Сергей и Дина Волсини

Алина

© Сергей и Дина Волсини, 2014

© Иллюстрации и дизайн обложки Сергей Николаев, 2014

* * *

Алина

– Ты меня любишь?

Алина прижалась ко мне еще крепче. Мне было жарко под тяжестью ее тела, но я продолжал лежать, весь опутанный ее руками, ногами, волосами.

– А я тебя очень люблю, – она громко чмокнула меня в плечо, в шею и куда попало. – Очень-очень!

Я знал, откуда в ней этот прилив чувств: завтра мы летели в Барселону, к ее сестре.

Алина мечтала об этом едва ли не с первого дня нашего знакомства. Ее сестра была на пятнадцать лет старше нее и была ей не только сестрой, старшей подругой, наставницей и советчицей, но кумиром и примером во всем – Алина ее обожала и обожествляла. Обо всем, что касалось сестры, она говорила с нескрываемым восхищением. Послушать ее, на свете не было женщины красивее, остроумнее и удачливее ее сестры. Все ей удавалось, во всем она преуспевала и всюду оказывалась лучше других. И даже имя у нее было необыкновенное – Лия. Меня поначалу удивляло, зачем Алина так уж превозносит сестру в моих глазах, для чего ей это? Ведь было очевидно, что она преувеличивала, у всякого из нас имеются недостатки. К тому же, продолжал удивляться я, неужели она не замечает, что, говоря о сестре в таком тоне, она сама то и дело оказывается в невыгодном положении?

В сравнении с сестрой она неизбежно проигрывает, неужели это ей не неприятно? Но Алину это ничуть не смущало.

– Так это же правда, – сказала она самым обычным тоном, когда я заметил полушутливо, что ей не стоило бы так уж очернять себя. И принялась заново убеждать меня в непревзойденных талантах сестры. Она уверяла, что, стоит нам познакомиться, я тут же соглашусь с ее мнением. И я понял в конце концов, что она верила в то, что говорила о сестре, верила искренне и прочно. Она действительно считала, что, вместе с другими женщинами мира, во всем уступает сестре, и убедить ее в обратном было невозможно. В представлении Алины иначе и быть не могло.

Чем теснее становилось наше общение, тем чаще слышал я о сестре. Еще не видя ее ни разу, я уже чувствовал, как она участвует в нашей с Алиной жизни – одобряет, осуждает, сомневается, предлагает, настаивает. Я видел это по Алине, по тому, как она радовалась или огорчалась, по тому, как менялся взгляд ее ласковых глаз. С самого начала в воздухе витала идея нашего знакомства с сестрой. За полгода, в течение которого наш с Алиной роман прошел отметку «свидания» и вылился в совместное житье в моей квартире, это стало чем-то само собой разумеющимся, словно все мы только и ждали подходящего случая увидеться. Сестра два года назад переехала в Барселону и жила там постоянно с двумя детьми, муж ее имел какой-то бизнес в Москве и ездил к ним так часто, как позволяли ему дела, так что наше знакомство должно было состояться в их испанском доме. Не будь этого препятствия, Алина бы уже давно представила нас друг другу. А так ей было неловко настаивать на поездке, я должен был пригласить ее сам. Наконец, где-то в середине весны, когда речь зашла о летнем отпуске, я предложил ей съездить куда-нибудь к морю. Алина только этого и ждала. С трудом дослушав мои предложения, она воскликнула:

– Поехали лучше в Испанию!

Я помялся немного, как будто не понимал заранее, чем все закончится, и Алина принялась уговаривать меня:

– Лия уже сто раз нас приглашала, она нас так ждет! И у мальчишек как раз каникулы начнутся. Будем гулять по Барселоне, там так красиво! Я там два раза была и ни разу почти ничего посмотреть не успела, все с младшим сидела, пока Лийка по своим делам ездила. А тут!.. И мама как раз там будет. Да нет, ты не волнуйся, – она схватила меня за руку, – мама нам не помешает. Наоборот, с детьми побудет, чтобы мы могли спокойно гулять. Ой, здорово как! Поедем?

Мы долго спорили, где будем жить. Алина непременно хотела, чтобы мы поселились в доме сестры. Почему-то она считала, что родственники обидятся, если мы, приехав к ним в гости, остановимся в отеле.

– Как я скажу им, что мы решили жить в отеле, а не у них? – спрашивала она, глядя на меня своими блестящими, округлившимися от страха глазами. – Что я им скажу? Что мы не хотим жить с ними?! Дом ведь у них большой, места для гостей хватает. У тебя будет отдельная комната. А я буду ночевать у мамы в комнате или в детской с Темкой, он обожает спать вместе со мной!

Видимо, в их семье так было заведено, и она боялась, что наше знакомство начнется с конфликта. Мне пришлось уступить, хоть я был не в восторге от перспективы жить в чужом доме и коротать ночи в одиночестве. Взамен Алина пообещала мне, что гостить у них мы будем ровно одну неделю, а после вдвоем отправимся путешествовать по стране.

Решено было ехать в июле. До середины августа я рассчитывал быть совершенно свободным от работы и намеревался всецело посвятить себя отдыху с Алиной и провести эти недели, что называется, с чувством, с толком. Я давно уже не отдыхал не спеша, приготавливаясь заранее, пожалуй, с тех самых пор, как перестал ездить в отпуск с женой. Последние два года я путешествовал по-мужски: собирался наспех и ехал куда придется, бросал в чемодан вещи, какие попадутся под руку, и бежал в аэропорт, в последнюю минуту решив присоединиться к компании друзей; я уже успел позабыть, до чего приятно бывает отправиться в путешествие с любимой женщиной. Алина радовалась как ребенок и строила планы, куда бы ей хотелось поехать и что посмотреть, и каждый вечер, придя домой, я находил ее, увлеченную очередным новым маршрутом. Я на все соглашался, она визжала от восторга и расписывала мне красоты, которые нам предстояло увидеть. Но вышло так, что мы поехали даже раньше, чем планировали.

В первые же дни июня на работе у меня вдруг выдалась свободная неделя. Лето только началось, дни стояли нескончаемые, долгие, белые, что было делать в Москве в эту пору? Бездельничать, да и только. И однажды, вернувшись вечером домой, я обхватил Алину и сказал:

– Нечего нам сидеть в городе. Поехали куда-нибудь.

– Как поехали? Куда?

– Куда-нибудь. Откроем летний сезон.

Она не хотела ехать со мной никуда, кроме как к сестре. Может, опасалась, что, съездив сейчас куда-то, я откажусь потом от поездки в Барселону, ссылаясь на дела. А может, просто настроилась ехать к сестре, и ничто другое ее уже не привлекало. И хоть я говорил, что это совсем уж не прилично – вдруг менять планы и приезжать к людям на месяц раньше, чем договаривались, Алина ничего и слышать не хотела. Я снова вернулся к идее остановиться в отеле неподалеку от их дома, так мы, по крайней мере, не стеснили бы хозяев своим неожиданным появлением. Но Алина и здесь была непреклонна. Созвонившись с сестрой, она мигом обо всем договорилась и, без до того возбужденная предстоящей поездкой, в оставшиеся дни только и делала, что кружила по квартире с горящими глазами, перекладывая с места на место стопки одежды и упаковывая чемоданы.

В Алине меня сразу привлек ее горячий неравнодушный характер. Она никогда не бывала спокойна; обрадуется чему-то, так сразу прыгает чуть не до потолка, кидается мне на шею, визжит так, что всему дому слышно. Помню, в первое время, когда я только перевез ее к себе, по вечерам она, завидев из окна мою машину, открывала настежь дверь и выбегала на лестничную клетку, чтобы броситься мне на шею, а потом вместе идти в квартиру – до того ей хотелось поскорее обнять меня, что она не могла вытерпеть и нескольких секунд, пока я войду в дверь. Позже я с трудом уговорил ее ждать меня дома, к огорчению наших соседей, привыкших наблюдать за нашими шумными встречаниями. Никто не радовался подарку или простому букетику цветов искреннее, чем Алина. Меня умиляло, как она возилась с цветами. Поставит их в вазу и давай обхаживать, поправлять, подрезать, чуть ли не разговаривать с ними, потом перенесет их со стола на тумбочку, оттуда на подоконник и обратно, выбирая место, где они смотрелись бы лучше, на ночь заберет с собой в спальню, а днем опять принесет в комнату и радуется, как ребенок, если цветы стоят по многу дней. Они действительно доставляли ей удовольствие. И так во всем.

Приглашу ее в известный ресторан в субботний вечер, глаза у нее засияют от радости, и весь день она будет оживлена предстоящим походом, будет вертеться у зеркала и примерять платья, а за ужином будет сидеть с прямой спиной, напряжена и торжественна, будет с восторгом оглядываться по сторонам, читать меню и теряться перед официантом, и будет смотреть на меня тем особенным взглядом, полным нежности, страстности, покорности и всего того, что делает мужчину счастливым.

Она не скупилась на проявление чувств и никогда не стеснялась ни с того, ни с сего в сиюминутном порыве обнять меня за шею и расцеловать или, проходя мимо, ткнуться губами в мою макушку со словами «до чего же мне все-таки повезло! Как же я тебя люблю!». Это была не какая-нибудь провинциальная неопытность, присущая некоторым барышням, готовым пищать от восторга по всякому поводу – отнюдь нет; с чужими Алина держала себя строго, даже замкнуто, и, не будучи знакомым с ней, невозможно было догадаться, сколь трогательной и сердечной она могла быть, оказавшись рядом с близким и, смею надеяться, любимым человеком. Со мной она была ласкова словно прирученный зверек, ее простодушная, бесхитростная доброта и живость чувств пленили меня.

Особенно приятно мне было видеть, что вся теплота ее сердца была направлена на нас двоих; когда мы бывали на людях, она не стремилась показать окружающим нашу близость и по-прежнему вела себя сдержанно, часто тушевалась, говорила мало и все больше пряталась за мою спину, предоставляя мне самому объясняться за нас обоих. Она не любила, когда ее расспрашивали о нас – о нашей жизни или о наших планах – вопросы подобного рода ее смущали, и шутки, нацеленные на нас, ее вовсе не смешили. Смелая дома, она совершенно терялась на людях, особенно когда дело касалось нас с ней, и не выносила ни прилюдных ласк, ни досужих разговоров о личном. Как и всякий другой мужчина на моем месте, я был этому несказанно рад. Ведь чаще приходится наблюдать обратное, когда женщина надевает маску благополучия в обществе, а дома наедине с мужчиной не скрывает своего раздражения и неприязни. Мне ли этого не знать! Последние несколько лет супружеской жизни мы оба с женой играли эти роли, находясь среди родственников или на деловом обеде, а потом, едва оказавшись дома, с облегчением расходились по разным комнатам, счастливые не видеть больше друг друга, и следующие два дня могли и словом не обмолвиться; давным-давно миновали те времена, когда она наряжалась для меня, а не для гостей, да и я, чего уж скрывать, вел себя не лучше. С Алиной все было иначе. С кем бы мы ни проводили время, нам не терпелось поскорее остаться вдвоем, и нигде она не казалась мне так трогательно хороша, как дома, когда расхаживала по квартире в своих розовых кружевных штанишках и напевала что-то себе под нос.

Когда я встретил Алину, мы с женой как раз разводились. Мы прожили в браке ровно десять лет и последние три или четыре года провели почти порознь, оставаясь парой только на людях. К тому времени мы оба уже знали, что развод наш неизбежен, мы уже чувствовали себя свободными друг от друга, но ни один из нас не ставил точку, не собирал вещи, не уходил из дома, и мы продолжали жить вместе, пожалуй, исключительно из привычного удобства. Во всяком случае, это можно было сказать обо мне: худой мир лучше доброй ссоры, думал я. Мы не ограничивали свободы друг друга, впрочем, это слишком громко сказано, за это время ни у меня, ни у нее не завелось ни одного сколько-нибудь серьезного романа. Детей у нас не было, и это тоже стало одной из причин расставания; поначалу я просил жену не торопиться с ребенком, позднее, когда она поставила вопрос ребром и я вынужден был уступить, выяснилось, что жена никогда не обладала здоровьем, чтобы родить самостоятельно, требовалась помощь врачей. Она схватилась за эту идею как за спасательный круг, я же, и до того не горевший желанием обзаводиться потомством, теперь, когда отношения наши дали трещину, и вовсе сдулся. После череды скандалов я предложил расстаться – не хотел и дальше удерживать ее от заветной мечты; она согласилась. Уже в спокойствии мы договорились о том, как будем делить нажитое, она наотрез отказалась от квартиры, сказав, что жить здесь без меня она не хочет, к тому же, ей необходима смена обстановки, и попросила оставить ей дачный домик и небольшую уютную квартирку, что до сих пор числилась за нами – наше с ней первое собственное жилье, к которому она всегда относилась с особенной любовью. Мы также обсудили, кому и в какой последовательности расскажем о нашем решении, как объясним наш развод родителям и друзьям, и здесь, надо сказать, у нее было множество условий, запомнить которые я был не в состоянии, одному предлагалось говорить одно, другому другое; остановились на том, что она сама займется этим, а я буду помалкивать до поры до времени.

С того разговора прошла неделя, потом другая. Ничего не изменилось, и мы по-прежнему жили вместе. Временами я замечал, как жена разбирает шкафы, упаковывает пакеты с вещами – и только. Минул год. Два или три раза она порывалась переехать, но что-то все время ее останавливало, то тесть слег с воспалением, то Новый год на носу. Наконец это случилось. Однажды, придя с работы, я увидел, что в квартире все перевернуто верх дном, как будто затеяли генеральную уборку; жена, взлохмаченная и возбужденная, с порога сообщила мне, что уезжает.

– Почему именно сейчас? – полюбопытствовал я.

Она бросила на меня уничижительный взгляд.

– Как всегда, ничего не замечаешь.

– А что я должен заметить?

Распрямившись, она встала передо мной во всей красе и произнесла с убийственной торжественностью:

– Я, между прочим, выхожу замуж!

Оказалось, она сошлась со своим инструктором по йоге. Удивительно, но сразу после ее отъезда в моей жизни появилась Алина. Я отлично помню, как это произошло.

Как и всякая женщина, покидающая мужчину, моя жена, уезжая, сделала все, чтобы следы ее присутствия не исчезли одновременно с ней, видимо, женское самолюбие не позволяло ей своими руками превратить бывшее семейное гнездо в холостяцкую берлогу. Она оставила меня в полном бардаке, с беспорядочно опустошенными полками, стопками своей старой одежды, книг, журналов и косметических баночек, разбросанных повсюду. Неделю я прожил, с трудом выуживая нужную мне вещь из груды ненужного хлама, а потом решился-таки навести порядок, пригласив для верности двух своих друзей. Один из них отказался прийти в последний момент, с другим мы полдня пили пиво и обсуждали мою жену, его жену, чужих жен и всех женщин в целом, и затем за каких-нибудь полчаса собрали и вынесли на помойку все, что могло бы помешать моей новой свободной жизни. Вечером он потащил меня на вечеринку, куда был приглашен и где надеялся втайне от жены встретиться со своей новой пассией; мы условились, что так я отплачу ему за помощь с уборкой – жене он сказал, что проведет весь вечер, утешая меня, покинутого и разбитого горем, и каждый раз, когда она звонила, он передавал трубку мне, чтобы я мог выслушать слова сочувствия, а она – убедиться, что ее муж со мной. На той вечеринке я и встретил Алину.

Она показалась мне совсем юной, намного моложе всей остальной компании, я дал бы ей не больше двадцати двух или трех лет. У нее были очень запоминающиеся глаза, продолговатые, чуть раскосые, жгучего горько-шоколадного оттенка и такие большие, яркие, что взглянув в них, невозможно было запомнить другие черты лица – лично я поначалу ни на что больше не обратил внимания, разве только на копну черных волос, крепившихся на затылке при помощи шпилек с разноцветными бусинами, которые оказывались передо мной, когда она отворачивалась. Она, несомненно, готовилась к вечеру и выглядела празднично, чем тоже выделялась среди всех; это также заставило меня думать о том, что она еще очень молода, ведь только в юности одеваешься нарядно просто так, на всякий случай. Свои и без того весьма выразительные глаза она накрасила чересчур черно, с густым слоем туши на ровно-изогнутых ресницах, из-за чего взгляд у нее был еще более удивительный, как у маленького испуганного олененка, и я подумал, до чего хорошо, должно быть, смотрятся эти глаза без косметики, естественно гармонируя со всем остальным лицом. Держалась она застенчиво; по-моему, ни с кем из присутствующих она не была хорошо знакома и из-за этого чувствовала себя не в своей тарелке, улыбалась шуткам, не понимая их, и растерянно осматривалась вокруг в поисках кого-нибудь, кто мог бы избавить ее от неловкого одиночества, так что когда я заговорил с ней, она откликнулась почти с благодарностью и сама предложила мне занять место рядом с ней.

Как и я, она очутилась здесь случайно и чувствовала себя чужой на этом празднике. Мы с легкостью разговорились, и тут я понял, что она была на редкость внимательной собеседницей. Рассказывала о себе самую малость, только то, чего требовал вопрос, и незаметно переводила разговор на меня, спрашивая «а вы как думаете? У вас тоже так было? По-вашему, это плохо?» А как она слушала! Заинтересованно, без тени кокетства, забыв об угощении и обо всем вокруг, обдавая меня прямым и немного детским взглядом своих чудесных огромных глаз; я и сам не заметил, как втянулся в беседу и стал с жаром говорить ей о чем-то. Как раз в такой момент к нам подошел мой друг.

– О, я вижу, ты попал в надежные руки. А еще не хотел идти! Теперь ты снова мой должник, – шутливо сказал он мне и обратился к Алине со всей серьезностью, – еле заставил его прийти сюда. Вы не смотрите, что он тут шутками сыплет. Это он так, бодрится. Вы уж, пожалуйста, позаботьтесь о нем, не оставляйте его одного. Ему сейчас как никогда нужна женская забота.

– Почему? – так же серьезно спросила его она.

– Он не сказал вам? От него только что ушла жена.

Так, с первых минут нашего знакомства Алина узнала обо мне всю правду.

Мой развод с женой, с одной стороны, был мне на руку и прибавлял очков в глазах Алины: мужчина, имевший опыт семейной жизни, всегда смотрится выигрышней, чем тот, что ходил бобылем. С другой, доставлял некоторые неудобства. Алина оказалась чуть взрослее, чем я подумал – ей было двадцать семь, мне только что исполнилось тридцать девять. По мне, так разница несущественная, однако Алина трактовала ее по-своему. Она все время сравнивала себя с моей теперь уже бывшей женой, и часто ей казалось, что она не так хороша, как жена, что ей недостает опытности, веса в глазах окружающих, успешной карьеры за плечами. Это было абсолютной неправдой, и я ни разу не давал Алине повода думать в таком ключе, однако временами на нее что-то находило, взгляд у нее тускнел, глаза опускались и грустнели, и как ни старалась она придать себе обычный вид, не получалось. В голове у нее поселилась неизвестно откуда взявшаяся мысль о том, что она не сможет составить конкуренцию моей бывшей жене и рано или поздно это отворотит меня от нее. В такие минуты бесполезно было переубеждать ее в обратном.

Наверно, свою роль сыграло и то, что мы довольно много времени проводили среди моих друзей. Алина долго не торопилась вводить меня в свой круг, по-видимому, опасаясь, какое впечатление я произведу на ее знакомых, я же сразу представил ее всем и всюду брал ее с собой. Отчасти я делал это, потому что мне этого хотелось – не то чтобы меня сразила любовь с первого взгляда, но я быстро понял, что хочу быть с Алиной, и, не раздумывая, впустил ее в свою жизнь; отчасти из-за того, что этому ничто не препятствовало, и я не испытывал угрызений совести, ведь моя бывшая жена тоже устраивала свою жизнь с новым кавалером.

Алину приятно удивляла такая моя решимость, у нее не было причин сомневаться в серьезности моего отношения к ней, однако ей все время приходилось сталкиваться с невидимым присутствием моей жены: кто-нибудь в разговоре нет-нет, да и произнесет ее имя. Оно и понятно, мы прожили столько лет, что я не мог требовать от друзей не вспоминать о ней и вычеркнуть ее из нашего общего прошлого. Но Алина чутко реагировала на всякое упоминание о моей прежней жизни, и почему-то – я никак не мог взять в толк, почему, – все, связанное с бывшей женой, она воспринимала как упрек в свой адрес. Зайдет речь об отдыхе, и кто-нибудь вспомнит невзначай, как весело мы проводили зиму, катаясь в горах, так Алина всю ночь не уснет, расстроенная тем, что не умеет стоять на лыжах. Услышит она в разговоре, что жена моя понимала по-турецки, и станет переживать, мол, она-то и английский никак не выучит. Поначалу я ошибочно считал, что таким способом она желает добиться от меня комплиментов, только и всего, пока не увидел, что она огорчается всерьез. Кто-то из друзей, вернее, их спутниц, однажды обмолвился при ней, что моя бывшая жена отлично готовила и что я якобы жить не мог без ее ужинов. Это было так давно, что сейчас не имело для меня никакого значения, но Алина уже взялась за дело, и остановить ее я не мог: она с головой погрузилась в кулинарные книги. По утрам теперь меня ждал завтрак, вечерами ужин. Однажды, вернувшись с работы, я застал ее в слезах, а квартиру – в дыму от подгоревшей еды, которой пахло еще за дверями, на кухне я увидел гору перепачканной посуды и большой квадратный противень с тем, что должно было стать лазаньей. Я с трудом успокоил Алину и уговорил ее отправиться со мной в ресторан, где мы чудесно поужинали, заказав лазанью у Николо, итальянского шеф-повара, в тот вечер как раз оказавшегося на своем посту. С тех пор так и повелось; каждый раз, когда Алине не удавалось какое-то блюдо, я скорее хватался за телефон, чтобы заказать нам столик у Николо.

Напрасно я объяснял ей, часами напролет, что полюбил именно ее и совсем не хотел бы, чтобы она становилась похожей на кого-то другого. Признаться, я вообще не мог понять причину ее переживаний – с ее-то молодостью, обаянием и душевными свойствами, которые так восхищали меня в ней, зачем ей было что-то в себе менять, да еще так мучительно? Однако в такие дни Алина словно не слышала меня, она находилась под воздействием какой-то собственной идеи, и я ничего не мог ей доказать. Я даже подумывал про себя, что это была, возможно, какая-то необъяснимая, неосознаваемая ею тяга к самобичеванию, а жена моя была лишь предлогом. Как бы там ни было, единственная размолвка, которая между нами произошла, случилась именно из-за моей жены. Это было на второй месяц наших с Алиной свиданий. Как-то вечером она пришла ко мне погасшая, молчаливая. Мы ужинали в ресторане, и она едва не роняла слезы в тарелку. Я не успокоился, пока не выведал у нее всего. Оказалось, она услышала от кого-то, что свадьба моей бывшей жены отменяется, и решила, что та вернется ко мне. Что я должен был на это ответить?

Откуда она вообще об этом узнала, если даже я, к примеру, ничего такого не слышал? Оказалось, она нарочно выуживала новости у одной нашей знакомой, которая продолжала близко дружить с моей бывшей женой. Почему она решила, что я захочу сойтись с женой? Ей намекнула на это другая приятельница.

– Зачем ты слушаешь их? Неужели ты не понимаешь, что я хочу быть с тобой? – воскликнул я. – Если бы я хотел быть с ней, я бы был с ней. Но я с тобой, какие еще доказательства тебе нужны? И почему я все время должен оправдываться, как будто в чем-то виноват?

Мы поссорились. Я попросил счет и уехал, оставив ей деньги на такси. Два дня мы провели раздельно, на третий Алина позвонила мне и тихим взволнованным голосом попросила о встрече. Мы помирились сразу, как только увидели друг друга. Она снова плакала, теперь уже от радости – она не на шутку перепугалась, от переживаний не могла ни есть, ни спать, вся дрожала и выглядела бледной и слабой, только глаза казались еще больше на белом как бумага лице. Я просил ее верить мне. Она согласно кивала. Я спросил, не пора ли нам перевезти ко мне ее вещи. Она снова расплакалась и, счастливая, упала в мои объятия.

И все-таки в нашей ситуации были и свои плюсы. Опыт семейной жизни научил меня азам обращения с женщиной, которые хорошо известны каждому мужчине, намеревающемуся прожить с женой если не в любви, то, по крайне мере, в мире. Я не забывал хвалить Алину и никогда не делал ей замечаний напрямую. Когда мне хотелось о чем-то попросить ее, я всегда начинал с комплимента и говорил «ты так хорошо это умеешь, сделай, пожалуйста, так же», и она с радостью делала; если я видел, что она собралась к гостям в вызывающем наряде, я не восклицал «ты с ума сошла?! Я запрещаю тебе идти в таком виде!», а просил как можно более непринужденным тоном «мне так понравилось на тебе то зеленое платье, ты не наденешь его сегодня?», и она с радостью переодевалась. Видя, что она долго собирается к выходу, я планировал время с учетом лишних сорока минут и не торопил ее – и она была мне за это благодарна. Что бы она ни готовила, я не отказывался пробовать, мужественно выдерживая все ее кулинарные опыты; какую бы прическу она себе ни придумывала, я заверял ее, что она выглядит прекрасно, и о чем бы она ни рассказывала, я слушал ее, не прерывая. Зная, что всякой женщине приятно, когда мужчина старается ей угодить, я, когда мы планировали что-либо, всегда предлагал Алине два-три варианта на выбор и оставлял последнее слово за ней. Хочет она отправиться за покупками завтра или через неделю? Или она уже передумала ехать? Хочет она, чтобы мы приняли приглашение и пошли в гости или отказались и провели весь день вдвоем? Это приводило Алину в особенный восторг. Создавалось впечатление, что она все решает за нас двоих, а я лишь покорно исполняю ее желания. Часто она не знала, что выбрать, и растеряно спрашивала:

– Ты что, правда позвонишь им и откажешься?

– Правда.

– А они не обидятся? Это же твои друзья.

– Пусть знают, что ты для меня важнее.

– Ну, не знаю… Неудобно как-то. Давай, наверно, пойдем.

– Хорошо, пойдем.

– Нет! Лучше останемся.

– Хорошо, останемся.

– Нет, подожди-ка…

Секрет был в том, что я, конечно же, заранее заботился о том, чтобы оба варианта меня устраивали. Не бог весть какая мудрость, но очков в глазах Алины мне прибавляла. В сравнении с пареньком, ее ровесником, с которым у нее был более или менее серьезный роман до встречи со мной, я казался ей идеальным спутником жизни. Если тот без конца поучал ее и был вечно недоволен, то я не уставал восхищаться ею; я слышал, как, говоря обо мне кому-то, она часто повторяла, что я покорил ее не цветами и не подарками, хотя это тоже ей было приятно, а тем, что не пытаюсь переделывать ее. «Понимаете, он принимает меня такой, какая я есть», говорила она. Не знаю, был ли я и в самом деле так уж хорош, но я полюбил Алину всей душой и старался, чтобы со мной она чувствовала себя счастливой. А с тех пор, как мы договорились ехать к сестре и наше путешествие было делом решенным, счастье так и лилось из Алины – она как на крыльях летала.

Я отдавал себе отчет, что значит для нее эта поездка. Представить меня сестре было для нее важнее, чем познакомить меня с будущей тещей – я уже убедился в том, насколько она дорожила мнением сестры. Несомненно, это влекло за собой известные обязательства и с моей стороны, ведь, соглашаясь на эту поездку, я ставил себя в положение жениха, и, хотя мы еще не говорили об этом вслух, было очевидно, что дело идет к свадьбе и предложение руки и сердца уже не за горами. Удивительно, но с Алиной меня не пугало даже возможное появление детей. Не то чтобы я стал вдруг мечтать об этом, нет; но все чаще я думал о том дне, когда Алина сообщит мне, что беременна, я представлял себе ее, округлую и пополневшую, и нашего маленького ребенка, почему-то девочку, с такими же, как у Алины, чудесными глазами в пол-лица и копной густых волос на голове, и не без удовольствия отмечал про себя, что мне нравится размышлять об этом.

Все это – предстоящее путешествие и перемены, очевидно последующие за ним, – наполняло Алину радостным волнением, от которого она теряла голову и становилась смятенной, порывистой и оттого еще более очаровательной. Я же отправлялся в путь с спокойным и приятным осознанием того, что жизнь моя делает новый поворот. Тогда я и представить себе не мог, чем обернется эта поездка.

* * *

Лия сама встречала нас в аэропорту. Когда Алина с визгом кинулась на шею какой-то маленькой темненькой женщине, стоявшей в толпе, я не понял, была ли это ее сестра или кто-то другой. Алина, в своих босоножках на толстой пробковой платформе, казалась в два раза выше нее; она сгребла женщину в охапку, так что та оказалась целиком спрятанной у нее на груди, и не отпускала, раскачиваясь из стороны в сторону и приговаривая:

– Как же я по тебе соскучилась!

Наконец женщина выбралась из Алининых объятий, поправила прическу и посмотрела на меня. Алина спохватилась, как будто до этого напрочь обо мне позабыла, и произнесла, почему-то вдруг смутившись:

– Ну вот… Это вот… Ну, Алеша, про которого я тебе говорила…

– Алексей, – представился я сам.

– Лия, – твердо произнесла маленькая женщина и протянула мне ладонь.

Вряд ли мне удалось тогда скрыть свое удивление. Поняв, что это и есть сестра Алины, а не кто-нибудь еще, я с изумлением уставился на нее. Хоть я всегда знал, что Алина преувеличивает, расписывая сестру в лучших красках, я, тем не менее, не рассчитывал увидеть женщину настолько обыкновенную и, судя по внешности, весьма далекую от всего того, что я о ней слышал. Первое, что приходило в голову, когда я смотрел на нее, – в ней не было ничего примечательного. Обычная темноволосая женщина лет сорока, очень маленькая, очень худенькая, почти как мальчик; лицо смуглое, но не от загара, а от естественного желтоватого тона кожи, слегка как будто болезненного, одета в рубашку и брюки самой невыразительной расцветки, на ногах простые сандалии на плоской подошве, какие летом можно встретить на каждом. Невозможно было вообразить себе внешности более заурядной, в особенности здесь, в аэропорту, среди толпы приезжих и встречающих, в большинстве своем испанцев, таких же, как она, смуглолицых и черноволосых. Отвернись я на минуту, я бы не вспомнил ее лица и с легкостью принял бы за нее кого-то другого.

Глаза мои наверняка выдавали мои чувства, я смотрел так, словно ожидал увидеть перед собой другого человека. Женщина тоже глядела на меня изучающе.

– Ну что, идемте? – поторопила нас Алина.

Мы вышли на улицу. У машины нас ждал коренастый мужичок с лысой головой. Еще издалека окинув нас пристальным взглядом, он неторопливо потушил сигарету и открыл багажник.

– О, Мишаня! Привет, – Алина весело чмокнула его в щеку.

– Здорово, – равнодушно ответил тот и поднял чемоданы в машину.

Мишаней звали мужа Лии. Я слышал о нем от Алины, которая описывала его то с восторгом, то с неудовольствием. С одной стороны, она восхищалась им, как и всем, что имело отношение к Лии, с другой, порой вдруг презрительно морщилась, показывая, что он все-таки недостоин ее сестры. Из ее рассказов я знал, что история их отношений с Лией была крайне запутанной; он долго добивался ее, ведя борьбу с другими ухажерами – и это почему-то особенно нравилось Алине – впоследствии, уже получив согласие и женившись на ней, страдал от ревности – как уверяла Алина, беспричинной – и, случалось, выпивал, мучился сам и изводил домашних. У них родилось двое детей, оба мальчуганы, в которых Алина не чаяла души. Особенно близка она была со старшим, Темой, которого помогала воспитывать с самого рождения. Никто в точности не знал, чем занимался Мишаня. Кажется, он держал контору при одном известном банке, и, я догадывался, проворачивал разного рода дела. В семье было принято считать, что Мишаня работает в банке. Во всяком случае, он всегда сполна обеспечивал жену и детей, Лия за все годы ни дня не работала и ни в чем не знала отказа, теща тоже жила при них и ни в чем не нуждалась, и это вызывало особенное уважение в глазах Алины. Мишаня был для нее кем-то вроде киногероя из неведомой ей, пугающей и одновременно притягательной мужской жизни, в которой есть какие-то мужские дела, большие деньги, дорогие автомобили, и даже, наверное, пистолеты. Когда было решено переехать в Испанию из-за слабого здоровья младшего мальчика, Мишаня остался работать в Москве и бывал в испанском доме наездами. Я не знал, приедет ли он в Барселону в эти дни, да и Алина ничего об этом не знала. Она спросила как-то сестру, но и та, кажется, не была осведомлена о планах мужа. Похоже, он не ставил никого в известность и предпочитал оказываться дома неожиданно, нагрянув сюрпризом.

Мишаня пожал мне руку и пробуравил колючим давящим взглядом, как будто хотел прочитать на моем лице всю мою жизнь. Я сразу подумал, что он совсем не похож на банковского служащего. Скорее, на бандита, а точнее, на человека, который связан с криминальным миром, но старается это скрывать. Была в его глазах какая-то нагловатая неинтеллигентная сила и желание сходу пригвоздить, хотя бы взглядом, чтобы показать, кто тут главный. Казалось, кулаки его всегда были наготове, и он едва сдерживал себя, чтобы не ударить. Он был небольшого роста, заметно ниже меня, зато мускулист, торс у него был тяжелый и оплывший, как у человека, который когда-то всерьез занимался боксом или борьбой, но теперь забросил. Если бы он был одет в спортивные штаны и майку, то, со своей борсеткой в руках и неприветливым лицом, походил бы на типичного русского, из тех, что сорят деньгами, выгуливая в европейских магазинах и ресторанах своих длинноногих подруг, и над которыми так любят посмеиваться иностранцы. Но на Мишане были брюки со стрелками и летний хлопковый пиджак, под ним футболка, совершенно новая, только что купленная, с резкими складками крест-накрест на самом видном месте, на ногах остроносые ботинки, и, в довершение всего, неширокий полосатый шарф из легкой бело-голубой ткани, перекинутый вокруг шеи одним концом назад. Этот его наряд, странный, как будто снятый с чужого плеча и претендующий на какой-то шик, решительно не вязался с его короткой бычьей шеей и враждебным взглядом.

Мы уселись в машину. Это был новенький минивэн, не слишком просторный для нашей большой компании, но очень уютный внутри, обтянутый мягкой кожей. За руль села Лия. Рядом с ней на переднем сиденье уселся Мишаня. У него, не переставая, звонили телефоны. Он отвечал отрывисто, властно, вдавливая каждое слово в телефон, иногда взрывался и переходил на ругань, лицо его после таких звонков хмурилось, он вздыхал, тер ладонью лоб, отворачивался к окну и о чем-то думал. С женой он почти не разговаривал, разве только подсказывал дорогу, отрываясь на мгновение от телефона и тыча перед ней пальцем в лобовое стекло. Она тоже никак не реагировала на эти его разговоры, ни о чем его не спрашивала. Наверно, не хочет говорить при посторонних, решил я, не зря же Алина считает сестру самой мудрой женщиной на свете. Но потом подумал, что, скорее всего, это не так. Сестры беспрестанно о чем-то болтали и смеялись, в особенности Алина; сидя со мной на задних сиденьях, она вся подалась вперед, обхватила руками спинку кресла перед собой и сидела так, заглядывая сбоку в лицо сестры. Они говорили о своем и не обращали никакого внимания на Мишаню, который все чаще повышал голос и рычал, отчитывая кого-то по телефону.

Теперь я мог рассмотреть получше Лию. Одной рукой она держала руль, другой оперлась локтем о спущенное окно и то высовывала ее наружу, подставляя ладонь встречному ветру, то клала себе на плечо и теребила волосы у шеи так, что ее кисти с длинными худыми пальцами то и дело оказывались у меня перед носом – она, несомненно, знала, что я стану разглядывать ее. Первое удивление прошло, и, глядя на нее сейчас, я не мог не признать, что лицо ее было по-своему интересно. В зеркале мне хорошо был виден удлиненный профиль, низкий нос с горбинкой, четко очерченная линия аккуратного рта. Глаза у нее были такие же точно, как у Алины – по ним я сразу мог бы сказать, что они родня, только человеку незнакомому, со стороны, этого не было видно: из-за черного карандаша и пышной туши, с которыми Алина не расставалась даже в самолете – я никак не мог побороть в ней этой привычки – глаза у нее были чрезвычайно яркими, мгновенно приковывавшими внимание, а у Лии, не пользовавшейся краской, они казались другими, не столь большими, приглушенными, с поволокой, такими они были у Алины, когда она просыпалась по утрам, и такими я любил их больше всего.

На первый взгляд Лия была как будто похожа на испанку. И не только из-за черных волос и черных глаз, весь ее облик был какой-то иностранный, европейский: на лице ни грамма косметики, на руках никакого маникюра, коротко подстриженные волосы небрежно завиваются на концах и то и дело падают на глаза. Но приглядевшись внимательнее, в ней можно было уловить черты вовсе не европейские – слишком вытянутая форма головы, слегка выдающаяся вперед челюсть, заметные скулы, – и я подумал, что в ней, в отличие от Алины, проявилась кровь их не то мордовской, не то карельской прабабки.

Если бы я не знал от Алины, сколько ей лет, то едва ли определил бы ее возраст. Ей могло быть как тридцать пять, так и все сорок пять, на лице ее не угадывалось слишком очевидных следов возраста, во всяком случае, мне, мужчине, их не было видно, и в то же время чувствовалось, что это было лицо зрелой женщины. Главным его достоинством была, несомненно, улыбка: в ней открывались мелкие округлые горошины белоснежных зубов, сверкавших как нитка жемчуга и придававших ее облику свежесть и озорство.

Кроме глаз, во внешности сестер не было ничего общего, они совсем не были похожи между собой. Лия вся была тонкая, бледная, прозрачная почти до измождения – розовощекая Алина по сравнению с ней так и пылала здоровьем; выражение лица у Лии было вежливым, но безучастным, как бывает у женщин, с годами утомившихся от жизни и давным-давно позабывших о радости и о веселье – Алина же вся светилась от счастья, в ее чертах не было утонченности и аристократизма, как у сестры, зато читалась молодость и крепкая девичья красота. Наряженная, накрашенная, блистательная, словно ехала с бала, а не с самолета, с локонами черных волос, тщательно завитыми и уложенными один к одному, с алыми ногтями на руках и ногах, Алина оглушала своей красотой – Лия на ее фоне казалась неслышной и незаметной. Но, несмотря на это, старшая сестра вовсе не чувствовала себя в проигрыше, совсем наоборот. Ее естественный, неприкрашенный вид весьма соответствовал ее уверенной манере держаться; я и так хороша, словно говорила она всем своим обликом и, мне показалось, с усмешкой смотрела на броскую матрешечную красоту Алины.

Лия сразу произвела на меня впечатление человека закрытого, я бы даже сказал, себе на уме. Я испытывал нечто вроде беспокойства за Алину, зная ее простодушие и наивную доброту. Она нисколько не задавалась, не кичилась перед сестрой своей юностью и красотой и, по-моему, даже не осознавала этих своих преимуществ; вся она словно бы отдавалась сестре, подчинялась ей и вела себя, на мой взгляд, как-то даже подобострастно – слишком уж преданно заглядывала в лицо сестре и ловила каждое ее слово. А говорила Лия сдержанно, немногословно, растягивая слова певучим, монотонным голосом, от которого меня клонило в сон. По ее глазам невозможно было догадаться, что она думает. О чем бы ни шла речь, лицо ее сохраняло одно и то же выражение, вежливое и чуть отстраненное, как будто бы все это ее не касалось, и ее мысли были заняты другим. Мне показалось, что она смотрит на всех нас иронично, чуть свысока. У меня также складывалось впечатление, что гости были ей сейчас ни к чему, вид у нее был такой, словно она была здесь против своей воли, и я удивлялся про себя, почему Алина уверяла меня, что сестра ждет нас и давно просит приехать погостить. Может, что-то изменилось за это время? Или, приехав раньше, мы все-таки нарушили ее планы? Чем больше я наблюдал за Лией, тем яснее чувствовал: что-то здесь не так. Учтивость, с которой она обращалась ко мне время от времени, как и подобает хозяйке, только убеждала меня в том, что ее угнетали какие-то свои мысли. Алина же продолжала вести себя как ни в чем не бывало и как будто не замечала, что сестра выглядит так, будто отбывает повинность, а не встречает долгожданных гостей.

Мы уже проехали не меньше четверти часа, когда Алина, повернувшись ко мне, сказала:

– Ах, да, я забыла сказать тебе, мы сейчас едем не домой…

И я узнал, что наши планы поменялись во второй раз. По какой-то причине Лия и Мишаня решили провести время с нами, отдельно от детей, мам и нянь, и повезти нас на несколько дней в горы, и уже потом вернуться в Барселону и побыть в их доме со всей семьей. Я не понял, делали ли они это ради нас, как хотелось думать Алине, или решили воспользоваться случаем и отдохнуть вдвоем, подальше о домашних. Впрочем, мне это было неважно. Так даже лучше, подумал я, ведь мне с самого начала не хотелось останавливаться в их доме.

Мы выехали из города и стали подниматься наверх. Остались позади городские окраины, похожие друг на друга жилые дома и длинные, без окон без дверей промышленные здания; кругом зазеленело, зацвело. Дорога пошла серпантином. Посреди густых холмов вспыхивали полянки, сплошь усеянные мелкими желтыми цветами. Чем выше, тем гуще становилось это желто-зеленое буйство, залитое широким июньским солнцем. Алина ахала, подпрыгивала на месте и кидалась от окна к окну, показывая пальцем то в одну сторону, то в другую. Я разделял ее чувства, здесь и впрямь было красиво.

Так мы ехали еще около получаса. От высоты закладывало уши и шумело в голове, я почти не слышал, о чем переговаривалась с сестрой Алина, меня охватывала дремота, и я отключился бы, если бы не хотел есть. Машина шла все круче, дорога становилась узкой и местами поворачивала так резко, что Алину кидало из стороны в сторону. Она смеялась и то падала в мои объятия, то с визгом отлетала в противоположный угол и протягивала мне оттуда руки. Лия с улыбкой поглядывала в зеркало на нашу возню и продолжала вести уверенной рукой, видно, ехала здесь не в первый раз. Мишаня ни на что не реагировал, пейзажи за окном его не увлекали, он беспокоился из-за связи, которая стала прерываться, и пытался дозвониться до кого-то, пока телефоны не отключились окончательно.

На мое счастье, мы подъехали к переезду, где на возвышенности стояло придорожное кафе. Не успел я попросить Лию притормозить, как она сама произнесла медленным и назидательным голосом, каким разговаривают взрослые с детьми:

– Кому-нибудь надо остановиться, руки помыть?

– Надо, надо! – тут же откликнулись мы с Алиной.

Лия повернула на стоянку.

– Мы бы перекусили, – уточнил я.

– Вы что, проголодались?

– Ой, да, Лиечка, мы ужасно проголодались, – ответила Алина. – Здесь можно поесть?

Тут вдруг включился Мишаня:

– Правда, Лия, пошли поедим что-нибудь. Что мы их голодными возим с дороги?

Лия пожала плечами:

– Хорошо. Пойдемте.

Когда мы вышли из машины, я снова отметил, какой маленькой она была; на фоне всех нас – и своего тяжеловесного мужа, и высокой, крепко сложенной Алины, и меня – она казалась особенно хрупкой. В кафе не было ни единого посетителя. За прилавком стояла круглая женщина в чепце, не понимавшая ни слова по-английски. Объясняться пришлось при помощи Лии, которая единственная из нас четверых говорила на испанском.

– Давайте сядем на веранде. Поедим на свежем воздухе, – предложила она и повела нас на улицу.

Веранды здесь не было. Прямо на траве стоял один-одинешенек пластиковый столик со стульями. Лия по-хозяйски уселась первой, я подвинул стул Алине, и она, поеживаясь от холода, устроилась рядом с сестрой. Я посмотрел вокруг. Долина под ногами простиралась далеко вперед, со всех сторон холмы. Температура заметно снизилась, солнце хоть и светило по-прежнему ярко, тепла не давало. Облака, которых в Барселоне не было и в помине, здесь висели низко, прямо над головой, цепляясь за острые зеленые вершины. От земли поднималась влага, пахло сыростью. Я глянул на Алину. Одетая в одно только коротенькое платьице без рукавов, с голыми ногами, в своих высоких босоножках на каблуках, она вся сжалась в комок, но виду не подавала и восторженно оглядывалась вокруг, любуясь долиной и холмами. Я увидел, что на Лии теперь была надета теплая кофта. Сняв с себя толстовку, которую всегда брал с собой в самолет, я накрыл ею Алину. Она схватилась за нее обеими руками и с благодарностью подняла на меня глаза:

– А как же ты?

В эту минуту из дверей вышел Мишаня. Он застыл с подносом еды в руках, а потом громко выругался.

– Ну и холод тут на этой вашей веранде. Как вы тут сидеть собираетесь?

Развернулся и ушел обратно. Я пошел за ним. Мы поели внутри, в тепле.

Мы долго ехали. Погода совсем испортилась. Небо затянуло, заморосил дождь. Алина жалась ко мне и, я видел, начинала засыпать, отогревшись в теплой машине, я тоже держался из последних сил, чтобы не задремать. Наконец мы свернули с дороги и остановились перед шлагбаумом. Лия посигналила, но никто не появился. Вокруг не было видно ни души. Сразу за шлагбаумом начиналась дорожка к высокому холму с маленькими деревянными домиками, серыми от дождя, над ними хмуро клубилось небо. По другую сторону лежало поле с некошеной травой. Что за глушь, подумал я, оглядываясь из окна. Алина тоже встрепенулась, скинула с плеч мою толстовку, посмотрела в окно, на меня и, словно прочитав мои мысли, произнесла:

– Здесь должно быть очень хорошо. Посмотри, какая природа!

– Да? – усомнился я.

– Конечно! Вот увидишь. Лия уже была здесь в прошлом году, и ей очень понравилось, да, Лий?

Лия будто не слышала сестру.

Мишаня потянулся к рулю и яростно посигналил долгим требовательным гудком. Потом с силой вдавил кнопку и держал палец, не отрывая. Все бесполезно.

– Подохли они все там что ли, – буркнул он и выскочил из машины, хлопнув дверцей.

Мы трое смотрели, как он ринулся к сторожке, дернул запертую дверь, постучал в нее кулаком, обошел со стороны, оглядывая окна, потом повернулся к нам и заорал, обращаясь, к жене:

– Ну чего ты там сидишь? Здесь нету никого. Звони давай! Номер их у тебя есть, я надеюсь?

Меня поразил его грубый и нетерпеливый тон, и я подумал, что нас, похоже, ожидает семейный скандал. Но Лия ничего не ответила, взяла телефон и стала звонить. Я вопросительно глянул на Алину, что происходит? Она, изумленная еще больше, только плечами пожала.

Мишаня вернулся к машине.

– Ну что?

– Ничего, – певуче протянула Лия и посмотрела на него своими спокойными и непроницаемыми глазами.

– Что, ничего? – раздраженно рявкнул он.

– Ничего. Никто не отвечает.

– Отлично! Ты же сказала, что обо всем договорилась, разве нет?

Она промолчала.

– Лия, ну ты как всегда! Ты звонила им или нет вообще?

– Звонила.

– И что? С кем ты говорила?

– С одной синьорой. Вот у меня ее имя записано.

– Ну так звони давай этой своей синьоре!

– Я и звоню.

– И что?

– Она не снимает трубку.

– Не умерла же она, пока мы ехали сюда!

Он грохнул дверью, постоял немного под дождем, сжав кулаки, и двинулся наверх по дорожке.

Казалось, никто нас здесь не ждал. Я пытался разглядеть что-то сквозь стекла запотевающих окон, не решаясь выйти под дождь. Алина ерзала на сиденье, бросая беспокойные взгляды то на меня, то на сестру, оттирала пальцами влагу от окна и тоже вглядывалась в улицу, ища глазами кого-нибудь живого, но за окном было пустынно и печально. Лия, в отличие от нас, сидела, не шелохнувшись, задумчиво откинув голову и глядя в окно. В зеркале отражалось ее спокойное тихое лицо, и я снова подумал, что ее, очевидно, занимают какие-то иные мысли. Вдруг она спросила, не поворачиваясь ко мне и не меняя позы:

– Вам нравится такая погода, Алексей?

– Такая погода? Вы имеет в виду дождь?

– Нет, не дождь, – пропела она своим тянущим мелодичным голосом.

Мы с Алиной переглянулись.

– Честно говоря, я рассчитывал на лето. У нас в Москве жара уже стоит.

– Да, Лий, – подхватила Алина, – я тебе говорила, я летние вещи в этом году еще в мае достала.

Лия медленно произнесла, по-прежнему глядя не на нас, а куда-то далеко:

– Ненавижу жару. Я люблю вот такую погоду. Это небо…

Эти тучи… И этот туман… В нем можно потеряться… Вы знаете, какой сейчас воздух?

Не дожидаясь ответа, она нажала на кнопку, и стекло с ее стороны неслышно уплыло вниз.

– Лий, ну ты что! Холодно же! Лиечка! – замахала руками Алина. – Закрой скорее! Мы тут еле-еле согрелись.

На дорожке оказался Мишаня. За ним семенил мужичок в резиновых сапогах и плаще с капюшоном. Он поднял шлагбаум, впустил нас и стал взбираться обратно. Мы двинулись за ним на машине.

Дома стояли на четырех уровнях. Лучшими считались верхние, из которых открывался просторный вид на горы. Сами домики были все как один, деревянные, простые и тесные, обставленные только самым необходимым.

– Хотите поселиться вместе? – спросил мужичок в сапогах, обведя рукой нас четверых и показывая один палец, имея в виду один дом на всех.

– А что, отличная идея! Давайте! Давайте вместе! – воскликнула Алина.

– Тогда я покажу вам большой дом, – сказал мужичок и повел нас за собой, звеня связкой ключей.

Он открыл дверь и пригласил нас внутрь. Алина заскочила первой, я пропустил Лию и зашел вслед за ней. Здесь были две малюсенькие комнатки с низкими кроватями и вешалками для одежды, кроме них только кухонная плита, немного посуды в шкафу, здесь же стол из досок и углом к нему две деревянные лавки, рядом душевая кабина, в которую можно было втиснуться разве что боком.

– И он предлагает нам четверым тут жить?! – удивился я.

– Да, а что такого? – ответила Алина.

Я не мог поверить в это и, повернувшись к мужичку, попытался выяснить у него, не ошибся ли он и действительно ли это самый большой дом, который у них имеется. Он кивал. Я показал пальцем по очереди на каждого из нас и снова спросил, как, по его мнению, мы должны уместиться здесь все четверо? Мне казалось, он не понимал меня, но нет, он показал двумя пальцами одной руки на одну комнату, двумя пальцами другой на вторую, мол, двое сюда, двое туда.

– Ага, – усмехнулся я, – а есть мы по очереди будем? – и показал на узкие лавки и стол, за который я и один с трудом бы влез.

Лия смотрела на все, не произнося ни слова. Мишаня вообще не заходил внутрь и ждал на улице. Только Алина с любопытством ходила по дому, заглядывала в комнаты и открывала шкафы, глаза ее горели.

– Лия, иди сюда, посмотри! Вы с Мишаней здесь можете спать. А мы с Алешей вон там. По вечерам будем ужинать вместе! Здесь как раз четыре места. Ой, Лий, смотри, и посуда есть! Можно готовить. Занавесочки какие смешные! Мне здесь нравится!

– Мы не поместимся здесь вчетвером, – сказал я.

Алина оторопело посмотрела на меня.

– Нам надо два таких дома, – объяснил я.

Она сделала круглые глаза:

– Алеш, можно тебя на минутку? – и пошла на улицу.

– Что? Я что-то не так сказал?

Она отошла в сторону и заговорила вполголоса, чтобы не слышал Мишаня:

– Что ты выдумываешь, какие два дома?

– А что? – я искренне не понимал, чем она недовольна. – Возьмем два дома рядом. И будем ходить друг к другу в гости.

– Лия уже жила здесь раньше, она лучше знает.

– Причем тут это? Мы с тобой вдвоем еле поместимся в этих комнатушках! Ты душевую видела? А кровать во второй комнате? Никто не сможет спать на ней, это, наверно, кровать для ребенка!

Алина опасливо оглянулась:

– Тихо! Не кричи.

– Да я вроде бы не кричу.

– Возьмем один дом на всех, – упрямо сказала она.

– Зачем, ты можешь мне объяснить?

– Затем.

– Послушай. Ты можешь понять, что мы не поместимся там? Сейчас я занесу наши чемоданы, и все. Ребятам придется стоять на улице, ждать, пока мы распакуем вещи…

– Алеша! – она топнула ногой. – Не спорь! Возьмем один дом, как решили.

– Кто решил?

Алина бросила на меня гневный взгляд. Что это с ней? Я ничего не понимал.

– Ну ладно, как хочешь, – сказал я. – Только я на той кровати спать не буду.

– Алеша!

Из дома показалась Лия.

– Ну? Что решили? – спросил Мишаня.

Лия пожала плечами и вопросительно посмотрела на нас. Алина замялась, посмотрела на меня, на сестру, и робко предложила:

– Может, возьмем два домика рядом? Будем в гости друг к другу ходить…

– Да? – Мишаня посмотрел на жену.

Лия снова пожала плечами, мол, делайте, как хотите.

– Ну ладно. Два, значит два.

Я собрался спуститься в сторожку вместе с ним и заплатить поровну, тем более что он, возможно, рассчитывал арендовать только один дом, но он быстро остановил меня:

– Не надо. Успеешь еще кошельком помахать.

И добавил со странной усмешкой, глядя на жену:

– Да, Лия?

Мы кое-как расположились. Я сразу включил обе электрические печи, которые здесь были, одна стояла в комнате, другая на кухне, и отправил Алину в душ, согреться – от холода ноги у нее уже онемели. В комнате, где не было печи, решили устроить гардеробную и разложить вещи, впрочем, тут же стало очевидно, что чемоданы наши можно и не разбирать, одежды на такую погоду у нас не было. Мы с тоской поглядели на стопку веселеньких пляжных вещиц, которые набрали с собой, собираясь на море. Особенно плохи дела были с Алининой одеждой, в ее чемодане лежали сплошь летние платья и юбки.

– Ничего, – сказала она, – придумаем что-нибудь.

Я выудил пару своих футболок с длинным рукавом и протянул Алине:

– На, надевай поверх своих.

– Зачем, Алеш…

– Бери, и баста.

Она нехотя согласилась.

– Может, ты попросишь что-нибудь у сестры? – предложил я. – Она-то, наверно, собралась сюда как следует. Пусть даст тебе теплую кофту и какие-нибудь спортивные брюки. Иначе ты тут простудишься в два счета.

– Да ну, – махнула она рукой.

– Иди попроси. У тебя же ничего с собой нет для такой погоды.

– Не хочу, – не соглашалась она. – Да и размеры у нас разные, я все равно в ее вещи не влезу.

Я не разделял ее беспечности. За окном, не прекращая, моросило, и небо, казалось, уже не разойдется до самой ночи.

– Тогда придется найти магазин и купить тебе что-нибудь теплое.

– Да ты что? – запротестовала она. – Еще чего! Не надо мне ничего покупать!

– А в чем ты собираешься ходить? Вот в этом? – я показал на разноцветные ленточки от купальников в ее чемодане.

– Мы же на машине будем ездить, а не пешком ходить! Я не успею замерзнуть. Не надо никаких магазинов!

– Если бы мы приехали на одну ночь, то да. Но ты же говоришь, мы пробудем здесь пару дней?

– Я так подумала.

– Подожди, так на сколько дней мы все-таки приехали?

– Я не знаю.

– Не знаешь?

– Да какая разница?

– Как это? Разница большая.

– И какая же? – Алина уже не могла скрывать раздражения.

– Во-первых, я просто хочу знать, на сколько мы здесь. Во-вторых, если мы здесь на несколько дней, то завтра утром мы первым делом поедем в магазин и купим нормальную одежду…

– Опять ты за свое!

– Это даже не обсуждается.

– Ах вот как?

– Да. Мы приехали отдыхать, а здесь даже в доме холодно! Не хватало еще заболеть. Поэтому я прошу тебя пойти к сестре и узнать, какие у них планы…

– Никуда я не пойду!

Я вздохнул.

– Почему мы все время спорим?

Она подняла на меня свои огромные глаза. В них было столько грусти, что мне стало жаль ее. Я подошел к ней и обнял.

– Ты заметила? С тех пор как мы прилетели, мы все время спорим и спорим.

– Да…

– Почему?

– Не знаю…

Она прижалась ко мне, а я подумал, что напрасно так давлю на нее, она и так переживает, волнуется, как пройдет наше знакомство с родней. Какая мне, в сущности, разница, сколько мы здесь пробудем? Завтра, так или иначе, все выяснится.

Когда я, после Алины, вышел из душа, в доме потеплело, запахло деревом. Алина навела уют, разложила всякие мелочи у кровати, поставила на стол блюдо с оставшимся с дороги печеньем, банку меда – из тех, что везла из Москвы для матери, сделала чай. До чего ж приятно иногда путешествовать с женщиной, подумал я и вдобавок кинул на лавку шерстяной плед, стащив его с кровати. Алина наполнила чашки, мы уселись у окна. Я почувствовал себя как в деревне, сидя за деревянным столом и глядя на пустующий дождливый пейзаж за окном; сквозь холодную листву просвечивало темнеющее небо, и кажется, уже совсем вечерело, мне же было жарко и хорошо, особенно, когда я смотрел на Алину, разрумянившуюся от тепла и горячего чая, скинувшую с колен плед и расстегнувшую пуговицы на рубашке – ей теперь стало душно.

Остаток вечера мы провели, чаевничая и целуясь. Алина была неспокойна, она то и дело поглядывала на окна соседнего домика и все порывалась пойти туда, посмотреть, как устроились сестра и Мишаня, но я всякий раз останавливал ее, убеждая, что им наверняка есть чем заняться наедине друг с другом. Меня умиляло ее стремление заботиться о них: по мне, так это они должны бы переживать о нас, ведь это они привезли нас сюда, не предупредив о том, что здесь будет холодно и дождливо.

За окном по-прежнему не было ни души, но я на всякий случай задернул занавеску и приглушил свет перед тем, как мы с Алиной отправились в кровать.

Уже после полуночи я вышел на крыльцо. Прохладный воздух приятно обхватил мой вспотевший затылок. Я закурил. Вверху неровно светилась луна, прикрытая облаками, кругом черно – ничего не разобрать, под ногами у меня неясные тени и тусклый свет от фонаря, стоящего между нашими двумя домами. Позади под длинным навесом, где поместилось бы машин двадцать, не меньше, я увидел наш одиноко стоящий минивэн. Вдруг мне показалось, что в машине кто-то есть. Я подался вперед и пригляделся – не пробрался ли какой-то воришка, обрадовавшийся нашему появлению – Мишаня обмолвился за обедом, что, несмотря на европейские порядки, здесь надо держать ухо в остро, румыны, промышляющие автомобильными кражами, так и норовят обчистить машину у зазевавшегося водителя; он сам видел, как у одного стащили с сиденья портфель, пока тот укладывал пакеты с продуктами в багажник, а у другого выхватили через окно борсетку.

Я бросил сигарету и прижался к стене, готовый кинуться на хулигана из темноты, как вдруг он заметил меня, поднял голову и показал что-то рукой. Я замер, пойманный на месте. В темноте я не мог разобрать, кто он и что пытается мне сказать. Почему он не бежит? В следующее мгновенье в машине зажегся свет, и я увидел, что это был Мишаня. Он помахал мне, мол, все в порядке. Я с облегчением вздохнул и вышел из темноты. Достав из кармана новую сигарету, я жестом предложил ему закурить вместе со мной. Но он не вышел. Только покачал головой, отказываясь, и потушил фары. Я вернулся на крыльцо. Что он делает в машине в такой час? Я посмотрел на их дом, в одной комнате горел свет, значит, Лия была там. А он что, собирается ночевать в машине? Я докурил и вернулся к Алине, беспечно спавшей, разметав в стороны руки.

Нас разбудил стук в дверь. Просыпаться не хотелось, и сквозь сон я никак не мог понять, где я и кто это может стучать так настойчиво, не переставая. Так и не открыв глаз, я услышал, как из-под одеяла вылезла Алина и, накинув на себя что-то, пошла открывать. Вдруг я вспомнил – Мишаня! Замерз, наверно, в машине и решил проситься переночевать у нас.

– Кто там? Мишаня? – спросил я Алину, бегом вернувшуюся в теплую постель.

– Нет, это Лийка. Она всех так будит, на зарядку.

– На какую зарядку?

– Я же тебе говорила, она у нас бывшая спортсменка.

– И что?

Алина нырнула под одеяло и прижалась ко мне ледяными пятками.

– Ну как что? По утрам у нее зарядка. Это у нее от папы. Он всю жизнь нас по утрам на зарядку строил.

– Я надеюсь, на нас это не распространяется?

– Ты что, Алеш, это на всех распространяется. Придется идти.

– Здрасьте!

– Даже не спорь. Я сказала, мы выйдем через пять минут. Слава богу, там нет дождя, и вроде даже светит солнце.

– У нас нет спортивных костюмов.

– Это не причина, чтобы прогуливать, – возразила Алина.

– И кроссовок тоже нет. Ты что, в своих босоножках пойдешь?

– Я туфли надену.

– Не смеши меня.

– А что такого?

– Да холодно же, Алин! Сама вон замерзла вся.

Алина села в кровати.

– И в дождь, и в снег, в любую погоду вся семья должна начинать утро с зарядки. Это закон. Так что придется идти. Алешенька, любименький, я тебя очень прошу! Ты потом в душ сходишь, согреешься. Вода ведь горячая есть. А я тебе чаю приготовлю. Нельзя пропускать зарядку. Лия этого не поймет. Тем более, я ей рассказывала, что ты у меня тоже спортсмен.

– Я?

– Ну конечно.

– Зря ты это выдумала.

– Ничего я не выдумывала. Ты водным поло занимался? Занимался.

– Это было в далеком прошлом.

– Ну и что? Вон у тебя плечи какие! Сразу видно, что ты спортсмен.

Словно подслушивая наш разговор, к нам снова постучали. Только теперь не в дверь, а в окно нашей комнаты, прямо над нашими головами, неприятным дребезжащим звуком, услышав который невозможно было продолжать и дальше нежиться в постели. Настроение у меня испортилось.

Алина кашлянула и прокричала бодрым голосом:

– Мы уже идем!

Я уткнулся лицом в ее теплый, еще пахнущий сном живот и попросил:

– Давай хотя бы разминку сами проведем?

Она расхохоталась. Я обнял ее покрепче и повалил на подушки.

Еще не было и восьми. Воздух бы пронзительный, морозный. Я отдал Алине толстовку, единственную теплую вещь у нас двоих, а сам, натянув на себя пару футболок, укутался в плед. Мы обошли соседние домики и оказались на высокой полянке.

Лия, одетая в теплый спортивный костюм, вязаную шапочку и маленькие ботиночки на плоской подошве, кивнула нам в ответ на наше «доброе утро» и жестом пригласила присоединяться к ней. Она делала упражнения, держась одной рукой за деревянный заборчик. Откуда-то доносилась ритмичная музыка, я огляделся и увидел на земле рядом с ней какой-то музыкальный прибор, издававший эти бодрые звуки. Привычными спортивными движениями она двигалась в такт музыки, и если бы не холод, от которого у меня сразу защипало лицо и окостенели ноги, я с удовольствием понаблюдал бы за тем, как она по-балетному склонялась то вправо, то влево, изгибалась до самой земли, так что ее шапочка касалась травы, а ноги, как ножницы, разлетались в воздухе. Мишаня стоял неподалеку. Он со злостью вскидывал руки кверху и кряхтел. Была ли это своего рода зарядка, или он просто пытался проснуться и прийти в себя после тяжелой ночи, я не знал; мы молча поздоровались с ним за руку.

Я натянул плед повыше, к заледеневшим уже ушам, и посмотрел на Алину. Она, бедненькая, стояла как ощипанный птенец посреди ненастья. Ноги ее в летних туфельках тонули в мокрой траве, юбка трепалась на ветру, облепляя икры прозрачной от влаги материей. Она улыбалась посиневшими губами и хотела как-то приступить к зарядке вместе с сестрой, но от холода не могла и пошевелиться, и только стояла на месте, вытянувшись в струну, стуча зубами и пряча пальцы в длинные рукава моей толстовки.

– Иди в дом, – сказал я ей.

Но она замотала головой и продолжала стоять с улыбкой на трясущемся лице.

– Вы бы хоть посмотрели, какая здесь красота! – обернулась к нам Лия.

До красоты ли нам, подумал я, неужели она не видит, что у Алины зуб на зуб не попадает от холода? Но потом огляделся и решил, что она ведь не так уж неправа. Солнце только взошло и тянулось издалека бледными белыми лучами; сверху нам видны были треугольные верхушки гор, как будто поднятые от земли и повисшие в небе, и гладкие полосатые холмы, переливающиеся тенью и светом. Ниже под нами слоеным пирогом лежали облака, те, что выше, покучнее и побелее, нижние серые, дымные, как запылившаяся вата. Удивительно было смотреть на них сверху и видеть, как они, точно живые, шевелились, бродили в долине, разделялись на части и шли в сторону, прерывая плавную линию гор.

Я забрал Алину, и мы ушли собираться: в половине девятого решено было ехать на завтрак.

Согреться в душе, как обещала Алина, мне не удалось. Вся горячая вода ушла на нее, и когда я залез в душевую, на меня потекла слабая, еле теплая струя, которая скоро стала совсем холодной; я с криком выскочил в комнату и стал обтираться полотенцем – уж лучше бы я вообще не раздевался. Алина предложила подогреть воду в кастрюле.

– Нет уж, – ответил я, – что-то многовато приключений для одного утра, тебе не кажется?

И пошел на улицу. Там, на солнце, и то было теплее. Я встал на крыльце, как ночью, и закурил, глядя вдаль – сейчас, когда блестело солнце, здесь было светло и живописно.

– Вы будете кашу?

На соседнем крыльце стояла Лия. Она уже переоделась и была теперь в длинном серебристого цвета свитере с воротником под горло. Короткие черные кудри взлетали от ветра и вились вокруг головы, она ловила их и прятала за ухо тонкими пальцами и смотрела на меня своим уютным и одновременно таинственным взглядом.

– Какую кашу?

– Я приготовила диетическую овсяную кашу.

– А, нет. Спасибо.

– Почему вы отказываетесь? Попробуйте.

Я помотал головой:

– Нет, благодарю.

– Это же полезно. Здесь на всех хватит.

– Добрая ты моя, – с гоготом произнес подошедший с улицы Мишаня. – Что, никак не найдешь, кому скормить свою кашу?

Лия безразлично посмотрела на него со ступенек. В ее лице ничто не поменялось, в глазах не возникло ни раздражения, ни обиды – ничего.

– Ну, как хотите, – только и сказала она не то мне, не то нам обоим и ушла в дом.

Завтракать поехали в городок, что стоял поблизости. За руль снова села Лия. Я слышал, как Мишаня негромко сказал, подойдя к самому ее уху, «давай лучше я поведу», а она ответила «не надо», завела мотор и вывела машину из-под навеса.

Дорога была сухая, чистая. Мы выехали за шлагбаум и покатились по крепкому белому асфальту. Длинные лучи солнца, тут и там прикрытые короткими пухлыми облаками, пестро освещали пейзажи по обе стороны дороги. Сегодня все здесь казалось радостным, солнечным, живым. Всюду свежая от росы, сверкающая зелень, блестящие поля. Мы переглянулись с Алиной и глазами сказали друг другу – а здесь все-таки хорошо! Довольные, сели в обнимку и стали и дальше глазеть по сторонам. Скоро на дороге появилась вывеска «С», и мы повернули в город.

Это был крошечный каталонский городишко, стоящий почти у самой французской границы. Несмотря на то, что проехать его весь можно было всего за четверть часа, он производил впечатление и имел свое лицо. В центре его, где мы сразу же и оказались, лежала круглая каменная площадь с собором, от нее ручейком растекались узкие мощеные улочки со старинными домами, чугунными воротами и, как водится, цветущими балкончиками; наш минивэн не без труда протискивался среди них. Место для завтрака искали долго. Где бы мы ни останавливались, что-то было не так, то не подавали завтраков, одни лишь сухие булки с хлебом да черный кофе, то заведение казалось нам недостаточно приятным изнутри, в одном было полным-полно невесть откуда взявшихся здесь китайцев, занявших всю залу и по своему обыкновению шумно гомонящих, другой ресторанчик, весьма опрятный и привлекательный на вид, оказался заперт и открывался лишь в полдень. Все мы, кроме Лии, к тому времени были страшно голодны, в особенности Мишаня. Мы с Алиной хоть немного перекусили – боясь, как бы она не заболела после нашей утренней прогулки, я поставил для нее чай, и перед выходом мы выпили с ней по чашке и доели печенье, да и то, в желудке у меня теперь громко урчало, до того хотелось есть. Мишаня же, как я понимал, не ел ничего со вчерашнего дня, и потому сейчас он с раздражением ругался, называя городок «чертовым местом, в котором даже поесть негде».

Мне пришла в голову мысль поехать в какой-нибудь отель и позавтракать там – они-то уж точно кормили завтраками своих постояльцев. Мишаня сразу поддержал меня и даже вспомнил, что видел один на холме, когда мы только заезжали в город.

– И что, вы хотите получить на завтрак колбасу и сосиски, оставшиеся со вчерашнего ужина? – спросила нас Лия тоном учительницы.

– Хотим, Лия, хотим! – горячо ответил Мишаня. – Да я не только сосиски, я готов уже съесть весь их вчерашний ужин!

Она ничего не сказала, а Мишаня, видя по ее лицу, что не убедил ее, потянулся к рулю и стал поторапливать:

– Давай, давай, Лия, разворачивайся вот здесь! Поехали назад. Есть охота, уже сил нет.

В отеле нас действительно накормили. Взяв за всю компанию шестьдесят евро, которые достал из бумажника Мишаня, снова осадив меня решительным жестом, нас провели в длинный залитый светом зал и пригласили к шведскому столу. Мы трое с поспешностью схватили тарелки и набрали в них разных закусок, сыров и колбас, булок и круассанов, меда, варенья, фруктов, словом, всего подряд, заказали кофе и чаю, и расселись у просторного окна друг напротив друга – мы с Алиной лицом на улицу, на сияющее небо и холмы, Лия с Мишаней лицом к нам. Мы с Мишаней молча накинулись на еду. Быстро утолив первый голод, поднялись, прошлись по рядам во второй раз, снова взялись за еду и потом только, оторвав головы от тарелок и сыто выпятив животы, уселись поудобнее, попивать чай и глядеть на наших дам.

– Вы как будто неделю не ели, – заметила Лия, и мы все засмеялись.

В голосе ее впервые мне послышалась доброта и какая-то ласковая насмешка. Мишаня тоже размяк от еды и от ее ласкового тона. Наклонив голову над столом, он сбоку заглянул ей в лицо и сказал:

– Голодный мужчина – сердитый мужчина.

– Надо было кашу поесть, я же предлагала, – произнесла она, почему-то глядя на меня, а не на него.

Мишаня вскинулся и фыркнул от смеха:

– Кашу…

– А что? Уже не восемнадцать лет, пора следить за своим здоровьем.

Сама она клевала изюм и орешки, подбирая их с тарелки длинными пальцами.

– Алина готовит вам по утрам кашу? – вдруг спросила она, продолжая смотреть на меня прямым и улыбчивым взглядом.

– Нет! – воскликнула Алина.

– Да, – вместе с ней ответил я, и все снова рассмеялись.

– Я не кашу, я омлеты готовлю или бутерброды… – поправилась Алина.

– Омлеты? – Лия изумленно изогнула бровь.

– Ну да…

– Когда это ты научилась делать омлеты? Ты же не умела никогда. Знаете, – обратилась она ко мне и ко всем нам, – соберется делать омлет, яиц разобьет, я не знаю сколько, болтает там что-то, болтает, переворачивает на сковородке по сто раз, помидоры добавит, сыра чуть ли не килограмм, еще чего-то, продуктов изведет целый холодильник! А потом приносит к столу и говорит – будем есть яичницу. И так каждый раз, – она повела кистью руки и посмотрела на Алину со снисходительностью матери к неразумному ребенку. – Так теперь, говоришь, научилась?

– Ну да, вроде научилась…

– И что, Алексею нравится, как ты готовишь? – не успокаивалась она.

– Алеша все равно каши не любит…

– Алина прекрасно меня кормит, – поставил я точку, спасая Алину от опасной темы.

– Лия тоже когда-то прекрасно меня кормила, – вздохнул Мишаня. – И прекрасно готовила.

– А что, разве сейчас я плохо готовлю? – она снова почему-то смотрела на нас с Алиной, а не на него, и улыбалась нам как будто заговорщицки.

– Сейчас? – Мишаня, наоборот, весь развернулся к ней и искал, требовал ее взгляда, но напрасно, и только буравил глазами ее профиль. – Сейчас, Лия?

– Да, сейчас. А что?

– Да я не знаю, когда ты вообще последний раз для меня готовила!

– Две недели назад.

Мишаня удивленно поднял брови, потом нахмурился, вспоминая.

– На день рождения Темы, что ли? – наконец изрек он. – Да.

– Ха! – криво ухмыльнулся он.

– А что, тебе не понравилось?

Он поставил на стол локти, уронил голову и, покачав перед нами костистым безволосым затылком, с горечью прошептал:

– Ну ты даешь.

Что-то между ними происходило, но я не понимал, что именно. Алина, я видел, тоже. Мы с ней слушали этот странный разговор и оба ни о чем не спрашивали, опасаясь, что наши нечаянные расспросы могут вызвать ураган эмоций, которые так и клокотали в их паре.

– А где вы познакомились? – решила перевести разговор Лия, по-прежнему не глядя в сторону мужа.

Я не сомневался, что она отлично знает все подробности нашего знакомства от Алины, и не собирался покупаться на ее уловку, но Алина подхватила ее идею и стала рассказывать все как в первый раз. Лия оглядывала меня скользящим из-под ресниц, мягким, обволакивающим взглядом, и я чувствовал себя неловко от него – и что это за манера, не смотреть в глаза собеседнику, а глядеть куда попало, сердито думал я. Из нас двоих говорила больше Алина, а смотрела она только на меня. Смуглое лицо ее тонко сияло улыбкой, из-под губ то и дело вспыхивали своей сверкающей белизной зубы, глаза смотрели без обычной отрешенности, казалось, сейчас она вся была здесь и говорила со мной с непридуманным интересом. Мишаня тоже поднял глаза и слушал, поглядывая на всех нас своим зорким и прицелистым взглядом. Мне казалось, что и он чаще останавливался на мне и смотрел испытующе, но не строго, не по-родственному, как на будущего мужа Алины – до нее, по-моему, ему не было никакого дела, – а словно присматривался ко мне с какой-то собственной мыслью и прикидывал в уме, на что бы я мог ему сгодиться.

Постепенно между нами завязался разговор. Я стал расспрашивать об их жизни в Барселоне, задавая самые обычные, ни к чему не обязывающие вопросы – быстро ли они обустроились, что поразило их больше всего в характере каталонцев, привыкли ли к новой жизни дети, какова местная экономика и цены на жилье.

– Дом мы выбирали долго, – сказала Лия. – Мы хотели жить на море…

– Кто это мы? – прервал ее Мишаня. – Ты. Ты хотела.

– Ну хорошо, я.

– Вот. Так и говори.

– Я хотела жить на море, иначе для чего мы переезжали в эту страну? Хотела, чтобы Тема с Костей бегали по песку, купались, дышали морским воздухом.

Мишаня ухмыльнулся и покачал головой, мол, что за ерунда.

– И наш первый дом, который мы арендовали, пока не выбрали свой, был прямо на море.

– Мне очень нравился тот ваш первый дом! – с благоговением воскликнула Алина и повернулась ко мне. – Представляешь, у самого моря, на самой первой линии. Открываешь окно, и вот оно, море. Прямо перед тобой. Такой чудесный дом!

– Да, действительно чудесный, – со вздохом сожаления проговорила Лия. – Но мы не пожили там и трех месяцев.

– Почему же?

Мишаня не дал жене ответить, посмотрел на меня в упор и спросил:

– Леха, вот скажи, ты жил когда-нибудь на самом море? Ты представляешь, что это значит, да? Это значит, что ты приходишь вечером домой, открываешь окно, а там – дыра. Черная, огромная дыра, – он широко провел рукой над столом. – Ни людей, ни домов, ни машин, ничего. Пустота… И еще шум такой – шшш… шшш… Как будто у тебя под окном кобра пятиметровая поселилась и сидит там, ждет, пока ты заснешь… Чтобы сожрать тебя…

– Ну что ты говоришь, – возразила Лия.

– И это еще, если сильного ветра нет. А если шторм, не дай бог, – продолжал Мишаня, – так вообще всю ночь спать не будешь. Ветер такой поднимается! Все вокруг гремит. И каждую секунду волны – бам! бам! – как будто тебя по башке огревают. Окна трещат, дети орут, в ушах звенит – красота. Утром встаешь с больной головой и думаешь: ну не молодец ли я, а? Какой дом у моря отхватил – это ж мечта, а не дом!

– Неправда. Ты и в Москве не спишь. Это не из-за моря.

– Вот именно. Я в Москве спать не могу, голова чумная. Думал, хоть здесь буду высыпаться, здесь же море, воздух – да какой там!

– Зато днем, какой там был вид! И утром тоже.

– Ага, детям твой вид очень нужен.

Он снова обратился ко мне и заговорил, загибая пальцы на руке:

– Школа далеко. Врач далеко. Магазины детские далеко. Друзья далеко. Им там вообще не до моря было – они из машины не вылезали, только и катались туда-сюда, километры наматывали. Пока еще с дорогами разобрались, ездить нормально научились, а не кругами. Да, Лия?

– Неправда. Мы успевали вечером прогуляться, посмотреть на закат.

– Ха! Закат! Дети прямо мечтали на твой закат смотреть – ах, когда же мы на закат пойдем смотреть? Это ничего, что мы весь день в машине жарились, катались туда-сюда, главное, на закат успели, так что ли?

– Не так.

– Ну?

– Я тебе говорила, они еще маленькие, им надо объяснять, показывать. Со временем они научатся ценить красоту. Костя даже рисовать начал, может, у него получилось бы что-то.

– Ха! Рисовать!

– Да, акварелью. Он тебе, кстати, рисунки свои хотел вчера показать, а ты заснул.

– Ему драться надо учиться, а не рисовать.

– Зачем ему драться? – произнесла она с насмешливой улыбкой, глядя мне в глаза и как будто не сомневаясь, что я разделяю ее мнение.

– За себя надо уметь постоять. Он же пацан, а не девчонка! Вон, нос вчера расквасил, так от бабушкиной юбки не отходил, она его на кухне пирожками весь день лечила.

– Он просто упал, когда играл в футбол.

– Все равно надо было дать сдачи!

– Кому? – она едва сдерживала смех от несуразного Мишаниного разговора. – Воротам?

– Да хоть воротам!

– Учительница в его новой школе очень его хвалит. Он у нас творческий мальчик, способный.

– Я видела его рисунки, – как всегда, поддержала сестру Алина.

– Да, он показал их? И как они тебе?

– Да он просто молодец!

– И куда же вы потом переехали? – спросил я.

Они рассказали, снова прерываясь и переча друг другу, как в течение долгих недель смотрели разные варианты и мучительно не находили подходящий – все, что привлекало Лию, приезжал из Москвы и забраковывал Мишаня; как отчаялись, как все это время жили в тесной квартирке, пока не договорились руководствоваться только одним главным критерием, удобством детей и близостью школы, в которой им предстояло учиться, и как дом наконец нашелся.

– Да, нелегко вам пришлось, – кивнул я понимающе, выслушав их.

– Просто ужас! – воскликнула Лия, блеснув на меня чернотой своих глаз.

– Да ладно, это все ерунда, – возразил Мишаня. – Не попробуешь, не узнаешь. Выбрать дом это еще не самое сложное. Как говорится, труднее всего в этой жизни сделать выбор в двух случаях: выбрать из кучи арбузов спелый и из всех женщин порядочную. Правда, Лия?

Он снова вперился в нее глазами, а она снова промолчала и поглядела на меня поверх его взгляда. А я снова спросил себя: что означают эти его слова?

Мы заказали еще напитков и продолжали сидеть, сытые и согретые. Никому не хотелось торопиться, и мы разговаривали, впервые с момента встречи сидя за одним столом и глядя в лицо друг другу. От окна веяло теплом распалившегося солнца, улица искрилась в его горячих лучах, и, сидя здесь, уже не верилось, что еще утром мы леденели, умирали от холода.

Алина радовалась, что разговор у нас ладится и что я, кажется, произвел неплохое впечатление на ее родных – она видела, что Лия не спускала с меня заинтересованного взгляда, и Мишаня, похоже, тоже не имел ничего против меня. Наша беседа текла мирно и могла бы стать почти дружеской, если бы не странные, необъяснимые отношения между ними. О чем бы ни заходила речь, они противоречили друг другу; один говорил одно, другой другое, и казалось, ни в чем у них не было согласия. Лия так ни разу и не взглянула на мужа, а когда, очень редко, в разговоре вдруг обращалась к нему, то смотрела не на него, а на тарелку перед ним, слегка только повернув в его сторону голову и приподняв подбородок, словно не хотела удостоить его взглядом. Наказывает она его за что-то или боится встретиться с ним глазами, недоумевал я? Порой она вообще держала себя так, словно хотела говорить со мной одним, а присутствие мужа терпела из приличия.

Ее безразлично-вежливый тон досаждал Мишане. Он злился и сжимал кулаки, временами лицо его грозно темнело, но он удерживал себя и страдал оттого, что не мог высказать ей всего – по-видимому, из-за нас. В его репликах таился подвох, какой-то скрытый смысл, предназначенный жене, и она понимала, чувствовала, о чем он говорил, но виду не показывала, и он злился еще больше.

Наверняка она обижена на него за что-то, размышлял я. И все равно не понимал: Мишаня не выглядел как провинившийся муж – не смотрел на нее побитыми, умоляющими, на все согласными глазами, как это часто бывает в семейных парах, не стремился угодить и заслужить ее прощение. Более того, мог обратиться к ней довольно грубо или отпустить в ее адрес какую-нибудь шуточку – колкую, неприятную. В такие мгновения мне казалось, что это не он, а она провинилась в чем-то перед ним. Если кто и чувствует себя оскорбленным, так это он, думал я, и тут же снова сомневался, глядя на них и не понимая. Пожалуй, решил я в конце концов, они вели себя так, будто каждый считал себя правым, а другого виновным, и все время вели спор, стараясь доказать свою правоту другому – но почему-то исподволь, не называя вещи своими именами. И еще не без удивления заметил я про себя, что, несмотря на всю их разность и непримиримость, они, тем не менее, смотрелись давнишней семейной парой, какой, собственно, и были. То, что происходило между ними, не было размолвкой двух юных любящих сердец, когда чувства обострены, накалены до предела, когда душу терзает страх – а вдруг он или она сейчас встанет и уйдет, уйдет навсегда! – когда нестерпимо хочется остаться наедине и объясниться, и когда все остальное, гости, угощения, разговоры за столом, не имеют никакого значения по сравнению с тем, что кипит, горит и рвется изнутри. Эти двое были привычны и к враждебному тону, и к унизительным взглядам друг друга. Каждый из них как будто предвидел реакцию другого и знал наверняка, чем все закончится, и потому просто гнул свою линию с настойчивым и обычным упрямством. Хоть Алина и рисовала мне радужную картину их супружеской жизни, у меня создалось впечатление, что их отношения давно уже были далеки от идеала. И сейчас, наблюдая их хлесткие уколы друг другу, я поражался порой их жестокости: как они не боятся перегнуть палку? А вдруг один из них, обидевшись не на шутку, встанет и уйдет? Уйдет насовсем? И больше не вернется? Но они не боялись. Да и мы, посторонние, им вовсе не мешали, даже наоборот, мне показалось, им нужны были зрители. Уж Лии-то точно.

Мы никак не могли договориться о том, чем занять себя сегодня. Все началось с Алины. На пути сюда я заметил конюшни, а в поле несколько наездников, как мне показалось, учеников, и я предложил Алине съездить туда – хотел показать ей коней и, может, покатать ее на какой-нибудь спокойной лошадке. В машине она с восторгом приняла мою идею, сейчас же, когда речь зашла о наших планах, она вдруг стала звать всех кататься на лошадях, да еще повернула все так, будто бы я сам этого хотел. Я попытался было намекнуть, что собирался покатать лишь ее, но она сделала вид, что не понимает; меня это задело, никогда раньше она так не делала, уж не собирается ли она обращаться со мной по примеру сестры, ни во что не ставившей мнение мужа?

– Так вы катаетесь на лошадях, Алексей? – спросила меня Лия.

Я не был опытным наездником. А если бы и так, все равно не рискнул бы садиться на незнакомого коня под взглядами будущих родственников. Мне сразу представилась картина, как конь несет меня по скользкой траве и я не могу управиться с ним, как лицо Алины искажается от неловкости за меня, а в глазах у Лии появляется усмешка – трудно вообразить более нелепую ситуацию.

– Конечно, – ответила тем временем за меня Алина, – Алеша мне уже столько всего о лошадях рассказал! Он говорит, там обычно разрешают покормить лошадок, посмотреть на маленьких жеребят, поиграть с ними. Мне очень хочется туда, поедемте! Я лошадок последний раз в зоопарке видела, когда Тему на день рождения туда возила, ты помнишь, Лий? Заодно посмотрим, как Алеша катается. Вдруг и мне разрешат покататься, поехали!

– А что еще здесь можно посмотреть? – спросил я и прибавил, обращаясь к Алине, – давай лучше послушаем, что предложат знающие люди. Они-то лучше нас с тобой знают, что здесь можно посмотреть.

Против такого аргумента Алина возражать не могла.

– Да, здесь есть, что посмотреть, – сказала Лия. – Тут недалеко находится очень известный бенедиктинский монастырь, туда со всего света паломники приезжают.

– Это Монтсеррат, что ли? – спросил Мишаня.

– Там находится знаменитая статуя черной Мадонны, может, вы слышали о ней? – не обращая внимания на реплику мужа, говорила Лия.

– Да мы там полдня в очереди простоим с этими твоими паломниками, – пробурчал Мишаня.

– А может, все-таки съездим, посмотрим? – робко возразила Алина.

– Ты же первая назад попросишься, – осадил ее Мишаня.

– Не говори ерунду, Лия. Это не вариант. Еще идеи есть?

Лия умолкла, но не от обиды на мужа. По лицу ее пробежала ироничная улыбка, говорившая, что она не станет опускаться до того, чтобы обижаться на человека столь недалекого, как Мишаня. Она по-прежнему часто смотрела на меня, как будто хотела договориться со мной, а остальные – и Алина, и Мишаня – ее вовсе не заботили. На ее вопросительный взгляд я предложил:

– Может, во Францию махнем? Здесь же совсем близко.

– Во Францию? – загорелась Алина и тут же посмотрела на сестру – что она скажет.

– Ну уж нет, – с неожиданной решимостью сказал Лия.

– Мы вам еще Испанию не показали, а вы уже во Францию собрались.

Так и не решив, куда поедем, мы сели в машину и, по моей просьбе, снова спустились в город, на сей раз покупать теплые вещи. Алина отказывалась и уверяла, что уже согрелась, но я был непреклонен и сам попросил Лию первым делом отвезти нас в магазин. Впрочем, Алина скоро согласилась – в машине она села, прильнув ко мне и поджав под себя окоченевшие ноги.

Магазин пришлось поискать. Мы смотрели во все глаза и, завидев какой-нибудь магазинчик с одеждой, останавливались, но до сих пор нам не встретилось ничего подходящего. Всюду предлагались летние вещи, купальники, платья, шляпки и платки; тогда я попросил Лию остановиться и спросить у местных жителей, нет ли у них в городе какого-нибудь большого спортивного магазина.

– Правда, Лия, давай, притормози, – сказал ей Мишаня, – спроси у местных, а то мы так до вечера будем кататься. Может, у них в городе и нет ничего такого.

– Но где-то же они одеваются, – задумчиво возразила она.

– Где-где, ездят в другие города, побольше. Давай, тормози вон у тех ворот.

Она остановила машину у дома, во дворе которого сидело несколько человек, опустила стекло и стала расспрашивать их. На испанском она говорила так же, как и по-русски, медленно, длинно растягивая слова. На мой слух, этот язык очень шел ее мелодичному голосу.

– Мучес грасиас, – пропела она, закрывая окно, и уже через пять минут мы заходили в двери большого торгового зала, полного разнообразной спортивной утвари.

У Алины глаза загорелись от радости. Она забегала от полки к полке, не зная, что выбрать. Намерзшись за это время и видя теперь такое изобилие вещей, ей захотелось купить все, и куртку, и вязаный, под горло свитер как у сестры, и длинный шерстяной шарф. Возбужденная, она подбегала ко мне, показывая то одно, то другое.

– Бери все, что нравится, – ответил я.

– Ты серьезно?

– Конечно.

– Что, и шарф взять?

– Бери.

– А тут еще шапочка к нему. Посмотри, Алеш! И перчатки!

– Бери, бери.

– Как ты думаешь, я в Москве потом смогу все это носить? Они ведь хорошенькие, правда? Я даже не знаю, взять весь комплект или только шарф? Нет, шарф-то я точно возьму…

Я тоже нашел для себя ботинки на толстой подошве (мои нубуковые не годились на мокрую погоду), хотел купить нам куртки, но те, что предлагались, были совсем уж неказистые, китайские, из жесткой клеенки, и я взял простенькие полиэтиленовые ветровки от дождя, для нас обоих. Все здесь было не бог весть какого качества, но сейчас мы и этому были рады.

Краем глаза я увидел, как Лия с Мишаней, зашедшие было за нами в магазин, вдруг оба вытащили свои телефоны, развернулись и быстрым шагом двинулись обратно на улицу – видимо, появилась связь. Теперь Мишаня ходил кругами около машины и зычно говорил в телефон, а Лия молча стояла в сторонке и писала кому-то письма.

Алина перемерила груду одежды, но когда она притащила на кассу все, что решила покупать, оказалось, что она набрала тоненьких трикотажных вещиц и не принесла ничего по-настоящему теплого. Пришлось мне идти самому и искать для нее что-нибудь потеплее. Я выбрал самый толстый вязаный свитер.

– Нет, только не этот! – воскликнула Алина.

– Почему? Тебе же нравится розовый.

– Мне нравится коралловый. Или персиковый.

– А это какой?

– А в этом я буду как поросенок.

– Ну перестань. По-моему, отличный свитер. Главное, теплый и длинный. Тем более, другого все равно нет.

– Нет, Алеш. Я его уже мерила, он меня ужасно полнит!

Я рассмеялся, ну что за ребячество!

– Я серьезно, Алеш. Я не надену его!

– Мы его берем, и баста.

– Нет, не берем! – она кинулась вырывать свитер из моих рук.

– Ладно, ладно. Ты не будешь надевать его. Пусть просто лежит дома на всякий случай.

– На какой еще случай? Зачем? Оставь! Я не хочу брать то, что не буду носить! Ты же знаешь, я терпеть не могу покупать лишнее! – в голосе у нее послышались слезы.

– Да что с тобой?

– Ничего! Я не буду носить этот свитер!

– Может, ты будешь носить его дома. Дома же холодно?

– Не буду! Я не хочу ходить дома как колобок!

– Ну ладно, будешь спать в нем. Помнишь, как замерзла ночью?

– Нет, не буду!

Я прошелся по магазину еще раз, но ничего лучшего не нашел и вернулся к кассам. Алина смотрела на меня, чуть не плача.

– Не волнуйся, я сам буду его носить, – сказал я. – Мне он понравился.

Расплатившись, я попросил продавщицу срезать с одежды этикетки, чтобы Алина могла здесь же надеть на себя свои покупки. Настроение у нее сразу улучшилось. Кружась у зеркала, она нарядилась во все новое, сняла промокшие туфли и надела на ноги шерстяные носки и кроссовки, шею обмотала шарфом и скоро выскочила из примерочной порозовевшая и довольная.

– Ну слава богу, – сказал я, оглядев ее. Теперь я мог не бояться, что она простудится.

Алина бросилась мне на шею с визгами и поцелуями. В обнимку мы вышли из магазина.

– Ну как я вам? – весело спросила сестру Алина, нарочно покачивая бедрами, а потом повернувшись спиной и показывая обновки.

– Прекрасно, – мрачно произнесла Лия и, даже не взглянув на нее, забралась на пассажирское сиденье и закрыла дверцу прямо перед нашими носами.

– Что это с ними? – испуганно спросила меня Алина.

Я не знал.

– Да что с вами такое?

Ей никто не ответил. На водительском месте уже сидел Мишаня, тоже хмурый и злой. Мы с Алиной молча переглянулись, заняли свои места, и машина тронулась; мы даже не знали, куда едем. Я видел, что Мишаня был сам не свой, скулы у него ходили ходуном от напряжения, глаза метали молнии. Он навис над рулем и вел машину неровно, то резко тормозя, то, взвизгивая шинами, срываясь с места. Лучше было бы, если бы за руль сел я, но у меня язык не повернулся предложить ему это – я решил, что только хуже сделаю, и молился про себя, чтобы мы ни в кого не врезались. Лия сидела, отвернувшись от него всем телом, и глядела в сторону, в окно. Мне не было видно ее лица, но я догадывался по сникшему личику Алины, которая жалобно и преданно смотрела на сестру, что та или плачет или едва сдерживается, чтобы не плакать.

В гробовой тишине мы подъехали к нашему шлагбауму. Мишаня вздернул машину вверх по дорожке, да так лихо, что Алину откинуло на спину, она тихо вскрикнула и схватила меня за руку. Не тормозя на поворотах, мы взлетели на горку, благо, на пути нам никто не повстречался, и встали перед нашими домами. Я подал Алине знак глазами, и мы быстро поднялись со своих мест, оставив в машине их двоих.

Из окна нам было видно, как через несколько минут из машины вышла Лия. Она пошла к своему дому обычной плавной походкой. Лицо ее было ровно, глаза сухи. За ней выскочил Мишаня.

Я с тобой, между прочим, разговариваю!

Она не обернулась. Он кинулся к ней и, схватив за локоть, грубо развернул к себе, но тут она, оборачиваясь, глянула в наше окно, как будто знала, что мы стоим там. Не знаю почему, меня как кипятком ошпарил ее взгляд, встревоженный, но гордый, бесстрашный, обращенный, как мне показалось, прямо на меня; я даже отступил назад. Мишаня тоже обернулся и, увидев нас, выпустил ее. Она взбежала на крыльцо и скрылась за дверью. Мишаня выругался, пошел обратно, стукнул ладонью по капоту, потом вскочил за руль и погнал машину прочь.

Сколько я ни объяснял Алине, что нам не следует вмешиваться в их конфликт, сколько ни просил ее остаться, в нее как бес вселился.

– Пойми же ты наконец, – взывал я к ней, – они уже столько лет друг с другом живут! Сколько, кстати? Десять?

– Четырнадцать. У них как раз годовщина в этом месяце.

– Ну вот, видишь, тем более! Четырнадцать лет! Они не первый раз ссорятся, они сами во всем разберутся.

– Я знаю, знаю, – говорила она, уже собираясь.

– Они ведь и сюда приехали не из-за нас, а чтобы побыть вдвоем, выяснить отношения. Ты это хоть понимаешь?

– Понимаю, Алеш, понимаю.

– Так давай не будем им мешать! Пусть выясняют на здоровье, пусть разбираются.

– Я и не буду мешать.

– У людей кризис, это нормально. Такое у всех случается.

– Я только посмотрю, как она.

– Поверь мне, такие вещи должны решаться между двумя. Чужие советы здесь не помогут. Только хуже будет.

– Я быстро, – только бросила она в ответ и помчалась к сестре.

Я, конечно, знал, что значит это ее «быстро». Сейчас сядут вдвоем, станут лить слезы, жалеть и утешать друг друга, вспоминать старое и строить планы на будущее… Дома мне было совершенно нечем заняться. Связи здесь, в горах, не было никакой, ни интернета, ни телефона, ни даже телевизора. Я видел как-то в руках у Алины книжку, огляделся, нашел ее у кровати и, перелистав, тут же бросил на место – на редкость скучный девичий роман.

Я горько вздохнул. Не нравилась мне эта поездка. Не нравились Алинины родственники, и не они сами – бог бы с ними, нам вместе не жить – а то, какой становилась при них Алина, вечно чем-то обеспокоенной, нахмуренной, раздражительной. Удрученный этими мыслями, я вышел – не сидеть же здесь в полном одиночестве; не спеша спустился по дорожке, оглядывая домики и удивляясь их унылой пустоте, внизу постучал в магазинчик, что стоял рядом со сторожкой, там снова никто не ответил, я глянул на часы и вспомнил – сиеста, перешел дорогу и отправился вдоль поля по кустистой нетоптаной траве. Изредка мимо меня с гулом неслись автомобили, и только они исчезали, становилось тихо, свежо. Над головой толпились уже тучки, прикрывая собой солнце, было одновременно и пасмурно, и ярко. Взвывал и пронизывал холодом ветер, а в следующую минуту лицо жгло открывшееся из-за облаков солнце, и от его горячего жара слепились, тяжелели глаза. Было беспокойно и неопределенно, когда не знаешь, то ли небо сейчас разойдется, то ли хлынет вот-вот дождем. Из живописного я отметил про себя лишь горстки бледных тощих маков, торчащих по обочинам дороги, в остальном же было здесь дико, нехожено. Ботинки мои вязли во влажной и липкой траве, и скоро я остановился, заставил себя еще раз оглядеться вокруг, коря себя за то, что недостаточно полюбовался и оценил красоту этих мест, и, с ощущением сделанного дела, вернулся наверх.

Когда я уже подходил к дому, начался дождь. Алины, разумеется, еще не было. От нечего делать я лег спать.

Вечер прошел вяло и скучно. Меня разбудил звук двигателя, это Мишаня ставил под навес машину. В ту же минуту я увидел, как из соседнего крыльца спешно выскочила Алина и, боясь столкнуться с Мишаней, пулей влетела в дом. Я, одичавший от одиночества, взялся сходу пересказывать Алине план, который созрел у меня за эти часы: я предлагал нам с ней немедля арендовать собственный автомобиль и поездить по округе вдвоем, чтобы не зависеть ни от кого и не сидеть в этом доме как в клетке. Она слушала меня вполуха и рассеяно молчала, думая о чем-то своем. Я дергал ее за руку и пытался добиться от нее ответа, но все напрасно; в конце концов мы чуть не рассорились.

Около семи отправились ужинать, на этот раз в П.

– Это достаточно большой город. Надеюсь, вам понравится. Там мы без проблем найдем, где поужинать, – сказала нам Лия, выводя машину на трассу.

Она снова сидела за рулем и снова была спокойна, задумчива. Пожалуй, она одна из нас четверых вела себя как прежде, словно ничего не произошло, уверенной рукой вела под дождем машину и пару раз попыталась заговорить о чем-то со мной и с Алиной. Мишаня молчал и угрюмо глядел на дорогу. Мне показалось, он выглядел даже хуже, чем днем, весь потемнел, осунулся. Но не сдался. Что-то тревожное занимало его мысли, и он словно обдумывал и готовился к чему-то. Мы с Алиной сидели с кислыми лицами каждый у своего окна. Во-первых, из-за того что повздорили и не успели помириться – этого с нами давно не случалось. Во-вторых, Алина, вернувшись от сестры, неважно себя почувствовала, видимо, все-таки успела простыть. Невпопад ответив Лии на какие-то ее вопросы, мы все замолкли и приехали на ужин в полнейшей тишине.

Обычно равнодушная к таким вещам, сегодня Лия взяла инициативу в свои руки и сама решала, где лучше оставить машину и куда пойти на ужин. Она повела нас на главную площадь и показала на череду заведений, укрытых от дождя стеклянными навесами. Мы трое безразлично кивнули и вошли в тот, который предложила нам она. Так же молча и безразлично согласились на еду, которую она взялась для всех выбирать. Когда принесли заказ, так же хмуро поели, вышли под дождь, прошлись туда-сюда по площади – ей хотелось, чтобы мы увидели город, – потолкались среди людей с их мокрыми зонтами и мокрыми собачками на поводках, погрузились в машину и уехали домой.

Я твердо решил завтра же осуществить свой план и хотел сообщить о своем намерении Алине, однако удержался и не стал опять ей надоедать, она и без того была не в настроении. Дома она достала из чемодана аптечку, выпила какие-то таблетки, прошла в спальню и легла с книжкой в руках. Мне было жаль ее, и в то же время во мне все еще сидела обида за то, что она не поддержала меня, даже не выслушала, за то, что оставила меня одного чуть ли не на весь день и всецело погрузилась в заботы сестры, позабыв обо мне, а ведь это был наш первый совместный отдых! Впрочем, не так уж я был и обижен, просто мне не хотелось идти на уступки первым – я считал, она сама должна сделать первый шаг. Я лег рядом. Алина перестала читать и отложила книгу. Я чувствовал, что она тоже думала о том, как со мной помириться – как и я, она не любила ссор. Обычно мы старались выяснить все как можно быстрее и никогда не ложились спать спиной друг к другу. Бывало, разговаривали до утра, пока не решим всех наших споров, но засыпали уже в обнимку. И сейчас нам предстояло сделать то же. Мы оба это знали, но почему-то на этот раз мне было трудно, как никогда раньше: что-то во мне не пускало меня к Алине, не позволяло, как прежде, отбросить обиды и прижать ее к себе, сказав – все это такая ерунда! Наверно, и она чувствовала то же, потому что вертелась на скрипучей кровати, тяжело вздыхала заложенным носом, но разговора не начинала.

Вдруг в дверь постучали.

– Лежи, – остановил я Алину и пошел открывать.

С улицы на меня уставились цепкие глаза Мишани.

– Закурить дашь?

Я сразу понял, что он зашел не за сигаретой, и точно – когда я принес ему пачку, он схватил меня за руку и попросил, уже тише, чтобы не услышала Алина:

– Леха, пойдем выйдем. Разговор есть.

Мы вышли. Мелко и монотонно сыпался в темноту дождь, до самых легких обжигал морозно-чистый горный воздух. Мы закурили. Мне было не по себе. Размолвка с Алиной не давала мне покоя, и то, как трудно мне было сегодня переступить через себя, обнять ее, перестать злиться, тревожило меня – почему так? Что с нами происходит в этой поездке? У Мишани положение, вероятно, было не лучше. Он быстро и без всякого удовольствия подносил ко рту сигарету, как будто куда-то торопился. В обоих наших домах теплым огоньком светились окна, там, в спальнях еще не спали наши жены, а мы стояли с ним в холодной черноте ночи, курили и поглядывали друг на друга. Докурив и тоже бросив взгляд на окна, Мишаня кивнул, показывая на дорогу:

– Давай лучше пройдемся.

Не хочет, чтобы нас подслушивали, понял я. Мы стали спускаться. Под ногами ничего не было видно, мы шли почти на ощупь, надеясь на то, что на дороге вроде бы не было ям. Белый фонарь между нашими домами давал немного блеклого света, но и он рассеивался, туманился в дожде. Не доходя до конца дороги, мы повернули и пошли по мокрой сыпучей аллейке перед домами второго уровня – как и всюду, они стояли безлюдные, пустые. Здесь-то уж точно никто нас не услышит, хоть стреляй, подумал я про себя. Наконец Мишаня остановился, посмотрел на меня еще раз, опять пытливо, настойчиво, и спросил:

– Тебе Алина ничего про Лию не рассказывала?

Я удивился. Алина без конца говорит о сестре, разве он этого не знает?

– Да, да, – быстро согласился Мишаня. – Я имею в виду, что-нибудь такое… необычное. В последнее время. Вчера… Или сегодня. Не рассказывала?

– Что необычное?

Он вздохнул, замялся.

– Ну, может, на счет нас с ней…

– Да говори толком, о чем речь? – не выдержал я, поднимая плечи от холода.

Мы оба были без зонтов, и я все подтягивал воротник толстовки к ушам, а Мишаня стоял как есть, с лысой и блестящей от дождя головой и, мне показалось, даже не замечал этого. Он снова вцепился в меня глазами и долго не отпускал, будто вырывая из меня признание. Я не отводил взгляда. Так мы бодались глазами, пока он не убедился, что я ничего от него не скрываю, и не сказал:

– Хороший ты мужик, Леха. Крепкий…

– Так от меня-то ты что хотел?

Он посмотрел в сторону, сплюнул и вдруг тихо и хрипло произнес:

– Любовник у нее завелся.

Он снова закурил, я тоже. Он молча смотрел в темноту, в глазах у него, я видел, роем носились мысли. Весь в себе, он медленно двинулся дальше по аллее, я пошел рядом.

– Я как ее увидел, сразу понял – она будет моей. Сразу. Шестнадцать лет назад это было.

Далеко же он хватил, подумал я про себя. Решил рассказать мне все с самого начала?

– Никогда не забуду того первого раза. Сколько раз потом себя спрашивал: зачем она тебе? И знал, зачем. Из-за этого первого взгляда, из-за ее улыбки. Вот она как посмотрела на меня, улыбнулась – или не улыбнулась, но мне так показалось, знаешь, одними глазами – и все. Как будто согласилась тогда быть моей. Она смеялась потом, я, говорит, ничего такого не делала. Но я-то знаю. Она как будто сказала мне – давай, Мишаня, вперед. Ой… – он мучительно вздохнул и схватился за голову. – Ой, ой… Шестнадцать лет с тех пор прошло. Сколько раз я дрался из-за нее, ты не представляешь. И все у нас шло не по-человечески, непорядочно как-то. Я когда встретил ее в тот первый раз, сам был женат. Естественно, сразу сцены, скандалы. Жена моя на ушах стояла, но сделать ничего не смогла. А что тут сделаешь? Я и не скрывался особенно. Теща моя первая к кому только не бегала, и к батюшке в церковь, и по знахаркам разным – любила она это дело – все дочку свою спасала. Так разве этим вернешь мужика?

Он ухмыльнулся и покачал головой. Мы дошли до крайнего домика, у наших колен стоял низенький заборчик, за ним в зарослях лежал овраг, шустро бежала с горы речка. Мы повернули обратно.

– Я развелся, – продолжал Мишаня, – теперь она оказалась замужем. Обещала развестись с ним, но все никак. Я бесился, ревновал, конечно. Она тянула. Потом он увез ее в Москву, я таскался за ней как дурак, чуть бизнес из-за нее не потерял. Потом думаю, ну и черт с ней, баб что ли на свете других нет? И мы как-то потерялись почти на год. Вдруг, не поверишь, встречаемся снова, случайно, у приятеля моего в доме. Я с молодой женой – приятная такая блондинка, но для жизни совсем не годится, не знаю, зачем я женился на ней, не помню сейчас. Я чуть с ума не сошел, когда узнал: она вернулась из Москвы, да еще развелась, да еще без детей – ребенка у них так и не родилось, она не хотела. Свободная женщина – бери хоть сейчас! Я бросил свою блондинку – дал ей денег, и мы быстро разошлись.

Он замолчал, подумал о чем-то.

– Я вот что думаю: у нас с ней никогда не было так чтобы, знаешь, спокойно, хорошо. Как у людей. Все время что-нибудь не так. Она сразу забеременела – мне сказала, когда уже четвертый месяц шел. Она же худая как спичка, у нее ни живота, ничего не было видно. А я стал считать и понять не мог – мой ребенок или не мой. В общем, измучился весь, пока она не родила.

Я посмотрел на него вопросительно, и что?

– Ничего выяснять не стал, – ответил он. – Решил, что будет мой, и точка. А то, если думать об этом, с ума можно сойти. Расписались мы с ней. Вот, четырнадцатого числа как раз годовщина у нас. Потом в Москву переехали. Думал здесь все по-другому будет, подальше от всех этих… ее старых знакомых. Квартиру сразу купил, денег всегда давал. Мать ее сюда переехала. Потом младший родился. Опять я все девять месяцев жил как на вулкане, сначала она аборт хотела делать, я ее силком дома держал, умолял, уговаривал. Она родила. Но все еще хуже стало. После младшего у нас с ней год, – он поднял палец и с упором повторил, – год ничего не было, можешь себе представить? Но ничего, я стерпел. Младший у нас болеть стал. Мать ее с нами жить начала, помогала. Потом решили везти его сюда. Долго собирались. То она мать не хочет перевозить, жалко ее, говорит, куда ей в ее возрасте новую жизнь начинать? То наоборот не хочет оставлять ее там. Я-то думал, может, у нас здесь с ней все наладится. Думал, как на курорт буду сюда приезжать. Не буду здесь даже говорить о работе – а то она вечно жалуется, что я дерганый домой прихожу. Вот я теперь спокойный такой сюда приезжаю, и что ты думаешь?

Мы снова прошли всю аллею и, повернув, пошли назад. Глаза уже привыкли к темноте, и ноги сами обходили известные уже лужицы.

– Когда дом купили, она захотела делать ремонт. Я разрешил, конечно. Она такая счастливая бегала, мерила что-то там, рисовала, она же рисует у меня, ты знаешь? Она вообще такая, – он повел рукой, не зная, как объяснить, – образованная. Не то что я. Разбирается во всех этих… картинах там, искусствах всяких… У нее и в Москве одни выставки на уме были. Ты куда собралась, спрашиваю – как куда, на выставку! И побежала. Я даже ревновал сначала, думал, она за художником каким-нибудь бегает, знаешь, есть такие, длинноволосые, без гроша в кармане, зато как свистят женщинам в уши – видел я таких. Но она нет, вот именно что на картины ездила смотреть, я сам видел. Встанет там одна, маленькая такая, перед огромной картиной и смотрит на нее, смотрит… Целый час стоит! Я уже весь музей два раза обошел, а она стоит. Что она там разглядывает, я не знаю. Ты не понимаешь, говорит, это искусство. И здесь она хотела обязательно в Барселоне жить, это же, говорит, центр современного искусства…

Дождь зашумел сильнее, и я предложил подняться на крыльцо одного из пустых домов. Мы встали под крышей и закурили.

– И вот приезжаю я как-то, а у нее в гостях сидит слащавый такой испанец. Он мне сразу не понравился. Глаза скользкие, бегают. Кудри на голове как у девицы. Это, говорит, дизайнер, помогать мне будет с ремонтом. Я, конечно, сдержался, в морду не стал сразу бить – а надо было. Выгнал я его. Она на меня так кричала тогда! Я еще подумал, и что она так нервничает? Знает же, что я не люблю, когда чужие мужики в дом приходят. В общем, обиделась на меня крепко. На следующий день мы вместе с ней к нему в офис поехали. Хотела мне показать, что они только о деле разговаривают. Ну, посмотрел я на него еще раз. Он, как меня увидел, перепугался весь, глазки забегали, тараторит что-то на своем, заикается, кофе мне подносит – тьфу, противно, ей-богу. Они что-то там с ней обсуждали, бумажки свои разложили, чертежи. Моя-то по-ихнему уже тогда хорошо говорила, говорю же, она такая, захочет – за неделю любой язык выучит. Я сижу, не понимаю, что они там говорят, но вижу, парень напрягается, на меня поглядывает. Видно, дела у него совсем плохи, думаю. Ну а как иначе, у них кризис на дворе, недвижимость подешевела, одни только русские и покупают, да немцы еще с англичанами, ну и китайцы еще. Не то что дизайнеры, они все там без работы сидят. В общем…

Он вздохнул, хлопнул ладонями о мокрые перила и сжал их крепкими пальцами, как будто хотел вырвать их с корнем из земли. Потом посмотрел на меня:

– А Алинка точно ничего не говорила?

Я покачал головой.

– Странно, – он задумался. – Я думал, они заодно. Значит, Лия ничего ей не рассказывает?

– Получается, так.

– Ведь ты бы знал, да? Она ведь сказала бы тебе?

Я кивнул.

– Да-а. Алинка за сестру горой стоит. А меня ненавидит. Думает, я ее сестры не достоин, так ведь? – с горькой улыбкой сказал он.

– Для Алины нет никого, кто был бы ее сестры достоин, ты же знаешь.

– Да, да, знаю.

Он отвернулся и встал, глядя вперед, в темноту. Потом снова заговорил, не оборачиваясь:

– Месяц назад я не выдержал, нанял людей последить за ней.

Я невольно вздрогнул. До той минуты я, кажется, не понимал, как далеко он может зайти. Я с самого начала чувствовал в нем какую-то угрозу, он был человеком, способным на все, недаром я про себя сразу окрестил его бандитом. Но только сейчас, стоя за его спиной в этом дождливом пустынном месте, отрезанном от мира, я ощутил, как меня засасывает в какую-то опасную и очень неприятную историю. Я подернул плечами и огляделся: может, и здесь где-то стоят его люди?

– Здесь никого нет, – сказал он, сразу угадав мои мысли и этим напугав меня еще больше. – Здесь мне никто не нужен, здесь я сам за ней слежу. Тем более, вон, и телефоны не работают, позвонить ему она не может.

Он резко обернулся ко мне:

– Вот ты скажи мне, как мужик мужику. Если бы ты узнал, что твоя баба тебе изменяет, что бы ты сделал?

– Да ну тебя, – попытался отмахнуться я, но Мишаня уже вцепился в меня своими стальными глазами.

– Нет, я серьезно. Ну вот Алинка, например. Да нет, ты не подумай, я ничего такого не хотел сказать… не дай бог такого никому, как говорится. Но все-таки, что бы ты сделал?

Он смотрел на меня жадным лихорадочным взглядом, как будто от моего ответа зависело то, как поступит он.

– Отпустил бы, – твердо сказал я.

– Отпустил?

– Ну а что тут сделаешь? Сам же сказал – человека не вернешь.

– Это-то да.

Он снова ударил по перилам и сжал кулаки.

– Я убил бы его.

Он произнес это самым обыкновенным тоном, как если бы он сказал «я поехал бы завтра к морю позагорать». И обернулся посмотреть, что я скажу на это. Я молчал.

– Но потом думаю, ну, убью я его. А с ней-то что делать?

Он пододвинулся к самому моему лицу и вдруг воскликнул, отчаянно и вместе с тем требовательно, как будто это я был причиной его нынешнего состояния:

– Что мне с ней делать? Скажи мне, что?!

Я отшатнулся от него. Он схватился за голову и замычал как от боли:

– Убью… Обоих убью. Не могу больше… Нет, к черту! Что руки об них марать… Пусть живут. Сам с моста прыгну… Будь проклят тот день, когда я ее увидел… Ммм…

Он взревел диким звериным рыком, потом затих, опустил руки и уставился на меня странным отрешенным взглядом, так, будто видел меня впервые. Да он ненормальный, подумал я.

– На, закури, – я дал ему сигарету и сам тоже закурил.

– Приятель у меня был, – заговорил он через некоторое время, – друг детства, как говорится. Так вот он, когда узнал, что его дело конченное, решил не дожидаться и сам себя кончить. И знаешь что? Не смог в себя выстрелить. Смешно, да? Ты знаешь, что тебе лучше умереть прямо сейчас, а выстрелить в себя не можешь… Рука не слушается… Я подумал тогда, а вдруг я тоже не смогу? Долго думал, представлял по-разному. И знаешь, что надумал? Лучше всего с моста прыгать. Прыгать легче всего. Умираешь еще в воздухе – сердце разрывается. А если вдруг не успел, от удара уж точно умрешь. Ну, а если и тут не успеешь, в воде-то точно… Тут главное мост хороший найти, высокий. Я себе присмотрел парочку. Дай бог, не придется, но если что, я знаю, куда ехать… В животе у меня все сжималось от холода, от страха и от не знаю которой уже сигареты. Он опять почувствовал мои мысли и повернулся:

– Ты замерз. Холодно тут. Иди домой, я тебя совсем заболтал, Алинка тебя потеряла небось. Я тут еще постою.

Он, кажется, пришел в себя. Во всяком случае, старался казаться спокойным. Взгляд его снова остановился на моем лице, и он добавил:

– Я хотел попросить тебя поговорить с Алинкой.

– О чем?

– Спроси у нее на счет этого, дизайнера.

– А если она не в курсе?

– Скажи просто, что Мишаня, ну там, догадывается о чем-то, переживает, спать не может, ну все такое. Только про людей моих не говори ничего, ради бога. Обещаешь? – он схватил меня за рукав.

Все-таки он ненормальный, снова подумал я, высвобождая руку.

– Обещаю, обещаю. А Лия про них знает?

– Не-ет, – сказал он с довольной ухмылкой. – Она осторожничает последнее время, но им удалось кое-что заснять. Они же профессионалы. Завтра снимки будут у меня.

– Ты говорил ей, что знаешь?

Он ухмыльнулся.

– Она все отрицает. Ты же видел Лию. У нас, говорит, с тобой только одна проблема – твоя голова. Ха! Ты заметил, да? Она думает, что я после аварии того, – он ткнул пальцем в висок. – В общем, скажи Алинке… Скажи, что Мишаня готов все простить, все забыть, ни о чем не спрашивать – лишь бы она прекратила эти свои пошлые случки… Пусть порвет с ним. Прямо сейчас. Чтобы я больше не слышал о нем. Ты понял?

Я только собирался спросить, как он собирается все забыть – по-моему, на него это совсем не было похоже – как вдруг мы услышали тихое шебуршание гравия где-то повыше нас.

– Стой! – прошептал Мишаня и снова схватил мою руку, хоть я и не собирался никуда идти.

Он весь подобрался, вытянул шею и уставился в темноту. Наверху тенью скользнула чья-то фигура. Кажется, кто-то стал спускаться вниз по дорожке. Когда фигура приблизилась к нам, в груди у меня все сжалось: это была Лия. Мелькнув перед нами в свете фонаря, она быстрыми легкими шагами сбежала вниз и скрылась в темноте деревьев. В голове у меня молотом застучали тревожные мысли. Что теперь будет? Что она задумала, неужели бежит на свидание, вот так, посреди ночи? Неужели не догадывается, что муж глаз с нее не спускает? Передо мной понеслись страшные кровавые сцены, свидетелем или даже участником которых я должен буду стать, и снова я подумал – как я сразу не догадался, что все настолько серьезно? Почему не настоял на собственной машине? Здесь ведь даже телефоны не работают! Я не смогу позвонить ни в скорую, ни в полицию. Да и как мне уехать отсюда? Ведь я не смогу даже вызвать себе такси?

– Спокойно, – прошептал Мишаня, потирая руки. – Сейчас она пойдет назад.

Я не ничего понимал. Он что, знает, куда она пошла?

– Гуляет, – объяснил Мишаня. – Она всегда гуляет перед сном.

Мы затаились в темноте. Прошло, наверно, не больше двух-трех минут, хоть мне показалось, мы ждали целую вечность, и на дорожке опять зашуршало. Перед нами появилась Лия. Слава богу, одна, подумал я. Она шла обратно, теперь медленнее, с упором переставляя каждую ногу – дорожка здесь поднималась довольно круто. На мгновение ее лицо осветилось фонарем, и я поразился тому, какую оно выражало решимость, непоколебимую волю. О чем она думала? На что решалась в этот поздний час?

Я выждал немного и тоже пошел домой. Когда мы прощались, Мишаня пожал мне руку и надавил мне на плечо своей тяжелой ладонью, видимо, желая похлопать меня по-дружески в знак того, что мы с ним теперь на короткой ноге, и даже пробормотал что-то вроде извинения за то, что втянул меня в свои дела. Но все это вышло так неестественно, так неуклюже, что лучше бы он этого не делал. Он был из той породы деловых людей, что с первой минуты знакомства думают только об одном – чем бы этот человек мог им пригодиться и какую выгоду можно было бы извлечь из знакомства с ним. Вот и я постоянно ловил на себе его приценивающийся взгляд и отлично понимал, что он попытается воспользоваться мной, раз уж я здесь оказался и могу чем-то помочь. Я не имел ничего против такого подхода, но и не забывал о нем. Так что в ответ на его слабые извинения, я снял с плеча его руку и сказал, что ничего ему не обещаю.

Наша дверь была не заперта. Осторожно открыв ее, чтобы не разбудить Алину, я застал ее на скамейке за кухонным столом, она дремала, привалившись на бок. На столе я увидел приготовленный для меня чай. Она открыла глаза.

– А я ждала-ждала тебя и заснула. Ты что так долго? Замерз? Она потянулась ко мне, но не сразу смогла выпутаться из пледа, которым накрывалась, и я сам обнял ее, сонную и теплую, сев на скамейку рядом с ней. Она прижалась горячими губами к моей ледяной, ничего не чувствующей щеке.

– Я тебя ждала, хотела сказать тебе, что я…

– Что?

Она подняла на меня глаза, и тут только я вспомнил, что мы с ней так и не успели помириться.

– А, это. Я уже и забыл.

– Правда?

Мы поцеловались. Она быстро разлила по чашкам чай, пододвинула мне банку с медом.

– Что там Мишаня тебе наговорил? Опять что-нибудь придумал?

Чай был горький, передержанный и очень горячий – как раз то, что нужно. Алина поморщилась, а я с удовольствием стал пить.

– Мишаня у нас такой. Ты его не особо-то слушай.

– Почему это?

– О, он такое может выдумать! То, что он говорит, надо делить на десять.

– А что тут делить? Он просто сказал мне, что только что узнал, что у его жены есть любовник.

Алина, собиравшаяся налить мне вторую чашку, замерла с чайником в руках. Черные глаза ее распахнулись и выкатились на меня с таким изумлением, что мне сразу стало ясно: если у Лии кто-то и есть, Алина об этом не имеет ни малейшего понятия.

– Что? Любовник? Ты сказал – любовник?!

Я кивнул.

– У кого? У Лийки? У Лийки – любовник?!

– Ну да.

Она стала почти задыхаться – хотела что-то сказать мне, но слова не шли из горла, и она только ловила ртом воздух.

– Чаю-то нальешь? – попросил я.

Она налила и села, молча глядя на меня, все еще не в силах вымолвить и слова. Выражение лица ее говорило о том, что она не знает, как ответить на это нелепое, абсурдное заявление.

– Так ты ничего не знала?

– Алеш, – наконец заговорила она. – Я надеюсь, ты понимаешь, что это… ну просто… чушь, ерунда? Сказки какие-то! Да он ее к каждому столбу ревнует… Ты же сам видишь, какая она! Она красивая, она умница, она… она… естественно, все мужчины обращают на нее внимание. Да как он смеет такое говорить…

Глаза у нее вспыхнули гневными искорками, как всегда было, когда она обижалась, и она выпалила:

– А про своих подружек он тебе ничего не рассказывал?

– Нет.

– А как он в прошлом году привез их всех сюда, а сам удрал? Дела у него, видите ли, срочные. И все лето сюда ни ногой. Лийка тут одна с детьми обустраивалась. Если бы не я и не мама, не знаю, как бы она вообще справлялась! Да и не только это. Во дает! Об этом он, конечно, не стал тебе рассказывать.

– Подожди, подожди. Ты же мне говорила, что у твоей сестры идеальная семья.

– Ну, говорила.

– И что?

– А что? Со стороны-то они смотрятся идеально. Все думают, что у них все прекрасно и что Лия очень даже удачно замуж вышла, устроилась на все сто. У других-то таких мужей нет. Чтобы обеспечивал, на моря-океаны возил, ну и все такое…

– Понятно. Так а что насчет любовника?

– Алеша! Ты с ума сошел? Нет, ну правда. Ты в своем уме? Что ты говоришь-то такое? Какой еще любовник?

– А что?

– Ну какой такой любовник? Откуда у Лийки может быть любовник, ты сам подумай?

– Откуда я знаю. Я же совсем не знаю твою сестру.

– Да что тут знать! Ты пойми, ей здесь вообще не до любовника. Она только-только устроилась, жить нормально начала. Она же все это время тут крутилась как сумасшедшая – то одно, то другое. Детей в школу устроить, жилье найти, визу сделать, язык выучить в конце концов. Да и просто, привыкнуть к людям, понять, где здесь магазин, где поликлиника, как все работает… У них же все не как у нас, понимаешь? Ты же сам знаешь, вот у них сиеста, и все кругом закрыто, и магазины, и аптеки, ничего не работает, понимаешь? Или вот, машину водить. Ты представляешь, каково это в чужой стране?

– Представляю, – ответил я. – Я как раз хотел тебе сказать, что мы должны взять машину. Нельзя зависеть от них…

– Ну хорошо, – перебила меня Алина, – допустим, ты мужчина, ты сможешь и здесь водить. А вот я, например, ни за что бы здесь за руль не села. Ни за что! Все эти дороги, указатели, которых я не понимаю, знаки какие-то. Все на бешеной скорости ездят. А парковки! Здесь же нельзя машину оставить где угодно – сразу полицейские, сразу штраф. Нет, Лийка просто молодец! Как она во всем этом разобралась? Ума не приложу. А как она по-испански говорит, ты слышал? А когда приехала сюда, ни словечка по-испански не знала!

«Она за сестру горой», вспомнил я слова Мишани.

Алина подвинулась ко мне, обхватила меня за шею и посмотрела своими круглыми честными глазами.

– Алеш, ну я клянусь тебе, нет у Лийки никакого любовника. Нет! Знаешь, почему?

– Почему?

– Потому что я бы об этом первая узнала.

– Да?

Я погладил ее по волосам. Ей так хотелось, чтобы я ей поверил.

– У нас нет секретов друг от друга. А Мишаня, он такой. Все время что-нибудь придумывает.

– Мне показалось, он и правда переживает.

– Ну уж! Верь ему больше! Просто он жадный, и платить не хочет.

– А причем тут это? – удивился я.

– Притом. Он ведь и водителя Лийкиного выгнал, заревновал. Как будто Лия, – она оторвалась от меня и раскинула руки, – с ее лицом, фигурой, с ее вкусом, образованием и – и вообще, – будет связываться с каким-то там водителем. Ну не смешно разве? Просто платить ему надоело, вот и нашел повод. И пришлось ей самой за руль садиться. Детей ведь надо в школу возить. Да и как здесь без машины? И с учителем Костиным так же было.

– С каким учителем?

– Репетитор один ходил к Косте, помогал ему со школьными уроками в первое время. Костя никак привыкнуть не мог к новой школе, пугался, не понимал ничего на уроках.

– И что?

– Ну что? Приехал Мишаня. Без предупреждения, как всегда, когда его не ждали. Застал их дома, они чай пили. Чуть ноги ему не переломал. И все. Больше учитель этот к ним не ходит.

– А сейчас что? Что, тоже надо кого-то уволить?

Алина засмеялась.

– Нет. Сейчас другое.

– Какое?

– Сейчас Лийка позвала в гости своих подружек с детьми. Они хотели отдохнуть вместе в домике на море, который Мишаня ей снял в этом году. Мишане это, естественно, не понравилось.

– Почему?

– Он, видите ли, не любит, когда кто-то отдыхает за его счет. Он ей такой скандал устроил! Кричал, что снял дом для своей семьи, а подружкам пусть их мужья снимают.

– Его можно понять.

– Алеша!

– А что?

– По-твоему, Лиечка виновата, что у подружек мужья не такие богатые? А одна ее подружка вообще без мужа ребеночка родила. Ну откуда у нее деньги, чтобы два месяца на вилле жить, и еще в самый сезон?

Она отпрянула от меня и строго посмотрела исподлобья:

– Ты что, тоже не разрешишь мне звать в гости подружек?

– Не разрешу, конечно.

– Почему это?

– Зачем же нарушать семейную традицию? – я притянул ее к себе и поцеловал.

– Алеша! Я серьезно тебя спрашиваю!

– А я серьезно отвечаю: никаких подружек. И вообще, никого.

– Но почему?!

– Нам никто не нужен.

– Вот дурачок!

– Я хочу, чтобы ты была только со мной. И баста.

Наши планы в очередной раз поменялись.

Утром нас снова разбудили скрежетом в окно. Алина проснулась разбитая, с больным горлом, но все равно захотела выйти на зарядку вместе со всеми и пошла, опираясь о мою руку. Мы дошли до пригорка, на котором, как и вчера, упражнялась под музыку Лия, постояли там недолго и вернулись к себе. Мишаня занимался машиной и только кивнул нам издалека. Завтракать поехали в П. Место нашли превосходное. Хозяйка, громкоголосая и улыбчивая толстушка, накормила нас до отвала, подав на стол все, что полагается подавать к каталонскому завтраку. Мы с Мишаней чуть не лопались от разнообразных блюд и съели все – и картофельные крокеты с ветчиной, и омлет с картошкой, и хрустящие булки с помидорной пастой и стекающим по рукам густым оливковым маслом, и еще множество закусок, рыбных и мясных, из маленьких овальных пиал, которые хозяйка подносила сразу штук по шесть-семь. Лия сказала нам, что, как и вчера, позавтракала дома, и теперь пила только чай. Алина не хотела ничего и сидела, привалившись к стене, шмыгая носом и прикрывая платочком воспаленные глаза. Мы бы с Мишаней и выпили, но он объявил, что хочет быть трезвым как стеклышко, так как после завтрака за ним заедут, и он покинет нашу компанию на несколько часов ради срочной деловой встречи. Глаза его хитро блестели, когда он это говорил, он вообще сегодня был возбужден, почти весел, как будто духом воспрял, шутил с хозяйкой и с нами и все поглядывали на жену, но Лия безо всякого выражения на лице восприняла эту новость. Она была как обычно игриво-оживлена со мной и ровно-холодна с мужем. Алина, услышав о его поездке, заметала молнии из своего угла, сделав свои выводы. Я же знал, что Мишаня едет за отчетом о слежке. И удивлялся про себя – что это он так развеселился? Или бодрится перед плохими новостями?

– Ну что, – сказала Лия, обращаясь к нам с Алиной, – выбирайте, куда вас везти.

– Меня домой, – прохрипела Алина. – Я полежать хочу.

Я погладил ее по плечу, она и правда едва сидела на стуле.

– Значит, сегодня тоже все отменяется? – спросила Лия.

– Нет! Ни в коем случае. Вы езжайте с Алешей, а я дома вас подожду.

– Ну нет, – возразил я. – Я тебя не оставлю.

– Вот и нет! Оставишь. Ты и так вчера весь день дома просидел.

– Ничего. Я не могу оставить тебя там совсем одну.

– Почему это? Я лягу и буду спать. Больше ничего сейчас не хочу.

– Нет. Тем более, телефоны не работают. Ты даже позвонить нам не сможешь.

– Ну и что! Я и не собираюсь вам звонить. Поезжайте! Лий, скажи ему!

– Я не против, – ответила Лия, пожимая плечами.

– Лия хорошо знает эти места, она все тебе покажет. Хоть посмотришь, что здесь есть. Расскажешь мне потом. Ну, пожалуйста! Я не хочу, чтобы вы сидели дома из-за меня. И погода какая хорошая!

Мы еще поспорили и в конце концов решили отвезти Алину домой, а нам с Лией отправиться в большой супермаркет – она знала такой в получасе езды от нас – и купить для Алины лекарств, травяного чаю и кое-каких продуктов. Вечером у нас назначен был праздничный ужин, о котором заранее договорились Лия и Мишаня, в пансионате какой-то русской графини, старинной знакомой их семьи, так что к семи часам Алине непременно надо было поправиться.

Перед тем как уехать из ресторана, Мишаня позвал меня из-за стола:

– Выйдем покурить, а то я, кажется, забыл свои сигареты.

Он постарался сказать это непринужденным голосом, но у него снова ничего не вышло – он смотрел на меня как командир на солдата, молча приказывая немедленно встать и идти. Сам он уже подался вперед, поднимаясь со стула, и всем своим видом говорил мне – чего ты ждешь, разве я неясно выразился? Я заметил, как сестры понимающе переглянулись, провожая нас взглядами.

– Ты поговорил с Алинкой? Что она сказала? – накинулся он на меня на улице.

Я сказал, как есть – Алине ничего неизвестно, кроме того, она и мысли не допускает, что у сестры может быть связь на стороне.

– Черт… До чего же наивная эта Алинка, честное слово! Вроде ж не маленькая уже! Ой, – спохватился он и по своей привычке схватил меня за руку, – Лех, прости. Алинка хорошая девчонка…

– Да ладно.

– Черт, – он зло сплюнул. – Значит, даже сестре не рассказывает. Это плохо. Это очень плохо.

Он задумался, потом попросил:

– Вы когда поедете сегодня с Лией, поговори с ней, ладно? Поспрашивай ее. Может, она тебе что-нибудь скажет.

– Да ты что? С какой стати она станет мне что-то рассказывать?

– Послушай, она с тобой нормально общается. Я же не прошу спрашивать в лоб. Просто поспрашивай ее о жизни, о том о сем. Ты же умный мужик, ты все поймешь. Хорошо? Ну я прошу тебя.

На этот раз его просьба показалась мне совсем уж не выполнимой. Чтобы такая женщина как Лия разговорилась с посторонним человеком да еще на такие личные темы – я искренне не понимал, на что надеется Мишаня. Но не стал слишком уж спорить с ним. Он был весь взвинченный, нетерпеливый, и я снова подумал, что за завтраком он куражился для храбрости. Ему и так нелегко приходится, решил я и пообещал сделать, что смогу. Однако наш разговор с Лией получился совсем не таким, как я ожидал.

Отправляясь с ней, я чувствовал себя, как будто еду не в магазин за продуктами, а выхожу на боевое задание. Сначала Мишаня с его просьбой – покидая нас, он попрощался с сестрами, а мне сделал знак, подняв кулак и как бы говоря «давай, дерзай, желаю удачи». Я даже смутился. Неужели он не понимает, что всем и так очевидно, что мы с ним о чем-то шепчемся втихаря? И что теперь, что бы я ни спросил у Лии, она сразу догадается, что я делаю это по его просьбе? Потом Алина, счастливая оттого, что мы послушались ее и не остались дома. Провожая нас, она все приговаривала, что мы не должны торопиться домой из-за нее и что лучше бы нам поездить, посмотреть хотя бы окрестности, а потом долго смотрела через окно, как мы усаживались в машину, и махала нам рукой.

– Может, вы поведете? Хотите? – спросила меня Лия.

Я оторопел: она никогда никого не пускала за руль своей машины.

– Если можно…

– Конечно, почему нет, – она протянула мне ключи и села рядом. – Только не обгоняйте никого справа, здесь это непринято. У нас уже двое приятелей так машины свои разбили. Обгоняйте слева, и они вас сами пропустят.

– Хорошо. Что-нибудь еще?

– Думаю, нет.

Мне стразу стало лучше. Я соскучился по рулю, да и дорога, по которой мы ехали, была такой удобной, что нельзя было не испытывать удовольствия, двигаясь по ней. Гладко стелился под колесами асфальт, всюду стояли знаки и указатели, таблички с номерами трасс и столбики для вызова аварийных служб. Перед малейшим спуском предупреждение, у всякого резкого поворота ограждения с катафотами – ото всего веяло спокойным благополучием европейской жизни. Кругом нас обступали живописные долины, окутанные желтым солнечным светом на фоне ясного холодного неба. Мы то поднимались и спускались по горным изгибам, то неслись по прямой вдоль просторной серебристой чащи, то ныряли в тоннель. Когда мы нагоняли кого-нибудь, как правило, какой-нибудь аккуратненький фургончик или машинку, вдвое меньше нашей, они сторонились, с удивительной вежливостью давая нам обогнать себя.

Я вел быстро, временами вопросительно поглядывая на Лию, не слишком ли я гоню? Она улыбалась и, наверно, понимала мои чувства. Улыбался и я – ей, погоде, дороге, и всей этой чудной и приятной благоустроенности. Ревел мотор, гудело и распирало мое сердце. Кажется, я попросту чувствовал себя счастливым.

Не прошло и получаса, как мы были на месте. Еще через полчаса часа мы вышли на улицу с пакетами продуктов и лекарств.

– Мы быстро, – улыбнулась Лия, глянув на часы. – Боюсь, мне достанется от Алины. Она сказала не привозить вас раньше трех, а сейчас только начало первого.

– Давайте зайдем вон туда, – я показал на кондитерскую напротив.

Мы заказали кофе и несколько изысканно приготовленных сладостей на прямоугольных золотистых подложках, и устроились за столиком в углу, который выбрала Лия.

– Алина говорила мне, вы недавно развелись? – сходу спросила она, посмотрев на меня своими мягкими задумчивыми глазами.

– Да.

– Сколько вы прожили вместе? Алина сказала, десять лет. Это правда?

– Это официально. А так, еще дольше.

– Ах вот как. И теперь женитесь на Алине?

Я чуть не поперхнулся, но постарался не подать виду и сказал твердым голосом:

– Да.

Она заметила мою заминку и произнесла, на мгновение коснувшись моей руки:

– Простите меня. Если вам неприятно, не будем об этом.

– Нет, нет, что вы, все в порядке.

– Я, наверно, задаю слишком личные вопросы. Это потому, что здесь отвыкаешь от всяких приличий по отношению к своим. А любой, кто приехал с родины, кажется своим, понимаете? И хочется сразу говорить с ним по душам, по-нашему, по-русски. Не хочется тратить время на разговоры о погоде. А с вами особенно.

– Я не против, – улыбнулся я.

– Я очень переживаю за Алину. Ей всегда не везло с кавалерами. Так что я очень рада, что наконец-то рядом с ней нормальный серьезный мужчина. А то вечно у нее так: сначала рассказывает нам, с кем она познакомилась и какой он распрекрасный, а как приведет его к нам знакомиться, выясняется, что никакой он не прекрасный, и жениться на ней не собирается.

– Тенденция не очень хорошая.

– Да уж! Сколько раз такое было.

– Надеюсь, со мной будет по-другому.

– Я тоже надеюсь. Вы не такой, как остальные ее ухажеры. Вы человек серьезный и точно знаете, чего хотите.

– Похоже, вы все обо мне знаете.

– Нет, нет, – она улыбнулась. – Не все. Только то, что рассказывала Алина. Она очарована вами. Последнее время только о вас и говорит.

– Могу сказать то же самое о вас. Вы для нее все. С вами трудно конкурировать.

Мы рассмеялись.

– Да, знаю. Я ее воспитывала с самого детства. Родители вечно на работе, а я уже большая была, когда она родилась. Папа у нас уходил из семьи, когда мне было лет девять-десять, но продолжал видеться с нами. Это хорошо, с одной стороны, а с другой так тяжело. Мама рыдала, когда он уходил, я ее успокаивала, как могла, придумывала всякие поводы, чтобы папа почаще нас навещал. Так было целых пять лет. Он долго колебался, вернуться к нам или остаться в той семье. Там у них не было детей, а мама как раз забеременела Алиной, и это все решило. Он вернулся, родилась Алина, и мы опять зажили семьей.

Я не знал этой истории. Почему Алина не рассказывала мне об этом? Может быть, потому что ей самой это не было известно?

– Алине мы не рассказывали всего этого, – угадала мои мысли Лия. – Зачем ей это знать? Когда ее в первый класс повели, я уже на последнем курсе была. Стояла с ней на линейке – родители не смогли пойти – и ощущала себя такой взрослой, как будто своего ребенка в школу провожала. Так и пошло с тех пор, чуть что – сразу ко мне. Уроки, родительские собрания… Сочинения, рисование, контурные карты по географии. Эти формулы по физике мне до сих пор снятся, – она засмеялась тихим мелодичным смехом.

Мы помолчали. Она отрезала квадратик пирожного, взяла его пальцами и отправила в рот. Я тоже отбросил приборы и закатил в рот один за другим несколько шоколадных шариков.

– Но вы ведь не из-за Алины ушли от жены? У вас были свои причины, да? – спросила она так, словно мы с ней были сто лет знакомы. Я даже растерялся: я-то думал, мы будем говорить о ее личной жизни, а не о моей.

– В общем-то, да. Вернее, конечно… Алина здесь и правда ни при чем.

– Я так и думала.

– Почему?

Она внимательно посмотрела на меня.

– Потому что Алина не из тех, ради кого такие мужчины, как вы, бросают семьи.

Я ничего не понял. Какие это «такие» мужчины? И из каких это «не тех» была Алина?

– Мы бы и так разошлись, – уточнил я. – Мы уже давно не были семьей. Жили каждый своей жизнью.

– Почему же все-таки развелись? Вы решили снова жениться?

– Не я. Моя жена.

– Ах вот как! – глаза ее удлинились и посмотрели на меня любопытно.

Я не стал продолжать.

– Она, наверно, влюбилась?

– Наверно.

– И захотела снова выйти замуж?

– Захотела.

– И что же? Вышла? – она и не пыталась скрыть своего любопытства и смотрела на меня, не отрывая глаз.

– Пока нет.

– Почему же?

Потому что йог не потянул ее запросов, подумал я про себя, и потому что я до сих пор выручаю ее деньгами. Но вслух сказал:

– Что-то у них там пошло не так.

Она задумалась, а потом спросила, снова с таким откровенным любопытством, что я понял, что мне придется отвечать по всей форме – она не оставит меня, пока не выяснит чего-то, что ее заинтересовало.

– А сколько ей было, когда вы развелись?

– Сорок.

– Сорок?!

Не знаю, почему это так ее удивило.

– Такой возраст… сложный, – объяснила она. – Когда мне исполнилось сорок, это было два года назад, я почувствовала, что жизнь закончилась. Мне стало так… даже не знаю, как сказать… тоскливо, что ли. Одиноко… Как будто передо мной черная стена встала, и впереди больше ничего не было.

Я кивнул:

– Моя жена неделю ходила в черном.

– Серьезно? – глаза ее распахнулись и заблестели радостной улыбкой.

– Да. Сказала, что у нее траур.

– И не стала отмечать?

– Нет, конечно.

Она засмеялась.

– Вы не поверите, со мной было то же самое! При этом я готовилась к своему сорокалетию, понимала, что это какой-то переломный момент, кризис. Мне казалось, все было нормально. Я не чувствовала ничего особенного. День рождения как день рождения. Тридцать девять, сорок, сорок один – какая разница? Но когда наступил сам день рождения, я проснулась утром и прямо почувствовала – все, это конец. Впереди у меня ничего нет, и ждать от жизни больше нечего.

– Жизнь не удалась, я не достигла того, о чем мечтала, и все в таком роде.

– Да! Точно! Именно так! Вы это уже слышали, да?

Я улыбнулся. Она коснулась пальцами губ и снова рассмеялась.

– В то утро я обзвонила всех и отменила праздник. И целую неделю просидела дома. Смотрела старые фильмы, плакала и собиралась умирать…

Глаза ее теперь смотрели на меня еще теплее, совсем уже по-свойски. Ей как будто хотелось, чтобы мы побыстрее стали друзьями, и она показывала мне, что сама уже считает меня своим другом.

– И после сорокалетия вашей жены вы развелись?

– Все как-то совпало, – ответил я. – Сначала ее сорокалетие, которое она не стала отмечать. Потом годовщина нашей свадьбы, которую она вдруг захотела отпраздновать большой компанией, с родственниками, друзьями. Они-то решили, что у нас второй медовый месяц наступил. А мы сразу после этого разводиться пошли.

Она понимающе кивнула.

– Почему же она все-таки не вышла за того, другого?

Меня начинала раздражать ее настойчивость. Неужели она не видит, что я не хочу об этом говорить?

– Что у них произошло? Вам хоть что-то об этом известно?

– Вас это так интересует? – огрызнулся я, теряя терпение.

– Очень, – призналась она, посмотрев на меня проникновенным, чуть виноватым улыбчивым взглядом, перед которым невозможно было устоять. Я тут же пожалел, что был резок.

Слава богу, что я не обсуждал это с Алиной, похвалил я себя. Почему-то мне не хотелось, чтобы кто-нибудь знал о несостоявшемся замужестве моей бывшей жены.

– Сказать по правде, я не в курсе. Знаю только, что они собирались расписаться и даже дату назначили. Поэтому и понадобился развод.

– И вы согласились?

– Ну да.

– А вы видели его?

– Кого?

– Ну, того, за кого она собиралась замуж выйти?

– Нет, – соврал я, чтобы приостановить расспросы.

Кажется, она поняла это. И я добавил:

– А зачем?

– Вам все равно, с кем она будет жить?

– Да. Да, мне все равно. Мы давно уже не вместе. Она строит свою жизнь, я свою. Она взрослая женщина. С кем она хочет быть, меня не касается. Зачем мне это знать? Я же говорю, мы давно жили каждый сам по себе. Если она нашла кого-то и счастлива – ради бога.

Мне хотелось закончить этот разговор. Зачем я вообще на него согласился? А она все продолжала допытываться:

– Как по-вашему, когда в семье уже нет любви, когда оба понимают, что их брак это просто необходимость… Должны муж и жена продолжать спать вместе?

– Не знаю.

– Ведь обычно, если уже нет чувств, то нет и близких отношений, правильно же?

– Я не знаю, честное слово.

Она ждала от меня ответа, и я сказал:

– Никогда не интересовался этим. Думаю, у всех по-разному.

– А у вас как было?

– Что?

– Когда вы жили каждый сам по себе, спали вы тоже отдельно?

Я оторопел от такой наглости. С какой стати я буду обсуждать с ней такие вещи?! Я и с Алиной-то никогда не говорил об этом. Она, видимо, не поняв, что я не отвечаю, потому что меня переполняет возмущение, а не потому, что я не понял вопроса, решила уточнить:

– У вас был секс?

Я отодвинулся от стола. Все, хватит, разговор окончен.

– Подождите! – она взяла меня за руку и быстро заговорила, виновато заглядывая мне в глаза. – Простите меня, ради бога. Я не хотела вас обидеть. Я знаю, это бестактно, это верх неприличия – задавать такие вопросы, но я спрашиваю не ради интереса. Просто я хочу понять. Вы даже представить себе не можете, как это важно для меня…

Она умолкла, закрыла лицо руками и покачала головой, потом посмотрела на меня и выдохнула с сожаленьем:

– Как бы я хотела, чтобы и у меня было так же!

– Как, так же?

– Вот так, когда каждый живет своей жизнью.

– Зачем?

– Затем, что это удобно. Это хорошо для всех.

– Что ж в этом хорошего?

– Мне кажется, когда вы прожили столько лет, то единственный способ и дальше оставаться семьей – это каждому жить своей жизнью. Вы так не считаете?

– Так обычно рассуждают мужчины.

– Возможно. Но не все. К сожалению.

Она Мишаню, что ли, имеет в виду, подумал я, но спрашивать не стал. Она задумалась, как будто готовясь произнести нечто важное. Я молча ждал – кажется, разговор, наконец, пойдет о ней, а не обо мне. Она подняла на меня глаза и заговорила с неожиданной прямотой:

– Миша так не рассуждает. Он не дает мне жить своей жизнью и вообще не понимает, как это муж и жена могут жить каждый сам по себе. Он хочет, чтобы я была ему женой. Во всех смыслах. Понимаете?

Я кивнул, еще не веря, что понял ее правильно.

– Он думает, что, раз обеспечивает меня, то свой долг выполняет. И требует, чтобы я тоже выполняла свой. Но ведь деньги еще не все. Для того чтобы быть парой, в полном смысле, нужно испытывать что-то к мужчине, он должен, по крайней мере, нравиться. Должен восхищать, удивлять. Должен быть привлекательным, в конце концов.

– Он вам больше не нравится?

– Дело в том, что у нас с ним с самого начала не было любви. Я вышла за него, потому что у меня был трудный период в жизни. Я вернулась домой после сложных отношений, не знала, как жить дальше… Да он, наверно, рассказывал вам эту историю? У меня было настоящее чувство к тому человеку, и я трудно переживала наше расставание, не знала куда себя деть. А Миша… Вы же знаете, какой он настырный. Легче согласиться с ним, чем объяснять что-то. Он атаковал меня со всех сторон. У меня просто не было сил сопротивляться. Я уже тысячу раз пожалела об этом. Если б я только знала, что все будет вот так…

Она вздохнула. Лицо ее погрустнело, но ей шла эта грусть, и она это, конечно, знала. Глаза ее по-прежнему оставались мягкими, губы чуть улыбались, как будто она говорила обо всем со снисходительностью к прошлому, и во всем ее облике присутствовала какая-то спокойная дружелюбность, даже нежность.

– Знаете, я многое могу выдержать. Все детство я спортивной гимнастикой занималась. Вы ведь тоже в прошлом спортсмен? Да, да, Алина мне рассказывала. Вы поймете меня. Маме очень хотелось, чтобы я осуществила ее мечту, стала гимнасткой. Алине-то повезло, она крупной родилась, и в детстве всегда была полненькой, а то и ее ждала бы та же участь. Папа тоже обожал со мной заниматься. Сколько себя помню, с утра подъем и сразу на улицу, пробежка, зарядка, турник. Ни погода, ни плохое самочувствие его не волновали. Так что я привыкла к дисциплине. Привыкла себя во всем ограничивать. И никогда себя не жалеть… И долго не представляла, как можно жить по-другому. Только сейчас стала задумываться, что это не так уж правильно.

Она сплела пальцы и уткнулась в них подбородком, слегка опустив голову.

– У меня, как вы сказали, тоже все совпало – и мое сорокалетие, и переезд сюда. Каталонцы многому меня научили. Они такие неторопливые, они никуда не спешат и ни о чем не переживают. Это такое облегчение после жизни в Москве, ну да вы и сами прекрасно это знаете. Здесь можно просто жить, понимаете? Просто жить и ничего больше не делать. Гулять по улицам, кушать, пить кофе, разговаривать. И ничего из себя не изображать, не стремиться быть лучше, не стараться побольше успеть. Не успел – и ладно, завтра сделаешь, понимаете? Для меня это такое открытие! Я никогда так не жила. Я, наверно, за всю свою жизнь ни одного раза не сказала себе – не успела? ну и ничего страшного, потом доделаю. Ни разу! Потому что и мне никто так не говорил. Я такого не слышала. Никогда. Наоборот, не успела сегодня – значит, завтра двойная норма. В спорте ведь только так, вы согласны?

Я отлично ее понимал.

– Только здесь я стала задумываться, как это все неправильно у нас устроено. Если бы у меня была дочь, я бы с самого начала учила ее просто жить и радоваться всему, что тебя окружает. Не работать, не преодолевать себя, не мучить, а наоборот – баловать, позволять себе отдых. Спать, когда хочется, кушать, сколько хочется… Купаться в море хоть целый час, хоть два часа, не вылезая. А не десять минут по свистку, как было у меня. Я бы ее воспитывала совсем по-другому, не так, как воспитывали меня. Мальчишки – другое дело. Им нужна дисциплина, их нельзя слишком баловать. Да и то…

Она взяла салфетку и стала складывать ее своими тонкими смуглыми пальцами, потом распустила и стала складывать опять, наконец, бросила, всплеснула руками и подняла глаза на меня.

– Я могу изображать хорошую жену. Но я не могу быть ему хорошей женой. Вы понимаете меня?

Я слабо кивнул.

– Я бы хотела, но… У меня не получается, не получается… быть… хорошей женой.

Рот у нее задрожал, губы сжались, она заговорила, тихо, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

– Можно не ругаться при детях… Можно ходить в гости… Можно хорошо выглядеть, улыбаться. Можно навещать вместе родителей. Ходить на школьные праздники. Все это можно… Нельзя только одного, – она опустила взгляд, потом взмахнула ресницами и произнесла, глядя прямо на меня, – спать в одной постели.

Я отпрянул от такой откровенности. А она сцепила пальцы и заговорила прерывисто, вполголоса, почти шепотом:

– Если бы вы только знали, что это за мученье… Каждую ночь на тебя как будто нападают, делают с тобой что вздумается… А ты ничего не можешь сделать. Это невыносимо… И не только физически. Это как… как полное поражение… как признание того, что ты ничтожество… не женщина, не человек… Что ты должна подчиниться, забыть о себе… растоптать себя… Я чувствовала то же, когда наша тренерша орала на нас и заставляла подниматься, повторять все заново, а у меня уже коленки опухли, голова кружится от голода… Знаете, какое это унижение – какое это отвратительное, невыносимое унижение, когда ты взрослая женщина, когда гимнастический зал и тренировки давно остались в прошлом, и нет больше никакой тренерши, а ты опять… Вот так же, точно так же, как в детстве… И это делает не чужой человек. Это мужчина, который говорит, что любит тебя. Как это возможно?

Я ушам своим не верил. Она опустила глаза, и я подумал, что она сейчас заплачет. Но она только поджала подбородок и затеребила салфетку в дрожащих руках.

– Нет ни одного человек на свете, кому я могла бы рассказать об этом. А кому? Маме, что ли? Мама мне, знаете, что говорит? Она говорит, я не понимаю, чего тебе еще надо. Она Мишу с самого начала обожала. Он ее подарками засыпал. К лучшим врачам устраивал, когда она болела. Водителя своего давал. Всегда к нам ее звал. Сам на вокзале встречал, сам провожал. А что еще пожилому человеку надо? Конечно, она его обожать будет. Ей же с ним спать не ложиться… Она-то и не помнит уже, что это такое. Папа у нас умер, когда Тема только родился, а до этого они, сколько себя помню, в разных комнатах ночевали. Она всегда с нами, с детьми, он у себя, на своем диване. Зато я, наоборот… из больниц не выхожу…

Она горько улыбнулась и покачала головой.

– Подругам тоже не расскажешь, зачем? Они только рады будут, что у меня хоть что-то в жизни не так. Алине нельзя, она маленькая еще. Верит в любовь, замуж мечтает выйти. Я, говорит, хочу, чтобы у меня все было как у тебя. Смешная такая…

Некоторое время она сидела в задумчивости. Я смотрел на нее, ошарашенный, и молчал. Когда она снова подняла лицо, я удивился, что глаза ее почти не изменились и были все такими же мягкими, медлительными.

– Я очень уважаю мужчин, которые способны отпустить женщину, когда все закончилось.

Она сделала паузу и посмотрела на меня со значением. Что я должен был сказать?

– Не мучить ее, не удерживать. Не шантажировать детьми. По-моему, в этом есть настоящая сила. Быть великодушным и означает быть сильным, как вы думаете?

Я только кашлянул в ответ и пожал плечами.

– Только этого, к сожалению, не узнаешь, пока не поживешь с мужчиной и не захочешь от него уйти… Вот вы такой, – глаза ее засияли, обдав меня лучистым улыбчивым взглядом, полным одобрения, восхищения и, не знаю, чего еще; мне даже стало неловко.

– Да ну что вы…

– Вы смогли отпустить жену, когда она попросила об этом. Вы великодушный.

– Просто у нас другая ситуация…

– Да, да! – с чувством сказала она, пропуская мимо мои попытки возразить. – Вы великодушный. Вы благородный. Вы настоящий мужчина…

Я не знал, что и сказать. Любой на моем месте испытывал бы гордость, и я не был исключением, так приятно было слышать эти слова от женщины, знавшей толк в отношениях и в жизни, но в ту же минуту меня как стрелой сразило другое чувство, куда менее приятное. Я ощутил, что и в этих ее словах, и во всем нашем разговоре начинает появляться что-то нехорошее, предательское. Слишком близкое у нас с ней выходило знакомство, слишком личные тайны она открывала мне сейчас, слишком горячо смотрела на меня, и от этого я чувствовал себя так, как будто предаю Алину.

Мы оба давно выпили кофе, и я воспользовался этим, чтобы перевести дух и пойти заказать нам еще по чашке. Разговор наш произвел на меня неожиданное впечатление, и я никак не мог собраться с мыслями. Странно, думал я, стоя у бара, я должен бы радоваться, что мы беседуем так откровенно, разве не за этим я ехал? – но я не был рад, на сердце у меня было тяжело, как будто груз, который она несла на себе, свалился и на меня. Я был поражен тем, что услышал о ней и об их семейной жизни с Мишаней. В том, что все это было правдой, я не сомневался, ведь я успел уже неплохо узнать его, и мне, конечно, было жаль эту маленькую женщину с мягкими глазами.

Бородатый парень с каталонской неторопливостью варил нам кофе, одновременно болтая о чем-то с теми, кто стоял у бара. Краем глаза я посмотрел на наш столик в углу. Она сидела, глядя в окно и прижав к губам руки. Теперь я понимал ее всегдашнюю отстраненность, ее нежелание говорить с ним, даже смотреть на него. Бедная, что же ей оставалось делать после таких ночей.

– Почему же вы не уйдете? – спросил я, ставя на стол чашки.

Она отпила глоток и посмотрела на меня:

– Как ваша жена?

– Ну, хотя бы.

– А вы знаете, я ей восхищаюсь. Не всякая женщина решится на такое. В юности – запросто. А сейчас…

– А что сейчас?

Она пожала плечами, как будто сомневалась, откровенничать ли со мной и дальше. Я продолжил:

– В юности делаешь ошибку за ошибкой, потому что жизни не знаешь. А к сорока годам как-никак умнеешь. В людях начинаешь разбираться. Да и в себе тоже.

– Я согласна с вами, но тут другое…

– Что? – теперь я не хотел отстать от нее.

– Понимаете, когда у тебя дети, мама… Ты не можешь не думать о них. А с другой стороны, – она вдруг вся развернулась ко мне и заговорила быстро, горячо, словно решилась все-таки сказать мне то, что занимало ее мысли, – с другой стороны, ты понимаешь, что это твой последний шанс. Сейчас еще можно все поменять, можно начать жить по-другому, так, как ты мечтала. Потом такого шанса у тебя не будет. И вообще, у тебя нет никакого «потом», ведь тебе уже сорок! Оставить все как есть – значит оставить это навсегда, до конца жизни. Ничего другого уже не будет. Все будет так же, и это еще в лучшем случае. А скорее всего, станет еще хуже, понимаете?

Я кивнул.

– У вас, мужчин, это не так. Вот вы правильно сейчас сказали, вы к сорока только умнеете, людьми становитесь. Успокаиваетесь как-то… Начинаете понимать, чего хотите от женщины, от жизни. Но для женщины сорок лет – это… как вам объяснить? Это паника, это… кошмар! Это конец жизни. Я понимаю, почему ваша жена неделю в черном ходила. Даже если у тебя все есть – муж, дети, все равно… Ты все время живешь в напряжении, потому что каждую секунду решается твоя судьба, и каждую секунду ты думаешь – успею или не успею? Решусь на что-то или уж оставлю все как есть? Ведь еще можно успеть, еще можно что-то сделать…

Она вздохнула и опустила глаза. Потом взмахнула на меня ресницами и произнесла:

– А ваша жена не такая. Она молодец. Не побоялась. Влюбилась и пошла до конца. Я бы тоже так хотела.

– В чем же проблема? Влюбиться? Или пойти до конца? Она улыбнулась, посмотрела на меня долгим обволакивающим взглядом, потом улыбнулась снова и произнесла:

– Представляю, что наговорил вам Миша.

– Он думает, что у вас есть любовник, – выпалил я без обиняков.

Лицо ее не изменилось. Она не смутилась, даже не отвела глаз, только улыбнулась мне так, словно я сказал нечто само собой разумеющееся. Я наклонился к ней и сказал чуть тише:

– Он следит за вами, вы знаете это?

Она оставалась невозмутима, как будто мои слова не произвели на нее ни малейшего впечатления. Вот это выдержка, подумал я. Неужели ей все известно? Или она настолько владеет собой? По ее лицу я не мог ничего понять.

Она потянулась к пакету и вытащила оттуда упаковку таблеток.

– Вы знаете, для чего я купила это?

– Для чего?

– Это не для Алины. Это для Миши. Он спать не может. Которую ночь уже мучается, хочет доказать мне, что не сидит на лекарствах. Это у него после аварии началось. Шум в ушах постоянный, страшные головные боли, галлюцинации. Ночью ему кошмары снятся. Он кричит по ночам, вы не слышали?

Этого я не знал.

– Я ему здесь врача хорошего нашла, с трудом договорилась о встрече. Это настоящее светило. Он очень редко принимает в своей клинике в Барселоне. Ездит по всему миру, консультирует. Но Миша его обсмеял, выкинул таблетки и ушел из кабинета, хлопнув дверью. Спасибо еще, что не ударил.

– И что? Он как-нибудь лечится?

– Лечится. Если это можно так назвать. Ходит к какому-то тибетцу, из Непала, кажется. Они там о чем-то беседуют, какие-то упражнения вроде делают. Дыхание какое-то специальное. Но ему это не поможет. Он должен принимать лекарства и постоянно обследоваться у нормального врача, понимаете?

Раздался звонок телефона.

– Легок на помине, – кивнула она мне и проговорила в трубку, – да, Миша. Я тебя слушаю. Мы где? Мы все купили, сейчас возвращаться будем…

Я услышал, как Мишаня перебил ее и стал говорить что-то громким голосом. Она поморщилась как от боли, отвела трубку от уха, потом сказала:

– Все, все. Дома поговорим. Я говорю, дома поговорим. Мы скоро будем.

И нажала кнопку отбоя, несмотря на еще грохотавший в трубке голос.

– Ну что, поехали? – поднялся я со стула.

– А разве у нас есть выбор? – грустно сказала она.

До ужина у графини оставалось еще много часов, и мы все вчетвером отправились наверх, в горы, полюбоваться панорамой и заодно пообедать где-нибудь на обратном пути. Это была идея Лии. Она постучалась в дверь вскоре после того, как мы с ней вернулись из магазина и разошлись по домам, и когда я открыл, то увидел, что лицо ее стало совсем бледным под смуглой кожей. Она подняла на меня умоляющие глаза и постаралась улыбнуться:

– Кажется, дождя не будет еще некоторое время. Как раз успеем съездить. Вы как?

– Мы за! – воскликнула подбежавшая Алина. – Поехали!

Я догадался, что она не хочет оставаться дома наедине с Мишаней и поэтому приглашает нас в горы. Когда мы с ней подъехали, он уже был дома, стоял на ступеньках и курил. Вид у него был зловещий. Даже я не решился заговорить с ним – только кивнул ему и пошел к себе, неся в руках покупки для Алины.

Интересно, у них уже состоялся разговор, или он будет ждать еще? Судя по ее лицу, они о чем-то поговорили. Что он ей сказал? Когда Алина убежала одеваться, я глянул на нее вопросительно, и она, как будто только и ждала этого, потянулась ко мне и зашептала:

– Пожалуйста, не оставляйте меня с ним сегодня. Ему совсем нехорошо. Таблетки пить не хочет, а сам весь на нервах…

– Конечно, конечно, – пообещал я.

Она повезла нас наверх по неширокой вьющейся дороге. Асфальт шел серпантином, круто беря в гору, и она крепко держала руль обеими руками и вела медленно, осторожно.

Несколько раз навстречу нам вдруг выезжал из-за крутого поворота другой автомобиль, и она тут же тормозила, чтобы потом взять левее и разъехаться с ним. Благо, все здесь соблюдали правила, и никто не гонял. Я предпочел бы вести машину сам, но не решался заговорить об этом. Наверно, и Мишаня думал о том же, потому что через некоторое время он не вытерпел и сказал жене:

– Давай я сяду за руль, ну что ты мучаешься?

– Не надо, – не глядя ответила она.

Внизу остались зеленые макушки холмов, все ближе становились сияющие на солнце скалы. По обе стороны дороги бежали густые полоски леса, темные, почти черные, их обрывали желтые и лиловые поля из мелких одинаковых цветов – яркие, праздничные, живые. Временами деревца у дороги исчезали, и на мгновенье у обочины обнажался резкий каменистый спуск; от этого вида сжималось сердце – казалось, стоит только чуть оступиться, и наш минивэн покатится вниз, в самую пропасть, но шершавые кусты тут же снова сливались воедино, загораживая собой опасные обрывы.

Наконец она остановила машину у скалистой стены:

– Приехали.

Несомненно, она знала, куда нас везти: выйдя из машины и пройдя чуть вперед, мы очутились на круглой полянке, а подойдя к ее краю, поняли, что стоим на самой верхушке крутого холма. Мы с Алиной так и ахнули в один голос – дух захватывало от этой высоты! Белесые вершины, на которые мы до сих пор смотрели, задрав головы, и висевшие, казалось, под самым небом, стояли сейчас перед нами на расстоянии вытянутой руки, завораживая и пугая своей близостью. Мощные, с крупными зигзагами снежно-белых полос на каменистых коричневых склонах, они безмолвно смотрели на нас, крохотных, испуганных и ничего не значащих в сравнении с ними.

Страшно было смотреть на них, и страшно было отвести глаза; от ног наших вниз уходила долина, вся покрытая цветочными полянами, стоило лишь на мгновенье бросить взгляд на эти лиловые ковры из цветов, на птиц, черными точками кружившими под нами, будто не смея подняться на нашу высоту, как пестрело в глазах, и кружилась голова; тело становилось непослушным, собравшимся не то падать, не то куда-то лететь, сердце упоительно замирало от страха, слабели колени, а из горла шел хохот, но не от смеха, а от чего-то еще, от какого-то странного щемящего чувства, которое поднималось из самого живота и вырывалось наружу. Кругом ни звука, и в то же время все гудело и дрожало; воздух был напряжен и заряжен, в ушах давило от его тесного гулкого звона, и неслышно было собственного голоса. Горячее горное солнце пекло наши открытые головы, и в его косых лучах в правом углу, над долиной, между облаками стояла жирная сиреневая радуга.

Алина покачнулась и ухватилась за меня, а потом, привыкнув к высоте, стала кружиться на полянке, раскинув в стороны руки и хохоча. Я ловил ее, боясь, как бы она не упала, она не давалась, не слышала меня и только хохотала еще звонче. Мы дурачились и веселились; в конце концов, я схватил ее за талию, а она, перестав убегать от меня, положила руки мне на плечи и стала плясать вместе со мной, но не удержалась, поскользнулась на траве и поползла вниз, утягивая и меня всем своим телом. Мы попадали на землю, сначала она, а потом и я, видя, что она уже опустилась на траву и сидит, отяжелев и держась за живот от смеха.

Что-то заставило меня оглянуться в эту минуту. Я увидел Лию. Она стояла поодаль, скрестив на груди руки. Вокруг нее коршуном вился Мишаня. Его короткие крепкие кулаки то и дело взмывали кверху, с шеи взлетал от ветра шарф; он что-то говорил ей со своей обычной напористостью, но она не слушала его, а смотрела на нас. Мне стало не по себе от этого взгляда: темные глаза ее глядели недобро, словно она не могла простить нам нашего с Алиной веселья; по спине у меня холодом пробежал страх, я машинально прижал к себе Алину, внутри у меня все сжалось. Мне не нравилась мрачная и безжалостная чернота ее глаз, нацеленная прямо на нас, хотелось спрятаться от нее, убежать куда-нибудь, но я не мог и пошевелиться; перестал смеяться и смотрел на нее, будто подчиняясь какой-то власти. Алина тоже затихла и, проследив за моим взглядом, сказала:

– А, Мишаня опять за свое взялся. Что ж за человек-то такой! И сегодня не даст нам отдохнуть.

На обратном пути мы кое-как перекусили в единственном попавшемся по дороге заведении. Кухня уже закрылась до ужина, так что нам предложили только закуски к пиву и жесткую, на толстом хлебном тесте пиццу. Мишаня и Лия весь обед просидели мрачные и неподвижные, с каменными лицами, мы же с Алиной наоборот, резвились и ощущали необъяснимый прилив чувств, как будто вернулись в ту нашу жизнь, что была у нас до этой поездки. Алина прижималась ко мне и терлась губами о мою щеку, и я целовал бы ее, не переставая, если бы не эти двое, от которых хотелось держаться подальше. На сердце у меня отлегло – слава богу, Алина снова стала прежней.

Синьора Матильда встречала нас сама.

Мы подъехали к длинному двухэтажному дому с бледно-голубыми потрескавшимися от времени стенами. Вывеска гласила «Amor del Coraz η».

– Что это значит? – спросила сестру Алина.

– Влюбленное сердце.

– Так романтично! – воскликнула она и порывисто поцеловала меня в щеку.

Во дворе возился с дровами сухонький мужичок в потертом костюме и переднике. Увидев нас, он поднял приветственно руку и, отложив вязанку дров, ушел в дом. Через несколько минут из глубины комнат послышался женский голос, и перед нами предстала благообразная дама пожилых лет с высокой седой прической, напудренным лицом и оживленными глазами. С громкими восклицаниями она бросилась обнимать Лию, затем повернулась к Мишане:

– Миса!

И распахнула объятия, цокая языком и качая большой белой головой. Тут я с удивлением увидел, как Мишанино лицо озарилось детской смущенной улыбкой, и он теленком припал к ее груди – я и не думал, что он может быть таким. Она целовала его в лысую голову и прижимала к себе так, словно обнимала любимого сына после долгой разлуки.

После дошла очередь и до нас, и Лия представила Алину, а потом и меня, на испанском. Синьора Матильда немного изъяснялась на английском и сама рассказала нам, что она вдова русского графа, прожила с ним восемнадцать лет и была его третьей и последней женой. Сама она была то ли полячкой, прожившей большую часть жизни в Бельгии, то ли бельгийкой, жившей в Польше – я так и не понял. В этом доме они жили с графом и были, как она выразилась, «very happy», а после его смерти пришлось превратить их жилище в пансион, чтобы иметь средства на его содержание. В постояльцах у нее сплошь интереснейшие люди, интеллигенты со всего света – писатели, журналисты, некоторые приезжают из года в год.

– Я вас со всеми познакомлю за ужином, – сказала она.

В это время мужичок в переднике вынес на подносе четыре рюмки на длинных ножках и подал каждому из нас. Синьора Матильда показала на деревья вокруг дома, и Лия перевела:

– Это их фирменный ликер из кедровых орехов, которые они сами собирают здесь.

– Да, да, – вдруг произнесла синьора по-русски, кивая головой, и прибавила по-английски, – я еще помню немного слов по-русски!

Мы чокнулись.

– За вас. – Мишаня поклонился синьоре.

Она посмотрела на него с благодарным умилением, снова зацокала языком, заверещала, заморгала своими старческими слезливыми глазами, обняла его за шею и сказала, обращаясь ко всем нам:

– Люблю я его. Миса чудесный человек, чудесный! У него настоящая русская душа. Я молюсь за него каждый вечер. Пусть ангелы берегут его… Пусть светлые силы не оставляют его ни ночью, ни днем… Пусть у него будет хорошая жизнь…

Мы все замерли от этих слов. Могла ли она знать обо всем том, что случилось в его жизни в последнее время? Я посмотрел на Мишаню, он тоже застыл, глядя на синьору блестящими разгоряченными глазами. Бог знает, какие мысли обуревали его, но он вдруг схватил ее бесцветную морщинистую руку с единственным перстнем – потемневшим от старости, поцарапанным, неказистым – и приник к ней щекой. Она стала гладить его по голове, приговаривая свои молитвы, а он стоял перед ней, склонившись, не шевелясь и, мне показалось, едва удерживая навернувшиеся слезы. У меня самого горло встало комом – от этой трогательной старушкиной любви, от размякшего в ее объятиях здоровенного и циничного Мишани, а может, это горы так повлияли на меня. Мы трое наблюдали эту сцену, не в силах вымолвить ни слова. Алина хлопала глазами, чувствуя, что что-то происходит, и не понимая, что именно, и вопросительно глядела то на меня, то на сестру. Лия стояла с непроницаемым лицом, затем взгляд ее потемнел, и рот исказился в ядовитой усмешке:

– Как мило!

Она посмотрела на меня, призывая посмеяться вместе с ней, но я не разделял ее иронии и не ответил, и тогда она отвернулась и пошла, сделав вид, что ищет, куда бы поставить пустую рюмку.

Вы пока отдыхайте, – обратилась к нам синьора Матильда. – Погуляйте по нашему парку, он у нас чудесный! Миса вам покажет. Да, Миса?

Она ласково потрепала его, а он промычал что-то в ответ и быстрым движением высвободился из ее рук, не глядя на нас, повернулся спиной и зашагал к парку. Синьора проводила его взглядом, потом, взмахнув рукой, вдруг перекрестила его трижды своими сухонькими, потрескавшимися от морщин пальцами и снова обернулась к нам:

– Ужин в восемь. Я готовлю для вас мой знаменитый русский борщ – да, да! А пока гуляйте. Дышите нашим воздухом. Эти кедры, – она обвела глазами деревья с любовью, с какой смотрят на детей, – таких нигде больше нет, они лечат душу.

Распрощалась с нами и поспешила в дом.

Я повел Алину в парк. Мы пошли другой дорожкой, противоположной той, по которой быстрым шагом скрылся в деревьях Мишаня.

– Ты видел? – возбужденно спросила Алина. – Что это с ним? Никогда его таким не видела.

– Я же говорил тебе, он переживает из-за всей этой истории.

Мы пошли внутрь по аллеям, засыпанным прелой красно-коричневой листвой. Солнце садилось, над нами качались темнеющие кроны старых разросшихся деревьев. Было влажно, пахло сырой землей. Когда-то стройный и ухоженный парк стоял в запустении, дорожки поросли травой, изгороди повалены, каменные ступени опавших лестниц лежали вкривь и вкось, спуск к реке и вовсе был закрыт – об этом предупреждала металлическая табличка, установленная для постояльцев; на месте фонтана торчала почерневшая фигурка, окруженная затхлой водой давно нечищеной купели. Мы посмотрели сверху на обвалившийся и размытый берег, на речушку, катившуюся внизу с веселым журчаньем, необычным для этого неподвижно-тихого запустенья, обошли деревянную беседку, по колено в камышах, как вдруг Алина воскликнула:

– Смотри!

По дну голой пересохшей канавы длинной змейкой бежала родниковая вода, такая чистая и звонкая, что камни под нею белели и сияли. Мы поднялись выше и вскоре увидели в округлом углублении, поросшим мхом, ржавую трубу размером с ладонь, из которой мягкой струей лилась на камни прозрачная сине-белая искристая вода. Алина протянула обе руки:

– Какая чистая!

Сзади послышались шаги. Я обернулся: к нам шел Мишаня.

– Алинка! – крикнул он еще снизу. – Иди-ка ты в дом!

– Что? – не расслышала Алина.

Он взобрался на пригорок и встал около меня.

– В дом, говорю, иди.

– Зачем?

– Надо. Тебя там зовут. Иди.

– Кто зовет?

– Они там на кухне все, ты тоже иди. Лех, скажи ей.

Он пришел поговорить со мной и, я знал, не уйдет, не добившись своего. Я взял Алину под локоть, помог ей спуститься и проводил ее по главной аллее почти до самого дома.

– Мы скоро, – поцеловал я ее и вернулся к Мишане.

– Ну что, поговорили? – сходу спросил он меня. – Что она тебе сказала?

– Жалуется на тебя.

– Это понятно, – нетерпеливо перебил он. – А про любовника? Говорила что-нибудь?

– Нет.

– Совсем ничего?

Я покачал головой.

– И что ты думаешь? Спит она с ним?

– Откуда я знаю?

Он посмотрел на меня, по своему обыкновению цепко, подозрительно и угрожающе, как будто проверяя, не утаиваю ли я чего, и одновременно предупреждая, чтобы я не вздумал ему врать. Потом полез в карман пиджака, достал конверт и сунул мне его в руки:

– Вот, на это посмотри.

– Что это?

– Ты открой, посмотри.

Я открыл. Там была толстая пачка фотографий. На первой же я увидел Лию, идущую по улице вместе с каким-то черноволосым парнем в темных очках. Я быстро перебрал несколько верхних снимков. На следующих тоже они – выходят из дверей магазина, он придерживает ее за плечи, она говорит ему что-то. Потом садятся в машину. Лия такая же, как сейчас, как будто даже в той же одежде, только лицо другое – смеющееся, счастливое, здесь я ее ни разу такой не видел. Вот их лица крупным планом, она хохочет, глядя на него, он, уже без очков, смотрит на нее, у него раскосые восточные глаза с длинными ресницами. Дальше только его кудрявая шевелюра – я не сразу понял, что это означает, и только через некоторое время до меня дошло, что он наклонился к ней и целует ее. Я стал запихивать снимки обратно в конверт.

– Ты дальше смотри, – сказал мне Мишаня.

– Не надо.

– Ты еще главного не видел.

– Да понял я, понял. Забери, – я отдал ему конверт.

– Да нет, ты на дату посмотри.

Он достал один снимок и перевернул, на нем стояло число – это было за день до нашего с Алиной приезда.

– Что будешь делать? – спросил я, доставая сигареты.

Мы пошли к беседке и встали, подмяв ботинками камыши и кое-как опершись о слабый деревянный бортик. Мишаня молча курил некоторое время, потом произнес:

– У меня катастрофа, Лех. Черт! Вот дура, а! Надо ж было, прямо перед нашей годовщиной!.. Все оказалось хуже, чем я думал.

– Ты что, надеялся, что она кофе пить с ним ходит?

– Да нет, – он усмехнулся. – Я ж не маленький. Понимаю, зачем она к нему бегает. Это-то да… Черт! Но дело не в этом.

– А в чем?

Он бросил окурок и посмотрел на меня.

– Понимаешь, она раз деньги со счета сняла, два сняла. Суммы-то крупные, не по мелочи – пять и двадцать семь тысяч евро. Это только сейчас, десять дней назад. А до этого я уж и не знаю… – он развел руками, – не привык, понимаешь, подглядывать за любимой женщиной, выяснять, куда она денежки тратит. Куда хочет, туда пусть и тратит, так ведь? Наше дело дать. Никогда не следил за ней. А тут такое… В общем, испанцу своему она деньги мои дает. Стерва!..

– Да не может быть, – вырвалось у меня. – Зачем? И откуда ты знаешь…

– Вот! Вот, – он поднял палец. – Я сам обалдел так же, как ты сейчас. Теперь ты понимаешь, о чем я? Понимаешь, да?

Я сомневался, что это могло быть правдой.

– Моя жена не просто изменяет мне с этим… – он выругался. – Она еще и приплачивает ему за то, что он спит с ней. Неплохо, да?.. Черт! Это ж дикость какая-то!

– Ты уверен, что эти деньги у него?

– Уверен, Леха, уверен. Я же не просто так тебе это говорю. Я попросил ребят проверить. Они проверили.

– И что?

– Пять тысяч она снимала, когда мы дом выбирали на лето. Должна была залог внести. Но не внесла. Когда я спросил недавно, что с домом решили, она на меня все свалила, сказала, что я устроил ей такой скандал из-за этих ее подружек, что она передумала снимать дом, представляешь? То есть деньги у нее остались. А я еще и виноват оказался…

Вдруг он отвернулся, схватился руками за виски, как будто его пронзила резкая боль, завздыхал, закряхтел, затряс головой, потом поднял голову и взревел, издав громкий нечеловеческий рык. А через несколько мгновений снова встал передо мной и заговорил своим обыкновенным голосом:

– Про двадцать семь я вообще не знал. Когда узнал, спросил ее. Она сказала, что это на клинику – она любит красоту себе наводить, то нос делала, то грудь, то живот… Мы еще поссорились с ней, я не хотел, чтобы она опять что-то там себе делала – зачем? – только здоровье себе портит. Она ни в какую. И даже не сказала мне, что собирается делать! Я, говорит, тебе не скажу, потом сам все увидишь. Так ребята проверили, она в клинике этой последний раз прошлой осенью была.

– Так, может, она так врачу дала…

– Нет, Леха, не так! Здесь так нельзя давать. Здесь все по счету принято оплачивать.

– Ну, может…

– Да ты послушай меня. Я же и его счета проверил.

– Вот как. И что?

– Да что, что… Счета-то у него пустые, говорю же тебе, дела у него идут хреново. Да и она не дура, чтобы деньги ему на счет переводить. Она, конечно, так ему дала, в конверте. А он, не дурак, сразу их в оборот пустил – сайт, понимаешь ли, новый себе заказал, на трех языках сделал – на русском тоже, в прошлом месяце девочку русскую нанял, она у него в офисе сидит, рекламки по-русски строчит, на телефон отвечает.

– Это кто тебе рассказал?

– Да уж поспрашивали там ребята мои, поинтересовались. Парень-то, говорят, в последнее время как на крыльях летает. На выставку какую-то недавно ездил, рулоны материалов каких-то закупил, в офисе у него стоят. А то сидел все, скучал – заказчиков не было. Понимаешь теперь?

Солнце совсем уже зашло, над нами потемнело, заморосило. Я поежился – почему мне всегда становилось особенно холодно во время наших разговоров с Мишаней? А он, как обычно, не замечал ничего и, закинув полосатый шарф за одно плечо, воздел руки к небу и забасил:

– А меня еще жмотом называют! Нет, ты понимаешь? Ха! А сама деньги у меня крадет. Ладно, у меня – у детей! Она же у детей ворует! На меня ей плевать, но дети? Как же дети?! А если со мной что-то случится? Если завтра меня пристрелят, на что они жить будут?

– Ладно тебе, почему сразу пристрелят?

– Да ты пойми, Лех, я иногда еду с человеком встречаться и не знаю, вернусь я живым или нет. Ну, работа у меня такая. Всякое бывает. Люди все разные, понимаешь? С кем-то нормально можно сесть и поговорить, а кто-то говорить не умеет, понимаешь? И ждать не любит. И разбираться тоже не хочет… И не будет…

Он потянулся к вороту и вытащил маленький крестик, висевший у него на шее на толстом шнурке.

– Вот, – показал он мне. – Вот на что я надеюсь.

Он приложил крестик к губам, перекрестил им лицо и спрятал обратно.

– Она не знает этого. Да и не надо ей знать… Да и вообще, даже если человек просто на работу ходит, мало ли что может случиться? Кризис. Налоговая на тебя свалилась… Бизнес твой закрыли… Да мало ли что? У кого-то там, – он ткнул пальцем кверху, – что-то поменялось, и все! Мы же в такое время живем, сегодня есть – завтра нет. Разве можно об этом не думать? А мальчишек на что поднимать? Кто о них подумает, этот ее… Хуан-карлос что ли? Ха! Так он свою бабу прокормить не может!..

– Какую бабу?

– Как какую? Жену свою.

– Так он женатый что ли?

– Еще бы! Женатый по самые уши. У него жена беременная, на шестом месяце. В сентябре рожать будет.

– Как это? А Лия?

– Что, Лия?

– Лия знает?

– Ну, наверно, знает. Да, конечно, знает! Представляешь, как это здорово, вместе рога наставлять, ха! Она мне, он своей жене. А потом обсуждать – а вот мой-то дурень, а вот моя… Ну ты что, не знаешь, что ли, как это бывает? Ха-ха! Ай, молодцы!.. Хорошо устроились, ничего не скажешь!

Он хлопнул ладонями и засмеялся – зло, надрывно, истерически.

– Нет, я понимаю, если бы она нашла кого-то лучше меня. Кого-то умного – она жалуется всегда, что я книжек ее не читаю, говорить красиво не умею… И чтобы он перевез ее не в Испанию, а в Лондон. Она хотела, чтобы дети в Лондоне учились. Ну не смог я, понимаешь? Не смог, – он посмотрел на меня с вызовом, словно я обвинял его в чем-то. – Да, признаю, я испугался. Даже не испугался – не рискнул. Ты пойми, это ж надо быть уверенным на все сто, что, как бы у тебя тут ни складывалось – есть ты, нет тебя – им денег на жизнь нормальную хватит. А так, что? Перевезешь, а потом что-то не так пойдет. И как я их из Англии этой выдергивать буду? Когда мальчики уже учиться начнут, привыкнут там… Ай, – он махнул рукой, видно, это была болезненная для него тема. – Но этот!.. Я не знаю… Тощий, хмырь, доходяга, сопляк! Ни денег, ни ума, ничего! Это ж надо – у женщины деньги брать, а?

Эх Мишаня, подумал я, так ты и не понял, что деньги – это еще не все. Я вспомнил свою жену и ее тренера по йоге, вспомнил снимки с Лией, которые видел только что, и понял, что все это, должно быть, чистая правда – она действительно проводит время с этим испанцем и, наверно, и впрямь влюблена в него. Мишаня говорил, он архитектор, значит, он разбирается в искусстве, рисует, как и она, к тому же, он молод и хорош собой – женщины таких любят, чему ж тут удивляться?

– Я не понимаю, – говорил между тем Мишаня, – зачем она с ним? Что, что он вообще может ей дать?!

Он смотрел на меня глазами, полными возмущения, и ждал, требовал от меня какого-то ответа.

– Вот скажи мне, это что, по-твоему? Чувства? Любовь, да? Так это у них называется?

– Откуда я знаю.

– Ну какая же это любовь, если он деньги с нее берет?! – закричал он мне в лицо и едва не схватил меня за грудки.

– Да не знаю я! – я отошел на шаг назад.

– Вот ты, – не унимался Мишаня, снова приблизившись ко мне, – ты будешь занимать деньги у девушки?

Я молчал, и он ответил за меня:

– Нет, не будешь. Найдешь у друзей, у знакомых, у кого угодно, только не у нее. В долги залезешь. А если ты берешь деньги у нее, значит, ты спишь с ней из-за денег! – он снова хлопнул ладонь о ладонь и сжал кулаки. – Ну, так ведь?

Он вошел в раж, взбешенные глаза его горели. Казалось, он только и ждет повода ударить кого-нибудь, да хоть меня, лишь бы выпустить пар. Я осторожно отошел от беседки и сделал несколько шагов в сторону аллеи. Он метнулся вслед за мной и больно схватил меня за плечо.

– Леха!

– Руку отпусти. Больно же.

– Леха, ты хороший мужик. Я прошу тебя, поговори с ней.

– О чем?

– Обо всем. Обо мне…

– Как? Что я скажу ей? И с чего она станет слушать меня? Я вообще не понимаю, что тут у вас происходит и почему я должен вмешиваться во все это?

Глаза его яростно вспыхнули, но он сдержался, шумно вздохнул и встал, опустив голову.

– Кого же мне просить? – тихо произнес он. – Не Алинку же. Больше и некого…

Он страдальчески посмотрел на меня.

– Помоги мне, Лех. Она сейчас тебя только и слушает. Я же вижу… Почему-то ей важно, что ты скажешь. Уж не знаю, почему…

– Почему ты сам с ней не поговоришь?

– Да потому что… Не могу я с ней говорить! Я чуть что… – он поднял кулаки перед собой. – Ты понимаешь, она выводит меня этой своей… Это же истукан какой-то, камень! Стоит, как статуя, смотрит в одну точку, и ничего от нее не добьешься! Я не знаю, что я с ней сделаю… Мы с ней поубиваем друг друга! А ты можешь спокойно ей все объяснить. Прошу тебя, поговори. Не доводи до греха… Видишь же, что со мной. Начну говорить с ней, только хуже сделаю. Поговоришь? В последний раз?..

Я действительно не понимал до конца, что у них происходит. Нельзя было не верить Мишане – фотографии, да и вся его версия, которую не было смысла придумывать нарочно, смотрелись правдиво, и как мужчина я понимал его, но не испытывал к нему жалости. Наверно, мне была не по душе бесцеремонность, с какой он пытался использовать меня в своих целях, его приказной тон и его нагловатая напористость. Вот и сейчас, он не сводил с меня полыхающих настойчивых глаз, как будто я обязан был слушать его и помогать ему. А может оттого, что после нашей беседы с Лией я сочувствовал ей, а не ему. По крайне мере, она не навязывала мне своих проблем и ни о чем не просила. Я не знал, что она задумывала, – да и не стремился узнать, но было очевидно, что Мишаня ее так просто не отпустит. Впереди у них война, и я не хотел в ней участвовать ни на чьей стороне.

– Давай так, – сказал я наконец, – я поговорю. Передам ей то, что ты просишь. Но на этом все. Больше я ничего делать не буду. Больше никаких переговоров – я не хочу вмешиваться в ваши отношения. Я приехал отдыхать со своей девушкой, а не участвовать в ваших семейных разборках.

Он торопливо закивал.

– Это не все, – продолжил я. – Послезавтра, когда вернемся в Барселону, ты отвезешь нас с Алиной в отель, а не домой, и скажешь, что так лучше. Мы будем жить в отеле, и вы не будете постоянно звать нас к себе и ходить везде с нами. Поговоришь с Лией, скажешь, что я хочу побыть с Алиной вдвоем. Пусть она придумает что-нибудь, скажет, что занята с детьми или еще что, и сама попросит Алину не приходить к вам домой. Если Алина будет звать ее с нами, пусть откажется. Договорились?

– Да ради бога! – расплылся он в улыбке. – Только вы мест в отеле не найдете. Сезон уже начался.

– Не волнуйся, найдем.

– Ради бога, Леха. По рукам!

Мы пожали друг другу руки.

– Значит так, – быстро заговорил он. – Скажешь ей, что я все про них знаю. Про деньги тоже. Про пять и про двадцать семь, у меня и выписки из банка есть. Он с ней из-за денег – так и скажи ей! Втолкуй ты ей это, я тебя умоляю! Как она не поймет? Он никогда не разведется, у них это не принято, тем более, ребенок вот-вот родится. Даже если захочет, не сможет – его не отпустят. Про ребят моих тоже скажи. Пусть знает. Они за каждым шагом ее следят, и за ним тоже – и мне докладывают. Так что пусть заканчивает с ним. Если все сделает, как надо, я ему ничего не сделаю. Клянусь. Не хочу брать грех на душу, оставлять ребенка без отца. Даже деньги свои с него требовать не буду – хрен с ними, пусть подавится, дон-хуан недоделанный…

– Все?

– А если нет, я к нему ребят своих пошлю. Они отвезут его в лес, выроют ему могилу, поставят его на краешек, поднесут пистолет к его тупой башке, и… он навсегда забудет, как ее зовут и где она живет. Понятно?

Я не сомневался, что он говорит серьезно.

– Ну и методы у тебя.

– Ну извини, – развел он руками. – Предлагай свои.

– Да нету у меня своих…

– Ну вот видишь.

– Но неужели нельзя просто поговорить с ним? И как-нибудь цивилизованно все решить?

– Цивилизованно?!

Он встал как вкопанный. Глаза его в бешенстве завертелись, и он выпалил:

– Это как, цивилизованно? Значит, она мне тут рога наставляет, деньги мои ворует, а я должен это терпеть?! – заорал он. – Это, по-твоему, цивилизованно?..

– Ладно, ладно, я понял. Передам все, как ты сказал, – успокоил я его.

Мы закурили и пошли дальше.

– Мои методы, может, и не самые цивилизованные, – заговорил он уже спокойнее, – зато действенные. Опробованы, как говорится, на собственной шкуре.

Он затянулся, задумался о чем-то и добавил:

– Я когда денег задолжал – ну, так получилось – меня вот так же в лес отвезли. Лопату дали, что б я сам себе могилку выкопал… Очень, знаешь, отрезвляет. Пока лопатой работаешь, вся жизнь перед глазами проносится. Вся шелуха уходит, только и думаешь, ну как же я так оплошал? Как допустил, чтобы все так глупо закончилось? Как же мой сын, я ведь толком и рассмотреть его не успел, не видел почти… Что теперь с ним будет? Как они будут жить без меня?.. И потом, когда тебе дают последний шанс остаться живым, ты на все согласен, на любые условия… И летишь домой счастливый, потому что живой, потому что увидишь еще раз сына, потому что у тебя будет завтрашний день. Потому что жизнь не закончилась…

– А деньги? Нашел?

– А как ты думаешь? – он посмотрел на меня так, будто я сморозил глупость. – Я же сейчас здесь стою, с тобой разговариваю. Конечно, нашел. Деньги – это ведь только деньги.

В сумерках послышались голоса. Из-за деревьев на аллее показались две фигурки.

– Вот вы где! – весело крикнула нам Алина.

Она бегом побежала ко мне, словно успела соскучиться за то время, что мы не виделись, и обхватила меня за шею.

– Синьора Матильда зовет всех к столу! Идемте скорее! У нее там люди такие интересные собрались, я уже познакомилась с одним норвежцем, он настоящий писатель, представляете? Пишет книги! Обещал мне подарить одну, со своим автографом!

– На норвежском? – с ухмылкой спросил Мишаня.

– На норвежском, ну и что?

– И что ты будешь с ней делать?

– Пусть будет.

Подошла Лия. Поравнявшись с нами, она не произнесла ни слова, лишь окинула взглядом меня и повисшую на мне Алину и пошла дальше.

– Ты куда? – рявкнул ей в спину Мишаня, но она не ответила и не обернулась. – Стой! Я с тобой разговариваю, Лия! Стой!

Мы все посмотрели ей в след. Она обошла беседку и направилась к роднику. Там склонилась, подставив под воду лицо, и мне показалось, стала пить – в темноте мне не было видно.

Лия, идем скорей! позвала Алина. Синьора Матильда нас ждет!

– Все. Пошли, – скомандовал Мишаня и зашагал первым.

– Лия, мы пошли! – крикнула Алина, и мы с ней тоже двинулись к дому.

В доме было тепло. Все блестело в оранжевом сиянии ламп и свечей, которые стояли повсюду, откуда-то тянулся приятный дымный аромат горящих поленьев. Я оглянулся – должно быть, где-то горел камин – но камина нигде не было.

– Это печь, – сказала мне Лия. – У них на кухне стоит настоящая дровяная печь.

Я быстро согрелся. Жар печи и огня перемешивался с запахом горячей еды и радовал душу.

Столовая, где нам предстояло ужинать, располагалась на первом этаже. В просторной комнате, куда нас провели, за накрытым столом сидели человек семь-восемь – постояльцы пансиона, которые уже приступили к еде, но при виде нашей компании растерялись и стали глядеть на нас с удивлением. Дальше, в глубине комнаты был приготовлен стол для нас. Мы собрались уже двинуться туда и рассесться, как вдруг в гостиную ворвалась, шурша юбками, синьора Матильда и стала громкогласно распоряжаться. Мужичку в переднике, с которым мы уже были знакомы и который теперь исполнял роль официанта, она приказала принести что-то с кухни, а нам стала представлять своих постояльцев, подводя нас к каждому, рассказывая о нем, заставляя Лию переводить – прежде всего, для Мишани, которого она ни на шаг от себя не отпускала.

Начали с норвежского писателя; он, вероятно, имел некоторую известность, потому как синьора принялась с гордостью перечислять романы, которые он сочинил, находясь в ее пансионе. Впрочем, сам писатель не стремился к общению и только кивал нам издалека, а об обещанной Алине книге, кажется, и вовсе позабыл. Дальше была пара супругов-англичан, по виду ровесников синьоры. Их связывала давняя дружба, зародившаяся еще при жизни графа. За ними сидела студентка из Финляндии, невзрачная белобрысая девчушка в очках, улыбчивая и дружелюбная, неизвестно как очутившаяся в компании этих пенсионеров; кажется, она писала диплом на какую-то историческую тему. Она с интересом разглядывала нас сквозь очки, и видно было, до чего ей хотелось оказаться в нашей компании. Синьора Матильда, однако, не стала уделять ей слишком много внимания и перешла к следующему гостю, тоже немолодому, но очень подвижному фотографу, отбросившего вилку и нож и поднявшегося поздороваться с нами за руку. Он был здесь по заданию одного американского журнала – делал снимки редких видов птиц Каталонии.

– Я фотоохотник, – сказал он. – Бегаю с камерой как с ружьем, пока не свалюсь от усталости. Потом возвращаюсь домой, к прекрасной Матильде, она меня накормит-напоит, и снова в лес. А вы, тоже охотитесь здесь на кого-то?

– Разве что на солнце, – пошутил я.

– О, тогда у вас не слишком удачная охота!

Мы с ним разговорились. Его интересовала Россия, когда-то давно, чуть не школьником, он бывал в Москве и теперь расспрашивал меня о нашей столице, о нашей жизни и о том, что я здесь делаю. Алина тем временем болтала о чем-то с финской студенткой, они общались полужестами, так как обе едва знали английский, – но зато шумно и с хохотом. Я поразился, как быстро они нашли общий язык, Алина всегда восхищала меня своей сердечностью и простотой. Вскоре их громкий смех стал слышен за столом, и Лия цыкнула на них:

– Алина! Отойдите оттуда. Ты разве не видишь, вы мешаете людям кушать.

Студенка сразу смекнула, о чем речь, выскочила из-за стола, и они с Алиной выбежали из комнаты, хихикая и держась как две подружки.

Мишаня и Лия все еще продолжали обход под руководством синьоры Матильды. Было видно, как тепло синьора относилась к их семье, особенно к Мишане. Без сомненья, она считала их образцовой парой, как, наверное, и остальные их знакомые. Глядя на них со стороны, я подумал, что они и правда отлично смотрятся вместе – Мишаня, крепкий и в меру солидный в своем пиджаке, вежливый рядом с синьорой и в то же время не болтливый, серьезный, себе на уме, и Лия, которой можно было залюбоваться – узкая балетная спина в черной шерстяной водолазке, изящные руки, на плечах шелковый платок пламенного испанско-красного цвета, над ним пышная черная головка с завитушками у лица, нежная улыбка, ряд жемчужных зубов, и вся ее плавная медлительность, певучесть, с какой она разговаривала, поворачиваясь то к синьоре, то к гостям, обвораживала; можно было завидовать Мишане с его красавицей-женой, если бы не знать всего, что скрывалось за этой картиной.

Наконец нас пригласили за стол. Мы с Алиной, голодные и одурманенные запахами еды, плюхнулись на стулья первыми. Лия все еще беседовала с синьорой, Мишаня не смел отойти от них – старушка следила за тем, чтобы ему переводили каждое ее слово. Она говорила о постояльцах, о том, как в этом сезоне ей едва удалось удержать в своем пансионе чудного повара по имени Бартоломео, каков урожай на ее скудных грядках, какая дождливая стояла погода в эту весну и как зарос кувшинками бассейн во дворе, за которым она не в силах была ухаживать. Заметив, как я стащил кусок из корзинки с хлебом, она всплеснула руками:

– Садитесь, садитесь! Начинайте есть! Мы еще поговорим, время у нас есть.

Она подала знак, и все тот же мужичок подкатил к столу тележку. Синьора откинула крышку с круглой чугунной кастрюли, в лицо ей ударил густой пар, она взяла в руки половник.

– Вот он, мой знаменитый борщ!

И сама налила каждому по тарелке.

Нам с Мишаней полагалась водка, которую подали по-русски – на середину стола, холодную, в запотевшем стеклянном графине, с соленьями и отварной картошкой для закуски. Девушкам налили вино. Лия собиралась пить минеральную воду – хотела везти нас назад, несмотря на то, что оба мы, и я, и Мишаня, предложили заменить ее на обратном пути. Она не соглашалась.

– Ну что за человек! – вскипел Мишаня. – Темно же будет! Сама же замучаешься вести машину по такой темноте.

– Правда, Лия, – поддержал я. – Хотите, я поведу? А вы отдыхайте.

Она наотрез отказалась.

– Синьора Матильда, и вы с нами, – сказал Мишаня, оглядываясь, где бы взять еще один стул.

– Нет, нет, – замахала руками старушка.

– Но хоть рюмочку с нами поднимите. Это обязательно!

– Но я не пью вино, Миса, ты же знаешь.

– Знаю. Эй, уважаемый! – обратился он к официанту, – сбегай-ка на кухню, принеси нам еще одну, – сказал он по-русски, показывая на свою стопку.

Впятером мы подняли рюмки.

– За здоровье! – с акцентом сказала синьора, и мы чокнулись.

Так и не присаживаясь за стол, она одним махом осушила стопку, потерла нос ладонью и произнесла:

– Сегодня у меня очень радостный день, потому что приехали вы. И очень грустный день.

– Почему? – мы все подняли головы от тарелок.

– Потому что сегодня не стало одного моего очень хорошего друга. Вы не слышали? Режиссер, – она назвала длинное имя, мне незнакомое. – Он прыгнул с моста.

– Ах! Как это? С моста? Не может быть! – воскликнули наши девушки.

– Да. Сегодня…

Глаза ее часто заморгали, она достала из недр своих юбок платочек и стала утирать морщинистое лицо, жалостливо, не таясь, совсем по-старушечьи. Лия, по всему видно, знала этого человека – едва ли не впервые за это время я увидел, как маска невозмутимости пала с ее лица, и она смотрела на синьору ошеломленно.

Алина с изумлением спросила:

– Как это, прыгнул с моста? Это что, самоубийство?

– Да, да, самоубийство, – закивала синьора.

– Но почему? Из-за чего? У него что-то случилось?

– Неизвестно. В новостях сказали, что причины пока не выяснены. Он оставил записку… Попрощался со всеми… А вы разве не слышали в новостях?

– А у нас нет телевизора. И интернета тоже нет, – ответили мы хором.

– Мы с ним дружили с давних пор… Он был мне как сын. Ему было всего пятьдесят, разве это возраст? Молодой еще совсем… Он всегда был такой видный мужчина… Нравился женщинам… Я знала его предыдущую жену, она была манекенщица, родом из Польши. Очень красивая девушка… После развода он очень переживал, часто приезжал к нам с графом, говорил, что смотрит на нас и отдыхает, успокаивается… Мечтал так же встретить старость вместе с женой… А потом снова женился, в третий раз. Мы были на их свадьбе. Жена его моложе него, двоих сыновей ему родила, хорошенькие такие мальчишки… Мы думали, они счастливы… Не знаю, что могло заставить его пойти на такой шаг…

– Может, долги были? – предположил Мишаня, которого эта новость тоже не оставила равнодушным.

Она покачала головой.

– Все его последние фильмы были очень успешны, он прекрасно зарабатывал, это все знали…

– Ну, может, болел чем-то?

– Нет, это точно не из-за болезни. Он всегда следил за здоровьем. Да и мы, его друзья, знали бы…

– Ну, давайте тогда, не чокаясь. За вашего друга, – Мишаня налил еще по одной и выдохнул, – пусть, как говорится, земля будет пухом.

Мы выпили.

– Я думаю, это связано с женой, – сказала синьора, комкая в сухоньких пальцах платочек.

– С женой? – переспросили мы все разом.

– Да. Последний раз, когда он приезжал ко мне – гостил здесь одни выходные, в конце прошлого года – он был такой подавленный. Я спросила, что с ним, думала, может, приболел. Но он сказал, что здоров как бык и может прожить до ста лет, только не представляет, зачем ему так долго жить… Мы поговорили немного, он ничего не сказал мне, обмолвился только, что он полвека прожил, а женщин так и не понял. Вот так и сказал мне, мол, я так и не научился понимать женщин… Жаль, что я не догадалась что-нибудь предпринять. Надо было сделать что-нибудь…

– Но что вы могли сделать?

– Надо было позвонить Алонсо, его близкому другу, он бы что-нибудь придумал. Поговорил бы с ним…

Она снова стала утираться платочком, и Лия, сидевшая ближе, сочувственно погладила ее по руке. Мне показалось, у нее тоже заблестели слезы. У Алины и подавно глаза были на мокром месте.

– Вы, мужчины, только кажетесь сильными, – проговорила синьора, почему-то глядя на Мишаню.

Я посмотрел на него – он весь вытянулся, замер.

– Да что уж теперь сделаешь, – вздохнула она. – Теперь уже поздно. Бог нам всем судья…

Никто из нас не ел.

– Да вы ешьте, ешьте! – вдруг нарочито бодрым тоном приказала нам синьора. – А ну-ка! Как вам мой борщ?

– Превосходно! Очень вкусный! – ответили мы.

– Все, хватит разговоров. Ешьте! Приятного аппетита. Нет, не так. На здоровье!

Мы уткнулись в тарелки, но ели тихо и без особенного удовольствия, хоть борщ был вкусен. Все мы были под впечатлением от этой новости, и никто не решался начать разговор. Режиссер, покончивший сегодня с собой, как будто витал среди нас, делая и без того накаленную атмосферу еще более тревожной. Пожалуй, одна только Алина не догадывалась, что все это имело прямое отношение к Мишане и к Лии, и что каждый из них сейчас молчал, потому что думал о себе.

Я тоже ощущал внутри неприятное чувство. На мне теперь висела обязанность поговорить с Лией, и я боялся, что Мишаня на этом не остановится и постарается вовлечь меня в свои дела как-нибудь еще. В душе я надеялся оттянуть разговор до последнего, пережить завтрашний день, а уж послезавтра, прямо с утра уехать в Барселону и там начать наш отдых с Алиной с чистого листа. Но история с режиссером пошатнула мои надежды – я вдруг почувствовал, как и тогда, в наш первый ночной разговор с Мишаней, что все может оказаться намного опаснее и страшнее, чем я думаю. Я смотрел на ничего не подозревающую Алину и старался успокоиться, внушить себе, что все в порядке, но потом смотрел на Лию, не прикоснувшуюся к еде, сидевшую с потемневшими глазами, прижав к лицу ладони, и на Мишаню, у которого каждый раз, когда он наклонялся к тарелке, видны были вздувшиеся на макушке вены, и тревожное чувство охватывало меня вновь; как будто кто-то предостерегал меня, подавал знак, а я не мог понять, к чему это и как мне быть. Я вспомнил, как Мишаня в ту ночь произнес «сам с моста спрыгну». И вот теперь этот режиссер, который прыгнул с моста – что за совпадение?

В эту минуту Мишаня вдруг схватил графин с водкой, нервной рукой плеснул себе в высокий стакан, стоявший пустым, и жадно выпил. Сестры переглянулись между собой. Алина недоумевала – что это с ним, почему он пьет один, никому не предложив? Мишаня снова плеснул себе и снова выпил. Я видел, что он был напряжен как оголенный провод, тяжелые мысли гудели в нем, разрывали голову, и он пил, забыв обо всем, потому что не выдерживал этого накала.

– У кого-нибудь есть сигареты? – вдруг спросила Лия.

Все посмотрели на нее.

– Зачем тебе? – удивилась Алина.

Я достал из кармана пачку и положил на стол перед ней вместе с зажигалкой. Она взяла и, ничего не сказав, пошла к дверям.

– Она что, курить будет? – бедная Алина уже ничего не понимала.

Мишаня посмотрел на нее развязно-охмелевшими глазами:

– Да, будет. А что? Ты разве не знала, что твоя сестра курит?

– Она никогда в жизни не курила.

– Ха! Ты слышал, Леха? Она никогда в жизни не курила! Может, она еще и никогда в жизни…

Я глянул на него, умоляя не произносить этих слов, и он остановился:

– Молчу, молчу… Ну что, Алинка, выпьем за твою сестру, которая никогда в жизни не курила и ничем плохим не занималась? Святой ангел!

Он налил себе и поднял стакан:

– За твою сестру! Пусть она… как сказать-то, что б никого не обидеть?.. Пусть она и дальше делает только правильные вещи, да? А главное, – он поднял палец, – пусть делает правильный выбор. Это очень важно. За правильный выбор!

Он выпил.

– Самое трудное в жизни, Алинка, это сделать правильный выбор в двух случаях…

– Да знаю я про твои арбузы, – прервала его Алина.

Мишаня поглядел на нее свирепым взглядом и вдруг рассмеялся. Напряженность его таяла, глаза все больше наливались смешливым блеском.

– Откуда ты знаешь про арбузы, а?

– Да сто раз уже слышала.

– Сто раз? Интересно. А что второе, тоже знаешь?

– Знаю, знаю.

– Да ну? И что же?

– Да знаю я, знаю.

– Нет, ну ты скажи, скажи!

Лия возвращалась к столу вместе с синьорой Матильдой. Оглядев наш стол, синьора хозяйским жестом повелела убрать грязную посуду и сама понесла несколько пустых тарелок на кухню. Подали второе.

Так же в тишине мы поели. Мишаня снова пил один – на этот раз он не забыл предложить и нам наполнить бокалы, но все отказались, Алина пила сок, Лия воду, мне тоже не хотелось больше водки, к тому же я чувствовал, что Мишаня стал быстро набирать градус, и решил, что лучше оставаться трезвым хотя бы мне.

– Ты знала его, да? – осторожно спросила сестру Алина. Ей все казалось, что та переживает из-за гибели режиссера.

– Да. Он очень известный режиссер, в Испании он почти национальный герой.

– А, понятно.

– Думаю, в эти дни у многих будет траур.

– Да уж. Жаль его, конечно. Особенно жену его жаль. Как она теперь будет?

– А что, жена? – вмешался Мишаня и оглядел всех повеселевшим взглядом. – Деньги у него были. Все ей, значит, осталось. Можно жить и ни о чем больше не переживать. Разве плохо?

– Ты как всегда, – вспыхнула Алина.

– Что, как всегда?

Алина поджала губы.

– Нет, раз уж начала – говори. Будьте любезны объясниться, Алина Анатольевна!

– Алина хотела сказать, что ты о деньгах только и думаешь, – вдруг сказала Лия.

Мишаня с оживлением посмотрел на жену:

– А ты, значит, о них не думаешь, да?

Лия промолчала, но Мишаня уже налег на стол и вперился в нее глазами, требуя ответа.

– Не так, как ты, – произнесла она.

– О как! А вот это интересно. А как же, позвольте спросить? Как, а?

– Миша, не начинай, – устало попросила Лия.

– Ты слышал, Леха? – повернулся он ко мне. – Я тут, оказывается, один такой дурак – о деньгах думаю. О том, на что жить, на что мальчишек обучать, на что летом отдыхать… Дурак я, оказывается. Вот дурак! Да, Лия? Не надо об этом думать, да? Ну хорошо. Давай не будем. Давай не будем об этом думать. Зачем? Давай снимать деньги со счетов и тратить их, как захочется – дарить кому-то, помогать, да? А что, все правильно – один раз живем!..

Его прервало появление синьоры Матильды.

– Как вам мясо? – улыбчиво спросила она, спеша оглядеть наши тарелки.

При виде нее лицо у Мишани приняло доброе всепрощающее выражение. Он забыл, о чем говорил, взгляд у него расплылся и потеплел в хмельном желании душевности, любви.

– Лия, да ты совсем не поела? Ты не ешь мясо? Но почему ты мне не сказала? Я бы приготовила для тебя что-нибудь специальное. Это что, какая-то диета?

Она повернулась к Мишане и шутливо погрозила ему:

– Миса, смотри за своей женой! Видишь, какая она у тебя худенькая стала, ее надо хорошо кормить.

Мишаня уловил только первую фразу и бросился отвечать:

– Матильдочка, дорогая моя, ты пойми: сколько за женщиной ни смотри – все бесполезно! Все! Как говорится, сколько волка ни корми… Ты понимаешь меня, да? Нет? Есть у нас, у русских, такая пословица, – он произнес отчетливее, – сколько волка ни корми… Волк, волк, понимаешь? В лесу, темно, а там волк воет – у-у-у… Страшно!

– Что с тобой, Миса? Ты здоров?

Синьора положила руку на его лоб, а Мишаня схватил ее старческую ладошку, прижался к ней щекой и заговорил:

– Эх, Матильдочка! Не знаем ведь, когда теперь будем вот так у тебя сидеть-выпивать… А может, я как этот твой режиссер, в последний раз сейчас тебя вижу, а? Прочитаешь потом обо мне в какой-нибудь газете…

– Что он говорит? – спросила синьора у Лии.

Та только рукой махнула, мол, не стоит обращать внимания. Мишаня сам перевел ей, невпопад вставляя английские слова и тыча себя пальцем в грудь:

– Я как тот режиссер, понимаешь, Матильдочка? Режиссер!

– Что, режиссер?

– Я на мост пойду и… – он сложил руки и показал, как будет прыгать.

Лицо у старушки исказилось от страха, когда она поняла, о чем он толкует. Она легонько стукнула Мишаню по лысине и сердито сказала:

– Что это еще за шутки?

– Это не шутки, Матильдочка…

– Ты это брось, брось! Нельзя так говорить. Побойся бога! У тебя жена, дети, о них подумай. Взяли моду, чуть что с моста прыгать. Так не делают. И потом, ты же русский!

– Русский… Ну и что?

– Ты сильный. У бога проси помощи, – она подняла глаза кверху, – он поможет.

– А режиссеру? Не помог? Я шучу, шучу… Эх, Матильдочка… А не выпить ли нам по этому поводу твоей фирменной настоєчки, а?

– По-моему, ты уже достаточно выпил, разве нет? – без всякого укора спросила синьора.

– Нет, нет! Я же русский! Я сильный!

– Ну пожалуйста, пожалуйста.

Она послала за ликером, которым нас угощали при встрече, и сама налила ему рюмку. Мишаня настаивал, чтобы его поддержали, с пьяной безразборчивостью тыча в наши бокалы то бутылкой вина, то графином с водкой, уже пустым, наконец, я налил девушкам соку, себе простой воды, и мы подняли стаканы. Мишаня, качаясь, поднялся из-за стола, решив произнести тост в честь синьоры Матильды. Он долго водил рюмкой в воздухе, объясняясь ей в любви, и закончил своим излюбленным высказыванием о трудностях выбора спелого арбуза и верной жены. Синьора не заподозрила тайного смысла в его словах и только кивала, поддерживая его за локоть, когда он слишком далеко замахивался рюмкой, и приговаривала, то по-своему, то по-русски:

– Спасибо тебе, Миса, спасибо…

Мне хотелось одного – чтобы вечер поскорее закончился, и мы благополучно добрались до дома. Я не ожидал, что Мишаня потеряет контроль над собой и станет напиваться, но, видимо, все возрастающая напряженность последних дней взяла над ним верх. Я хорошо знал, как непредсказуем он может быть в момент опьянения: он был не из тех людей, кто, напившись, прикорнет в укромном местечке и затихнет до утра, от него можно было ожидать чего угодно, и потому мне не терпелось скорее уехать. Алина не понимала меня. Она умилялась синьорой, ей нравился этот необычный прием, устроенный в нашу честь, и этот полу-русский ужин, и сама идея обитания в пансионе в наши дни; она хотела, чтобы я тоже наслаждался жизнью вместе с ней.

– Что ты как пружина, – с упреком сказала она мне. – Расслабься, мы же на отдыхе в конце концов, ты не забыл?

Впереди нас ждало чаепитие. Синьора предложила пойти на кухню и помочь ей выбрать фрукты к десертам. Алина с готовностью вскочила с места.

– И ты иди с нами, – сказала синьора Мишане.

Он покачал головой.

– Идем, идем, – она потрепала его по плечу. – Что-то ты хмурый сегодня, Миса, случилось что?

– Нет, все нормально.

– Идем с нами.

– Я лучше тут посижу…

– Нет! Ты мне нужен, поможешь пирог разрезать. Пошли, пошли.

Он нехотя встал, не в силах отказать ей, и неровными шагами отправился на кухню.

Мы остались с Лией вдвоем. Я не знал, о чем заговорить, и молча прятал от нее глаза, разглядывая стену и окно со старинными бархатными занавесями. Неловко было говорить с ней о каких-нибудь пустяках после нашего откровенного разговора в кафе, продолжать его было тоже неудобно, ведь я теперь был в курсе ее положения и даже, благодаря Мишане, видел ее фотографии – вспомнив о них, я совсем скуксился, будто был участником какого-то заговора против нее и знал о ней то, чего не должен был знать. Боясь, что она сама захочет завести разговор, я поднялся.

– Пойду теперь я покурю.

На дворе было темно и сыро. Пока мы ели, прошел дождь, под ногами чернели лужи, и шагу нельзя было ступить, чтобы не намочить ноги. Я бросил сигарету, не докурив, и поскорее вернулся в тепло. Навстречу мне шла финка. На ней был аляповатый балахон, надетый поверх своей одежды, в руках – поднос с чем-то вроде пирожных, обсыпанных пудрой.

– Алина, Алина! – сказала она мне, улыбаясь во весь рот и показывая на свой наряд. Наверно, решила продемонстрировать Алине свой костюм, подумал я, или подарить его ей.

– Отлично! Тебе идет, – я поднял палец в знак одобрения, она, кажется, поверила и засмеялась счастливо, как ребенок.

– Плиз! – она протянула мне поднос.

Мне неловко было отказать, и я взял одно и положил в рот. Оно оказалось неожиданно вкусным, с кремом внутри, похожее на эклер.

– Вкусно! – сказал я с полным ртом.

Финка прямо подпрыгнула от радости и положила мне на ладонь еще две штуки. Я показал, мол, все, хватит, и она, с улыбкой во все лицо, побежала в сторону кухни искать Алину.

Я заглянул в столовую. За нашим столом никого не было. Из постояльцев остались сидеть после ужина только англичане, оба они читали газеты. Я кивнул жене, которая приветливо улыбнулась мне, как только я показался, и, кажется, была не прочь со мной поболтать, но я поспешил уйти. Где же остальные? Я пошел вдоль узкого коридора. Что они делают вечерами? Сидят где-то, пьют кофе, играют в карты? По левую сторону шли приоткрытые дверцы подсобных помещений, заваленных картонными коробками со всякой снедью, справа все двери были заперты, в конце коридора я увидел лестницу, ведущую наверх, вероятно, в комнаты. Я не стал подниматься, глянул снизу, прислушался – там было тихо. Значит, сидят каждый у себя, понял я, вот скука! Как они здесь живут? Я пошел назад.

Вдруг за одной дверью послышалось движение, кто-то как будто был внутри. Я подошел ближе – дверь была наспех прикрыта, за ней горел неяркий свет. Удивленный тем, как я не заметил единственной открытой комнаты по этой стороне, я, не раздумывая и не стучась, заглянул внутрь. Это было что-то вроде библиотеки: в тесной комнатке стояло два кресла, между ними низкий столик со стопкой газет и журналов, по бокам стеллажи с видавшими виды книгами, альбомами и фотографиями. Стоявший у входа торшер горел из-под тряпочной бахромы так слабо, что невозможно было представить себе, чтобы кто-нибудь взялся читать при таком свете. Разве что днем, когда комнату освещает солнцем, подумал я. Меня не покидало чувство, что кто-то был здесь только что, за несколько мгновений до меня, может, заходил за чем-нибудь и забыл потушить свет? Машинально я потянулся за дверь, чтобы убедиться, что и там никого нет, и вдруг увидел Лию. Она стояла у стены боком ко мне, подняв обе руки и закрыв лицо. На мое появление она никак не отозвалась, только замерла в своей в неподвижной позе, словно затаилась и ждала, когда случайный прохожий покинет комнату. От неожиданности я растеряно смотрел на нее, потом шагнул назад, решив сделать вид, что не видел ее, и уйти, но тут она всхлипнула, вздохнула сквозь сжатые у лица ладони, и я невольно спросил:

– С вами все в порядке?

Она запрокинула голову назад, прислонившись к стене затылком. Глаза ее были закрыты, длинные руки беспомощно упали. Я решил, что она вот-вот потеряет сознание, и подскочил к ней:

– Что с вами? Вам плохо?

Голова ее упала мне на грудь, она вся пошатнулась, обмякла и поползла вниз. Я удержал ее, не давая опуститься на пол. Она схватилась за меня слабыми руками, попыталась подняться, я поставил ее на ноги и прислонил к стене. Из глаз ее хлынули слезы – или она плакала и до этого, просто я не заметил? – она стала вытирать пальцами мокрое лицо:

– Я не могу так больше… Я не выдержу… Понимаете, не выдержу… Этого невозможно… Этого никто не выдержит…

Худенькие плечики ее запрыгали в рыданьях, платок на плечах сбился и повис кроваво-красным пятном у меня на руке.

– Успокойтесь. Не переживайте так. Все наладится, вот увидите, – бормотал я.

– Мне иногда кажется, что это никогда не закончится… – шептала она сквозь слезы. – Судьба у меня что ли такая… Как будто на роду написано мучиться всю жизнь… С этим человеком. За что он мне? Ну за что? Чем я так провинилась?.. За что меня наказывают? Неужели я…

Тут дверь распахнулась, и в нее просунулось веселое личико Алины.

– Вы здесь? А что это вы делаете?

Я не успел ничего ответить, как глаза у Алины вспыхнули, обдав меня грозным возмущением. Она развернулась, захлопнула дверь и умчалась прочь.

– Алина, подожди!

Я догнал ее в коридоре.

– Подожди, ну куда ты побежала?

– Что вы там делали в темноте? – с обиженными губами спросила она.

– Да ничего не делали.

– Ничего? Вы обнимались! Я же видела!

– Перестань, – сказал я твердо, остановил ее и развернул к себе. – Посмотри на меня.

Алина посмотрела с нарочитым недоверием – я видел, как ей хотелось, чтобы я поскорее разубедил ее, доказал, что ни в чем не виноват. Она обижалась только оттого, что считала, будто ей полагается обидеться в подобной ситуации, а вовсе не потому, что допускала, что между мной и сестрой что-то могло быть.

– Не говори глупостей. Я случайно зашел туда. Твоя сестра стоит там, плачет.

Глаза ее успокоились, поверили мне, и в следующую минуту наполнились тревогой за сестру.

– Это все из-за него, да?

– Из-за кого?

– Из-за режиссера?

Я и думать о нем забыл.

– Наверно… Я не знаю.

– Да точно из-за него! Я сразу заметила, что она из-за него так распереживалась, так распереживалась! Прямо лица на ней не было весь вечер. Ты видел, да? Она и не ела ничего, ты заметил? Кошмар! Бедненькая… Я пойду к ней.

– Не надо, – остановил я ее.

– Почему?

– Она не хотела, чтобы ее видели. Не расстраивай ее, сделай вид, то ничего не знаешь. Пусть лучше побудет одна, успокоится.

– Да? Ну, ладно… Проклятый режиссер. Надо же ему было обязательно сегодня с собой покончить, не мог до завтра подождать!..

Я засмеялся – до чего же я любил эти ее простодушные рассуждения! – обнял ее за плечи и повел в столовую.

– А мы там десерты готовили! Синьора Матильда дала мне целую корзинку разных ягод и сказала, что я сама могу выбирать и украшать все на свой вкус, представляешь? Я сделала каждому свое украшение. Получилось здорово, она сама мне сказала! Сейчас я тебе покажу, все уже на столе…

К столу мы вернулись в обнимку.

За чаем Мишаня затих, примолк, и все поглядывал на Лию с горьким сожалением в глазах, как будто просил о чем-то и сам же понимал, что просит напрасно. Он вздыхал, качал головой, улыбался сам себе и с грустной обреченностью снова смотрел на нее молящим и безнадежным взглядом. Она держалась молодцом – никто и не подумал бы, что полчаса назад она заходилась в рыданьях; на лице ее не было и следа от недавних слез, глаза смотрели безмятежно и ровно, как всегда, обходя стороной Мишаню.

Раздались гитарные струны. Все тот же мужичок, сняв передник, сидел теперь на стуле посреди столовой, обняв гитару, положив нога на ногу и выставив вперед носок измятого, давно нечищеного ботинка. Синьора Матильда с гордостью посмотрела на него из дверей, потом глянула на нас и жестом пригласила насладиться музыкой. От его невеселой песни на душе у меня совсем подурнело. Скорей бы уж закончить все это и ехать отсюда, подумал я, и Алина тут же поймала мой взгляд, посмотрев на меня удивленно и строго – она-то сидела, не отрывая глаз от гитариста, поставив локти на стол и подперев руками подбородок, вся навстречу музыке.

Мишаня тоже поглядел на музыканта, глаза его сжались, похолодели, жилы ходуном заходили по скулам. Я понимал его. Он чувствовал то же, что и я: ни к селу, ни к городу была сейчас эта сиротливая мелодия, жалобные трели так и царапали и без того тревожную душу, от сиплых неумелых звуков изнывало, дергалось сердце; хоть я не был пьян, мне так и хотелось подойти да и огреть его по башке, что б перестал бренчать. Не иначе, Мишаня подумал о том же. Обведя взглядом стол, он вперился глазами в музыканта и произнес во всеуслышание:

– Я не понял, повар решил нам свои песенки сбацать что ли?

Алина едва не поперхнулась от его слов, убрала со стола локти и опасливо огляделась, не услышала ли их синьора Матильда.

– Э! Слышь? – позвал музыканта Мишаня. – Заканчивай там эти свои «трынь-брынь», понял?

– Да вы что, – испуганно зашептала Алина, обращаясь непонятно к кому.

– Э! Ау! Ты слышишь меня?

Музыкант поднял глаза на Мишаню, продолжая перебирать струны.

– Хватит, я тебе говорю! Сбацал, и молодец. Мы все поняли. Умеешь играть на гитаре. Ну хватит уже!

Тот все еще играл.

Мишаня выдвинулся из-за стола:

– Ты не понял, что ли?

– Сейчас начнется, – тихо сказала Лия.

– Слышь, ты! – грозно рявкнул он. – Ну ты сел играть, ну так сбацай что-нибудь нормальное. Нормальное, понимаешь? Что б весело было. Понял меня, да?

Музыкант не понимал, ибо ни в лице Мишани, ни в интонации не было ничего веселого. Казалось, еще чуть-чуть, и он замахнется на него кулаками, но вместо этого Мишаня вдруг повел плечами, подбоченился, ударил себя в грудь и раскинул руки:

– И-и-и… Э-эх!!

Тот заулыбался.

– Понял меня, да? Понял? Давай, давай, давай! – Мишаня замахал руками, требуя музыки. – Э-эх!

Заиграла «калинка-малинка».

Мишаня пошел полукругом, выпятив грудь и по-цыгански ударяя себя по пиджаку. От его оглушительного «о-ба!» не слышно было тонкой гитарной струны, но Минине это не мешало. Англичане, все еще дремавшие над газетами, вздрогнули, подняли головы и смотрели во все глаза. На шум прибежала из кухни синьора Матильда.

– Миса! – счастливо всплеснула она руками, радуясь, что он повеселел.

Мишаня распахнул объятия и пошел на нее:

– Матильдочка!

Он подставил локоть, неловко покачнувшись на неровных ногах, она взяла его под руку, и они пошли по зале вдвоем – синьора, мелко перебирая ногами, сухонько и аккуратно поворачивая туда-сюда плечами и покачивая свободной ладонью в такт, и Мишаня, с медвежьей неуклюжестью ведя ее по комнате. Англичанка захлопала в ладоши – по всему видно, такого разгулья в пансионе отродясь не бывало – и вся потянулась вперед на своем стуле, как будто вот-вот не удержится и тоже пустится в пляс. Так и вышло: на обратном пути Мишаня подставил ей другой локоть, она с готовностью вскочила, большая как лошадь, с крупными желтыми зубами и широким задом, схватилась за него и пошла размашистым шагом, обгоняя и его, и синьору, таща за собой его руку в задравшемся по локоть рукаве и наваливаясь на него своими необъятными бедрами. Англичанин глядел на жену в немом изумлении, все еще держа в одной руке газету.

Мы трое тоже смотрели на танцующих, не отрывая глаз. Как только появилась синьора, Алина вскрикнула от восторга и захлопала в ладоши, подняв над головой руки. Мы с Лией обменялись беспокойными взглядами, оба подумав об одном – как бы это веселье не закончилось печально.

Мишаня, лихой и безудержный, все больше расходился в танце, движения его становились резче, упрямее; синьора не поспевала за его бравыми виражами и с возгласом «все, все! Миса, пожалуйста, все!» тянула от него свою руку, но он не пускал и с пьяной грубостью волочил ее за собой. Крепкая, под стать Мишане, англичанка висела на другом его боку. Она вспрыгивала и била об пол тяжелыми туфлями, точно копытами, пока в один миг вдруг не потеряла равновесие. Мишаня, вместо того чтобы отпустить ее, сжал еще крепче локоть, за который она держалась, и, не устояв, стал падать прямо на нее, хватая руками разные части ее выпуклого тела. Англичанка истошно завопила, и вместе они повалились на мраморный столик у стены.

Упала и вдребезги разбилась ваза. Звон битого стекла громом ударил по комнате. Все замерло, остановилось. Алина схватилась за меня и прикрыла рот ладонью, сдерживая крик. Музыкант опустил гитару. Англичанин с ужасом в глазах смотрел на жену, сидевшую на полу, расставив толстые ноги. Один только Мишаня словно ничего не замечал – во всеобщей тишине он развернулся на пятках и вскинул руки навстречу синьоре:

– Э-эх! Матильдочка!..

Но синьора остановила его строгим жестом.

– Все, все, хватит.

– Матильдочка, ну что ты?.. – с улыбкой потянулся к ней Мишаня, но синьора уже отошла от него, приказала музыканту оставить гитару и браться за уборку, быстро распрощалась с англичанами, выпроводив их из столовой, и направилась к нам, тоже поднявшимся из-за стола.

– Пора вам домой, – сказала она просто. – Граф у меня такой же был. Как выпьет, так плясать начинал или песни орать. Бывало, все гости уже ушли, а он с Бартоломео все сидит и сидит, песни свои поет. И ничего с ним не сделаешь. Так и засыпал в гостиной, прямо на полу…

Я подумал, раз так, не оставить ли Мишаню здесь до утра? Комната для него наверняка найдется.

– Пусть проспится, а утром я за ним приеду, – сказал я Лии.

Она обрадовалась – видимо, еще больше моего не хотела везти его, пьяного, домой. Однако когда мы заговорили об этом с Матильдой, старушка встала насмерть и ни в какую не захотела оставить Мишаню у себя.

– Нет, нет, нет! – замахала она руками. – Я знаю, что это такое. Он никому спать не даст. Забирайте его домой.

Мы пошли к машине.

Мишаня брел последним, обиженный, насупившийся, недовольный тем, что мы заставили его ехать домой. Видно было, что только присутствие Матильды не позволяло ему спорить с нами и буянить. Упав напоследок в ее объятия и облобызав старушку с виноватой добротой подвыпившего человека, он плюхнулся на заднее сиденье, буркнув нам сквозь зубы:

– Меня не трогайте. Я спать буду.

Алина осторожно пристроилась рядом с ним, с самого краю. Я сел впереди. Лия завела машину. Синьора осталась стоять на улице одна. Она долго глядела на нас, пока мы разворачивались и выезжали, помахивала рукой и, кажется, крестила нас на дорожку.

Дорога домой оказалась на редкость тяжелой. Выехав со двора, хорошо освещенного четырьмя белыми шарами фонарей, мы оказались охвачены густым туманом, не было видно ни зги. От мокрой листвы, от склонов, из глубины влажных ночных долин поднимался пар, фары нашего автомобиля выхватывали впереди только вздымающиеся клубы воздуха, стеной встававшие перед нами и застилавшие дорогу; мы ехали почти наугад.

Лия, поначалу с уверенностью взявшаяся за руль, быстро растерялась. Она сбавила скорость и вела медленно, как только могла, но и это не помогало: мы то и дело теряли дорогу, заезжали на обочину, задевали колесами камни или оказывались у самой стены шершавого отвесного склона. Она тут же в испуге останавливала машину, и только с моей помощью трогалась снова, сдавала назад и выруливала обратно. С такой скоростью она довезла бы нас до дома разве что к утру, если бы вообще довезла – в темноте она не могла понять, где мы находимся и правильной ли дорогой едем, к тому же, из-за низкой скорости мы потеряли уйму времени, и, хоть казалось, что мы едем уже довольно давно, расстояние мы преодолели небольшое, и до дома было еще очень далеко.

Пришлось мне брать все в свои руки. Благо, она не возражала против моих подсказок и в конце концов стала попросту делать то, что я говорил. От страха или по какой-то иной причине, я вдруг собрался и отчетливо вспомнил, как мы ехали сюда. В голове всплывали населенные пункты, встречавшиеся нам на пути, каменный мост внизу, резкий подъем и сразу за ним поворот, на котором мы долго пропускали другой автомобиль… Я всматривался в туман, стараясь не упустить указатели и вспомнить, как нам ехать дальше, и одновременно не спускал глаз с дороги – Лия отчаялась разглядеть что-то перед собой и вела машину с моих слов.

С меня семь потов сошло от напряжения. Я, конечно, злился; и на нее с ее глупым упрямством – мне проще было бы вести самому, а ей выглядывать из окна и помогать мне с маршрутом, все-таки она знала здешние места, а я был здесь впервые, и на Мишаню, который втянул меня в эту поездку, а теперь развалился на заднем сиденье и бормотал себе под нос что-то пьяное и несуразное, словно ему все равно было, доедем мы до дома или нет. От его алкогольных паров запотевали стекла; мы открывали окна, но это ничего не давало, на улице было так же влажно, как и внутри, мокрый туман облеплял нашу машину со всех сторон, и дважды за это время я просил Лию остановиться, чтобы выйти и самому протереть замутневшие стекла.

Алина сидела позади, не дыша от страха. Она мужественно молчала, держа свои переживания при себе – знала, что в такие моменты меня лучше не трогать. Я вспомнил, с каким восхищением она недавно поведала мне о том, как Лия ловко освоила вождение на испанских дорогах, и я снова подумал о том, до чего слепа была ее любовь к сестре – я-то сразу понял, что та чувствует себя уверенно только на знакомых дорогах, как впрочем и все женщины. Сейчас она сидела, вцепившись в руль обеими руками и приоткрыв рот, маленькая, испуганная, послушно доверившаяся мне. Пожалуй, единственное, чего нельзя было у нее отнять ни при каких обстоятельствах, это ее выдержка. Она не жаловалась и не подавала виду, что была напугана, хотя я видел, как дрожали у нее руки и на лбу выступила испарина.

Дождь молотил по стеклу, не переставая, как будто зарядил до самого утра. Работали дворники, а я сидел, держа в руке тряпку, и каждые несколько минут вытирал стекло изнутри – вентиляцию в салоне наладить не удавалось, то ли из-за того, что мы беспрестанно открывали и закрывали окна, то ли из-за неполадок в машине. Лия жала на разные кнопки нервными пальцами, но толку не было. Мне показалось, до этой минуты она и не знала, что в ее машине есть обдув лобового стекла – неужели никогда до этого не ездила в дождь, дивился я про себя?

Ближе к основной трассе стали появляться фонари. Свет от них струился в парных облаках, перед глазами все плыло и растекалось, не было видно ни обочин, ни границ, и я все чаще повторял ей «осторожнее», «не туда, нам вот сюда, правее». Появились встречные автомобили. Поначалу, завидев впереди свет фар, я просил ее останавливаться и давать другой машине проехать мимо нас – как и мы, они едва тащились сквозь туман, включив аварийные сигналы. Потом машин стало больше, и мы наловчились разъезжаться, не останавливаясь, лишь посигналив друг другу в знак солидарности.

Наконец я увидел знакомую вывеску, до дома оставалось меньше двадцати километров. Я радостно потирал руки – каким-то образом мне все-таки удалось доставить нас до места, не сбиться, не заплутать! Это придавало сил. Казалось, самое трудное мы уже преодолели.

У кого-то звякнул телефон, видимо, на этом участке появилась связь. Раздалось еще три или четыре трели, и все снова затихло. Я не придал этому никакого значения – и мне, и Лии было не до звонков, я так вообще держал свой аппарат выключенным, все равно пользоваться им не получалось. Однако на Мишаню это произвело неожиданный эффект. Он подтянулся к передним сиденьям и, просунув голову, спросил у жены:

– Кто это тебе звонит?

Она, по обыкновению, как будто и не слышала его, только поджала губы и продолжала рулить, вся подавшись вперед. Он хрипло произнес:

– Лия, я тебя, кажется, спрашиваю. Кто это шлет тебе письма в такое время?

– Это у меня! – раздался сзади голосок Алины. – Пришли сообщения, вот, посмотри. Кстати, их еще вчера мне отправили, а доставлено только сейчас…

– Лия, – не отставал Мишаня и еще крепче обхватил спинку водительского сиденья.

– Я не знаю, – медленно ответила она, не отрываясь от дороги.

– То есть как, не знаешь?

– Ты разве видел, чтобы я доставала телефон?

– Так достань. Давай я посмотрю.

Она промолчала. Мишаня смотрел на нее, требуя ответа, мне слышно было его пьяное сопенье. Как не вовремя он затеял этот спор, как бы теперь его утихомирить – только и успел я подумать, как в следующую минуту что-то темное метнулось слева от меня, и тихо вскрикнула Лия. Я увидел, что Мишаня держал ее за горло, прижав голову к спинке сиденья. На мгновенье время как будто остановилось, и перед глазами у меня поплыла картина словно в замедленном кино: вот руки у Лии медленно сползают с руля, вот мы накреняемся вправо, ползем, цепляясь за камни, а потом вдруг подпрыгиваем и несемся быстро-быстро куда-то вниз… Я очнулся, схватил руль.

– Ты что делаешь?! – заорал я на Мишаню, который вместо того, чтобы отпустить Лию и помочь мне выровнять машину, зачем-то полез вперед, мне под руку.

– Телефон хочу посмотреть… – прохрипел он.

Я ударил его кулаком. Другой рукой вздернул ручной тормоз. Машину качнуло и повело кривым зигзагом по мокрой дороге. В руках у меня запрыгал непослушный руль. Нас тащило неизвестно куда. «Только бы не встречная машина», подумал я, мы не смогли бы увернуться от удара. Но света фар впереди, кажется, не было. Вокруг вообще не было ничего, кроме тумана.

Сверху на нас обрушились ветви деревьев. Мы продирались сквозь них, подскакивая на кочках или камнях – стало ясно, что мы съехали с дороги. Прутья, листья с треском ударяли в лобовое стекло и скрежетали дальше по крыше. Мы могли бы оказаться в их сетях и встать, но, как назло, наша машина была сильнее и мощно таранила нас дальше.

Внизу раздался тупой удар. Машина встала. Я боялся пошевелиться – вдруг она тронется снова. Потом осторожно открыл дверцу: мы стояли посреди стволов и высокой травы, уперевшись бампером в поваленное дерево. Слава богу, нас остановило до начала скользкого покатого склона… Я вышел, чтобы отдышаться.

Сердце стучало, в голове творилось черт знает что. Мне хотелось одного – хорошенько отмутузить Мишаню за все, что происходило сейчас со мной. Резким движением я распахнул заднюю дверь, намереваясь вытащить его на свет божий и набить ему морду прямо здесь, в лесу. В потолке зажглась лампочка, осветив салон. Мишаня мешком лежал между сиденьями, на лице у него была кровь. Алина тихонько плакала, сжавшись в углу. Я посмотрел на Лию, она сидела, закрыв руками лицо, и, наверно, тоже рыдала.

Я тронул Мишаню за плечо, развернул к себе. Он тут же пришел в себя и забормотал:

– Что, уже приехали? Я, кажется, заснул… Где мы? Что-то я не пойму… Ребят, а что происходит-то? Мы почему не едем? Лех, ты что на меня так уставился? Мы почему не едем?..

Я передумал бить его.

Закрыл дверцу, обошел машину и сел за руль. Лия, ничего не говоря, послушно скользнула на пассажирское сиденье.

Я стоял на крыльце и курил. Все тело мое тряслось и дрожало изнутри, но на этот раз не от холода. Я еще не испытывал радости и не вполне даже осознавал, какая беда могла с нами случиться и не случилась; я еще говорил, отвечал, шел к дому и открывал дверь, но делал все как во сне, а сам будто был не здесь, а где-то в стороне, и смотрел на себя откуда-то сверху. Все пережитое еще бурлило во мне, я никак не мог успокоиться и поверить, что все позади, и чувствовал себя так, словно в следующую минуту должен буду снова собраться и бросить все силы для чего-то, для какого-то спасения. Разум говорил мне, что все закончилось и что мы вернулись домой целы и невредимы, но сердце ходуном ходило от волненья, из головы не шел страшный непроглядный туман, охапки веток, свет мокрых фонарей, размытая неясная дорога…

Кажется, я впервые и сам был бы рад поболтать с кем-нибудь, да хоть с Мишаней, только бы не стоять тут одному, но Мишаня давно уже храпел в пьяном забытье – он снова заснул по пути домой, а когда приехали, очнулся, выскочил из машины первым и побежал, шатаясь, к дому, забыв, что у него не было ключей. Лия открыла ему дверь. Через некоторое время послышались его громкие возгласы, несколько раз у них что-то падало, стукалось об пол, Алина вздрагивала и с тревогой поглядывала на их окна, но вскоре там все затихло, свет погас. Мы увидели, как в темноте неслышно открылась и затворилась дверь – это Лия вышла из дома. Тень ее мелькнула на дорожке и стала спускаться вниз.

– Ну вот куда она собралась среди ночи, – тихо заворчала Алина. – Мало нам приключений, что ли, на сегодня… И что за дурацкая привычка? Обязательно ей надо выйти перед сном… Здесь-то зачем одной ходить? Мало ли что… Алеш, – она потерлась о мое плечо.

– Что?

– Сходи за ней, а? Мишаня храпеть будет до самого утра, его теперь из пушки не разбудишь. А она будет вот так ходить всю ночь под дождем, я ее знаю… Ну пожалуйста, я тебя очень прошу… Сходишь? Чтобы ничего не случилось. А то я волнуюсь…

Я пообещал, все еще не думая, все еще во сне.

– Побудь с ней там, на улице, а потом проводи ее домой. Ладно? Она тебя послушается. А то я спать не буду, зная, что она там одна где-то ходит.

Алина чмокнула меня и побежала в душ, согреваться.

Как быстро она пришла в себя, как будто ничего и не случилось! Вот она уже снова думает о горячем душе, о чае, о завтрашнем дне, и привычно беспокоится о сестре. Я не стал удерживать ее – не успел, да и неловко мне было признаваться ей в том, что сам я был все еще взволнован, что все тело мое содрогалось и что мне хотелось посидеть с ней, успокоиться, побыть вдвоем… Я даже был готов к тому, что она бросится мне на шею, расплачется, а я стану ее прижимать ее к себе, утешая – разве не так обычно ведут себя люди после сильных переживаний? Или обнимет меня со словами восхищения и благодарности – все-таки я только что спас наши жизни… Но Алина исчезла, а я остался стоять. Голова моя не соображала. Я не знал, что делать: бежать за Лией, будить Мишаню, плюнуть на все и идти спать? Нет, заснуть я бы не смог – внутри у меня все тряслось и ходило ходуном, перехватывало дыхание, в груди то сжималось, то гулкими ударами раскачивалось сердце.

Алина сказала идти за Лией. Но что я ей скажу? Не могу же я приказать ей идти в дом, к мужу?..

Я вышел на крыльцо, выкурил одну за другой, кажется, три сигареты, но лучше себя не почувствовал, даже стоять не мог спокойно, все ерзал на месте, то спускался на землю, то вставал на ступени, наклонялся к перилам, хватался за голову и закрывал руками лицо. Мне хотелось убрать из головы преследовавшие меня картины, но они словно вцепились в меня и не отпускали; мне все казалось, что я снова за рулем, что машину несет неведомо куда и что мы вот-вот свалимся с обрыва – наваждение какое-то. Я тряс головой, стонал и чертыхался, оглядывался кругом, распахивая глаза и убеждая себя, что я дома и что все кончено, но в черной темноте вокруг меня не было ничего, ни одной живой души, не с кем было и словом перекинуться, и меня снова затягивало в переживания, все повторялось по кругу. Голову сдавливало тисками, я рвался куда-то и в то же самое время стоял как пень, не в силах сойти с места, будто прирос к этому крыльцу. Куда идти, что делать? Никого кроме меня не волнует произошедшее, с обидой думал я, представляя крепко спящего Мишаню и Алину, шумевшую в душе водой… И продолжал проживать какое-то странное и мучительное чувство, стоя один в темноте. Начинала болеть голова, и тоже непривычно, странно, не вся целиком, а в одном только места у правого виска, как будто кто-то воткнул туда металлический штырь и медленно проворачивал его.

Вспомнив, что в кухонном шкафу у нас оставалась бутылка виски, купленная мною в супермаркете, я на мгновенье приободрился. Зашел в дом, откупорил бутылку, пошарил вокруг, но не нашел, куда Алина убрала стаканы, и выпил прямо из горла столько, сколько мог. Вышел на улицу, отпил еще. И, повинуясь какому-то наитию, решительным шагом пошел вниз.

Я быстро нашел Лию; она стояла, прислонившись спиной к стволу голого, почти без листьев дерева, освещенная струей света от верхнего фонаря. Так же, как недавно мы с Мишаней, она, вероятно, прогуливалась по аллее перед домами, а теперь стояла, задумчиво скрестив на груди руки. Увидев меня, она как будто не удивилась, вышла из-под дерева навстречу мне и встала, ожидая, когда я подойду к ней со всей своей решительностью и одновременно растерянностью – я понятия не имел, зачем шел и что намеревался сказать.

Как только я оказался рядом, она легла мне на грудь, уткнувшись в меня своими кудрями, локтями, руками. Я обхватил ее за плечи, и мы стояли так, обнявшись и не произнося ни слова. Потом она подняла на меня медленные продолговатые глаза и прошептала:

– Я так испугалась там… Господи, если бы не ты… Спасибо тебе… Ты знаешь, что ты спас нас всех сегодня? Если бы не ты…

Она прижалась щекой к моей толстовке и закрыла глаза. Я обнял ее, успокаивая.

Я и сам почувствовал, как ознобливый холодок пробежал снизу вверх по моей спине, в плечах заломило и передернуло, задрожали руки. Страх, который я испытал во время этой злополучной поездки, поднялся во мне с новой силой, со всей остротой и ясностью задвигались в душе пережитые чувства – и злость на Мишаню, и беспомощность, и какая-то жалость к себе, от которой к горлу подступил ком, и слезы собрались в глазах. Я весь сжался, обхватил покрепче Лию и, наверно, даже всхлипнул от избытка чувств. А в следующую минуту меня как будто что-то отпустило; пружина разжалась, и все встало на свои места. В голове прояснилось, словно кто-то согнал с нее все мрачные картины, я поднял голову к небу и задышал, только теперь ощутив приятную чистоту ночи, прохладный и ласковый воздух, будоражащую свежесть этих мест. Глаза мои только сейчас по-настоящему открылись, туман, стоявший передо мной, исчез, тиски, сжимавшие голову, пали, рассыпавшись словно яичная скорлупа, и я увидел свободное горное небо и нежные звезды вдалеке. Не было больше никакой черноты; стояла тихая ночь, отовсюду веяло спокойствием и простором. Счастье охватило меня, я вдруг понял – нет, не понял, а только почувствовал всем сердцем – счастье! И, удивленный, стал выдумывать ему причины: это оттого, что мы избежали гибели, и оттого, что я мог бы гордиться собой, и еще оттого, что я должен быть благодарен судьбе за это… Вот оно откуда, это счастье… Почувствовав, что творится со мной, Лия снова посмотрела на меня, выглянув из-под моих объятий. Глаза ее повлажнели, но смотрели с улыбкой, она чувствовала то же, что и я. Мы смотрели друг на друга, с глупыми улыбками на лицах, с горько-счастливыми слезами на глазах, пока не захихикали – тихо, тайком, словно кто-то мог нас услышать, – смеясь самим себе и своему счастью…

– Ты пил виски? – шепотом спросила она.

Тут только я сообразил, что от меня, должно быть, разило алкоголем. Не успел я ничего ответить на это, как понял, что в руке у меня до сих пор была зажата бутылка. Я убрал руки с ее спины и, чуть не сгибаясь пополам и клокоча от хохота, показал ей ее. Она тоже засмеялась и жестом позвала меня за собой. Мы пошли к одному из домиков. Я думал расположиться на крыльце, но она потянула меня куда-то, и мы вдруг оказались внутри.

– У тебя есть ключи? – удивился я.

Она покачала головой.

– А-а, – догадался я, – здесь от всех дверей одинаковые ключи, да?

Нет, опять не угадал.

– Мы что, взломали чей-то дом?

Я сам засмеялся своей шутке. Мы все еще разговаривали шепотом, хотя здесь, конечно, никто не мог нас слышать, и вся эта таинственность, игра ужасно меня веселили; напряженность последних часов стала, наконец, отпускать, к тому же, начал действовать виски, выпитый на пустой желудок. Меня захватила пьянящая радость, и я ни о чем уже не мог думать всерьез и только наслаждался этой внезапно возникшей во мне легкостью.

Мы сидели на кровати и пили виски, передавая бутылку друг другу. Свет мы не зажигали – может, его и не было в доме, – так и сидели в темноте, довольствуясь блеклым лучом фонаря, косо лежащим на полу в передней, и шептались точно подростки, притаившиеся от родительских глаз.

– У меня там вся жизнь в голове пронеслась… И знаешь, что интересно? Почему-то я не подумала о детях. Странно, правда? Сейчас вот думаю, как же так? Получается, я за них не переживаю? А я правда, за них не слишком переживаю… Может, это эгоистично с моей стороны, но у них есть бабушки, они позаботятся, если что… Я за себя испугалась. Понимаешь? За себя. Так страшно вдруг стало, что не успела ничего… Хотя почему – ничего? Что такое – это ничего? А у тебя как? Ты о ком подумал?

Я пожал плечами.

– Нет, вот ты скажи, ты о жене своей подумал? Только честно. Нет? Нет?!.. И я о Мише тоже…

Мы захихикали, наклонившись головами друг к другу, как будто в этих словах и впрямь было что-то смешное.

– Вот интересно, да? Живешь с человеком столько лет, а в такой момент почему-то даже не вспоминаешь о нем. Почему так?

Она скинула обувь и забралась на кровать с ногами, уселась по-турецки, выставив в стороны острые коленки. Я потянулся и открыл дверцу шкафа, как я и предполагал, там лежал свернутый шерстяной плед – все здесь было как в наших домах – и протянул ей. Она уютно завернулась в него и села, словно маленькая пирамидка, глядя на меня блестящими глазами.

– Я думала только о Манеле, – сказала она.

– О чем?

– О Манеле. Его зовут Манель.

Теперь я понял, о ком она говорила.

– Может, это и нехорошо, но могу признаться, что я думала только о нем. Я вообще о нем только и думаю… Разговариваю с ним, даже когда он далеко. Все остальное не имеет значения… В тот момент, когда мы заехали в лес и я подумала, что это конец, у меня только одна мысль промелькнула в голове – как жаль, что я не успела побыть с ним подольше, ведь мы только собираемся начать новую жизнь, а тут вдруг – раз! и нет ничего больше… Как же так? Почему? За что? А еще я подумала – уже потом, когда стояла там, у дерева и ждала тебя – что вот это и есть жизнь…

– Подожди, подожди. Ты сказала – ждала? Ты ждала меня?

– Ну да, а что?

– Но откуда ты могла знать, что я приду?

– Подожди, дай договорить. Я подумала: вот это и есть настоящая жизнь. Понимаешь, обычно ведь все время ждешь чего-то, надеешься, что вот-вот что-то решится, что-то изменится, дети подрастут, мама здесь обживется, привыкнет, муж образумится… И тогда начнется настоящая жизнь, настоящее счастье. А теперь я вот что думаю – какая ерунда все эти глупые надежды! Нельзя жить надеждами, понимаешь? Нельзя! Нельзя ничего откладывать на потом… Ты почему улыбаешься?

Я и сам не знал.

– Ну-у, – она толкнула меня в плечо кулачком, будто бы обидевшись. – Хватит смеяться! Я тебе о серьезных вещах, между прочим, говорю.

– Извини. Я слушаю, слушаю.

– Так вот, понимаешь, – снова пылко заговорила она, – я не хочу больше ждать. Я точно все решила сегодня – не буду больше ждать. Этот случай сегодня мне как знак, понимаешь? Знак свыше. Нельзя больше ждать. Хочешь жить – живи, хочешь любить – люби, понимаешь?..

Она продолжала говорить, с жаром, с воодушевлением, я смотрел на ее возбужденное, переполненное чувствами лицо и думал, что прекрасно ее понимаю: после всей этой истории и в моей душе что-то перевернулось, словно какой-то отрезок пути был пройден и завершен, хотелось поставить точку и идти к чему-то новому, вперед. Я и сам стал жаждать действий и каких-то перемен, мне вдруг захотелось сделать что-нибудь эдакое, что-нибудь неожиданное, взять да и предпринять что-то – я пока не знал, что именно. Вероятно, и она чувствовала то же.

– Я хочу быть с человеком, которого люблю. Разве это неправильно? Плохо? Хочу жить с ним. Может быть, родить от него ребенка. Разве я не имею на это право? – горячо вопрошала в темноте Лия.

– Что же ты собираешься делать? – поинтересовался я.

Она устремила на меня горящие глаза, на секунду задумавшись о чем-то.

– Разводиться? – подсказал я.

– Да. Разводиться, – с решимостью произнесла она. – Только не так, как думает он. Понимаешь, если просто разводиться, я останусь без ничего. Он не даст мне ни копейки денег, я его знаю. Еще и детей заберет. Не потому что они ему нужны, а просто, чтобы насолить мне.

– Почему, вы ведь женаты официально, и делить все должны пополам?

Она усмехнулась.

– Такой человек, как он, никогда не будет делить ничего пополам… Тем более, его доходы никак не докажешь. Он скажет, что получает три копейки и делиться ему нечем – и все. Я так не хочу. Я хочу половину всех его денег. И я их получу… Я знаю, сколько у него денег, пусть сказки не рассказывает…

Я не собирался спрашивать, что она задумала, но она стала рассказывать сама, может, потому ей необходимо было поделиться своими мыслями хоть с кем-то, а может, она втайне надеялась, что я приму ее сторону и стану ей помогать – не знаю, я не придавал этому значения и слушал ее вполуха, думая о своем.

– Меня здесь познакомили с одним очень знающим человеком, адвокатом, – говорила она, – и он предложил такую схему…

Я выпил еще виски и растянулся поперек кровати.

Хорошо, что у нее есть план, подумал я. Значит, она понимает, с кем имеет дело, и мне не придется передавать ей слова Мишани – она и так все про него знает. Надо же, улыбнулся я про себя, эти двое стоят друг друга. Какие баталии оба развернули втихаря! Видно, вскоре между ними развернутся настоящие боевые действия. Слава богу, мы с женой расходились совсем иначе… Я вспомнил наш последний обед в кафе, она пришла отдать мне ключи от квартиры, а я достал из багажника сумку с кое-какими вещами, которыми мы оба пользовались и которые она не осмелилась забрать, когда уходила, и конверт – деньги на первое время. Она отказывалась, я настоял. Мы решили посидеть напоследок – как-то неловко было прощаться на улице, у машин, после стольких лет, прожитых вместе, – мы зашли внутрь и сели за столик посреди зала, у всех на виду, другие были заняты. Я видел, до чего она волновалась; пришла, одетая в блузку в синюю крапинку – когда-то она мне очень нравилась на ней, надушенная духами, которые я любил, стало быть, собиралась на наше последнее свидание, а теперь сидела белее белого, боясь взглянуть мне в глаза. Сама ведь мечтала уйти и начать новую жизнь, а сейчас вся дрожала и чуть не плакала… Я и сам на мгновенье поддался чувству, взгрустнул вместе с ней… Сколько всего между нами было!.. Какими мы были детьми, когда только начинали жить, когда женились! Мы вместе взрослели, обрастали серьезными делами и серьезными проблемами, которые нас в конце концов и развели. А в то свидание она сидела передо мной с блестящими от слез глазами, такая нежная, такая родная, что я подумал про себя – зачем мы расходимся? Куда-то вдруг подевались все наши ссоры, все молнии, что огнем носились между нами в последнее время, все вечера, проведенные в молчаливом и окончательном отчуждении… В тот миг все это куда-то исчезло… Может быть, мне надо было сказать ей тогда об этом?

– Может быть, я бы не затеяла всего этого, – услышал я голос Лии. – Ушла бы просто, без ничего. Но ты пойми, я ведь не к олигарху какому-нибудь ухожу! Я не ищу в мужчине денег, положения. Все это у меня было. Я ухожу только ради чувства, ради… если скажу, ради любви, ты будешь смеяться, да?

– Нет, почему… Не буду.

– Тогда я так и скажу тебе: я ухожу ради любви! – торжественно изрекла она.

Я молчал, и она продолжала:

– Раньше я не понимала этого. Я совсем не ценила чувств, думала, какая разница? Зачем мне это надо – любовь, романтика? Теперь только поняла – это главное. Понимаешь, вот мы договорились с ним встретиться, и с этой минуты у меня в душе такой подъем, такой полет!.. Я все дела переделаю, как на крыльях летаю – потому что знаю, что увижу его. Такого со мной никогда не было, клянусь тебе! Даже в юности. А когда мы встречаемся… Я люблю приезжать на свидания пораньше. Знаешь, для чего? Не поверишь: чтобы ждать его. Я люблю приехать пораньше и сидеть в машине, смотреть на улицу, на людей и представлять, как появится он. Я приезжаю за час или за два, если есть время, и сижу, сижу… И я так счастлива в эти минуты, я так благодарна ему за то, что он заставляет меня так себя чувствовать! Мне больше ничего от него не надо. Он мог бы ничего больше не делать для меня, не дарить подарков, не водить в рестораны, главное, чтобы он просто был… И сегодня там, в лесу, я подумала, нельзя, чтобы все вот так закончилось…

Я отпил глоток и передал бутылку ей.

Мне нравилось слушать ее. Голос ее, обычно одинаковый и неторопливый, сейчас то и дело сбивался, как будто она хотела столько всего сказать, что рот, непривыкший к такому темпу, не поспевал за мыслями; руки ее ожили и говорили вместе с ней, она то прижимала их к сердцу, когда говорила о своей любви, то беспомощно роняла их на кровать перед собой, вздыхая, потом вдруг вскидывала в воздух, вопросительно глядя на меня и спрашивая с почти Мишаниной настойчивостью «ты понимаешь, понимаешь меня?». Никогда еще я не видел ее такой взбаламученной, не скрывающей своих чувств, бурной.

Ее рассказ успокаивал меня. Чем больше она упоминала о нашем дорожном происшествии, тем дальше уходило оно от меня; я вдруг поймал себя на мысли, что случившееся с нами было как будто бы вчера, а не сегодня. Между ночной дорогой и нашим теперешним разговором прошло как будто много времени, и я уже был не тот, вчерашний, собранный и действующий на пределе возможностей, а другой – расслабленный, удовлетворенный. Меня наполняло спокойное ощущение того, что все так, как и должно быть. Ночная поездка оставалась все дальше в прошлом и, казалось, никак не могла навредить моему будущему, а оно мне виделось чудесным: завтра наш последний день здесь, впереди Барселона и романтические каникулы с Алиной… Только я подумал об Алине, как по сердцу разлилась сладостная нега, я словно бы заскучал по ней, но заскучал не тоскливо, а приятно, предвкушая наши будущие дни наедине. Как хорошо будет остаться, наконец, вдвоем! Я невольно бросил взгляд на окно и посмотрел сквозь темноту туда, откуда светил фонарь; домов наших отсюда не было видно, но я живо представлял себе Алину, улегшуюся в постель после горячего душа, с книжкой в руках, клонящуюся в сон, но ждущую меня… Она сама просила меня побыть с сестрой и потому, я знал, не волновалась о том, что меня до сих пор нет. Но спать без меня она не станет, и свет не потушит…

– Ты слушаешь? – позвала меня Лия. – Эй, Леша-а…

– Да, да, конечно, – кивнул я.

– Это такое счастье, когда человеку нравится то же, что и тебе! Вот, например, мне всегда нравился один орнамент, который я срисовала в музее в Париже, и я всегда мечтала как-то использовать его в доме, но не знала, как. И, представь, как только я показала его Манелю – просто так показала, чтобы узнать его мнение – как он воскликнул, что это гениально! И тут же объяснил мне, как мой рисунок можно перенести на гобелен, как можно разбить его на три части и сделать триптих из отдельных, но связанных между собой сюжетов, понимаешь? Как можно повесить его на стену, освещенную солнцем под таким углом, что тень от бокового карниза будет ложиться на нижнюю половину, оставляя верхнюю светлой, солнечной… Знаешь, для меня это не просто рисунок. В этом рисунке – все… Понимание цвета, красок. Это память о Париже и парижских художниках. Это, в конце концов, философия! И вдруг появляется человек, который смотрит на это так же, как я. Разве это не чудо? Ну, скажи, скажи!..

– Да, – согласился я, а сам подумал: да она по уши влюблена в этого испанца! Что ж, улыбнулся я, пребывая в каком-то счастливом благодушии, она влюблена, и я тоже. И ее, и меня ждут впереди приятные перемены, говорил я себе, думая об Алине.

– Я много квартир оформила, но сейчас, когда пришел Манель, у меня как будто глаза открылись. Вот как надо делать! Когда он рядом, мне все ясно, и все кажется таким простым – вот, пожалуйста, бери и делай! Нужно тебе что-то, ткань какая-то особенная, или краска, или еще что-то – поехали, сейчас все найдем, сейчас все будет! Мне даже не верилось сначала, что так бывает. А сейчас уже привыкла, знаю, что если он говорит, что это возможно, значит, это действительно так и будет… А какой он талантливый! Он просто гений. Я серьезно говорю! – с жаром заключила она, заметив на моем лице улыбку. – Между прочим, я уже навела справки и могу тебе сказать, что скоро он сможет заниматься своей работой совершенно на другом уровне…

Она умолкла, ожидая, чтобы я спросил ее, что же она имеет в виду. Я повернул к ней голову, все еще лежа на спине и не выпуская из рук бутылку, и взглянул на ее лихорадочное горящее лицо. Она восприняла это как вопрос, пододвинулась ко мне и с нескрываемым удовольствием произнесла:

– У меня подруга живет в Лондоне. Она может найти для нас хороших клиентов, понимаешь, да?

– В Лондоне? – спросил я первое, что пришло в голову.

– Почему? Не только. У нее есть связи среди богатых арабов. Ты знаешь, что европейские дизайнеры мечтают о том, чтобы обставлять их дома? Арабы сейчас самые перспективные в этом отношении, они готовы столько платить…

Я смотрел на нее, слушая и не слушая одновременно. Радостное предвкушение разливалось по всему моему телу, снова и снова я думал о том, что у всех нас грядут перемены. Нас с Алиной ждут долгие путешествия и прогулки по пляжу, потом возвращение в Москву и… Я не думал пока об этом, но предчувствовал, что жизнь наша как-то изменится. Лия, вероятно, соединится со своим испанцем, вон как горят у нее глаза, когда она говорит о нем. Мишаня… даже мысль о нем не сердила меня сейчас. Пожалуй, и он со временем успокоится, смирится. А если нет? Я вспомнил его колючее лицо и угрозы, которыми он сыпал в адрес бедного испанца. Да нет, подумал я, не желая вырывать себя из пьянящей безмятежности, которой наслаждался, грезя о прекрасном будущем. Почему-то мне хотелось думать, что и остальным будет так же хорошо, как и мне. Нет, успокаивал я себя, все как-нибудь решится, может, и он найдет себе кого-то по душе? А что, наверняка так и будет. Эта идея показалась мне вполне вероятной. В его-то годы может ли быть иначе, размышлял я?

– У одного индийского мистика я читала как-то: в конечном итоге человек благодарен судьбе не за того чудесного человека, которого он встретил и полюбил, а за то, что любовь позволила ему стать самим собой. Понимаешь? Я полностью с этим согласна, полностью! Когда ты любишь, ты меняешься рядом с любимым человеком. Начинаешь понимать себя, видеть мир по-другому… У нас с Манелем как раз так и получилось. Он помог мне понять, какая я, чего я хочу от жизни… Мы можем разговаривать часами – обо всем! На любую мелочь у него есть свой взгляд, свое мнение. Это так удивительно! Мы не виделись несколько дней, а я все вспоминаю, что он сказал и как, и думаю об этом, думаю… Он такой… такой… как бы тебе объяснить… Он заставляет меня задумываться, узнавать что-то новое, пробовать и – ничего не бояться. Вот!..

Она продолжала в том же духе и все говорила и говорила о своем испанце и о любви к нему, как вдруг случилось то, чего я никак не ожидал. Лежа на кровати в своем идиллическом умиротворении, полный праздных и радостных мыслей, я и не заметил, как она замолчала и внезапно порывисто склонилась надо мной, прильнув к моим губам. Я ощутил на себе ее разгоряченное дыхание и, пока пытался сообразить, что это на нее нашло, увидел, как она одной рукой скинула с себя одеяло, за ним куртку и какую-то одежду, что была на ней; обнаженная по пояс она перегнулась ко мне со всей своей испанской гибкостью, пождала коленки и оказалась вся передо мной, у меня на груди…

– Алеш, Алеша-а…

Мы стояли посреди холмов, в том же месте, куда вчера привозила нас Лия. Кругом скалы и холодный дым облаков. Солнца не было. Вчерашнего веселого настроения тоже как ни бывало. Мишаня встал у самого обрыва. Мне снова виден был его шарф, развевающийся на ветру, и угрюмое лицо, устремленное куда-то вниз. Что он опять задумал?

Он вдруг покачнулся всем телом. Я закричал и бросился к нему. Когда я подбежал совсем близко, он обернулся, обдал меня мрачным отрешенным взглядом, как будто не слышал меня и не понимал. Потом отвернулся, вскинул обе руки в стороны и занес вперед ногу, но я схватил его за плечо и потянул на себя что было сил. Его тяжелая рука пошла вниз и потянула меня за собой. Я почувствовал, что земля проваливается под ногами, и мы оба вот-вот полетим в пропасть. Не успев ни о чем подумать, я только поднял глаза и увидел Лию. Она стояла на склоне напротив и смотрела на нас. Мне запомнились ее глаза, черные, бесстрастные, устрашающе спокойные, безразличные.

– Алеша! Алеша!!.

С криками ко мне бежала Алина. Может быть, она успеет. Мне так хотелось хотя бы увидеть ее в последний раз… Она успела. Кинулась мне на шею, стала плакать, трясти меня за плечи.

– Алеша, ты слышишь меня? Алеша-а… Проснись же! Да что с ним такое? Полдня его добудиться не могу.

Так это что, сон? В голове все перемешалось. Перед глазами еще маячила пропасть, но голос Алины, родной, негромкий, с ноткой знакомого неудовольствия, звал за собой. Я заставил себя очнуться. Медленно открыл глаза, еще не веря своему счастью. И точно: я лежал в какой-то комнате, Алина только что отошла от моей кровати, я успел заметить, как мелькнула ее спина в розовом свитере и коса пушистых волос. Из-за приоткрытой двери послышался ее голос:

– Не понимаю, что с ним такое. Это все из-за виски, что ли? Так он и раньше мог выпить, и никогда такого не было. Лежит как мертвый, не пошевелился ни разу. Я все утро подходила и сердце у него слушала, думала, не дышит уже… Что же делать, попробовать еще раз? Разбудить его? Или пусть спит? Может, его водой окатить?

– Не надо. Пусть спит, – ответил кто-то.

Вот и правильно, подумал я, переворачиваясь и вытягивая затекшие руки и ноги так, что кровать подо мной заскрипела. Как хорошо, что это был только сон! Услышав, что я зашевелился, прибежала Алина. Я почувствовал, как она посмотрела на мои крепко закрытые глаза и шепнула кому-то:

– Кажется, все нормально. Спит.

– Пусть спит. Вчера у него такой день выдался…

– Да уж. Думаешь, поэтому он такой?..

Какой такой день, удивился я? И провалился в сон.

В следующий раз я проснулся в полной тишине. В доме никого не было. Темнело.

Рядом с собой я нашел записку от Алины: «Мы поехали в магазин. Вернемся – и сразу едем ужинать! Просыпайся скорей, засоня. Ты проспал весь день, я не смогла тебя разбудить! Целую».

Я выглянул в окно, низкие черные тучи клочьями висели прямо над домом, заслоняя высокое, еще светлое вдалеке небо. Постель моя лежала в том сером пронзительно-неуютном сумеречном свете, когда зажигать лампы еще было рано, а без них комнату охватывала пустота и смертельное одиночество. Я поспешил подняться, но только сел в кровати, как от резкого движения голову мою словно молотом огрели, и в глазах потемнело. Выждав несколько минут, я все-таки оделся и вышел на крыльцо. Затылок рассекали молнии, и каждое движение звоном отдавалось в висках. Я закурил, но в желудке тут же скрутило, согнуло пополам. Я бросил сигарету и встал, хватаясь двумя руками о перила и едва удерживаясь на ногах; голова кружилась, перед глазами плясали огоньки. Еле-еле я притащил из дома стул, сел на него и прислонился затылком к стене, так, во всяком случае, было легче держать голову. Надо лбом моим как будто навис огненный шар, голова накалялась, сдавливалась и, казалось, вот-вот лопнет. Веки налились свинцом, зрачки отяжелели и не двигались, и я закрыл глаза. Если сидеть, не шевелясь, боль у лба понемногу стихала и перекатывалась по всей голове круглым горячим чугуном. Самочувствие мое оставляло желать лучшего, я не знал почему и не мог сейчас об этом думать – и думать было больно.

Через какое-то время я медленно приоткрыл глаза и вздрогнул. Пейзаж, открывшийся передо мной, леденил душу: все было словно нарисовано угольно-фиолетовой краской; горы и холмы заострились, сжались перед чернотой грозовых туч, дождя еще не было, но воздух уже тускнел и сгущался, в долине, как в тюрьме, кругами ходил туман, подгоняемый ветром. Что-то встрепенулось во мне, когда я посмотрел на пустынные домики внизу и черные дорожки перед ними с оголенными деревцами – как будто я должен был что-то знать или помнить об этом, но я не знал и только сидел, уставившись перед собой, не шевелился и ни о чем не думал.

Внизу показался автомобиль. Скоро хлопнули дверцы, послышались голоса. Алина первой подбежала ко мне и хотела повиснуть у меня на шее, но я остановил ее жестом.

– Что это с тобой? Тебе плохо?

Я даже не мог посмотреть на нее, в голове у меня снова забили молнии, и я со стоном закрыл глаза. Она кинулась в дом за аптечкой.

Мне показалось, подошел кто-то еще. Я открыл глаза, передо мной стоял Мишаня и пристально рассматривал меня. Я кивнул ему одними глазами.

– Слушай, – сказал он, как всегда заговорщицки, оглядываясь по сторонам, – мне тут девчонки наши все рассказали. Ты это, извиняй, если что. Я вчера перебрал. Отключился где-то, ничего не помню.

Я непонимающе смотрел на него – о чем это он?

– Ну, вчера… Да ты забыл что ли? Ну ты даешь! – развеселился он. – А они мне весь день сегодня голову полощут, я, мол, вчера чуть всех нас не угробил по дороге домой. Алинка твоя прямо за горло меня взяла. Всю лысину мне до блеска натерла, дай, говорит, слово, что прощения у него попросишь. Вот ведь придумала! Я пообещал – а куда от них денешься? Их же двое, а я один. Слушай, – он наклонился ближе, – я что хотел спросить: ты с Лией поговорил уже? Алинка сказала, ты присматривал вчера за ней, когда она на улицу ходила. Вы поговорили, да? Ты сказал ей, что я просил?

Мне стало тошно от его разговоров и от него самого. О чем он говорил, я не понимал, да меня это сейчас и не волновало. Наверно, мы вчера где-то были, наверно, выпили, наверно, что-то произошло, и стоило мне расспросить его, я, конечно, обо всем бы вспомнил, но мне не хотелось ни спрашивать, ни вспоминать. Я должен был снова остаться один и посидеть в тишине, успокоить голову. Что за человек, неужели не видит, что мне сейчас не до него? У меня не было сил отвечать ему, я только застонал и закрыл глаза. Он постоял, подождал. Понял, наконец, по моему лицу, что разговора не получится.

– Ладно, ладно, я пошел, – пробормотал он, слезая со ступенек. – Мы с тобой потом поговорим.

Не знаю, сколько я просидел так. Когда я снова открыл глаза, вокруг еще больше потемнело. Мне показалось, кто-то был здесь кроме меня. Я повернул голову. Прислонившись к углу нашего дома, стояла и смотрела на меня Лия.

Я сначала как будто успокоился, узнав ее, и хотел вернуть голову на место – от каждого движения огненные шары взрывались у меня в висках – но что-то заставило меня снова повернуться к ней. Я пригляделся, ее лицо напоминало мне о чем-то, чего я не мог понять. Она молчала, но глаза ее, устремленные на меня, говорили лучше всяких слов. Почему она так смотрит, подумал я? Что хочет сказать? Точно как Мишаня, это у них семейное, наверно, пошутил я про себя, но тут на меня нахлынула новая волна боли, и мне стало не до шуток; я сощурился, заскрипел, вернул голову на место и в тот же миг и думать забыл о Лии.

– Алинка! – к дому снова шел Мишаня. – Эй, Алинка!

Он постучал в окно.

– Что? – послышался ее голосок.

– Бери ваши паспорта, пойдем со мной.

– Куда?

– Вниз. В администрацию.

– Зачем это?

– Вы же завтра хотите уехать отсюда?

– Хотим.

– Ну вот, пошли. Выписываться будем. А то утром старичок наш слиняет куда-нибудь, будем ждать его всей компанией. Пошли сейчас. Я договорился, он ждет нас.

Алина вышла, осторожно, чтобы не потревожить меня, захлопнула дверь, чмокнула меня в лоб, обращаясь со мной как с фарфоровой вазой, и я услышал их шаги на шуршащей дорожке.

Наконец все стихло. Надо было собираться на ужин, но я дал себе еще несколько минут, решив остаться на воздухе и посидеть здесь, пока они не вернутся.

– Как ты себя чувствуешь? – вдруг послышалось в темноте.

Моей руки коснулись горячие пальцы, у лица щекотно блеснули кудряшки волос. Смуглые скулы наклонились ко мне сверху, потом я увидел знакомые мягкие губы в сантиметре от своего лица, которые медленно открылись и произнесли:

– Как ты себя чувствуешь?

Губы коснулись моего лба. Меня как громом ударило. Я вдруг увидел, как эти губы наклоняются к моему рту, как стягиваются на затылке эти кудри в моей руке, как летит в сторону ее одежда, как мне открывается ее маленькая, острая от холода грудь, как я дотрагиваюсь до нее… Черт, о чем я только думаю! Я подскочил на стуле, повел головой, чтобы стряхнуть наваждение.

Лия все еще была здесь. Я поднял глаза и посмотрел на нее сквозь головную боль – слава богу, она не знает, о чем я только что подумал. Она молча глядела на меня своими сияющими продолговатыми глазами, и взгляд мой снова скользнул на ее губы… Я схватился за голову и опустил лицо, заставляя себя не смотреть на нее и не думать о ней. Как не к месту сейчас эти фантазии, упрекнул я себя. До того ли мне в моем нынешнем положении? Не иначе, это все из-за болезни. Скорей бы уж, что ли, пришла Алина…

Она вдруг протянула руку и коснулась пальцами моих волос. Я поднял глаза; внутри у меня все похолодело. По тому, как она смотрела на меня – слишком ласково и слишком смело, по тому, как прислонилась бедрами к моим коленям, как долго не отнимала руку от моей головы, словно показывая, что имеет на это право, я понял: это было не видение. В голове у меня разразились гром и молнии, вихрем пронеслась вчерашняя ночь… Я вспомнил всё. Всё!.. На дорожке послышались шаги, это возвращались Мишаня с Алиной. Черт, черт, черт! Что теперь будет? На мгновенье я забыл о нестерпимой головной боли. Оказывается, это было не самым худшим, что со мной стряслось.

Ужинать поехали в П., снова на центральную площадь, только на этот раз в солидное заведение внутри двухэтажного старинного дома. Не передать словами, что творилось теперь в моем сердце. Алина, добрая душа, ни о чем не догадывалась и считала меня героем, спасшим вчера наши жизни – моя болезнь напугала ее и заставила передумать, пересмотреть вчерашнюю поездку; весь день, пока я отлеживался, она кружила вокруг меня, прикладывая ко лбу компресс и проверяя дыхание, и когда мы ехали на ужин, она заботилась обо мне, как только могла. Мне показалось, она делала это демонстративно, с нарочитой гордостью, и я подумал, что ей, должно быть, нравилось представлять меня героем перед своими родными в свете вчерашних событий. Ее заботливость камнем ложилась мне на сердце. Не надо! – хотелось мне крикнуть ей, – я совсем не герой! Знала бы она, что я натворил вчерашней ночью… Но Алина не знала и продолжала окутывать меня своим вниманием, а я продолжал умирать от понимания своей вины перед ней. Страшно было подумать, как изменятся наши отношения после случившегося, да я и не думал сейчас об этом – не мог.

Мишаня, наверно, тоже ничего не подозревал, во всяком случае, не подавал виду. Меня это не утешало: еще и суток не прошло с того часа, как я был с его женой, и от одной этой мысли у меня волосы на голове вставали дыбом. Что будет, если он узнает?! В машине я не мог смотреть в его сторону; его лысина, блестящая впереди, напоминала мне обо всех жестоких поступках в его жизни, о которых он поведал мне и о которых я догадывался сам. В конце концов я запретил себе думать об этом; я знал, что если стану переживать, то выдам себя с потрохами. Единственный способ выбраться отсюда подобру-поздорову, это делать вид, что ничего не произошло, иначе мне конец.

Но труднее всего мне было с Лией. Рядом с ней я совсем не мог собой управлять, ее присутствие меня как будто огнем обжигало; взгляд ее, направленный на меня с каким-нибудь невинным вопросом, обдавал меня жаром, парализовал; я впадал в ступор, молча таращил глаза и не знал, что ответить, мне казалось, еще одно слово – и всем в машине станет очевидна наша связь. Поведение мое было странным и могло вызвать подозрения, я понимал это, но ничего не мог с собой поделать: мне не удавалось заставить себя говорить с ней непринужденно как прежде. Что бы я ни сказал, мой голос выдаст мое состояние, думал я и от страха не мог выдавить из себя и звука. Она, я видел, с удивлением поглядывала на меня в зеркало. И это тоже пугало меня – зачем она так часто смотрит? Может, она хотела подбодрить меня, дать знать, что все в порядке и наша тайна пока еще остается тайной? Не хватало еще, чтобы она стала подавать мне знаки, со страхом подумал я и закрыл глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом и не участвовать в общем разговоре. Сейчас я был рад тому, что могу просто сидеть, не открывая глаз и никому не отвечая.

Как только мы остановились у площади и выгрузились из машины, я поспешил вперед, подальше ото всех. Голова у меня пошла кругом, в глазах потемнело, а на душе было до того плохо, что хоть садись и умирай прямо здесь. Я добрался до первой попавшейся скамейки, на которой сидели какие-то люди, и плюхнулся с краю. Закрыл лицо ладонями и опустил голову. Они перестали разговаривать и уставились на то, как я раскачивался туда-сюда и стонал, хватаясь за голову, наверно, я показался им сумасшедшим. Подбежала Алина. Не знаю, откуда взялась во мне эта резкость, но я довольно грубо попросил ее оставить меня – невыносимы сейчас были ее заботливость и наивное сюсюканье. Она, разумеется, обиделась, поджала губы и пошла к своим.

Не знаю, сколько я просидел так. В голове у меня не было ни одной здравой мысли, отчаяние захватило меня целиком, жизнь казалась конченной. По опыту я знал, что в таком состоянии мне не следует думать о жизни и вообще о чем-либо размышлять; я не должен принимать никаких решений, повторял я себе, надо просто пойти, поужинать, вернуться домой и лечь спать, а все мысли оставить на утро – но и на это у меня не было сил. Меня словно кирпичами придавило к этой скамейке, я не мог пошевелиться, не мог заставить себя подняться, какое-то вязкое, тупое безразличие растекалось по всему моему нутру, ничего больше не хотелось, ни вставать со скамейки, ни думать, ни ужинать, ни жить. Пусть бы все так и закончилось, крутилось в голове. Нет, надо встать и идти, говорил другой голос. Гори оно все огнем, все и так уже закончилось, разве ты не видишь – это конец…

– Я вон в том заведении всех посадил. Во-он, на втором этаже.

Я разлепил ладони и поднял глаза. И отпрянул, увидев Мишаню. Он засмеялся:

– Да я это, я. Тебе что, мерещится уже кто-то?

Он сел, скамейка рядом со мной давно уже пустовала.

– Хороший ресторанчик. Рыбный. Раньше надо было туда идти. И чего мы в прошлый раз тут под дождем сидели? Там так тепло. Столы вот такие большие. Мы взяли две дорады и два палтуса на всех. Народу, правда, полным-полно. Придется своей очереди ждать. Сказали, полчаса будут готовить, не меньше. У них там на первом этаже французы сидят большой компанией. Сначала их обслужат, потом нас. Ну, я не стал спорить. Лишь бы покормили вкусно. А полчаса мы подождем. Правильно я говорю?

Я знал, что он пришел поговорить о ней. Другого времени у него не будет – перед сном меня не выманишь, Алина ни за что не позволит ему тащить меня, больного, на улицу, а утром мы уезжаем. Решено было ехать с самого утра, так чтобы завтракать уже в Барселоне.

– Ты что-то неважно выглядишь, – он оглядел меня быстрым взглядом. – Может, тебе за ужином опохмелиться? Я поддержу компанию, если что.

В его устах это звучало как отеческая забота. Я неопределенно покачал головой.

Один только вид его вселял в меня ужас. Я не мог отделаться от страшных мыслей; в каком бы отчаянном положении я ни находился, мне вовсе не хотелось погибнуть от руки ревнивого Мишани. Я стал готовиться к разговору, лихорадочно соображая, что бы ему сказать, чтобы отвести огонь от себя.

– Послушай, – начал он, повернувшись ко мне и схватив меня взглядом, – ты ведь говорил вчера с Лией, говорил?

– Говорил, – прохрипел я.

– Ну? Что она? Что она тебе сказала?

Слава богу, он пока ни о чем не знает и, как всегда, думает только о своем. Я сидел, опершись локтями о колени и спрятав лицо внизу. Так мне было хоть немного легче, по крайней мере, я не смотрел в его глаза.

– Ничего не сказала.

– Как ничего? Совсем?

– Совсем.

– Но она собирается что-то делать с этим своим… хахалем?

– Не сказала.

– Она хоть испугалась?

Я подумал и решил сказать правду:

– По-моему, нет.

– Нет! Ну-ну. Ну-ну, – повторил он и хлопнул себя по коленкам. – Это мы еще посмотрим… Вот стерва…

Он задумался. Не глядя на него, я почувствовал, как яростно у него забегали зрачки, как сжались скулы. Мы помолчали, потом он заговорил:

– Когда я стоял вчера в парке, там, у Матильды, я подумал – а черт с ними! Пусть живут. Все, думаю, хватит с меня. Полечу домой, начну новую жизнь. И пусть она делает, что хочет. Какая мне разница? Бегать за ними, выслеживать, скандалить. На что я жизнь свою трачу? Слово тебе даю, я почти решил вчера, что оставлю их.

Он посмотрел на меня, ожидая моей реакции, и я выдавил, сидя, по-прежнему уставившись в землю:

– И что?

– А сегодня встал утром и думаю – нет, не могу. Жалко. Себя жалко, понимаешь? Был бы мальчиком молодым, отпустил бы. Простил бы, как говорится. Было и было, и бог с этим. А сейчас не могу так. Вот не могу! Как подумаю, сколько я лет на нее угробил! Все ждал, что она полюбит меня, спасибо скажет. И что? Дождался! Как тебе это?

Он развернулся ко мне и, поскольку не мог видеть моего лица, взял меня за плечо. От его прикосновения меня всего пронзило дрожью, передернуло, я машинально отстранился от него, привстал и снова сел, изнывая на месте, не зная, куда себя деть. Он, видимо, отнес это на счет болезни, убрал руку и опять принялся за свое.

– Столько лет! Ты подумай, а? Нет уж, теперь не отпущу, не дождетесь. Вот вам, – он достал кулак и показал фигу. – Вчера я думал, вот возьму да начну новую жизнь. Черт возьми, мне сорок четыре, разве это возраст? У меня на работе девчонка одна молоденькая есть, помощница моя – не любит, когда ее секретаршей зовут, я, говорит, вам не секретарша, я помощница Михаила Владиславовича! Умница девчонка. Глазки честные, и голова на месте, работу свою знает, за меня горло перегрызет любому, есть еще такие, ты представляешь; вон, письма мне пишет, отчитывается каждый день. Хоть я и не просил. Таких, как она, и проверять не надо, они сами работать будут. И вот я стою вчера и думаю, возьму ее да укачу куда-нибудь! Мир ей покажу, сам отдохну. Понимаешь меня, да, Лех? Думаю, хоть жизни порадуюсь, я же живу как на вулкане! И вот, думаю, черт с ней, пусть живет, как хочет, а я начну новую жизнь. И не могу. Не могу! Старую-то куда девать? Все эти шестнадцать лет куда теперь выкинуть?..

Он вскочил, зашагал туда-сюда вдоль скамейки, потом остановился, достал сигарету. Закурил, снова сел.

– Значит, не испугалась, говоришь? Ну ладно, ладно. Мы еще посмотрим, кто кого.

Докурив, он произнес уже спокойно:

– Я вот что решил. Раз она по-хорошему не понимает, будем разговаривать, так сказать, на ее языке. Заканчиваем эту испанскую историю. Вот она у меня где, эта ее Испания, – он занес руку над головой и постучал ладонью себе по затылку. – Едем домой, в Москву. И живем там как все нормальные люди. Жена дома сидит и хозяйством занимается. Дети в школу ходят. Если болеют, лечатся у наших русских врачей, как все русские дети. Няни, домработницы – только в случае крайней необходимости. За границу ездим по праздникам и всей семьей. Остальное время сидим дома, встречаем мужа с работы. Готовим ужин, гладим ему рубашки. Как тебе такой расклад, а?

Я пожал плечами, шутит он, что ли? Но он продолжал чеканить сухим отрывистым тоном:

– Карточки все аннулирую. К детским счетам доступ только у меня, это я уже организовал. Деньги выдаю наличными, строго под отчет. И только на личные нужды. Никаких больше подарков подругам, родственникам, неизвестно кому. Все покупки только с моего разрешения. Звонки, сообщения, электронные письма – все под мой контроль.

Чем дальше, тем жестче, по-деловому звучал его голос. Оказывается, он все обдумал и все решил. Я видел, как сжались у него кулаки. Внутри у меня тоже все сжалось, как будто то, что он говорил, имело отношение ко мне.

– Ну, а этот испанский хорек, что денежки у моих детей вздумал воровать… Получит по заслугам, – он разжал пальцы и потер ладони, – уж он у меня получит… Вот уж ему мало не покажется, это я гарантирую… – проговорил он голосом, полным предвкушения. – Знаешь, что я с ним сделаю? – вдруг раззадорился он, подскочил на месте и повернулся ко мне.

Я не хотел этого слышать и показал жестом, мол, не надо, не говори.

– Да нет, ты послушай! – не отставал он. – Тебе понравится. Первым делом…

Я закрыл голову руками, пока Мишаня сбоку от меня упивался рассказом о тех жестокостях, какие он приготовил для несчастного испанца. Я слышал его сквозь зажатые уши и удары молотов, разрывавших мою голову. Он казался как будто даже повеселевшим, я же корчился от боли. Против своей воли я воспринимал его слова на свой счет – я не мог сейчас думать иначе, и от этого меня всего корежило, ломало; в животе схватило, в подмышках разом выступил пот. Я ощутил необъяснимый животный страх, исходящий от этого человека, страх перед смертельной опасностью, как если бы он уже приставлял пистолет к моему виску. Спокойно, спокойно, говорил я себе, ведь ничего еще не случилось, ведь он говорит о другом человеке. Но тело не слушалось меня и реагировало по-своему. Грохочущая в голове боль надавила на плечи, на шею, на меня всего, да так, словно по мне на всех парах с гулом промчался поезд, меня оглушило, откатало, разнесло на части; желудок скрутило и сжало в комок, грудь раздавило. Ничего уже не слыша и не понимая, я попытался встать, но и двух шагов не ступил на ватных подкосившихся ногах. Перед глазами почернело, я упал на колени, меня стало тошнить прямо у скамейки.

Мое плохое самочувствие, однако, спасло меня за ужином. Хоть было мне и тошно от запахов еды, хоть голова моя еще гремела и взрывалась, я все же был избавлен от необходимости изображать непринужденность. Чувствовал я себя ужасно, а выглядел, вероятно, и того хуже – официант, пучеглазый каталонец с седыми бакенбардами, решил, что меня хватил сердечный приступ, и настойчиво спрашивал, не проводить ли меня к доктору здесь неподалеку. По-моему, он не столько беспокоился обо мне, сколько переживал за репутацию своего заведения, ему очень не хотелось, чтобы меня вынесли на носилках из его ресторана и увезли на карете скорой помощи на глазах у всех.

Мой болезненный вид служил мне оправданием, я сидел в углу, отгородившись ото всех, посасывал лимон, пил чай и молчал. Мишаня на время оставил меня в покое, занятый своими мыслями, а когда принесли рыбу, то ею. Покончив с едой, он стал с подозрительностью поглядывать на всех нас и, мне показалось, насупился особенно свирепо. Как только он оторвал голову от тарелки, меня острием резанула боль, словно желудок мой не переносил его взгляда; я охнул и стиснул зубы. Алина, все еще обижавшаяся на меня, – я уже должен был бы привыкнуть к тому, что здесь мы с ней то и дело находимся в разладе – страдальчески посмотрела в мой угол со своего места, но ничего не сказала. Лия тоже устремила глаза на меня, и от этого я почувствовал себя еще хуже – что, если Мишаня заметит?! Ее всегда непроницаемое лицо сегодня казалось мне выразительным как никогда, можно подумать, она не в силах была скрывать нежных чувств ко мне. Я мельком поймал ее взгляд и ужаснулся, сколько в нем было участия и трепетного желания находиться подле меня. Черт, разозлился я, неужели она не понимает, что нельзя так смотреть? Зачем она это делает? Я быстро глянул на нее со всей строгостью, на какую был способен, рассчитывая пресечь эти ее нежности, но Алина перехватила мой взгляд и стала тут же удивленно посматривать на сестру, а потом на меня – мол, что все это значит, при чем тут она и почему вы обмениваетесь взглядами? Сам виноват, сказал я себе, прислонился головой к стене и закрыл глаза. Рыдать хотелось от своей беспомощности.

Сквозь шум в голове и звяканье приборов я услышал, как за нашим столом назревала ссора.

– Лия, еще раз объясни мне, кто тебе сейчас звонил? – услышал я голос Мишани.

Я открыл глаза. Мишаня ножом вонзил взгляд в жену, она же сидела с обычной невозмутимостью и молча продолжала есть.

– Лия, я к тебе, кажется, обратился.

– Что?

– Я задал вопрос.

Ее лицо приняло досадливое выражение, показывающее, до чего утомляют ее эти глупые придирки. Мишаня буравил ее глазами, но она будто нарочно испытывала его терпение и ничего не отвечала. Он выкрикнул, яростно ударив рукой по столу:

– Ты можешь нормально ответить или нет?!

Взгляды окружающих устремились к нашему столу. Я заметил, как из-за угла к нам направился наш официант, пучеглазое лицо его кипело от негодования, но по пути кто-то из посетителей подозвал его с какой-то просьбой, и он, вежливо кивнув, устремился на кухню. Мишаня ничего не замечал, он весь сгорал от нетерпения и не сводил глаз с жены. Она обвела взглядом стол, задержалась глазами на моем вновь пробудившемся лице, отложила вилку и нож, вытерла рот салфеткой, делая все это с присущей ей медлительностью, и заговорила ровным спокойным голосом, как учительница с непонятливым учеником:

– Я тебе уже ответила, у меня со вчерашнего вечера не работал телефон, так же, как и у тебя, и поэтому накопилось много пропущенных звонков.

– От кого?

– От разных людей.

– От каких людей?

– Тебе всех перечислить?

– Всех.

Она снова обвела стол насмешливым взглядом, как бы говоря – вы это видели? Потом взяла телефон и стала смотреть звонки.

– Пожалуйста. Мне звонила мама, шесть раз. Звонила учительница Темы, два раза, это по поводу его выступления на утреннике. Звонила мама его школьного товарища, с которым они вместе готовят номер, два раза. Звонил Тема, четыре раза. Няня Кости, один раз. Ты удовлетворен?

– А последний звонок от кого?

Она с досадой вздохнула.

– Дай сюда, – рявкнул Мишаня и хотел вырвать телефон из ее рук, но она успела взять его со стола и отвести в сторону руку. Он потянулся, привстав со стула и навалившись на нее, но до телефона не достал, только сбросил на пол тарелку, из которой она ела. Куски рыбы и овощей фейерверком разлетелись по сторонам. На звон разбившейся посуды прибежал официант. Он уже не пытался быть вежливым и открыто ворчал на нас, собирая осколки. Лия заговорила с ним на испанском, вероятно, хотела извиниться, но сделала только хуже, он перестал убирать, поднял голову, выпучил глаза и выдал длинную тираду, жестами указывая то на меня, то на Мишаню, то на битое стекло на полу.

– Пошли, – приказал жене Мишаня, не обращая никакого внимания на каталонца. – На улице поговорим.

Он поднялся и посмотрел на нее нетерпеливо. Она замялась, взглянула на каталонца, который, судя по его лицу, не выдержал бы еще одного происшествия в своем ресторане, и последовала за мужем.

Каталонец принес щетку и стал подметать вокруг стола, мы с Алиной наблюдали за ним, сидя вдали друг от друга, словно чужие. В окно мне было видно Мишаню и Лию, стоявших на площади чуть поодаль от дверей ресторана; я видел, как он ходил кругами около нее, кричал что-то и махал руками, а она достала сигарету и закурила, встав, скрестив локти и вся подобравшись, как воин перед сражением.

Официант наш закончил с уборкой и, отчего-то вдруг смягчившись, спросил, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Я вопросительно глянул на Алину, она, нахмурившись и опустив глаза, мрачно покачала головой, мол, ей ничего от меня не нужно, а я попросил еще чаю. Он принес целый чайник, правда, совсем крошечный, чашки на полторы, с достоинством поставил передо мной чашку и сахарницу, я положил ему на поднос несколько монет в благодарность. Он не ушел, а постоял около меня, посмотрел в окно и почему-то спросил:

– У синьоры и синьора все в порядке?

Я показал жестом, мол, не совсем, а про себя подумал, какое уж тут «в порядке», если они поубивать друг друга готовы.

– Из-за чего они ссорятся? – поинтересовался каталонец.

Что я должен был ответить? Я вспомнил, как Лия упомянула однажды, что испанцы бывают очень разговорчивы и могут без зазрения совести посвятить вас в свои семейные проблемы, вероятно, именно этим объяснялся вопрос официанта.

– У них годовщина свадьбы, – сказал я.

– Α-a, теперь я понимаю, – покачал он бакенбардами.

– Не могут договориться, где отмечать, в горах или на море.

– А, это интересно.

Он снова посмотрел в окно.

– А синьор за горы или за море?

– Синьор за море.

– Α-a, ну что ж, значит, ему придется поехать в горы.

Первой вернулась Лия. Алина как раз ушла в уборную, не сказав мне ни слова, а Мишаня, я видел из окна, решал какие-то вопросы по телефону.

Она подсела ко мне и, заглядывая в глаза, коснулась моей руки:

– Что с тобой сегодня?

Я одернул руку – что она себе позволяет? – и с опаской огляделся, не идет ли Алина.

Алины не было, зато из своего угла на меня смотрел официант, глаза его, не обремененные скромностью, таращились на меня с любопытством, по-видимому, воображение рисовало ему новый сюжет. Я отстранился от Лии. Она недоуменно изогнула бровь:

– Что это значит?

– Послушай… – не скрывая раздражения, сказал я, – послушай, давай не будем… – я не мог подобрать нужного слова. Черт, неужели она не понимает: я не только не собираюсь водить с ней отношений, мне даже видеть ее невыносимо. Мишаня может накинуться на меня в любую минуту, Алина в любую минуту может порвать со мной навсегда, не говоря уже о том, что я дважды за последние сутки едва не отправился к праотцам, и все это из-за нее – и она еще думает, что я буду крутить с ней шашни?

Она прочла мои мысли на моем жестком и, вероятно, озлобленном лице. Взгляд ее изменился, в нем не осталось и намека на теплоту и участливость, с какой она подсела ко мне минуту назад. Она выпрямилась на стуле, опустила глаза, с минуту как будто собиралась духом и вдруг произнесла тоном, каким говорила со мной прежде, до прошлой ночи, обращаясь ко мне на «вы»:

– Прошу вас, поговорите с Мишей. Я знаю, он что-то задумал. Он ничего не говорит мне, но я вижу. По глазам его вижу.

От неожиданности я растерялся.

– Нам нужно три месяца. Всего три месяца. У нас все уже готово. Манель снял для нас дом, далеко отсюда, скоро мы сможем уехать туда с ним. Уговорите Мишу не предпринимать ничего эти три месяца, прошу вас! Мне больше некого просить, у меня здесь нет никого, кроме вас. Вы же видите, он меня со всех сторон обложил… Всего три месяца!..

– Но ведь через три месяца родится ребенок, – выпалил я.

– Какой ребенок? – она посмотрела с укором, словно я некстати завел речь о чем-то, не имеющим отношения к ее срочной и очень важной просьбе.

Бог мой, так она ничего не знает! Вдруг до меня дошло, что она не знает ни о ребенке, который вот-вот родится, ни, наверное, о деньгах, которые испанец уже пустил по ветру. Выходит, все это время она жила надеждой и потому терпеливо сносила и Мишаню с его выходками, и Алину с ее ребячливой недогадливостью, и меня, чужого, появившегося так не вовремя и чуть не спутавшего ей все карты – терпела ради любви, ради своего последнего шанса изменить жизнь. Так вот зачем она устроила вчера этот спектакль! Соблазнила меня, чтобы привязать к себе, переманить на свою сторону, а если не выйдет, то шантажом заставить действовать в своих интересах. В эту минуту мне с необыкновенной ясностью открылась вся картина этих нескольких дней, и я увидел ее, плетущую паутину интриг за спиной у всех нас и не осознающую того, что сама давно уже попалась в чужие сети.

Будь я, как обычно, здоров и уверен в себе, я не стал бы ничего говорить, во всяком случае, сгоряча, и если уж решился бы вмешаться и раскрыть ей глаза на правду, то непременно обдумал бы все, прежде чем начинать разговор, ведь было очевидно, какое горькое разочарование ждет эту несчастную женщину, доверившуюся обещаниям черноглазого испанца; она поставила на кон все, что имела в жизни, и находилась в шаге от того, чтобы все потерять. Но я был сломлен и был отчаянно зол на нее и на весь мир, и поэтому не удержался от того, чтобы не нанести ответный удар и не сказать с беспощадной прямотой:

– Вы что, не в курсе? У него вообще-то жена есть. Она сейчас на шестом месяце.

Я ожидал, что она будет поражена настолько, что, по крайней мере, лишится чувств. Но она посмотрела на меня вдумчивым и проницательным взглядом, на губах ее заиграла улыбка, и она произнесла:

– Это вам Миша сказал? Не верьте ему. Вы же не думаете, что я настолько глупа…

Она умолкла: с разных сторон к нам одновременно шли Алина и Мишаня.

Дома мне снова стало нехорошо, голова разразилась очередной волной боли, меня колотил озноб, вероятно, резко поднялась температура. Выпить жаропонижающее я не мог из-за желудка, который не принимал ничего, даже лекарств, так что я просто накрылся одеялом и стонал, не в силах ни спать, ни бодрствовать. Я твердо вознамерился дотянуть до завтрашнего утра и уже в Барселоне подумать о том, что произошло и как мне быть с Алиной, а до тех пор решил вести себя, как будто ничего не случилось. Мне оставалось только молиться, чтобы Лия не надумала рассказать все Алине или, чего доброго, Мишане прямо сейчас, до того как мы уедем отсюда.

Алина, видя мои страдания, бросилась на помощь, позабыв на время о своих обидах. Она бегала вокруг меня, предлагая то одно, то другое, но как бы она ни старалась, толку не было, облегчить мое состояние она не могла. От отчаяния она села на кровать и расплакалась. Я протянул к ней руку, не открывая глаз, она схватила ее и стала целовать, обжигая мне пальцы слезами. Ее расстраивало мое самочувствие, она, бедняжка, и не догадывалась о том, что происходило за ее спиной, и я подумал – стала бы она лить надо мной слезы, знай она, что прошлую ночь ее сестра провела со мной? Я больше не мог удерживать себя от этих мыслей, они хлынули на меня потоком, и передо мной замелькали сцены одна страшнее другой: вот Алина узнает о вчерашней ночи, вот смотрит на меня своими чудесными глазами, полными ужаса, и спрашивает «это правда?», вот она отворачивается и уходит, не желая слушать моих объяснений, вот я остаюсь один и понимаю, что отныне я должен строить свою жизнь без нее, никогда больше я не увижу ее глаз и не проснусь рядом с ней, все кончено… Тут я и сам едва не пустил слезу – от этих раздирающих душу мыслей и от болезненной ломоты, обессилевшей меня окончательно.

Меня снедала вина перед Алиной, и глупость вчерашней ночи только усиливала ее, зачем, ради чего я это сделал? Мне никогда не нравилась Лия, больше того, теперь я испытывал к ней отвращение: только что она была с Мишаней, вчера вдруг со мной, а до того со своим испанцем, в любви к которому убеждала меня весь вечер; я злился, думая о ней, но еще сильнее я ненавидел себя. Как я мог пойти у нее на поводу? Как мог так расслабиться, потерять бдительность? Почему не додумался сразу о том, что она замышляет что-то? Зачем, черт возьми, я вообще отправился вчера за ней?

Алина прижалась ко мне и стала гладить меня по щеке, утешая. Сердце у меня разрывалось на части. Ни за что на свете я не хотел бы причинить вреда Алине. Я любил ее, и своими руками разрушал свою любовь. Что теперь делать? Молчать и жить, зная, что Лия в любой момент может ударить ножом в спину? Признаться во всем самому и тем самым погубить в Алине все, что я сам в ней так любил, ее сердечность, доброту, еще не поврежденную жизненным опытом веру в людей?

Я застонал и сквозь боль повернулся к Алине, уткнулся в ее грудь, в ее мягкие плечи и растрепанные косы и стал просить у нее прощения, признаваться в любви.

– Я знаю, знаю, – отвечала она, поглаживая меня по волосам. Мои излияния, вероятно, казались ей следствием высокой температуры. – Завтра мы уедем отсюда, и все будет хорошо. Хочешь, остановимся в отеле, как ты хотел, хочешь? Вот и хорошо. Мы будем гулять на солнышке, дышать морским воздухом, и ты быстро поправишься, да? Все будет хорошо, вот увидишь.

Она все-таки сумела помочь мне. Боль чуть поутихла, я понемногу согрелся в ее ласковых объятиях, и на мгновенье во мне возникла слабая надежда, а вдруг все действительно будет хорошо – завтра мы с ней окажемся в солнечной Барселоне, и все как-нибудь наладится?

Мы оба задремали, как вдруг в ночи послышались голоса и хлопанье дверей. Женский голос истерически взвизгнул, мужской загромыхал в ответ и посыпал ругательствами. Мишаня и Лия громко ссорились. Алина вскочила и бросилась к окну.

– Оставь их, – попросил я, зная, что ей обязательно захочется вмешаться.

– Она на улице… – прошептала Алина. – Куда она пойдет? Он что, так ее отпустит?

– Я прошу тебя, пусть на этот раз они разбираются сами.

Я умоляюще протянул к ней руки. Она вернулась в кровать и провела рукой по моей щеке.

– Ты весь горишь. Может, еще раз попробуешь выпить таблетки?

– Не уходи, – простонал я. – Мне плохо, олененок. Ты мне нужна. Не оставляй меня сейчас. Пожалуйста.

В глазах ее заблестели слезы, она наклонилась ко мне и обняла обеими руками. Прошло немного времени, и на улице снова раздались возгласы. Алина вздрогнула, я прижал ее к себе. Послышался удар, упало что-то тяжелое, потом еще и еще. Алина вырвалась из моих рук и ринулась к окну, ахнула, увидев там что-то, и стала одеваться. Я попытался сказать ей что-то, но она ничего не хотела слышать, ее было уже не остановить.

Не успела она собраться, как в дверь постучали, и я услышал – Лия уже была здесь. Алина кинулась к ней с причитаниями.

Меня охватила бессильная ярость, я хотел встать и пойти к ним и вскинулся с постели, но тут же повалился обратно. Сквозь шум в ушах и черноту перед глазами я слышал голос Алины, воркующий теперь вокруг сестры. Будь как будет, подумал я в отчаянии, больше я не мог ничего сделать и закрыл глаза. Вскоре я, наверное, отключился и какое-то время пролежал в полубреду, меня мучили картины прошедших дней, я все рвался куда-то и не мог пошевелиться. Находясь между сном и явью, я вдруг ощутил, как комнату охватывает пламя. Воздух раскалился, тело защипало, закололо от жара, и нечем было дышать. Это Мишаня решил спалить дом, вдруг осенило меня. А что, хороший способ избавиться от жены и от всех нас. Чего уж проще, облил бензином да поджег. И концов не найдешь. И пожарных не вызовешь, продолжал рассуждать я в полусне. Едкий дым ударил мне в нос, я закашлялся, открыл глаза, увидел огонь и, ничего не соображая, бросился на него с одеялом. Это оказалась свечка, которую зажигала перед сном Алина. Потушив ее, я кинулся к обогревателю, думая, что проблема в нем, отключил его и сел, все еще оглядываясь вокруг. Было непривычно сухо и дымно. Наконец до меня дошло, что в соседней комнате курили.

Когда я вышел, Алина поднялась мне навстречу с взволнованным лицом:

– Алеш, надо что-то делать.

На кухонной лавке сидела Лия. У нее была разбита губа, и рукой она придерживала у рта мокрое полотенце. Рядом стояла миска с водой, какие-то лекарства. Она молча посмотрела на меня, лицо ее было спокойно и собрано, в отличие от Алины, которая металась из угла в угол с тревожными глазами.

Я вернулся к себе, Алина прибежала за мной.

– Алеша, ты слышишь меня?

– Слышу.

– Ну? И?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Я не знаю, но ты же видел, он ударил Лию! Напился виски и стал все крушить! Разнес весь дом. Я не представляю, что мы завтра скажем управляющему. Погнался за Лией, ударил ее. А теперь спит. Я просто ума не приложу, что нам теперь делать!

Она кипела от негодования.

– Я вообще не подозревала, что он такой… такой мужлан! Она никогда мне не говорила… Если бы я знала, что он ее бьет… Я бы… я бы… я не знаю, что бы я с ним сделала! Да ей вообще надо с ним развестись. Да, да! Развестись! Прямо сейчас!

Я понял, что поговорить спокойно нам вряд ли удастся, но все же попробовал:

– Олененок, иди ко мне, сядь. Успокойся.

Алина с нетерпением села, готовая вскочить в любую минуту и бросится на помощь сестре. Я видел, она не могла ни о чем больше думать, и мое состояние ее тоже больше не заботило, она, казалось, уже забыла, что я едва держался на ногах и с трудом разговаривал пересохшим ртом. Я собрался силами и сказал как можно более убедительно:

– Сейчас, посреди ночи, мы ничего не можем сделать.

Она недовольно вскинула на меня глаза, но я не дал ей возразить.

– В таком состоянии нельзя принимать никаких решений. Надо все обдумать на свежую голову, ты согласна со мной?

Она поджала губы и кивнула.

– Нам всем сейчас нужно только одно: дождаться утра и уехать. Кто знает, может, там, дома, они увидят детей и сразу же помирятся?

– Нет уж, – пробурчала Алина. – Я этого не допущу. Нечего ей с ним мириться.

– Ну хорошо, хорошо. Только пусть они сами это решают. Они взрослые люди, не забывай об этом, пожалуйста. Они в состоянии сами решить все свои проблемы.

– Да уж, с ним-то, конечно, решишь проблемы, – проворчала она. – Ладно, Алеш, ты прав. Завтра будем разбираться. Я маме все расскажу. Пусть знает, что вытворяет ее любимый зять. Завтра устроим семейный совет и вместе будем думать, как быть.

– Вот и отлично.

– Но только сегодня Лия останется у нас.

– У нас? Зачем?

Алина вскочила с постели.

– Как это зачем? Ты же не думаешь, что я отпущу ее к нему? Мы ляжем с ней здесь, на кровати, а тебе я в маленькой комнате постелю.

– В маленькой комнате? Ты что, хочешь, чтобы я умер? Там же не топят.

– Ах, да. Я забыла. Ну, тогда, давай ты переночуешь на кухне?

Она сказала это так просто, что я не мог не понять: все мысли ее занимала только Лия. От той Алины, с которой я жил в Москве, не осталось и следа. В этой поездке она день за днем отдалялась от меня и превращалась в раздраженную фурию, которую беспокоило только одно – проблемы ее сестры. Она перестала понимать меня, и ей было совершенно все равно, что я думаю и чего хочу. И вот, дошло до того, что она отправляет меня, полуживого, ночевать в нетопленой комнате среди чемоданов, лишь бы ее сестра, у которой всего-то проблем, что губа немного распухла, спала на моем месте. Я вообще не понимал, для чего мы приехали сюда – отдыхать не получалось, вдвоем мы почти не оставались, а когда оставались, Алина была такой взвинченной, что к ней было не подойти. Все эти дни мы не делали ничего, кроме как обсуждали жизнь ее сестры. Я был сыт по горло их семейными историями, в конце концов, я приехал в отпуск, а не нанялся психотерапевтом. Все это я выпалил вслух.

Алина притихла, сраженная моей пламенной речью. Я видел, она колебалась; нельзя было не признать мою правоту, но и соглашаться со мной ей не хотелось, тем более что сестра, по всей видимости, слышала наш разговор из-за двери.

– Что же мне делать? – беспомощно прошептала она одними губами. – Не могу же я ее выгнать из дома посреди ночи. Нет, что я такое говорю. Конечно, нет. Куда ей идти? И как я ей это скажу? Иди, ночуй у себя? Нет, нет. Я не могу так. Она останется здесь.

Я молчал.

– Алеш, – она подбежала и села передо мной на кровати, – я прошу тебя, ради меня, переночуй сегодня на кухне, а? Ну, пожалуйста. Там тепло. Я тебе чай сделаю, как ты любишь. Плед постелю. Лечь там негде, конечно, но до утра осталось-то всего ничего.

Я понял, что мои слова не возымели действия. Алине между тем пришла в голову новая идея:

– Подожди-ка. А что если мы сделаем так: вы ляжете с Лией здесь, а я на кухне пересижу, а? Кровать большая, вы друг другу не помешаете.

Я похолодел от ужаса.

– Ну что тебе опять не нравится? – воскликнула Алина.

– Ты сама не понимаешь, что говоришь.

Я поднялся и стал собирать вещи, благо, Алина с вечера приготовила наши чемоданы.

– Ты куда?

– Я уезжаю.

– Сейчас?!

– Да, сейчас. Так что спите здесь, сколько хотите. И где хотите.

– Ты с ума сошел? Как ты уедешь отсюда? В таком состоянии? На чем ты уедешь?!

– Придумаю что-нибудь. Уж лучше, чем сидеть на кухне.

Алина смотрела во все глаза, еще не веря, что я действительно уйду. Когда я кинул в чемодан последние вещи и затянул молнию, она не выдержала, подбежала ко мне и стала вырывать чемодан из моих рук.

– Нет, ты не можешь вот так уйти! Я тебя не отпущу!

Я взял ее за руки.

– Поехали со мной.

– Сейчас?!

– Пусть Лия ложится здесь, отдыхает, никто ей не помешает. А мы уедем.

Алина задумалась на мгновенье.

– Но как мы уедем в два часа ночи? – прошептала она. – На чем?

– Пойдем вниз, разбудим управляющего.

– А если его там нет? Его даже днем иногда не бывает, ты забыл?

– Найдем такси.

– Где?

– Машину остановим на дороге.

– Ты думаешь?

– Конечно.

Она сомневалась, а я, обнадеженный тем, что мне удалось найти выход из положения, бодро произнес:

– Мы же в Европе. Придумаем что-нибудь! Не пропадем. Пошли, одевайся.

В этот момент в дверь нашей комнаты постучала Лия.

– Я извиняюсь. Алин, у тебя есть что-нибудь от головной боли?

– От головной боли? – растерялась Алина, смущенная тем, что сестра застала ее в минуту, когда она едва не решилась бежать. – От головной боли? Так, от головной боли. Да, что-то должно быть. А в аптечке нет?

– Нет, я уже поискала.

– Ах, да. Эти таблетки я давала Алеше, они должны быть где-то здесь…

– Как найдешь, принеси мне, будь добра, – царственным тоном попросила Лия, – а то у меня голова раскалывается от всего этого.

Она вышла, а Алина зажмурилась и затрясла головой:

– Нет, Алеш, нет. Я не могу ее бросить.

– Бросить? Причем тут «бросить»? Ты оставляешь ее в своем доме. Рядом спит ее муж, между прочим. Утром он придет в себя, и они вместе поедут к себе домой.

– Нет, нет, не могу. Я никуда не поеду.

– Почему?

– Не поеду, и все.

– Но почему?

Алина закрыла лицо руками.

– Послушай, – я обнял ее, – пойми же, они не первый раз так ссорятся. У них уже сто раз такое было. Он проспится, и они поедут домой. Все нормально. Ты напрасно так переживаешь.

– Не могу, – прошептала она, – я не поеду. Не уговаривай меня.

Она отвернулась от меня, и я разжал руки.

– Не буду. У меня нет на это сил. Можешь оставаться здесь, сколько хочешь, и дальше спасать свою сестру.

– И буду спасать! – вдруг взвизгнула Алина, снова повернувшись ко мне. – А кто еще ее спасет? Не ты же! От вас, мужиков, не дождешься. Чуть что, сразу в кусты! Все вы такие! Один, вон, наклюкался в стельку и спит, другой уходит куда-то среди ночи, а мы тут должны остаться и сами все решать, да?.. И с разбитой машиной, и с… с разнесенным домом?!.

Я никогда еще не видел ее такой некрасивой, с глазами, полными ненависти на меня и на весь мужской род. Я ни разу не слышал от нее проклятий, которые извергались сейчас из ее искаженного злостью рта. Она осыпала меня обвинениями, к которым я не имел никакого отношения, и пытаться образумить ее было бесполезно. Я взялся за чемодан.

– Что, уходишь, да? Уходишь? – почти выкрикнула она и встала перед дверью.

– Дай пройти.

Глаза ее вдруг брызнули слезами, и она бросилась мне на шею.

– Алеш, не уходи, – зарыдала она у меня на плече. – Ты же знаешь, я не хотела это говорить, ты ни в чем не виноват…

Куда ты сейчас пойдешь? У тебя же температура… Тебе надо лежать… Я тебя не пущу… Слышишь? Не пущу… Я никуда тебя не отпускаю… Я не разрешаю тебе никуда идти. Сейчас ты ляжешь со мной в кровать, а утром мы вместе уедем… – она попыталась поцеловать меня и подтолкнуть к кровати, но я не поддался. Она подняла на меня глаза, в них снова закипела ярость. – Ну и иди. Иди! – Она со злостью оттолкнула меня.

Я пошел.

За столом на кухне по-прежнему сидела, молча наблюдая за происходящим, Лия. В лице ее не было ни беспокойства, ни удивления, по-моему, ей все было безразлично, как будто она заранее знала, чем все закончится. Когда я уже закрывал за собой дверь, послышался голос Алины:

– Ты еще пожалеешь! Ты сильно пожалеешь! Трус!..

С тяжелым сердцем я стал спускаться по темной дорожке. Чемодан катился вниз, подгоняя меня. Под ногами было скользко, сверху, как всегда, сыпался дождь, я весь вымок еще до того, как добрался донизу. В сторожке, конечно, никого не было. На всякий случай я поколотил в дверь изо всех сил и постучал в окно – кто-то же должен был охранять это место ночами – но никто мне не ответил. Я встал под хлипкий козырек сторожки, вдвоем с чемоданом мы кое-как под ним поместились, и достал телефон, надеясь разве что на чудо. И напрасно, он по-прежнему не работал. Передо мной в мокрой дождливой синеве белел шлагбаум, за ним лежала пустая тихая дорога, окруженная чернотой диких полей и бездонного ночного неба. На мгновенье во мне возникла трусливая мысль, а не отправиться ли мне в один из пустых домиков, вдруг мне снова повезет, и дверь в каком-нибудь из них снова откажется открыта, но я отбросил эту идею и, несмотря на слабость в ногах и во всем теле, потащил чемодан к дороге.

Не знаю, сколько в действительности я простоял там, дожидаясь попутной машины, мне показалось, часа два, не меньше. Редкие автомобили, проезжавшие мимо, не останавливались. Я сидел на чемодане, пристроив его среди больших мокрых камней, и, завидев свет фар, отходил на несколько шагов, вставая так, чтобы меня было видно. Наверняка руки и ноги у меня замерзли, но я этого не замечал; я плохо чувствовал свое тело и плохо соображал. Последняя здравая мысль осенила меня, когда я понял, что могу потерять сознание, и тогда меня обнаружат разве что на рассвете, я достал паспорт и медицинскую страховку и переложил в карман поближе. В конце концов меня подобрала огромная грохочущая фура. Она прогремела мимо, обдав меня вонью, потом вдруг со скрипом остановилась, в кабине открылась дверь, и кто-то махнул мне рукой. От радости у меня чуть не отнялись ноги. Я хотел побежать бегом, пока в кабине не передумали, но пошел, едва переставляя ноги и волоча за собой чемодан. Из открытой двери пахнуло теплом. Я взялся за ручку да так и повис на ней, кабина оказалась слишком высокой, я не мог ни залезть туда сам, ни поднять чемодан, до того я обессилел. Не знаю, почему водитель не захлопнул дверь и не уехал, решив, например, что я пьян. Вместо этого он выскочил на улицу, обошел машину и помог мне подняться, а потом втолкнул мой чемодан и крепко хлопнул дверцей. Мы поехали.

На всем белом свете не было места прекраснее этой кабины. Жарко пахло маслом и бензином, всюду лежали какие-то тряпки и полотенца, одно из которых он сразу протянул мне, чтобы я вытерся, видавшее виды, потертое кресло приняло меня в свои объятия, и я, приятно подрагивая под урчание мотора, со счастливым удовлетворением подумал о том, что я все-таки уехал. Водитель, лица которого я совсем не запомнил, что-то спрашивал у меня на своем, я ничего не понимал. Мы сошлись на слове Барселона, которое я тоже не сразу разобрал из-за того, что он произносил его на свой лад, сильно шепелявя.

Я очнулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыв глаза, увидел, что мы стоим на обочине, кругом все еще ночь, но дорога сухая, дождь перестал, а справа от нас горят огни вывесок и фонарей. Водитель показал мне на здание, куда я должен был идти, я присмотрелся, кажется, это был какой-то отель. Он объяснял что-то, тыча пальцем в окно, спросонья я ничего не соображал, вывалился из кабины, забрал чемодан и, шатаясь из стороны в сторону, пошел.

Двери были заперты. Меня охватило то же чувство, что у сторожки – снова закрытая дверь, и снова мне некуда идти, хоть оставайся здесь и сиди у дверей всю ночь. Вдруг я заметил звонок. Мне тут же ответили и впустили. Молодой мужчина, примерно мой ровесник, вежливо сообщил, что свободных номеров нет и в ближайшие три недели не будет. Я побрел назад. У самых дверей стоял диван, я опустился на него, ни о чем не думая, машинально, не в силах стоять на ватных ногах. Увидев это, мужчина выбежал из-за стойки и стал говорить мне что-то то на английском, то на испанском, требуя, чтобы я ушел. Я попросил его позволить мне пробыть здесь до утра. Он отчаянно замотал головой. Я достал кошелек. Он завопил и воздел руки к небу. Наконец он вернулся на свое место и стал куда-то звонить. Я уже обрадовался, думая, что он найдет для меня местечко, но он, поговорив с кем-то, подошел ко мне и позвал за собой. Мы вышли на улицу. Он показал на другое здание, через два дома от нас. Это тоже была гостиница, и там – он договорился – меня поселят.

Здесь меня ждал гораздо более теплый прием. Носильщик встречал меня у входа и, подхватив мой чемодан, придержал дверь и пропустил меня внутрь. Портье приветствовал любезной улыбкой и парой заученных фраз об отеле и о том, как они рады меня видеть, так обычно делают служащие очень дорогих отелей, и, по-моему, сейчас это было чересчур; в любом случае, я не мог ответить ему тем же, в моем состоянии мне было не до комплиментов. Я сунул ему документы, он ловко все оформил, спросив только, как долго я почту их своим присутствием, и сам же вдруг нахмурился:

– К великому сожалению, синьор, вы можете гостить у нас только четыре ночи. Потом у нас все забронировано. Я очень сожалею.

Я заплатил за четыре ночи.

Когда я доставал из кошелька карточку для оплаты, я вдруг вспомнил, что не заплатил ничего водителю фуры. Я хлопнул себя по лбу, вот дурак! Человек подобрал меня, не бросил на полпути и довез до самой гостиницы, а я не предложил ему ни цента и, конечно, не помнил ни его имени, ни номера машины.

– Прошу вас, синьор.

Носильщик проводил меня до номера. Он говорил что-то про завтрак и про ночной буфет и, кажется, предлагал принести чаю или кофе. Едва закрыв за ним дверь, я, не раздеваясь, упал на кровать и проспал до пяти часов следующего дня.

В Барселоне стояло лето. Весь вечер я провел на солнце, сначала усевшись в первом же уличном кафе на самом освещенном месте и подставив лицо горячим лучам, а потом гуляя по пляжу до самого заката. Отель мой оказался довольно далеко от центральной части, зато стоял почти у самого моря; я думал взять такси и поехать ужинать в центр, в самую гущу событий, но увидев, как оживленно было на нашей улице, решил остаться здесь. Жизнь тут и вправду кипела, на дорогах толкались и гудели друг другу машины, до отказа забились рестораны, постояльцы многочисленных отелей заполонили улочки, прогуливаясь и подыскивая себе место для ужина – окраина Барселоны бурлила курортной жизнью летнего городка.

Я зарядил телефон и наконец вышел на связь, ответив на звонки и письма, полученные за те дни, что был в горах. Один мой друг, зная, что я поехал в Испанию с Алиной, настойчиво просил нас заехать к нему в Марбелью, где он только что приобрел просторное жилье и от скуки приглашал туда всех нас, его друзей. Двое наших общих приятелей уже находились там и, судя по всему, весело проводили время, я получил от них не меньше двух десятков сообщений, снабженных соответствующими фотографиями. Остальные письма касались работы. Было там и сообщение от Алины, отправленное мне сегодня в обед. Оно было очень короткое, всего из двух предложений. Она писала, что между нами все кончено, и просила никогда больше не звонить ей.

Следующий день не задался с самого утра. До завтрака я решил окунуться в море, несмотря на то, что вода была еще очень прохладная. Когда я вылез на берег и стал одеваться, выяснилось, что шлепанцы мои куда-то исчезли; я обошел весь пляж, думая, что их, играя, унесли в зубах собаки, но нигде их не обнаружил, по-видимому, кто-то их попросту у меня стащил. Делать было нечего, и я побрел в отель босиком. Спустившись на завтрак, я понял, что настроение у меня теперь испортится окончательно. Жидкий и кислый кофе разливали из кофейников, хлеб и круассаны подавали в целлофановой упаковке, как в самолете, словом, я не стал церемониться и, выяснив у официанта, что ничего горячего он предложить мне не может, встал и ушел. Я взял такси и попросил отвезти меня в центр. Таксист, поняв, что я ничего не смыслю в городе и не имею никаких предпочтений, подкатил меня к парку Гуэля, вероятно, посчитав, что именно отсюда мне лучше начать знакомство с Барселоной. Парк, хоть и только что открылся, был полон туристов, и народу все прибывало. Я был единственным, кто, вместо того чтобы наслаждаться чудесными скульптурами, озирался по сторонам в поисках какой-нибудь еды. Кафе здесь не было, а может, они еще не были открыты, и мне пришлось довольствоваться сосиской в хлебе, купленной в единственном работающем ларьке. Я бродил по парку долго, как только мог. Чтобы не смешиваться с туристами, я пошел вглубь и стал взбираться наверх по тихим аллеям, укутанным розовым утренним светом. Сюда никто еще не успел подняться, так что я шел один, лишь однажды мне встретился на пути работник парка. Наконец, уставшими ногами я добрел до круглой площадки на самом верху, обставленной по краям широкими деревянными скамьями, и сел. Передо мной открывался живописный вид, я смотрел на пальмовые рощи, на густо-зеленые пиньи, но в сущности, ничего, не замечал – я думал об Алине.

Со вчерашнего дня я отправил ей несколько писем, но не получил в ответ ни строчки; я звонил, она не отвечала, я умолял встретиться, дать мне возможность объясниться, просил ее выслушать меня, но все напрасно; я взывал к ее сердцу, объяснялся в любви и напоминал о том, сколько чудесных мгновений мы провели вместе и сколько еще собирались провести, но Алина была непреклонна. Означало ли это, что она узнала обо всем от сестры, или же она до сих пор обижалась на мой ночной отъезд, я не знал. Как бы там ни было, я ни на минуту не сомневался: стоит нам встретиться, и мы сумеем помириться. Только вот как это сделать?

Я не знал их адреса. У меня была только рабочая визитка Мишани, которую он всунул мне на второй день знакомства; почему-то ему непременно хотелось, чтобы я стал их клиентом, и он с присущей ему навязчивостью время от времени ни с того ни с сего заводил разговор о том, какие услуги он может мне оказать. Ясно было, что он действовал так со всеми новыми знакомыми, стремясь расширить круг клиентов и заработать, однако его манера общения не вызывала желания обратиться к нему, особенно, в таком деликатном деле, как деньги, удивительно было, как он сам этого не понимал; но он держался самоуверенно и однажды обмолвился даже, что в своем кругу слывет большим мастером по части наведения мостов с потенциальной клиентурой. Я повертел в руках его визитку и убрал в кошелек, страшно было звонить ему. Если Лия рассказала обо всем Алине, значит, из этой истории не делают тайны, и Мишане тоже все известно. Может, как раз в эти минуты он и его люди прочесывают отели Барселоны в поисках меня, с содроганьем подумал я и невольно огляделся, нет ли за мной слежки.

Никто не помешал мне и не прервал моего уединения своим появлением. Посидев еще немного вдали от всех в грустном и в то же время приятном одиночестве, я стал спускаться. Я решил двигаться в направлении своего отеля, пройти, сколько смогу, а там взять такси до дому. Когда я покинул парк и пошел по улицам города, меня не покидало чувство, что Алина где-то рядом. Я невольно всматривался в толпу, надеясь случайно встретить ее, а вдруг она живет где-то здесь? Конечно, Барселона слишком велика, чтобы в ней можно было столкнуться случайно, но бывают же счастливые исключения, думал я, переходя улицу, как вдруг какой-то автомобиль шмыгнул прямо передо мной со странной для этих мест невежливостью – пешеходов здесь пропускали. Удивленный, я посмотрел ему вслед, а он вдруг резко затормозил в метрах десяти от меня и стал сдавать назад. Что за чудак, подумал я, куда он едет, ведь позади него перекресток? Машина поравнялась со мной и остановилась. Я увидел за рулем Мишаню.

– Леха! – крикнул он через окно. – Ты что тут делаешь?

Вот так везение, обрадовался я, теперь-то я найду Алину!

В следующую секунду меня охватила паника, а что если он специально разыскивал меня по городу? Вон, и машину другую взял, чтобы я не узнал его.

– Давай, давай, садись, – поторопил он меня, сзади нам сигналили.

Я сел.

– Ты как здесь оказался? – спросил он меня, нажимая на газ. И, не дожидаясь ответа, предложил, – слушай, я бы перекусил. Пока их сиеста тут всех не накрыла. А то потом жди, когда они откроются. Я тут местечко одно знаю, поехали? Ты как?

Мы остановились у заведения, в котором любил бывать Мишаня. Оно оказалось на редкость мрачным внутри, возможно, в преддверии большей жары, здесь были завешены окна, черно-красные столы и стулья освещались прохладным сиянием верхних ламп, со всех сторон нас обдували кондиционеры. Странно было сидеть в полутьме, когда на дворе сияло солнце. Мишаня подозвал официанта и сделал заказ, разговаривая с ним энергично и по-деловому, он вообще сегодня выглядел по-деловому, быстро двигался и быстро говорил, как будто торопился куда-то. Я сказал ему об этом.

– Да я тут вообще закрутился, – ответил он не без самодовольства, – вот, встречу назначил с людьми, сейчас поеду. Оттуда в другой конец города, там еще с одним человечком надо встретиться…

Я понял, что он был в привычном для себя образе занятого человека, которого ждет множество важных дел, о которых ему не терпелось мне поведать. При этом ничего определенного он не говорил и только наводил тень на плетень, для пущей важности вставляя фразочки типа «надо решить кое-какие вопросы» или «он непростой человек». Сначала он сообщил мне, что спешит к назначенному времени, и все просил официанта поторопить поваров, но когда принесли еду, желто-красную паэлью в двух плоских и обширных сковородах, он потер руки и с аппетитом принялся есть, сказав, что вполне может опоздать на полчаса, мол, здесь это в порядке вещей, и я догадался, что никто его не ждал или встреча была не так уж важна. Наконец он снова спросил меня:

– Так ты где был эти дни? На чем ты уехал оттуда?

Я рассказал, не вдаваясь в подробности.

– Слушай, я сам не помню, как мы уехали оттуда. Я, представляешь, неделю до этого спать не мог, и в ту ночь так отрубился!.. Утром проснулся – тебя нет, девчонки кислые какие-то, со мной не разговаривают, я ничего понять не могу… Ну да ладно. А что за отель, в котором ты живешь?

Я назвал.

– Так зачем тебе в отеле жить? Поехали к нам. Место у нас есть, и девчонки рады будут. Давай поедем прямо сейчас, заберем твои вещи, и дело с концом!

Выходит, он ничего не знает, с облегчением подумал я.

– Нет, не могу.

– А что так?

– Да мы с Алиной…

– Поссорились, что ли?

– Ну да.

– Понятно.

Тут мне в голову пришла идея. Я достал визитку отеля, в котором остановился, отдал ее Мишане и попросил передать Алине, чтобы она приехала по указанному адресу, сегодня вечером я буду ждать ее у себя. Мишаня не мог отказать.

– Посади ее на такси, я ее встречу, – сказал я.

– Да я сам ее к тебе привезу.

– Не надо, у тебя и так дел полно.

– Это точно, – вспомнил он и глянул на часы. – Я скоро поеду.

Мы расстались.

– Давай, мирись со своей Алинкой, и приезжайте домой вместе, – как можно более дружелюбно сказал он на прощанье и добавил, имея в виду свои услуги, о которых опять напоминал мне за обедом, – и не забудь про то, что я тебе сказал.

Я с нетерпением стал ждать вечера. Примирение с Алиной казалось мне делом почти решенным, и я с упоением предвкушал, как наша жизнь с ней, прерванная этой досадной поездкой в горы, возобновится. Мне вспоминалась наша жизнь в Москве, такая ладная и счастливая, и Алина, моя милая Алина, которая просыпалась по утрам с припухшим со сна личиком и растрепанными косами, и щебетала как птичка, бегая по дому, и ждала меня у окна, и бросалась на шею с радостным визгом. Много еще воспоминаний пронеслось в моей голове, от которых сердце у меня приятно забилось. Я уже представлял, как поведу ее завтра на пляж, а потом повезу в город, гулять, сидеть в ресторанчиках и греться на солнце – разве не так мы собирались провести с ней отпуск? – а после я увезу ее в прекрасную Марбелью, и там мы бы окончательно забудем обо всех недоразумениях. На всякий случай я написал ей, что буду ждать ее сегодня в условленный час. Она не ответила, но я не удивился, понимая, что она не захочет мириться по телефону.

Настало семь часов. Потом восемь. Алины все не было, к телефону она по-прежнему не подходила. Чего я только не передумал за это время! Наконец, в половине девятого в дверь постучали. Измученный ожиданием, я устало бросился к двери и оторопел. На пороге стоял Мишаня.

– Где Алина?

Он прошел в комнату. Из кармана пиджака у него торчал пакетик семечек, которые он грыз. Я заметил, что его деловитость куда-то подевалась, он был хмур и как будто чем-то расстроен. Неужели все узнал?

– Алина, Алина, – пробурчал он. – Нету твоей Алины. Не приехала она. Не захотела.

Сердце у меня упало. Я опустился на стул. Запасного плана у меня не было, и что теперь делать, я не представлял. Мишаня пробуравил меня глазами, потом произнес:

– Да ладно тебе, не переживай ты так. Бабы, они же такие, сегодня одно, завтра другое. Передумает еще! Сама к тебе прибежит.

Это меня не успокоило.

– Честно говоря, это Лия во всем виновата. Напридумывала там бог весть чего. Говорит, что ты решил за ней приударить, представляешь?

Я замер на месте. В тишине звонко щелкали Мишанины семечки. Он не сводил с меня сверлящего взгляда. Прошло несколько минут. Я ждал, что еще он скажет, а он все смотрел и смотрел, и наконец ухмыльнулся:

– Ха! Нет, ну кто в это поверит? Это ж как надо в людях не разбираться, чтобы в это поверить! Я что, не вижу, что ли, как ты по Алинке сохнешь? Да и вообще, если бы ты хотел за ней приударить, я бы это с первой секунды просек. Но она же меня за дурака держит! Она же думает, я с головой не дружу, вот и выдумывает всякую чушь, чтобы меня позлить. И чтобы поссорить меня с моими друзьями.

Он присел на кровать, и его лысая голова оказалась прямо передо мной.

– Я, знаешь, что думаю, Лех? – он поймал мои глаза и посмотрел в них так пронзительно, что у меня волосы на затылке зашевелились. Я все еще не понимал, говорит ли он серьезно или все это только прелюдия к главному разговору.

Он отсыпал себе новую порцию семечек и встал.

– Я думаю, она все выдумала, чтобы следы замести. Точно тебе говорю! Я-то сразу понял. Я ж ее как свои пять пальцев знаю! Хочешь, я скажу тебе, как она рассуждала? Она рассуждала так: сейчас я этих двух петухов натравлю друг на друга, и пока они будут разбираться, я втихаря свои дела поделаю. А что? Отличный план! Как, по-твоему?

Я посмотрел на него с недоверием. Глаза у Мишани блеснули, и он с азартом стал объяснять:

– Это называется перевести стрелки. Понимаешь, да? Она узнала, что я на ее хахаля нацелился, и решила на тебя все повернуть. Пусть, мол, Мишаня пока этим займется, а моего оставит в покое. Нет, ну ты представь, дело-то не шуточное. Ты – почти уже наш зять, можно сказать, свататься едешь, и тут вдруг такое! Я бы, сам понимаешь, этого не потерпел. Алинка бы тоже здорово расстроилась. Тут, видишь, одним махом и меня можно отвлечь, и Алинку подключить. И даже тещу! Анфиса Александровна, кстати, очень тобой недовольна.

– Кто? – прошептал я.

– Анфисочка Александровна! – он хлопнул меня по плечу. – Леха, это имя надо заучить как отче наш. Это наша с тобой теща. Рекомендую не испытывать больше ее терпения и начинать знакомство с ней как-то по-другому. Меня, конечно, тебе уже не обогнать, я всегда у нее в любимчиках буду, но ты неглупый мужик, глядишь, тоже что-нибудь сочинишь, чтобы тещу очаровать.

Он пробыл у меня до десяти. Как это всегда с ним случалось, он быстро забыл о моих проблемах и перешел на то, что интересовало его самого. Стал снова говорить о работе и попытался назначить мне встречу в Москве, потом рассказал о том, что еще ему стало известно о Лии и ее любовнике, впрочем, тут не было ничего нового, как и раньше, его он ругал, на чем свет стоит, ее грозился наказать, а меня спрашивал:

– Лех, ну скажи мне как мужик мужику…

При этом вид у него был такой, будто он был здесь ради меня, время от времени он трепал меня по плечу и ободрительно произносил:

– Ничего, Леха! Прорвемся! Не из таких окопов живыми выходили! Нас так просто, голыми руками, не возьмешь!

А когда в один из таких моментов я поблагодарил его за помощь и предложил не терять больше времени и отправляться домой, он с серьезным лицом возразил мне:

– Ты что, как я тебя оставлю? – и снова принялся за свое.

Я еле его выпроводил. А утром я уехал в Марбелью.

Апартаменты моего друга располагались в местечке Пуэрто-Банус. Как только я вышел из такси, я понял, что друг мой ничуть не преувеличивал, когда заверял меня, что обзавелся недвижимостью в одном из самых пафосных уголков мира: вокруг меня стояло такое количество припаркованных бэнтли, феррари и ламбаргини, что поначалу я подумал, что здесь, должно быть, проводится какое-то специальное мероприятие. Нигде еще мне не доводилось видеть такого скопления роскоши в одной маленькой точке, как на центральной набережной Пуэрто-Бануса, которую здесь называли мариной. В гавани стояли сотни яхт, сплошь новенькие и дорогие – иные здесь и не швартовались; дорожки к ним закрывали низкие металлические ворота, доступные только хозяевам, прохожим же оставалось лишь любоваться длинными белыми рядами с берега или, невзирая на палящее солнце и ветер, отправиться на пирс, чтобы осмотреть эти великолепные лодки со стороны моря. Некоторые из них поутру упархивали в открытое море и возвращались только к вечеру, на закате, другие наоборот, уезжали в ночь, громыхая музыкой и светясь в темноте разноцветными огнями, но большинство стояло здесь, и с берега хорошо было видно, как хозяева и их гости вальяжно сидят в шезлонгах и плетеных креслах, о чем-то разговаривают, потягивают вино, загорают или любуются заходящим солнцем. Публика на главной улице не переводилась ни днем, ни ночью. Допоздна были открыты двери помпезных бутиков с одеждой самых известных марок мира, сверкали драгоценностями витрины ювелирных магазинов, до утра гудели бары, клубы, рестораны; еще не пресытившиеся толпой курортников официанты бегали наперегонки и пели песни, празднуя удачное начало сезона. Здесь же, вдоль марины, ездили автомобили. Романтичные кабриолеты и резвые спортивные кары медленно проплывали сквозь толпу, словно нарочно давая себя рассмотреть, а случайному прохожему, впервые увидевшего такую роскошь своими глазами, успеть припасть к капоту и сфотографироваться; нередко номера на них были выведены арабской вязью – одни прибыли сюда на пароме из соседнего Марокко, другие из иных восточных стран; говорили, что за рулем частенько оказывались, ни много, ни мало сыновья арабских шейхов, богатых настолько, что ювелирные магазины в такие дни закрывались для посетителей и работали только на них. И впрямь, среди всеобщего гомона я неизменно слышал резкую и громкую арабскую речь. Но и русских тут было немало. Среди разновозрастных, богемного вида дам, с самого завтрака щеголяющих бриллиантами на полуголых, загорелых и намасленных телах, нет-нет да и раздавалось русское словцо. Русскости этому солнечному испанскому курорту добавлял и памятник на центральной аллее, подаренный нашим культовым скульптором и изображающий отца-основателя этого местечка, Хосе Бануса. Мне рассказывали, что испанцы, не привыкшие к нашему размаху, жаловались на выдающиеся габариты скульптуры и прозвали странную фигуру, стоящую на высоком пьедестале, простерев обе руки к морю, «русским, впервые в жизни увидевшим море».

Жизнь в Пуэрто-Банусе дышала шиком и удовольствиями. В компании моих друзей, уже неплохо ориентирующихся в этом праздничном веселье, я быстро отвлекся от своих переживаний. Тяжелые мысли выветривались из головы, стоило мне только выйти к гавани, посмотреть на яхты и задышать свободным и беззаботным воздухом этой дольче виты. Если нужно было взбодриться, я окунался в море, а потом долго шагал вдоль пляжа по бесконечной, многокилометровой аллее, покрытой деревянным настилом, устав, садился выпить чего-нибудь освежающего и шел назад. Мне все хотелось добраться до самого конца и посмотреть, что там, но это мне так и не удалось. В одну сторону аллея прерывалась из-за ремонта, дальше надо было идти по горячему песку, и я оставил эту затею, в другую тянулась так далеко, что я так ни разу и не достиг предела. Надо было бы проехаться туда на велосипеде, но я так и не собрался. Иногда ко мне присоединялся один из друзей, и тогда мы стартовали по-спортивному – разминка, а после пробежка – но быстро выдыхались и, ругаясь на жару, забегали в бар пропустить по стаканчику, да там и оставались.

Я ни на минуту не забывал об Алине. Среди темнооких испанок, что не переставали виться вокруг нашей мужской компании, мне все время чудилась она; то здесь, то там мелькали ее глаза, густо подчерненные тушью, ссыпались с чужих плеч волны черных волос, таких же, как у нее. Не то чтобы я мучился и тосковал, но бывало, под утро, когда оставался один, вдруг хватался за телефон и, не получив ответа, отправлял ей длинные бессвязные письма, а как только просыпался на следующий день, тут же жалел об этом. Когда я думал о том, какого мнения она обо мне сейчас, мне становилось не по себе. Я не знал, что заставит ее забыть обо всем и снова быть счастливой рядом со мной. Наша безоблачная московская жизнь с Алиной таяла на глазах, и наши планы на будущее казались мне всего лишь несбыточной мечтой.

Когда через неделю я вернулся в Москву, меня охватили совсем другие чувства. В квартире все напоминало мне об Алине, и я не мог представить себе, как буду жить здесь без нее. Друзья наперебой расспрашивали меня о нашем путешествии. Где мы прятались? Почему не выходили на связь? Я не знал, что им сказать – почему-то в их присутствии наше расставание с Алиной казалось особенно абсурдным, невозможным. Они, пожалуй, не удивились бы, узнав, что мы тайком от всех расписались, но никто не поверил бы мне, скажи я, что мы разошлись. Я сказал, что оставил Алину погостить у сестры, а сам вернулся домой из-за работы.

Отсюда, из Москвы, наша ссора в горах казалась мне какой-то нелепостью, и вся эта поездка к сестре не более чем досадной ошибкой, которую мы оба допустили, она – настояв на ней, а я – согласившись. Я ясно ощутил, что не хочу потерять Алину и должен сделать все, чтобы она вернулась. На следующий день после приезда я написал ей обстоятельное письмо. Я просил ее об одном-единственном свидании. Неужели я не заслуживаю даже того, чтобы встретиться со мной и поговорить, писал я? Ответа не пришло ни на завтра, ни в следующие дни. Телефон ее не отвечал и, по-видимому, было нарочно отключен. Я не знал, вернулась ли она из Барселоны, и если да, где она станет жить, и на что. Она переезжала ко мне из съемной квартиры, которую снимала вместе с подругой, и вряд ли могла бы вернуться туда. Была еще квартира, в которой раньше жила сестра с семьей, просторная и полупустая, но Алина, я знал, не любила бывать там с тех пор, как семейство съехало оттуда. Возможно, она не хотела встречаться там с Мишаней, хотя он обронил как-то в разговоре со мной, что не живет там, а снимает для себя квартиру прямо напротив банка. Работы у Алины тоже не было, она уволилась с места секретарши какого-то скучного офиса, как только стала жить со мной. Реши она уйти от меня и оставить налаженную жизнь, ей пришлось бы начинать все заново. Как она собиралась делать это? Я не представлял. И не хотел представлять… И тем не менее, я начал поиски. Для начала съездил в квартиру, откуда когда-то забирал ее к себе. Как я и думал, там ничего о ней не знали, дверь мне открыл парень, который жил здесь всего месяц и слыхом не слыхивал о прошлых жильцах. К счастью, я нашел в телефоне номера двух Алининых подружек – она как-то звонила им с моего телефона и сохранила их имена. Номер первой, Кати, оказался недоступен, зато с другим мне повезло. Девушка по имени Лена сразу узнала меня, как будто мой номер тоже был у нее записан. Она странно разговаривала со мной, то невпопад хохоча, то намекая на что-то, и я в конце концов догадался, что она все знает про нас с Алиной. Я воодушевился – не иначе, я напал на след, и Алина была где-то рядом. В ответ на мои расспросы хохотушка лишь хохотала и увиливала от разговора так неумело, что только убедила меня в том, что изо всех сил старается не выдать подругу по ее же просьбе. Поняв это, я переменил тактику. Перестал мучить ее вопросами и сам пустился в откровения, признавшись, что страдаю без Алины, что люблю ее и готов сделать все, чтобы только она вернулась. Это подействовало. Хохотушка притихла и с интересом слушала мои излияния. Я уцепился за эту возможность и стал умолять о самой малости – передать Алине письмо, написанное от руки, и еще кое-что важное (я не знал пока, что именно). Она согласилась. Но не успел я обрадоваться, как она перезвонила и отменила встречу.

Я не сомневался, что это Алина отговорила ее. Может, она была сейчас там, с ней? Знать бы еще, где живет эта подружка, подумал я! И еще подумал о том, что по какому-то удивительному стечению обстоятельств я, сам того не желая, теперь веду себя как Мишаня – выслеживаю, вынюхиваю, ищу. Никогда я не был таким, а сейчас как будто заразился от него какой-то болезнью и нет-нет да и подумывал, а не нанять ли мне толкового детектива, который в два счета найдет для меня Алину? Но потом представлял, как какой-то чужой мужик в сером костюме станет следить за Алиной, ходить за ней по пятам, фотографировать ее, читать ее письма, прослушивать ее телефон, и клял себя за эти мысли; уж лучше я сам буду искать ее.

Как же я жалел, что не знал ее адреса! Я мог бы послать ей цветы, мог бы ждать ее у подъезда, ночевать у ее двери или петь серенады, да мало ли чего еще! Но она лишила меня и этой возможности. Я съездил на ее старую работу – вдруг она решила вернуться туда – но в офисе ее едва вспомнили. Долгими летними вечерами я слонялся по кафе и ресторанам, в которых мы бывали вдвоем, в надежде, что и она заглянет туда, но все напрасно. Бывали дни, когда я заходил в пять или шесть мест за один вечер; где-то ужинал, где-то выпивал, а где-то оглядывал посетителей в зале, делая вид, будто меня должны здесь ожидать, и, не найдя знакомого лица, шел на улицу и бродил до утра, пьяный, отчаявшийся, злой.

Так проходило лето. Я много работал, в исступлении схватившись за несколько дел сразу, и это отвлекало меня от мыслей об Алине. Но только днем. Ночами я не мог заснуть, все думал, все прокручивал в голове то, что произошло с нами, снова и снова пытаясь найти какой-нибудь выход. Я не мог свыкнуться с мыслью, что Алина никогда больше не вернется сюда, и все ждал, что она откроет дверь своим ключом и появится на пороге или хотя бы перезвонит. Мне было больно повсюду в доме находить ее вещи, но еще больнее было бы остаться без них. Пока ее вещи лежали на своих местах, я убеждал себя, что все наладится, и жил с ощущением, что Алина куда-то уехала и вот-вот вернется. Ночами напролет я вел с ней нескончаемые беседы, оправдывался, молил о прощении, спорил, объяснял, обещал. Иногда меня охватывала ярость. Черт возьми, думал я, разве я один виноват в том, что случилось? Ведь это она настояла на этой поездке, какие только варианты я ей не предлагал, но она и слушать не захотела! Это она просила меня, чтобы я сблизился с сестрой, постарался понравиться ей. В конце концов, это она отправила меня за ней в ту ночь! Разве моя вина в том, что она совсем не знала своей сестры и не предполагала, на что та способна?

Порой я обвинял Алину в жестокости. Если решила порвать со мной, то так и скажи, сердито рассуждал я посреди ночи, не в силах заснуть, а если надеешься вернуться, то дай мне хоть какой-нибудь шанс загладить вину. Не было ничего мучительнее неведения, в котором я жил. Уж лучше б мы встретились один раз, и она отчитала бы меня последними словами, думал я, в очередной раз ворочаясь в кровати и изнывая от бессонницы.

В конце августа вдруг позвонила Катя.

– Послушайте, – сказала она строгим и очень серьезным голосом, – не знаю, что у вас там произошло, но когда мне звонят шестнадцать раз за неделю, я привыкла перезванивать. Так что случилось?

Я рассказал. Она ответила, что была на море и ничего не знала о нас с Алиной, но обещала разузнать все и перезвонить. Я не очень-то на это надеялся. Сейчас поговорит с подружками и решит не связываться со мной, думал я, но ошибался. Она перезвонила. Голос у нее стал еще задумчивее и строже.

– Послушайте, тут столько всего, давайте лучше встретимся.

Когда она появилась в дверях кафе, я вспомнил, что мы встречались раньше. Я видел ее два-три раза, когда подвозил или забирал откуда-то Алину, и, кажется, однажды она была среди гостей на одном дне рождения, где мы были с Алиной. Лицо у нее было такое же серьезное, как и голос, взгляд серых глаз внимательный и умный. Не знаю, почему она взялась помогать мне, не послушавшись Алину, строго-настрого запретившей ей даже думать о том, чтобы приближаться ко мне. Возможно, из-за того что я успел поговорить с ней до того, как она пообщалась с Алиной, и она поверила в мою версию событий, а может, просто симпатизировала мне.

– Алина очень обижена на вас, – начала она с главного.

– Я знаю.

– Она сейчас в Греции. Вместе с двумя подругами. Они втроем поехали. На две недели.

Наконец что-то стало проясняться. Я узнал, что Алина, вернувшись из Испании, не захотела останавливаться в квартире сестры, как я и думал, а стала жить у одной своей подруги. Лето они решили пожить вместе, обе они собирались разъезжаться на каникулы и друг другу не мешали, а к осени Алина собиралась найти себе отдельное жилье. На какие же деньги, поинтересовался я? Кажется, деньги ей одолжила сестра. А осенью она собиралась выйти на какую-то работу.

– Скажите, вы знаете, когда они возвращаются из Греции? – спросил я.

– В начале сентября.

– А какого числа?

– Не знаю.

– Вы могли бы узнать для меня?

Она посмотрела на меня с сомнением.

– Пожалуйста! Я вас очень прошу… Понимаете, я хочу встретить ее в аэропорту. Буду встречать ее с букетом цветов. И с кольцом, – вдруг вырвалось у меня. – Буду просить ее выйти за меня замуж.

В глазах ее появилось нечто вроде уважения ко мне.

– Я не прошу у вас номера ее нового телефона. Не спрашиваю, где находится эта квартира. Я не хочу караулить ее у дома, не хочу надоедать ей, все это так пошло… Я хочу только одного – чтобы она вышла за меня.

Это подействовало. Мы договорились, что под каким-нибудь предлогом она выяснит дату возращения подружек и даст мне знать. Дальше дело за мной.

В душе у меня снова забрезжила надежда. Мой неожиданный план казался мне на редкость удачным. Я представлял, как удивится Алина, увидев меня, с цветами ожидающим ее в аэропорту, как в тот же миг она забудет обо всем и бросится мне на шею, как я открою перед ней заветную коробочку с кольцом, и это окончательно растопит ее сердце. То, что все это произойдет на глазах у двух ее подруг, тоже играло мне на руку. Лишь бы не передумала Катя, с волнением думал я. Поздно ночью от нее пришло сообщение. Сердце у меня подпрыгнуло от радости, есть же на этом свете умные девушки! В сообщении было указано третье сентября, номер рейса и приписка «желаю вам удачи». Ах, Катя, Катя, счастливо подумал я, танцевать тебе на нашей свадьбе!..

К третьему числу я подготовился так, как будто собирался ехать в загс, а не в аэропорт. Этому немало способствовал мой друг, как раз тот, благодаря кому я познакомился с Алиной. Он был свободен в эти дни – жена его с их маленьким сыном жила на даче у своих родителей, он должен был бывать у них каждые выходные и всякий раз в конце недели выискивал повод, чтобы остаться в городе по каким-нибудь делам. Узнав о моем плане, он стал горячо поддерживать меня и даже вызвался поехать со мной в аэропорт.

– Зачем? Я и сам справлюсь.

– Как ты себе это представляешь? – убеждал он меня. – Ты падаешь на колено, делаешь ей предложение, она соглашается, и тут ты говоришь, мол, постой тут с кольцом и с чемоданами, пока я пригоню машину? И пропадаешь минут на двадцать?

– Почему на двадцать? Я за пять минут за машиной сбегаю.

– Старичок, девушки этого не любят. А в твоем положении я вообще не советую рисковать. Мало что может случиться за эти пять минут? Вдруг она передумает? Тем более, подружки рядом. Нет, лучше так: ты делаешь предложение, одной рукой обнимаешь ее, другой берешь ее чемодан, вы выходите на улицу, а там к вам подкатывает автомобиль, ты открываешь ей дверцу… Вы садитесь, пьете шампанское – это обязательно, не спорь – ты целуешь ее в губы, и пока я, ваш верный слуга, качу вас по городу, ты рассказываешь ей, как умирал без нее, как любишь ее, ну и все такое. Кстати, может нам взять напрокат лимузин? Белый. Или розовый. Лучше розовый.

– Это уж слишком, – поморщился я.

– Поверь мне, они это обожают. Даже если твоя Алина будет сомневаться, подружки сами усадят ее в твой лимузин. Ни одна девушка не устоит перед мужчиной, который стоит перед ней с кольцом, букетом и лимузином. Это ж прямая дорога в загс!..

– Да не поеду я с тобой в розовом лимузине!

– Давай хотя бы мерседес белый возьмем.

По его совету я не только взял белый мерседес и купил шампанское, но и подготовил квартиру к приезду Алины – навел порядок, застелил постель ее любимым шелковым бельем, накрыл стол и купил свечи. Друг мой, сидя на моем диване и потягивая пиво, рассуждал о том, что неплохо было бы еще и украсить спальню воздушными шарами, желательно в форме сердец, на стене написать ее имя, а кровать усыпать лепестками роз, но я отказался, на это у меня уже не было сил. Зато он настоял на том, чтобы я надел костюм. Сам он тоже явился при полном параде, так что, когда мы в половине шестого утра прибыли в аэропорт – бравые, здоровые и разодетые – и встали в зале прилета рядом с вялой толпой встречающих и таксистов, на нас с удивлением поглядывали; нас двоих нельзя было не заметить, мы нарядились как на свадьбу.

Наконец объявили рейс из Салоников. Скоро появились и первые приземлившиеся, сонные и очумелые от бессонной ночи. Вот, кажется, и Алина. Я не сразу узнал ее. Она была в черном плаще, какого я никогда на ней не видел, длинные волосы висят на плечах, путаясь с ремешками от сумок, лицо уставшее и какое-то чужое. Быстрым шагом она прошла мимо нас, глядя куда-то вперед, за ней побежал, держа в каждой руке по чемодану, какой-то парень в рваных джинсах.

Я растерялся. Не ожидал, что она не заметит меня. И совсем не был готов к тому, что она будет с мужчиной.

– Давай, давай, пошел! – мой друг толкнул меня в спину. – Действуем по плану!.. Чего ты ждешь? Да что с тобой?! Это она! Давай, давай! Вперед!..

И я ошалело двинулся за ними.

– Алина!

Она обернулась.

– Ты?! Что ты здесь делаешь? – она стала растеряно оглядываться по сторонам.

Меня снова поразило, что она была не похожа сама на себя. Может, это из-за ночного перелета, мелькнуло у меня в голове?

Она не кинулась мне на шею и, кажется, совсем не обрадовалась мне. Ее черненые глаза с осыпавшейся с ресниц тушью потемнели и смотрели на меня с недовольством.

– А это кто такой? – кивнул я на парня в джинсах.

Она оставила парня и сделала шаг ко мне.

– Тебе какое дело? – с вызовом произнесла она.

– Он что, с тобой?

Она замялась, но взяла себя в руки:

– Да, представь себе! Со мной! А что?

– Как ты можешь? Мы же с тобой… Мы же еще не…

– А что? Что «мы»? Ты что, против? Ты что, следить за мной будешь? Как ты вообще здесь оказался? Что тебе вообще от меня надо?

В ту минуту я вдруг почувствовал, что мне ничего от нее не надо. Я вдруг увидел, что Алины, которую я любил и с которой прожил такое короткое и счастливое время, больше нет. Я смотрел на ее лицо, на ее огромные глаза и не находил в них того, что было раньше. Все в ней стало чужим, и сама она стала другой, мне не знакомой, как, наверное, и я для нее. Я видел, что в ее взгляде не было и намека на то, что в глубине души ей было радостно видеть меня или, наоборот, невыносимо больно, как бывает, когда вдруг встретишь в толпе родного человека, и сердце сожмется от воспоминаний; она смотрела на меня как на какого-то парня с улицы, зачем-то цепляющегося к ней, который не вызывал у нее никаких чувств, кроме неприязни.

Тут бы мне плюнуть, развернуться и уйти, но я не решился отклоняться от плана и вместо этого машинально протянул ей цветы. Она не пошевелилась и только сверлила меня глазами. Я, как и собирался, полез в карман пиджака, достал коробочку с кольцом и открыл ее. Набрав воздуха в легкие, хотел сказать что-нибудь, но слова не шли из горла. Не замуж же ее звать, подумал я про себя, теперь это было совсем не к месту. И в ту же секунду понял, что именно это я и делаю, хотя и без всяких слов.

Перед лицом у меня что-то мелькнуло, кольцо выпало из рук. Это Алина хлопнула меня по щеке, да так неловко, что я не сразу понял, что это была пощечина.

– И вещи мои верни! Кретин!.. Завтра я пришлю к тебе кого-нибудь за вещами!..

В то утро, когда мой друг мчал меня по пустой, еще спящей Москве на белом мерседесе, я впервые за долгое время почувствовал себя свободным. Я сам себе удивлялся. На душе у меня было легко, как будто все мучения этого лета в один миг покинули меня.

– Ну что, старичок, опять собираем вещи? Давай как в прошлый раз: я тебе помогаю, а ты за это звонишь моим и говоришь, что я тебе нужен на все выходные?

Я кивнул. Алина исчезла из моей жизни так же внезапно, как и появилась.

Назавтра мне позвонили. Мужской голос представился и сказал, что звонит по просьбе Алины и что готов подъехать в удобное мне время, чтобы забрать ее вещи. Я думал увидеть вчерашнего оборванца из аэропорта, но в назначенный час у подъезда припарковался бронированный джип, и ко мне вышли два здоровенных мальца в костюмах. Они в два счета сгребли ручищами картонные коробки, что я собрал, и прежде чем уехать, один из них достал из салона пачку каких-то бумаг и отдал мне.

– Что это?

– Михаил Владиславович велел передать.

Это были каталоги банковских услуг – Мишаня не оставлял попыток сделать меня своим клиентом.

* * *

Прошел год. Как-то в середине лета я оказался по делам в Камергерском. Было около пяти, город накалился от солнца и замер в безветренной пыльной духоте, но несмотря на это, Камергерский, как водится, бурлил разнородной публикой, сидящей за тесными столиками летних веранд. Времени у меня было достаточно, и я зашел в одно из заведений. С улицы мне показалось, что внутри там можно было найти место, но войдя в двери, я увидел, что ошибался, не было ни одного свободного стола. Я решил хотя бы выпить чего-нибудь прохладного, пускай и на ходу, и встал к витрине, где до меня дожидались своей очереди еще три-четыре человека.

Я разглядывал меню, написанное мелом на доске, и не проявлял никакого интереса к тем, кто стоял передо мной, если бы не одна беспокойная особа, которая все-таки привлекла мое внимание. Она крутилась и вертелась у меня перед носом и подходила так близко ко мне, что почти наступала мне на ноги. Когда она в очередной раз толкнула меня плечом, я оторвал глаза от меню и взглянул на того, кто не давал мне покоя. Меня встретила виноватая улыбка немолодого лица, и я не стал ничего говорить, приняв это за извинения. Однако улыбающееся лицо вдруг сказало:

– Не узнаете меня?

Если бы не ее голос, я никогда не узнал бы Лию, так сильно она изменилась с тех пор, что мы виделись. Мне показалось, она стала старше лет на десять. Лицо ее, как и тогда, без грамма косметики, было совершенно угасшим, утратившим былую свежесть и блеск, щеки и лоб приобрели болезненный желтушный оттенок, вокруг впалых век кругами лежали коричневые тени с заметной сетью морщин, и даже некогда ослепительные зубы не сверкали, сливаясь с желтизной лица; в коротких пружинистых волосах белела седина, взгляд когда-то сияющих глаз стал таким безжизненным и глухим, что, казалось, она была немного не в себе. Говорила и двигалась она машинально, как будто произносила заученные фразы и держала себя так, как всегда привыкла, и это еще ярче контрастировало с тем, как плачевно она выглядела. Одета она была проще некуда, на мой взгляд, слишком даже небрежно для своего возраста и для такого места, как Камергерский переулок в разгар летнего дня, – в джинсы, футболку с истертым от времени рисунком и глубокие закрытые туфли на плоском ходу, какие любят носить испанские синьоры.

Она пригласила меня присесть за свой столик. Пока я шел за ней, держа в руках наши напитки, я заметил, что она еще больше исхудала, иссохла, в фигуре ее не осталось ничего от плавной грациозности, которая была так ей к лицу.

– Что вы делаете в Москве? – спросил я ее.

– Живу.

Она сказала, что вернулась в Москву еще прошлой осенью и теперь живет здесь вместе с детьми.

– Но почему вы уехали? – удивился я.

– Вы же помните Мишу…

Из ее рассказа я понял, что Мишаня привел в действие свой план, причем самым невыгодным для нее образом: увез ее с детьми из Испании и, удерживая у себя ее паспорт и прочие документы, заставил жить здесь. Свои угрозы по поводу финансов он тоже осуществил, лишил ее собственных средств и выдавал только небольшие суммы на ежедневные покупки.

– Так что сами видите, – она показала на свою одежду, – даже на колготки приходится денег просить.

Говоря это, она вовсе не выглядела убитой горем. Ее странный вид тоже как будто не смущал ее. С непонятной мне бравадой она посмеивалась над собой и над положением, в котором оказалась по воле мужа. В разговоре она, как и раньше, часто улыбалась и обдавала меня долгими взглядами, но если тогда ее улыбка озаряла лицо и глаза пленяли своим мягким обволакивающим светом, то теперь в лице ее ничто не менялось, только морщины собирались у глаз, безжалостно указывая на возраст; все это скорее походило на ужимки стареющей кокетки, я почувствовал себя неловко. Мне показалось, она не вполне осознавала, что ее улыбка, как и весь ее внешний вид, удручающе поблекший, уже не производили того впечатления, что прежде.

Мне не терпелось узнать об Алине.

– А, – махнула она рукой, – Алина у нас как всегда. Опять влюбилась, опять замуж собралась, ничего интересного.

– Замуж? За кого?

– Да нашла себе одного… отельера, – она усмехнулась. – Надумал отели открывать, как будто без него в Москве этого добра не хватает. Алина бегает теперь, во всем ему помогает.

Я представил Алину, влюбленную в кого-то, как когда-то в меня, и сердце у меня заныло. Я быстро отогнал от себя эти мысли, сказав себе, что должен бы порадоваться за нее – хорошо, что она быстро забыла обо мне и что уже не одинока.

– Что ж, очень рад за нее, – произнес я вслух.

– Рано еще радоваться, – возразила Лия.

– Почему?

– Парень-то он вроде неплохой. Но… – она выдержала паузу, – женатый.

Она со значением посмотрела на меня, и я снова поразился ее пожелтевшим выцветшим глазам, к которым я никак не мог привыкнуть.

– Да еще эти его отельные «прожекты», из которых вряд ли что выйдет… А вы? Женились?

– Нет.

– Живете с кем-то? Ну, признавайтесь! Ни за что не поверю, что такой видный мужчина, в самом расцвете сил, страдает от одиночества!

Мне опять резанула слух эта избитая фразочка и тон, с каким она была произнесена. Не ждала же она, что я приму это за комплимент и стану рассказывать о себе?

– А что ваш… – я не мог припомнить имени.

– Манель? – тут она оживилась, как будто ждала, когда я спрошу о нем. – О! Прекрасно. Несмотря на все трудности, которые ему пришлось преодолеть ради меня.

Я был удивлен.

– Миша, конечно, сделал все, чтобы напугать его. Вы знаете, он это умеет. Так что пришлось нам с ним осторожничать. Первые полгода мы созванивались всего пару раз в месяц. Но надо знать Манеля, – как хорошая актриса, она сделала паузу и медленно отпила из чашки, по-видимому, для того чтобы дать моему любопытству достигнуть апогея. – Он из тех мужчин, что любят один раз и навсегда. Так что, уверяю вас, все эти Мишины угрозы не заставят его отказаться от любимой женщины.

Я даже не знал, что на это сказать. Она победоносно взглянула на меня и добавила:

– Скажу вам честно, я не теряла времени даром. У меня есть план. Я считаю, он должен приехать сюда, в Москву. Он пока сомневается, и его можно понять, другой на его месте не подошел бы ко мне и на пушечный выстрел после всего, что устроил Миша, но думаю, я смогу его убедить. Сейчас я как раз занимаюсь тем, что поднимаю свои старые связи. Думаю, я смогу найти для него парочку богатых клиентов, и как только первые заказы будут сделаны, дальше все пойдет как по маслу. Хорошая работа продает себя сама…

Она могла бы долго говорить об этом, но я встал, сославшись на то, что у меня была назначена встреча, и распрощался, попросив передать привет от меня Алине.

© Сергей и Дина Волсини, 2014.

Интервью

У главного героя – Алексея – существует прототип, чья история легла в основу романа. Здесь мы приводим интервью с ним, в котором он делится своими впечатлениями о романе и рассказывает о том, что осталось за кадром.

– Как вам читалось?

– Я вам сразу хочу сказать, что мне больше всего понравилось – вещи.

– Какие вещи?

– Вещи, которые я собирал, когда ушла жена, помните, в тот же день я познакомился с Алиной? С этого началась наша история. И закончилась она так же, я опять собирал вещи. Это отлично показано.

– Но ведь это правда?

– Да, да, в том-то и дело. Это правда, но я, например, не заметил этого. А когда стал читать – оба! А ведь так и было!

– Получается, что как только вы выносите из квартиры вещи женщины, с которой у вас закончились отношения, у вас сразу же начинается новая история.

– Получается так.

– А в тот раз было так же? Вы отдали вещи Алины, и… Что-то произошло? Была какая-то встреча?

– О! Дайте-ка подумать… А кстати, да. Кстати, была одна встреча.

– Да?

– Да. Но не такая, как с Алиной. В том смысле, что это не переросло в какие-то отношения. И не в тот же день. Но было дело, да.

– Значит, правило сработало?

– Получается, что так. Надо будет об этом подумать.

– Подумать, не порали опять выносить чьи-то вещи?

– Да, да! (Смеется). Именно об этом!.. Да нет, я шучу, конечно. Сейчас я не собираюсь ничего выносить.

– То есть сейчас ваша личная жизнь снова наладилась? Раз выносить ничего не надо?

– Нет, просто выносить нечего! (Смеется). Давайте лучше мою личную жизнь оставим за кадром, тем более, в ней сейчас ничего интересного.

– Хорошо. Давайте вернемся к роману. Тяжело было читать о себе?

– Нет. А это же не о себе. Во-первых, все это уже ушло из жизни, мне кажется, это все было очень давно. И потом, имена же другие. Так что я не воспринимал это так, что это обо мне. Просто читал интересную историю о ком-то. И было такое чувство, что, надо же, как из такой обычной истории получился такой классный роман! Мне-то казалось, ну история как история, самая обычная, была девушка, была любовь, собирались жениться – и потом, раз, и ничего не вышло. В принципе, обычная история, у каждого такая в жизни была, и не один раз, наверно. А здесь читаешь, и так забирает, просто Достоевский!..

– Как вы считаете, если бы вы не поехали в эту поездку, все было бы по-другому? Вы с Алиной поженились бы, как планировали?

– Я так и знал, что вы спросите об этом. И подготовился! Поэтому я так скажу. Я могу отвечать только за себя. С моей стороны все было честно, я на сто процентов был уверен, что Алина мой человек, что мы будем с ней счастливы. С моей стороны это были настоящие чувства. И настоящая ответственность. Как уж все сложилось бы, если бы мы не поехали, бог его знает. Но если брать меня, я бы точно сделал бы ей предложение. Я хотел этого. Я хотел, чтобы мы были вместе. И я был готов к этой ответственности. Потому что это только для девушки, когда ей делают предложение, это праздник. У нее свадьба, платья, все такое. А для мужчины это ответственность. И больше ничего, по большому-то счету.

– Ясно. А если предположить, что вы поженились бы до этой поездки, как, по – вашему, в дальнейшем складывалась бы ситуация с вашими новыми родственниками? Рано или поздно вы ведь все равно поехали бы к ним?

– Поехали бы, конечно, куда бы мы делись!.. Но я, знаете, что думаю… Я думаю, принципиально мы не смогли бы обойти эту проблему, все равно мы бы в нее вляпались. Просто, если бы мы уже были женаты, если бы подольше бы пожили вместе так, как мы жили в Москве, нормальной семейной жизнью, со своими традициями какими-то, с друзьями, если бы мы стали уже полноценной семьей, то когда бы мы поехали к родственникам, это было бы уже по-другому. Я просто в этом уверен.

– То есть вас уже невозможно было бы вот так легко взять и разлучить?

– Да, да. Потому что когда мы приехали, мы с Алиной еще не были, как сказать…

– Вы не чувствовали себя парой?

– Нет, парой-то мы себя чувствовали. Но не было такого, что мы стопроцентно вместе, понимаете? В Москве это было. В Москве и мы с Алиной понимали, что мы вместе, и все наши друзья, знакомые, все понимали это. Все догадывались, что мы, скорее всего, будем жениться, все ждали этого… Не то что я заявлял об этом, это даже не обсуждалось специально, просто всем это было и так понятно. А когда мы приехали туда…

– Вы оказались в другой роли.

– Да. Совсем в другой! (Смеется).

– В какой же?

– Я был как, я не знаю… Как какой-то непонятный парень, который чего-то там приехал зачем-то, чего-то хочет, не то знакомиться, не то свататься, не то просто с Алиной время провести… Никому до меня не было дела, никто не спрашивал меня, кто я, что я, как я собираюсь жить с Алиной. Все были заняты своими проблемами.

– Вас это смутило?

– Не то чтобы смутило. Я просто удивился. Потому что Алина преподносила мне все совсем по-другому. Так что я сильно удивился. Я рассчитывал на знакомство с будущими родственниками в таком, знаете, классическом варианте, когда тебя сажают за стол, и начинается допрос, на тебя строго смотрят, спрашивают, выясняют что-то, не верят, пугают даже! А тут…

– Ничего подобного.

– Вот именно.

– Вас это удивило. Но не заставило задуматься?

– О чем?

– О том, что, возможно, и в остальном в этой семье все не совсем так, как рассказывала вам Алина?

– Меня они, собственно, вообще мало интересовали. Я поехал только ради Алины. Она хотела, чтобы мы познакомились. Мы познакомились. Я понял, что они оба странные какие-то, что все не совсем так, как рассказывала Алина. Ну и что? Ну, так, значит, так. Такие они люди.

– Вы не почувствовали в этом никакой опасности для себя, для ваших отношений с Алиной?

– Нет, конечно. Это их проблемы. Я думал, мы разъедемся, и все. Они сами по себе, мы с Алиной сами по себе. У нас-то все отлично было на тот момент. Меня это никак не напрягало вначале. Вот единственное, что меня сразу напрягло, так это то, что мы с Алиной стали ссориться. Прямо сразу. Как приехали туда – Алину как подменили. Как я ни старался быть понимающим, спокойным, еще там каким-то, я не знаю, терпеливым, ничего не помогало. Она вообще меня перестала слушать. У нее как болезнь какая-то началась, серьезно. Какая-то одержимость сестрой и ее проблемами. Как будто, знаете, у Алины кнопка какая-то была, ее так – чик! – включили, и она обо всем забыла, для нее больше не было ни меня, никого. Только сестра.

– Хорошо, а если бы вы поженились и поехали в статусе мужа Алины, что бы изменилось? К вам было бы другое отношение? Или у Алины не включилась бы эта кнопка?

– Не знаю на счет их отношения ко мне. Может, изменилось бы, может, нет. Но я уверен, что Алина воспринимала бы все немного по-другому. А вообще, знаете, я хочу сказать, что главную ошибку я допустил сам.

– И что это за ошибка?

– Ошибка была в том, что я не сделал так, как хотел. Я с самого начала понял, что мне нужна своя машина. Я терпеть не могу, когда кто-то куда-то меня везет, когда я сам не за рулем. Любой мужчина меня поймет. А там тем более нужна была своя машина, потому что мы там жили как на необитаемом острове, ни людей вокруг, ни телефонов, ничего. И человек рядом абсолютно неадекватный, он же с оружием постоянно ходит… И мне сразу понятно было, что это ненормально…

– И что бы вы сделали, если бы была машина? Посадили бы Алину в машину и уехали?

– Естественно. И сделал бы это гораздо раньше. Однозначно, я бы не довел ситуацию до такого…

– А она бы согласилась уехать с вами?

– Вот этого я не знаю (Смеется). Может, и не согласилась бы. Но все равно, мы могли бы съездить во Францию, просто поездить по городкам вокруг. Главное, мы бы не сидели дома и не зависели от этих двух… проблемных. Пусть даже мы не уехали бы оттуда совсем, но я бы делал по-своему. Я бы решал, куда ехать, где останавливаться, и так далее. Тогда все закончилось бы по-другому. А так я сидел как в клетке, связанный по рукам и ногам. А эти двое втягивали и втягивали меня в свои проблемы.

– А если бы Алина не поддержала вас и не оставила бы сестру?

– Ну и что? Я бы сам уехал.

– И поссорились бы с ней?

– Ну, поссорился бы. А куда деваться?..

– В любом случае конфликта не удалось бы избежать?

– Нет, ну объективно, ясное дело, конфликт все равно бы был. Так или иначе. Женаты мы, не женаты, есть машина, нет, все равно. Но только, вы поймите, так бы мы поссорились из-за того, что я, ну не знаю, не поехал, например, на этот идиотский ужин. Или, там, развернулся вообще и уехал в Барселону, как вариант. А так мы поссорились, из-за того что я переспал с ее сестрой. Чувствуете разницу?

– Да уж!

– Вот именно. Так бы, понимаете, как бы мы там ни поссорились, я бы уехал и ждал ее в Барселоне. Мы бы встретились, она бы пообижалась на меня, я бы что-нибудь бы придумал, и все было бы нормально. Такой конфликт можно загладить. А то, что получилось у нас в итоге – уже нет.

– Что же помешало вам настоять на своем и найти машину?

– Ну как, что? Страшно же.

– Страшно?

– Ну естественно… Страшно. Я не хотел обидеть Алину. Хотел, чтобы ей было хорошо. Говорю же, мы стали жутко ссориться с самого начала. В книге это еще мягко сказано. На самом деле мы спорили постоянно, у нас практически не было моментов, когда бы мы, как в Москве, просто спокойно о чем-то договаривались, когда оба довольны. Такого практически не было. Так что если бы я стал настаивать на машине, боюсь, мы бы и дня с ней не продержались. Поссорились бы. Тогда я боялся этого. Не хотел. Это сейчас я задним умом понимаю, что лучше было бы сразу поссориться и уехать. Лишь бы не затягивать, не доводить ситуацию то того, что в итоге получилось. Любая ссора была бы лучше. А тогда я думал, что надо быть терпеливее. У нас и так ссора за ссорой. Алина вся на нервах. Я должен был сделать так, чтобы она успокоилась, чтобы она была довольна. И я делал… По идее, я сделал все, от и до, ровно так, как она от меня хотела.

– Включая и…

– Да, да. И это тоже.

– Вы считаете, Алина сама вас подтолкнула к такому финалу?

– (Вздыхает). Нет, ну естественно, я же, понимаете, не теленок, чтобы меня тянуть, там, и подталкивать куда-то…

– Но ее такое огромное желание, чтобы вы понравились ее родственникам, особенно сестре, сыграло свою роль?

– Ну да, сыграло. Это вообще, я считаю, главная причина всего, что произошло. Из-за этого «огромного желания» все и началось. Она же, понимаете, вообще не представляла себе, что это на самом деле за человек, ее сестра. Это в книге отлично показано. Там ничего не преувеличили. Именно так и было, она просто поклонялась сестре. А та в свою очередь, понимаете, Алину обманывала, не рассказывала ей многого, и так далее, и так далее. Алина же для нее была просто как наивный такой ребенок, которого можно и обмануть, и вообще ни во что не ставить… А моя ошибка, как я уже сказал, это то, что я путал одно с другим. Я старался подстроиться под Алину, старался не идти на конфликт. А на самом деле, конкретно в тех обстоятельствах это было ошибкой, которая дала такие вот печальные последствия.

– Надо было действовать.

– Да. Надо было брать все в свои руки. И не слушать Алину. И не бояться, что она не поймет, обидится…

– А как определить этот момент? Как понять, что все, стоп, вот сейчас уже нельзя действовать по-старому?

– Очень просто. Этот момент был, когда Алина стала вести себя по-другому. Мы ведь в Москве никогда не ссорились, и у нас не было такого, чтобы я не согласился с ней в чем-то или она прямо уперлась и ни в какую не соглашается со мной. Мы всегда легко находили решение. Она всегда так радовалась этому, она всегда говорила – с тобой так легко. А тут все это вдруг перестало работать. Я и так, и сяк, и один вариант предложу, и второй, и третий. Но Алина перестала меня воспринимать. Она сразу же заняла очень жесткую позицию – мы делаем только так, как удобно сестре, и точка. Я же говорю, это как кнопка какая-то, которую включили, и все. Я говорю ей что-то, а она смотрит мимо меня и вообще меня не слышит. С ней нереально было договориться о чем-то. Ее ничего не волновало, кроме того, что говорила сестра…

– Это и был момент, когда вам надо было что-то предпринимать?

– Надо было хотя бы понять, что не надо пытаться действовать так, как раньше. Это уже не работает. Это бесполезно.

– Вам тоже надо было проявить в тот момент определенную жесткость?

– Ну, не то что прямо жесткость… Но, наверно, настоять на своем надо было. Просто иногда девушки сами не понимают, что они делают. Алина, наверно, тоже не вела бы себя так, если бы понимала, к чему приведут ее старания… Хотя, мне кажется, она этого так и не поняла.

– А вы пытались бы как-то объяснить ей это, если бы ваши отношения продолжались?

– (Вздыхает). Попытаться-то я бы попытался, конечно!..

– Как бы вы вообще выстраивали отношения после этой поездки? Уже зная, что стоит за дружбой сестер? Вы бы возражали против их общения? Говорили бы Алине открыто о том, что вы думаете по поводу ее сестры?

– Раньше именно так бы я и делал, наверно.

– А сейчас?

– А сейчас нет, конечно. Нет… Зачем? Ну, это же бесполезно – объяснять что-то, когда человек не хочет этого видеть. Ты только станешь для нее врагом. И все. Больше ты ничего не добьешься.

– И как же быть в подобной ситуации?

– Я бы, наверно, делал бы так. Я бы, конечно, не запрещал Алине общаться с сестрой. Давал бы ей ездить к ним в гости, если ей хочется… Но сам бы больше в этом не участвовал. Если она хочет – пожалуйста, но только без меня. Вот и все. Только так я это вижу. И просто ждал бы, пока Алина сама не разберется, что к чему. Ей все равно придется разбираться с этим. Со мной или без меня.

– Что вы думаете о Лии?

– А что я должен думать?.. Волк в овечьей шкуре. Знаете, сказка такая детская была?.. Прикидывается овечкой, а ведет себя как шакал. Знаете, как ведет себя шакал? Если есть рядом сильный хищник, то он близко не подходит, стоит в стороне. Он нападает только на слабого. На раненого…

– Вы почувствовали что-то вроде удовлетворения, когда встретили ее через какое-то время уже в таком, прямо скажем, неприглядном виде? Что вы вообще почувствовали в тот момент?

– К тому времени у меня все уже как-то сошло на нет с этой историей. Так что ничего особого я не почувствовал. Наверно, была только такая мысль, что все это было напрасно. Что никто ничего от этого не выиграл. Даже она сама. У нее ведь ничего в жизни не поменялось. То есть вот человек взял, разбил наши отношения, испортил жизнь родной сестре, и все это непонятно ради чего?

– Вам больно об этом вспоминать?

– Да нет. Все уже прошло. Но больно было, да.

– Вам хотелось бы вернуть все назад и оказаться в момент до поездки в Барселону?

(Вздыхает). Если честно, меня раздражают такие вопросы. Вернуться назад… Зачем об этом думать, если это нереально? Все случилось, как случилось. Надо исходить из того, что есть.

– И последний вопрос. Что лично вы вынесли для себя из этой истории?

– Я вынес из дома женские вещи. Причем два раза! (Смеется). Если серьезно, эта поездка в горы для меня была как аттракцион. Есть «американские горки». А это такие «каталонские горки». Это был один из самых непростых моментов в жизни. Это трудно объяснить. Я все время был там на грани, и пару раз думал, что все… Сейчас я вспоминаю все это и думаю, хорошо, что я вообще вернулся оттуда. А по поводу того, что я вынес… Я понял, что надо прислушиваться к себе. Не доводить ситуацию до накала. Иначе будет взрыв. Главное, решения-то у меня всегда были. Но я не делал, как хотел. А делал, как хотели другие. Вот это, наверно, главное.

– А вы не думаете, что когда мужчина начинает поступать так, как считает правильным, он часто сталкивается с тем, что женщина его не поддерживает, что ей это не нравится? И она начинает настаивать на том, чтобы он жертвовал своими решениями? Начинает даже шантажировать – если ты меня любишь, делай так, как я тебя прошу?

– Ну так это и есть семейная жизнь. Надо учиться понимать друг друга. Находить варианты, которые устраивают обоих. Где-то ты подстраиваешься под женщину, где-то она. По-другому не получится… Главное, чтобы оба старались. Вот этого у нас с Алиной сделать не получилось.

© Сергей и Дина Волсини, март 2014 г.

Content

Сергей и Дина Волсини
Алина

Алина

Интервью