Таня Винк

Прости за любовь

© Винник Т. К., 2016

© DepositPhotos.сom / kegfire, обложка, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2017

* * *

Моему сыну

Глава 1

– Это не я! Я не хотела!

Лена проснулась и посмотрела на другую половину кровати. От сердца отлегло – там было пусто. Она приподнялась на локте, взбила подушку и снова легла.

Ну вот, она так старалась не кричать, но все напрасно – как ни старайся, а во сне действуют свои правила. Хорошо, что Дима уехал. Конечно, она счастлива, когда муж рядом, но его пугают эти крики. Он предлагал сходить к психологу, сказал, будет рядом сидеть, за руку держать, но что она скажет этому психологу?

Правды она не скажет никому.

На часах без десяти восемь. Дима наверняка проснулся, уже можно позвонить, услышать «доброе утро», представить, как он поглаживает пальцами висок, как улыбается. Никто так не улыбается, только он – по-детски беззаботно, озорно, на все кривые зубы. Он хотел сделать коррекцию, но она долго отговаривала. И он согласился, потому что любит ее. Потому что знает: она тоже любит его больше жизни. Это не просто слова, так и есть.

Она посмотрела на телефон. Нет, сейчас она не будет звонить, она позвонит в половине девятого, он как раз будет в дороге. А то потом как сядет в свое кресло – и все, с головой уйдет в работу.

Она накинула халат и, шлепая босыми ногами по холодному полу, пошла в кухню. Хотелось кофе, но, увы, нельзя. Включила чайник, затем телевизор, вынула из холодильника пакет с соком и забралась на высокий стул.

По телевизору шла сказка о любви, «Вечное сияние чистого разума».

– Какого черта?! – воскликнула Лена и переключила канал.

Здесь крутили рекламу – обворожительный мачо дарил возлюбленной шоколад.

– Да чтоб тебя! – она замахнулась пультом на экран.

Это неправильно. Мама говорила: «Эмоции надо сдерживать, тогда все будет хорошо». Она сдерживает эмоции, даже когда они бьют через край, – и где оно, это хорошо? Нет его! Просто у каждого свое «правильно» и свое «хорошо». И никто не знает, как ей плохо, и никогда не узнает, потому что о таком не рассказывают. Она выключила телевизор и спрятала сок в холодильник.

Восемь утра. Зазвонил телефон. Это был прораб, а не Дима.

– Я вас не разбудил?

– Нет.

– Стройплощадка готова.

– А мусор вывезли?

– Конечно, последняя машина ушла в час ночи. Когда вы встречаетесь с Григорием Михайловичем?

– В субботу.

– Отлично. Надеюсь, вам понравится его проект. Хороших выходных.

– И вам тоже.

Господи, ну почему она не настояла на своем и не продала дом? Он же ей принадлежит по завещанию. А потом купили бы где-нибудь в районе Алексеевки, у озера, например. И все решилось бы само собой: с глаз долой – из сердца вон. Но Дима и слушать не хотел – мол, только полный идиот меняет Шатиловку на Алексеевку, пусть даже с озером. Озеро – это комары, а здесь никаких комаров, красивый сад, сосны по периметру, соседей не видно. Центр города, до метро пять минут пешком. Что еще надо? Если ей не нравится дом, то его можно перестроить, он не против.

Она не хочет перестраивать. Она снесла его к чертовой матери! Узнав об этом, Дима поворчал, а потом пошло-поехало: выбор проекта, затем хороших строителей… Наброски, планы: вот тут будет детская, тут – столовая. Детская комната должна быть солнечной, с террасой, видом на сад, площадку для игр… Она по уши в делах, некогда сидеть и пялиться в потолок, ждать субботы. Но Дима теперь редко приезжает даже на выходные.

Он не виноват, он работает как вол. Он вернется в Харьков насовсем, как только родится ребенок.

Мечта о ребенке и любовь к мужу – единственное, ради чего она живет. Больше у нее ничего нет. Нет здоровья, хотя врачи утверждают обратное. Если она здорова, почему не может родить? Почему носит, носит – и вдруг…

Да, она нервная, издерганная, по десять раз на день звонит мужу, чтобы услышать его голос. Рассказывает про визиты к врачу, про стройку, про разную чепуху – кого видела, кто звонил. Шутит, старается быть веселой, а он слушает, поддакивает и тоже смеется.

Она сунула телефон в карман и пошла в гардеробную. Открыла шкаф, сняла с вешалки плащ и зарылась в него лицом.

Синий плащ… Он был на Диме, когда она впервые его увидела. Она пришла к маме на работу, в больницу, а он шел по коридору. Она увидела его и онемела. «Ты чего?» – спросила мама. А она стояла как дурочка и пялилась на незнакомца. Мама увлекла ее за угол: «Да это сын Ларки Хованской!» – и попросила Лену закрыть рот. Лариса Алексеевна Хованская училась с мамой в одной группе, работала в военном госпитале и два раза в неделю вела прием больных в областной больнице.

Целую неделю с Леной творилось неладное. Она отвечала невпопад, натыкалась на людей и мебель, в кондитерской «Бисквит» долго смотрела на продавца и не могла собраться с мыслями – что же она хотела купить? На работе куда-то подевала ключ от сейфа с документами «Для служебного пользования». Неизвестно, куда завела бы ее стрела Купидона, но все эти непонятности конкретизировала пышногрудая Тайка, старшая машинистка обкома. «Ты что, девка, влюбилась?» – спросила она, не отрывая взгляда от каракулей помощника второго секретаря, потом, печатая одной рукой, другую сунула за пазуху и быстрым движением подтянула бретельку бюстгальтера.

– С чего это вы?.. – попыталась отбиться Лена.

Тайка скривилась:

– Я-то ничего – все на твоей роже написано.

Лена хотела послать Тайку, но прикусила язык, потому как Тайка была не только старшей машинисткой – она была особой неприкасаемой. Вещи на ней были не из центрального универмага – одни сапоги на черном рынке тянули на двести рублей, а их у нее было шесть пар. Дубленка за полторы тысячи, сумки разные. Это при зарплате в сто десять рубликов. А уж платья и костюмы! Они были предметом всеобщей зависти. Надо учесть, что ей завидовали работницы обкома, допущенные до номенклатурной кормушки, а не нищие инженеры какого-нибудь НИИ «Промстройтяпка». У нее была двухкомнатная квартира в сталинке в начале Московского проспекта, каждый год она ездила то в Сочи, то за границу, то в круиз. Как вернется – месяц рот не закрывает, рассказывает, но это не мешало работе: Тайка умела одновременно говорить и печатать, не делая при этом ни одной ошибки. На «Адмирале Нахимове», который потом трагически ушел под воду, она подружилась с Гомиашвили, актером кино, он играл Остапа Бендера, и очень этим гордилась, потому что товарищ Бендер подкатил к ней со словами, что она самая элегантная женщина не только на судне, но и вообще… Тут Тайка делала паузу – мол, сами догадывайтесь, что было дальше.

На какие шиши все это покупалось? Мужа у нее не было, родители – рабочие тракторного завода. А вот на такие – Тайка была обкомовской проституткой. Она ублажала в гостиницах киевское начальство и разнокалиберных инструкторов. Они дарили ей вещи и боны, на которые можно было отовариться в «Березке». И еще за такую тяжелую работу она получала деньги от одного мерзкого типа, второго помощника первого секретаря – много лет спустя его нечаянно подстрелили на охоте. Работа действительно была тяжелой. Тайка, конечно, не распространялась об этом, Лена все знала от мамы, а мама – от папы, обкомовского работника. Тайка была не одна – при обкоме состоял целый штат таких дамочек, но она была лучшей, и ее запрашивали самые важные гости.

После слов Тайки Лена покурила в туалете – тогда она еще могла себе это позволить, – послонялась по коридорам и решила вечером поговорить с мамой. Потому что без Димы не видела смысла в жизни. Мама попросила тайм-аут для разведки.

Через неделю мама сказала, что Дима перспективный, и они пошли к Хованским в гости. Не просто так – была веская причина: Тамара Николаевна и Лариса Алексеевна закончили мединститут ровно двадцать пять лет назад.

Через год Лена и Дима поженились – это было самым счастливым событием в ее жизни. А потом было всякое. Нет, он не изменял ей – если бы изменял, она бы убила его. А потом себя. Невыносимая мука вот так любить: чем дальше, тем мучительнее, но даже если бы она с самого начала знала, через что пройдет, все равно не отказалась бы от своей любви. Ни за какие земные блага. Как можно отказаться от наслаждения слышать его голос, прижиматься носом к ложбинке над ключицей, вдыхать его запах, целовать плечи? Смотреть, как он в задумчивости поглаживает висок, как пьет, ест. Особенно когда голоден, когда откусывает большие куски и проглатывает почти целиком. А потом ляжет на диван и сразу засыпает. А она садится поблизости и смотрит, смотрит… У него красивое тело, сильные руки. С годами он становится все более привлекательным, а она… Нет, не становится. Но Дима говорит, что сейчас она лучше, чем когда они впервые встретились. Любимый врунишка… Когда он рядом, она млеет оттого, что он рядом, пусть даже его мысли где-то – ей больше ничего не нужно, ведь она больна самой сладкой болезнью во вселенной – любовью. Да-да, любовь – это болезнь, она приравнивается к наркомании и алкоголизму, у нее даже есть свой шифр в международном классификаторе болезней F63.9. Лена верит в магию чисел, вот и тут она сложила цифры: 6+3+9, получила 18. А что такое восемнадцать? Три раза по шесть, 666… Она больна дьявольской болезнью. Это правда.

Лена повесила плащ в шкаф и прижала ладонь к еще маленькому животу. Дима далеко, но его частичка зреет в ней. Это счастье…

И горько заплакала.

* * *

Мало кто любит февраль. Вот март – это другое дело. А если начистоту, то после января должен быть март.

Февраль любить не за что: серый, грязный, морозный. Не месяц, а сущее наказание. Под ногами коварный лед, над головой такие же коварные сосульки – все время чувствуешь себя беспомощной мишенью. Все проклинаешь, увидев в «Синоптике» веселенькую фразу: «Долгожданный февральский морозец…» Ложь! Никто его не ждал. Из-за него столько страданий! Окоченевшие колени, пальцы, красный нос с каплей на кончике, обувь, покрытая белыми разводами. Эти разводы остаются навсегда! Холод настолько влажный, что не спасает даже суперпуховик. К концу месяца так устаешь от непогоды, что нет сил ни на работу, ни на вечеринки, ни на шопинг. Не хочется высовывать нос не только на улицу, но из-под одеяла тоже. Не нравится тот, кого видишь в зеркале. Все валится из рук, даже руль автомобиля.

Скорее всего, День влюбленных празднуют для того, чтобы хоть как-то оправдать существование этого нелепого месяца, в котором даже количество дней непостоянно. Ну, и еще чтоб вытрясти денежки из окоченевших влюбленных – окоченевших не душами, а телом. С первого февраля магазины устраивают скидки, подтягивая ко Дню влюбленных еще и женский праздник, но покупателей все равно раз-два и обчелся – не всем по карману даже со скидками. В основном в магазины заглядывают озябшие. Погреться и заодно поглазеть. В восемь утра темно, приполз с работы – темно. Даже котов во дворе нет – они не дураки, сидят в подвалах на трубах отопления, марта ждут. Вот первого марта все будет иначе, даже если мороз. Не важно. На календаре март – и точка! И этот, в зеркале, так улыбается! А чего не улыбаться – весна!

Но в Киеве пока февраль, утром туман, днем слякоть, вечером тонкая корочка льда на ступеньках у подъезда. Шлепнешься – и обязательно ругнешь дворника, расторопного и улыбчивого трудягу, будто он один должен сражаться с этой погодой.

Дима тоже боролся с февралем как мог. На работу ездил к десяти, а то и к одиннадцати – он же директор. Он сам все придумал, сам нашел специалистов, сам распределил полномочия и обязанности, и теперь ему оставалось только контролировать и вмешиваться там, где без него никак. А вот Яровой приходил раньше всех, в начале девятого, сразу после выгула собаки. С Юрой Яровым они учились в инженерно-строительном институте и единственные из всего курса получили дипломы с отличием. Потом работали в разных местах, а Юра еще закончил исторический факультет университета – так, ради интереса.

Однажды они встретились в метро. Юра сказал, что работа у него нудная, что зря потратил время на строительный институт, а Дима послушал и предложил посмотреть, над чем работает его фирма. Юра посмотрел и остался. Некоторые умники утверждали, что археолог-шизофреник (почему археолог обязательно шизофреник, Дима так и не понял) развалит успешное предприятие, и ошиблись – через полтора года они запатентовали первое изобретение, а потом еще четыре. И это благодаря Юркиным «шизофреническим» дотошности и скрупулезности.

Когда Дима предложил завоевывать Киев, холостяк Юра без колебаний покинул родной Харьков. Ему было все равно, где жить, – от перемены места жительства его привычки не менялись. Собрался Юра быстро: положил в машину множество картонных коробок с коллекцией древностей, добытых на раскопках, посадил лабрадора Давинчи на переднее сиденье, закрыл квартиру и уехал. В Киеве жила его сестра, очень занятая дамочка, у которой не было ни мужа, ни детей – только бизнес. Она с удовольствием приняла Юру со всем добром и свалила на него домашние дела, вплоть до уборки. Домой она приходила только ночевать, да и то не всегда. Отпуска Юра проводил в археологических экспедициях в качестве внештатного сотрудника исторического музея, откуда привозил очередной артефакт. Но он не был стопроцентным ботаником, несмотря на очки и гладкую, как бильярдный шар, голову. От ботаников он отличался маленькими черными усиками, почти как у Пуаро. Они топорщились, когда Юра думал, и блестели, когда он пил водку или обсуждал футбольный матч.

За завтраком Дима проверил почту. На работе времени не будет: такое впечатление, что сотрудники сидят в засаде и ждут, когда приедет шеф, чтобы броситься к нему со своими проблемами. Он открыл ящик и улыбнулся – пришло письмо от отца Николая. Священник поздравлял с днем ангела – даже открытку прикрепил – и сообщал, что все хорошо.

Они познакомились два года назад. Отец Николай, которому было лет около девяноста, сколько именно – никто не знает, приехал в офис с помощником совершенно расстроенный. Помощник был более спокоен. Он показывал снимки, а отец причитал: «Чем прогневали?», «За что такая кара?» – и заглядывал в глаза, будто Дима с Юрой знали ответ. На снимках была церковь второй половины восемнадцатого века, стоящая над рекой на высоченном холме. В фундаменте со стороны склона была трещина, в которую можно было просунуть спичечный коробок. Собственно, он там уже торчал, помощник позаботился и сунул – для наглядности. Удивительно, как церковь простояла почти двести пятьдесят лет на таком крутом склоне! Настолько крутом, что по нему невозможно было спуститься к реке, разве что кубарем скатиться.

От Киева до церкви ехали почти два часа в сторону Харькова. Сильный ветер гонял по шоссе белых мух, и помощник сокрушался, что в этом году земля голая, что урожай озимых пропадет. Немного поглазев по сторонам, уже потеплевшим, умиротворенным голосом он сообщил, что люди потянулись в церковь как никогда. Война потому что или какая другая причина… Один Бог знает, но церковь вот в кои-то веки смогли отремонтировать.

Тут и сама церковь показалась из-за леса – изящная, с ярко-синими куполами, усеянными золотыми звездами, она будто парила над землей.

– Нам сказали, что только вы можете остановить этот ужас.

Помощник подвел их к трещине в фундаменте. В паре метров от нее располагалась могила известного филолога конца девятнадцатого века. Он хотел лежать здесь, над рекой, поэтому щедро помогал церкви.

– Наша церковь очень крепкая, – бормотал помощник, пока священник ходил взад-вперед и нервно теребил бороду, – фундамент на яичных желтках…

– Органические добавки не влияют на качество фундамента, это доказано, – вставил Юра. – И бычья сперма не влияет, это тоже доказано, еще при Советском Союзе. На доказательство потратили два с половиной миллиона советских рублей.

Лицо помощника исказилось, будто у него внезапно заболел зуб.

– Мы только ремонт закончили. – Он поднял руки к куполам, будто взывая к ним. – Звезды из сусального золота. Видели бы вы, как они на солнышке сверкают. – В его глазах сверкнули слезы. – К нам миряне за тысячи километров приезжают, говорят, место божественное. А что теперь будет? Что мы им скажем? – Он тяжело вздохнул.

– Не надо ничего говорить, – пробасил священник, – надо молиться и работать не покладая рук. – Отец Николай остановился и обвел церковь взглядом. – Большевики тут коней держали, фашисты боеприпасы хранили, потом мебельный склад был… Тьфу! – сплюнул он в сердцах. – Видели б вы ее до ремонта. Ни одного живого места, вся ободрана и обстреляна. – Он нежно, с любовью, будто по живому, провел ладонью по теперь уже гладкой стене.

– Ну что, вы можете остановить разрушение фундамента? – спросил он после недолгого молчания.

Дима и Юра переглянулись.

– Да, мы можем укрепить фундамент и грунт, – ответил Дима, – но на какое время это спасет церковь, стоящую на таком крутом склоне… – Дима пожал плечами. – Для этого нужны гидрогеологические исследования.

– Спасать церковь не ваша работа, это работа ангела, – ответил священник, будто речь шла о председателе сельсовета.

Грунт зацементировали, откосы укрепили, и теперь раз в квартал в село наведывался инженер, маячки проверял. К счастью, их положение не менялось. А батюшка тем временем молился за спасение душ Димы и Юры, сотворивших богоугодное дело. Юра как-то сказал, что стал спокойнее, рассудительнее, наверное, молитва так работает. Дима только посмеялся.

Он уже выходил из квартиры, когда позвонила жена.

– Доброе утро, любимый.

– Доброе утро, Леночка. Как спала?

– Без тебя я плохо сплю. Как ты?

– Нормально. Дорогая, я спешу. – Он нажал кнопку лифта.

– Что случилось?

– Ничего особенного – работа.

– Фух, напугал.

– Я позвоню тебе позже.

– Позже? – Ее голос заметно дрожал. – Когда?

– Ближе к обеду.

Она всхлипнула.

– Я скучаю по тебе-е-е… Мне так одиноко-о-о… – И она заревела.

– Лена, ну нельзя же каждый день хныкать. Подумай о нашем ребенке.

– Я все время о нем думаю-у-у…

И пошел привычный текст о том, что он не ходит с ней по врачам, не водит в театр, не разговаривает с малышом. Да, он кроха, но ему нужно слышать голос папы.

Дима не перебивал. А зачем? Ее капризы вполне природны. В детстве, отдыхая в деревне у бабушки, он слышал рассказы беззубых старушек о том, как они носили и рожали детей. «Ох, еле выносила! Ругались с муженьком каждую минуту. Как увижу его, аж синею от злости, в душе все переворачивается: он петухом ходит, а я ни спать, ни есть не могу, меня всю аж наизнанку выворачивает. Сколько раз нож откидывала – боялась, что прирежу, прости Господи! – Тут старушка крестилась. – А уж как рожать приспичило… Ой! Так мне плохо было, только что смерти у Бога не просила. Повитуха на меня матом – мол, нечего жалиться, никто тебя под мужика не подкладывал! Тужься, корова! Мои зенки из орбит лезут – и что я вижу?! Матерь Божья! В углу на веревке штаны висят. Уберите, кричу, чтоб ему все отсохло! И родила. Да… Полежала… Смотрю, не хватает в хате чего-то… Сердце сжалось… Слезу утерла. Говорю, мол, штаны на место повесьте». Тут все смеялись, и Дима тоже смеялся, но тогда он еще не знал почему.

– Успокойся, милая, – ласково сказал он. – Ну что ты себя накручиваешь?

– Это ты меня накручиваешь – не приезжаешь. Почему ты не приезжаешь?..

– А ты как думаешь? – Дима сел в машину. – Я должен работать и зарабатывать. Для нас.

Лена всхлипнула и сказала более-менее спокойным голосом:

– Площадку уже расчистили. Я договорилась с Гришей на субботу.

– На какое время?

– На двенадцать.

– Я постараюсь приехать.

– Хорошо, постарайся.

– Договорились. Целую, береги себя.

– И ты тоже…

Да, он не хочет строить дом. А что, старый был плохой? Нет. Он тоже был из кирпича, крыша – из настоящей черепицы. Он простоял восемьдесят лет, мог бы еще пятьдесят простоять. Коробку и крышу можно было оставить, только внутри все поменять, но Лена заупрямилась. Мол, дом напоминает об ушедших родных и она здесь больше плачет, чем радуется. Этот дом и двадцать соток земли еще до войны получил ее дедушка, обкомовский начальник. После его смерти Ирина Андреевна, бабушка Лены (она до последнего вздоха работала в КГБ, на Совнаркомовской, окна кабинета выходили на Зеркальную Струю), приватизировала дом и землю и составила завещание в пользу дочки Тамары Николаевны. А сыну завещала свою квартиру на Пушкинском въезде, что тоже было неплохо.

В доме Хованские не жили, только летом приезжали – шашлыки пожарить, в саду посидеть. Без заботливых рук дом потихоньку разрушался, сад приходил в негодность, ворота поржавели, и на них уже стали приклеивать объявления «Куплю дорого!». На шашлычный дымок заходили назойливые соседи и просили продать участок куму, свату, брату… Озвученные суммы смешили Диму, а покупатели пучили глаза и растопыривали пальцы: «Что ж ты хочешь, братан, – инфляция, депрессия, экономика в упадке…» – «Да ничего я не хочу и продавать не буду». По вечерам жена устраивала истерики, и Дима сдался: строй новый! Да и ребенку в новом доме будет лучше.

Про каждодневное зарабатывание он тоже наврал. Фирма работает как хорошо отлаженный механизм, и при желании он может руководить из Харькова. Но такого желания нет.

Это случилось семь лет назад. Он стоял у окна своего кабинета в Харькове и смотрел на мостовую. Представил, что сейчас поедет домой той же дорогой, войдет в тот же подъезд, сядет на тот же диван, снова будет делать вид, что слушает Лену. А Лена, как вчера и позавчера, будет сокрушаться, что бросила хорошую работу, что не хотела, но превратилась в домохозяйку. Поплачет, а потом вдруг начнет радоваться, что спит сколько хочет, с удовольствием занимается домашним хозяйством. И от этих мыслей по его спине пополз леденящий холодок.

Он вышел из офиса, свернул за угол, к автомобилю, и тут порыв ветра чуть не вырвал зонт из его руки. Кляня погоду на чем свет стоит, он добежал до машины. Захлопнул дверь, вставил ключ в замок зажигания – и вдруг к лобовому стеклу прилипла газета. Не клочок, а целая газета, будто кто-то нарочно развернул ее и прилепил. Он включил дворники. Газета смялась, порвалась, но в левом нижнем углу остался кусочек с жирным текстом: «Киев. Сдаются в аренду помещения в офисном здании». Надо же… Пару месяцев назад они с Юрой предположили, что было бы неплохо открыть представительство в Киеве. Тогда он поделился с Леной, и она одобрила – она одобряла все его начинания. Но дальше рассуждений не пошло, не было времени. Сейчас времени тоже не было, но Дима взял телефон и набрал номер, указанный в объявлении.

– Добрый вечер. Я бы хотел завтра утром посмотреть помещения в офисном здании.

Он назвал номер объявления и, получив положительный ответ, позвонил жене:

– Леночка, я срочно еду в Киев, кажется, есть то, что нам надо.

– Ты о чем?

– Можно взять в аренду офисное помещение.

– А чего ты вдруг?

– Какое «вдруг»? Мы уже не раз об этом говорили, пора что-то делать.

– А где оно, это помещение?

– На левом берегу, где-то в центре, больше ничего не знаю. Увижу – сразу позвоню.

– Но ты устал, ты голодный…

– Ничего, я в дороге подкреплюсь.

– Ох, сейчас такой ливень… А завтра нельзя?

– Завтра может быть поздно.

– Что ж… Поезжай. Желаю удачи… Я с удовольствием поживу в столице… Не гони, дорога скользкая.

Первый раз он остановился на заправке недалеко от Полтавы, в тридцати километрах от деревни, в которой когда-то родилась его мама, подкрепился мясом в горшочке и кофе без молока. Вторая остановка была в четыре утра в Киеве, во дворе гостиницы, а в десять он стоял у окна своего будущего кабинета и смотрел на золотистые купола маленькой церквушки.

– Я готов подписать договор, – сказал он и с той поры ни секунды не жалел о своем решении.

А уж как обрадовался мамин брат, дядя Валя! В детстве они вместе отдыхали на море, и дядя Валя возился с Димой больше, чем родители: он был всего-то на четырнадцать лет старше Димы. Он называл Диму Малышом, а себя – Карлсоном. Он так и остался Карлсоном, добродушным и очень симпатичным холостяком. Ему было за шестьдесят, но он все еще был мужчиной в самом соку: высокий, плотный, а ближе к зиме – довольно полный. Он любил вкусно поесть и обожал готовить, а весной и летом отправлялся в Трускавец на воды, сбросить десяток килограммов. Дядя Валя, как и мама, закончил мединститут и работал психиатром, а потом защитил одну диссертацию, другую и уехал в Киев.

Дядя Валя подружился с Яровым, и Юра бывал у него чаще, чем Дима. Лысина Юры залоснилась, бока округлились, и с позапрошлого года они отправлялись в Трускавец вместе, оставляя лабрадора в собачьей гостинице.

Жил дядя Валя в большой двухкомнатной квартире за Пассажем, на улице Заньковецкой. Первый месяц Дима прожил у него, чему дядя Валя был страшно рад. Он угощал Диму редкими блюдами, доведя его вес до цифры, от которой у Димы темнело в глазах. Эту вакханалию остановила Лена, сообщив, что намерена приехать в Киев на пару месяцев. И Дима снял квартиру рядом, на Городецкого.

Сначала Лена была уверена, что это ненадолго, что Дима подготовит киевского директора и они вернутся домой. Через пару месяцев она заныла, что Киев ей надоел, что она обошла все музеи, была на всех выставках, что в театре они были всего два раза – Диме все некогда, – поэтому она уезжает домой: сидеть в четырех стенах она не намерена. Уехав, Лена во время телефонных разговоров шутила, что разлука им только на пользу: ожидание встречи и все такое, но хорошо бы жить вместе. В итоге через полгода купили в Киеве квартиру, чтобы не выбрасывать деньги на съемную и потому, что это разумная инвестиция. Квартиру нашли быстро – в новой высотке недалеко от офиса, пять минут на машине, если без пробок, но пробки были всегда. Если пешком – то десять минут наискосок, дворами, по тихим зеленым улочкам. Кредит взяли в гривне. Предлагали в валюте на более выгодных условиях, но Дима никогда не шел на это: валюта – дама капризная, подорожает и оставит без штанов.

После завершения ремонта они первый раз поссорились по-крупному – она заподозрила, что Дима не собирается возвращаться домой, хотя и подчеркивает, что Киев для него чужой, а Харьков – лучший город на планете. Он сейчас на крыльях полетел бы, только вот загвоздка – некому доверить разросшееся хозяйство. Нет подходящего специалиста – и все тут! А потом начался Майдан и Дима отправил жену домой. И запретил приезжать.

Она звонила и плакала. Он терпел. Потому что жалел.

* * *

Дмитрий проехал один квартал и остановился. Ничего, на работе подождут, а он посидит и покурит. Но сигарета нервы не успокоит, это всего-навсего хватательный рефлекс. Тогда зачем курить? Ответа нет, как нет ответа на вопрос, зачем он бежит от Лены, вместо того чтобы быть рядом: она же беременна. Не первый раз, а шестой. Из них два последних раза – экстракорпоральное оплодотворение. Лена не хотела искусственно – хотела естественным путем, но врачи настояли, и она согласилась.

Он тоже согласился.

Зачем? Ведь ему уже ничего не хочется. А может, хочется, но не с Леной?

Ответ на эти вопросы был. Он не давал уснуть. А если Дима и засыпал, то только до половины четвертого. Он честно признавался себе, зачем все это делает. Потому что все еще любит Настю, и эта любовь так же сильна, как и четверть века назад. Он ничего не забыл, ни одной минуты из тех четырех дней, самых счастливых в его жизни. Он даже ночи помнил, потому что почти не спал. Ему казалось, что все время горит яркий свет, будто включили тысячу хрустальных люстр. И сердце стучало как бешеное. Он помнил всех, кого встречал, они казались такими симпатичными – и дежурная на переговорном пункте, и продавец цветов на базаре, и даже комендант корпуса… Он помнил, с кем говорил, о чем думал, какая была погода. Помнил запахи, цвета, помнил глаза Насти, серо-голубые, помнил улыбку, жесты, смех, походку. Он помнил все, будто появился в этом мире только затем, чтобы прожить эти четыре дня, потому что до этого не жил. И после этого тоже не жил. Он тысячи раз прокручивал в голове последнее утро, последнюю встречу и каждый раз размышлял, что же надо было сказать Насте, чтобы она осталась с ним.

Из-за кустов выбежала девушка, за ней парень со снежком в руках. Смеясь, девушка побежала к машине Димы, и снежок плюхнулся на лобовое стекло. Заработали дворники, и парочка испуганно отскочила в сторону.

Юноша вскинул руку:

– Звезда падает! Загадай желание!

– Ты что, нет там никакой звезды! Утро же! – возразила девушка, но в небо посмотрела.

– Какая разница! Загадай желание!

«А какое у меня желание?» – подумал Дима, глядя в пасмурное небо, будто в нем должен был вот-вот появиться ответ. Чего он хочет? Да, хочет, но уже ничего нельзя изменить. Нельзя вернуть Настю, нельзя вернуть молодость. И не надо будить уснувшую любовь – пусть она спит, ведь, проснувшись, она может умереть от того, что увидит.

Но одно желание еще может стать реальностью – ребенок, которому он отдаст свое сердце и всю неистраченную любовь. И подарит весь мир. Как часто он представлял, что берет малыша на руки, показывает ему солнечные лучики на полу, листья на дереве, кормит бродячего пса и спасает замерзающего котенка. А потом, когда малыш подрастет, он прочтет ему «Маленького принца» и расскажет сказку о девочке, у которой, так же как и у принца, никого не было, кроме розы… О том, как она отказалась от любви и счастья потому, что не хотела сделать больно еще не родившемуся человеку. «Нет, не тебе, малыш, а твоему старшему братику или сестричке, которые так и не пришли в этот мир… Прошу тебя, малыш, приди, и тогда моя жизнь наполнится смыслом. Приди и спаси меня…»

Дима повернул ключ. Двигатель тихо заурчал.

Он отъехал от тротуара и включил музыку. Переведя глаза на дорогу, он увидел, что впереди на мостовую опускается какая-то фигура.

Дима резко затормозил и крутнул руль влево, избегая столкновения. Это ему удалось. Выругавшись, он выскочил из автомобиля. На мостовой лежала девушка. На боку. Глаза закрыты, лицо спокойное, будто спит. Дима склонился над ней. Откуда ни возьмись собралась толпа.

– Олигархи, мать вашу, житья из-за вас нет!

– Да не виноват он, она сама бросилась под колеса!

– Не бросилась, а упала!

– Да ладно, нечего тут защитницей выступать! Говорю, ей деньги нужны, вот она и бросилась под дорогую тачку! Они теперь все так делают!

– Ага! Сначала шмотки в окно выбросила, а потом под машину бросилась! Ну и мудило ж ты!

Зеваки уже готовы были сцепиться, с любопытством косясь на девушку: жива – не жива? Девушка шевельнулась и открыла глаза.

– Не двигайтесь! – сказал Дима.

Но она попыталась встать.

– Да лежите вы!

– Мне холодно!

Она умоляюще посмотрела на него. В горле вмиг пересохло – такие глаза были у одной женщины во всей вселенной. Нет, не глаза, а то, что в них… там, в глубине.

– Конечно, холодно, но надо лежать: вдруг вы что-то сломали?

Она пыталась сопротивляться:

– Да ничего я не сломала! Пустите!

– Не вертитесь, я помогу.

Дима взял ее под мышки и осторожно посадил. Она дрожала.

– Я встать хочу! – Она покосилась на толпу и перевела взгляд на Диму. – Чего они смотрят?

– Чего? Любопытство, знаете ли…

Она повернула голову к машине:

– Я на дороге?

– Да, вы упали на дорогу, и я вас чуть не переехал.

– Упала на дорогу? – девушка с удивлением уставилась на Диму, но вдруг скривилась и прижала руку к затылку. – Мне надо встать…

– Не разрешайте ей! – крикнула женщина из толпы. – Вдруг помрет – что тогда вам делать? Пусть сидит, пока скорая не приедет. Я сейчас вызову, – она помахала телефоном.

– Ага, буду я тут сидеть, пока задница к дороге не примерзнет! – огрызнулась девушка и снова заерзала.

– Да что вы такая непослушная?! – Дима с трудом ее удерживал. – А если у вас что-то сломано?

– Да ничего у меня не сломано! Отпустите! Мне холодно!

И он отпустил ее.

Худая, грязная, стоит, пошатываясь. Пальто потертое, темные волосы стянуты на затылке резинкой, шея тощая, ноги голые, в одном тапочке, а вокруг валяются какие-то вещи, большая клетчатая сумка «радость оккупанта» и кривой черный сапог.

«Что бы это могло значить?» – подумал Дима.

Девушка с удивлением разглядывала людей и вещи.

– Тут так получилось, – начала объяснять все та же женщина, будто услышав мысли Димы. – Сначала вылетели вещи вон из того окна на четвертом этаже, – она ткнула пальцем вверх, – а потом девчонка выбежала вон из того подъезда, – женщина показала рукой на подъезд. – Она собирала вещи, ругалась и грозила кулаком окну, потому вас и не заметила. А как заметила, так от страха и шлепнулась на дорогу. – Женщина поставила на асфальт сумку, из которой торчала тонкая палка колбасы.

– Не твое дело, чего я шлепнулась! Какого черта уставились? – рыкнула девушка на толпу. – Жалеете, что меня по асфальту не размазало? Пошли вон, суки!

Кто-то обложил ее матом, и девушка бросилась на обидчика. Дима схватил ее за рукав и оттащил к машине. Она вырвала руку и, что-то зло бормоча, подняла с грязного снега сумку.

– Идиотка, сумасшедшая! – раздалось в толпе.

– Козлы!

Дима принес кривой сапог:

– Наденьте, вы же босая… Вы что, не видите?!

– Я все вижу! – Она вырвала сапог.

Сапог оказался с левой ноги, а босой была правая. Девушка тут же, на снегу, переобула тапочек на другую ногу, надела сапог и, сгорбившись, принялась складывать вещи в сумку. Ее руки дрожали, она шмыгала носом.

– Поищите носки, – посоветовал Дима, – да и наденьте что-нибудь, вы же простудитесь!

Девушка его не слушала и еще больше сгорбилась. Дима, решив помочь, собирал разбросанные вещи, но во всей этой куче не было ни одного носка. Кто-то из зевак тоже помогал.

– Ну вот, надо же! – в сердцах сказала она, когда толстый бумажный пакет, перевязанный тесемкой, вдруг развалился в ее руках и из него посыпались какие-то бумаги; среди них был диплом. Не такой, как когда-то получил Дима, в солидной корочке с гербом СССР, а обычный ламинированный кусочек картона.

Дима бросился собирать бумаги, но она оттолкнула его.

– Что вы такая злая?! Я, что ли, виноват во всем этом?! Это вы упали под мой автомобиль!

– Да пошли вы с вашим автомобилем!

Дима хотел огрызнуться, но не смог. Ему было жаль эту несчастную, собирающую старые, сильно поношенные вещи. На вид ей было лет тридцать, а то и больше: две глубокие морщины между бровями, уголки рта опущены, движения угловатые, голова клонится к плечу, будто она хочет спрятать ее под мышкой.

С воем сирены подъехала полицейская машина. Из нее вышел полицейский, другой остался за рулем.

– Здравствуйте! – Полицейский сразу почему-то подошел к Диме. – Старший сержант Рудько. Что тут происходит?

– Вот эта, в одном сапоге, – Дима показал на девушку, – упала на дорогу. Прямо мне под колеса.

– Ушибы есть?

– Я ее не зацепил, но вообще-то не знаю, с ней невозможно разговаривать. Я просил ее не вставать, пока скорая не приедет, но она – видите!

Девушка стряхивала грязь с белого свитера.

– Гражданка, что происходит? – крикнул Рудько.

– Ничего! – Девушка скомкала свитер и направилась к сумке.

– Это ваши вещи?

– Мои.

– Как они здесь оказались?

– Оказались – и все!

– Тэ-экс… Ваши документы.

– Если найду.

– Где найдете?

– Вот здесь! – она развела руками.

Подошел второй полицейский.

– Ее вещи вылетели из окна, – подала голос женщина с колбасой. – Я как раз дорогу переходила и все видела.

– Из какого окна? – спросил второй полицейский, с любопытством оглядывая добротную пятиэтажку.

– Вон из того, на четвертом этаже, – женщина показала на окно, – второй подъезд, от лифта направо. Я живу в этом доме, в третьем подъезде.

– Вот что, Сердюк, – сказал Рудько, – иди в квартиру и выясни, что там произошло.

Сердюк вернулся минут через пятнадцать с женщиной в короткой куртке, лосинах и сапогах на шпильке. Под мышкой она держала злобно тявкающую собачонку с алым бантом на мохнатой голове.

– Товарищ старший сержант, вот паспорт этой, в одном сапоге, – сказал Сердюк, протягивая паспорт, – она работает домработницей у гражданки Федченко и живет у нее.

Старший сержант взял паспорт.

– Вы гражданка Федченко?

– Да.

– Это мой паспорт! – воскликнула девушка, держась на расстоянии.

– Да, ваш. Тэ-экс… – Полицейский полистал документ. – Шумейко Катерина… Родилась восьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. – Он перевернул странички. – Вы из Луганской области?

– Да, из Луганской.

– Беженка?

– Да, беженка.

– А документ где?

– Он с паспортом лежал.

– Почему не принесли удостоверение беженца? – спросил он у Федченко.

– А я что, видела его?

– Оно там же, в ящике! – Шумейко злобно пялилась на хозяйку, будто хотела испепелить ее взглядом.

– Я не видела. И вы мне про него не сказали.

– А вы сами не понимаете?! – Рудько повернулся к Шумейко. – Где вы живете, гражданка Шумейко?

– В Бердичеве. А вообще, живу там, где работаю.

– Ваши документы! – Рудько посмотрел на собаковладелицу.

Дамочка вынула из кармана куртки права.

– Тэ-экс… – Старший сержант качнулся на каблуках. – Так что произошло, гражданка Федченко?

– Понятия не имею!

Рудько приподнял брови:

– Значит, получается, что ваша домработница выбросила свои вещи в окно и убежала?

Федченко кивнула.

– А деньги и документы забыла?

Федченко закивала мелко и часто, как болванчик.

– И вы никак не отреагировали?

– А как я должна была реагировать?

– Вызвать полицию, скорую. Шумейко беженка, у нее мог быть нервный срыв. А если бы она вслед за вещами? А?

– Что? У меня нервный срыв?! – воскликнула Шумейко. – Это у нее не все дома!

Рудько примирительно взмахнул рукой:

– Гражданка Шумейко, успокойтесь, мы все выясним.

– Может, меня спросите? Я такой же человек, как она! Или беженцы не люди?

Рудько поправил шапку.

– Хорошо, говорите. Так что произошло? – Он поднял брови, и теперь у него был вид внимательно слушающего человека.

– Она выпила кофе и попросила меня погадать на кофейной гуще, – сказала Шумейко.

– Вы что, гадалка?

– Ну, не знаю… У меня получается.

– Что получается?

– Угадывать получается! А что еще?

– И что вы угадали сегодня утром?

– Я сказала, что муж ей изменяет. Она выхватила чашку и разбила. А потом стала кричать и выбросила мои вещи в окно. И меня вытолкала!

Федченко дико вращала глазами:

– Муж изменяет?! Дура ты неотесанная! Он меня обожает!

– Так чего вы каждый день гадаете?! Ваш обожатель ко мне клинья подбивал, к Ирке с третьего этажа…

– Ах ты сука! Надо же, такую змеюку в дом пустила!

Собачка взвизгнула и цапнула хозяйку за руку. Хозяйка дала собаке по ушам, и та зарычала.

Девушка хотела еще что-то сказать, но ойкнула, пошатнулась и начала оседать на снег. Дима успел подхватить ее под мышки. Худая, невысокого роста, она оказалась не такой уж легкой.

– Она симулирует, – заявила собаковладелица. – Она так уже делала. Мужчина, вы испачкались, бросьте ее, – посоветовала она Диме.

– Помолчите! – прикрикнул полицейский на дамочку. – Вот что, Федченко, для начала составим протокол, а потом будем выяснять, кто симулирует, а кто – нет.

– Какой еще протокол?

– Как какой? Вы вещи Шумейко выбросили?

– Ничего я не выбрасывала!

– Выбрасывала! – вмешалась женщина с колбасой. – Я видела.

– И можете подтвердить в суде? – спросил Рудько.

– Еще как могу!

– Ай-яй-яй! – запричитала Федченко. – Ну, времена! Что, будешь на соседку наговаривать?!

– Вы мне не тыкайте! Наговаривать не буду, а вот правду скажу.

– И не стыдно?

– Нет, не стыдно. Вы со мной никогда не здоровались, а теперь вдруг признали? С каких дел?

– Прекратите! – Рудько поднял руку.

– Товарищ старший сержант, – заюлила собаковладелица (если бы у нее был хвост, в эту минуту он точно отвалился бы). – Не надо никакого протокола.

Послышались звуки сирены – это была скорая. Все повернули головы на дорогу, и из потока машин с каким-то особым шиком, будто шла не по дороге, а по волнам, выскользнула новенькая карета скорой и, грациозно обогнув стоящий троллейбус, остановилась прямо перед машиной Хованского. Из нее выскочили двое медработников.

– Сюда! – крикнул Дима.

Они подбежали трусцой и взяли девушку под руки.

– Что с ней? – спросил тот, что постарше, озабоченно вглядываясь в лицо Шумейко.

– Не знаю…

– Ладно, сейчас посмотрим. – И они медленно пошли к «скорой».

– Вы там это, поделикатнее, она беженка, – бросил сержант и повернулся к Диме, – вы ее точно не зацепили?

– Нет. – Дима разглядывал пальто: рукава и перед были грязными.

– Товарищ старший сержант, – стоя на полусогнутых, Федченко лезла полицейскому в лицо, – не надо ничего писать. Признаюсь, погорячилась, я все ей прощаю. Я не в обиде…

– А может, гражданка Шумейко в обиде? – вмешался Сердюк.

– Это почему же?

– Вы понимаете, гражданка Федченко, что обидели беженку? Понимаете, что к ней надо относиться иначе?

– Я ей хорошо платила.

– Оно и видно!

– Слушайте…

– Это вы послушайте! – рявкнул Сердюк. – Вы войну видели?

– При чем тут война? – растерялась Федченко.

– При всем! Шумейко видела войну не по телевизору. Ей всего-то двадцать семь, а вы на нее посмотрите! Как вы думаете, гражданка Федченко, отчего она такая тощая и страшная, а? От хорошей жизни? Бессердечная вы, гражданка Федченко! – в сердцах сказал он и повернулся к Диме. – Гражданин, как ваша фамилия?

– Хованский.

– Вот что, гражданин Хованский, вы будете свидетелем, и вы, граждане, тоже, – Рудько обвел взглядом толпу. – Речь идет о причинении гражданкой Федченко материального ущерба гражданке Шумейко.

Толпа рассосалась за считаные секунды. Осталось трое особенно любознательных, в том числе женщина с колбасой.

– Какой материальный ущерб?! – воскликнула Федченко, в поисках поддержки окидывая взглядом оставшихся. – Нет тут никакого ущерба!

– Как это нет? – встрял Дима. – А где второй сапог?

– Да разве это сапоги?! Я ей сто раз говорила, новые надо купить, а она куда-то деньги девает.

– Может, на наркотики? – Рудько прищурился.

– Не-е, что вы! Я б наркоманку в дом не пустила. Я их знаю…

– У нее есть родственники?

– Какие-то есть.

– Как это какие-то?

– Ну, она с кем-то разговаривала по телефону, но очень тихо, из своей комнаты. – Напрягшись, Федченко выпучила глаза. – Я вообще-то не привыкла интересоваться жизнью прислуги. – Она передернула плечами и искривила губы в подобии улыбки.

– Не привыкли интересоваться жизнью прислуги? – многозначительно переспросил Рудько.

– Ну да… – Женщина переводила заискивающий взгляд с одного полицейского на другого и притопывала, будто ей надо было в туалет. «Хвостом вертеть» она уже перестала. – Прошу вас, не надо протоколов… – Она выдавила скупую слезу. – Я сейчас все соберу…

– Давайте, собирайте, – процедил сержант, с презрением глядя на дамочку. – Будете мне показывать. Я составлю опись имущества. – С этими словами он открыл папку. – У Шумейко были деньги?

– А я откуда знаю?!

– Сердюк, спроси Шумейко, если она в себе… У нее деньги есть?

Сердюк вернулся через минуту.

– С ней нет, а в квартире есть. Она даже в свою комнату не смогла войти. Сказала, что в тумбочке осталось две тысячи шестьсот сорок гривен и Федченко ей должна еще тысячу пятьдесят.

– Это верно? Вы должны Шумейко тысячу пятьдесят гривен? – спросил Рудько у хозяйки.

Та кивнула.

– Добавите шестьсот гривен на чистку вещей.

– Да вы что, эти тряпки ни одна химчистка не возьмет!

– И еще дадите на новые сапоги, если второй не найдете. Иначе протокол и суд!

Федченко поджала губы и пошла собирать то, что осталось. Подошел врач скорой помощи:

– Вроде цела, укольчик сделали, успокоили, но проблема все-таки есть.

– Какая?

Врач пожал плечами:

– Я вижу истощение. Говорит, головные боли мучают. Вот что, шеф, мы везем ее на Братиславскую, пусть там обследуют. Кстати, она сказала, что ее паспорт у вас.

Сержант протянул паспорт:

– Пять минут подождите, сейчас сумку соберут.

– Вот эту? – Врач выпучил глаза на «радость оккупанта», в которую Федченко собирала вещи.

Полицейский кивнул. Врач сунул пятерню под вязаную шапочку и задумчиво почесал лоб.

– Шеф, я-то взять могу, но это никакая больница не возьмет. Выбросят на улицу и еще меня матом обложат.

– Вы не будете против, если я сам отвезу вещи в больницу? – спросил Дима.

– А зачем вам это нужно? – удивился сержант. – Подпишите протокол и езжайте своей дорогой, к вам претензий нет.

– Я хотел бы помочь Шумейко, у нее же тут, как я понял, никого нет.

– Хованский, у вас своих дел нет? – ворчливо, но по-доброму спросил Рудько.

– Товарищ старший сержант, я хочу помочь. И могу. Вот моя визитка. Можете и номер машины записать.

– Хм… Ну, тогда ждите.

– Хорошо.

– Так мы поехали? – спросил врач.

– Да, можете ехать.

– Значит, подождете, пока все соберем? – спросил Рудько у Димы, провожая взглядом машину скорой помощи.

– Подожду.

Сержант снова уткнулся в бумаги.

Через четверть часа Федченко закончила собирать вещи и ушла. Протокол подписали Дима, женщина с колбасой и местный дворник. Дима расстелил в багажнике листы из старого журнала, валявшегося на заднем сиденье, и поставил на них «радость оккупанта». Дамочка вернулась без собаки, с деньгами, справкой о статусе беженца и черным сапогом. Под вешалкой, говорит, стоял.

Полицейские проверили в своей базе машину и права Димы. После этого Дима подписал документ, согласно которому брал на ответственное хранение вещи Шумейко и деньги и обязался все это передать потерпевшей.

– Оказывается, потерпевшая – она, – недовольно пробурчала Федченко.

– Вижу, у вас есть претензии? – осведомился Сердюк.

– Нет-нет, что вы! Я же написала: претензий не имею. Я их не имею, честное слово. Только вот шестьсот гривен за что? Вещи эти надо выбросить, а не в чистку тащить. Их не примут в чистку.

– Это не ваше дело.

Отправив домой злую как черт собаковладелицу и посулив неприятности в подобных случаях, полицейские оставили Диме номер мобильного и уехали. Дима заглянул под машину – вдруг туда что-то попало. И не ошибся – под передним бампером лежала меховая игрушка. Он подстелил под колено листы из журнала и достал игрушку. Это был рыжий меховой лисенок. Он вытер его какой-то блузкой и сел в машину.

В машине он долго смотрел на игрушку.

– Привет… рад тебя видеть. – Он посадил лисенка на переднее сиденье.

Повернул ключ и снова заглушил двигатель.

Он сидел и думал о хозяйке игрушки, о том, что увидел в ее глазах, и о том, что она родилась в восемьдесят восьмом году, самом счастливом в его жизни.

Глава 2

1988 год. День первый

– Меня от нее тошнит! – процедил Тарас сквозь зубы, с грохотом задвинув дверь купе.

– Потерпи, осталось совсем немного, – сказал Дима. – Больше ты ее не увидишь.

– Ты уверен? А обратная дорога? Спальный вагон на весь поезд один, так что шансы возвращаться домой в компании этой проводницы очень высокие. – Тарас лег на свою полку и положил руки под голову. – Вот скажи, за что мы заплатили?

– За комфорт.

– Вот я и хочу комфорта. А где он, этот комфорт? Радио не работает! И это в спальном вагоне фирменного поезда Харьков – Одесса! Я хочу знать, кто победил в конкурсе красоты. Хочу – и все! Имею право. Это же первый конкурс в СССР. А эта корова смотрит оловянными глазами и только руками разводит. Это нормально, да?! – Тарас поднял голову и посмотрел на Диму.

– Это ненормально.

Дима тоже хотел бы знать, кто победил в конкурсе, но эта мысль не была главной. Главной была свадьба. Зачем она нужна? Да еще на двести человек?! Он был против – остальные за. Его родители тоже были против, но сказали об этом только ему и взяли слово, что он их не выдаст. Он настаивал на том, что с его зарплатой в сто восемьдесят рублей не погуляешь, но родители Лены не слушали. А Лена сразу в крик: как это – без свадьбы? Все обидятся! Ага, обидятся! Это ей надо покрасоваться перед родственниками и подружками. Ладно, пусть делает что хочет. Может, он не прав, может, свадьба для Лены в самом деле важна. Кто их поймет, этих женщин… Он был уверен, что к двадцати пяти годам его опыт по женской части довольно богат, но в этот раз пребывал в недоумении.

Первый раз он влюбился в шесть лет. Во взрослую женщину, дедушкину секретаршу. Дедушка был директором проектного института, того самого, где сейчас работал папа, и Дима сейчас там же работал старшим инженером.

Так вот, еще крохой Дима часто ходил к дедушке на работу. Путь был близким, всего один квартал, и безопасным – пролегал он позади домов, где не было машин. Да и какие машины в то время? На весь двор машины были у дедушки и еще одного соседа, директора завода. Дима входил в приемную и с важным видом направлялся к огромной двери кабинета, обитой черным дерматином. Люба, дедушкина секретарша, здоровалась с ним как со взрослым, называла по имени-отчеству, и под удивленными взглядами посетителей он тянул на себя массивную латунную ручку. А однажды дедушка проводил совещание, и Люба предложила подождать, пока дедушка освободится. В шортиках и панамке, прижимая к груди игрушечную машинку, он забрался на диван и принялся изучать Любу.

У нее были ярко-рыжие волосы, уложенные в высокую прическу, лицо в веснушках, зеленые глаза, алые губы и очень красивые руки, такие, как у мамы, но только с накрашенными длинными ногтями. У мамы таких ногтей никогда не было. У ее подруг, врачей, тоже не было. Люба взглянула на него, и он почувствовал, что краснеет. От волнения он выронил машинку, и она закатилась под стол. Он спрыгнул с дивана, полез за ней – и вдруг увидел округлые колени Любы. «Нашел?» – спросила Люба, заглядывая под стол, а он уже забыл, зачем там оказался.

Дима вылез из-под стола, не зная, куда деваться от непонятной дрожи в теле. И почему-то ему было стыдно, будто он только что соврал, а его поймали на горячем. Лицо пылало, и от этого он еще сильнее злился на себя. Люба наклонилась, подняла машинку и протянула ему, а он боялся посмотреть ей в глаза. Что он понимал тогда? Он забрал машинку и заявил, что, когда вырастет, женится на Любе. Люба улыбнулась и сказала, что это не обязательно.

Потом он вырос. Были одноклассницы, однокурсницы. Было много девушек до того жаркого воскресного утра, когда в его жизнь вошла Лена.

Лена приехала с родителями к ним на дачу по случаю какого-то юбилея – кажется, окончания мединститута – и еще для того, чтобы попробовать новый сорт только что созревшей клубники. Но начался ливень, и до обеда хозяева и гости сидели на веранде. Лена скованно сидела рядом с мамой на краю дивана. Все в ее облике – робкие взгляды на Диму и сжатые кисти рук – давало понять, что она неравнодушна к нему. И Дима начал украдкой рассматривать ее. Она относилась к типу женщин, на которых он обращал внимание: шатенка, полноватая, черты лица настолько правильные, что с нее можно лепить какую-нибудь древнюю богиню. Дима не ощущал особого желания очаровывать ее, но все-таки предложил большой кусок пирога, испеченного мамой. А потом дождь закончился и все пошли в сад собирать клубнику. Вечером, уплетая клубнику со сметаной, Прокопчуки пригласили Хованских посетить их дом на Шатиловке, вернее, дом бабушки. В следующую субботу, даже если будет дождь.

Дождя не было.

Шатиловка – удивительный район в самом сердце Харькова. Съезжаешь с шумного проспекта – и на тебе: частный сектор, зеленый, тихий, воздух свежий, хоть ешь его. Еще поворот – и будто в помине нет города-миллионника.

Кирпичный дом Прокопчуков окружали высокие сосны, а перед ним красовалась клумба около трех метров в диаметре с роскошными розами. В ходе устроенной экскурсии Дима узнал, что когда-то на участке росли помидоры, огурцы и даже картофель. Но после смерти дедушки Ирина Андреевна все перекопала и засеяла газонной травой, привезенной коллегой из Германии. Конечно, не она перекопала – она не любила работу на земле и даже в преклонном возрасте с трудом отличала вишню от яблони, пока на них не появлялись плоды.

Еще в доме жила маленькая собачонка, она все время тявкала и бросалась на гостей. Она и на хозяев бросалась. Лена жаловалась, что она ее кусает не понарошку и чулки всем рвет. До собачонки тут жил боксер. Жил долго, шестнадцать лет, тут его и закопали, предварительно оттяпав голову – из головы потом сделали пепельницу. Пепельница эта стоит у бабушки на работе. Где именно закопан безголовый боксер, Лена не знала, потому что в тот момент сдавала зимнюю сессию. Первое время Лену коробило оттого, что большая собака лежит где-то здесь, под ногами, среди сосен и роз: это же не кладбище, и боксер не котенок. Но вскоре она привыкла. В большой гостиной висело фото этого боксера – красавец, вся грудь в медалях, – но Дима к собакам был равнодушен. Он никогда не жил в частном доме, и мама говорила, что держать в квартире собаку нельзя, что это антисанитария, вот и получилось, что у Димы никогда не было пса…

Клумба поражала ухоженностью – розами занимались Лена и Тамара Николаевна. Ирина Андреевна только нюхала и срезала.

– Вот это, – Лена показала на нежно-розовый цветок в центре клумбы, – одна из самых дорогих роз в мире, «Пьер де Ронсар», любимый цветок актера Луи де Фюнеса. Луковицу бабушке подарил зампредседателя КГБ.

– Одна из самых дорогих? Я бы в жизни тут не посадил, спереть могут.

– Вообще-то у нас не воруют, – с гордостью заявила Лена. – А вот это, – она указала на бордовый цветок бархатисто-черного оттенка, – любимая роза бабушки, «Блэк Баккара».

Дима слушал и потихоньку ревновал. Ему хотелось, чтобы с такой же страстью она говорила о нем, а не о розах. Он задействовал все свое обаяние, и Лена, будто под действием гипноза, умолкла и опустила глаза. Дима взял ее за руку, отвел в сторонку и поинтересовался, свободна ли она завтра вечером. Она бросила быстрый взгляд в сторону беседки, в которой сидели их семьи, и прошептала: «Да».

Через три недели она отдалась ему, и он принял этот подарок. Это действительно было подарком, потому что впервые он не добивался девушки, а позволял себя любить. В нем проснулось что-то новое, и он определил это как взрослость и, наверное, мудрость. Он не думал о Лене со страстью, он думал о ней как о матери своих будущих детей. О верной жене, которая вечером встретит на пороге дома, о хорошей хозяйке, которая вкусно готовит и заботится о чистоте и уюте, а он любил чистоту и порядок – мама приучила.

Лена даже в чем-то была похожа на его маму – не внешне, а в привычках. Она запасалась сахаром, солью, крупами, консервами, макаронами – всем, что могло долго храниться, не выбрасывала зачерствевший хлеб, а кормила птиц, бережно относилась к вещам, не была модницей, но одевалась дорого и добротно – ее родители потешались над такой привычкой дочери и, конечно, гордились, называя ее запасливой белочкой. Она не была транжирой, не была скупой – она была расчетливой, и это Диме тоже нравилось. Он ни с кем не делился своими мыслями, но после объявления дня свадьбы двоюродный брат Лены, Тарас, сказал, что Дима сделал правильный выбор. «Ленка надежна, как весь гражданский флот», – заключил он.

И это было чистой правдой. Диме нравилось, что для Прокопчуков, как и для его семьи, самое главное – благополучие, достаток и уверенность в будущем, настолько, насколько оно может зависеть от человека. Их родители смогли найти общий язык – общались как можно реже, – а вот бабушки не общались вообще, встретились на свадьбе – и все.

На первый взгляд, Ирина Андреевна была обычной старушкой, окруженной розами. Но только на первый. Дальше впечатление менялось, будто крутили калейдоскоп и с каждым поворотом выбрасывали пестрые стеклышки. Пока не остались только черные и серые. Папа Димы недолюбливал Ирину Андреевну, считал, что кагэбист – это диагноз. Он был прав: было в ней что-то холодное и недосказанное. Она много курила, выпуская дым прямо в лицо собеседнику, и смеялась, как Фантомас, если это кряхтенье можно было назвать смехом.

Одна комната в ее доме была завалена чуть ли не до потолка импортной одеждой, обувью, магнитофонами, видеокамерами. А какие шубы там висели! Лена говорила, что это конфискат, что его выдают в качестве премии за хорошую работу, что бабушка продает все это за бесценок и тратит на жизнь – зарплаты в КГБ просто смешные. Дима в такие сказки не верил, а вскоре его неверие подтвердилось: один сотрудник рассказал, что на Шатиловке живет старая кагэбистская сволочь (фамилии не назвал), которая продала ему видеокамеру с таким видом, будто совершила акт благотворительности. Через неделю он зашел в магазин, а там такая же камера за те же деньги, только с гарантией.

Еще Лена говорила, что бабушка вцепится в глотку любому, кто посягнет на благополучие семьи. «Твоя мама тоже вцепится», – подумал Дима: будущая теща была очень похожа на свою маму. И обе были похожи на боксеров. У обеих женщин нижние челюсти были тяжелые и широкие, так что легко можно было представить, как они впиваются в чью-нибудь глотку. Дима однажды видел в кино, как два боксера вцепились медведю в шею, и тот ничего не мог с ними поделать – они висели, как гирлянды. Медведь рычал, раскачивался, пытался их сбросить – все было бесполезно. Подошел охотник и выстрелил ему в голову.

Хорошо, что Лена похожа на папу.

Бабушки Димы, ныне покойные, тоже могли постоять за семью, но они носили яркие платья, обе пережили голод и ненавидели все мрачное, будь то мысли или одежда. Они обе курили, но дым в лицо не пускали. И еще обе вязали. О! Какие свитера, какие уютные носки, хранящие тепло бабушкиных рук, спасали Димины ноги в лютый мороз!

Незадолго до свадьбы стало ясно, что еще немного – и молодые разругаются вдрызг: нормальный мужчина не может вынести многодневное безумие вокруг одного-единственного дня, наполненного дурацкими ритуалами. Взять хотя бы свадебное платье – Лена и ее мама потратили уйму сил, чтобы достать ткань, кружева, фату… Тогда все это можно было только достать. Потом они месяц ходили к портнихе, что-то переделывали, докупали, доставали, и все это сопровождалось истериками и слезами Лены. О туфлях и говорить нечего – их привезли из Москвы, три пары. Подошли одни, остальные у Лены оторвали с руками.

А обряд похищения невесты? Его репетировали тайком от Димы! Дима умолял: не надо этого идиотизма, он уже наблюдал такое на свадьбе однокурсника, видел прыжки и ужимки крепких родственниц невесты, хмельных не столько от выпитого, сколько от усталости. А прятанье невесты за их могучими спинами и выколачивание денег из жениха? А чего стоило свидетелю питье водки из туфельки невесты под ржание выпивших гостей? У свидетеля было такое лицо, будто его сейчас вырвет, хоть он и был выпивши. Жениху совали в лицо сковороду, чтобы целовал! Из прекрасного ритуала соединения двух любящих сердец свадьба трансформировалась в обжорство, пьянство, танцы под музыкальную какофонию в ресторане, массовую драку с битьем посуды. Весь этот омерзительный спектакль утвердил в Диме мысль: у него свадьбы не будет. Расписались – и все! Посидели в кафе с родителями и свидетелями – и хватит.

Поэтому предложение Лены пару недель отдохнуть в санатории его обрадовало: наконец-то они отдохнут, наберутся моральных и физических сил, – день свадьбы выстоять-то надо! С прошлого отпуска осталось десять неиспользованных дней, он прихватит еще четыре выходных – вот вам на полноценную путевку. Путевки в санаторий обеспечивал будущий тесть, ответственный партработник. И вдруг – Лена не едет! А едет Тарас. Как, почему?

– Влюбленным разлука только на пользу, – проворковала Леночка.

Мол, ему нужно хорошо отдохнуть, чтобы с новыми силами ехать в свадебное путешествие в Болгарию, а она продолжит подготовку к свадьбе.

Дима думал две ночи и согласился. К тому же Тарас не был занудой, как большинство друзей Лены, дети номенклатурных работников. Заносчивые, самодовольные, они доводили Диму до бешенства, и он, бывало, конфликтовал. До драки. Но детки номенклатуры не дрались, они брызгали слюной и грозили всемогущим папиком или мамашей. Грозили не очень уверенно – время уже было не то, перестройка.

Дима с первой встречи нашел общий язык с Тарасом. Однажды он провожал Лену и, как обычно, они целовались в подъезде. И вдруг сверху крик:

– Ой! Сестричка! А ну, покажи-ка мне лучшего парня Харькова!

Дима задрал голову. Перегнувшись через перила, на них смотрел светловолосый упитанный блондин. Его пестрый и широкий, по последней моде, галстук качался туда-сюда, пугая Диму – парень вполне мог кувыркнуться через перила и камнем полететь вниз, на мозаичный кафельный пол.

– Тарас, прекрати! – крикнула Лена.

Но тому явно доставляло удовольствие дразнить ее. Он еще наклонился, и галстук еще больше закачался. Под громкий раскатистый смех Тараса Лена побежала наверх, схватила его за шиворот, сказала, что он дурак и что она пожалуется дяде. Тут подоспел Дима и протянул ему руку.

– Наконец-то мы познакомились! А то только и слышу: «Мой Димочка, мой Димочка!» – Тарас виртуозно увернулся от ладошки Лены, направленной на его пухлую щеку, и засмеялся: – Вот так она и тебя будет дрессировать!

Вагон дернулся и вернул Диму к реальности.

– Подъезжаем, – констатировал Тарас, глядя в окно.

Дима стащил с подушки наволочку.

– Ты что делаешь?! – воскликнул Тарас.

– Как что? Постель собираю…

– Ты ее стелил? Деревня, – Тарас незлобиво усмехнулся, – ты в спальном вагоне! Эта корова все сделает.

Дима сконфуженно потер лоб и сел.

Он же сразу, как только вошел, понял, что спальный вагон – другой. Не плацкартный и не купейный. Здесь все было другим. Здесь не пахло прелым бельем, не надо было отдирать полотенце от наволочки – все уже постелено! А то, что постелено, хрустит и благоухает. Уголок белоснежного пододеяльника кокетливо загнут, приглашая пассажира раздеться и лечь на две пышные подушки – это вместо одной, свалявшейся, на которых спят в купе и плацкартном. Тут же, на пододеяльнике, лежит аккуратно сложенный клетчатый шерстяной плед, а не кусачее одеяло, воняющее грязными носками, которое с апреля по октябрь, в так называемое теплое время, надо унизительно клянчить у проводницы. Окно открывается, а не запечатано на зиму, то бишь навеки. А на столе – Дима даже глаза протер – маленькая вазочка с тремя крошечными гвоздиками.

Но все это чепуха в сравнении с тем, что в вагоне действительно ничем не пахнет! Здесь почти не пахнет креозотом, а ведь им пропитаны шпалы. Не пахнет пылью и туалетом, но легкий запах угля от котла с кипятком был, и это приободряло, а то Дима не чувствовал себя в поезде. Но даже в такой санитарной обстановке он не умывался и не чистил зубы. В поездах он этого никогда не делает: мама еще в детстве объяснила, что водичка вытекает из краника, если его толкнуть вверх. А чем его толкают? Грязными руками, после туалета… Так что на кранике столько всякой грязи, что страшно представить. Дима с тех пор удивляется, увидев в руках попутчиков зубную щетку и пасту, – неужели они не понимают таких простых вещей?

В дверь постучали.

– Входите! – сказал Дима.

– Явилась, – недовольно хмыкнул Тарас, скрещивая руки на груди.

– Билеты нужны? – буркнула проводница.

– Нет, – ответил Дима.

Проводница исчезла. Поезд еще раз дернулся, лязгнул и остановился.

– Все, приехали. – Тарас снял обручальное кольцо и сунул в карман куртки. Потом встал и посмотрел на себя в зеркало. Хмурясь, пригладил редкие волосы и вздохнул: – Через пару лет я буду лысым, как папик.

– Квартира у моря… Квартира у моря… – доносилось с перрона.

Море было далеко.

– Сидим и ждем, – сказал Тарас, поправляя воротник рубашки, – за нами придут. Если тот же шофер, что встречал нас с Людкой в прошлом году… – Он досадливо мотнул головой. – Это ужас! Он всю дорогу рот не закрывал, у меня даже голова разболелась, а жене хоть бы что, слушает, хохочет… Она меня так никогда не слушает.

Раздался стук в дверь.

– Входите!

Дверь отъехала в сторону, и в проеме появился бравого вида мужик лет пятидесяти.

– Доброе утро, парни! – улыбаясь во весь рот, пробасил он. – Кто из вас Тарас Игоревич?

– Я.

– А вы, стало быть, Дмитрий Семенович?

Дима кивнул.

– Это все вещи? – Он протянул руки к двум сумкам, стоящим на полках.

– Все, – ответил Тарас.

– Поторопитесь, ребята, мне приказано доставить вас к завтраку.

Он схватил сумки и, немного косолапя, пошел к выходу.

– Это другой шофер, того, наверное, за болтовню выгнали, – сказал Тарас и вздохнул: – В стране грядут большие перемены, если шофер санатория так выглядит. Это печально…

Да, действительно, вид у шофера был непрезентабельный: воротник его когда-то белой рубашки был нещадно истрепан, брюки так давно не гладились, что не осталось даже намека на стрелки, а обут он был в стоптанные сандалии на босу ногу. Правда, от него пахло хорошим одеколоном, он был аккуратно пострижен, выбрит и сиял белозубой улыбкой. Пройдя вокзал насквозь, он свернул направо, остановился у белой «Волги», открыл багажник и поместил в него сумки.

– Включите радио! – властным тоном сказал Тарас, устроившись на переднем сиденье.

Вскоре они узнали, что в конкурсе красоты победила девушка, которая им обоим совсем не нравилась.

К их радости, шофер оказался молчаливым: они не выспались. Дима вообще в поездах спать не может – в отличие от Лены, тряска и лязг колес его не убаюкивают, Лене же стоит коснуться головой подушки – и можно из купе все выносить, включая ее. Однажды у нее вот так дубленку украли, в спальном вагоне, – в других она не ездила. Вызвали милицию, никого не выпускали из вагонов – и что? Ничего. Мама достала другую, еще лучше.

* * *

– Вот вы и на месте, – сказал шофер, въезжая в ворота санатория, открытые охранником. – Ваш корпус весной отремонтировали, новую мебель поставили.

Машина обогнула газон, на котором живописно были расставлены греческие амфоры и лежали два жирных кота, свернула влево, и в просвете неожиданно появилось море. Дима ахнул.

«Волга» остановилась у белого трехэтажного особняка с колоннами, вход в который охраняли два спящих каменных льва.

– Наш люкс с той стороны, с видом на море, – сказал Тарас.

Дверь со сверкающей латунной ручкой, точь-в-точь как на дедушкиной двери, открылась, и на крыльце появилась женщина лет сорока. Если бы не белый халат, по ее походке и осанке Дима решил бы, что она служит в армии. Стуча каблуками так, будто проверяет ступени на прочность, она направилась к ним:

– Доброе утро! Как доехали?

– Спасибо, Антонина Денисовна, – ответил Тарас, – хорошо доехали! А вы все так же очаровательны. Моя семья передавала вам большой привет.

– Спасибо. – Женщина провела ладонью по гладким коротким волосам, закрепленным невидимками на висках и за ушами, повернулась к Диме и утвердительно сказала: – А вы Дмитрий Семенович.

– Так точно! – вырвалось у Димы.

Женщина и бровью не повела.

– Я комендант первого корпуса Антонина Денисовна. Сейчас мы поднимемся в номер, а потом я отведу вас в столовую и вы позавтракаете.

– Я знаю, где столовая, – возразил Тарас, – сами доберемся.

– Нет, Тарас Игоревич, порядок есть порядок.

Машины уже и след простыл, а сумки стояли на дорожке.

– Прошу за мной. – Антонина Денисовна начала подниматься на крыльцо. Каблуками она уже не стучала, а поднималась на носочках. Это выглядело кокетливо.

Тарас и Дима, взяв сумки, последовали за ней. Тарас толкнул Диму локтем и поднял вверх большой палец. Тот не понял, что он имел в виду: ситуацию вообще или фигуру коменданта, и пожал плечами.

Вдруг входная дверь распахнулась и из нее выбежала девушка в пестром сарафане, с холщовой сумкой на плече и картонной папкой – в таких продают ватман формата А4. Девушка споткнулась, чудом сохранив равновесие, но папку из рук выронила. Папка раскрылась, и из нее веером посыпались рисунки. Тут же из двери выскочил коренастый мужчина. Увидев Антонину Денисовну, он остановился и, показывая на девушку, с возмущением воскликнул:

– Вот! Снова! На том же месте!

– Я запретила вам сюда приходить! – возмущенно закричала комендант.

– Вы не имеете права запрещать! – огрызнулась девушка. Она бросила на крыльцо пляжную сумку и принялась собирать рисунки. – На каком основании запрещен вход в первый корпус?!

– На том основании, что вы живете в четырнадцатом!

– И что? Не имею права заходить в другие корпуса? Я же не ночевать пришла, – ехидно добавила она.

– Этого еще не хватало! – процедила комендант сквозь зубы.

Дима поставил сумку и поднял два листка, упавшие к его ногам. На одном акварелью была нарисована женщина с рыжим котом на руках, очень похожим на тигренка. Она сидела на скамейке у сельского дома, над ее головой, в распахнутом окне, стояла трехлитровая банка с сиренью. Таких домов с маленькими окошками и скамейками под ними было полно в маминой деревне. На другом рисунке он увидел беседку с колоннами, увитыми розами. Дима протянул рисунки девушке. Она посмотрела на него и на мгновение испуганно отпрянула, а потом вырвала листы из его рук и сунула в папку. Схватила сумку и, спустившись с крыльца, зашагала прочь от корпуса.

– Не наш фасон, – прошептал Тарас, глядя ей вслед. – Мы выберем самое лучшее.

– Выберем? – удивился Дима. – По-моему, мы оба уже выбрали.

– Брось, здесь мы холостяки… Не тушуйся, если что, я Ленке ничего не скажу, и ты моей Людке ничего не говори. – Тарас заговорщически подмигнул и вошел в дверь. – Антонина Денисовна, – громко спросил он, – а что натворила эта… в сарафанчике?

– Ей, видите ли, понравился вид на море с чердака моего корпуса, – не оборачиваясь, ответила комендант. – А если бы ей понравился вид из моей спальни, я что, должна пустить ее туда? Художницу из себя корчит! Пусть рисует то, что видит из своего окна! Да и никакая она не художница. В моем корпусе всегда останавливается лучший московский портретист Михайлов – вот он художник, он все наше правительство рисует. А эта? Познакомиться ей надо с кем-то из моих жильцов, вот и вся ее забота!

Антонина Денисовна отперла дверь номера и вручила им по ключу.

– Устраивайтесь – и на завтрак. Я буду ждать внизу.

Трехкомнатный люкс превзошел все ожидания. В том смысле, что был на редкость безвкусным. Стены и потолок изобиловали узорчатой лепниной, почему-то окрашенной золотой краской: приклеившись крылышками к потолку, по углам и вокруг люстры висели пухлые амурчики. В пухлых золотых ручках они держали гипсовые золотые луки и целились в Диму золотыми стрелами. Добротный паркетный пол был покрыт пестрыми коврами и ковровыми дорожками, на окнах – тяжелые парчовые портьеры и гипюровые гардины. Массивное старинное зеркало в позолоченной раме, занимавшее полстены напротив кожаного дивана в кабинете, говорило о вкусах начальника хозчасти санатория или какого-нибудь партийца, который любил здесь останавливаться. Среди всего этого торчали углы полированной мебели из ДСП – новой, но с уже покосившимися дверцами. На огромном балконе стояли кресло-качалка, три стула и круглый деревянный стол, покрытый кружевной скатертью. В спальнях, расположенных по обе стороны от гостиной, интерьер был получше: мебель там была дубовая – и широкие кровати с резными изголовьями, и тумбочки, и трельяж, и шкафы.

– На кого рассчитан этот номер? – спросил Дима. – На две семьи?

– На мужа и жену, которые страшно надоели друг другу, – хмыкнул Тарас.

Никакого намека – ни цветовой гаммой, ни какими бы то ни было безделушками – на то, где женская спальня, а где мужская, не было – они были одинаковы во всем, даже в цвете покрывал. И в окнах тихонько жужжали кондиционеры! Обе ванные комнаты, расположенные за спальнями, были белыми, как больничный санпропускник, белыми были полотенца, халаты, тапочки и подушки на плетеных ротанговых креслах.

Пройдясь по номеру, Дима вернулся в гостиную. Тарас щелкнул выключателем, и хрустальная люстра ярко вспыхнула. Отразившись в зеркале, свет ударил в глаза и слился с солнечным.

– Выключи, – попросил Дима, склоняясь над телефоном. – У меня такое чувство, что мы с тобой – ответственные работники на пенсии.

– Мы с тобой наследники ответработников, – уточнил Тарас и вышел на балкон. Он сел в кресло-качалку и закинул ноги на перила. – Моя спальня правая, ладно?

– Ладно, – ответил Дима. – Привет, – сказал он, услышав в трубке голос мамы. – Мы уже на месте.

– Мальчик мой, будь осторожен! В воду сразу не входи, в июне она еще холодная. Если заболит горло…

– …я тебе позвоню, – засмеялся Дима. – Ты так говоришь, будто мне пять лет.

– Для меня ты навсегда останешься ребенком, – серьезно сказала мама. – Не пей воду из-под крана, можешь отравиться, и весь отдых пойдет насмарку. Если заболит желудок…

– …я сразу позвоню тебе! – отрапортовал Дима.

– Правильно, – мама вздохнула.

– Не волнуйся, все будет хорошо.

– Как я могу не волноваться? – воскликнула она. – Вот будут у тебя свои дети, тогда поговорим. Будь благоразумным. Звони каждый день.

– Хорошо. Привет папе.

– Ты звонил Лене?

– Нет еще.

– Не забудь позвонить. – В голосе мамы звучала гордость: все-таки ей он позвонил первой.

– Эй, передай привет Ларисе Алексеевне! – донеслось с балкона.

– Ма, Тарас передает тебе привет. Спасибо, я ему тоже передам.

Дима набрал рабочий номер Лены:

– Мы на месте, все очень красиво. Спасибо, милая.

– Я знала, что тебе понравится. Я уже соскучилась.

– Я тоже соскучился по тебе.

– Набирайся сил, дорогой, они тебе скоро понадобятся, – игриво сказала Лена.

– Конечно понадобятся… – в тон ей произнес Дима. – Я вечером еще позвоню.

– Тебе от всех привет, – сказал он Тарасу, выйдя на балкон.

– Спасибочки. – Тарас шумно втянул носом воздух и встал с кресла. – О море, узнаю тебя! Ты только посмотри, какой вид! – Он развел руками. – На всем побережье нет лучшего места, уж поверь мне. Везде равнина, а тут скала. Сказка! Наша партия знает, где хорошо!

Действительно, вид был то что надо. От корпуса до обрыва вела широкая дорожка длиной метров пятьдесят с кустами бордовых роз по обе стороны. Она заканчивалась у открытой римской беседки из белого мрамора. Когда-то на ней, видимо, был купол, но сейчас остался только металлический каркас. Беседку окружали кусты белых роз, а за ней, над обрывом, в обе стороны тянулись белые перила с пузатыми грушеподобными балясинами.

– Она рисовала эту беседку, – сказал Дима.

– Кто?

– Девушка в сарафане.

– Замечательно! Ну, ты готов?

– Я? Всегда готов.

– Тогда идем набивать желудки.

Дима отнес сумку в свою спальню, вымыл руки, ополоснул лицо, надел чистую рубашку и вышел вслед за Тарасом, напевавшим: «Без женщин жить нельзя на свете, нет!»

– Здесь лифты на пляж, – комендант показала на железобетонное кубическое сооружение без окон с крытой террасой наверху через лужайку от корпуса. – Лифты работают до десяти вечера, после десяти с пляжа можно подняться только по лестнице, выдолбленной в скале, вы увидите ее. – Комендант взглянула на Диму. – Но режим санатория требует, чтобы пациенты возвращались в номера до десяти часов. Конечно, могут быть исключения, но лучше этим не злоупотреблять. После завтрака я принесу санаторные книжки, в них указаны номера ваших лежаков на пляже: одиннадцатый и двенадцатый в первом ряду.

По дороге в столовую Антонина Денисовна рассказывала о природных богатствах санаторского парка, и Дима только успевал крутить головой. Тарас из вежливости тоже иногда посматривал по сторонам. На повороте из-за пихты вышли две девушки. Увидев их, Тарас приподнял узкие, по последней моде, солнечные очки и шепнул:

– Вот настоящее богатство санатория…

Поравнявшись с ними, одна девушка кокетливо улыбнулась, и он водрузил очки на место. Скорее всего, именно ее, платиновую блондинку, он назвал «богатством».

Послышался плеск воды, и они вышли к двухэтажному зданию с фонтаном перед входом.

– Здесь столовая, библиотека и клуб, – сказала дежурная и повела их вверх по лестнице.

Они вошли через стеклянные двери и поднялись на второй этаж. Слева, на шпонированной двери, висела табличка с надписью «Библиотека», а справа находилась столовая, это было ясно по запаху. Но дежурная прошла мимо входа в столовую дальше, в конец широкого коридора. А там толкнула массивную коричневую дверь.

Помещение с видом на море, в котором они оказались, напоминало не столовую, а зал ресторана: около трех десятков столиков на двоих и четверых были покрыты белыми скатертями. Вдоль стен – фикусы в кадках, аквариумы, на подоконниках – горшки с цветами, на каждом столике – вазочка с розочкой. Розочки были разного цвета.

– Ваши места, – Антонина Денисовна указала на два полукресла возле столика у окна, между фикусом и аквариумом, с бордовой розочкой. – Ваш официант.

Дима обернулся и увидел мужчину в белом пиджаке и черных брюках.

«С таким лицом надо в КГБ работать, а не салаты разносить», – подумал он и сел в полукресло.

Весь завтрак, всю дорогу до корпуса, да и пока раскладывал вещи, Дима не переставая думал о художнице и злился на себя. Да что с ним такое?! Он уже, считай, женат, его невеста в тысячу раз лучше – тут он почему-то остановился, – а эта девушка из себя ничегошеньки не представляет: самая обычная, в простеньком сарафане, без маникюра, без косметики. Он неожиданно для себя улыбнулся, подумав, что если поцеловать ее, то на губах не будет вкуса помады, а пудра не будет щекотать нос. Как только он переоделся в шорты и футболку, пришла Антонина Денисовна с санаторными книжками.

– Мы же не будем ходить на лечебные процедуры? – Вопрос Тараса прозвучал почти как утверждение.

– Делайте, как считаете нужным.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Комендант попрощалась и ушла.

– Массажем и жемчужными ваннами мы займемся на пенсии, – сказал Тарас. – Пойдем искупаемся, сейчас время процедур, так что до обеда на пляже никого не будет.

Они спустились на лифте, прошли по тоннелю и оказались на пляже из четырех карт метров по пятьдесят каждая, усыпанных мелкими камешками и разделенных бунами. Пляж был искусственным. Когда-то здесь был крутой обрыв, но скалу взорвали, образовавшуюся площадку разровняли, скрепили металлическими балками, залили бетоном и соорудили навес. А под ним поставили четыре ряда лежаков: двадцать пять в первом ряду и по пятьдесят в остальных. Первый ряд был привилегированным: мало того что на каждом топчане лежал шерстяной плед и поролоновый матрац в нейлоновом полосатом чехле – такой Дима видел только в зарубежных фильмах, так еще рядом с топчаном стоял небольшой деревянный столик.

Пляж действительно был пуст, только две кошки – видимо, тут кошачий рай – и одна собака мирно лежали в тени, прижавшись спинами к бетонной стене. Дима снял шорты и майку и по ступенькам спустился к морю.

– Это тебе не Фонтанка, – сказал Тарас, – даже в разгар дня тут плещется не более пяти человек.

– Почему?

– Да потому что сюда приезжают только старички. Им не до моря, они свою подагру в жемчужных ваннах греют.

Он разбежался и нырнул. Дима последовал за ним.

Вдоволь наплававшись, они устроились на лежаках. Дима не заметил, как задремал.

Разбудил его смех. Он открыл глаза и увидел двух девушек, тех самых, которых встретили по дороге в столовую.

– Девочки, мой друг проснулся! – воскликнул Тарас, и девушки уставились на Диму.

«Богатство» санатория, платиновая блондинка с длинными прямыми волосами, разделенными пробором пополам, была в красном бикини и с массой пестрых украшений: гирлянда ярко-красных крупных бус, три золотых кольца, пластмассовые красно-белые браслеты и золотые кольца-серьги длиной почти до плеч. Наверняка она считает себя эталоном красоты, но на самом деле ничего особенного: свои недостатки она пыталась скрыть тушью, тенями, помадой и румянами. Она сильно переборщила и на залитом солнцем пляже выглядела нелепо – нанесла на веки так много темных теней, что ее можно было прямо сейчас снимать в немом кино, не хватало только мундштука с тлеющей папироской. Она все время убирала пряди, спадавшие на лицо, и любовалась своими руками: то гладила, то массировала – выставляла напоказ. Руки были ухоженные, маникюр – свежий. Только колец многовато. Ноги тоже были ухоженными. На Диму она не смотрела, а скользила по его лицу быстрыми взглядами-мазками.

«Надо сказать ей, чтобы убрала пряди за уши и успокоилась», – подумал Дима и перевел взгляд на другую девушку.

Ее подруга, коренастая шатенка в закрытом купальнике, скромно стояла в метре от лежаков. Она явно была из тех, что сами себя стригут, шьют и вяжут для себя и считают, что внешность для женщины не главное, что маникюр и педикюр не обязательны. Они довольно умны, всегда чем-то заняты, куда-то спешат, в транспорте читают философскую литературу, на вопросы отвечают односложно и тяжело сходятся с людьми. Наверняка она понимала, что ее роль – оттенять блондинку. И что блондинка – единственный мостик между нею и парнями. Может, что-то и ей перепадет.

– Девочки, знакомьтесь, это Дмитрий Хованский, человек с большим сердцем и не менее большим будущим.

Дима кивнул:

– Дмитрий.

Блондинка взмахнула ресницами и убрала с лица прядь волос:

– Светлана.

В ее голосе звенел металл, будто говорил не человек, а робот. Однажды Дима прочел, что по голосу можно распознать, искренний ли человек перед вами. У искреннего голос идет из груди, тембр меняется и он ласкает слух переливчатостью и глубиной. А у неискреннего идет из головы, и создается впечатление, будто у него сдавило горло.

– А ты волосы за уши спрячь, чтоб не мешали, – посоветовал Дима и повернулся к другой девушке.

– Анна, – пропела шатенка.

Ее мягкий тембр был приятен для слуха.

– Очень приятно.

Он солгал – было не очень приятно. Вернее, было неприятно. Зачем они здесь? Он бросил на Тараса недовольный взгляд, но тот уже заливался соловьем. Тарас обожал, когда ему заглядывали в рот. И была причина – он знал не только много баек о харьковских и столичных знаменитостях, но и так рассказывал анекдоты, что народ покатывался со смеху. Аня слушала и улыбалась краешком рта, Света ахала и охала, при этом оставаясь напряженной.

– Расслабься, Светланка! – Тарас приобнял ее.

Она не убрала его руку и вопросительно посмотрела на Диму. Дима принялся изучать горизонт. Увы, довольно часто ему попадались женщины, похожие на Свету. Это не значило, что у них были такие же волосы и жесты, та же привычка отбрасывать пряди с лица, будто играя в прятки, и так же говорить. Напротив, внешне они могли быть полной противоположностью, но внутренне были близнецами, а Диму всегда интересовал внутренний мир женщины, – это у него было от отца. Внешность, конечно, тоже имела значение, но только в первые минуты, чтобы глаз выхватил девушку из толпы. А потом бывало по-разному, но еще никогда ему не везло так, как папе.

«Я просто обязан украсть телефонную будку, ту, что возле литерного дома напротив вокзала, вторая слева. В ней я первый раз увидел твою маму. Я вошел в будку рядом, хотел позвонить, но увидел твою маму и обо всем забыл. Кому звонить? Зачем? Я пялился на маму, как дурак. Она улыбнулась, и вдруг в ее глазах сверкнул яркий огонь. Такой яркий, что я зажмурился, а когда открыл глаза, твоя мама уже стояла в розовом свете. – Папа прокашлялся и покосился на маму. – Любимая, у меня был очень дурацкий вид? – Мама опустила глаза, улыбнулась и ничего не ответила. – Так я влюбился, на всю жизнь. Твоя мама удивительная женщина, живу и удивляюсь каждый день – за что мне так повезло? Дорогая, а ты не жалеешь, что выбрала меня? – Мама снова улыбнулась. – Вот, смотри, сынок, та самая улыбка!»

Дима радовался за родителей и мечтал утонуть в чьих-то глазах. Мечтал увидеть такую улыбку, чтобы забыть обо всем на свете.

Но пока не увидел. Возможно, вообще никогда не увидит.

Дима снова посмотрел на Свету. От этой получишь только неприятности, а Тарас уже влип – он только ей рассказывал анекдот, будто ни Ани, ни его рядом не было. Вот дурак! Со Светой вообще лучше не связываться, даже если станет совсем тоскливо. Она из тех, кто сначала бросает короткие призывные взгляды, а потом старается остаться с мужчиной наедине. Когда это случится, она предложит искупаться при луне, а после купания ляжет на камешки и томно изогнется. Когда мужчина начнет ее целовать, она будет сопротивляться и говорить: «Ах! Нет, нет». Мужчина встанет, возьмет свои джинсы, но она яростно вырвет их из его рук и отдастся тут же, на камнях.

Следующие дни будут похожи на американские горки: то она будет тащить его в номер, то после любовных утех закатит истерику, что он не любит ее, а только развлекается, что они скоро расстанутся и никогда больше не увидятся. В конце концов мужчина скажет, что это правда, что у них всего-навсего короткий курортный роман. Полдня она не будет его замечать, а потом пришлет Аню (Маню или Таню) с запиской. Вот здесь надо устоять и не идти на свидание. Потому что если пойдешь, то сразу начнется преследование с угрозами и обмороками. Как-то одна девушка пришла к Диме домой и сказала, что, если он не согласится прийти на свидание, она покончит с собой. Мама была дома и тихонько вызвала скорую. Скорая приехала быстро.

– Мы повезем вас в пятнадцатую, – сказал врач с грустным лицом.

– Куда?

– В психиатрическую… Вы же хотите покончить с собой, да?

Девушка решила, что это шутка, но мама в таких случаях шутить не любит, и девушку отвезли в психиатрическую клинику.

Больше она не приходила.

А вот Тарас любит подобные «развлечения» и с удовольствием пускается в них, говоря: «Даже если Люда снимет меня с женщины, я скажу, что это неправда. И она мне поверит, потому что очень хочет в это верить».

Дима думал об этом и смотрел на воду, как вдруг его внимание привлекла девичья фигура, залитая солнцем. Это была та самая девушка, в сарафане, с той же папкой под мышкой. Дима почувствовал, что краснеет. Боковым зрением он увидел, что Света посмотрела сначала на девушку, а потом на него.

– Явление великой художницы народу! – с насмешкой выдавила она. – Аня, сделай что-нибудь, чтобы она отстала.

Но девушка и не думала приставать к ним. Она помахала рукой и прошла вглубь пляжа на последний, четвертый ряд.

– Вы ее знаете? – спросил Тарас.

– Это Настенька, – ответила Света, подражая детскому голосу, – повариха в детском саду. А я имею счастье жить с ней в одном номере.

– А почему ты говоришь с такой иронией? – не унимался Тарас.

– Да потому, что у нее мозги не на месте, – пояснила Света, коротко взглянув на Диму.

– Ну что ты выдумываешь? – В голосе Ани звучал укор. – Она нормальная девчонка.

– А, ладно! – поморщившись, махнула рукой Светлана. – Нам что, больше говорить не о чем? Я ее знать не знала и, когда домой вернемся, общаться не намерена.

– А откуда же вы, красавицы? – поинтересовался Тарас, глядя на Свету.

– Из Сум.

– О, Сумы! – Тарас поднял вверх палец. – Я давно хотел узнать, почему Сумы – это Сумы, а не… ну, не знаю. Откуда такое название? Наверное, там все с сумками ходят, вот с такими большими, – он развел руки в стороны, – в поисках дефицита!

– Я с сумками не хожу, – отрезала Света.

– Вы почти угадали, – Аня растянула губы в вежливой улыбке, – существует легенда, что город построен на золото, найденное в трех сумках.

– Это как?

– Казаки нашли три сумки с золотом – их вроде бы потеряли курьеры Богдана Хмельницкого. Решили, что это Божье благословение, и построили на том месте крепость. На первом гербе нашего города изображены эти самые сумки.

– Очень познавательная история! – воскликнул Тарас.

– Я иду купаться. – Дима бросил на лежак темные очки и пошел в воду. Ему не хотелось слушать пустую болтовню. Ему хотелось к Насте. Его тянуло к ней. Он надеялся, что она пойдет купаться.

Направляясь к воде, он поигрывал мускулами и старался выглядеть красивее Аполлона Бельведерского. И еще он чувствовал что-то новое, непривычное и необъяснимое. У него сжалось в груди и пересохло во рту, он был как натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть.

Настя расстелила полотенце на лежаке и сняла сарафан. Посмотрела на пляж и вспомнила слова нового заведующего: «Используй путевку на все сто. Ходи на все процедуры, плавай не менее пяти раз в день, и обязательно раненько утром, до завтрака. Ты должна быть здоровой, у тебя особая работа». Да… Работа у нее действительно особая – такого премерзкого заведующего с липким взглядом свинячьих глазок еще поискать! После встречи с ним хочется вымыться, будто он не смотрит, а ощупывает пухленькими ручками с толстенькими бабскими пальцами. Но вообще-то ей грех жаловаться на работу – радоваться надо, что общежитие дали, что надбавка к окладу есть, что на квартирный учет поставили. И на такой курорт отправили! У других девчонок этого и в помине нет. Настя собралась с духом и пошла к морю. Попробовала воду ногой – холодная! – и, все сильнее сжимая кулаки в надежде, что привыкнет, вошла в море.

Сколько раз, сидя под деревьями, они с друзьями говорили о море и удивлялись, что вода в нем соленая и что оно глубже и шире речки, на которую их водят купаться. Настолько шире, что другого берега не видно. Это невозможно было понять, как и то, что за высоким забором есть другая жизнь, в которую им придется когда-то войти, навсегда закрыв за собой двери детского дома. Иногда из той жизни к ним наведывались люди, они ходили по корпусам, смотрели на детей и уходили. Это могла быть санитарная или пожарная инспекция или социальные работники, проверяющие условия жизни, – детям было все равно, они бросались ко всем и просили забрать отсюда.

Насте было пять лет, когда она тоже попросила забрать ее. Она взяла тетю за рукав и рассказала обо всем, что лежало на сердце: что у нее есть мама, что мама ищет ее, что нужно только забрать ее отсюда, и мама сразу ее найдет. И еще она сказала, что ее мама самая добрая и красивая. Тетя обещала забрать ее завтра утром, и Настя всем сердцем поверила. Перед сном она разложила на кровати сиреневый шерстяной платок, положила на него старенького облезлого лисенка, вязаную шапочку, осенние ботинки, желтое в цветочек платье из ацетатного шелка, альбом и три карандаша: синий, красный и зеленый. Потом завязала платок узелком, сунула под одеяло и, одетая, легла в постель.

Она боялась раздеться, чтобы не заставить тетю ждать, а то вдруг у нее не будет времени. Она боялась уснуть, но незаметно закрыла глаза, и… Утром она получила нагоняй от воспитательницы за то, что легла спать в одежде. «Меня сегодня повезут к маме!» – с достоинством сказала Настя, и спальня погрузилась в мертвую тишину. А потом вдруг все дети заплакали. Прибежали другие воспитательницы, начали их успокаивать, но это не помогало. Дети должны были наплакаться, чтобы отлегло от сердца. Потом все вернется, но это будет не сегодня.

Так Настя узнала, что такое обман, и это было больно. До этого она верила, что детский дом – это временно, она даже не украшала рисунками стену у изголовья, как это делали другие дети. Она всегда чувствовала себя как на перроне – вот-вот придет поезд и заберет ее, поэтому она всегда должна быть причесана, одежда должна быть чистой, все должно быть под рукой: и лисенок, который с ней всегда, сколько она себя помнит, и альбом, в котором она уже понемножку писала каракули и рисовала, и ботинки, и шапочка. Она уже считала себя взрослой – ей иногда поручали присматривать за трехлетками, ей доверяли! А тут она, вполне взрослая, слепо доверилась взрослому человеку, да еще как доверилась! И она поклялась больше никогда не верить обещаниям тех, кто жил по ту сторону забора. Директор и все воспитатели тоже там жили.

Но один взрослый жил здесь, это был сторож дядя Рома. Он выходил за забор ненадолго и возвращался с тяжелой сумкой. Из этой сумки он доставал конфеты, коробки с кукурузными палочками, пряники и сушки. И угощал детей. Однажды Настя сидела на скамейке, наблюдая за воробьями, купавшимися в луже, и не заметила, как подошел дядя Рома.

– Привет, Настенька! – бодро сказал он.

Она подняла глаза и прищурилась – светило яркое солнце. Руки дяди Ромы были спрятаны за спину.

– Угадай, в какой руке?

Она улыбнулась – когда дядя Рома так делал, дети никогда не ошибались.

– В правой!

– Молодец, получай!

Она протянула руку, и дядя Рома вложил в нее крошечный деревянный домик.

– Нравится?

– Очень!

И это была правда – уж очень красивым был домик. Стены синие, окна золотистые, будто в них горит свет, и красная крыша.

С той поры Настя не расставалась с домиком, и в ее сердце родилась мечта: она вырастет, и у нее будет свой дом, большой, красивый и уютный. Она изобразила его на большом альбомном листе. Перед домом нарисовала скамейку, а на ней – маму с рыжим котом на руках. «Мой дом», – написала она под рисунком.

Что такое «мое», она прочувствовала однажды во время дежурства. В обязанности дежурных входила уборка раздевалки, спальни и чистка обуви. Дело было осенью, ботинки у всех одинаковые, да к тому же одинаково грязные. Настя смачивала тряпочку в тазу, мыла ботинки, потом другой тряпочкой вытирала насухо и ставила на газеты, расстеленные вдоль стены. Когда она взяла свои ботинки, в груди вдруг стало тепло. Она не вымыла их лучше других, но, пока она мыла, ей было как-то необычно хорошо… Закончив, она поставила ботинки на газету и улыбнулась. Потом поставила чуточку ровнее, смахнула невидимые пылинки и поклялась себе, что, когда вырастет, у нее будет много своего.

А пока она все это представляла и иногда видела во сне, а проснувшись, сразу зарисовывала и клала в папку, подаренную директрисой. Первые рисунки были неумелыми, но шло время, она училась. И однажды директриса сказала, что придет дядя и Настя должна показать ему свои рисунки. Дядя действительно пришел вместе с комиссией РОНО.

– Тебе надо учиться на художника, – сказал он. – Я запишу твою фамилию и что-нибудь придумаю.

Настя поверила. Время шло, но дядя так ничего и не придумал, и Настя корила себя за то, что забыла клятву номер один.

Не только люди из-за забора, но и Дед Мороз не исполнил ни одного ее желания. И вообще, Дед Мороз – это дядя Рома.

Но на своем первом новогоднем утреннике, почти в четыре годика, она ничего этого еще не понимала, потому что была совсем маленькая, и, сидя в самом конце актового зала, с нетерпением и испугом ждала, когда же назовут ее фамилию. В сотый раз шепча коротенькое стихотворение, она ерзала по скамеечке, кусала ногти, одергивала юбочку, вытягивала шею и вертела головой во все стороны. Она боялась забыть стихотворение, приготовленное для Деда Мороза, но пуще всего боялась, что Дед Мороз пропустит ее фамилию, а у нее как раз такое важное для него поручение. Сегодня она кое-что покажет ему и кое о чем попросит. Она сунула руку в кармашек и в который раз проверила, на месте ли рисунок. Рисунок был на месте. Малыш, сидевший на коленях у Деда Мороза, робел и запинался. Да, дети забывали стихотворения и писали в штанишки и на костюм Деда Мороза, но он был умный и стелил на колено клеенку, завернутую в кусок такой же ткани, из которой был сшит костюм. Покончив со стихами, красные, как его костюм, дети обнимали Деда Мороза и что-то шептали на ухо, отчего его глаза блестели и тоже становились красными.

– Палий Настя! – услышала она, вскочила, одернула юбочку, снова проверила, на месте ли рисунок, и направилась к елке. – Настенька, с Новым годом, пусть он принесет тебе счастье! – сказал Дед Мороз, посадив ее на колено, и вынул из мешка плоский синий пакет, перевязанный желтой атласной ленточкой.

Настя заглянула в пакет и ахнула – в нем лежали акварельные краски, кисточки, наборы карандашей и бежевая папка с какой-то надписью. Настя видела такую папку по телевизору, она уже знала, что в ней лежит много больших листов белой бумаги для рисования. Это же целое богатство!

– Дэ… лэ…я… Для, – Настя с шумом втянула воздух и шмыгнула носом. – Рэ… и, сэ… Рис. О… ва… ния. Для рисования! Дедушка Мороз, спасибо! – воскликнула она.

– А ты уже читаешь!

– Да, я люблю буквы.

И тут она увидела, что у Деда Мороза глаза дяди Ромы.

Она испугалась на мгновение – говорить или нет? И все-таки решила высказать ему свою главную просьбу – уже не Деду Морозу, а дяде Роме, потому как сказать-то надо было! Сердечко больше не могло ждать…

– Дядя Рома, – прошептала она, – ты бываешь за забором… Пожалуйста, скажи моей маме, чтобы она пришла ко мне днем, а то воспитательница не верит, что у меня есть мама.

Дядя Рома шмыгнул красным носом:

– Хорошо, я скажу. Только как я узнаю твою маму?

– А вот, посмотри, – она вынула из кармана тетрадный лист и развернула его, – это она.

На рисунке неумелой детской рукой была изображена лохматая тетя с тонкими ручками и такими же тонкими ножками, в зеленом платье-трапеции и коричневых туфлях. У ее ног сидел рыжий кот с угольными усами и очень толстым хвостом в черную поперечную полоску. На лбу у него красовались две черные вертикальные полоски. Казалось, он думает о чем-то важном и усиленно морщит лоб.

– Это мама с котом, а вот здесь, – Настя показала на тыльную сторону ладошки, – царапина, ее кот поцарапал. – Она печально вздохнула. – Очень сильно поцарапал.

– Ой, какая у тебя красивая мама! – сказал дядя Рома. – Обязательно передам!

– А у тебя есть мама? – спросила Настя.

– Нет.

– Почему?

– Она погибла.

– Почему?

– Потому что была война…

– Какая война?

– С фашистами. Хорошо, Настюша, я обещаю, что, как только встречу твою маму, сразу все передам. – Дядя Рома спрятал рисунок в карман шубы, поставил Настю на пол и снова прищурился на список фамилий.

О стихотворении они оба забыли…

Подарки закончились, дети потихоньку разбрелись по углам, кто-то забрался на сцену и там радовался новой игрушке, кто-то дергал Деда Мороза за шубу и что-то у него спрашивал или рассказывал, и тут среди общего гула Настя услышала сдавленный плач. Плакал новенький, уже большой мальчик. Настя его еще не видела, наверное, его только что привезли. Конечно, только что, потому что Дед Мороз его не вызывал. С каждым вздохом мальчик все больше съеживался, и Настя испугалась, что он станет совсем крошечным. Настя вскочила и побежала к мальчику. Она не знала, что делать, и стала просто гладить его по голове. К ним начали подходить другие дети. Сначала они не понимали, в чем дело, а потом поняли: у него нет подарка! И случилось волшебство – дети клали ему на колени свои подарки. Сквозь слезы он улыбался и благодарил, а дети обнимали его и гладили по голове и острым плечикам. Каждый хотел передать ему чуточку своего праздника, своей души. И передал – мальчик распрямился, поднял короткостриженую голову и улыбнулся высохшими глазами. Настя вынула из пакета набор цветных карандашей и положила на выросшую на коленях мальчика горку из кукол и машинок. Мальчик пытался удержать рассыпающуюся горку, и дети, смеясь, помогали ему, но все равно что-то ускользало и норовило упасть, и это что-то на лету подхватывали детские ручки. Стуча ботинками, директор вышел из зала и вскоре вернулся с пестрой тоненькой книжкой в руке.

– Пропустите меня! – скомандовал он и протиснулся в образовавшийся коридор. – Миша, твой подарок выпал из мешка, он лежал под лестницей.

Мальчик взял книгу.

– Это… да это же «Маленький принц» Экзюпери! – воскликнул он.

– Будешь читать детям вслух, – снова скомандовал директор и окинул воспитанников строгим взглядом.

Казалось, он хотел сказать что-то еще, но ничего не сказал и ушел. Глядя ему вслед, Настя думала: зачем он всегда старается быть строгим? Ведь он добрый.

Наверняка дядя Рома передал ее просьбу маме – не мог не передать. Но мама по-прежнему приходила только ночью и на просьбы прийти днем печально улыбалась. На следующий день Настя впервые услышала сказку о Маленьком принце. Что-то смутное шевельнулось в ней, она побежала к себе, вынула из-под подушки лисенка и еще долго-долго смотрела на него. Ей казалось, что она уже слышала эту сказку, но то был другой голос… Она спросила у лисенка, откуда он пришел, но лисенок молчал…

Сказка так понравилась детям, что директриса купила много экземпляров и раздала тем, кто умел читать или знал буквы, – так у Насти появилась своя собственная первая книжка.

Она удалялась от берега, и вода уже не казалась холодной. Сзади раздался плеск – кто-то плыл к ней. Она обернулась – это был парень, тот самый, что рисунки собирал. Она поплыла быстрее, добралась до буйка и легла на спину.

– К вам можно? – спросил парень и положил руку на буек.

– Моря на всех хватит.

Она лежала на спине и думала о том, что устала, что задыхается, но не хочет ударить в грязь лицом перед этим парнем.

– Акул не боитесь? – спросил он.

– Нам акула Каракула нипочем!

– Мы акулу Каракулу кирпичом? А по-моему, вы устали.

– Да, я устала, – она взялась за буек обеими руками, – и что с этого?

– Я хорошо плаваю, помогу добраться до берега.

– Спасибо, я сама доплыву.

Парень смутился и замолчал.

– Ну, чего молчите? Спрашивайте. Вы же хотите что-то спросить, разве не так?

– Если вам нужен хороший вид из окна, я могу помочь.

– К себе, значит, приглашаете?

– Да.

– А солдафонки не боитесь?

– Кого?

– Комендантши вашей.

– Нет, не боюсь.

– Неужели?

– Слушайте, я хочу помочь…

– А если я соглашусь?

– Я на это и рассчитываю. Беседка, та, что на вашем рисунке, хорошо видна из моего номера. Сядете на балконе и будете спокойно рисовать.

– Спасибо, я нашла другую натуру.

– Жаль.

– Чего вам жаль?

– Ну… Я хотел помочь.

– Неправда, вы не хотели помочь. Вы хотели весело провести время со мной или еще с кем-то, не важно, лишь бы весело.

– Зачем вы так? – спросил он с обидой.

Он не притворялся, ее слова и вправду его задели. В ней шевельнулось чувство вины.

– Извините, я не хотела вас обидеть, но я бываю такая… несносная. Это все моя дурацкая привычка говорить правду. – Она отпустила буек и поплыла к берегу.

– Как вас зовут?

– Вам уже сказали, – ответила Настя, не оборачиваясь.

– Очень приятно, а меня Дима!

– Вот и познакомились!

Дима хотел было поплыть за ней, но передумал. Он почему-то боялся показаться назойливым. Так и держался у буйка, глядя, как Настя приближается к берегу.

Когда он вернулся на пляж, Тарас все еще балагурил с девушками.

– Как водичка? – спросила Света.

– Нормальная, – ответил он, ища глазами Настю.

Задача оказалась нелегкой – под навесом уже было полно людей. Но он нашел ее, как только двое мужчин перестали разговаривать и разошлись – они заслоняли лежак Насти. Склонившись над папкой, она рисовала. А он сгорал от любопытства – что же она рисует?

Она рисовала Диму, украдкой поглядывая в его сторону, и никто не знал, что творится в ее душе с той минуты, как она его увидела…

* * *

– В восемь тридцать Света и Аня будут ждать нас в парке, в тихом уголке, – сообщил Тарас, когда они вернулись в номер после ужина, – а завтра приведем девушек сюда. Спальни у нас разные, ванные комнаты тоже… – Тарас сделал рукой неопределенный жест и самодовольно ухмыльнулся.

– Слушай, иди один!

– Ты что, рехнулся? – Тарас выпучил глаза и покрутил пальцем у виска. – Телки готовы на все, а ты собираешься смотреть программу «Время»? Или тебе понравилась Настенька? – Он скопировал интонацию Светы. – Ты что, назначил ей свиданку, пока у буйка плескался?

– Ничего я ей не назначил, просто хочу отдохнуть.

Тарас походил туда-сюда и остановился перед зеркалом.

– Ты заглядывал в общую столовку? – спросил он, приглаживая волосы.

– Нет, а что? – Дима включил телевизор и сел на диван.

– Да то, что Света и Аня – единственные телки, на которых можно смотреть. Есть еще несколько девок, так, ничего, но они с мамашами, а остальное – такое! – Тарас изобразил на лице ужас.

– Делай как знаешь, я тебя не держу.

– Слушай, может, ты думаешь, я скажу Лене?

– Ничего я не думаю. Иди, я хочу полежать.

– Лежи, но я такой шанс не упущу.

– Удачи!

После ухода Тараса он пощелкал переключателем каналов, нашел французскую комедию и лег на диван, но незаметно унесся мыслями далеко и сфокусировался на Насте. Чем больше он думал о ней, тем больше нервничал. Он не понимал, чем она зацепила его. Он снова повторял, что в ней нет ничего особенного, обычная девушка из провинции, про таких говорят: «Ни кожи ни рожи». Красивые только волосы, золотистые, с медным отливом, а самомнение! Вот так в лоб сказать, что он с ней заигрывает. Да знала бы она, сколько женщин на него засматривается! А как Лена его любит!

Продолжая заниматься самовнушением, что Настя не стоит его внимания, а мысли о ней – всего лишь легкое помутнение в голове оттого, что он не выспался, Дима вышел на балкон и сел в кресло-качалку. Самовнушение и тут не помогло. Он потоптался по балкону, потом по номеру, передвигал вещи – на столе, заглядывал во все ящики, даже за зеркало заглянул – вдруг там есть то, что отвлечет его внимание? Ничего не нашел и принялся за холодильник. Там тоже не было ничего интересного – фрукты, напитки. Взял два яблока и плюхнулся на диван – начались новости. Немного посмотрел телевизор и выключил. Яблоки положил обратно в холодильник, набросил ветровку и вышел из номера. На крыльце он осмотрелся и решил пойти на пляж.

О том, что глубина лифтовой шахты – восемьдесят метров, он прочел еще днем в брошюре, лежавшей в номере. Тоннель в форме бумеранга, ведущий к пляжу, протянулся на семьдесят четыре метра. Налево от тоннеля располагался общий пляж, направо – санаторный, вход в который был строго по санаторным книжкам. Стараясь не поскользнуться на мокром мраморном полу, Дима думал о том, что не хотел бы встретить на пляже Тараса с девушками, если они уже покинули тихий уголок. Но вряд ли Тарас захочет пойти на пляж, ведь лифт в десять часов отключат, а двоюродный брат Лены подъем по лестнице даже на третий этаж считает подвигом. Еще он думал о том, что зря Тарас обратил внимание на Свету, она может испортить ему весь отдых. Хотя для каждого отдых разный. Вот друг его отца регулярно ездит в Сочи не купаться, а играть в преферанс. У него и загар всегда особенный, так называемый загар картежника, когда лицо и живот белые, а спина коричневая. Одна мамина знакомая ездит к морю в поисках коротких курортных романов, ей потом хорошего настроения хватает на целый год.

А вот бывшая мамина одноклассница, домохозяйка, сильно пострадала, приняв курортный роман за что-то серьезное. Случилось это в Ялте. Ее с маленькой дочкой туда на месяц отправил муж, а сын остался дома. Муж оплатил номер в «Ореанде», прямо на берегу моря, и в ресторане она встретила красавца грузина. Он сначала заговорил с дочкой – мол, такое красивое белокурое дитя, – потом подсел к их столику, и уже вечером они втроем гуляли по набережной. И пошло-поехало – днем они были втроем, а вечером с девочкой оставалась няня, оплаченная красавцем, и возвращалась парочка в гостиницу только под утро. Ах, куда он только ее ни возил! В каких ресторанах они обедали! Какие подарки он делал! Какие слова шептал!

– Все, ухожу от мужа, дочку забираю – и в Тбилиси! – сказала она, сидя в кухне у Хованских. – Сын пусть с отцом живет, придет время, и он все поймет.

Муж ее выслушал, сказал: «А съезди-ка, милая, к возлюбленному пока одна, и коль все будет хорошо, поговорим о разводе и детях». И детей к бабушке отвез. Поехала она в Тбилиси, а там неожиданность – жена и дети. И грузин удивляется:

– Дарагая, я тэбя па ресторанам вадыл? Вадыл. Падарки дэлал? Дэлал. Тебе было харашо? Харашо! Так что тебе еще надо?! Езжай снова на курорт, и тебе снова будет харашо!

Вернулась она домой, а муж – вот тебе развод, вот тебе однокомнатная квартира, а дети со мной будут, у тебя же даже специальности нет, ты себя не прокормишь. Теперь она на курорты не ездит, работает в поликлинике санитаркой – мама пристроила.

Вдоль берега прохаживались несколько пар, человек пять спали на лежаках, укрывшись пледами. Дима дошел до четвертой карты и вдруг увидел на краю волнореза знакомый силуэт. Это была Настя – она сидела и совсем по-детски болтала ногами. Дул слабый ветер. Он играл волосами Насти, но она как будто не замечала.

– Буны хватит на всех? – спросил Дима, подойдя к ней.

Настя посмотрела на него снизу вверх. На ее губах играла улыбка. Он замер – это была та самая улыбка. Та самая, которую он перестал искать, но в глубине души все-таки надеялся найти. Вот оно что! Теперь понятно, почему он весь день не находил себе места!

– Конечно хватит. – Настя ловко собрала волосы в хвост и затянула резинкой. – Садитесь, я не кусаюсь.

– Как сказать…

– Да бросьте!

Дима сел рядом и пожалел, что ее волосы уже не треплет ветер.

– Вы сердитесь не меня?

– Нет, – он мотнул головой, – как можно сердиться, если человек говорит правду?

Они посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, засмеялись. Ее смех оказался звонким и переливчатым. Сердце Димы забилось как птица в клетке, и по телу прошла волнующая дрожь. Он наклонил голову, чтобы Настя не видела его лица. Наверняка на нем сейчас то самое выражение, которое папа называет дурацким.

– Ну, тогда давайте знакомиться по-настоящему, – сказала Настя и протянула руку. Было видно, что она с трудом сдерживает смех. – Анастасия Палий.

– Дмитрий Хованский.

И они снова засмеялись. А потом разом прекратили и посмотрели друг другу в глаза. Диме показалось, что он увидел там огоньки. А может, в глазах Насти всего лишь отражалось небо с луной и звездами?

На ее шее, на цепочке, висела подвеска с изображением белой розы на синей эмали.

– Какая красивая штучка!

– Это ростовская финифть тридцатых годов, мне ее подарил один очень хороший человек.

– Мужчина?

– Конечно, такие подарки делают только мужчины. – Настя хитро прищурилась.

– Вот и отлично… – сказал Дима, но ничего «отличного» он в этом не видел.

– А почему вы один? Где ваш друг?

– Пошел гулять. А вы почему одна?

– Мне нравится гулять одной.

– Так мне уйти? – спросил он, и в груди у него сжалось.

– Нет, что вы, оставайтесь!

– Спасибо. – У Димы отлегло от сердца.

– Не за что.

Они посмотрели друг на друга и снова прыснули.

– Во-о-от… – протянул Дима.

– Что вот?

– Вот хочу спросить…

– Давайте я первая.

– Давайте!

– Вы откуда?

– Из Харькова.

– Надо же! А я из Сум.

– Да мы соседи! – воскликнул Дима, делая вид, что услышал об этом впервые.

– А вы где работаете?

– В проектном институте.

– Наверное, вы хороший работник, раз сюда смогли приехать…

– Ну… да, – промычал Дима. – А вы кем работаете?

– Поварихой в детском саду.

– Такая худая – и повариха?! – Дима выпучил глаза. – Это неправильно!

– Почему?

– Потому что повариха должна быть большой и толстой, как мама моего одноклассника. Знаете, сколько она весит?

– Ну… сто килограммов?

– Сто сорок! Она как-то села в «Волгу», на переднее сиденье, так колесо спустило.

– Ну, не знаю, на меня пока никто не жаловался, ну, как на повариху.

– Наверное, вы хорошая повариха, раз сюда смогли приехать…

– Нет, сюда меня привел длинный язык.

– Что значит?

– Я начальству нагрубила.

– Ничего себе! И что ж такого вы сказали вашему начальству, что оно отправило вас в санаторий Совмина?

– Не начальству, а заведующему садиком. Неприятный такой тип… Он на собрании распинался, как о нас партия заботится, как холит и лелеет, в каких шикарных местах мы отдыхаем. Ну, я и не сдержалась.

– И?..

– Я сказала, что работаю три года, а мне не предложили путевку даже в пригород. А он спрашивает: «А вы ко мне обращались?» Нет, говорю, не обращалась и обращаться не буду, потому что это бесполезно. Все равно, говорю, не дадите. Он так возмутился! Кричал, что я не верю в советскую власть. И вот я здесь, в пляжный сезон…

– А ваши соседки по номеру тоже из-за длинных языков сюда попали?

– Нет, у Светы есть влиятельный друг, это он достал путевки для нее и для Ани. Света работает в райкоме комсомола, а Аня – в спортивном интернате. Мы здесь познакомились, в один день приехали. А вы были в Крыму? Света говорит, что в Крыму лучше, но я не знаю, я там еще не была.

– Крымское побережье совсем другое, но мне там не нравится, слишком много людей, целые толпы. Вот здесь мне понравилось. А вам?

– Конечно! Разве все это может не понравиться?

– Если честно, я не люблю санатории. Спишь по команде, встаешь по команде, ешь по команде.

– Так зачем вы сюда приехали?

– Тарас попросил, он не любит отдыхать один. Вот его родители и купили две путевки. Тарас любит комфорт, а я люблю отдыхать дикарем. Спать в палатке, ловить бычков… Раньше нас было много, человек десять, но сейчас у многих семьи.

– А у вас есть семья?

– Да, мама и папа.

– Это хорошо.

Она умолкла, глядя на жемчужно-черную воду. А потом снова заговорила. Дима слушал ее, отвечал на вопросы, что-то спрашивал, и ему было необыкновенно хорошо, а необыкновенность заключалась в том, что он чувствовал себя свободно и естественно, будто разговаривал со старым добрым другом, а со старыми друзьями не нужно подбирать слова, жесты, интонацию, с ними можно часами говорить обо всем на свете. Как ветер говорит с морем. Она была самой обыкновенной девушкой, но ему было так приятно сидеть рядом и слушать ее голос, смеяться, смотреть на живое лицо, тоненькую кисть, лежащую на камне, на острые коленки. Он удивлялся своим чувствам – Настя была не в его вкусе: бледная, худая, с немодными широкими бровями, но вот глаза… Большие серо-голубые, он заметил это еще днем, и очень глубокие, как озера… Нижняя губа чуть выпячивалась, отчего можно было подумать, что с ее лица не сходит слегка надменное выражение. Но на самом деле в ней не было ни капли надменности, она светилась какой-то детской радостью и добрым любопытством. А у него на душе скребло… Про семью соврал – про Лену не сказал… Нет, не соврал – Лена же еще не его семья.

– Настя, вы необыкновенная, – вырвалось у него.

Девушка опустила голову.

– Я что-то не то сказал?

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Я приду к вам рисовать. Вы на каком этаже живете?

– На третьем.

– А на крышу поднимались?

– Еще не успел.

– Поднимитесь обязательно, оттуда такой вид! Особенно ранним утром, до завтрака.

– Вместе поднимемся.

– Ранним утром? – В ее глазах прыгали смешинки. – Вы что?! Солдафонка скажет, что я у вас ночевала! Меня сразу домой отправят.

– Нет, только не это! – воскликнул Дима.

Смешинки куда-то спрятались, и улыбка Насти стала мягкой.

– Хорошо, я приду завтра до обеда, часа на полтора, если можно. И вечером, на закате.

– Конечно! Договорились! Ваши рисунки интересные…

– Бросьте! Я самоучка, меня никто не учил.

– На великих художников не учатся, ими становятся, – изрек Дима.

Настя улыбнулась.

– Знаете, мне кажется, это уже было – и море, и луна… И вон тот огонек, – она протянула руку к яркой точке, мигающей на горизонте. – И твои слова. Давай на «ты»…

– Давай! А у меня тоже было дежавю совсем недавно. Я был в командировке в Ивано-Франковске, шел по улице и вдруг почувствовал, что за поворотом будет деревянный сарай, а возле него – большая ржавая бочка. Я никогда там не был и, когда увидел сарай, а потом бочку, от страха побежал с такой скоростью, будто за мной гнались все черти ада.

Настя засмеялась, и вместе с ней засмеялся весь мир. Огонек вдали превратился в улыбку, море зашумело веселее, ветер стал ласковее, и звезды засияли ярче в сто раз. И все это из-за улыбки девушки, которую утром он даже не знал. Нет, он давно знал ее и искал, но однажды перестал искать, потому что разуверился в том, что найдет. Ведь это так непросто – верить в то, что не можешь объяснить и описать. С каждым мгновением в нем зрела уверенность в том, что он нашел свое счастье, свою женщину.

– Настя, я давно мечтал услышать, как смеются звезды, и услышал… вот сейчас. Ты помогла мне!

– Они смеются, как в «Маленьком принце»? Ты любишь эту сказку?

– Да, люблю.

– Надо же! А помнишь, как Лис здорово сказал: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу»… Слушай, пошли в беседку, там такие розы! Они так пахнут! Особенно вечером.

Она встала и поежилась.

– Надень мою куртку, – предложил Дима, снимая ветровку.

– Не надо.

– Тебе же холодно.

– Нет.

– Надень, а то простудишься!

Набрасывая куртку на плечи Насти, он увидел, что девушка напряглась.

– Не бойся, она не кусается, честное слово!

– Спасибо, – сказала она, проводя ладонью по ткани. – Пошли, а то вдруг лифт отключат раньше времени. Так бывает. А лестница очень неудобная, да и в темноте на ней страшно, упасть можно.

Лифты не отключили, и в беседке, к счастью, никого не было.

– Интересные розы, – сказал Дима. – Днем они казались белыми-белыми, а в свете фонарей стали розовыми.

– Они бело-розовые, – пояснила Настя. – Ты знаешь, что это за сорт?

– Нет.

– «Анастасия».

– Неужели?! – Он тронул рукой упругий бутон. – Никогда не слышал. Я знаю «Блэк Баккара», «Пьер де Ронсар», они растут… у знакомых.

– Ну, те розы баснословно дорогие, особенно «Пьер де Ронсар». «Блэк Баккара» считается самой черной розой в мире и символизирует славу и гордость. А белая – это цветок света, цветок чистой и крепкой любви, более сильной, чем смерть. А какие цветы тебе нравятся больше всего?

– Роза «Анастасия», – Дима провел пальцами по стеблю, – она светлая и красивая, как ты.

– А ты подхалимничаешь! – засмеялась Настя.

– Ой, и такая же колючая! – Дима отдернул руку.

– Ты укололся? – с тревогой спросила Настя. – Покажи!

– Пустяк! – Он надавил на палец, но крови не было.

– Смотри, а то вдруг будет нарывать.

– Не будет! Это же цветок света и любви, более сильной, чем смерть! – возразил Дима с пафосом. – Так что жить буду!

Настя рассмеялась.

– А ты классный!

– Это ты особенная.

– Я вовсе не особенная. – Она притронулась к бутончику. – Об «Анастасии» я узнала от мужчины, который подарил подвеску.

Дима скис.

– Мне тогда исполнилось семь лет…

– Вон оно что! – Дима расправил плечи.

– Его зовут дядя Рома. Подвеску он подарил на шестнадцатилетие, она осталась от его покойной жены. Дядя Рома говорил, что я на нее похожа.

– А кто этот дядя Рома?

– Родственник.

– А в каком году ты родилась?

– Не скажу!

– А я родился в шестьдесят втором.

– Ну и отлично, ты старше меня. Тебе этого достаточно? – Она засмеялась.

– Глупости все это…

– Слушай, да что я все о себе? Давай, колись, что ты за зверь?

Уже зажглись огни во всех окнах первого корпуса, кроме их с Тарасом окон, а они все говорили и говорили, как старые добрые знакомые, которые давно не виделись. Вернее, Дима отвечал на вопросы, а Настя слушала. Ему было приятно, что она так искренне интересуется его жизнью, его мыслями. Лена так его мыслями не интересовалась.

– Который час? – спросила Настя.

– Без пятнадцати десять.

– Ничего себе! – Она вскочила. – Мне надо вернуться к десяти, а то могут выписать из санатория.

– Как это – выписать?!

– Очень просто!

– Я провожу тебя.

– Тогда пошли.

Он не хотел расставаться с Настей, не хотел возвращаться в номер, не хотел говорить с Леной, которая, наверное, уже оборвала телефон. Он был готов сидеть здесь всю жизнь.

– Настя, мне никогда не было так хорошо. У меня такое чувство, что я давно тебя знаю.

Она внимательно посмотрела ему в глаза:

– Но мы знакомы всего лишь несколько часов.

Море затихло, огонек вдали прекратил мерцать – время остановилось.

– Ну и что, что несколько часов? Разве дело во времени?

– Но ты совсем не знаешь меня…

Он улыбнулся.

– Неправда, я тебя знаю. Моя мама всегда говорит, что надо слушать сердце, оно все знает. Мое сердце знает тебя.

Настя склонила голову на плечо и тоже улыбнулась. А потом стала очень серьезной и прошептала, внимательно, с детским любопытством глядя ему в глаза:

– Мое сердце… мое сердце тоже знает тебя.

Небо снова вспыхнуло звездами, волна набежала на берег белой пеной, а время продолжило ход. Так родилась новая любовь, и мир стал счастливее, а двое в беседке еще не знали, что с ними произошло. Они только почувствовали, что изменились, но еще не подозревали, что начался отсчет их новой жизни. Они стояли друг напротив друга и молчали, потом бежали по дорожке, и он долго смотрел на нее, пока она не прошептала: «До свидания», – отдала куртку и скрылась за дверью своего корпуса.

– До завтра…

Дима знал, что в эту ночь вряд ли уснет.

Тараса в номере еще не было. Дмитрий вышел на балкон и сел в кресло-качалку. Качаясь, он распростер руки, закрыл глаза, и ему казалось, что он взмывает ввысь. И тут зазвонил телефон.

Дима рухнул на землю.

– Любимый, здравствуй! – услышал он далекий голос невесты. – Я звоню с девяти часов. Куда вы запропастились?

– Мы… никуда… – Он с трудом подбирал слова.

– Что с тобой? – с тревогой спросила Лена. – Ты заболел?

– Нет, ты… ты разбудила меня, – в подтверждение он громко зевнул.

– Ты не обманываешь? Ты здоров?

– Абсолютно здоров. Я спал, – ответил он и удивился уверенности, звучавшей в его голосе.

И еще он удивился тому, как внезапно изменилось его отношение к девушке, которая через месяц должна стать его женой. Он несказанно обрадовался, что Лена сейчас далеко. И еще ему очень хотелось как можно скорее прекратить разговор.

– Дима, ты слышишь меня?

– Очень плохо, что-то трещит в трубке.

– Перезвони мне.

– Давай завтра, я в поезде совсем не спал.

– Нет, перезвони сейчас.

– Хорошо.

Он положил трубку, провел рукой по внезапно вспотевшему лбу и снял рубашку. Несколько секунд он смотрел на телефонный аппарат, потом снял трубку, положил рядом и пошел в ванную.

Он вытирался полотенцем, когда в дверь постучали:

– Можно?

– Заходи.

Тарас вошел и прислонился к дверному косяку.

– Что случилось? – спросил Дима, увидев его кислую физиономию.

– Лучше б я не ходил. Светка на тебя запала, весь вечер про тебя спрашивала, а Анька мне не нравится, да и дома у нее кто-то есть. Светка сказала, жлоб какой-то, такой же, как Анька. А чего трубка на столе лежит?

– Я пытался Лене перезвонить.

– И что?

– Срывается.

– Да… В жизни все время что-то срывается. – Тарас зевнул и поскреб под мышкой. – Я пошел баиньки. Спокойной ночи.

Глава 3

– Дмитрий Семенович, где это вы так испачкались? – Секретарь удивленно таращила глаза. – Все пальто грязное! Надо же! Что случилось?

– Небольшое происшествие на дороге.

– Небольшое? – с недоверием переспросила Юля. – А что ж бывает, когда большое?

– Типун тебе на язык.

– Вот спасибо! – Юля насупилась. – Знаете что, Дмитрий Семенович, давайте-ка я пошлю кого-нибудь в срочную химчистку, и к концу дня пальто будет готово. Кофе будете?

– Нет, спасибо.

Дима отдал секретарю пальто, деньги и пошел в кабинет.

Стоило переступить порог, и время исчезало, лишь изредка напоминая о себе голосом секретаря в селекторе: к вам такой-то, вы назначали встречу на такое-то время… Дмитрий бросал взгляд на часы и отмечал, сколько осталось до очередного мероприятия. Вдруг замечал, что ужасно хочет есть, да и в приемной стало тише – значит, уже обед. Так же неожиданно приходил конец рабочего дня. Он просматривал бумаги на подпись, когда в дверь постучали.

– Пальто в химчистке, квитанция у меня, я все проконтролирую. – Юля положила на стол деньги. – Это сдача.

– Спасибо.

– Звонили волонтеры, благодарили за помощь.

– Позвони и спроси, что еще нужно. И вот еще что: завтра вечером я должен быть в Харькове. Если не будет билетов на самолет, возьми на дневной Интерсити или вечерний.

Он заканчивал подписывать документы, когда Юля сообщила, что забронировала билет на вечерний самолет. Дима хотел попросить у нее кофе, но тут зазвонил телефон.

Это была Софи. Мама назвала ее в честь актрисы Софи Марсо. Они познакомились на дне рождения бизнес-партнера. Она пришла с другом, Дима был один. Разговорились, обменялись визитками, тут ее друг куда-то исчез, и она попросила проводить ее домой. Дима проводил, вернее, отвез на такси, попрощался и поехал домой. В понедельник она позвонила, предложила прийти в туристическое агентство, где она работает, в торговый центр «Глобус». Мол, у них всегда есть горящие путевки, очень хорошие маршруты. Дима поблагодарил и сказал, что поездками занимается жена. Спустя неделю Софи снова позвонила и ни словом не обмолвилась ни о жене, ни о путевках, а сразу предложила вместе поужинать. Дима не отказался – из вежливости. После ужина отвез ее домой, но от предложения зайти на кофе отказался.

После этого звонки стали тяготить его – было в общении с Софи что-то вязкое. Она все время будто прощупывала его, как паук обхаживает муху, попавшую в его сеть – вырвется или нет – и обматывает паутиной. Но при этом вела себя так, будто муха – она. Дима прекратил отвечать на ее звонки, но она стала попадаться ему то в продуктовом магазине, то по дороге к дяде Вале или в спортивный клуб – туда он ходил пешком. Однажды за четыре дня было четыре встречи. Дима разозлился и попросил его не преследовать, а она обрушилась на него с обвинениями. Что он возомнил о себе?! Она его не преследует, она просто здесь ходит! Больше он ее не видел. А месяц назад они столкнулись на Крещатике – скорее всего, это была случайная встреча. Пару минут поговорили и разошлись. Она снова была пауком, и Дима даже почувствовал на лице липкую паутину.

– Дмитрий, привет, – проворковала Софи в трубку. – Есть минутка?

– Одна минутка есть.

– Сегодня вечером мы открываем офис в новом торговом центре. Хочу пригласить тебя на презентацию.

– Очень признателен, но весь день уже расписан.

– Я про вечер говорю…

– Вечер тоже расписан.

– А завтра?

– Завтра меня в Киеве не будет.

– Куда ты уезжаешь?

– Софи, – после недолгой паузы сказал Дима, – у меня нет свободного времени и в ближайшее время не будет.

– Не поняла…

– Все ты поняла.

– Дмитрий, у тебя завышенная самооценка! – довольно грубо сказала Софи. – Я всего лишь просила тебя поприсутствовать на презентации, больше ничего. Ты неправильно…

– Софи, я сейчас выключу телефон, и ты мне больше никогда не позвонишь.

В конце рабочего дня Дима позвонил Сердюку, узнал, где лежит Шумейко, и договорился с дежурным врачом о встрече. В половине седьмого он вошел в травматологическое отделение и постучал в дверь ординаторской.

– Входите!

В ярко освещенной комнате, количеством письменных столов смахивающей на бухгалтерию, сидел лысый атлет, больше похожий на санитара психбольницы, чем на врача травматологического отделения. Хотя в травмопунктах работают крепкие ребята – слабому не под силу такая работа: и пациента держать надо, чтобы ничего себе не повредил, и кости вправлять. Короткий рукав его бирюзовой форменной рубашки плотно облегал рельефный бицепс.

– Добрый вечер. Я договаривался о встрече с Виталием Петровичем…

– Это я. Вы Хованский? – спросил атлет, не отрываясь от ноутбука.

– Да.

– Кем вы приходитесь Шумейко?

– Никем.

– Хм… Ну, и что вы хотите знать? – Он откинулся на спинку стула и посмотрел на Дмитрия.

– Я хочу знать все.

– Зачем?

– Хочу ей помочь.

– Да? Чем же? – Он приподнял светлую бровь и ухмыльнулся.

– Всем. Если нужно – положу в частную клинику.

– Какую?

– Хорошую.

– Вы уверены, что только частные клиники хорошие? У нас тоже хорошо лечат.

– Я в этом не сомневаюсь. Но все-таки намерен положить ее к другу, Богдану Петренко.

– Клиника Петренко?

– Да, клиника Петренко. Так что у нее со здоровьем?

Лысый встал, сунул руки в карманы мятых бирюзовых брюк и, морща лоб, уставился куда-то, будто не видя Дмитрия.

– Больная страдает внезапными головными болями, вплоть до потери сознания. И еще у нее проблемы неврологического характера. Она переутомлена и истощена.

– Истощена? В каком смысле?

– В физическом и психологическом. Ей необходимо лечение и отдых.

– Когда я могу ее забрать?

– Вы ей никто, так что без ее согласия не заберете.

– Тогда я должен с ней поговорить. Она в какой палате?

– Сейчас это невозможно. Она спит, ей ввели успокоительное.

– И когда она проснется?

– Вот что, Хованский, – врач посмотрел на часы и пошел к двери, – я должен идти, – он распахнул дверь, – приезжайте завтра утром.

Дима вышел. Врач тоже вышел и закрыл ординаторскую на ключ.

Садясь в машину, Дима почувствовал гнетущую тоску от того, что не увидел Катю, не взглянул ей в глаза. Мысли унеслись далеко, сначала в прошлое – в молодость, потом вернулись в настоящее: «Старый дурак! Хочешь помочь ей? Вот и помогай, а про глаза забудь!»

* * *

Он доедал прямо из коробки вчерашнюю пиццу и посматривал на часы – Лена будет звонить в половине двенадцатого. Не на мобильный, а на домашний. Так она удостоверялась в его верности. И еще она никогда не вспоминала Настю.

Это стало нарывом в их отношениях, эдакой непроходящей болячкой, о которой оба знают и молчат.

После срыва первой беременности Лена быстро пришла в себя. Скорее всего, потому, что их ожидало свадебное путешествие и раскисать было некогда, да и незачем: она молодая, здоровая, все еще образуется. В Болгарии Лена ни разу не вспомнила ни о беременности, ни о Насте: все это осталось в прошлом. Для нее, но не для Дмитрия.

Они вернулись домой, и Дима сразу сообщил, что любит Настю. Да, это жестокие слова, да, это больно, но он хочет развестись.

– Неправда, ты меня любишь! Меня! Ты просто заблуждаешься!

Он смотрел на жену, а в голове вертелось: какое сложное слово «заблуждаешься», а она его так четко произнесла. Дима хлопнул дверью и ушел, оставив Лену в квартире своих родителей. Но не успел выйти со двора, как услышал крик. В распахнутом окне показался папа, отчаянно размахивавший руками и звавший его.

Дима на всю жизнь запомнил страшную картину: на полу лежит Лена, над ней суетится мама. Руки мамы в крови. Лена без сознания, ее руки и халат тоже в крови. Дмитрий плохо понимает, что делает мама, – он не может оторвать взгляд от кровоточащей раны на запястье жены. Рядом валяется лезвие «Нева», тоже в крови. Папа мечется – туда-сюда, туда-сюда. Окрик мамы, будто издалека: «Сеня, не маячь!» С каждым ударом сердца ему все громче и громче слышится чей-то голос: «Ты убил ее! Убил!» Он упал на колени и стал просить Бога, в которого не верил, не забирать Лену.

Лена не умерла. Ее положили в психоневрологическое отделение железнодорожной больницы. Лена провела там три недели, ее лечили массажем, гипнозом, какими-то пилюлями, горькими настойками, прогулками и сном два раза в день. Но не только все это способствовало выздоровлению пациентов.

Психоневрологическое отделение – слева от лифта женская половина, справа мужская – было известно не только хорошим персоналом. Персонал был мирный, услужливый, чуткий, глазастый и с цепкими, как клещи, руками. А заведующий отделением просто душка – прощаясь, он советовал ранимым дамочкам для закрепления лечения покувыркаться в постели не менее трех суток, то есть две ночи сразу после выписки, иначе все пойдет насмарку! Тот же совет он давал мужчинам.

На глазах у пациентов и персонала больницы разыгрывались целые драмы. Нет, здесь лежали не убийцы или выжившие жертвы – здесь возвращались к жизни легкоранимые существа, в основном жертвы любви.

Измену мужа-скрипача залечивала балерина на пенсии, а было ей всего-то тридцать четыре года: она пришла домой пораньше и застала мужа с единственной подругой, с которой дружила с первого класса, тоже балериной и тоже на пенсии. Уход мужа-профессора переживала и со всеми подряд обсуждала аспирантка, владелица автомобиля «Жигули»: она спала с еще одним профессором – думала, так для диссертации надежнее, но муж, увы, узнал, и диссертации конец… Она разрезала стеклом руку – разбила стекло в кухонной двери, думала, это остановит мужа. Однако, вопреки ожиданиям, мужа это так сильно испугало, что он вообще забыл о взбалмошной супруге, и в больницу наведывалась только ее мама.

Прямо с работы сюда привезли огненно-рыжую дамочку под пятьдесят, главного инженера проектного института, того, что метро проектирует, на Благовещенском рынке: она увидела чей-то проект, и с ней случилась истерика. Был здесь и мужичок из Киева, из министерства здравоохранения, который скрывался от жены и от любовницы. Говорят, любовница была не одна. Надо сказать, что некоторые пациенты действительно имели суицидальные наклонности и страдали депрессиями, потому все окна в отделении, расположенном на третьем этаже, были зарешечены. У некоторых пациентов был личный пост, то есть за ними велось круглосуточное наблюдение, но даже они по ночам ускользали из-под бдительного ока персонала и оказывались в чужих палатах. То ли не могли дождаться прощального слова заведующего, то ли депрессия была так тяжела, но их частенько находили на пятом этаже, в наркологическом отделении, где лечили от алкоголизма, потому что наркоманов в СССР не было – официально.

При Лене на пятом этаже поймали аспирантку с «Жигулями», голую и пьяную в дым, а у нее был личный пост! Потом там же поймали балерину, у которой поста не было. На три дня в отделении воцарился покой. И вдруг среди ночи больница и окрестности огласились сладострастным мужским воплем. В психоневрологическом, на мужской половине, поднялся шум, гам, крики, больные выскочили из палат, шаркая тапками и на ходу завязывая пояса халатов. Вопли, переходившие в затихающие стоны, доносились из палаты работника министерства. Дежурная сестра явилась быстро и своим ключом отперла дверь палаты люкс. Она нашла там аспирантку, балерину, огненно-рыжую главного инженера и сомлевшего от ласк киевлянина, привязанного поясами халатов к решетке открытого настежь окна. Не только у этой компании, но и у большинства пациентов депрессию как рукой сняло, а отделение надолго погрузилось в обсуждение поразившего воображение события.

Утром Лена позвонила домой и попросила забрать ее. Шрам на запястье правой руки чуть розовел, и она прикрывала его широким золотым браслетом. Психиатр спрашивал, почему она взяла скальпель в левую руку, она же правша. Она ответила, что в ту минуту не понимала, что делает. Однако чего греха таить? Она прекрасно понимала, что делает: на левой руке она носит часы на тонком браслетике, которые Дима подарил на свадьбу.

Она одаривала возлюбленного еще большей любовью, еще большим вниманием и в марте следующего года объявила о второй беременности.

Дима понял, что обязан остаться. Навсегда. А тут Прокопчуки преподнесли подарок – вручили ключи от трехкомнатной квартиры в начале Московского проспекта, в доме, где жила Тайка. Квартира была пустой, на паркете белесые следы от мебельных ножек, двери грязные, окна не мыли лет пять, обоям не менее двадцати лет. Стены в коридоре, кухне и службах окрашены, как в коммуналках. Пахло старьем, в туалет вообще нельзя было зайти, там стояла тошнотворная сладковатая вонь. У последней хозяйки наследников не было, вот друг-прокурор и подсобил тестю – прокурор был ему чем-то обязан. И с мебелью проблем не было – директор мебельного магазина тоже был обязан. Что еще надо? Живите-поживайте, детей наживайте. Ремонт отвлек Диму от печальных мыслей, все вроде начало налаживаться, потекла размеренная семейная жизнь с ее обязанностями и заботами – словом, как у всех. Но ненадолго – на двадцать четвертой неделе плод замер, у него остановилось сердце.

На этот раз Лена пришла в себя не так быстро, как в первый. Она испугалась не на шутку – пролежав в роддоме пять дней, она уехала в санаторий в Ялту. Дима приехал в конце ее отдыха на неделю, больше никак не получалось: ремонт, работа, да и мысли о Насте снова вернулись, подтачивая силы и портя настроение. Настолько, что он хотел быть один – одному ему даже дышалось легче.

Вернулись из Ялты, отгуляли новоселье, и Лена снова забеременела.

Третья беременность закончилась как вторая, неделя в неделю. Лена не испугалась, она будто окаменела, иначе это состояние не назовешь – еле ноги передвигала, говорила тихо, была ко всему безразлична. Ее снова определили в железнодорожную больницу, но не в психоневрологическое отделение, а в неврологическое, на восьмой этаж, а после этого их обоих обследовали и не нашли ни хронической инфекции, ни герпеса, ни краснухи – ничего, что могло бы стать причиной смерти плода. Генетики тоже не обнаружили никаких отклонений.

Почти пятнадцать лет Лена не беременела – не хотела. Вернее, панически боялась, что все повторится. За это время ее родители умерли. Сначала отец – в середине девяностых он потерял должность, запил, и его добил инсульт, – а через год от рака умерла Тамара Николаевна. Она умирала долго, измучив Лену, которая не отходила от нее. Бабушка ушла быстро – от инфаркта, на рубеже веков, в двухтысячном.

Квартиру родителей Лена продала. Это было оправданно – дом старый, перекрытия деревянные, полы гнилые. А потом занялась продажей дома Ирины Андреевны, но цена не устраивала покупателей. Пару раз она была готова отдать за бесценок, но Дима охлаждал пыл супруги – ему нравились и дом, и сад. Он любил проводить там выходные. Лена сдалась окончательно, когда начался кризис, но повела себя неожиданно: одним прекрасным летним вечером Дима увидел на клумбе розы «Анастасия», те самые, что росли в римской беседке. Зачем она это сделала? Неужели забыла, что связывало Диму с этим цветком? Возможно, то, что ему врезалось в память, она даже не заметила? Или заметила и тихонько мстит?

Как часто мы ошибаемся, думая, что другие видят мир таким же, каким его видим мы. Если попросить друзей рассказать о городе, не получишь ни одного одинакового описания: каждый видит по-своему один и тот же дом, сквер, перекресток. Каждый запоминает что-то свое, что дорого только ему…

Еще до того, как слегла Тамара Николаевна, у Лены участились приступы ярости – как казалось Диме, совершенно без повода ее глаза внезапно стекленели, губы белели, и она смотрела в одну точку, будто увидев что-то ужасное. Это длилось около минуты, а потом она начинала бить посуду. Побуянив, она возвращалась в нормальное состояние, но тут у нее отнимались ноги, не более чем на пять минут, и она не могла и пальцем пошевелить. Говорила, что в такие минуты свет тускнеет, цвета блекнут, а звуки слышатся как сквозь толщу воды. Движения и речь замедлялись, и на пару дней она впадала в жуткую депрессию. Дима настаивал на обследовании, на госпитализации, но Лена только как-то нехорошо хихикала.

Во время одного из таких приступов она порезала красный джемпер Димы. Его уже пора было выбросить, но Дима не мог. Испорченным он его тоже не выбросил, а спрятал в квартире у родителей, а потом забрал в Киев. Иногда доставал его и вспоминал худенькую девочку, которой так шел красный цвет…

Его мама предположила, что Лена психически больна, тогда у них не должно быть детей, ни в коем случае! Причины для этого были – в начале девяностых Ирина Андреевна лежала в военном госпитале в психиатрическом отделении. Лариса Алексеевна узнала об этом случайно – они столкнулись в коридоре. Ирина Андреевна сказала, что просто подлечивает нервишки. Всеми правдами и неправдами Лариса Алексеевна добралась до истории ее болезни.

Первый раз Ирина Андреевна была доставлена в госпиталь прямо с работы. Это было в 1986 году, КГБ тогда занимался харьковскими цеховиками, шли аресты и допросы. Во время допроса жены одного цеховика Ирина Андреевна вышла из себя и ударила дамочку шаром по голове. Шар был мраморный, с одной стороны плоский – таким бумаги придавливают. Чем все закончилось для потерпевшей – неизвестно, а Ирину Андреевну госпитализировали в полном ступоре. Второй раз Ирину Андреевну привезли в девяносто первом, в конце августа, после смещения Горбачева: она набросилась в туалете на уборщицу – та намочила пол и не успела вытереть. Ирина Андреевна поскользнулась, но не упала и ударила уборщицу головой о зеркало. Зеркало треснуло, осколки окрасились кровью.

Дима выслушал маму и удивился, почему бабку не увольняют. «Товарищ полковник не сделала ничего такого, за что увольняют из КГБ, – ответила Лариса Алексеевна. – Это же система их ценностей – покалечить, отнять, убить». Мама добавила, что информация строго секретная и он должен держать язык за зубами, а потом сообщила то, от чего Диме стало не по себе: Ирина Андреевна признана больной легкой формой шизофрении. Заболевание не передается по наследству, а вот предрасположенность передается. В качестве пускового механизма может быть психологическая травма, а она у Лены была.

С того дня Дима даже голос на Лену не повышал – не потому, что бабки боялся, а из-за предрасположенности. Да, получается, она была. И еще получается, что вот такая она, его жизнь. И Дима смирился.

А силы жить черпал в любви к Насте, в надежде на встречу. Оставаясь наедине, он разговаривал с ней, доверял самые сокровенные тайны своей души. Он просил у нее совета, иногда смеялся над такими своими странностями, но все равно спрашивал: «Что бы ты сделала на моем месте, любимая?» В эти минуты он видел ее глаза, видел, как она слушает его, как наклоняет голову, как думает, а потом отвечает. А сколько раз он просил прийти в его сны! Но она так и не пришла. Ему снились люди, имена которых он давно позабыл, места, о которых не вспоминал. Он закрывал глаза и представлял Настю в зелено-оранжевом сарафане, с рисунками, с розой. Он вспоминал ее запах, звал ее, обнимал, ласкал и шептал: «Я люблю тебя». Ему было страшно, что он никогда не увидит ее ни во сне, ни наяву. Настолько страшно, что он цепенел при мысли о бессилии что-либо изменить.

Единственный, кому в эти минуты он хотел позвонить, был дядя Валя.

Дима прижал телефон к уху.

– Привет. Не поздно?

– Нет, я только поужинал, – ответил дядя Валя, – а ты поел?

– Да.

– А что ты ел?

– Пиццу.

– Ой, фу-у-у!

– Дядя Валя, сегодня я едва не наехал на девушку.

– О господи!

– Если бы не моя реакция, быть ей на том свете, а мне – в тюрьме. Хотя я не виноват – она сама упала на дорогу прямо перед машиной. Ее забрала скорая, я уже был в больнице. У нее что-то с нервами, да и вообще… стресс.

– Сейчас у всех стресс.

– Я хочу положить ее к Богдану.

– Зачем тебе это?

– Ну… У нее здесь никого, она беженка, из Луганской области.

– А семья? Тут или там?

– Пока ничего не знаю.

– Какая она? Симпатичная? – заинтересованно спросил дядя Валя.

– Она… – Дима задумался, – скелет, обтянутый кожей.

– Знаешь, скелеты иногда бывают очень симпатичными, – сказал дядя Валя тоном Карлсона. – Делай, что считаешь нужным. Если я понадоблюсь, звони. Я могу приготовить для нее что-нибудь вкусное. Она поправится и превратится в принцессу, как лягушка. Представляешь? А в принцессу можно влюбиться. Пора бы уже…

Дядя Валя Лену так и не принял. Нельзя сказать, что он терпеть ее не мог. Напротив, он ее жалел, считал лучшей из Прокопчуков. Остальных не то чтобы не любил – он их не замечал, и Ирину Андреевну в первую очередь. Так же как и папа Димы, он считал, что кагэбисты опасны для обычного человека, а уж Ирина Андреевна вдвойне: ее отец тоже работал на Совнаркомовской, а после войны запил и выстрелил себе в рот. Перед этим он угрожал револьвером жене и дочке, но те вовремя выскочили в коридор коммуналки. Поговаривали, что папа Лены женился исключительно из соображений карьеры. До свадьбы он был в обкоме комсомола старшим на побегушках, а не успел выйти из Дворца бракосочетаний, как перевели в обком партии и дали кабинет – не с видом на площадь Свободы (тогда она еще была площадью Дзержинского), а окнами во двор, что тоже было большим достижением.

Зазвонил домашний телефон.

– Кто это так поздно тебе звонит? – спросил дядя Валя.

– Лена.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Дима поднял трубку.

– Почему так долго не подходишь? – спросила Лена.

– Я разговаривал с дядей Валей.

– Так поздно?

– Да, так поздно.

– Как дела?

– Устал.

– Билет уже есть?

– Да, есть, на самолет. Ты с Гришей договорилась на субботу?

– Да. Ой, чуть не забыла! Привези мои спортивные туфли, синие с белыми шнурками, они в гардеробной.

– Хорошо, привезу.

– Я встречу тебя.

– Я сам доберусь.

– Нет, я хочу тебя встретить.

* * *

В начале третьего он еще не спал. Он лежал на боку и смотрел на звезды.

Первый раз он поехал в Сумы осенью восемьдесят восьмого. Лене сказал, что едет в командировку на три дня, и помчался на автовокзал – билет он купил заранее. Был очень теплый октябрь, бабье лето. Он трясся в автобусе и считал остановки: Ольшаны, Богодухов… Уже в Богодухове он спросил у водителя, скоро ли Сумы. Тот засмеялся. Прежде чем они приехали в Сумы, прошло еще почти три часа. В адресном бюро ему не смогли дать информацию о Насте, и он чуть не разгромил обшарпанную деревянную стойку, отделявшую его от служащей. Он чувствовал себя разъяренным львом, пойманным в клетку. Это длилось не более минуты, но тетка сначала оцепенела, потом, видимо, зауважала его и предложила зайти часа через три – мол, еще поищет.

Он пришел, но ничего нового так и не услышал. Тетка звонила подружке, в ЗАГС, та перелопатила все что можно – даже записи о смертях и регистрации браков с середины июня. Ничего нет.

– Может, Палий уехала? А вы точно знаете, что она в Сумах прописана, а не в области?

– Не знаю.

– Ну вот… А паспорт она где получала?

– Да я у нее не спрашивал!

– Ну вот, не спрашивали. Может, вам в областной ЗАГС надо или в архив. И о родителях ничего не знаете?

– Да какие родители?! Я же вам все рассказал!

– А фамилия правильная – Палий?

– Да, Палий.

– Нам очень жаль.

– Тогда дайте адреса детских садиков.

– Это вам в управлении дошкольных учреждений дадут. Или не дадут. Я вам помогу, позвоню, я там знаю кое-кого. Сумы город маленький, все друг друга знают. Вам садики какого района?

– Все!

– Ясно. – Она подняла телефонную трубку.

– Как там Харьков?

– Стоит.

– Хорошо…

Она позвонила и договорилась. Дима получил адреса и пошел по детским садам. В тех, что успел посетить, о поварихе Анастасии Палий ничего не знали.

Позже он разослал с полсотни запросов в детские дома и получил из Харьковской области ответы из двух детских домов: Анастасия Палий действительно находилась у нас, а где она сейчас – не известно.

В Одессу, в санаторий, он тоже звонил: был уверен, что там найдет зацепку. В санатории дали от ворот поворот: списки засекречены. Оформил командировку, пришел к директору, но списки так и остались засекреченными – даже на его собственную амбулаторную карту не дали взглянуть!

В декабре снова поехал в Сумы, уже на машине, приобретенной на деньги, подаренные на свадьбу. Именно приобретенной, потому что покупкой процесс ее получения назвать нельзя – покупают с удовольствием, а тут все нервы вымотали, и это при том, что тесть везде договорился. Если бы тесть на себя оформлял – все бы, конечно, шло как по маслу, но Лена настояла, чтобы Дима оформил на себя, и номенклатурные чинуши вдоволь поиздевались над ним. Хоть и вежливо, но вдоволь: то «Вот тут поставьте еще одну подпись Сидора Поликарпыча», то «Зайдите завтра, председатель на объекте», то «Мне о вас не докладывали». Тесть почему-то не вмешивался – затаился и все. Дима к тому моменту уже получил права – не по блату, а честно.

Так вот, в декабре он сказал Лене, что едет в Полтаву, в село, к родным, и за два дня объездил оставшиеся детские сады – снова безрезультатно.

Он разослал кучу запросов в ЗАГСы, в архивы, дал деньги почтальону, чтобы она не клала в ящик письма на его имя, а оставляла записку: гражданин Хованский Д. С., получите заказное письмо. И точка.

Ответы на запросы приходили почти год, совершенно идиотские: «Ваш запрос будет рассмотрен в случае подтверждения родства с гражданкой Палий…», «Пришлите нотариально заверенную копию документа, подтверждающую ваше родство…» В общем – пошел ты!

И вдруг он сообразил, что о Насте может знать дядя Рома! Он был готов убить себя за то, что не подумал о нем раньше. Он позвонил в детдом, из которого пришел ответ, и – о чудо! – дядя Рома там все еще работал. Дима упросил отца выписать местную командировку и клятвенно пообещал, что все это в последний раз.

Калитку, в которую он вошел, можно было смело назвать добротной – тяжелая, из толстых, отполированных, без единой занозы брусков. Она не болталась, не скрипела и открывалась с размеренностью массивной двери, вышедшей из-под руки мастера-краснодеревщика. Так же добротно выглядело все за этой калиткой: тротуарная дорожка с белым низким бордюрчиком, свежевскопанная земля с едва проклюнувшимися ростками, одноэтажные дома со сверкающими окнами, побеленные к майским праздникам. Побелены были и стволы деревьев, и Дима представлял, как красиво здесь летом. Но, несмотря на красоту, детский дом есть детский дом, и это вызывало в нем щемящую боль и желание поскорее уйти. Дядя Рома, седой, крепкий, высокий, по выправке наверняка военный в отставке, с добрыми глазами, никак не гармонирующими с мощной квадратной челюстью и резкими носогубными складками, встретил так, как встречают непрошеного гостя. На вопросы, знает ли он, где Настя, ответил, что больше, чем написано в письме, он не знает. А написано было там, что Настя покинула этот детдом в возрасте семи лет и была переведена в школьный, где пробыла до шестнадцати, а потом поступила в кулинарное училище в Харькове. Да, Настя писала ему, приезжала на дни рождения, но где она сейчас – понятия не имеет. А что, ее нет в Сумах? Странно… Если Хованский ее найдет, пусть передаст, чтобы написала старику, что он волнуется. На вид старику было не больше шестидесяти – моложе Диминого папы, а папа себя стариком не считал. Прощаясь, Дима спросил, есть ли у него фото Насти в любом возрасте. Увы, фото не было.

На том встреча закончилась. Дима еще зашел к директору, поблагодарил за ответ и спросил о фотографиях. Директор показал, но это были старые, групповые, и Настя там была совсем не Настей. Заехал он и в школьный детдом, но и там ничего о Насте не знали.

– Дети стараются побыстрее забыть нас, – прокомментировала директор школьного детдома отсутствие подобной информации, – редко кто приезжает.

И там ему показали только групповые фотографии, некачественные, на которых Настя была на себя совсем не похожа.

Дима приезжал в Сумы еще много раз. Ехал в Киев и вдруг сворачивал на сумскую трассу, а не на полтавскую. Останавливался в центре, в гостинице с большим фонтаном под окнами, и, если было не слишком поздно, шел на прогулку, думая о том, где Настя могла бы сейчас ужинать. Выбирал маленький ресторанчик и входил в него. И в первые секунды, пока еще глаза не привыкли к яркому свету, он «видел» ее за столиком у окна. Обязательно у окна. Если был день и в окно светило солнышко, он видел ее в солнечных лучах, она медленно поворачивала голову и… бежала к нему, а он – к ней. Если шел дождь, Настя задумчиво смотрела в окно, а потом медленно поворачивала голову и… вскрикивала и мчалась к нему, сметая все на своем пути.

Он искал ее каждую минуту, бродя по городу.

Фонтан спать не мешал – ему и так не спалось. Он вставал и смотрел в окно или выходил на балкон и созерцал ночной город. Он боялся – а вдруг она пройдет мимо, а он не заметит! Засыпал он под утро, а потом снова шел искать…

Снова заходил в адресный стол – списки уже были электронными. Снова запрашивал ЗАГСы и архивы. Подтверждения родства не просили – просили денег. Он посылал. Результат оставался прежним.

Он снова поехал в санаторий. Там были новые хозяева, новое название. Сказали, что весь архив был уничтожен в августе девяносто первого.

И еще он по-своему объяснял название города. Он «сумував» о Насте, и название города наилучшим образом соответствовало его чувствам. А потом он где-то прочел, что название города могло произойти от слова «сумувати», потому что казаки сумской крепости тосковали по женщинам. Чтобы унять их тоску, Екатерина Вторая направила в крепость красивых женщин…

Тоску Димы не мог унять никто, даже самая красивая женщина на свете.

* * *

Лена поправила штору и села за туалетный столик. Ее распирало от желания поговорить.

В юности можно было поболтать с Тарасом даже в час ночи, а теперь? Теперь нельзя, теперь они чужие. Тарас не может простить Диме успеха. Он и к ней стал плохо относиться. О подругах и говорить нечего – они исчезли давно, как только папа начал пить.

Дима тоже стал чужим. Выскользнул, как угорь, и поймать невозможно. А ведь был когда-то податливым как воск. О, если бы ей сказали, к чему приведет любовь к нему!

Любовь! Это награда или наказание?

Их первая встреча… Дима ест клубнику, не глядя на нее, а она сгорает от любви. Ей и сейчас не по себе, когда она смотрит на него. А он ее любит или жалеет? Иногда говорит, что любит, но интонация не та, что раньше. Сейчас все иначе, не только это. Сколько раз, ласкаясь, она пыталась вернуть былое ощущение счастья и единения, но бесполезно – Дима уже другой. И что делать? Принимать его растянутые губы за улыбку, отрешенный взгляд – за влюбленный и верить словам «Я никогда тебя не оставлю»?..

А может, снова пойти к гадалке? Ведь она уже когда-то ходила, вернее, ездила далеко, в пригород Харькова. Гадалка возвращала непутевых мужей, но случай Лены был особенным. Сейчас Лена дорого заплатила бы, чтобы того гадания никогда не было…

* * *

Дима позвонил Богдану, как только открыл глаза.

– Чем могу помочь? – спросил Петренко без обиняков.

Богдан был адекватным – адекватные врачи правильно делают, что сразу проясняют ситуацию, им же звонят не для того, чтобы поговорить о погоде.

– Надо забрать из больницы на Братиславской одну девушку. Сможешь?

– А что с ней?

– Стресс, головные боли. Да ты сам во всем разберешься.

– Ладно, заберу.

– Тогда я сейчас поеду к ней, решу формальности и позвоню тебе.

– Хорошо.

– Счет мне пришлешь.

– Договорились.

Катя лежала на высоких подушках. Увидев Диму, она поднялась еще выше и пригладила руками волосы.

– Доброе утро. – Дима улыбнулся.

– Здравствуйте… – Она покраснела. – Мне сказали, что вы вчера приходили. Ой, роз не надо…

– Почему? – Он с удивлением посмотрел на небольшой букетик.

– Я их не люблю. В детстве я укололась розой, такой нарыв был, чуть палец не отрезали. Знаете, что такое панариций?

– Приблизительно.

– Это когда палец гниет и похож на фиолетовую сосиску. И так болит, что спать невозможно. Видите? – Она показала на шрам длиной пару сантиметров вдоль указательного пальца. – Хотели вообще отрезать. После операции я заснула, и мне приснилось, что розы просто лезут из меня, как в фильме «Чужой».

– Значит, то была плохая роза, недобрая, хотя… – Дима усмехнулся своему воспоминанию. – И добрые розы колются. Хорошо, в другой раз я принесу ромашки. – Он положил розы на столик у окна.

– Вы собираетесь меня навещать?

– Да, собираюсь.

– Это лишнее!

– Нет, не лишнее.

Он поставил стул рядом с кроватью и сел. В глазах Кати появился испуг. Теперь он видел, что ее глаза серо-голубые.

– Меня зовут Дмитрий Хованский, и меня не надо бояться.

– Послушайте, – Катя таращилась на него во все глаза, – я не понимаю, чего вы это… Ну зачем вам все это надо? Зачем я вам?

– Зачем? – переспросил Дима. – Ну… я хочу тебе помочь.

– Так не бывает.

– Бывает.

Она недоверчиво прищурилась:

– Не верю. Я некрасивая…

– Ты симпатичная. И вот что… – Дима потер пальцами висок. – Ты напоминаешь мне девушку, которую я люблю.

– Так помогайте этой девушке…

– Не могу. Я не знаю, где она, я потерял ее много лет назад. Поэтому хочу помочь тебе.

– Хм…

– Катя, врач сказал, что тебе нужно лечиться. Ты согласишься переехать в частную клинику?

– Частную? Вы что, издеваетесь?! У меня нет таких денег!

– Деньги – не твоя забота, а моя.

– Нет, я не согласна.

– Хорошо, в таком случае я хочу тебе помочь как беженке.

– Отправьте деньги в фонд помощи беженцам.

– Я предпочитаю знать тех, кому помогаю.

Некоторое время Катя смотрела на него молча.

– Слушайте, тут что-то не так. Одно дело дать чужому человеку сто гривен, чтобы с голоду не помер, а вот частная клиника – это совсем другое. Знаете, я не такая больная, которой нужна помощь. Чего это вы такой добренький? В бордель таких, как я, не берут, в любовницы – тоже. На органы меня не разберешь – такие органы даром никому не нужны. Чем я должна отплатить за вашу щедрость, господин хороший? Вы богатый, а все богатые за копейку три шкуры сдерут.

Дима вынул из кошелька деньги, положил на тумбочку и встал.

– Я обязался тебе передать. Пересчитай.

– Что это?

– Твои деньги. Полицейские просили передать. Взяли в твоей комнате, в квартире Федченко.

Катя пересчитала.

– Тут лишние шестьсот гривен.

– Это от Федченко, на химчистку. Все по протоколу?

Он протянул лист растерявшейся Кате:

– Внизу напиши «получила»… И прописью – сколько получила… Та-ак. И распишись вот здесь.

Катя расписалась.

– Твою сумку я оставлю на пропускнике. Прощай.

Она догнала его в коридоре и схватила за рукав.

– Дмитрий, простите меня, ради бога. – Она тяжело дышала. – Не обижайтесь. Честное слово, – она прижала руку к груди, – я просто не понимаю…

– Хорошо, успокойся, – он бросил взгляд на пациентов, с нескрываемым любопытством наблюдавших за ними, – пошли в палату.

Катя забралась под одеяло, отдышалась и уставилась на Диму.

– Буду с тобой искренним, – сказал он, ослабляя галстук. – В восемьдесят восьмом году я встретил девушку. Я полюбил ее и сразу потерял. А тебя увидел и…

Глаза Кати медленно ползли на лоб. Дима вздрогнул и помахал рукой:

– Боже сохрани, только не подумай чего! Я женат, мы ждем ребенка, я просто хочу тебе помочь. Мне это нужно, понимаешь? Очень нужно.

– Хм… А девушка та… куда она делась?

– Не знаю.

– А вы ее искали?

– Да, искал, много лет… И еще надеюсь найти.

– Она красивая?

– Она самая лучшая, у нее самые красивые глаза, фигура, волосы… Когда она улыбается, весь мир улыбается вместе с ней…

Катя склонила голову набок:

– А вы романтик! Ох, если бы мужчина так обо мне говорил! – Она закатила глаза. – А как зовут вашу девушку? Случайно не Оксана?

– Нет, ее зовут Настя. А кто такая Оксана?

– Моя мама. Отца у меня нет.

– Так не бывает.

– Он погиб к автокатастрофе.

– Жаль.

– Ну что? Ты согласна уехать отсюда?

– Даже не знаю… – Катя комкала одеяло. – Вы же так потратитесь. На лекарство столько денег нужно, вы даже не представляете. Я думала, полежу пару дней и снова буду искать работу.

– Ну, тебе решать. Я не могу настаивать. Скажу честно, вид у тебя неважный.

– Вид – это не самое главное, – возразила Катя. – Даже не знаю.

Она замолчала, и между ее широких бровей пролегли две глубокие складки.

– Давай так: если сейчас не хочешь лечиться, выписывайся, и я возьму тебя на работу. Что ты умеешь?

Она пожала плечами:

– Шить, вязать умею, убирать, готовить.

– Негусто…

– Это кому как, – с вызовом бросила она, – я этим на жизнь зарабатываю!

– А какое у тебя образование?

– Филфак университета…

– Ничего себе! А чего это ты в домработницы нанялась?

– Как это чего? Вы что, не на этой земле живете? Тут своих филологов хватает. Я пыталась устроиться репетитором украинского языка, да куда там! Как узнают, что беженка, все! – Она махнула рукой. – А в Бердичеве репетиторы нужны, как на бане гудок! Я снова пойду в домработницы.

– Хм… Тебе же нельзя работать физически.

– И что, что нельзя? Кому это интересно?

– Мне интересно. Вот что, пойдешь на курсы секретарей, мое предприятие оплатит. Потом будешь у меня работать, мне нужен специалист с хорошим знанием украинского языка.

– А где курсы? В Бердичеве?

– Почему в Бердичеве? – растерялся Дима.

– Так я там зарегистрирована, а здесь мне жить не у кого, только если у хозяев. На съемную квартиру у меня денег нет.

– У меня есть родственник, – выпалил Дима, чувствуя, что Катя вот-вот согласится. – Он холостяк, поживешь у него бесплатно.

– Бесплатно я не могу.

– Значит, будешь убирать, у него до этого руки не доходят, зато он отлично готовит.

– А что, ваш родственник уже согласился меня взять? – Она недоверчиво прищурилась.

– Я еще не говорил с ним, но уверен, что охотно согласится, он хороший человек, очень добрый.

– Фантастика какая-то, просто мексиканский сериал! – воскликнула Катя, пожимая плечами. – Ну, раз родственник уже, считай, берет меня, тогда я согласна.

Она ойкнула и закрыла глаза.

– Что такое?

– Голова… – Катя скривилась. – Будь она неладна! Вот всегда так неожиданно и резко!

Дима выбежал в коридор и позвал сестру.

– Все! – сказал он, вернувшись. – Я тебя больше не слушаю и перевожу в частную клинику. Попробуй только отказаться!

– Только я все отработаю, – прошептала она, морщась.

– Обязательно отработаешь! – буркнул Дима, поправляя одеяло.

Вошла медсестра с аппаратом для измерения давления.

– Что болит? – спросила она, проверяя пульс.

– Голова… – прошептала Катя, и по ее вискам потекли слезы.

– Плакать не надо, – отстраненно сказала медсестра, считая пульс. – Пульс нормальный. Мужчина, – она посмотрела на Диму, – а вы, собственно, кто ей?

– Я, собственно, знакомый.

– Тогда вам лучше уйти, – по-хозяйски распорядилась медсестра.

– Хорошо, я уйду. Заведующий на месте?

– Должен быть на месте, вторая дверь справа, в конце коридора.

– Спасибо, – одними губами сказала Катя.

– Мне нужен твой телефон.

– Мой номер…

Она продиктовала номер. Дима нажал кнопку вызова, и в тумбочке раздался звонок.

– Все верно. Катя, ни о чем не волнуйся, сейчас все оформят и тебя заберут.

Через полчаса, обговорив с завотделением все нюансы перевода, он спустился в вестибюль и вынул телефон:

– Богдан, это я. Документы будут готовы через полчаса, можешь присылать машину.

– Хорошо. Сейчас тебе перезвонит мой секретарь. Скажешь, кого и откуда забирать.

Глава 4

1988 год. День второй

Дима быстро разделался с завтраком и заглянул в общую столовую. Настю он нашел сразу – она сидела спиной к дверям. Ее зелено-оранжевый сарафан резко выделялся на фоне американских джинсовых костюмов, французских трикотажных батников, белых теннисных шортов и футболок «Лакоста» с маленьким крокодильчиком на рукаве или груди. В Харькове все это продавалось с рук цыганами в Детском мире, фарцовщиками и сотрудниками «Интуриста», а также в магазине «Березка» за боны, которые покупали у моряков загранплавания. На Диме были джинсы за двести сорок рублей – подарок родителей на день рождения, – футболка за четвертной и замшевые мокасины за пятьдесят целковых.

Света и Аня появились в коридоре первыми. Света смерила Диму взглядом и убрала с лица прядь волос. Крутя на пальце брелок с ключом от номера, к ним подошел Тарас.

– Всем привет! Что делаем после завтрака? – Он обнял Свету за талию.

– У меня радоновая ванна, – сказала Света.

– Плюнь на ванну, пошли на пляж.

– Ну, не знаю…

– А я знаю! – Тарас увлек ее в сторону, что-то шепча на ухо.

– Ты на процедуры? – спросила Аня.

– Нет, – ответил Дима.

– А что, тебе ничего не назначили?

– Назначили, но я не хожу.

– Тогда до обеда.

– Пока. – Дима не сводил глаз с Настиной спины.

– Эй, чего застрял? – услышал он голос Тараса. – Пошли купаться.

И тут Настя встала и направилась к двери.

– Идите, я догоню. – Он быстро пригладил волосы и поправил пояс на джинсах.

Увидев его, Настя улыбнулась:

– Доброе утро!

– Здравствуй. Ну, как дела? Не попалась на глаза дежурной?

– Нет, не попалась. Я зашла в корпус без двух минут десять.

– Ты придешь рисовать?

– Если ты не передумал.

– Не передумал.

Подошел Тарас.

– О чем вы тут шепчетесь? – недовольно спросил он.

– Настя будет рисовать на нашем балконе.

Тарас приподнял бровь:

– Это не очень хорошая идея.

– Я так не считаю, – возразил Дима.

– Ребята, это вовсе не обязательно, – вмешалась Настя, – я найду другое место.

– Слышишь? – Тарас сверлил Диму взглядом. – Она найдет другое место. Пошли купаться.

– Нет, она будет рисовать на нашем балконе.

– Слушайте, не надо из-за меня ссориться. – Настя молитвенно прижала руки к груди. – Дима, честное слово, это не так важно…

– Настя, пожалуйста, подожди, – сказал Дима, не сводя с Тараса глаз.

– Ну, как знаешь! – Тарас прищурился и, круто развернувшись, сбежал вниз по лестнице.

– Он не обидится? – спросила Настя, глядя ему вслед.

– Не обидится. Когда ты придешь?

– Сразу после процедуры, минут через сорок.

Сидя на диване, Дима ждал Настю. Он очень нервничал. Она пришла в половине одиннадцатого и сразу начала рисовать. Дима сел чуть поодаль, в кресло-качалку. Он не качался – боялся помешать. Вытянув шею, он смотрел на линии, появляющиеся на бумаге, на руку, то замершую в воздухе, то твердую в своем движении, то порхающую над рисунком. Он смотрел на профиль Насти, то сосредоточенный и резкий, то внезапно теряющий очертания и слившийся с солнечными лучиками, заглядывающими на балкон сквозь высоченную пихту. Он улыбался, когда Настя прижимала пальцы к губам и задумчиво смотрела на море, и ему было больно, когда по ее лицу пробегала тревога.

– На сегодня хватит, – сказала Настя, и он вздрогнул от неожиданности.

– Что? Все?

– Да, – она повела плечами, – полтора часа…

– Полтора часа? – Он посмотрел на часы. – Ничего себе! Я и не заметил.

А что он мог заметить? Он смотрел на нее, и больше ему ничего не нужно, только бы она была рядом.

– Пойдем на пляж.

– Не могу, в двенадцать двадцать у меня процедура, – виновато сказала она.

Черт бы побрал эти процедуры!

– А после обеда тихий час?

– Ага.

– М-да… У вас порядки, как в казарме.

– Ну, я с этим ничего не могу поделать.

– Хорошо, – он примирительно сложил руки, – тогда скажи, когда мы увидимся?

– Давай погуляем после ужина.

– Может, поплаваем?

Она скривилась:

– Не хочу… Вода холодная.

– Хорошо, я буду ждать тебя возле фонтана. Идем, а то опоздаешь на свои процедуры.

В вестибюле они прошли мимо окаменевшей Антонины Денисовны. Ее сопение было слышно, пока за ними не захлопнулась дверь. Он проводил Настю до бальнеологического корпуса.

– Настя, я… – Он остановился на крыльце и потер пальцами лоб. – Я видел, как ты рисуешь. Ты такая… ты красивая.

Она улыбнулась, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку при всем честном народе.

С крыльца он не спустился, а спрыгнул, налетев на Тараса.

– Ой, а ты чего здесь? – воскликнул Дима.

– Я Свету провожал, – хмуро ответил Тарас, оглядываясь по сторонам. – Не нравится мне все это…

– Что тебе не нравится?

– Сам знаешь. Идем, разговор есть.

В номере Тарас плотно закрыл дверь на балкон, выпил бокал вина и сел в кресло.

– Что за разговор у тебя? – спросил Дима.

– Ты рехнулся? – Тарас прищурился.

– Не понял…

– А что тут понимать? Ты с кем шашни завел?

Дима вспыхнул:

– Не смей так говорить!

– Еще как смею! Ты завел шашни с девкой из четырнадцатого корпуса, а мы живем в первом! Знаешь, почему мы тут живем? Потому что принадлежим к избранным, потому что мы – элита! А она обслуга, понимаешь? Обслуга!

Дима не знал, что сказать, он просто растерялся от неожиданности.

– А девка эта…

– Не смей!

Тарас вскочил на ноги:

– Да, она не девка, она шушера, ничтожество, она самый низкий класс, она – четырнадцатый корпус, и этим все сказано! Ты не представляешь, что может быть! Меня здесь все знают, я тут как у себя дома, а народ тут неленивый, привыкли стучать друг на друга. Одно дело – курортный флирт, тут этим все занимаются, а твой трогательный поцелуй – это совсем другое!

– Это не то, что ты думаешь…

Тарас всплеснул руками:

– Лучше бы это было то, что я думаю, но я увидел другое! – Он подошел к Диме вплотную. – Дмитрий, ты можешь за две недели завести десять романов, но ты не имеешь права на такой поцелуй! Да еще с какой-то…

– Замолчи! – прошипел Дима. – Еще одно слово – и ты мне не друг!

Тарас повращал глазами, почесал затылок и ушел в свою спальню. Через минуту он вернулся.

– Слушай, ты не понимаешь, в какую семью тебя приняли, кто о тебе заботится, кто помогает…

– Я сам могу о себе позаботиться, – резко осадил его Дима.

– Сам? – хмыкнул Тарас. – Ты никогда сам сюда не попал бы.

– А мне сюда не надо, меня вполне устраивает палатка на берегу моря.

Тарас вытаращился на него:

– Ладно, вижу, ты не внимаешь моим советам. Тогда забудь все, о чем я говорил.

Дима выдержал паузу.

– Уже забыл.

Дима едва дождался вечера. Он весь задрожал, увидев Настю. В руке она сжимала зонтик.

– Думаешь, дождь будет?

– Обещали.

Они пошли вглубь парка, куда показывали стрелки с надписью «Тисовая роща». По мере приближения к морю все отчетливее слышался шум прибоя. Казалось, оно дышит, как гигантский зверь. В каталоге санатория было написано, что «дыхание» объясняется особенной формой бухты. Выйдя из рощи, они подошли к парапету. Дима посмотрел вниз и протянул руку Насте, боязливо отпрянувшей назад. Шурша камнями, теплое море лизало подножие скалы.

– Посмотри, здесь так красиво, – сказал он.

– Нет-нет, я боюсь.

– Иди, со мной можешь не бояться.

Настя подошла ближе и доверчиво вложила маленькую ладонь в его руку.

– Посмотри вниз, я буду тебя держать. – Он обеими руками обхватил ее за талию.

Она подалась чуть вперед, а он забыл обо всем, обнимая фигурку, трепещущую в его руках.

– Удивительно, – прошептала Настя. – Всего лишь камни, а так красиво!

Скольких женщин он обнимал, но никогда его сердце не билось так радостно. Он старался усмирить его, а оно буквально выпрыгивало из груди и кричало: «Это она, ты искал ее и нашел!» Наверное, он чем-то выдал себя, потому что Настя выпрямилась и внимательно посмотрела ему в глаза.

– Здесь есть старый маяк, говорят, там еще красивее, – выпалил Дима, хотя ему было не до разговоров, хотелось лишь молча смотреть в серо-голубые глаза. – Давай завтра туда сходим.

Он отвел ее от края и разжал руки. Она испуганно отступила на шаг.

– Сходим, обязательно, – тихо сказала Настя, пряча глаза. – Расскажи о себе еще что-нибудь, мне нравится тебя слушать.

А он хотел одного – чтобы она смотрела на него! В ее глазах было что-то обезоруживающе детское, будто на него смотрел ребенок, прося досказать интересную сказку.

– Расскажи о работе, – сказала она и улыбнулась.

Она уже не выглядела испуганной. Дима воспрянул духом:

– Моя работа совсем неинтересная, ты умрешь от скуки.

– Нет, не умру, мне интересно, я хочу знать, что ты умеешь. – Она покраснела.

Мало кто искренне интересовался его работой. Родители не в счет – папа помогал, если что. А остальные просто спрашивали из вежливости: «Как дела?» – разумеется, не собираясь выслушивать обстоятельный ответ. Лена тоже спрашивала из вежливости, она очень многое делала из вежливости. Черт, чего он привязался к Лене? А чтобы найти оправдание всему, что вот сейчас, в эту минуту, происходит, сказал себе Дима.

– Я ищу новые способы реконструкции зданий, – сказал он, увлекая ее к скамейке и леденея от мысли, что уже ничто его не остановит. Не в рассказе о работе, нет, а в чувствах к Насте.

– Ого! – воскликнула Настя, садясь на скамью. – Спасаешь дома? Ты любишь свою работу?

– Да, люблю.

– Это так интересно! Расскажи, как ты их спасаешь?

– Как? Ну, это правда скучно…

– Это не может быть скучно! Нет ничего интереснее, чем спасение. Я однажды дерево спасала. – Она засмеялась. – Видел бы ты меня…

– Расскажи!

Она отмахнулась:

– Эта история с душком.

– Почему?

– Потому что я замазывала трещину в стволе дерева коровьим навозом. Я смешала его с соломой и замазала, потом еле руки отмыла.

Он взял ее за руку.

– И что? Дерево выздоровело? – спросил он, перебирая ее пальчики.

– Конечно! Я потом его нарисовала.

– Покажешь?

Она кивнула и продолжила:

– Знаешь, я не люблю свою работу. Конечно, я стараюсь быть хорошим поваром, но это не мое. Больше всего в жизни я люблю рисовать, мечтаю стать художником.

– Слушай, в Харькове есть художественно-промышленный институт, ты можешь подать туда документы. Сейчас как раз идет набор. Конечно, придется пожить на стипендию, но родные же помогут?

По лицу Насти пробежала тень.

– Я что-то не так сказал?

Настя высвободила руку и провела ладонью по его щеке. Ее прикосновение было похоже на дуновение теплого ветра. Он закрыл глаза, и вдруг его сердце радостно забилось.

Дима открыл глаза:

– Мне так легко с тобой, будто ты – это я, будто я знаю тебя сто лет.

Настя откинулась на спинку скамьи. Ее бледное лицо казалось в сумерках выточенным из мрамора. Не в силах противиться нахлынувшему желанию, Дима поцеловал ее в губы. С Настей все получилось совсем не так, как с другими женщинами. Он сам несказанно удивился той нежности, с которой прикоснулся к ее губам. И она не застонала, как это делали другие, не прильнула к нему губами и не сунула руку под рубашку. Впервые ему было хорошо оттого, что он просто сидел рядом с девушкой и молчал. И вдруг они заговорили. Одновременно. И засмеялись. Смеясь, они ударялись лбами, хватали друг друга за руки и говорили, говорили… Ни о чем и обо всем сразу.

– Ой, уже поздно! – с тревогой воскликнула Настя.

Дима вгляделся в стрелки часов:

– Без десяти десять.

– Вот-вот! – Она вскочила.

Немного испуганные обрушившимся на них счастьем, взявшись за руки, они бежали по ярко освещенной аллее, и люди давали им дорогу. Кто-то вслед улыбался, кто-то печально кивал, но они этого не замечали – для них все исчезло, и только они остались во Вселенной. Они смутно осознавали, что любовь впустила их на первую ступеньку бесконечной лестницы…

Влюбленные добежали до корпуса и остановились у дверей.

– До завтра, – прошептала она.

– До завтра, – ответил он, не выпуская ее руки.

Она мягко высвободила руку и шагнула к двери. Остановилась, не оборачиваясь. Ее плечи напряглись, она повернула голову и бросилась ему в объятия… Они прильнули друг к другу губами в жарком поцелуе…

Дверь за Настей уже захлопнулась, а он все еще стоял. Мысль о том, что он не увидит ее до утра, была нестерпимой.

* * *

Светы и Ани в комнате не было. Настя тихонько прикрыла за собой дверь, быстро разделась и нырнула под одеяло. Если мама придет во сне, она ей все расскажет. Поведает, что рядом с Димой перестает чувствовать под ногами землю и у нее вырастают крылья.

Настя открыла глаза. Мама сидела на краю постели.

– Мамочка!

– Знаю, это любовь. – Мама улыбнулась.

– Что же мне делать? Я так люблю его и… боюсь!

– Чего ты боишься?

– Признаться ему в этом.

– Ты помнишь мальчика, которому подарила карандаши?

– Да.

– Он тоже помнит тебя и любит, а ведь это были всего лишь карандаши. Он тебя очень часто вспоминает и жалеет, что не сказал тебе самого главного.

– А что он хотел сказать мне?

– Что любит тебя. Он до сих пор тебя любит.

– Вот дурак!

– Да, он дурак. Он дергал тебя за косички потому, что боялся, вдруг ты все поймешь. Многие боятся любви и бегут от нее. Это естественно, она столько требует от человека! Не у всех есть силы любить, не все умеют. Да-да, любить надо уметь. А уж всю жизнь… Ох, доченька, это очень трудно.

– А если Дима посмеется надо мной? – Настя была готова расплакаться. – Он такой… он самый лучший, а я… я другая, я недостойна его!

– Глупенькая! Ты достойна самой большой любви на свете. Ты удивительное существо, – сказала мама и улыбнулась такой доброй улыбкой, что Насте стало стыдно за свои слова. – Иди за своим сердцем, оно не обманет тебя, как не обманывало до сих пор. И помни, моя девочка: нет ничего прекраснее любви. Тот, кто не любил, не жил. А тот, кто любил, будет жить вечно.

– Но люди не живут вечно!

– Живут, доченька, если любят. Я люблю тебя…

Настя открыла глаза – мамы рядом не было. Сквозь шторы пробивался лунный свет. Он освещал лицо Светы, спящей на кровати у окна. На средней кровати спала Аня.

При вселении в комнату получилось нехорошо – Настя уже расположилась у стены, когда приехали Аня и Света. Аня вошла первой, поставила сумку на кровать у окна и побежала в туалет. А Света в это время переложила ее сумку на среднюю кровать. Аня должна была настоять на своем, но промолчала. Аня – тихая, добрая душа, но легко поддается влиянию. Светка везде таскает ее за собой, и Аня не возражает. Она и Настю пыталась включить в свою свиту, но Настя сказала ей, что в детдоме таких королев быстро лишают королевства и, попадись она ей там, ей было бы несдобровать. Они так и не нашли общий язык. Трудно находить его, когда к тебе относятся с подозрением.

Настя помнила, как однажды воспитательница старшей группы сказала, что, будь она на месте секретаря райкома, не подпустила бы сироту к такому детскому саду на пушечный выстрел. И еще был неприятный случай: на вечеринке Настя познакомилась с парнем, они так веселились! И вдруг он подошел к ней и сказал: «Правда, что ты детдомовская?» – «Да, правда». Он окинул ее презрительным взглядом и процедил сквозь зубы: «Предупреждать надо!»

Она свернулась клубочком и тихо заплакала. Так плачут те, кому неоткуда ждать утешения. Они никогда не жалуются, не капризничают – некому жаловаться. Они любят жизнь, потому что это единственное, что у них есть. Они верят в себя, потому что больше не в кого верить. Они любят дождь, потому что он прибивает пыль, и любят пыль, потому что после дождя она пахнет солнцем. Но если вдруг они влюбляются, то навсегда, если доверяют, то во всем. Они тонко чувствуют мир, потому что им с пеленок пришлось выживать. Из них получаются отличные друзья, но дружить с ними трудно, потому что дружба для них – не вежливость, а самоотдача.

Их трудно любить, потому что они считают себя недостойными любви.

Глава 5

Февраль 2016

Катя позвонила в начале третьего и сообщила, что уже лежит в палате, оснащенной разными приборами. Прямо космический корабль! И пригласила в гости.

– Вечером я улетаю в Харьков, вернусь пятнадцатого числа, в понедельник, или во вторник, – ответил Дима.

– Тогда мягкой посадки. А я могу вам звонить?

– Если что, пиши эсэмэску. Я не хочу объяснять Лене, кто ты.

– Лена – это ваша жена?

– Да.

– Ну конечно, я не буду звонить, я не хочу огорчать вашу жену. А на каком она месяце?

– На двадцать второй неделе.

– Ой, надо же! Не каждый мужчина знает, какой месяц, а вы даже неделю знаете.

– Катерина, ты любишь сказку «Маленький принц»?

– Люблю. А вы что, собираетесь сделать крюк и провести ночь в Сахаре? Не советую, по ночам там очень холодно, – хихикнула она.

– Нет, не собираюсь. Я просто хотел спросить, у тебя есть игрушечный лисенок?

– Был. Я его тогда не нашла.

– А я нашел под машиной. Я не знал, твой он или нет, и в сумку положил, его вымыть надо.

– Ой, там все мыть надо! Спасибо, я думала, что он пропал. Он – все, что у меня осталось от детства.

– И у меня…

Дима хотел сказать, что у него тоже есть лисенок, но прикусил язык.

– Что у вас? – поинтересовалась Катя.

– У меня хорошее настроение, потому что ты идешь на поправку.

Лисенок… Дима купил его в Сумах много лет назад. Дул теплый осенний ветер, Дима брел по улице, глядя на листья, кружащие по асфальту, и вдруг его внимание привлек трилистник каштана – он вращался, подпрыгивал, но наотрез отказывался взлететь, а его собратья взлетали! Да еще как высоко! «Вот так и я уже не могу взлететь, какие бы мечты меня ни гнали, – подумал Дима, бредя за трилистником, – и с каждым годом я буду все меньше вращаться и подпрыгивать, пока не пожелтею и не рассыплюсь». Он уже хотел свернуть за угол, но тут лист, будто возражая Диме, приподнялся над землей, качнулся и взлетел. Высоко-высоко! Это был вызов. Ныряя между прохожими, Дима бросился за ним. Лист обогнул угол дома, пролетел чуть выше первого этажа и, раскачиваясь, лег на карниз книжного магазина.

Дима остановился.

– Ну, и что дальше? – спросил он довольно громко, так, что прохожие с опаской оглянулись на человека, разговаривающего с карнизом.

Лист шевельнулся, приподнялся и медленно лег к ногам Димы. Но этого Дима уже не видел. Он не мог оторвать глаз от книги в витрине и игрушки рядом с ней, мимо которых пролетел лист…

– Дайте Экзюпери и лисенка! – крикнул он, влетая в магазин и тыча пальцем в витрину.

– Это выставочный вариант! – Продавщица выпучила глаза. – Игрушка шестидесятых годов! Раритет!

Дима сделал жалостливое лицо и протянул к продавщице руки:

– Дайте, умоляю! От этого зависит моя жизнь!

Жизнь Димы заведующая магазином оценила не очень дорого – в то время однокомнатная квартира в центре Харькова стоила три тысячи долларов, а заведующая попросила эквивалент пятидесяти. В гривне, конечно.

С того дня маленький резиновый лисенок, близнец Настиного, всегда был с ним: в портфеле, в машине, в чемодане. Лисенок и красный джемпер, пусть изрезанный, – вот и все, что связывало его с Настей. А джинсы и рубашку, которые Настя надевала, Лена куда-то дела. Он спрашивал, куда – джинсы стоили двести сорок рублей! Ветром сорвало с веревки, с балкона…

Потом, уже в киевской квартире, Лена увидела лисенка на письменном столе и удивилась – в детство впадаешь?

Он родился, когда папе было сорок два, а маме – двадцать шесть. В их квартире на улице Пушкинской всегда было светло и тепло от любви и хороших людей, а сейчас она закрыта, в комнатах холодно и неуютно, а мебель и портьеры все еще пахнут дымом папиных сигарет. Дима не хочет продавать квартиру: с ней связана память о его детстве и юности, в ней живут добрые призраки. Он любит ее той беззаветной любовью, какой мы любим детство – время, в котором мир прекрасен и жизнь вечна. Стоило перешагнуть порог, увидеть длинный коридор, втянуть носом запах родного дома – и «сегодня» исчезало. Он шел в ванную мыть руки – так всегда требовала мама, потом – в кухню, ставить на плиту старенький чайник, отяжелевший от накипи (вода в городе настолько жесткая, что из камней в почках харьковчан можно сложить вторую Говерлу – так мама шутила). Потом направлялся в гостиную, где долго сидел на диване, накрытом шерстяным клетчатым пледом, и смотрел на горку с чашками, из которых когда-то вся семья пила чай. Вставал и шел к балкону, трогал темно-зеленые бархатные портьеры, колоннами-складками упиравшиеся в паркетный пол, а потом выходил на балкон, где до сих пор стояла пустая жестяная банка из-под растворимого кофе, в которую отец когда-то бросал окурки. Дима стоял там долго и наблюдал за глухонемой дворничихой тетей Ниной. Тетя Нина была потомственным дворником и жила в квартире на первом этаже слева от въезда во двор. Эту квартиру получил еще ее прадед, первый дворник дома, или, как раньше говорили, хозяин двора. Дима до сих пор помнил, как, проснувшись ранним утром, слышал мерное шуршание метлы. В кармане тети Нины всегда лежали блокнот и карандаш – это для «разговора» с теми, кто не знал языка немых. Но Дима с друзьями постепенно узнали его – кто больше, кто меньше – и перекидывались с тетей Ниной нехитрыми фразами. Дворничиха была абсолютно глухой, но немного говорила – она связно произносила имена и простые слова. Откровенно говоря, жильцы были довольны тем, что она глухонемая, – только в их дворе по утрам нельзя было услышать рассерженных криков дворника.

Были в доме и коммуналки, но их в девяностых годах прошлого века расселили, а с появлением новостроев дома с деревянными перекрытиями перестали интересовать покупателей. Только за прошедшее лето в центре сгорело пять таких домов, не дотла, конечно, но после этого спрос на них еще больше упал. И Лена перестала требовать: «Продавай эту рухлядь! На одном отоплении можно разориться». Но не стоимость отопления ее волновала, а то, что было в этой квартире.

Нет, он не продаст квартиру. Во всяком случае, пока. Со временем все меняется, наверное, и его отношение к квартире изменится. Может, когда-то он начнет тяготиться ею, любимой старой мебелью, чайными чашками. Может, сами воспоминания о квартире будут невыносимыми. Ведь чем дальше мы от детства, тем безвозвратнее оно становится, тем больнее вспоминать о нем.

А пока он будет приходить в это тихое пристанище души и единственное место, где он может быть собой. Сюда он вернулся из Одессы, отсюда ездил в Сумы, здесь, на полу кухни, лежала окровавленная Лена. Здесь он мог говорить с собой настоящим, здесь не стеснялся плакать. На стенах в кладовке были обои, которые он клеил вместе с папой, а было ему всего-то шесть лет.

Здесь он мог возвратиться в детство, в котором еще только мечтал о любви и, затаив дыхание, вспоминал невероятные истории, рассказанные бомжами. Бомжи Харькова, те, что ютились в подвалах и заброшенных старых домах центра, были особыми людьми, творческими. И жители Нагорного района, в основном люди интеллигентные, относились к ним с уважением, подкармливали чем могли, отдавали теплые вещи и не вызывали милицию, заметив бомжа в подвале дома, но вот на чердаки не пускали, потому что те могли устроить пожар.

На Пушкинской когда-то была большая столовая, и ее заведующий кормил бомжей бесплатно, приговаривая: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся». Правда, во времена детства Димы их еще не называли бомжами, это слово вошло в обиход позже – кажется, в конце восьмидесятых. Вечером бомжи собирались на кладбище возле Гиганта, общежития политехнического института, и туда же приходили некоторые жители соседних домов. Сейчас на месте кладбища парк «Молодежный», в народе «На могилках», потому что не все могилы разрушили. Идешь по парку, настроение радостное, детки на площадке повизгивают, мамаши покуривают, бабушки подагру на солнце греют, крепкие спортсмены спешат в тут же расположенный спортивный комплекс – и вдруг из-за куста выплывает надгробный памятник. За ним другой. И еще… Приезжие пугаются.

Дима с друзьями тоже приходил к бомжам, они приносили с собой сдобные булочки и домашние пироги. Это были интересные сборища – бомжи рассказывали о себе и открыто говорили о том, о чем в советское время говорили только шепотом на кухне, спрятав телефон в духовку. В холодную, конечно, чтоб «органам» ничего не было слышно. У кого-то из бомжей когда-то было свое жилье, у кого-то семья, дети, но они говорили об этом без эмоций, будто не о себе и не о своей жизни. Один, уже старый, как тогда казалось Диме, лет пятидесяти – а ему самому было пятнадцать, – по кличке Молчун, однажды поведал, почему стал бездомным. Причиной была любовь. «Вот дурак, из-за любви все бросил!» – подумал тогда Дима, слушая его. Молчун, делая глубокие затяжки, рассказывал:

– Это, парни, смертная мука – знать, что сам себя лишил любви, сам отказался от счастья. Это как от жизни отказаться. И почему?! Да потому, что увидел ее с парнем и так заревновал! Гордый я был, такой гордый! И она тоже была гордая – пошла и сделала аборт от меня… А врач, сволочь, что-то не так сделал… и бросил в квартире одну… умирать.

Молчун закрыл глаза, и его лицо сморщилось до невозможности.

– Как подумаю… она кровью истекала, а я?! А я в это время гордый ходил.

Он закрыл лицо руками и замолчал. Потом открыл лицо – оно стало бесстрастным.

– Врача посадили, девочку мою закопали, и я тоже умер. И все вокруг меня умерло. Знаете, – Молчун поднял вверх указательный палец с грязным обгрызенным ногтем и так посмотрел на слушателей, будто сейчас сообщит о великом открытии, – я помню тот день, когда все потеряло смысл. Я вышел в магазин за пивом, еще одиннадцати не было… Сушняк такой, аж дышать больно. Ну, думаю, сейчас пива выпью, и все пройдет, а там, глядишь, и одиннадцать – водки куплю. Выхожу на угол, а там ребята стоят. Я так обрадовался, бросился, как к родным. Вот, думаю, выложу все, что наболело, легче станет. Ну и начал, дурак, рассказывать, даже про пиво забыл. И тут смотрю, а у них глаза стеклянные! Ничего в них нет, в этих глазах. Меня это так разозлило! Парни, говорю, мы ж вместе выросли, вместе мяч гоняли, коленки до костей сдирали, двойки из дневников вытравливали, девчонок тискали, в армии служили, последнюю папиросу делили! Вам что, мое не болит?! – Молчун усмехнулся. – Пока я распинался, они тихонько разошлись. Остался я один. И понял, что не было у меня друзей. Никогда. Почему так случилось – черт его знает, не заслужил, наверное. Да… Запил я по-черному, работу потерял, все потерял. Бывает, на улице встречу знакомых, а они от меня шарахаются. А кто не шарахается, тот старается побыстрее смыться. И никто не спросит, как я живу, а ведь хочется, чтобы спросили, хочется душу излить. Опротивел мне родной дом, двор, да и город по большому счету. А что такое, парни, родной город? Это люди, родные люди, чтоб к ним прийти с радостью, с горем… Чтоб выслушали. Не надо помощи, – Молчун замахал руками, – надо, чтоб выслушали и чтоб в их глазах не было пустоты… и безразличия.

Дима часто вспоминал Молчуна, и со временем отношение к его рассказу изменилось. Совсем мальчишкой он удивлялся: ну как можно все бросить из-за любви? Даже потеряв Настю, он какое-то время не понимал этого, думал, все наладится и он заживет счастливой жизнью, пусть не очень счастливой, но Настя уйдет в прошлое и жить станет легче. Так не случилось, и он понял: вечная любовь существует, вот из-за нее можно все бросить.

Еще вечной любовью он любил свой город, пусть даже в нем не останется ни одной родной души. Ведь город можно любить только потому, что в нем есть облезлый кинотеатр, в который бегал каждый день, зажав в кулаке два «пятнарика», и подъезд, в котором впервые целовался с девчонкой. А Харьков – город особенный. Особенный не только водой, но и своей неоднородной ментальностью, тихо перебраживающей, выталкивающей на поверхность неординарных людей, ставших гордостью города. Особенный неповторимым интеллигентным спокойствием, и этим он напоминает кажущегося спящим льва. Именно кажущегося, на самом деле этот лев не спит, он наблюдает и легонько царапает землю до поры до времени.

Пора настала весной 2014 года, когда на площади Свободы избивали людей, а по улице Иванова, Пушкинской и до русского консульства на Ольминского таскали стометровый российский флаг и кричали: «Харьков – это Россия!» Неожиданно для себя Дима почувствовал, что его город нуждается в нем, как беззащитное дитя. За время, проведенное бок о бок с евромайдановцами, он понял, что его город болен, возможно, тяжелее, чем все другие города Украины, за исключением тех, где уже идет война. Город отстояли, но болезнь продолжается. Она, конечно, отступит, но не завтра. Обязательно отступит. Потому что его город особенный.

И еще в Харькове живет Лена, женщина, с которой он прожил почти тридцать лет. Чего сегодня больше в его чувствах: жалости или привычки? Ответить сложно.

«Без твоей любви я сразу состарюсь», – сказала однажды Лена.

Она хорошая жена, она всегда поддержит в трудную минуту. Благодаря ее упорству он стал тем, кем стал. «Давай, зарабатывай, мне нужны деньги, я хочу увидеть мир, хочу красиво одеваться!» На самом деле она домоседка и далеко не шмоточница, но это подстегивало Диму, потому что он видел, как с каждой его победой в бизнесе глаза жены горели все большим восхищением. Она часто говорила, что он лучший мужчина на свете, что за ним она по-настоящему «за мужем», с ним она в безопасности, а без него пропадет. Было время, когда она писала ему стихи – они и сейчас есть в его телефоне, и когда он злится на Лену, читает их и все прощает. Он понимает, что не разум толкает ее на скандалы, а страх – она загнана в клетку времени, и часы беспощадно тикают, приближая момент, которого она боится. «Я не знаю, как смогу жить, если не подарю тебе ребенка», – часто повторяет она. Если бы она знала, как ему больно это слышать!

Ведь он любит ее. По-своему. Или это не любовь?

Лена позвонила, когда он уже сидел в самолете.

– Я не смогу тебя встретить, ноги отекли.

– Сильно?

– Да нет, как обычно…

– Не волнуйся, я возьму такси.

* * *

С Григорием Савченко Дмитрий познакомился в скором поезде Интерсити «Харьков – Киев» три года назад. Заочно они уже были знакомы, так что всего лишь обменялись улыбками и рукопожатиями. Профессора архитектуры Савченко, высокого, сухопарого, с длинным крючковатым носом и густыми вьющимися волосами, зачесанными назад, называли динозавром архитектуры, потому что он уже спроектировал и построил сто пять объектов. Он относился к профессионалам, болеющим за красоту Харькова. Всю дорогу они беседовали и в Киеве расстались приятелями. А когда Лена решила перестроить дом, Дима попросил Гришу порекомендовать толкового архитектора. К тому времени они дружили семьями, и Гриша предложил свои услуги.

Гриша приехал в полдень, как договаривались.

– Ну что, успокоительным запаслись? – спросил он, доставая из сумки ноутбук.

– А надо? – спросила Лена.

– Ну, на всякий случай. Не все сразу принимают новое.

– Это не про нас.

Они устроились на диване – Гриша посредине – и уткнулись в ноутбук. На экране появились ворота, которых еще нет, за ними дорожка, ведущая к дому. Виртуальные ворота открылись, и они «пошли» по дорожке к одноэтажному дому с большой террасой… Знакомство с домом сопровождалось звуком шагов, щелчками дверных замков и стуком закрывающихся дверей. Они «прошлись» по дому и уже с другой стороны вышли к беседке.

– А где моя клумба? – спросила Лена.

– Вот она, – Гриша открыл план и навел курсор на круг.

– Не понимаю… – Лена всматривалась в экран, – она на прежнем месте?

– Нет, я ее перенес.

– Зачем?

– Затем, что на ее месте будет фундамент.

– Эту клумбу еще мой дед заложил! Нет-нет, я не согласна, никакого фундамента!

– Леночка, доверься профессионалу, – встрял Дима.

– Я не согласна! – Лена шмыгнула носом, ее руки дрожали.

– Понимаешь, архитектура – это наука со своими правилами и законами, – сказал Гриша. – Если не перенести клумбу, то пострадает освещенность террасы. Верхушки сосен будут закрывать солнце на сорок минут раньше.

– Я это переживу!

С минуту они сидели в тишине.

Гриша нахмурился.

– Хорошо. – Он закрыл ноутбук. – Я сделаю так, как ты хочешь.

Гриша выпил кофе и уехал.

– Чего ты вцепилась в клумбу? – удивился Дима.

– Не твое дело! – нервно ответила Лена. – Ты привез мои туфли?

– Да, они в чемодане. – Дима взял журнал.

Только он лег на диван, как вошла Лена со спортивными туфлями в руках. Ее лицо пылало гневом:

– Кто их надевал?

– Надевал? Никто не надевал, – сердито ответил Дима.

– А это что? – Она сунула туфли Диме в лицо. – Я всегда развязываю шнурки, а потом снимаю!

– И что? – Дима смотрел на шнурки и ничего не понимал.

– А то, что их кто-то надевал!

Лена швырнула туфли на пол с таким видом, будто это была ядовитая змея.

– Их никто не надевал. – Дима снова уткнулся в журнал.

Лена всхлипнула.

– Послушай, – Дима отложил журнал и сел, – уборщица не могла надеть, она не грешит этим. Значит, ты просто забыла развязать.

– Нет, это значит, их надевала другая женщина.

Дима вздохнул:

– У нас в доме нет другой женщины, только Зоя!

Лена взяла телефон.

– Зоя, здравствуйте. Скажите, пожалуйста, вы надевали мои спортивные туфли? Что? В ремонт? Послушайте, это же неприлично! Я не знаю, что теперь с ними делать. Не нужны мне ваши деньги, я… Нет, ты слышишь?! – обратилась она к Диме. – Эта тварь бросила трубку! Она ходила в ремонт в моих туфлях!

– В какой ремонт?

– Сапоги относила, подошва, видите ли, отвалилась! – взвизгнула Лена. – Как она смела?! Боже мой, я не смогу их надеть! Никогда! Убери их! Немедленно! Выбрось в мусор! Я брала их руками! – Лена смотрела на свои руки, будто это были две ядовитые гадюки.

Насмотревшись на руки, она побежала в ванную. Из ванной она выскочила, тщательно вытирая руки полотенцем.

– Уволь ее немедленно.

– Ты что? Из-за туфель? Да человеку нечего было надеть!

– Плевать!

– Лена, она честная женщина, она работает у нас два года. Она чистоплотная, исполнительная, мне нравится, как она убирает.

– Может, тебе не только это нравится?!

Дима сунул журнал под мышку и пошел в ванную – только там можно побыть одному. Едва он закрыл за собой дверь, как услышал голос Лены:

– Я сама ее уволю. Я не потерплю, чтобы кто-то прикасался к моим вещам. Клумба – тоже моя личная вещь, ее нельзя трогать, усвой это!

Дима уже дочитал статью в журнале, а Лена все еще ворчала, но уже не так нервно.

Ночью жена разбудила его криком: «Дай руку!» Он дал руку, и она прижала ладонь к животу. Он почувствовал толчок: «Здравствуй, папа!»

«Здравствуй, малыш!»

Много лет назад, когда первый малыш ударил ему в ладонь, он едва не заплакал от счастья. Во второй раз он заплакал беззвучно. В третий раз рука дрожала, а сердце болело. В четвертый он послушал удары и сказал: «А нельзя ли его забрать оттуда? Пусть сделают преждевременные роды». Лена закрыла глаза и не ответила.

«Мой пятый малыш…» Нет, шестой. Тот, самый первый, так и не ударил его в ладонь, он затих в одиночестве раньше его братьев.

Лена включила ночник и посмотрела на Диму:

– Пожалуйста, не уезжай, будь с нами рядом, ты нам очень нужен.

По ее виску стекала слезинка. Она быстрым движением вытерла ее, но тут же появилась новая. Дима поцеловал жену в соленый висок.

– Я не уеду, не оставлю вас. Спи…

Она улыбнулась, выключила ночник и прижалась к Диме.

Глава 6

1988 год. День третий

На пляже Дима вертел головой в разные стороны. Он не видел Насти в столовой, а Света сказала, что Настя быстро поела и умчалась в неизвестном направлении.

– Чего ты такой нервный? – спросил Тарас.

– Ничего.

Тарас лег набок:

– Слушай, ты не сердись за вчерашнее, делай что хочешь, просто не слишком увлекайся. Ты ж про меня Людке не скажешь?

Дима посмотрел на него с недоумением:

– Я что, на сволочь похож?

– Нет, совсем не похож, но я всего лишь прояснить хотел. Я тоже Лене ничего не скажу. О, приперлись… курицы! Светка меня динамит, сучка недоделанная, но я своего добьюсь, – он понизил голос до шепота.

К ним подошли Света и Аня.

– Привет, мальчики, – сказала Света. – Как водичка?

– Кому как, – буркнул Тарас.

– Чего не в настроении?

– На солнце перегрелся.

– Так пойдем освежимся, – предложила Света, не сводя глаз с Димы.

– Я только что искупался, – сказал Дима и вдруг увидел Настю.

Он забыл обо всем и обо всех, вскочил и пошел ей навстречу.

– Доброе утро!

– Доброе утро.

Дима стоял и смотрел на нее. Он забыл, где находится, не видел, как Тарас сел и, сняв темные очки, уставился на них. Не видел, с какой ненавистью за ними наблюдает Светлана.

– Тебя не было в столовой, – сказал Дима. – Я решил, что-то случилось, боялся, что ты заболела или уехала. – Его голос прерывался, от волнения сбивалось дыхание.

– Ну что ты, уж кого-кого, а тебя я предупредила бы. – Настя улыбнулась. – Я быстро позавтракала и побежала на почту дать телеграмму. Мне надо было поздравить одну знакомую с днем рождения.

– Ты могла заказать телеграмму из моего номера, у нас есть телефон.

– Я не знала, что так можно.

– В другой раз обязательно скажи.

– Хорошо. Но, кажется, больше поздравлять некого. – Она сморщила носик.

– Ты будешь купаться?

– Конечно!

– Тогда идем! – радостно воскликнул Дима.

Они доплыли до буйка, вернулись обратно и сели на камешки. Между бровями Насти вдруг пролегла крошечная морщинка.

– Дима, я не была с тобой до конца откровенной.

– В чем? – с замирающим сердцем спросил он.

– Я не предупредила тебя… Прости… Я не хотела… Я… я выросла в детском доме, – выпалила она и вся съежилась, будто боялась, что ее ударят.

У Димы отлегло от сердца – он-то думал, Настя скажет, что у нее есть парень.

– Не предупредила? – с облегчением выдохнул Дима. – Какая разница, кто где вырос? Главное – ты такая, какая есть, какой я тебя знаю.

– Ты не знаешь меня, – грустно сказала Настя.

– Может, и не знаю, но я тебя чувствую.

– Дима, – она смотрела в глаза, – все говорят, что таких, как я, надо бояться, что мы другие…

– Плевать мне на то, что говорят! – воскликнул он. – И забудь, откуда ты, для меня это не имеет значения.

– Ты первый, кто так говорит. – Она улыбнулась. – Ты удивительный. Помнишь, я рассказывала о дяде Роме? Он мне не родственник, он у нас в детдоме работал. Не знаю, как его должность правильно называлась, но он был и сторожем, и садовником, и плотником, да кем он только не был! До этого он работал в милиции. Дядя Рома очень любил детей, своих у него не было, единственный сын умер. Видел бы ты, какие чины приезжали к нему на день рождения! Даже генерал приезжал. Дядя Рома надевал китель, и они все уезжали, а мы боялись, что он больше не вернется. Но он возвращался и привозил огромную сумку вкусностей. Я ждала его. Часами сидела у окна, высматривала, когда он войдет в калитку. Мы с ним очень дружили.

– Это хорошо, когда с кем-то очень дружишь, – заметил Дима.

Настя вновь нахмурилась:

– Ты рассказывал о своей маме…

– Прости, если сделал тебе больно.

– Нет, что ты! Я хотела сказать, ты так хорошо говорил о своей маме! Она, наверное, очень добрая.

– Очень. Она хороший врач, пациенты ее любят.

На лице Насти появилась решимость, и она уставилась на Диму немигающим взглядом:

– Я сейчас кое-что скажу тебе, но обещай, что не подумаешь, что я ненормальная.

– Настя! – в сердцах воскликнул он. – Как можно?!

Она набрала пригоршню камней и принялась бросать их в волны. Покончив с камнями, Настя некоторое время смотрела на воду, а потом тихо произнесла:

– Слушай, как так может быть – мне снятся люди, которых я потом встречаю, будто кто-то заранее предупреждает. С тобой так бывает?

– Чтоб снились, а потом встретились… – Он задумался. – Нет, не бывает.

Она замолчала и набрала еще камней.

– Вот тебя я видела во сне, – она с вызовом посмотрела на Диму, – давно. Ты мне веришь?

– Конечно, а зачем тебе лгать? Так бывает…

– Ну, чтобы произвести впечатление.

– Тогда скажу, что я тебе верю. Еще скажу, что ты самая интересная девушка из всех, кого я встречал. Я понимаю, что детдом – далеко не сахар, но прошу тебя, перестань чувствовать себя ущербной. Если будешь не против, я с удовольствием помогу тебе в этом. Договорились?

– Договорились. – Настя прищурилась. – Твой друг идет сюда.

– Привет, голубки, – сказал Тарас. – Дима, можно тебя на минутку?

– Подожди, я сейчас.

Тарас пожал плечами и пошел обратно, под навес.

– Я должна идти на процедуры, – сказала Настя, вставая.

– Прямо сейчас? – Дима тоже поднялся.

– Да.

– А потом сюда вернешься?

– Потом обед и сон.

– Вот черт!

Настя отряхнула прилипшие камешки и улыбнулась:

– После ужина пойдем на маяк?

– Конечно, мы же договорились! – радостно ответил Дима.

– Тогда до встречи у фонтана.

– Дима! – В голосе Тараса были слышны раздраженные и нетерпеливые нотки.

– Иди, – Настя улыбнулась.

Возле навеса Дима обернулся. Приставив ладонь козырьком ко лбу, Настя смотрела на него. Тепло разлилось по телу, он махнул ей рукой и легко зашагал к Тарасу.

– Что случилось?

– Света хочет сказать нам что-то очень важное.

Когда они подошли к девушкам, Света отбросила с лица прядь волос, и ее тонкие губы тронула едва заметная улыбка.

– Мальчики, сегодня у меня день рождения, – торжественно сказала она. – Приглашаю вас на семь часов в ресторан «Одесса», это в гостинице «Одесса».

– Знаем, – самодовольно заявил Тарас. – Кто еще будет?

– Только мы вчетвером.

Перед обедом Дима прохаживался у фонтана в ожидании Насти.

– Привет, – сказала она, подойдя. – Ты чего такой нервный?

– Слушай, Света пригласила меня на день рождения, но без тебя я не пойду.

– На чей день рождения? – удивилась Настя.

– Свой. Короче, – он разрезал воздух ребром ладони, – ты идешь со мной или я вообще не иду!

Настя усмехнулась:

– Ее день рождения одиннадцатого мая, она сама говорила, а сегодня шестнадцатое июня.

– Одиннадцатого мая? Вот дура!

– Она далеко не дура, – усмехнулась Настя. – Ты уже обедал?

– Нет, я решил тебя подождать.

– Так пойдем, а то пропустишь что-нибудь вкусное.

Возле двери в Настину столовую Дима притормозил:

– До вечера?

– Да, до вечера.

* * *

Тарас доел блинчик с мясом, вытер губы салфеткой и взглянул на Диму:

– Значит, ты не идешь в ресторан?

– Конечно, не иду.

– И что я должен сказать Свете?

– Говори что хочешь, мне безразлично, – бросил Дима.

– Я бы на твоем месте…

– Слушай, оставайся на своем.

Лицо Тараса вытянулось:

– Вон оно как!

– Да, вот так.

– И что будет дальше?

– Не твое дело.

– Не мое? Это интересно… Ты не забыл, что скоро женишься на моей сестре?

– Давай не будем об этом.

Тарас положил салфетку на стол и вздохнул:

– Как хочешь. Ладно, сам буду отдуваться. – Он задумался. – Скажу, что ты подвернул ногу и не можешь прийти.

– Согласен.

– А куда ты собрался с этой… В койку?

– На маяк.

Тарас выпучил глаза:

– Да там негде пристроиться, одни камни!

Дима поморщился:

– У тебя одно на уме.

– Можно подумать, у тебя что-то другое!

На этот раз Настя была без зонтика. Держась за руки, они вышли на тропинку, ведущую к старому маяку. Им встречались обнимающиеся парочки и одинокие женщины, те, что сторонятся всех и выделяются своей отрешенностью. Вскоре они оказались на краю обрыва и перед ними открылся фантастический вид – ни пляжей, ни людей, только они и бескрайнее море. И еще чайки. Но и те летали внизу.

– Как красиво! – прошептала Настя, крепко держась за руку Димы.

Она боязливо сделала шаг вперед, вытянулась в струнку, развела руки и закрыла глаза. Ветер играл ее волосами, как в тот вечер на буне, и она казалась чайкой, взлетевшей выше всех.

– Бескрайнее море, подари мне вечную любовь! – вдруг воскликнула Настя и посмотрела на Диму.

Ее лицо пылало, в глазах сверкало детское озорство и что-то еще, совсем не детское… Погода была тихой, но внезапно подул такой сильный ветер, что Дима испугался и схватил Настю за руку.

– Я не боюсь! Это ты научил меня не бояться! Димка, давай, попроси у моря все, что хочешь! Сейчас!

Вдруг грянул раскатистый гром, крупные капли дождя упали на камни и в считаные мгновения превратились в ливень.

– Ну, что же ты?! – воскликнула Настя, заслоняя лицо ладонями, будто это могло спасти от дождя.

Молния за ее спиной зигзагом расколола небо. Казалось, сама гроза смеется над его трусостью. Он схватил ее за плечи:

– Настя, я люблю тебя!

Дима смотрел в глаза девушки и не мог понять, то ли дождь стекает по ее лицу, то ли слезы. Ее губы шевелились, она что-то говорила. И он прочел: «Я… люблю… тебя».

– Я люблю тебя, – выдохнула Настя, и он осыпал ее лицо поцелуями.

Никогда еще ливень не был таким желанным – он очищал душу, гоня прочь сомнения, тревоги и страхи. Никогда еще ветер не был таким бережным – он подхватил слова любви и понес над морем, скалами, землей. «Я люблю тебя», – шепнул ветер печальной женщине, одиноко сидящей на балконе своего номера. Она вздрогнула и оглянулась.

«Я люблю тебя», – повторил ветер, и печаль покинула ее.

Она подумала о том, что сегодня за завтраком на нее снова смотрел мужчина, с которым они живут на одном этаже. В его взгляде был интерес – то, чего она давно не видела в глазах мужчин.

– Я люблю тебя, – прошептала она неожиданно для себя и удивилась: она так давно не говорила эти слова и ей так давно не говорили… Целую вечность.

Решительным жестом она поправила прическу – теперь она знала, что нужно делать: завтра утром она подойдет к этому мужчине и пригласит вместе прогуляться. Они будут гулять по ровным дорожкам, потому что ему трудно ходить по ступенькам. И даже если их дружба продлится всего несколько дней, эти дни сделают ее счастливее, и, может быть, его тоже.

Дождь закончился так же неожиданно, как и начался. Она посмотрела вниз и увидела молодую пару. Держась за руки, они шли к первому корпусу. Она узнала их – это были Настя, симпатичная улыбчивая девушка из четырнадцатого корпуса, и парень, тот самый, что на пляже не сводил с нее влюбленных глаз.

Волосы Насти пахли дождем и солнцем. Дима поцеловал ее в губы и лег на спину. Он лежал и думал о том, как круто изменилась его жизнь, и теперь он лежит рядом с девушкой, которая стала для него всем миром. С потолка на них смотрели золотые амуры.

– Мне очень хорошо с тобой, – прошептала Настя и уткнулась носом ему в грудь.

Дима обнял ее.

– Я… – начал он и закашлялся, в горле пересохло.

– Я принесу воды. – Настя вскочила с кровати.

И вдруг стыдливо закрылась руками и покраснела.

– Не надо, не закрывайся, – попросил Дима, – я хочу видеть тебя. Ты красивая.

Но Настя уже скрылась в ванной. Оттуда она вышла в халате.

– А где вода?

– В холодильнике. Я сам.

Он обмотался полотенцем и сходил за водой.

Он медленно пил воду и смотрел на Настю. Дима чувствовал себя необычно – он был ее первым мужчиной. Он хотел поговорить об этом, но не мог подобрать слова. И вообще он не знал, что говорят в таких случаях. Ни Лена, ни другие его женщины не были девственницами, и это было само собой разумеющимся. И вдруг Дима почувствовал, что в его душе что-то зреет, с каждым вдохом становится все больше, и будто он сам становится больше – плечи распрямились, мышцы налились силой, разум прояснился, и он внезапно понял, что это мужская гордость, та самая, которая делает мужчину счастливым, сильным и уверенным в себе.

– Что это с тобой? – удивилась Настя. – Ты словно светишься изнутри…

– Я никогда не оставлю тебя, теперь мы навсегда вместе, – сказал он. – Ты сделала меня счастливым.

– Это ты сделал меня счастливой.

Она целовала его щеки, глаза, губы, а ему казалось, будто сама нежность окутывает его, любовь согревает сердце, а амуры слетели с потолка, бросили луки и стрелы и нежными крыльями касаются его лица. Он боялся открыть глаза, боялся, что волшебство исчезнет, боялся разжать пальцы, будто Настя выпорхнет из объятий и улетит вместе с амурами.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Я люблю тебя…

Он целовал ее и слышал: «Я люблю тебя». Он обнимал ее, ласкал и слышал: «Я люблю тебя». Она застонала, прижимаясь к нему, и в этом стоне он услышал: «Я люблю тебя…»

Настя села и обхватила колени руками. Она смотрела на него, а он чувствовал, что она хочет что-то сказать, и терпеливо ждал.

– Может, все слишком стремительно, но я… Я хочу, чтобы у меня была семья, очень хочу. Хочу, чтобы был дом, светлый и уютный. Когда-то это все было. Папу я вообще не видела, он утонул. Мама умерла, когда мне было полгода, потом бабушка.

– С какого возраста ты была в детдоме?

– С трех лет.

– Девочка моя, – Дима обнял ее, – как много ты пережила!

– Есть еще кое-что, – прошептала она.

Ее плечи поникли, будто из нее выпустили воздух.

– Я скажу тебе, а ты сам решай, что с этим делать. Возможно, ты больше не захочешь меня видеть. – Она так жалобно смотрела на Диму, что у него защемило сердце.

Так оно болело, когда умер дед, когда слегла бабушка. Он смотрел на любимую и ясно осознавал, что не сможет без нее жить, что не покинет ее, что бы она ни сказала.

– Я говорила тебе, что моя мама приходит в мои сны. Я засыпаю и вдруг чувствую, что она рядом. Открываю глаза, а она сидит на моей кровати. Понимаешь, все настолько реально, будто она действительно живая. Но ее время остановилось. Я поняла это, когда подросла. На ее руке, вот здесь, – Настя показала на тыльную сторону ладони, – есть кошачьи царапины. Они не проходят, и она все время в одном и том же зеленом платье и оранжевой косынке. Я сейчас покажу тебе. – Настя подняла с пола сумку, вынула из папки рисунок и протянула Диме: – Вот.

У сельского дома с голубыми оконными рамами и красной крышей сидела рыжеволосая женщина с рыжим котом на руках.

– Я это видел, эту картинку, ну, когда собирал рисунки. Ты похожа на маму, у нее очень добрые глаза, как у тебя, – сказал Дима.

– Правда? – улыбнулась Настя.

– Ты будешь великой художницей.

– Я? – Она мечтательно прижала руку к груди. – Хм… Знаешь, есть то, что я чувствую, вижу, но не могу объяснить словами. А вот нарисовать могу. Я хочу показать людям мир, который они не замечают, потому что не верят в себя, в любовь… Мне кажется, это мама научила меня видеть, своей любовью научила… Я иногда вижу во сне интересные вещи.

– Я верю тебе. Я так долго искал тебя… Наверное, ты увидела меня во сне и пришла. Спасибо, мой ангел…

Настя прижала палец к губам:

– Не говори так, а то твой ангел обидится и покинет тебя.

Дима обнял Настю:

– Ты никогда меня не покинешь, правда?

Она крепче прижалась к нему:

– Никогда…

– И я никогда тебя не оставлю.

Он лег на спину, и она положила голову ему на грудь.

– Хочешь апельсинов? – спросил Дима.

– Хочу.

– Я тоже.

Дима накинул халат и пошел в гостиную. Достал из холодильника апельсины, из шкафа – конфеты, положил все это на поднос, прихватил нож и вернулся в спальню, когда зазвонил телефон.

«Это Лена», – подумал он, ставя поднос на постель.

– Возьми трубку, – сказала Настя.

– Не надо, это мама Тараса, она всегда звонит после программы «Время».

Он очистил апельсин и протянул Насте:

– На, ешь витамины, тебе это необходимо.

Глядя, как она отрывает дольки и кладет себе в рот, он прошептал:

– Я все сделаю, чтобы ты стала счастливой.

И почувствовал дрожь во всем теле. Он знал, почему дрожит, – такое случалось, когда он стоял на пороге важного решения. Так было, когда он маленьким решил жениться на Любе, когда вдруг понял, что ему нравится профессия отца. А сейчас эта дрожь поднимала в его душе волны нежности и тепла. Единственное, чего он хотел, – сделать счастливой девушку, в его объятиях ставшую женщиной.

– У тебя все будет хорошо, – сказал он, – я обещаю.

Она смотрела на него и молчала. Потом порывисто прижалась к нему.

– Мне страшно оттого, что я могла не приехать сюда, не встретить тебя.

Настя отпрянула, и Дима увидел ее глаза. Ее зрачки расширились, будто она увидела что-то невероятное.

– Дима, я самая счастливая… – Ее глаза наполнились слезами. – Я боялась, что не умею любить, мне говорили, что сироты не умеют любить, но я умею. Я так сильно люблю тебя! Я хочу всегда быть с тобой, хочу сделать тебя счастливым.

– Так и будет, мы всегда будем вместе.

Обнявшись, они лежали на смятой простыне, и амуры хитро улыбались, целясь в них золотыми стрелами.

Настя посмотрела на часы:

– Ой, мне пора!

Она спрыгнула с кровати, сгребла в охапку свою одежду и убежала в ванную.

Дима потянулся и закрыл глаза. Он благодарил судьбу за то, что Лена больше не звонит, и думал о том, что она наверняка уже почувствовала неладное. Он должен сегодня же все ей сказать, назад дороги нет. Она умная, она все поймет, и они останутся друзьями.

Вошла Настя, завернувшаяся в полотенце.

– Моя одежда насквозь мокрая…

– Ничего, – успокоил ее Дима, – мою наденешь.

Он вынул из шкафа джинсы и рубашку.

– На вот еще ремень, – он вытащил ремень из джинсов, лежавших на стуле.

Когда Настя вновь вышла из ванной, Дима уже был одет и держал в руке красный джемпер. Он увидел ее и замер – перед ним стояла очаровательная модница, хоть джинсы и были ей немного велики.

– Ты… ты необыкновенная! – Он обнял ее крепко-крепко. Потом спохватился: – Вот, надень джемпер, на улице холодно. А свои вещи положи сюда.

Настя надела джемпер и сунула мокрую одежду в пакет. Дима помог ей вытянуть воротник рубашки.

– Ты чудо! – прошептал он. – Ты обязательно должна носить красное.

Они прокрались по коридорам, как воры, и, к счастью, никого не встретили – ни соседей, ни Антонину Денисовну. Выбежав на улицу, они залились смехом и побежали. Они были счастливы.

Как только за Настей закрылась дверь корпуса, с лица Димы сошла улыбка и он побрел к себе.

* * *

Лена взяла трубку мгновенно:

– Я звонила. Вас не было дома. – Фразы звучали, как выстрелы.

– Мы только что пришли, были на дне рождения у соседей на первом этаже. Как твои дела?

– Мои дела? У меня все нормально.

Кровь застучала в висках – сейчас он все скажет, сейчас… Он набрал в легкие побольше воздуха, но Лена опередила его:

– Сегодня я закончила писать приглашения, получилось сто семьдесят восемь.

– Сто семьдесят восемь?

– Ага! – Она засмеялась. – Мама говорит, что это еще не все. У нас будет шикарная свадьба.

– Лена, я хотел сказать…

– Что ты любишь меня? – перебила она. – Я тоже очень тебя люблю. Ты даже не представляешь, как я люблю тебя! Отдыхай и ни о чем не беспокойся. Привет Тарасу, и скажи, чтобы он почаще звонил родителям, они сердятся.

– Лена…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – я тоже хочу быть рядом с тобой. Береги себя, я не могу без тебя жить, я умру без тебя. Спокойной ночи.

– Лена!

Она прервала разговор. Дима уронил голову на руки и так просидел до прихода Тараса.

– Будь другом, дай боржоми. – Тарас упал в кресло. – Я что-то не то съел. – Он отрыгнул.

Дима молча вынул из холодильника бутылку воды.

– Это было что-то, – сказал Тарас, беря из его рук полный стакан. – Не знаю, поверила ли Светка, что ты подвернул ногу, но после первого бокала она начала приставать ко мне. Это было что-то, – повторил он, большими глотками опустошая стакан. – Она все сечет, ее не собьешь… Ушлая, стерва. – И снова отрыгнул. – «А где он споткнулся, а какая нога? Левая, правая?» Как бы невзначай. Но я эту Светку в беседке… – Тарас хохотнул и снова скривился. – Черт, что ж я съел? – Он прижал руку к желудку и побледнел. – Все было свежее, шашлыки с пылу с жару… – Он посмотрел в пустой стакан. – А как Настя? Ничего? – Его губы искривились в ухмылке, но взгляд говорил о том, что ему глубоко плевать на Настю и его беспокоит лишь собственное самочувствие.

– Я люблю ее, – сказал Дима.

– Ага… Любовь зла, полюбишь и козла.

Зазвонил телефон, и Тарас схватил трубку.

– А, сестричка! Сидим, болтаем. Это ты сама у него спроси. – Тарас протянул трубку Диме и, прижав пальцы к губам, отрыгнул.

– Да, Лена?

– Я хотела еще раз сказать, что люблю тебя.

– Лена, я должен…

– Я ужасно соскучилась по тебе, – перебила его Лена и положила трубку.

Тарас выпучил глаза:

– Ты что, собираешься сказать ей про Настю?!

– Да, собираюсь! – Дима разозлился не на шутку. – Но твоя сестра не дает мне слова сказать!

Ну и пусть пеняет на себя, раз не хочет его выслушать! Теперь он не боится и завтра же все выложит, быстро и коротко.

Он стоял лицом к окну и чувствовал на себе взгляд Тараса. Тарас первым прервал тягостное молчание.

– Дима, ты делаешь роковую ошибку. Я не против развлечений, секса, мы на отдыхе, – сказал он, тяжело дыша. – Но при чем здесь любовь? Развлекайся на здоровье, но моя сестра не должна ничего знать.

– Я не люблю ее. – Дима опустился на диван. – Поверь, мне нелегко, – сказал он, увидев обескураженное лицо Тараса.

– Это тебе нелегко?! Ты таскаешься с какой-то девкой, а моя сестра готовится к свадьбе!

– Свадьбы не будет!

– И давно ты это решил? Через секунду после оргазма? Да у тебя таких девок будет сотня.

– Не смей так говорить! Со мной так еще никогда не было. Я не могу жениться на Лене, это будет нечестно.

– Дима, я считаю тебя своим другом и хочу тебе счастья. Света кое-что рассказала про Настю…

– Плевать мне на то, что говорит Света!

– Плевать? А ты знаешь, что Настя сирота? Что выросла в детдоме?

– Знаю, она сама мне сказала.

– Хм… А… А ты знаешь, что у сирот плохо с головой? Они могут всякое выкинуть. От них отказались, значит, они тоже откажутся. Против генетики не попрешь, – многозначительно заявил Тарас.

– Настя не такая.

– Ой, не надо! Слушай, Дима, давай прекратим этот разговор. Не царское это дело – обсуждать проблемы отбросов общества.

– Заткнись, иначе я тебя ударю!

– Вот этого не надо. – Тарас скривился и примирительно поднял руки. – Делай как знаешь, но эти люди – они другие, абсолютно другие. Они не знают, что такое семья, как заваривать чай, как пылесос включать. Знаешь, что они вытворяют? Я читал, что один вот такой, из детдома, купил пачку чая, заварил, а чай несладкий!

Тарас многозначительно уставился на Диму.

– И что, что несладкий? – спросил Дима с недоумением.

– Что? Да он не знал, что в чай надо сахар добавить, чтобы сладкий был! Он не знал, что его продают без сахара! – победоносно закончил Тарас.

Дима выдержал паузу.

– Может, она не знает, как включать пылесос, но она знает то, чего не знаем мы. Она знает, что в жизни главное. У нее такая чистая душа, в ней столько тепла и любви! А ее глаза… Они светятся, как два солнышка. – Дима улыбнулся.

– Не знаю, что ты в них увидел, но смотри, не вляпайся в историю с плохим концом. – Тарас грустно усмехнулся. – И еще… Я знаю Ленкин характер, она так просто тебя не отпустит.

– Лена хорошая девушка, она все поймет.

– А ты вообще любил ее?

Дима задумался.

– Наверное, любил… А как иначе? – Он горестно мотнул головой. – Не дай бог тебе оказаться на моем месте…

– Поживем – увидим, у кого место луч… – Тарас икнул, побледнел, и на его лбу выступил пот. – Мне… плохо… – простонал он, дико вращая глазами.

Дима помог ему добраться до ванной. Как только Тарас склонился над унитазом, его вырвало и он сомлел. Дима умыл его и дотащил до кровати. Тарас захрапел, когда Дима стягивал с него брюки.

* * *

– Леночка, ты не спишь?

– Нет.

– Почему? – Мама вошла в комнату.

Лена нахмурилась.

– Не хочется.

Мама закрыла за собой дверь.

– Ты весь вечер сама не своя. – Мама села на край постели.

– Нет. Нет. Все хорошо, – отрезала Лена.

– Я же твоя мама, я все вижу. Давай, выкладывай, вместе легче решать проблемы.

То, что вместе решать легче, Лена знала наверняка и сказала маме, что Дима изменился. В чем это проявляется? Он говорит с ней иначе, не так, как всегда.

– Это всего лишь ревность, – рассудила мама, – и тоска.

– Нет, с ним что-то происходит. Сегодня я позвонила в пять минут одиннадцатого, а их не было дома. Я чувствую: там что-то не так. У него кто-то появился!

Лена вскочила с кровати и бросилась к окну, будто там могла увидеть соперницу. Но там была ночь.

– Знаешь, дочка, если тебя волнуют такие вещи, надо было ехать вместе.

– Я сейчас же лечу в Одессу, – сказала она. – Папа еще не спит?

– Нет, он в кабинете.

Лена надела халат, потуже затянула пояс и пошла к отцу. Он выслушал ее и спросил, нужен ли ей обратный билет.

– Нет, не нужен. Я не знаю, как долго там пробуду.

Папа удовлетворенно кивнул и позвонил в аэропорт. Что-то записал и положил трубку.

– Твой самолет вылетает в шесть пятьдесят утра. – Он вырвал листок из блокнота и протянул Лене. – Подойдешь к одиннадцатой кассе и назовешь свою фамилию. Билет уже ждет тебя. В девять ты будешь в Одессе, я позвоню в санаторий, они пришлют за тобой машину.

– Спасибо, папочка, я люблю тебя. – Лена поцеловала отца в щеку. – И еще… Я хочу, чтобы о моем приезде Диме не говорили. И Тарасу тоже. Пусть это будет сюрприз.

Папа посмотрел на нее поверх очков на кончике носа.

– Ладно, пусть это будет сюрприз.

Глава 7

Март 2016

Киев встретил сырой промозглой погодой, туманом и мелким противным дождем, а ведь было уже первое марта! Дима подошел к квартире. На душе скребли кошки: он не смог отстоять Зою, а ведь это она принесла симпатичный коврик на площадку – старый уже вытерся – и часто повторяла, что убирать в квартире не очень трудно: ни детей, ни кошек, ни собак. Даже попугая нет, а попугаи умеют сорить похлеще людей.

Не снимая пальто, Дима заглянул в холодильник – кроме кусочка заплесневевшей пиццы и банки рыбных консервов, в нем ничего не было. В шкафу он нашел начатую бутылку белого сухого вина. Он подумал и позвонил в японский ресторанчик, расположенный недалеко от дома.

Запивая суши вином, Дима прикидывал, за сколько дней он разгребет дела на работе, накопившиеся за две недели.

Две нестерпимо долгие недели Лена лежит в роддоме, и только сегодня он смог вырваться и приехать в Киев, иначе все развалится, это чистая правда. Расставаясь, Лена плакала.

– Да что с тобой? – сердился Дима, понимая, что сердиться на жену нельзя. – Я постараюсь справиться быстро, честное слово! Я бы и сейчас не уехал, но не могу, понимаешь? Не мо-гу!

– Димка, это двадцать четвертая неделя. – С каждым словом глаза Лены расширялись.

Он взял ее за руку:

– Не думай об этом, думай только о хорошем. О том, что у нас будет сын, что скоро весна.

– О том, что ты меня любишь… – полувопросительно произнесла она.

– О том, что я тебя люблю.

Он доел суши, допил вино и отнес поднос в кухню. Вымыл посуду и с белой завистью подумал о дяде Вале, о том, что он сейчас не один, что ему есть с кем перекинуться словом.

Катя уже четыре дня жила у дяди Вали. Он с удовольствием взял ее к себе, даже такси заказал, чтобы из больницы забрать, а дядя Валя мужик прижимистый. Он отдал ей комнату с балконом, в ней все стены до потолка – а потолок четыре метра высотой – увешаны картинами киевских художников. Увешаны плотно, и складывается ощущение, будто находишься в одном из зальчиков картинной галереи. На картинах – дома, парки и дворики, даже двор дяди Вали есть. Покупает он все это на Андреевском спуске, куда ходит в любую погоду. Они уже с Катериной туда два раза ходили – это за четыре дня! Купили картину и тут же повесили. Где повесили, Дима даже предположить не мог, ему казалось, что свободные стены есть только в кухне и службах, потому что комната дяди Вали вся в книжных полках до потолка. Дядя Валя хвастал, что Кате все картины очень нравятся и что она обещала привезти ему работу мамы. Правда, мама Катерины не художник, а фотохудожник, но тоже интересуется домами и двориками, и дядя Валя ждет подарка с нетерпением. Еще дядя Валя сказал, что у Кати посттравматический синдром, что он есть у всех беженцев и с ней надо быть очень мягким.

Чтобы дядя Валя не тратился, Дима перевел на его карточку деньги и попросил хорошо кормить Катю и покупать все необходимые лекарства. Дядя Валя сказал, что уже боится по квартире ходить, потому что везде жутко чисто, и если бы он скинул лет двадцать, то обязательно приударил бы за девушкой.

Дима уже сказал дяде Вале, что Лена уволила Зою. Дядя Валя стукнул Катерине, а та сразу стала напрашиваться убрать квартиру – конечно, бесплатно. Дима категорически отказался.

Он уже выходил из квартиры, когда позвонила Лена.

– Дима, возвращайся!

– Что случилось?!

Вместо ответа он услышал, как жена крикнула: «Не трогайте меня!»

– Лена, что происходит?!

– Ребенок! Наш ребенок! – Она зарыдала в голос. – Не трогайте меня!

– Лена! Леночка!

Но жена не ответила. Он слышал ее крики, чьи-то голоса. Потом тишина, а он все еще прижимал телефон к уху.

Он позвонил ее врачу – врач не ответил.

Через три часа Полтава была позади, но телефон Лены не отвечал.

Врач наконец взял трубку. Сказал, что Лена спит и будет спать всю ночь. Что ребенок умер. И что он ждет Диму утром.

Дима невидящим взглядом смотрел на шевелящиеся губы врача. За окном бушевала непогода, раскачивая верхушки деревьев.

– Дмитрий Семенович, мы сделали все, что могли. Я изучил все пять случаев…

– Шесть, – поправил Дима, – эта беременность была шестой.

Врач удивленно вскинул брови.

– Вот история болезни вашей супруги, – он показал рукой на экран компьютера, – в ней есть информация только о пяти беременностях.

– Сейчас это не важно. – Дима махнул рукой.

Врач почесал небритый подбородок.

– Я вот что хотел сказать: наши действия были правильными. Мы проводим экстракорпоральное оплодотворение уже двадцать лет, и я не понимаю, что происходит. Оба раза одна и та же картина. Хм… Не понимаю. – Он тряхнул головой.

– Как вы можете говорить о правильности действий, если ребенок умер? – с раздражением спросил Дима. – Все это пустая болтовня. Когда я могу забрать жену?

– Она спит, ей ввели снотворное. По всем показаниям, она должна остаться еще на несколько дней, ей необходима помощь психиатра. Для ее же блага.

– Что значит несколько?

– Три-четыре дня.

– Что ж, раз надо – значит, надо. Только у меня просьба – никаких психиатров.

– Почему?

– Она их боится.

– Боится? Странно…

– Ничего странного, я вот, например, боюсь стоматологов. А вы?

– Тоже боюсь, – врач усмехнулся, – но психиатр – не стоматолог, он зубы не сверлит.

– Он сверлит кое-что поважнее, он душу сверлит. Короче, не лезьте моей жене в душу! – Дима встал и направился к двери.

– Дмитрий Семенович, – врач тоже встал из-за стола, – я был учеником покойной Тамары Николаевны, очень уважал ее, она была замечательным врачом. Простите за сентиментальность, но в память о ней я бы хотел довести дело до конца. И если вы намерены бороться дальше, я сделаю все возможное.

– Мне сейчас трудно об этом говорить. Я не решу это без супруги.

– Да-да, конечно. Но если вы захотите обратиться к услугам суррогатной матери, то моя клиника занимается этим, с нами работают опытные юристы…

– Потом, все потом, – сказал Дима и вышел из кабинета.

Он прошел по Сумской до парка Шевченко, опустился на скамейку, где любил сидеть с отцом, и закрыл глаза. Он не чувствовал холода – он вообще ничего не чувствовал.

– Дядя, почему вы плачете?

Он открыл глаза и увидел мальчика лет трех в синем комбинезончике и рукавичках.

– Мой папа тоже иногда плачет, – сообщил мальчик. – Он скучает по маме, она живет на небе. Ваша тетя тоже живет на небе?

– Нет, – ответил Дима, часто моргая. – Моя тетя живет со мной.

– Тогда почему вы плачете?

– Потому что мне очень плохо.

Ни слова не говоря, мальчик снял рукавичку и взял Диму за руку, вернее, за два пальца. Слезы ручьем потекли из глаз Димы, и свободной рукой он закрыл глаза. Подошел мужчина и поздоровался. Дима убрал руку с лица и кивнул.

– Идем, сынок, не мешай дяде, – тихо сказал он, – дядя хочет побыть один.

– Я не мешаю. – Мальчик не выпускал руку Димы. – Я помогаю дяде плакать.

– Простите, он еще маленький, – сказал мужчина, увлекая малыша за собой.

– Но у него большая и добрая душа, – сказал Дима, чувствуя, что боль отступила. – Спасибо тебе, дружок.

– Пожалуйста. – Мальчик разжал пальчики, и они ушли.

Через несколько метров мальчик оглянулся и помахал Диме, а потом схватил отца за руку. Они шли по аллее, большой мужчина и маленький, у них были одинаковые спины, одинаковые походки. Большой склонился к маленькому, будто хотел его защитить. Пройдет время, и маленький станет большим, но все равно, идя по аллее, отец будет склоняться к сыну, но уже не защищая, а прося защиты. Незадолго до смерти отца Дима гулял с ним здесь, в парке Шевченко, они шли по этой же аллее, отец опирался на его руку. А на чью руку обопрется он, когда придет время?

Дима вынул из кармана телефон, но звонить было некому. Некого было просить прийти и просто посидеть рядом, некому было сказать, что ему очень плохо и очень страшно и он боится надвигающейся старости и одиночества. Не физического – Лена всегда будет рядом, – а душевного.

Зазвонил телефон.

– Дима, привет, – услышал он голос Люды, – я волнуюсь, Лена не отвечает на мои звонки.

– Она спит.

– А-а, ну, тогда я позже к ней поеду.

– Не нужно.

– Что не нужно?

– Не нужно к ней ехать.

– Это почему же?

– Ребенок умер.

– Как умер?!

Дима не ответил.

– Какое несчастье! – Люда всхлипнула. – А я… я запекла яблоки, она их любит. Я должна к ней поехать!

– Я же сказал, не надо, не тревожь ее.

Люда еще раз всхлипнула, и ее голос стал твердым.

– Слушай, ты давно не приходил к нам. Может, зайдешь? Тарас сегодня не на работе, он теперь три дня в неделю работает. Он пошел куда-то, вот-вот вернется. Посидим, поболтаем, мы все-таки родственники.

Дима подумал и согласился. Он встал со скамейки, поднял воротник пальто и побрел в сторону улицы Гиршмана. Там, на углу Пушкинской и Гиршмана, в пятиэтажном доме, жили Тарас и Люда.

Глава 8

1988 год. День четвертый

Тарас отказался идти на завтрак. Он лежал в кровати, стонал и пил боржоми – благо горничная принесла десять бутылок.

– Может, здесь поедим? – предложил Дима.

Тарас вяло махнул рукой:

– Слышать не хочу о еде… Ох, мне плохо… – сказал он капризным голосом и вдруг осекся. – Ты чего так смотришь? Я что, хреново выгляжу?

Тарас испуганно, во все глаза уставился на Диму.

– Ну, я бы врача вызвал, – сказал Дима, глядя на покрытый испариной лоб Тараса.

– Дай зеркало, оно в ящике трюмо.

Дима вынул из ящика маленькое круглое зеркальце. Глядя на свое отражение, Тарас высунул язык и оттянул вниз нижнее веко.

– Все, мне кранты, – простонал он, – я заболел. – Он швырнул зеркало на одеяло и попросил еще боржоми.

Дима откупорил бутылку и сел на край кровати. Вид Тараса ему определенно не нравился – волосы прилипли ко лбу, полные щеки обвисли, дыхание прерывалось, подушка пропиталась потом, несмотря на то что работал кондиционер.

– Давай вызовем врача, – предложил Дима, наливая воду в стакан.

– Вызывай… Больше не хочу. – Тарас зажмурился и отмахнулся от стакана.

Дима поставил бутылку и стакан на тумбочку возле кровати и пошел в гостиную.

Телефон не работал, и Дима спустился на первый этаж к Антонине Денисовне.

– Телефонную линию сейчас чинят. Вчера был сильный дождь, где-то кабель повредило, – сообщила комендант, – а мой телефон работает. Возвращайтесь в номер, а я сейчас же вызову врача. Вы будете в номере завтракать?

Дима кивнул.

– Что вам заказать?

– Не важно – что хотите.

– Хорошо, я позвоню в столовую, и ваш официант поможет мне с выбором.

Врач пришел в сопровождении медсестры и Антонины Денисовны. Комендант в спальню не вошла – только окинула хозяйским взглядом гостиную, сказала, что уже распорядилась доставить завтрак в номер, и удалилась.

Дима нервно топтался возле кровати и смотрел на Тараса – тот постанывал, вздыхал, кривился и закатывал глаза, пока врач ощупывал его живот.

– Придется сделать укол, – сказал врач.

– Не надо, я боюсь уколов! – Тарас вытаращился на медсестру, склонившуюся над своим чемоданчиком.

Дима тоже боялся уколов и предпочел ретироваться в гостиную. Через несколько минут врач позвал его, и Дима на негнущихся ногах побрел обратно.

Тарас был до подбородка укрыт одеялом.

– Жить будет, – сказал врач, – но пару дней придется посидеть на диете, я распоряжусь на этот счет. И ни капли спиртного в течение недели. – Он дружески похлопал рукой по одеялу. – Вы еще легко отделались, Тарас Игоревич. А сейчас только боржоми, друг мой…

Тарас слабо улыбнулся.

– В рестораны больше не ходите, а то одним уколом все не закончится.

Доктор оставил номер телефона, сказал: «Звоните в любое время», – и удалился в сопровождении медсестры.

Дима посидел возле Тараса, пока тот не засопел, и тихонько вышел в гостиную. На столе уже стояло блюдо, накрытое стеклянной крышкой, на нем лежал омлет и две сосиски – его любимый завтрак, – тарелка с овощным салатом, блюдце с булочкой и кофейник.

Есть не хотелось. Дима опустился в кресло возле телефонного аппарата и поднял трубку. Телефон не работал. Значит, нужно идти на телеграф, говорят, он в десяти минутах ходьбы от главного входа. Но как оставить Тараса одного?!

Он побродил по номеру, но так ничего и не придумал. Заглянул к Тарасу – тот спал. Спустился вниз. Комендант была на месте.

– Мне нужно сходить на телеграф. Скажите, кого-то можно попросить присмотреть за Тарасом?

– Обратитесь в медпункт, вам обязательно помогут.

Дима помчался в медпункт и на крыльце столкнулся со Светой.

– Приветик! Что, нога разболелась? – Она отбросила назад прядь волос.

– Не до ноги сейчас. Тарас отравился, а мне нужно на телеграф, хочу попросить кого-нибудь посидеть с ним.

– Отравился? Чем?

– Понятия не имею, извини, мне некогда. – Он взялся за ручку двери.

– Я могу посидеть, если ты, конечно, не против.

Дима обернулся:

– Правда?

– А почему нет? Скорее всего, он на моих именинах отравился. Я должна искупить свою вину, – кокетливо заявила она.

– Отлично! Идем, только быстро.

Увидев их, Антонина Денисовна прищурилась и поджала губы. Света кивнула, но «здрасьте» тоже не сказала.

– Шикарное местечко! – воскликнула Света, войдя в номер. – А что здесь? – Она открыла дверь слева от входа.

– Это моя спальня, – ответил Дима. – А Тарас там, – он указал рукой на противоположную дверь, но Света молча вошла в его спальню.

– Роскошненько! А что здесь? – Она снова убрала с лица прядь волос.

– Ванная комната, – нетерпеливо ответил Дима и посмотрел на часы.

– Целая комната? – Она толкнула рукой дверь. – Ничего себе! Какой пушистый! – Света уже трогала халат. – А в нашем корпусе два душа на весь этаж. – Она оставила халат в покое. – Почему ты не поздравляешь меня с днем рождения? – Она подошла к Диме вплотную.

– С днем рождения! – выпалил он и выбежал в прихожую. – Слушай, я быстро. – Отступая к выходу, он показал рукой на спальню Тараса. – Прислушивайся, он там, я мигом!

На переговорном пункте была очередь. С Харьковом его соединили только через полчаса, но на работе сказали, что Лены сегодня не будет. Он позвонил Лене домой, но и там никто не взял трубку.

«Она совсем рехнулась с этой свадьбой», – подумал Дима и вдруг четко осознал, что свадьбы не будет. А Лена суетится.

Это нехорошо, надо дать срочную телеграмму, что свадьбы не будет, но он тут же остановил себя: не надо никаких телеграмм, он должен сам ей сказать. Да и телеграмму может прочесть кто угодно: сотрудники почты, почтальон – и через полчаса весь район узнает. Лена будет страдать.

И вдруг он поймал себя на мысли, что на самом деле ему не жаль Лену и что в сердце, где, как он думал, жила любовь к Лене, на самом деле всегда было пусто. Он не был потрясен этим открытием, он всего лишь удивился: почему дошло до свадьбы? Почему он хотел жениться и быть рядом в горе и в радости с нелюбимой? Ради денег, как это делали знакомые парни, женясь на дочках состоятельных папиков? Нет! Так ради чего? Ответ был прост, и он был поражен его простотой: Лена никогда не предаст, будет рядом и в горе, и в радости, а больше ничто не имеет значения. И любовь тоже не важна?

Любовь… Теплая, нежная, пушистая, солнечная, искрящаяся, пробуждающая утром прикосновением любимых рук и самым прекрасным голосом во вселенной. Неужели она не важна?

– Я люблю тебя, – сказал он и вдруг осознал, что все еще сидит в душной телефонной кабинке.

Он побежал к Насте, чтобы все ей рассказать, потому что сейчас нет ничего важнее их любви. Она все поймет. Раздумывая, с чего начать, он шел мимо магазинчиков, киосков и вдруг услышал знакомый аромат.

Это были розы. А над бутонами торчала голова усатого продавца в кепке «аэродром».

– Сматри, дарагой, выбирай! Тебе для кого? Для любимай?

Дима кивнул и показал на розу «Анастасия».

– Хароший выбор! Хочешь, чтоб любила вечно? Маладэц!

– Мне большой букет. – Дима достал из кармана купюры.

Причмокивая и кудахча, продавец собрал в один букет семнадцать роз – сегодня семнадцатое июня, четвертый из самых счастливых дней в его жизни…

«Волга» остановилась у черного входа в первый корпус. В сопровождении шофера Лена по боковой лестнице поднялась на второй этаж. Антонина Денисовна ждала ее в коридоре, возле одноместного номера. Комендант открыла дверь номера, как только Лена показалась в конце коридора.

– Здравствуйте, – уже в номере сказала Антонина Денисовна. – Извините, но остался только этот. Понимаю, места мало, но, к сожалению, ничего другого предложить не могу.

– Досадно, – довольно резко произнесла Лена и, не поворачиваясь к шоферу: – Пожалуйста, поставьте сумку на стол.

– Просьба вашего отца выполнена – о вашем приезде никто не знает, – сказала дежурная, когда шофер ушел.

– А что Тарас Игоревич? Он сейчас в номере? – спросила Лена, морщась и принюхиваясь – пахло дешевыми духами.

– Да, в номере, он спит.

– Спит? – Лена приподняла бровь.

– Он болен, у него пищевое отравление. У него был врач.

– Пищевое отравление? – Лена выпучила глаза. – Где же он отравился? В санатории?

– В нашей столовой отравиться невозможно, – с вызовом ответила комендант.

Лена подошла к окну, отодвинула штору и открыла дверь на балкон. Вышла, осмотрелась и вернулась обратно.

– А что его друг, Дмитрий Семенович, он тоже отравился?

– Нет, Дмитрий Семенович совершенно здоров. – Комендант сделала короткую паузу. – Вы будете завтракать в номере?

Лена посмотрела на часы – начало одиннадцатого. Комендант действовала ей на нервы. Впрочем, сейчас ее все раздражало. Где же они ужинали? В ресторане? С девками?

– Вы не успеваете. – Настойчивый голос коменданта оторвал ее от размышлений.

– Не успеваю? Куда?

– На завтрак. Поэтому надо срочно сделать заказ. Или вы все же пойдете в столовую? Тогда я должна немедленно позвонить туда.

– Нет, я не пойду в столовую. – Она стала к коменданту спиной.

– В таком случае приятного отдыха.

Комендант ушла, тихо прикрыв за собой дверь.

Лена тяжело опустилась в кресло. Что дальше?

Она привезла с собой парик – можно надеть его и тайно проследить за Димой, но эту ребяческую мысль она отбросила еще в самолете. Нет, она не спала всю ночь и преодолела почти тысячу километров не для того, чтобы изображать из себя Шерлока Холмса, а для того, чтобы взять Диму под пожизненный контроль. Она прижала пальцы к вискам и закрыла глаза. Посидела так несколько минут, потом глубоко вдохнула, выдохнула и поднялась на ноги.

«Итак, Тарас отравился в ресторане, – размышляла она, расстегивая сумку. – С кем они там были? С местными? С отдыхающими? Значит, существует женщина, которая ужинала с Димой, а может, и не только ужинала». Лена сжала кулаки и вышла на балкон – по тропинке к беседке направлялась парочка, и за версту видно было, что они не муж и жена.

– Сучка! – прошипела Лена в спину женщине.

Права была бабушка: большинство женщин проститутки по своей природе, и изменить их не может ни воспитание, ни образование, а уж жены и дочери номенклатурных работников… Санаторий ими просто кишит! А если в таком месте наткнешься на простушку из народа, то будь уверен, она попала сюда не за трудовые заслуги.

Лена приняла ванну, заказала обед в номер и снова вышла на балкон. Теперь надо успокоиться и как ни в чем не бывало появиться перед Димой. Главное – не выглядеть по уши влюбленной дурой. У нее подготовлена легенда, что ее срочно послали в командировку, в одесский горком. Она распаковала сумку, набитую одеждой, выбрала облегающие джинсы с широким кожаным поясом, туфли на шпильке в цвет пояса, золотистую – писк моды – трикотажную кофточку с короткими рукавами и глубоким декольте и белую кожаную сумку-мешок, привезенную папой из заграницы.

И принялась за макияж.

Дима постучал в дверь и спрятал розы за спину. Белая филенчатая дверь со следами многократной замены замков скрипнула и отворилась. На пороге стояла Аня.

– Привет. Я к Насте… – Дима с нетерпением заглянул в номер через плечо девушки.

– Она еще не вернулась с процедур.

– Я могу войти?

Аня посторонилась и впустила его. Номер был маленький и казенный – ни намека на уют: марселевые покрывала на кроватях, на прямоугольном столе обычная белая простыня с крупным чернильным штампом, прикроватные тумбочки окрашены белой масляной краской. Особенно уродовали комнату слишком короткие тюлевые гардины – обе не доставали до пола сантиметров на сорок, открывая взору крашенную-перекрашенную чугунную батарею. Платяного шкафа не было. Наверняка его роль выполняли две фанерные дверцы с оконными защелками и металлическими ручками, замазанными белой краской.

– У вас есть ваза? – спросил Дима, глядя на кровать у стены. Он почему-то был уверен, что это место Насти.

– Это розы «Анастасия»?

– Ага.

– Точно такие же растут вокруг римской беседки.

– Уже не растут, – серьезно сказал Дима.

– Ты что, сорвал их?! – Аня вытаращила глаза.

– Я пошутил. Так ваза есть?

– Есть трехлитровая банка.

– Давай.

Девушка открыла фанерную дверь – за ней действительно оказался стенной шкаф – и, наклонившись, извлекла из его недр трехлитровую банку:

– Я за водой схожу, это в конце коридора.

– Это Настина кровать? – спросил Дима.

– Да.

Вернувшись, она поставила банку на Настину тумбочку.

– Спасибо. – Дима сунул розы в банку, но они не поместились. – Дай еще что-нибудь.

Аня отодвинула гардину и взяла с подоконника пустую литровую бутылку из-под молока. В нее поместились еще три розы, и один цветок остался в его руке. Он подумал и положил его на подушку. Потом потрогал расческу, лежавшую на тумбочке, и резинового лисенка, облезлого, с обгрызенными ушами. Рядом с тумбочкой стоял небольшой черный чемодан с ремнями – у Димы тоже есть такой, он очень легкий и удобный, с множеством боковых карманчиков внутри, и еще в крышке три больших кармана на молниях.

– Ну вот… Я пошел.

– Как твоя нога?

– Уже не болит.

– Быстро что-то, – хмыкнула Аня. – А Тарас как? Он вчера прилично выпил.

– Он отравился, с ним сейчас Света. А ты не отравилась?

– Нет, как видишь. Интересно, чем он мог отравиться? Все было свежее.

– Не знаю. Ладно. – Он еще раз оценил результаты своего труда. – Аня, мы с Тарасом, скорее всего, будем обедать в номере. Пожалуйста, скажи Насте, пусть придет ко мне, я буду ждать. Мне нужно поговорить с ней, это очень важно. Так и скажи, что очень важно.

– Хорошо, так и скажу.

Дима сделал крюк в сторону бальнеологического корпуса, но Настю не встретил.

Дверь в номер была не заперта. Тарас мирно посапывал в своей кровати, его щеки розовели на фоне белоснежной наволочки. Светы не было ни на балконе, ни в гостиной. Дима облегченно вздохнул и пошел к себе. Он толкнул дверь спальни и опешил – в его постели лежала Света.

– Что ты здесь делаешь?!

– Тебя жду, – страстно прошептала она и отбросила одеяло.

Дима схватил одеяло и прикрыл ее наготу.

– Вставай! И уходи! Немедленно!

Она снова отбросила одеяло:

– Я не уйду, ведь ты не хочешь этого. Иди ко мне! – Она протянула к нему руки. – Поздравь меня с днем рождения.

– Ты с ума сошла! Немедленно уходи! Или я уйду. – Дима направился к двери.

Света с такой прытью перекрыла ему дорогу, что он растерялся.

– Перестань, милый, ты же хочешь меня! – Она пыталась его обнять, и он грубо оттолкнул ее:

– По-моему, ты пьяна!

Дима вышел в гостиную, но снова вернулся. Света все еще стояла возле кровати.

– Где твои вещи? – спросил он, не глядя на нее.

Она не ответила. Он огляделся – в спальне ее одежды не было – и ринулся в ванную. Одежда лежала в плетеном кресле. Он сгреб все в охапку и швырнул на постель. Он был в бешенстве – если сейчас придет Настя, он убьет Свету. Это точно.

Света чувствовала, что уходить нельзя. Ни в коем случае.

Все началось тогда, когда она впервые увидела Диму. Она была абсолютно уверена, что стоит ей захотеть, и он, как все мужчины, не устоит перед ее чарами. Но сколько взглядов она ни бросала, какие только позы ни принимала, он был холоден как лед. Это была катастрофа, это мешало жить, спать, у нее пропал аппетит. В чем дело? Неужели в свои двадцать девять она выходит в тираж? А ей во что бы то ни стало надо уехать из Сум, из этой дыры!

Света знакомилась с мужчинами исключительно с целью решения своих проблем. Первая проблема возникла, когда она опоздала на вступительные экзамены в институт. Она тут же достаточно близко познакомилась с председателем приемной комиссии и не только стала абитуриенткой, но и с успехом сдала вступительные экзамены. Если нужны были деньги, она знакомилась с состоятельными мужчинами. Когда захотела поехать за границу, легла в постель с секретарем институтского комитета комсомола, и он отправил ее в Венгрию. Да и путевки в санаторий для себя и Ани достала так же, через большого начальника. Но, когда она впервые увидела Диму, с ней что-то случилось. Он спал на лежаке, а она не могла оторвать глаз от его лица, от стройного смуглого тела. Она еще не знала, кто он, но уже хотела его, а такого с ней еще не было. Она слушала болтовню Тараса и думала о том, что у Димы, наверное, очень красивые глаза. И тут он проснулся и посмотрел на нее. С той минуты мысли о нем не давали ей покоя. Не только потому, что она всю жизнь мечтала уехать, пусть не в Киев, Харьков тоже не деревня, но и потому, что влюбилась. Впервые в жизни.

– Выслушай меня…

– Одевайся!

Она не шевельнулась.

– Ну, тогда извини! – Он взял одежду, поднял с пола босоножки, схватил Свету за руку и потащил к выходу. Она вырывалась, но он держал ее очень крепко. Где-то хлопнула дверь – Дима ослабил хватку и насторожился. Света тоже прислушалась. Тишина. Света воспользовалась случаем и прильнула к Диме, но он снова оттолкнул ее.

– Одевайся, или я вышвырну тебя голую!

Лена подняла руку, чтобы постучать в дверь номера, и замерла.

– Дима, – услышала она женский голос, – я люблю тебя! Не говори ничего, молчи! Ты самый лучший мужчина на свете, ты даже не подозреваешь, какой властью надо мной ты обладаешь! Не гони меня!

Лена хотела с размаху ударить кулаком по двери, но в последнее мгновение остановилась – за дверью, очень близко, послышалась возня. Лена едва успела отскочить от двери, как та распахнулась и в коридор полетели какие-то тряпки, потом босоножки и дамская сумка. А следом кто-то выпихнул обнаженную женщину. После этого дверь с грохотом закрылась. Женщина увидела Лену и, не стыдясь своей наготы, уперла руки в бока:

– Какого хрена уставилась? Бабу голую не видала?

Лена ударила кулаком в дверь. Дверь снова распахнулась, и она увидела разъяренного Диму.

– Пошла вон! – крикнул он и застыл. – Лена? Что ты здесь делаешь? – Дима смотрел на нее во все глаза.

– Фамилия этой шлюхи! – спокойно, но требовательно сказала Лена.

Где-то щелкнул замок, но Лена даже ухом не повела.

– Дима, повторяю, мне нужна фамилия этой шлюхи. – Она ткнула пальцем в сторону Светы.

– Сама шлюха! – огрызнулась Света и начала медленно одеваться.

– Я не знаю ее фамилии. – Дима пожал плечами.

– Слушай, ты, корова, – Света застегивала бюстгальтер, – закрой свою грязную пасть, иначе я ее сама заткну!

Дима бил Свету по рукам, но та крепко вцепилась в волосы Лены. Он пытался разжать пальцы Светы, но они казались железными. Из соседнего номера выскочили двое мужчин и вместе с Димой принялись растаскивать женщин в разные стороны.

– Не трогайте меня! – шипела Лена, отбиваясь.

Глухо стуча каблуками по ковровой дорожке, к ним приближалась Антонина Денисовна.

– Отпустите ее! – скомандовала она, показав на Лену.

Оказавшись на свободе, взлохмаченная Лена повернулась к коменданту.

– Кто эта шлюха? – чеканя слова, спросила она.

– Сама шлюха! – огрызнулась Света.

– Светлана Григорьевна Матюшенко, живет в четырнадцатом корпусе, а сюда пришла проведать Тараса Игоревича, он болен, я говорила вам. Правилами санатория это не запрещено, – невозмутимо ответила комендант.

– Я требую, чтобы ее немедленно вышвырнули из санатория и сообщили на работу, – сказала Лена.

Ее лицо уже приобрело нормальный цвет.

– Ах ты стерва! – ощетинилась Света. – Она, видите ли, требует! Да кто ты такая?! Под кого ложишься? Может, мой круче?

– Замолчите! – рявкнула комендант.

Света притихла. Подняв с пола босоножки и юбку, она гордо вскинула голову и в одних трусах направилась к боковой лестнице. Антонина Денисовна повернулась к мужчинам, и те, явно не выдержав ее взгляда, скрылись за дверью номера.

Воспользовавшись паузой, Дима схватил Лену за руку и затащил в номер.

– Что это было?! – закричала она, вырвав свою руку.

Казалось, от негодования ее разорвет на части.

– Как ты мог опозорить меня?! – Она завертелась по комнате. – Надо мной будут смеяться! И кто?! Кастелянша!

Она всплеснула руками и увидела Тараса. Открыв рот, он стоял в дверях спальни.

– Ленка? Откуда? – Он медленно перевел взгляд на Диму. – Что здесь происходит?

«Что он слышал? – подумала Лена. – Что ему известно?» Он поделится с Людкой, а у той язык как помело. Лена повернулась к брату:

– Мне сказали, что ты отравился. – Она порывисто обняла Тараса, и тот прильнул к ней, как маленький ребенок. – Как ты умудрился?

– В ресторане. Дима не ходил, ему повезло. – Тарас плюхнулся на диван. – Фу-ух, я еще слабый… А чего не предупредила, что приедешь?

– Мне позвонили вчера поздно вечером и сказали, что надо срочно лететь в командировку, в одесский горком. Вот я и решила сделать сюрприз.

– А что тут было? – Тарас кивнул на дверь. – Кто кого опозорил?

– Да ничего тут не было, – Лена махнула рукой, – я споткнулась, упала прямо в коридоре, а там мужики. И кастелянша. Вот и все.

– Кастелянша?

– Комендант.

– А… Твой приезд надо отметить, – сказал Тарас.

– Только этого не хватало! – возмутился Дима. – Тебе нельзя пить, ты же еле ходишь.

– Так я пить и есть ничего такого не буду, – оправдывался Тарас. – Давайте закажем в номер.

– Отличная идея, – поддакнула Лена. – Жутко проголодалась, я прямо с самолета, – солгала она. – А что это? – Она показала на стол.

– Остывший завтрак. Ты это есть не будешь.

Тарас почесал шею и оживился:

– Сейчас все обставим лучшим образом. Дима, дай меню.

Дима протянул меню, и по его спине пробежал холодок: Настя может прийти в любую минуту.

– Лена, нам надо поговорить, – сказал он. – Это срочно. Идем, – он показал на свою спальню.

– Эй, ребята, телячью отбивную будете? – крикнул Тарас им вслед.

Дима так на него посмотрел, что Тарас тут же уткнулся в меню.

Дима пропустил Лену перед собой и плотно закрыл дверь.

– Лена, – произнес он, глядя ей в глаза, – эта женщина… эта дурацкая ситуация ко мне не имеет никакого отношения. И к Тарасу тоже не имеет, эта женщина должна была посидеть с ним, пока я схожу на телеграф. – Дима запнулся и потер лоб. – Я звонил тебе, потому что… Потому что я встретил…

Она бросилась к нему и зажала рот рукой:

– Не надо ничего объяснять! – Она улыбалась изо всех сил. – Я верю тебе! – Она прижалась щекой к его небритой щеке. – Я слышала, как эта шлюха просила не прогонять ее. Любимый, если бы ты знал, как я соскучилась! – Она хотела поцеловать Диму, но он выскользнул из ее рук.

– Лена, – его голос звенел, – замолчи! – Он прижал пальцы к вискам. – Дай мне сказать!

– Димка, ты молодец! – Лена расправила плечи. – Здорово ты ее. Вот это была сцена! Тряпки вылетели, вспорхнули и так аккуратненько легли на ковер… Ха-ха-ха! А потом эта… головой вперед… Ты знаешь, я помню все как в замедленной съемке. Когда я услышала ее голос, как она произносит твое имя, я чуть в обморок не упала от ужаса. Я думала, что потеряла тебя навсегда, это самое ужасное, а потом… потом я все поняла. – Она бросилась к Диме, и ей удалось его обнять. – Я так люблю тебя, я очень тебя люблю.

– Лена, выслушай меня! – Он убрал ее руки с плеч.

– Это твоя спальня? – Она подошла к окну. – Я много раз отдыхала в этом номере с бабушкой, с мамой! Ух ты, все поменяли… Молодцы! – Она заглянула в ванную. – Мебель новая. – Она снова бросилась к окну. – Погода просто под заказ! Чудесная погода! – И распахнула окно.

Лена не умолкала, и в ее душе разгоралась тревога. Она боялась закрыть рот, она знала: как только остановится, Дима скажет что-то очень плохое.

– Лена, я должен признаться тебе…

– Я тоже должна тебе признаться, – быстро сказала она, – я беременна. Я приехала, чтобы сказать тебе об этом. – Она всплеснула руками. – Боже мой! Я так счастлива! Кого ты хочешь, мальчика или девочку? Наверное, мальчика. Ну хорошо, а потом мы подумаем о девочке.

На Диму было страшно смотреть, так исказилось его лицо, но она не умолкала.

В дверь номера постучали.

– Неужели обед? – донесся из гостиной голос Тараса. – Быть не может, я же минут пять как позвонил.

Лена заметила, что Дима напрягся, и первая покинула спальню. Тарас уже открыл дверь.

В проеме стояла девушка с пакетом и белой розой в руках. Лена узнала пакет, она сама складывала в него одежду Димы.

– А, привет! – сказал Тарас. – Это к Диме.

– Проходите. – Лена оттеснила Тараса плечом и гостеприимно улыбнулась.

Девушка шагнула в номер. Плечики вздернуты, сарафанчик ситцевый, простенькая кофточка, связанная своими руками. Не может быть, чтобы она была причиной ее страданий!

– Присаживайтесь, – она показала на диван. – Дима сейчас выйдет. Меня зовут Лена, я его невеста.

Девушка окаменела, а Тарас что-то пробурчал и юркнул в свою комнату, как шкодливый кот.

Ага, значит, это действительно она! Лена улыбалась во весь рот, рассматривая девушку. Наивное дитя! Наверное, любовь с первого взгляда. Ах, Дима, Дима! Интересно, ты в первый день легла с ним в постель или во второй? Да… Нельзя отпускать мужчину от своей юбки.

– О, это пакет Димочки, – сказала она. – Папа из Германии привез. Я сама складывала в него вещи.

Девушка встрепенулась и протянула Лене пакет.

– Как вас зовут? – Лена положила пакет на стол и грациозно села на диван.

– Настя.

– Дима, любимый! – крикнула Лена. – К тебе пришла Настя, она тебе что-то принесла. Садитесь, что же вы стоите?

– Спасибо…

– Ну, как знаете. Как вам здесь отдыхается?

– Спасибо…

– Это самый лучший санаторий, я отдыхаю здесь с детства. А где вы любите отдыхать? Какие курорты предпочитаете? Какая кухня вам больше нравится – украинская, грузинская? Мне нравится итальянская.

С каждым вопросом плечи и голова Насти все больше опускались, она поникла и стала похожа на сдувшийся шарик.

– У нас через месяц свадьба! – Лена вложила в улыбку всю непосредственность, на которую была способна. – Ну что же он не идет? Настя, не мните розу!

Девушка вздрогнула и с ужасом уставилась на смятый цветок и лепестки, упавшие на пол.

– Это хороший сорт, – продолжала Лена, – он растет вокруг римской беседки. Кажется… Ах да, это «Анастасия». А вы сентиментальны. Вы там ее сорвали? Это запрещено, – назидательно произнесла она. – Дима, дорогой! Мы тебя ждем, – капризно произнесла она.

Дима сидел на кровати и все слышал. Каждое слово Лены кинжалом вонзалось в его сердце. Больше всего на свете он хотел, чтобы Лена замолчала, но ее будто прорвало. Обхватив голову руками и упершись локтями в колени, он согнулся в три погибели.

– Дима! – В спальню вошла Лена. – Любимый, что же ты сидишь? К тебе пришли.

Он поднялся и побрел в гостиную.

Настя стояла, держа в руке измятый цветок. Она сжимала в кулаке осыпавшиеся лепестки, и они застряли между ее пальцами. В ее лице не было ни кровинки.

– Видите, что с мужчинами происходит, когда они узнают главную новость их жизни? – не унималась Лена. – Мой папа точно так же реагировал, когда узнал, что мама беременна. Ой, спасибо, что лепестки подобрали.

– Здравствуй, – сказал Дима.

Он не узнавал свой голос.

– Я принесла вещи, – тихо сказала Настя. – Спасибо, я пойду.

– Что вы, не уходите! – воскликнула Лена. – Мы сейчас выпьем. Вы знаете, Настя, я так счастлива! Вы женщина, вы поймете мою радость. Дима, у нас есть хорошее вино?

В гостиную вошел Тарас, босой и в халате, и направился к буфету.

– Слышу, в семье ожидается прибавление, – пробормотал он, извлекая из буфета бутылку вина.

В дверь вновь постучали.

– О! – Тарас поднял палец. – А вот это уже точно обед прибыл! Я сам все заказал, так что смиритесь, друзья: сейчас начнется пищевая вакханалия!

Диме казалось, что он сидит в партере и смотрит спектакль, который его совсем не касается, и ему больше всего хотелось, чтобы героиня по имени Лена замолчала, чтобы Тарас перестал веселиться, а Настя не стояла так, будто она на похоронах. И еще ему очень хотелось, чтобы все скорее закончилось.

Настя куда-то делась, а вместо нее на сцене появился официант. Он нес в обеих руках корзины, накрытые белыми салфетками, и Дима остро ощутил запах жареной говядины.

– Зачем ты так? – с горечью спросил он, глядя на Лену.

– Ты о чем, милый?

Он хотел сказать что-то еще, но передумал и выбежал из номера.

Лена не посмотрела вслед Диме, хоть и очень хотела. Изо всех сил сохраняя спокойствие, она наблюдала за официантом, сервирующим стол на три персоны.

– Клубнику принесли? – Тарас прыгал вокруг стола.

Официант приподнял крышку, закрывавшую большое блюдо, и Тарас увидел клубнику, сложенную пирамидой и политую сливками.

– Пойду переоденусь. Если помру, так хоть в свежем, – сказал Тарас и бодро потопал в спальню.

Официант закончил суетиться и застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

– Можете идти, – бросила Лена.

– Приятного аппетита. – Официант тихо выскользнул из номера.

Лена подошла к зеркалу. Да, она лучше этой дурнушки. По всем параметрам лучше. Дима не понимает, но она внушит ему это. И еще внушит, что ему никогда и ни с кем не будет так хорошо, как с ней. Что ж, мужчины – это дети, с ними, как с детьми, надо долго и кропотливо работать, пока вылепишь то, что нужно. Она готова лепить. Она молодец, все сделала правильно: он побегает по санаторию и вернется. Обязательно вернется – он порядочный, он не оставит ее, беременную.

Пошел дождь. День посерел внезапно, и за окном встал стеной ливень. Небо слилось с морем, вода хлестнула по окну, превращая стекло в кривое зеркало, и вот уже стройные кипарисы, извиваясь, каждую секунду меняли очертания, и колонны беседки ритмично плясали, будто радуясь гибели цветков. Розы действительно теряли лепестки с каждым ударом безжалостных струй, ливень нес их к балясинам, суетливо продавливал в щели между ними и сбрасывал в море.

Лена прислушалась к сердцу – оно билось ровно, будто ничего не случилось. А что, собственно, произошло? Скоро она и не вспомнит об этом. Она просто вычеркнет все это из памяти, как ее учила бабушка, – ей уже удалось вычеркнуть много людей и событий, будто их и не было вовсе.

Из спальни вышел Тарас, одетый в белые джинсы и голубую рубашку.

– А официант где?

– Я отправила его.

– А кто вино откроет?

– Сам откроешь!

Хлопнула входная дверь, и в гостиную вошел насквозь мокрый Дмитрий.

– Будь другом, открой вино, я еще слабый…

Не говоря ни слова, Дима откупорил бутылку и ушел в спальню. Лена последовала за ним. Он раздевался.

– Ты хочешь принять душ? – спросила она.

– Да.

– Хорошо, милый, мы подождем тебя.

– Не стоит.

– Нет-нет, мы подождем. – Она осмотрелась. – Надо позвать горничную, пусть поменяет постель.

Дима включил воду и сел на край ванны. Он больше не мог сдерживаться и заплакал. Он никогда так не плакал. Это был не плач, это был сдавленный вой зверя, у которого из груди вырвали сердце.

Он нашел Настю на маяке – сердце подсказало: беги туда. Прижимая измятую розу к груди, она стояла на том самом месте, где они загадывали желания.

– Настя, любимая! – Он обнял ее.

– Почему ты не сказал мне? – спросила она слабым голосом.

– Я хотел, но… боялся. Я хотел поговорить с Леной, я пытался, но она будто чувствовала это и не давала мне сказать! Сегодня я ходил на телеграф, звонил ей, но ее нигде не было. Я не знал, что она уже здесь, и пошел к тебе, я больше не мог скрывать все это, но тебя не было в номере. Мне казалось, что весь мир восстал против меня! – Дима посмотрел Насте в глаза. – Теперь все хорошо, слышишь? – Он прижал ее к себе. – Девочка моя, я никогда не оставлю тебя, никогда! Пока мое сердце бьется, я буду с тобой, я люблю тебя, я хочу жениться на тебе, я хочу, чтобы у нас были дети. Как я счастлив! Теперь ничто не разлучит нас!

– Твой ребенок, – прошептала Настя, упершись руками ему в грудь.

– Я ничего об этом не знал!

– Твой ребенок. – Она продолжала упираться.

– Перестань! Лена сделает аборт.

Настя помотала головой:

– Нет, это невозможно…

– Брось! Миллионы женщин делают аборты, и ничего, мир не перевернулся!

– Это невозможно…

– Настя, все возможно ради нашей любви!

– Я не смогу жить с этим.

– При чем здесь ты?

– Дима, я люблю тебя, но наша любовь, наше счастье не стоят жизни еще не родившегося человека.

– Что… что ты говоришь? – Он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и натолкнулся на такой взгляд Насти, от которого все внутри похолодело. – Хорошо, хорошо, пусть Лена рожает, я не против, я буду помогать ей. Да что опять не так?! – в сердцах воскликнул он, увидев, что глаза Насти еще больше потемнели.

– Я не хочу, чтобы твой ребенок рос без отца.

Дима обхватил голову руками и застонал:

– Но я не могу разорваться! Я хочу быть с тобой! Я люблю тебя!

Он страстно прижал Настю к себе и осыпал ее лицо поцелуями, чувствуя соленый вкус слез.

– Не плачь, не надо! Скажи, что мне сделать, чтобы ты была рядом?! Какие слова найти? Помоги мне!

– Возвращайся к Лене.

Он разжал объятия и отступил.

– Что? Что ты сказала?

Настя закрыла глаза.

– Уходи! – закричала она.

Дима упал на колени и обхватил руками ее бедра.

– Не гони меня! Скажи, что любишь, что всегда будешь рядом, скажи!

Настя прижала его голову к животу, и он почувствовал тепло – ни с чем не сравнимое тепло любимой женщины. Небо вдруг потемнело, подул сильный ветер.

– Настя, я люблю тебя!

– О господи! За что мне все это?! Дима, родной мой! Я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя!

Она опустилась на колени.

– Я люблю тебя, я всегда буду только твоей… – Она начала срывать с него одежду. – Только твоей… любовь моя… единственный мой…

Дождь не мешал их любви…

Мокрые и обессиленные, они не чувствовали холода камней, воя ветра и шума моря. Они целовали друг друга, и привкус горечи примешивался к поцелуям.

Дима помог ей встать и с надеждой посмотрел в глаза. То, что он увидел, заставило его содрогнуться.

– Настя, – он не стеснялся слез, душивших его, – не уходи! Мы никогда не простим себе этого!

На том месте, где минуту назад в любви сливались их тела и души, лежала измятая роза с двумя лепестками, чудом оставшимися на ней, а вокруг валялись бело-розовые измятые лепестки. Ветер подхватил их и погнал по камням.

– Настя, не покидай меня! – Дима тщетно искал слова. Он поднял цветок и протянул Насте. – Мы в ответе за тех, кого приручили…

Настя взяла цветок. Она смотрела на Диму и думала о том, что судьба подарила ей любовь, о которой она мечтала. Она поняла это, как только увидела его. Каким чудесным был этот миг – он стоит на крыльце и смотрит на нее. Сердце застучало как бешеное – это был он, тот, о ком она грезила девичьими бессонными ночами. Она знала, как он улыбается, как смеется, знала его голос, запах – она видела его во сне. И еще она знала, что он станет любовью всей ее жизни, короткой ли, длинной, но больше она никогда не полюбит.

– Настя, не уходи!

Она обняла его, нет, не обняла – она вжалась в него, будто хотела стать с ним единым целым.

– Прости меня, прости! – прошептала Настя. – И постарайся быть счастливым.

Секунда, вторая, третья… Она оторвала его от себя, разбив свое сердце, – зачем оно ей? Она смотрела ему в глаза, а израненное, кровоточащее сердце билось в груди, как птица о прутья клетки, и кричало: «Пусти меня, пусти!» Она сделала шаг назад, но вновь прильнула к Диме. Схватила его руку и прижала к губам. Она вдохнула тепло его ладоней, и слезы градом покатились из ее глаз.

– Я никогда, – крикнула она, заглушая шум ливня и выпуская руку Димы, – слышишь? – никогда не забуду тебя, я всегда буду с тобой, буду рядом. Помни меня! Ты все, что у меня есть!

– Любимая, не уходи! Мы не виноваты, что встретились только сейчас, мы любим друг друга, мы имеем право на счастье!

– Да, имеем, но не ценой жизни твоего ребенка.

Она повернулась к нему спиной, постояла секунду-другую и ушла.

Она шла, ничего не видя и не слыша, только холод, леденящий душу. Ноги подкосились, и она легла на землю лицом вниз. Она знала: станет легче, нужно только крепче прижаться к земле.

Ванную заволокло паром. В какое-то мгновение Диме казалось, что он умирает, и это было самым желанным в ту секунду. Но вдруг он осознал, что должен жить – живым в могилу не полезешь, – и теперь его существование будет серым, какой бывает жизнь без любви. У него родится сын или дочь, у него будет верная жена, а по ночам, когда все уснут, он будет лежать в темноте и вспоминать девушку, которая подарила ему любовь, – тогда он еще не знал, что эта любовь навсегда останется в его сердце. Он будет просить ее приходить в его сны, и они будут жить в них той жизнью, от которой так быстро и легко отказались.

– Дима, ты скоро? – услышал он голос Лены.

– Сейчас, – ответил он и подставил лицо под горячую струю душа.

Другому уже было бы нестерпимо жарко, но не ему – в его груди пылал адский огонь, испепеляющий душу и пожирающий все, чем он жил до сих пор.

Вскоре он вышел из ванной и сказал, не глядя на Лену:

– Мы уезжаем, сейчас же.

– Да, конечно, – откликнулась она. – Посиди, я соберу твои вещи.

Дима вышел на балкон.

– А пожрать? – крикнул Тарас.

– Я не хочу.

Он смотрел на беседку. Ветер уже не играл лепестками роз – их не было. И только редкие беленькие лепестки прилипли к асфальту, согреваемому солнцем.

Глава 9

Март 2016

Дойти до дома Тараса получилось нескоро – по дороге Дима встретил приятеля, поболтали, и еще он зашел в мини-маркет за вином. Он пришел, когда Люда заканчивала сервировку стола. Люда была одна и болтала без умолку. Дима выключил слух и тупо смотрел перед собой. С Людой это было нетрудно – с первой фразы она лишала возможности вставить даже полслова. Ни собеседник, ни его реакция Люду не интересовали. Говорила она обо всем и сразу, потому что считала, что все знает и во всем разбирается лучше, чем кто-либо. Однажды Дима и Лена встретили здесь родственника Люды, математика, который уже лет тридцать живет в Америке. Он интересно и своеобразно рассказывал о своей жизни, но вдруг Люда, ни разу не покидавшая Украину, перебила его: «Нет, у вас все не так!» – и принялась молоть несусветную чепуху. Надо сказать, что она была человеком незлобивым, работала бухгалтером и в сравнении с Тарасом получала довольно высокую зарплату. Тарас побаивался жену и трусливо погуливал. Настолько трусливо, что у Димы это вызывало чувство брезгливости. Тарас любил поплакаться Диме в жилетку, на чем свет кляня Люду, а через минуту с восторгом рассказывал о какой-нибудь дамочке и просил денег в долг. Долги он не возвращал и с каким-то торжествующим злорадством просил снова. Дима давал. И вот однажды пришел момент, когда Тарас попросил большую, по меркам Димы, сумму. Дима отказал. Больше Тарас не просил и в гости не приглашал. И еще он ревновал Диму к сыну – тот учился на том же факультете, который окончил Дима, и мечтал работать в его фирме.

Тарас пришел минут через двадцать.

– Привет. – Он кивнул Диме совершенно лысой головой, поблескивавшей в ярком свете кухни. Было непонятно, почему от нее по стенам не прыгают солнечные зайчики. – Какими судьбами?

– У Лены выкидыш, – скорбно произнесла Люда. – Мой руки – и за стол!

Тарас послушно направился в ванную.

– Как он тебе? Красавец, правда? – Люда посыпала картошку укропом. – А ты чего худой? Мужчина должен быть возле жены, это не дело – спать в разных кроватях, да еще в разных городах.

Дима и бровью не повел. К тому же он знал, почему Тарас такой красивый, то бишь гладкий и розовощекий, – по дороге домой он забегал к любовнице, и она кормила его обедом. Дома он вынужден был изображать голодного, чтобы Люда, не дай бог, ничего не заподозрила, и Люда его тоже кормила.

Не переставая болтать, Люда поставила на стол блюдо с горячей картошкой и наконец села.

– Да… – протянула она, подперев рукой подбородок. – Бедная Лена.

– Да… – сказал Тарас, придвигая стул. – Даже не знаю, что сказать.

Он взял запотевшую бутылку водки.

– Ты на машине? – Тарас собрался налить рюмку Диме.

– Нет.

– А ты будешь? – Он посмотрел на Люду.

– Наливай, – Люда махнула рукой, – ну ее к черту, эту бухгалтерию, сегодня не до нее.

– Ну что, ребята, – Тарас наколол на вилку крошечный маринованный огурчик, – выпьем за здоровье Лены. И чтоб седьмой раз все получилось. – Он выпил и скривился. – Цифра семь счастливая.

– Седьмой? – спросила Люда, хрустя таким же огурчиком.

– Да, седьмой. – Тарас наколол селедку. – А какой?

– Ой, милок, ты сильно ошибаешься!

– Ты о чем? – вмешался Дима.

– О чем? – Люда сверлила его глазами. – А ты не догадываешься, о чем? Тарас, плесни еще, – она подставила рюмку.

Выпила и вмиг раскраснелась. Закусив шпротиной, она набросилась на картошку, плавающую в сливочном масле и щедро посыпанную укропом.

– Дима, я думаю, пришло время тебе кое-что узнать, – сказала она с набитым ртом. – Тарас, налей.

– Тебе хватит, – слабо возразил муж.

– А я хочу! Наливай, сказала!

Тарас пожал плечами и исполнил просьбу жены. Люда выпила залпом и положила на тарелку хрустящее крылышко копченой курицы.

– Дима, ты, конечно, знаешь, что твоя теща была еще та стерва.

– Ты всегда недолюбливала тетю Тому, – упрекнул Тарас.

– И было за что! – парировала раскрасневшаяся Людмила.

– Люда, – Тарас постучал пальцем по краю стола, – не надо сводить счеты с теми, кто не может ответить, это грех.

– Это кто тут о грехе заговорил? – усмехнулась Люда. – Молчи в тряпочку, святоша, на тебе клеймо негде ставить! И на родне твоей тоже! Я не свожу счеты, я хочу, чтоб Дима знал правду. Ту, что я своими ушами слышала.

– По-моему, ты уже напилась…

– Дай ей сказать, – вмешался Дима. – Ведь это меня касается.

Тарас с грохотом отодвинул стул:

– Я не хочу ничего слышать! Их уже нет, а вы!..

– Ну и иди отсюда. – Люда махнула рукой и проводила мужа взглядом. – Ты прости, что я так, особенно сейчас, – продолжила она после того, как Тарас со стуком закрыл за собой дверь. – Ты должен знать. – Она выдержала паузу. – Лена была беременна пять раз, а не шесть. – Она положила на тарелку обглоданную куриную косточку и вытерла губы и руки салфеткой.

– Пять?

– Да, пять.

– Как это?

– Все очень просто. – Люда сцепила пальцы и уперлась локтями в стол. – В то лето, ну… перед вашей свадьбой, мы были у бабы Иры, помнишь?

– Конечно помню.

– Надо же, а лет немало прошло, – хмыкнула она, откинувшись на спинку стула и вытащив сигарету из пачки.

Еще бы ему не помнить – в этот день у Лены сорвалась первая беременность. Это был день рождения Ирины Андреевны, собралась вся большая семья Прокопчуков. И Хованских, конечно, пригласили. Еще он помнил этот день потому, что сильно надеялся на то, что у него хватит сил оставить Лену. Он помнил, как шел к воротам – от них две минуты до Ботанического сада, до свободы, как в голове мелькнула шальная мысль: «Исчезнуть прямо сейчас! Чтоб решили – пропал! Убили и закопали». Только отца надо предупредить, а уж он маме скажет. Они его поймут и простят. Вдруг он услышал крик Тамары Николаевны: «Дима! Лене плохо!» Он вернулся к дому. Лена сидела на скамейке, прижав к животу руки, а по ногам текла кровь.

– Я мыла помидоры в кухне, – Люда прикурила и выпустила кольцо дыма, – а Тамара Николаевна и Лена в саду сидели. Окно было открыто. Слышу, Тамара Николаевна говорит: «Держи руки внизу живота и кричи. Не подпускай к себе Ларису Алексеевну, она нас раскусит». А Лена спрашивает: «А бабушку?» – «Бабушка в курсе». А Лена снова: «А если Лариса Алексеевна спрашивать будет? А вдруг такое спросит, что я не отвечу?» Тут Тамара Николаевна: «Ничего она не спросит, гинеколог тут я! В скорую пусть тебя отнесет Дима». А Лена опять: «Мама, я боюсь», а та ей: «Не перечь! Ты что, хотела симулировать это в доме Хованских? Или на улице? Сейчас или никогда! У тебя свадьба через четыре дня, ты сразу летишь в Болгарию, деньги уже заплачены». Та в слезы. А тетя Тома ей жестко так: «Бояться надо было, когда врала про беременность. Юбку подними!» Я смотрю, а она Ленке на ноги кровь льет – в больнице, видимо, взяла. Вот так, Димуля… Чего не закусываешь? Эй! Ты куда?

Дима схватил пальто и скрылся в темноте, поглотившей город.

Глава 10

Перед сном он позвонил дяде Вале, потому что мамин брат был лучше любого снотворного и любого антидепрессанта. Он умел подобрать такую интонацию и такие слова, что сразу становилось легче – проблема казалось пустячной, а горе – не таким тяжелым. После разговора Дима сразу уснул.

К Лене Дима пришел утром.

Разговор был напряженным. Лена отвечала на вопросы так, как будто у нее сгорел дом, а Дима интересовался, переживает ли она из-за старого сломанного стула, который много лет назад забросили на чердак. Она так и сказала ему – про стул и чердак.

Он не обиделся. Обижаться он уже не мог – Лена уничтожила его сердце. И его жизнь.

Он смотрел на жену и ничего не чувствовал.

Она смотрела на него сухими глазами.

«Уезжай», – сказала она.

И он уехал.

В киевской квартире пахло пылью, затхлым воздухом и еще чем-то. Так обычно воняет из канализации, если долго не бывать дома. А всего три дня назад запаха не было или он его не чувствовал. Он постоял в коридоре и, не раздеваясь, пошел в столовую. Там он пробыл дольше, чем в коридоре, – обдумывал, что выпить. Напитков было три. Он выбрал виски. Налил полстакана и пошел в кухню за льдом. По дороге ударился рукой об угол, разбил стакан, залил пальто и обои.

Он тупо смотрел, как виски затекает за плинтус. Даже на корточки присел.

В кухне он повертелся, открыл окно и сел за стол, как был, в пальто. Внизу, во дворе, шумели дети, лязгали двери подъездов, лаяли собаки – март набирал силу…

Дима успокоился, только когда все со стола разлетелось по полу кухни. Хрустя осколками, солью и леденцами, он вышел в коридор. В кармане зазвонил телефон.

– Дима, привет, – сказал дядя Валя, – ты где?

– В Киеве.

– Правда? А где? На работе?

– Нет, я дома.

– А-а… Ну, тогда давай к нам, у нас тут борщ вкусный, Катя сварила под моим чутким руководством.

– Спасибо, но я немного устал. Давай завтра…

– Завтра борщ будет не такой вкусный.

– Неправда. Ты всегда говорил, что на второй день борщ вкуснее.

– Дима, ты должен поесть!

– Дядя Валя, я очень устал, я не хочу есть, я хочу спать.

– А что у тебя на ужин?

– Не знаю. Выйду, куплю что-нибудь.

– Ну ладно, отдыхай.

Дима облегченно вздохнул, но отдохнуть ему не пришлось – через пятнадцать минут дядя Валя стоял на пороге с сумкой.

– Я не буду тебе мешать, сразу уйду, – сказал он, ставя сумку на пол. – Тут котлеты, компот, борщ в термосе, еще горячий. Сало с чесноком в баночке. Сметана в пакете. Ты сколько дней не брился?

Дима потрогал щетину.

– Сутки. А вообще, не знаю.

– Не знаешь? А когда ел последний раз?

– Ну… в поезде пил кофе, булку съел. Я не хочу есть.

– Хочешь не хочешь, а я покормлю тебя и сразу уйду, честное слово.

Дядя Валя снял пальто и хотел снять туфли, но Дима остановил его:

– Не надо, порежешься.

– Порежусь? Где? – Он окинул глазами прихожую.

– Да я тут немного насорил. – Отступая к кухне, Дима неопределенно взмахнул рукой.

Дядя Валя взял сумку и, вытянув от нетерпения шею, последовал за Димой.

– Ни-че-го се-бе, – по слогам произнес он, остановившись на пороге кухни. – М-да… – Он поставил сумку на пол. – Без Фрекен Бок нам не обойтись.

– Фрекен Бок?

– Да, без Кати.

– Нет-нет, – Дима замахал руками, – я позвоню в агентство, и мне пришлют уборщицу.

– Вот прямо сейчас?

– Ну, не прямо сейчас. Сейчас мне не нужно.

– Слушай, хватит выпендриваться! Ты как собираешься тут жить? Знаешь что? Ты никуда не собираешься звонить и бриться не собираешься. И вообще ничего не собираешься делать! – Он наклонился. – А это что? – Он потрогал обои и лизнул палец. – Ни черта себе!

– Дядя Валя…

– Молчи! И слушать не хочу! – Он рубанул ладонью воздух. – Хочешь хлестать горе стаканами? На здоровье. Только в чистоте это делать приятнее, я на себе проверил. Вернее, Катя на мне проверила. Где у тебя пылесос?

– В кладовке.

Дима показал на дверь рядом с гардеробной.

– А веник есть?

– Да, возле пылесоса.

– Знаешь, почему у меня всегда не убрано? – спросил дядя Валя, возвращаясь из кладовки с веником и совком.

Дима пожал плечами – он не знал. Просто у дяди Вали всегда было не убрано, и это не вызывало у него удивления.

– Все женщины, которые приходили ко мне, старались навести порядок, а я боялся.

– Чего боялся? – вяло спросил Дима.

– Что уберет и останется. Насовсем.

– Слушай, я не боюсь, что Катя останется, ты меня знаешь.

– Да, я тебя очень хорошо знаю, поэтому помолчи, пожалуйста. Так вот, я стал бояться женщин и порядка. – Дядя Валя принялся сметать большие осколки в совок. – Потом заметил, что по утрам не принимаю душ, не всегда, а так, иногда. Потом забывал побриться. А потом женщины перестали приходить ко мне… Вот так я остался один. Совсем один. А ведь я хотел семью, двоих детей, мальчиков. А теперь я мытый, бритый, в квартире чисто, но я старый и никому не нужный.

– Неправда, ты не старый и ты мне нужен.

Дядя Валя выпрямился и усмехнулся:

– Ты тоже нужен мне, Малыш. И я не могу видеть, что ты не бреешься, что ходишь по квартире в пальто и в твоей жизни черт знает что происходит!

Карлсон накормил Малыша борщом, заставил побриться и принять душ. Уложил в постель, сказал, что завтра они с Фрекен Бок придут утром, к девяти, а Малышу лучше свалить на работу и без звонка не возвращаться.

– Спасибо, дядя Валя. – Дима зевнул. – Что бы я без тебя делал…

– Взял бы веник, тряпку…

– Я не про это. – Дима закрыл глаза. – Ты хороший, я люблю тебя, Карлсон.

– И я тебя люблю, Малыш.

Дядя Валя выключил свет и вышел из спальни.

Как он ушел из квартиры, Дима не слышал. Он уже крепко спал.

В шесть вечера Катя еще убирала.

– Я уже заканчиваю, тут на час-полтора, – в трубку проворковала она.

– Может, на завтра перенесешь? – спросил Дима.

– Дмитрий Семенович, у вас тут… Извините, если все не убрать, то никакого толку не будет. А вы приезжайте, я вам мешать не буду.

Дима вышел из офиса в начале восьмого, купил на углу пиццу и поехал домой. Если Катя еще не ушла, то они вместе поужинают, и надо, чтобы она взяла деньги. Обязательно.

Катерина убирала коридор. Она встретила его с тряпкой в руке, раскрасневшаяся, растрепанная и с улыбкой до ушей. На ней были широченные то ли голубые, то ли салатовые бриджи, из которых торчали тоненькие ножки, футболка, из-под которой виднелись ключицы, и тапочки. Ее локти привлекли внимание Димы – они были очень острые.

Его душу сковала жалость, не сиюминутная, а непреходящая, родительская жалость сильного взрослого человека к слабому молодому созданию. Он уже не раз испытывал ее, теряя своих так и не увиденных детей, но сейчас он не плакал от бессилия, а осознавал, что может помочь, может сделать так, что эти нелепые локти округлятся, а тело под футболкой обретет красивые женские формы. И для этого не нужно что-то сверхъестественное, нужно всего лишь помочь. Нужно пристроить ее на курсы, а после платить достойную зарплату. Нужно помочь ей обрести уверенность в том, что завтра все будет лучше, чем сегодня. И никогда не забывать, что она видела войну, – только так можно помочь ей забыть весь этот ужас.

– Добрый вечер. – Она вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Я сейчас домою коридор и площадку да еще входную дверь вытру.

– Хорошо, я не буду тебе мешать.

Дима замешкался, не зная, куда ступить. Катя бросила тряпку на пол и поставила перед ним тапочки:

– Ваши?

– Да.

– Туфли оставьте на тряпке.

Дима сунул ноги в тапочки и повесил пальто в шкаф.

– Составишь мне компанию? – Он помахал коробкой с пиццей.

– Спасибо, я у Валентина Васильевича поем, – смущенно ответила Катя.

– Ну, как знаешь, – сказал он и пошел в кухню.

Уговаривать не хотелось.

Покупая пиццу, он чувствовал голод, а сейчас аппетит пропал. Он поставил коробку в холодильник и пошел в гардеробную. Там он снял пиджак и сел на стул. Он любил после работы сидеть здесь в полной тишине. Если закрыть дверь, будет слышно только тиканье наручных часов. Его взгляд скользил по пиджакам, рубашкам, полкам с аккуратно сложенными джемперами и безрукавками и вдруг наткнулся на большую белую коробку на верхней полке.

Он не видел ее раньше. Или видел и не обращал внимания?

Дима придвинул к шкафу лестницу и снял коробку с полки. Открыл – и его руки дрогнули: внутри лежало белое детское одеяло, вышитое пестрыми котятами, щенками, телятами и гусятами, и по всему одеялу зеленела травка. Дима сел на стул, опустил голову на руки и закрыл глаза…

Это потом он ругал себя на чем свет стоит, вспоминая испуганное лицо Кати, как она сидела у его ног на корточках, заглядывала ему в глаза и спрашивала, чем может помочь, утешить в горе. И тоже плакала. Это потом, терзая себя, он сотни раз вспоминал, как вытирал одеяльцем слезы, свои и Катины. И что она говорила: «Все будет хорошо», – и гладила его по голове, по плечам. Она поднялась на ноги, и он прижался лицом к ее животу. И вдруг почувствовал необычайное тепло…

Дима оттолкнул Катю довольно резко и грубо. Она испугалась и начала в спешке собираться. Он стал совать ей деньги, она отказалась и убежала. Потом позвонил дядя Валя и сообщил, что Катя уже дома и чем-то расстроена. Диме не понравилось, как она убрала?

– Нет, что ты, очень даже понравилось. Но она отказалась взять деньги.

– Малыш, – после короткой паузы сказал дядя Валя, – зря ты так.

– Она мне ничем не обязана.

– Но с деньгами все равно зря!

Дядя Валя был прав.

– Я сейчас позвоню ей и извинюсь.

– Она в ванной, позвони позже.

Позже Катя не ответила, а ввязывать в ситуацию дядю Валю – звонить на его телефон и звать ее – он не хотел.

Дмитрий проснулся довольно поздно, в начале девятого. Всю ночь ему снилась Катерина, она плакала и спрашивала: «Зачем вы так? Я ничего плохого вам не сделала!» Он хватал часы и проклинал время за то, что оно ползет слишком медленно. Дядя Валя уйдет на работу без четверти девять, вот тогда он позвонит.

Без десяти девять он позвонил, но она не ответила.

Он позвонил дяде Вале. Тот сказал, что утром Катя была дома, но собиралась искать работу.

– Но она должна идти на курсы секретарей, она обещала.

– Не знаю, она сказала, что пойдет работать.

Дима быстро оделся и помчался на улицу Заньковецкой, но дверь никто не открыл. Весь день он не находил себе места, на работе все валилось из рук, а Катя не отвечала на его звонки. Он даже пошел на хитрость и позвонил ей с телефона Ярового. Катя ответила, но, услышав голос Димы, прервала разговор. Он написал ей эсэмэску, что нужно поговорить, но она не ответила.

Вечером он отправился к дяде Вале. Шел и ругал себя, что незаслуженно оскорбил Катю, что слишком сильно оттолкнул и она ударилась о дверной косяк. Больно ударилась, потому что вскрикнула и схватилась за плечо.

Все случилось так неожиданно… Дима прижимался лицом к ее животу, она гладила его по голове, и ему вдруг показалось, будто это Настя, будто он в комнате с амурами на потолке, будто амуры спустились к нему и касаются крыльями его лица. Он боялся открыть глаза, боялся, что волшебство исчезнет, боялся разжать пальцы, боялся, что Настя выпорхнет из объятий и улетит к амурам.

– Я люблю тебя, – прошептал он, испугался и открыл глаза.

И грубо оттолкнул Катю.

Она расплакалась и выбежала из гардеробной. Дима пошел за ней, умоляя простить его. Она скрылась в ванной. Он стоял под дверью, просил выйти и поговорить с ним. Она вышла переодетая и бледная.

– Я не лезла к вам, я всего лишь хотела облегчить ваше горе.

Он протянул ей деньги, а она ударила его по руке, крикнула: «Нельзя так с людьми!» – и выбежала из квартиры.

Он помчался за ней – думал, что она поедет на лифте и сейчас ждет его. Но она не ждала – эхо ее быстрых шагов гулко раздавалось на лестнице.

Вечером Катя не пришла домой, и дядя Валя нашел на кухне записку: «Спасибо вам за все, я никогда не смогу отблагодарить вас за вашу доброту и щедрость. Не волнуйтесь, я позвоню. Дмитрию Семеновичу передайте, что я на него не сержусь. Всегда ваша Катька». И смайлик.

Он называл ее Катькой…

В тот вечер Дима ужинал у дяди Вали и остался у него на ночь. Они легли поздно, вдоволь наговорившись обо всем, но дядя Валя ни словом не обмолвился о случившемся. И Малыш был за это бесконечно благодарен Карлсону.

Глава 11

Декабрь 2016

У каждого человека должен быть тот, кто способен понять и простить не по обязанности, не по родству, а просто потому, что иначе не может. В жизни каждого мужчины должна быть женщина, которая знает все его недостатки, слабости, ошибки, но все равно любит его. Такой женщиной для Дмитрия была Лена, и они помирились. Иначе быть не могло – они прожили бок о бок более четверти века, они уже стали частью друг друга. Преданная и внимательная, она изо всех сил старалась сделать их жизнь уютной, была рядом. В доме вкусно пахло – почти каждый день она изобретала новые блюда. Она похудела и стала похожа на ту Леночку, с которой он познакомился. Она все время улыбалась, но во сне иногда стонала, вздрагивала, кричала, и он будил ее, оберегая от плохих сновидений. Она брала его за руку и снова засыпала. По вечерам, сидя рядом, они смотрели телевизор и вспоминали, как первый раз пошли в кино и весь сеанс целовались. Как выбирали обручальные кольца, мебель для квартиры. «Вот этот ковер ты выбрала. Мне он не понравился, помнишь? А он сделал наш дом таким уютным!» Вспоминали, как их родители первый раз пришли к ним в гости. Это было летом, и рассольник, над которым Лена колдовала полдня, скис. Лена закрылась в кухне и так плакала! Она сделала этот рассольник по особому рецепту, ездила в шесть утра на Благовещенский базар за почками, два дня их вымачивала…

Не вспоминали они только о том, как покидали город и останавливались в первой попавшейся загородной гостинице, а потом, истощенные бессонной ночью, возвращались обратно. После таких ночей Лена сообщала, что беременна.

Они старались многое не вспоминать и многое изменить: каждый раз покупали другой чай – мелочь, но с чего-то же надо начинать новую жизнь, новые отношения. Решили, что в новом доме не будет старых вещей. Гриша молча изменил проект, и к началу ноября дом был полностью закончен. Они занялись меблировкой. Вернее, занималась Лена – в конце года Дима часто ездил в Киев. Возвращаясь домой, он наблюдал за Леной, склонившейся над каталогами, и думал о том, что Тарас был прав: он живет с самой надежной женщиной в мире. Новоселье решили совместить со встречей Нового года, пригласить Савченко, Андруховичей и Ярового. Дядя Валя, как обычно, уезжал в Буковель, а Тараса с Людой она навсегда вычеркнула из жизни. Что не радовало, так это прогноз погоды – конец декабря обещал быть ненормально теплым, а хотелось снега, сугробов, санок и лыж.

На фоне всего этого видимого благополучия Дмитрия беспокоило упрямое молчание Катерины. Ему было стыдно и больно – он незаслуженно обидел добрую душу, которая тянулась к нему, хотела помочь, да и сама нуждалась в помощи и защите. Дима много раз звонил ей, но ее номер был недоступен – она, конечно, поменяла его. Она писала дяде Вале на электронный адрес, и Дима знал, что Катя живет в Бердичеве, что окончила курсы секретарей, а работает на «Новой почте», совсем не по профилю. Она передавала Диме приветы, но это не успокаивало. И еще она прислала Диме и дяде Вале работы своей мамы – на них были старые бердичевские дворики. Надо сказать, очень уютные.

Наряженные елки уже красовались в витринах магазинов и прямо на улице, в большущих зеленых кадках.

Декабрь! В этом названии есть что-то сказочное, и хочется сказки независимо от возраста. Какие бы тяготы ни давили на плечи, в этом месяце их старались не замечать. В декабре проще расстаешься с деньгами, радостнее делаешь подарки, хочется всех простить и любить, хочется уехать далеко-далеко, туда, где никогда не был, хочется шалить, быть немножко безумным и немножко ребенком, хочется, чтобы сбывались мечты. В декабре дни коротки, не успел пообедать – уже вечер, уже зажглись огни на елках, и начинается волшебство…

Рабочий день в самом разгаре. На Майдане украшают елку. Дима открыл окно – снежинки таяли, едва коснувшись руки. В церковном дворике работник сметал снег с дорожек. Мужчина и мальчик тащили елку. Вернее, тащил мужчина, а мальчик, совсем маленький, шел рядом и держался за веточку, тормозя папу. Однажды, когда Дима был совсем крохой, папа привез огромную ель и сунул в ведро с песком. Она заняла половину комнаты и наполнила сказочным запахом всю квартиру – даже много лет спустя Дима помнил ее красоту и смолистый аромат. Утром и вечером он лил воду в песок, но елка все равно потихоньку засыхала. Он разговаривал с ней, поправлял игрушки, не трогал ни конфеты, ни мандарины, завернутые в фольгу, но она все равно засохла. Иголочки осыпались, обнажив коричневый скелет. Он долго не разрешал ее выбрасывать и продолжал поливать водой, соком, чаем, рассказывал ей сказки и веселые истории, но однажды утром проснулся, а ее нет. Остался только запах и фотографии…

Глядя на дворника, очищавшего от снега крыльцо церкви, он вспомнил о книжках в его комнате, о том, как мама читала ему сказки. Удивительно, но в декабре сказки перестают казаться сказками и сердце верит, что волшебство существует. Стоит только по-настоящему захотеть, и добро победит зло, больной обретет здоровье, немощный станет сильным, бедный – богатым, одинокий найдет семью, а уродец превратится в прекрасного принца. Вернется любовь, и придут те, кого ждешь. И все это обязательно сбудется в новогоднюю ночь – для этого и существует декабрь. И уже начало декабря действует на всех магически – люди становятся улыбчивее, добрее, сентиментальнее, задумчивее и… пугливее.

Да, они боятся поверить в волшебство. Одного останавливает слишком здравый рассудок, другого – страх: а вдруг волшебство существует? Существует! Волшебство живет рядом с нами, надо только открыть свое сердце, и оно войдет в него. И не бояться осуждения, не думать: я что, совсем с ума сошел? Я отличаюсь от других? Раз отличаюсь, то не ровен час со мной здороваться перестанут, будут обходить десятой дорогой, в психи запишут.

Запишут, обязательно запишут, потому что у таких вот «психов» жизнь складывается так, будто ею управляет волшебник, – они получают то, что хотят, потому что для них нет фразы «Так не бывает!», а есть только фраза «Так будет!». И еще стоит задуматься, почему добра и волшебства хочется именно в декабре. Почему воздух буквально наэлектризован мечтами, которые люди называют несбыточными? А если их назвать «сбыточными» – что будет? А?

Что мы делаем, когда слышим запах клубники? Мы начинаем искать ее глазами на полках магазина и находим. Остановитесь на улице, освещенной елочными гирляндами, и просто принюхайтесь, если не верите ощущениям. Слышите запах? Он особенный, он вызывает биение сердца и покалывание в ладонях. Не сомневайтесь, перед вами готовое свершиться волшебство, просто вы его не видите.

Попробуйте открыть сердце…

* * *

Из приемной донеслись крики секретаря. Дима вышел из кабинета и увидел Ярового – он стоял посреди приемной с картонной коробочкой в руках.

– Юрий Николаевич, уберите эту гадость! – кричала Юля, с ужасом глядя на коробку.

– Это не гадость, это нижняя челюсть твоей ровесницы, умершей двести пятьдесят лет назад. Неужели тебе не интересно? – С этими словами он вынул на свет божий коричневую челюсть с желтыми зубами. – Смотри, какие зубы! Без кариеса…

С криком «Ой, мама дорогая!» Юля выскочила из приемной.

– Не пойму я этих женщин. – Юра пожал плечами. – Никакого уважения к предкам. Кому ни покажу – разбегаются, как крысы с тонущего лайнера.

– Зайди ко мне, разговор есть, – сказал Дима.

Юра вошел и поежился:

– Ну и холодина у тебя! Знаешь, я чего-то себя неважно чувствую…

И поставил коробку на большой стол. Дима закрыл окно, включил кондиционер на обогрев и сел в кресло. Юра устроился на диване, в том месте, где его обдувал поток теплого воздуха, и чихнул.

– Слушай, где ты Новый год встречаешь? – спросил Дима.

– Как где? Дома, с Давинчи. А что?

– Давай в Харькове отметим. Мы дом закончили, мебель покупаем.

Юра снова чихнул.

– Да я уже как-то отвык от компаний.

– Не будет никакой компании. Мы с Леной, ты, Савченко и Андруховичи.

Юра пожал плечами:

– Ну, не знаю, я Давинчи одного не оставлю.

– Так бери его с собой.

– Серьезно?

– Конечно. Место найдется для вас обоих.

– А вдруг он ваш ремонт испортит?

– Не испортит, он у тебя дисциплинированный.

Юра улыбнулся:

– Спасибо, Димка. Ну, раз так… Я рад. Если честно, я давно хотел встретить Новый год с кем-то, а то все время один. А елка будет?

– Конечно будет. И во дворе сосну нарядим. Юра, и еще… Почему бы тебе не пригласить Таню Калашник?

Юра тронул усы и отвел взгляд.

С Таней Калашник Юра встречался еще в институте. Но уж очень робко встречался. На пятом курсе Таня вышла замуж за другого, неробкого. Говорили, что она сделала это назло Юре – мол, давно пора было замуж позвать. Через два года этот другой ушел, и теперь Таня жила одна – дочка уехала с мужем в Германию, внуков еще не было.

Когда Дима и Юра создали фирму, Дима предложил Тане работу. Она согласилась. И тогда Дима заметил, что между Юрой и Таней по-прежнему что-то происходит. Это «что-то» проскакивало во время совещаний, корпоративов. А однажды, оказавшись с ними в лифте, Дима физически ощутил, как они мечут друг в друга стрелы – то горячие, то холодные. Поэтому быстрота, с которой Юра покинул Харьков, его не удивила.

– А почему бы тебе не позвонить ей?

– Да не надо ей звонить! Мы не пересекаемся по работе, – запыхтел Юра, изо всех сил стараясь выглядеть равнодушным, но у него это плохо получалось.

– А тебе не приходило в голову позвонить ей как давней знакомой, а не как сотруднице?

– Хм! Зачем?

– Затем, чтобы все ей сказать.

– А что я должен ей сказать?

– Что все еще любишь ее.

– С чего бы это?

– Потому что ты любишь ее. И боишься сказать!

– Она предала меня! Она…

Дима поднял руку:

– Ой, прошу тебя, не надо молоть чепуху! Ты же взрослый человек!

– Это не чепуха, это моя жизнь. Она меня бросила! И замуж вышла… за этого козла! Все, назад дороги нет! – Лицо Юры потемнело, между бровей пролегли две глубокие складки. – Поздно. Уже очень поздно. – Он поправил очки, сползшие на кончик носа.

– Ну и дурак, поздно бывает только на кладбище.

Лицо Юры помрачнело.

– Знаешь, иногда мне не хочется просыпаться, – задумчиво сказал он. – Я уже облысел, уже брюхо растет, о какой любви ты говоришь?!

– Это не я говорю, это Таня говорит. Не словами, а всем своим существом. Она светится, когда встречает тебя. Неужели ты не видишь? Неужели не чувствуешь? Влюбленные чувствуют друг друга за тысячи километров, потому что любовь – это чудо.

– Не выдумывай… – хмыкнул Юра.

Дима пожал плечами.

Юра беспокойно заерзал на диване, будто сидел на раскаленной сковороде.

– Мне всего этого не надо, у меня все есть. Давинчи есть, работа есть. – Он потер колени руками.

– Ну и живи со всем этим! – беззлобно бросил Дима.

– Вот и буду, – буркнул Юра.

– Ну и дурак!

– Что-то ты сегодня слишком обзываешься! – проворчал Юра.

Зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

– Слушаю.

– Дмитрий Семенович…

– Катерина?! Откуда?

– Я в Киеве.

Юра встал с дивана.

– Подожди секундочку. – Дима прикрыл телефон рукой. – Юра, ты подумай, ладно? Пока мы живы, мы все можем изменить. Прости за банальщину. – Дима улыбнулся.

Юра кивнул и вышел из кабинета. Дима прижал телефон к уху.

– Катя, я рад, что ты позвонила. – Он старался быть сдержанным.

В дверь постучали.

– Катя, подожди. Входите!

Это был Юра.

– Я коробку забыл.

Юра сунул коробку под мышку и вышел. Вид у него был растерянный, будто на него вылили ушат воды.

– Говори, я тебя слушаю, – продолжил Дима.

– Как ваши дела?

– Как? Да нормально мои дела. А ты как?

– Вы не сердитесь на меня?

– Я больше волновался за тебя, чем сердился. Ты могла бы позвонить.

– Я писала Валентину Васильевичу.

– Но мне же не писала…

– Дмитрий Семенович, можно с вами встретиться?

– Встретиться? Конечно можно. Ты где?

– Я рядом с вашим офисом.

– С моим офисом? Я сейчас выйду.

Он схватил пальто и, не дождавшись лифта, бросился вниз по лестнице.

Она стояла, прижимая сумочку к животу. В вязаной шапочке, в куртке. А поверх куртки толстая вязаная шаль. Ну прямо кокон на тоненьких ножках. Увидев Диму, она сделала движение, будто хотела уйти. Но остановилась и, теребя шаль, смотрела, как он приближается.

Дима за секунду оказался рядом.

– Я рад, что ты объявилась. Ты так неожиданно исчезла…

Он не знал, что делать: обнять ее – не обнимать? Вдруг она испугается? Она все такая же худая и беспомощная, и все те же глаза.

– И я рада вас видеть.

Он потоптался, потер руки и осмотрелся.

– Не будем же мы тут стоять… Идем в кафе, – он показал рукой через дорогу и подставил свой локоть. – Держись, а то скользко.

Она сняла рукавичку и взяла его под руку.

Кафе было полупустым – обеденный перерыв в офисах уже закончился. Дима повесил пальто на вешалку и стал ждать, пока Катя разденется.

Она сняла шапочку, размотала шаль, расстегнула кнопки на куртке, и сердце Димы сжалось то ли от счастья, то ли от тоски: толстый свитер обтягивал округлый животик. Катя отдала ему куртку, набросила шаль на плечи и села. Он никак не мог надеть куртку на вешалку – руки дрожали, – но больше всего он не хотел поворачиваться к Катерине лицом. В голову лезли дурацкие мысли, особенно самая неприятная – что она одна, что у нее нет мужа, потому что на руке не было обручального кольца, она не писала дяде Вале ни о свадьбе, ни о том, что у нее будет ребенок. Наконец он повесил куртку и, расстегнув пиджак, сел.

– Выбери что-нибудь, – сказал он, придвигая меню. – Тут хорошая кухня.

– Спасибо, я сыта.

– Ты слишком худая. – Он хотел добавить «для твоего положения», но промолчал.

– Я правда не хочу…

Они помолчали, оглядывая кафе. Катя вообще чуть шею не свернула.

– Катя, я хочу попросить прощения за мою выходку…

Она взмахнула руками:

– Да что вы, Дмитрий Семенович! Это вы меня простите, что уехала и слова не сказала. Вы так много для меня сделали, а я поступила по-хамски.

– Не наговаривай на себя, не надо.

– Хорошо… – Она снова обвела взглядом соседние столики и посмотрела на Диму. – Я сейчас на многое смотрю иначе, я сейчас другая.

– Повзрослела?

– Угу.

– Ну, тогда говори, как живешь?

– Нормально. Живу, работаю…

– На «Новой почте»?

– Да.

– Это тяжелая работа.

– А что делать? Другой нет, а тут еще беременность…

– Ты могла позвонить, я бы помог.

Она опустила голову:

– Я не могла, вы и так слишком много…

– Опять ты за свое! – перебил он ее.

Подошел официант.

– Я ничего не хочу, – сказала Катя.

Дима протестующе поднял руку:

– Я закажу на двоих, а там посмотрим.

Он сделал заказ. И снова наступила тишина.

– Тут такое дело… – Катя провела дрожащей рукой по волосам, щекам. Рука остановилась на груди, тоненькая, голубые вены проступают. – Отец моего малыша, он нас оставил…

– Вот сволочь! – вырвалось у Димы. – Кто он?

– Да ну его, – она махнула рукой. – Я сама виновата – влюбилась по уши. – Катя покраснела. – Мама сразу сказала, что с ним счастья не будет, и еще сказала, чтоб я ни о чем не думала, что ребенка на ноги поставим.

От ее слов Дима воспрянул духом. Это, конечно, было некрасиво, но его радовало отсутствие мужа, потому что он сможет помогать уже не только Кате, но и малышу. Ох, как он этого хотел!

– Когда тебе рожать?

– Через два месяца, я со вчерашнего дня в декрете. Так я вот что хотела… Голова у меня продолжает болеть, два раза я просто грохнулась на все четыре… – Она грустно усмехнулась. – Хорошо, что дома…

Дима подался вперед.

– И что? Что говорят врачи?

– Ничего, – Катя мотнула головой. – Я никому об этом не говорила, ни маме, ни врачам, вообще никому. Бердичев – маленький городок, маме сразу донесут, а у нее недавно был гипертонический криз. Она так обо мне волнуется, по ночам не спит. – Катя опустила голову. – Я все время изображала здоровую, сказала, что в Киев еду по музеям походить, в театр, что ребенку это полезно, что остановлюсь у знакомой из Луганска. Знаете, – Катерина потупилась, – мама про вас не знает, и про дядю Валю тоже не знает, я боялась ей сказать. Она очень гордая, если бы узнала, что я у кого-то на шее сидела, что кто-то за меня платил, она бы меня убила.

– Строгая у тебя мама.

– Это точно, – кивнула Катя. – Она в Луганске работала директором школы, так ее все боялись. – Она усмехнулась. – Она у меня слишком правильная. – Катя открыла сумку. – Дмитрий Семенович, у меня есть деньги, – для подтверждения она вынула из сумки толстый кошелек. – Пожалуйста, позвоните Петренко, я хочу лечь к нему на несколько дней, мне надо знать, что со мной.

– Деньги оставь себе, – возмутился Дима, – а к Богдану поедем прямо сейчас.

– Нет, что вы, я хорошо зарабатываю, я декретные получила!

Дима рубанул ладонью по столу:

– И знать не хочу! Тебе есть на что тратить, тебе вон рожать! Дядя Валя знает, что ты приехала?

– Нет, я ему еще не звонила.

– Ты приехала с какими-то вещами или как?

– Вещи в камере хранения на автовокзале.

– Хорошо. Сейчас едем на автовокзал, оттуда – к Богдану.

Дима вынул телефон из кармана и позвонил Петренко:

– Привет. Скажи, ты можешь сегодня положить к себе Катерину Шумейко?

– А что с ней?

– Она беременна, рожать через два месяца. У нее серьезные проблемы со здоровьем, – отчеканил Дима.

– Окей. Ее снова надо откуда-то забирать?

– Нет, я сам привезу ее через пару часов.

Официант принес заказ, и Катя набросилась на еду. Прикончив котлету по-киевски, она вытерла губы салфеткой и покраснела:

– Извините, соврала, я давно не ела. Спешила, боялась, что вас не застану.

Дима улыбнулся:

– Кушай, кушай.

– Я еще салат съем…

– Конечно. Заказать еще что-то? Посмотри меню.

– Нет-нет, спасибо, салата вполне хватит.

– Что будешь пить?

– Сок какой-нибудь.

Он подозвал официанта:

– Два апельсиновых, пожалуйста. Пирожное хочешь?

Катя кивнула:

– Пахлаву.

– Две пахлавы, – распорядился Дима, и официант ушел.

Катя положила вилку на стол и побледнела.

– Что с тобой? Опять голова болит? – встревожился Дима.

– Немножко, я уже привыкла. – Она болезненно скривилась. – Я вот еще хотела… Дмитрий Семенович, я боюсь, что упаду где-то – и все. Ладно меня не спасут, так хоть его, это мальчик. Я вот написала, – она вынула из сумочки сложенный вчетверо листок, – это на случай, если со мной что случится.

Дима пробежал записку глазами. Это было коротенькое обращение к кому бы то ни было на случай, если она умрет. В обращении были указаны номера телефонов Димы и дяди Вали и отдельным абзацем обращение к Диме: «Пожалуйста, отвезите моего ребенка к маме, Шумейко Оксане Романовне», – адрес и два номера телефона.

– Только вы можете помочь, если со мной что…

– Не говори так, с тобой ничего не случится. Ты поела?

Катя кивнула.

– Я тоже. – Он вытер губы салфеткой. – Все, поехали.

Они встали. Он обнял ее, а она – его.

– Дмитрий Семенович, – прошептала Катя, дрожа всем телом, – это так, – она запнулась, – так приятно, когда заботятся. У меня не было отца, вы такой хороший, вы мне как отец… Спасибо вам большое…

– Ну-ну… – Он похлопал ее по плечу. – Ты что, плачешь?

Ее глаза действительно были мокрые.

– Не плачь, я с тобой, и все будет хорошо! Мы навсегда в ответе за тех, кого приручили.

– Я тоже люблю «Маленького принца», у меня есть очень старая книжка, еще мамина, таких уже не выпускают.

Вдруг раздался гром, хлынул дождь. Он растапливал островки снега на тротуаре, смывал его с веток, ступенек и превращал в бурлящие потоки. Казалось, кто-то льет теплую воду из гигантского ведра и не перестанет, пока не затопит весь город. Кафе наполнилось людьми и запахом дождя. Люди стряхивали одежду и смеялись: это весенний дождь! Он теплый! Надо же, какое чудо в декабре!

На самом деле чудо случилось не на улице, а прямо у них под носом…

Из клиники Дима ушел в начале девятого. За это время Лена звонила раз десять – такого давно не было. Он спокойно отвечал, что занят, что перезвонит, но она не унималась. То она звонила из магазина посоветоваться, какие шторы заказать, то из парикмахерской – может, ей коротко постричься? То жаловалась, что уже полчаса стоит в пробке на Пушкинской, возле Макдональдса. Она звонила, когда он шел с автостоянки, и снова, когда он подходил к подъезду.

Но в этот раз звонила не Лена, это был Яровой.

– Слушай, тут такое дело, – сказал он и громко чихнул. – Завтра девятнадцатое декабря, День святого Николая.

– И что?

– Надо отца Николая поздравить, я ему давно подарок купил. Я что-то разболелся, температура нехорошая…

– Какая?

– Тридцать семь и два, ни то ни се.

– Да, нехорошая. И что с подарком?

– Как что? Отвезти надо.

– И что я ему скажу? С Днем святого Николая? Ты же знаешь мое отношение ко всему этому.

– Скажешь: «С днем ангела», – язык не отвалится. Не забывай, он наш клиент.

– Я не забываю, но клиентов вообще-то поздравляют с днем рождения.

– Дима, – Юра сделал паузу и снова чихнул, – не пререкайся. Купи цветы и заедь ко мне. Это книги, полное собрание сочинений Серафима Саровского… А-а-апчхи!

У лифта стояли немолодая женщина и мальчик лет шести. Несколько дней назад Дима ехал с этим мальчиком в лифте. Было это так: двери лифта открылись, и Дима, как и должно быть по правилам, хотел войти в кабину, но мальчик опередил его.

– Дружочек, – сказал Дима, когда лифт пополз вверх, – первым должен войти мужчина, потом входят женщины, а уж потом дети. Это для твоей же безопасности. А выходят наоборот.

– Как наоборот? – спросил мальчик.

– Сначала дети, потом женщины, а мужчина последний.

Дима поздоровался с женщиной и мальчиком и хотел войти в лифт первым, но женщина оттолкнула его плечом, пропустила вперед ребенка и закрыла проем своим грузным телом:

– Нечего к чужим детям приставать! Увижу в лифте с внуком – посажу!

– Бабушка, ты что! – Мальчик оттеснил ее и выскользнул из лифта. – Дядя правильно хотел сделать, я в интернете прочел. Давай, выходи, пусть он зайдет первым.

Но женщина не вышла.

– Я пойду пешком, – заявил мальчик и пошел к лестнице.

Дима и женщина переглянулись, и Дима тоже пошел на лестницу.

– Дядя, у вас есть дети? – спросил мальчик, остановившись на площадке.

– Нет.

– Почему?

– Не знаю.

– А вы собираетесь заводить детей?

– Собираюсь.

– А вы разрешите мне дружить с ними?

– Конечно…

– Это хорошо, – заключил мальчик, – у вас будут хорошие дети, воспитанные.

И он побежал вверх.

Утром Дима заскочил на работу и там узнал подробности болезни Ярового: уже приболевший, он, видите ли, днем обедал с простуженным приятелем, ему очень надо было. А ближе к концу рабочего дня так расчихался, что одна сердобольная сотрудница отвезла его домой, по дороге заскочила в аптеку, купила лекарства и заставила измерить температуру. Градусник показал тридцать семь и два. Как известно, любой мужчина при температуре тридцать семь и один пишет завещание, так что сотрудница не покинула Юру, пока он не дозвонился сестре. Несмотря на слабый голос братца, сестра не приехала, а прислала какую-то девчонку с лимонами, имбирем и чесноком. И сотрудница передала девчонке свой «пост».

Ближе в одиннадцати часам Хованский купил цветы, заскочил к Яровому, и тот, в маске на пол-лица, закутанный в толстый халат и поблескивающий розовой лысиной, отдал Диме довольно увесистый пакет. Давинчи мягко поскуливал и выглядывал из-за халата, глаза у хозяина и пса были одинаково печальными. Прощаясь, Яровой предупредил, что отец Николай утром на службе и освободится к часу дня.

Машин на трассе было мало, двигались осторожно – утром снова был дождь. К отцу Николаю Дима приехал в половине третьего. Он решил, что в доме священника будет толпиться народ, как это бывает в день рождения начальства, но народа не было, только белолицая и белобровая женщина лет сорока с добрым лицом, в платке, темном платье и переднике. Ходила она бесшумно.

Отец Николай передал женщине розы и открыл пакет, после чего долго вздыхал и благодарил, любовно выкладывая каждый томик на большой буфет. Когда полное собрание сочинений было рассмотрено и разложено, Дима попросил разрешения выйти и осмотреть маячки на стенах церкви – его люди приезжали в ноябре, но вчера был неожиданно теплый ливень, мало ли что.

– Проведу вас, – сказал священник, – обрыв опасный, знаете ли.

Маячки были на местах.

– Довольны? – спросил отец Николай, останавливаясь у могилы философа.

– Да, доволен.

– Ну, а теперь к столу, – гостеприимно пророкотал священник, – а то бульон остынет.

В столовой, аккуратно придерживая черную рясу, отец Николай сел на солидный деревянный стул с высокой спинкой. Дима опустился на такой же.

Вино и водка на столе были, но, узнав, что Дима не останется на ночь, священник распорядился унести графины. Первые минут десять Дима чувствовал себя немного скованно и разговор не выходил за пределы тем о состоянии церкви, возможных проблемах с фундаментом в будущем и удивительно теплом декабре. Но хорошо натопленная столовая, увешанная картинами библейского содержания, и горячий суп с пирожками согрели душу и тело и способствовали неторопливой беседе.

– Отец Николай, хочу спросить…

– Да, спрашивайте, – предложил священник, придерживая бороду, чтобы она не попала в суп.

– Сегодня ваши именины, а когда вы родились? Год мне не нужен, мне дата нужна – я хотел бы поздравлять вас с днем рождения.

Священник стукнул ложечкой, положил надкушенный пирожок на маленькую тарелочку и задумался.

– Вы в Бога верите? – спросил он неожиданно, так что Дима вздрогнул.

– Нет, не верю.

Отец Николай вытер губы накрахмаленной белой салфеткой и приосанился.

– У каждого своя дорога жизни, своя дорога к Богу. Я, знаете ли, пришел к Богу уже в зрелом возрасте.

– А как это случилось? – с неподдельным любопытством спросил Дмитрий.

– Давайте покончим с первым, а потом я расскажу. – Отец Николай снова склонился над тарелкой. – Простите, не люблю холодный суп, особенно зимой.

Разговор они продолжили, когда унесли глубокие тарелки.

– Случилось это после войны, после Отечественной войны, а до нее я воевал на Финской. – Отец Николай ковырнул вилкой картофель – наверное, хотел убедиться, что хорошо прожарен, – и отложил вилку в сторону.

Дима удивленно поднял брови:

– На Финской?

– Да, молодой человек. Даже не знаю, как я дожил до таких лет. Так вот, на Финскую меня провожала любимая девушка, мы вместе учились в школе. Она писала мне письма. Хорошие были письма, – он задумчиво улыбнулся, – они поддерживали меня. Да… С Финской я сразу попал на Отечественную, и летом сорок первого меня тяжело ранило. Очнулся – а надо мной немцы стоят. В немецком плену я пробыл до сорок пятого, а для всех я пропал без вести, так-то… Из плена меня, ну, и таких, как я, прямиком отправили в ГУЛАГ, откуда я чудом выбрался в пятьдесят втором. Приехал домой – я тогда жил в Харькове – родители, понятно, чуть разума не лишились от счастья – я был единственным сыном. А девушка моя к тому времени уже вышла замуж. Вот представьте, прихожу я к ней через столько лет – у нее муж, сын, работа… М-да…

На какое-то время отец Николай замолчал, а потом продолжил:

– И все началось снова. Она хотела уйти от мужа, но я был против. Я бы ей всю жизнь испортил, и сыну тоже. Вы не знаете, Дмитрий, что это за времена были, особенно для таких, как я.

– Я читал.

– Читать – это совсем другое. Так вот… Мне нельзя было жить в больших городах, и я уехал в село недалеко от Харькова, работал в лесхозе сторожем, сторожил кабинет директора по ночам, а днем работал на лесопилке. Если заводились лишние деньги, я посылал ей и родителям. И вот однажды деньги вернулись. Я почувствовал неладное, но боялся поехать к ней, страшно боялся, а потом получил письмо от родителей, что она умерла, сердце остановилось. М-да… Поехал. Муж ее могилу показал. Вернулся я домой – сразу на работу. Лесхоз наш располагался в бывшем имении помещика. На дежурстве я обычно сидел за столом директора, прямо возле сейфа. Сижу я за этим столом, голову обхватил руками, а тут телефон звонит. Ночью. Такого еще не было – лесхоз не больница скорой помощи. Я даже не думал подходить, решил, ошиблись номером. Сижу, слушаю, а он звонит. Вдруг какая-то сила заставила меня подняться. Встаю, делаю шаг – и вдруг туда, где я только что сидел, падает тяжеленная люстра. У люстры этой внизу такая капелька острая была, как наконечник стрелы, и вот этой капелькой она в стул воткнулась, а потолки в здании были высоченные. Лампочки лопнули, висюльки разлетелись, темнота, а телефон звонит. Я снимаю трубку и слышу ее голос, еле слышу, далеко-далеко… «Сашенька, я люблю тебя». Вот так-то, молодой человек. И случилось это девятнадцатого декабря. Утром я написал заявление и ушел. К Богу ушел. – Отец Николай снова принялся за еду. – В ту ночь Бог подарил мне новую жизнь, новое имя, и нет у меня другого дня рождения, кроме этого.

– А в миру вы Александр?

– Нет, я теперь Николай и для мира тоже. – Священник прервался, но вилку не отложил и посмотрел сквозь Диму. – Я не мог оставаться Александром, да и вообще не мог оставаться тем человеком, мне же нельзя было жить в городах, а я хотел учиться. Мне ничего было нельзя, только умереть можно. Вот я и решил умереть, вернее, изменить имя и фамилию. И я стал Николаем, это имя в моем паспорте. И день рождения у меня другой, девятнадцатое декабря.

– А что, в то время поменять имя было просто?

– Что вы! – священник махнул рукой. – Мне добрые люди помогли. Это было очень сложно. Мне пришлось далеко уехать, в Мурманск, а уже оттуда я вернулся Николаем. Пошел работать на плиточный завод, добрые люди свели меня там с бывшим священником, он Богу служил сердцем, а не в церкви, потому что в то время под рясами священников были энкавэдэшные мундиры. Он и стал моим наставником, проводником к Богу, а работал бухгалтером тут же, на плиточном. В это время Сталин сдох, прости Господи, – отец Николай перекрестился, – но легче жить не стало. Наставник посоветовал идти учиться, и я пошел в политехнический на вечернее, по плиточному делу. А сан принял в девяносто первом. – Он помолчал и снова продолжил: – Я, молодой человек, встречал очень много людей, которые вот так, как я, становились другими. Люди идут на это не от хорошей жизни.

Они проговорили до сумерек, и первым спохватился отец Николай:

– О, скоро стемнеет, да и гололед может быть. Может, все-таки заночуете, а завтра утром с Божьей помощью отправитесь в дорогу?

– Спасибо за гостеприимство, но не могу, дела.

Дел действительно было много. Завтра с утра на работу, а в обед он поедет с Катей за покупками: у нее ни тапочек нет, ни халата, ни шампуня. Она согласилась при одном условии – за все заплатит сама. Ладно, там видно будет.

А потом снова на работу.

Священник проводил до машины.

– Спасибо, молодой человек, за подарок и приятную беседу. Передайте нижайший поклон Юрию… И вот что я вам еще скажу. – На его лице появилась мягкая улыбка. – Вы не поверили моему рассказу о телефонном звонке, решили, что старец совсем выжил из ума…

– Ну что вы! – воскликнул Дима и покраснел: он действительно счел этот рассказ выдумкой и, конечно, чем-то себя выдал. – Я… я просто не знаю, как к этому относиться.

– Как бы вы к этому ни относились, – священник интонацией выделил слово «этому», – законы мироздания продолжают действовать, а вы можете им помочь. – Он сделал упор на последней фразе.

– Помочь? – учтиво спросил Дмитрий и немного напрягся – он не любил беседы на философские темы, считая их бесполезной тратой времени. – Зачем?

Отец Николай посмотрел ему в глаза:

– Это только вы знаете, Дмитрий… Есть два взгляда на жизнь: первый – чудес на свете не бывает; второй – все, что происходит, – сплошное чудо.

– Альберт Эйнштейн, – вежливо продолжил Дима.

– Как давно вы ждете чуда? – Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

– Я?! – Дима ткнул пальцем себе в грудь и покраснел. – Я не жду чуда, я сам строю свою жизнь.

И тут, как по мановению волшебной палочки, у Димы на глазах лицо священника стало изменяться, розоветь – перед ним стоял не отец Николай, а настоящий святой Николай. Только без мешка с подарками.

– А вы ждите, и оно случится, – вкрадчиво произнес святой Николай, и в его добрых глазах, окруженных морщинками, вспыхнули озорные огоньки, совсем как те, что он видел много лет назад, и уже голосом священника немного встревоженно добавил: – Поезжайте, Дмитрий, а то я вас не отпущу на ночь глядя. Как приедете домой, сразу позвоните.

Глава 12

Покупателей в торговом центре было меньше, чем продавцов. Софи побродила по дорогим бутикам и спустилась на второй этаж, с магазинами попроще. Там она села на скамейку и позвонила подруге.

– Представляешь, ту соболью шубу, что я примеряла, уже купили! Ну везет же какой-то сучке! – завелась она и онемела: из «Домашнего текстиля» под руку с тощей уродиной, одетой до ужаса безобразно, вышел Дмитрий Хованский. Уродина повернулась боком к Софи и… Этого не может быть! Уродина беременна! Ах ты, Хованский! Ах ты, недотрога!

Хованский и уродина вошли в магазин обуви. Софи натянула капюшон почти до бровей и спряталась за елкой.

– Софи, але! Ты че молчишь? – услышала она голос подруги.

– Да подожди ты!

– А че шепчешь?

– Да тут Хованский! Представляешь, с какой-то беременной клячей! Он ей тапки покупает. Нет, ты представляешь?!

– Это его новая жена?

– Да откуда я знаю!

– Молодая?

– Молодая, сука!

– Так сфоткай и жене отправь, может, та вообще ничего не знает!

– Ты думаешь?

– Конечно! И вот что: не со своего номера, купи карточку, вот с нее и отправь.

После магазина обуви Дима с уродиной направились в отдел хозтоваров. Прячась за стендом с помадами, Софи сделала несколько снимков. На одном из них уродина целовала Хованского в щеку.

Обложной дождь заливал Харьков – казалось, он никогда не кончится. Лена спустилась на лифте в паркинг под торговым центром, поставила пакеты в багажник, села в машину и еще раз прочла список. Та-ак: елочные игрушки, постельное белье, полотенца, коврики для ванной комнаты, посуда, молоток для отбивания мяса, овощерезка, средства для уборки… Ходьбы по магазинам хватит еще на пару дней, но она счастлива, она обустраивает новый дом, готовится к встрече Нового года. Ой, надо не забыть про собачий корм! Она взяла ручку и дописала: «Давинчи». Как давно они не приглашали к себе друзей! Даже дни рождения отмечали вдвоем. А ведь родители так не делали, в доме всегда были гости.

Ну ничего, они вернут эту традицию. Главное, что Димка вернется домой – обещал. Конечно, он будет ездить в Киев, он должен зарабатывать. А как иначе?

Она не отказалась от своей мечты. Она уже так много читала о суррогатном материнстве, что может без запинки рассказать об этой «вспомогательной репродуктивной технологии», об этической, юридической стороне. С мужем она пока об этом не говорила, но скажет, обязательно скажет. Лена посмотрела в зеркало – темные круги под глазами. Она устала, но это приятная усталость. Она вынула помаду из сумочки и услышала сигнал – пришло ММС, за ним еще четыре. Одно за другим она открыла сообщения – в них были фотографии Димы и беременной молодой женщины. Женщина целовала Диму!

– Эй! Вы собираетесь ехать? Вы зажали меня! – услышала Лена.

Перед ее машиной стояла девушка в белоснежной шубе с чихуахуа под мышкой и показывала на автомобиль справа.

– Я вам не мешаю, – бросила Лена.

– Как это не мешаете?!

– Там достаточно места.

Места действительно было достаточно, даже если бы водитель был шестидесятого размера.

– Ваша машина грязная, я шубу испачкаю!

– Оставьте меня в покое!

– Слушай, ты, старая сука! Вали отсюда, пока цела, а то я…

Лена не отдавала себе отчета в том, что делает, но все ее действия были записаны камерами наблюдения.

Она вышла из машины, вырвала из рук девушки собаку и, размахнувшись, забросила подальше. Девушка закричала и хотела побежать за собакой – та уже плюхнулась на крышу какого-то автомобиля, – но Лена вцепилась в шубу и оторвала рукав. Девушка толкнула Лену – Лена упала. Пока Лена поднималась, девушка попыталась отнять рукав, но Лена не отдавала. Девушка ударила Лену ногой в бедро и спряталась в машине. Собака уже была тут как тут и путалась под ногами. Лена пнула ее сапогом и попыталась открыть дверь, но девушка двери заблокировала. Лена открыла багажник своей машины и достала из пакета молоток для отбивания мяса. Новенький, в упаковке.

Единственное, что она помнила, – как удары эхом разносились по паркингу, как разлетались стекла, как истошно тявкала собака и как визжала ее хозяйка. Еще она помнила, как набежали люди, приехала полиция. Она не испугалась: ей просто надоело колошматить автомобиль и она изрядно утомилась. Она села в машину и заблокировала двери.

И заплакала. Так горько, что полицейский перестал стучать в окно.

Вскоре слезы иссякли, и она опустила стекло. К ней тут же бросилась какая-то женщина, кричала, что она едва не убила ее дочь. Дочь визжала, собака тявкала, полицейские держали мамашу, не давая подобраться к Лене.

А у Лены было ощущение, что она умерла, – ни одна эмоция не тревожила ее душу. Она думала только о том, что надо купить хлеб во «Французской булочной». Если ее задержат, то она не успеет до закрытия и придется доедать черствый батон.

В одиночестве.

– Батон черствый, – неожиданно произнесла она.

– Что? Что вы сказали? – переспросил полицейский.

– Дома нет свежего хлеба.

– А документы у вас есть?

– Да.

Лена протянула ему права.

– Пожалуйста, выйдите из машины, – попросил полицейский.

– Не могу.

– Почему?

– Мои ноги… я их не чувствую.

– Вам есть к кому обратиться за помощью?

– Да. У меня есть, – она запнулась, – есть муж.

– Вы можете позвонить ему?

– Не знаю…

– Пожалуйста, дайте мне его номер, я сам позвоню и попрошу его приехать за вами.

– Он в Киеве.

– А кому еще вы можете позвонить?

– Никому.

– Вызовите скорую помощь! – крикнул полицейский.

– Не надо, сейчас пройдет.

– У вас так бывает?

– Да…

– Но мы обязаны вызвать скорую.

– Мне нужен адвокат? – спросила Лена.

– Думаю, да.

– Хорошо, я сейчас позвоню адвокату.

Семьи Хованских и Андруховичей объединяла давняя дружба. Отец Димы познакомился с отцом Ильи при довольно забавных обстоятельствах: Семен Хованский стоял на остановке, когда дверь переполненного троллейбуса открылась и из нее выпал мужчина с портфелем. Мало того что он шлепнулся в большую лужу, так еще порвал брюки.

Это был следователь Павел Андрухович. Осмотрев себя, Павел расстроенно сел на скамейку и едва не заплакал. Семену стало жаль ровесника, на правой руке которого не было мизинца и безымянного пальца. К тому же он хромал. Хотя, возможно, это от падения. Как выяснилось позже, он хромал в результате ранения.

– Привет, – сказал Семен, приближаясь. – Помощь нужна?

– Отстаньте, гражданин!

– Я живу рядом, могу дать брюки. Не ахти какие, но целые.

– Не нужны мне ваши брюки!

– Чего ты так? Ты же воевал…

– Ну воевал, а вам что с этого?! – Павел окинул его недоверчивым взглядом.

И было чему не доверять – и года не прошло, как закончилась война, все бедно одеты, а тут красавец в макинтоше и шляпе.

– Да вообще-то ничего. – Хованский сел рядом. – Небось, сидишь и думаешь, мол, этот франт – жулик, заведет меня в подъезд и отберет портфель.

– Да, я хорошо знаю, как такие вот, – он окинул Семена презрительным взглядом, – обдирают доверчивых граждан как липки!

– А ты где работаешь?

– В Караганде!

– Ну и дурак! – бросил Семен, вставая.

И тут к остановке подошла женщина с девочкой.

– Сенечка! Ой, мне уже сказали, что ты вернулся! Живой! – Она крепко обняла Хованского и заплакала. – А мой Степка погиб в сорок четвертом. Говорят, тебя ранило? А теперь как?

– Как-как! Зажило как на собаке.

Семен садился в троллейбус, когда кто-то потянул его за рукав. Это был Павел.

– Прости, что обидел. Помоги мне, а то я пропал… Да и брюк у меня больше нет.

Семен спрыгнул со ступеньки.

– Я не обиделся. – Он протянул руку для пожатия. – Хованский Семен, разведка, Второй украинский фронт.

– Павел Андрухович, пехота, Второй украинский. Так ты макинтош из Будапешта привез?

– Из него самого. И шляпу тоже.

Об их дружбе ходили легенды, к ней ревновали жены, и такие же крепкие отношения связали их сыновей.

Илья позвонил, когда Дима уже отвез Катерину в клинику и ехал домой.

– Ты можешь говорить? – спросил Илья.

– Да.

– Тут такая проблема…

Илья в нескольких словах рассказал о случившемся.

– Она изуродовала машину? – переспросил Дима, выслушав Илью.

– Да.

– Это слишком! Почему она мне не позвонила?

– Сказала, что не хочет тебя тревожить.

– Несуразица какая-то! Где она сейчас?

– Дома, спит. С ней моя племяша.

– Эти люди подают в суд?

– Да.

– Послушай, я не говорил тебе, но у Лены есть проблемы с психикой. Потому и ноги отнялись. Так уже было.

– Хм! Отлично, это сыграет нам на руку, нужно только получить заключение психиатра.

– Она не обращалась к психиатру. Вообще-то, последние полгода все было нормально. Не знаю, что сейчас спровоцировало…

– Ну как что? Девочка обозвала ее старухой. Я считаю, что Лена сделала правильно, этих малолетних сволочей пороть надо каждый день! Давай так: назначим психиатрическую экспертизу…

– Боже упаси! – перебил его Дима. – Даже не заикайся об этом!

– Как скажешь…

– Илюша, я не хочу, чтобы дело дошло до суда.

– Хм! Потерпевшие могут попросить большую сумму.

– Я готов заплатить.

– Хм! Хорошо, я займусь этим. Ты когда будешь в Харькове?

– Прямо сейчас выезжаю.

– Я позвоню завтра утром.

Дима позвонил жене – она не ответила.

Не заезжая домой, он помчался в Харьков.

Он приехал в три часа ночи. Лена вышла ему навстречу – бледная, резко постаревшая, сутулая. Она пошаркала к зеркалу, посмотрела на свое отражение и повернулась к Диме.

– Ты так молодо выглядишь, – сказала она. – Смотри, – она показала пальцем в зеркало, – я старуха, измотанная и никуда не годная, а ты такой молодой!

– Не говори глупости! Ты не старуха, ты просто устала! – Дима с трудом скрывал раздражение. – Что такого сделала тебе эта женщина?!

– Она сказала правду, – вяло ответила Лена, – она сказала, что я старуха. Да я и сама это знаю. Вчера полицейский спросил, сколько мне лет. Я ответила. А он с такой жалостью посмотрел. – Ее губы искривила горькая усмешка. – Я мечтала, что мы состаримся вместе, будем нянчить внуков, ездить на курорты, но все пошло не так. У меня больше ничего нет, ни тебя, ни будущего.

Она вынула из кармана телефон.

– Вот, теперь все будет у нее. – Она отдала Диме телефон и побрела в спальню. – Теперь я понимаю, почему ты не спишь со мной! – бросила она через плечо.

На дисплее было фото: Катя и он в торговом центре.

Дима тихо выругался и пошел в спальню: свернувшись клубочком, Лена лежала поперек кровати. Он сел на край.

– Лена, это не то, что ты думаешь. Эта девушка…

– Что эта девушка?! – Лена резко села. – Она носит твоего ребенка? – Она соскочила с кровати. – Я убью ее, слышишь?! А потом себя! Но я тебя никому не отдам! – Она выскочила из спальни.

– Лена, успокойся, у тебя снова может быть приступ. – Он остановил ее в коридоре. – Эта девушка носит чужого ребенка, она одинокая, она беженка, я ей просто помогаю!

– Помогаешь? – Лена выдернула руку. – Забеременеть помогаешь?! Врешь ты все!

– Нет, не вру! Я чуть не убил ее!

– Как это? – Лицо Лены потихоньку приобретало нормальное выражение.

– Чуть не наехал!

– Почему мне не сказал? – участливо спросила Лена.

– Не хотел волновать.

Лена потопталась на месте, а потом подошла к Диме и положила руки ему на плечи:

– Ты говоришь правду?

– Да, это правда.

– А ты ей ничего не повредил?

– Ничего, я успел остановиться.

– Ой, Дима… – Она убрала руки с его плеч. – Что же это я наделала? А кто это мог так нам нагадить?

– Не знаю, но у меня немало «доброжелателей», – горько усмехнулся он.

– Прости, я была сама не своя. Я вообще не могла себя контролировать.

– Что уж говорить… Я приехал, чтобы все быстро решить.

– Ой, ты же голодный! – воскликнула Лена и бросилась в кухню.

Она ставила на стол все подряд, пока он не остановил ее:

– Хватит, ночь на дворе! Я съем сыр с оливками.

Они съели по два бутерброда с сыром, закусили оливками и, взявшись за руки, как давние друзья, пошли спать.

Илья позвонил рано утром.

– Ты уже в Харькове?

– Да.

– Потерпевшие согласны все решить полюбовно.

– Отлично.

– Когда ты готов встретиться?

– Да хоть сейчас!

– Они тоже хотят побыстрее. В три подойдет?

– Подойдет. Спасибо.

– Не за что. Я сейчас сброшу на мейл, что они хотят. Там все – и моральный ущерб, и лечение собаки.

– Собаки?

– Ну да, у собаки лапа сломана.

– А моральный ущерб, нанесенный Лене?!

– Не волнуйся, мы все обсудим по пунктам и поторгуемся.

– Хорошо, жду звонка.

Илья арендовал офис в старом здании напротив театра имени Пушкина. Дима припарковался, и тут Лена схватила его за рукав и воскликнула: «Это они!»

Возле входа в здание стояли трое: высокий плотный мужчина лет пятидесяти в коротком пальто, невысокая упитанная женщина в пуховике и девушка в куртке, но без собаки.

Дима взял жену за руку:

– Я думаю, тебе лучше подождать в машине, послушать музыку. Я сам все сделаю.

– Нет-нет, я хочу посмотреть на людей, воспитавших такую сволочь. Только пусть они первыми войдут. Какого черта топчутся на холоде?! Нас, что ли, ждут? И чего эта дрянь пришла?

Троица будто услышала Лену и распалась: девушка села в машину, не битую, а родители вошли в здание.

Лена натянула перчатки.

– Вот теперь пошли.

Мужчина и женщина поздоровались с Хованскими довольно сухо.

– Итак, – начал Илья, – Борис Михайлович, Анна Петровна, Дмитрий Семенович, Елена Сергеевна! Прочтите, пожалуйста, соглашение, оно лежит перед вами, и после этого приступим к обсуждению.

Все, кроме Димы, надели очки.

– Надо же! – воскликнула Анна Петровна, снимая очки. – Дмитрий Хованский?

Она смотрела на Диму и улыбалась.

Он узнал ее, только когда она перестала улыбаться.

– Аня?

– Да, это я! Когда Илья Павлович назвал твою фамилию, я даже не подумала. А вот сейчас… Ты так мало изменился… Боже мой! – Она покачала головой. – Сколько лет прошло! Мы отдыхали вместе, – пояснила она мужу, – в санатории, в Одессе.

– Может, делом займемся? – вмешалась Лена.

– Простите. – Анна снова нацепила очки и уткнулась в бумаги.

Через полчаса все было закончено. Они вышли в коридор, и Лена потянула Диму к выходу, но он мягко высвободился, сказал, что на минуточку, и подошел к Ане.

– Как твои дела?

– Нормально. Боря, – сказала она мужу, – подожди меня в машине, а я перекинусь с Дмитрием Семеновичем парой слов.

– Хорошо.

Муж попрощался и пошел вниз.

– Дима, мы спешим! – Лена стояла у лестницы.

– Пожалуйста, подожди меня в машине.

– Ты уверен? – Глаза жены метали стрелы.

– Лена, пожалуйста!

Стуча каблуками, Лена побежала вниз.

– А она ревнивая, – прокомментировала Аня. – Я бы тоже тебя ревновала. Да, вот как в жизни бывает! Знаешь, я давно хотела тебя увидеть, но, конечно, не при таких обстоятельствах.

– Я тоже рад тебя видеть, Аня. – Он нервно сцепил руки. – Скажи, как Настя? Ты давно ее видела? Как она?

– Настя? Я тоже хотела тебя спросить, как она…

– Почему меня?

– Так она же к тебе поехала.

– Ко мне? Когда?

– Как когда? В том же году, где-то в начале зимы…

– В начале зимы? Постой! Как она могла ко мне поехать? У нее не было моего адреса.

– Ей Светка адрес дала, Светка несколько раз ездила в Харьков к Тарасу, мечтала, что он жену бросит. Говорила, что тебя видела.

– Врала она, я ее не видел!

Аня всматривалась Диме в лицо.

– Так ты ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– Она была беременна, от тебя.

Диме показалось, что его ударили по голове чем-то тяжелым.

– Я же сказал, Настя ко мне не приезжала!

– Дима, – Аня осмотрелась и взяла его за руку, – пойдем, сядем, ты что-то бледный…

Они сели на стулья, намертво прибитые к старому паркетному полу. Аня порылась в сумочке и извлекла из нее блистер с таблетками.

– Сердце? – участливо спросила она.

Дима плохо понимал, что она от него хочет.

– Это валидол, положи под язык.

– Не хочу.

Аня щелкнула фольгой и сунула таблетку в рот.

– А где Настя сейчас? – спросил он.

– Не знаю, я ее больше не видела. Я же думала, ты в курсе, думала, может, вы вместе…

– Нет, мы не вместе, последний раз я видел ее в тот день, когда розы принес!

– Ох, какие были розы! – прошепелявила Аня.

– В тот день Лена приехала, – продолжил он, – я не знал, что она приедет. Мы еще не были женаты, я хотел все рассказать Насте, хотел оставить Лену. Но все пошло не так! – Дима запнулся. – Все пошло не так! – Он ударил кулаком по колену. – Я любил ее, я и сейчас ее люблю, – дрожащим голосом произнес он.

– А она тебя так любила, ой как любила! Когда ты уехал, она слегла, ничего не ела. Врачи забеспокоились, прописали ей кучу лекарств. Она ничего не принимала, на глазах чахла. А что она беременна, я узнала осенью. Я тогда работала в спортивном интернате, тоже номенклатурном, и кто-то сказал, что Настю уволили, а она беременна. Я поехала к ней в общежитие – вот тогда и узнала, что это твой ребенок, она сама сказала. Знаешь, она была такая счастливая, говорила, наконец-то у нее будет родной человечек. И еще сказала, что Светка в Харьков ездила, что ты женился, что у тебя все хорошо.

– Ох, Светка! – в сердцах выпалил Дима.

Аня махнула рукой:

– Что теперь говорить? Это ж какой сволочью надо быть, чтоб такое сказать?! И кому?! Сироте! Настя уехала в Харьков в начале декабря. Точно! – Она подняла вверх указательный палец, и ее глаза расширились. – Тогда еще в Армении случилось землетрясение. И больше я ее не видела.

– Ты не пыталась о ней что-то узнать?

– Я? Нет, не пыталась, мы же не дружили. Так… встречались на собраниях…

– А я искал ее, столько раз в Сумы ездил! Узнал адреса всех детских садов, все обошел, меня гнали, а я лез. За идиота принимали. Я так хотел ее найти! – Его голос срывался.

– По каким это садикам ты ходил?

– По детским, конечно.

Аня прижала руку к щеке и покачала головой:

– Димка-Димка… Боже мой! Она работала не в обычном детском саду, а в номенклатурном, в спецсадике. О таких садиках нигде ничего. Надо же, как все получилось!

– А прописка? Про Настю в адресном столе ничего не было!

– Ты в Сумах спрашивал?

– Да.

– Она была прописана в Ахтырке, – скорбно произнесла Аня.

– В Ахтырке?! Не понимаю…

– А что тут понимать? Сирота, где прописали, там прописали. После детдома ее прописали в Ахтырке, в каком-то общежитии. Там она училась на повара, работала в спецстоловой, а потом ее направили в Сумы по просьбе одной сволочи.

– Какой сволочи?

– Заведующего детским садом. – Аня скривилась. – Премерзкий тип, снаружи партиец до мозга костей, а внутри та еще мерзота. Женат, дети, а сам такой бабник, такой хам! Глазки свинячьи, пальчики-сосисочки, губы жирные… Тьфу! Ты даже представить не можешь, что это был за человек, и он не только с Настей так… Говорят, не все ему отпор давали, многие спали с ним… Ох, она с ним натерпелась, особенно когда стало известно о беременности. Он напал на нее прямо на кухне, и она ему голову разбила сковородкой! И что? Он сказал, что застал Настю на горячем, что она продукты воровала! На Настю завели уголовное дело и уволили. И запретили работать по специальности. Она потыкалась, помыкалась, деньги проела, плюнула на все и удрала. И правильно сделала. Про нее забыли, да и дело, видимо, закрыли. Слушай! – воскликнула Аня, хватая Диму за рукав. – Я вот что подумала: позвоню в Сумы одной женщине, у нее были нормальные отношения с Настей. Может, она что-то знает. Только бы она жива была, она уже старая.

– Прошу тебя, сделай это для меня. – Дима смотрел Ане в глаза. – Все эти годы я думаю о Насте. Я живу потому, что еще надеюсь ее увидеть, эта надежда дает мне силы… Знаешь, я ездил в Сумы этим летом, гулял по городу, надеялся ее встретить.

– Мама дорогая, – прошептала Аня, и на ее глаза навернулись слезы. – Я сегодня же позвоню, а потом тебе сообщу. Ой, дай мне свой телефон, а то так и разойдемся.

Они обменялись номерами.

– А ты не хочешь поискать Настю в Харькове? Чем черт не шутит? – спросила Аня.

– Хорошая мысль.

– Ты уж не сердись на нашу дочку, – сказала Анна, когда они вышли на крыльцо, – Боря ее так избаловал, что сил моих нет. А у вас кто – сын, дочь?

– Пока никого.

– Ой, прости, я не знала.

– Конечно не знала. До свидания.

– Счастливо!

Дима пошел к машине – ее на месте не было. Он позвонил Лене – она уже была дома и посоветовала вызвать такси.

Но он не вызвал, а вернулся к Илье. Илья записал все, что Дима сказал ему о Насте, и пообещал навести справки по своим каналам.

Лена сидела на диване в гостиной, на журнальном столике стояла начатая бутылка мартини. Такая же бутылка валялась на ковре, и вокруг нее растеклось большое мокрое пятно.

– Ты что, все это выпила? – Дима поднял с пола бутылку.

– Ага, из горла. – Она окинула его хмельным взором. – Помогает.

Лена попыталась встать на ноги, но не смогла.

– А ты… а ты спроси, почему я пьяная. Спроси…

Дима потянулся к бутылке на столе, но Лена на удивление четким движением перехватила ее:

– Не-е… не трогай!

– Тебе будет плохо.

– Мне и так плохо.

Держа бутылку, она встала и, шатаясь, подошла к Диме.

– О чем ты говорил с этой… с Анькой? – Она заглянула ему в глаза.

– Давай я уложу тебя в постель, – предложил Дима.

– Нет, ты скажи, о чем вы говорили? О Насте?

Он кивнул.

По щекам Лены потекли слезы.

– Я так и знала…

– Пойдем в постель.

– Пойдем…

Он раздел ее, укрыл одеялом и сел рядом. Она схватила его за руку. Прижимая руку к груди, она беззвучно плакала.

– Это не я… – прошептала она. – Я не хотела…

– Чего ты не хотела?

– Плохого… Очень плохого…

Он сидел до тех пор, пока ее рука не ослабла. Он поправил одеяло и тихо вышел из спальни.

Илья позвонил через три дня.

– Привет. Ты где?

– Уже в Киеве, на работе.

– Я получил полную информацию.

Дима затаил дыхание.

– Должен тебя огорчить: Анастасия, или Настасья Палий, в нашем городе прописана не была, недвижимость не покупала, под судом и следствием не была, замуж не выходила, не болела, не рожала, не училась и не умирала.

– Это хорошо, – вырвалось у Димы.

– Да, это хорошо.

– Спасибо.

– Всегда рад помочь.

Дима хотел сунуть телефон в карман, но он снова зазвонил. Это была Аня.

– Привет.

– Привет. Ты узнала что-нибудь?

– Ага. В Харькове Настя останавливалась у Роксоланы Папановой, они из одного детского дома. Отчества та женщина не знает, а вот имя запомнила. И фамилию, потому что любит актера Папанова.

– А где живет эта Роксолана?

– Этого она тоже не знает. Тогда Роксолана жила в общежитии какого-то завода.

– Имя редкое, я попробую найти. Спасибо.

– А ты что-то узнал?

– Да. К сожалению, о Насте в Харькове ничего нет. Одно хорошо – она здесь не болела и не умирала.

– Ну, слава богу. Я верю, что ты найдешь ее.

Он тоже верил. Он позвонил Илье и попросил найти Роксолану Папанову.

Дима чувствовал себя на грани – два дня подряд он вел тяжелые переговоры по заключению очень важного договора. В то утро он приехал на работу очень рано – до окончательной встречи с заказчиками надо было обсудить с Юрой некоторые нюансы. Он вызвал Юру, и тут позвонил Илья.

– Ты не поверишь, но я нашел Роксолану Анатольевну Папанову. Такая дамочка на весь Харьков одна. Она работает на Роганском пивзаводе. Я уже говорил с ней, сказал, что разыскиваю Анастасию Палий по поручению заинтересованных лиц.

– И что?

– Спросила, сколько ей заплатят эти лица.

– За что?

– За вещи.

– Какие вещи?

– Настины. Ты не поверишь, но она их сохранила.

– Сохранила? А Настя? Где Настя?!

– Она расскажет тому, кто придет за вещами. Запиши ее телефон.

Поручив переговоры Яровому и выслушав тираду, что он круглый идиот, Дима вышел из кабинета и сообщил Юле, что срочно уезжает в Харьков.

Юля только глаза выкатила.

Да, было отчего – шеф мотается между двумя городами, как челнок, ему уже и билеты на самолеты-поезда не нужны. Встал с кресла – и вперед!

* * *

Дмитрий смутно помнил, как добрался до Харькова и до дома Роксоланы – он думал только о том, почему Настя оставила у нее вещи. И что это за вещи.

Роксолана открыла дверь только после того, как позвонила Илье и тот сказал, как Дима выглядит.

– А вы кто будете? Неужто родственник? – Она смотрела исподлобья.

– Нет, я не родственник, я друг Анастасии.

– Хорош друг! – Роксолана окинула его оценивающим взглядом. – Где ж вы были столько лет?

Дима вынул кошелек и молча протянул ей купюру в пятьсот гривен. Она смерила его оценивающим взглядом.

– Вижу, зря я суетилась.

Дима добавил такую же купюру. На этот раз она взяла деньги.

– Пошли, – она направилась к кладовке в торце коридора.

Включила свет и открыла дверь.

– Вот ее вещи. – Она сняла с полки картонную коробку из-под утюга, перевязанную тесемкой.

На полу стоял черный чемодан с ремешками, сильно потертый, на одном ремешке не было пряжки. Дмитрий хорошо помнил не только этот чемодан, но и тапочки Насти, выглядывавшие из-под кровати, и расческу, и чашку на тумбочке, и полотенце на спинке кровати.

– Такой же чемодан был у Насти, – сказал Дима, беря коробку.

– Да, верно, это мой, мы их вместе покупали, когда из детдома уматывали.

Коробка оказалась очень легкой.

– Это все?

– А что вы хотели? Все вещи Настя держала в камере хранения на каком-то вокзале, с ними ее в общежитие не пустили бы, у нас с этим строго было.

– А потом? Она забрала их оттуда?

Роксолана подбоченилась и уставилась на Диму:

– Мужчина, откуда я могу знать?! Говорю вам, это все, что осталось. Еще тапочки были, но их соседка по комнате стала носить, да они уже старые были. Рубашка ночная была, тоже далеко не новая. – Она раздраженно взмахнула рукой. – Вот что, идите себе, у меня дел много.

Дима сунул коробку под мышку и вынул из кошелька еще пятьсот гривен.

– Ну, что еще? – угрюмо спросила хозяйка, глядя на деньги.

– Расскажите о тех днях все, что знаете.

Взглянув на бумажку, она сказала:

– Пошли в кухню, нечего тут торчать. – И взяла деньги.

В кухне она предложила сесть, придвинула к Диме вазочку с печеньем, но чаю не предложила. Дима печенье не взял. Роксолана тоже села.

– Ваша Палий приехала ко мне в начале декабря восемьдесят восьмого, а не вернулась в день, когда землетрясение было в Армении. Она целыми днями где-то бродила, где – я не знаю, приходила только ночевать. Она была беременная, от кого – не говорила, да я и не спрашивала. – Она покосилась на Диму. – Не от вас ли?

Дима не ответил.

– Ну, дело ваше, – с насмешкой произнесла Роксолана. – Может, она к вам ходила?

– Нет, не ко мне.

– Ну, тогда не знаю, где она была. Думаю, ее загребли.

– В каком смысле?

– Да в прямом! Она ж была под следствием.

– Под следствием? Я об этом ничего не знаю, – солгал Дима.

– Ну, дело ваше… В тот вечер, когда она не вернулась, в общагу мужик приходил с милицией. Меня дома не было, только соседка. Сказали, что из прокуратуры, про Настю спрашивали, где она. Вещи ее требовали. Говорили, мол, знают, что она здесь. Соседка моя была девка тертая, чистая оторва, в колонии уже побывала, сказала, что Настя уехала, а куда – не докладывала. Письмо не отдала…

– Какое письмо?

– То, что в коробке. Сдается мне, оно вам написано.

Дима встал.

– Скажите, – он запнулся, – у вас есть фото Насти?

– Не, ни одного, я все детдомовские фотографии сожгла.

– Понимаю. Спасибо.

– Да не за что. Я все думала, Настя вернется, все-таки мы с ней как сестры были. Наши кровати всегда рядом стояли. Жалко, если с ней что случилось. – Выражение ее лица смягчилось. – Если найдете Настю, скажите, чтоб заглянула. Адрес запомнили?

– Я записал.

Дима взял коробку, попрощался и вышел из квартиры.

Он поставил коробку на заднее сиденье и сел рядом. Он ничего не чувствовал, ему казалось, что душа покинула его. Долго смотрел на крышку с изображением утюга советских времен, а потом открыл.

Сверху лежали зубная щетка, полупустой тюбик зубной пасты и почти использованный тюбик норкового крема для лица. Под ними он нашел набор открыток «Харьков» и тонкую папку, сложенную вдвое, чтобы в коробку влезла. В папке были рисунки. На них – его дом на Пушкинской, двор в разных ракурсах, его подъезд, на козырьке лежит маленький сугробчик, дворничиха тетя Нина расчищает лопатой дорожку. Это был двор конца восьмидесятых – сейчас он стал совсем другим. Были там и еще рисунки. Под рисунками лежал конверт, а в нем – письмо.

Адрес отправителя: Харьков, главпочтамт, до востребования, Палий Анастасии. Адрес получателя – его.

«Здравствуй, Дима! Как твои дела? Если ты получил это письмо, значит, мы не увиделись. Пожалуйста, не рви его, а дочитай до конца, это очень важно. Я приехала в Харьков, чтобы увидеть тебя и сказать, что жду ребенка, это наш с тобой малыш. Нет, не подумай, я никогда не предъявлю тебе претензий, никогда не испорчу твою налаженную жизнь. Я знаю, что у тебя все хорошо. Я рада за тебя. Я хочу встретить тебя, если повезет. Вот уже четыре дня я сижу в твоем дворе и рисую, хорошо, что не очень холодно, снег тает, солнышко светит, а то в мороз я бы не высидела. Меня согревает даже то, что я сижу в твоем дворе, там, где ты ходишь. Я познакомилась с вашим дворником тетей Ниной, она пускает меня погреться, угощает чаем. Жаль, что она глухонемая. Я не сказала, что ищу тебя, только то, что мне надо зарисовать ваш двор для курсовой работы, что он очень красивый. Она рада была это слышать. Не волнуйся, твоя жена меня не видела, но я ее видела, вечером, когда было уже темно.

А где же ты? Может, болеешь? Если так, напиши мне, я волнуюсь. У меня уже болит горло, я боюсь заболеть. Если б не малыш, я бы не боялась. Если я так и не увижу тебя, то завтра отправлю это письмо по почте. Надеюсь, оно не попадет в руки твоей жены. А если попадет, то я заранее прошу у нее прощения и обещаю никогда не появляться в вашей жизни. Я хочу, чтобы ты знал: ты сделал меня самой счастливой женщиной в мире, подарил мне большую любовь и ребенка.

Сейчас уже двадцать четвертая неделя, он сильно толкается. Сильнее всего, когда я рассказываю ему, как первый раз увидела тебя, как мы сидели на пляже, как ты подарил мне самые прекрасные розы на свете. Я рассказываю ему обо всех наших днях, их было всего четыре, но в них вся моя жизнь. Я купила открытки с видами Харькова, хочу, чтобы он хорошо знал твой город, я зарисовала твой двор и подъезд. Когда вырастет, он будет знать, что его папа самый лучший на свете. Я пишу «он», потому что не знаю, кто у нас будет, мальчик или девочка. Одни говорят, что мальчик, другие – что девочка. Но мне не важно, главное – это наш с тобой ребенок.

Дима, пожалуйста, напиши мне письмо и сообщи, куда я могу прислать тебе еще одно. Может, на твою почту до востребования? Я хочу, чтобы ты дал имя ребенку, и напишу, как только он родится. Напиши, хорошо? Конечно, я могу сама дать имя, но лучше ты. И было бы здорово, если бы ты писал ему письма. Тогда он будет говорить, что ему пишет папа, он будет произносить слово “папа”, а это очень важно для ребенка. У нас в детдоме был мальчик, он сильно болел, и никто не мог его вылечить, и вот он стал получать письма от папы – и сразу выздоровел. Письма писал дядя Рома.

Я каждый день думаю о тебе, разговариваю с тобой, рисую твое лицо. Только твой голос я не могу нарисовать. У меня нет твоей фотографии, пришли какую-нибудь, пожалуйста.

Вот и все, малыш уже не толкается, он спит, пора и мне ложиться. Завтра мы опять придем в твой двор и будем ждать тебя. До свидания. Настя.

P. S. Пусть твоя жена не волнуется, я никогда не буду вам мешать».

Он не сообщил Лене, что уже приехал в Харьков, – сказал, что приедет поздно вечером, и бросился к тете Нине. Он возлагал на встречу с дворником большие надежды. Ей уже далеко за семьдесят, но она еще работает, у нее отличная память, и она умеет читать по губам, надо только говорить медленно. Она знала по именам всех жильцов, помнила тех, кто давно умер или уехал. Помнила номера автомобилей, клички котов и собак, знала, кто когда мусор выносит. Дима читал, что у глухих память лучше, чем у обычных людей, – они концентрируются на том, что видят. И вообще, дворники знают то, чего не знает никто.

Вечером, без пятнадцати девять, он въехал во двор. В окнах квартиры дворничихи свет не горел, во дворе ее тоже не было. Он нажал кнопку звонка – у тети Нины звонок был особенный, он не звонил, а ярко мигал в коридоре, – но никто не открыл. Дима вышел во двор и хотел позвать ее, но тут же сообразил, что это глупо.

Он лихорадочно соображал, что же делать, как вдруг услышал скрип двери и обернулся. Из углового подъезда выскочил кот, за ним еще двое, а потом вышла тетя Нина. Она что-то несла в переднике, надетом поверх драпового пальто.

– Здравствуйте! – сказал Дима.

– Здравствуй, Дима, – довольно внятно произнесла дворничиха.

– Тетя Нина, мне нужна ваша помощь.

Тетя Нина жестом пригласила его следовать за собой. В ее переднике копошились пищащие котята. Она вошла в квартиру и показала рукой на дверь в кухню.

Дима сел на табурет, а дворничиха занялась котятами. Она быстренько устроила их в картонной коробке на куске старого одеяла и подсела к Диме – он уже положил на стол рисунки Насти.

Тетя Нина надела очки и взяла верхний рисунок.

– Нас-тя, – произнесла она, улыбнувшись, вынула из кармана блокнот и карандаш.

«Что нужно?» – написала она.

«Настя была здесь в начале декабря 1988 года. Вы помните?»

Тетя Нина закивала, как болванчик.

«Рисовала тут 4 дня, хорошая девочка».

«Когда вы видели ее в последний раз?»

Тетя Нина склонила голову набок.

«Землетрясение в Армении. В тот день», – написала она и показала на телевизор, стоящий на столе у окна.

И снова принялась писать.

«Я смотрела новости для глухих. – Она отодвинула занавеску и показала пальцем на что-то во дворе, вернулась к блокноту и дописала: – Настя села в машину твоей тещи».

И она медленно произнесла:

– Больше я Насти не видела.

Дима показал на фигурку на рисунке:

– Это вы?

Тетя Нина засмеялась и снова закивала. Потом взяла карандаш.

«Ты будешь продавать квартиру? Тут спрашивают».

– Пока нет.

«Чаю хочешь?»

– Спасибо, мне пора.

Дима попрощался и ушел.

Возвращаясь к машине, он набрал номер дяди Вали. Тот выслушал, не перебивая, а потом сказал:

– Землетрясение в Армении? Оно было седьмого декабря тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Она сидела в твоем дворе и после этого ее никто не видел?

– Нет, ни дворник, ни Роксолана.

– Что ты намерен делать дальше?

– Не знаю.

– Малыш, меня волнует все это, что-то здесь неправильно. Позвони мне, если еще что узнаешь, хорошо?

Он позвонил Лене. Она была дома.

– Что ж ты заранее не предупредил? Я только приехала с Шатиловки, ужина нет…

– Ничего, я пиццу куплю.

Он купил пиццу, но есть ему не хотелось – он думал только о том, что сказала тетя Нина.

Лена была голодна и сразу набросилась на еду. Дима съел один кусочек и молча наблюдал за женой.

– Я сегодня не обедала, – сказала она с набитым ртом, быстро прожевала, вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку дивана. – Я сегодня столько сделала! Ты не представляешь! – В ее глазах сверкала радость. – На завтра практически ничего не осталось, только елку нарядить.

– Хорошо. – Дима провел рукой по столу. – Лена, я хотел поговорить с тобой…

– Давай я пока чай сделаю. – Она хотела встать.

– Потом. Это важный разговор. Это касается исчезновения одного человека.

– Какого человека? – испуганно спросила Лена.

– Насти. Той самой Насти.

– Она что, пропала?

– Да, пропала.

– И что я должна о ней знать? – Лена откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.

Дима рассказал о посещении тети Нины и Роксоланы. О письме умолчал. Наступила долгая пауза.

– Скажи, Тамара Николаевна говорила тебе о том, куда повезла Настю?

– Ты что, чокнулся? Дворничиха все наврала! И вообще, милый, я что, должна помнить о том, что было двадцать восемь лет назад?! – Лена вытаращила глаза.

– Тетя Нина помнит.

– Твоя тетя Нина врунья, она еще не такие сплетни по двору пускала, старая дура! – Лена вскочила на ноги и схватила чайник.

– Значит, ты не видела Настю в нашем дворе? Она просидела в нем пять дней.

– Я не смотрю на тех, кто болтается по двору, у меня нет такой привычки. И я видела ее в сарафане, один раз, а ты говоришь о зиме! – Она наполнила чайник водой. – Я бы ее в жизни не узнала! И к маме в машину она не садилась, поверь мне! Вранье все это!

– Но Настю после этого больше никто не видел, – настаивал Дима.

– Моя мама Настю не видела – и точка! Надо же! – Она включила чайник и взмахнула руками. – Столько лет прошло, а старая карга помнит! Да она уже в маразме бьется! Дима, к чему этот разговор? Слушай, – она усмехнулась, – ты вообще понимаешь, о чем спрашиваешь? Ты еще спроси, что у меня было на обед в тот день! – Она дернула плечом и, скорчив обиженное лицо, пошла в ванную.

Лена солгала – она хорошо помнила тот день и то, что у нее было на обед.

Мама позвонила около часу дня и сказала, что ее пациентка, директор магазина обуви, получила дефицитный товар и ждет их у себя. Мама заехала за Леной на работу, и около двух они были в магазине. Они взяли по паре французских туфель и зимние ботинки папе и Диме, а потом зашли в ресторан перекусить. Лена уже доедала свою порцию, телячью отбивную с кровью, когда мама рассказала о жутком землетрясении в Армении. «Представляю, что там творится», – сказала мама. А Лена взяла и представила – у нее всегда было хорошее воображение, – и ее тут же стошнило. Мама повезла ее домой, и только они въехали во двор, как Лена увидела Настю. Она узнала бы ее в любой одежде. Настя сидела на скамейке и рисовала.

– Остановись у подъезда, напротив двери, – сказала Лена.

– Я поставлю машину на площадку.

– Высади меня у подъезда!

Лена выбежала из автомобиля, как только он остановился.

– Тебя опять тошнит? – спросила мама, войдя в квартиру. – Поехали в клинику, может, телятина была несвежая?

Лена взяла маму за руку, подвела к окну и показала пальцем на Настю:

– Это она!

– Кто?

– Настя! Мама, она приехала за Димой. Смотри, у нее живот!

Лена вскрикнула и прижала пальцы к губам.

– А ты не ошиблась?

– Нет, не ошиблась! Я буду умирать и ее помнить! Она причинила мне столько страданий! – Она схватила маму за плечи. – Прошу тебя, увези ее отсюда! Как угодно, но увези! Сейчас же! Дима сегодня возвращается из командировки! Мама, пожалуйста! Если он оставит меня, я убью себя!

– Успокойся, я все улажу.

Лена видела, как мама прошла мимо Насти, но вдруг вернулась и заговорила с ней. Потом села рядом, стала какие-то листы рассматривать. Вскоре они встали и пошли к машине. Вечером мама позвонила и сказала, что дала Насте деньги, что та очень обрадовалась и пообещала больше никогда не приезжать.

* * *

«Иди за мной». – Дима услышал голос Насти и оглянулся. Ее нигде не было. «Я тебя не вижу!» – закричал Дима. «Иди за мной!» Он пошел на голос мимо Антонины Денисовны – та смотрела на него и улыбалась. «Чего это она пропустила Настю? – подумал он, взбегая по лестнице на чердак. Низкая чердачная дверь открылась, и тот же голос позвал его к смотровому окну: «Не боишься?» – «Нет», – ответил он и вышел на крышу. Внизу раскинулось спокойное море, светило солнце, но его лучи не слепили глаза. «Полетели к нашей беседке», – сказала Настя. «Я не умею летать». – «Неправда, умеешь, ты просто не веришь в это, ты сейчас ни во что не веришь». – «Ты права, я уже ни во что не верю, а сейчас у меня хотят отнять последнюю надежду на счастье». – «Я пришла, чтобы помочь тебе». – «Разве это возможно?» – «Да. Поверь в то, что мы снова будем вместе, у тебя вырастут крылья, и ты полетишь». – «Любимая, мы будем вместе!» – воскликнул он. Легкий порыв ветра подхватил его и поднял высоко в небо. Он посмотрел на руки и вместо них увидел большие серо-белые крылья. «Настя, я лечу! Где ты?» – «Я здесь». Он увидел ее внизу, она стояла на краю обрыва и с восхищением смотрела на него. Ветер играл ее волосами. «Ты выше чаек!» – воскликнула она. Он взмахнул крыльями и спустился к ней. «Любимая, я так скучал по тебе!» – Он обнял ее. «Видишь, я уже не боюсь, – произнесла она, – это ты научил меня не бояться. Ты помнишь, как мы рассказывали морю о мечтах?» – «Конечно помню». Она коснулась ладонью его щеки, и он почувствовал тепло. «Ты веришь в то, что они сбудутся?» – спросила она. «Да, верю!» – «Верь в это всем сердцем, и мы снова будем вместе», – сказала она и стала вдруг отдаляться от него. «Настя, куда ты?! Вернись!»

– Вернись! – услышал он свой голос и открыл глаза.

За окном серело унылое утро, предпоследнее утро уходящего года, но ему оно казалось самым светлым и радостным – впервые за много лет он увидел во сне лицо Насти! Счастье какое! Может, это вещий сон? Но он сразу отогнал эту мысль, посмотрел на часы и быстро встал с кровати.

Киев стоял в пробках, и Дима целых срок минут добирался до торгового центра.

Он купил настоящую елку, елочные игрушки, шелковый халат и большую мягкую игрушку – Карлсона.

Дядя Валя уже сидел в палате. Кати не было, она ушла на какие-то уколы.

– О, да это я! – Он выхватил Карлсона из рук Димы. – Красавец мужчина в самом расцвете сил! – воскликнул дядя Валя. – Это мне?

– А кому же?

– Спасибо! – Дядя Валя посадил Карлсона на подоконник и погрозил пальцем у его носа. – Смотри, не улетай! – И он принялся распаковывать елку. – Хорошо, что маленькая, а то я боюсь лазить на стулья. – Елка была ему до пупа. – Сам я тут не справлюсь.

Дядя Валя уже смотался за сторожем, и оба пыхтели, засовывая ствол елочки в подобие маленькой безносой ракеты на трех ножках, устремившейся в потолок, а Кати еще не было. Дима нетерпеливо ходил по палате.

Дверь отворилась, и вошла Катя.

– Ой, красота какая! – воскликнула она. – А запах какой! Боже мой, елки только в детстве так пахнут!

– С наступающим Новым годом, Катюша. – Дима протянул ей пакет с халатом.

– Ой, спасибо… – Она вынула халат, и ее лицо расплылось в улыбке. – У меня такого красивого еще не было.

Дима краешком глаза посмотрел на часы.

– Вы уходите? – встревожилась Катя. – Так быстро?

– Да, я должен ехать в Харьков.

– Обязательно позвони мне, как приедешь, слышишь? – сказал дядя Валя, не отрываясь от кропотливой работы.

– Не волнуйся, позвоню. Катя, а ты поедешь домой на Новый год?

– Да, завтра поеду, Богдан Евгеньич разрешил.

– Это правильно, Новый год надо встречать с любимыми и родными. Будь осторожна.

– Я уже второго числа вернусь. Подождите! – Катя бросилась к тумбочке и извлекла оттуда пакет. – Это вам… У вас таких нет, у вас вообще нет ничего вязаного…

В пакете были вязаные носки.

Дима еще раз поздравил всех с наступающим праздником и уехал. Он ехал и думал о том, что у него действительно нет ничего вязаного. Что очень давно у него были вязаные носки, и свитера, и шарфики – да чего только не вязали его бабушки! Он все это любил, но Лена как-то незаметно куда-то подевала вязаные вещи, и с их пропажей из дома ушло что-то теплое, бесценное. Ушли неповторимый уют, тепло.

А сейчас вернулись.

Глава 13

Предновогодний вечер был настолько теплым, что Дима гулял по двору в тонком свитере. Он обошел дом, сад и на каждом шагу удивлялся, как это Лена все успела – за восемь месяцев дом построила и привела в порядок весь участок! Для этого нужно года полтора, не меньше.

Он окинул взглядом результаты своего труда – елку перед домом, он наряжал ее целых два часа. У ворот посигналили. Это был Яровой. Дима открыл ворота и показал, куда поставить машину.

Рядом с Юрой сидела Таня Калашник. Юра припарковался, и они вышли из машины, за ними выскочил Давинчи.

– Привет! – Яровой обнял Диму. – Хорошо здесь! Надо же! – Он осмотрелся. – Ленка сотворила чудо!

Радостно поскуливая, Давинчи бросился к Диме, обнюхал его и побежал к дому. Там, на пороге, стояла Лена.

В кармане Димы зазвонил телефон.

– Мы уже подъезжаем, – сказал Гриша.

– Я вас встречу.

Сразу за Савченко приехали Андруховичи.

– Поразительно, – сказал Илья. – Гриша, это ты проектировал?

– Я, – ответил Савченко.

– А чего голос ворчливый? Чем ты недоволен?

– Да я хотел дом немного подвинуть. Лена еще пожалеет об этом.

– Да ни о чем я не пожалею, – возразила Лена.

– А че? Он нормально стоит, – сказал Яровой.

– Нет, не нормально. Терраса мало освещается.

– Хм… Так надо было подвинуть… – Яровой пожал плечами.

– Лена не разрешила.

– Лена, а почему ты не разрешила? – спросил Яровой.

– Почему? Гриша хотел уничтожить бабушкину клумбу.

– Не уничтожить, а перенести, – поправил Савченко.

– Я бы послушал специалиста, – сказал Юра. – Даже могилы переносят, а уж клумбу!

Все сидели в гостиной, когда со двора донесся громкий лай Давинчи. Юра подошел к окну. Пес лаял на клумбу.

– Не вовремя, до полуночи десять минут осталось! – проворчал Юра и выбежал во двор.

Гости с любопытством наблюдали, как Юра выбежал в ярко освещенный двор, как приказал лабрадору сесть – тот сел и уставился на хозяина. Юра что-то сказал псу – тот дернул головой, вроде как ответил. Юра еще что-то сказал – Давинчи встал и пошел к дому на полшага позади хозяина.

– Что это с ним? – спросил Дима.

– Не знаю, – пожал плечами Юра. – Завтра разберемся. Главное – успеть поднять бокалы.

Дима проснулся без четверти десять. Он с трудом раскрыл глаза и увидел не одну люстру, а две.

– Кажется, я перебрал… – Он закрыл лицо ладонями.

– Это точно, – сказала Лена, – тебе уже не тридцать и даже не сорок. – Она положила руку ему на лоб. – Слава богу, нет температуры.

– А что, должна быть? – спросил Дима.

– Конечно, вы же с Яровым босиком вокруг елки плясали.

– Вокруг елки?

– Да.

– Босиком?

– Да. Хорошо еще, что не нагишом!

– Да, пить надо меньше.

Лена встала с постели и набросила халат.

– Кажется, кто-то уже проснулся и вышел из дома.

– Это Юра.

– Почему ты так решил?

– Я не решил, просто знаю, что собаку надо выгуливать утром и вечером.

Дима был прав: к завтраку в столовой собрались все, кроме Юры и Тани.

– Кажется, голубки снова вместе, – шепнула Лена. – Хорошее начало года.

Она хотела еще что-то сказать, но дверь с грохотом распахнулась и в комнату ввалились Юра и Таня.

– Всем добрый день! – воскликнул Яровой; его лицо было красным от возбуждения. – Мы нашли много интересного!

С этими словами Юра расстелил на столе бумажную салфетку и высыпал на нее содержимое карманов. Все вскочили с мест и склонились над находками. Илья принялся осторожно разгребать кучку столовым ножом:

– Это советские двадцать копеек тридцатого года выпуска. Серебряное колечко… Лена, ты колечко не теряла?

– Я серебро не ношу.

– У вас тут благодатная земля, – не унимался Юра.

Среди находок были пуговицы, одна даже с пятиконечной звездой, кусочек цепочки, ракушка, звено браслета, три дешевенькие сережки, все разные, и множество того, что без предварительной чистки опознать было невозможно.

– Лабрадоры – прирожденные археологи, – с гордостью сказал Юра. – Мы с Давинчи работали в двенадцати экспедициях, он там сильно отличился, даже медаль получил от археологического общества.

– Все это лучше не чистить, а показать антиквару как есть. Я телефончик дам, есть у меня один хороший антиквар, интересуется всем советским. А это что? – Илья взял в руки что-то на цепочке и поднес к глазам. – Это подвеска, эмаль на серебре. – Он аккуратно провел по подвеске салфеткой и прищурился. – Здесь изображена роза. Какая красота!

– А ну дай, – попросил Гриша, надевая очки. – Ага… Это ростовская финифть, тридцатые-сороковые годы прошлого века.

– Можно посмотреть? – попросил Дима.

Гриша отдал ему украшение.

– Где вы это нашли? – спросил Дима у Юры, чувствуя, что может упасть, и опустился на стул.

– В дальнем углу сада.

Ветер раскачивал шары на елке.

Юра и Таня уезжали последними. Прежде чем сесть в машину, Юра отвел Диму в сторонку.

– Слушай, в этой клумбе, – он кивнул головой в сторону клумбы, – лежат чьи-то останки, собаки или кошки. Давинчи не ошибается… В общем, розы аккуратнее нюхай. – Он усмехнулся и пошел к машине.

– Ну вот, праздник закончился, – сказала Лена, кутаясь в шаль и направляясь к дому. – Пойдем, выпьем чаю, а то я продрогла.

– Не хочу, – ответил Дима.

– Чего ты мрачный? Расстроился, что все уехали? – Она улыбнулась.

– Нет, просто устал.

– Пойди полежи.

– Нет, мне еще надо кое-что сделать во дворе.

– Дима, ты плохо выглядишь, ты мало спал.

– Лена, скажи, пожалуйста, бабушка не имела привычки закапывать в клумбу собак или еще кого-нибудь?

Лена почувствовала, что бледнеет, но не могла взять себя в руки.

– В клумбу? – Она заставила себя рассмеяться, но получилось как-то фальшиво. – Что ты, она где-то по углам закапывала. Пошли чай пить!

– Иди сама.

Лена заглянула ему в глаза, снова улыбнулась, пожала плечами и пошла к дому. На крыльце остановилась и обернулась – сунув руки в карманы куртки, Дима смотрел на клумбу. Потом расстегнул молнию на куртке и быстро пошел к сараю, в котором хранился садовый инвентарь. Оттуда он вышел в одной рубашке и с лопатой в руке.

– Что ты собираешься делать? – спросила Лена.

Он молча воткнул лопату в землю и сорвал с клумбы зимний каркас.

– Не надо открывать розы! – Она подбежала к клумбе. – Они замерзнут!

Опустив голову, Дима молчал.

– Что с тобой, милый?

Он что-то вынул из кармана брюк.

– Это подвеска Насти, – сказал он, открывая ладонь.

– Насти? Какой Насти?

– Той самой!

– Той самой? Не понимаю… Какая связь? Ты что, думаешь, только у нее была такая подвеска? Да их тысячи!

Дима не ответил и воткнул лопату в клумбу.

– Что ты собираешься делать?!

– Я ничего не буду делать, если ты честно скажешь, почему не захотела переносить клумбу.

– Как почему? Это память…

– Вранье! – Дима наклонился и подсек лопатой корни розового куста.

– Остановись! – воскликнула Лена. – Не трогай розы!

– Лена, уйди! – Дима вырвал куст и бросил рядом с клумбой.

– Господи, да что ж это?! – Лена бросилась к кусту, но Дима подсек следующий, и она вернулась к клумбе.

– Не трогай мои цветы! – Она наклонилась и обхватила последний куст руками, но Дима подсек и его корни.

– Ты сошел с ума! Это очень дорогие розы!

– Лена, уйди, прошу тебя.

Она прижала пальцы к губам и побрела в дом.

Все очень плохо…

Нет, все будет хорошо, главное – не признаваться. Ни в чем!

Она выглянула в окно – яма уже была Диме по колено.

Он продолжал копать. Когда яма дошла до середины бедер, он остановился и наклонился.

Лена выбежала во двор. Дима осторожно разгребал землю руками.

Когда он выпрямился, в его руке была кость.

– Надо же! – воскликнула Лена. – Бабушка меня обманула, она обещала перенести боксера в другое место.

– Возможно, это не собачья кость.

Он пошатнулся и сел на край ямы.

– Что с тобой? Тебе плохо? – Лена метнулась к нему, но он выбросил вперед свободную руку. По его щекам текли слезы.

Лена остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Рассказать все, что она знает? Нет, это невозможно. Он обязательно спросит, почему она сразу не рассказала. Что она ответит в оправдание? И знает ли она всю правду?

Это было в середине девяностых. Она решила сделать бабушке сюрприз и через знакомых достала редкий розовый куст. Он был в большом саморазлагающемся горшке. Лена приехала, пока бабушка была на работе, переоделась, взяла лопату и принялась за дело. Когда яма была уже довольно глубокой, Лена увидела кости. Ее стошнило, и ноги сами понесли ее прочь от клумбы. Она пила чай с лимоном, когда приехала бабушка. Бабушка выслушала Лену и улыбнулась:

– Извини, что не предупредила, это боксер. Он же зимой сдох, и только в клумбе земля была рыхлая. Я его обязательно перенесу.

Они пообедали, хотя Лене кусок в горло не шел, и бабушка отвезла ее домой.

– Я сделаю экспертизу, – воскликнул Дима.

– Что?! – Она засмеялась. – Говорю тебе, это собака!

Лена почувствовала страшную усталость и нежелание говорить о чем-либо. Она вернулась в дом и застыла у окна.

Она никогда не спрашивала у мамы, куда уехала та девушка. Сколько денег ей дали? А незадолго до смерти, истерзанная болями, мама сама призналась. Настя оказалась простодушной и глупенькой. Только мама подсела к ней, как она тут же расплакалась и сразу все выложила – что ждет любимого, что у нее никого нет. Мама сказала, что поможет ей, что знает Диму, а сейчас Настя должна подумать о ребенке – она вся синяя от холода и, видимо, давно не ела. Настя согласилась, и мама отвезла ее к бабушке. Уже у бабушки мама сказала, что Дима ее зять, и потребовала немедленно выметаться из города, иначе Насте несдобровать. Настя отказалась. Тогда бабушка вышла из себя и бросилась на Настю. Девушка тоже оказалась не робкого десятка. Они сцепились, Настя упала и ударилась головой о край буфета. И все… Мама и бабушка положили ее в машину – а что им было делать?! – и поехали на окраину города. Там они выбросили ее из машины. И ее сумку тоже выбросили. Что было потом – мама не знает.

Дима выбрался из ямы и пошел в сарай. Он пробыл там несколько минут и вернулся с рулоном черных полиэтиленовых мешков. Он аккуратно сложил все в мешок и плотно завязал.

Закончив работу, он положил мешок в багажник и пошел в дом.

– А розы? Что теперь с ними будет? Они же погибнут, – сказала Лена, когда он проходил мимо нее в ванную комнату.

Он не ответил.

Она пошла в кухню, вынула из холодильника все, что в нем было, поставила на стол две тарелки и села в ожидании мужа.

Дима вышел в халате, вытирая волосы полотенцем.

– Ну, ты закончил? – бодрым голосом спросила она. – Давай поедим, осталось много вкусного.

– Я уезжаю, – бросил он, не останавливаясь.

– Хорошо, мы уедем, но я голодная, и тебе пора поесть. – Она почти бежала за ним по коридору.

– Я уезжаю один.

– Как один? А я?

– Ты оставайся, я позвоню тебе.

– Оставаться? Здесь? Ладно, я розы посажу, пока тепло… пока земля не замерзла.

– Нет! Яму не трогай!

Пока он одевался, она стояла у двери спальни. Пока он выезжал со двора, она стояла на крыльце.

– Пожалуйста, не уезжай, – шептала она, не в силах сдержать слезы.

Ворота закрылись.

– Не уезжай! – изо всех сил закричала Лена и упала на колени. – Я люблю тебя! Это не я! Я не хотела!

Это потом она не хотела и жалела о содеянном, а тогда ой как хотела навести на Настю порчу, даже спать не могла!

Подвеску она нашла в бабушкином дворе. Украшение валялось прямо под ногами, втоптанное в грязь. Лена ни с чем не могла его спутать – это оно висело на шее Насти, когда они впервые встретились, и ее имя было на обратной стороне. Лена взяла украшение и тайком от мамы поехала к гадалке.

– Какую порчу хочешь навести? – поинтересовалась гадалка.

– Чтобы у этой твари ребенок не родился! – выпалила она.

– Не боишься?

– Нет!

– Ты успела, – сказала гадалка, – порча на бесплодие накладывается только в високосный год. А если дети появятся, то им счастья не видать.

– Надо, чтобы ребенка вообще не было! Никогда!

– А у тебя есть дети?

– Пока нет.

– Смотри, девка, чтоб не пришлось дорого заплатить, – предостерегла гадалка, но Лена оставалась непреклонна.

Гадалка взяла подвеску, провела Лену в маленькую комнату, освещенную тремя толстыми свечами, и они сели за стол. Наведение порчи заняло около получаса: гадалка шептала, плевала, шипела, размахивала руками, выкрикивала непонятные слова, во что-то обмакивала украшение и что-то на него сыпала. Потом завернула подвеску в красную тряпку и наказала закопать под сухой осиной или любым сухим или бесплодным деревом. А Лене наказала месяц не ходить в церковь – Лена туда и не собиралась. Лена закопала подвеску в конце сада, под засохшей липой. Липу потом выкорчевали, а подвеска куда-то делась – может, кроты утащили. Получается, что нет.

Все бы показалось невинной шуткой, если бы не срывы беременностей на двадцать четвертой неделе – ведь мама, после того как увезла Настю, сказала, что у той двадцать четвертая неделя беременности. Больше они об этом с мамой не говорили, даже после срывов.

– А люди не верят в возмездие… – горько усмехнулась Лена, глядя в небо.

Теперь уже ничего нельзя изменить, и вообще – она так устала бороться. Она всю жизнь боролась за любовь – и к чему это привело?

Она поднялась на ноги, собрала покалеченные кусты и отнесла в сарай.

* * *

«С таким грузом ехать по городу нельзя, – подумал Дима, – могут остановить, обыскать». Да мало ли на что есть риск нарваться в первый день нового года, когда практически каждого водителя можно оштрафовать за вождение в нетрезвом виде.

Он повернул за угол, остановился и взял телефон.

– Илья, мне срочно нужна твоя помощь.

– Что случилось?

– По телефону не могу.

– Где ты?

– Недалеко от дома.

– Хорошо, я выезжаю.

Дима видел, как Лена проехала мимо. Она уже звонила ему несколько раз, но он отклонил вызовы. Она прислала эсэмэску: «Позвони», – но он не ответил. Он будто существовал вне реальности и вне времени, все его чувства притупились, и ему нужно было только одно – как можно скорее узнать, чьи останки лежат в мешках.

Может, это боксер?

Он о многом успел подумать, пока дождался звонка Ильи.

– Я на Новгородской. Ты где?

– Сворачивай к моему дому, я стою на первом перекрестке.

– Что случилось? – спросил Илья, выйдя из машины.

Дима открыл багажник.

– В этом мешке останки.

– Останки? Чьи? – деловито осведомился Илья.

– Не знаю, могу только догадываться. Возможно, боксера, возможно, женщины и ребенка, точнее, плода. Не знаю. Если бы череп был…

– А что, черепа нет?

– Нет, – сказал Дима и похолодел. – И кости все раздроблены. Это неудивительно, там, где я нашел это, все время лопатой орудовали.

– А где ты нашел?

– Пока не спрашивай…

– Хорошо. И какая помощь тебе нужна?

– Сделай экспертизу.

Илья задумчиво почесал небритый подбородок.

– Я знаю, экспертизу проводят только по решению суда, – сказал Дима, – но очень прошу тебя помочь. Это важно для меня.

– Хорошо, я выполню твою просьбу. – Он вопросительно посмотрел на Диму. – Если это человеческие останки, кто эта женщина?

Так уж повелось, что о женщинах Дима и Илья никогда не говорили.

– Она… она… – В горле высохло, и Дима закашлялся. – Я любил ее, я… люблю ее.

– А плод?

– Возможно, это мой ребенок.

– Ну и дела! – Илья почесал тщательно выбритый подбородок. – Значит так, завтра утром мы вместе поедем к одному хорошему человеку. Мне понадобятся клетки эпителия с внутренней поверхности твоей щеки. Пожалуйста, не завтракай.

– А можно сначала определить, кто это, а потом уже со мной сравнивать?

– Хорошо, давай так и сделаем.

– Сколько времени уйдет на экспертизу?

– Ну, если очень попросить, то три-четыре дня. А Лена в курсе?

Дима кивнул.

– М-да… – Он снова почесал подбородок. – Тогда возвращайся домой и жди меня. Я сейчас съезжу в офис и возьму необходимые документы на случай, если остановят, и приеду к тебе.

Дима закрыл ворота, несколько минут постоял возле клумбы – розовых кустов возле нее уже не было – и пошел в дом. Он лежал на диване и смотрел в потолок. Он думал о Лене, о том, что она обманула его тогда, в Одессе, сказав, что беременна. Что она всю жизнь опутывала его своей любовью, как веревками, и с каждым годом дышать становилось все труднее.

Где же та граница, за которой любовь превращается в невыносимую муку для обоих? И почему оба терпят, хотя она становится все невыносимее?

Потому что миром правит любовь, какая бы она ни была – светлая, добрая, слепая или жестокая. Она всегда выше всего, она сильнее любого чувства, она способна на изощренное коварство, только бы выжить. И если кто-то скажет, что любовь легко превращается в ненависть, не верьте ему. Это не ненависть, это любовь, но оскорбленная и защищающаяся.

Снова позвонила Лена. Он ответил.

– Ты где?

– На Шатиловке.

– Ты поел?

– Нет.

– Что собираешься делать?

– Ничего.

– Тогда приезжай домой – или я к тебе приеду.

– Не надо, я хочу побыть один.

– Но ты не ел, я приеду и…

– Нет, не приезжай, я хочу побыть один.

Илья вернулся через час и забрал мешок.

– Ты ближайшие дни будешь в Харькове? – спросил он.

Дима кивнул.

– Тогда жди моего звонка.

Дима смотрел ему вслед, пока машина не скрылась за поворотом, а потом поднял глаза к небу – невидимый самолетик рисовал на безоблачном голубом небе белую дымчатую полоску. И Дима решил поехать в аэропорт, просто так. И еще решил не вызывать такси, а поехать на метро и на маршрутке, чего давно не делал.

Решение было правильным – толпы пассажиров, суета и гул самолетов отвлекали от собственных мыслей. Дима бродил по залам, наблюдал за людьми, слушал их разговоры и все больше убеждался, что не только у него есть проблемы, но от этого легче не становилось. Набродившись, он зашел в кафе. Он пил кофе у стойки, когда услышал настойчивый женский шепот, и обернулся.

– Поехали домой, прошу тебя…

У стены, за столиком, сидели мужчина и женщина. Ее лицо было в слезах.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Перестань, люди вокруг! – сказал мужчина.

– Я не смогу без тебя… – Женщина зарыдала в голос и вдруг упала на колени.

Мужчина хотел уйти, но женщина вцепилась в полы его пальто.

– Ты с ума сошла! – Он пытался вырвать из ее рук пальто.

– Я тебя не отпущу! – закричала женщина, и тут он перестал дергаться.

– Нет, теперь ты меня не удержишь, – тихо сказал он, – я жил с тобой только ради дочери, но сегодня она улетела, у нее началась своя жизнь, и у меня начнется своя.

Женщина отпустила пальто, и он ушел. Она так и осталась стоять на коленях.

Дима подошел и протянул руку.

– Оставьте меня! – сказала женщина, с трудом поднимаясь на ноги.

Шатаясь, она побрела к окну и уперлась лбом в стекло. Глядя на ее вздрагивающие плечи, он не чувствовал жалости. И впервые за много лет не чувствовал себя виноватым перед женой. Все эти годы Лена культивировала в нем чувство вины, но за эти дни оно исчезло, испарилось, будто его и не было. Он понял: Лена что-то знала и молчала.

Он вернулся на Шатиловку поздно вечером и сразу уснул. Разбудил его сильный запах дыма, проникающий в приоткрытое окно.

Дима надел халат и открыл окно – было все так же тепло, утреннее, далеко не зимнее теплое солнышко освещало террасу. Во дворе у соседей жарили шашлык. Он вынул из кармана подвеску и принялся пристально рассматривать со всех сторон – судя по коррозии, она долго пролежала в земле. Солнечный лучик осыпал ее золотой пылью, и в этой пыли Дима увидел какие-то закорючки на тыльной стороне. Он вернулся в дом, нашел в новеньком письменном столе старую лупу и включил настольную лампу. В ярком свете закорючки сложились в буквы: большую «Н» и маленькие «а», «т» и «я». Ниже: «лий» и число «1982». Насте подарили подвеску на шестнадцатилетие, а это в 1982 году, значит, Настя родилась в 1966. А он не знал, он действительно старше…

– Лена! – крикнул он в трубку. – На подвеске имя Насти и ее фамилия!

Лена ничего не сказала и прервала разговор.

Дима снова позвонил:

– Лена, говори, что ты знаешь!

– Что я знаю?! – заорала жена после паузы. – Я знаю, что ты всю жизнь любил эту сучку, знаю, что ты уничтожил меня, мою жизнь, моих детей! Будь ты проклят вместе со своей Настей! Все! Я подаю на развод! Имей в виду, дом – мой, квартира моя, и я еще половину киевской квартиры у тебя отсужу! Половина акций предприятия…

Дима не дослушал и прервал разговор.

Боясь оставаться в одиночестве, боясь сойти с ума, Дима снова пошел туда, где много людей. До позднего вечера он бродил по торговому центру, поужинал в ресторане и вернулся домой выпивши. И снова он увидел любимую во сне. Она смотрела на него и улыбалась. Он сказал, что получил ее письмо, а она смотрела и смотрела. Он коснулся ее руки – рука была теплой. «Ты жива!» – воскликнул он и проснулся.

Господи, сделай так, чтобы то была собака, иначе он сойдет с ума. А может, он уже сошел с ума?

Он еще два дня ходил по торговым центрам, переписывался по электронке с Катей, звонил дяде Вале, благодарил судьбу, что не нужно думать о работе, и не отвечал на звонки Лены, два раза был в кино, один раз в боулинге. Илья позвонил ему, когда он выходил из боулинга.

– Ну что?!

– Не кричи, – сказал Илья, – это собака.

Дима едва не выронил телефон и, шатаясь, оперся спиной о стену.

– Алло?

– Я здесь, – прохрипел Дмитрий, – это хорошо, только не дает ответов на все вопросы. Скажи, у тебя есть кто-то… Мне нужна собака, чтобы порыскала по саду.

– Зачем?

– Затем, что та подвеска, ростовская финифть… Помнишь?

– Да, помню.

– Это ее подвеска.

– Так… давай не по телефону. Я сейчас приеду.

– Я не дома.

– Скажи, где ты, и я приеду.

Да, он сходит с ума: Илья ему не перечит, смотрит на него как на умалишенного, разговаривает медленно, вкрадчиво. Волнуется. Попросил телефон выключить. Дима выключил.

– Ты думаешь, эта женщина закопана на вашем участке? – спросил Илья, отводя Диму подальше от автомобиля и внимательно заглядывая в глаза.

– Да.

– Но Давинчи уже бегал по саду. Это он вынюхал останки?

– Да, в клумбе.

– Я так и понял.

Илья снова заглянул в глаза:

– Дима, а тебе не кажется…

– Что я параноик? – перебил его Дима.

– Я не знаю, как это называется, но ты, кажется, перенапрягся.

– Пожалуйста, прошу тебя, давай проверим сад, и я обещаю больше никогда, ни при каких обстоятельствах…

Илья положил руку ему на плечо:

– Я не требую от тебя обещаний, я просто волнуюсь о твоем здоровье.

Дима опустил голову.

– Тогда помоги мне.

– Хорошо, – коротко ответил Илья. – А с останками что делать? Сжечь можно?

– Сжигай.

– Хорошо. С кинологом я постараюсь договориться на завтра, пока погода теплая. – Он жалостливо посмотрел на Диму. – Может, ко мне поедешь?

– Спасибо. Отвези меня домой.

Илья сдержал слово и утром приехал с кинологом и лабрадором, очень похожим на Давинчи. Через полтора часа кинолог клятвенно заверил Диму, что никаких человеческих останков на его земле нет.

Попрощавшись с Ильей, Дима позвонил Лене.

– Лена, я хочу сказать, что ты была права, это собака.

– Ну вот, видишь, – весело сказала она, – а ты такое придумал. Хватит кукситься, езжай домой. Я на тебя не сержусь.

– Ты на меня не сердишься?! – удивленно переспросил Дима. – Дорогая, это верх цинизма, и я больше не хочу жить в этом вранье!

Да, теперь он даже не мог представить, что сейчас поедет домой той же дорогой, войдет в тот же подъезд, сядет на тот же диван, снова будет делать вид, что слушает Лену. А Лена, как вчера и позавчера, будет сокрушаться, что бросила хорошую работу, что не хотела, но превратилась в домохозяйку. Поплачет, а потом, без перехода, будет радоваться, что спит сколько хочет, с удовольствием занимается домашним хозяйством, – и от этих мыслей по его спине больше никогда не поползет леденящий холодок.

Теперь он будет жить так, как хочет его сердце. А оно хотело одного – чтобы никто и никогда не мешал ему жить любовью к Насте, живой ли, мертвой, но только так он станет самим собой. Он больше не будет наступать себе на горло, не будет страдать, он будет просто жить. Он снова будет искать Настю, даже если для этого придется объехать весь мир. Первое, что он сделает, – поедет в Одессу, сядет на буну и будет слушать чаек и ветер, который когда-то играл волосами Насти.

Он вынул из кармана подвеску и поднес к губам.

– Спасибо, родная, за вечную любовь…

Дима поцеловал подвеску, и его сердце охватило щемящее предчувствие. Он вспомнил святого Николая и улыбнулся.

Глава 14

Январь 2017 года

– Дмитрий Семенович! – воскликнула Катя, когда Дима вошел в палату. – Моя мама приехала!

– Отлично, я с удовольствием с ней познакомлюсь.

– Ага! Ох, мамуля, от нее ничего не скроешь… Талант гадать у меня от нее. Она позвонила мне и спрашивает: «А ты где, доченька?» Так спросила, что я сразу все выложила. Она умеет. Я, говорит, во сне тебя видела. Она у меня очень забавная, вещие сны видит. Да-да! – не унималась Катерина. – Я боялась, что она накричит на меня, а она просто сказала, что я дурочка.

– А ты веришь в вещие сны?

– Конечно, они же сбываются, как в них не верить? Это как не верить в то, что завтра встанет солнце. Эти сны только надо уметь разгадывать, понимаете?

– Надо быть гадалкой, как ты?

– Нет, надо, чтобы сердце было открыто чудесам.

– И это говорит женщина с университетским образованием?! – Дима усмехнулся.

– Не смейтесь… – Катя обиделась. – Может, ваша Настя вам что-то и говорит во сне, а вы как чурбан, простите…

– Ладно, это я так… Ну, видишь, теперь тебе нечего скрывать от мамы. Маму вообще-то грех обманывать.

– Больше не буду. Вот еще! – Катя махнула рукой. – Она свои работы привезла, они вон там. – Катя указала рукой на большой прямоугольный пакет у стены. – Мама в Киеве с кем-то договорилась, у нее все это купят. Дайте мне пакет, пожалуйста.

Дима подал, и она вынула из него листы, завернутые в пергаментную бумагу.

– Вот, смотрите, – Катя развернула бумагу и протянула Диме черно-белую картину-паспарту.

На картине был изображен заснеженный двор большого дома. Это был двор Хованских, не такой, как сейчас, – таким он был лет двадцать назад. В правом углу, на скамейке, сидела еще молодая тетя Нина, у ее ног стояло алюминиевое ведро, из которого торчал веник.

– Дмитрий Семенович, вы чего?! Уроните! – услышал он испуганный голос Кати.

Дима чуть не выронил картину.

– Что это с вами?

– Где твоя мама?

– У Богдана Евгеньича…

Он вышел в коридор и, чуть не налетев на медсестру, помчался к кабинету Богдана.

– Там посетитель! – испуганно воскликнула секретарша, увидев Диму.

– Знаю. – Он толкнул дверь.

Он не слышал, как дверь за его спиной захлопнулась, – он вообще ничего не слышал, в его ушах звенело. Он плохо понимал, что сейчас будет, что он скажет, он просто смотрел на рыжеволосую женщину, сидевшую к нему спиной.

– Дмитрий! – услышал он сквозь звон в ушах голос Богдана, который смотрел на него с беспокойством. – Познакомься, это Оксана Романовна, мама Кати Шумейко.

Сердце у Димы упало, он с трудом устоял на ногах.

– Ты в порядке? – Богдан привстал с кресла, а женщина, как в замедленном кино, повернулась и посмотрела на Диму серо-голубыми глазами.

Ее губы шевельнулись. Шум в ушах стих, и он услышал самый дорогой голос во вселенной:

– Дима!

– Настя!

Она встала… Все такая же худенькая… Он не мог двинуться с места, боялся, что это сон или мираж, что она сейчас исчезнет.

– Дима… – прошептала Настя, хватаясь рукой за край стола.

– Настя? – удивленно спросил Богдан. – Дмитрий Семенович, что происходит?

Они его не слышали. Они уже держали друг друга за руки и не видели ничего вокруг. Он коснулся рукой ее лица.

– Настя… Любимая… Ты?

На ее глазах были слезы.

– Я знала…

– Что ты знала, родная?

– Мне сказали… Давно… Что это будет… Господи, как же это… – Слезы потекли из ее глаз.

– Не плачь, любимая. – Он вытирал ее слезы и улыбался. И конечно, сейчас на его лице было выражение, которое папа называл дурацким.

– Мы снова вместе… Настя… – Он крепко обнял ее и закрыл глаза, вдыхая аромат ее волос. – Я столько лет искал тебя…

– Я жила любовью к тебе…

Они говорили на одном дыхании и замолчали в один миг.

Богдан сказал что-то еще, а потом вышел из кабинета, и они еще долго стояли обнявшись. А потом сели рядышком и заговорили. Одновременно. И засмеялись. Смеясь, они ударялись лбами, хватали друг друга за руки и говорили, говорили… Ни о чем и обо всем сразу.

Дима вынул из кармана подвеску и вложил ей в руку.

– Ты нашел ее… Значит, я там ее потеряла?

– Да.

Она прижала руки к груди, и по ее щекам снова покатились слезы.

– Не плачь, все позади. – Дима взял ее за плечи.

– Прости меня, – она крепко прижалась к нему, – я тогда не могла поступить иначе.

– И ты прости меня, – прошептал он, и на его лицо снова вернулась та самая дурацкая улыбка.

* * *

Дождь закончился. Средиземноморское солнце быстро согрело прибрежную гальку и выманило из шумного кафе завсегдатаев. Они устроились на пластмассовых стульях и, потягивая вино из стаканов, устремили взоры к горизонту.

– Жаннетт, сколько они там будут болтаться? – спросила старушка у женщины лет пятидесяти.

– Яхту арендовали на пять дней.

– Они уже трое суток не подплывают к берегу, – заметил кряжистый мужчина в кепке. – Они что, из Украины приехали?

– Да, – ответила хозяйка маленькой яхты, прикладывая козырьком ладонь ко лбу.

– И что они там делают?

– Кто знает… – Жаннетт улыбнулась.

– Странно, уже немолодые люди.

– Ничего странного.

Яхта покачивалась на волнах там, где остановилась три дня тому назад. Сын Жаннетт отвез Дмитрия и Настю, а потом она забрала его на катере.

– Нашли время! – проворчал владелец кепки. – Дожди!

– При чем тут дожди? – возразила старушка. – У них любовь, понимаешь? Давно я не видела, чтоб вот так любили. Они насмотреться друг на друга не могут, уж я в этом понимаю!

Они не могли насмотреться друг на друга.

– Кажется, был дождь?

– Кажется, да.

– Тебе холодно?

– Нет.

– Я люблю тебя.

– Я люблю тебя…

Они не могли наговориться. Теперь, спустя столько лет, уверенные в своем счастье, они всматривались друг в друга и не верили своим глазам. И только море и небо были свидетелями их счастья.

В первую же ночь, утомленный любовью и ошалевший от счастья, Дима узнал, что произошло в том самом счастливом году его жизни.

Настя вернулась из санатория в Сумы, и заведующий детским садом потребовал, чтобы она в благодарность за поездку стала его любовницей. Настя отказалась, и он стал преследовать ее. Она сказала, что ждет ребенка, и заведующий вышел из себя. А однажды вечером он подкараулил, когда она была одна на кухне, и напал на нее. Он разорвал на ней одежду, но Настя вырвалась и ударила его сковородой по голове. Получилась огромная шишка. Заведующий вызвал милицию, и Настю арестовали. За что? За воровство продуктов – так сказал заведующий, и ему поверили. Мол, он застал ее на горячем. Завели уголовное дело, уволили с работы, сняли с квартирного учета, взяли подписку о невыезде и запретили работать по специальности. Настю никто не слушал, и она чувствовала себя бездушным существом – это было ужасно. Все от нее отвернулись, и, когда деньги были на исходе, пришла Света и сообщила, что у нее есть адрес Димы. Настя собрала самое необходимое, плюнула на все и уехала в Харьков.

Там она простудилась, потому что провела во дворе Димы четыре долгих дня. Отчаявшись, Настя написала ему письмо, но утром снова пошла во двор. Она уже вся горела, чувствуя, что заболела по-настоящему, когда к ней подошла женщина. «Ой, что же вы, беременная, сидите на морозе!» Настя все ей рассказала как на духу. Женщина пообещала найти Диму – мол, она его знает – и предложила поехать к подруге погреться и поесть. Они приехали в какой-то частный дом, и женщина сообщила, что она теща Димы и Насте лучше убраться из города подобру-поздорову. А потом удар по голове… Она пришла в себя за городом на обочине дороги. Кое-как добралась до общежития и вдруг видит – на крыльцо поднимается заведующий с милиционерами. Она успела спрятаться за трансформаторной будкой и, как только за ними захлопнулась дверь, бросилась на вокзал, а в камере хранения у нее начались схватки.

Ее отвезли в роддом рядом с вокзалом, и там она родила шестимесячную Катюшу. Она думала, что дочка не выживет, но случилось чудо – в роддоме работала очень хорошая женщина-врач, говорили, она и не таких тяжелых выхаживала. Врач все время говорила: «Верь только в хорошее, представляй, как ты бегаешь с дочуркой по лугу, по берегу реки, как покупаешь ей куклу, как помогаешь выбирать свадебное платье».

И Настя верила всем сердцем, что все будет хорошо! Катя набрала нормальный вес только через три месяца, после чего их выписали.

Настя вышла за ворота и остановилась – возвращаться было некуда. Сцепила зубы, утерла слезы, повесила на плечо тяжеленную сумку, прижала к груди дочку и пошла на автовокзал.

На территорию детского дома она не рискнула войти, а попросила мальчугана позвать дядю Рому. Дядя Рома выслушал ее и посоветовал Насте Палий исчезнуть навсегда и в Харьков больше не ездить, даже если она будет умирать от тоски. Пока он делал новые документы, она жила у его знакомой недалеко от детдома, а потом дядя Рома отправил ее в Луганскую область к человеку, которого когда-то вытянул из-за решетки.

Так появились на свете Шумейко Оксана Романовна с дочерью Катей, и волосы у нее уже были не длинные золотистые с медным отливом, а короткие и черные как вороново крыло.

А потом?

Потом она много раз ходила на вокзал, покупала билет до Харькова, но так и не поехала. А когда Катюше было четыре годика, к ним на улице подошла женщина, волосы светлые, вся в черном: черная блузка, черные брюки, черный шелковый шарф закрывал шею до самого подбородка.

Подошла, коснулась Настиного плеча. Настя испуганно вздрогнула, отвернулась, втянула голову в плечи, крепче сжала руку дочери и хотела уйти, но вдруг услышала:

– Не бойся меня, я вот что скажу… Ты особенная, ты умеешь любить. И он тебя любит. Ты увидишь его, но будет это нескоро.

Улыбнулась и ушла…

Ранним утром море перестало шуметь, и на берегу погас огонек, а двое влюбленных на яхте только-только уснули счастливым сном – начался отсчет их новой любви, новой жизни. Они лежали обнявшись, а с крышки чемодана на них смотрели два совершенно одинаковых рыжих лисенка. Только у одного были обгрызены уши…

P. S. Спасибо, февраль! Ты самый лучший месяц в году!

Content

Таня Винк
Прости за любовь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14