Дарья Донцова

Астральное тело холостяка

© Донцова Д. А., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Глава 1

«Если вы придете на первое свидание с кирпичом в руке, то девушка сразу поймет: у этого парня серьезные намерения – и выйдет за вас замуж…»

Обычно, находясь в машине, я слушаю классическую музыку, но сейчас, включая радио, явно не туда нажал пальцем, попал на какую-то другую волну, услышал сию странную фразу, произнесенную хриплым женским голосом, и пришел в изумление. Мое богатое воображение тут же развернуло такую картину: я вовсе не Иван Павлович Подушкин, а некая хрупкая дама, которая увидела, как к ней, разодетой в пух и прах, приближается мужчина с увесистым кирпичом… Что бы сделал я в данном случае на месте той красавицы? Ответ однозначен: немедленно скинул бы туфли на высоких каблуках и дал деру босиком. Мысль о свадьбе в мою голову уж точно не пришла бы. Но я уже не раз убеждался, что представителю сильного пола не дано понять ход мыслей прекрасной половины человечества.

– Кирпич-то при чем? – раздался из радиоприемника густой бас.

Интересно, что ответит ведущая?

– Ох уж эти мужчины… – защебетало меццо-сопрано. – Пословицу помните? Что должен сделать настоящий мачо?

– Не знаю, – признался ее собеседник.

– Построить дом, посадить дерево, родить сына, – перечислила балаболка. – Поэтому, если вы явитесь на свиданку с кирпичом, любая женщина сразу сообразит, что вы готовы возвести особняк. Так что, мальчики, имейте это в виду, если хотите добиться руки любимой. Уверяю вас, прихватите с собой каменюку – и ни одна из нас не устоит.

Лежавшая рядом на пассажирском сиденье Демьянка тихо заскулила. Я посмотрел на псину, покачал головой и не удержался от комментария, обращаясь к своей четвероногой спутнице:

– Ничего себе… Ведущей, пожалуй, следовало сказать: «Возьмите в одну длань кирпич, в другую саженец, а на шею повесьте табличку: «Я купил памперсы». Еще меня смущают слова, что мужчина должен «родить сына». На мой дилетантский взгляд, употребление в данном контексте глагола «родить» неверно. Даже при огромном желании ни у меня, ни у другого мужчины не получится произвести на свет ребенка. «Воспитать сына» – вот это возможно. И если уж говорить о камнях применительно к ситуации, то дамам больше понравился бы бриллиант размером с кирпич. Надеюсь, я не кажусь тебе занудой?

Демьянка, естественно, не ответила на мой вопрос, но внезапно вскочила, поставила передние лапы на «торпеду» и завыла. Я, во время своей речи отвернувшийся от лобового стекла, снова посмотрел вперед и – быстро нажал на педаль тормоза. Автомобиль резко остановился, меня бросило вперед, собака упала с сиденья. Я выпрямился и перевел дух. Хорошо, что у моей иномарки есть функция экстренного торможения, благодаря ей мне удалось не наехать на мотоцикл, который лежал прямо посередине дороги. Интересно, где его владелец?

Я вылез наружу и крикнул:

– Молодой человек! Господин байкер! С вами все в порядке?

– Нет, – донеслось из придорожной канавы.

Я занервничал, пошел на звук и увидел в овраге фигуру в защитном костюме мотоциклиста… ярко-розового цвета.

– Девушка, вам плохо? – испугался я.

Стоящий на коленях человек обернулся. У него была густая черная борода и усы, я ойкнул.

– Вот так шлушай, – сказал мужик.

– Простите, что? – не понял я.

– Шука! Шволошь! – орал байкер. – Шелюшть!

Я начал лихорадочно искать по карманам мобильный. Все ясно: у бедняги случился инсульт прямо во время движения, несчастный упал с мотоцикла, покатился в овраг, у него нарушена речь.

– Эй, куда жвонишь? – неожиданно довольно внятно произнес пострадавший.

– В «Скорую», – объяснил я. – Не волнуйтесь, вам помогут.

– Я ждоров! – отрезал байкер. – Прошто шелюшть потерял и ищу ее. Шделай милошть, помоги! Линжы выпали тоже, ни фига не вижу.

– Что вы потеряли? – не сообразил я. И услышал в ответ:

– Линжы и шелюшть. Эшклюжив.

Я спрятал сотовый. Так… Парень не болен, он просто странно разговаривает. Потерял линзы и что-то еще. Говорит – шелюшть! Что это такое?

– Видел, што шюда улетела, – шамкал незнакомец. – Шерт! Шерт! Ее делать што лет! А Шаши нет. Нет Шаши! Беж него не шделают.

И тут к оврагу с громким лаем подбежала Демьянка.

– Ой, шобака! – воскликнул байкер.

– Она не кусается, – предупредил я. – Демьянка добрая собака, просто лаять любит.

– Шам такой, люблю поорать, – засмеялся байкер.

Я увидел его открытый рот и сообразил:

– Челюсть! Вы потеряли вставные зубы!

– Шихнул, – продолжал веселиться мотоциклист.

– Чихнули? – уточнил я.

– Ага, – кивнул байкер. – От вшей души шихнул, и линжы ш шелюштью улетели в овраг. Найти не могу.

Я стал ворошить руками опавшие листья. Кстати, поясню: на дворе январь, но снег пока не выпал, погода скорее напоминает ноябрь.

– Шпашибо, – сказал байкер, роясь в сухих листьях.

Сколько времени мы пытались найти вставные зубы, сказать не могу, мне показалось, что вечность. В конце концов я продрог до костей. Человек, который ездит в машине, не носит теплые ботинки на толстой подошве и дубленку, посему на мне были тонкая кожаная куртка и замшевые туфли, неудивительно, что пальцы моих ног превратились в эскимо.

– Ах ты, шукин шын! – взвыл вдруг байкер. – Штервец-молодец! Дай, пошелую шобаку!

Я обернулся и увидел Демьянку – она отчаянно махала хвостом, держа в пасти зубной протез.

– Ура! – завопил байкер, выхватил у псины зубы и живо запихнул их себе в рот.

– Протез ведь грязный! – не выдержал я. – Его надо помыть!

– Где ты тут кран видишь? – захохотал мотоциклист.

– У меня в машине есть бутылка с водой, – сказал я.

– Уже поздно, – ответил мужик. – Микробы от грязи дохнут. У тебя суперпес, выручил меня. Прикинь, у меня такое строение челюсти, что протез сделать – жуткий геморрой. И мне нужен бриллиантовый.

– Бриллиантовый? – удивленно переспросил я.

Байкер оскалился. Я увидел, что два его клыка украшены сверкающими камнями, и закашлялся.

– Самая модная фишка сезона, – заржал байкер. – Я же ее брендовой сделал, для клиники Нинки старался. А она – стервятина. Бесплатную рекламу от меня получила, да еще идей корзину, и что? Урулила к Степану. Я в шоке! У тебя визитка есть? Давай сюда.

Я протянул незнакомцу карточку, тот со словами:

– Ну, я поехал! – запихнул ее в карман.

Прежде чем я успел вымолвить слово, байкер оседлал свой драндулет, водрузил на голову розовый шлем, украшенный черными перьями, завел мотор и – исчез за поворотом.

Демьянка разразилась лаем.

– Согласен с тобой, – кивнул я, – он забыл сказать нам «спасибо». Ладно, покатили домой, надеюсь, более никаких происшествий не случится.

В кармане затрезвонил мобильный, я вынул трубку и услышал приятное сопрано.

– Добрый день. Соблаговолите позвать к телефону Ивана Павловича.

– Слушаю вас, – ответил я.

– Вы господин Подушкин? Владелец частного детективного агентства? – уточнила дама.

– Именно так, – подтвердил я.

– Ваш телефон мне дал один человек, – продолжала женщина, – сказал, что вы поможете. У меня проблема, но не хочется обсуждать ее по телефону. Есть ли у вас, Иван Павлович, свободное время?

На данном этапе у меня клиентов не было, но я не стал признаваться в этом, ответил:

– Есть окно сегодня. В четырнадцать часов вас устроит?

– Прекрасно! – обрадовалась дама. И пояснила причину своей радости: – Смогу сегодня же домой уехать.

– Вы не москвичка? – насторожился я. – Извините, я не выезжаю в другие города. Простите, как вас зовут?

– Ох, забыла представиться… – смутилась собеседница. – Мое имя Екатерина Сидорова. Живу в области, это пятьдесят пять километров от столицы. Город Бойск. Слышали о таком?

– Не довелось, – признался я, выезжая на скоростную магистраль.

– Неудивительно, – вздохнула Екатерина, – у нас нет особых достопримечательностей, обычное поселение. Для вас это далеко?

– Нет, – ответил я.

– Значит, беретесь мне помочь? – снова обрадовалась женщина.

– Давайте сначала встретимся, и вы расскажете, что случилось, – предусмотрительно попросил я. – Приезжайте к двум часам.

Глава 2

Едва я вошел в квартиру, как в холле появился Борис и встревоженно спросил:

– Что с нашей девочкой?

– Великий ветеринар, к которому мы ездили, ничего не обнаружил, – сообщил я, – вынес вердикт: псина здоровее кабана.

Демьянка села, но тут же взвизгнула и вскочила на лапы.

– Но она не может сидеть! – воскликнул Борис. – Неужели доктор этого не заметил?

– Я обратил внимание эскулапа на сей факт, – вздохнул я.

– А он что? – спросил Борис.

Я снял ботинки и надел теплые домашние тапочки.

– Мы сделали узи, сдали все анализы и…

– И? – повторил Борис.

Я развел руками.

– Ничего. Организм Демьянки работает, как настоящие швейцарские часы, и псинка в идеальном состоянии с головы до пят.

– У собак нет пяток, – заметил мой секретарь.

– Демьянка здорова от носа до кончика хвоста, – усмехнувшись, поправился я. Затем поднял лежащий у вешалки мячик и бросил его в коридор.

Демьянка со всех лап кинулась за игрушкой, а я посмотрел на Бориса и развел руками:

– Больное животное так носиться не станет.

– Верно, – согласился помощник. – Собачка не может сидеть, ей дискомфортно.

– Врач предположил, что у Демьянки стресс после родов, – пояснил я. – Ветеринар дал телефон специалиста, который справляется с подобными проблемами, вот его визитка.

– Прямо сейчас позвоню, – засуетился Борис. И тут раздался звонок в дверь.

Я посмотрел на экран домофона, увидел весьма пожилую даму в темном платье с бесчисленным количеством украшений из жемчуга и удивился. Кто это? Почему на незнакомке нет верхней одежды? На улице ведь холодно.

– Вам кого? – спросил Борис.

– Вас, – ответил слегка искаженный домофоном голос.

Секретарь распахнул дверь.

– Добрый день, господа, – величаво кивнула старуха, вплывая в холл, – я Эмма Эмильевна Розалиус.

– Очень приятно, – хором сказали мы с Борисом.

– Живу в квартире под вами, – продолжала дама.

– Да? – удивился мой помощник. – Вроде апартаменты принадлежат Николаю Сергеевичу Онуфину, а он постоянно обитает за границей…

– Это мой сын, – перебила его Эмма Эмильевна. – Со вчерашнего дня я ваша соседка и убедительно прошу не шуметь. Я профессор, работаю дома, пишу монографию.

– Иван Павлович тоже не любит кавардак, – вставил свою реплику Борис.

– Наденьте на ребенка носки! – потребовала Эмма Эмильевна.

– На какого ребенка? – не сообразил я.

– На вашего, – отрезала ученая дама.

– Иван Павлович холостяк, – пояснил мой секретарь, – у него нет детей.

– Отсутствие жены не означает отсутствия детей, – резонно заметила гостья.

Вдруг из коридора послышались грохот, звон, топот. В холл влетела взъерошенная Демьянка, таща в зубах игрушку.

– Крыса! – взвизгнула бабка. – О великие боги Олимпа!

– Она плюшевая, – объяснил я и попытался отнять у псины игрушечную мышь.

Демьянка ловко увернулась и унеслась.

– В квартире нет детей, – повторил Борис.

– Зато здесь живет пес, – заметила госпожа Розалиус, – что намного хуже малолетнего ребенка, у которого всего две ноги. У пса же их четыре, и все топают. Наденьте на него тапки. На бесшумном ходу.

– На кого? – опешил Борис.

– На вашего кобеля, – уточнила соседка.

– У нас девочка, – поправил я.

– Половая принадлежность источника шума меня не интересует, – хмыкнула дама, – просто устраните помеху моему творчеству.

– Сомневаюсь, что для собак выпускают домашнюю обувь, – протянул Борис.

– Существует магазин «Тихий дом», – заявила пожилая дама, – там приобретете нужное. Не желаю слышать топот! Я работаю! У вас есть два часа. Если по истечении сего времени мешающий мне дискомфорт не исчезнет, вызову Григория Алексеевича.

Высказавшись, Эмма Эмильевна развернулась и ушла, забыв попрощаться.

– Кто такой Григорий Алексеевич? – спросил я. – Боря, вы в курсе?

– Понятия не имею, – пожал плечами секретарь.

– Хм, есть, оказывается, на свете какой-то великий и ужасный Григорий Алексеевич… – засмеялся я.

– Некоторые люди с возрастом делаются чудными, – вздохнул мой помощник. – Ну как ей может досадить беготня Демьянки? В доме прекрасная звукоизоляция. И сейчас без пяти час, то есть ясный день, а не поздний вечер или ночь. Полагаю, что нам не нужно подчиняться приказу престарелой леди. Чего ради ехать в магазин «Тихий дом»? В это время мы имеем полное право даже работать перфоратором.

– Без пяти час? – опомнился я. – Мне пора, скоро клиентка появится.

– Идите, Иван Павлович, а я уберу осколки вазы, которую, похоже, кокнула Демьянка, – пригорюнился Борис.

– Почему вы думаете, что собака разбила какую-то вещь? – удивился я.

– Перед тем, как она ворвалась в холл, из коридора донеслись грохот и звон, – напомнил Борис. – Полагаю, это погибла напольная ваза, которая стояла у входа в ваш кабинет.

Я обрадовался:

– Серо-голубая пузатая бадья, на которой изображены не пойми кто с треугольными головами?

Борис пошел в коридор и сообщил оттуда, слегка повысив голос:

– Увы, да.

– Отлично! – заликовал я. – Сей предмет был приобретен Николеттой на благотворительном приеме, который ее заклятая подруга Кока устраивала для спасения австралийских зебр.

Борис вернулся в холл и удивленно спросил:

– А в Австралии живут зебры?

– Нет, конечно, – развеселился я. – Но это не смутило Коку. Она арендовала ресторан, созвала журналистов, разных знаменитостей, а также художников и скульпторов. Мало кому известные деятели искусств пожертвовали свои произведения, селебрити их купили, деньги передали в фонд спасения зебр Австралии, о мероприятии написали газеты-журналы. Звезды пришли на вечеринку, чтобы засветиться в прессе, живописцы-скульпторы преследовали ту же цель, Кока жаждала славы благотворительницы, это сейчас модно. Все гости остались довольны, а что чувствуют зебры, никто не знает. Николетта приобрела на редкость уродливую вазу. Поставить ее у себя в особняке маменька не пожелала, но и выбросить «красоту» рука у нее не поднялась. И что она сделала?

– Подарила ее сыну, – усмехнулся Борис.

– В яблочко! – кивнул я. – На беду, день моего рождения пришелся на следующий день после мероприятия, и моя добрая матушка торжественно вручила мне вазу со словами: «Ваня! Это уникум, работа великого Родена, специально для тебя ему заказывала».

– Разве француз ваял вазы? – удивился Борис. – Я всегда считал его скульптором. И Франсуа Огюст Роден скончался в начале двадцатого века.

– Вы во всем правы, – сказал я. – Но объяснять такие тонкости, как и вообще что-либо, Николетте не стоит. Естественно, мне пришлось взять презент и рассыпаться в благодарностях. Я поместил вазу именно в коридоре в надежде, что она вскоре разобьется.

– Давно заметил: чем страшнее вещь, тем дольше она служит хозяину, – хмыкнул Борис. – Но в конце концов «красавица» завершила свой земной путь.

– Чрезвычайно рад сему обстоятельству, – улыбнулся я, сняв с вешалки куртку. – Все, мне пора в офис.

Глава 3

– Моего отца Игоря Семеновича Сидорова убили, – заговорила потенциальная клиентка, усаживаясь в кресло, – а местные сыщики этого не признают. Сначала они даже заикнулись, что произошло самоубийство. А это категорически невозможно, суицид исключен. У меня нет претензий к начальнику полиции Бойска, он хороший человек… Ох, забыла сказать: мой папа был настоятелем местного храма, его второе имя отец Дионисий. Так что суицид исключен. И в случайную смерть я не верю. Но понимаете, у главного полицейского нашего околотка есть вышестоящее руководство, и вот оно изо всех сил пытается представить кончину священника как несчастный случай. Почему? Не хотят шума. Извините, я, наверное, путано говорю. Очень нервничаю…

Я внимательно слушал посетительницу, возраст которой оказалось трудно определить. Лицо Сидоровой было без морщин, но одежда никак не подходила молодой женщине – на Екатерине длинное, почти до пят, темно-серое, смахивающее на балахон платье, застегнутое у горла на пуговицы. Волосы ее уложены в прическу, которую любят балерины и артистки цирка, то есть собраны в тугой пучок на затылке. Ни украшений, ни косметики. И куртка, которую она сняла в прихожей, самая простая. И ботинки на плоской толстой подошве.

– Самоубийство исключено, – повторила клиентка.

– Почему полиция решила, что это суицид? – спросил я.

– Сейчас объясню подробно, – пообещала Екатерина.

– Весь внимание, – кивнул я и стал слушать ее неторопливый рассказ.

…Тридцать лет назад подмосковный город Бойск был селом, в котором проживало несколько старух. Существовали они благодаря работающей в деревне церкви – одна стояла у свечного ящика, другая служила уборщицей, третья крутилась в трапезной. Денег бабульки имели копейки, но они кормились при храме и были довольны судьбой. В пяти километрах от Бойска работала еще одна церковь, где служил совсем юный батюшка, так вот там прихожан было больше. В советские времена посещение богослужений не приветствовалось, но местным верующим было наплевать на негодование коммунистов, они постоянно ходили на службу к молодому священнику в деревню Марково. А храм в Бойске посещали единицы. Там настоятелем служил старенький отец Владимир, которому давно пора было на покой. Жил отец Владимир бедно, детей не имел. Жена его, матушка Ирина, прекрасная хозяйка, вставала в четыре утра и сама управлялась с коровой, козой, курочками, огородом и оранжереей.

Почему церковь в Бойске, где в воскресенье на литургию собиралось от силы пятнадцать человек, не закрывали, не знал никто. Но храм работал. Облачение отца Владимира изрядно истрепалось, из экономии батюшка не зажигал электричество, служил при свечах, коих горело мало. Зимой в церкви стоял холод – котельная работала на угле, а он был дорогой, поэтому практически не топили. Но благодаря матушке Ирине священник не голодал. Местные старухи и нищие могли пообедать в трапезной, там всегда были горячий суп и хлеб.

В одно дождливое осеннее утро матушка попросила мужа пойти в храм в резиновых сапогах. Но отец Владимир отказался, сказал, что нельзя вести службу в непотребном виде, и, как всегда, обул свои единственные черные ботинки на тонкой подошве. Во дворе церкви образовалась огромная лужа, батюшка промочил ноги и два часа стоял на каменном полу в мокрой обуви в едва топленном помещении. Отцу Владимиру исполнилось тогда семьдесят лет, видно, организм его был ослаблен. На следующий день он слег с воспалением легких, а через неделю умер. Отпевать его приехал молодой священник из церкви, что в деревне Марково, куда ходила основная масса местных прихожан. После похорон он сказал матушке Ирине, что власти изо всех сил пытаются закрыть храм в Бойске и скорей всего им это удастся.

– Что будет дальше, ума не приложу, – горевал настоятель. – Отца Владимира нет, меня куда-нибудь переведут. Останутся наши прихожане никому не нужны.

Назавтра матушка Ирина неожиданно уехала в Москву, чем безмерно удивила односельчан – на их памяти она дальше деревни Марково не каталась. Отсутствовала вдова неделю, а когда вернулась, обрадовала всех новостью: в Бойск вот-вот приедет новый священник, совсем молодой, недавний выпускник семинарии. И вскоре на самом деле появился отец Дионисий. Прибыл он не один, а с младенцем, девочкой Катей, нескольких месяцев отроду. Местные старушки начали шептаться. Где мать ребенка? Почему батюшка приехал только с дочкой? Отчего сразу не стал служить, а сидит в избе? По какой причине матушка Ирина не освободила приходский дом для нового настоятеля?

Дней через десять старейшая жительница Бойска Матрена Филипповна Реутова постучалась в избу к матушке Ирине и без особых церемоний поинтересовалась:

– Объясните нам, как дальше жить: ездить в Марково или ждать, пока отец Дионисий на службу соберется? Уж которое воскресенье мы без исповеди и причастия.

– Не шумите! – строго заговорила вдова. И пояснила: – Заболел отец Дионисий, с температурой свалился. И дочка его захворала. Грипп у них тяжелый.

– Жена-то его куда подевалась? – не справилась с любопытством Матрена.

– В родах умерла, – печально ответила матушка Ирина, – остался отец Дионисий один с младенцем на руках. Он поправится и начнет служить. А я ему с Катюшей помогу.

Отец Дионисий действительно встал на ноги и приступил к работе. Матушка Ирина стала заботиться о преемнике отца Владимира и о девочке.

Весной в храм, что в Маркове, во время службы ввалились пьяные парни с автоматами и расстреляли прихожан, убили батюшку. Уходя, бросили в алтарь гранаты. Ветхое здание церквушки развалилось от взрывов. Преступников быстро вычислили, оставшиеся в живых прихожане в один голос говорили следователю:

– Это братки Митьки Косого. Он хотел венчаться, а батюшка ему отказал, пояснил: «Великий пост идет, надо подождать». Бандит обозлился, заорал: «Иди бубни, что надо, а то хуже будет, плевать мне на твой пост». Настоятель снова про то, что не может обряд совершить. Косой взбеленился и вон чего устроил.

Церковь в Маркове не восстановили, и люди стали ходить в Бойск. Отец Дионисий оказался весьма предприимчивым, у него были в Москве знакомые богатые бизнесмены, которые щедро жертвовали деньги на храм. Потом неподалеку от деревеньки одна крупная иностранная фирма построила завод по производству шоколадок.

Через десять лет некогда убогое село стало не узнать, Бойск превратился в симпатичный городок. Церковь отремонтировали, купола засияли новой позолотой, прихожан стало много. Матушка Ирина по-прежнему вела хозяйство отца Дионисия, воспитывала Катю и преподавала в воскресной школе. А батюшка, в миру Игорь Семенович Сидоров, основал культурный центр. Сейчас его посещает много детей и взрослых, для них работают разные кружки: пения, танцев, кулинарии. Священник помогал ребятам из неблагополучных семей, во время каникул всегда открывал для них что-то вроде лагеря. При храме работал кабинет помощи, где сидел психолог, с которым могли обсудить разные проблемы как прихожане, так и неверующие. Благодаря отцу Дионисию церковь стала очень популярна, она являлась местом, куда шли в горе и радости. К сожалению, матушка Ирина скончалась, но она застала расцвет Бойска и сказала незадолго до кончины своей воспитаннице:

– Увижу в Царствии Божьем отца Владимира и расскажу ему, кого Господь для укрепления нашего храма послал, береги своего отца.

Катенька вышла замуж за приходского старосту, у нее трое детишек. Но молодая женщина не просто домашняя хозяйка, она помогала отцу, заведовала воскресной школой, вела кружки.

И все шло хорошо до того дня, как отца Дионисия нашли мертвым у подножия колокольни. Эксперт недолго думая объявил: это самоубийство. Но никто из прихожан его словам не поверил. Глубоко верующий священник не мог покончить с собой! Возмущенный народ, не согласный со скоропалительным выводом криминалиста, толпой отправился в полицию и потребовал дополнительного расследования. Патологоанатому велели еще раз осмотреть тело, и он вынес вердикт: у отца Дионисия случился инсульт. В момент мозгового удара священник, находившийся на колокольне, пошатнулся и упал вниз. Суицида не было, произошел несчастный случай, батюшку можно отпеть.

Народ успокоился, отплакал на похоронах. Но у Кати в душе росло беспокойство, а в голове роились вопросы. Зачем папа полез на колокольню, да еще поздним вечером? Что он там делал? Связано ли это с приходом мужчины, который посетил батюшку незадолго до его смерти?..

– Вас удивило, что к отцу Дионисию кто-то заглянул? Он не любил гостей? – уточнил я, перебив рассказчицу.

– Гости… – протянула Екатерина. – Дверь в нашем доме не закрывалась. В те годы, когда еще не появилась мобильная связь, прибегали, если позвонить требовалось. Например, заболел кто и надо «Скорую» вызвать. У батюшки же телефон имелся, его еще отцу Владимиру поставили. Да и вообще, если чего надо, люди обращались к отцу Дионисию. К нему шли за утешением, советом, поддержкой, благословением. Короче, не зарастала тропа к дому батюшки, он никому не отказывал. Пока матушка Ирина жила, она регулировала поток страждущих. Отец был прозорлив, и если что-то кому-то советовал, лучше было его послушаться. Те, кто поступал наперекор, потом горько раскаивались. Папа знал прошлое, видел будущее.

– Обладал экстрасенсорными способностями, – уточнил я.

Екатерина перекрестилась.

– Нет! Упаси вас Бог считать отца Дионисия колдуном, ведьмаком. Он просто смотрел на человека, и перед ним открывалась вся его жизнь. Как-то раз к нему подошла прихожанка, попросила обвенчать ее. Папа спросил, кого девушка выбрала в спутники жизни, помрачнел и посоветовал ей: «Подожди пару лет». – «Почему?» – удивилась она. – «Просто подожди, – повторил отец. – Ты мне объяснила, что познакомилась с суженым в Интернете. Не следует бежать под венец, не узнав мужчину как следует. Куда ты торопишься? Венчание ответственный шаг. Пообщайся с женихом подольше. И не оформляй пока брак в загсе, не живи с ним до свадьбы вместе. Нет тебе моего благословения». А девушке очень хотелось замуж, и она, не послушав батюшку, пошла подавать заявление. Но осуществить задуманное не удалось – по дороге в загс невеста упала, сломала обе ноги, очутилась в больнице.

– Бывает такое, – кивнул я. – У некоторых людей хорошо развито предчувствие, ваш папенька ощутил…

– Вы не дослушали, – остановила меня клиентка. – Жених услышал от доктора, что невесте предстоит долго лечиться, вероятно, она останется хромой, и бросил ее. Девушка через пару лет вышла замуж за врача, который ее лечил, и вскоре узнала шокирующую новость: бывший жених расписался с другой, а через шесть месяцев после свадьбы убил свою супругу в припадке ревности, парень оказался душевнобольным. Выходит, мой отец уберег свою прихожанку от великой беды. Так вот, собственно, о гостях в доме папы. Матушка Ирина пыталась сдерживать поток посетителей, но у нее плохо получалось. После ее смерти роль Цербера стала исполнять я. Прежде всего я повесила на дверь объявление: «Отец Дионисий принимает страждущих во вторник и четверг, с часу дня до пяти вечера. Убедительная просьба записаться заранее и в другое время батюшку не беспокоить». Народ сначала возроптал, люди привыкли в любой момент священника дергать. Но потом все успокоились, стали приходить по записи. Моя изба стоит напротив отцовской. Десятого ноября я ушла от папы в девять вечера, попросив его дверь за мной запереть. Вернулась к себе, стала посуду мыть. На кухне у нас окно, я тарелки вытирала и нет-нет да смотрела на улицу. А там, прямо около калитки, горел большой фонарь, я хорошо видела двор папы и вход в его дом. И в какой-то момент заметила, что на крыльцо поднялся молодой мужчина, отец его впустил. Я разозлилась, хотела пойти и выгнать непрошеного гостя. Еще подумала, помню, что некоторые люди на редкость эгоистичны и бесцеремонны, вот надо ему, и все тут… Но заплакал младший сын – упал, нос разбил, и я к ребенку кинулась. А когда снова в окно посмотрела, увидела, что отец с тем парнем уже по улице идут в сторону храма. Я их спины видела. Отец в своем старом пальтишке и в скуфейке[1]. И тогда в голову мне пришла мысль: это, наверное, Паша Ветров к папе прибежал. У него отец сильно заболел, грипп подцепил, и, видимо, Филиппу Петровичу совсем плохо стало, вот сын к батюшке и поспешил. Ой, мне так стыдно стало, что я разозлилась! Пошла поэтому Трехканонник[2] читать. А утром папу у колокольни нашли.

Глава 4

– Вы рассказали полиции про гостя? – спросил я.

Екатерина кивнула.

– С Павлом беседовали? – продолжал я.

Сидорова расправила на коленях юбку.

– Да. Ветров к батюшке не заглядывал. Филипп Петрович жив-здоров, грипп у него прошел. Перепутала я. Меня кожаная куртка того парня в заблуждение ввела, у нас только Паша такую носил.

Я встал и включил кофемашину.

– На мой взгляд, все мужские кожаные куртки одинаковы. Или она была ярко-розовая, в перьях?

По лицу Екатерины скользнуло подобие улыбки.

– Нет. Но она необычная: на спине выложены блестящими камушками череп и кости. Когда парень на крылечке стоял, на аппликацию свет от уличного фонаря упал, и она ярко заискрилась. Павел работает в охране коттеджного поселка. Там вахтовый метод: трое суток он у шлагбаума дежурит, отдыхает в каптерке, а потом два дня дома. Когда я впервые у Ветрова эту куртку увидела, то не удержалась, сделала замечание: «Ну и ужас ты купил! Лучше не носи такое». А Паша в ответ: «Что бы ты, Катюха, понимала… Сама-то одеваться не умеешь, наряжаешься, как старуха. Это самый модный прикид, от очень дорогого дизайнера. Моих денег не хватит купить даже пуговицу от такой куртки. И в России его изделия не продаются, только за границей». Я ему не поверила, знала, что Павел приврать любит: «Да ну? И где же ты этот эксклюзив раздобыл? В Париж слетал?» Ветров зубами скрипнул: «Нет. Мне шмотку отдал парень из поселка. Он богатый, в деньгах купается». Вот тут мне совсем неприятно стало.

Екатерина замолчала. Я поставил перед ней чашечку кофе.

– Выпейте, я сделал вам капучино.

– С молоком? – уточнила посетительница.

– Со сливками, – ответил я.

– Простите, сегодня среда, день постный, – отказалась Катя.

– Вы в данный момент путешествующая, – улыбнулся я, – вам можно. А почему вы расстроились, когда услышали про подарок?

Сидорова отодвинула от себя чашку.

– Паша мечтает о красивой жизни и очень завистлив. Если смотрит телевизор, обязательно скажет: «Вот почему у этого артиста все есть – и бабло, и слава, и на экране он мелькает постоянно? Я, между прочим, лучше пою, а ничего не имею». Ему нравятся девушки, но не наши, местных он презирает. Ветров ездит в Москву, по клубам ходит, пытается познакомиться с богатыми-знаменитыми, но они на него внимания не обращают. Как-то раз одна из тех, к кому парень приставал, прямо ему заявила: «У входа в клуб стоит твоя шикарная иномарка? В кошельке у тебя золотая кредитка? Конечно же, нет. А я с нищими не знакомлюсь. Да ты так одет, что рядом стоять стыдно!» Павел распереживался, прибежал к моему отцу за советом, не исповедовался, просто интересовался, как ему себя вести, чтобы фифы на него внимание обращали. Сидели они на кухне, а я в соседней комнате белье гладила и разговор слышала. Папа мой ему объяснил: «Не смотри в чужой огород, в своем урожай собирай, вон сколько у нас молодых прихожанок, замуж любую взять можно. Но до того, как под венец пойти, учись, Паша. И на работу хорошую устраивайся».

Екатерина махнула рукой.

– Не в коня корм, не послушал парень совета. Через неделю Филипп Петрович примчался: «Отец Дионисий, спасите! Пашку в Москве в магазине за кражу арестовали. Посадят ведь идиота, всю жизнь парню сломают… Сделайте что-нибудь!» Папа в столицу поехал, ночью с Павлом вернулся. Мне потом рассказал, что случилось. Ветров решил красиво одеться и пошел в дорогой магазин. Набрал разных вещей, мерил их, мерил, и так продавщицу запутал, что та забыла, сколько рубашек-брюк у покупателя в кабинке. А Ветрову только того и надо. Он срезал ценники, натянул новое, поверх надел свое и пошел на выход. Не подумал, дурачок, что в примерочных кабинках камеры стоят.

– Разве разрешено устанавливать видеоаппаратуру в зонах, где люди раздеваются? – удивился я.

– Не знаю, – пожала плечами Сидорова. – Но в том магазине видеокамеры имелись. Отец еле упросил управляющего не губить Павлу судьбу, сошла ему кража с рук. А вскоре после того случая Ветров сказал, что куртку ему подарили. Вот у меня нехорошие мысли и возникли: может, это не презент? Что, если он сам чужую вещь взял? За несколько месяцев до смерти папы Ветров пристроился в ресторане петь. Голос у него и правда хороший, если б ему позаниматься, толк бы вышел, но учиться он не желал. На легкие деньги польстился – в кабаке ему посетители купюры на сцену кидают. Я это все вот к чему рассказала: в день, когда отец погиб, Паша работал, с десяти вечера до шести утра пел в ресторане.

Я убрал со стола чашку с капучино и поставил на ее место другую с обычным кофе.

– Откуда вам это известно?

– Ветров сказал, когда я стала интересоваться, зачем он к отцу Дионисию поздно вечером прибегал, – пояснила Екатерина.

Я молча смотрел на молодую женщину. Хм, либо воришка Павел соврал дочери священника, либо к батюшке заглянул другой человек, который стал последним, кто видел отца Дионисия живым.

– Папу убили, – продолжала тем временем Сидорова. – Он не мог прыгнуть с колокольни. Его столкнули. Самоубийство невероятный грех, ни один верующий его не совершит, тем более священнослужитель! Даже если на секунду представить… что… Нет-нет, это невозможно! Но если все же предположить… В общем, отец никогда бы не сделал этого за две недели до закладки камня купальни.

– Простите, о чем вы? – удивился я.

Екатерина сделала глоток кофе и выложила мне новую историю.

…Среди прихожан отца Дионисия есть замечательная женщина, Фаина Леднева. Она учительница младших классов, очень любит детей, но своих у нее нет, Господь ей ребенка никак не давал. От сорокалетней Фаи ушел муж, но она не впала в отчаяние, полностью посвятила себя ребятам из неблагополучных семей. Зарплата у сельского педагога небольшая, да только трудолюбивый человек, живя на земле, никогда не останется голодным и раздетым. Фаина держит корову, коз, кур, поросят, выращивает овощи, у нее много плодовых деревьев. Учительница читает книги по садоводству-огородничеству, действует по науке, поэтому получает большой урожай, часть которого продает на базаре. Леднева, как говорили когда-то, «зажиточная», но ее богатство от умной головы и невероятного трудолюбия. Деньги Фаина не копит, тратит их на ребятишек, которым не повезло – родились у алкоголиков или наркоманов. Леднева покупает им одежду, кормит-поит, доводит их, так сказать, до ума.

Два года назад Фая взяла под свою опеку Наташу Панину, мать которой всю беременность пила, курила, глотала всякие таблетки. Стоит ли удивляться, что девочка родилась больной? Ната еле-еле ходила, опираясь на костыли, вечно сидела голодная, выслушивала от «ласковой» маменьки бесконечные попреки типа: «Досталась мне уродка, корми теперь ее…», терпела побои. Фаина забрала Наташу к себе, начала с ней заниматься. Малышка научилась читать, писать, стала получать заслуженные пятерки. Этого мало – Леднева очень хотела поставить Нату на ноги в прямом смысле слова. Но все врачи, которые осматривали девочку, в один голос твердили:

– К сожалению, ничем помочь не можем, эта болезнь не лечится.

Фаина глубоко верующая, поэтому она регулярно приводила Наташеньку в церковь, научила девочку молиться.

Два года назад в дом к Ледневой постучалась старушка, попросилась переночевать. Фаина впустила ее, стала расспрашивать, куда она путь держит, почему идет одна пешком.

Бабушка, ее звали Олимпиада Михайловна, сказала, что у нее большие проблемы со здоровьем. Она работает в монастыре в трапезной, и недавно мать-настоятельница, видя, как плохо поварихе, посоветовала ей съездить в город Бойск. Там, мол, есть церковь, а за ней в лесу родник целебный. В начале девятнадцатого века в том бору глухой мальчик-пастух нашел на земле икону, поднял ее и увидел, как в этом месте забила вода. Подросток умылся и обрел слух. До революции там стояла часовенка, много народа приезжало к целебному источнику. Коммунисты разрушили часовню, а сам ключ закидали камнями, завалили мусором. Надо расчистить святое место, искупаться в воде, и недуг уйдет. Олимпиада послушала настоятельницу и отправилась в дорогу. До Бойска добралась на электричке, а на автобус денег у нее не хватило, пришлось шагать пешком.

Наутро Фаина, Наташа и Олимпиада Михайловна пошли искать место, где мог находиться источник. И довольно быстро его обнаружили – в лесу на самом деле были развалины какой-то небольшой постройки. Местные жители о них знали, но почему-то считали, что это руины дома жившего там давным-давно управляющего барским имением, которое хорошо сохранилось (в советские годы в нем сделали дом отдыха).

Учительница и старушка начали разгребать завал, Наташа пыталась им по мере сил помочь. Понятно, что за один день с такой задачей не справиться, поэтому странница поселилась у Ледневой. Через месяц женщины расчистили родник. Олимпиада Михайловна стала в нем купаться, а Фаина велела окунаться Наташе. Через полгода случилось чудо – и повариха, и девочка поправились.

– В это верится с трудом, – пробормотал я.

Екатерина улыбнулась.

– Да, скептики так говорят. А еще добавляют: «Наверное, бабка и не болела вовсе, внешне-то не видно, что у нее с печенью». Да, не видно. Но Наташа-то ходит! Нет, бегает! Наш врач ахнул, когда девочку увидел, и вымолвил только одно: «Чудо!»

Я молча слушал Екатерину. Не уверен, что эскулап из Бойска отличный доктор, он просто поставил неверный диагноз.

– Девочку возили на консультацию в Москву? – задал я резонный вопрос.

– Нет. Зачем? – удивилась Сидорова. – Фая, правда, хотела ее столичному врачу показать, но для бесплатной консультации нужна бумага. А ее главный врач поликлиники не дал, заявил Ледневой: «Количество направлений ограниченно». Николай Сергеевич мне объяснил: «Наталья Панина безнадежна, ей никогда на ноги не встать. Дам направление ребенку, которому нельзя помочь, и отберу шанс стать здоровым у малыша с излечимой болезнью». Я верю Николаю Сергеевичу, он опытный врач. «Если вы так за Панину переживаете, то можете отвезти ее в Москву за свой счет, положить на обследование в частную клинику. Только услышите там все тот же вердикт: безнадежна». И откуда Фаине деньги на медобслуживание в коммерческой больнице взять? Леднева узнала, сколько там стоит один день пребывания, и чуть в обморок не рухнула. Наташа после купаний выздоровела. Это точно.

Екатерина несколько раз перекрестилась.

– Чудо… Чудо… Чудо…

Потом помолчала немного и продолжила:

– Народ потянулся к роднику. Кто ни попьет, всем лучше делается. Отец Дионисий воду освятил, и решили возводить купальню. Начали деньги собирать. На двадцатое ноября назначили день закладки первого камня. Папа разработал церемонию, готовился к приезду гостей. Даже наш мэр обещал прибыть. Мы все жили в предвкушении праздника. И вдруг… Отец Дионисий решил прыгнуть с колокольни? Да как в такое можно поверить?

Я посмотрел на раскрасневшуюся клиентку.

– В начале разговора вы сказали, что местный эксперт изменил свое мнение, сообщил: отец Дионисий упал вследствие инсульта.

Екатерина поморщилась.

– Да. Поэтому папу отпели и упокоили так, как положено хоронить церковнослужителей. Но через день после похорон Леонид, судебный врач, напившись до положения риз, растрепал своей жене и ее подруге, что переделать заключение ему велело начальство, а на самом деле отец Дионисий самоубийца. И полетели по Бойску сплетни. Но я точно знаю: отца силой отвели наверх и столкнули.

– Откуда у вас такая уверенность? – осведомился я.

– Папа очень боялся высоты, – нехотя призналась Екатерина, – он даже на стремянке не мог стоять, от страха колени подламывались. Как-то мы с прихожанами совершили паломническую экскурсию в Звенигород, в Саввино-Сторожевский монастырь. Там такая красота! Благодать! Обратно ехали через Москву, у нас был автобус нанят. Водитель очень приятный попался, он предложил: «Давайте подвезу вас к смотровой площадке на Воробьевых горах, а? Все равно ведь мимо покатим. Оттуда шикарный вид, сделаете фото». Все обрадовались. И что получилось? Отец к ограждению приблизился… и вдруг посерел, за меня схватился, шепчет: «Доченька, уведи меня поскорей, но тихо». Еле-еле ноги передвигать мог, такой его ужас охватил, когда вниз посмотрел. Хотя, на мой взгляд, там совсем не страшно, да и парапет высокий. Вот скажите, Иван Павлович, вы на колокольню когда-нибудь лазили?

Я покачал головой. А Екатерина пояснила:

– Наверху очень маленькая площадка, открытая, создается ощущение, что на облаке стоишь. Отец туда никогда не поднимался. Я уверена: убили моего папу. Специально на башню завели и сбросили, чтобы опозорить, самоубийцей выставить.

Глава 5

– Лишить себя жизни невероятный поступок для священнослужителя и вообще для любого истинно верующего человека, – произнес Борис, узнав от меня подробности беседы с новой клиенткой.

– История церкви знает случаи добровольного ухода священников из жизни, – возразил я. – Хочу завтра съездить в Бойск. А вас попрошу выяснить все что можно об Игоре Семеновиче Сидорове. Он же не сразу стал отцом Дионисием. Что случилось с его супругой? От чего она скончалась? Екатерина сказала, что ее мать умерла в родах. Но давайте найдем точную информацию.

– Нет проблем, – кивнул Борис.

– Как Демьянка? – перевел я разговор на другую тему.

– Бегает, веселится, ест, спит, – отрапортовал секретарь. И тут же добавил: – Но сидеть не может. Сразу взвизгивает и встает. Хочу завтра показать ее обычному врачу.

– Я водил псинку к профессору, – напомнил я.

– Иногда простой доктор видит то, чего не замечает академик, – вздохнул Борис. – Так-то она бойкая. И аппетит у нее, как у Гаргантюа.

Словно в подтверждение его слов, собака с оглушительным лаем кинулась в холл. И через секунду раздался звонок в дверь.

– Вот всегда Демьянка заранее человека чует, когда тот еще на лестнице, – усмехнулся Борис и ушел в коридор.

Я остался в кабинете, открыл книгу, но погрузиться в чтение не удалось. Дверь комнаты резко распахнулась, ударившись о шкаф со справочниками.

– Привет! Принес подарок, – объявил громкий голос.

Я повернул голову и увидел байкера. Да-да, того самого, который потерял на дороге челюсть. На сей раз он был наряжен в ослепительно зеленые бриджи и красный пуловер. На ногах у него были носки в желто-черную полоску, на шее висело штук десять цепей, на запястьях дребезжали браслеты. Волосы у него стояли дыбом, на шее чернела татуировка – то ли дракон, то ли динозавр, в руках неожиданный гость держал коробку.

– Мерзкая дрянь! – проорал байкер. – Неблагодарный мэн! Таких надо давить, как тараканов. Хрясь – и нету!

– Иван Павлович, – запричитал из коридора Борис, – я его не впускал, объяснял, что господин Подушкин принимает в офисе. А сей господин меня отодвинул, сказал, что получил от вас адрес, является вашим другом…

– Все в порядке, мы знакомы, – остановил я помощника. И обратился к байкеру: – Но, простите, я не знаю вашего имени…

– Моего? – изумился гость.

Я кивнул и пояснил:

– На дороге не успел спросить, дал вам свою визитку и…

– Ты меня не узнал? – с неподдельным удивлением спросил байкер.

– Нет. А должен? – в свою очередь изумился я.

– Во дает! – засмеялся мотоциклист и повернулся к Борису. – Эй, мужик! Скажи своему хозяину, кто я.

Секретарь отвел взгляд в сторону.

– Простите, но я вас впервые вижу.

Байкер положил коробку на диван и хлопнул себя руками по бедрам.

– Шутите, да? Меня невозможно не узнать!

Мы с Борисом переглянулись.

– Я Безумный Фред, – наконец-то представился гость. – Ну, сообразили?

– Добрый вечер, Безумный Фред, – заулыбался я, – рад знакомству. Что привело вас в мои пенаты? Как нашли адрес? На карточке его нет.

– Дерьмо вопрос, – махнул рукой гость, – я позвонил одному своему клиенту, тот и выдал всю инфу на тебя. По имени-фамилии все выяснил. Скотина глупая!

Борис попятился в глубь коридора. Я заулыбался еще шире. Похоже, секретарь сообразил, что впустил в квартиру психа, и наконец-то собрался спешно звонить в полицию.

– Не желаете чаю? – соловьем запел я.

– Лучше коньяку, – заявил мотоциклист, – вон из той бутылки, в ней шикарное пойло.

– Вы за рулем? – поинтересовался я.

– Да, – кивнул гость, – поэтому до полного кайфа не налакаюсь. Полфужера в самый раз будет. Скотина мерзкая!

– Ума не приложу, чем вас так рассердил, – протянул я.

– Ты? Меня? – подпрыгнул байкер. – Да это я, дрянь мерзотная, тебе на всю жизнь благодарен. Кто остановился на шоссе? Ты. Кто мои зубы в пасти принес? Твой пес. А я, гад феерический, улетел, даже спасибо не сказал. Сволочь беспредельная!

Я слегка успокоился. Гость ругает не меня, а себя. У сумасшедшего мотоциклиста нет желания превратить меня в фарш для «макарон по-флотски».

– Стыжусь, что повел себя дрянью неблагодарной, – продолжал сокрушаться байкер, – потому и приехал. Принес презент. Все очумеют, когда ты его наденешь. Любуйся! Айн, цвай, драй… От восторга падай…

Жестом фокусника Фред сдернул с коробки крышку.

– Ну? Как?

Я подошел к дивану и увидел внутри коробки нечто красно-розово-фиолетовое с золотыми пуговицами и не смог удержаться от вопроса:

– Что это? Скатерть? Покрывало?

Фред вытаращил глаза.

– Ну ты даешь, мужик… Телик в доме есть?

– Вроде на кухне, – после небольшой паузы ответил я. – Боря, где у нас телевизор?

– Висел в столовой, но вы велели его убрать, – отозвался секретарь. – «Скорая» не отвечает.

– Кому-то плохо? – понизил голос Фред. – Мамаше твоей? А я тут раскричался, извини.

– Борис, не надо звонить, – попросил я, – все в порядке. Нет, Фред, я живу один.

– Как без телика существуешь? – поразился байкер.

– Прекрасно, – улыбнулся я, – пользуюсь ноутбуком, смотрю на нем телеканал «Энимал Планетс», другие меня не интересуют.

– Программу «Шкаф в подарок» не знаешь? – уже тише осведомился гость.

– Нет, – ответил я. – Мебелью совсем не интересуюсь, хотя могу рассказать о французском мастере эпохи короля Людовика Четырнадцатого по имени Андре Буль.

– Бумс! – хмыкнул мотоциклист. – Прям тряпкой по носу. Вот так живешь, думаешь, что каждая собака о тебе слышала… Я веду это шоу.

– Непременно посмотрю передачу, – соврал я, – не сомневаюсь, что она очень интересная.

– У нас два участника, – пустился в объяснения Фред. – Кто кого победит!

– Оригинальная идея, – похвалил я.

– Нужно уметь правильно одеваться. Из предлагаемой одежды создать лук для работы, отдыха, театра. Тому, кто выиграл, шкаф, набитый шмотьем, отдают, – азартно продолжал гость, – а проигравшему бурнусун моего дизайна. Я модельер.

– А-а-а… – протянул Борис. – Только я не понял, при чем тут овощи. Вы упомянули лук. И, простите мою неосведомленность, что такое бурнусун?

– Мужской головной убор, – охотно пустился в объяснения Фред. – Сейчас он намбер уан во всем мире. На парижской Неделе моды фурор произвел. Его все носят.

Продолжая вещать, гость вытащил из коробки кусок ткани и встряхнул его. Раздался резкий звон. Демьянка залаяла и кинулась в холл.

– Это не пуговицы! – воскликнул я.

– Колокольцы, – кивнул гость, – не путайте с колокольчиками.

– Как такое носят? – не понял я.

– Чем колокольцы отличаются от колокольчиков? – задал свой вопрос Борис.

– Сейчас на Ване продемонстрирую, – сказал модельер. – Сядь, парень.

Я покорно опустился в кресло.

Фред ловко замотал мою голову и крякнул.

– Супер!

– Ага, – протянул Боря. – М-да, привлекательно. Весьма даже… Интересно… свежо… оригинально.

– Где у тебя зеркало? – заорал Фред.

– В ванной, – ответил я.

– Иди любуйся, – приказал модельер. – Да не упади от восторга, держись за стену, а лучше сядь.

Глава 6

Встав у рукомойника, я обозрел себя и едва не расхохотался в голос.

В детстве я обожал книгу «Восточные сказки» – мало того, что она содержала интересные истории, так еще в ней было множество ярких иллюстраций. И одна из них просто завораживала первоклассника Подушкина. На ней был изображен халиф, то есть восточный принц в роскошном белом одеянии, на голове у него красовалась розово-красно-фиолетовая чалма, вся обсыпанная золотом. Я представлял себя на месте правителя и млел от восторга.

Не помню, в каком классе, мне под Новый год захотелось нарядиться на школьный карнавал халифом. Я порылся у Николетты в шкафу, вытащил какое-то ее белое платье, завязал его вокруг себя, подпоясался блестящим ремнем, а на голову намотал блузку маменьки, подходящую по цвету. Чтобы чалма выглядела богато, я с помощью булавок прикрепил к ней елочные игрушки. Представляете, какой фурор Ваня Подушкин произвел на празднике? Костюм признали лучшим, мне вручили диплом и подарок. Совершенно счастливый, я вернулся домой, аккуратно повесил вещи маменьки в шкаф.

Через два дня Николетта решила надеть блузку, вынула ее… и принеслась в детскую, крича во весь голос:

– Иван! Кто порвал мою блузку, которую я купила у жены композитора Олыкина? Откуда на ней дыры? Почему она вся в пятнах?

От мучительной смерти в руках разъяренной маменьки меня тогда спас отец, он сказал:

– Очень хорошо, что кофтенка погибла, она тебя полнила и старила. Купи себе новую.

А я, лишенный сладкого, лег спать. И потом долго представлял себе, как стал настоящим халифом: у меня чалма с золотом…

И вот наивная детская мечта осуществилась. Я сейчас – натуральный принц с восточного базара.

– Шедеврально! – заорал Фред, материализуясь за моей спиной. – Только так и ходи. Два колокольца разной формы, один в виде буквы «Б», другой «Ф». Это моя подпись, личный знак, свидетельство того, что бурнусун сшит именно…

Демьянка залаяла, в дверь позвонили, я попытался размотать кошмар с колокольчиками.

– Не, не, – запротестовал Фред, – пошляйся так, привыкни. Знаешь, хочется тебя слегка осовременить. Красивое лицо, но не ухоженное. Что за брови? Теперь такие не носят.

– Вава! – заверещал в коридоре дискант маменьки. – Срочно покажись! Опять какую-то ерунду читаешь? Мне нужно… А-а-а-а!

От звука, который исторгла маменька, вошедшая в ванную, у меня заложило уши, а Демьянка от страха пукнула и наложила кучу. Борис бросился собирать ее «визитную карточку» с помощью туалетной бумаги.

– А-а-а-а! – визжала Николетта. – Это правда он? Он?

– Я! – Радостно завопил байкер.

– Неужели в самом деле я вижу здесь Фреда? – проорала Николетта и бросилась моему гостю на грудь. – О-о-о-о!

Дизайнер заключил ее в объятия.

– Дорогая, остановись, это действительно я. И для тебя, такой красивой, модной, суперской, сделаю все, что прикажешь. Селфи?

– Да! – завопила Николетта, выхватывая из сумочки мобильный. – Вот так. Теперь этак… С улыбочкой… О-о-о-о! Кока с ума сойдет, когда меня с тобой в Инстаграме увидит… А-а-а-а! Зюку паралич разобьет… Обними меня! О-о-о! Я тебя отмечу! Меня облайкают! Вава! Бурнусун! О-о-о! Ты его купил? Не верю! Зачем тебе такая красота?

– Это мой подарок Ване, – пояснил Фред, – с личным знаком. Тебя как зовут, ягодка?

– Николетта, – кокетливо ответила маменька, – я сестра Вавы. Младшая.

– У тебя шикарный брат! – воскликнул Фред. – Он меня спас.

– Правда? – изумилась маменька. – И за это Вава получил бурнусун? А мне? Тоже хочу презентик!

– За что? – поинтересовался дизайнер.

– Мы же семья, – пропела матушка, – нечестно, если подарок достанется только ему.

Я снял чалму и протянул Николетте.

– Носи на здоровье.

– Эй, эй! – возмутился Фред. – Тебе было подарено!

Николетта схватила тряпку и со скоростью юной сороконожки исчезла с глаз долой.

– Подарки не передаривают, – обиделся дизайнер.

– Ты не знаешь Николетту, – вздохнул я. – Она моя мать, и если не получит то, что хочет, моя жизнь превратится в ад.

Раздался стук двери.

– Госпожа Адилье ушла, – объявил Борис.

Мне стало смешно. Маменька так испугалась остаться без тряпки с колокольчиками, что унеслась прочь, цепко сжимая добычу, даже забыв, зачем приезжала.

– Во дает! – заржал Фред. – Не расстраивайся, Ваня. Пошли, сделаем по глоточку. Эй, Боря, чего в холодильнике есть? Яйца в наличии?

– Конечно, – кивнул мой помощник.

Фред потер руки.

– Сейчас я забацаю пиратскую яичницу. Ваня, тащи свой коньяк. Боря, накрывай поляну. Накатим по капельке за Ваняшину доброту. Ну, чего стоим, зырим? Пора лапами бить! И не моргайте, как филины больные. Не уйду, пока не попробую Ванькин коньячок. Боря, на-ка ключарики… Внизу «Феррари» стоит, на заднем сиденье кофр. Приволоки его сюда. Знаю, какой сейчас Потрясушкину подарочек сделаю, раз бурнусун мамахен увела.

Я рассмеялся.

– Моя фамилия Подушкин. Она простая, но не все могут ее запомнить. И чаще всего именуют меня Одеялкиным. Вариант «Потрясушкин» слышу впервые.

– Супер! – захохотал Фред. – Зажигай свечи! Ну, лети к нам, тихий вечер, оторвемся в веселой компании… Парни, вы жженку любите?

– Что это? – удивился я.

– Жженку не пробовал? – оторопел Фред. – Никогда?

– Нет, – в едином порыве ответили мы с Борисом.

– Парни, как же вы скучно жили… – пожалел нас дизайнер. – Радуйтесь, судьба вас со мной столкнула, теперь веселуха попрет. Ну, вперед, включайте музыку! Группа «Ронди Кар» есть?

– Нет, – смутился я, – у меня только классика.

– А они кто? – вспыхнул Фред. – Лучшая группа всех времен и народов. Неужели о ней не слышал?

– Никогда, – признался я.

Фред хлопнул меня по плечу.

– Парень, ты вообще в школе учился?

Я улыбнулся.

– Конечно. Как все.

– Вовсе не каждый за партой сидел, – возразил Фред, – я знаю полно народа, который читать не умеет. А ты небось еще и институт закончил?

– Литературный, – уточнил я.

– О! Мы с вашими девочками когда-то тусили, они на грудь лихо принимали. Пол-литрухи уговорят и стихи свои выть начнут, затем принимаются выяснять, кто из них гениальнее, и в драку… Битва кошек! – провозгласил дизайнер. – Слушай, вроде лет нам с тобой одинаково, а ты странный: жженку не пил, «Ронди Кар» не слушал, от них же все чумели. Ладно, двигай на кухню. Ща все тебе расскажу. Эй, коньяковский-то прихвати!

Мы переместились в столовую. Фред начал бесцеремонно шарить в шкафах и холодильнике, мне он велел сидеть на диване и слушать, а Бориса отправил в свою машину за какими-то вещами.

Рот у дизайнера не закрывался, языком он работал, как мельница жерновами.

– «Ронди Кар» – это четверо парней. Сначала они играли всякую муть на вечерах, чужие песенки. Потом начали сами писать тексты, были по-мощному талантливы. Стихи невероятные, голоса чарующие, оперные баритон, бас. Им бы в консерваторию идти учиться. Но все денег хотели, с девочками тянуло погулять, молодые же, а герлы на запах купюр летят. О! Вот и Боря! Ставь кофр, раскладывай яичницу, а я наливаю жженку. Давайте, парни, за мои клыки выпьем! Нашлись, родимые!

Фред поднял фужер.

– А что с вашими зубами стряслось? – полюбопытствовал Борис. – Вы их потеряли? Это необычно.

– Вау! Ваня тебе не рассказал? – хмыкнул дизайнер. – Тихушник и молчун… Потом доложу. Ну, как вам пойло?

– Оригинально и совсем неплохо, – с удивлением отметил я. – Впервые вижу, как коньяк наливают в сковородку и греют. А что ты до этого в ней плавил?

– Сахар, – коротко бросил Фред. – Дам тебе рецепт жженки. Пока еще ты полностью ее не раскусил, через несколько минут оценишь весь кайф… О, ща я вам «Ронди Кар» врублю! Тащите плеер, парни!

У меня закружилась голова, перед глазами запрыгали разноцветные зайчики.

– Что, Ваня, жженка догнала! – заорал издалека Фред.

Мне почему-то стало очень смешно, я расхохотался и понял: давно не был в таком распрекрасном настроении.

– Гудим во весь вентилятор? – завопил дизайнер.

Я энергично закивал. Конечно, гудим во весь вентилятор. Какой хороший и удивительно веселый день! Никак не могу перестать смеяться. Фред на редкость приятный человек. О! Звонок в дверь, к нам кто-то пришел…

Глава 7

Утром я проснулся от того, что мне на грудь сел медведь. Глаза открылись, и вместо Топтыгина перед самым носом я увидел задницу Демьянки.

– С ума сошла! – возмутился я и спихнул собаку на пол.

Псинка плюхнулась на ковер и продолжила храпеть.

– Эй, потише, зая, – пробормотал кто-то слева.

Я вздрогнул, повернул голову и увидел рядом растрепанную белокурую голову и тело в коротком шелковом платье. Из-под него высовывались красивые длинные ноги, одна из них была в сапоге-ботфорте на высоченной шпильке. Я отполз к противоположному краю кровати, встал и ощутил нечеловеческую головную боль. В мозгу метались короткие, как у Буратино, мысли. Кто я? Что за девушка у меня в кровати? Почему она в обуви? Который час? Какой сегодня день? Месяц? Год? По какой причине адски ломит висок? А еще неимоверно хочется пить!

Ощущая себя верблюдом, который только что завершил изнурительный переход через бескрайнюю пустыню, я, держась за стену, выполз из спальни и замер.

В коридоре прямо на полу спал Фред. Под голову он положил ботинки Бориса, а вместо одеяла использовал мою куртку. Изо рта гостя вырывался могучий храп.

Несколько мгновений я смотрел на дизайнера, потом осторожно перешагнул через него, вошел в столовую и увидел Бориса, который сидел перед ноутбуком.

– Что у нас происходит? – спросил я, и произнесенные слова колокольным звоном отдались в мозгу.

Борис оторвался от экрана и подпрыгнул.

– О господи! Ну и ну!

– Извините, если испугал, – прошептал я. – Никак не мог найти тапки, поэтому передвигаюсь босиком и вошел тихо. У нас есть таблетки от мигрени? У меня почему-то еще кружится голова и ноги дрожат.

Боря встал, достал из холодильника кувшин, налил из него в стакан мутную жидкость желто-буро-зеленого цвета, поперчил ее и подал мне со словами:

– Вам может показаться немного остро на вкус, но все равно выпейте. Залпом. Минут через десять самочувствие резко улучшится.

– Что это? – с подозрением осведомился я.

– Похмельный коктейль певца Воркутова, – пояснил помощник. – Он состоял в тесной дружбе с моим прежним хозяином. Тенор немного похож на Фреда, от него я и научился готовить эту смесь. Помогает всегда и всем. Не волнуйтесь, в ней нет ничего особенного, только огуречный рассол, чеснок, перец и несколько соусов.

Я не стал пробовать пойло.

– Борис, вы же знаете, больше одной дозы коньяка я не употребляю. В Литинституте студенты по части выпивки давали фору даже будущим журналистам, но я никогда не напивался до состояния поросячьего визга, знал меру.

Боря показал рукой на подоконник.

– От такого набора голова развалится, даже если всего по три капли из каждой емкости попробовать.

Я увидел батарею пустых бутылок. Там были представлены ром, водка, сидр, пиво, коньяк, текила, вермут, красное вино, херес, портвейн и в качестве завершающего штриха ликер «Авокадо», произведенный в деревне Северная Ямало-Ненецкого округа.

– Хотите сказать, что я все это употребил? – пытаясь понять, как в краю вечной мерзлоты умудрились выращивать авокадо, изумился я. – Откуда в моем доме столь оригинальный бар?

– Наш только коньяк, – пустился в объяснения Борис. – Все началось невинно – Фред сделал жженку. Жаль, я не заметил, что он в нее добавил. Вы сразу повеселели, выпили то ли пять, то ли шесть фужеров.

– Не может быть, – отрезал я, – вы ошибаетесь.

– Потом приехали гости Безумного, – продолжал секретарь, – и каждый привез по паре бутылок. Одна Алевтина прихватила еду – граммов триста карамелек «Банан с кактусом».

– С чем? – изумился я.

– Вкус банана с кактусом, – повторил Борис. – Конфетки оказались отвратительно сладкими, но вы их съели. Гости сидели до пяти утра, потом уехали. Фред с Алевтиной остались, поскольку не могли двигаться. Я уложил Безумного в вашем кабинете на диване, Алевтину в гостевой, вы ушли к себе. Я все убрал и сел работать.

Я потер рукой лоб. Вот интересно, сейчас расклад совершенно иной: Безумный спит в коридоре, а девица в моей постели. Боря снова подал мне стакан.

– Иван Павлович, выпейте. Отличное средство. Через короткое время реанимируетесь.

– Я не алкоголик, чтобы опохмеляться, – возразил я.

– Конечно, нет, – согласился помощник, – это из-за карамелек. Вы съели их все и отравились. На редкость противные конфеты, наверняка срок годности у них давно истек. Коктейль не от похмелья, он содержит перец, чеснок и хрен, которые обеззараживают желудок.

– Тогда давайте, – согласился я и опрокинул в себя пойло.

По пищеводу прокатился огненный шар, потом он взорвался и разлетелся искрами по всему телу. Мне стало жарко. Затем я ощутил, как в мозгу заплясали обутые в железные сапоги чечеточники. Из глаз полились слезы, из носа сопли, волосы на макушке зашевелились, свет померк.

– Иван Павлович, вы как? – донесся издалека баритон Бориса. – Садитесь скорей сюда. Вот так, вот так…

Я открыл глаза, поморгал и вдруг ощутил: голова не болит.

– Что вы сейчас чувствуете? – заботливо осведомился секретарь.

– Вроде жив, – пробормотал я. – Но на всякий случай пока опасаюсь шевелиться. Уже девять утра? А вы не ложились спать?

– Нет, – ответил Боря. – Вы же знаете, я спокойно могу обходиться без сна. Выяснил биографию отца Дионисия. В ней есть интересные моменты. Доложить?

– Конечно, – обрадовался я.

Борис сел к ноутбуку и стал читать.

…В миру его имя было Игорь Семенович, он сын Семена Олеговича Сидорова, известного советского журналиста, имевшего прозвище Палач, – родитель священника строчил фельетоны о деятелях литературы и искусства, и после публикации очередного опуса карьера творческого человека обычно заканчивалась. В приснопамятные советские времена народ верил прессе, а для начальников всех уровней материал в газетах «Правда», «Известия», «Труд», «Советская культура» был руководством к действию. Если Семен Сидоров писал, что поэт N хам, грубиян и алкоголик, то произведения автора переставали печатать, его не отправляли в творческие командировки по стране для встреч с читателями, и поэт становился нищим. Фельетон о балерине К., в котором рассказывалось, как морально нечистоплотная дама изменяет мужу с директором магазина «Меха», потому что хочет получать новое норковое манто к каждому празднику, навсегда закрыл для танцовщицы дорогу на сцену. К. уволили из театра и отлучили от зарубежных гастролей, по слухам, она уехала в глухую провинцию и работала там в клубе уборщицей.

Понимаете, какую власть имел Семен Олегович? Иногда он отвлекался от мира культуры и выдавал на гора статейки о каком-нибудь директоре завода, главвраче больницы или заведующем магазином.

Палач родился в тысяча девятьсот седьмом году, стал писать в начале тридцатых. Жил он в маленьком городке Тамбовской области, там же нашел себе жену, ее звали Надей, и стал отцом девочки, которой дал имя Елена.

Перед началом войны журналист перевелся в Москву. Его взяли на работу не куда-нибудь, а в газету «Правда», дали квартиру на Беговой улице. На фронте борзописец не воевал, в газете «Красная Звезда» не служил, на передовой не бывал. Чем Семен Олегович занимался в период с сорок первого года до Дня Победы, неизвестно. Где-то хранятся документы, проливающие свет на темный период жизни старшего Сидорова, но в Интернете их нет.

В сорок шестом году «золотое перо» снова начинает строчить фельетоны. Он вдовец, его жена и дочь погибли во время блокады Ленинграда, обе похоронены в общей могиле. Коим образом они оказались в городе на Неве, почему уехали из Москвы, неизвестно. Вскоре «карающая чернильница» женился на Розе Козловой.

В возрасте, когда многие мужчины становятся дедами, Семен вновь стал счастливым отцом – на свет появился мальчик Игорь. Рос он тихим, спокойным ребенком, постоянно сидел над книгами, благо в доме была прекрасная библиотека. Сын не доставлял родителям ни малейших хлопот – учился на «отлично», никогда не перечил взрослым, послушно ходил в музыкальную школу, на плавание, был хорошо воспитан. Так он и рос – октябренок, пионер, комсомолец, любимец педагогов.

Единственная претензия, которую можно было предъявить школьнику: его полнейшее нежелание заниматься общественной работой. Более того, Игорь отказался стать комсоргом школы. В ответ на возглас директора: «Сидоров, ты хоть понимаешь, от какой чести отказываешься?» – подросток ответил:

– Не готов занимать этот пост, пусть его получит более достойный комсомолец.

У любого другого ученика, который посмел бы проявить такое своеволие, начались бы большие неприятности, но Игорь оказался вовсе не столь наивным, каковым его считали окружающие. Потому что он к этим своим словам добавил следующее:

– Ваш сын, например. Он пользуется авторитетом у ребят, а меня никто слушать не станет…

Борис оторвался от ноутбука.

– Хитрый ход, не правда ли? Комсоргом действительно стал отпрыск директора школы, а про отказ Игоря никто не узнал.

– Но как вы все это выяснили? – удивился я.

Секретарь показал на экран.

– Здесь много интересного про Сидорова. Он сидел за одной партой с Зоей Ильиной, которая умирала от любви к своему соседу, но тот не обращал на нее внимания. Девочке хотелось быть поближе к предмету обожания, поэтому она тщательно прятала свои чувства и превратилась для парня в единственного друга. Ильина поступила в МГУ, затем сделала головокружительную карьеру, стала известной журналисткой, одним словом – звездой. Она долгое время преподавала в родном вузе, вела телепрограмму, была востребована и любима народом, выпустила автобиографическую книгу «Моя жизнь вне искусства».

– Явный отсыл к произведению Константина Станиславского «Моя жизнь в искусстве»[3], – отметил я.

– Похоже на то, – согласился Борис. И продолжил: – Более трети книги посвящено детским воспоминаниям об Игоре Сидорове. Мне показалось, что автор, будучи четыре раза замужем за блистательными режиссерами и писателями, никак не могла забыть мальчика, который не заметил ее любви. Женщину заело, как говорят в народе. К сожалению, Зоя Федоровна скончалась год назад от тяжелой болезни. Об эпизоде с директором я прочитал в ее книге. И там же описано, какой скандал случился в доме Сидоровых, когда Игорь решил поступать в духовную семинарию. Вам сбросить книгу на почту? Купил ее в электронном виде на портале litres.ru[4]. Забавное чтение.

– Сколько там страниц? – поинтересовался я.

– Семьсот девяносто восемь, – отрапортовал Борис.

– Лучше не надо, – отказался я. – Люблю автобиографии, но только тех людей, которые мне интересны. Ильина не принадлежит к их числу. Будет лучше, если вы мне просто изложите суть.

Мой секретарь развернул ноутбук экраном ко мне.

– Хорошо. Но сначала гляньте на портреты. Здесь два снимка: Зоя-студентка и современное фото.

Глава 8

– На редкость красивая женщина даже в зрелом возрасте, – восхитился я. – А в молодости выглядела прекрасной принцессой. Наверное, мужчины снопами падали к ее ногам.

– Судя по воспоминаниям, именно так, – улыбнулся Борис. – Да и официальная биография тому подтверждение: несколько мужей, все знаменитые, богатые. А вот Игорь не обратил на нее внимания. И детей Зоя не родила.

– Некоторые дамы жертвуют счастьем материнства ради карьеры, – заметил я. – Значит, Сидоров-младший пошел в семинарию? В советские годы это отважный поступок.

– Более чем, – согласился мой помощник. – Молодой человек определенно должен был понимать, что разрушит этим карьеру отца. Но, наверное, не предполагал, какая трагедия случится. Зоя пишет: «Из-за того, что Игорь избрал стезю церковнослужителя, его мать Роза убила Сергея Николаевича Нефедова, преподавателя МГУ».

– А он-то при чем? – поразился я.

Борис начал рассказ, и я постарался не пропустить ни одного слова.

…В библиотеке Семена Олеговича была масса самых разных книг. Старший Сидоров не наводил порядка на полках и скорей всего не знал, что среди старых изданий, которые ранее принадлежали тестю, отцу его жены Розы, было несколько духовных книг для детей. В частности, жития святых, перетолкованные для малышей, и адаптированный для детей Закон Божий. Игорь прочитал оба тома и понял, что Бог существует. Своим знанием мальчик поделился с Зоей, дал и ей почитать литературу, которая произвела переворот в его голове. Но на девочку рассказы о подвигах, совершенных в прежние века людьми во имя веры, не произвели ни малейшего впечатления.

– Сказки все это, – засмеялась пионерка, – придуманы попами, чтобы народ дурить.

Услышав эту фразу, Игорь перестал общаться с Зоей. Та поняла, что ляпнула нечто обидное для одноклассника, и прибежала просить прощения, соврала:

– Я тоже верю в Бога, а про попов специально так сказала – хотела проверить, как ты на мои слова отреагируешь.

Игорь опять стал дружить с девочкой. И начал искать духовную литературу. Интернета тогда не было и в помине, где взять интересующие его книги, мальчик понятия не имел. Но он решил жить так, как святые отцы. В тринадцать лет Игорь перестал есть мясо, соврав матери, что его от телятины-свинины тошнит. Роза провела сына по врачам, убедилась, что тот здоров, и сочла, будто он просто капризничает.

В шестнадцать лет Игорь впервые вошел в церковь. Храм был одним из немногих, где в советское время шли богослужения. Подросток попал на литургию. Ничего не понимая, застыл у какой-то иконы, но выстоял два часа, а потом вместе с очередью прихожан подошел к причастию. Батюшка посмотрел на подростка и спросил:

– Ты исповедался?

– Нет, – удивился Игорь. – А что это такое?

Священник тихо сказал:

– Ничего. Я тебя причащу.

Игорь на всю жизнь запомнил взгляд батюшки – тот словно посмотрел ему в душу. А когда подросток поцеловал чашу, на него вдруг снизошло нечто. Вечером он попытался объяснить Зое свои ощущения:

– Понимаешь, я как будто попал домой. В прекрасный, чудесный мир любви. Там намного лучше, чем здесь. Теперь каждое воскресенье буду посещать храм.

Через пару месяцев Семен вызвал сына в свой кабинет и налетел на него с кулаками.

– Ты что творишь?! Какого дьявола ходишь к попам?! Меня же с работы выпрут! С ума сошел? Не смей даже приближаться к вертепу под куполами!

Игорь попытался объяснить отцу свои чувства, заговорил о вере в Бога. Семен Олегович схватился за сердце, упал на диван, пришлось вызывать «Скорую».

Когда старшего Сидорова увезли в больницу с инфарктом, Роза заорала на сына:

– Хочешь нас с отцом убить? Несуществующий дядька, якобы сидящий на облаках, тебе дороже родителей?

– Откуда папа узнал, что я хожу в церковь? – недоумевал Игорь.

– Его вызвали в Первый отдел и спросили, почему его сын проводит время с безграмотными старухами, – объяснила мать. – Ты понимаешь, что из-за твоей дурости отец может лишиться должности? Мы станем нищими!

– В храме я не видел никого из знакомых, – пробормотал подросток. – Кто же мог папе на работу стукнуть?

Роза рассмеялась.

– Да попы же твои и стучат! Разве ты не знаешь? Их обязывают докладывать о всех, кто поклоны перед иконами бьет. И о том, что верующие на исповеди говорят, они потом в райком партии доносят.

Игорь побежал к Зое и рассказал ей о произошедшем.

– Не ходи пока в церковь, – посоветовала одноклассница.

– Вообще больше там не появлюсь, – отрезал Игорь.

И на самом деле перестал молиться. Он попросил прощения у родителей, продолжал старательно учиться и поступил по указке отца на журфак.

Преподавателем научного атеизма там был профессор Сергей Николаевич Нефедов, который знакомил слушателей с историей религии, не забывая повторять, что Бога нет. Он явно выделял студента Сидорова из толпы однокурсников. Как-то раз педагог позвал Игоря к себе домой, и тот увидел множество икон, религиозной литературы. Нефедов дал молодому человеку почитать книгу «Лествица», которую написал преподобный Иоанн Лествичник, игумен Синайской горы.

Потрясенный прочитанным, Игорь снова пришел к преподавателю и рассказал о том, что когда-то случилось с ним из-за посещения церкви. Профессор спокойно заметил:

– Ангел мой, в храме трудится много народа: певчие, алтарники, уборщицы, на свечном ящике женщина стоит. Почему ты решил, что стукачом был батюшка? Даже если и так, то надобно помнить: священники тоже люди, ничто человеческое им не чуждо. Но верят ведь не в человека в рясе, а в Бога.

Эти простые слова перевернули сознание Игоря. Сидоров крепко подружился с Нефедовым, часто бывал у него, слушал профессора, который вел с ним философские беседы, под предлогом того, что хочет писать диплом на тему, как церковники губят народ, стал ездить с Нефедовым по монастырям. К пятому курсу у Игоря не осталось сомнений: он пойдет учиться в духовную семинарию, и никто не сможет сбить его с выбранного пути.

Когда Игорь объявил родителям о своем решении, Семен Олегович опять свалился на диван и снова был доставлен «Скорой» в больницу. Роза велела сыну выбросить дурь из головы. Мать, наверное, думала, что Игорь и сейчас, как в подростковом возрасте, подчинится ей. Однако теперь она имела дело не с ребенком, чья зарождающаяся вера в Бога базировалась на чтении дореволюционных детских книг о житиях святых. Игорь стал иным человеком, поэтому мать услышала спокойный ответ:

– Нет.

Разразился скандал, в процессе которого Роза, знавшая о дружбе сына с профессором Нефедовым, заорала:

– Знаю, кто с толку тебя сбивает! Завтра же пойду в партком вуза и все расскажу!

– Ты этого не сделаешь, – покачал головой Игорь.

– Ха! – выкрикнула Роза. – Этого паскудника выгонят, уж я постараюсь! Он нам жизнь испортил и еще какую-нибудь счастливую семью развалит. Надо же, кровь дураков в тебе разбудил, мерзавец!

– Если пожалуешься на Сергея Николаевича, я расскажу всем, почему решил стать священником, – тихо, но четко произнес Игорь. – Хочу отмолить грехи отца, который своими статьями убил многих людей, ради сытой жизни служил «палачом». И о какой «крови дураков» ты говоришь?

Роза молча ушла в свою комнату, а Игорь уехал подавать документы в семинарию. Молодой человек стал там учиться, домой более не приезжал, с Зоей, которая не побоялась его навестить, встречаться не захотел.

Тридцатого декабря у Семена Олеговича случился инсульт, он умер. А первого января Роза зарезала Сергея Николаевича. Нефедова она подстерегла в подъезде, ударила его ножом в шею. А потом, держа в руке окровавленный тесак, пришла в милицию и сказала:

– Нефедов отнял у меня сына и мужа, я же забрала у него жизнь. Все по справедливости, как в их Библии написано: «Око за око».

Ее признали невменяемой и отправили на лечение. Игорь похоронил отца, запер родительскую квартиру и сгинул. Зоя Ильина с ним более не общалась…

Борис замолчал.

– Трагическая история, – вздохнул я. – А что с женой Игоря? Когда она умерла?

Секретарь откашлялся.

– Сидоров женился на сироте Анне Кочетковой. Она родила девочку и скончалась. Отец Дионисий уехал с ребенком в Бойск, куда его определили служить. Это все.

Я вдруг ощутил беспокойство. Попытался понять, откуда оно, но тут на пороге столовой возник Фред и заорал:

– Боря! У тебя в загашнике рассол есть? Ваня! Вот теперь ты суперски выглядишь!

Я хотел было сказать: «Спасибо, Фред, вы тоже выглядите замечательно», но меня смутило слово «теперь», и я спросил:

– Раньше я был совсем плохой?

Фред плюхнулся на стул и схватил стакан, поданный Борисом.

– Не сказать, что урод, но видок был тоскливый, аж плакать хотелось. Совсем без изюминки внешность, прическа, как у деда древнего. А когда я тебя постриг…

– Что ты со мной сделал? – отбросив от неожиданности вежливое «вы», осведомился я.

– Ребрендинг, – объявил Безумный Фред, одним махом осушая стакан. – Ух, как забирает! Боря, повтори. Ой, ой, пардонте…

Фред бросился в коридор в сторону туалета, а я посмотрел на помощника.

– Борис!

– Да, Иван Павлович, – быстро отозвался секретарь. – Чем могу служить?

Я встал.

– Когда я вошел в столовую, вы подпрыгнули на стуле и воскликнули: «О господи! Ну и ну!» Я подумал, что ваша необычная реакция при виде меня является простым испугом от моего неожиданного появления – я шел босиком, вы не слышали звука шагов. Но сейчас у меня зародилось сомнение: может, вас поразил мой внешний вид? Как я выгляжу?

Борис опустил взор.

– Вам идет. Хотя… В самом деле необычно, креативно. Молодежно!

Я пошел в ванную, глянул в зеркало и икнул – на меня смотрел мужчина с очень короткой стрижкой. И все бы ничего, но торчащие дыбом волосы имели ядовито-розовый цвет.

Глава 9

В Бойске я оказался около часу дня. Подъехал к церкви и залюбовался на нее. Старинный храм с высокой колокольней, белыми стенами и золотыми куполами выглядел благостно.

– Какая красота, – сказал я женщине, которая подметала дорожку, ведущую ко входу в церковь. – Когда был возведен храм? Похоже, он очень старый.

Тетушка молча продолжала орудовать метлой. Я решил, что она меня не расслышала, и громко повторил свой вопрос. Но ответа так и не дождался.

– Тысяча шестьсот какой-то год, – вдруг раздалось у меня за спиной.

Я обернулся и увидел полную даму в бархатном пальто с меховым воротником.

– Точную дату не назову, – продолжала незнакомка. – В те времена тут жил барин по фамилии Толстоногов. Батюшка – отец Дионисий, светлая ему память, – рассказывал, что дворянин очень хотел своих крепостных от пьянства избавить, вот и возвел церковь. Икона в ней висела, от винопития спасавшая. Но архитектор, который храм строил, сам любил залить за воротник, запил и утонул в Тараканке. Это речка наша, тут неподалеку течет, очень опасная, глубокая и с омутами. Пришлось Толстоногову другого зодчего нанимать, тот работу и завершил. А поскольку два творца здание строили, оно в разных стилях вышло. Колокольня вообще вроде платья с чужого плеча.

– А мне очень нравится, – улыбнулся я.

Женщина с метлой развернулась и ушла.

– Вы не местный, – отметила моя собеседница, – из Москвы.

– Верно, – согласился я.

– Не обращайте внимания, – вздохнула незнакомка, – с тех пор как у Брякиной сын пропал, она ни с кем не разговаривает.

– Вы про дворничиху? – уточнил я.

– Елизавета двор убирает, – пояснила незнакомка, – а заодно и храм моет. Отец Дионисий ее жалел, на странности внимания не обращал. Новый батюшка пока тоже ничего не говорит, но как он дальше себя поведет, никто не ведает. Не всякому понравится, что постоянно рядом мрачная бука. Мы-то про Лизкину судьбу знаем, а посторонние нет. Кое-кто жалуется на нее. И понятно почему. Люди у уборщицы спрашивают: сколько записочка стоит или свечка, а Брякина молча в сторону отходит, хотя нужно народ к свечному ящику направить. Обычно новая метла по-новому метет. Боюсь, шуганет теперешний батюшка и Лизку, и меня. Давайте знакомиться: Раиса, регент церковного хора.

– Иван Павлович Подушкин, – представился я. – Не подскажете, где дом Екатерины Сидоровой?

– Вон он, в паре шагов, – засуетилась Раиса. – Давайте провожу и…

Она вдруг замолчала.

– Спасибо, – поблагодарил я, двинувшись к указанной избе.

– Подождите! – крикнула Раиса. – Иван Павлович, вы журналист?

Я обернулся.

– Сделайте милость, – затараторила регентша, – не беспокойте Катю. Ей и так очень тяжело, отца ведь потеряла. Да еще про батюшку всякие гадости говорить стали, шептать, мол, он с собой покончил из-за того, что деньги, данные спонсором на строительство купальни, себе забрал.

– А это неправда? – задал я провокационный вопрос.

– Конечно, нет! – всплеснула руками Раиса. – Лучше уезжайте. Не пущу вас к Кате, хватит с нее! Отправляйтесь назад…

Не успел я опомниться, как регентша вцепилась в мою куртку и завизжала:

– Маня, запри дверь, к вам папарацца идет!

Из окна стоящего неподалеку дома высунулась девочка-подросток.

– Чего, теть Рая?

– Мать где? – завопила дама.

– Секунду назад вышла в магазин, – ответила школьница, – да вон она.

Из-за угла появилась Екатерина.

– Беги скорей в дом, запирай дверь, – заорала Раиса, вцепившись в меня клещом, – опять из газеты гаденыш припер.

– Рая, отпусти человека, – скомандовала Сидорова, – это мой хороший знакомый. Проходите, Иван Павлович. Наверное, хотите с дороги чайку попить?

– И я бы не отказалась, – начала нагло напрашиваться в гости Раиса, – в горле пересохло и озябла как дворняжка.

Екатерина приподняла бровь и крикнула:

– Маша!

Окно избы снова открылось, появилась та же девочка.

– Да, мама?

– Угости тетю Раю чайком, – попросила мать, – а мы с Иваном Павловичем погуляем и вернемся.

Раиса приоткрыла рот.

– Вы куда?

– Покажу господину Подушкину окрестности, он воздухом подышать решил, – не моргнув глазом придумала дочь покойного отца Дионисия. – Иди, Рая, ты же чаю хотела.

– Чайник уже вскипел, – сообщила Маша. – Тетя Рая, вам покрепче?

Делать нечего, пришлось регенту церковного хора отправляться в избу.

– Ловко вы от дамы избавились, – похвалил я клиентку, когда мы пошли по улице.

– Иванова хороший человек, – вздохнула Екатерина, – одна беда, очень любопытна, язык у нее на привязи не держится. Они с Лизой – как лед и пламя. Рая, едва что увидит, тут же всем сообщит, а Брякина слова не вымолвит.

– Елизавета с детства немая? – поддержал я беседу.

– Нет, от стресса замолчала, – пояснила моя спутница, – у нее сынишка погиб, семь лет ему тогда было. Максимка пошел с ребятами в лес без спроса и пропал. Неделю его искали и не нашли. Вот такая беда у Брякиной случилась. Я свидетелем того происшествия не была, еще в пеленках лежала. Папа мой в Бойске как раз в тот день, когда Максимка погиб, появился. Меня вырастила матушка Ирина. Я сначала правду не знала про то, что моя родная мать умерла сразу после родов, лет до шести считала мамой Ирину. Крошечная была, не соображала, что по возрасту она моему отцу в матери, а мне в бабушки годится. Когда в школу пошла, меня дети дразнить стали, поповской дочерью обзывали… Да еще Надя, дочка Раисы, затеяла песенку петь: «Катька приблудыш, ее коза в овраге родила». Я расплакалась и побежала матушке Ирине жаловаться.

Екатерина улыбнулась, вспоминая детство.

– Та нахмурилась и, видно, что-то сказала Раисе, потому что Надежда тогда язык прикусила. А мне матушка объяснила: «Твоя мамочка умерла в родах. Отец Дионисий с тобой поехал в Бойск на поезде, вышел на станции, сел в машину к Валерию Тарасову, тот его довезти взялся. Твой папа молчит, но я Тарасова хорошо знала, небось он денег с батюшки попросил. Такой уж человек был жадный. К тому же выпить любил. По пути машина в овраг свалилась. Двадцать девятого ноября это случилось. Как уж отец Дионисий и ты живы остались, одному Господу ведомо. Никакая ты не приблудная, законная дочь своих отца и матери, я тебе метрику покажу». И она же мне потом рассказала, что в тот день, когда мы с папой в деревне появились, пропал Максимка, его так и не нашли. Ребята без разрешения в лес отправились и самого маленького потеряли. Дней семь его всей деревней искали, но впустую. Елизавета на школьников накинулась, их трое было, тех, кто малыша с собой взял: Толя Винкин, Гена Палкин и Лена Горкина. Лиза детей в смерти своего сына обвинила, окна камнями в их домах побила и навсегда замолчала. А вот и дом Ветрова.

Екатерина открыла деревянную калитку, мы ступили во двор, поднялись на крыльцо. Сидорова постучала в ободранную дверь, потом приоткрыла ее и крикнула:

– Паша, Филипп Петрович, вы дома?

– Да, – донеслось из избы. – Кто там? Проходите.

Глава 10

– Это мы, – произнесла Екатерина, входя в большую комнату.

– Здравствуй, милая, – прокряхтел старик, сидевший на диване. – А кто с тобой? Не знаю этого парня.

Катя подошла к деду.

– Филипп Петрович, вы же у нас не болтливый, да?

– А чего языком мотать! – проскрипел пенсионер. – Чай, я не баба, не Райка Иванова.

– Вы у нас в Бойске старейший житель… – начала Екатерина.

Но дед ее сразу остановил:

– Марфа Горкина на год вперед меня родилась.

– Она сердитая очень, – покачала головой Сидорова, – и больная, вечно на здоровье жалуется, с ней не поговоришь нормально. А у вас нрав добрый, голова светлая.

Старик похлопал себя ладонью по макушке и хмыкнул:

– Лысая она у меня. Но ты права, пока соображает. Что же касаемо Марфы, то на ее счет все ошибаются. Она вовсе не хворая, прикидывается только. Очень удобная роль. Можно человеку в лицо схамить, а потом заныть: «Ой, не хотела обидеть, от недуга такое сказанула». Убогих-то не трогают, они даже за грубость сдачи не получают. Вот скажи, когда Марфа сильно хворать стала?

– Не помню, – протянула Екатерина.

– Да когда ее дочь школу заканчивала, – пояснил дед. – Где сейчас Ленка служит?

– В клубе, который при церкви открыт, – ответила Катя, – заведующей.

– Слышала, как Ленка поет? – не успокаивался старик.

– Конечно, она же в церковном хоре состоит, – кивнула дочь покойного отца Дионисия.

– Красивый голос, да? – спросил хозяин избы.

– Волшебный, – вздохнула Катя. Затем посмотрела на меня. – Вам, Иван Павлович, послушать бы Горкину надо. Пропала в Лене оперная певица. Ей следовало в консерваторию учиться идти, а она после школы в какое-то училище в Михееве поступила. Ох, спросит с нее Господь на том свете: «Елена, я тебе такой талант подарил, а ты не стала его развивать».

Ветров-старший крякнул.

– Ленка после окончания школы в Москву отправилась, в консерваторию. Глупенькая, конечно, люди для поступления туда несколько лет готовятся, а Горкина прямо с электрички на экзамен. Но как спела! У преподавателей челюсти отвисли. Один, старенький совсем, сказал ей: «Душа моя, вы редкой одаренности девушка, я вас к себе возьму». Приняли ее. Вот так!

Екатерина ахнула.

– Тогда почему она в нашем клубе заведующей работает? Откуда вы знаете про консерваторию?

Филипп Петрович оглушительно чихнул.

– Марфа – дура. Когда дочка ей сказала, что хочет певицей стать, и денег попросила на поездку в Москву и покупку платья приличного, мамаша ей по щекам надавала и заявила: «Ишь, что выдумала! Где родился, там и пригодился. Нечего в столицу рваться, сиди дома, работай, матери помогай. Никуда ты не поступишь, просто сгинешь в Москве». Лена ко мне прибежала: «Крестный, дай денег. Я тебе за них все лето огород полоть-поливать буду. Только матери моей ни словечка». И я ее сам в столицу повез, не хотел, чтобы одна каталась. Москва не деревня, еще потерялась бы… Разговаривал я с тем профессором, он меня из коридора вызвал и объяснил: «У девочки талант необыкновенный, считайте, что она уже студентка, ей только сочинение надо нормально написать да иностранный язык сдать». Вернулись мы назад в Бойск, Елена ног под собой от радости не чуяла. Но Марфа, услышав про успех дочки, на диван упала. Плохо ей стало. И крестница, получив аттестат, в столицу в консерваторию экзамены сдавать не поехала, стала за Марфой ухаживать, больше-то некому.

– Можно было на следующий год вновь счастья попытать, – сказал я.

Дед стукнул ладонью по колену.

– Во! Марфа и это сообразила. Как ей дочь дома удержать? Прикинулась хитрованка смертельно больной. Много лет с той поры утекло, а она все никак тапки не отбросит. Ну да вы вроде не о Горкиных пришли болтать. Зачем я вам нужен?

– Иван Павлович детектив, – представила меня Екатерина. – Не полицейский, сам по себе работает.

– Шерлок Холмс? – рассмеялся старик.

– Вроде того, – улыбнулся я, – только трубку не курю.

– Хорошо, что не дымишь, – пробормотал Филипп Петрович. – Греховная привычка, как и винопитие. Понятно мне, чего ты, Катя, задумала. Сплетни про смерть отца Дионисия слушать невмоготу стало? Да только зря ты деньги на Шерлока Холмса потратишь, на чужой роток не накинешь платок. И чего тут еще расследовать? Инсульт у твоего папеньки случился, вот и упал он с колокольни. Официальная версия смерти такая. А кто чего болтает, над головой пропускай.

– Не могу, – покраснела Екатерина. – Очень прошу, поговорите, пожалуйста, с Иваном Павловичем.

– Языком мотать – не огород копать, – усмехнулся дед, – спрашивай, сынок.

– У отца Дионисия были враги? – начал я.

– Ни про одного не слышал, – протянул Ветров, – святой человек он был, много доброго сделал.

Ветров взял со стола коробку спичек и высыпал на клеенку ее содержимое.

– Во, смотри. Эта гора – наши проблемы при отце Владимире, светлая ему память. При старом настоятеле храм разваливался, воскресная школа не работала, никакой приходской жизни не велось, на литургии три старухи стояли, молодежь церковь по широкой дуге огибала. Отец Владимир, конечно, хороший человек был, добрый и сострадательный, да больной. Почки ныли, гипертония, сердце прихватывало, с легкими что-то, задыхался он. Служил, правда, исправно. Но на сопутствующую работу сил у него не оставалось. Все на матушке Ирине лежало. Та старалась, но для воскресной школы ребят у нас не было, а говорить взрослым о Евангелии ей не по чину. И где денег на ремонт классов взять? В последние годы она и вовсе всякую работу забросила, мужа на службу под ручку водила, честно говоря, прямо на себе тащила, потому что ноги у него не ходили почти. Когда отец Владимир умер, матушка ко мне в слезах после похорон ночью прибежала. Я ее успокаивать стал. Мол, не плачь, Господь все знает, в раю уже душа нашего настоятеля, и хорошо ей там, сейчас ангельское пение слушает, ничего не болит у сердечного. А она мне: «Не о супруге моя печаль. Уж кто-кто, а он точно заслужил Царствие Божье. Я о храме беспокоюсь. Сам знаешь, должен был еще неделю назад молодой батюшка прибыть, а все нет его».

Филипп Петрович посмотрел на Сидорову и взял одну спичку.

– Но Господь управил, наконец, отец Дионисий с тобой маленькой на руках приехал. Сначала-то его наши старухи в штыки встретили: и служит не так, как отец Владимир, и исповедоваться ему, такому молодому, неловко как-то, ну и так далее. Но потом… Деньги новый батюшка добывать умел и знакомых бизнесменов в Москве имел. Первым делом он ремонт в храме затеял и довел Божий дом до ума.

Старик положил спичку на другой конец стола, зацепил другую.

– Это раз. Воскресную школу открыл – два. Библиотеку такую собрал, что в нее народ со всей округи едет, – три. Театральный кружок заработал – четыре. Клуб современной музыки организовал, подростки туда потянулись – пять…

Ветров передвинул всю кучу спичек вправо.

– Умный человек был отец Дионисий, понимал: к Богу на веревке не тянут, он действовал иначе. Вот, например, тот же музыкальный клуб. Разные группы батюшка приглашал по воскресеньям, когда не возбраняется веселиться, то есть не в постные дни, в праздники там танцы бывали. И никаких проповедей. Он даже иногда сам гитару в руки брал, пел. Голос у него был – заслушаешься! Уж прости, Катя, тебе от отца таланта не досталось, поешь ты хорошо, но до батюшки тебе далеко. И что подростки видели? Священник не в рясе, а в брюках и свитере, музыку отлично знает, добрый, участливый, улыбается, не дудит про покаяние, бесед о вере не ведет. Многие, став в танцевальный клуб ходить или в кружок пения, потом в церковь заглядывать начали. А скольких подростков отец Дионисий от глупостей удержал! В трапезной те, у кого родители алкаши, бесплатно ели. Он им одежду к школе покупал. Давно дело было, встретил я как-то на улице Гену Поварова. Мать у него санитаркой в больнице служила, сама наркоманка, а кто отец, неведомо. Гляжу, бежит парень в джинсах исправных, в куртке красивой с меховой опушкой, на спине рюкзак недешевый. Заметил паренек меня и кричит: «Дядя Филипп, гляньте, чего мне отец Дионисий на первый день зимы подарил! Мы с ним в магазин вместе ездили, он сказал: «Выбирай, Гена, что захочется, куплю с удовольствием, но с одним условием: ты заканчиваешь полугодие без троек. Я теперь все уроки учить буду!»

Ветров улыбнулся.

– Это вам не милосердная помощь, когда дают то, что прихожане пожертвовали. Священник часто бедным детям новое приобретал, причем учитывал их вкус. Вот спроси меня, Шерлок Холмс, кем Генка, сын наркоманки стал, когда вырос?

– Кем? – повторил я.

Старик поднял вверх указательный палец:

– Математик он, в Америке, в университете преподает. На похороны отца Дионисия из США прилетал. Думаешь, он один такой? Многих батюшка на путь истинный наставил. А уж набожный был! Глянь в окошко. Вон там его спальня, отсюда хорошо видно. Свое окно настоятель не занавешивал никогда. Я порой ночью встану по нужде, смотрю, а у батюшки свет горит. Пригляжусь – он перед иконами стоит. Вот так-то. Нет, если кто ему и зла желал, то не у нас. Не трать тут время зря, ищи в другом месте.

– В каком? – уточнил я.

Филипп Петрович откашлялся.

– То мне неведомо. Знаю лишь, что в Бойске у него не то что врагов, даже недоброжелателей не было. Может, как только приехал, он у бабок недоверие вызвал, но тех старух давно уж в живых нет. И вообще из старых жителей, кто еще отца Владимира помнит, ноне землю топчем только я, Лиза Брякина да Марфа Горкина. С Брякиной тебе не поговорить, она после исчезновения сына онемела, а Марфа больной прикидывается. Все остальные тридцать лет тому назад детьми были, не знают ничего или приехали сюда, когда Бойск уже стал в город превращаться. Молодого отца Дионисия только мы трое помним. Когда он тут появился, мне сороковник стукнул. Я его первым увидел. Даже число помню, когда встреча наша состоялась, – двадцать девятое ноября, день ангела моего родного брата Макара. Пошел я к матушке Ирине, хотел у нее меду попросить, гляжу, а на кухне батюшка незнакомый стоит – скуфейка как-то странно на голове держится, того и гляди свалится, худой очень, дрожит. Борода, правда, знатная, окладистая. Держит он сверток с младенцем неумело так, словно никогда до этого малыша в руки не брал, а новорожденный криком исходит. Я с ним даже поздороваться не успел. Тут матушка Ирина из комнат вышла, младенца взяла, мне сказала: «Ступай, Филипп, не до тебя сейчас»…

Рассказ деда прервал громкий звук на улице.

– Катя, глянь, кто там, – попросил Филипп Петрович.

Сидорова ушла. Старик посмотрел мне прямо в глаза.

– Ну, понял, кто такой отец Дионисий был?

– Да, – кивнул я, – хороший человек и прекрасный священник.

Ветров пригладил волосы.

– Один только грешок у него имелся – курил раньше. По первости видел я отца Дионисия с сигаретой. По улице священник с ней, конечно, не ходил, у сарая дымил, втихомолку.

Дед рассмеялся.

– Да у матушки Ирины не забалуешь, она молодого батюшку сразу в оборот взяла. Другая кровная родительница так за сыном не смотрит, как она за тем, кто отца Владимира сменил, глядела. И правда, негоже церковнослужителю дымоглотством баловаться. Он же не я!

Филипп Петрович вытащил из кармана кисет, взял со стола коробку, достал из нее лист папиросной бумаги, насыпал на него табак, свернул цигарку и с наслаждением затянулся.

– Чуешь аромат, Шерлок Холмс?

– Очень приятно пахнет, – совершенно честно ответил я.

– Табака там нет, трава только, мною выращенная исключительно для обмана организма.

Дед помолчал немного и снова заговорил:

– Внук мой ни при чем, он в день смерти священника вечер и ночь на сцене пел, его весь ресторан видел. И еще одно: в тот самый вечер куртку заметную, про которую Катя говорила, Пашка не надевал, дома она осталась. Спросишь почему? Сейчас объясню. Накануне внучок отправился на работу в белой рубашке. До этого всегда в темном свитере ходил, а тут управляющий предупредил: ресторан сняла фирма, устроитель велел всей обслуге только в белом быть. Вернулся Пашка расстроенный – испорчена сорочка, подкладка у кожаной куртки, как оказалось, линяет, чего на пуловере заметно не было. Чуть не рыдал внук. Тогда я взял его куртягу, вывернул наизнанку, протер изнутри бензином, повесил во дворе под навесом на бельевой веревке и объяснил: «Три дня пусть висит. Если раньше натянешь, опять испачкаешься. А по истечении времени носи смело». Так что Катя не Пашу приметила. Да не одна такая куртка на свете, наверняка у кого-то еще из мужиков имеется, Бойск теперь большой город. Небось вы мне не верите, думаете, дед внучка защищает? Дам вам телефон управляющего рестораном, он алиби Пашки подтвердит. Кто там гудел, Катя?

– Москвичи какие-то, – пояснила Сидорова, только что вошедшая в комнату, – заблудились они.

– Советское с Советской перепутали? – хмыкнул хозяин.

– Дядя Фил, у нас кран на кухне сломался, – послышался из прихожей женский голос.

В комнату вошла высокая худая женщина в голубой куртке. Увидев нас с Екатериной, она смутилась.

– Простите, не знала, что у вас гости. Добрый день всем, кого не видела. С тобой, Катя, мы сегодня утром разговаривали.

– Ну не грех, Лена, и еще раз поздороваться, – улыбнулась моя клиентка.

Вошедшая покосилась на меня, я поклонился.

– Рад встрече.

– Куртку-то скинь, – пробурчал хозяин. – Чего в верхней одежде в дом влетела?

– Так я на секунду всего, – начала оправдываться гостья, снимая пуховик.

– Ой, Лена, глянь, ты пуловер испачкала… – всплеснула руками Катя. – Вот жалость! И на рукавах, и на спине бордовые пятна, как от варенья.

– Ну и фиг с ними, одежда домашняя, не в гости в ней ходить, – беспечно отмахнулась Елена. – Дядя Фил, вы уж зайдите к нам поскорей, а?

– Через десять минут буду, – пообещал дед.

– Эй, есть кто живой? – закричал с улицы голос. – Где тут Советское? Выйдите на секунду, найти не можем.

– Во! Уже вторые за пять минут, – ухмыльнулся Ветров.

– Ой, надоели! – рассердилась Лена. – И раньше эти Советские путали, и теперь так же. Голова у начальников есть? Не могли чего другое придумать?

Глава 11

– Филипп Петрович сказал: «Советское с Советской перепутали». Это что, какая-то местная шутка? – удивился я, когда мы вышли на улицу.

Екатерина улыбнулась.

– Бойск на моих глазах рос. Город поглощал соседние деревеньки и сначала «съел» те, что на берегу реки Тараканки стояли, потом за старое шоссе пополз. Раньше на дороге, которая из села Вершинино вела, дом призраков огибала, был перекресток. Если направо свернуть, попадали в поселок Советское, а ежели налево, то в деревню Советская. Вот кто так близлежащие населенные пункты назвать ухитрился? Из-за пары букв все путались. Почтальон вечно не туда почту таскал, и «Скорая» с пожарными частенько вместо поселка Советское в деревню Советская рулили. К тому же там и там главная улица носила имя Ленина. Представляете, какая неразбериха творилась? Советское, в смысле поселок, и деревня Советская давно с Бойском слились, улицы Ленина переименовали. Угадайте, что получилось?

Я засмеялся.

– Обе стали Советскими?

Катя усмехнулась:

– Почти в точку. Теперь там микрорайон Советский и квартал Советское. Вроде в девяностом году, когда еще коммунисты сильны были, эти названия дали. И опять народ мается. Даже местные иногда путают, а уж посторонние так и вовсе мучаются. Советское, вон оно, рукой подать отсюда, дорога к нему по правому берегу Тараканки ведет. А Советский на другом конце Бойска, микрорайон на левом берегу речки. Попьете у меня чаю на дорожку?

– С удовольствием, – согласился я. – Но сначала хочется побеседовать с Марфой Горкиной. Может, она про каких недругов отца Дионисия вспомнит? А с Елизаветой Брякиной пообщаться точно не выйдет?

– Не стоит рассчитывать, что Лиза хоть слово вымолвит, – вздохнула Екатерина. – Даже в дом не пустит. А Марфа… Тут все зависит от того, в каком она настроении окажется. Иногда любезней ее нет на свете человека, но порой она на злую собаку похожа. Я понимаю, каково ей в жизни пришлось, а вот остальные ругаются с ней. Видите ярко-голубой домик? Марфа с Леной там живут. Но давайте сначала я вас покормлю, наверное, вы есть хотите. Марфа от вас не убежит. К тому же бабулька, чем ближе к ночи, тем благостнее делается. Филипп Петрович считает, что старшая Горкина больной прикидывается, чтоб дочка от нее не отходила. Ну, не знаю, может, действительно так. Крестный любит Елену как родную дочь, дяде Филу обидно, что она в клубе в кабинете сидит, на старой машинке печатает, а не в оперном театре выступает. У нее и правда талант к пению огромный, голос великолепный.

Мирно беседуя, мы вошли в избу Екатерины. Хозяйка ввела меня в большую комнату, и я ахнул.

– Вот это библиотека!

– Надо было дом священника освободить для нового батюшки, – вздохнула Катя, – и я папины книги к себе забрала. Отец сделал большое общедоступное книгохранилище, а после его смерти библиотекарь ко мне подошла и попросила личное собрание батюшки тоже туда передать. Но мне, честно говоря, жалко. Папа всю жизнь собирал книги, в Москву в магазины ездил, из всех паломнических поездок тома тащил. Читал много, пометки делал. И еще тут есть книги, которые ранее принадлежали отцу Владимиру. Матушка Ирина их папе подарила. Хотите, посмотрите библиотеку, пока я поесть соберу?

Я обрадовался.

– С огромным удовольствием. Вы видите перед собой самозабвенного книгочея.

– Вы бы с папой нашли общий язык, – улыбнулась Сидорова и ушла.

Я подошел к стеллажам, стал изучать книги и минут через десять удивился. Создавалось впечатление, что библиотеку составлял глубоко верующий человек, который то ли приобрел у букинистов, то ли получил в наследство от родителей духовную литературу. На правом стеллаже стояли тома в старых кожаных переплетах, многие из них были выпущены в девятнадцатом столетии. Здесь были жития святых, произведения богословов, литература по истории, философии. Чуть ниже теснились издания начала прошлого века, в основном двадцатых годов. А вот в шкафу, который стоял слева, был другой набор – «Православие для начинающих», «Библия для детей», «Катехизис», «Как вести себя в храме» и тому подобное.

Я с недоумением взирал на эти книги. Иосиф Сталин, учившийся в духовной семинарии, не особо любил священников, коммунисты отвергали религию, разрушали храмы, в СССР практически перестали выпускать духовную литературу. Поэтому отсутствие в собрании отца Владимира изданий тридцатых-сороковых-пятидесятых годов вполне объяснимо. Правда одну книгу, на которой стояла дата «1951», я все же обнаружил. В ней рассказывалось о том, как священники воевали против фашистов. А вот изданий шестидесятых нет вообще. Хрущев ненавидел, как он говорил, «толстобрюхих попов», при Никите Сергеевиче монастыри и церкви закрывались все подряд. Пришедший ему на смену Брежнев оказался более лоялен, поэтому в правление Леонида Ильича верующие получили возможность покупать то, что можно назвать духовной пищей. Книги, которые сейчас стояли передо мной, были выпущены в тысяча девятьсот восемьдесят первом году, в царствование этого генсека.

– Катя, – крикнул я, – когда ваш папенька получил приход в Бойске?

– Когда я родилась, – ответила из кухни хозяйка, – в восемьдесят шестом.

Я взял «Библию для детей» и начал ее перелистывать. Значит, в восемьдесят первом в храме еще служил отец Владимир, который любил труды историков и философов. Дочерей-сыновей, а значит, и внуков у священника не было. Зачем ему «Библия для детей»? Хотя, может, этот и другие подобные тома предназначались для воскресной школы?

Я подошел к проему, за которым начиналась зона кухни.

– Катя, Филипп Петрович сказал, что отец Владимир последние годы перед смертью сильно болел. Это так?

Хозяйка накрыла заварочный чайник тряпичной куклой.

– Сама-то я с ним никогда не виделась, но матушка Ирина рассказывала, что ее муж очень плохо ходил, ноги подкашивались. Так вот что она придумала – одеяние священника широкое, под него легко ходунки прятались, никто из прихожан и не догадывался, что батюшка с их помощью передвигается.

– А воскресной школой матушка занималась? – уточнил я. – Наверное, и книги для нее покупала?

Катерина внесла в гостиную поднос.

– Матушка Ирина любила прошлое вспоминать, я обожала ее рассказы. Вечером она мне всегда жития святых перед сном читала, я выслушаю ее, а потом прошу: «Маменька, а теперь расскажите, как вы с батюшкой жили». Поэтому я многое о прошлом знаю. Пока отец Владимир крепок здоровьем был, он очень много служил, по деревням ездил, избы святил. Люди священника благодарили кто как мог: продуктами, деньгами. Батюшка все на храм отдавал, харчи в трапезную, рубли на разные нужды. Но были люди, которые лично священнику подарки делали: книги приносили. Неподалеку от Бойска жил один академик, он с отцом Владимиром дружил, постоянно библиотеку священника пополнял. И для воскресной школы много изданий дарил. Потом он умер, и с той поры библиотеки отца Владимира и школы не расширялись.

Я показал «Библию для детей», которую держал в руках.

– Томик выпущен в восемьдесят первом, я удивился, увидев его. Сначала подумал, что он для школы, но вы говорите, будто после смерти соседа-академика в доме священника новая литература не появлялась.

– Академик умер в семьдесят девятом, – уточнила Катя, – и то, что предназначалось для школы, батюшка Владимир домой не носил, библиотеки он не путал.

Я поставил на место «Библию для детей» и вытащил «Православие для начинающих».

– Наверное, эту книгу приобрела для вас матушка Ирина. Том выпущен в восемьдесят первом, но продавать его в магазине могли и в девяностых годах. О, да тут есть надпись. «Любезный мой! Все в руках Господа нашего, милостивого и человеколюбивого. Он привел тебя в свою Скинию, значит, даст сил и для исполнения своей воли. Не впадай в уныние. «Воззовет ко Мне, и услышу его, с ним есмь в скорби». 90 псалом. «Мужайся и да крепится сердце твое…» 26 псалом. Зима 1986 г.» Какой красивый почерк!

– Матушка Ирина писала, – пояснила Екатерина. – Я никогда не брала в руки эту книгу и не знала, что тут ее автограф есть.

– Не знаете, кому эти слова адресованы? – спросил я.

– Какому-то мужчине, – пожала плечами дочь отца Дионисия. – Может, она приготовила ее в подарок или в утешение и почему-то не отдала? Я в книгах отца никогда не рылась. Матушка их берегла, не разрешала трогать. Вот папеньке моему не возбранялось любой том брать. А я пользовалась тем, что отец купил. Вон на полках напротив окон то, что он покупал.

Я повернулся к книгам, начал их изучать и опять удивился:

– Тут, однако, немало томов о музыке, биографии великих певцов.

Катерина взяла чайник.

– Садитесь, Иван Павлович. Чем богаты, тем и рады. Попробуйте пирог с вареньем, сама пекла. Детям очень нравится. У отца еще фонотека была, вон там, в секретере хранится.

– Можно взглянуть? – спросил я.

– Конечно, – кивнула хозяйка.

Я приблизился к бюро, откинул верхнюю крышку и не удержал возглас восторга.

– Проигрыватель «Ригонда» в тумбе! Я мечтал о таком, но не нашел. И виниловые пластинки!

– У отца был замечательный голос, он очень любил музыку, – пояснила хозяйка.

Я перелистал конверты и опять изумился.

– Здесь не только классика. «Битлз», «Роллинг Стоунз»…

– Папа не презирал легкий жанр, говорил: «Когда-то и вальсы Штрауса считали неприличными». Вот послушайте…

Катя встала и включила магнитофон, стоявший в углу на тумбочке. Комнату заполнил богато окрашенный лирический тенор: «Свете тихий, свете ясный…»

Я замер и простоял не шевелясь до конца песнопения.

– Ну как? – спросила Катя, когда наступила тишина.

– Чарующий голос, – пробормотал я. – Кто исполнитель?

– Мой папа, – улыбнулась Екатерина.

Я вернулся к столу.

– Ему следовало учиться на оперного певца. Странно, что родители не обратили внимания на талант сына.

– Да, – согласилась Екатерина. – Знаете, папа никогда не рассказывал о своем детстве, один лишь раз обмолвился, что рос сиротой. Наверное, имел в виду, что те, кто его воспитывал, были не ласковы. Он еще и двигался прекрасно. Представляете…

Голос Кати опустился до шепота:

– Папа организовал в Бойске танцевальный кружок, и занятия там вел профессиональный педагог. Чтобы привлечь детей, там разучивали все современное. Один раз отец пришел на репетицию и сделал замечание одному подростку, мол, тот не так движение делает. А на занятии осваивали рок-н-ролл. Парень в ответ схамил, дескать, вы-то ничего, кроме вальса, танцевать не умеете. Папа сходил домой, вернулся в брюках и свитере, вышел на середину зала, пригласил одну из девочек и как начал рок-н-ролл отплясывать… У всех челюсти отвалились! Мальчик-грубиян прямо онемел. Отец ему потом сказал: «Я никогда не учу тому, чего не знаю. Сам до того как в семинарию поступить, научился петь, освоил азы танцевальной науки. Мышечную память никто не отменял, тело мое уроки, пройденные в юности, помнит. Вот поэтому я всегда молодежи говорю: овладевайте знаниями. Сейчас вам кажется, что они никогда не понадобятся, но никто, кроме Господа, не ведает, что с вами через двадцать лет будет. Может, умение танцевать вас от голода спасет». Значит, отец все же занимался какое-то время вокалом, балетом. Но это, пожалуй, все, что я знаю о его жизни до принятия сана.

Я положил в розетку вишневое варенье. Если вспомнить, что отец Игоря уничтожал с помощью своих статей в газете разных людей, за что ему дали прозвище Палач, а мать, убив преподавателя, который привел ее сына в лоно православной церкви, окончила свои дни в психиатрической лечебнице тюремного типа, то понятно нежелание отца Дионисия распространяться о своих родственниках. Семья будущего батюшки была невоцерковлена, более того, близкие по крови люди категорически запрещали юноше посещать храм. Думаю, будучи глубоко верующим человеком, отец Дионисий простил и мать, и отца, но своей дочери он о них рассказывать не стал, не желая смущать ее душу.

– У папы была одна пластинка… – продолжала Катя. – Сейчас покажу.

Она встала и подошла к стойке, в которой хранились диски, вытащила один.

– Вот, группа «Ронди Кар». Отец иногда ее заводил. Ужас! У меня через пять минут возникла головная боль. Полное ощущение, что на пол бросают кастрюли, лупят сковородкой по батарее. Мне было немыслимо осуждать отца, но один раз я не выдержала и высказалась: «Папенька, зачем вы включаете этот «кастрюльный звон»?» Слова будто сами вырвались, я перепугалась, что он меня заругает. Но отец спокойно сказал: «Уйдя из земной жизни, музыканты оставляют нам свое творчество. Но не о всех о них люди помнят. Моцарт на слуху, однако есть много прекрасных исполнителей, чьи имена забыты. На мой взгляд, это несправедливо. Я включаю, как ты сказала, «кастрюльный звон», чтобы музыка «Ронди Кар» не умерла совсем». Уж и не знаю, чем сей коллектив так папеньку привлекал.

Глава 12

Пирог оказался вкусным, чай Катя заварила так, как я люблю, мы поговорили о музыке. Потом хозяйка стала убирать со стола, пообещав:

– Сейчас посуду помою и отведу вас к Марфе.

Я остался в гостиной один и подошел к полке, на которой стояла художественная литература. Теодор Драйзер, Джек Лондон… Отца Дионисия интересовала хорошая беллетристика. Я вытащил том, который был потрепанным более других. Эрих Мария Ремарк, «Три товарища». Когда-то девятиклассник Ваня Подушкин, стыдясь собственной чувствительности, разрыдался, прочитав этот роман. Я никогда не был плаксой, но это произведение меня потрясло. Однако мы с отцом Дионисием немного похожи: любовь к чтению, музыке… Вот только чарующего голоса у меня нет, я не воцерковлен, из молитв могу прочитать лишь «Отче наш», да и то наверняка с ошибками.

Перелистывая Ремарка, я вдруг увидел между страницами фотографию. Четыре парня и девушка. Судя по одежде, снимок был сделан в середине или конце восьмидесятых. Я перевернул карточку и прочел надпись, сделанную размашистым почерком: «Том, Гном, Бом, Слон и Лошадь. Мы победим!»

– Я готова! – воскликнула Катя, входя в гостиную.

Я показал ей фотографию.

– Знаете этих людей?

– Нет, – удивилась хозяйка, взяв в руки снимок.

Потом посмотрела на оборотную сторону.

– Том, Гном, Бом, Слон и Лошадь? Кто они такие? Где вы нашли это фото?

– В книге Ремарка «Три товарища», – объяснил я. – Можно мне его переснять?

– Конечно, – кивнула Екатерина. – А-а-а, понимаю… Это, наверное, экспонат с выставки «Моя родословная». Год назад отец придумал конкурс для жителей Бойска. Участвовать в нем могли все желающие, а не только прихожане храма. Нужно было рассказать историю своей семьи: про отцов-матерей, деда-бабушку, ну и дальше в глубь веков. Победит тот, кто больше всех знает. И нужны были всякие документы, фотографии. Подключились местное телевидение и радио. Даже наш мэр участие принял – у него оказался герой в семье, на крейсере «Варяг» погиб. Градоначальник принес выписку из архива, где был перечислен личный состав корабля, и там оказалось имя его предка. Представляете, как интересно? И очень для детей поучительно. Экспонаты выставили в Центральном доме культуры, для каждого участника отдельный стенд. Я не думала, что столько народа захочет о родне рассказать. Была поражена некоторыми семейными историями, документами, фото. Оказывается, люди хранят альбомы, где есть снимки времен Первой мировой войны. Удивительно! Материалы потом вернули владельцам. А этот снимок почему-то остался у отца. Хорошо, что вы его нашли, надо будет выяснить, чей он. Том, Бом, Гном, Слон и Лошадь. Смешно!

– Забавно, – согласился я.

– Ну, пошли к Марфе? – спросила Катя.

Я начал благодарить хозяйку:

– Спасибо вам за очень вкусное угощение…

Договорить мне не удалось.

– Помогите! – донесся вопль со двора. – Кто-нибудь! Люди! Убили! О господи! Насмерть! Скорей!

Мы с Екатериной бросились к двери и выбежали на улицу.

– А-а-а! – истошно кричала женщина. – А-а-а!

– Лена! Ты где? – завопила Екатерина, узнавшая голос.

– Сюда! Сюда! Сюда! – раздалось в ответ.

Сидорова метнулась налево и побежала по узкой тропинке, я поспешил за ней. В январе темнеет рано, но мы через минуту очутились на чьем-то участке, за забором которого горел уличный фонарь, поэтому я сразу увидел худую женщину в куртке. И узнал ее – это она приходила к Ветрову с просьбой починить кран. Мой нос ощутил запах фекалий.

– Лена, что случилось? – спросила Катя, кидаясь к Елене, которая стояла на коленях у темной кучи.

– Дядя Фил… – всхлипнула та. – Он лежит. Не встает. Молчит.

Екатерина зажала рот рукой. Я быстро приблизился и увидел Филиппа Петровича, лежащего на животе. Нагнулся над ним и отшатнулся, поняв, что он мертв.

– Почему дядя Фил не реагирует? – жалобно протянула Елена.

Екатерина всхлипнула, а я взял Лену под локти, поставил ее на ноги и велел:

– Идите в дом, холодно.

– А дядя Фил? – уперлась Горкина. – Он простудится. Ему плохо, да? Надо его в тепло внести, врача вызвать.

Екатерина заплакала.

– Давайте на самом деле пойдем в избу, – фальшиво бодро предложил я, – горячий чай всем будет кстати. Катя, у вас есть телефон полиции?

– Да, – прошептала она.

Послышался скрип, на крыльцо вышла пожилая женщина.

– Ленка, – недовольно заговорила она, – вонища стоит, когда дверь отмоешь? Здрассти вам… Кого черт без спроса принес?

Катя вытерла лицо ладонью.

– Это я, Марфа Ильинична.

– Только тебя нам сейчас не хватало, – поморщилась мать Елены. – Чего приперлась? Ступай мимо! Ленке дверь отчистить надо.

– Сегодня же двадцать восьмое января! – ахнула Катя. – Она опять за старое взялась?

Марфа сплюнула на землю и ушла в дом.

– Так и не переставала никогда, – шмыгнула носом Елена. – Тридцать лет прошло, а дура каждый январь одно и то же устраивает. Надо нам было уехать, как Винкины и Палкины. Да мама не захотела. Всю жизнь мне эта дурацкая история поломала. Но я же вообще ни при чем!

Екатерина вынула телефон.

– Лена, ступайте с Иваном Павловичем в дом, я полицию вызову.

– Дяде Филе «Скорая» нужна, – возразила Горкина.

Я взял ее под руку.

– Екатерина оговорилась, конечно, она собралась звонить врачам. Давайте в тепло переместимся, а то я продрог в тонкой обуви, не приспособленной для прогулок по морозу.

– Дядя Фил там околеет, – занервничала Горская, – сейчас одеяло ему принесу и подушку.

– Отличная идея, – одобрил я, – давайте плед. Только сами оставайтесь в доме, я укрою дедушку.

– Сейчас приедет начальник полиции Евгений Протасов, – сказала Катя, подходя к нам, – обещал быть через десять минут.

Глава 13

Домой я вернулся около двух часов ночи, испытывая огромное желание принять горячий душ, выпить стопку коньяку, съесть что-нибудь мясное и лечь в кровать с книгой об археологических раскопках в Египте. Давно так не уставал!

Я открыл дверь, вошел в холл и застыл. На вешалке висело много верхней одежды, из столовой слышались голоса. В полном недоумении я двинулся туда и был встречен аплодисментами.

– Вава пришел! – закричала Николетта, у нее на голове сидела корона из золотой бумаги.

– Котик мой! – взвизгнула Кока. – Как ты вырос!

– И постарел, – икнула Люка.

– Отста… от… ста… ста… отстаньте от мальчика, гидры имп… импер… имериализма, – с трудом выговорила Зюка. – Пристали к ребенку! Иди к тете, Ванечка… Ну да, ты уже совсем не молод. А вы что, состаренных детей никогда не видели? Жабы!

– За жабу ответишь! – взвизгнула Кока и швырнула в подружку яблоко.

Фрукт угодил Зюке прямехонько в лоб, она молча свалилась со стула. Я живо наклонился над поверженной дамой. Та, распространяя резкий запах спиртного, уже храпела аки сапожник, перебравший спотыкача на Пасху. Я выпрямился и сделал шаг в сторону.

– Вау! – взвизгнула маменька. – Давно мечтала ей в рыло засандалить, ты меня опередила.

Когда Николетта вымолвила сию фразу, я как раз собирался опуститься на стул и чуть было не сел мимо. «В рыло засандалить»? Знаю, конечно, что госпожа Адилье живет на свете немало лет, побывала в разных переделках, владеет всем многообразием лексики великого и могучего русского языка. Но до сих пор маменька никогда не произносила бранных и жаргонных слов, потому что свято уверена: они удел простонародья, к которому она ни малейшего отношения не имеет. И вдруг «в рыло засандалить»?

– Девочки, не ссорьтесь, – попросил Фред, сидевший во главе стола. – Боря, сунь Зюке под голову подушку, да плед на нее кинь, а то еще простудится.

– Вава! Ты зачем пришел? – заголосила матушка.

Хороший вопрос, если учесть, что компания расположилась у меня дома.

– У нас праздник, – продолжала Николетта, – а ты своим видом его, как всегда, портишь. Ступай отсюда!

Я молча поманил Бориса, который стоял в кухонной зоне, мы вместе пошли в мой кабинет.

– Что происходит? – спросил я, усаживаясь на диван.

Помощник развел руками:

– Сам не знаю.

– Зачем вы в мое отсутствие впустили в дом посторонних людей? – продолжал я.

– Не открывал им дверь! – воскликнул секретарь.

– Сомнительно, что дамы, чей совокупный возраст почти тысяча лет, смогли влезть по веревке в окно, – не выдержал я.

Борис прижал руки к груди.

– Когда вы уехали, я накормил завтраком Фреда с Алевтиной, и они ушли. Потом прибрал в квартире, взял Демьянку и повез ее к ветеринару. Около шести вернулся, открыл дверь, а тут… дым коромыслом. Ума не приложу, как они сюда попали. Фред варит жженку, присутствующие ее поглощают в немереном количестве.

– Надо их выставить, – разозлился я.

– Я пытался, но ведь не уходят, – пригорюнился Борис. – Не звать же полицию!

– «Таганка! Все ночи, полные огня! – запел в гостиной приятный баритон. – Таганка! Зачем сгубила ты меня!»

– «Я твой бессменный арестант…»[5] – подхватили женские голоса.

Не веря своим ушам, я поспешил назад к непрошеным гостям. Честная компания сидела за столом. Люка, Кока, Мака, Муся, Пуся, Куся и Николетта самозабвенно завывали: «Пропали юность и талант в твоих стенах! Таганка, Таганка, тюрьма центральная…»

Фред начал всхлипывать, дамы тоже пустили слезу, теперь солировала одна Николетта.

– «Опять по пятницам пойдут свидания и слезы горькия…»

Лежащая на полу Зюка неожиданно села, икнула и заорала:

– «И слезы горькия моей родни…»

– «Таганка-а-а, тюрьма центральная», – дуэтом вывели маменька и ее заклятая подруженция.

Зюка издала крайне неприличный звук, снова рухнула на паркет и захрапела.

– Наливай, вертухай! – потребовала Николетта, стуча ножкой пустого бокала о стол. – Капель Саган мне! Литруху!

– Сейчас, моя радость, – пообещал Фред и наклонил над фужером кувшин. – Хорошо сидим!

Я снова лишился дара речи. Фраза «в рыло засандалить», вылетевшая из нежных уст госпожи Адилье, накрашенных, как всегда, помадой от Шанель, померкла на фоне страстного исполнения матушкой музыкального произведения в жанре блатной песни. Николетта способна воспроизводить то, что сейчас именуют шансоном? Ей ведомо слово «вертухай», что в переводе на нормальный язык означает «охранник»? Чего еще я не знаю о родной матери?

От входной двери донесся звонок. Я потряс головой и пошел в холл. А компания в столовой завела иную песню. На сей раз солировала Кока:

– «Я помню тот Ванинский порт и вид парохода угрюмый. Как шли мы по трапу на борт, в холодные мрачные трюмы…»[6]

– ы… ы… ы… – взвыл хор, – трюмы… ы… ы…

Очутившись в прихожей, я увидел, что Борис уже успел открыть дверь. В квартиру вплыла моя соседка Эмма Эмильевна Розалиус. Она всплеснула руками, воскликнув:

– Безобразие! На часы смотрели?

Крыть было нечем. Я потупился.

– Работать мне не даете! – возмущалась дама. – Я пишу монографию. Ночь – время моего вдохновения.

– «На море спускался туман, ревела стихия морская», – вопили гости.

– Простите, – пробормотал я, – сейчас попробую их утихомирить.

– Нечего пробовать! – вскипела дама. – Просила же, воспользуйтесь носками!

Я потер лоб.

– Носками? Мне крайне неудобно перед вами за производимый гвалт. Я постараюсь его ликвидировать. Но запихнуть носки в глотки дамам… боюсь, этого не смогу проделать.

– «Вставал впереди Магадан, столица Колымского края, – бесновался в столовой хор. – Края-я-я-я! Ух! Края-я-я-я…»

– Наденьте носки, голубчик, – требовала старуха.

– «Пятьсот километров тайги, живут там лишь дикие звери…» – гремело под потолком.

– Но я в носках, – окончательно растерялся я.

– Не о вас речь, золотко, о собаке, – пояснила соседка.

– О псе? – переспросил я.

– «Машины не ходят туда, бредут, спотыкаясь, олени…» – вела сольную партию Люка.

– Да, любезный, – кивнула Розалиус. – На часах давно за полночь, у меня разгар вдохновения, а ваша дворняга ходит и стучит когтями над моей головой. Цок-цок-цок-цок… Хуже может быть только вода, капающая из крана.

– У нас сантехника в полном порядке, – живо заметил Борис.

– Зато псина, как на каблуках, топает, – сверкнула очами бабуся. – Примите меры. Наденьте на нее носки, тапочки… не знаю, что еще. Или пусть она после десяти вечера не ходит по полу.

– «Прощай, моя мать и жена», – примкнул к ансамблю баритон Фреда.

– «А-а-а-а-а», – эхом отозвались дамы.

– Как можно запретить Демьянке ходить? – поразился я. – Она же живая.

– Носите ее на руках, – не сдавалась ученая дама, – сшейте рюкзак, таскайте ее на спине… У меня из-за вас гипертония разыгралась. Цок-цок! Цок-цок!

– Я думал, что вам не дает задремать пение, – протянул я, слушая, как дамы дружно перешли к новому произведению, теперь это был фольклорный опус «Васька втрескался в Дуняшку, не девчонка, а гармонь»[7]. От визгливого крика в холле звенела подвесками люстра.

– Песня? – не поняла соседка. – Какая песня?

– «Дуняшка-а-а, – пели в квартире, – политграмоту читает, на собраниях орет, и в хозяйстве понимает, и наварит, и нашьет…»

– Неужели не слышите? – поразился Борис.

– «Ух ты, ах ты, все мы космонавты!» – завизжала Зюка, которая, похоже, перепутала музыкальные произведения.

– Не надо меня от основной темы отвлекать, – покраснела бабка. – В моей голове бушует вдохновение, а ваша собака цок-цок, цок-цок… Примите меры! Уже сменила одну квартиру из-за того, что над моей головой с утра до ночи дети в теннис играли. Стук-стук мячиком о пол, стук-стук. Риелтор здоровьем матери поклялась, что в новом доме сверху будет жить холостяк, тихий, интеллигентный. И что? Теперь цок-цок, цок-цок постоянно.

Прижав ладони к вискам, Эмма Эмильевна удалилась с видом королевы.

– «Гляжу я в зеркало и ужасаюся, завянул юности последний цвет. Моя подруженька, как не печалиться, когда нам стукнуло за сорок лет»[8], – тоненько пропела Муся.

– Как можно уловить шарканье Демьянки и не воспринять ор из столовой? – вздохнул я, когда Борис запер входную дверь.

– Болезни бывают разные, – пожал плечами секретарь. – Может, Эмма Эмильевна, как летучая мышь, обитает в мире ультразвука? Интересно, над какой книгой работает госпожа Розалиус?

Я сел на пуфик у зеркала.

– Судя по настойчивости пожилой дамы и по тому, как она упорно добивается своей цели: обувания лап Демьянки в шерстяные носки, это будет опус под названием «Как водить каток, выравнивающий свежеположенный асфальт». Но меня волнует другой вопрос: что делать с ансамблем в столовой? Я устал, хочу лечь, побыть в тишине.

– Если дадите мне разрешение, я быстро освобожу квартиру от непрошеных гостей, – пообещал секретарь. – До сих пор от решительных действий меня останавливало только присутствие Николетты. Неудобно было выставить ее за порог, она же ваша мать. Если скажете…

Я кивнул.

Борис улыбнулся.

– Иван Павлович, идите в спальню, через пять минут в доме воцарится покой. Учитывая, что утром в вашей постели была обнаружена обутая в сапог Алевтина, я поменял вам белье.

– Спасибо, – устало поблагодарил я.

Затем пошел в ванную и принял душ. Потом глянул в зеркало и вздохнул.

«Ваня, – сказал тихий внутренний голос, – вот ты сейчас осуждаешь Николетту за то, что она впервые на твоей памяти опьянела. А сам-то! Кто вчера переборщил с алкоголем? У кого теперь волосы розового цвета? Кто сегодня из-за креативной, так сказать, прически весь божий день ходил в шерстяной шапке, натянув ее на уши, и снял ее только сейчас, становясь под душ? Завтра-то что делать будешь, а? Розовое ты фламинго, Иван».

Я вышел в спальню. Не люблю головные уборы. Не носил их даже в те времена, когда наличие тортоподобной ондатровой ушанки являлось свидетельством высокого социального статуса ее владельца. Но сегодня мне пришлось много часов проходить в вязаном колпаке, который я спешно приобрел в первом попавшемся на глаза магазине. Может, поэтому мне теперь кажется, что мой череп пилят ножовкой? Да, наверное, дело не в усталости, просто я не привык к шапке, стесняющей голову.

Конечно, сейчас мужик с розовыми волосами не вызывает особого удивления, но учитывая род моих занятий… Вы решитесь иметь дело с частным детективом с такой прической? То-то и оно. И что делать? Еще один день в шапке мне не выдержать. Побриться наголо? Но у меня густая шевелюра, не хочется ее лишаться. Ладно, утро вечера мудренее, решу проблему завтра, а пока спать.

Не зажигая света, я добрался до кровати, со стоном лег, закрыл глаза…

– Эй, подвинься! – раздался недовольный голос. – Не видишь, куда плюхнулся?

Я, не ожидавший ничего подобного, вскочил, щелкнул выключателем и с воплем: «Борис!» – вылетел в коридор.

– Все спокойно, Иван Павлович, – бодро доложил секретарь, – гости ушли. Они не обижены, даже довольны вечеринкой. Можете мирно спать.

– В моей постели негритянка! – заголосил я. – Вернее, дама, похожая на кекс «Зебра» – лицо у нее черное, а руки и шея белые.

Борис кинулся в мою спальню. Я же пошел в столовую, сел на диван, зевнул, и вдруг кто-то погасил свет…

Глава 14

– Боря, выкиньте мой матрас, одеяло и подушки, – распорядился я утром, получив из рук помощника бокал латте.

– Может, не стоит так радикально поступать? – усомнился секретарь.

– На беду я крайне брезглив, – передернулся я. – В свою постель приглашаю только тех женщин, которые мне нравятся, и не принадлежу к породе «Казанова без тормозов». Мне еще вчера следовало, когда я в кровати обнаружил особу по имени Алевтина, выбросить все, на чем она спала. А уж теперь, когда под одеялом оказалась полосатая черно-белая девица… Кто она такая? Вчера я заснул в столовой, так и не узнав, что за нимфа меня посетила и как она попала в мою спальню.

– Это Алевтина, – пояснил Борис.

– Она же белолицая, – возразил я.

– Девушка намазалась кремом, – сказал Борис и вдруг расхохотался. – Простите, Иван Павлович, понимаю, что мое поведение недопустимо, но…

У меня зазвонил телефон.

– Слушаю, – сказал я, – Иван Павлович на проводе.

– Не там ищешь, – произнес какой-то странный голос, – не там. Если хочешь узнать, кто убил отца Дионисия, выясни правду про смерть Максимки. Все дело в нем.

Телефон замолчал.

– Алло, алло! Кто говорит? Назовитесь! – потребовал я и понял, что абонент отключился.

– Что случилось? – спросил Борис.

Я пересказал ему услышанное и спросил:

– Можно узнать, откуда мне только что звонили?

Секретарь открыл ноутбук.

– Попробую. Иван Павлович, извините меня за смех. Алевтина рассказала, что Фред позвал ее на очередную вечеринку. Она приехала, но поскольку была очень усталой после работы, спросила, где можно принять душ и отдохнуть часок. Хозяин вечеринки отвел ее в гостевую.

Я чуть не пролил на себя латте.

– Хозяин? Истинный владелец апартаментов находился в Бойске! Я работал над делом о смерти отца Дионисия!

– Верно, – согласился Борис, – а я был в клинике с Демьянкой. Поскольку до отъезда к ветеринару я привел вашу спальню в порядок, более туда не заглядывал, поэтому не знал, что там устроилась девица. Алевтина же совершенно искренне считала, что Фред владелец этой квартиры. Она с ним всего три дня назад познакомилась и еще не успела ничего узнать о нем.

– Почему у девицы было черное лицо? – только и смог спросить я.

– Она умылась и воспользовалась кремом, который нашла на полочке у зеркала, – сдавленным голосом сообщил Борис. И рассмеялся: – А он оказался сапожным.

– У меня нет никаких средств по уходу за лицом, – оторопел я, – и гуталин в ванной я не держу. Как он туда попал?

– Простите, не знаю, – кашлянул секретарь, – я тоже ничего подобного туда не ставил. Возможно, это сделал Фред, который не пойми как вошел в квартиру, а потом встретил девушку как хозяин. Алевтина намазюкалась кремом для обуви.

Я никак не мог успокоиться.

– Как можно нанести на кожу черную мазь? Неужели девица, открыв банку, не сообразила что к чему? Это нонсенс!

Борис отвел взгляд в сторону.

– Иван Павлович, вы же не заметили, как и когда ваши волосы приобрели цвет восходящей зари.

– Какое поэтичное выражение… – тяжело вздохнул я. – С прискорбием сообщаю, что находился в тот момент в несвойственном мне состоянии свинского опьянения.

– Алевтина тоже залила за воротник, – заметил Боря. – Она улеглась, заснула и храпела до тех пор, пока вы не решили отбыть к Морфею. Не проснулась даже от гвалта в столовой. Думаю, надо отказать Фреду от дома – он создает вокруг себя хаос. И хочется выяснить, как он смог открыть дверь. Кстати, Иван Павлович, если вы помоете голову вот этим средством, то снова станете шатеном.

– Что это? – предусмотрительно осведомился я, рассматривая серую бутылочку, которую мне вручил секретарь.

– Восстановитель цвета волос. Специально приобрел его для вас, – пояснил Борис, – это средство очень рекомендуют.

– Надо просто помыть им волосы? – уточнил я.

– Да, это шампунь, – подтвердил Борис. – А я пока попробую выяснить, кто с вами беседовал. А кто такой упомянутый Максим?

– Сделайте мне еще кофе, – попросил я. – Сейчас расскажу, что вчера узнал в Бойске. Брякин, семилетний мальчик…

Не успел я ввести помощника в курс дела, как мой мобильный снова затрезвонил.

– Слушаю, – сказал я, – Иван Павлович на проводе. С кем имею честь общаться?

– Евгений Протасов, – донеслось из трубки. – Помните меня?

– Конечно, – ответил я, – вы начальник полиции Бойска, мы с вами встретились вчера на месте кончины Филиппа Петровича Ветрова. Эксперт установил причину внезапной смерти старика?

– Да. Именно по этому поводу я и хотел с вами поговорить, – заявил Протасов. – Давайте встретимся, а? Я в Москве.

– Ладно, – после короткой паузы согласился я. – Подъезжайте через час в кафе в центре. Адрес эсэмэской скину.

– Отлично, – обрадовался полицейский.

Я положил сотовый на стол и посмотрел на Бориса.

– Похоже, Филипп Петрович умер не своей смертью. Иначе зачем господину Протасову искать со мной встречи? Пойду помою голову, авось восстановитель цвета поможет. Ах да… Что ветеринар сказал о Демьянке?

– Все то же самое, – тяжело вздохнул секретарь. – Она совершенно здорова, только сидеть не может. И правда, стоять, лежать, бегать – сколько угодно, но стоит собаке опуститься на пятую точку, как она взвизгивает и подскакивает.

– Неужели никто не может выяснить, что с ней? – удивился я.

– Анализы в норме, аппетит прекрасный, настроение чудесное, все хорошо, – перечислил Борис.

– Но находиться в сидячем положении псинка не способна, – дополнил я.

– Именно так, – согласился Боря. – Завтра поедем еще к одному профессору.

– Наверное, врач, которому вы показали Демьянку, признался, что в его обширной практике такого случая еще не было? – спросил я.

– Точно. Ох, не дай бог заполучить какую-нибудь уникальную болячку, – вздохнул Борис, – лучше занедужить, как все. История с хвостом Демьянки так же загадочна, как и появление Фреда в квартире. Коим образом он умудрился открыть замок?

– Вы забыли про электронные отмычки? – усмехнулся я. – Похоже, Безумный не зря получил свое прозвище. Он любит совершать поступки, за которые можно угодить за решетку. Адреналиновый наркоман. Готов спорить, что сей фрукт использовал множество способов пощекотать себе нервы. Небось прыгал с парашютом, гонял ночью по шоссе, залезал в клетку к тиграм в зоопарке и так далее, и тому подобное. В конце концов все ему приелось, и теперь он, без приглашения заявляясь в чужие квартиры, затевает там вечеринки. Хорошо бы нам установить в качестве замка такой, который никто, кроме истинного владельца, вскрыть не сможет.

– Боюсь, таких замков не существует, – пригорюнился мой помощник.

Глава 15

– Узнаете меня, Иван Павлович? – спросил мужчина примерно моих лет, усаживаясь за столик.

Я удивился.

– Конечно. Вы начальник полиции города Бойска. Вчера мы беседовали, когда вы приехали на место, где умер Филипп Петрович.

– Значит, не узнали, – покачал головой собеседник. – А мы ведь с вами не раз встречались ранее на днях рождения Воронова.

У меня сжалось сердце.

– У Макса?

– Да. Мы с ним когда-то работали вместе, – продолжил Протасов, – потом наши служебные дороги разошлись, но хорошие отношения сохранились. Макс меня всегда на свои именины звал. Вот я вас сразу признал. Правда, мне казалось, будто вы шатен, а сейчас вижу, что волосы у вас рыжие.

Я провел рукой по макушке. Восстановитель цвета сработал не в полную мощь. Слава богу, шампунь убрал розовый колер, но я стал похож на летнюю белку. Однако согласитесь, ведь лучше быть похожим на нее, чем на поросенка.

– Жаль Макса, – продолжал Евгений, – так глупо погиб.

Я решил перевести беседу в другое русло.

– Чем могу вам помочь?

Протасов демонстративно выключил мобильный.

– Очень хочу перевестись в Москву, заниматься интересной работой. В Бойске тоска зеленая. Подчиненные как профессионалы слабы, но винить их в этом нельзя – образование плохое и опыта, который в процессе службы получить можно, нет. «Громких» дел в богом забытом городке не случается, обстановка относительно спокойная, ничего оригинального: поножовщина, кражи, убийства по пьяни. Раскрываемость хорошая, но не из-за того, что мои ребята демонстрируют ум и сообразительность, а из-за глупости преступников. Осенью, например, у нас произошло убийство. Гражданка Николаева, проживавшая в собственном доме, не закрыла на ночь окно, и к ней влез бомж, решивший утащить ее пенсию. Бабулька проснулась, закричала. Воришка испугался, что соседи прибегут, и задушил хозяйку дома. Потом обшарил горницу, взял деньги, увидел в буфете бутылку, выпил, закусил найденными в холодильнике харчами и заснул. Утром к старухе зашла подружка, нашла ее хладный труп, рядом за столом храпящего бродягу и вызвала полицию. Идиот не проснулся, даже когда на нем наручники защелкнули. Взяли убийцу по горячим следам, но гордиться-то нечем. Просто бомж – полный кретин. А вот тип, который отправил на тот свет отца Дионисия, не таков, здесь явно работал умный и злой человек. И это первое громкое дело за последние лет пятнадцать в Бойске.

– Вы тоже думаете, что священника убили? – встрепенулся я.

Евгений поднял бровь.

– В церковь я не хожу, перед иконами поклоны не бью, в доброго дедушку на небесах не верю. Но пять лет назад, когда меня только-только в Бойск перевели, доктора обнаружили у моей жены рассеянный склероз. Слышали о такой напасти?

– Теоретически знаю о ней, – ответил я. – Слава богу, среди близких мне людей никто от этой болезни не страдает.

– Моей Тане не повезло, – мрачно продолжал Евгений, – с таким диагнозом можно долго тянуть, ремиссия наступает, да у жены оказалась на редкость агрессивная форма. Она быстро слегла. Сначала сутки напролет плакала, потом озлобилась. Подойду к ней, и раздается вопль: «Я сдохну, а ты жить останешься! Почему так? Это несправедливо – ты здоров, а мне умирать!»

– Тяжело вам пришлось, – посочувствовал я.

Евгений никак не отреагировал на мои слова.

– Как-то вечером к нам отец Дионисий зашел. Я удивился – мы с женой в церковь не заглядывали, с чего вдруг он пришел? Батюшка сказал: «Прихожанин один пасеку держит, я соты вам принес, Татьяне полезно с медом чай пить». Мне смешно стало. У жены рассеянный склероз, а он с такой ерундой. Но неудобно же подарок у человека взять и дверь перед его носом закрыть. Пригласил нежданного гостя зайти. Таня в тот день ну в очень злобном настроении пребывала, а как священника увидела, так ее корчить стало – ужас! Начала орать басом: «Убирайся отсюда!» Отец Дионисий к кровати жены приблизился и ласково сказал: «Это не вы говорите!» И перекрестил супругу. Не поверите, она сразу заснула. Мы с батюшкой чаю попили, а назавтра он опять появился. Сел к Тане на кровать, начал с ней о всяких пустяках говорить, рецепт, как солить капусту, у нее спросил.

Евгений побарабанил пальцами по столу.

– Через месяц Таня сильно изменилась. Злоба из нее утекла, она решила принять крещение, стала церковь посещать. Я-то не мог ее каждый день в храм водить, работаю ведь, ее сопровождала Катя, дочь отца Дионисия, милая, добрая женщина. Наверное, ей нелегко было чужую тетку каждый день на службу чуть ли не на себе таскать, но она ни разу не дала понять, что ей надоело с Таней возиться. Я один раз Кате денег предложил, а она спокойно ответила: «Спасибо, Евгений Матвеевич, но деньги я не возьму. Если храму помочь хотите, купите нам в театральный кружок коробок с гримом. Очень благодарны будем». Четыре года Таня прожила, а врачи ей не больше шести месяцев отводили. Я понимал, что жену отец Дионисий тянет, и ни разу супруге не сказал, что Бога нет. Даже иногда с ней на службу ходил, а еще по Таниной просьбе сам крестился, и мы обвенчались. Умерла она счастливой. Исповедалась, соборовалась, причастилась. Последние ее слова были: «Женечка, приди к Господу, он добр и человеколюбив, простит тебе грехи. Не бойся смерти. Я за тебя на небе молиться стану, а когда твой час придет, в Царствии Божьем встречу».

Евгений залпом выпил стакан воды.

– Когда ее отпевали, на лице покойной улыбка сияла. Я на поминках к отцу Дионисию подошел и сказал: «Игорь Семенович, вы же знаете, я неверующий. Крестился, венчался, исповедовался и причащался только ради Тани, не хотел ее огорчать. Но спасибо вам за все. Вы мою жену счастливой сделали, она не сомневалась, что где-то там на небесах жить станет. Я-то в существование Бога не верю, но если умирающему вера помогает, то пусть она будет. И я вам и Кате по гроб жизни за сочувствие благодарен буду. Не один год вы с моей женой возились, каждый день ей руку помощи подавали. Если что надо, только свистните, я прибегу Сивкой-Буркой». А он мне тихо так в ответ: «Евгений Матвеевич, Господь все видит, все управит. И вы к вере придете. Пусть не сейчас, позднее, но непременно услышите зов Божий». Я возразил: «Бога нет!» А отец Дионисий вот что сказал: «Не ходят люди с ведрами к пустому колодцу. Не обращались бы они к небу, кабы небо им не отвечало[9]. Господь с нами, Евгений Матвеевич, просто вас с Ним нет. Я буду за упокой души Татьяны молиться. Но вы муж ей венчаный, ваша молитва за душу жены большое значение имеет. Уж постарайтесь ради супруги, вы же ее крепко любили».

Евгений посмотрел на меня.

– Короче, не мог отец Дионисий с собой покончить. Святой человек был. И вовсе не случайно упал он с колокольни, спихнули его. Хотя у эксперта другое мнение.

– А именно? – заинтересовался я.

– Он полагает, что священник сам прыгнул, – поморщился Протасов. – Но надо признать, некий резон в его словах есть. Вы на колокольню поднимались?

– Я хотел поговорить с Марфой Горкиной, а потом посетить колокольню, но не успел. Мы как раз с Екатериной в ее дом направлялись, когда Елена закричала, наткнувшись на тело Филиппа Петровича.

– Там такая лестница, – вздохнул Протасов, – ступени высокие, бесконечные повороты. Отец Дионисий имел спортивную фигуру, на турнике подтягивался, бегал, прихожанам постоянно о пользе физкультуры говорил. И не старый он еще был, не больной. Как такого силой заставить на верхотуру полезть? Оглушить и втащить? Но с такой задачей даже два сильных мужика вряд ли справятся, а троим там никак не развернуться. К тому же, как я уже говорил, следов насилия на теле нет, только травмы, полученные при падении с высоты, характерные. Выходит, священник добровольно забрался наверх.

– Тогда, значит, ему стало плохо и он упал, – пробормотал я. – Или все же с собой покончил.

– Последнее исключено, – отрезал Евгений. – Невозможно, поверьте мне. Не тот человек.

– Екатерина сказала, что отец никогда на колокольню не лазил, поскольку панически боялся высоты, – вздохнул я. – А в ночь смерти священника навещал какой-то мужчина. Катя решила, что это был Павел Ветров, внук Филиппа Петровича, подумала, что старику плохо стало. Лица человека, с которым ее отец поздно вечером куда-то ушел, она не видела, такой вывод из-за куртки сделала, дорогой, эксклюзивной – на спине стразами выложен череп с костями. Но Павел в тот вечер и до утра работал в ресторане, никуда не отходил, песни по заказу посетителей исполнял, его видела масса народа. И находится ресторан в Москве, а не в Бойске, чтобы оттуда до церкви доехать и назад вернуться, не меньше двух часов потребуется. Правда, алиби Ветрова я пока не проверял, этим сегодня мой помощник займется, но полагаю, оно подтвердится. Что вы от меня хотите?

– Сам я ничего предпринять не могу, – вздохнул Евгений, – мне уже раз влетело. Эксперт сначала написал, что имел место суицид, потом под моим давлением изменил заключение: инсульт, головокружение, падение, следовательно, несчастный случай. Поэтому батюшку отпели, похоронили, как положено по сану. Честно скажу: надавил я на нашего исследователя, кое-чем пригрозил. Да беда в том, что Леонид, эксперт наш, выпить горазд, и как нальется по брови, так и давай трепаться, и жене про рабочие дела доложит, и матери с теткой, и сестре. Ну и теперь вот наболтал, мол, добровольно ушел из жизни отец Дионисий. А бабы и рады – новость-то какая, сразу понесли знания в народ.

– Почему такого ненадежного криминалиста до сих пор не уволили? – удивился я.

– А где другого взять? – разозлился Протасов. – На весь город одно это чудо, больше специалистов не найти. Оклад не жирный, работы полно. Ну, выпру я его, и что, самому трупы вскрывать? Так я ведь ничего в медицине не понимаю. Сейчас по Бойску сплетни бомбардировщиками летают, главный смысл их таков: отец Дионисий покончил с собой. А уж дальше идут версии: он был алкоголик, педофил, женолюб, имел кучу внебрачных детей… Каждый свое лепит. Прихожане храма злятся. Позавчера Андрей Фокин даже побил какую-то бабу на рынке, которая громко вещала, будто священник повесился в церкви, потому что с ее внучкой шашни завел. Так врунье наподдавал, что ту в больницу отвезли. Чисто по-человечески я на стороне Фокина, но по закону он виноват – налетел на гражданку с кулаками, нанес ей увечья, значит, статья мужику светит как минимум за хулиганство. Начальство мне приказало все скандалы гасить. Я заикнулся: «Может, нам все же покопаться в этой истории? Не простая она». И услышал в ответ: «Не тронь дерьмо, не завоняет. Сидоров упал случайно. И делу конец. Нам шум не нужен». Если ослушаюсь, начну собственное расследование, точно не видать мне…

Евгений умолк.

– Повышения, перевода в Москву? – договорил я.

– Да! – с вызовом подтвердил Протасов. – Что плохого в том, что я хочу карьеру сделать? Но и отдать память отца Дионисия на поругание не могу. Теперь мой черед ему помочь – его доброе имя от грязи отмыть…

– Только лучше будет, если этим займусь я, – подхватил я. – Так ведь я уже пытаюсь разобраться. По просьбе Екатерины.

– Это я ее к вам отправил, струсил сам обратиться, – после небольшой паузы признался полицейский. – Сидорова ко мне в слезах пришла: «Помогите, пожалуйста, про папу непотребное болтают». Иван Павлович, я вам помогу всем, чем смогу, но тайно.

– Хорошо, понял, – кивнул я. – Тогда займемся делом. У меня уже появились вопросы. Первый: Максим Брякин, мальчик, который исчез тридцать лет назад.

– Этот-то здесь при чем? – удивился Протасов.

– Знаете историю, случившуюся задолго до вашего появления в Бойске? – спросил я.

Евгений начал намазывать на хлеб масло.

– Когда я отделение принял, мне сразу подробности доложили. Мол, Елизавета Брякина выжила из родных краев семьи Винкиных и Палкиных, а вот с Горкиными никак справиться не может. Марфа, а главное, Елена до сих пор живут в Бойске, что, похоже, доводит молчунью до исступления. Несчастная мать то утихнет, то опять дерьмом им дверь измажет.

– Так вот в чем причина, – протянул я, вспомнив запах, который унюхал, стоя неподалеку от избы Горкиных.

– Несколько раз в году это делает – в день, когда Максим исчез, в его именины, в дату, когда мальчика признали умершим, – уточнил Евгений.

– Елизавета уверена, что Винкин, Палкин и Горкина причастны к исчезновению ее сына? – спросил я.

– Да, – кивнул Протасов. – Давайте расскажу, как дело обстояло. Я его внимательно изучил, хотел знать, как себя вести с Брякиной.

Глава 16

Отцом Максима был Геннадий Андреевич Брякин, очень обеспеченный человек, собиратель картин. Свои немалые средства он заработал оформлением клубов, Дворцов культуры, а еще дизайном интерьеров.

Основная масса советских людей, получив от государства маленькую квартирку, была счастлива поставить в ней «стенку» импортного производства, повесить на стену ковер и купить в кухню «уголок» – полукруглый диванчик, стол и две табуретки. О каком дизайне жилья может идти речь, если в СССР даже стул приличный нельзя было без очереди приобрести? Однако и в те годы некоторые люди жили в роскошных многокомнатных апартаментах, имели огромные дачи. Они-то и нанимали Геннадия. В начале двухтысячных Брякин открыл одно из первых дизайнерских бюро и сейчас процветает.

Женился Брякин по большой любви еще в студенчестве. Его избранницей стала Марина Рогова, дочь ближайших приятелей его родителей. На их свадьбе отец жениха, тоже художник, первый тост поднял не за счастье молодых – он произнес:

– Дорогие дети, вы должны как можно быстрее подарить нам наследников династии Брякиных. Мальчиков. Начинайте работать над этим вопросом прямо сейчас.

Брякин-старший беспокоился о судьбе коллекции картин, которую начал составлять еще его прапрадед, волновался, кому достанется драгоценное собрание.

Через год после бракосочетания на свет появился Андрюша. Счастью Брякиных не было предела. Взрослые носились с мальчиком как с наследным принцем, без конца восхищались им, не замечая, что малыш нездоров. Нежелание крошки в год сидеть, а в два произнести хоть одно слово они объясняли спокойным характером. Но в конце концов Брякины все-таки пригласили врача и услышали диагноз: тяжелое генетическое заболевание, жить мальчику от силы пять лет.

Родители и дедушки-бабушки бросились по всем поликлиникам, консультировались у профессоров-академиков и от всех слышали одно: это не лечится. Поняв, что традиционная медицина бессильна, они обратились к бабкам и знахарям… Через четыре года Андрюша умер. Брякины тогда уже точно знали: болезнь малыш получил от матери. Марина принадлежала к древнему дворянскому роду, в котором в прежние времена было много родственных браков, что отнюдь не способствует здоровью наследников. Именно так сказал Геннадию один из профессоров.

– Все эти аристократические фамилии насквозь больные, – заявил медик. – А как иначе? Они чистоту крови берегли, свадьбы между двоюродными родственниками за грех не считали. Ну, умирали у них дети. Так раньше сколько бабы рожали? Считай, каждый год. Кто-нибудь да выживал. Если хотите здорового ребенка, возьмите в жены крестьянку, коровницу.

Через месяц после кончины сына Марина повесилась. Геннадий год жил вдовцом, а потом решил последовать совету медицинского светилы.

Брякин начал искать… нет, не жену, а мать для младенца – молодую крестьянку из самой простой семьи. Обжегшись один раз на молоке, на родовитой Марине, он теперь дул на воду, москвичек чурался, искал именно пейзанку. Ведь бытовало же мнение: бабы из села крепкие, здоровые, кровь с молоком. Будущий отец даже заранее составил план воспитания мальчика: до трех лет ребенок останется с матерью, будет жить на свежем воздухе, пить свежее молоко, есть овощи со своего огорода. А потом он разведется с супругой, заберет малыша, наймет ему воспитательницу, учителей. Но где найти подходящую девушку? Да в Бойске и окрестностях! В этом глухом углу Московской области у дизайнера была фазенда.

Геннадий поселился на даче и стал изучать местный брачный рынок. Помните произведение Гоголя «Женитьба»? Невеста там рассуждала так: хотела нос одного жениха приставить к лицу другого, да еще добавить туда рост третьего – вот бы красавец получился! Геннадий Андреевич думал похожим образом. У Кати Петровой красивая внешность, но мать алкоголичка. У Гвоздиной родители прекрасные, да Елена толстуха с прыщами. У Насти Федоровой и предки хорошие, и сама умная, на лицо приятная, но все время кашляет. У Наталии Ереминой здоровья с избытком, только она дура стоеросовая, еле-еле читать научилась. Вот если бы красоту Кати соединить с родителями Гвоздиной, прибавить ум Насти и здоровье Федоровой, отличная мать сыну Брякина получилась бы. Жаль, что это невозможно проделать.

Художник перебирал невест в Бойске и окрестных селах, никак не находил подходящую и в конце концов пошел к отцу Владимиру.

– Батюшка, я сам не воцерковлен, но против Бога ничего не имею. Нет ли у вас на примете хорошей здоровой девушки, которая сможет мне сына родить?

– Присмотритесь к Елизавете Михайловой, – ответил священник. – Молодая, крепкая, работящая, с высшим образованием, учительница русского языка. Православная. Мечтает о семье и детях. Если она вас полюбит, то на всю жизнь.

Брякину не требовалось нежное чувство до гробовой доски, у него в мыслях было забрать у матери сына, но о своих планах он настоятелю не сообщил.

Вскоре после свадьбы Лиза забеременела, и в положенный срок на свет появился мальчик. За первые три месяца Геннадий показал Максимку всем врачам, какие только есть в Москве, у ребенка каждые две недели брали кровь на анализ. Отец со страхом ждал, что ему вот-вот объявят: у малыша неизлечимая болезнь. Но специалисты в один голос восклицали:

– Замечательный младенец!

Брякин слегка успокоился и стал проводить диспансеризацию сына только раз в полгода. К супруге он потерял всякий интерес. Лиза, наверное, переживала, но вида не подавала. Она сразу ушла с работы и занималась только сыном, благо Геннадий обеспечивал семью всем необходимым.

Странный получился у Брякиных брак. Жена переехала из своей плохонькой избенки на роскошную дачу супруга, где были водопровод и газ. С ведрами к колодцу она не бегала и в местный магазин не заглядывала. Геннадий Андреевич приезжал два-три раза в неделю, привозил все необходимое. Он не разрешал Лизе отпускать от себя сына даже на пару сантиметров, но мать, обожавшую мальчика, это совсем не напрягало. Лиза и дитя везде ходили вместе, вернее ребенок большую часть времени сидел у мамы на руках.

Когда Максиму исполнилось три года, Геннадий, как и планировал, забрал его у Лизы. Жене он соврал, что хочет сделать мальчику полное обследование в стационаре…

Евгений глотнул уже остывшего кофе.

– Жестоко так поступать с женщиной, которая, судя по вашему рассказу, обожала малыша, – укоризненно заметил я. – Но план Геннадия не удался? Ребенок не смог жить без мамы?

– В точку, – кивнул Протасов. – Через две недели отец вернул сына в Бойск. Брякин пытался приучить мальчика жить без матери, однако ничего не вышло. Максимка рыдал день и ночь, отказывался есть, его не интересовали игрушки, книги, потом у крошки резко поднялась температура, появилась сыпь на теле. Врачи настоятельно рекомендовали вернуть ребенка в привычную среду, иначе они не гарантируют, что он встанет на ноги. Перепуганный Брякин помчался в Бойск и остался жить там.

Глава 17

Поняв, что не все в жизни получается по его хотению, Геннадий все же решил не сдаваться. Он пристроил к своей даче флигель, в котором стала жить Лиза. Она исполняла обязанности дом-работницы и поварихи, а вот от постоянного общения с сыном муж старался жену оградить. Для Максима наняли гувернантку, а в четыре года учителей. Мальчик постигал азы общеобразовательных предметов, занимался музыкой, иностранными языками. День у ребенка был плотно занят, но по вечерам он всегда бежал к маме, просил почитать ему сказку, по ночам приходил в спальню Лизы и залезал к ней в постель. Геннадию все это категорически не нравилось, но поскольку Максим, если ему велели идти спать в детскую, впадал в истерику, покрывался сыпью и у него мигом начиналась лихорадка, Брякину пришлось смириться.

В шесть лет малыша записали в лицей. В московский, самый лучший. Лизе было приказано сопровождать сынишку на занятия, для чего Геннадий купил еще одну машину, нанял шофера. Через неделю стало ясно: Максим не способен к обучению в школе – он боится педагога и, главное, детей, опыта общения с которыми у него не было вообще.

– Если говорить о знаниях, то мальчика надо перевести сразу в третий класс, – сказала отцу директриса, – а что касается социализации, то Максим находится на уровне годовалого ребенка.

– Ну и черт с вами! – в сердцах воскликнул папаша. – Мой сын будет учиться дома.

– Ваше право, – сказала педагог. – Но посоветуйтесь с психологом. Потому что таким образом вы можете получить совсем не тот эффект, какого ожидаете, – воспитаете нафаршированного знаниями молодого человека, который будет шарахаться от людей. Простите, но ваш мальчик – как Маугли. Он не понимает, как вести себя со сверстниками и со взрослыми, делает замечания учителям, а если ему велят что-то сделать, закатывает истерику, кричит: «Я главный, меня все должны слушаться».

Геннадий забрал Максима из учебного заведения и обратился к душеведу…

Протасов умолк, отодвинул от себя пустую чашку. Затем усмехнулся:

– Догадываетесь, что услышал отец?

– Ему порекомендовали найти для сына друзей, – предположил я.

– Именно так, – кивнул Евгений. – Брякин перевел-таки Максима на домашнее обучение, теперь не тот ехал в гимназию, а учителей привозили к нему. Но! Отец оборудовал в доме класс и предложил трем семьям отдать своих ребят в эту импровизированную гимназию. Стоит ли говорить, что всех товарищей тщательно проверили, а их родителей изучили под лупой?

– И взрослые согласились? – усомнился я.

– Конечно, – усмехнулся собеседник. – Бойск в те годы был крохотным селом, школы в нем не было. Дети ходили учиться в деревню Правдино, семь километров туда и столько же обратно, в любую погоду. В классе сидело сорок детей. Здание находилось в ужасающем состоянии. Туалет – грязная деревянная будка во дворе, из еды только чай, бутерброды дети носили из дома. Квалификация учителей ниже некуда.

– Есть сельские школы, где преподают учителя от Бога и дают такие знания, каких не получишь в городских и столичных гимназиях, – заметил я.

Протасов не стал спорить.

– Согласен. Но детям, вынужденным осваивать программу в деревне Правдино, тотально не повезло. А теперь представьте, что к вам, отцу первоклассника, приходит сосед, которого вы знаете как богатого и успешного человека, и говорит: «Иван! Ваш мальчик может учиться вместе с моим сыном. В классе четыре ученика, преподаватели московские, трехразовое горячее питание, после основных уроков музыка, спорт, театральный кружок. Все бесплатно. На дорогу ребенок потратит несколько минут, ведь мой дом рядом. Единственное условие: ваш мальчик должен дружить с Максом, признавать его главенство во всех вопросах». Ваша реакция?

– Так когда-то воспитывали царских детей, – пробормотал я. – Сажали в класс пару-тройку отпрысков из бедных дворянских семей, и те заодно с цесаревичем получали прекрасное образование, становились затем видными членами общества, сохраняли близкие отношения с самодержцем на всю жизнь.

– Толе Винкину исполнилось девять, – продолжил Евгений, – Лене Горкиной тоже, а Гене Палкину одиннадцать.

– Максиму было всего семь, – удивился я, – великоваты товарищи-то. В тридцать лет и тридцать три года нет разницы в возрасте, но семь и одиннадцать – это разные планеты.

– Фраза «Хотел, как лучше, а получилось, как всегда» про Брякина придумана, – хмыкнул Протасов. – Уж очень мечтал мужик об идеальном сыне. Но Геннадий что ни сделает, все не в добро малышу оборачивается. Почему он остановился именно на этих ребятах? Ну, во-первых, выбор оказался невелик. Детей в Бойске и двух ближайших селах было не так много, а таких, чтобы родители не пили, и вовсе раз-два и обчелся. И семилетки оказались бы некстати, Максим-то уже осваивал программу четвертого класса. Вот Лена и Толя подходили идеально. Палкину же следовало сидеть в шестом, но он не успевал по математике, оставался на второй год во втором и третьем классах.

– Ясно, – кивнул я.

– После окончания уроков учителей увозили в Москву, – продолжал Протасов, – и доставляли из столицы педагогов для внеклассных занятий: музыка, рисование, театральный кружок. У школьников получалось два часа свободного времени – уроки «на дом» им не задавали. Дети обедали, а потом гуляли во дворе, который им запрещалось покидать. Для Макса и его друзей соорудили площадку с качелями, горкой, спортивный уголок. Лиза за ними присматривала, но так, чтобы дети не знали о недреманном оке, психолог велел не вмешиваться в отношения, которые складывались в детском коллективе.

Я потянулся к чайнику.

– Весьма глупо. Небось родители неустанно твердили детям: угождайте Брякину, иначе опять в деревенскую школу в пять утра вставать придется.

– Возможно, – пожал плечами собеседник, – но мне об этом неизвестно.

– А откуда у вас столь подробная информация о жизни, чувствах и действиях Геннадия Андреевича? – только сейчас удивился я.

– Из материалов дела, – объяснил полицейский. – Когда Максим пропал, отец излил душу следователю, его показания можно назвать исповедью. Видно, ему было очень плохо, поэтому он все никак не мог выговориться, дознавателя даже немного напугало такое предельное обнажение души, Брякин буквально вывернулся наизнанку, ничего не утаил.

– Так что случилось с ребенком? – спросил я.

Евгений поджал губы.

– Как развивались события, известно только со слов Винкина, Палкина и Горкиной. Дети хором твердили: «Мы играли в мяч, Максим сильно по нему ударил, запулил за забор. Нам не разрешали выходить за калитку, мы перелезли через изгородь, стали искать мячик в лесу».

Протасов почесал бровь.

– Ребята ходили, как им казалось, минут десять по опушке. В конце концов потеряли друг друга и побежали назад. Когда они опять, перескочив через изгородь, очутились во дворе, то увидели, что нет Максима. Дети снова хотели вернуться в лес, чтобы искать своего товарища, но тут из дома вышла Елизавета, и началась паника.

– Деревенские ребята, одному из которых стукнуло одиннадцать, заплутали в трех деревьях около родного села? – засмеялся я. – Только не говорите, что милиция поверила в эту чушь.

– У следователя Юрия Каюрова возникли сомнения в честности их слов, – кивнул Протасов. – Еще его смутило, что дети, описывая произошедшее, говорили одинаковыми фразами. Создавалось впечатление, будто они выучили рассказ наизусть. Каюров поднажал на школьников, и те, зарыдав, поведали правду. Ребята отлично знали, что после обеда их отправят гулять, а Елизавета в этот момент сядет пить чай у телевизора. Брякина наивно полагала, что школьники никуда не денутся – ворота с калиткой заперты, дощатый забор высокий, перебраться через него непросто. Женщина преспокойно отдыхала, думая, что дети резвятся на площадке. Но Гена Палкин, предприимчивый подросток, давно догадался выломать несколько досок из изгороди. Внешне заметить, что забор не является цельным, было невозможно, потому что паренек действовал аккуратно. Деревяшки висели на верхних гвоздях, но их можно было развести в разные стороны и удрать в лес. Что компания и проделывала регулярно. Зачем ребята покидали двор? Да просто так. Им нравилось обманывать Елизавету, они были в восторге, что ни она, ни Геннадий Андреевич не догадываются об их незаконных путешествиях. На свободе группа находилась минут пятнадцать-двадцать, а потом возвращалась, далеко не убегали. Но в тот день Максимка почему-то отбился от стаи, дети его не нашли, испугались, что их заругают за прогулки, придумали складный рассказ и вернулись. Они полагали, что Брякин скоро прибежит, и очень волновались, успеют ли выложить ему версию про мячик, чтобы врать одинаково, если его отсутствие заметят.

Милиционеры пошли к дыре в заборе и в самом низу обнаружили волокна тканей от разной одежды, что подтверждало второй рассказ ребят. То есть что те на самом деле не единожды пролезали сквозь проем.

Протасов закрыл айпад.

– Остальное вы знаете. Мальчика не нашли. К сожалению, местные детективы, а их тогда было всего двое, оказались не очень расторопны. Они поверили рассказу ребят о потерянном мяче, начали успокаивать Лизу: «Мальчик неподалеку, скоро вернется». Брякина позвонила мужу, тот примчался домой, затем ринулся к областному милицейскому начальству. Надо отдать должное жителям Бойска, которые почти в полном составе отправились в лес искать Максимку, звали его до хрипоты, бродили в темноте с фонарями. Но потом опустилась ночь, и поиски решили возобновить утром. Спустя несколько часов на Бойск обрушилась стена ливня, дождь хлестал долго. Если и имелись какие-то следы, которые могли бы подсказать, куда пошел мальчик, то их смыло. Днем прибыл следователь Каюров из областного управления, который не поверил Винкину, Палкину и Горкиной. Он живо выяснил правду про регулярные прогулки ребят за забор, следом приехали солдаты и принялись прочесывать лес.

Протасов вынул из кармана сигарету и пояснил:

– Электронная.

– Меня и настоящая не пугает, – спокойно сказал я. – Как скоро Винкины и Палкины уехали?

– Первая семья снялась с места через пару недель после исчезновения Максима Брякина. Вторая чуть позднее. Елизавету положили в больницу – Геннадий Андреевич ее до полусмерти избил.

– Избил? – изумленно повторил я.

– Филипп Ветров еле-еле Лизу у него отбил, – поморщился Протасов. – Услышал нечеловеческие крики со двора Брякиных, бросился туда, глядь, муж Лизу ногами пинает. Итог: сломанные ребра, рука, выбитые зубы, сотрясение мозга. Но она отказалась заявление в милицию писать. Прошептала только: «Я очень виновата, из-за меня Максимка пропал, хочу, чтобы меня убили». И все. С тех пор молчит. Ни слова более не произнесла. Геннадий Андреевич уехал в Москву. Дачу Брякин продал, с женой развелся, где сейчас живет, что делает, понятия не имею. Лиза физически поправилась, зарабатывает на жизнь уборкой. Бойск теперь вполне ничего себе город, неподалеку находится пара дорогих коттеджных поселков, и немая горничная там всем нравится. Еще она в церкви моет, территорию вокруг подметает. Палкиных и Винкиных достать Елизавета уже не может, а Горкины рядом, Елене и ее матери Марфе достается по полной программе. Дерьмо, вываленное на крыльцо и размазанное по двери, – самая безобидная Лизина затея, были акции похлеще – крыса, прибитая к створке, выдранный за ночь весь урожай на огороде, сгоревший сарай, отравленная собака, удушенная кошка. Один раз Марфа пошла в магазин, упала и расшиблась, так как через тропинку была натянута леска. Все пакости я и не вспомню. Никто не сомневается, что это Лиза проделывает, но ее ни разу не поймали. И никто так и не видел, как Брякина с ведром дерьма к избе Горкиных крадется. Молчунья ухитряется действовать незаметно. Правда, когда я в Бойск перебрался, война уже утихала. В этом году Елизавета, как я уже говорил, всего пару раз…

У Протасова зазвонил телефон, а ровно через секунду ожил и мой мобильный.

Глава 18

– Простите, Иван Павлович, – произнес Борис, – вы можете сейчас выслушать меня по хозяйственным делам? Не по работе?

Я посмотрел в спину отходящего в сторону полицейского, который не стал вести разговор при мне, и согласился.

– Да, говорите.

– Я выбросил по вашему приказу все постельные принадлежности, – завел Борис.

– Прекрасно, – одобрил я, – спасибо.

– Одеяло, подушки, белье в запасе есть, а матраса нет.

– Странно было бы держать в квартире еще один на всякий случай, – засмеялся я. – Он же большой, где его хранить?

– Совершенно с вами согласен. Но вы же не можете спать на голых досках? – продолжал секретарь.

– Не вижу ни малейшей проблемы, – остановил я помощника, – приобрести новый матрас нынче очень легко.

– Вовсе нет, – возразил Борис. – Спины у людей разные, следовательно, и матрасы им требуются неодинаковые. Могу, конечно, прямо сейчас взять какой-нибудь, их тут полно на любой вкус. Но! Мерить придется на себя. И не факт, что на том, который понравится мне, вам будет комфортно спать. Иван Павлович, в некоторых областях наши вкусы с вами схожи. Например, по литературным и музыкальным вопросам мы совпадаем, и моральные ценности у нас одинаковые. Но это душевные пристрастия. А вот телесные… Я люблю бутерброд со сливочным маслом и сыром, вы же предпочитаете сэндвич с холодным мясом. Для себя я открываю на ночь окно, а вы теплолюбивы.

– Не надо делать из меня оранжерейный цветок, – остановил я секретаря. – Да, я не люблю в мороз распахивать балконную дверь, но это не означает, что я не способен терпеть неудобства. Ради работы я готов на любые испытания. Один раз пролежал сутки в канаве, на голову мне лил дождь. И в моей жизни есть опыт службы в бродячем цирке, где не всегда на завтрак подавали горячее какао со свежими бисквитами. Вернее, его там никогда не было. Подчас мы с обезьяной Мими делили одну постель и единственный кусок хлеба.

– Не в укор вам про форточку вспомнил, – дал задний ход Борис, – просто хотел объяснить: лягу сейчас в магазине на кровать, и мне будет очень удобно. Приобрету матрас, а вы вечером скажете: «Что за жесткая гадость!» Блюдо в ресторане вы заказываете, ориентируясь исключительно на свой вкус и аппетит. И с местом для сна так же поступить надо.

– Вы правы, – сдался я. – Где лучше осуществить покупку?

– Вроде люди в Интернете хвалят салон «Матрас Никифорович», – оживился Борис, – там консультанты толковые, скидки. Сброшу вам сейчас адресок. И начну разбираться с нашим замком на входной двери. Вы без меня в магазине справитесь?

– Мальчик Ваня Подушкин уже достаточно подрос, чтобы лично купить себе спальное место, – улыбнулся я. – Жду эсэмэску.

– Возникла необходимость приобрести новую кровать? – полюбопытствовал успевший вернуться и сесть за стол Евгений.

– Только матрас, – объяснил я.

– Не бери водяной, – перешел на «ты» Протасов. – Нам с женой такой на свадьбу подарили. Через пару часов нас на нем так укачало!

– Спасибо за совет, – засмеялся я. – Подвержен морской болезни, буду рассматривать варианты без воды.

– Придется прервать наш разговор, – начал извиняться Евгений. – Позвонил дежурный из отделения и сообщил о происшествии: Елизавета Брякина подверглась нападению Марфы Горкиной. Подробностей я пока не знаю.

– Ну и ну! – покачал я головой. – Вы недавно сказали, что Лиза успокоилась и только пару раз в году осуществляет традиционные акты вандализма.

– Наверное, у нее обострение случилось, – вздохнул полицейский. – Я давно считаю Брякину сумасшедшей, но психиатры признали ее вменяемой. Все, как один, говорили о стрессе.

– Разве может стресс длиться тридцать лет? – пробормотал я, вставая. – На мой дилетантский взгляд, Елизавета не совсем нормальна.

– На мой тоже, – согласился Евгений, открывая дверь и выходя на улицу. – Ну и январь! Снега до сих пор нет как нет.

– Еще выпадет, – оптимистично пообещал я, шагая следом.

– Лучше не надо, – вздохнул Протасов. – Дороги в пробках встанут, а у нас шоссейка, которая ведет к церкви, где отец Дионисий служил, непроездной станет. Может, кто до Ведьминого поворота и доберется, но дальше ему все равно придется только пешком топать.

– Ведьмин поворот? – повторил я. – Весьма романтично звучит. Откуда взялось это название?

– К Бойску ведут три пути, – пустился в объяснения Евгений. – Одна дорога широкая, отходит от трассы Москва – Минск, соединяя Бойск со скоростной магистралью. Асфальт проложили, когда завод шоколадок заработал, потребовалось доставлять на производство грузы. Второе шоссе построили лет семь-восемь назад, оно идет от города Крупенин и вливается в Бойск со стороны квартала Солнечный. А третье – узкое, старое – было всегда, оно подходит к Бойску неподалеку от церкви, где служил отец Дионисий. Болтают, что эту дорогу в конце пятидесятых сделали для дома отдыха завода «Стальтяж», что в лесу стоял. Здание древнее, до революции принадлежало купцу какому-то. Потом его превратили в здравницу для пролетариев. Строение до сих пор живо, но не используется. Так вот говорили, будто шоссейку только до той усадьбы протянули, вроде у местной бабки сын был начальник дорожников и они нелегально асфальт до Бойска проложили. А те, кому не повезло в Бойске жить, продолжали пешком от станции семь километров по лесу топать до Маркова и других сел.

– Им не позавидуешь, – согласился я.

– Дорога, которую незаконно протянули, в начале совершенно прямая, – продолжал Евгений, – а потом внезапно делает очень крутой поворот, и в этом месте растет ель, которая по форме напоминает человеческую фигуру с косой в руке. Местные подростки сколько уж лет время от времени веселятся – дерево в старую одежду наряжают. Свои знают и про поворот, и про детские шалости, а случайные люди пугаются. Там раньше часто аварии случались со смертельным исходом. Место-то стремное – с одной стороны глубокий заброшенный карьер, где когда-то глину добывали. Сейчас этим шоссе очень редко пользуются, дом отдыха давно не работает, а до Бойска намного удобнее по двум новым дорогам добираться. Ну, я пошел.

– Был рад встрече, – вежливо заметил я. – Позвоните потом, расскажите, что случилось. Может, теперь вы сможете принять какие-то меры против Елизаветы? И мне бы хотелось поговорить с Леной Горкиной. В прошлый приезд я не успел побеседовать с ней, потому что внезапно умер Филипп Петрович.

– Внезапно умер… – иронично повторил мои слова полицейский.

– Хотя он, говорят, сильно болел гриппом, – продолжал я. – Может, осложнение на сердце?

– Ветрова убили, – перебил меня Протасов. – Разве я не сказал?

– Нет, – помотал я головой. – Все ждал, когда вы наконец причину его смерти назовете, а потом решил, что ваш специалист еще тело не обследовал.

– Деда чем-то ударили. Подробнее эксперт скажет после вскрытия, которого в самом деле еще не было, – пояснил полицейский.

– Ударили? – протянул я. – Не заметил раны на голове.

– Повреждена спина, а не череп, – пояснил Евгений, – его стукнули сзади, попали между лопаток, сломали позвонки. Пенсионер упал. На нем была зимняя куртка, сверху она непромокаемая, из очень прочного материала, не разорвалась. На первый взгляд тело Филиппа Петровича выглядело нетронутым. Поэтому я вчера и подумал про инфаркт или инсульт. Мы с вами сразу ушли, только позже, когда приехала «Скорая», правда выяснилась.

– И вы до сих пор молчали! – укорил я собеседника. – Если хотите, чтобы я очистил память отца Дионисия, не надо ничего утаивать.

– Просто не успел сообщить, – стал оправдываться Протасов.

Я сел за руль.

– Приеду в Бойск завтра утром. Где вас найти?

– Позвоните, и договоримся, – пообещал Евгений.

Глава 19

– Работаем для вас! – закричал молодой человек, бросаясь ко мне, как только я вошел в магазин. – Что желаете?

По-моему, глупый вопрос – что может желать человек, который вошел в зал, где повсюду лежат матрасы?

– Мне нужен матрас, – ответил я.

– Какой? – заверещал консультант. – Имеем все, на любой вкус, любой цвет, размер, форму, запах.

– Запах? – спросил я. – Забавно.

– Это наше ноу-хау, – воскликнул продавец. – Изделие создано совместно с парфюмерным домом «Восхищение». Попробуйте, пожалуйста.

Парень схватил доску, к которой были прикреплены куски поролона, и почти ткнул ею мне в лицо.

– Ну как?

Я невольно сделал вдох.

– Ваши ощущения? – еще сильнее ажитировался торговец. – Приятные? Чем веет?

Я чихнул.

– Апельсином.

Перед моим носом оказалась новая деревяшка, и я, закашлявшись, попросил:

– Пожалуйста, уберите сей предмет.

– Вам не нравится? – расстроился парень. – Это же лаванда! Ни одна моль не сядет на спящего во время сна. Не покусает. Не сожрет.

Я взглянул в зеркало, прикрепленное к стене. Интересно, сколько летающих насекомых понадобится, чтобы меня сгрызть? Во мне ведь почти два метра роста.

– Все в восторге от ароматизированных матрасов, – вещал консультант, – это хит наших продаж. Основная мулька в чем? Как правило, отдушка отлично работает неделю, а потом выветривается. Но у нас не так. При попадании на матрас жидкости аромат заиграет ярче. Если вы вспотеете – окажетесь как бы на поле с растениями. Положите в кровать плачущего младенца, тот описается – а вы будто в лавандовом море закайфуете.

К моему горлу подступила тошнота. Да простят меня семейные люди, я не чадолюбив. Я хорошо отношусь к, так сказать, взрослым детям, которые способны словами изложить свои пожелания и приучены пользоваться туалетом. А вот что надо делать с новорожденным, я понятия не имею. И еще. От аромата лаванды, который отпугивает крылатых пожирателей носильных вещей, у меня начинается кашель, хотя цветущие фиолетовые поля этого растения выглядят очень эффектно. Резкий же запах апельсиновой цедры действует на мой нос однозначно – вызывает насморк. Лежать на тюфяке в луже, которую напрудил малыш, и ощущать, как удушливая вонь лаванды окутывает тебя плотным облаком? Нет уж, спасибо! Лучше пойду в другой магазин.

– Вы куда? – испугался продавец.

– Ваш товар хорош, но мне нужен простой матрас, – ответил я.

Парень схватил меня за рукав куртки.

– Поставьте передо мной задачу, и я с блеском решу ее.

Я попытался высвободиться, но пальцы торговца оказались сродни стальным клещам. Молодой человек сообразил, что потенциальный покупатель решил удрать, и вцепился в меня мертвой хваткой голодного питбуля.

– Анатолий, – шепотом сказал кто-то за моей спиной, – оставьте этого господина в покое.

– Он мой! – запальчиво заявил парень.

Передо мной в зоне видимости появился мужчина лет шестидесяти в черном костюме. Он спокойно продолжил:

– Наш многоуважаемый клиент не может принадлежать вам. Крепостное право в России отменили в тысяча восемьсот шестьдесят первом году. С тех пор владение рабами в нашем государстве незаконно. Идите, Анатолий, идите.

Продавец обиженно засопел, но удалился.

– Добрый день, – поздоровался мужчина. – Разрешите представиться: Леонид Захарович, управляющий.

– Иван Павлович, – в свою очередь сказал я.

– Рад вас приветствовать, – улыбнулся местный начальник.

Пришлось продемонстрировать хорошее воспитание:

– Взаимно.

– Простите за неприятный инцидент, – продолжал Леонид Захарович. – Ох уж эта молодежь… Хочет получить все и сразу, желательно в один день: деньги, квартиру, машину, счет в банке. Уволю Анатолия за беспардонную назойливость.

– Не надо, он просто неуклюже пытался услужить, – попросил я.

– Иван Павлович, понимаю, что вы ищете, – перешел к делу управляющий. – Вам нужен надежный, удобный, комфортный матрас. И вы не готовы ждать месяц, пока его сделают по мерке вашего тела.

– По моим размерам? – удивился я. – Это возможно?

– Не посчитайте за бахвальство, но сегодня мы можем многое, – продолжал местный начальник. – Однако…

Леонид Захарович понизил голос:

– Иван Павлович, думаете, почему я к вам подошел? Давно ведь не обслуживаю клиентов. Но вы… ваш внешний вид, безукоризненная обувь… Что-то мне подсказывает: мы с вами похожи. Я люблю классическую музыку, хорошую литературу, хотя под настроение могу и книгу Смоляковой полистать. Я не сноб, понимаю, что для многих легкий жанр в разных видах искусства это отдохновение. Месяц назад ко мне домой безо всякого предупреждения и в мое отсутствие ввалился очень дальний родственник, а домработница его впустила. Представить себе не можете, что произошло, – гость улегся спать на мою кровать!

– Очень даже представляю, – засмеялся я, – аналогичная история случилась и со мной.

– И вы приняли то же решение? – спросил управляющий. – Выкинули не только постельное белье, но и всю, так сказать, «начинку» кровати?

– На свою беду, я обладаю повышенной брезгливостью, – признался я. – Правда, тщательно ее маскирую, чтобы не обижать окружающих. Но с незнакомым человеком мне не очень комфортно даже за руку здороваться.

– Обратите внимание, при знакомстве я не протянул вам свою длань, – сказал мой собеседник. – Да, недаром я сразу ощутил наше сходство.

– «Длань»… – повторил я. – Почти забытое сегодня слово. Так говорил мой отец, писатель Павел Иванович Подушкин, автор множества любовных и исторических романов.

– А мой папенька был составителем толкового словаря, – объяснил Леонид Захарович. – Точно, мы с вами родственные души. Поэтому я говорю сейчас откровенно, но шепотом, дабы не смущать работников и посетителей: в торговом зале большое количество, уж простите, идиотских изделий, которые выпущены ради одной цели…

– Заставить покупателя потратить побольше денег, – подсказал я.

– Именно, – согласился управляющий. – И если бы не наша с вами похожесть, не стал бы я вам, Иван Павлович, говорить, что конструкция с ароматом – полный бред. Запах на самом деле будет активироваться при попадании на матрас любой жидкости. Но оно вам надо – бесконечно нюхать лаванду или жасмин? По мне так это ужасно! А не менее ужасный гидроматрас? Его позиционируют как идеальное средство от бессонницы, но лично у меня даже во время демонстрации сего ноу-хау клиентам всегда начинается приступ морской болезни.

– Согласен с вами на сто процентов! – воскликнул я.

– Обратимся к функции массажа, – сказал Леонид Захарович. – Архиерунда! Коли имеете желание размять спину, наймите специалиста с хорошими руками, вот тогда будет толк. К тому же ролики, которые встроены под обивкой, быстро выходят из строя. Я уж не говорю о шелковом покрытии матраса «Нега короля», с которого соскальзывают все простыни. Или вот начинка из морских водорослей. Она же нестерпимо воняет рыбой! Еще популярен матрас с алтайской травой. На сеновале когда-нибудь спали?

– Не довелось, – признался я.

– О, вот и хорошо, что не имеете опыта общения с соломой, она же весьма больно колется, – хмыкнул управляющий. – Пойдемте покажу вам, что я купил себе.

Я, пораженный тем, что встретил в магазине практически своего клона, радостно последовал за Леонидом Захаровичем.

– Полагаю, ширина ложа у вас метр восемьдесят? – спросил тот, подходя к одной из демонстрационных кроватей.

– Да, – подтвердил я.

– И у меня, – обрадовался он. – Я холостяк, но узенькая кровать мне не по нраву. Теперь о матрасе, около которого мы стоим. Сразу скажу: дорого. Но! Бывает ли дешевая белужья икра?

– Не видел такую, – улыбнулся я. – В супермаркетах сейчас стоят девушки, торгующие сим деликатесом за смешные деньги, но это изделие из селедки, которое выпускают в форме и с цветом икринок.

– То, что вы видите перед собой, это как черная икра из Азербайджана, самая лучшая в мире, коей никакая другая, несмотря на пиар и рекламу, в подметки не годится, – вздохнул Леонид Захарович. – А остальное в зале – насмешка над икрой, как та подделка, которой, как вы верно заметили, торгуют симпатичные девушки. Ну да я к последним равнодушен, люблю дам за тридцать пять.

Я опешил: Леонид мой брат-близнец? Нас, как в индийском кино, разлучили в роддоме, а сейчас судьба столкнула в магазине?

Управляющий похлопал ладонью по матрасу.

– Попробуйте. Ботинки не снимайте, застелено одноразовой простыней, она меняется после каждого клиента.

Я лег.

– И как? – осведомился мой двойник.

– Очень хорошо! – воскликнул я. – Намного удобнее, чем тот, на котором я до сих пор спал.

– Но совсем недешево, – напомнил управляющий.

– Готов заплатить за комфортный сон! – воскликнул я. – И я не настолько богат…

– …чтобы покупать дешевые вещи, – договорил за меня Леонид Захарович. – Копеечный товар некачественен, вон там есть матрасы по две тысячи рублей, но они через год превратятся в ничто, сделаны из обычного поролона самого низкого качества. Придется бежать за новым. И где экономия? Дешевизна дорого обходится.

– Беру этот! – решительно воскликнул я. – Но мне нужно получить его сегодня.

– Доставят через пару часов. Извините, не могу сказать точнее из-за пробок, – быстро сообщил управляющий. – И сделаю вам личную скидку. Пустячок, а приятно. Давайте сам вас обслужу, тряхну стариной. Мне понадобятся кое-какие сведения о вас… Не из любопытства спрашиваю – нужно заполнить паспорт на матрас. Спрячете сей документ, и если вдруг матрас лет через десять начнет капризничать, вам его обменяют.

– Через десять лет? – поразился я. – Обычно дефектный товар можно вернуть в течение всего нескольких недель после приобретения.

Леонид Захарович усмехнулся:

– Подобные условия только для матраса, который вы приобретаете, его имя «Заботливость». Он станет вашим другом, обеспечит прекрасный сон.

Глава 20

Не успел я выйти из магазина, как позвонил Протасов.

– Иван Павлович, у меня тут убийство, правда уже раскрытое.

– Узнали подробности о смерти Филиппа Петровича? – спросил я.

– Нет, не о Ветрове речь, – ответил Евгений. – Помните, мне позвонили и сообщили, что Марфа Горкина напала на Елизавету Брякину? Мать Елены лишила ее жизни, ударив киркой по голове.

– За что? – поразился я.

– За все. Марфа много лет издевательства терпела и больше не могла, – мрачно ответил начальник полиции. – Вы не хотите подъехать?

Я перестроился в левый ряд.

– Уже направляюсь в Бойск.

– Жду! – донеслось из трубки.

Я нажал на педаль газа. Надо же, киркой по голове… Как-то не по-женски. Дамы предпочитают подбрасывать таблетки в кефир или подливать яд в кофе.

Телефон тихо звякнул, мне пришла эсэмэска: «Ванечка, уже еду к тебе, любимый». От неожиданности я проскочил перекресток на красный свет. Кто мог прислать мне этот текст? На данном этапе жизни я считаю себя свободным мужчиной.

Не люблю рассказывать о своей личной жизни, но сейчас уместно заметить, что осенью я прекратил отношения с одной дамой. Вернее, любовь потухла, и по обоюдному согласию мы расстались без всякой агрессии. Я вообще стараюсь сглаживать углы и сохранять дружбу с теми, с кем состоял в близкой связи и для кого стал жилеткой, в которую можно стенать и плакать. Послание «Ванечка, уже еду к тебе, любимый» никто из моих бывших отправить не мог, все они пишут иначе: «Ваня, немедленно приезжай, у меня проблема». Я быстро проверил номер, с которого прилетело сообщение, и увидел, что он скрыт.

Поразмыслив над ситуацией, я звякнул домой и задал Борису вопрос:

– К нам кто-то приехал?

– Нет, – удивился секретарь. – А должен?

Я рассказал ему о странном сообщении.

Борис отреагировал спокойно:

– Иван Павлович, ваше имя сейчас уже не так популярно, как в давние времена, но все равно не редкость. Некая девушка отправила жениху весточку, но случайно ошиблась номером. Бывает такое, в особенности, если у человека сенсорный телефон и толстые пальцы. Выкиньте ерунду из головы.

– Вы правы, – повеселел я. – И почему столь простая мысль не пришла в голову мне… Вы с Демьянкой когда к доктору поедете?

– Через час, – уточнил помощник.

– Сообщите потом, определил ли этот врач, по какой причине псинка сидеть не может, – попросил я.

– Непременно, – пообещал Борис.

Добравшись безо всяких приключений до полиции Бойска, я вошел в кабинет начальника.

– Хотите присутствовать на допросе Марфы? – спросил Протасов.

– Да, – кивнул я, – у меня есть к ней вопросы. Если, конечно, вы позволите их задать.

– В Бойске все намного проще, чем в Москве, – усмехнулся Евгений, вставая. – Мы находимся совсем близко от столицы, но порядки уже другие. Пошли.

Мы переместились в небольшую комнату. Я опустился на жесткий стул, хотел придвинуть его поближе к столу, но не смог.

– Привинчен, – пояснил Евгений. – Никому неохота по башке мебелью получить, в допросную разный контингент попадает.

– Знаю об этом, – вздохнул я, – чисто машинально попытался стул подвинуть.

Дверь открылась.

– Здравствуйте, Марфа Ильинична, – поприветствовал задержанную Протасов. – Парни, снимите с Горкиной браслеты. Вы же не станете на нас с Иваном Павловичем кидаться, ведь так, Марфа Ильинична?

– Она меня довела! – закричала Горкина и закашлялась.

– Воды принесите, – распорядился Протасов, – и чаю. С печеньем. Разговор будет не короткий. Марфа Ильинична, я вас понимаю.

– Не-ет! – зло выкрикнула Горкина. – Понять меня может лишь тот, кому тридцать лет дверь дома дерьмом мазали! Я просто сорвалась. Как увидела ее, скотину… Она стояла, глядела, моргала… а потом… руку мне протянула, типа «здрассти». Прямо потемнело у меня в глазах… схватила первое, что под руку попало. На беду, это кирка оказалась. И кто ее туда поставил? Там венику место.

– Марфа Ильинична, Елизавета постоянно вам гадости делала, но вы терпели, – «запел» Евгений. – Столько времени!

– Отец Дионисий, царствие ему небесное, – перекрестилась Горкина, – всегда говорил: «Елизавета больна, вам надо за нее молиться, не затевайте свару, пожалейте женщину. Господь забирает душу малыша лишь в том случае, когда понимает: вырастет ребенок и таких страшных дел натворит, что лучше ему сейчас, пока он безгрешен, к Богу уйти, у его престола ангелом стать, чем потом в аду за свои грехи гореть. Пожалейте Елизавету, она не понимает, что кончина Максима на самом деле благо. Молитесь за Брякину и терпите».

– Не думаю, что меня утешили бы слова священника, – признался Евгений. – Надо иметь особый склад мышления, чтобы относиться к потере сына как к благу.

– Я пыталась поступать так, как отец Дионисий советовал, – всхлипнула Марфа, – но когда тебе зимой в окно кирпич бросают, христианское милосердие куда-то испаряется.

Она перекрестилась.

– Наша семья испокон века верующая. Только дочь моя, басурманка, на литургию раз в году, когда на нее наору, ходит. Но под причастие ни в какую. Сколько ни прошу, лень ей накануне пару молитв прочитать.

– Понятно, – кивнул я. – Елизавета мстила вам с дочерью за сына?

Горкина взяла чашку.

– Дура она. А я еще глупее. Лизка вскоре после пропажи Максима в больнице оказалась. Я пирогов напекла, к ней прибежала, угощенье на тумбочку положила: «Ешь, соседка. Мне очень жаль, что мальчик пропал. Моя Ленка никак к этому не причастна». Так она пироги схватила и прямо мне в лицо запустила.

Марфа отвела за ухо прядь волос.

– Видите шрам? Тарелка о голову разбилась, меня осколком порезало. Крови было! Хорошо, что я в больнице была, сразу к хирургу отвели, тот швы наложил. А я Лизку утешать – до того, как она меня ранила, – пыталась, посоветовала: «Пусть милиция Содом проверит, может, Максимка туда направился. Фейерверк они целую неделю запускали. Вдруг мальчик там обретается? Вспомни, как Жанку в Содоме приветили. До сих пор ее мать вздрагивает».

– Содом? – повторил я.

– Вы не из наших, поэтому много чего не знаете, – снисходительно заметила Марфа. – Со стороны храма в Бойск незаконная дорога ведет, давно проложенная. Она узкая, в одном месте зигзагом крючится, прямо у карьера, из которого глину когда-то брали. Мне бабуля рассказывала, что в ее юности Бойск был богатой деревней. Мужики и бабы свистульки делали, игрушки. Брали из карьера глину, лепили, обжигали, раскрашивали и продавали. Посуду еще мастерили. Хорошо все жили. А после того, как Ленин царя скинул, пошли неприятности: то белые красных побьют, то красные белым в ответ накостыляют, в тридцатые годы мужиков посажали, потом война, народ на фронт пошел. Короче, не до свистулек стало, ну и захирел промысел, забыли все о нем, мастерство растеряли, а оно от отца к сыну передавалось, не по книжкам учились. Коренных-то жителей в Бойске, таких как я, у кого здесь поколения родились, сейчас и нет совсем. Теперь карьер, а он глубокий, аж голова кружится, оврагом считают. Если левее у Ведьминого поворота взять, в лесу раньше дом отдыха был от завода, забыла, как он назывался, рабочие там здоровье поправляли. Их обслуживали сотрудники, которые там и жили. От них никогда неприятностей не было – тихие, семейные. К нам в деревню ходили за молоком, творогом, детям брали, сами ели. Тогда в каждом дворе коров держали. Когда дом отдыха закрыли, работники его разъехались. В здании стали устраивать вечеринки. Ой-ой-ой, что было… На своих машинах гости гоняли как сумасшедшие. Сколько там аварий на Ведьмином повороте случалось!

Марфа поджала губы.

– Народ знал, что милиция хулиганами куплена, поэтому жаловаться бесполезно. Кто дебоши затевал? Не спрашивайте, я понятия не имею. Но нам житья не стало. Отец Владимир тот дом Содомом назвал, и прижилась кличка-то. Позднее Гришка Рубин в помещении клуб сделал, и туда местные побежали, парни и девки из окрестных деревень. Лет пять Содом в новом виде существовал, а потом шалман сгорел.

Горкина засмеялась.

– Милиция так засуетилась! Гришка им платил, чтобы от нас и других недовольных его прикрывали. А тут лишились менты своего сахара. Мы-то хорошо знали, кто красного петуха пустил, – Вадим Бузанов, отец Жанки. Хороший мужик, в церковном хоре пел, а девка у него с гнильцой выросла, в пятнадцать лет в Содом бегать начала, ее там приметили, предложили работу: плясать для посетителей. Знамо дело, родители ни о чем понятия не имели. Вечером дочь вроде спать ложится, и отец с матерью в постель. А шалава подождет, пока взрослые заснут, и в окошко – хоп. Утром тем же путем назад. Ну и доплясалась до большого пуза. Вадим в милицию с заявлением, мол, совращение малолетней. В отделении у него сначала бумагу брать не желали, а когда со скрипом приняли, Жанка вдруг сказала, что отец врет, клуб к ее ребенку отношения не имеет, изнасиловал ее какой-то солдат. А через два дня Содом заполыхал. Вот такая история. Но пожар случился много позже пропажи мальчишки.

– Но когда он исчез, вы подумали, что семилетний пацан решил посмотреть, как веселятся взрослые? – уточнил Протасов.

– Почему нет? – хмыкнула Марфа. – Сын Лизки не по годам развит был. А уж противный… Отец сыну внушал, что все люди созданы для прислуживания ему. Ленку мою Геннадий нанял, чтобы она Максиму в ноги кланялась. Дочка из-за барчука каждый день плакала, тот над ней издевался – то за попу ущипнет, то юбку ей задерет. Маленький совсем, а интересы уже взрослые. Умом своим гордился, дочку мою дурой постоянно называл.

– Если девочка находилась в такой ситуации, следовало ее от Брякиных забрать, – заметил я.

– Ага! – разозлилась Марфа. – И пусть ребенок в пять утра встает, километры до школы ногами в любую погоду меряет? Ну уж нет! Я своей балде твердила: Господь терпел и нам велел.

Горкина отвернулась к стене.

– Максим пропал, а Елизавета стала пакостить, – вздохнул я. – Почему именно вам?

– Винкиным и Палкиным тоже досталось, – скривилась Марфа. – Психованная эта им заборы подожгла. И небось, как и мне, стала бы дерьмо по избам мазать. Но они богатые были, собрались и смылись. А я нищая, некуда деться.

– Можно дом продать, – запоздало посоветовал Евгений.

– Никогда, – медленно, чуть не по слогам, произнесла женщина. И повторила так же четко: – Никогда. Здесь моя семья много веков жила, тут могилы дедов, прадедов, родителей. Я свою родину не брошу. И дорогих покойников не оставлю. Не выжить меня отсюда! Хотя Лизка чего только не делала, распоясалась вконец. Я в милицию-полицию сколько раз ходила, а толку? Поймать дерьмовку не могли. Много лет она хамила, потом перестала. Я на радостях молебен заказала за то, что Господь мои молитвы услышал и вразумил корову тупую.

– Подождите, пожалуйста! – остановил я ее. – Но в день, когда убили Филиппа Петровича, кто-то испачкал дверь вашей избы.

– Кто-то?! – подпрыгнула Горкина. – Не вопрос кто, Лизка, конечно! День рождения Максима был.

– Но, по вашим словам, Брякина перестала хулиганить, – напомнил я.

– Верно, – не стала спорить Марфа. – У нее циклами шло. Сначала во все тяжкие пустилась, опомнилась, утихла. А спустя годы, Ленка как раз школу заканчивала, снова Елизавета вразнос пошла: дверь у меня в дерьме, огород она ночью выкопала весь… Ой, подробности вспоминать не охота. Короче, обострение у сумасшедшей произошло. Некоторое время она разбойничала, затем прекратила. И так несколько раз. Сейчас у идиотки очередной припадок случился, несколько месяцев бесновалась.

– Почему она себя так странно вела? – поинтересовался Евгений.

– У нее и спрашивали бы! – заорала Марфа. – Ум совсем потеряла! Это Брякина Ветрова убила!

– Смелое заявление, – заметил Протасов. – На основании чего его делаете?

Марфа оперлась ладонями о стол и приподнялась.

– Ленка ее видела.

– Когда? – быстро спросил Евгений.

Задержанная опустилась на стул.

– Филипп Петрович позвонил, сказал: «Зайду к тебе чайку попить, поговорить надо». Я в погреб за медом сгоняла, воду вскипятила, кружки на стол поставила. Глянула в окно – Ленка моя у сарая. Я раму открыла и ну ее ругать: «Когда еще просила грядки закидать, а ты только сейчас из дома выйти соизволила, лентяйка. Чего застыла? Иди работай!» А она в ответ: «Мама, у нас на огороде только что Брякина была. Вон там, у кучи песка. Видела ее отлично, в дурацкой розовой куртке с перьями. Заорала на нее: «Вали отсюда!» Она и убежала». Одежонка как в куриных перьях, страшнее и не придумаешь, только Лизка такую дрянь дешевую могла напялить.

– Я видел, как дорожку у церкви Елизавета в темной одежде подметала, – вспомнил я.

– Ну и что? Значит, переоделась, – зашипела Марфа. – А тогда я тоже ее приметила и еще подумала: никак гадюка очередную гадость нам сделать собиралась, да Лена ее спугнула. Поняли, да? Лизка и прибила Ветрова, больше некому. Кого Елена в розовой куртке видела? Ее. Больше ни одного человека рядом не было. Гадюка старика поджидала.

– Откуда вы узнали, что Ветрова убили? – продолжал я недоумевать.

– Сорока по имени Райка на хвосте принесла. У нее подруга в морге уборщица, все слышит, – пояснила Горкина. – Прилетела ко мне незадолго до того, как Лизка, охамев, в мой дом постучалась, и затрещала: «Марфа! Новость! Нинка слышала, как врач говорил, что Ветрову спину проломили. Не от инфаркта он умер, не инсульт у него, убили деда».

Я посмотрел на начальника полиции. Похоже, ему надо менять техперсонал.

– Как получилось, что вы Елизавету киркой по голове ударили? – спросил Протасов.

Горкина с шумом выдохнула.

– Так уж объясняла. Я гладила себе спокойно, вдруг стук в дверь. Пошла открывать – Брякина стоит, улыбается мне. Улыбается! Да еще руку протягивает! У меня аж в глазах потемнело. У нас в сенях справа всегда веник стоит, чтоб грязь с ног обметать. Я, не глядя, черенок схватила и по башке Брякину тюкнула. Наподдала со всем христианским милосердием… Тут Ленка из туалета выскочила, за лицо руками схватилась.

Марфа потупилась.

– Кровь льет… Лизка что-то кричит… я видеть-слышать перестала… Потом на диване очнулась, рядом полицейские стоят.

– Вместо веника в сенях оказалась кирка? – уточнил я.

Марфа обхватила руками пустую чашку.

– Мотыжка такая, лопатка загнутая или тяпка, не знаю, как правильно обозвать… У нас такой инструмент киркой кличут.

– Интересно, а куда веник делся? – спросил я. – И кто на его место совсем другую вещь поставил?

Марфа неожиданно положила голову на стол и мерно засопела.

Протасов встал.

– Заснула. Все рассказала и успокоилась. Пошли в кабинет. Горкину потом в камеру отведут. Сергей!

В камеру зашел высокий лысый парень.

– Звали?

– Не буди ее, – велел полицейский начальник. – А когда проснется, отведи во вторую. Никого к бабушке не подсаживай. Возьми у Марины подушку, одеяло, дай Марфе Ильиничне. Суп ей принесите горячий. Как поест, вызывай Олега Борисовича, пусть в больницу ее везет, я ему все объясню. Понял?

Парень молча кивнул.

– Тяпку эту в сенях оставила Елена, – объяснил Евгений, когда мы вошли в его кабинет. – Никакого злого умысла у дочери не было. Она купила новую кухню, старые полки решила повесить в бане, в комнате для отдыха. Пошла в сарай, чтобы инструменты взять. Лена привыкла сама дрелью и молотком орудовать. Кирка ей понадобилась, чтобы сломать самодельный пенал возле плиты, его не жалко было. Дочь Марфы вышла в сени за киркой, и тут у нее резко живот прихватило. Ну прямо так, что срочно в сортир нестись пришлось, не медля ни секунды. У Горкиных давно туалет теплый есть, на двор не бегают, но санузел пристраивали к старой избе, поэтому вход в него из сеней, а не из дома. Понятно?

– Елена, боясь не дотерпеть, поставила кирку у створки и полетела к унитазу. Именно в этот момент заявилась Елизавета, на ее стук из дома вышла Горкина-старшая… – закончил я. – Трагическое стечение обстоятельств. Зайди Брякина на пятнадцать минут позднее, Марфе Ильиничне не попалась бы под руку кирка – Лена бы уже начала пенал ломать.

– Судьба любит пошутить, – мрачно вымолвил Евгений.

У меня в кармане запищал мобильный. Я вынул телефон и увидел эсэмэску следующего содержания: «Любимый Ваня, извини, задерживаюсь в дороге из-за пробки. Но до вечера приеду, я тебя не подведу». Письмо было послано со скрытого номера.

У Протасова тоже запищала трубка. Он прочитал сообщение, произнес: «Понятно», – и посмотрел на меня.

– Брякина к Марфе не со злыми намерениями пришла. Я себя спрашивал: «Зачем Елизавета постучалась в дом к женщине, которую преследовала не один год? По какой причине улыбалась? Руку ей протягивала?» Странно это. Ну прямо очень странно. Все объяснилось, когда эксперт в морге начал изучать одежду Елизаветы. В кармане ее пальто нашлась записка. Вот фото…

Начальник полиции дал мне свой телефон.

Я стал читать: «Лиза, хватит нам воевать. Вчера был день рождения Максима. Приходи сегодня, помянем мальчика. Я ошибалась насчет тебя. Теперь знаю, кто на самом деле хулиганил. Не ты это. Хочу тебя обнять. Твоя Марфа».

– Напечатано на пишущей машинке, – объяснил Евгений, – не на компьютере.

Я вернул Протасову сотовый.

– Ясно, почему Елизавета улыбалась, – она пришла мириться.

– Да только Марфа Ильинична понятия не имела о письме, – подхватил Евгений, – восприняла визит Елизаветы и ее улыбку как издевательство и хотела огреть нахалку веником, а под руку попалась кирка.

– Вы показывали послание Горкиной? – уточнил я. – Задавали вопрос, не она ли послала приглашение?

– Нет, конечно, – ответил Евгений, – сообщение о найденной записке пришло минуту назад, мы с вами одновременно получили эсэмэски. Однако я не исключаю, что все это придумано Горкиной, то есть она сама воспользовалась пишущей машинкой, чтобы пригласить Брякину.

– Думаете, Марфа спланировала убийство? – уточнил я. – Обставила дело так, словно случайно лишила Елизавету жизни? Мол, не хотела плохого, просто кирка под руку попалась…

Полицейский облокотился о подоконник.

– Нельзя исключать ни одну версию. Брякина делала гадости Горкиной. Вчера опять дверь ее избы дерьмом измазала. Марфа Ильинична не выдержала и решила избавиться от нее…

– Что-то тут не вяжется, – осторожно остановил я Протасова.

– Например? – осекся тот.

– Марфа описала, как Елизавета пришла к ней с радостной улыбкой на лице и протянула руку, – напомнил я. – Представьте себя на месте Брякиной. Вы в который раз пачкаете дверь Горкиных дерьмом, а потом, получив от той, с кем много лет на ножах, приглашение в гости с предложением зарыть топор войны, бегом несетесь к Марфе с намерением пожать ей руку? Я бы так никогда не поступил. Испугался бы, подумал, что это ловушка.

Евгений начал барабанить пальцами по столу.

– В ваших словах есть резон. Пожалуй, сегодня не стану Горкину трогать, пусть отдохнет. Завтра с ней побеседую.

Я встал.

– Мне пора домой. Но перед отъездом хочу задать пару вопросов Елене.

Глава 21

– Вам не трудно показать, куда вы поставили кирку? – спросил я у дочери Марфы, входя в сени.

– Вот сюда, – шмыгнула носом Елена. – Видите, дверь в сортирчик совсем рядом.

Я начал озираться.

– А где веник?

– Что? – не поняла Елена.

– Веник, – повторил я. – Если я правильно понял, он всегда в этом углу стоял. Поэтому ваша мама и схватила случайно вместо него садовый инвентарь. А сейчас метелки нет.

– Нет, – повторила хозяйка.

– Странно, – заметил я.

– Наверное, веник полиция забрала, – осенило Лену.

По помещению полетела веселая трель. Горкина покраснела, буркнула: «Простите, очень важный разговор», – вынула из кармана телефон и ответила на вызов:

– Да, да, конечно, платье… Сорок восемь. Туфли тридцать девять. Я свое могу принести. А-а-а… Ясно. Извините, не знаю, как надо, поэтому слишком стараюсь. Голову помыть, поняла…

Наконец Елена положила трубку на полочку, где лежали шапки, и пояснила:

– Я прошла отбор в шоу. Буду принимать участие в программе «Голос из народа».

– Поздравляю, – сухо сказал я.

– У меня прекрасное сопрано, – похвасталась Елена.

– Это большая редкость, – поддержал я ее.

– Хотела пойти на кастинг на телевидение, когда первый сезон программы «Голос» начинался, но мать не пустила, – с обидой произнесла Лена.

– А потом она изменила мнение, и вы отправились на другой канал, который снимает «Голос из народа»? – предположил я.

– Нет, я ей об этом не говорила, – призналась моя собеседница, – думала открыться, когда меня впервые по телику покажут.

– Но тогда мать сама бы все увидела и рассердилась, что вы ее ослушались, – усмехнулся я.

– Телеканал, где меня снимать согласились, не федеральный, – зачастила жаждущая славы самодеятельная певица, – а спутниковый тарелки у нас нет. Что теперь сделают с моей мамочкой?

Я развел руками.

– Не могу ответить на ваш вопрос. Марфа Ильинична призналась, что ударила Елизавету киркой. Но утверждает, что злого умысла не имела. Находилась в состоянии аффекта, думала, что хватает веник, а в руке оказалась стоявшая там тяпка.

– Это я ее у двери поставила, когда мне вдруг в сортир приспичило до темноты в глазах, – пригорюнилась Лена. – Так себя корю! Нет бы кирку в кухню к пеналу, который разбить хотела, оттащить, а я ее в сенях бросила…

– Не терзайся так! – произнес в комнате голос, показавшийся мне отдаленно знакомым.

– Ну, вы же не могли знать, что Брякина в этот момент придет к вашей маме. Как думаете, почему Елизавета, успокоившись, вдруг снова начала издеваться над вами?

– Кто сказал, что Лизка нас не постоянно мучила? – удивилась Лена.

– Марфа Ильинична, – ответил я.

– А мне кажется, что не переставая дверь мою мазала, – пригорюнилась младшая Горкина. – Никому не ведомо, что у сумасшедшей в голове. Ой, о покойных плохо не говорят, но она ведь и правда странная была.

– Когда Брякина после перерыва вновь безобразничать начала? – решил уточнить я.

– Не помню, – растерялась Елена, – у меня впечатление, будто она бесконечно нас доставала.

– Нет! – снова раздался из глубины дома возглас, и в сени вышла Раиса, регент церковного хора.

– Добрый день, – поздоровался я.

– Привет, – отозвалась Рая и оглушительно чихнула, забыв прикрыть рот рукой.

Я на всякий случай отступил на пару шагов назад.

– Зима нынче дурацкая, – тут же начала жаловаться Раиса, – снега нет, сыро. Подумала, что вспотею в зимнем пальто, влезла в осеннюю куртку, и вот результат – вся в соплях. Да вы не бойтесь, я не заразная, чужая простуда к человеку не прилипает. Ох уж эти мужчины! На словах они самые крутые, а на деле от женщины, которая разок носом хлюпнула, шарахаются.

Я не стал затевать бессмысленный спор о том, как распространяются болезни, а спросил:

– Вы помните, когда Елизавета вновь принялась за старое?

– У меня мегамозг, – похвасталась Раиса, – а зрение, слух и соображение лучше, чем у всех. Брякина давно перестала над Горкиными издеваться. Она вообще странно себя вела. В первый год, то есть сразу после пропажи Максимки, кидалась на Марфу, а Ленку бить пыталась. Почему Винкины и Палкины смылись, знаете?

– Брякина начала фекалиями их дома мазать, – ответил я.

– А вот и не так! – азартно воскликнула Раиса. – Лизка сначала дерьмом не пользовалась. Первый месяц после того, как Максимка потерялся, она из избы почти не выходила. Вернее, сначала в больницу попала, потом вернулась и в доме заперлась. Вроде здоровая, но немая. Да голод не тетка, пришлось ей выйти. Отправилась Елизавета за хлебом, а навстречу, как на грех, Толя Винкин бежит, песенку распевает.

– И вот откуда ты про пение знать можешь? – рассердилась Лена. – Иван Павлович, тетя Раиса у нас фантазерка, вы ее не слушайте…

Иванова наклонила голову.

– Кто? Я? Фантазерка? Да у кого хочешь спросите, за всю жизнь я ни слова неправды не произнесла! Откуда мне про песенку ведомо? Но ведь я немного позади Толика шла, лично видела, что случилось, меня милиция потом опрашивала. Елизавета, как мальчика увидела, булыжник с дороги подобрала и накинулась на него – на тропинку повалила, давай каменюкой по голове бить. Что тут делать прикажете? Конечно, я кинулась ребенку на помощь. Короче, дала Лизке кулаком промеж глаз, та и убежала. Я Толика домой к отцу отвела, все рассказала, посоветовала: «Пишите заявление в милицию. Какое бы у кого несчастье ни случилось, нельзя чужих детей лупить». Но Винкины на следующий день просто уехали. У них же квартира в Москве была. А через неделю Палкины смылись. Горкины же остались. Ну и началось! Лизавета около года бесновалась. Ой что творила! Но не пойман не вор. И милиция ей симпатизировала, жалела бабу. А та еще сильнее буянила. Уж и не знаю, чем бы все закончилось, но потом Геннадий Андреевич приехал, вроде его матушка Ирина вызвала. Что муж бывшей жене велел, мне неведомо…

– Да ну? – ехидно спросила Елена. – Я думала, ты при их разговоре тоже присутствовала.

– Нет, – отрезала Раиса. – Никогда не вру, докладываю только то, что сама слышала-наблюдала. В общем, после беседы с Геннадием Лизка надолго притихла и Горкиных не трогала. Заново беситься она стала, когда Ленка в выпускной класс пошла. Началось это после того, как большинство народа в новый дом съехало, а Горкины из-за гадалки остались…

Лена, закатив глаза, повернулась ко мне и перебила рассказчицу:

– Да не слушайте вы эту чушь. Тетя Рая, ты мамина подруга и моя крестная, спасибо тебе за поддержку в тяжелый момент, но не болтай дури. Ох, ну я и свинья! Держу гостя в сенях! Пойдемте, Иван Павлович, чаю попьем.

– Меня тоже приглашаешь? – осведомилась Иванова. – Или пошла, крестная, которая тебе в детстве нос вытирала, вон?

Молодая женщина быстро обняла обиженную Раису.

– Ну прости! Вся на нервах я, сама не знаю, что говорю. Заходи, конечно.

Глава 22

– Марфа в приметы верит, – зачастила регентша, взяв чашку с чаем, – с детства такая. Идем в школу – вдруг черная кошка Солдатовых через тропку бежит. Все дети дальше шагают, а Марфа домой поворачивает. И плевать ей, что отец за ремень схватится. В понедельник она никогда дел не начинает, на ранний месяц обязательно деньгами звенит. Когда нам лет по двадцать исполнилось, в Бойск не пойми зачем цыгане забрели и пошли по дворам клянчить. Одна ромала, на вид ей тысячу лет стукнуло, к Горкиным зарулила, воды попросила. Марфа тогда еще добрая была, злой потом стала. Она бабке чай заварила, хлеба с маслом дала, а та и говорит: «Хорошая ты девочка, поэтому сейчас правду выложу. Ни за что не покидай родную деревню. Живи тут до смерти. Если в Москву отправишься, сгинешь через год, там тебя и всю твою родню смерть ждет». Я гляжу, у Марфы аж губы посинели, ну и сказала цыганке: «Зачем вы нас пугаете? Мало вас угостили? Денег не дали? Так нет у нас ни копейки. И в столицу ехать не собираемся, кому мы там нужны». А ромала в ответ: «Ты точно в столице не пригодишься. А Марфа пусть запомнит: у нее родится дочь, и когда исполнится девочке шестнадцать, она в Москву захочет. Возможность такая появится. Пусть не ездит! Помни мое предостережение: в столице обе плохо закончите, погибнете. Хотя и тут Марфуше достанется. Вижу ее будущее, только говорить о нем не могу. А тебе, противная, вот, получи за злой язык…» И взяла меня за руку. Не царапалась, не щипала, просто подержала секунду за пальцы. Но такой у меня на следующий день ожог растекся!

Иванова отхлебнула из чашки, затем продолжила:

– И ведь права она, цыганское отродье, оказалась. Когда Ленка десятый класс заканчивала, в Бойске хотели строить заводской санаторий. Приехали представители предприятия и предложили жителям: мол, у них есть в Москве дом, все квартиры с удобствами, можете переехать туда в обмен на свои избенки. Предлагали только тем, кто у поля жил, и Марфе тоже. Все согласились. Кроме Горкиной. Уж как ее Ленка упрашивала: «Мама, хочу в город!» Но нет, Марфа в ответ говорила: «Здесь мои предки тысячу лет жили, мне завещали никуда не деваться, могилы тут отеческие. Нельзя их кинуть. Наше место в Бойске навечно, и мое, и твое!»

– Ты мне никогда про цыганку не рассказывала. И мама тоже ни словом не обмолвилась. Так вот в чем дело! – ахнула Лена. – Моя мать совсем дура, да? Из-за гадалки в навозе сидела?

Раиса кивнула, начала накладывать в розетку варенье, продолжая говорить.

– Марфуша просто изображала, будто предков так почитает. С одной стороны, это правда, она к матери-отцу, деду-бабке почтительно относилась. И на самом деле семья Горкиных тут давным-давно поселилась. Но настоящая причина отказа в городские хоромы перебраться именно в гадалке. Марфа той ромале на всю жизнь поверила. Вот кретинка! Кабы кто мой сарай на квадратные метры в столице поменять предложил, я бы сломя голову отсюда унеслась. Но моя избенка далеко от поля, тем, кто не около пустыря живет, от завода ничего не предлагали. В общем, остались обе Горкины на месте. И ведь что вышло? Завод тогда ничего строить не стал, запретила какая-то комиссия, а людей переселили. Вот им повезло! Долго их избы пустые стояли, только лет через пять в них стали въезжать разные люди, которым предприятие жилье продало. Потом шоколадную фабрику построили… Ну да это неинтересно, мы же про Лизавету Брякину беседуем.

Рассказчица снова хлебнула чаю, съела пару ложек варенья.

– Опять мать Максима гадничать начала, когда Лена в выпускной класс пошла. Прямо как с цепи сорвалась – дерьмом дверь мазала, огород уничтожила, сортир Горкиным сожгла. Милиция вмешиваться не желала. Ленка мать на коленях умоляла: «Давай уедем! Хоть в коммуналке, но в Москве будем жить!» А та ни в какую. Злилась девчонка на Марфу страшно, из-за ее вредности у нее учиться на певицу не получилось. Лену же в консерваторию после школы брали, но сказали: «Общежитие вам не положено, потому что прописка подмосковная». И что делать? Занятия начинаются в восемь, заканчиваются около девяти вечера. До столицы на электричке надо катить, а первая у нас в восемь двадцать останавливается, последняя тормозит в начале девятого. Облом. Вот если б Горкины в Москве жили…

Елена тяжело вздохнула.

– Филипп Петрович меня снова в консерваторию свозил на экзамены и так ликовал, когда его крестницу приняли. А мама ни в какую! Стала говорить: «Дочка на занятия не успеет, поезда неудобно ходят». И не пожелала из-за своей глупости в столицу жить отправиться. А ведь был вариант, мы могли в Медведково переехать, за избу однушку получить. Женщина, ее хозяйка, больная очень, в Бойск перебраться хотела, ей врачи посоветовали. Я ее объявление нашла. Но мама гаркнула: «Нет!» И все, так и гнию тут. А могла бы в Большом театре петь. Думаю, боялась моя маменька скорее за себя.

– Ну ты тоже хороша, фик-фок на один бок, – укорила крестницу Рая. – Представляете, Иван Павлович, заявила родной матери: «Раз не собираешься ради меня ничего делать, то и от дочки помощи не жди». Поругались они тогда крепко. А где-то через неделю Лизка за старое принялась. Марфа увидела испоганенную дверь и велела Лене: «Ну-ка, отмывай!» А та матери дулю под нос: «Ты ради меня в город поехала? Ну и отскребывай сама!» Долго Марфа мучилась. Может, полгода или дольше. Когда дочку о чем-то помочь просила, всегда в ответ одно слышала: «Давай в город перебираться, там психованная Брякина нас не достанет, а я пению учиться пойду». Мать ей: «Нет, не брошу родные места». Нашла у них коса на камень. Слава богу, потом Брякина утихла. А прошлой весной опять за старое взялась.

– Очень странно… – протянул я. – Лена, ваша мать на допросе в полиции сказала, что вы в день смерти Филиппа Петровича видели неподалеку от места происшествия Брякину. Так?

– Это она Ветрова убила, – всхлипнула Горкина, – ее уродская розовая куртка с тупыми куриными перьями в нашем огороде мелькала.

– Розовая куртка? – подпрыгнула Раиса. – Нет!

– Чего так изумляешься? – хмыкнула крестница. – Будто никогда ее прикида не видела. Только у Брякиной такая красота в нашей округе есть.

Иванова отложила только что взятое печенье в сторону.

– Нет, нет! Куртка у Лизаветы приказала долго жить. Брякина ко мне пришла вся в слезах, показала одежку, а та вся в черных дырах. Елизавета на нее случайно пролила какую-то химию для чистки труб. Она у людей убирается, и у кого-то в доме эта беда приключилась. Брякина немая, но я ее понимать научилась, когда она руками размахивает. Елизавета попросила у меня хоть какую вещь из церковного фонда для бедных. Я ей дала старую «аляску». Мужскую, черную, так как ничего теплого женского не было.

– И когда это произошло? – уточнил я.

– Накануне дня смерти Филиппа Петровича. Вечером, ближе к ночи, она притопала, – уточнила Раиса. – Не могла Лена ее в розовой куртке на следующие сутки видеть.

– И все же на огороде мелькала фигура в куртке поросячьего цвета с перьями, – твердо сказала Горкина. – Прямо как у Брякиной.

– Значит, там не Лизавета была, – сделала очевидный вывод Иванова. – Дешевой розовой дряни с перьями на рынке до фига продают, но никто за ней не ломится, Брякина только по бедности и позарилась на это барахло. Да видимо, нашлась еще одна покупательница.

Простившись с дамами, я безо всяких приключений добрался до дома и уже в подъезде получил очередную эсэмэску: «Ванечка! Жду дома. Люблю». С некоторой опаской я отпер дверь и увидел на вешалке в холле знакомую куртку Безумного Фреда. Так вот кто засыпал меня глупыми сообщениями!

– Боря… – тихонько позвал я.

Секретарь вышел в холл.

– Добрый вечер. Как прошел день?

– В суете, – ответил я. – У нас опять гости?

– Приютите меня на пару деньков, квартира сгорела! – зашумел Фред, выбегая из коридора.

– Квартира сгорела? – повторил я. – Чья?

– Моя, – весело уточнил модельер. – Ничего не осталось.

Раздражение, охватившее меня, вмиг улетучилось, я участливо спросил:

– Как это случилось?

– Соседи снизу затеяли ремонт, – принялся рассказывать Фред, – наняли гастарбайтеров, те что-то нахимичили… В итоге пепелище! Там сейчас полиция работает и еще какие-то люди. А у меня денег на гостиницу нет. Пригреете погорельца? На пару деньков?

И тут Борис впервые на моей памяти продемонстрировал бестактность:

– А что через двое суток изменится? Иван Павлович сострадательный человек, поэтому, конечно же, предложит вам кров. Но только временно. Господин Подушкин не может долго существовать с посторонним человеком на одной жилплощади.

– Честное слово, всего на сорок восемь часов, – закудахтал Фред. – У меня есть еще одни апартаменты, но они сдаются. Я уже попросил парней съехать, только им же время надо, чтобы собраться.

– Хорошо, – кивнул я, – можете устраиваться в гостевой. И у меня маленькая просьба: не шлите мне больше эсэмэски.

Модельер широко раскрыл свои обведенные черным карандашом глаза.

– Я не отправлял никаких посланий.

Я вынул свой телефон и показал Безумному.

– А это что?

Фред заморгал.

– Не знаю. И у меня контакт открыт. Вот… – мой гость взялся за телефон.

Послышалось что-то типа блямканья, я глянул на экран своего сотового. «Ку-ку!» – появилось там. И действительно, я увидел набор цифр, более того, к номеру прилагалась фотография Фреда, а уж его ни с кем не перепутаешь.

Я повернулся к Борису:

– У нас еще кто-то в гостях?

– Слава богу, нет, – живо возразил тот.

– Ничего не понимаю, – вздохнул я. – Ладно, пойду лягу. Устал что-то.

Глава 23

Новый матрас оказался намного удобнее того, который пришлось выбросить. Я лег на бок, натянул на себя одеяло и мирно полетел в страну Морфея.

– Ванечка, – нежно шепнул мне в ухо женский голос, – как тебе спится?

– Хорошо, – пробормотал я.

– Спинку почесать?

– Неплохо бы, – согласился я.

Маленькие ручки осторожно провели ноготками по моим лопаткам.

– Нравится? – поинтересовался голос.

– Спасибо, больше не надо, – зевнул я.

– Хочешь, спою песенку?

– Извини, очень спать хочется, – прервал я поток заботы.

– Не холодно? Подогреть постельку?

Я предпочел промолчать. Однако у Ксюши совсем не вовремя возникло игривое настроение, у меня нет ни малейшего желания… Ксюша!!!

Резко сев, я включил ночник. В моей спальне Ксения? Откуда она взялась? Близкие отношения между нами прервались несколько месяцев назад. И мы никогда не спали в моей кровати. Можете считать меня странной личностью, но мне крайне некомфортно проводить ночь, деля с кем-то ложе. Спать – именно спать – я предпочитаю в одиночестве. Если я когда-нибудь и соберусь жениться (в чем я очень сильно сомневаюсь), то обязательным условием счастливого брака будет наличие двух спален и неприкосновенность границ моей личной комнаты. Ну не могу я постоянно находиться в тесном контакте даже с любимым человеком! В течение суток мне непременно нужно некоторое время побыть одному. А поскольку на свете не существует представительницы прекрасного пола, которая не вбегала бы в спальню к мужу с криком: «Дорогой, посмотри, как мне идет новое платье», – то жить мне вечно холостяком. Но кто сейчас беседовал со мной? Кто чесал спину и предлагал согреть постель?

Я накинул халат и стал методично осматривать комнату. Заглянул под кровать, раздвинул занавески, открыл секретер… Последнее действие было совсем уж идиотским – женщина не может притаиться в небольшом бюро. Да и зачем ей это делать?

Убедившись, что в спальне нет никого, кроме меня, я снова лег, коря себя за глупость. Ваня, что с тобой? Ксюша завела другого кавалера, она сюда не приедет. И госпожа Вознесенская прекрасно воспитана, ей и в голову не придет делать дурацкие сюрпризы. Залезть в шкаф, а потом выскочить из его недр с воплем «А вот и я!» совершенно не в духе Ксении. К тому же Борис предупредил бы меня об ее визите. Мне приснился сон, который я принял за реальность.

Глаза закрылись, тело расслабилось, царство Морфея приблизилось.

– Ванечка, – промурлыкал сладкий голосок, – что тебе спеть?

Я удивился. Хм, надо же, сон продолжается. И я пробормотал:

– Лучше просто сыграть, без арий.

– Знаю, Ванечка, ты любишь классику.

– М-м-м, – промычал я.

И тут мне в уши полились божественные «Времена года» Вивальди. Странный глюк стал мне нравиться. Я погрузился в темноту, и вдруг раздалось:

– А ну встань!

Я подпрыгнул на кровати, сел и посмотрел на будильник. Шесть утра. Через секунду пришло удивление. Минуточку! Часы на тумбочке не могут разговаривать! Кто сейчас проорал мне прямо в ухо? Что происходит? Конечно, это снова сон.

Я опять лег на матрас и зарылся в подушку.

– Вставай, тебе сказали! – рявкнул грубый голос. – Во лентяй, только бы дрыхнуть ему!

Я вскочил.

– Кто здесь?

– Доброе утро, – донеслось из-под кровати.

Я схватил стоящую на тумбочке бутылку с водой, осушил ее залпом, опустился на колени, заглянул под кровать и увидел… Демьянку.

Собака любит дремать в моей спальне, но она знает, что я не разрешаю ей лечь рядом с собой, поэтому чаще всего устраивается в большом кресле.

– Это ты со мной сейчас по-хамски беседовала? – осведомился я и тут же осознал, какую глупость сморозил.

– Пора приниматься за дело, – сказала Демьянка.

Я отшатнулся и больно ударился спиной о тумбочку. Так… Спокойно, говорящих псов не существует. Это мираж. Ущипнув себя за запястье, я ощутил боль, сел на матрас…

– Вставай! – рявкнуло контральто. – Нельзя спать! Работать пора. Ты болен?

– Нет, – машинально ответил я.

– Живо на работу! – донеслось из-под кровати.

Я опять опустился на колени, засунул голову в щель над полом и, держась рукой за матрас, уставился на Демьянку. Собака широко разинула пасть.

– Хватит балбесничать, – донеслось до моего слуха.

– Демьянка! – ошалело протянул я. – Демьянка…

Псинка вылезла из укрытия и попыталась лизнуть меня. Я увернулся от ее языка и опять опустился на матрас. Демьянка пошла к двери и притормозила.

– Безобразие! – прогремело в комнате. – Лентяй!

Собака толкнула головой дверь и ушла.

Я пошел в ванную и принял душ. Потом взял телефон, позвонил в клинику, где раз в год прохожу обследование, и сказал:

– Доброе утро, мне нужно попасть на прием к доктору. К отоларингологу, у меня проблема со слухом.

– Уточните, пожалуйста, какая именно проблема, – попросила девушка. – У вас врожденная глухота? Отит? Травма? Необходимо подобрать слуховой аппарат? В зависимости от ответа я направлю вас к узкому специалисту для наиболее качественного обслуживания.

– Я сегодня разговаривал со своей собакой, – ответил я. – Вернее, это она со мной беседовала – приказывала встать с кровати, обзывала лентяем. Понимаю, это звучит странно, сам бы не поверил, скажи мне кто-либо подобное. Думаю, у меня была слуховая галлюцинация. Хотелось бы от нее избавиться, чтобы впредь это не повторялось.

– В жизни случается всякое, – философски заметила служащая. – Минуточку, пожалуйста.

Затем ее голос зазвучал тише. Судя по всему она позвонила кому-то по внутреннему телефону.

– Это Катя с рецепшен. Звонит пациент, говорит, что беседовал утром со своим псом. Это по вашей части, или его к Марии Николаевне записать? О’кей.

– Вы здесь? – снова обратилась ко мне девушка.

– Да, – ответил я.

– Записываю вас к доктору Горелову. Он лучший по таким проблемам.

– Мой случай не уникален? – уточнил я. – К вам еще обращались люди, которые болтают с собаками?

– Да каждый день по пять человек, – хихикнула администратор. – Ничего страшного, не переживайте. Доктор – супер. Вы Подушкин Иван Павлович?

– Как вы догадались? – изумился я.

– Вы наш постоянный пациент, аккуратно проходите диспансеризацию. В карточке указан номер телефона клиента, он у меня на компьютере определился, – на одном дыхании сообщила Катя. – Отправлю сейчас вам эсэмэску с указанием времени приема. Хорошего дня.

Я положил сотовый в карман. Что со мной? Сначала разговариваю с Демьянкой, затем задаю дурацкий вопрос, как дежурная выяснила мою фамилию… Надо выпить кофе, авось в мозгу прояснится.

Выйдя в коридор, я сделал несколько шагов и остановился около двери, в гостевую. Из комнаты раздавался голос великого, но, увы, покойного Эрика Курмангалиева. Вот только исполнял он не оперную арию, а нечто блюзовое, причем на английском языке. Я очень люблю этого певца, храню виниловые пластинки с его записями. Но понятия не имел, что гениальный казах пел и на эстраде.

Любопытство помешало мне дойти до кухни, я постучал в дверь, потом приоткрыл ее и спросил:

– Фред, можно войти?

– Ты же тут хозяин, – засмеялся Безумный, – открывай дверь и заходи. Я слишком громко включил музыку? Разбудил тебя?

– Нет, меня сдернула с постели Демьянка, – сказал я чистую правду и прикусил язык. Мысленно одернул себя: «Ваня, не следует всем рассказывать, что ведешь беседы с собакой».

– Люблю слушать Слона на полную мощность, – признался Фред. – Жаль, что больше он не споет.

– Курмангалиев был великим певцом, – согласился я. – Почему вы назвали его слоном? Если не ошибаюсь, Эрик не отличался огромными размерами, скорее наоборот.

– Насчет этого… Барманлиева понятия не имею, – пожал плечами Фред, – а Никиту прозвали Слоном из-за пуловера, который ему фанатка связала. У нее плохо получилось – сделала Никите свитер с воротником хомут, а тот свернулся трубочкой и повис, как хобот. Все обрыдались, когда Слонов его нацепил: ну типичный слон! И фамилия свою роль сыграла.

– Вы о ком говорите? – не понял я.

– О Слоне, – сказал Фред. – Я часто говорил: «Никита, у тебя уникальный голос! Бросай Гнома и компанию, они балласт, поступай в консерваторию». Куда там! Спасибо Володе Марану. Знаешь его?

Я покачал головой.

– Прикольно, – заржал Фред, – в Москве нашелся человек, который не знаком с Вовкой. У Марана всегда водились пиастры, потому что он наикрутейшие квартирники устраивал.

Безумный прищурился.

– Про квартирники слышал?

– Да, – кивнул я. – Это подпольные концерты рок– и других не признаваемых советскими властями музыкантов, которые подпольные же продюсеры устраивали на квартирах. Пару раз я ходил на подобные мероприятия, но не особо впечатлился. Какие-то группы из Екатеринбурга были. Играли неплохо, но публика! Народ пил много водки, закусывал карамельками, а я даже в юности не любил наливаться по уши.

– Серьезный ты, Ваня, человек, – вздохнул Фред. – А мы с Вовкой обалдуи. Когда справляли юбилей Марана, он мне сказал: «Пятьдесят лет мне уже, а ума нет и не будет. И ты безумный. Давай, Фред, как всегда, с моста сиганем?» Традиция у нас такая есть – в именины, его и мои, в парке в пруд с моста прыгать. Когда-то думали: вот стуканет Вовану полтос, и завяжем. Ни фига! Так и скачем до сих пор с перил вниз. Именно Вовке спасибо, что он Слона записывал, а потом, когда «Ронди Кар» пропали, пластинку выпустил. Бабла нарубил! Прямо сноп тугриков. Хотя мне на Вована злиться не след, он первый диск записал, когда ребята только начинали, благодаря ему они известность получили. Правда, ненадолго. Том, Бом и Гном на фиг никому не нужны, а Слон другое дело. Я его часто слушаю.

– Хотите сказать, что сейчас пел не Курмангалиев? – уточнил я.

– Нет, это Слон, – повторил Фред. – Вот, смотри.

Безумный встал и взял с подоконника конверт из-под диска. Его обложку украшало фото, на которое я уставился во все глаза. Фред показал пальцем на бородатые лица:

– Том, Бом, Гном…

– Слон и Лошадь, – договорил я. – Правда, я вижу только четверых музыкантов. Была еще девушка… Но ее здесь нет!

– Лошадь одна из них не исчезла, до сих пор в шоу-бизнесе, – пустился в объяснения Фред. – А тогда ее рожу от фотки я отрезал, на обложку не дал – не солистка, девчонка на побегушках. Эй! А откуда тебе про Лошадь известно? Где ты целый кадр видел? Его ни у кого нет! Тот, что мы для диска использовали, нам мать Гнома дала. Единственная фотка, где они все вместе – группа «Ронди Кар» и Лошадь, их общая герла.

Глава 24

– Точь-в-точь такой снимок лежал в книге, которая принадлежала священнику из подмосковного города Бойска, – пояснил я.

– Батюшке? – заморгал Фред. – Ну ваще! Он что, фанател от «Ронди Кар»? Не церковная же музыка совсем. И на сцене они себя вели улет как. Слон мог раздеться, Гном матерился, Лошадь не пела, не играла, выходила воду им подавать, но в такой юбке, что мужики из публики с табуреток падали. Не было почти юбчонки, типа поясок.

– Вы их хорошо знали? – спросил я. – Группу эту?

– Ха! А кто им приличную аппаратуру купил? Я! – Фред хлопнул себя ладонью по груди. – Именно я был у парней за администратора, продюсера, гримера, костюмера, пиар-агента. Они жили за счет моей изворотливости. Куда Фред скажет, туда и ехали петь.

– Вам имя Игорь Семенович Сидоров знакомо? – прервал я Безумного.

Тот рассмеялся.

– Ваня! Ты встречался с Николаем Петровичем Кузнецовым?

– Возможно, – пробормотал я. – У меня большой круг общения, мог пересекаться с мужчиной, имя-отчество, фамилия распространенные, а…

Я умолк.

– Наконец-то догадался, – заржал Фред. – Теперь сам ответь на свой вопрос про мое знакомство с Игорем Семеновичем Сидоровым.

– Игорь прекрасно пел, – остановил я гостя, – мог поступить в консерваторию, но предпочел духовную семинарию, стал священником. Вот я и подумал: может, он дружил с ребятами из группы «Ронди Кар»? В школьные годы?

Фред забрал у меня конверт от пластинки.

– Всех, кто вокруг «Ронди Кар» вертелся, я не помню, да это и невозможно, а среди близких Игоря Сидорова не было. Группа просуществовала несколько лет. Лошадь взяли на побегушки, потому что она со всеми спала. Безотказная. После концерта к ней Гном зайдет, она с ним, через час-два Том в дверь поскребется – перед ним ноги раздвигает. Очень удобно было всем. А потом надоело. Тем более что Лошадь начала звезду из себя жечь. Парни мне хором заявили: «Отрежь ее от нас!» Я им в ответ: «Зыко придумали. Сами с ней спали, а как девчонке коленом под зад дать, так я?» Короче, случился у нас лай. Нехороший такой, громкий. Они телегу покатили, мол, я неумеха, поэтому у группы концертов мало и соответственно денег нет. Я им в ответ: «Предлагал вам репертуар расширить, на гонор свой наступить и петь в ресторанах. Но вы же не хотите! Завтра надо ехать в клуб, так вы уже обстонались, что там придется под заказы публики работать. Вы мне надоели, найду себе другой проект. И с Лошадью сами разбирайтесь, я в ваше дерьмо лезть не желаю».

– И что, так и расстались? – поинтересовался я.

– Да нет. Погрызлись мы, а на следующий день Слон ко мне домой приехал. Довольный – аж взвизгивает! И говорит: «Представляешь, Фред, Лошадь нам вчера вечером объявила: «Идите в задницу, больше я с вами не общаюсь». Я ничего ей сказать не успел. Здорово вышло – сама отлипла, скандалить не надо. Едем сегодня в клуб без нее. Ты с нами?» А я еще злой на них был до жути, поэтому сказал, что дома останусь.

Мой гость уселся в кресло и продолжил рассказ:

– Парням тогда лет по двадцать было, а Слону, как мне, четверть века. Вроде мы одногодки, но ребята лабухи без знакомств и связей, а у меня, их продюсера, много приятелей, которые вес имели. То, что я большего в жизни достиг и денег немало имел, бесило Никиту. Вечно он мне нахамить пытался, и в тот день какую-то гадость брякнул, а я ответил. В общем, понятно. Слон убежал, хлопнув дверью. Потом Маран пришел, мы с ним водку пить затеяли, дня два гудели. Никита мне не звонил, я ему тоже, фасон держал. Через неделю мать Гнома приехала. «Фред, где ребята?» – спрашивает. Я удивился: «Дома небось. Мы с ними повздорили, я их больше никуда не посылал. Последний раз в пятницу в подмосковный клуб они без меня погнали. Запросы на них есть, но первый я Слону звонить не стану. Вы, Надежда Марковна, Гному втолкуйте, пусть он Никите втюхает, что нельзя Фреда поносить, без меня им фиг заработать получится». А она мне: «Парней в Москве нет, как уехали в конце прошлой недели, так и не вернулись. Думала, ты их по области кататься отправил. Мой-то мне подробностей не докладывает, свою комнату на замке держит».

Безумный положил ногу на ногу.

– Гном с матерью на ножах был, он хотел в группе играть, а она заставляла сына в институт поступить. После ее уходя я решил, что Слон с другим организатором договорился. Вот уж обозлился! Ладно, думаю, валите, катайтесь по захолустью, куда вас какой-то придурок зарядил. Но мою часть за пятничный клуб отдайте. Ругался я на них, вот, мол, жулье. А потом все же начал их искать. И не нашел. Сгинули.

– То есть как? – спросил я.

– Исчезли, – вздохнул Безумный, – испарились, пропали. Я с владельцем клуба, с Павлом, поговорил и узнал, что тот активнее меня «Ронди Кар» найти пытался. Потому что они его грабанули. Я аж присел от этой новости. Во дураки! Клуб тот в лесу стоял, вокруг почти тайга, заведение в каком-то бывшем советском доме отдыха открыли. Народ из всех деревень окрестных туда кинулся, хозяин капусты полные мешки нарубил. Тридцать лет назад клубешники были в новинку, и в Москве-то их открылось раз-два и обчелся, а уж за МКАД вообще пустота.

Фред потер шею.

– Индустрии развлечений для молодежи в СССР не было. Что у нас было? Театр, консерватория – это для старперов. Цирк? Ну один раз в году можно было сходить, на медведей да жонглеров позырить. Кино? Там всякая лабудень шла, на французские кинокомедии очереди, как в Мавзолей, стояли. В кафе не попасть, их мало было. Куда подросткам деться? Только водку в подъезде пить. И вдруг в середине восьмидесятых клубы вылупились. Танцы, музыка, коктейли… Артисты не сразу просекли, что клубешники для них золотое дно. Мне Павел тогда жаловался: «Звоню тем, кто на слуху: «Приезжайте к нам на вечерок за хорошие бабки», и в ответ слышу: «Мы в ресторанах перед пьяными мордами не поем».

Фред потянулся.

– А я сразу смекнул: клубное движение развиваться будет, надо шанс ловить. И стал «Ронди Кар» в те несколько заведений, что открылись, пристраивать. Платили им ломово. Да только парни – кретины. Ворами оказались! Сначала мне «Бостон» отказал. Слон там месяц пел, и вдруг все, больше его не зовут. Я хозяину звякнул: «Что за дела? Мы же договорились год у вас работать по три раза в неделю». А он мне в ответ: «Деньги пропали и рыжье, что на бар кидали. Кто стырил, не знаю, но всех прогнал. И барменов с танцовщицами, и лабухов!»

– Что? – не понял я.

Фред скорчил рожу.

– По фене не ботаешь? Рыжье – это золото. Еды в клубах почти нет, так, закусь – орешки, чипсы, да к тому же дорого. Попрыгает школьник на танцполе, коктейль опрокинет, еще захочет, а деньги закончились. Девчонки, понятное дело, за счет парней повеселиться норовят. И что пацанам делать? Большинство проблему просто решало: из отцовских кошельков хрусты перли, а заодно маменькины украшения из дома. Рыжье в бар сдавали и пойло получали. Золотишко хозяин держал в сейфе вместе с выручкой. Банков-то тогда почти не было, не хреновые суммы в железных ящиках скапливались. Так вот, владелец «Бостона» сейф запер, кабинет тоже. А потом открыл – пусто! Милицию ему не вызвать, вопросы начнут задавать, мол, откуда столько лавэ. Да и менты тогда те еще бандюганы были, могли отобрать то, что воры забыли. Короче, хозяин сам разобрался – всех служащих уволил, с ними и «Ронди Кар» выпер.

Фред стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

– Только я, как услышал эту историю, вмиг догадался: дело рук Тома. Мать его давно умерла, а папахен был медвежатник, любой сейф мог вскрыть за секунды. И он своего отпрыска с пеленок к делу подключил, обучал его. Тот в квартиры через форточки с пяти лет лазил и двери входные отцу открывал. Мужика надолго засадили, когда Тому то ли десять, то ли девять лет исполнилось. Пацана тетка забрала, и он вроде про уголовные замашки забыл. Но, выходит, не навсегда.

Фред вскочил на ноги и воскликнул:

– Вот, сто лет с той поры минуло, а меня до сих пор колбасит! Как вспоминаю, сидеть не могу!

Модельер забегал по комнате.

– Я им, когда из «Бостона» группу вон выперли, вломил по самое не хочу. А парни в несознанку ушли: «Ничего не брали».

Гость замер посреди спальни.

– А потом у Павла в лесном клубе сейф пустым оказался. Сколько там было, он мне не сказал, но по тому, как себя вел, понятно стало: бабла до фигище исчезло.

Фред задрал рубашку, я увидел несколько некрасивых шрамов.

– Во! Это он отморозков нанял, и те порезали меня, требовали деньги отдать. Я бы вернул, да не знал, где касса. Хорошо, что в живых остался. А парни так и пропали. Ничего о них не было слышно. Смылись. Кретины! Из них могли вторые «Битлз» получиться. У Слона голос – обалдеть, и Том ничего так музыку писал. А Гном слова. Бом был хорошим ударником. Отправить карьеру в задницу из-за кражи? Ну пусть даже миллион зеленых они стырили. Но деньги живо прожираются. И дальше-то что?

– Вы до сих пор не в курсе, куда ребята делись? Эти четверо больше не появлялись? – поинтересовался я.

– Теперь-то я в теме, – вздохнул Фред. – Парни в аварию попали.

Глава 25

– Погибли? – уточнил я.

Мой гость кивнул.

– Когда Надежда Марковна, мать Гнома, мне позвонила и сказала, что машина ее сына обнаружена, я расчувствовался. Даже съездил туда, где они навернулись.

Модельер передернулся.

– Лет пять или шесть назад их случайно обнаружили. Не очень-то далеко воришки от клуба отрулили… Там на дороге поворот стремный, петля крутая. Меня про него предупредили, а все равно я прибалдел, увидев этот прикол. Катишь себе спокойненько, и вдруг шоссе резко уходит в сторону. Крутишь рулем – а впереди стоит баба с косой. Прямо смерть на дороге! Настоящая!

Мне словно дали кулаком под ребра.

– Содом!

– Чего? – не понял собеседник.

– Клуб, который ограбили молодые люди, находился около города Бойска? – задал я свой вопрос.

– Откуда знаешь? – удивился Фред. – Точняк. Я в ту глухомань припер и вот что узнал. Там начали новый квартал строить и решили к нему ответвление от старого шоссе подвести. Да споткнулись о проблемку: на том месте карьер вырыт, старый, местные там в лохматые годы глину брали, свистульки, что ли, мастерили, потом перестали, еще в середине прошлого века промысел у них завял. Приехали проектировщики, начали яму изучать, выгодно ли ее засыпать, чтобы шоссейку провести, или дешевле от другого места идти. Так вот, в карьере они обнаружили останки парней. Причем, когда первый раз ехали, на крутом повороте «смерть» увидели и чуть сами вниз не рухнули. А баба с косой – это дерево. Местные дети на него тряпки набрасывали, и полная жуть получалась. Дорожники до дна карьера добрались, а там ржавый остов «Жигулей», в них кости. Номерной знак можно было прочитать, узнали, что тачка принадлежала Гному, позвонили его матери, та опознала ботинки сына. Надо же, все сгнило, а они целые остались. Судя по всему, уехали ребята из клуба и на перекрестке ошиблись, не в ту сторону свернули, не к Москве покатили, а наоборот, дерево на повороте, на смерть похожее, увидели и кувыркнулись вниз. Да и небось под парами гнали. Я тыщу раз Гному говорил: «Не бухай, если за руль сесть решил, добром это не закончится». Но он на мои слова плевать хотел.

Фред потер ладонью лицо.

– Вот такая петрушка. Я-то после исчезновения группы ушел из музыкального бизнеса, меня успех в фэшн-мире ждал, стал звездой покруче многих. Но парней-идиотов жалко. По дури погибли. А ведь могли… Да чего сейчас говорить? У жизни дублей нет.

– Как их звали? – спросил я.

– Том, Бом, Гном, Слон и еще Лошадь, – удивился собеседник, – ты же знаешь.

– Это клички. Настоящие имена можете назвать?

– А то! Том это Томатин Виктор Семенович. Гном – Сергей Владимиров, отчество не помню. Бом – Ломакин Петр Николаевич, Слон – Никита Слонов. Вроде он был Сергеевич, но это не точно. Ну и Лошадь. Она теперь высоко сидит, без крыльев к ней и не подобраться. Звезда сериалов Людмила Олеговна Грибанова. А зачем тебе их данные?

– Просто интересно, – соврал я. – Когда авария случилась, не помните?

– Хотел бы забыть, да не получится. Двадцать девятого ноября они клуб обворовали и слиняли, в мой день рождения, – пояснил Безумный.

Я вынул зазвонивший телефон.

– Марфа Ильинична умерла, – забыв поздороваться, сообщил Евгений Протасов.

Я быстро вышел в коридор.

– Причина?

– Естественная – инсульт, – объяснил полицейский. – Она в допросной при тебе заснула, а через час очнулась, и ей по моему приказу подушку выдали, одеяло, матрас. Горкина комфортно в камере устроилась. Ближе к ночи ей принесли чай и ужин. Я вчера денег парням оставил, чтобы купили для нее йогурт, кашу в пакетике. Задержанная поела, а вскоре сознание потеряла. Вызвали «Скорую», Марфу в больницу отправили. Сегодня она умерла. Вскрытие пока не делали, но врач уверен, что у нее мозговой удар.

Я решил прояснить ситуацию до конца.

– Ночью к Горкиной могли зайти посторонние?

– Исключено, – отрезал Протасов. – Дочь говорит, что мать давлением мучилась, высокое было, но к врачу не шла, самолечением занималась. Заболит голова – съест таблетку, которую соседка даст. Не беспокоит башка – не пьет лекарства. Марфа Ильинична считала, что медикаменты – это химия, которой людей травят.

– Пещерная глупость! – возмутился я. – Пила бы регулярно препараты и прожила бы дольше.

– Короче, дело об убийстве Брякиной закроем в связи с кончиной основной подозреваемой, – сказал собеседник.

– Ясно… – протянул я.

Затем попрощался с Протасовым, пошел к Борису, рассказал ему, что узнал от Фреда, и попросил:

– Найдите мне родственников парней, чьи имена и фамилии я сброшу на ватсапп. И хочется переговорить с актрисой Людмилой Олеговной Грибановой. По словам Безумного, она звезда сериалов, возможно, откажется пойти на контакт. Но попытайтесь уговорить ее. Я поеду в Бойск, вернусь поздно.

– Выполню, – заверил мой помощник. – Простите, Иван Павлович, а зачем вам эти музыканты?

– Они погибли двадцать девятого ноября тридцать лет назад, и в этот же день в Бойск приехал отец Дионисий. Вот я и подумал – вдруг тут какая-то связь есть?

– Демьянка все еще не может сидеть. Только опустится на задние лапы, сразу взвизгнет и встает. Ходит и лежит без проблем, – перевел беседу в другое русло секретарь.

Я посмотрел на псинку, которая похрапывала в своей лежанке.

– Загадочная ситуация.

– Во всех домах, где я работал, были животные, – продолжал Борис, – и разные с ними случались казусы, но такого не припомню. Демьянка здорова, весела, аппетит всем на зависть, а сидеть ей некомфортно. Может, записаться на МКУР?

– Ничего не знаю о подобном, – признался я.

– Тоже вчера впервые от профессора услышал, – не стал врать собеседник. – Новая технология, молекулярно-клеточный уровень. Грубо говоря, особо чуткий томограф. Уж такой-то Демьянку насквозь изучит. Может, тогда станет ясно, что с псиной. Академик считает, что у собаки редкая генетическая болезнь, свойственная якутским тобоганам.

– Где Якутия, а где Москва, – усмехнулся я. – И про тобоганов я никогда не слышал.

– Псы породы новозеландская овчарка обитают сейчас по всему миру, – сказал Борис, – это просто название. С якутским тобоганом сложнее. Профессор пояснил, что он в середине пятидесятых о тобоганах книгу писал, специально ездил на Север, тогда там еще было несколько раритетных собак. Нынче уже все вымерли. Некогда тобоганов активно вывозили в разные углы СССР, но там им не могли найти пару, скрещивали с овчарками всех мастей, и порода «размылась».

Я налил себе кофе.

– В середине пятидесятых? А сколько лет врачу?

– На вид сто, – улыбнулся Борис, – но он бойкий и с чувством юмора. У тобоганов была болезнь хвоста, который вдруг начинал гнить и в конце концов отваливался.

– Господи, – испугался я, – это же больно!

– Наверное, – согласился Борис. – Доктор считает, что Демьянка потомок якутских животных, отсюда и проблема.

– Она имеет решение? – спросил я. – Болезнь хоть как-то лечится?

– Нет, – не оставил мне надежды секретарь. – Однако есть выход. Хвост нужно купировать, и делу конец. Нет органа – нет болезни. Академик хотел сразу собаку на стол уложить, даже скальпель достал и пообещал, что операция не займет много времени, но я решил все же сначала записаться на МКУР, несмотря на его стоимость. Или я не прав? Может, вы считаете, что лучше побыстрее больной хвост отчекрыжить и забыть о нем?

– Прежде необходимо поставить правильный диагноз, – заявил я. – И только потом можно инструментами бряцать. Вдруг у Демьянки нет этой болячки?

– Согласен, – кивнул Борис. – Но исследование безобразно дорогое.

– Ничего, заработаю! – воскликнул я и погладил Демьянку. – Если завел животное, ты за него в ответе. Ну, я помчался в Бойск!

– Хорошей вам дороги, – пожелал мой помощник.

Я спустился на парковку, сел в машину и получил эсэмэску все с того же неопределяемого номера: «Ванечка, жду тебя вечером с нетерпением. Помнишь, как нам хорошо было ночью?» Я воткнул трубку в держатель. Вот теперь совершенно ясно, что сообщения отсылает некая крайне романтичная особа. Почему они приходят на мой телефон? Девица постоянно нажимает не на ту цифру. Увы, свой контакт она засекретила, поэтому я лишен возможности сообщить юной леди об ее ошибке. Надеюсь, тот Ванечка, которому адресуются послания, сегодня вечером опять посетит страстную Джульетту, и паре снова будет хорошо вместе.

Выезжая на проспект, я погрузился в размышления. Не знаю, как у других мужчин, а у меня есть черный список неких женских привычек, от которых меня коробит. Если у дамы присутствует одна из них, я, памятуя о собственном несовершенстве, готов примириться с раздражающим фактором. Даже два неприятных пристрастия не заставят меня разорвать отношения. А вот коли три, то уж в этом случае я корректно расстанусь с приятельницей.

Какие пункты значатся в моем перечне? Да, в общем, ерунда. Например, я сильно огорчусь, если моя подруга во время нашего совместного похода в кафе будет рыться в своем телефоне, отвечать на сообщения и звонки, потому что такое поведение – яркое свидетельство того, что спутник ей не интересен. Мне не нравится, когда с моей тарелки хватают еду или, наоборот, подкладывают на нее свою. С одной очень привлекательной брюнеткой наши пути разошлись после того, как она перебросила мне надкушенную котлету с заявлением: «Ваня, попробуй, я такое дерьмо не ем». Естественно, меня не обрадует, если, скажем, в ресторане я пойду помыть руки, а спутница, воспользовавшись моей отлучкой, схватит мой мобильный и «случайно» прочитает адресованные мне эсэмэски. А вот манера некоторых представительниц слабого пола жалобно скулить, складывая губы трубочкой: «Ваня-я-я… ты меня совсем не лю-ю-юбишь» вызывает у меня смех.

Особенно мне не по душе роль кошелька, жилетки для плача и объекта воспитания. Я готов нести все расходы, утешать любимую и меняться под ее воздействием, но не хочу, чтобы это вменялось мне в обязанности. Я ищу женщину, которая станет мне другом, с которой приятно показаться на людях, но и перед которой мне будет не стыдно продемонстрировать иногда свои слабости. Я согласен гладить даму сердца по голове в минуту, когда ей грустно, но и сам жду такого же отношения.

На мой взгляд, брак – это парное катание. Если мужчина постоянно удовлетворяет женские капризы, получая в ответ лишь кислую мину, то такой союз никак нельзя назвать семьей. Да-да, понимаю, я слишком требователен, поэтому и останусь холостяком.

Многие мои сверстники жалуются на свою злую судьбу. Но ведь никто не заставлял их жениться на глупых, алчных женщинах, выбирать неинтересную работу – все это они сделали сами. Если ты живешь плохо, то ведь можно изменить судьбу: разорвать обременительные отношения, найти дело по душе. Никто не виноват в твоих несчастьях, кроме тебя самого. И никогда не стоит спешить в загс, если мать говорит: «Сынок, все твои приятели давно завели семьи, тебе тоже пора жениться». Нет, не пора! Пора наступает тогда, когда ты встречаешь свою женщину.

Глава 26

Сегодня я подъехал к Бойску не по удобному шоссе, которое ответвляется от скоростной магистрали, а по старой, почти заброшенной дороге. Узкая, разбитая, изрытая ямами полоса древнего асфальта вилась между деревьями, и мне пришлось сбросить скорость до минимума. Вокруг стояла тишина, создавалось впечатление, что находишься в глухом бору, вот-вот из-за старых елей выйдет Михайло Потапович и проревет: «Куда направляешься? Изволь-ка зарулить ко мне на ужин, давно человечинку не пробовал».

Внезапно слева появился остов большого здания. Я притормозил. Вот и дом отдыха завода, а ранее особняк какого-то то ли купца, то ли дворянина. Интересно, как сюда попадали подростки? Топали пешком от станции? Или владелец клуба пустил маршрутное такси, которое доставляло клиентов? Хотя тинейджерам, жаждущим развлечений, семь верст пешком не помеха.

Я надавил на педаль газа и проехал километра два. Внезапно мне показалось, что дорога закончилась, впереди тупик. Но нет, это шоссейка делала крутой зигзаг. Я повернул руль – и оторопел.

На обочине дороги стояла высокая фигура, облаченная в грязно-серое платье, ее длинные волосы трепал ветер. В правой руке тетка сжимала косу, а с левой свисала на веревке фанерка с надписью «Ад тибя ждет». Грамматическая ошибка в местоимении отрезвила меня. Я припарковал свой автомобиль на обочине и вышел на дорогу. Все понятно, кто-то из местных ребят соорудил из дерева женщину-смерть. Вместо волос креативный подросток привязал лыковые мочалки, одежонку смастерил из старой простыни, ну а косу ничтоже сумняшеся спер из сарая бабушки. Надо отдать должное незнакомому «кукольнику» – получилось впечатляюще. Даже я на секунду растерялся, хотя знал и про дерево, и про крутой поворот.

Я попытался представить, как несколько десятилетий тому назад разыгрывались события.

Том, Бом, Гном и Слон отработали в клубе положенное время. Потом кто-то из них опустошил сейф в кабинете управляющего. А может, они проделали все это вместе. Фред предполагает, что группа «Ронди Кар» разжилась довольно крупной суммой. Возможно, в долларах. И как унести купюры? У парней точно были сумки, скорей всего спортивные, деньги утрамбовали в них. Во время ограбления музыкантов никто не засек, они без проблем сели в автомобиль и поехали прочь. Если считать рассказ Фреда правдой, то члены группы были изрядно пьяны. За рулем сидел Гном, которого Безумный несколько раз предостерегал от управления машиной в подпитии. Но отвязный парень не слушал продюсера. Радостные ворюги, довольные тем, что им удалось откусить солидный денежный шмат, покатили вперед и от полноты впечатлений перепутали дорогу, свернули не в ту сторону. Водитель, чье сознание затуманил алкоголь, увидел «смерть»… Дальнейшее ясно – автомобиль свалился в старый карьер.

Я осторожно подошел к краю дороги и глянул вниз. Вот это глубина! Дна пропасти не видно. Понятно, почему остатки машины нашли лишь спустя много лет – никому не хотелось спускаться в провальную яму, оставшуюся после давних разработок глины, чтобы узнать, что там внизу. Хотя ребят из «Ронди Кар» особенно никто и не искал, кроме матери Гнома и ограбленного владельца клуба. А тем в голову не пришло лезть в карьер, находящийся в стороне от пути, по которому музыканты должны были ехать. Останки их обнаружили случайно недавно, когда задумали проложить тут новую шоссейку.

Постояв минут пять, я сел в машину и въехал в Бойск. Старая дорога оборвалась неподалеку от храма – уперлась в относительно новый сарай. Телефон тихо зажужжал, принеся очередное послание: «Ваня, помни обо мне. Жду вечером. Нам будет чудно».

Я вернул трубку в карман, покружил по переулкам, проехал квартал насквозь и двинулся в сторону местного полицейского управления. Сотовый зазвонил – на проводе был Борис.

– Иван Павлович, в отношении молодых людей, сведения о которых вы просили разузнать, докладываю, – начал секретарь. – Они все исчезли в восемьдесят шестом году и спустя положенный срок были признаны умершими. Собственно оплакивать музыкантов тогда оказалось уже некому. У Никиты Слонова, фронтмена по кличке Слон, была лишь тетка, которая умерла спустя несколько месяцев после исчезновения племянника. Семен Томатин, отец Виктора, носившего прозвище Том, был убит в тюрьме задолго до интересующих нас событий. Сейчас расскажу о нем поподробнее.

Борис прокашлялся.

– Фред не ошибся, Семен являлся опытным ворюгой, попался при ограблении сберкассы, куда он влез ночью с помощью восьмилетнего сына. Мальчик спрятался в помещении сберкассы до ее закрытия, а потом отворил папаше окно. Следователь, который вел дело, был уверен, что на совести Семена было еще и убийство коллекционера Трифонова. В квартире собирателя нашли отпечаток детского ботинка. Делом Трифонова и ограблением сберкассы занимался Зиновий Гарпин. Он начал беседовать с младшим Томатиным, а тот оказался хитрецом – заплакал: «Дяденька, я ничего не знаю», потом забился в корчах. Мальчика отправили в больницу. Его тетка, которая потом оформила опеку над племянником, подняла скандал. Зиновию пришлось отступить. Родственница эта скончалась, когда Том справил восемнадцатилетие, других близких он не имел.

В трубке возникла секундная пауза, затем Борис продолжил:

– Гнома, то есть Сергея Владимирова, воспитывала мать, Надежда Марковна. Про отца своего отпрыска она ничего никому не сообщила, в документах в нужной графе стоит прочерк. Вот она прожила долго, ушла на тот свет уже после того, как в карьере останки парней из «Ронди Кар» нашли. Теперь Бом, то есть Ломакин Петр Николаевич. Его родители-наркоманы пропали, когда мальчику исполнилось два года. Думаю, сын не заметил исчезновения папы с мамой, ребенка отправили в приют. Малыш провел там несколько месяцев, потом его забрала родная тетя, сестра матери. Она скончалась от тяжелой болезни, племяннику тогда стукнуло семнадцать. Все парни, кроме Слонова, состояли на учете в детской комнате милиции: хулиганские действия, мелкое воровство, драки. Они учились в разных школах, жили не по соседству друг с другом. Где познакомились, пока не ясно. Никита Слонов в этой группе стоял особняком. Его отец и мать были глубоко верующими людьми, мальчик с детства посещал воскресную школу, пел в церковном хоре. Когда ему было тринадцать лет, родители погибли в аварии, и подросток из примерного ученика, отличника разом превратился в хулигана-двоечника. В те годы обязательным было восьмилетнее образование. Дети сдавали экзамены. Те из них, кто намеревался поступить в институт, учились дальше, заканчивали десять классов, а остальные отправлялись в профессионально-технические училища, поэтому почти лишались шанса попасть в вуз.

– Многие шли в ПТУ, даже имея возможность продолжать обучение в школе. Это были ребята, рано определившиеся с выбором специальности, – возразил я. – Они становились электриками, парикмахерами, портными и так далее.

– А Слонова из школы выгнали за несданные экзамены, и он оказался в училище, – продолжил Борис. – Короче, докладываю дальше. Спустя некоторое время возникла группа «Ронди Кар». Совсем непонятно, как парни, имевшие дурные наклонности, познакомились с Лошадью, то есть с Людмилой Грибановой. Вот о ней ничего плохого не то что сказать, даже подумать нельзя: отличница, звезда школьного театра, студентка института кинематографии. Еще в годы учебы ее пригласили сниматься. И – понеслось, до сих пор она из сериала в сериал скачет.

Отец у нее академик, хирург, мать врач-офтальмолог, профессор, дедушка с бабушкой по ее линии дерматолог и педиатр, родители отца известные невропатологи. Прекрасная семья. И по советским меркам очень богатая: квартира на Патриарших прудах, дача на Николиной Горе, две машины. Подчеркиваю: автомобилей пара, один у отца, другой у матери. И это тогда, когда люди мечтали хоть о каких-нибудь, пусть подержанных, колесах. Как она очутилась в одной компании с этими парнями? Нет ответа.

Людмила Олеговна жива-здорова, активно работает. Поговорить с ней Борису пока не удалось, актриса не берет трубку.

Группа «Ронди Кар» исчезла после выступления в подмосковном клубе, владельцем коего был Павел Фомич Куприянов, житель деревни Лузгино, ныне ставшей частью Бойска. На момент открытия увеселительного заведения ему едва стукнуло двадцать. Вскоре после того, как «Ронди Кар» не пойми куда делись, клуб сгорел. Во время пожара Павел оказался блокирован в своем кабинете и выпрыгнул в окно. Парень сломал позвоночник, сел в инвалидную коляску. Другой человек впал бы в депрессию, но Куприянов не таков, он продал свою избу с участком в селе и открыл новое заведение, уже в Москве. Сейчас Павел владелец сети ресторанов.

Останки парней-музыкантов лет пять назад нашли на дне заброшенного карьера. Эксперты считают, что сидевший за рулем не справился с управлением.

Обычно, если ДТП случилось очень давно, трудно установить день гибели людей. Но в случае с «Ронди Кар» получилось иначе. Следователь, который вел дело, нашел мать Гнома, она рассказала про Фреда, тот сообщил, что, по его предположениям, парни двадцать девятого ноября, в день рождения продюсера, ограбили загородный клуб и пропали. Тридцатого им следовало быть на каком-то мероприятии, куда они не явились. Павел Куприянов подтвердил факт воровства. Еще бизнесмен сказал, что двадцать девятого ноября клуб снял очень богатый человек для празднования дня рождения дочери, которая являлась фанаткой Слона. У девушки были раритетные украшения, за вечер она много раз меняла наряды, к каждому прилагались ожерелья: бриллианты, рубины, изумруды, и все это исчезло, кроме комплекта, который был на девице. Олигарх налетел на Павла, потребовал компенсации за пропажу. Куприянов отказался платить деньги, и через пару дней его клуб сгорел. Вот так следователь выяснил, что авария имела место двадцать девятого ноября.

Интересно, что в машине, которую нашли спустя много лет, не обнаружили никаких следов денег. Ни сумок, ни золота с камнями, ни купюр. Только кости. Да и то не все. В лесу ведь водятся дикие звери. Но сомнительно, чтобы лисы сожрали ювелирные изделия и валюту, которую Куприянов держал в своем кабинете.

И еще. В тот же день на том же месте попал в аварию тракторист Валерий Тарасов, который ехал в Бойск. Он угодил на своей машине в глубокий овраг, еще бы метров сто вперед, и тоже упал бы в карьер. Тарасов вроде не пострадал, просто стукнулся головой, но даже ссадины не получил. А через три дня умер от субдуральной гематомы.

– Вот же твердят людям: если приложились крепко головушкой – бегом бегите на томограмму, – печально сказал я. – Очень часто так бывает: внешней травмы нет, а внутри обширное кровоизлияние, которое необходимо убрать, иначе получится, как с Тарасовым.

– Это вся история, – завершил рассказ Борис. – Теперь мы с Демьянкой поедем к светилу по хвостам.

Глава 27

Завершив разговор с секретарем, я попытался привести в порядок полученную информацию. Итак…

Отец Дионисий, в миру Игорь Семенович Сидоров, обладал прекрасным голосом. Мальчик мог стать оперным певцом, но решил посвятить свою жизнь Богу и поступил в духовную семинарию. После получения сана отец Дионисий был направлен в Бойск, служить ему предстояло в бедном приходе, где церковь посещали несколько старушек.

А теперь давайте вспомним, что матушка Ирина рассказывала Кате о том, как ее папа очутился на пороге дома покойного священника Владимира. Отец Дионисий вдовец, его жена умерла в родах, он добрался на электричке до нужной станции. Ему пришлось нелегко, у него был на руках младенец, и, наверное, была еще сумка с вещами. Уже стемнело, идти предстояло около десяти километров через лес. Путь неблизкий, к тому же в ноябре холодно. Но отцу Дионисию повезло – его взялся подвезти на своей тарантайке местный тракторист Тарасов. И что случилось? По дороге в деревеньку машина сельского механизатора, где находился отец Дионисий с крошкой-дочкой, попала в аварию. Только чудом автомобиль Валерия не свалился в заброшенный карьер.

А вот группе «Ронди Кар» не повезло. «Жигули» спланировали в глубокую пропасть, и погибшие парни долго считались пропавшими без вести.

Отец Дионисий остался после аварии жив, не получила ни царапины и новорожденная Катя. Молодой священник добрался-таки до Бойска, где был окружен любовью и заботой матушки Ирины, вдовы отца Владимира, который много лет являлся настоятелем храма в городке. Новый священник не сразу приступил к исполнению обязанностей, пару недель болел, и это понятно. Наверное, отец Дионисий сильно простудился, идя по дороге в Бойск, перенес стресс.

Теперь о другом.

У меня, оказавшегося в доме Екатерины, вызвали удивление наличие в фонотеке батюшки пластинки группы «Ронди Кар» и найденное в одной из книг фото парней с девушкой. Дочь священника сказала, что ее отец иногда включал диск группы. Чтобы слушать его, он пользовался старым проигрывателем «Ригонда». Отец Дионисий собирал виниловые диски, а они лучше всего звучат на аппарате вроде того, что находился в его доме. В коллекции имелись записи симфонических концертов, духовной музыки, классики эстрады и рока, в том числе знаменитых «Битлз», а из отечественных коллективов только «Ронди Кар», группы, о которой мало кто знал. Кате музыка сего ансамбля доставляла головную боль, ей казалось, что это не музыка вовсе, а просто какой-то кастрюльный звон. Один раз она не сдержалась и сказала отцу:

– Папенька, зачем вы включаете «кастрюльный звон»?

Отец Дионисий не рассердился на дочь за бестактное замечание, а спокойно объяснил:

– Уходя из земной жизни, музыканты оставляют нам свое творчество. Однако не о всех из них помнят. Моцарт на слуху, но есть много прекрасных исполнителей, чьи имена забыты. На мой взгляд, это несправедливо. Я включаю, как ты сказала, «кастрюльный звон», чтобы музыка коллектива не умерла совсем.

«Ронди Кар» были значимы для отца Дионисия. Почему? Учитывая музыкальное дарование Игоря Сидорова и то, что Никита Слонов обладал оперным голосом, могу предположить: юноши пересекались на уроках пения или случайно оказались рядом на каком-то концерте. Возможно, до того как Игорь принял сан, они дружили. И что, потом совершенно случайно отец Дионисий, знавший группу «Ронди Кар», и музыканты попали в ДТП поздним вечером около Бойска?

Такое совпадение кажется невозможным, но в жизни случается всякое. Могу рассказать вам об англичанине Стенли Томпсоне, которого еще в юности однажды на пешеходном переходе сбил таксист. Молодого человека отвезли в больницу, у него оказался перелом правой лодыжки, хирург наложил гипс. Спустя двадцать лет Стенли на той же «зебре» опять угодил под колеса машины, и у него снова оказалась сломана правая лодыжка. Более того, за рулем сидел тот же таксист, а в клинике с ногой возился тот же врач, что и в первый раз. Думаете, Томпсон жил в крохотном городке, где было всего два такси и один госпиталь? Ан нет, он жил в Нью-Йорке. Так что совпадения порой бывают невероятные.

Но у меня все равно почему-то в душе укоренилось ощущение: музыканты и отец Дионисий знали друг друга. Иначе зачем священник иногда включал «кастрюльный звон»? Современный рок его не интересовал, других исполнителей в этом жанре он не слушал. И то, что музыканты погибли, а священник попал в аварию в один день – двадцать девятого ноября, мне не кажется удивительным совпадением.

Мои размышления прервал сигнал прилетевшей эсэмэски: «Ванечка, скучаю, думаю о тебе. Не пора ли отдохнуть? Ты устал. Ляг поспи».

Я позвонил Борису и попросил его:

– Можете «расшифровать» номер? Сделать закрытый контакт открытым?

– Это не трудно, – ответил секретарь. – Есть специальная программа, ее устанавливает оператор мобильной связи. Сейчас попробую оснастить вас такой. Но придется заплатить.

– Мне надоела девушка, постоянно отправляющая послания, – вздохнул я. – И, наверное, ей обидно, что любимый человек не отвечает, поэтому…

– Простите, Иван Павлович, – смущенно перебил меня Борис, – мы с Демьянкой только что вошли в клинику.

– Все-все, сначала постановка диагноза собаке, а потом остальное, – быстро сказал я и отключился. Затем поехал к Протасову, поговорил с ним, попросил кое-что узнать, а после этого порулил обратно в Москву на прием к доктору, к которому записался утром по телефону.

До клиники я добрался безо всяких приключений. Милая блондинка на рецепшен, вглянув в компьютер, защебетала:

– Уважаемый Иван Павлович! Извините, пожалуйста, утром на моем месте сидела новенькая, она не знала, что вы наш самый любимый, прекрасный, лучший пациент…

Я напрягся. Если администратор начинает заливаться соловьем, признаваясь клиенту в обожании, значит, случился какой-то косяк.

– Врач, который должен принять меня, скончался? – остановил я девицу, предполагая услышать: «Нет» и намереваясь съехидничать: «Доктор не имеет права отказаться от пациента, если он жив».

Служащая подпрыгнула.

– Как? Леонид Маркович умер? Боже! Света, ты слышала? Вот ужас! Горелов-то погиб!

– Девушка, это была неудачная шутка, – попытался я остановить сотрудницу, – приношу свои извинения за неуместную фразу.

– Не вижу ничего удивительного в его кончине, – сказала вторая сотрудница. – Ты, Леся, излишне наивная, ничего и никого вокруг не замечаешь. А мы видели, что он каждый вечер бухой за руль садился.

– Ой, правда? – заморгала Леся.

Светлана закатила глаза.

– Девушки, доктор жив! – воскликнул я.

И тут зазвонил телефон.

Леся схватила трубку, Светлана встала и торжественно произнесла:

– Уважаемый Иван Павлович! В связи с независящими от нас обстоятельствами вас вместо врача Горелова примет академик Радько. Он – супер. Лучше его никого нет. А вот и Виктор…

Около стойки возник молодой парень в очках.

– Виктор, ассистент академика Радько, проводит вас в его кабинет, – выпалила блондинка и тоже схватила трубку телефона.

– Добрый день, – заулыбался Виктор. – Вы понимаете мои слова?

– Конечно, – ответил я, – рад встрече.

– Сейчас мы поднимемся на второй этажик, – сказал парень, – в зону наших владений. Вы понимаете мои слова?

– Вроде да, – усмехнулся я.

– Смущает словечко «вроде», – забеспокоился мой провожатый. – Значит, вам что-то не понятно. Вот лифтик. Это кнопочка. Тык – и дверки закрылись. Ту-ту! Поехали! Все, приехали. Выходим. Сюда, пожалуйста, налево, направо, налево. Лево это где левая ручка и ножка, а право наоборот. Кабинетик. Тук-тук. Это мы!

– Входите, солнышко, – донеслось из кабинета.

Виктор толкнул дверь, я вошел в просторную комнату, одна из стен которой была занята стеллажами. На них расположились самые разные и, на мой взгляд, совершенно не нужные в кабинете врача предметы: кастрюли, сковородки, банки разных цветов и размеров, коробки с шахматами, домино и нардами, матрешки, фигурки зверей, машинки… Хотя последние, наверное, с удовольствием рассматривают пациенты-дети. За столом восседала полная фигура в мешковатом свитере. Рот ее открылся, и послышался визгливый голос:

– Приятно вас видеть, Ванечка. Академик Радько к вашим услугам.

Я на секунду растерялся. Передо мной мужчина или женщина? Для представителя сильного пола голос чересчур высокий, а для слабого, пожалуй, низковат. Академик коротко пострижен, но это прическа унисекс. На лице нет ни грамма косметики, однако некоторые дамы обходятся без макияжа. Добрую половину физиономии врача скрывали огромные очки с затемненными стеклами, что тоже не способствовало половой идентификации. Отсутствие лака на ногтях и украшений тоже ни о чем не говорило, потому что в медицинских учреждениях должностная инструкция предписывает сотрудникам не носить кольца-браслеты-серьги и не пользоваться лаком из соображений гигиены. Знаете сколько микробов скапливается под перстнем? Орда! И фамилия «Радько» никак не могла мне помочь в определении пола академика.

Глава 28

– Садитесь, Ванечка, и поведайте мне, что вас тревожит, – продолжал человек, сидящий за столом.

Я опустился на стул и нерешительно начал:

– Понимаю, вы сочтете меня странным…

– Маловероятно, – засмеялся хозяин (или хозяйка) кабинета, – вещайте смело.

– Глупо, конечно, – еще больше смутился я, – но сегодня утром… я чувствую себя идиотом, рассказывая вам об этом… ну… в общем… я разговаривал с собакой.

– Чудесно! – засмеялся врач.

Воротник пуловера Радько слегка съехал в сторону, я увидел на шее академика золотую цепочку и обрадовался: ага, это – дама!

– Люблю поболтать со своим псом, – продолжала Радько, – вечером всегда ему о новостях дня рассказываю. У меня лабрадор. А у вас?

Я пришел в замешательство. Что сказать о породе Демьянки, которая досталась мне от Николетты? Маменька утверждала, что он… Да-да, псину сначала считали кобельком, и я стал звать его Демьяном. Так вот, Николетта гордо говорила, что ее домашний любимец элитный пес с родословной длиной в километр. Но потом песик вдруг принялся рожать щенков одного за другим, и стало понятно, что это вовсе не «он», а «она». То есть девочка, то есть собачья дама. А вскоре открылась и другая правда: Демьянка – дворянка, в смысле дворовая собака, без роду и племени[10].

– Можете ничего не говорить, – сказала Радько, не дождавшись моего ответа, – уверена, что вы купили черного терьера. Он вам очень подходит по характеру.

Я заерзал на стуле. Два дня назад на телеканале, где идут программы про животных, я видел передачу об упомянутой породе и, помнится, тогда подумал: вот собака, которую я никогда не заведу. Пес прекрасный охранник, хорошо обучаем, предан хозяину, готов защищать его до последней капли крови, но в его характере есть черты, которые мне совсем не нравятся. Академик Радько попала пальцем в небо.

– Я хозяин дворняжки небольшого размера, очень умной, – наконец сообщил я. – Значит, вы считаете, что беседа с собакой не является признаком какого-то заболевания? Я решил, грешным делом, что у меня слуховые галлюцинации, а они сопровождают некоторые неприятные болезни, например герпетический энцефалит, и случаются при простых парциальных припадках. Поэтому я и пришел. Может, мне анализы сдать?

– Ага, в Интернете шарились, – неодобрительно, сменив тон и лексику, заметила Радько. – Завязывайте с этим, в Сети чушь и мрак. Все владельцы животных болтают с ними. Витя, у тебя есть четвероногие?

– Конечно, – обрадовался помощник, – хомячок Сережа. Утром я сообщаю ему о своих планах на день, вечером отчитываюсь, как смена протекла.

– И он вам отвечает? – полюбопытствовал я.

– Нет, – улыбнулся Виктор. – Хотелось бы затеять диалог, но у зверей речевой аппарат не настроен от природы.

– И это к лучшему! – отреагировала хозяйка кабинета. – Представляете, приходите вы домой, а ваша Лимонка…

– Демьянка, – поправил я.

Радько заулыбалась и продолжила точно с того момента, где я ее перебил:

– Кидается с воплем: «Дай мне жрать! Где шлялся?» С такой собакой и жена не нужна. Шутка, голубчик. К чему я, солнце мое ясное, речь-то веду: если вы сами что-то говорите собачонке, то это нормально, а вот если она вам отвечает, то имеет место проблемка. Скорей всего, тот, кому псина стихи вслух читает, болен шизофренией.

Я напрягся.

– Признаком душевного заболевания является слуховая галлюцинация в рифмованной форме? Демьянка беседовала со мной в прозе, говорила обидные фразы, ругала за лень, велела идти на работу…

Радько и Виктор переглянулись. Помощник встал и подал академику одну из матрешек с полки.

– Спасибо, друг мой, – обрадовалась ученая дама. – Давайте, солнце наше, Иван Демьянович…

– Павлович, – поправил я.

– …проведем тесты, которые помогут нам разобраться в вашей ситуации, – договорила Радько. – Итак, что вы видите?

– Игрушку, – усмехнулся я.

– Прекрасно! Отлично! Чудесно! – обрадовалась Радько. – Вы хотите на ней жениться?

Глупость вопроса меня удивила.

– Конечно, нет.

– Почему «конечно»? – тут же прицепилась к слову врач.

– С деревянной куклой не оформляют брак, – хмыкнул я.

– А с какой куклой брак оформляют?

– Я имел в виду, что с игрушкой семью не создают, – уточнил я.

– Витя, помнишь Прилепина? – обратилась к ассистенту Радько.

Помощник кивнул и затараторил:

– Он купил десять резиновых леди для взрослых, одевал их, обувал, дал им имена, потом раздобыл где-то поддельные паспорта, отсыпал денег сотруднице загса, и та поставила штампы о женитьбе. Расписался со всеми «девочками» и очень скоро попал под автобус. Большой сюрприз ждал тех, кто явился вскрыть квартиру, которая из-за отсутствия наследников отошла государству. Люди увидели орду резиновых кукол в подвенечных нарядах и сгнивший свадебный торт.

Мне стало не по себе.

– Этот человек явно был болен, а я совершенно здоров.

– Прилепин тоже не сразу на всю голову поехал, – возразила Радько, – сначала купил одну девушку, разговаривал с ней, потом она ему отвечать стала… Ну да вернемся к нашим козлам, то есть к вам.

Сначала я хотел сказать, что крылатая фраза из средневекового фарса «Адвокат Пьер Патлен» звучит иначе: «revenons a nos moutons», что в переводе означает «вернемся к нашим баранам». Но потом подумал: баран, козел, осел – какая разница? И промолчал.

– Теперь посмотрите на ряд матрешек и скажите, на какой вы бы никогда не женились, – потребовала Радько.

– Ни на одной, – повторил я уже сказанное.

– Почему?

– Они деревянные, – вздохнул я. – Доктор, может, вы проверите мой слух? Отправите на анализы? Или нет, лучше сразу сделать томографию мозга.

– Поспешность мать неправильного диагноза и отец плохого лечения, – объявила доктор. – Кем вы работаете?

– Владелец частного детективного агентства, – представился я.

Радько почесала нос взятой со стола линейкой.

– Понятно. У пациента никакой фантазии, эмоциональность снижена, зато хорошо с логикой. Но все же попробуем… Представьте, что игрушки живые. Какая вам, как мужчине, совершенно не подходит?

– Ни одна, – решительно отрезал я. – Мне нравятся стройные ухоженные дамы, элегантно одетые. А на полке толстушки без талии, наряженные в сарафаны.

– Надо найти среди них наиболее гадкую, – потребовала академик. – Ну-ка, включите ту малую толику фантазии, которую вам, выпускнику юридического вуза, отсыпали родители.

Я учился в Литературном институте, потом работал редактором, сам пытался писать. Детективом стал из-за нежелания жить в одной квартире с Николеттой и потому, что маменьку надо было содержать. Элеонора, которая взяла меня к себе секретарем и предоставила комнату, самозабвенно занималась расследованиями. Хозяйка сидела в инвалидной коляске и при первой нашей встрече объявила: «Ваня, я мозг, а ты ноги». И я стал носиться по городу, добывая для Норы информацию[11]. Но рассказывать свою биографию академику Радько мне не хотелось, поэтому я уставился на деревянных уродцев и после небольшого раздумья ткнул пальцем в одну матрешку.

– Вот эта в шеренге невест будет на последнем месте.

– Обоснуйте свой выбор! – рявкнула Радько.

– Она мне не нравится, – пробормотал я.

– По какой причине?

– Противная.

– Что вас от нее отвращает?

Я пожал плечами.

– Я не люблю восточных женщин, меня привлекают дамы европейской внешности. А эта кукла явно принадлежит к монголоидной расе: темные волосы, широкие скулы, узкий разрез глаз. И весьма странно, что у нее сбоку нарисован рыбий хвост. Жениться на русалке? Увольте!

– А если будет выбор: кентавр или русалка, кого вы предпочтете? – оживилась Радько.

– Никого, – сообщил я. – Кентавры мужчины. А русалки живут в воде. Никто из предложенных вами не подходит мне в спутницы жизни. Первый по половому признаку, вторая по среде обитания.

– Не любите море? – заинтересовалась Радько.

– Чисто теоретически прекрасно отношусь к морю, – начал объяснять я, – но на пляж не езжу. Там жарко, шумно, грязно, кричат дети, а большинство взрослых в раздетом виде выглядят устрашающе. Смотришь на фигуры в купальниках-плавках и понимаешь: всем им пора перестать питаться десять раз в день и надо спешить в спортзал.

– Виктор, включите диктофон, я объявляю диагноз, – торжественно продекламировала Радько. – Шизофренически параноидальное состояние в соединении с глубоким комплексом неполноценности в фазе обостренной обиженности на весь окружающий мир и злобности по отношению к женскому полу. Латентный сексуальный маньяк, подавляющий желание убивать брюнеток и…

Я не дал эскулапу договорить.

– Вы о ком сейчас ведете речь?

– О вас, голубчик, – заулыбалась тучная мадам академик. – Не переживайте, сегодня в нашем распоряжении масса средств для сдерживания ваших инстинктов: таблетки, уколы, психотерапия, занятия в группе…

– С чего вы взяли, что у меня комплекс неполноценности? – перебил я Радько.

Гора в кресле попыталась сложить руки на животе и потерпела неудачу – верхние конечности оказались слишком коротки для столь объемного пуза.

– Душа моя, – сладко пропела ученая дама, – только не нервничайте. Вы сказали, что никогда не женитесь на русалке.

– Конечно, нет, – фыркнул я. – Как вы себе представляете наш счастливый союз? Супруга не может передвигаться по суше, а у мужа отсутствуют жабры, он не приспособлен дышать в воде.

– Нет, голубчик, – нежно остановила меня Радько, – вы человек сухой, рациональный, поэтому подводите под свое решение логическую базу. На самом деле причина иная. Знаете, почему вы не желаете жить с русалкой? Потому что думаете, что никогда не сможете вместе с ней опуститься на дно.

– Верно, – согласился я, – пару секунд назад я сказал вам то же самое: я не приспособлен дышать в воде.

– Ангел мой, обратите внимание на свое подсознание, – повысила голос Радько. – Что оно вам говорит? Слышите?

– Нет!!! – воскликнул я.

– Я не опущусь на дно, значит, я дерьмо, вот голос вашего эго, – объявила Радько. – Вот она, самооценка: я – дерьмо. Дерьмо я.

Я оторопел, а доктор продолжала:

– Дерьмо не тонет. Если я не тону, то я какашка.

– Оригинальный вывод, – не выдержал я. – А сексуальный маньяк во мне в чем проявляется?

– В ненависти к матрешкам, которые символизируют весь женский род, – пояснила врач. – Ни на одной господин Подушкин жениться не пожелал.

– По-вашему, если мужчина холостяк, то он серийный убийца? – уточнил я.

– Конечно, нет, – засмеялась Радько. – Я не женат, но мне деревянные куклы очень нравятся. Все. А вам нет. Дорогуша, мы можем начать ваше лечение с электровоздействия на лобные доли мозга. Да! Чуть не забыл, есть и хорошая новость: старческого слабоумия у вас не наблюдается, что весьма отрадно для человека совсем не молодого возраста. Я прав, Виктор?

– Да, да! – подхватил помощник. – Жизнь дурака вовсе не радостна, уж я-то знаю.

Я стал лихорадочно соображать, как побыстрей смыться из кабинета странного существа, которое все же оказалось мужчиной.

Тут у Радько зазвонил мобильный, и он произнес в трубку:

– Да! Правда? Бедный Леонид Маркович… Сейчас поднимусь.

Доктор с кряхтением встал, и я увидел, что его рост совпадает с объемом талии.

– Душа моя, потоскуйте пока в компании Виктора. У нас беда – доктор Горелов погиб в ДТП.

– Это не горе, а следствие его алкогольных возлияний, – тихо уточнил помощник.

Радько оглушительно кашлянул, сердито взглянул на ассистента и, уже стоя на пороге, вновь обратился ко мне:

– Ванечка, не плачьте. Сегодня вечером собака не станет вам отвечать. Пара ударов током, и вся шизофрения пропадет. Виктор, позвони в процедурный кабинет.

Глава 29

Не успел эскулап переместиться в коридор, как я вскочил и ринулся к двери.

– Вас просили подождать, – занервничал Виктор.

– Мне срочно надо в туалет, – соврал я.

– Провожу вас, – заявил ассистент, который явно боялся упустить пациента.

Пришлось идти по коридору в компании парня. Мы спустились на первый этаж.

– Как зовут Радько? – спросил я.

– Александр Миронович, – ответил мой спутник.

– Значит, он точно мужчина, – выпалил я.

Мысленно я себя укорил: Иван Павлович, ты свалял дурака, сделал неверный вывод, увидев на шее человека золотую цепочку. Сильный пол давно украшает себя бижутерией, и возможно, у врача на ней висит нательный крестик.

– Женщина бы откликалась на Александру Мироновну, – заметил Виктор.

Ну, с этим не поспоришь.

– Странно, что отоларинголог ставит диагноз шизофрения, – пробурчал я.

– Академик не занимается ушами, – опешил Виктор, – он психиатр.

Я остановился у двери, где на табличке был изображен мужчина, и схватился за ручку.

– Стойте, туда нельзя, – сказал мой провожатый, – это не сортир.

– Да? – удивился я. – Видите табличку? Здесь буква «М» и нарисована мужская фигура.

– Тут кабинет уролога, – объяснил Виктор, – а унитаз вы найдете в помещении слева, где на двери написано «Комната релакса».

– Почему просто не указать «Туалет»? – вздохнул я.

Виктор опустил глаза в пол.

– Это неприлично.

Думая, как удрать от сопровождающего, я вошел в предбанник, где еле поместилась маленькая раковина. Помощник Радько втиснулся следом.

– Виктор, оставьте меня одного, – сурово потребовал я, – хочу остаться с унитазом тет-а-тет.

Парень быстро выскочил в коридор.

Я подошел к окну и обрадовался – оно открывалось. Сопя от напряжения, я выбрался во двор и заметил у подъезда клиники стройного мужчину лет пятидесяти. На его лице было выражение детского недоумения.

– Молодой человек, – окликнул меня незнакомец, когда я двинулся мимо него к парковке. – Можете прочитать, что там написано?

Я взглянул на стену и увидел лист ватмана с текстом: «Коллектив клиники приносит глубочайшее соболезнование друзьям, родственникам и пациентам доктора Леонида Марковича Горелова в связи с кончиной доктора Леонида Марковича Горелова, которая случилась из-за смерти Леонида Марковича Горелова сегодня в аварии, в которую попал Леонид Маркович Горелов. Вечная память Леониду Марковичу Горелову. Марк Леонидович Горелов навсегда останется в наших сердцах. Ура! Безутешный коллектив клиники в составе как медицинского, так и административного персонала. Желающие оказать материальную помощь могут оказать материальную помощь с помощью кружки. Хорошего вам дня!»

– Вы тоже это видите? – прошептал незнакомец.

– Да, – кивнул я. – Немного странно написано. Тексту явно нужна правка редактора. И имя покойного они один раз неправильно указали.

– Но Леонид Маркович жив! И это я, – заметил мой собеседник. – А Марк Леонидович, который также упоминается в тексте, мой отец, и он тоже пребывает в добром здравии. Сегодня первое апреля?

Я не успел ничего сказать. Из поликлиники вышла девушка-администратор, неся табуретку и нечто вроде аквариума. Горелов поспешил к ней.

– Светлана, разрешите вам помочь.

– Спасибо, Ленечка, – кокетливо стрельнула глазами девица. – А нас форс-мажорец!

Она поставила табуретку, водрузила на нее аквариум и сунула в горло банки палку, на конце которой была табличка: «Милосердная помощь от всех желающих на похороны Леонида Марковича Горелова». Полюбовавшись на дело своих рук, красавица обратилась к врачу:

– Леня, ты, наверное, пока не в курсе. Горелов-то наш, как всегда, набухался, сел на свой мотоцикл, влетел в грузовик с мороженым, дверь ему разбил, эскимо по всей трассе раскидано…

– Света, – остановил красотку доктор, – это же я.

Администратор заморгала.

– Кто – я?

– Я, Горелов, – уточнил врач.

– Горелов… – растерянно повторила глупышка и заорала: – А-а-а-а! Леся, скорей беги к Алевтине в буфет, у нее на кухне икона висит, чтобы никто из клиентов стряпней повара не отравился. Тащи ее сюда! А-а-а-а! Привидение! Призрак!

Продолжая вопить, Светлана ринулась назад в клинику.

– У меня нет мотоцикла, – неожиданно начал оправдываться Горелов, – и водку я не пью, на машине езжу аккуратно. Что происходит?

На крыльцо высыпала орда народа.

– Вот он! – заорал кто-то. – Леонид, ты живой?

Люди обступили растерянного врача, а я, воспользовавшись суматохой, живо сел в автомобиль и был таков.

Вот вам механизм распространения сплетен. Я пришел в клинику и, услышав на рецепшен, что врач, к которому меня записали, не может принять пациента, наиглупейшим образом съехидничал: «Леонид Маркович умер?» Я хотел, услышав в ответ «Нет», пошутить: «Доктор, если он жив, не имеет права отменить прием». Но служащая принялась кричать о кончине врача, не слушая моих заверений, что я просто пошутил. И вот следствие: безумное объявление о кончине доктора. Может, надо вернуться и извиниться перед Гореловым? Я быстро подавил это желание, выехал на проспект и схватился за мобильный.

– Иван Павлович, академик ничего не нашел у Демьянки, – печально сообщил Борис, – предлагает просто удалить хвост, раз тот причиняет псине неприятности. Нет органа – нет проблемы.

– Отличная идея, – хмыкнул я. – Ее можно развить: стреляет в ухе? Долой его! Зачем лечить отит, когда можно отчекрыжить орган слуха?

– Ушная раковина нам, конечно, нужна, но и после ее удаления слух сохраняется, – завел Борис и осекся. – Ох, простите за неуместное замечание. Должен сказать, что светило выглядело немного странно.

– Мне сегодня тоже встретился довольно странный врач. Причем он был академик, психиатр, – развеселился я. – По его диагнозу, Борис, вы сотрудничаете с латентным серийным маньяком. А еще я попал впросак: принял академика за женщину, но тот оказался мужчиной.

– Некоторые дамы так одеваются, что трудно определить их половую принадлежность, – утешил меня секретарь. – Брюки, безразмерный свитер, кожаная куртка… Может, джинсы и удобная вещь, но хочется видеть женщин в красивых платьях. Не обращайте внимания на того, кто вас в серийные убийцы записал, зато вы с блеском прошли фейс-контроль у Людмилы Олеговны Грибановой, некогда отзывавшейся на кличку Лошадь. Я ей дозвонился, и она согласилась с вами встретиться.

– Отлично, – обрадовался я.

– Иван Павлович, актриса слегка чудаковата, – предостерег меня секретарь. – Я, каюсь, приврал. Сказал, что являюсь заместителем главного редактора интернет-портала «Сериал для всех», попросил Грибанову дать нам интервью.

– И она сразу согласилась? – поразился я.

– Нет, – возразил помощник, – не так просто. Прежде чем дать ответ, Людмила Олеговна попросила прислать ваши фото, современные, за этот год.

– Сейчас январь, – удивился я, – новых снимков пока нет.

– Так я и сказал, – засмеялся Борис. – Она не стала возражать: «О’кей, сбросьте на почту все, что есть за прошлые двенадцать месяцев, и подробную биографию вашего журналиста». Я так и поступил. Минут десять назад актриса перезвонила с вопросом: «Подушкин частный детектив? Я выяснила, что он владелец агентства». И что прикажете мне делать?

– Раз меня допустили до разговора, значит, вы сумели выкрутиться. Что придумали? – заинтересовался я.

Борис засмеялся.

– Я пустился во все тяжкие, нагромоздил ложь на ложь. Сообщил Грибановой, что господин Подушкин действительно владеет конторой, что он бонвиван, жуир, в придачу еще и писатель, хочет написать о ней книгу, считая ее великой актрисой. И дамочка согласилась. Вам велено явиться к ней домой в поселок Раткино через полтора часа.

– Надеюсь, успею, – озаботился я, – на дороге чудовищная пробка.

– Людмила Олеговна обожает белые розы на длинных стеблях, пирожные из кафе «Андре» и своих собак, – проинструктировал меня Борис. – Она любвеобильна, несмотря на возраст, и постоянно заводит романы. Все ее кавалеры высокого роста, стройные, темноволосые, из хороших семей. Материальное положение избранника Грибанову не волнует. Принцы сердца актрисы меняются с калейдоскопической скоростью, более трех месяцев не продержался никто. Иван Павлович, я думаю, фотографию она запросила, чтобы изучить вашу внешность. Будьте осторожны! Людмила Олеговна имеет славу пожирательницы мужчин, видно, в ней есть нечто такое, чего нет у других дам. Папарацци с восторгом пишут о скандалах, которые устраивают брошенные звездой любовники. Акулы пера дежурят у ее подъезда, врываются в рестораны, где мадам перекусывает с новым любовником, прежние затевают эпические драки со своими сменщиками. Газеты мечтают получить интервью от какого-нибудь брошенного мужика, но Людмила обладает даром выбирать очень порядочных спутников – отвергнутые молчат. Да, у них сносит крышу при мысли о том, что роман завершен и у дамы появился другой, но никто – ни один из безжалостно оставленных! – не согласился откровенничать с прессой. Часть прежних обожателей Грибановой бедны, аки церковные тараканы, но посуленные им большие деньги за рассказ, какова актриса как женщина, не соблазнили бывших Ромео. Они либо посылают журналюг по хорошо всем известному адресу, либо даже бьют им лица.

Глава 30

Держа наперевес здоровенный сноп белых роз в правой руке, а коробку пирожных в левой, я ухитрился нажать на клавишу домофона и услышал звонкое:

– Кто там?

– Добрый вечер, девушка, Иван Павлович Подушкин к госпоже Грибановой, – ответил я.

Послышался щелчок, калитка отворилась. По широкой дорожке я дотопал до деревянной двери. Створка выглядела не пафосно – ни резьбы, ни вензелей, ни золотых медальонов на ней не было, просто дубовая панель и ручка из состаренного металла. Но почему-то даже на расстоянии становилось понятно: сия дверь стоит уйму денег.

– Вы Иван Павлович? – весело спросила стройная девушка с осиной талией, открывая мне вход в особняк.

– Именно так, – подтвердил я, рассматривая привлекательную шатенку.

Одета она была в черную юбку-карандаш и простую белую рубашку. На ногах скромные лодочки на очень высоком каблуке. Вроде одежда, как у всех служащих, но даже я, не большой знаток дамских нарядов, сообразил: то, во что одета незнакомка, стоит очень дорого. Это не та роскошь, которая бьет в глаза, здесь виден стиль человека, чьи родители, бабушки-дедушки, а также более далекие предки были прекрасно обеспечены. О той, что сейчас стояла у вешалки, я бы мог сказать следующее: она выросла в мире материального благополучия, ей не надо заявлять всем о своем богатстве. У нее всегда был полный кошелек, и никаких комплексов из-за отсутствия денег не развилось. Хм, довольно странная горничная у актрисы… Единственным, на мой взгляд, лишним штрихом в безукоризненном наряде девушки была бейсболка с большим козырьком, тень от которого падала на лицо. Носить дома головной убор не стоит, но, возможно, таково требование хозяйки.

– Пойдемте в столовую, – улыбнулась красавица. – Чай, кофе?

– Если вас не затруднит, чай, – выбрал я.

– Черный, зеленый, фруктовый? – осведомилась она и пошла в зону кухни.

– Какой вам самой больше по вкусу, – галантно ответил я и стал потихоньку осматриваться.

Пожалуй, в таком интерьере и я мог бы спокойно жить. Никакой современной мебели и авангардного искусства, отсутствует телевизор, на столе кружевная скатерть, с потолка свисает люстра, похожая на ту, что украшает мою гостиную.

– А к напитку бутерброды с сыром, – щебетала девушка. – С настоящим пармезаном, прямо из Италии. У меня есть хороший знакомый, мальчик за малую цену гоняет в Милан и притаскивает то, что надо. Если хотите, поделюсь контактом.

– Буду благодарен, – ответил я.

Мы начали пить чай, болтать о всякой ерунде. Минут через десять я решил провести разведку боем.

– Простите, не расслышал вашего имени.

– Друзья зовут меня Лиса или Лисонька, – улыбнулась девушка.

Я попытался сообразить, какое место девица занимает в доме. Понятно, что она особа приближенная к императрице. Одежда дорогая, в ушах сверкают бриллиантовые серьги, но сама готовила чай, не позвала прислугу. Детей у Людмилы нет. Вероятно, это племянница, воспитанница…

– Как вам чай? – спросила Лисонька, подливая мне в чашку ароматный напиток из чайника.

– Прекрасный вкус, – похвалил я. – Настоящий цейлон.

– О, вы поняли, что пробуете! – засмеялась Лиса.

Мы поболтали еще минут десять о сортах чая и выяснили, что оба обожаем французскую фирму «Марьяж фрер», которая, как мне кажется, выпускает лучший чай в мире. Лисонька предложила отведать кексы, я не отказался. Потом на столе материализовалась бутылка, я взглянул на этикетку.

– Хм, отличный арманьяк. Все восхищаются французскими коньяками, а я предпочитаю арманьяк, он не такой резкий.

– Согласна, – зааплодировала Лисонька. – А ваше отношение к лимону, которым предлагают закусывать коньяк?

Я поморщился.

– Не знаю, кто первым придумал эту глупость. Резкий цитрус намертво отбивает послевкусие. Хотя… В советские времена самым распространенным напитком в России был коньяк «Млиска». Так вот, угостившись сим нектаром, лучше было зажевать его лимоном. Это как раз тот случай, когда ужасное послевкусие надо убить навсегда.

Лиса расхохоталась.

– Стопроцентно. А может, вообще его стоило закусывать соленым огурцом. Но мне очень жаль портвейн, прекрасное, благородное вино, которое в Советском Союзе имело дурную репутацию пойла алкоголиков.

– Потому что в магазинах продавались «Три семерки», «Солнцедар» и подобные им дешевые напитки, которые определенный сорт мужчин распивал в подъездах на троих, – грустно заметил я. – Настоящий португальский портвейн благороден и прекрасен. Но он в СССР не попадал. Как, кстати, и нежно любимый мною яблочный сидр.

– Сидр! – подпрыгнула Лисонька. – Мы с вами, Иван Павлович, родственные души.

Я поднял руку.

– Если вы Лисонька, то я Ваня. Понимаю, у нас большая разница в возрасте, я потрепанный жизнью мужчина средних лет, а вы прелестное создание, но поскольку мне тоже хочется ощущать себя молодым, то прошу вас, отбросьте отчество. В противном случае буду вынужден звать вас Лиса Патрикеевна.

Девушка расхохоталась.

– Я уже обожаю вас! За десять минут вы очаровали меня. Еще чаю?

– С удовольствием, – совершенно честно ответил я.

Мне понравилась милая девушка. Жаль, она слишком молода для меня.

Мы продолжали болтать о вине, перешли на шоколад, и в конце концов я спросил:

– Простите, Лисонька, но мне необходимо поговорить с Людмилой Олеговной. Она дома?

– А что вы хотите узнать? – проявила любопытство девушка. – Я ее пресс-секретарь. Честно говоря, все интервью Грибановой сделаны мной. Может, зададите вопросы? Я непременно отвечу.

– Маловероятно, что владеете нужной информацией, – с большим сожалением ответил я. – Речь пойдет о далеких временах, о том, что было тридцать лет назад. Мне, конечно, намного приятнее беседовать с вами, чем со звездой, о непростом характере которой сложены легенды. Но сомневаюсь, что госпожа Грибанова посвятила вас во все свои тайны.

– Не поверите, но я действительно знаю всю ее подноготную, – азартно заявила Лисонька. – Хотя бы намекните, о чем речь?

Я замялся.

– Лисонька, если госпожа Грибанова не посвятила вас в некие обстоятельства, то и я не вправе этого делать. Частный детектив сродни доктору или священнику, он не должен разбалтывать сведения о людях.

– Согласна, – серьезно сказала девушка, – мне нравится ваша позиция.

– Если я буду вести себя иначе, то потеряю доверие клиентов, – вздохнул я, – но хуже другое. Распустив язык, я сам перестану себя уважать.

Лисонька подперла щеку кулачком.

– Делаю вывод: вы пришли сюда как сыщик. Не пишете книгу?

– Извините, нет, – признался я. – Мой секретарь выяснил, что Людмила Олеговна не очень жалует папарацци. И понятно почему. Сейчас вся пресса приобрела оттенок желтизны, перевирает факты… Нет, я не намерен выпустить биографию актрисы, хотя уверен, зная о ее таланте, что она должна быть написана. Речь о деле, которым я сейчас занимаюсь.

– О каком? – заблестела глазами Лисонька. – Обожаю детективы.

– Этот вам не понравится, мрачная история. В маленьком городке Бойске – он расположен в Московской области, но навряд ли вы о нем слышали – погиб священник, отец Дионисий. В его вещах была найдена фотография, на которой среди других людей запечатлена юная Людмила. Сначала эксперт вынес вердикт «самоубийство».

– Это невозможно, – тихо произнесла Лисонька.

– Верно, – согласился я, – суицид большой грех, верующий человек не решится на него. И уж тем более служитель церкви. А все, кто знал отца Дионисия, в один голос твердили, что он святой человек. Прихожане не поверили заключению полицейского врача, устроили скандал. Местное начальство, решив не злить электорат, настучало по шапке патологоанатому, и тот изменил вердикт: самоубийства не было, отец Дионисий поднялся на колокольню, у него закружилась голова, у батюшки случился инсульт, и он просто рухнул с высоты.

Лисонька, которая к этому моменту встала, подошла к окну и стала смотреть куда-то вдаль, резко обернулась.

– Он упал? С колокольни?

– Да, – подтвердил я.

– Это невозможно! – топнула ногой девушка. – Он бы туда никогда не полез, потому что панически боялся высоты.

Я уставился на Лисоньку.

– Вы знали отца Дионисия? И похоже, хорошо, раз знаете о его страхе.

Собеседница оперлась спиной о подоконник.

– Когда-то я очень любила Никиту Слонова… Простите за обман, я не пресс-секретарь актрисы. Давайте познакомимся заново: здравствуйте, Иван Павлович, я Людмила Олеговна Грибанова.

Глава 31

– Она же зрелая дама! – выпалил я от растерянности. – А вы выглядите юной девушкой!

Людмила засмеялась.

– Свои годы я не афиширую, поэтому любимая забава журналистов, фанатов и тех, кто меня искренне терпеть не может, обсуждать возраст Грибановой. Вилка от двадцати пяти до семидесяти лет. Так забавно! Когда на экран вышла моя первая кинолента, один умный человек посоветовал: никогда никому не сообщай правды о себе, всем выдавай разную и лучше всего неверную информацию, чем фантастичнее она будет, тем скорее в нее поверят. Я его послушалась и ни на секунду потом не пожалела. Иван Павлович, мне не двадцать пять, но и не семьдесят.

– Знаю ваш истинный возраст, – тихо уточнил я, – потому что в отличие от борзописцев использую достоверные источники информации. Но… Как вам удается так выглядеть?

Людмила улыбнулась.

– Для начала генетика. Мои мама и бабушка всегда выглядели молодо, бабуле и в девяносто лет в метро место не уступали. Один раз мы с ней куда-то ехали, вошла толстая старуха и сказала Елизавете Ильиничне: «А ну, иди отсюда! Я постарше тебя, стоять не могу, больная совсем». Бабуля легко вскочила (она была маленькая, хрупкая) и спросила: «А сколько вам лет?» – «Шестьдесят уже», – объявила гора жира. Никогда не забуду выражения ее лица, когда бабушка вынула свой паспорт и пассажирка увидела, что та, кого она согнала с места, отпраздновала восьмидесятилетие. Но на одной генетике не уедешь. Занятия в фитнесе четыре раза в неделю, массаж, разные хитрые процедуры с лицом. Я не жалею денег на всякие лазеры, езжу в Швейцарию, в клинику, где делают безоперационные подтяжки, из хирургических вмешательств была только блефаропластика. Плюс правильный цвет волос, хороший парикмахер, дорогая одежда. Благодаря фигуре я спокойно ношу мини-юбки. Мяса уже сто лет не ела, пирожных тоже. Мой девиз: если хочешь оставаться молодой и красивой, работай изо всех сил. А еще кое-какие мелкие ухищрения. Сейчас это бейсболка, самый модный в нынешнем сезоне аксессуар. Ее козырек затемняет лицо, да и свет в гостиной не ярок. Добавьте сюда кокетливую манеру речи, свойственную молодым и начисто отсутствующую у пенсионерок. И, вуаля, мне двадцать пять лет.

– Результат впечатляющий! – восхитился я.

– Главное не то, что удалось сохранить внешность, гораздо важнее сберечь то, что внутри, – продолжала Людмила. – А ментально мне нет тридцати. Хорошо хоть, что глупая Лошадь прочь ускакала, она мне давно нравиться перестала. Вместо коняшки появилась Лисонька. Но гадкая Лошадь из нее порой вылезает. Вот такой преферанс получается.

– Людмила Олеговна… – начал я.

Хозяйка кокетливо улыбнулась.

– Э, нет, так не пойдет. Я Лисонька, а вы Ванечка.

– Лисонька, вы сказали, что когда-то любили Никиту Слонова, – заново начал я. – Какое отношение фронтмен группы «Ронди Кар» имеет ко всей этой истории?

Грибанова села к столу.

– Еще чайку?

– Спасибо, лучше просто поговорим, – предложил я.

Людмила заправила за ухо прядь волос.

– Мои родители считались элитой общества – блестящие врачи с обширной, незаконной в СССР частной клиентурой. Материальное положение семьи радовало. Понятное дело, дочь должна была продолжить династию. Но я не ощущала ни малейшего желания возиться с больными людьми. Меня интересовали мальчики. С двенадцати лет только о них и думала. Правда, в школе всегда получала пятерки, имела прекрасную память. А еще директриса и вся ее семья лечились у моих родителей. Вас не удивляет, что ученица Грибанова получила золотую медаль?

– Нет, – улыбнулся я. – Да только полную идиотку и лентяйку отличницей никто не сделает, из благодарности можно тройки вместо двоек натянуть.

– Спасибо за моральную поддержку, но дело обстояло иначе. Когда мне исполнилось четырнадцать, наша домработница Вера серьезно заболела. Она была практически членом семьи, никто Веру из-за недуга увольнять не собирался, родители устроили ее в лучшую клинику. Но без помощи-то по дому не обойтись. Вера посоветовала вместо себя Надежду Марковну, свою соседку по коммуналке. Это была мать Сергея Владимирова. Как-то раз, когда женщина убирала квартиру, к ней пришел сын вместе с приятелем. Как сейчас помню момент, когда их увидела: поднимаюсь по лестнице, а у окна стоит наша новая домработница, рядом с ней два парня, над головой одного из них сияет нимб. Мальчик повернулся, лучи солнца, которые били ему в затылок, упали на лицо. Я влюбилась в него мгновенно, как в воду упала. А ребята меня не заметили. Надежда Марковна тоже. Она сердито говорила: «Нет у меня денег для вас, и не просите. Придумали глупость! Гитара им нужна! Обойдетесь. Я за медные копейки чужую грязь на горбу таскаю, а они ерундой занимаются».

Лисонька усмехнулась.

– Женщина ушла, а я к подросткам подошла и спросила: «Мальчики, вы хотите гитару купить? А зачем вам инструмент? Могу помочь, но хочу сначала узнать, что вы делать собираетесь». Они мне рассказали про свою группу «Ронди Кар», потом отвели в грязный подвал, который служил им помещением для репетиций. Кабы я не влюбилась в Никиту, ни за какие блага мира не связалась бы со стремной компанией, членов которой звали Том, Гном, Бом и Слон. Том был заправским вором и с легкостью открывал любые замки. Настоящий криминальный талант. Можете не верить, но сейф любой сложности Томатин вскрывал на раз-два с помощью самых примитивных приспособлений. И при этом писал неплохие стихи, замечательно играл на нескольких инструментах. Кто его научил? Добрая соседка по лестничной клетке, педагог консерватории. Ей стало жалко вечно голодного пятилетнего мальчика, которого почем зря лупил отец-уголовник. Женщина пригрела ребенка, с удивлением обнаружила у него редкие музыкальные способности и начала их развивать. Если в этом мире и был человек, которого Томатин любил, то это та старушка. Она парня от всего плохого удерживала, но скончалась, когда Тому исполнилось шестнадцать, и он во все тяжкие пустился. В армию его по здоровью не взяли – недобор веса плюс астма. Приступ мог в любое время начаться, поэтому Том, обладая приятным голосом, в группе не пел, только играл.

Я внимательно слушал актрису, а та уже, кажется, не могла остановиться.

– Бом и Слон тоже были беспризорные по сути. Жили с родственниками, которым до них дела не было. Мама Гнома, Надежда Марковна, очень авторитарная женщина и феерическая зануда, шагу сыну без своего одобрения сделать не давала, Сережка из дома как можно раньше старался уходить и приходить ночью. Познакомились ребята в военкомате, когда их в четырнадцать лет на учет ставили. Оказались в очереди у кабинета врача рядом, разговорились, выяснили, что все четверо обожают музыку, и придумали группу «Ронди Кар». Почему так назвались? Ну не «Космонавтами» же именоваться. Да и все советское они презирали. «Ронди Кар», по их мнению, звучало очень красиво, по-иностранному. К моменту нашего знакомства у них уже было множество песен и совершенно отсутствовали деньги. Инструменты они покупали постепенно, когда Том удачно сбывал краденое. Я сначала отдала им свои сбережения, а потом начала таскать из дома вещи на продажу: статуэтки, серебро… Мама по первости не замечала, потом поняла, что ее коллекция фарфора поредела, призвала к ответу домработницу, потом меня. Я заявила: «Подумаешь, дерьмо разбилось». Мамочка поняла: с дочкой неладно. Она выяснила, что я с плохими мальчиками связалась, пришла в ужас и решила изолировать свое чадо от парней. Дело было в мае, я подслушала разговор родителей, узнала, что непутевую дщерь хотят на все лето фиг знает куда подальше от Москвы отправить, и сделала свой ход. Получились умопомрачительные июнь-июль-август.

Лисонька засмеялась. Я молчал, ожидая продолжения. И оно последовало.

– Просто удрать было нельзя, мать подняла бы на ноги всю московскую милицию. Поэтому я объявила: «Уезжаю на гастроли с известным коллективом, меня берут костюмером». Мама схватилась за сердце, крикнула: «Под замок тебя посажу!» Я открыла окно и заявила: «Или сейчас же отправляюсь куда и с кем хочу, или прыгаю вниз». Родительница перепугалась, поскольку знала, что я способна выполнить угрозу. Произошел жесткий разговор, я объяснила, что мне уже шестнадцать, имею паспорт, хочу своей жизнью сама распоряжаться. И отец с матерью смирились. Только попросили звонить им, сообщать, как дела, дали денег. И я ушла к Слону.

Актриса стала накручивать на палец прядь волос.

– Господи, как я была счастлива! В сентябре не вернулась в школу, заявила предкам: «Мне аттестат не нужен. Если хотите, чтобы он у меня был, придумайте, как его получить». Представляете, какой штучкой я росла?

– Вас захлестнула любовь, – пожал я плечами.

– Ванечка, вы излишне деликатны, – хихикнула Лисонька. – Сейчас-то я правильно оцениваю свое тогдашнее поведение: маленькая дрянь, из-за которой родители поседели. Но вы попали в точку – любовь меня и впрямь сначала захлестнула, а потом утопила.

Глава 32

Грибанова потянулась к чайнику.

– Дурман длился несколько лет. Я зависела от Слона, как наркоманка, ничего и никого не замечала. А парни считали меня своей птицей удачи. Как только я начала с ними везде таскаться, они познакомились с Фредом, тот стал у них вроде как продюсером. Хотя ну какой он босс? Старше всего на пару лет и – явно безумен. Во всяком случае не совсем нормален. Фред фанат мотоциклов, любитель выпить, покурить какой-нибудь дряни. Но у него была тьма приятелей. С его подачи парни стали выступать в клубах, на вечеринках, у них появились деньги. Я в группе служила всем: костюмером, гримером, парикмахером, ведущей концертов…

Лисонька протяжно вздохнула.

– Жили мы все вместе в однокомнатной квартире, за которую платили мои родители. Находилась она у чертовой матери в заднице на окраине Москвы. Мы со Слоном спали на кухне, там стоял диван, остальные в комнате. Парни туда девок приводили, гудели ночи напролет, потом дрыхли до часу дня, репетировали и, если удавалось, ехали на концерт. Фред забирал себе большую часть гонорара. Сколько он группе платил, я не знала, деньгами ведал Слон. Потом парни купили машину. Горбачев уже объявил перестройку, и первое, что стал делать народ, это гонять в Германию за подержанными тачками. Но на импортный транспорт средств не хватило, парни взяли подержанные «Жигули», совсем гнилые.

Рассказчица залпом опустошила чашку.

– Но все равно, как мы на них рассекали! Я была счастлива! Чего греха таить, появлялись в моей голове мысли о свадьбе. Говорила Слону: «Если мы распишемся, мои родители перестанут злиться, примут тебя. У них большие связи, познакомят зятя с нужными людьми в музыкальном мире». А он мне всегда отвечал: «Лошадь! Поход в ЗАГС буржуазная затея. Мое астральное тело холостяка против». Это у него присказка такая была. Если что-то делать не хотел, заявлял: «Мое астральное тело холостяка против». Безмерно. Бесконечно. Не замечала ничего вокруг. «Ронди Кар» никак нельзя было назвать известной и успешной группой. Наши смеялись над «Самоцветами», «Песнярами» и другими музыкальными коллективами, чьи названия были на слуху, но втайне мечтали об их популярности. А главное – о деньгах. И вдруг Фред каким-то образом ухитрился записать пластинку своих подопечных. У парней прямо ум поплыл, они стали считать себя круче «Биттлз», на полном серьезе обсуждали, как поедут в мировое турне. И вот тогда прозвенел первый звоночек. Том, как всегда, пьяный, в одном разговоре заявил: «Лошадь мы в поездку по Америке не возьмем. На хрена она нам? Там такие девки будут, не ей чета!» Все заржали. И Слон тоже. Я, дурочка, решив, что мои друзья так шутят, захихикала. Понимаете, Ванечка, они все, включая Фреда, ко мне приставали, хотели переспать. Вроде живем в одной квартире, как гномы с Белоснежкой, все общее, и я в том числе. Но у меня был короткий ответ на их приставания: табуреткой по башке. Фреда один раз так по роже двинула, что выбила ему все передние зубы, и верхние, и нижние. Он после того случая у нас больше ночевать не оставался и стал распускать слухи, будто я сплю со всей бандой музыкантов. Как потом выяснилось, он эту гадость упорно Слону внушал. Но я жила, как во хмелю, ничего не замечала, только Никиту видела, не понимала, что вокруг происходит. Это было опьянение, наркотическая кома – как хочешь назови. Я не в реальном мире существовала, у меня была собственная страна, в которой веселилась наивная влюбленная Лошадь.

Лисонька пошла в кухонную зону и загремела там жестяными банками.

Я воспользовался возникшей паузой, чтобы задать вопрос:

– Почему вам дали такое прозвище?

– Фиг их знает, – ответила Грибанова, – даже не помню, кто первый так меня обозвал. Лошадь… Совсем не романтично. Но такие уж они были, парни из «Ронди Кар», ехидные и злые. Глаза у меня открылись в один день. Я себя несколько месяцев плохо чувствовала, в туалет сходить не могла, сильная резь начиналась. Терпела-терпела, потом невмоготу совсем стало, пришлось маме позвонить. Не хотелось мне с ней беседовать, да обстоятельства вынудили – предстояла очередная поездка в Бойск. Там работал клуб, народу в нем уйма собиралась, хозяин хорошие деньги платил. Отправляться нужно было через два дня, а у меня – ба-бах! – температура сорок, какие-то прыщи по всему телу высыпали, пописать вообще не могу. Парни к Никите, орут: «Она заразная, пусть вон убирается!»

– Интересное дело, – возмутился я. – Квартира-то ваша была, на деньги вашей семьи снималась!

– Об этом все давно забыли, – засмеялась актриса. – В общем, набрала я наш домашний номер. Маман, надо отдать ей должное, выслушала меня спокойно и сказала: «Езжай к тете Лене Мордвиновой, она гинеколог». Я Елену Петровну прекрасно знала, пришла в поликлинику и услышала восхитительный диагноз: запущенное венерическое заболевание. Хорошо, что не сифилис. Мордвинова меня в клинике оставила, объяснила: «Надо срочно капельницы ставить». Я заплакала: «Откуда болячка?» Тетя Лена сердито ответила: «Наверное, спишь с кем попало». Я начала отрицать: «Нет, я люблю Никиту, никого, кроме него, к себе не подпускаю». – «Значит, он всех подряд в постель тащит, – не дрогнула доктор, – эта зараза передается исключительно половым путем».

Вспоминая ту сцену, Грибанова разволновалась, начала ходить по комнате туда-сюда.

– Я с врачом спорить стала, но у тети Лены был совсем другой характер, чем у моей кроткой мамули. Мордвинова заорала: «Дура! Жизнь свою из-за подонка гробишь! Разуй глаза, коза тупая, парню с тобой удобно: живет за счет твоих родителей, секс-игрушка по имени Людмила всегда рядом, ответственности никакой, одни удовольствия. На что угодно спорю, он спит с разными бабами, от какой-то подцепил эту гадость и передал тебе. Ему-то пустяк, курс антибиотиков – и он здоров, или вообще не заметил, что болен. А ты теперь забеременеть навряд ли сможешь». Я на нее с кулаками бросилась: «Никита мне не изменяет!» Мордвинова усмехнулась: «Ага, сказка для дурочки».

Лисонька тяжело вздохнула.

– В какой-то момент тетя Елена вдруг предложила: «Давай поступим так. Звони своему уси-пуси и скажи, что тебя в клинике на неделю оставляют. Вот и посмотрим, как он себя поведет, приедет к тебе через час с яблоками или нет. Спорю на сто долларов, что не увидим мы его». Я была так уверена в нашей с Никитой неземной любви, что обрадовалась: клево, заработаю сотняшку. Побежало время. До полуночи Никита не появился, и тут тетя Лена внесла новое предложение: «Он сейчас с другой на вашем диване прыгает. Поехали, сама убедишься: парень думает, что ты под капельницей лежишь и можно спокойно развлекаться. Если я ошибаюсь, дам тебе пятьсот гринов». За такие деньги я в то время легко могла голой на Красной площади сплясать. Прикатили мы в наше логово, я дверь открыла. Вау! Парни в комнате с кем-то тусят, орут, ничего не слышат. Я на кухню, а там и правда Никита с девкой на диване. «Ронди Кар» не самая популярная группа в России, но фанатки у нее были. Ту крашеную блондинку я хорошо знала, она постоянно Слону улыбалась, хрень ему разную дарила, то зажигалку, то шарф. Никита над девчонкой смеялся, называл прилипалой. И вот вам кордебалет в кухне… Я сначала застыла, а потом сказала: «Слон, астральное тело холостяка сейчас довольно?» Никита растерялся. А девка его обняла и говорит мне: «Чего приперлась? У нас любовь, тебя не звали, канай отсюда». И тут тетя Лена как завопит: «А ну пошли все вон, подонки, из квартиры, за которую не платите!»

Лисонька опустила голову.

– Я на табуретку села и на календарь на стене уставилась. Долго на него пялилась. Хотела бы забыть, но дата, когда прозрение наступило, мне в мозг врезалась навсегда: двадцать восьмое ноября. А вот остальное плохо помню. Вроде я заперлась в туалете, но сколько там времени провела, не знаю. Очнулась в комнате, рядом тетя Лена, повсюду феерический бардак. Мордвинова меня трясет и спрашивает. «Вот так хочешь жизнь провести? В дерьме? Спиться-скуриться? Подохнуть от венерических болячек? Твой рыцарь удрал. И девку с собой прихватил».

Актриса поставила около меня чайник со свежей заваркой.

– Дальше провал. Открываю глаза – лежу в своей детской, на тумбочке у кровати фрукты, книжка. Потом мама вошла, что-то спросила. И так день потек, словно я никуда не уходила. Мордвинова меня вылечила, родители сделали вид, что ничего не знают, ни одного вопроса мне не задали, никаких упреков не прозвучало. Мама мне мой аттестат об окончании школы показала: одни пятерки, золотая медаль. Уж как она с директрисой договорилась, не знаю, только экзамены выпускные я не сдавала, потому что в то время, когда они проходили, ученице Грибановой аппендицит удаляли, о чем справка из больницы имелась.

– Вам несказанно повезло с родителями, – отметил я.

– Да, вы правы, – подтвердила Лисонька. – Увы, я поняла это с запозданием. Я отказалась поступать в медицинский, решила стать артисткой, со мной не спорили. Папа нашел подход к ректору нужного вуза. На первом курсе я получила маленькую роль в сериале, и – понеслось.

– Вы более с «Ронди Кар» не пересекались? – уточнил я.

Лисонька положила руки на стол.

– Как отрезало о них даже думать. Словно я спала, а когда проснулась, забыла сон-дурман навсегда. Но потом прошлое неожиданно всплыло. Лет через пять-шесть после того, как я бросила Слона и компанию, режиссер Олег Будкин, глубоко верующий человек, организовал фестиваль самодеятельных театров, которые работали при воскресных школах. Со всей России дети приехали в Москву. Будкин попросил меня в жюри посидеть. Ни малейшей радости я от сей миссии не испытывала. Пиара-то никакого – гламурных журналистов не интересовали малыши, изображавшие сцены из Библии, а те, кто писал на церковную тему, мне никак не были нужны. Сидеть целый день в душном зале, смотреть десять раз подряд про то, как блудный сын возвращается домой? «Наслаждаться» самодеятельностью? Ну совершенно не моя история! Да на беду Будкина сделали главным режиссером сериала, где мне дали одну из центральных ролей. Вот и пришлось тащиться в какой-то убогий Дом культуры. Угадайте, кого я там первым увидела, когда вся такая из себя звезда вошла в холл?

Глава 33

Я пожал плечами.

– Хочется сказать: Слона. Но Никита Слонов к тому времени давно был покойником. Вы ушли от «Ронди Кар» двадцать восьмого ноября, накануне поездки группы в подмосковный клуб, а двадцать девятого парни погибли.

– Я столкнулась взглядом со священником, который привез свой театр на конкурс, – будто не услышав меня, продолжила Грибанова. – Батюшка на меня взглянул и словно за сердце укусил. Он выглядел обычным церковнослужителем – длинные волосы, борода, усы, ряса. Но глаза… Гореть мне в аду, если это были не очи Слона! Звали попа отец Дионисий, его дети показывали музыкальную пьесу и пели очень хорошо. По ходу действия у них там был персонаж, который не выходил на сцену, а вел свою партию из-за кулис, вроде чей-то дух. Когда раздались первые звуки, я поняла: это точно Никита, его голос ни с чьим не спутать. Я потихоньку спросила у председателя жюри, кто исполняет арию, не выходя на сцену. Тот ответил: «Отец Дионисий, очень скромный батюшка. Господь подарил ему великий талант, но он им не гордится, поэтому прячется».

Лисонька принялась класть себе в чашку варенье.

– Любви к Слону в моей душе не осталось, но и ненависти не было. Никита стал воспоминанием о моей юности, глупой и разгульной. Пока шел конкурс, я ломала голову, коим образом Слон мог превратиться в священника. Непростой поворот, учитывая образ жизни, который он вел в момент нашего расставания. Слонов никогда не верил в Бога. На моей памяти в церковь он не ходил, крест не носил. Но один раз у нас случился разговор. Мы ехали в электричке, и в вагон вошел монах, прося подаяние на строительство храма. Приближается к нам, протягивает кружку и вполголоса произносит какую-то молитву. Никита вдруг разозлился и как рявкнет: «Пошел вон, мошенник! Сначала хоть бы один псалом нормально выучил, может, тебе кто и поверил бы». Дядька удрал, а я спросила: «Что такое псалом?» Кит мрачно пояснил: «Песнь хвалебного характера, с которой поклоняются Богу. Сто пятьдесят псалмов составляют Псалтирь. Многие из них, например пятидесятый «Помилуй мя, Боже…», девяностый, который имеет особую силу, двадцать шестой «Господь – просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюсь!» написал царь Давид». Вот уж я удивилась! Пристала тут же к нему с вопросами, откуда столько про религию знает. Он сначала молчал, потом сказал: «Папа и мама мои верили в Господа, церковь посещали, отец в алтаре прислуживал, а я в хоре пел. Потом мои родители, сразу оба, погибли. И я понял: Бога нет, поэтому в храм теперь ни ногой. Все, больше на эту тему не говорим, отстань. И не рассказывай ничего нашим, они о моем детстве не знают».

Лисонька поправила бейсболку.

– Когда я голос Никиты узнала, мне очень встретиться с ним захотелось. Почему? У меня нет объяснения. Прямо будто тянул кто-то к Слонову, и сопротивляться зову не было сил. Неделю я с собой боролась, потом сдалась. Я решила с ним встретиться, узнала, что тот музыкальный коллектив приехал из Бойска, и поехала в городок. Нашла дом священника, постучала. Открыла женщина в возрасте, около нее вертелась девочка лет пяти-шести. Я не успела спросить, можно ли поговорить с отцом Дионисием, как малышка сообщила: «Папа всенощную служит, ступайте в храм». Старуха сделала ей замечание, велела идти в свою комнату, но повторила мне слова ребенка: «Отец Дионисий в церкви. Если желаете с ним побеседовать, запишитесь на свечном ящике. Батюшка очень занят, прихожан много». Я в еще большем недоумении направилась в церквушку. Вокруг нее леса громоздились, ремонт шел. Вообще-то я не верю в доброго дедушку на небесах, но вошла внутрь и села на скамейку у входа. Не заметить меня было невозможно. Служба закончилась, прихожане ушли, через какое-то время появился священник, и бабулька, которая свечами торговала, к нему кинулась: «Батюшка, вас женщина ждет, не из наших. Не хочет на беседу записаться, но и не уходит». Слон меня пока не видел, но громко сказал: «Значит, какая-то большая нужда у нее, раз пришла». И подошел к скамейке. Я встала. Никита на меня молча смотрел. Старуха шепнула: «Благословения проси». А я, во-первых, не знаю, как это делается, во-вторых, смешно мне было к Слону как к батюшке обращаться. Пауза затянулась. Потом он вдруг взял крест, который у него на груди висел, поднес к моему лбу и тихо произнес какие-то слова. Я их не разобрала, но едва Никита замолчал, произошло нечто странное.

Грибанова погладила себя по макушке.

– Вот сюда, в темечко, мне как будто полилась теплая вода. Заполнила голову, шею, грудь… Я заплакала, причем слезы прямо потоком полились. Меня затрясло, заколотило. Старуха притащила стакан воды и маленькую круглую булочку, прошептала: «Съешь, милая». Я почему-то послушалась, истерика прекратилась. Стоял очень теплый день. Мы со Слоном вышли в сад, он отвел меня в дальний его угол, посадил на скамейку и тихо произнес: «Добрый вечер, Людмила». А я почему-то ответила: «Здравствуйте, отец Дионисий». Вот не могла уже его Никитой назвать, и уж тем более Слоном. Сидя у церкви, я вообще-то засомневалась, что вижу с кадилом именно Слонова. В голове поселилась мысль: встречаются люди, похожие друг на друга как двойники. Возможно, жизнь столкнула меня с улучшенной копией моего некогда любимого мужчины. Но слова «Добрый вечер, Людмила» все поставили на место… Мы проговорили несколько часов. Я выслушала исповедь отца Дионисия, его совершенно невероятную историю…

Лисонька закрыла глаза ладонью.

– Но я не имею права открывать его тайну.

Тяжело вздохнув, я заговорил, постаравшись придать своему голосу как можно больше убедительности:

– Если вы не сообщите правду, об отце Дионисии всегда будут говорить, что он совершил суицид. В версию об инсульте народ не верит.

Актриса отвернулась к стене.

– Пообещайте, что мой рассказ не станет достоянием прессы.

– Никогда не разболтаю папарацци услышанное, – искренне поклялся я. – Но мне придется поделиться им с начальником полиции Бойска. Ведь это он меня нанял, потому что отец Дионисий помог умирающей жене Протасова, и Евгений хочет очистить память о батюшке от клейма самоубийцы.

Людмила поежилась.

– Думаю, священника лишили жизни за воровство, которым он занимался, будучи Слоном. Но давайте по порядку.

– Слушаю очень внимательно, – кивнул я.

Хозяйка постучала пальцем по столешнице.

– Положите сюда айфон, айпад и на моих глазах выключите их. Еще покажите содержимое сумки. Хочу удостовериться, что в ней нет диктофона или еще какого-либо подслушивающего устройства. Снимите пиджак, скиньте ботинки.

– Последнее явно лишнее, – хмыкнул я, все же выполняя ее просьбу.

Лисонька встала и вышла из комнаты, вернулась она, неся в руках махровый халат и пакет, которые вручила мне со словами:

– Ванечка, стаскивайте брюки, носки, майку, трусы и натягивайте шлафрок. Вы мне кажетесь честным человеком, но я не доверяю никому, даже себе. Шмотье положите вот в этот мешок, он совершенно чистый, я его вынесу в другую комнату. Давайте, начинайте…

– Не очень-то комфортно оголяться в вашем присутствии, – смутился я. – Где у вас ванная для гостей?

– Я видела голых мужчин не раз, – спокойно произнесла Лисонька, – не думаю, что у вас какой-то эксклюзивный пасхальный набор. Просто не хочу рисковать. Когда узнаете всю правду, поймете, почему я соблюдаю осторожность. И у меня есть неприятный опыт общения с корреспондентами, которые демонстративно после окончания интервью выключали диктофоны, но «забывали» про записывающие устройства, спрятанные в трусах. Я, наивная незабудка, угощала их чаем и развязывала язык, а потом находила в какой-нибудь «Желтухе» такие свои слова, которые не следовало говорить корреспондентам. Ну? Или разоблачаетесь при мне, или уходите…

Делать нечего, я снял с себя все, закутался в халат и сел к столу. Хозяйка унесла мои вещи, потом вернулась.

– Теперь слушайте…

Глава 34

Когда группа «Ронди Кар» начала ездить по клубам, Том сразу сообразил, что владельцы заведений держат в сейфах значительные суммы. И хранят там же ювелирные изделия, которые подростки утаскивают из дома, чтобы обменять в баре на выпивку. Томатин, способный вскрыть любой замок, предложил Никите:

– Давай пощиплем богатых Буратино, а?

– Супер! – обрадовался Слон. – Нам нужна машина, концертные костюмы. И хорошо бы подтанцовку нанять. Платят хозяева мало, вечно музыкантов надуть хотят, так что если мы отхватим у них от доходов кусок, это будет только справедливо. Мы тебя прикроем, действуй.

Парни разработали сценарий. В середине концерта они устраивали конкурс лифчиков. Никита кричал:

– Кто здесь самая храбрая девушка? У кого самое красивое белье? Выходи к нам! Победительница конкурса получит от меня подарок.

Девушки с визгом лезли на сцену, парни в зале орали, хлопали в ладоши. Когда сдергивались кофточки, Слон опять кричал:

– Ура! А теперь покажите, у кого самая красивая грудь! Подарок от меня победительнице! Музыка! Ну? Раздевайтесь красиво под музыку…

Гном и Бом начинали играть, Слон принимался петь, девицы старательно изображали стриптиз, мужская часть посетителей приковывалась взорами к сцене. Официанты тоже разевали рты. Никто не замечал, что Тома на подмостках нет. А он уже был в кабинете хозяина, потрошил сейф. Конкурс длился около получаса, потом Никита целовал победительницу, вручал ей плюшевую игрушку. И к этому моменту Том уже стоял с гитарой неподалеку от ударника. Медвежатник не забирал всю наличку и золотишко, брал только часть, оставшееся же размещал таким образом, что сразу заметить отсутствие некоего количества банкнот было невозможно. Кое-кто из владельцев увеселительных заведений лишь через несколько месяцев обнаруживал, что его обчистили.

Конечно, простому человеку, живущему на маленькую зарплату, непонятно, как можно не заметить, что у тебя свистнули несколько тысяч долларов. Но это было дикое время становления клубного движения в России, пора бешеных доходов, неучтенной прибыли, черного нала. В ряде московских заведений выручку сгребали в мешки для мусора и держали их за занавеской в кабинете управляющего. Когда выяснялось, что кто-то погрел лапы, то чаще всего думали на персонал: охрану, официантов, стриптизеров, проституток. «Ронди Кар» ни разу не заподозрили в крысятничестве.

Через некоторое время у парней скопилась прорва денег, держали их в садовом домике, принадлежащем бабушке Гнома. Сама Надежда Марковна после смерти своей матери никогда туда не ездила. Валюты парни наворовали очень много. Никита был казначеем, он и выдавал приятелям суммы. Иногда товарищи возмущались, почему тот не говорит, где хранится запас награбленного. Громче всех орал Том:

– Кто сейф вскрывает? Я! Кто основную часть работы выполняет? Я! По какой причине ты добытое мной прячешь?

Один раз после особо громкого вопля Томатина Никита спокойно сказал:

– О’кей, вы правы. Отныне сами распоряжайтесь капиталом. Только свою часть я возьму.

Следующую неделю все члены группы, кроме Никиты, провели в глухом запое. Фред бесился, что его подопечные нарушили все договоренности, не выходили на работу, беспробудно наливались алкоголем. Через семь дней у музыкантов закончились деньги, но они не смогли взяться за инструменты. Том угодил в больницу, Бома заграбастала милиция за то, что тот шел к метро голый… А вот у Никиты все оказалось нормально. Проблем с финансами он не испытывал и в белую горячку не впал.

В конце концов парни очнулись и более не злились на Слона за то, что тот складирует золотой запас. А Никита объяснил приятелям:

– Хотите заиметь шикарные собственные квартиры, машины? Тогда берите то, что я выделяю, и молчите. Первым жилье я приобрету для Тома, потом фатерка достанется Гному и Бому, себя последним обеспечу. Ведь сами теперь видите: если вам полученное бабло сразу отдать, вы обопьетесь и сдохнете. Я, в отличие от вас, могу при виде бутылки на тормоз нажать. И копить умею. Если не доверяете мне, забирайте всю свою часть.

– Лучше не надо, – испугался Гном, – мы и правда все пропьем.

Осенью Никита объявил, что в тайнике есть деньги на покупку трех больших апартаментов. И такого же количества новых иномарок. Друзья сначала ликовали, потом Том сказал:

– Но нас четверо!

– Сначала купим вам, – благородно предложил Слон, – мне на квартиру не хватает.

– Нет, давайте все же накопим на всех, – возразил Бом, – иначе нечестно получается.

На следующий день «Ронди Кар» поехали в Подмосковье в клуб, который хорошо знали и никогда не грабили, потому что его владелец, парень примерно их возраста, состоял в близкой дружбе с криминальными авторитетами. Но очутившись на площадке, музыканты изменили своему правилу. В заведении справляла день рождения дочка какого-то богатея, которая привезла с собой несколько платьев, к каждому полагался набор драгоценностей. Ее подружки поступили так же. Беспечные девушки разбросали свои сокровища в раздевалках и убежали веселиться. Правда, двери они заперли. Но разве хлипкий замок мог остановить Тома, на раз-два вскрывавшего хитроумные сейфы?

После десяти вечера на смену «Ронди Кар» приехали диджей и шоу стриптизеров. Именинница и все ее многочисленные гости завизжали на танцполе от восторга, когда роскошный мачо на сцене стянул с себя рубашку.

Увидев, что народ любуется на голых парней, Том быстро открыл все раздевалки, Бом и Слон сгребли ювелирку в мешок, а заодно вытряхнули деньги из сумочек. Томатин тем временем поспешил в кабинет хозяина за валютой. Гном ждал всех в машине с включенным мотором. В автомобиле было несколько бутылок с водкой, прихваченных парнем из бара. Пока товарищи грабили клуб, Гном не удержался, приложился к спиртному. Едва музыканты сели в автомобиль, все, кроме Слона, закричали шоферу:

– Давай гони!

И пустили водку по кругу.

Гном нажал на газ, понесся по дороге…

Последнее, что помнил Никита, было: прямо на него, сидевшего около водителя, летит нечто огромное. Потом стало темно.

Очнулся Слон от холода. Открыл глаза и чуть не отдал Богу душу от ужаса. На руле висел Гном, голова его неестественно вывернулась, широко открытые глаза застыли, изо рта тянулась струйка крови. Никита глянул за заднее сиденье. Там лежал Бом, тоже мертвый. Одна из задних дверей автомобиля оказалась открытой, и Слон понадеялся, что Том, как и он, остался жив. Кое-как Никита выбрался из «Жигулей», стал искать друга, которого при ударе выбросило наружу. И увидел его на обочине с раскроенным черепом. Трое из четверых парней, уехавших из клуба, расстались с жизнью. По какой причине Никита, сидевший впереди около шофера, на месте, которое сотрудники ГАИ называют «креслом смертника», остался жив?

Может, Слонов и стал бы размышлять на эту тему, но тут он заметил на дороге неподалеку от искореженных «Жигулей» разбитую тарантайку. Дверь водителя была открыта, за рулем никого не оказалось, на переднем сиденье лежал без признаков жизни мальчик лет семи. Сзади обнаружилось бездыханное тело женщины в платке и черном балахоне, руки которой все еще сжимали кулек с новорожденным младенцем. Рядом парень увидел мужчину с бородой, почему-то одетого в такой же черный балахон.

Сначала Никите показалось, что все мертвы, но потом он услышал тихий голос:

– В нас въехала машина…

Слон наклонился над мужчиной, увидел крест на его груди и только тогда сообразил: это священник.

– Вас нам Господь послал, – снова раздался голос церковного служителя.

– Что случилось? – спросил Кит, хмель из головы которого давно уже улетучился.

– Я отец Дионисий, – объяснил батюшка, – мы с монахиней и моей маленькой дочкой ехали в Бойск, куда меня назначили на смену почившему отцу Владимиру. Сестра Ольга взялась заботиться в дороге о ребенке. Поезд опоздал, последний автобус ушел, но местный житель согласился нас подвезти. Случилась авария, кажется, в нас врезался какой-то автомобиль. Похоже, все погибли, кроме меня, Кати и мальчика.

– Он умер, – прошептал Никита.

– Мальчик на дорогу выбежал, водитель его увидел и затормозил. Посадил на переднее сиденье, сказал: «Тебя все обыскались. Эк ты весь поранился… Или тебя били?» Ребенок ничего не ответил, его трясло. Я стал молитву о его здравии читать, было понятно: с малышом что-то очень плохое случилось. До конца прочесть не успел… раздался удар… я очнулся, а вокруг тишина… только Катя заплакала.

– За рулем тачки, которая в вас въехала, сидел пьяный, – неожиданно честно сказал Никита, – мои товарищи тоже все мертвы. Почему я-то жив остался?

Младенец начал тихо покряхтывать в одеяле.

– Не знаю, как далеко Бойск находится, – едва слышно забормотал отец Дионисий. – Я сейчас отойду… Пожалуйста, спасите Катю… Отнесите в Бойск матушке Ирине мои документы, они вон в той сумке… И там Евангелие, его нельзя тут бросить. Наклонитесь!

Никита повиновался. Священник взял крест, висевший на его груди.

– Господь милостивый и человеколюбивый решил оставить вас на этом свете для спасения вашей души. У Спасителя нашего на вас особые планы. Храни вас матушка Богородица и все святые.

Батюшка прислонил распятие ко лбу парня. На Никиту будто опустилось теплое одеяло. Оно укутало его, и фронтмен «Ронди Кар» вмиг согрелся, перестал дрожать, мысли стали ясными. Подобное ощущение Кит когда-то испытывал, принимая причастие.

– Не беспокойтесь, – сказал он, – сейчас сношусь за помощью. Держитесь, я быстро. Вы меня слышите?

Священник не отвечал. Молодой человек всмотрелся в его лицо и понял: он умер.

В детстве Никита ходил с родителями в церковь, пел в хоре. А после гибели папы с мамой озлобился на Господа, который сделал его сиротой, и забыл дорогу в храм. Все чаще вспоминались когда-то от кого-то слышанные слова: Бога нет, это все поповские сказки, чтобы обирать наивных прихожан. И правда, если б Христос существовал, разве бы он разрешил умереть самым близким Никите людям? Бога нет! Нет его! Но сейчас, стоя на дороге, где в двух разбитых машинах лежали мертвые люди, его друзья и совсем чужие, незнакомые, Слон вдруг понял: он не один, рядом есть кто-то невидимый. И этот некто сказал ему на ухо:

«Надень на себя крест отца Дионисия, возьми младенца и ступай в Бойск к матушке Ирине».

В памяти вдруг ожили слова, которые он слышал в детстве на службе: «Помяни, Господи, души усопших раб твоих и сотвори им вечную память».

Держа на руках кулек с тихо сопящей девочкой, Никита помчался вперед и в конце концов увидел дом, в окне которого, несмотря на поздний час, горел свет. Парень постучал в дверь, а когда на пороге появилась пожилая женщина в платье, Слонов понял: это та, кто ему нужна, и протянул ей ребенка. А потом произнес совершенно несвойственную фронтмену «Ронди Кар» речь:

– Матушка Ирина, меня к вам послал отец Дионисий, упокой Господь его душу. Помогите, Христа ради.

До Бойска Слонов бежал, у него было столько сил, словно он хорошо выспался и поел. Хозяйке дома Никита на одном дыхании за пять минут рассказал об аварии. Потом хотел отвести матушку Ирину к месту смерти священника, но едва всю информацию выплеснул, провалился в забытье.

Глава 35

Очнулся Слонов днем на широкой кровати, укрытый пуховой периной. С одной стены с потемневших икон на него смотрели торжественно-печальные лики святых, перед ними мерцала лампадка. В комнате висели полки с книгами, у окна громоздился письменный стол с раритетной чернильницей и томами в потрепанных кожаных переплетах. Большое кресло, накрытое старым клетчатым пледом, выглядело уютным. Тихо говорили «тик-так» ходики с двумя гирьками.

Никита сел, продолжая оглядываться. И в этот момент в комнату вошли старушка, женщина лет тридцати пяти и крепкий мужчина. Первая села на кровать, вторая застыла на пороге, дядька опустился в кресло и без обиняков заявил:

– Будем знакомы. Я Филипп Петрович Ветров. Ты находишься в доме матушки Ирины, вдовы отца Владимира. Сам-то кто?

– Музыкант, – пробормотал парень. – Никита Слонов.

– Расскажи нам, сынок, что случилось, – попросила бабуля. – Но сначала молочка теплого выпей. Коровка своя, хорошая, добрая.

Голос хозяйки дома звучал ласково, смотрела она на нежданного гостя с такой любовью, что Слон почему-то зашмыгал носом, а потом вдруг заплакал как маленький.

– Это ничего, даже хорошо, – загудел Ветров, подавая Никите полотенце. – На-ка, утрись. Это душа у тебя просыпается.

Матушка Ирина встала, обняла парня, прижала его голову к своему животу и тихо заговорила:

– Ну-ну, Господь управит. Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Никита сразу вспомнил знакомый с детства девяностый псалом, на секунду ему показалось, что рядом родная мама, и он совсем отчаянно разрыдался. Филипп Петрович, матушка Ирина и женщина помоложе сидели молча. Наконец истерика Слонова стихла, и он, совершенно неожиданно для себя, рассказал незнакомым людям всю свою жизнь. Признался в грехах, поведал о девках, выпивке, воровстве, о своей любви к музыке, о том, что случилось в клубе и ночью на дороге. Излив душу, Никита притих.

Матушка Ирина погладила его по голове.

– Правильно отец Дионисий сказал: не зря Господь тебя в живых оставил.

– Все умерли, – всхлипнул Никита.

– Нет, – неожиданно ответил Филипп Петрович.

– Что будет со мной? – испугался Никита. – Украденные деньги! Они в автомобиле, в мешке из-под мусора… Их там очень много! И драгоценности! Умерли не все? Кто остался жив?

Матушка Ирина сложила руки на коленях.

– Отца Дионисия и монахиню, которая, по твоим словам, взялась ему помочь с ребенком, мы тайно похоронили в лесу. Приятели твои все покойники.

– Времени их упокоить по-человечески не было, – подхватил нить рассказа Ветров, – я вашу машину вместе с их телами в карьер столкнул. Утром съездил в деревню Марково в церковь на литургию за упокой погибших душ записки подал. Машину Тарасова, на которой отец Дионисий ехал, в овраг носом загнал, получилось, будто Валерка с управлением не справился. Мы с матушкой Ириной к месту аварии на мотоблоке поехали. Думали, если там кто дышит, мы его в больницу оттащим. Жив лишь Тарасов был, он с места ДТП сам ушел, мы его, когда уже назад возвращались, на околице приметили, сидел на пне, с виду целый. Но про происшествие вообще ничего не помнит и говорит как-то странно, медленно очень. Домой его я отвел, жене сдал.

– Что теперь со мной будет? – запаниковал Никита. – Столько трупов! Меня посадят?

Филипп Петрович похлопал парня по плечу.

– Тебе кажется, что влип в неприятности, а у нас горе огромное, мы можем храм потерять. Слушай внимательно. Есть выход из положения…

Актриса прервала плавный рассказ.

– Вы уже все поняли?

– Могу предположить, что Никита превратился в отца Дионисия. Вот почему в библиотеке были детские православные книги – матушка Ирина обучала парня Закону Божьему. Думаю, парень кое-что помнил, знал, ведь ребенком ходил на службу, пел в хоре, но вдова решила с азов начать. Но как эта троица решились на подмену? Я не воцерковленный человек, но в моей голове не укладывается, как люди, которые громко говорят о вере и Боге, стоят на Литургии, бьют поклоны перед иконами, как они могли решиться на… У меня никак не подбираются сейчас эпитеты… Страшные поступки? Ужасные? Богомерзкие? Сбросить в карьер машину с телами? Похоронить отца Дионисия и монахиню без отпевания? По сути украсть ворованные деньги? У меня нет слов, чтобы оценить содеянное этими «верующими»!

Людмила грустно улыбнулась.

– Мы с вами похожи по эмоциональным реакциям. Услышав от Никиты его историю, я произнесла те же слова, что и вы сейчас, только еще прибавила: «И как ты можешь после всего этого служить в храме? Ты же самозванец!» Никита ответил не сразу, несколько мгновений он просто смотрел на меня, затем произнес:

– Некоторые люди убивают друг друга за одну монету и говорят, что делают это ради веры в Господа. Не мной эти слова были сказаны, другим человеком, намного более умным, чем я. Попробую тебе объяснить. Матушка Ирина невероятно любила мужа, после его смерти для нее главным делом в жизни стало сохранить храм, где служили предки супруга. После похорон отца Владимира вдова ни пила, ни ела, только молилась, потом поехала в Москву. Для нее посещение столицы было сродни подвигу, матушка боялась большого города, ее жизнь проходила вокруг мужа и церкви, и она ведь добилась своего: отца Дионисия отправили в Бойск. Трудно нам понять, какой удар по психике получила тогда женщина. Сначала долгая болезнь отца Владимира, его медленное угасание, смерть обожаемого супруга, угроза закрытия храма, путешествие в Москву и… Победа! Матушка вернулась назад счастливая, она сутками у икон стояла, Господа благодарила за то, что он помог ей церковь сохранить. И вдруг! Все рухнуло. На пороге ее дома возник парень с младенцем.

Никита неожиданно взял меня за руку.

– Я исповедую прихожан, среди них и те, чья душа вот-вот покинет тело. Давно заметил: незадолго до смертного часа у некоторых людей случается невиданный прилив сил, как духовных, так и физических. И в момент тяжелых испытаний у многих людей, как перед смертью, происходит такой же всплеск. Матушка Ирина, поняв, что храм в связи с гибелью отца Дионисия точно закроют, в секунду придумала план, как спасти церковь. Она мне потом говорила: «Озарение Господь послал!» Но думаю, что в момент, когда она приехала к месту аварии, у нее уже некоторое время развивалось психиатрическое заболевание. Поселившись с ней в одном доме, я сначала не понимал, почему женщина иногда ведет себя странно, думал, у нее характер такой, сложный. Но потом, через несколько лет сообразил, что к чему, и привез к ней психиатра, не сказав, что мужчина врач, она никогда бы в этом случае не пошла с ним на контакт. Как все психически нестабильные люди, матушка Ирина была уверена в своей нормальности. По указанию доктора я стал давать ей таблетки, говорил, что они от артрита. Болезнь развивалась медленно, посторонние ничего не замечали. Матушка-то всегда была сурова, немногословна, то, что она вообще перестала почти разговаривать, никого не удивило. Некоторые поступки, которые она стала совершать, люди считали свидетельством ее истинной веры и глубочайшей религиозности. Под конец жизни она самобичеванием занималась… Я видел, как она страдает, пытался помочь и понимал: матушка Ирина тяжело больна, недуг, вероятно, начал развиваться сразу после смети отца Владимира и набирал силу. В момент, когда матушка Ирина приняла решение заменить Никитой Слоновым отца Дионисия, она уже была психически больна. Потому как, будучи в здравом разуме, ни один воцерковленный человек подобного поступка не совершит. Что же касаемо Филиппа Петровича и женщины, которая тоже поехала к месту аварии… За пару часов до кончины матушка рассказала мне всю правду. Это не было ее исповедью, просто разговор, поэтому могу раскрыть информацию. Когда Филипп, матушка Ирина и еще одна тетка примчались на место трагедии, мужчина сразу вытащил из машины мешок с деньгами, с драгоценностями, посмотрел на все и тихо сказал:

– За все это богатство можно сто машин купить, а я на одну никак не скоплю. Знаете, матушка, я вам помогу. Молчать всю жизнь стану, во мне не сомневайтесь, я никому правду не расскажу. Ради нашего храма, ради веры все сделаю.

Он говорил, говорил, говорил… Матушке Ирине стало все понятно, она пробормотала:

– Филипп Петрович, вы точно купите себе машину.

Тетка, услышав эти слова, поняла, что Ветров станет владельцем автомобиля, и завела свое:

– И я молчать стану. Пусть меня режут, огнем жгут, все ради сохранения нашего храма вытерплю. Но у меня мечта есть! Сарайчик с индейскими курочками. Уж так они мне нравятся, уж так нравятся, уж так нравятся, но дорогие, заразы. Денег у меня совсем нет.

Никита посмотрел мне прямо в глаза.

– Понимаешь?

– Да, – кивнула я, – за машину и индейских курочек Филипп Петрович и тетушка были готовы на все. Только эта их готовность с верой в Бога ничего общего не имела. Понятно. Матушка Ирина была психически больна, а ее помощники алчные люди, которые прятали свою жадность за красивыми словами о спасении храма. Но ты? Как решился изображать из себя священника? Я не верующая, но все равно, где-то в глубине души теплится огонек: а вдруг Бог существует? И это «а вдруг» удерживает меня теперь от некоторых поступков.

Никита усмехнулся.

– Сначала я ни о чем не тужил. Обрадовался, что матушка Ирина меня спрятала. Я боялся людей, которых мы обокрали, найди они Слонова, не снести глупцу голову. Убили бы сразу. Я решил в Бойске годок пересидеть, потом уехать. Денег было очень жаль, но я понимал: спрятать их от жены священника не сумею. По поводу обмана прихожан не страдал, да и сколько их на службе стояло? Три старухи? Ну а потом… Телевизора в избе нет, стал от скуки библиотеку отца Владимира изучать. Жил когда-то такой святой человек Иоанн Крестьянкин, его один раз спросили: «А как тому, кто в середине жизни воцерковиться захотел, к Богу-то прийти? Тяжело ведь сразу Литургию стоять, дома молиться, акафисты читать?» Он ответил: «Зачем сразу все? Потихонечку начинается. Сначала «Отче наш» просто почитал, недолго оно. Потом в церковь зашел, свечку поставил… Сел на лошадку и тюх-тюх, пошла она неспешно». Вот и я так, неспешно. А когда глаза открылись, отправился к одному настоятелю монастыря, рассказал ему все, покаялся, совета спросил, получил его и вот каждый день прошу Господа меня грешного помиловать. Ты знаешь плохое, что я совершил, но ты не знаешь меру моего раскаяния.

Я решила задать ему последний вопрос:

– Не боишься – вдруг тебя кто-то окликнет: «Никита, привет!»

Лисонька вздернула подбородок.

– Он мне ответил: «Много сил вложено в то, чтобы храм существовал, и здесь, в глуши, я не опасался, что кто-то сможет меня узнать. Ведь родных моих в живых не осталось, товарищи по группе погибли, на свете остались только ты, Людмила, ну и, вероятно, Фред. Я знал, что мы живем в разных мирах, и считал, что Господь не допустит нашей встречи. Но человеку не дано узнать Божий Промысел. Не смею тебя просить никогда никому ничего не рассказывать об этом нашем разговоре. Решать, как поступить, только тебе одной. Почему я все перед тобой открыл? У меня на то есть веская причина, но тебе незачем знать ее. Прощай». И он повернулся, чтобы уйти. А я вдруг произнесла:

– Астральное тело холостяка…

Сама не знаю, почему эту дурацкую фразу вспомнила. Он остановился и снова посмотрел на меня.

– Помню. Стыжусь. Раскаиваюсь. Прости меня, Людмила! За все прости!

Поклонился мне в ноги и пошел по дорожке.

Я сказала ему в спину:

– Не открою твою тайну, не беспокойся. Никита, ты так изменился, не узнаю тебя.

Священник обернулся со словами:

– Никита Слонов умер на шоссе. Я отец Дионисий.

Грибанова оперлась локтями о стол.

– Парни из «Ронди Кар» никому не были нужны. Я никогда их родных не видела. Только у Гнома была мать, которая переживала, куда делся сын. Я неделю мучилась: как лучше поступить? Найти Надежду Марковну? Объяснить ей, что сын давно покойник? Наверное, ей станет легче. Ведь это ужасно – не знать, что с любимым человеком случилось. Но каково будет матери от известия, что останки ее мальчика валяются в старом карьере? Женщина наверняка пристанет ко мне с расспросами, откуда я узнала про аварию, помчится на место происшествия. И не сказать Надежде Марковне о судьбе Сергея подло, и сообщить невозможно. А вдруг она в Бойск поедет, узнает, кто такой отец Дионисий?!

Лисонька откинула упавшую на лицо прядь.

– Потом я решила поступить так: все же отыщу Надежду Марковну, представлюсь, скажу, что получила анонимное письмо, в нем изложена история об аварии, во время которой погибла вся группа «Ронди Кар». Поясню, что текст набрали на компьютере, место, где машина полетела в тартарары, автор послания не указал.

– Не самая хорошая идея, – критично высказался я.

Грибанова развела руками.

– Ничего лучше в голову не пришло. А в конце концов я не стала этого делать. Струсила.

– За ошибки некоторых глупых подростков их матери платят большую цену, – не выдержал я. – Скажите, правильно ли я понял: на месте аварии спешной «уборкой» занимались матушка Ирина, Филипп Петрович Ветров и еще какая-то женщина?

– Да, – после паузы ответила актриса.

– Имя последней вы помните? – ради проформы поинтересовался я, предполагая, что услышу: «Конечно, нет».

Людмила Олеговна взяла салфетку.

– Обычно я мигом забываю, кто есть кто, фамилии, имена с отчеством вылетают из головы. Но с этими людьми, с Филиппом Петровичем и Марфой Ильиничной, особый случай. Потому что так звали моих дедушку и бабушку.

– Марфа Ильинична! – воскликнул я.

– Верно, – подтвердила актриса. И вдруг резко сменила тему: – Иван Павлович, как вы относитесь к классической музыке? Слышали о квартете преподавателя Парижской консерватории Анри Деканье?

– Не только слышал, но и пытался – увы, безуспешно – достать билет на концерт, который на днях состоится в католическом соборе, – ответил я.

Лисонька подняла бровь.

– Имею на руках две контрамарки. Не желаете стать моим спутником? Одной идти скучно.

– Почту за честь! – воскликнул я.

– Договорились, – обрадовалась Грибанова. – Ваш телефон, Ванечка, у меня есть. Надеюсь, вы не разочаруетесь, познакомившись со мной поближе.

Глава 36

Сев в машину, я вынул телефон, у которого на время посещения актрисы убрал звук, и начал изучать прилетевшие эсэмэски.

«Иван Павлович, выяснил, от кого поступают странные сообщения». Это от Бориса.

А вот как раз послание, отправителя которого удалось установить моему помощнику: «Ванечка, я тебя заждалась, любимый, волнуюсь о твоем здоровье, давно пора отдохнуть». Так, автор следующего письма Протасов: «С Марфой Ильиничной можно поговорить». Что?!

Я потряс головой и перечитал сообщение еще раз. «С Марфой Ильиничной можно поговорить». Коим образом начальник Бойской полиции собрался беседовать с мертвой женщиной? Евгений нанял жрецов вуду, которые превратили ее в зомби?

В полнейшем недоумении я набрал номер Протасова и задал ему ехидный вопрос:

– Марфа Ильинична ожила?

И услышал в ответ неожиданное:

– Да.

– Вы шутите? – воскликнул я.

– Какие уж тут шутки, – пробормотал Евгений, – впору рыдать. Надо будет принять серьезные меры по отношению к медицинским сотрудникам, которые на рабочем месте прикладываются к спиртному.

– Быстро рассказывайте, что случилось, – потребовал я.

И услышал замечательную историю…

Марфу Ильиничну Горкину увезли из полиции в бессознательном состоянии, в больнице ее поместили в реанимацию. А там уже находилась Мария Ильинична Горская, у которой случился инсульт. Возраст больных совпадал, но роковую роль сыграли паспортные данные: М. И. Горкина и М. И. Горская. Перца в ситуацию добавило и то, что пациенток оформляли почти одновременно. Обе женщины были без сознания, говорить не могли. А медсестра перепутала карточки. Поэтому, когда некоторое время спустя Мария Ильинична скончалась, ее отправили в морг как Марфу Ильиничну. И до сегодняшнего дня, до пяти вечера, полиция, я и дочь арестованной старушки пребывали в уверенности, что Горкина покойница. Но недавно Марфа Ильинична очнулась и пробормотала:

– Где Лена?

Елены в клинике, конечно же, не было. Зачем ей там сидеть, если мать скончалась? Дочь не выразила желания увидеть родительницу до того, как тело покойной попало к патологоанатому…

– Что весьма странно, – перебил я в этом месте рассказ Евгения.

– Да нет, – возразил полицейский. – Не всех детей отличают нежные чувства к родителям. Некоторые, наоборот, слишком сильно любят своих близких и не хотят признавать, что те мертвы. Одна женщина мне как-то сказала: «Я не пошла на похороны бабушки специально. Она для меня жива, просто как будто уехала куда-то».

– Но ведь именно Елене пришлось бы хоронить Марфу Ильиничну, больше некому, тут уж голову в песок не спрячешь, – вздохнул я.

– По какой причине младшая Горкина не направилась в морг, нам не важно, – прервал меня Протасов, – главное: она туда не пошла. Отложила прощание с покойной до дня выдачи тела. Слушайте дальше…

Зато дочка Горской маялась в коридоре. Медсестра подошла к ней и сообщила радостную весть:

– Елена, Мария Ильинична очнулась, зовет вас.

– Чудо! – ахнула женщина, а затем поправила: – Меня зовут Настя.

– Ваша мама спрашивала Лену, – пояснила девушка в халате. – Не переживайте, у пациентов иногда сознание путается.

Анастасия вошла в палату и закричала:

– Это не моя мамочка!

Тут все и выяснилось…

– Завтра вам непременно надо приехать в клинику, – сказал в завершение разговора Евгений.

Попрощавшись с Протасовым, я набрал номер Бориса и услышал от него, что странные надоевшие мне эсэмэски уходят из офиса «Маник». Данная фирма, как выяснил секретарь, занимается проблемами повышения качества жизни человека.

– Очень интересно. У них работа круглосуточная? Последнее послание вчера пришло в такое время, когда все служащие давно сидят дома у телевизоров, – пробурчал я.

– Простите, Иван Павлович, – смутился помощник, – я не смогу дать никаких уточнений. Упоминаний об этой организации нигде нет, сайтом она не обзавелась. Я позвонил по выясненному номеру, но там бесконечно занято. Завтра непременно попытаюсь разобраться с проблемой. Но сейчас, как вы справедливо заметили, все уже разбежались по домам. Кстати, Фред от нас уехал.

– Вот радость! – воскликнул я.

Борис кашлянул.

– Иван Павлович, простите, что лезу не в свое дело, но мне думается, вам надо это знать.

– Если речь идет о господине Безумном, то не желаю слышать о нем никакой информации, – отрезал я. – Никогда!

– Иван Павлович, дело важное, – продолжал помощник.

– Нет, – остановил я его. – Как говорят, гость за порог – хозяину радость. Надеюсь, Фред оказался в доме, который никогда не затопит, не вспыхнет пожаром и не развалится от землетрясения. Меньше всего хочу видеть его вновь на пороге своей квартиры пострадавшим еще от какого-нибудь катаклизма.

Однако Борис проявил несвойственную ему настойчивость:

– Фред просил передать вам…

– Если он изъявил желание с вашей помощью вручить мне в благодарность за приют алмаз весом в пять килограммов, то выкиньте камень на помойку, – приказал я, шутливо по форме, но очень серьезно по существу. – Все, имя Фреда более в моем присутствии не произносите.

– Хорошо, – сдался Борис.

– Вот и отлично! – повеселел я.

Глава 37

В районе полуночи я лег в кровать и попытался заснуть. Но сон никак не хотел прилетать, в моей голове клубились разные мысли.

Настоящий отец Дионисий, в миру Игорь Семенович Сидоров, решивший посвятить свою жизнь Богу и из-за этого порвавший отношения с родителями, погиб в автокатастрофе. Вместе с ним ушла из жизни добрая монашка, которая помогла батюшке в пути. Из пассажиров этой машины в живых остались маленькая девочка и Валерий Тарасов, местный житель, взявшийся подвезти нового батюшку с семьей в Бойск. Сельский механизатор при ДТП не пострадал, во всяком случае внешних ран не имел. Но на самом деле у него в голове образовалась гематома, из-за которой он вскоре скончался. В другом автомобиле погибли трое музыкантов «Ронди Кар», чудом остался жив Никита Слонов, который по просьбе отца Дионисия отправился к матушке Ирине, прихватив младенца. А дальше начинается прямо фильм ужасов.

Вместо того чтобы немедленно обратиться в милицию, матушка Ирина, позвав на помощь Филиппа Петровича Ветрова и Марфу Горкину, бежит к Ведьминому повороту. Троица находит на месте происшествия гору трупов и ведет себя еще более странно. Вообще-то их действия называются сокрытием следов ДТП. А на обратном пути они видят на окраине Бойска живого и вроде невредимого, но странно себя ведущего Валерия. Тарасов не помнит, что с ним случилось.

И что происходило потом? Фальшивый отец Дионисий не начал сразу служить. Он просто не может этого делать, потому что не умеет. Матушка Ирина объявляет всем, что присланный на замену ее покойному мужу батюшка заболел. И две недели натаскивает Слонова, учит его, как себя вести. Для этого покупает литературу для тех, кто только-только пришел к вере. Конечно, кое-что Никита мог помнить, он же пел в церковном хоре, но, думаю, свою первую литургию новоиспеченный «священник» служил, как попугай, вызубрив текст наизусть. Интересно, почему прихожане не поняли, что новый священник просто ряженый?

После аварии Никита находился в состоянии стресса, поэтому помчался в Бойск, держа в руках новорожденную Катю, не подумав о деньгах. Добыча осталась в автомобиле. Машину столкнули в карьер вместе с богатством?

И последнее. Помните мальчика, которого Валерий Тарасов подобрал на шоссе? Похоже, это был Максим Брякин. Почему никто из участников тех событий не рассказал Лизе о смерти сына? И куда делся его труп? Его тоже зарыли в лесу? Или скинули в карьер?

Я вздохнул и в очередной раз повернулся с боку на бок.

– Не спится, Ванечка? – спросил нежный голос. – Включить колыбельную?

Я сел.

– Кто здесь?

Ответа не последовало. Мне стало не по себе.

Встав, я заглянул под кровать и позвал:

– Демьянка! Демьянка!

Собаки в укрытии не было, и я принялся обыскивать комнату. Потряс занавеску, открыл тумбочку… Никого! Я схожу с ума?

– Ванечка, ложись, – нежно попросил голос.

– Спасибо, – ответил я. – Ты кто?

– Давай спою тебе песенку, – предложила незнакомка.

– Ты кто? – повторил я.

– Я забочусь о тебе, – прозвучало в ответ. – Давай спою…

В комнате тихо зазвучала музыка, и ангельское сопрано стало выводить песню на итальянском языке. Я зевнул и лег.

– Хочешь, убаюкаю? – шепнул голос.

– М-м-м… – протянул я.

Матрас слегка продавился, я умостился в образовавшейся впадине и увидел прекрасный луг с полевыми цветами. Босые ноги ощутили мягкую траву, в нос проник аромат свежескошенной травы, над ухом запели птицы. «Какое замечательное лето, – подумал я, – воздух, как фруктовый чай, его хочется пить».

– Му-у… – замычала вдалеке корова, – му-у… Иван Павлович, вы как себя чувствуете?

– Замечательно, – ответил я. Вздрогнул и открыл глаза.

Передо мной стоял Борис.

– Иван Павлович, вы заболели? – озабоченно поинтересовался помощник. – Уже одиннадцать, а вы все спите.

– Вчера допоздна засиделся, – попытался оправдаться я. – Спасибо, что разбудили. Сделайте омлет на завтрак, пожалуйста. Минут через двадцать приду поесть.

Секретарь быстро покинул комнату.

Я решил сесть, но не смог – тело не оторвалось от матраса. Я предпринял новую попытку подняться. Наконец сообразил: ноги и руки не двигаются. Более того, в процессе сна моя голова сползла с подушки на матрас и сейчас тоже не может от него оторваться. Я сделал судорожный вдох, собрал все силы, рванулся вверх и – не сдвинулся с места. Меня парализовало! Ни одна конечность более мне не повиновалась, туловище оцепенело. Мне стало по-настоящему страшно. Я лежал на спине и не мог не то что сесть, а даже перекатиться на бок.

– Борис! – закричал я. – Борис!

Секретарь не явился на зов. Наверное, он гремел посудой на кухне и не слышал моего вопля.

Меня охватила паника. Чтобы не впасть в бабью истерику, я медленно сделал вдох-выдох и сказал себе: «Ваня, спокойно. Борис подождет тебя минут пятнадцать, потом забеспокоится, вновь зайдет в спальню и… И что дальше? Вызовет «Скорую»? У меня случился инсульт?»

Паническая атака снова замаячила на горизонте. Сбережений у меня не так уж много. Месяца два-три я смогу продержаться на этом запасе. Но что делать далее? Борис хороший человек, но ему надо есть-пить-одеваться. Он уйдет работать к другому человеку. А я? Куда отправят меня, не способного даже пошевелиться? Впервые в жизни мне в голову пришла мысль: «Да, холостяк живет, как хочет, никаких надоедливых детей, крикливой жены у него нет. Но в случае болезни он оказывается с бедой один на один. От кого ему ждать помощи?»

– Борис! – заорал я. – Борис! Сюда! Скорей!

– Молчать! – ответил противный голос. – Заткнись!

Я оторопел. Это кто?

– Что случилось? – спросил секретарь, появляясь в зоне видимости.

– Меня парализовало, – стараясь говорить спокойно, сообщил я, – ни руки-ноги, ни тело не двигаются. Вызовите «Скорую», похоже, это инсульт.

– Извините, Иван Павлович, но вы не похожи на паралитика, – заметил Борис, – разговариваете четко, ясно.

Моя лодыжка ощутила щипок.

– Ой! – воскликнул я.

– Больно? – обрадовался помощник.

– Просто неожиданно. Что за идея пришла вам в голову?

– Человек, потерявший способность двигаться, не чувствует боли, – с видом знатока заявил Борис. – Когда-то я служил у одного дипломата. Тот однажды ночью запутался в простынях и решил, что его разбил паралич. Иван Павлович, вы разрешите мне скинуть одеяло и посмотреть, не случился ли с вами подобный казус?

– Считаете меня полным идиотом? – осведомился я. – Человеком, не способным понять, обмотан он тряпками или нет?

– Молчать! – заорали из-под кровати.

– Да-да, конечно, более я не произнесу ни слова. Извините, не хотел вас рассердить, – сказал секретарь.

– Я не сказал грубого замечания, – растерялся я. – Вы тоже его слышали?

– Конечно, – подтвердил Борис. – Я решил, что вы нервничаете.

– Вы работаете у меня не первый день. Разве когда-нибудь я позволял себе подобное хамство? – поинтересовался я.

– Нет, – признал секретарь. – Но нас в комнате двое, и если не вы сейчас кричали, то кто?

– Загляните под кровать, – попросил я. – Там нет Демьянки?

– Собака спит в гостиной, – ответил Борис. – К тому же, Иван Павлович, вы прекрасно знаете, что животные не умеют объясняться человеческим языком.

– Сейчас ты у меня огребешь! – завопил бас.

– Господи… – вырвалось у меня. – Кто здесь?

Глава 38

– Это матрас! – обрадовался Борис. – Не беспокойтесь, Иван Павлович, вы совершенно здоровы. Я снял с вас одеяло и вижу: вы лежите в яме.

– Где? – не понял я.

– Видели, как отливают золотые слитки? – спросил Борис. – Берут форму, наполняют расплавленным металлом, он застывает, получается брусок. Ваш новый матрас выглядит как форма, а вы в ней как слиток золота. Ну-ка, ну-ка… А теперь можете пошевелить правой ногой?

– Да! – обрадовался я.

– Вы легли в кровать, под тяжестью тела матрас продавился, потом застыл, и вы оказались у него в плену. Я слегка отодвинул край, и у вас появился зазор для движения, – пояснил секретарь. – Надо срочно позвонить в магазин, где вы купили матрас.

– Визитка Леонида Захаровича, управляющего торговой фирмой «Матрас Никифорович», у меня на столе, – пояснил я. И тут раздался звонок мобильного. – Борис, сделайте одолжение, положите сотовый у моей головы и поставьте его на громкую связь.

Помощник стремительно выполнил мою просьбу, комнату наполнил голос Протасова.

– Иван Павлович! Лучше вам приехать не после обеда, а к полудню. Успеете?

– Не уверен, – пробормотал я, – на данном этапе я очень занят. Нельзя ли…

– Ванечка, я люблю тебя, – прощебетал женский голос. – Ты устал? Отдохни.

– Кхе-кхе… – закряхтел Евгений. – Ну… раз уж такое дело… Хм…

– Это не то, о чем вы подумали, – начал оправдываться я.

– Ванечка, удобненько лежишь? – протянула невидимая дама. – Мой любимый… Я забочусь о тебе. Спинка не ноет? Сделать массажик?

– Как я понимаю, – сдавленным голосом продолжал Протасов, – у вас совещание с клиенткой. Когда оно закончится?

– Это совсем не то, что вам пришло в голову, – повторил я. – Надеюсь освободиться… э… сейчас подумаю… часа через два или три.

– Ну ты молоток! – заржал Евгений, перейдя на свойское «ты». – Ладно, давай работай. К пяти подкатишь?

– К семнадцати точно, – ответил я.

– Хорошо иметь частное сыскное агентство, – еще сильней развеселился собеседник. – Ну, жду в условленное время. Желаю удачи при несении тяжелой службы.

Телефон замолчал, а мне стало неудобно. Протасов твердо уверен, что господин Подушкин весело развлекается с симпатичной девушкой. И как бы я ни оправдывался, переубедить его невозможно. Если же я расскажу ему, что очутился в плену у говорящего матраса, реакция будет ничуть не лучше – услышу гомерический хохот.

– Иван Павлович, ситуация такова, – заявил Борис, входя в спальню, – Леонид Захарович вовсе не управляющий магазина «Матрас Никифорович».

– Но он так представился, – напрягся я.

– Соврал, – задорно продолжил секретарь. – На самом деле данный фрукт – психолог, нанятый настоящим заведующим для обучения персонала. Мозговед прочитал продавцам лекцию о том, как можно заставить любого человека приобрести продукцию фирмы, и затем выбрал вас в качестве демонстрационного объекта, на котором показал одну из методик, так называемое зеркало покупателя.

Я молча слушал Бориса, а тот фонтанировал словами.

Сеть магазинов «Матрас Никифорович» отчаянно борется за лидирующее место в своем бизнесе. Чтобы завлечь клиентов, сотрудники готовы костьми лечь, поэтому владелец фирмы создал лабораторию повышения качества жизни человека.

– Именно оттуда мне и рассылает эсэмэски некая странная дамочка? – перебил я секретаря.

– Именно так, – согласился Борис. – Но это не человек, а компьютерная программа. Данный проект называется «Матрас заботливый».

У меня отчаянно зачесался нос.

– Приобретенный вами экземпляр – постельная принадлежность нового поколения, – вещал тем временем Борис, – способная связываться с Интернетом, оснащенная собственным компьютером.

– Да ну? – поразился я. – И где он?

– Где-то в потрохах матраса, точно не знаю, – признался секретарь, – чтобы владелец новинки ощущал заботу и ласку, ему посылаются эсэмэски. В вашем случае это были «Ванечка, не устал ли ты, жду тебя…» Ну и так далее.

– Откуда матрас знает мое имя? – растерялся я.

– Иван Павлович, вы же заполнили в магазине анкету, – напомнил Борис.

– Точно! – вспомнил я. – Этот ферт по имени Леонид Захарович попросил написать свои данные, и я попался. Так вот кто со мной разговаривал! Это была не Демьянка!

Секретарь сделал вид, что не слышит моих последних слов.

– Психолог показывал продавцам, как можно заставить клиента приобрести любой, даже самый дорогой товар. Главное – найти подход к человеку. Душевед три дня тренировал молодежь и очень обрадовался, увидев вас.

– Чем мое появление восхитило психолога? – не понял я.

– Методики отрабатывались на реальных клиентах, которые понятия не имели, что стали подопытными кроликами, – пустился в объяснения секретарь, – но не интересно, когда они одни и те же. Мозгоправ уже показал, как общаться с пенсионерами, вздорными тетками и мужиками-занудами, которые никогда не пойдут в кассу, прежде чем не пощупают каждую пружинку в матрасе. Эти три категории составляли костяк покупателей, которые шли в салон. Вы не подходили ни под одну из них. Бизнес-тренер, умеющий ловко подстраиваться под любого человека, получил возможность продемонстрировать новый способ охмурения. Для вас он стал братом-близнецом, и вы пошли у него на поводу, купили дорогое изделие. Этот матрас, как я уже говорил, снабжен компьютером, умеет убаюкивать лежащего, делать массаж, чесать спину, имеет функцию будильника, может вытолкать человека на пол и так далее. Короче, еще много чего умеет. Кроме своей болтливости вкупе с заботливостью матрас обладает памятью. Когда владелец ложится в кровать первый раз, матрас отмечает, в какой позе он любит спать, и на следующий день «обтекает» его, подстраивается автоматически. Но у вашего приобретения случился глюк. С компьютерными штуками иногда происходит подобное. Матрас вас в плен захватил, и у него включилась программа…

Меня что-то сильно ущипнуло за спину.

– Мерзавка! – с чувством произнес бас. – Гадкая Леночка!

– Это кто? – не понял я. – Такой голос меня один раз из постели выгонял.

– Это глюк, – повторил Борис. – Что-то в компьютере перемкнуло, и на программу для вас…

– Ванечка, любимый, – зачирикал женский голос, – наконец-то мы вместе.

– …наложилась программа для девушки, которая любит… э… жесткое обращение, – объяснил секретарь.

– Подлая тварь! – вновь взревел мужской голос, и я опять почувствовал, как кто-то пребольно пнул меня.

– Ванечка, ты устал, – запело сопрано.

– Ну, коза тупая, пора тебя наказать! – рявкнул бас.

– Эй, эй! – занервничал я. – Что ты собираешься делать?

Из матраса стали выскакивать иголки и быстро-быстро колоть меня.

– Немедленно прекрати! – потребовал я.

– Ванечка, спи спокойно! – запела женщина.

– Сейчас я тебе наподдам, – пообещал бас.

– Боря, сделайте что-нибудь! – взмолился я.

– Сейчас мастер приедет, – засуетился секретарь. – Обещали, что через десять минут он появится.

– Ой! – взвизгнул я.

– Гадкая девочка Леночка, – злобно пробасил парень.

– Ванечка, спеть тебе песенку? – предложила девушка.

– Замолчите, бога ради! – взмолился я, пытаясь вырваться из объятий матраса, который вдруг стал нагреваться.

– Ванюша, мне обидно, – неожиданно всхлипнула девица, – пусть он уйдет.

– Это кто? – не понял я.

– Третий нам ни к чему, – уже почти плакала девушка, – совсем не нужен.

– Сама дура! – огрызнулся мужской голос. – Отвали!

Меня охватил испуг.

– Боря, они начали выяснять между собой отношения, а жертвой их военных действий стану я.

– Сейчас, сейчас… – засуетился секретарь. – Алло, это Сергей? Мне в офисе сказали, что вы едете. У нас положение ухудшается. Программа Подушкина в матрасе обиделась на какую-то Леночку… А-а-а, понятно. Да, конечно! Хорошо.

Борис положил свой телефон на тумбочку.

– Иван Павлович! Мастер застрял в пробке, но непременно приедет. Просит вас не волноваться.

– Ванечка, дорогой, тебе спать пора, – запело сопрано. – Баю, баю, баю Ваню… Ваня, бай, Ваня, бай, поскорее засыпай, а не то придет волчок и укусит за бочок!

Острые клыки воткнулись в мою левую ногу. Я заорал.

– Получила, дрянь? – злорадно спросил бас.

– А где тут моя Машенька? – нежно промяукал незнакомый голос.

– Господи, тут еще кто-то появился… – простонал я.

– Машенька, это я, котик Вася, мяу-мяу, – продолжал матрас. – Пора вставать, надо в школу идти за пятерками. Мур-мур-мур…

– Баю-бай, засыпай! – взвыла моя программа.

Телефон Бориса зазвонил, секретарь схватил трубку.

– Да, ясно, сейчас объясню. Иван Павлович, это Сергей. Пробка не движется, мастер прямо сейчас, сидя в машине, пытается разблокировать ваш матрас, но Интернет на шоссе дырявый. Сергей советует вам обратиться к вашей программе по имени и дать ей приказ, программа должна его выполнить. Матрас оснащен функцией управления голосом. Ну да вы это знаете, в инструкции все подробно изложено.

Я молчал. Если парень читает руководство по обращению с какой-то техникой, значит, он ее уже сломал. Два основных отличия мужчины от женщины: представитель сильного пола, оказавшись в незнакомом месте, никогда не станет спрашивать дорогу и приедет совсем не туда, куда хотел, а еще он не читает руководство к автомобилю, СВЧ-печке, массажному креслу и прочим механизмам. Зачем? Мы, мужчины, прекрасно знаем, как все работает, инструкции пишут для дураков. В этом смысле я не исключение, мне и в голову не пришло открыть брошюру, прежде чем лечь спать.

– Иван Павлович, попробуйте обратиться к своему матрасу по имени, – поторопил меня Борис. – Оно указано в руководстве, вы его точно знаете.

– Не припомню что-то, – забубнил я. – Посмотрите на столе в кабинете, инструкция там.

Секретарь убежал.

Глава 39

– Машенька, хватит лентяйничать, а то кот рассердится и накажет тебя! – с легкой угрозой донеслось снизу.

– Эй, Василий, – испугался я, – что ты собрался делать?

– Девочки-бездельницы лишаются конфет, – промяукал дискант, – мур-мур… И получают трепку! – загремело из матраса.

Я снова впал в панику.

– Василий, не вздумай ничего предпринимать!

– Какой еще, на фиг, Василий? – спросил другой мужской голос, не тот, что сладострастно ругал Леночку.

– Отлично, вы четвертый, встаньте в очередь, – развеселился я.

И тут меня дернуло током. Слабо, но неприятно.

– Кот! Ты сошел с ума? – завопил я.

– Какой, спрашиваю, на фиг, кот? – поинтересовался только что появившийся в матрасе тенор.

– Его зовут Василий, – ответил я. И обомлел: – Эй, с вами можно беседовать?

– Да, – буркнули из недр тюфяка.

Ощущая себя полнейшим идиотом, я начал разговор с матрасом.

– А вы кто?

– Сергей.

– Очень приятно. А я Иван Павлович.

– Лентяйка Машенька, – пропел кот, – нехорошая девочка.

Меня снова дернуло током, я взвизгнул.

– Ванечка, – забеспокоилось сопрано, – ты все еще не спишь? Баю-бай! Баю-бай!

– Сергей, вы тут? – завопил я.

– Да.

– Можете прогнать из моего матраса всех остальных? Они меня не слушаются, – пожаловался я.

– Сейчас попробую, – пообещал тенор.

Я обрадовался.

– Буду вам очень благодарен, непременно…

Я умолк. Что полезное можно сделать для матраса? Чаевые ему не нужны, бутылка коньяка тоже. А, придумал!

– Непременно куплю для вас самую лучшую простыню!

– Слышь, мужик, если я сижу в матрасе, это не значит, что я голубой, – огрызнулись где-то в районе моей груди.

– Конечно, нет! – воскликнул я. – Сам являюсь гетеросексуалом.

– И какими только гадостями люди не занимаются… – заворчал матрас. – Слушать противно! Заведи себе бабу, женись, детей роди. А то ишь, гете… роге… сексу… Короче, брось извращаться!

– Гетеросексуал – это мужчина, который любит женщин, – объяснил я.

– На фиг их любить? – хмыкнул Сергей. – Семью надо создавать, а потом содержать достойно.

– Маша! Если не поднимешь свою ленивую попу и не пойдешь в школу, я устрою тебе неприятности, – сердито пообещал кот. – Мур-мур.

– Вася, уже поднимаюсь, – быстро сказал я.

– Откуда здесь хренов кот? – взвыл Сергей. – Иван, ты тут?

– С удовольствием бы ушел, но не могу, – признался я.

– Кто у тебя там еще, кроме меня? – поинтересовался тенор.

– Моя собственная заботливая программа, мужчина, который постоянно наказывает какую-то Лену, и кот Василий, – перечислил я.

– Уно моменто… – пропел Сергей.

Меня дернуло током, и я заорал:

– Прекрати, Вася!

– Вставай, Маша, – сурово приказал кот. – Как тебе не стыдно? Мама целыми днями на работе, а дочка не может утром в школу подняться. Маша, у меня есть кое-что посильнее, чем электродубинка малой мощности. Еще пять минут, и я включу турбовыкидыватель. Взлетишь над кроватью птицей и на пол шмякнешься. Тогда больно тебе будет.

– Спи, Ванюша, спи, глазоньки сомкни…

– Ленка, гадина, на тебе как следует…

– Сергей! – заорал я.

– Ну?

– Вы здесь?

– А где мне быть?

– Сережа, вы, похоже, разумный матрас.

– Дураком никто пока не называл.

– У меня тут собралась не особо приятная компания, – пожаловался я, – помогите, пожалуйста. До сих пор кот Василий дергал меня током, а сейчас обещает сделать что-то похлеще. А маньяк Лены очень больно колется иголками.

– Пытаюсь, должно получиться, – заверил меня матрас.

– Спасибо! – проникновенно сказал я. – Непременно сделаю вам подарок. Если не хотите роскошную простыню…

– На хрена она мне?

Я испугался, что Сергей обидится.

– Только не подумайте, что я настаиваю на простыне. Не хотите – не надо. Тогда, может, одеяло, подушка, прикроватный коврик? Все, что пожелаете!

– Если вам не жалко тысячу рублей, то скажу спасибо.

– Серега, это ты? – спросил кот.

– Я, – ответил тенор. – А ну выключись! Ты не у Маши в матрасе.

– А где? – изумился Василий.

– У Подушкина. Прекрати его током лупасить.

– Так ее мать заказала выпихивание лентяйки по жесткой программе, – уточнил Василий.

– У нас заглючило центральный компьютер.

– Бли-и-ин… – пропела моя забота. – А я-то, как дура, стараюсь тут…

– Вася, ты не понял, что тебе отвечает не девчонка, а мужик? – спросил Сергей.

– Решил, что она охрипла, мороженого пережрала, – ответил кот.

– И ты, идиот, не допер, что Лена говорит мужским голосом? Короче, все пошли вон из матраса мужика! – приказал Сергей.

– Так я у бабы, – ожил садист, – у Елены. А насчет голоса… Знаешь, какие тетки есть? У них и усы, и бас.

– Ну-ка, все выключились, перезагрузились! – велел Сергей.

– Ванечка, баю-бай…

– Сережа, а она вас не послушалась, – наябедничал я.

– Амвихластихаломасия ваша родная программа, она останется, – сказал Сергей.

– Простите, кто? – не понял я.

– Амвихластихаломасия. Это имя вашего матраса. Если так его назовете, он откликнется и выполнит ваши требования.

– Мне это никогда не запомнить, – признался я.

– Простите меня, дедушка, – начала извиняться моя заботливая программа. – Голос-то у вас бодрый, я думала, вам не больше шестидесяти. Но если с памятью уже труба, на бумажке имя напишите, на тумбочку положите и читайте.

Я хотел сказать, что еще вполне молод, но через секунду понял: глупо докладывать постельной принадлежности свои паспортные данные. Правда, и беседовать с матрасом, пусть и очень дорогим, суперсовременным, способным выйти в Интернет, тоже как-то странно.

– Ну, двоечница, бездельница, дармоедка, мамино несчастье, мое безграничное ангельское терпение лопнуло, – объявил кот.

Послышался щелчок, меня шандарахнуло током. Разряд опять был не сильный, но ощущения оставил самые неприятные.

– Давай тащи свою ленивую задницу в школу! – стал ругаться кот. – Ать-два! Левой, правой!

– Гадкая Леночка… – прошипел баритон и пребольно уколол меня.

– Ванечка! Ты почему не спишь? – забеспокоилось сопрано.

– Иван Павлович, простите за задержку, – извинился Борис, входя в комнату, – еле-еле нашел руководство. Ваш матрас зовут… Ам… Ан…

– Не старайтесь, – простонал я, получив новый электрический пендель от котяры, – это имя произнести невозможно. Сергей подсказал его, но я повторить не смог.

– Кто такой Сергей? – спросил Борис.

– Тоже программа в матрасе, – пояснил я, – но в противовес садисту для Лены и коту для Маши он милейший парень. Возможно, он из кровати начальника службы МЧС, потому что обещал мне помочь. Сережа! Ау! Вы тут? Исчез… Вот жалость.

У Бориса ожил телефон, и секретарь затараторил:

– Да. Понял. Объясню. Нет проблем… Иван Павлович, это звонит Сергей, тот самый, который с вами разговаривал.

Мое изумление достигло апогея.

– У матраса есть мобильный? И откуда ему известен ваш номер?

– Сергей – мастер, который сейчас чинит ваш матрас, – сдавленным голосом объяснил Борис. – Он может подключиться через Интернет к изделию и работать дистанционно. Телефон мой у него определился, когда я звонил в сервисную службу.

– А-а-а-а… – протянул я, чувствуя себя полным идиотом.

– Мастер едет к нам, но застрял в пробке, – продолжал секретарь. – Он попросил коллег, которые занимаются другими изделиями, отключить свои программы. Понимаете, это экспериментальный товар, их выпущено всего десять штук, а продано четыре. Система управления сотнями или тысячами матрасов пока не разработана. Компания хочет выйти на такие продажи, но пока идет эксперимент, выясняют, сколько народа клюнет на новинку. И за каждым покупателем закреплен свой менеджер, который следит…

– Они придумали матрас, который следит за владельцем! – не выдержал я. – Прямо фильм ужасов. Помнится, лет в семь я услышал от кого-то в школе стишок: «Девочка папочку очень любила, краник у газовой плитки открыла, отец на диване с подушкой спал. Раньше храпел – теперь перестал». После знакомства с сим опусом я пару лет ложился в кровать, предусмотрительно убрав подушку – она казалась мне источником опасности.

– Знаете, аналогичная история случилась со мной, – оживился Борис. – Меня восьмилетнего отправили в лагерь на лето и дали с собой пакет яблок. Я решил угостить ребят в отряде. Кто-то из них продекламировал: «Яблочек мама сыну приносит, каждый попробовать яблочко просит. Вечером в лагере флаги спустили – весело третий отряд хоронили». С той поры я не ем яблоки. Демьянка! Стой!

На кровать рядом со мной что-то упало, матрас разжал объятия. Я не растерялся и живо вскочил.

– Ванечка! – заголосила моя программа. – Ты устал! Ляг!

– Наша лентяйка проснулась! – ликовал кот Василий.

– Вечером продолжим, Ленка… – пообещал бас.

Демьянка, которая, прыгнув на кровать, вызволила меня из плена, взвизгнула. Я увидел, что матрас начинает медленно втягивать собаку, мигом схватил ее за хвост и выдернул.

– Иван Павлович! – восхитился Борис. – Вы герой! Спасли псинку от чудовищного тюфяка. Ох! У вас вся спина и щека слева в синяках. Вы голову набок повернули, коснулись лицом матраса, и он вас щипал, пинал, колол…

– Точно, – вздохнул я и поспешил в ванную.

Глава 40

– Рад встрече! – воскликнул Евгений, открывая дверцу, и во все глаза уставился на мою левую щеку.

– Поскользнулся в ванной и упал, – соврал я, садясь в автомобиль. – Прямо лицом о коврик… тот весь в острых пупырышках…

– Да-да, – закивал Протасов, – такое часто с мужиками случается, с некоторыми прямо каждую ночь. Сначала мордой о покрытие долбанутся, потом еще и шеей по нему катаются. Вон у тебя и на ней синяки знатные.

– Это не то, что ты подумал, – тоже отбросив «вы», почему-то стал оправдываться я. – Ладно, скажу правду: меня сковал матрас, я пошевелиться не мог…

И я принялся в красках описывать свое утреннее приключение.

Евгений с минуту слушал молча, потом начал кусать губы, затем расхохотался.

– Знаешь, Ваня, твоя первая версия про коврик больше похожа на правду. Вторая никак не катит. Ну ты меня насмешил… Говорящий матрас! Кот Василий! Мазохистка Лена! Книги писать не пробовал? Крутая у тебя девушка, Ваня, до полудня из койки не отпускала… Вылезай, приехали, нам на пятый этаж.

Я молча пошел за Протасовым. Иногда правда кажется такой невероятной, что вам никто и не верит. Хотя, положа руку на сердце, как бы я сам отреагировал, услышав из уст приятеля рассказ про болтливый матрас, видя его щеку и шею, покрытые синяками?

Мы с Евгением подошли к ресепшен, полицейский показал медсестре удостоверение.

– Горкина Марфа Ильинична где лежит?

– В первой вип, – испуганно ответила девушка. – Вы к нам из-за того, что старушку с покойной перепутали? Бабушка не сердится, ей в знак извинения предоставили лучшие условия в клинике, еду из ресторана возят. Мы жутко стараемся! Давайте отведу вас?

– Сами найдем, – отмахнулся Женя. – Где дверь?

– За моей спиной, – прошептала медсестра, – палата усиленной заботы.

– Прямо как твой матрас, Ваня, – усмехнулся начальник полиции и постучал в белую дверь.

– Войдите! – крикнули изнутри.

Мы очутились в просторной комнате, где на столе и подоконнике стояли вазы с цветами.

– Рад, что вы в добром здравии, – загудел Протасов. – У вас тут прямо как у актрисы в день премьеры, клумбы повсюду.

Марфа Ильинична махнула рукой:

– Сначала похоронить меня решили, потом поняли, что ошиблись, и потащили веники. И от главврача, и от остальных. На каждом открытка. Оно, конечно, неприятно, что меня за мертвую посчитали, да главврач пообещал: если скандала не подниму, всегда бесплатно в коммерческом отделении лечить будет. Но я всем довольна. Вона палату какую выделили – царскую!

– Вас дочь навещала? – спросил Евгений. – Хорошо, когда родной человек заботится.

– Она все из-под палки делает, – мигом начала жаловаться на Елену мать, – пока не наорешь – не пошевелится. Я таблетки пить не собираюсь, химия это. По мне лучше травяной настой, он полезней. Дочь должна его мне каждый вечер варить. Так еле дождешься, пока росомаха к плите встанет.

– Отказываться от современных медикаментов, показанных при гипертонии, заменять их чаем из сена – глупость, – не выдержал Протасов.

– Мы к вам не по поводу неприятного инцидента в клинике, – перебил я Евгения, глядя на букет, к которому прикололи открытку с текстом: «Уважаемая Марфа Ильинична, желаем вам здоровья! Надеемся, что ваше пребывание в нашем отделении было комфортным. До скорой встречи. С любовью к вам, коллектив морга».

– Мы уже в курсе, что тот, кого все называли отцом Дионисием, никогда не был священником, – перешел к делу Протасов, – он музыкант по имени Никита Слонов, настоящий церковно-служитель погиб в аварии.

Лицо Марфы стремительно изменило цвет от бледно-серого до бордово-красного. А полицейский сурово продолжал:

– Тот испуганный мальчик на шоссе, которого подобрал Тарасов, наверняка был Максимом Брякиным. Он погиб в аварии, Никита видел его труп. Вы вместе с матушкой Ириной и Филиппом Петровичем Ветровым замели следы – сбросили в карьер автомобиль музыкантов, оставив их тела внутри, похоронили настоящего отца Дионисия и монашку. Почему вы так поступили? И что с ребенком Лизы? Его тело тоже скинули в карьер или погребли вместе с батюшкой? У вас на душе не скребло потом, когда на онемевшую от горя Елизавету смотрели, а? Вы не хотели рассказать ей правду, ведь матери могло стать легче. Это страшно, когда ребенок умирает, но еще ужаснее, когда судьба его неизвестна.

Марфа Ильинична стала комкать край одеяла.

– Мы думаем, что смерть Никиты Слонова, который несколько десятилетий успешно прикидывался батюшкой, связана с той аварией, – уточнил я, – его настигло прошлое.

Горкина вскинула голову.

– Он не изображал священника, а стал им. Все придумала матушка Ирина. Ах, да ни черта вы не поймете, потому как нехристи некрещеные! Мы в разных мирах живем! – воскликнула старушка.

– Все же попробуйте объяснить, – попросил я. – Нехорошо, что отца Дионисия самоубийцей называют. Народ верит, что батюшка случайно упал. Надо найти того, кто его убил, столкнул с колокольни.

– Мы постараемся сохранить тайну того, что случилось в день приезда Никиты, – пообещал начальник полиции, – но нам надо знать правду.

– Не бросался отец Дионисий вниз. Не мог он с собой покончить, – отрезала Марфа. – И сам по доброй воле на верхотуру бы не полез. Высоты очень боялся.

– Похоже, вы единственная в Бойске, кто все знает, – усмехнулся Протасов. – Пожалуйста, помогите очистить имя отца Дионисия. Пусть он и не настоящий священнослужитель.

– Нет, он истинный батюшка, – перебила его Марфа. – Матушка Ирина с ним спустя некоторое время к Алексию, настоятелю монастыря в Тригорске, ездила. И все ему поведала. А тот посвятил Дионисия в иеромонахи. Знаете хоть, кто это такой?

– Нет. Но вы же нам объясните? – попросил Евгений.

Я откашлялся.

– В православии это монах, имеющий сан священника. Простой мирянин, который пришел в монастырь и стал подвизаться сначала трудником, послушником, потом иноком. Далее, если он достоин, его постригут в монахи, человек даст обет безбрачия, послушания, нестяжательства. Обычный мирянин, некогда пришедший в монастырь трудником, может стать иеромонахом, священником. И тот, кто был ранее женат и потерял жену, может стать иеромонахом, дав обет безбрачия.

Полицейский приоткрыл рот, слушая меня. А Марфа Ильинична внезапно сменила гнев на милость.

– Вижу, ты человек воцерковленный, хорошо сейчас все объяснил. Значит, поймешь нас. Ладно, слушайте. Если что не поймете, спрашивайте. – Я осторожно включил в кармане диктофон, Марфа Ильинична не заметила моего движения, начала говорить как по писаному…

Отец Владимир родился в семье священнослужителей, его папенька, дед, прадед – все в разное время были настоятелями храма в Бойске. Фамилия их в миру Сидоров. Если вокруг церкви обойти, увидишь, что там все упокоены: отец Иоанн, отец Лука, отец Марк, отец Петр… И отец Владимир теперь там. Монахами они никогда не были, все женились, дети у них были, всем Господь сыновей посылал. Отец Владимир единственным ребенком в семье был, и у него самого с матушкой Ириной наследников не получилось. Храм в Бойске в советские годы все закрыть пытались, но каждый раз, когда над церковью тучи сгущались, родитель Владимира ехал в Москву и говорил:

– Род Сидоровых много столетий в Бойске служит. Есть ли в России еще одна такая династия? У меня сын Владимир в семинарии учится, потом приход наш примет.

И храм не трогали, аргумент работал. А что мог батюшка Владимир говорить? На нем род заканчивался. Даже если взять кого на воспитание, уже конец. Тут кровь важна.

Отца Владимира очень печалило отсутствие детей. На момент, когда со здоровьем у него стало совсем плохо, в Бойске была жалкая кучка прихожан, священник понимал: едва он отдаст Богу душу, храм закроют, сделают в нем какой-нибудь склад. Из-за его бесплодия погибнет церковь, в которой несколько столетий служили Сидоровы. И тогда отец Владимир решился на отчаянный шаг. Он знал, что у его отца имелся младший брат, который не общался с родственниками и был далек от религии. Батюшка навел справки, выяснил, что у него есть двоюродный брат журналист, коммунист, а у того растет сын Игорь. Отец Владимир решил поговорить с племянником и… неожиданно узнал, что тот поступил в духовную семинарию. Священник поехал в учебное заведение и встретился с молодым человеком. Игорь поразился, узнав, что в его роду были одни священнослужители, и только его дед и отец стали мирянами, даже не держали дома икон.

– Вот почему меня так тянуло к Богу! – воскликнул он.

Отец Владимир прослезился. Теперь он был спокоен за судьбу храма. Батюшка добился приема у церковного руководства, ему пообещали, что священник из рода Сидоровых непременно получит приход в Бойске…

Я не удержался и перебил рассказчицу:

– Вот почему Роза, мать Игоря, один раз в запале крикнула сыну про педагога Нефедова, что тот кровь дураков в нем разбудил. Она знала историю семьи и поняла, что ее сын получил генетику дяди, с которым журналист Палач никогда не общался.

Горкина не обратила внимания на мои слова, продолжала.

…Игорь стал отцом Дионисием и собрался приехать к месту службы, но у его жены начались преждевременные роды, на свет появилась семимесячная Катя, которую сразу положили в специальный бокс. Супруга молодого батюшки, к сожалению, умерла, а отец Владимир скончался, не дождавшись своей смены. Матушка Ирина кинулась в Москву и вернулась домой радостная: Катя крепла, врачи более не опасались за ее жизнь. Новый батюшка вот-вот должен был прибыть в Бойск.

И вдруг на пороге дома священника появился длинноволосый бородатый парень с младенцем. И это был не отец Дионисий.

Марфа Ильинична показала на меня пальцем и спросила:

– Понимаешь, что ощутила матушка Ирина?

– Ужас, – ответил я. – Сидоров погиб, другого священника не пришлют, храм закроют. Конец всему. Предки отца Владимира и он сам рыдают на том свете.

– Парень выглядел совсем плохо, – продолжала Марфа. – Матушка Ирина его уложила в постель и кликнула нас с Филиппом. Мы ей самые близкие люди были. Филиппу она крестной матерью стала, а мне так просто как мама любимая. Помчались мы на шоссе к месту аварии. Одну машину с телами парней Ветров в карьер спихнул. Найти ее там невозможно было, в том месте все, как в болоте, тонет, глина утягивает.

– А через тридцать лет назад отдает, – пробормотал Евгений.

Глава 41

Горкина сложила руки на груди.

– Отец Дионисий и монашка мертвы были, мы похоронили их около красивой ели. Мальчик же… Ну, тут другая история начинается.

– Говорите, – поторопил Евгений.

– О-хо-хо, – вздохнула Марфа, – столько лет я молчала… Но ладно, сейчас открою рот. Ленке моей ничего уже не будет, Елизаветы нет.

– При чем тут ваша дочь? – не понял я.

Старушка села в кровати чуть повыше и снова завела рассказ…

– Не хотела я, чтобы она из деревни в Москву уезжала. Столица плохое место для девушки. А училка ее, Вера Ивановна, голову дочке задурила, дескать, голос у нее уникальный, надо учиться, Ленка станет мировой знаменитостью, богатой, уедет жить за границу. Совсем ее развратила глупыми разговорами. Какой такой у нее голос? Обычный! Но Ленка прямо ум потеряла, только и разговоров у нее было, как она в Италию поедет. А потом дура-училка домой к нам приперлась и при девочке разговор завела. Мол, в Москве есть училище, куда берут иногородних школьников с семи лет, типа интерната для особо талантливых в музыке. И Лену мою туда приняли. Я аж онемела. Как? Экзамен она не сдавала, документы не подавала. А Вера Ивановна говорит: «Мы с Леночкой сюрприз вам сделать хотели. Я ее вместо занятий на конкурс свозила, московские педагоги от нее в восторге. Собирайте скорее вещи, завтра в столицу ее повезу». У меня прямо язык отнялся. А Ленка козой скачет, кричит: «Хочу в Москву! Буду петь! Уеду в Италию!» Наконец я обрела дар речи и не сдержалась, сказала идиотке оглашенной, училке глупой, что про нее думаю. Объяснила ей, что моя дочь одна в капище жить не будет, у нее есть мать, чай, не сирота моя девочка, чтобы в приюте поселиться. И не надо нам пения, уйдите вон, потому что где сцена, там разврат. Елена в истерику, а Вера Ивановна пригрозила: «Нажалуюсь на вас, вы талант дочери гробите». Да я балду выгнала. Уже не те времена на дворе были, чтобы парткома бояться.

Марфа взяла с тумбочки бутылку воды и начала жадно пить прямо из горлышка.

– Понятно теперь, почему вы обрадовались, когда Елизавета предложила вам обучение дочери у нее на дому, – вставил я свое слово в рассказ старушки.

– Да, идея мне понравилась, – подтвердила Горкина. – Детей мало, учителя столичные не чета нашим деревенским, и Веры Ивановны с ее бзиком про гениальную оперную певицу рядом не будет. Ленка стала ходить к Брякиной. О-хо-хо, не бывает сливы без косточек…

Максим очень противным оказался. Отец воспитывал мальчика наследным принцем, сын так себя и ощущал. Папаша объяснил ему: «Толя, Гена и Лена твои рабы, они за мои деньги учатся, обязаны тебе ботинки чистить и в ноги кланяться». Мальчишка натурально над ребятами издевался. На глазах матери он сладким пряником прикидывался, а как Елизавета отвернется, из него черт наружу лез, свинья хрюкающая. Лена все время мне на него жаловалась.

Когда Макс исчез, Марфа сразу сообразила: дети что-то ужасное сделали. И в тот же вечер устроила своей дочери допрос с пристрастием, ремень взяла, отстегала ее по попе. Девочка заплакала и сквозь слезы правду выложила.

Оказывается, мальчики одну доску на заборе расшатали, лаз для себя сделали. Таким образом юные безобразники смогли в лес тайком бегать. Елизавета думала, что дети на заднем дворе играют, а они туда только зайдут – и вскоре совсем в другом месте оказываются. Но в тот роковой день они остались на детской площадке. Максим сел на качели и велел Лене:

– Раскачивай.

Вместо нее за цепь взялся Гена.

Макс заорал:

– Я ей приказал!

– Она девочка, – ответил Палкин.

Максим завизжал:

– Я что сказал? Делайте, как я хочу! Вы здесь для того, чтобы мне прислуживать! Вот пожалуюсь папе, он вас выгонит!

И плюнул в Лену. Прямо в лицо ей угодил. У Горкиной гнев всколыхнулся, она изо всей силы качели ногой пнула. Те резко назад подались, Максим не удержался, упал. Начал вставать, и тут деревянное сиденье, которое помчалось обратно, угодило ему прямиком в лоб. Брякин рухнул замертво, по его лицу полилась кровь.

Ребята перепугались, стали тормошить пакостника, но тот не шевелился. Все же они маленькие еще были, побоялись, что их накажут, и поступили совершенно по-детски – попытались скрыть происшествие. Взяли мальчика, вытащили через дыру в заборе в лес, отволокли подальше, сами не помнили куда, наткнулись на яму, бросили товарища в нее, забросали ветками…

– Дочь покаялась поздно вечером, – тяжело вздохнула Горкина-старшая. – Сначала я растерялась, не знала, что делать, и тут матушка Ирина примчалась, сообщила о том, что случилось на шоссе на Ведьмином повороте. Я Лену дома заперла, велела никому не открывать. Матушке ничего про то, как дети Максима убили, не сообщила. Не до моих откровений ей было. Да и не находила я в себе сил признаться, что дочь моя убийца. Ведь как все выглядит? Кто Максима с качелей столкнул? Горкина. И кого к ответу призовут? Всю жизнь дочке поломают, в спецшколу отправят. Я этого для нее не хотела.

Пожилая женщина помолчала и снова вздохнула.

– Ладно, уж скажу вам сейчас совсем честно. Муж-то мой в психиатрической лечебнице умер. Я об этом никому в деревне не рассказывала, все думали, что Антон от рака постоянно лечится, а он в психушку укладывался. У него припадки гнева случались. Как накатит – убить всех хочет. Через пять минут настроение изменится – всех обожает. Называется болячка «биполярное расстройство». Как на качелях человек живет, ровного, нормального настроения у него нет: то всех кругом зарезать-задушить собирается, то любит до икоты. Обидчивый, злопамятный, мстительный мужик. Упокой Господь его душу… Ленка вся в отца, только в крайности не впадает. Но если чего ей хочется, своего добьется, к цели паровозом прет. Думаю, ненавидела она Максима люто, вот и спихнула пацана с качелей. Плакала, конечно: «Мамочка, я случайно». Да только мне кажется, что нарочно она его сбросила, именно убить хотела. Разумеется, я молчала обо всем. Пусть про свою дочь правду знала, а все ж в лапы милиции отдавать ее не собиралась.

Марфа Ильинична расправила одеяло на коленях.

– Когда мы отца Дионисия и монашку похоронили, матушка Ирина в обморок упала. Однако быстро в себя пришла, хотя было видно, что ей плохо. Я Филиппу сказала: «Уводи ее, а я вещи священника соберу и принесу». У него всего-то одна сумка была, она раскрылась, все высыпалось. Филипп напомнил: «Парень этот, Никита, говорил, что еще мальчик на переднем сиденье лежал. И где он? Куда подевался?» Ни в автомобилях ребенка не нашлось, ни на дороге. Ну я и предположила: «Наверное, он в обмороке был, а потом очнулся и удрал. Беспризорных много нынче». Ветров «жигуленок» с телами москвичей уже сбросил в карьер и тарантайку тарасовскую к оврагу отогнал. Потом матушку Ирину на мотоблок усадил, ей совсем нехорошо стало, и уехал. Я начала хабар собирать.

– Подождите, – остановил Горкину Протасов. – А где же находился водитель? Валерий?

– Его там не было, – пояснила Марфа. – Машину мы сразу узнали, поняли, чья она, но самого хозяина за рулем не обнаружили. Ветров тракториста увидел, когда матушку вез, тот на околице сидел – лицо безумное, глаза навыкате. Филипп перепугался: Валерка-то отца Дионисия со станции вез, а ну как начнет всем рассказывать, что священник погиб! Ветров к Тарасову бросился, давай его расспрашивать: «Что случилось? Почему у тебя вид такой странный?» Тракторист ему вроде разумно отвечает: «Стоял у вокзала, думал, может, подвезу кого… А как я сюда-то попал? Где мой драндулет?» Память ему отшибло. Напрочь. Как день провел, внятно рассказывал, и как на станции был, тоже не забыл. А дальше – пустота. И умер он через пару дней.

Горкина сцепила пальцы в замок.

– Как Тарасов до околицы добрался? Почему мы его не заметили, когда к месту аварии неслись? Спросите чего полегче, не знаю. О чем раньше-то я говорила?

– Вещи вы стали собирать, – напомнил я.

– Верно, – кивнула Марфа. – Запихиваю их в сумки и вдруг слышу: «апчхи!» Господи, перепугалась я до ужаса! Развалюха тарасовская пустая, в ней точно никого нет, мертвые убраны, на дороге тоже никого, кругом лес. Как я со страха не умерла! И вдруг опять: «апчхи». Только тогда я под тарантайку заглянуть догадалась. И вижу, Максимка там прямо в грязи лежит. Я его еле-еле вытащила, мальчик ко мне прижался и тихонечко так заговорил: «Лена меня убить хотела. Ой, такая страшная стала… Сбросила с качелей, а когда я упал, села мне на грудь, душить начала, горло сдавила… потом камень схватила, в лицо била… Мальчики ей помогали…» И рассказал, как он потом в яме какой-то очнулся, еле вылез, пошел по дороге, увидел машину, проголосовал, та и остановилась.

Глава 42

Марфа Ильинична прижала руки к груди.

– Я его слушаю и понимаю: он не врет. На шее у парнишки синяки, прямо пальцы отпечатались, видно, что его за горло держали. Да и весь он израненный был… Думаю: значит, в Ленке моей отец-псих ожил, вот она на Максимушку и накинулась. А Винкин с Палкиным, как дикие звери, унюхали кровь и бросились Брякина добивать. Если честно, мне сынок Лизкин не нравился совсем – противный мальчишка, заносчивый, хамоватый, барина из себя корчил. Но о чем я в тот момент думала? О дочери своей, которая сначала соученика до смерти избила, а потом вместе с товарищами в лес его оттащила и спрятала. Очнулся мальчонка, жив… А Ленка считает его мертвым… Она убийца. Один раз человека жизни лишила, значит, и во второй сделает… Вот где страх-то! Как же мне поступить? Если Максима домой отвести, малый все матери расскажет. Ведь отец Дионисий при нем погиб. И наши разговоры тут он слышал, знает, что мы с Филиппом и матушкой Ириной затеяли. Ой как неладно получилось! Я у мальчика спросила: «Кто тебя на шоссе подхватил? Знаешь их?» Брякин ответил: «За рулем был дядя Валерий, я около него на сиденье залез. А сзади сидели поп, который вместо отца Владимира будет, и еще тетенька. В нас другой автомобиль врезался». И говорит, говорит… А я только все больше пугаюсь: Максимка все знает, очень умный ребенок, не по годам развитый, непременно разболтает правду. Храм закроют, мою Ленку в спецшколу заткнут, на всю жизнь на ней клеймо «убийца» останется, на работу ее никуда не возьмут, замуж она не выйдет… Ну и…

Старуха замолчала.

– Вы его убили, – подсказал Евгений.

Горкина перекрестилась.

– Господь с вами, я на такое не способна! Отвела мальчика к матушке Ирине. Объяснила ему: «Не надо ночью маму будить, пусть поспит до утра спокойно». А он в ответ: «Ненавижу ее, дуру, надоела. Отец тоже идиот!» И давай на родителей жаловаться, какие те плохие.

– Так куда делся мальчик? – не выдержал я. – Домой он не вернулся. Елизавета его до конца своих дней искала, вам двери дерьмом мазала.

– Где ребенок? – добавил Евгений.

– Он не хотел к матери и отцу возвращаться, – жалобно протянула Горкина. – И безостановочно твердил: «Ленка меня убить хотела, я чуть не умер. В машине все разбились. Я очнулся один, услышал шум мотора и залез под автомобиль, страшно было очень. Расскажу, как вы «Жигули» в карьер столкнули. А поп своего младенца отдал дядьке, велел унести. Я все слышал! Только говорить и двигаться не мог. Я всех ненавижу, вашу Ленку первую».

– Почему Максим залез под машину? – спросил я. – Наоборот, следовало к людям бежать, помощи просить.

– Умом-то он был почти взрослый, – вздохнула Марфа, – но в остальном ребенок, стресс же испытал сильный. Сначала его моя Ленка и Гена с Толей убить пытались, в яме похоронили, затем он в аварию попал. Пришел в себя, услышал, как умирающий священник просит Никиту младенца и Евангелие матушке Ирине отнести. Когда Слонов ушел, Максим один с трупами остался и сознание потерял. Столько всего на семилетку свалилось… Даже здоровенный мужик, испытав то, что Максимке довелось, из седла выпал бы. Потом мальчишка очнулся, выбрался на дорогу, а там другой автомобиль с покойниками. Жуть! Хотел убежать, а тут мы на мотоблоке тарахтим. Брякин испугался очень и под машину залез, затаился.

– Да скажите вы наконец, куда пропал ребенок? Что вы с ним сделали? – не удержался и прикрикнул на больную старуху Протасов.

– Я его к матушке Ирине привела. Рассказала ей, что случилось, как на исповеди все выложила. Филиппа в избе не было, Никита спал, вдвоем мы шептались. Матушка великая травница была, она Максима чаем напоила, и мальчик крепко заснул. Утром она позвонила своей подруге, которая настоятельницей монастыря была. Там приют работал для беспризорных детей. Из обители приехали и увезли спящего Макса, тот так и не проснулся.

Марфа Ильинична натянула одеяло повыше.

– В общем, хорошо все устроилось. Монастырь, куда мальчика взяли, находился в глухомани, не то в Псковской, не то в Новгородской области. Туда трудно доехать, вокруг лес, болота. Осень, зиму, весну обитель отрезана от мира, только летом, когда нет ни снега, ни дождей, дорога нормальная. Мальчику там хорошо было, его правильному научили, к Богу привели…

Я молча слушал, как старуха, оправдывая себя, рассказывает о прекрасной жизни, которая ожидала Максима Брякина в приюте.

– Не могла матушка Ирина поступить иначе, – вещала Горкина, – ребенок всем правду про смерть отца Дионисия непременно сообщил бы. И что потом? Храм закрыли бы, и отец Владимир на том свете со всеми прежними настоятелями слезами умывался бы. Нет-нет-нет! Нельзя было этого допустить. Мы спасали нашу церковь. Она главнее всего. Знаете, какой из Никиты священник получился? Он в Господа сразу поверил, в один миг. При нем ремонт сделали, школу воскресную открыли, клуб построили, прихожан стало очень много. И о каждом отец Дионисий заботился. Постник оказался великий, за весь день два огурца съест да кусок хлеба черного, водой запьет и доволен. В одной рясе годами ходил. Единственное, что он себе покупал, это книги.

– И пластинки, – добавил я.

– Нет, – возразила Марфа, – диски ему люди дарили. Прознали, что батюшка музыку любит, и несли. А как отец Дионисий пел…

Старуха закатила глаза.

– «Пресвятууую песнь припеваючеее…» Когда он напев исполнял, все плакали. Хор наш в Москве первое место на конкурсе получил…

– А деньги? – резко прервал Марфу полицейский.

Та осеклась, заморгала.

– Мешки из-под мусора, – добавил я. – С долларами, с драгоценностями?

Марфа Ильинична выпрямилась, показала рукой на окно.

– Гляньте туда! Купола сияют, храм отреставрирован, котельная новая. Приходской дом огромный построен, там и библиотека, и классы воскресной школы, и кружки шитья-вязания, танцам всех учат. Вот куда те средства пошли. Мы «Жигули», где парни лежали, осмотрели, багажник открыли… Мамочки! Казна целая! Погрузили все на мотоблок. Когда Никита очнулся, матушка Ирина ему сказала: «Деньги и золото у меня в чулане. Что со всем этим делать прикажешь?»

Марфа оборвала рассказ, мы тоже не проронили ни слова. Пауза затянулась. Наконец я решил нарушить молчание:

– Значит, валюта пошла на ремонт храма? Украшения продали, вырученное тоже в церковь вложили?

– Все до копеечки, – заверила бабка. – Через несколько месяцев после тех событий отец Дионисий и Филипп на два дня уехали и привезли очень много ассигнаций, мы их два дня считали. Они тоже на благие дела пошли: клуб построили, самодеятельный театр организовали, лекторий для тех, у кого разные психологические проблемы открылись, паломнические поездки устраивали, два автобуса для них купили. Куда только не ездили и до сих пор катаемся. Один раз аж в Израиль слетали. Тридцать прихожан в путешествие отравилось.

Я закашлялся. Так вот куда делись наворованные парнями «Ронди Кар» средства…

– Потом у нас жертвователи милосердные появились, – не утихала Марфа. – Молва о том, что в Бойске служит очень прозорливый батюшка, до Москвы добежала, поехали к нам разные люди, и среди них много богатых. Да уж, таких, как отец Дионисий, редко встретишь. Он ночь напролет Неусыпную Псалтирь читал, иногда сутками не ложился, молился за всех. Праведник великий!

– Мы уже сообразили, что он прямо святым стал, – прервал Марфу Протасов. – Неужели вам не было жаль Елизавету? Она же по сыну убивалась!

– Максиму во сто раз лучше в обители было, чем с такими родителями, – отрезала бабка. – И зря вы Лизку несчастной считаете. На людях-то она роза, а мне письмо лживое сунула. Гадюка! Играла со мной, как кошка с мышью.

– Какое письмо? – оживился я.

Горкина потерла ладонью лицо.

– Год после пропажи Максима прошел, может, чуть больше, когда Брякина под дверь моей избы листок засунула. Там всего пара фраз, но наизусть я их все равно не помню. Смысл такой: прости, Марфа, ненависть мне глаза затмила, поэтому я гадости делала. Мне приснился отец Владимир, он сказал, что Максик жив, но ему очень тяжело, надо за него день и ночь молиться. А если я буду вас с Ленкой изводить, мои слова до Господа не дойдут. Прости великодушно, больше никогда зла тебе не причиню, пообещала это отцу Владимиру. Да только через какое-то время опять дверь моей избы в дерьме оказалась. Вот же мразь! Сначала одно говорит, потом совсем другое делает.

– Когда это случилось? – поинтересовался я.

– Дочка собиралась в Москву, хотела учиться пению. Как раз школу заканчивала и в консерваторию намылилась, дура. Все никак слов училки про свою гениальность забыть не могла. А я ее не пустила. Вот тогда Брякина и принялась за старое. Гадила нам года два. Потом прекратила. Недавно вот снова за старое взялась. Почему я ей по башке дала-то? Поверьте, не хотела убивать. Я же вам рассказывала, руку она мне с ухмылкой протянула… А у меня нервы на пределе, дверь-то опять измазана.

– Почему вы не отпустили дочь на учебу? – осведомился я.

Марфа вытаращила глаза.

– Вот и глупость вы спросили! Объяснила уже: отец-псих в Ленке ожил, на Максима накинулась, била, душила. Такую далеко от себя нельзя отпускать, бед натворит. Нет у нее никого особого таланта. А в столице один разврат, нельзя ей туда, погибнет. Ой, что-то у меня голова сильно заболела… Кружится все, вижу плохо…

Аппарат у кровати Горкиной запищал.

Старушка закрыла глаза, и в ту же секунду в палату вошел врач.

– Разговор окончен, у больной давление резко поднялось. Уходите.

Мы с Евгением вышли в коридор и двинулись к лифту. Начальник полиции вынул из кармана телефон и протянул мне.

– Читай, тут отчет эксперта. Записка, получив которую Лиза Брякина поспешила к Марфе, чтобы помириться, была напечатана на пишущей машинке «Колибри». Такая сейчас не продается, а вот в советские времена была весьма популярна. В конце восьмидесятых ее легко можно было купить. Посмотри, где одна из машинок до сих пор стоит… Ты все понял?

– Да, – кивнул я. – И нам необходимо срочно поговорить с человеком, который имеет к ней доступ.

– Срочно не получится, этой личности сейчас дома нет. В Москву укатила, – уточнил Евгений.

Я пожал плечами.

– Но ведь вернется.

– А куда денется? – хмыкнул Протасов.

– Екатерина мне сказала, что кожаная куртка с черепом из стразов на спине есть только у Павла Ветрова, – заметил я, – у подозреваемого такой нет.

– Верно, – буркнул Евгений. – А помнишь, что нам Филипп Петрович говорил? Подкладка красилась, он ее бензином протер и под навес на улице выветриваться повесил.

У Протасова зазвонил телефон. Начальник полиции выслушал кого-то и помрачнел.

– Иван Павлович, есть новость: Анатолий Винкин погиб.

– Как? – воскликнул я.

– Его родители умерли, семьи у Анатолия не было, жил один. Сегодня вышел на балкон покурить и – упал. Вроде Винкин находился в состоянии алкогольного опьянения… Ты ж понимаешь, что следующий Палкин? – воскликнул Евгений и вновь схватился за свой мобильный.

Глава 43

– Здравствуйте, дорогие гости, – пропела Елена, впуская нас в дом. – Уж извините, может, все-таки завтра вы со мной побеседуете? Сейчас уже поздно. Хотя, ей-богу, не понимаю, чем помочь могу. Все, что знала, рассказала.

– Долго вас не задержим, – пообещал Протасов, бесцеремонно входя в комнату, – остался один маленький вопрос.

– Понимаем, что вы устали, – заговорил я, – ведь с раннего утра на ногах. Мы по дороге к вам Иванову встретили, и Раиса сказала, что видела вас ни свет ни заря, мол, в шесть утра Елена на первой электричке в город подалась.

– Ну конечно, Иванова все знает, – рассвирепела Горкина, – шесть глаз у нее, десять ушей и четыре языка.

– Чем в Москве занимались, если не секрет? – осведомился начальник полиции.

Елена гордо вскинула подбородок.

– Что ж, не стану свой успех скрывать. Говорила уже вам, меня отобрали для участия в шоу «Голос народа», сегодня был первый съемочный день. Начало в девять, но надо было еще платье подогнать по фигуре, прическу сделать, макияж. Вот и пришлось отправиться раненько.

– Удачно все прошло? – спросил я.

– Еще как! – радостно заявила Горкина. – Из тридцати участников осталось десять. Я среди них. Непременно получу первое место. И добьюсь своего, стану известной певицей, уеду в Италию.

– Марфе Ильиничне это не понравится, – поддел дочь Горкиной Евгений.

– Мать мне жизнь поломала, – взвизгнула Елена, – к юбке своей привязала.

– Да, она вас, совсем маленькую, в интернат при музыкальном училище жить не отпустила, – кивнул я, – в консерваторию поступить не дала.

– Верно, – покраснела Горкина. – Но сейчас не в ее власти мне помешать. Когда тело-то для похорон отдадите?

– Никогда, – улыбнулся Евгений. – Потому что жива ваша матушка.

– Вы с ума сошли? – взвизгнула Елена. – Мне сказали…

– Ошибка вышла, – вздохнул полицейский, – я пришел просить прощения. До вас сегодня весь день дозвониться безуспешно пытались.

– На съемки нельзя мобильный брать, – машинально заговорила Лена, – он в сумке лежал, а та в гримерке осталась. Трубка у меня древняя, только звонить можно, в ней непринятые вызовы не видны.

– Вы вроде не рады, что мать обнять можно, – заметил я.

Горкина опомнилась.

– Нет-нет, я счастлива! О, мама жива! Просто это… внезапно… неожиданно… я ошалела. Неужто она правда жива?

– Да, Марфа Ильинична в порядке. В клинике перепутали документы двух больных, поэтому огорошили вас дурной вестью, – пояснил Протасов, усаживаясь на стул. – Скоро ваша мать вернется домой. Ох, думаю, она сделает все, чтобы вы отказались от шоу.

– Нет! – завопила Елена. – Нет! Все! Хватит! Она меня шантажировала, говорила: «Если уедешь в город, я всем расскажу, как ты…»

Горкина резко замолчала. Я усмехнулся.

– Как вы убили Максима? Вы это хотели сказать?

Елена заплакала. Протасов положил перед ней свой телефон.

– Вот эту записку, напечатанную на старой машинке, в день своей смерти получила Брякина. Читаю вслух: «Лиза! Хватит нам воевать. Вчера был день рождения Максима. Приходи сегодня, помянем мальчика. Я ошибалась насчет тебя, теперь знаю правду. Хочу тебя обнять. Твоя Марфа». Вот почему Лиза, улыбаясь, протягивала вашей матери руку при своем появлении в вашем доме. А Марфа Ильинична сочла поведение Брякиной изощренным издевательством, и у нее сорвало крышу. Кстати! Ведь Елизавета после исчезновения сына примерно год только пачкала дверь вашей избы фекалиями, не так ли? А все следующие гадости делали вы. Чего вы добивались? Хотели, чтобы мать согласилась уехать жить в Москву? Мы поняли это потому, что створка покрывалась дерьмом в те моменты, когда мать не отпускала вас заниматься пением, и начинался новый «виток гадостей от Лизы», хотя Брякина была ни при чем. Так?

– Да, – прошептала Елена. – Сначала я думала, что мамаша поймет: Елизавета жить нам тут не даст. Умные Винкины и Палкины сразу удрали, а мы остались. Но мать… она… она…

Я решил помочь Горкиной.

– …всякий раз говорила: «Лена, ты убила Максима, я расскажу об этом людям, если ты уедешь в Москву».

– Да! – застучала кулаком по столу Елена. – Она сумасшедшая! Психопатка! Церковная маньячка! Почему не желала место жительства сменить? Была у нас такая возможность, она храм бросить не хотела, служила матушке Ирине собакой. Макса я просто с качелей столкнула. Ну, побила его немного. Ребенком была, глупым, злым. Так ведь я не одна гадкого мальчишку лупила. Потом мы с ребятами испугались, в яму тело бросили. И всю жизнь, всю жизнь, всю жизнь мне этот детский поступок исковеркал! Мать меня к себе приковала.

– Когда замаячил шанс стать участницей телешоу, вы решили его не упустить, – остановил поток ее жалоб Евгений. – Напечатали на старой машинке, которая до сих пор стоит в вашем кабинете в клубе, письмо от имени матери и подбросили его Елизавете. Вы знали, что Брякина придет к Марфе, а та, увидав ее у себя в доме, потеряет самообладание и бросится на нее.

– Не думала, что она убьет Лизу, – заплакала Елена, – даже не предполагала этого.

– Да ну? – воскликнул я. – А мне кажется, вы старательно подталкивали мать к преступлению. Дверь опять испачкали. Нарочно в сенях на место веника острую кирку поставили.

– Нет-нет-нет! – зарыдала Елена. – Я просто… хотела… я думала… Мне казалось, что она начнет нервничать, давление подскочит, тут как раз Брякина мириться заявится, и у матери инсульт случится. Она умрет, а я на шоу выступать буду. Тогда больше никто меня не станет шантажировать убийством Максима. Нельзя человеку целую жизнь из-за детского проступка зачеркнуть. Вы не представляете, какая моя мать сволочь! Вы ж не в курсе, что устроили она, Филипп Петрович и матушка Ирина. Максим-то жив! Да-да-да! Жив!

Елена рассказала о происшествии, которое тридцать лет назад случилось на шоссе. Мы с Протасовым молчали.

– Она меня обманывала! – кричала Лена. – Держала все при себе, отлично зная, что Максим живет в интернате при монастыре. А их святой, всеми обожаемый отец Дионисий самозванец!

В конце концов Горкина разрыдалась.

– Лена, давайте поговорим спокойно, – попросил я. – От кого вы узнали правду про отца Дионисия?

Лена молчала.

Я решил задать ей другой вопрос:

– Это ведь вы явились ночью к отцу Дионисию и попросили его прийти в церковь? Так?

– Да, – прошептала дочь Марфы. – Но мне велели. Меня вынудили.

– Кто? – уточнил я.

Елена закрыла глаза.

– Незадолго до того дня я мать обманула, сказала, что поехала в Благотворительный фонд на совещание. Но ей не надо нервничать, все нормально, я же решаю денежные вопросы для ее любимой церкви, помощь выклянчиваю. А сама рванула в Москву, чтобы заявку на участие в шоу подать. Провернуть это удалось быстро, я обрадовалась, что не задержалась, поспешила на вокзал, и тут – звонок. Я решила, что меня с телика ищут, что-то в моих бумагах не так. Но это оказался незнакомый мужчина. Он сказал: «Елена Горкина? Нам надо встретиться. Прямо сейчас. Парк «Красная Пресня». Жду вас через час у входа».

Вот уж я удивилась! Стала вопросы задавать, но он не отвечал, твердил: «Приезжай, и поговорим». Я ему заявила: «И не подумаю даже спешить к не пойми кому, не знаю зачем. Хоть до утра там стойте, не дождетесь меня». А он спокойно в ответ: «Имеешь полное право на такое поведение, но если тебя через час в условленном месте не будет, завтра я приеду в Бойск и расскажу местной газете, что ты, Ленка, с Максимом Брякиным сделала. И место покажу в лесу, куда тело бросила».

Горкина прижала ладони к щекам.

– Я чуть не умерла, услышав это. Крикнула: «Вы кто?» А мужчина рассмеялся: «Приезжай – узнаешь». И я поехала. И разве что замертво не упала, когда увидела, кто стоит у входа в парк. Это был он, Максим, я его сразу узнала. Вы не поймете, что я пережила…

Елена начала рассказывать о злоключениях Брякина, о том, что помнила сама и что поведал ей бывший соученик. Кое-что нам с Евгением уже было известно: падение мальчика с качелей, попытка Елены убить Максимку, похороны в яме…

В момент аварии на шоссе Макс потерял сознание, потом очнулся, увидел трупы, услышал тарахтение мотоблока… Перепуганный насмерть, он решил, что это Лена, Толя и Гена едут его убивать. Не надо удивляться, что ему в голову пришла такая мысль и не возник вопрос, откуда дети могут знать, где его искать, – вспомните, какой стресс мальчик пережил. Он хотел убежать в лес, но ноги его не слушались, а тарахтение мотора становилось все громче. Максим успел лишь заползти под автомобиль и затаился там. Лежа под машиной, он прекрасно слышал все разговоры взрослых, хоронивших отца Дионисия, монахиню и сталкивавших в карьер машину с трупами музыкантов. Максим понял, что затеяли приехавшие, и точно бы все рассказал людям. Да только он заснул в доме матушки Ирины, одурманенный настоем, и очнулся в интернате при монастыре, где у него началась другая жизнь.

Игуменья Софья была очень строга с воспитанниками. Дети жили в суровых условиях, времени на отдых у них не было: молитвы, учеба, послушания. Даже самые маленькие работали. Удрать из обители было невозможно – вокруг болота, через лес не пройти. Единственная проезжая летом дорога с наступлением осени до следующего года становилась непроходимой. Монастырский люд жил натуральным хозяйством. Когда Максиму исполнилось шестнадцать, ему пришлось покинуть интернат. Юноша растерялся – он ведь был не приспособлен к жизни в миру. Поэтому пошел в мужской монастырь, где стал сначала трудником, потом послушником. Хотел ли Максим служить Богу? Наверное, нет. Но он не знал, как жить в обычном мире. Монастырский уклад был ему хорошо знаком, образования не было, жилья тоже. Куда деваться?

В обители юноша оставался не по зову сердца, а от безнадежности. Настоятель Алексей понимал, что у парня нет крепкой веры, но симпатизировал сироте, бывшему воспитаннику приюта. Когда Алексей умер, его сменил настоятель Ферапонт, человек жесткий, который вскоре выгнал маловерующего Брякина из монастыря.

Молодой человек шатался по разным городам, приехал в Подмосковье, стал бродить по сельским храмам, и в конце концов его приютила добрая старушка. Одинокая бабушка и никому не нужный парень объединились в семью. Максим нанимался на разную черную работу, его благодетельница получала небольшую пенсию, имела огород. Так они и жили.

Спустя пару лет Макс Брякин нанялся уборщиком на вокзал. Как-то раз он нашел на скамейке оставленный пассажиром журнал, стал его читать. Это оказалось издание для финансистов, там было интервью с Владимиром Геннадьевичем Брякиным, владельцем банка. Корреспондент задавал много личных вопросов, Владимир откровенно на них отвечал: он сейчас живет в Лондоне, куда уехал со своей семьей после смерти отца. Нет, он не родной по крови Геннадию Брякину, у которого в жизни было много горя, в частности, он лишился своего любимого сына Максима, который пропал в семилетнем возрасте во время прогулки. Геннадий Андреевич долго горевал, потом решил усыновить ребенка. Выбор его пал на двенадцатилетнего Володю. «Мне невероятно повезло, – признался банкир. – Как многие сироты, я спал и видел, что обретаю семью, но и мечтать не мог о таком отце. Я обожал своего приемного папу – он дал мне образование, любовь, поддерживал материально».

Максим прочитал статью несколько раз и ощутил невообразимый приступ гнева. Почему его ни разу не посетила мысль, что надо искать родителей? Ответ прост: игуменья Софья сказала ему, будто те умерли. Что матушка могла соврать, мальчику даже в голову не пришло. И долгие годы Максим считал себя сиротой. Увидев фото Геннадия Андреевича с Владимиром и прочитав интервью, он узнал, что его отец до недавнего времени был жив, воспитывал чужого мальчишку. А почему родители не искали его, Максимку? Наверное, по той же причине, что и он: кто-то сообщил им про смерть сына.

Елена умолкла, а я спросил:

– Максим Брякин решил отомстить людям, из-за которых попал в приют?

Горкина прошептала:

– Да. Он не хотел возвращаться в Бойск, опасался, что его там могут узнать. Хотя спустя столько лет кто бы понял, что неизвестный мужчина тот самый пропавший когда-то Максимка? Я его узнала, потому что видела почти каждую ночь во сне. Правда, Лиза-то была жива, уж мать-то, наверное, могла бы сообразить, что перед ней выросший сын, если б столкнулась с ним на улице. Знаете, он ее ненавидел и когда о ней заговорил, весь аж затрясся. Мне Брякин сказал: «Будешь мне помогать – останешься в живых. Откажешься… Я-то тебя пальцем не трону, но все вокруг узнают, что ты – убийца. Я случайно жив остался».

– Это Максим велел вам привести отца Дионисия в церковь? – уточнил начальник полиции.

– Да, – подтвердила Лена. – Храм на самой окраине стоит, за ним сразу лес начинается, поэтому там домов больше не построили, деревья вырубать нельзя.

– Значит, это вы были тем человеком в приметной куртке, который постучался в дом священника и кому тот открыл дверь, – вздохнул я. – Неудивительно, что Екатерина ошиблась, вы худая, высокая, вас можно издалека с внуком Филиппа Петровича перепутать. Как вы раздобыли одежду Павла Ветрова?

Дочь Марфы тяжело вздохнула.

– У моей матери слух, как у горной козы. Ляжет вечером спать, вроде храпит, но если я входную дверь приоткрою, сразу орет: «Ленка, куда намылилась? Чего делать собралась?» Она бы точно услышала, если б я на улицу ночью пошла, могла за мной проследить. Поэтому я вылезла в окно своей спальни. Во всем домашнем, легко одетая. Куртки и пальто у нас в сенях висят, да туда не попасть. Скрипнет дверь, и мать проснется. Я подумала, что в свитере не замерзну, но тогда такой холод стоял, что через секунду окоченела. Гляжу, во дворе Ветрова под навесом куртка на веревке висит. Я ее сняла, накинула и помчалась к отцу Дионисию. Сказала ему: «Батюшка, там мужчина у церкви ждет, просит, чтобы вы с ним поговорили».

– И он пошел? – не поверил я. – В поздний час? Не стал вас ни о чем расспрашивать?

Елена покачала головой.

– Отец Дионисий всегда любому человеку на помощь спешил. Катя переживала, что он почти не отдыхает. Один раз я мимо дома батюшки шла и в окно открытое услышала, как она говорила: «Папенька, да не кидайтесь вы по первому зову-то. Вот и сейчас к Ивановым пошли. Сначала расспросили бы Семена, почему его мать сама в церковь на исповедь не идет, а сына за вами прислала. Вы совсем спать перестали». А батюшка ей ответил: «Если у кого-то есть во мне надобность, то я отправлюсь к страждущему. Что же касаемо сна, то Иоанн Крестьянкин[12] по два часа в сутки веки смеживал, а то и вообще без отдыха обходился. Не дерзаю себя с ним сравнивать, не достоин даже пыль с ботинок отца Иоанна стряхивать. Пример привел, чтобы ты поняла: для помощи людям Господь всегда силы даст, сон тут ни при чем».

– Итак, вы проводили священника к Максиму. Дальше что? – уточнил Евгений.

– Брякин велел мне домой уходить, – прошептала Елена. – А я завернула за угол храма и осталась. Слышала их разговор. Брякин отца Дионисия во всех своих несчастьях обвинил, кричал: «Ты меня в машине бросил, убежал. Взял бы с собой, и не попал бы я в приют, к маме бы вернулся». Обозвал его самозванцем, который не имеет права служить. Рассказал, как под машиной лежал и все разговоры слышал… Батюшка у него прощения попросил, сказал, что позже был законно признан иеромонахом и рукоположен в сан, что всей своей жизнью хочет отмолить зло, которое причинил кому-либо раннее. Но чем больше отец Дионисий каялся, тем злее делался Брякин. Мне очень хотелось выбежать и сказать: «Оставь батюшку в покое, он ни в чем не виноват, мальчика в автомобиле мертвым посчитал. И в интернат не он тебя отправил, а матушка Ирина с Марфой Ильиничной. Вдова отца Владимира уже на том свете, а моя мать жива, вот к ней и предъявляй претензии». Но я побоялась выйти, осталась там, где стояла. В конце концов Макс заявил: «Тебя тут святым считают, ты храм из руин поднял, о людях заботишься. Выбирай: или сейчас идешь на колокольню и сам прыгаешь с нее, или я всем рассказываю правду – что священник обманщик, самоучка, после аварии, которую его друг устроил, раненого ребенка на дороге бросил, и тогда тьма народа погибла. Люди много лет исповедовались и причащались у антихриста, гореть им всем за это в аду».

Рассказчица умолкла, сжав пальцы в замок. Мы с Евгением не нарушали тишину. Ждали. Наконец Горкина снова заговорила:

– Отец Дионисий у него спросил: «Если я выполню ваше условие, то вы уйдете и более никогда в Бойске не появитесь? Не станете моих прихожан смущать? Перед Божьим храмом скажите правду». Максим ему в ответ: «В отличие от тебя, обманщика, я в монастыре воспитан и пред иконой, которую сейчас над дверью вижу, лгать не стану. Да, твоя жизнь в обмен на душевное спокойствие паствы. Решай. Я не убийца, поэтому хочу, чтобы ты сам себя за зло, всем причиненное, покарал. Не кинь ты меня тогда в машине, это я бы сейчас в Лондоне жил и банком владел». До меня донеслось тихое звяканье, это батюшка ключи вынул, потом дверь на колокольню заскрипела. Максим засмеялся: «Иди, иди, если и вправду грехи отмолил, Бог тебя спасет, на руки возьмет, не разобьешься». Я убежала… очень страшно стало.

Протасов в упор посмотрел на Елену.

– Не верю я, что вы случайно куртку Павла схватили. Небось подумали: вдруг кто на пути встретится, так пусть на Ветрова подумают. Да зря старались. Пашино алиби подтвердилось, он в ту ночь в трактире пел, никуда оттуда не уходил, и тому полно свидетелей, я с управляющим говорил. Хм, значит, не ошибся эксперт, отец Дионисий прыгнул сам, никто его не сталкивал и не сбрасывал с высоты. Но самоубийством это нельзя назвать. Никак нельзя.

Полицейский задумчиво смотрел куда-то в сторону. Потом перевел взгляд на Горкину.

– Елена, есть еще вопрос. Вы сказали матери, что видели на своем огороде фигуру в розовой куртке, а вскоре невдалеке от вашего дома оказался труп Филиппа Петровича. Но! Накануне дня, когда был убит старик, к Ивановой, регенту хора, заходила Брякина. Раиса понимала знаки, которые делала Елизавета, к тому же та еще могла написать текст на бумаге. Лиза объяснила, что пролила на свою верхнюю одежду едкую жидкость, и пуховик «умер». Иванова дала Лизе черную «аляску», которую кто-то из милосердия принес для бедных в церковь. Так что вы не могли на следующий день видеть Брякину в яркой куртке с перьями. Никак не могли. Она ходила в другой одежде. Итак, вопрос: зачем вы соврали? У меня есть и ответ: вы сами напали на Филиппа Петровича и решили перевести стрелки на Брякину. По вашему мнению, она прекрасно подходила на роль убийцы, ее ведь почти все сумасшедшей считали, которая Горкиных тиранит.

– Я не хотела, – зарыдала Елена, – это вышло случайно. Мама велела песку на грядки накидать, так как считает, что это хорошо, если снега нет. А я и не спорю. Без толку ей объяснять, что глупость сделать приказала, лучше выполнить. Куча у нас во дворе пленкой прикрыта, да все равно слежалась, я кирку взяла в сарае, чтобы песок отковырять. И тут Ветров-старший подошел. Остановился около меня, задудел: «Елена, а ведь это ты в Пашкиной куртке ходила. Тебя Катя в окно видела, а не внука моего непутевого. Я это только сегодня сообразил, когда ты в мою избу пришла. Приметил, что свитер у тебя испачкан, на рукавах и на спине бордовые разводы. Пачкается ведь подкладка кожанки, Пашка вон рубаху свою испортил. Я решил беде помочь, взял куртенку, протер ее бензином и повесил выветриться. Так три дня делать надо, раз в сутки, тогда тип-топ получится. А ты схватила куртку, когда она еще не перестала краситься. Вот твой пуловер и испачкался. Ты носила прикид Павлухи в ночь, когда отец Дионисий погиб, куртка только тогда во дворе висела, на следующий день я ее в бане устроил. Зачем батюшку в храм ночью повела? Молчишь? Не желаешь крестному правду доложить? Ох, чую, непотребство ты устроила. Но пусть с тобой родная мать разбирается. Сейчас с Марфой поговорю…» И пошел к нашему дому. Я не хотела его убивать! Даже не думала о таком! Остановить старика решила, а руки мотыжку схватили, не знаю почему. Вот просто взяли и – бумс ею по спине соседа… Дед упал. Гляжу, умер он. А я скачком к сараю, кирку хотела спрятать. И тут мать из окна заорала: «Сколько тебя просить можно? За смертью только посылать… Когда еще велела песок набросать, а ты только сейчас мотыжку взяла, лентяйка хренова!» Она подумала, что я пару секунд как вышла. И что делать? Филипп-то Петрович в огороде лежит. Я испугалась и крикнула про розовую куртку с перьями. Честное слово, не хотела на Брякину стрелки переводить… как-то так… само получилось…

Елена умолкла.

– Затем вы вернулись к телу старика и подняли шум, – договорил Евгений.

– Ну… это… просто на помощь позвала, – протянула Лена, – нельзя ведь покойника лежать оставить…

– Как же вы не заметили, что пуловер испачкали? – только и смог спросить я.

– Так когда от церкви прибежала, в темноте его снимала, – захныкала Горкина, – свет не зажигала, опасалась, вдруг мать увидит полоску под дверью и заглянет в мою комнату. А когда назавтра к Филиппу Петровичу пошла, натянула его и заметила разводы.

Лена начала бить себя кулаком в грудь.

– Вот же я дура! Поленилась переодеться, решила, не в гости, не на свадьбу иду, а к соседу-крестному. Всего-то и дел – мать велела Филиппа Петровича позвать кран на кухне починить. А поменяла бы я свитер, Ветров и не догадался бы ни о чем. Никого я убивать не хотела!

– Кроме родной матери, – не выдержал я. – Надеялись до инсульта ее довести.

– Максим к вам более не обращался? – сухо спросил Протасов.

– Нет-нет-нет, – затвердила Горкина, – он мне позвонил потом. Всего один раз. Сказал: «Заруби себе на носу: я в Бойске не появлялся. Не стану пока тебе мстить, хоть ты меня когда-то убить хотела. Но помни, что могу в любой момент про все рассказать. Живи дальше и дрожи каждый день: вдруг правда откроется? А я ее обязательно на свет вытащу. Когда? Не знаю. Ты жди. Ответишь тогда и за то, что с качелей меня сбросила, душила, камнем била, и за то, что отца Дионисия к месту смерти привела. Кстати, а ведь это ты, Елена, убийца батюшки». И этот гад противно заржал.

– Номер телефона Максима дайте, – потребовал я.

– У меня его нет, – всхлипнула дочь Марфы.

– Скажите адрес, – попросил я.

– Не знаю его, – зашмыгала носом Лена. – Максим ничего конкретного о себе не рассказал, только то, что у старухи живет и в церкви убирается. А в какой, не сообщал. Ой, мне так плохо… Ужасно плохо, жутко плохо… Спать совсем перестала, глаза закрыть страшно. Завтра очередная съемка телешоу, вдруг от бессонницы голос пропадет?

Протасов встал.

– Не уверен, что вы сможете принять участие в намеченном мероприятии.

– Почему? – заморгала Елена.

– Вам следует проехать со мной в отделение, – объявил полицейский.

– Зачем? – искренне удивилась Горкина. – Я же все честно рассказала, не скрыла правду. Нет-нет-нет, я не могу, есть дела поважнее, чем с вами кататься. Я должна выиграть, стать первой на шоу…

Эпилог

– Значит, отец Дионисий, вернее, тот, кто носил это имя, предпочел совершить грех самоубийства, но не ввергнуть прихожан в ужас сообщением о том, что они исповедовались и причащались у священника-самозванца, – вздохнул Борис, ставя передо мной чашку с латте. – Хотя он позднее стал настоящим батюшкой.

– Да, – согласился я. – Никита Слонов искренне поверил в Бога и все последующие после аварии годы истово проповедовал христианские истины. Кроме того, он отдал все награбленные деньги на восстановление храма, на нужды церкви и прихожан, раскаялся во всем содеянном. Да, одно время он вел службу, не имея на то права, но потом стал иеромонахом. Настоятель, который постригал его, определенно все знал. Лже-отец Дионисий давно покаялся в обмане. Но он никак не мог сообщить правду пастве, это подорвало бы веру людей, могло отвратить их от церкви. И давайте вспомним, что в деле еще были замешаны матушка Ирина, Марфа Ильинична, Филипп Петрович. Нет, настоятель храма никак не мог предать свою историю огласке. Да и как признаться, что церковь восстанавливалась на краденые деньги? Поэтому он предпочел прыгнуть с колокольни.

– По-моему, его поступок нельзя считать суицидом, – сказал Борис, – священника вынудили так поступить.

Я сделал глоток кофе.

– Сегодня Евгений Протасов едет к высокому церковному руководству за советом. Думаю, его попросят не разглашать правду. Версия, что у батюшки на колокольне закружилась голова, случился инсульт, весьма удачна. Полицейский придумает объяснение тому, с чего вдруг отец Дионисий полез на верхотуру, ну… может, решил сам проверить, нужна ли реставрация звонницы…

– Что будет с Еленой? – поинтересовался секретарь.

Я поставил чашку на блюдце.

– Сложный вопрос. Пока ответа на него нет. За то, что она в детстве столкнула Максима с качелей и избила его, ее не привлечешь к ответу. Тем более, что и срок давности истек. А вот что делать со смертью отца Дионисия и Филиппа Петровича? Ведь именно Елена привела батюшку к Максиму. Но адвокат посоветует ей говорить: не знала, что задумал сын Елизаветы.

– Легко можно было догадаться, что озлобленный на священника Брякин приглашает его ночью на встречу отнюдь не для того, чтобы угостить чаем, – рассердился Борис. – Ладно, предположим, вызов и сопровождение отца Дионисия ночью к храму сойдет ей с рук. Но Филиппа-то Петровича она убила! Надеюсь, за это Горкиной ответить придется?

Я отвернулся к окну.

– Если Евгения попросят замять дело с самоубийством Слонова, то как объяснить, почему Горкина напала на Ветрова? Ее молчание могут купить обещанием свободы.

– Ясно, – нахмурился секретарь. – А Максим? Как его найти?

Я пожал плечами.

– Я говорил сегодня с начальником полиции, он своим звонком меня рано утром разбудил. Пока я спал, Протасов развил бешеную активность, но не преуспел. Брякин – человек-невидимка, он вроде и есть, но его нет. Нигде не прописан, официально не работает, не имеет кредиток, мобильного телефона.

– Вот уж воистину человек-невидимка, – согласился Борис. – Однако Анатолий Винкин умер. И подозреваю, без Максима тут не обошлось.

Я посмотрел на лежащую на полу Демьянку.

– Геннадий Палкин предупрежден о возможной опасности, его охраняют сотрудники полиции. И еще новость: Марфа Ильинична ночью умерла. На этот раз она и правда скончалась. Инсульт.

– Надо было ей не чай травяной, а таблетки пить, – вздохнул Борис.

В комнате повисла тишина. Я решил сменить тему беседы:

– Демьянка по-прежнему не может сидеть?

– Нет, – грустно ответил Борис, – все врачи, все академики-профессора в один голос твердят: здорова собака. И тем не менее…

– Странно, – протянул я и услышал звонок в дверь.

Секретарь пошел в прихожую, я погладил Демьянку по голове.

– Что же с тобой, а?

– Со мной? – раздался за спиной голос Николетты. – Со мной все прекрасно. Он тебе уже нажаловался?

Я повернулся к маменьке.

– Добрый день! Не думал, что ты так рано приедешь в гости.

– Эй, куда ставить-то? – спросил из коридора грубый мужской голос.

Меня охватило беспокойство.

– Ты не одна?

– Это не человек, – отмахнулась маман, – грузчик, вещи носит.

– Чьи? – испугался я.

– Мои, – ответила Николетта. – Тебе муж звонил?

– Твой? – уточнил я.

– Чей еще? – вскипела маменька. – Я развожусь…

– О нет! – испугался я, вмиг поняв, что в случае разрыва брачных уз о госпоже Адилье снова придется заботиться мне. – Владимир Иванович прекрасный человек! Второго такого не найти! Он тебя очень любит. Подумай, как плохо жить одной.

– И выхожу замуж, – продолжила Николетта.

– За кого? – похолодел я.

– За веселого человека. За такого, с которым не скучно. За Фреда. – Маменька заулыбалась.

Я лишился дара речи. Борис, наоборот, утратил свой дар корректно молчать.

– С ума сойти! Не делайте этого!

– За Фреда, – гордо повторила Николетта. – Мы с ним одной крови, он и я!

Теперь хорошее воспитание покинуло и меня.

– Ну да, Фред – это Маугли из дикого леса телевидения и мира фэшн-бизнеса.

– При чем тут мультик про Маугли? – спросила маменька, никогда не читавшая Киплинга.

– Вы меняете вежливого, обожающего вас и очень богатого супруга на не пойми кого? – продолжал Борис. – Опомнитесь! Это опрометчивый шаг!

– Мне Владимир хуже касторки надоел, скучный ужасно, – затараторила Николетта. – Вава, мы временно поживем у тебя. Потом, когда мой муж-зануда съедет из моего особняка, вернемся туда. Не смотри на меня так! По закону при разводе жене отходит половина всего. Молчать! Вава, купи шампанское, да не дрянь дешевую, которую сам из скупости пьешь. В гостевую, олух, вещи неси!

Последнее замечание адресовалось грузчику.

– Нет-нет, – поспешно возразил я, – с удовольствием отдам вам свою спальню, там на кровати прекрасный новый матрас.

Борис отвел глаза в сторону, а я продолжал улыбаться. Ни за что не расскажу маман, что пока сам сплю в гостевой. Мастер Сергей вроде наладил матрас, но я боюсь на него ложиться, а времени купить новый у меня пока не нашлось.

В дверь снова позвонили. Мы с Борисом одновременно вышли в прихожую, секретарь открыл створку. В холл вплыла Эмма Эмильевна Розалиус.

– Поскольку ваша собака продолжает стучать когтями по полу, мешая мне работать, я купила ей валеные сапожки, – объявила соседка. – Иди сюда, дорогая, надену их на тебя.

Демьянка послушно приблизилась к даме.

– Сядь и дай переднюю лапу, – велела соседка.

– Она не может сесть, – пояснил я, – у нее что-то с хвостом. Опускается на филейную часть, взвизгивает и вскакивает.

– Вы злой человек! Немедленно отведите несчастную к врачу! – возмутилась Розалиус.

– Побывали у всех светил, – пояснил Борис, – никто не может поставить диагноз.

– Да уж, кругом одни неучи! – отрезала Эмма Эмильевна и начала рыться в шерсти Демьянки.

Собака взвизгнула, Розалиус ойкнула.

– Так и знала! Вот она! Кнопка. Канцелярская. Запуталась в собачьей шерсти. Сейчас кнопки делают из пластика, но ножка у нее очень даже острая. Со мной похожая история была. Ужасно в одной паре туфель правая нога болела. Стольких врачей обошла – никто не помог. А потом сын рукой внутри туфли пошарил и нашел причину – там гвоздик торчал.

– Кнопка… – повторил Борис, глядя на ладонь соседки, где лежала розовая пупочка с остроконечным «хвостиком». – Просто кнопка? А нам такие диагнозы ставили! Например, нейрофасциальное воспаление мышечных волокон среднезадней поверхности обеих задних лап. И это еще не самое страшное. Но все смотрели хвост, и никто не глянул на… э… филей, а проблема была в нем. Просто кнопка, которая запуталась в шерсти? Не верю своим ушам!

– Ну тогда поверьте глазам, – велела Розалиус. – Вот он, ваш ужасный диагноз, у меня в руке.

– Почему никто из ветеринаров не додумался порыться у псинки в шерсти? – недоумевал я. – Надо же, Демьянку обследовали на разных аппаратах, и ни один не заметил кнопку!

– Да потому, что все доктора исследовали только хвост, – подытожил Борис. – Исключительно хвост. И ничего, кроме хвоста.

– Эй, ты уронил мой кофр! – заорала Николетта. – О боже, мир состоит из ленивых кретинов, представителей племени попоруких мутантов!

Эмма Эмильевна попятилась.

– Все, я удаляюсь… Иван Павлович, деньги за войлочные сапожки, всего-то семьдесят тысяч рублей, занесете потом, чек в пакете. Псинка не должна снимать обувь днем. Да и спать тоже в ней пусть укладывается.

– Сколько стоят валенки? – подпрыгнул Борис.

– Сущую ерунду, – отмахнулась Розалиус. – Уже сказала – семьдесят тысяч. Весь набор. Четыре штуки.

– Зачем надо было такие дорогие покупать? Наверное, есть валенки намного дешевле, – остановил я Эмму Эмильевну.

– Разве можно покупать в подарок дрянь? – оскорбилась та.

– Так это презент! – обрадовался секретарь. – Спасибо. Но зачем тогда чек?

– Приношу вам дар, а вы оплачиваете, – объяснила Розалиус. – В Европе все так делают.

– Но мы живем не в Европе, а в России подарки отдают бесплатно, – заспорил Борис. – И за столь большую сумму, извините, валенки нам не нужны.

– Они необходимы мне! – рассердилась соседка. – Мне нужна тишина!

– А платить за это придется Ивану Павловичу? – окончательно вышел из себя секретарь.

Розалиус закатила глаза и удалилась, всем своим видом демонстрируя негодование.

– Где балбес грузчик? – заорала маменька. – Вава, рысью вниз к машине с вещами! Сию секунду найди лентяя! Живо!

Я вышел на лестничную клетку и медленно двинулся по ступенькам, проигнорировав лифт. До слуха долетал резкий голос маменьки, распекавшей всех и вся. Милые дамы, понимаю, что мой совет не будет вами воспринят серьезно, но все же рискну его дать. Всякий раз, когда вы открываете рот и начинаете кого-то ругать, знайте: злые, обидные слова характеризуют вовсе не того, в чей адрес вы их направляете, – они выдают ваш характер. Чем больше в вас хорошего, тем меньше плохого вы видите в других людях.

– Иван Павлович, – сказал Борис, догоняя меня, – хочу отдать Эмме Эмильевне валенки. Ведь мы не просили ее их покупать. Семьдесят тысяч за лапти для собаки? Это нонсенс!

– Лапти для собаки и даром нонсенс, – усмехнулся я.

– А кто вам звонил? – вдруг спросил секретарь.

– Когда? – не сообразил я.

– Ну, в самом начале. Кто вам сказал, что причину смерти отца Дионисия надо искать в деле пропавшего мальчика Максима? – уточнил Борис.

– Не знаю, – признался я. – Мы с Протасовым думаем, что это был сам Максим. Он ухитрялся следить за всем, что происходит в Бойске.

– Как? – удивился помощник.

– И снова ответ отрицательный – понятия не имею, – сказал я. – Или… Черт возьми, Елена! Брякин с ней регулярно связывался, и она ему сообщила, что Катя наняла детектива Ивана Павловича Подушкина. Сыну Елизаветы очень хотелось, чтобы вся история вылезла наружу, поэтому он мне и позвонил анонимно. И как я раньше не догадался?

– Странно, что Максим, желая открыть всем правду про отца Дионисия, не пошел в «Желтуху», – удивился Борис. – Сей листок заплатил бы ему…

Договорить секретарь не успел – у меня затрезвонил мобильный.

– Вава! Вава! – заверещала из трубки Николетта. – Скорей домой! Живей! Со всех ног несись!

Голос у маменьки звучал так странно, что я полетел вверх по ступенькам, перепрыгивая сразу через четыре. Ворвался в квартиру и увидел Николетту, которая уставилась в телевизор.

– Вава! – закричала матушка. – Про тебя в программе «Скандал недели» говорят, слушай!

Я рухнул в кресло. Я и «Скандал недели»? Это просто невозможно.

Через полчаса сидевший около меня Борис шепнул:

– Иван Павлович, вы как?

– Нормально, – тихо ответил я. – Посчитал, сколько раз меня назвали дураком. Получилось двадцать пять.

– Максим не пошел в «Желтуху», а обратился в телепрограмму, – протянул Борис. – Добился своего, рассказал-таки все про отца Дионисия. А заодно решил нагадить вам и Протасову. Надо немедленно звонить владельцу канала, пусть его корреспондент расскажет, где встречался с убийцей.

– Пресса не выдает информаторов, – пробормотал я, – Максима они ни разу не показали, только голос его все слышали. А вот мне, похоже, в ближайшее время лучше не высовываться из дома – мое фото демонстрировали постоянно.

– Теленовость живет один день, – утешил меня Борис, – завтра посудачат и забудут.

– Вава! – завопила маменька. – Отправляйся срочно в ресторан «Лермонтов» и забери там мой заказ. Вечером у нас суаре!

– Ты хочешь устроить вечеринку? – уточнил я.

– Конечно! – ликовала Николетта. – Мой сын телезвезда! Прибегут все – Кока, Мака, Зюка, Мока… Человек пятьдесят, думаю. Как здорово! Прекрасно! Фред восхищен! Он пригласит прессу! Я дам интервью! Расскажу, как сделала из…

Я стал отступать к двери и спешно ретировался из квартиры. На лестничной клетке меня догнал Борис.

– Иван Павлович, у меня есть к вам чудесное предложение. Давайте временно переберемся в ваш офис, а? Там много комнат, разместимся. А Николетта пусть останется в квартире. Полагаю, долго она там не проживет. С мужем она не разведется. Фред – ее временное увлечение. Он – как Демьянка. Помните, как ваша матушка целую неделю обожала собачку? И где теперь псинка? Живет у нас.

Мое дурное настроение растаяло без следа, я рассмеялся.

– Если проводить параллель между Демьянкой и Фредом, то маменька вскоре бросит Безумного, и он, родив одиннадцать детей, останется жить в моей квартире. Спасибо вам, Боря, отличная идея. Прямо сейчас устроим переезд в офис. Пойдемте, соберем вещи.

Я повернулся к входной двери и впервые не справился с обуревавшими меня эмоциями.

– Ну почему Николетта никогда не могла понять ни моего отца, ни меня?

– Иван Павлович, вы непременно встретите женщину, которая будет вас понимать, во всем поддерживать и всегда любить! – воскликнул секретарь.

Я молча вошел в квартиру.

Очень опасно встретить женщину, которая вас понимает, во всем поддерживает и всегда любит. Такая встреча заканчивается женитьбой.

Примечания

1

Скуфейка – черная шапочка, повседневный головной убор православного священника, монаха. – Здесь и далее примечания автора.

2

Трехканонник – молитва, три канона: покаянный Спасителю, молебный Пресвятой Богородице и Ангелу-хранителю.

3

Константин Сергеевич Станиславский (псевдоним), настоящая фамилия Алексеев (1863–1938 гг.), русский театральный режиссер, создатель знаменитой актерской системы, которую до сих пор используют во всем мире. Один из основателей МХАТа, первый народный артист СССР, автор книг, в том числе «Моя жизнь в искусстве».

4

litres.ru – крупнейший магазин электронных книг с приятными для покупателя ценами. Кроме того, на litres.ru имеется более 30 тысяч изданий, которые можно скачать бесплатно.

5

Песня «Таганка, тюрьма центральная». Предположительно написана до 1917 года. Автор слов и музыки неизвестен.

6

Песня «Ванинский порт». На авторство музыки и слов претендовало много людей, но оно так и не подтверждено.

7

«Ванька втрескался в Дуняшку…» Частушка. Автор музыки и слов неизвестен.

8

«Гляжу я в зеркало и ужасаюся». Автор музыки и текста неизвестен.

9

Цитата из речи Святейшего Патриарха Кирилла.

10

История Демьянки описана в книге Дарьи Донцовой «Авоська с Алмазным фондом».

11

Подробно об Элеоноре рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Букет прекрасных дам», издательство «Эксмо».

12

Архимандрит Иоанн, в миру Иван Михайлович Крестьянкин (11 апреля 1910 г. город Орел – 5 февраля 2006 г. Псково-Печерский монастырь). Около сорока лет был насельником Псково-Печерского монастыря. Один из наиболее почитаемых старцев Русской православной церкви.

Content

Дарья Донцова
Астральное тело холостяка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Эпилог

Примечания