В комнате тепло, но журналист никак не может согреться после многочасовой езды на ледяной броне БТРа.

Журналист пишет, а веселый краснощекий майор диктует:

– «Гуманоид» – офицер по работе с личным составом, ну по-прежнему – замполит.

Военные – еще один майор и полковник захихикали.

– «Фэйсы», продолжал диктовать майор, – это сотрудники ФСБ. «Финик» – финансист. «Коробочка» – танк. «Самовар» – левый, то есть незаконный нефтеперегонный завод.

– Кстати! – перебил майора полковник. – Мы вчера один такой рванули недалеко здесь. Так когда мы заряд закладывали, подъезжает к нам мужичок – чеченец. Говорит, мол, сколько хотите, чтоб не взрывать. Я говорю: сто тысяч долларов. Он подумал и говорит: не-ет, ребята, говорит, проще новый построить. Хотите двадцать тысяч?..

– Дальше: «шайтан-труба» – это гранатомет. «Санаторий» – госпиталь. «Карандаш» – солдат…

– Пушечное мясо они, а не карандаши, – вновь вмешался полковник. И помолчав, добавил:

– Они, солдатики, мясо и кровь армии. А мы, офицеры, ее мозг.

– Мозг армии, – не согласился второй, до этого молчавший майор, – Главнокомандующий, а генералы – мозжечок…

– А офицеры? – недовольно, но с показной иронией спросил полковник.

– А офицеры – рефлексы армии. Все – от старлея до полковника – нервная система.

– Ну, тогда я знаю, кто в этом организме прапорщики, – встрял в систематизацию первый майор.

– Поручик Ржевский – молчать! – крикнул полковник, и снова все засмеялись…

Когда водка была допита, второй майор ушел, предупредив, чтоб его не ждали.

Журналист и оставшийся майор легли – журналист листал в постели дневник, майор шелестел газетой. Полковник долго ходил по комнате.

– Маловато мы, ребята, отметили! – наконец сказал он. – Может, у кого еще есть?

– Не осталось, товарищ полковник, – отозвался майор, журналист промолчал.

Полковник был здесь чужим, присланным из центральной комендатуры надзирать за законностью обращения с задержанными, его недолюбливали, и он это чувствовал. Он походил еще немного по комнате, повздыхал и, наконец, вышел…

Полковник вернулся поздно ночью. Тяжело шагая, отфыркиваясь и спотыкаясь о каждую ступеньку, он добрался до комнаты. Не включая света, едва видимый в отблесках красного огня из печурки, разделся и грузно свалился в кровать. Кровать недовольно заскрипела, и начавший было засыпать журналист, с ужасом увидел, как полковник достал из-за кровати свой автомат, вставил рожок и передернул затвор. Майор на соседней кровати затаил дыхание.

– А то мало ли что, – невнятно пробормотал полковник, и, положив автомат на пол, снова повалился в постель. Через минуту он уже храпел. Журналист увидел, как майор осторожно выскользнул из кровати, подобрался к койке полковника и аккуратно поднял автомат. Отсоединив рожок, он выбросил патрон из ствола и положил автомат на место…

Заметив, что журналист не спит, тихо сказал:

– Вот так почти каждую ночь. Дошел до того, что ходит по солдатским палаткам и клянчит выпить. Офицеры уж с ним стараются не кушать вместе…

Он хотел еще сказать, что такие вот, мол, позорят армию и офицерство, что таких гнать надо, что от них ничего, кроме вреда и разложения, но как-то почувствовал, что ничего говорить не надо, что журналист и сам все это понимает и чувствует.

Сон ушел, и журналист долго лежал с открытыми глазами, вспоминая и переживая все, что видел и слышал за последние дни.

Уже в полусне мне привиделось только что взорванное здание мэрии, машины скорой помощи и МЧС, носилки с убитыми и ранеными. Толпа вокруг оцепления бурлила и шумела, плакала чеченка в черном платке, бледные бойцы оцепления напряженно вглядывались в бородатые лица, мелькавшие в толпе среди женских лиц. И показалось, что мелькнуло в толпе полузабытое, а может просто придуманное детской памятью лицо отца с фотокарточки. «А ведь я наполовину чеченец, – неожиданно признался я сам себе. – Выходит, русский во мне победил чеченца… А если бы я жил с отцом?..»

Русик

Утром корреспондент «Русского вестника» Степан Соболев вышел из казармы на плац и почувствовал легкое свежее дуновение со стороны гор. Неужто с дальней снежной гряды натянет облаков, и прольется наконец-то дождь? У комендатуры в кружок стояли разведчики. Бритый затылок Макса весело поблескивал на солнце. В ногах у ребят круглился мяч. Степан удивился: в футбол? С утра? Побрел через пыльный плац к ним, узнать, когда ожидается вертушка. Уже подходя, почувствовал: что-то произошло. Даже на вечно невозмутимом Максе лица не было. Чуть не спросил, что случилось, но вовремя опустил взгляд на мяч. Его сразу прошиб пот: из асфальта плаца торчала голова! Вид такой, словно человек закопан в землю. Да только плац – асфальтовый, не закопаешь. Тут только дошло – голова отрезана. Степан сделал полукруг и увидел лицо – это был Русик. Русик смотрел на стоящих вокруг него широко открытыми удивленными глазами. Он смотрел и словно бы спрашивал: неужели такое могло случиться со мной?!.

Полковник уехал в Моздок, и Степан упросился с ребятами в инженерную разведку. Стояла страшная жара, но на инженерную разведку все ходили в полной экипировке и в брониках. Что такое пройти несколько десятков километров по пыльной горной дороге за БТРом под палящим солнцем – это не объяснить, это надо почувствовать. Журналисту ещё хорошо, у него под броником была только легкая рубашка с коротким рукавом – ни разгрузки с гранатами-патронами, ни аптечки, ни НЗ, ни автомата. Да и пешком он шёл только по поселку, а потом Макс сажал его на броню БТРа. Но даже смотреть на бредущий в знойном пыльном мареве отряд было тошно. И только Русику все нипочем. Поджарый, неутомимый и подвижный, как ртуть, он, дай ему волю, пробежал бы весь маршрут вдвое быстрее всего отряда.

Буквально с первых часов знакомства Степан невольно постоянно их сравнивал. Макс и званием постарше, и покрупнее, явно сильнее и крепче. Русик – легкий, сухой, нервно подвижный, на вид хилый. Однако как раз именно он отчего-то казался опасным. «Как бритва» – как-то сразу сложилось в голове определение. Из-за имени Степан поначалу решил было, что Русик – татарин или кавказец, тем более, что и внешностью он был явно ане рязанский парень, но оказалось – русский, и даже крещеный, и даже крестик, не снимая, носил под тельняшкой. А имя – на имени, как оказалось, настояла бабушка-интеллигентка, большая любительница Пушкина. Хорошо еще, не Рогдай – пошучивал Русик.

Как человек штатский корреспондент Соболев всегда думал, что на БТРе ехать комфортнее, чем на БМПшке, ну – тут резиновые дутые колеса, а там железные гусеницы. Как сказал, услышав его некомпетентное мнение Макс, – отнюдь. Еще по ровной дороге и на небольшой скорости – туда-сюда, а по разбитому пути и на скорости – не приведи Бог, всю душу вытряхнет… Впрочем, инженерная разведка дело нескорое. БТР ползет не шибко быстро, саперы со щупами и миноискателями должны обшарить все обочины, кинолог с собакой проверить все подозрительное. Закладка может оказаться и в дренажной трубе, и в небрежно брошенной автопокрышке, и в безобидной, на первый взгляд, коробке из-под телевизора…

И вот что странно, едешь по Грозному и думаешь: какое гиблое место, кругом скелеты домов и из-за каждого в любую секунду может ахнуть выстрел, и ты грохнешься о пыльную землю, перестав существовать. А выберешься за пригород на равнину – снова не ладно, торчишь, как три тополя на Плющихе, видно тебя со всех сторон, словно голого. Из любого овражка хоть за полкилометра тебя снайпер может – щелк! И все… Едешь на броне – боишься стрелка, едешь внутри – броня вроде! – так думаешь про гранатометчика или фугас… Ну, ладно журналист недельку побудет, адреналинчику хлебнёт от городского сплина и отбыл, а ребятишкам вот этим, что растрюхав сухие от жара губы бредут за БТРом, им полгода, изо дня в день…

Как все-таки это странно: огромная страна живет себе обычной мирной жизнью, люди нервничают в пробках в больших городах, доят коров и копаются на огородах в полупустых деревнях, смотрят на пролетающие поезда в пристанционных поселках, торгуют, пишут диссертации, добывают нефть, ловят рыбу и скучают в офисах, ходят в кино, в гости, жарят на даче шашлыки, вечерами смотрят сериалы, пьют водку ругаются и любят друг друга, а тут – война. Застыло в самом зените сухое чеченское солнце, ползет над холмами жидкий черный дым от нефтяной вышки, редкие порывы ветра скрипят жестью разбитой крыши развалин придорожного дома, время сгущается и оглушает напряженной тишиной ожидания. Ничего не случается, но может. Может. Может случиться. Конечно, и в каком-нибудь Козельске люди умирают. В том числе и неестественной, преждевременной смертью. И все же это какая-то другая смерть…

Русик ничего странного в этой войне не видел. Ну, еще одно проявление человеческой сущности («сучности», как он говорил). Человеку одинаково естественно любить ближнего своего и ненавидеть. Жизнь такова, какова она есть. И все! Русику даже нравилась война, тут всё на виду – и трусость, и храбрость, и ум, и хитрость, и подлость, и широта души… Уж лучше, чем в колхозе корячиться на разваливающемся тракторе за гроши или быть бесправной шестеркой с незаконной «пушкой» у какого крутого держателя кучки ларьков в Урюпинске. Если ты человек – в армии не пропадешь. А что дальше? А что об этом думать? Что будет, то и будет…

В тот день маршрут дался как-то особенно тяжко. Виной ли тому был уже несколько дней сухой тяжестью наливающийся зной или сразу несколько взрывов, прогремевших в последние дни, – не ведомо, но когда отряд подтянулся к ВОПу, все тут же молча расселись кто где – вдоль бруствера, на скамейке у землянки, на броне БТРа. Солдатик выволок из землянки бачок с прохладным компотом, и все принялись жадно пить. Пили до тех пор, пока в животах не забулькало. Ясно было, что все это через полчаса на обратном пути выйдет обильным потом, но все равно пили. И Макс не стал делать замечания.

ВОП – взводный опорный пункт, небольшая «земляная» крепость на склоне горы у шоссе. На шоссе милицейский блокпост, а бойцы опорного пункта прикрывают его. Здесь все утоплено в землю: ходы сообщения, палатки, блиндажи, станковый гранатомет и даже баня, и столовая, и «качалка» с самодельными штангами и гантелями. Бойцам здесь жить, конечно, тревожнее, с одной стороны, но с другой – проще, все свои, всё своё, подальше от придирчивого начальства.

Степан забрался в тенек блиндажа, присел на патронный ящик у амбразуры. Отсюда хорошо просматривался и Грозный, и пригород, и степные склоны предгорий с чадящими черным дымом нефтяными вышками, и пустые пыльные проселки, бессмысленной паутиной опутавшие окрестности.

– Стреляют редко, боятся. Блокпост иногда ночью обстреливают. Весной одного убили. Но, в общем, не так, как раньше… – Совсем молоденький солдат-срочник со снайперской винтовкой в руках, словно на занятиях, старательно отвечал на вопросы корреспондента, не забывая оглядывать окрестности.

Уже когда отряд уходил с ВОПа, один из солдатиков окликнул Русика:

– Русик, забрал бы ты от нас Борьку, лает всю ночь, и так на нервах, так еще и не выспаться! Да и крыс еще дохлых везде напихает… Забери его в Грозный, там, может, к кому прибьется.

– А зачем заводили, если не нужен? О чем думали, разве не знаете, что мы в ответе за тех, кого приручили, бездари окопные?

– Да кто ж его заводил, он сам из поселка прибег, там жителей никого не осталось, вот он и приблудился к нам. Надоел хуже редьки, мы прогоняем, а он не идет…

– Так он у вас чеченский засланец? Шпионит тут?

– Ну, вроде того…

Русик присел на корточки, позвал «Борька, Борька».

Пес в надежде на нежданный кусок, виляя хвостом, подбежал. Русик приобнял его за шею, плавно вынул откуда-то нож, сделал резкое движение и, быстро поднявшись, отшагнул, а Борька с бьющей из горла струей крови повалился в пыль, захрипел, заскреб лапами. Кровь впиталась в пыль и моментально почернела.

Все молчали. Когда пес вытянулся и затих, Русик поднял с бруствера какую-то ветошку и вытер нож.

– Ну, что, – как ни в чем не бывало, сказал он, – чего стоим, кого ждем? – и тронулся к БТРу.

Уже на подходе к пригороду сказал несколько ошарашенному Степану:

– Это я не по злобе. Это самый простой способ решения проблемы…

Ночью все сидели на «офицерской половине» и пили коньяк из странных металлических стаканчиков.

– Это колпачки от мин, – заметив, как Степан разглядывает «посуду», сказал Русик. И пообещал:

– У меня есть штук шесть, я вам подарю… Фронтовой сервиз…

Снаружи густела южная непроглядная темень. Окна занавешены «от снайперов», и вентилятор гонял по комнате теплый, тяжелый воздух, создавая видимость прохлады.

У дверей, вздыхая и шаркая сапогами, маялся часовой.

– Хорош вздыхать! – прикрикнул на него Макс. – Сменяться будешь, налью рюмашку, – и, оборачиваясь к Степану, – вот читайте, – выложил из папки листовки боевиков, расценки за убитых «федералов»: рядовой – два барана, полковник – десять, фугас поставить – сто долларов, БТР подбить – пятьсот… Что такое сто долларов в Грозном, где нет работы и не на что существовать? Любой чеченский подросток возьмет мину и или подорвет русского солдата, или подорвется сам…

– А это на память, – Максим выложил на стол тяжелый кусок рубчатого металла – осколок от фугаса. – Этот ничью жизнь не прервал… А вот с помощью этой штуки – чёрный футляр от аудиокассеты, начиненный электроникой – как раз такие фугасы и взрывают. Вот тут замыкается цепь и… Насмотрелся я на подорвавшихся.

Максим щелкнул крошечным тумблером, и прибор принялся тикать и мигать миниатюрным датчиком.

Разговор за столом гудит сразу во всех направлениях, и чем меньше в бутылках жидкости, тем громче слова и жестче темы. Кто-то вдруг вспомнил, как Русик выследил и поймал снайпершу.

– Русик, ты правда ее трахнул?

– Правда. Красивая была. Была бы уродиной, я ее там же и оставил бы. С дыркой в голове.

Снайперов ненавидят все. Примерно так же, как боевики ненавидят контрактников и лётчиков.

– Мы иногда выходим на радиочастоты боевиков, а они иногда на наши частоты, – вклинился в разговор уже сонный, обычно молчаливый радист. – Вот на днях вышла на нашу частоту женщина, по говору хохлушка и говорит, мол, Ваня, готовься, я на тебе скоро доллары заработаю! Но и она, сука, знает, что живой ей в плен лучше не попадаться…

Почему-то женщин-снайперш ненавидят особой ненавистью. Видно, из-за того, что обидно здоровому, сильному мужику умереть от пули слабой бабы, к тому же стреляющей в тебя из ниоткуда и в любой момент. Да еще и стреляющей в тебя словно в мишень в тире – за долларовый приз…

– Они ведь почему в снайперши идут, – втолковывал Степану радист. – Они всю жизнь в спорте, в стрелковом там или в биатлоне. И все время на пятых да на десятых местах, а годы идут, а профессии нет, а гордость заедает, да и к жизни к вольной привычка. А тут деньги, большие деньги. Ну, и ломаются. Русские даже встречаются. По убеждению-то мало, в основном, из-за денег, профессионалки…

Ночью пошел-таки дождь. Казалось бы, под стук капель о стекло, под шелест мокрой листвы за окном, в наступившей наконец прохладе спаться должно было бы особенно уютно. Но – не спалось. Вертелся в черном космосе мозга хоровод непрошеных мыслей – ни о чем и обо всем разом. Отчего-то не шла из головы история со снайпершей. Представлялось, как все это было. Пыльная, с запахом пороха комната в разрушенной многоэтажке, переломанная ударом тяжелого ботинка винтовка с оптическим прицелом, грязный полосатый матрас в углу, худой полуголый Русик, испуганные глаза женщины, ожидающей смерти, прерывистое дыхание и крестик, мерно качающийся над ней…

Потом в который раз серыми змеями поползли из дальних закоулков души старые вопросы. Вопросы, ответа на которые никогда не найти. Зачем война? Зачем жизнь? Зачем ты приехал сюда? Что изменится в мире от того, что ты малоизвестный миру Степан Соболев из не так чтобы уж очень читаемого «Русского вестника» две недели проведёшь среди этих ребят, под этим чужим солнцем? Кто тебе – Макс, Русик и другие? Кто ты им? Штатский дядька, приехавший на войну то ли за славой, то ли за деньгами, то ли из-за наивной романтики городского интеллигента? И хотя они довольно быстро приняли Степана как своего, он понимал – между ними невидимая стенка. Он здесь – но не с ними…

Отчего-то захотелось посмотреть на крестик. Степан вытянул его за черный шнурок, поднял к глазам. Поблескивая в лунном отсвете неплотной светомаскировки, алюминиевый Сын Божий раскинул руки на кипарисовой перекладине, и Степан смотрел на него, а он, может быть, смотрел на Степана. Почему же он, Степан, ничего не чувствовал этого? Почему не приходят к нему долгожданные ответы? Зачем брошен он куском мыслящего мяса в этот дикий круговорот человеческой глупости, тупости и злобы? И зачем?..

Утром в дверь просунулся Русик с трехлитровой банкой прохладного компота:

– Вас полковник просит подойти. Вернулся из Моздока… Вот попейте… После вчерашнего…

В Моздок Степан с Русиком должны были лететь вместе, но накануне из Ханкалы в часть на зеленом бронированном УАЗике приехал «финик» – капитан-финансист, привез ведомости, какие-то документы, и вечером Русик отпросился с ним в Ханкалу, чтобы в Моздок добираться уже оттуда.

– У меня там кореш, сто лет не виделись! – канючил он у Макса, и тот, в конце концов, сдался. Отпустил:

– Только не пить у меня, не пить! Хотя бы не до свинского визгу…

– Не увидимся, наверное, уже, – Русик приобнял Степана на чеченский манер – плечо к плечу – и, сунув в руки сверток с обещанными «стаканчиками», прыгнул в УАЗик. – Газетку со своими очерками пришлите обязательно!

УАЗик стрельнул синим выхлопом и сорвался, попылил по проселку в сторону Ханкалы.

– И чего он с «фиником» сорвался, – недовольно пробурчал вдогонку Макс, – утром вертушка, полетел бы, как белый человек, и без лишнего риска…

Русик смотрел широко открытыми удивленными глазами. Степан почувствовал, что немного сошел с ума. Что все они, пожалуй, немного сошли с ума. Да что там, вся земля слегка тронулась. Отчего-то на память пришло древнее азиатское поверье: если у верблюда в глазах человек отражается по пояс, значит, верблюд молодой, если во весь рост – старый верблюд. В глазах у Русика они отражались всей группой, хотя Русику не было еще и тридцати. Он смотрел и словно бы спрашивал: неужели такое могло случиться со мной?!.

Из комендатуры в сопровождении коменданта вышел боец с полиэтиленовым пакетом. Он нагнулся над головой и застыл. Все поняли, что он никак не может решить, как положить голову в пакет. Взять за волосы? Он положил пакет на плац и, видимо, хотел вкатить голову в пакет, но представил себе это и снова застыл. Наконец, словно очнувшись, Макс присел на корточки, аккуратно приподнял голову ладонями и осторожно опустил ее в пакет. Комендант с солдатом ушли, а остальные постояли немного, тупо глядя на темное пятно на асфальте, и побрели к казарме.

– Ночью подбросили, почему-то к мечети, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Макс.

Часа через два над казармой затарахтела вертушка, следующим утром в Моздоке корреспонденту «Русского вестника» Степану Соболеву повезло попасть на случайный борт, и в тот же день он уже шагал по беспечно-деловой Москве. В переходе метро взгляд его зацепил наклеенный в спешке плакатик СПС: «Вместе остановим войну!» Плакатик этот, как ни странно, не вызвал у Степана совершенно никаких эмоций. В голове его было пусто. Совершенно пусто…

Макс

О том, что в кубрике по работе с личным составом связисты установили спутниковую связь, Макс узнал самым последним. Вернувшись из техразведки, он не пошел вместе со всеми в баньку, а просто завалился с книжкой в койку – вот и пропустил важную весть. И вот теперь он стоял крайним в очереди к тщедушному связисту-срочнику, а стрелка глуповатых в военном помещении ходиков с гирьками-шишками неумолимо отсекала последние часы вечера 31 декабря, с аппетитом съедая время, в которое можно еще дозвониться до родных. Все курили, все слегка нервничали, связь то и дело «падала», на везунчика быстро дозвонившегося до родной квартиры смотрели со странной смесью сочувствия и нетерпения – ну все-все, закругляйся… В трубку все орали одни и те же слова с одними и теми же интонациями, оно и понятно – Новый год. Правда, когда один из совсем молоденьких контрактников засуетившись, пожелал собственной жене «счастья в семейной и личной жизни», все с удовольствием поржали.

Гуманоид – подполковник, замкомандира по работе с личным составом, проходя мимо, дружески похлопал Макса по плечу, фальшиво посочувствовав:

– Похоже, не успеете, товарищ капитан. Без десяти «ноль-ноль» отключаемся. Строжайше… Но, может, еще повезет.

Макс тайно недолюбливал Гуманоида после того, как тот раздул дело о растяжке, которую по собственной инициативе полез снимать Максов, новичок-срочник, на первой же своей инженерке. Макс, конечно, недосмотрел, но ведь и парень отделался легкой контузией и мелкой сечкой на лице и руках; основной заряд осколков принял на себя и выдержал броник, который за полчаса до этого Макс буквально силком заставил надеть солдатика…

Гирька ходиков опускалась все ниже к полу, и вместе с ней опускалось настроение в хвосте очереди.

Макс дозвониться не сумел, выпил из «стаканчика» от мины спирта, предложенного Гуманоидом, и пошел в расположение. Вот-вот ребята поднимут стаканы с водкой и коньяком, закусят, потом выйдут на защищенный бруствером пятачок расположения и начнут шмалять из автоматов и ракетниц в сырое чеченское небо с криво повисшим узким серпом луны. Но Макса охватила грусть, и он не торопился, бредя потихоньку вдоль укрытий, привычно стараясь держаться в тени.

В лунном просвете между бетонным забором и БТРом его и засек чеченский снайпер. Раздался выстрел и Макс упал. Тут же со всех сторон раздалась и новогодняя канонада. Особенно усердствовали уральские милиционеры, стосковавшиеся на полубумажной работе в окрестных комендатурах. Макс полежал на холодном бетоне, решил, что снайпер засел на втором этаже школы, что темнела метрах в пятистах. Подумал, что надо бы побыстренькому зачистить ее, и сам себе возразил – поздно. Чеченца, а может и не чеченца, может быть, белокурой прибалтийской бывшей биатлонистки уже давно нет в пустой школе. Потом ползком пробрался в тень БТРА и, пригнувшись, добежал до расположения.

Он еще успел к третьему тосту, пострелял вместе со всеми в чужой, совсем не новогодний, пахнущий акацией космос, поорал в эту глухую тьму «ура», пообнимался с тельняшечными распаренными и сентиментальными корешами.

Уснул Макс счастливым и всю ночь разговаривал с женой по телефону. Утром он вышел на плац, нашел след от снайперской пули на бетонном блоке, но так и не понял, отчего снайпер промахнулся…

В таких местах поневоле начинаешь думать: что такое судьба. Слепой случай? Предопределённость? Результат неведомых обстоятельств, случаем сведённых в одну точку в одно время? Чего только тут не наслушаешься по этому поводу. Потом полистаешь блокнот и наткнёшься на чей-то рассказ, записанный на коленке в минуту ожидания попутной колонны ли, бронепоезда или вертолёта: «Довелось мне как-то во «вторую чеченскую» отправиться в Аргун – вместе с приятелем, который вез гуманитарный груз. Летели транспортным «бортом» из Нижнего, а в Моздоке нас уже ждал вертолет. И вот вместо полета по прямой, самолет начал «залетать» то в Москву, то в Ростов-на-Дону, и мы с приятелем начали нервничать: опоздаем на вертолет. А это значит, что придется пилить в Аргун либо бронепоездом, либо, что еще хуже, автоколонной.

Мне-то еще ничего: весь груз фотоаппарат да диктофон, да минимум личных вещей, а у спутника моего груз. Летим, смотри на облака и нервничаем: опоздаем – не опоздаем?

Опоздали. Сидим в Моздоке на взлетке в окружении коробок и ящиков, думаем с тоской, что придется здесь заночевать. И вдруг – суета, беготня, нас зовут на перрон (место взлета вертолета); появилась возможность улететь на попутной вертушке. Какая-то комиссия срочно вылетает в Аргун.

Мы обрадовались, быстренько погрузились, и только тут в полете из разговора с офицерами узнали, что летят они на ЧП. Вертолет, который нас не дождался, упал и разбился на подлете к Аргуну… У останков того вертолета мы с приятелем молча постояли, сфотографировались, поневоле думая «а что было бы…»

На обратном пути лететь нам пришлось ночью и в отвратительных метеоусловиях. Приятель, хватаясь за пулеметную турель, клацая зубами, сказал мне в середине полета:

– Даю зарок: если благополучно долетим – брошу курить!

Но выполнить зарок не смог, не бросил курево. Поэтому когда мы с ним в очередной раз добирались до Грозного, и оказалось, что вертолета не будет, а ехать придется на бронепоезде, приятель мой очень, очень радовался…»

Мальчик (Юго-восточная окраина Грозного)

Что это? Нужно проснуться, просто нужно проснуться. Какая невыносимая темнота. И тишина. Словно тебя закопали глубоко в землю. Как давит… Что это? Просто нужно проснуться и всё кончится…

…Они встретились на обычном месте. Со скамейки возле полуразрушенного дома и поваленного забора хорошо просматривались и глухой проулок, и редкие в последних осенних листьях заброшенные сады, и сквозь них – дальние улицы.

Бородатый был спокоен, но всё же время от времени вытягивал шею и, как гриф, которого мальчик видел по телевизору, быстро осматривался.

Короче, смотри, говорил он, приоткрыв довольно поношенную спортивную сумку, тут немного по-другому, чем в прошлые разы. Запоминай, вот провода. Вот это – клеммы. Короче, перед тем, как идти, вот этот провод с узелком присоединяешь к вот этой клемме, а вот этот, без узелка, вот к этой. Запомни. Запомнил?

Запомнил.

Теперь смотри. Бородатый вынул из-за пазухи карту, развернул, показал, – короче, вот этот перекресток узнаёшь? Знаешь?

Знаю.

Тут у самой дороги, прямо на тротуаре упавшая опора бетонная. Ты приходишь рано утром. Вот тут за зданием, там люк приоткрытый, прячешь сумку, сам сидишь вот тут на втором этаже. Понял?

Понял-понял…

Короче, проходит инженерка, ты спускаешься, берёшь сумку, идёшь к опоре и сидишь. Сумку поставишь перед опорой. Перед, понял? Не за. Короче, увидишь колонну, открываешь сумку, и вот этот верньер, вот эту ручку, видишь? – поворачиваешь на четыре щелчка по часовой стрелке. На четыре. По часовой. Запомнил?

На четыре, по часовой.

Так. И уходишь. Короче, вот за прошлый раз. Бородатый вытащил из-за пазухи завёрнутую в пластик пачку. Застегнул сумку, поднялся. Посиди минут пять и уходи. Сумку дома не держи.

Знаю.

Солнце силилось выбраться из руин, но пока лишь сумело подкрасить розовым восточный край Грозного. Мальчик вышел из дома и, слегка скособочившись под тяжестью сумки на остром плече, побрёл к знакомому перекрёстку. Ничего сложного в этом не было. Сумка, конечно, была тяжеловата, но и нести было недалеко.

Всё было как всегда. Бородатый всё понятно описал: вот перекрёсток, вот дом, вот люк приоткрытый. Мальчик просунул под крышку сумку и по засыпанной штукатуркой и осколками кирпича лестнице вбежал на второй этаж. В одной из комнат нашёл шаткую табуретку и сел у окна. Сначала услышал гул БМП, потом увидел, как машина медленно выползла из-за угла. Перед ней и за ней по обеим сторонам улицы шли сапёры. Один с собакой на длинном поводке. Собака суетливо рыскала по сторонам, иногда нетерпеливо дёргая поводок, подбегала к скамейкам, перевёрнутым урнам, брошенным автопокрышкам. Задержалась у остова сгоревшей легковушки, и вдруг подняла морду на окна дома. Мальчик испуганно отпрянул, сердце его сильно забилось. Однако когда через минуту он осторожно выглянул наружу, инженерка уже миновала его дом, БМП, чадя солярным дымом, удалялась, а собака всё так же шныряла в развалинах. Мальчик глубоко вздохнул.

Когда гула и лязга гусениц БМП стало не слышно, мальчик спустился вниз. Теперь всё самое простое. Он выволок сумку из-под крышки люка, донёс её до поваленной опоры, сел на прохладный ещё бетон, поставил сумку меж колен и чуть расстегнул молнию.

Солнце приподнялось над корявыми остовами многоэтажек, и из центра Грозного стали доноситься неясные звуки городской жизни. Мальчик задумался, потом начал задрёмывать и едва не прозевал появление колонны. Быстро распахнув сумку он проверил надёжно ли подсоединены провода, двумя пальцами крепко взялся за верньер… И вдруг замер: по часовой это как? Вправо или влево? Он тут только сообразил, что у него никогда не было часов со стрелкой. Были дешёвые электронные, а потом и вообще не было, зачем, если есть мобильный? Он попробовал вспомнить настенные, которые висели у них дома до войны, но он был тогда маленьким, и вспоминался не циферблат со стрелками, а большой блестящий маятник, на который он мог заворожено смотреть часами.

Колонна приближалась. Вправо или влево? Он посмотрел на небо за развалинами – солнце всходило слева и, поднимаясь, уходило направо. Вправо. Сердце больно стукнуло, мальчик повернул ручку на четыре щелчка.

Что это? подумал мальчик. Темнота была такой плотной, а тишина такой громкой, что давило на глазные яблоки и барабанные перепонки. Что это? Мальчик ничего не мог понять. Он дома? Проспал?! Почему так темно? Так темно не бывает даже в самой тёмной комнате, так тихо не бывает даже в самую тихую ночь. Что это?

Нужно проснуться, подумал мальчик, нужно обязательно проснуться. Такие сны уже снились ему. Нужно оставить фугас и быстро уходить, а он не может, ноги не слушаются, секунды тают, приближается колонна, он уже различает лица солдат, один из них смотрит прямо на него и недобро усмехается. Нужно бежать! Но ноги налились свинцом и словно приковали его к горячей земле… Он просыпался в холодном поту. Сейчас нужно снова проснуться, нужно проснуться. Но темнота и тишина наваливались бесформенной массой и душили, и сознание таяло, таяло…

Что это? мальчик попробовал пошевелиться. Темнота была всё такой же непробиваемой. Но тишины не было. В ушах стоял гул, и сквозь этот гул он различал голоса, дребезжанье стекла, шаги. И ещё появился запах. Незнакомый… Что это?

Смотри-ка, кажется, очнулся. Мальчик насторожился. Кто это, хотел спросить, но не смог. Как думаешь, может ещё… Не надо, видишь боли он пока не чувствует. Начнёт стонать – уколем. Да, блин, не повезло парнишке. Зато нашим повезло. Да, нашим повезло. И куда он теперь, без рук, без ног. Слепой. Знаешь, а мне плевать, куда он теперь без рук, без ног. Так-то оно так, а всё же… Сколько ему, лет двенадцать-тринадцать? А мне плевать, сколько ему. Сколько бы не было. Так-то оно так, а всё же…

В голове мальчика стало чисто и ясно, исчез гул, он почувствовал своё тело. Он попробовал пошевелить руками и ногами, но не смог. Попробовал подать голос, но не смог. Ему показалось, что он заперт в собственном теле, как в глухой темнице, в мешке, в тесной пустоте. Он всё понял. Он хотел забиться, закричать, зарыдать во весь голос. Но не смог…

Рыжий Бой (Старопромысловский район Грозного)

Официально его звали Рыжий Бой. Но хозяйка в зависимости от настроения или ситуации звала то Боем, то Рыжим, а то и просто Рыжиком. Ему исполнилось шесть лет – то есть он был взрослым солидным псом породы немецкая овчарка. Солидной была у него и работа. Каждое утро вместе с хозяйкой и несколькими бойцами он выходил на сырые декабрьские улицы полуразрушенного города и искал Зло. Зло пахло резко и неприятно, но каждый раз обнаружив опасную железную штуку, Бой радовался, поскольку хозяйка хвалила его за это, ласкала и совала в пасть что-нибудь вкусненькое. А для собаки нет ничего радостнее, чем радость хозяина да лакомство из его рук.

Зла было много. Каждый день то в придорожных кустах, то в брошенной покрышке от автомобильного колеса, то в водосточной трубе под асфальтом пес натыкался на знакомый резкий запах.

Вечерами он лежал на подстилке подальше от горячей печки и в полудреме присматривал за хозяйкой. В небольшой закуток, что был отведен специально для них, то и дело заглядывали гости. Это были люди в такой же, как у хозяйки пятнистой одежде, в сапогах, и пахло от них так же как от хозяйки – сапогами, порохом, сигаретами. Хозяйка как истая «собачница» не курила, и в закуточке своем курить запрещала, но запах сигаретного дыма пропитавший всю казарму, пробивался и сюда, заставляя пса порой громко чихать.

Чаще других приходил большой добродушный разведчик Володя. Он обязательно приносил для Боя кусок колбасы или немного картошки с тушенкой в алюминиевой миске. И Бой не рычал на него, когда тот слишком уж льнул к хозяйке.

Они смотрели маленький телевизор, пили чай и разговаривали.

– У меня койка сломалась, – говорил Володя, и мне теперь негде спать. Можно я у тебя заночую? Выручишь?

– У прапорщика Ивановой переночуй, у нее кровать шире.

– Значит, не разрешаешь? А я-то думал мы друзья, думал на тебя можно положиться.

– Я сама решаю, кто может на меня положиться, а кто будет лежать в сторонке, – кокетничала хозяйка.

Иногда по ночам она потихоньку разговаривала с Боем. Бой не понимал слов, но чувствовал, что хозяйка грустит, он подходил и лизал ее руку, свесившуюся с постели.

– Вот ты один меня и любишь, – говорила хозяйка, ласково шевеля шкуру за собачьими ушами. – Ты один меня понимаешь… А он… Даже сюда не пишет. Она доставала из сумки, стоявшей под койкой листочек бумаги, долго смотрела на него и из уголка ее глаза тянулась соленая дорожка.

Если бы Бой умел писать, он написал бы замечательную повесть о людях. О том, как они сбиваются в стаи и стреляют друг в друга, о том, как одни люди командуют другими, как разрушают дома, а вечерами пьют прозрачную резко пахнущую воду и тоскливо воют хором что-то протяжное о нескладной своей судьбе. О том, как видел однажды во дворе казармы отрубленную человеческую голову, которую принесли из мечети какие-то темные бородатые старики. О том, что от Зла пахнет не только смертоносной взрывчаткой, но и человеческими руками.

А жизнь текла и текла – кормежка за кормежкой, маршрут за маршрутом, день за днем…

В тот день с самого утра Рыжий Бой почувствовал необъяснимое беспокойство, и собачье его сердце стучало неуверенно, то быстрее, то медленнее. Что-то ныло в груди, совсем не хотелось есть, и хозяйка, заметив это, даже пощупала песий нос.

Они вышли в город, когда кое-где еще плавал бледный утренний туман. Бой повеселел и бодро бежал впереди, обнюхивая дорогу, придорожные канавы, и все, что встречалось на пути.

Они вышли на улицу, параллельно которой шел большой многоэтажный дом. Почти все перекрытия внутри здания обрушились, и дом был похож на останки затонувшего «Титаника», пролежавшего в океане сто лет. Черные остатки обгоревших деревьев, словно кораллы, торчали вокруг, а сквозь окна и пробоины были видны пустые, выеденные временем внутренности каменного остова. И где-то там, в гулких пустотах здания, затаился чужой человек…

…Совсем рассвело. Уже пора было уходить, когда снайпер заметил на улице отряд. Его внимание сразу привлекла внимание девушка с собакой на длинном поводке. «Так-ак! – это интересно, – деловито подумал снайпер. – Это стоящая цель…» Он устроился поудобнее, и, глядя сквозь оптический прицел, задумался.

Снайпер решал задачу. У него было время только на один выстрел. Можно было застрелить или девчонку, или собаку. Он переводил перекрестье прицела то на собаку, то на хозяйку и никак не мог выбрать. Наконец, разглядев погоны на плечах девушки, и решив, что звание маловато, остановился на собаке. Но когда палец уже начал свое плавное давление на курок, неожиданно для себя снайпер перевел прицел на девушку. Хлопнул выстрел, винтовка дернулась, и, отрываясь от окуляра прицела, снайпер успел увидеть падающую фигурку. Он бросился бежать и лишь через несколько секунд, когда уже был в относительной безопасности, услышал тарахтенье автоматов, крики и возбужденный собачий лай…

Рыжий Бой стоял над хозяйкой и лизал ее остывающее лицо. А поодаль из-за кирпичных куч и бетонных блоков солдаты в остервенении палили по пустому дому.

Уже на следующий день Боя передали другому хозяину. И Бой принял его, и снова каждый день выходил на улицы разбитого города искать Зло. Но по ночам ему иногда снилась прежняя хозяйка, он слышал ее веселый голос и чувствовал тепло рук…

Утро. Камера наплывает на грязноватый плац, на который тарахтя влетела БМПшка, и лихо развернувшись, застыла у комендатуры. С брони спрыгивают люди в камуфляже. Один в штатском выбирается из чрева машины. Журналист в зеленой куртке, стоявший на краю плаца, идет навстречу человеку в штатском:

– Володя, ты?!

– О-о! Вот так встреча! А ты-то здесь как оказался?

Человек из БМПшки обнимает журналиста в зеленой куртке. Они идут к комендатуре, разговаривая на ходу:

– Помнишь девяносто третий?..

Девяносто третий. Осень. Москва. У Белого дома, словно в последнюю минуту перед сильной грозой, тягучая пустота. Тоскливая настороженность в глазах бронежилетных милиционеров и омоновцев, нервозность в глазах прохожих (особенно идущих в сторону БД). В переулках – автобусы с людьми в камуфляжке.

Хлопнул выстрел, и редкие прохожие вздрогнули – кто-то присел, кто-то шарахнулся к стене. Но тут же отлегло: автомобильный выхлоп, пока еще не стреляют…

За квартал до Белого дома дорогу перегородило оцепление. Перед оцеплением кучка пожилых людей. Я предъявил журналистское удостоверение и прошел мимо заграждений. Сзади услышал: «По какому праву задерживаете? Жидов-писак пропускаете, а трудового человека задерживаете!..»

Навстречу в расстегнутой кожанке слегка растрепанный и деловой Невзоров тащит за собой помощника с телекамерой поближе к оцеплению и кричит через головы солдат:

– Эй, папаша! Пройди сюда!

– Дак ведь не пускают!

– Ты главное попробуй, а мы снимем!

Папаша идет на солдат, его останавливают, а Невзоров кричит:

– Активней, активней прорывайся. А вы чего там стоите, давайте за ним!

– А если дубинкой? – говорит стоящий рядом с ним милиционер.

– Фашист! – отвечает Невзоров.

В двух шагах от оцепления стоит на коленях монахиня в черном и истово молится.

– О чем молишься, мамаша?! – кричит молодой омоновец.

– О том, чтобы твоя кровь не пролилась, – серьезно ответила женщина…»

Но кровь пролилась. Третьего октября всеобщая нервозность достигла предела, и на миг показалось, что над Москвой пахнуло зловонным дыханьем Гражданской Войны. И Тем и Другим казалось, что «калашников» в руках – ключ к окончательному решению всех проблем. Четвертого октября танки обстреляли Белый дом. Пятого выводили пленных, выносили трупы. Шестого октября премьер-министр Черномырдин отрапортовал: «Кровавый мятеж подавлен… Ростки политического раскола вырваны с корнем…»

Рождество (Одна из воинских частей в районе Шали)

Ворота казармы – переоборудованный под казарму авторемонтный гараж темнел огромной глыбой – смотрели на невысокий каменный забор. За забором какое-то южное разлапистое дерево. За деревом темный силуэт мечети с полумесяцем над острием минарета. За минаретом в разрывах черных в ночи облаков – яркие чеченские звезды.

Полковник присел на скамеечку у ворот и долго смотрел на эти непривычно развернутые созвездия. Влажный ветер овевал его лицо, странно было вдыхать январской ночью весенние водянистые запахи, ощущать под ногами пожухлую, заиндевелую, но зеленую траву.

Невольно вспомнилось о доме.

Там, в заснеженной Мордовии, мороз градусов в двадцать, снег вкусно скрипит под ногами, в избах пахнет не убранными еще елками, светит на взгорке тусклыми стрельчатыми окнами сельская церковка…

Полковник задумался, закурил. Из темноты раздалось:

– Извините, товарищ полковник, здесь не стоит курить, – часовой потоптался в ночи, скрытый воротами, и добавил, – лучше зайти за угол. Или прикройте сигаретку фуражкой.

– Что так?

– Тут у нас балуются чечены по ночам. Стреляют иногда с крыши школы… Могут по огоньку выстрелить…

Полковник прикрыл рубиновый огонек цигарки. Вгляделся в звездную россыпь и разглядел перевернутый ковш Малой Медведицы. На кончике хвоста созвездия мерцала Полярная звезда. Где-то под ней, за две тысячи километров, стоит, может быть, сейчас у калитки старенький отец, курит пахучую, если не сказать вонючую, папиросу (где он их только берет?!), смотрит на этот же огонек в небесах и думает о сыне, о нем, полковнике.

Полковник машинально поднес руку к груди, нащупал медный крестик и медальончик. Крестик ему надел на шею еще накануне первой чеченской отец. Медальончик вложила в карман куртки мать. На медальончике очень тонкий красивый рисунок – ангел с большими сильными крыльями, а на обороте надпись, которую он запомнил наизусть: «Святый Ангеле хранителю, моли Бога о мне».

Полковник представил себе, как поблескивает освещенный звездным светом крест над маковкой церкви. Как темными тенями идут к ней люди, закутанные в полушубки, фуфайки и цветастые мордовские платки. А в самом храме сейчас пахнет воском, ладаном, горящими в церковной печурке березовыми дровами. Словно наяву всплыли из тьмы лица односельчан, смутно тронутые неверным, но теплым и уютным светом желтых восковых свечек.

А под утро, затемно еще, побегут от двора ко двору малые ребятишки, в деревне это почему-то называлось – «славить». Бывало и он вместе со старшими братьями, еще полусонный, со слипающимися глазами, входил в чужие натопленные избы и затягивал «Христос ражда-а-ается – славите! Христос с небес – срящите…» А в конце, как научили его братья, тонким звонким голоском кричал: «Открывай сундучок, доставай пятачок!»

И умильные хозяйки ему как самому маленькому давали денежку не медную, а «беленькую». И утром они бежали в «чапок» – деревенский магазинчик и покупали на собранное всякой всячины: и конфет, и печенья, и вместо дешевого «Буратино» по его настоянию покупали небывалого вкуса «крем-соду».

Полковник увидел под ногами смятую банку «кока-колы» и улыбнулся…

Ночную тишину вдруг распорола близкая автоматная очередь. Потом другая. Над казармой высветилась трасса пулеметной очереди. Полковник вскочил со скамейки, но часовой из темноты спокойным голосом сказал:

– Все нормально, товарищ полковник, это челябинский ОМОН хулиганит. Рождество справляет.

Полковник глянул на наручные «командирские» – светящаяся большая стрелка показывала две минуты первого.

– С Рождеством Христовым! – повернулся полковник в сторону часового.

– Ага! – донеслось из темноты.

«Ага!» – передразнил про себя солдата полковник.

Челябинцы веселились вовсю, даже саданули пару раз из «подствольника». Приехав перед самым Новым годом в расположение, полковник сходил в гости и к соседям. У казармы челябинцев стояла новогодняя «елка» – невысокая акация, украшенная банками из-под пива, потемневшими банановыми шкурками, конфетными фантиками, стреляными гильзами и бинтами. На самом видном месте висели привязанные к веткам за длинные хвосты три или четыре дохлые крысы…

Стрельба над поселком усилилась, но быстро стихла. И тишина от этого стала еще глубже и осязаемей.

Полковник вспомнил вдруг один день «из советских времен», когда он еще молодым старлеем приехал к родителям в отпуск. В тот день он пришел домой и с порога сказал матери:

– Мам, завтра к нам в гости командир приедет, порыбалить, так ты иконы-то пока убери куда-нибудь с вида. Сказал, и вдруг ощутил такую же вот глубокую, почти осязаемую тишину.

По поводу религии они никогда не спорили. Сам он, как и положено коммунисту, – не верил. Мать была искренне верующей. Отец на эту тему помалкивал, так сказать, держал нейтралитет.

И он никак не ожидал, что мать может так отреагировать на такую пустяшную, с его точки зрения, просьбу.

«Сынок, – сказала она тогда, – вот ты военный. К примеру, не дай Бог, попал в плен. Так ты партийную свою книжечку выкинешь что ли?» Ответить ему было нечего.

Приехавший «порыбалить» замполит иконы заметил, но ничего не сказал, советов убрать не давал да и ни разу потом об этом не вспомнил… Недавно полковник встретил этого замполита уже в чине генерала на открытии дивизионной церкви…

Полковник встал, потянулся, хрустнув суставами, и медленно пошел к воротам. Часовой явно замешкался. С одной стороны, он знал, что идет полковник, и можно было бы промолчать. С другой стороны, положено спросить пароль. «Черт их знает, начальство!» – подумал второпях боец и все же тихо сказал:

– Стой, три!

– Пять! – дал отзыв полковник и услышал из черноты ворот «Проходи!»

– Молодец, – похвалил он часового, проходя в казарму.

В кубрике, где его поселили на несколько дней командировки, в железной печурке гудело пламя газовой горелки. Когда полковник перестал ворочаться, устраиваясь на железной солдатской койке, в тишине застрекотал сверчок. Громкое стрекотанье сверчка на мгновенье перекрыл далекий взрыв, слегка приглушенный каменной стеной, а потом в тишине вновь только гудело пламя, и пел сверчок.

Полковник открыл глаза и увидел над собой голубое небо, косы берез, яркий цвет люпина, услышал где-то рядом стрекот кузнечика и понял, что ему снится сон…

Утром он поедет с отрядом местной милиции и бойцами бригады «на происшествие» в Мескр-Юрт. Инженерная разведка обнаружит там труп чеченца, и ему вместе с чеченским следователем придется складывать в полиэтиленовый мешок куски тела, поскольку убили чеченца с помощью привязанной к голове динамитной шашки. Потом на БМПшке отправится в Ханкалу, где пересядет на бронепоезд, идущий в Моздок, и, если ничего не произойдет, через сутки будет сидеть в транспортном самолете, который поднимется в ночное небо, направив нос на слабо мерцающую Полярную звезду.

В кадре большая комната, на стенах карты, на стеллажах зеленые каски, бронежилеты, сигнальные ракеты, книги. Посреди комнаты стол. За столом несколько бойцов и журналист, перебирающий сумку, явно отбирая только самое необходимое. Бойцы молчат.

Очень подвижный деятельный майор-«гуманоид» бегает по комнате, ставит чайник, достает консервы, печенье и, не переставая, говорит:

– Вот, предположим, ты умер. Положили тебя в гроб. Лежишь ты день. Лежишь неделю. Месяц лежишь. Год… И такая тоска тебя возьмет, что ты без дела лежишь… Вот тогда локти будешь кусать и что спал помногу, и что ленился, и что не спешил…

Журналист отобрал, наконец, нужное, переложил в сумку поменьше, и застыл, не слыша больше майора. За кадром его голос:

Я мог бы уехать в Моздок вместе с полковником и через пару дней сидел бы уже в своем кабинете в редакции, и снова корпел над очередным «чеченским очерком». Но старый знакомый фсбшник пристроил меня в группу, которая выдвигалась в горы на проверку сообщения местных жителей о проходе отряда боевиков через полузаброшенное горное селение. Местные опасались, что один из домов заминирован.

Ловушка (Поселок в горах выше ущелья «Волчьи ворота»)

«Хрум-хрум-хрум» – хрустит под ногами влажный, подтопленный горным солнцем снег. «Киа-киа!» – печально кричит над головами какая-то горная птица, едва различимая в синеве.

Второй час небольшой отряд саперов поднимается по горной тропе к селенью, прилепившемуся у скал недалеко от перевала. Оттуда, из аула, на блокпост в Аргунском ущелье пришел обросший черной с проседью бородой старик и рассказал о чужих людях, появлявшихся несколько раз в заброшенном доме, стоящем на отшибе.

Они, задыхаясь от быстрого подъема, остановились наконец у каменной низкой ограды одиноко стоящего на склоне горы дома. Прислушались.

– Сынок, – подал, наконец, голос Макс. – Иди аккуратно, ничего не трогай, чуть что подозрительное – зови меня. А вы, – обратился он к журналисту в зеленой куртке, – постойте пока здесь, во двор не суйтесь. Окей?

Журналист достал из сумки небольшой фотоаппарат, наблюдая, как отряд рассыпается вокруг дома, а один из бойцов идет внутрь.

Ему нравился Макс. Спокойный, уверенный в себе командир. Никогда не закричит на солдата, может хорошо выпить, но не становится назойливым и неприятным, не навязывается, но и никогда не откажется помочь.

Однажды на разминировании дома один из его «сынков» по неопытности и в глупом кураже, вопреки команде, полез снимать «растяжку». «Растяжка» оказалась с ловушкой, но понял это солдатик только тогда, когда, уже зажимая в ладони гранату, услышал щелчок другой, спрятанной рядом. Солдатик остолбенел, и Макс мгновенно успел представить себе, как мальчишку изрешетят осколки, но случилось чудо. Ни один осколок не попал в бойца. Большую часть железа принял на себя бронежилет, остальное улетело «в молоко». Контуженый солдат с опаленной черной физиономией на деревянных ногах подошел к Максу и громко, как глухой, сказал: «Простите!» – «Не делай так больше, сынок», – только и смог ответить Макс.

Как-то Макс показал ему собственную коллекцию ловушек, обезвреженных им и его «сынками» за год командировки. Куда только не прячут смерть одни люди для других. В сигаретную пачку, в сотовый телефон, в фонарик, в детскую игрушку, в кассету для плеера. Каких только хитростей не придумают. Одни срабатывают от звука, другие от прикосновения, третьи от включения. Последняя мода – световое реле. Пока в подвале темно, килограммы взрывчатки лежат безобидным пластилином. Но вот человек входит в темноту и машинально зажигает свет. И в одну секунду на месте дома вырастает махровый черно-красный цветок взрыва…

Историю со взорвавшейся «растяжкой» журналист в голове уже расписал и так и эдак, и даже представлял, как она будет выглядеть на газетной полосе. Читатель любит такую военную экзотику со счастливым концом.

Правда, с годами ему стало казаться, что «хэппи энд» в его жизни хоть и случался во всех неприятных ситуациях, все же в целом «по жизни» это больше исключение чем правило. Невольно вспомнилась весна, когда четырнадцатилетним пацаном попал в полынью и едва выжил, сбросив с набухших шерстяных носков огромные болотные сапоги. Вспомнил, как лежал обессилевший на истаявшем снегу у берега реки и не мог надышаться сырым мартовским воздухом, и хотелось одновременно и плакать и смеяться. Потом отчего-то сразу всплыл в памяти терракт на Дубровке. Он стоял тогда, теребя в руках блокнот, с одной стороны оцепления и не знал, что в эту самую минуту с другой стороны, в холле театра стоит перед людьми в масках его знакомый, земляк, ходивший с ним по тем же улицам, разговаривавший с теми же людьми, смотревшим те же фильмы в «Октябре». Но ему уже не выйти оттуда живым. И лишь случай развел их по разные стороны оцепления. Он ведь тоже собирался на «Норд-Ост», да отложил «культпоход» на следующий вечер… М-мда, никому неведомо, что, в общем-то, и к лучшему, когда ему прощаться с нажитыми годами…

Хищная птица резко и тоскливо прокричала из темного ельника, зеленым шершавым языком спускавшегося со склона, и задумавшийся журналист вздрогнул.

Он посмотрел по сторонам. Темные строения аула невдалеке, серебристые вершины гор, девственные поля снежных склонов, кудрявое облако над головой. Здесь бы на горных лыжах…

– Порядок! – Макс выглянул из двери дома и махнул рукой. – Пошли, перекусим!

Журналист спрятал в сумку фотоаппарат и, с наслаждением вдыхая сладкий горный воздух, пошел к дому. Изнутри слышался смех и звук вспарываемых ножами консервов. Макс, улыбнувшись, кивнул подходившему:

– Ерунда, пустяковый фугас. Покушаем, взорвем на пустыре…

Уже у самой двери журналист вдруг остановился, потому что остановилось сердце, и голос в голове крикнул: «Не надо!» Он не успел сообразить, что «не надо», потому что что-то горячее, неумолимое и грозное бросилось на него из дома и разбило сознание…

В кадре на дальнем плане панорама заснеженных гор. На переднем плане полуразрушенный дом, над которым еще вьется темная гарь. Еще ближе – разметавшееся на снегу тело в зеленой куртке.

Голос за кадром:

Взрывом меня отбросило от дома, и я понял, что умираю. Но неизбежность происходящего не испугала и не огорчила меня. Я только почувствовал, что сейчас произойдет что-то очень важное, и это важное – не моя смерть. Раздались голоса, заскрипел снег, и надо мной склонились бородатые люди. Лица их были черными, ввалившиеся глаза блестели лихорадочным огнем. Еще возбужденные боем, они дышали злобой. Один из них склонился надо мной, вынул из моего кармана удостоверение и удивленно воскликнул:

– Журналист! Мовсар Арбиевич Ахмаев…

Другой, постарше, вдруг словно бы поперхнулся, вырвал из его руки удостоверение и внимательно всмотрелся в фотокарточку с синей четвертинкой печати на плече.

Вот оно – главное! – понял я.

Человек опустил безвольно руку, и удостоверение упало в снег. Человек медленно пошел в сторону, вытаскивая из-за пояса пистолет.

– Ты что, дядя Арби! – раздался голос, но его тут же перекрыл оглушительный пистолетный выстрел…

В кадре остолбеневшие от неожиданности вооруженные люди. Они молча смотрят на два распростертых в снегу тела. Вдруг откуда-то сверху спустились, кружа и танцуя в едва заметных дуновениях ветра два легких пера. Черное скользнуло на лицо застрелившегося боевика, застыв рядом с дыркой в черепе, из которой тягуче сочится кровь. Белое легло на разорванную осколками куртку журналиста…

Титры

За кадром на фоне восточной мелодии звучит православная молитва.

КОНЕЦ

Не бойся. Онтология смерти

– Над крестами гроб с покойничком летает,

А вдоль дороги мёртвые с косами стоят…

И тишина…

К/ф «Неуловимые мстители»

Пустыня раскинулась совершенно ровным палевым кругом, гладко расходящимся к горизонту, и лишь два серых валуна слегка нарушали холодную идеальность плоскости. Арсений сидел на одном из валунов и силился вспомнить, кто он, как попал сюда и зачем. Путешествие? Катастрофа? Может быть, сон? В голове кружил свои галактики первозданный космос; то тут, то там вспыхивали сверхновые, возникали чёрные дыры и белёсыми кометами проносились редкие неуловимые мысли, возникая неизвестно откуда и пропадая неизвестно куда.

И отчего-то пахло бензином. Хотя если кто-то спросил бы Арсения, что такое бензин, он, пожалуй, не смог бы ответить. Отчего-то возникло слово «амнезия». А-а, понял Арсений, что-то случилось, я потерял память и поэтому не знаю, кто я и где. Вдруг раздался свист ветра в крыльях, и он увидел, как из низкого тёмно-индигового и отчего-то тоже совершенно плоского неба вынырнул и спланировал вниз человек с огромными крыльями за спиной. Он был тёмен, и крылья его были черны. Человек опустился в двух шагах от валуна, на котором сидел Арсений, подошёл неторопливо, едва касаясь земли босыми ногами и молча сел на соседний валун.

Сколько они просидели так, разглядывая друг друга? Может, минуту, а может, час. Арсений перестал чувствовать течение времени.

– Я Ангел Смерти, – сказал, наконец, человек с крыльями таким неземным голосом, что у Арсения колоколом загудела голова, зашлось дыхание и заколотилось сердце. Арсений почувствовал, что Ангел заглянул к нему в душу, окинул взглядом космос его мозга и в одно мгновенье всё про него понял. Он понял даже то, что сам Арсений не в силах был осознать, хотя пытался из всех сил. Они помолчали и холод, заполнивший было душу Арсения, потихоньку просочился наружу, руки потеплели, и сердце забилось ровнее. Ангел пошевелился, словно устраиваясь поудобнее, и начал:

– Эпикур сказал: «Смерть для человека – ничто, так как когда мы существуем, смерть ещё не присутствует, а когда смерть присутствует, мы не существуем».

Железная логика этого изречения Арсению была ясна давно. Он вдруг вспомнил, что всегда, ну, положим, с раннего детства интересовался этим вопросом. Но отчего разговор коснулся смерти?

– Некоему вельможе бросился в ноги раб, – продолжал между тем Ангел, глядя в глаза Арсению, словно наблюдая за его реакцией. – Он рассказал, что встретил на базаре Смерть, которая грозила ему пальцем. Раб умолял господина, чтобы тот дал ему коня, на котором он смог бы спастись от Смерти, бежав в город Самарру. Вельможа дал рабу коня и тот умчался. Через некоторое время вельможа и сам встретил на базаре Смерть и спросил: «Зачем ты испугала моего раба? Зачем грозила ему пальцем?» – «Я его не пугала, – ответила Смерть. – Просто я очень удивилась, встретив его в этом городе, потому, что в этот вечер мне предстоит с ним свидание в Самарре…»

Ангел усмехнулся и внимательно посмотрел на Арсения.

Ночь. Звонок в дверь. Хозяин спрашивает:

– Кто там?

– Это я, смерть твоя!

– Ну и что?

– Да вот, собственно говоря, и всё…

– От смерти не убежишь, правда? – и он шевельнул чёрными крыльями.

Да уж, мысленно согласился Арсений. А главное – это самая непостижимая и самая притягательная загадка. Вот ты есть в этом мире, что-то делаешь, на что-то влияешь, кто-то тебя любит или ненавидит. И вдруг – тебя нет! Просто нет и всё! И как прикажете с этим жить? Как к этому относиться?

Арсению припомнился вдруг душный жаркий день на Кубе. Шумной группой они шли по узким улочкам колониального городка, пока не вышли к большому старинному кладбищу. Экскурсовод – полненькая, но очень энергичная негритянка – вывела их к китайскому сектору и, указав на кумачовый транспарант над воротами, спросила, кто отгадает, что на нём написано? И когда кто-то явно в шутку сказал: «Добро пожаловать», удивилась: действительно: «Добро пожаловать!» Это восточное отношение к смерти, сказала она, ТАМ лучше, чем здесь, и нужно радоваться, попадая ТУДА.

Не может быть, ещё подумал Арсений, чтобы китаец не боялся смерти. Наверное, боится, просто народная философия, вся культура бытия учит его относиться к смерти, как к явлению неизбежному, но необходимому и даже полезному.

Арсений вспомнил историю двух братьев-вьетнамцев, которую рассказали ему когда-то в школе. Она произвела на него неизгладимое впечатление. Один из братьев был партизаном, французы поймали его и повели на расстрел. К конвоиру подошёл второй брат и стал упрашивать, чтобы ему разрешили поменяться с братом местами. У того много детей, большие долги, и семья не сможет отдать их, а я бездетный и никому ничего не должен, – говорил он. И охранники на свой страх и риск разрешили. И пойманного отпустили, а невиновного расстреляли.

– Кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?

– Ку…

– А что же так ма…

Ангел молчал. Арсений закрыл глаза, и в памяти его всплыли картины молодых лет, когда он бродил с ружьецом по глухим лесам тощего Нечерноземья. Там, в забытых Богом деревеньках, запущенных властями и обойдённых временем, разговаривая со старыми людьми, Арсений в какой-то момент понял, что многие из этих девяностолетних стариков и старух смерти не только не боятся, но, случается, и призывают её. «Уж дальше и жить-то незачем, – говорила ему одна бабушка, сгорбленная и сморщенная, словно печёное яблоко, когда сидели они у окна её домика, за которым буйствовала сирень, и Арсению молодому и весёлому совсем не думалось о печальном. – И я всем в тягость, и мне житьё в тягость. Все мои подружки уж давно ТАМ».

«Какая-то старорежимная бабушка», – подумал тогда Арсений, и пройдёт немало лет, когда логика атеизма станет не такой уж бесспорной, и беседуя со священником небольшой сельской церковки, он вдруг осознает всю глубину и непоколебимую значимость той бабушкиной «старорежимной» философии…

Ангел Смерти, словно подхватив поток его мыслей, заговорил:

– Вы знаете цену всему. Вы знаете всё обо всём. Вы мните себя хозяевами жизни, венцом природы! Но как дети, боящиеся темноты, стараетесь не заглядывать в тёмный чулан философии смерти. Вы НИЧЕГО не знаете о ней, а страх – неизвестность и ожидание. Ожидание неизвестно чего. Всю жизнь обстоятельства, родители, окружающие, общество учат вас всему – от умения ходить и говорить, до умения врать, лечить и убивать. Не учат только умирать. А древние бабушки в затерянных деревеньках застали ещё те времена, когда учили. Человек и тогда, конечно, боялся смерти, зато он знал: ТАМ – его существование продолжится и ТАМ – хорошо…

Но мир всё больше отстраняется от философии души, освещавшей человеческий путь и помогавшей достойно уйти из жизни, а взамен…

Жил, жил – и что?

Да вот, собственно говоря, и всё…

У Арсения перехватило дыхание. Да что же такое происходит? Откуда-то из глубины сознания проклёвывался вопрос, который он никак не решался себе задать: умер я что ли?!

Ангел Смерти тем временем достал из складок одеяний книгу и, листая её, продолжил:

– Люди думают: нет иной жизни, кроме земной. И это страшно. И чтобы заглушить страх – смеются. И вот новые атеисты новых времён легко и непринуждённо говорят о таинстве смерти. Ангел разгладил страницы и, сложив губы в ироническую усмешку, прочитал:

– «Утром просыпается и видит, что с ним что-то такое неладное. То есть, вернее, родственники его видят, что лежит бездыханное тело и никаких признаков жизни не даёт. И пульс у него не бьётся, и грудка не вздымается, и пар от дыхания не садится на зеркальце, если это последнее поднести к ротику. Тут, конечно, все соображают, что старичок тихо себе скончался… Вот этот лишний элемент лежит теперь в комнате, лежит этакий чистенький, миленький старичок… Он лежит свеженький, как увядшая незабудка, как скушанное крымское яблочко…»

Наверняка смерть будет чем-то похожа на утро понедельника.

Мимо, гудя мотором, проехал невидимый грузовик, послышался скрип тормозов, и через секунду раздался возбуждённый голос: «Смотри-ка, смотри…» Арсений повертел головой, но кроме плоскостей неба и пустыни, да Ангела, внимательно наблюдающего за ним, вокруг ничего не было.

Ангел, словно ничего не услышав, перелистнул несколько страниц:

– Или вот: «В комнату влетел свежий ветер. Из-за славянского шкафа вышла костлявая. Средиземский завизжал. Смерть рубанула его косой, и граф умер со счастливой улыбкой на синих губах».

Ангел помолчал минутку, давая Арсению подумать над прочитанным.

– Но отсмеявшись и встав на самом краю, вы замираете с трепещущим сердцем, как – уже?! И в ужасе цепляясь немеющими руками за предсмертную простыню, напряжённо глядите туда, куда нельзя проникнуть взором – что ТАМ?!

Ангел вытянул руку с книгой, и книга исчезла. Но вместо неё тут же появилась другая. Открыв её, как показалось Арсению, наугад, Ангел принялся читать:

– «Кто там? – спроси он дрогнувшим голосом… То был некто, обладающий способностью проникать сквозь стены, не прикасаясь к замкам. А когда он пригляделся, то увидел, что это была смерть…

– Погоди смерть! Ещё не настал мой час. Я должен умереть во сне, в полутьме своего кабинета, как предсказала мне в незапамятные времена слепая гадалка…

Но смерть отвечала: «Нет, генерал. Это произойдёт здесь, сейчас! Вы умрёте босой, в одежде нищего, которая на вас…» И он умер так, как сказала смерть, умер тогда, когда меньше всего хотел этого, когда после стольких лет бесплодных иллюзий и самообмана стал догадываться, что люди не живут, а существуют, чёрт подери, что самой долгой и деятельной жизни хватает лишь на то, чтобы научиться жить – в самом конце!»

Ангел кашлянул, выводя Арсения из состояния завороженности:

– Ты читал это – Габриэль Гарсиа Маркес, «Осень патриарха». Но что ты думал, читая это? Понимал ли, что читаешь? И что теперь думает об этом сам Маркес ТАМ? Как считаешь?

Что он думает? Как раз в те дни, в советские ещё времена, когда Арсений читал эту вещь, приятель рассказал ему о своём начальнике. Начальник – Очень Большой Человек – умирал. Неизлечимая болезнь. У постели семья, друзья, сослуживцы. За спиной полная трудов и заслуженных наград жизнь. Впереди… Несгибаемый коммунист, правоверный атеист вдруг жутко испугался смерти. И чем больше вокруг него хлопотали, тем тяжелее ему становилось; душевная боль перерастала в боль физическую, и не действовало никакое болеутоляющее. Стыдясь себя и своего страха, на ухо другу признался он, что покоя ему не даёт память об уничтожении храма, за которое он ратовал и в котором принял участие много лет назад. Трезвый, жёсткий, смелый, в общем-то, человек прошептал, что мерещится ему всякая нечисть!

Под страшным секретом привели к нему священника и оставили одних. О чём они говорили никто, конечно, не знает, но умер Большой Начальник со спокойной улыбкой на устах.

Стук в дверь. Хозяин открывает. На пороге маленькая косенькая, хроменькая девочка в драном балахоне с капюшоном и сломанной косой в руках.

– Ты кто?

– Я смерть твоя!

– ?!

– Да, такая вот несуразная, нелепая смерть…

Кто просто жил – тот просто умирает. Эту формулу Арсений неосознанно вывел ещё в детстве.

Ночь. Старая дедова изба. Арсений с братьями на пышущей жаром русской печке в полудрёме согревается после катания с ледяной горы. Из-за занавески видно, как в «передней» гости разливают бледно-молочный самогон в старые зеленоватые стаканы. На столе картошка, капустка, грибки, круглый ржаной хлеб, от которого дед время от времени отрезает большим ножом косые ломти. И разговор…

– Вот он и говорит: тоска что-то на душе, даже самогону не охота.

– Да, маялся, эт точно…

Да-а… И вот пришёл из баньки, повеселел вроде…

– Да, баня она кого хошь развеселит…

– Да ты слушай! Пришёл, кваску попил, лёг на кровать и помер.

– Да-а-а…

Арсений знал этого дядьку. Здоровяк-шофёр возил его несколько раз в поле к комбайну старшего брата с обедом в узелке. Арсений представил себе, как он здоровый, розовый после бани приходит домой, пьёт ядрёный деревенский квас (с подбородка падают янтарные капли), ложится на кровать и вдруг превращается в покойника. Из живого становится мёртвым. Как раз тем летом похоронили бабушку, и Арсений уже знал, как выглядят покойники, как человека хоронят и как приходят поминки. С тех пор рисовая каша с изюмом ассоциировалась у него с этим печальным обрядом.

А разговор цепляет одну смерть за другой. Этого задавило бревном, другой утонул, третий попал под поезд. Вспомнили и дядю Арсения, который в пургу сбился с пути, долго плутал вокруг деревни, и замёрз насмерть в двух шагах от забора соседского сада.

И чего это взрослые будто бы смакуют подробности, словно это доставляет им какое-то болезненное удовольствие.

Может быть, подумал Арсений, очнувшись от воспоминаний, это нормально – Memento mori?

Арсений вдруг обратил внимание, что плоское небо и такая же плоская пустыня начали менять цвета и странно загибаться краями друг к другу. Появился горизонт, которого – Арсений только теперь это осознал – раньше не было. Небо и пустыня слились в один целый кокон, и этот кокон начал сжиматься. Он сжимался всё стремительнее и, не успев испугаться, Арсений сам превратился в кокон. Перед глазами (перед какими, ведь у кокона не было глаз?!) поплыли разноцветные очень чёткие идеально ровные геометрические фигуры, которые сменились ослепительные, гипнотизирующие круги, непонятные – похоже компьютерные – символы. Арсений вдруг осознал, что не дышит! Но как это может быть?! А что такое дышать? Это втягивание воздуха в лёгкие. Но что такое «лёгкие» и что такое «воздух»?

И в этот момент Арсений осознал с кристальной ясностью: обман! Вся жизнь – обман! Нет никакого воздуха, никаких лёгких, нет никакого Я и никакого Мира. Есть лишь компьютерная программа, а вся жизнь – лишь упорядоченное движение электронов.

Страх сжал сердце Арсения (но какое сердце может быть у компьютерной программы?), страх перерос в ужас ожидания неминуемого небытия: сейчас, вот-вот сейчас кто-то могущественно несуществующий (Бог?) щёлкнет кнопкой, и сознание Арсения начнёт стремительно меркнуть, сощёлкнется в узкую белую линию, которая превратится в ослепительную точку – и всё!

Арсений почувствовал, как ужас переродился в сильнейшее разочарование, потом его объяла невыносимая печаль, которая неожиданно вылилась в злость. И эта злость, не известно где находившаяся (Арсения-то не было), остановила панику. Арсений с облегчением почувствовал, что снова дышит, что у него есть тело, что Ангел Смерти по-прежнему сидит перед ним на сером валуне и внимательно за ним наблюдает.

Всё вошло в норму, только отсутствия горизонта Арсений никак не мог понять, да застрял на дне сознания вопрос: так жизнь действительно реальна, или просто кто-то передумал пока нажимать кнопку «выкл»?..

Стук в дверь. Хозяин открывает дверь, а на пороге маленькая – с голубя смерть. Маленькая, но страшная, с косой, в чёрном балахоне и капюшоне. Хозяин схватился за сердце, но смерть замахала руками:

– Да не бойся, не бойся, я не к тебе, к твоей канарейке.

Они посидели молча, и когда сердце Арсения стало биться ровнее, Ангел поменял книгу на новую и прочитал:

– «Берлиоз не вскрикнул, но вокруг него отчаянными женскими голосами завизжала вся улица. Вожатая рванула электрический тормоз, вагон сел носом в землю, после этого мгновенно подпрыгнул, и с грохотом и звоном из окон полетели стёкла. Тут в мозгу Берлиоза кто-то отчаянно крикнул: «Неужели?..» Ещё раз, и последний раз, мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно».

Арсений открыл глаза и увидел, что сидит в тесной комнатушке медпункта; вокруг него военные; все смотрят в маленький экран переносного телевизора. Где-то за спинами на белой кушетке на жёстком солдатском байковом одеяле (в медпункте очень жарко) постанывает раненый человек. Арсений не видел его, но знал, что это горбоносый крепкий с зелёными глазами и многодневной щетиной чеченец. Живот его перебинтован, и на белой марле проступили желтоватые и розовые пятна.

На экране телевизора развалины кирпичного дома, похоже, многоэтажки. Бородатые люди в зелёных повязках на головах, камуфляжной форме и с автоматами в руках окружили невысокого белобрысого мужчину в летней форме с лейтенантскими погонами. Арсений непонятно как знает, что плёнка, которую они смотрят, каким-то образом связана с раненым человеком, постанывающим за спиной.

Тем временем камуфляжники на экране спрашивают что-то у пленного, показывают в камеру его документы, заставляют его раздеться и разуться. Пленник, не торопясь, явно затягивая время, снимает ботинки, и всё время что-то говорит извиняющимся тоном людям с автоматами. Автоматчики улыбаются в ответ, но улыбки эти напоминают Арсению оскал кошки, играющей с полуобморочной мышкой. Арсений заметил вдруг среди бородачей кого-то в длинном хитоне и с крыльями за спиной, но похоже его не видят ни автоматчики, ни пленный, ни люди, смотрящие телевизор. Взгляд существа с крыльями напряжён и печален. Арсений понимает, что сейчас произойдёт, и всё же когда бородачи отходят от пленного, и раздаются выстрелы, он вздрагивает. Босой пленный падает. Раздаётся ещё несколько выстрелов, и после каждого босые ноги убитого нелепо дёргаются. Один из стрелявших подходит к трупу и бросает ему на грудь раскрытый паспорт. Камера неровно наезжает, и Арсений видит фотографию молодого человека и надпись «Зайцев Игорь Валентинович».

Арсений задумался. Странный кошмар. Как это связано со мной? – силился понять он.

– Всему своё время, – басовым колоколом прогудел голос Ангела Смерти. И Арсений снова увидел вокруг всё ту же палевую пустыню, уходящую в бесконечность и нигде не соединяющуюся с низким небом.

«А, может быть, то, что снится нам в страшных кошмарах, – это предсказание будущего или, может быть, проекция того, что происходит прямо сейчас в каких-то других, параллельных мирах? – подумал он. – Да может быть, и не в иных мирах, а здесь, на земле, где-нибудь за тысячу вёрст отсюда».

Чувство, которое он только что испытал, показалось ему знакомым. Да, тот сон… Странный сон… Гостиница, длинный темноватый коридор не известно в каком городе, не понятно в каком году. Зима? Осень? За окнами серое утро. Арсений шёл по этому коридору, а навстречу шла улыбающаяся незнакомая женщина. Арсений улыбнулся в ответ, но вдруг поразился, поняв, что улыбка встречной – коварно-злобная и совершенно жуткая. Арсений силится перестать улыбаться и не может. Он входит в ванную комнату, запирает за собой дверь на шпингалет, поворачивается к зеркалу и, заледенев, видит отражение стоящей у него за спиной страшно ухмыляющейся женщины! Но он же запер дверь! Арсений с бьющимся сердцем обернулся – никого! И тут неведомая сила агрессивно и жестоко принялась ломать и душить его. Весь в холодном поту Арсений сопротивлялся из последних сил и только твердил про себя: главное не сойти с ума, главное не сойти с ума!

В какой-то момент он осознал, что борьба идёт не физическая, что это душа его борется с чем-то, чему нет ни названия, ни определения, ни описания. И когда Арсений понял, что легче умереть, чем потерять душу, – он проснулся…

Он и до сих пор уверен, что Нечто во сне или в каком-то другом измерении (уж очень это было не похоже на сон) пыталось отобрать у него жизнь; и если бы он не справился, утром его нашли бы в постели мёртвым… Или безнадёжно свихнувшимся.

«О, чёрт! – испугался вдруг Арсений. – Я же сошёл с ума! Вот в чём дело. Лежу в палате какой-нибудь психушки, а сам галлюцинирую. Как там – не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума? Да, это всё объясняет. И Ангела, и эту пустыню…

Врывается мужик к соседу – весь взмыленный, бледный, руки трясутся.

– Будь другом, дай закурить!

– Так ты же бросил три года назад.

– Поднимешь тут поневоле – Смерть только что постучалась в двери.

– Что-то ты подозрительно живым выглядишь.

– Так она за наждачным бруском заходила – коса затупилась.

Тоска начала сосать его сердце: ведь отсюда же теперь ни за что не выбраться. Но почему, почему?

Почему пахнет бензином? Почему слышны звуки машин и – сквозь вату – людские голоса? Ангел их, интересно, слышит?

Может быть, и слышал, но вида не подавал, он перелистнул очередную книжку и, расправив лист, прочитал:

– «Смерть – это робот, управляющий миром действия. Смерть безмолвна, у неё нет рта. Смерть никогда ничего не выражала. Но в ней есть нечто заманчивое, некое послевкусие. Только тот, кто вроде меня открыл рот и сказал: «Да, да, да» и ещё раз «Да!» – способен встретить смерть без страха, с распростёртыми объятиями. Смерть, как вознаграждение – да! Смерть в результате свершения – да! Смерть в венце и на щите – да!»

«Интересно, – подумал Арсений, – Генри Миллер, написавший эти полубезумные строки, сегодня, уже оказавшись ТАМ, по-прежнему готов подписаться под ними?»

– Когда-нибудь ты сам у него это спросишь, – улыбнулся Ангел. – Но ещё не скоро…

Значит, не умер, решил Арсений. Всё же сошёл с ума? Интересно: сумасшествие равно смерти? Или это другое состояние? Сколько было гениальных сумасшедших, но были ли они при этом самими собой – вот в чём вопрос!

Арсений поневоле улыбнулся, вспомнив безобидного деревенского дурачка, которого он видел, приезжая на каникулы в дедов дом. Саня-кнут. Классический такой юродивый: ходил в обносках, зимой и летом босиком, в сумку собирал все, что ни найдет или что подадут. Не попрошайничал, был добрым и разговорчивым. И все время не расставался с самодельным веревочным кнутом, за что и был прозван Саня-кнут.

Дед, когда сильно сердился на Арсения за детские его не всегда разумные проделки, говорил в сердцах:

– Да у тебя понятия меньше, чем у юродивого! Вырастешь, будешь, как Саня-кнут, с голым пузом ходить.

Как и положено юродивому, был Саня-кнут истово верующим. И была у него мечта: попасть на камушек Серафима Саровского. Саровский монастырь в те годы уже оказался за колючей проволокой; поселок, что был под его стенами, облюбовали ученые и военные, которым Родиной было поручено создать атомную бомбу, чтобы ответить на бомбу американскую и спасти мир от войны. За колючей проволокой в три ряда, контрольно-следовой полосой, вдоль которой ходили солдаты с овчарками, оказалась и Дальняя пустынка, где Серафим вершил свой главный подвиг. Так что мечта попасть туда была из области несбыточных.

Но не зря старые бабушки говорят: вера сотворит любое чудо. Невероятно, но факт: на серафимовских местах Саня-кнут побывал!

Как-то в июле он вдруг из села пропал. А через месяц его привезли на военном газике, провели в правление колхоза, а потом опять посадили в газик и увезли. Веревочный кнут, как заметили немногочисленные свидетели происшествия, был при Сане… После этого юродивый сгинул окончательно…

И только годы спустя тайное стало явным.

В то лето Саня-кнут во что бы то ни стало решил попасть в секретный город и пробраться на Дальнюю пустынку. Он всю весну и весь июнь бродил вдоль колючей проволоки и выискивал лазейку. Безрезультатно. Один раз в него даже стрелял узкоглазый темнолицый солдат – то ли киргиз, то ли якут. Но не попал.

И вот в конце концов Саня набрел на железнодорожную ветку, по которой в закрытый Саров по ночам ходили время от времени составы. Тут он и понял, как проберется в город. Выждав, когда на станцию пригнали состав с лесом, он нашел платформу с самыми большими бревнами и ухитрился пробраться в щель между стволами. Конечно, там его непременно должно было раздавить во время движения. Но не зря в народе говорят, что Бог заботиться о дураках, пьяных и Соединенных Штатах Америки. Поскольку юродивый сродни дураку, Бог видимо пожалел Саню, и его не раздавило бревнами, не унюхали овчарки, не проткнул длинным железным штырем солдат на КПП. Когда состав пришел на товарную станцию Сарова, была еще ночь, и Сане удалось незамеченным выбраться из бревен, и так же не обнаруженным уйти со станции.

Недели полторы он жил в самодельном шалашике на Дальней пустынке, которую нашел без труда по рассказам богомольных деревенских стариков, еще помнивших, как их в детстве водили на поклонение мощам Серафима и в монастырь, и на пустынку. Однако когда кончилась принесенная в котомке еда – хлеб, печеная картошка и печеные же яйца, пришлось идти в город. Тут, в городе его и замели. Для интеллигентных жителей научного Сарова в диковинку оказался грязноватый человек в рубище и с кнутом на плече, который стоял у магазина и ласково просил хлебушка. КГБ в те времена работал шустро. Саня-кнут был моментально задержан, доставлен куда следует, и кто следует его допросил. Долго не решались поверить, что оборванный человек не американский или на худой конец английский шпион. Несмотря на то, что Саня-кнут подробнейшим образом описал, как он проник в город, показал шалаш, в котором жил и рассказал кто он и откуда, саровские рыцари плаща и кинжала долго отказывались признавать реальность его истории и усердно строили версии шпионского направления, допрашивая его, как инквизиция Коперника. Саня, однако, всем улыбался, ничего не боялся, охотно и многословно отвечал на все вопросы и вышел из себя лишь однажды, когда кгбшники отняли у него кнут. Он так орал, рыдал и колотился в судорогах, что кнут ему вернули и больше отнять не пытались.

В конце концов, Саню посадили в газик, привезли в село и предъявили правлению колхоза с председателем во главе для опознания. Со шпионской версией кгбшникам пришлось-таки с большим сожалением расстаться…

Куда увезли Саню, так никто и никогда не узнал. Говорили только, что садясь у крыльца правления в гбшный газик, Саня-кнут беспечно и счастливо улыбался. Еще бы, его несбыточная мечта сбылась. Газик повез его в неизвестном направлении, а оказавшиеся около правления случайные старушки тайком крестили воздух ему вслед…

С тех пор ни одного юродивого в наших краях никто никогда не видел…

Да, но не всё так безобидно. Бывают ведь и другие сумасшедшие. Как же он мог забыть о двоюродной своей тётке – Марякльне? Вообще-то звали её Марья Яковлевна, но так уж повелось, что торопливая родня не разменивалась, слила имя и отчество в одно прозвище – Марякльна – и всё. Работала она в психбольнице. Уж давно… И вот была, была, а потом пропала. Арсений знал её мало и даже не поинтересовался – куда делась. И только потом рассказали ему, как было дело. Был у них там один буйный. И как-то так вышло, что только Марякльне его удавалось успокаивать. Уж чем она его взяла – неизвестно, только тот даже стал вроде как в себя приходить. Марякльна упросила главврача, чтобы ему разрешили в общий холл выходить и даже гулять изредка. А весной он ее в дровяном сарае зарубил. Рассказывали, что пришел в общую комнату с топором, а с лезвия кровь капает. Стоит, глаза ясные, как бы даже веселые, вроде как доброе дело какое сделал… Потом, правда, дошло, что ли до него, буянить начал, кричал жутко, плакал. Но недолго мучился, однажды ночью порвал на лоскуты простыню, да и повесился…

Говорят, когда Марякльну нашли, она еще живая была. И вроде еле дышала уже, и голова в крови, а глаза ясные, и вроде как не больно ей совсем. Не судите, говорит, его, он хороший, больной только…

Арсений передёрнулся. Нет, уж лучше посох и сума. Всё же страшная штука – смерть. Или не страшная? Ему припомнился сумрак вечерней избы, иконы, поблескивающие серебряной фольгой окладов в танцующем свете свечей. Старенький священник, прихлёбывая, попивает крепкий душистый чай с неведомыми травами и отвечает на наивные, воспитанного в атеизме Арсения вопросы.

– Вот если ты христианин, значит, должен помнить свой сметный час – и вовеки не согрешишь. Перед смертью все твои богатства, кроме духовных, – тлен и ничто. Знаешь, как в народе говорится – гроб карманов не имеет. А смерть – не горе. Смерть – для нас живых печаль об ушедшем, но для усопшего – рождение к новой жизни.

Потрескивает фитилёк лампадки, пахнет ржаным хлебом, травами и лампадным маслом. Старый человек с улыбкой смотрит Арсению в глаза:

– Смерти не бойся.

– Да я и не боюсь…

– И хорошо.

Ангел тонко и холодно улыбнулся, спросил громовым голосом:

– Так не боишься?

Словно ледяным ветром повеяло в лицо, сердце снова забилось со страшной силой. «Так не боюсь? – замирая от страха, спросил Арсений сам себя? – и почему он спрашивает меня об этом? И зачем мы так долго – час? день? год? Беседуем о смерти? Экзамен? Чистилище? Бред?»

Отчего ещё сильнее запахло бензином.

На вопрос: «Как вы хотели бы умереть?» было получено много разных ответов. И только один из более сотни опрошенных ответил: «Никак»…

Ангел встал, расправил складки хитона, засмеялся и взмахнул невероятными крыльями, отчего стало ещё холоднее. Пустыня вдруг начала стремительно белеть, и Арсений почувствовал холод снега. Ангел оторвался от земли и, поднимаясь в небо, закричал громовым голосом:

– Не бойся! Не бойся, но помни! Очнись, парень, очнись!..

– Очнись, парень, слышишь, очнись! – голос из громового превратился в обычный мужской человеческий, и Арсений почувствовал, что кто-то трясёт его за плечо.

Солнце било в глаза, капала со лба кровь, в голове гудел колокол. Снег залетал в расплющенное окно автобуса, завалившегося на бок под откосом шоссе. Пахло пропитавшим снег бензином. Из-за переднего сиденья торчала рука со скрюченными в последней судороге пальцами. Рядом застыла в нелепой позе женщина с открытыми, но слепыми глазами и оскаленном в немом крике ртом. Человек в зимней куртке и сваливающейся ушанке тащил Арсения за рукав из разбитого автобуса:

– Очнись, парень, очнись. Бензин разлился, может полыхнуть.

Автокатастрофа! И Арсений всё вспомнил.

В эту командировку он очень не хотел ехать. И ему самому было это странно, ведь он любил поездки, любил новые места и встречи. Недаром бабка называла его порой Шатун Гулящий. А тут надавило что-то на сердце, навалилась депрессия, впору отказаться. Только как откажешься – работа. Пришлось ехать. Арсений ясно вспомнил, как автобус весело летел по зимнему шоссе, как сверкало солнце в инее белых берёз и пушистых лиственниц. Он даже повеселел и начал получать удовольствие от поездки. А в какой-то момент увидел в лобовом стекле «Икаруса» мчащийся навстречу грузовик, потом заснеженные деревья придорожной лесопосадки, странным образом переворачивающиеся кронами вниз, и очнулся сидя на валуне в странной пустыне…

– Ну, парень, повезло тебе, – гудел над ухом мужчина, помогая Арсению взобраться на обочину. – Четыре трупа вокруг тебя, а тебе только бровь поцарапало. Ну, повезло.

Арсений стоял, в оцепенении смотрел, как одни люди, вытаскивают из покорёженного брюха автобуса других людей, слышал, как кто-то кричал, кто-то кого-то звал и никак не мог придти в себя. Он почувствовал на себе взгляд и обернулся. На противоположной обочине шоссе стоял высокий человек в длинном – почти до пят – чёрном пальто, пристально смотрел на него и слегка улыбался. Он оглядывал Арсения, словно хотел в чём-то убедиться.

Незнакомая женщина подошла к Арсению и принялась платком вытирать кровь на его лице, а когда отошла, и Арсений обернулся, человека в чёрном уже не было.

Снег падал из лёгких редких облаков и сверкал на солнце, мороз пощипывал лицо. Но Арсений не замечал этого. Мысли его медленно плыли одна за другой. Наверное, это правильно, что мы не знаем, когда и как умрём. Наверное, это правильно, что мы не знаем заранее, что ТАМ. Может быть, только это и делает нас людьми. Но как же хочется верить, что душа ТАМ по-прежнему жива. Потому, что если это так, то есть надежда на прощение. Есть надежда на то, что тот, кого ты обидел, не понял, кому не помог, видит твои запоздалые мучения, чувствует их и – сочувствует? А, может быть, и прощает?

Поскрипывая затоптанным снегом, неторопливо Арсений побрёл к автобусу, который подогнали, чтобы забрать пострадавших. Он сидел в холодном кресле, смотрел на суету за окном и думал о том, что хоть всё и пойдёт в его жизни по-прежнему, что-то в нём самом будет иным. Он никогда не забудет слов Ангела «Не бойся!», но не забудет и о кнопке с надписью «Выкл.»…

Content

Александр Ломтев
Финский дом

Александр Ломтев

Финский дом. Повесть без сюжета и главного героя

Глава I

Год 1946

Год 1949

Год 1951

Глава II

Год 1956

Глава III

Год 1964

Глава IV

Год 1975

Глава V

Год 1985

Глава VI

Год 1993

Год 2000

Глава VII

Год 2010

Ичкериада. Забытый сценарий не снятого фильма

Блокпост (Граница Чеченской республики. Поздний вечер)

Васенька (Кафе «Омар Хайям» на трассе Моздок – Грозный)

Ночной полёт (Ханкала – аэропорт «Северный» – Итум-Кала)

Подвиг (Палатка пресс-службы. Ханкала)

Фугас (Окраина города Грозный)

Будни (Военная комендатура в Аргуне)

Ива (Железнодорожная ветка близ Ханкалы)

Терракт (Время мусульманского поста. Окраина Урус-Мартана)

Русик

Макс

Мальчик (Юго-восточная окраина Грозного)

Рыжий Бой (Старопромысловский район Грозного)

Рождество (Одна из воинских частей в районе Шали)

Ловушка (Поселок в горах выше ущелья «Волчьи ворота»)

Не бойся. Онтология смерти