Максим Васюнов

Следы ангела

Часть первая

Повести, рассказы

Никодимово лето

Бояровы, дед с бабкой, с утра ждали своих. «Внука Илюшку на лето везут, первый раз от мамкиной титьки отрывают», – гордел Михаил Афанасьевич. «Даже и не вспомнит он о родителях-то, куда ему вспоминать, когда погода, бог даст, простоит как в прошлом годе, рыбалка, грибы, да лодка вон стоит на реке, будет, чем заняться!» Но деревенские подмечали – хоть и храбрился Бояров, да нервничал. Не та уже закалка, пусть и проработал учителем сорок лет в местной школе. Так когда это было, да и чужое – оно не свое. А тут если что – век не отделаешься, а век короткий уж, хочется прожить спокойно. «Ну, Бог даст, пронесет, парень вроде толковый, в городе все по секциям, по кружкам ходит, смышленый, вон деду коку открытку на юбилей сделал», – и бабка нервничала, да еще пуще, чем муж. Всё наличники красила, да забор зачем-то помыла накануне, да половики ранним утром два раза выбегала хлопать.

Вот зашатало по деревенской колее джип зятёвский, соседи вместе с Бояровым встречать вышли – оно ведь дело общее, когда внуки к своим на каникулы приезжают. Джип докатился до ворот, встал. Первой выбежала дочка, тоже учительница, но в городе; лицо строгое, глаза большие, волосы в косичку, сразу мать кинулась обнимать. Ох уж, эта сентиментальность городских – год о родителях не вспоминают, а потом бросаются на шею, словно на войну сейчас поедут. Зять – кабан кило, как пить дать, под сто пятьдесят – сухо пожал деду руку, тещу поцеловал, как семечку выплюнул, да пошел Илюше дверь открывать. Тут-то все соседи замолчали, даже курицы кудахтать перестали, дите этого никто еще здесь не видывал. А на кого похож? А во что одет? На вид хулиган, или как все? – и стар и млад на носочки встали, заглядывают за джип-то…

Илюша выбежал из машины, как ошпаренный, и сразу бабку Анну целовать полез – ну, мать настропалила! Потом уж к деду подошел, руку протянул по-взрослому. «На деда-то и похож больше всего», – вынесла заключение соседка Зойка, пьяница лет шестидесяти, – «Волосы вон сызмальства седые, да нос якорем, глаза шибко, что бабкины, а так Афанасьевич вылитый, как две капли, ага».

– Ну, Илья, готов как человек пожить? – спросил дед. Илья смялся, глаза беспомощно забегали по родителям.

– Да готов, пап, готов, с зимы все ждал, удочку вон на майские выпросил, – запричитала дочка. Верно, вся в мать пошла, и голос точь-в-точь как у Анны по молодости: – Илюш, доставай одежду.

Илья снова заерзал взглядом, нехотя пошел к кузову.

– Да ладно, чего парня мучить, занесем сами одёжу-то, – подсуетился дед.

– А ты, папа, не балуй его, не балуй, пусть сам вон хоть удочку свою возьмет. Илья, ты где там?

Илья, глядя исподлобья на деда, подбежал за удочкой. Но тут бабка ее и перехватила.

– Ой, новомодная какая-то, небось, не одну тыщу стоит? – прикинула баба Анна.

– Пять семьсот, со скидкой, – доложил радостно Илюша.

– Ой, так и никакой рыбы с имя не надо, – отмахнулась бабка и обхватила удочку покрепче.

Илюшу в дом пустили первым, за ним бабка зашла, потом дочка, зять и дед с чемоданом, да и кошка Мили – как в сериале-то, помните, девка была шебутная, в честь нее назвала старуха – так вот, и Мили тоже заскочить успела. Дверь глухо захлопнулось, соседи зашаркали по своим сторонам.

Дочь с зятем гостили недолго, у них путевки уж куплены, завтра вечером в Италию улетают, два часа чаю попили с шаньгами бабкиными и укатили. Стал Михайло Афанасьевич внуку дом показывать, да куда выход, да как печка устроена, да где аккуратно вставать надо, чтоб в голбец старый не провалиться.

Больше всего Илюшу иконы привлекли на комоде, да и не в иконах дело, а в фотографии необычной – она промеж образов стояла, и не было на ней ничего – только стены кирпичной кладки и облачко какое-то. Ну, Илья и ухватил детским глазом.

– Деда, а что это за облачко? – И так любопытно спросил Илюша, что деду это шибко понравилось.

– А это, сынок, у нас фотокарточка особая, отца Никодима, царствие ему небесное, ангела нашего – дед перекрестился на фотографию и секунды три постоял, посмотрел, потирая ладошкой выбритый накануне подбородок. – Ну, а ты-то в церкву ходишь, родители водят?

– Водят! – мальчик обрадовался, что деду угодить ответом может. – Деда, а как это – фотография ангела, что ли, получается? – Илья смотрел своими широкими мамкиными глазами то на деда, то на ангела, в его лице белом-белом и во взгляде чистом незамутненном ну, такая взрослая заинтересованность читалась! Сам Михаил Афанасьевич с таким видом даже новости о пенсии не слушал, а тут мальчишка! А ведь похож на меня, правда, – присматривался дед к внуку.

– Так ангела-то и получается фотокарточка, верно. – Дед все всматривался в глаза Илюши, пытаясь понять, а нужно ли об этом мальчишке-то двенадцати лет говорить.

– Деда, а ты ведь мне расскажешь? – достал врасплох мысли Михаила Афанасьевича Илья.

Что тут делать было, до ужина еще время оставалось, да и почему не рассказать историю их: и о деревне в ней все есть, и о человеке хорошем, и о церкви главное. А о церкви – знамо дело – никогда не лишне детям рассказать.

Михаил Афанасьевич сел на табурет у комода, на котором иконы-то с фотографией ангельской стояли, а внука напротив – на кровать деревянную с панцирной провалившейся сеткой посадил. И начал – не суетясь, не торопясь, мудро вздыхая, как только старики в деревне-то и умеют.

– Никто не знал толком, откуда отец Никодим приехал, говорили, будто видели, как он на лодке приплыл к нашим берегам: высокий, здоровый, борода чернющая, волосы жиденькие в косичку, не ряса если, то вовсе как китайский монах, по телевизору-то коих кажут – ну, ты видел.

Приплыл, значит, и пошел сразу к храму нашему Георгия Победоносца. А тогда, это начало девяностых, храм разрушенный стоял, а когда-то, сам еще помню, огромный был храм, красивый, белый, трехпрестольный, один из лучших в районе считался, все сюда молиться шли. До сороковых годов аж работал, потом и до него добрались, кинотеатр сделали, да склад, но к девяностым и этого ничего не осталось. Стоял наш родненький без кровли почти, да без окон, фрески местами проглядывали сквозь побелку-то, да и какая побелка там? Одни стены кирпичные остались, да и те шпана исписала, но все-таки фресочки кое-где проглядывали, дело святое, чего уж. Да что я тебе рассказываю, ты, небось, и не знаешь, что церкви-то у нас закрывались по Руси, но потом, Бог даст, все поймешь, не осудишь уж буде, всякое время-то было.

Так вот, я и рассказываю – приехал наш батюшка и прямой дорогой – к храму, к его скелету, то есть, к стенам порушенным, а по пути к нему как раз домик стоял, мы старухам нашим срубили, чтоб молились, они уж сильно просили, они там молельню себе обустроили, да и батюшка к ним одно время все приезжал какой-то, службы вел даже. И вот идет мимо этого домика-то батюшка и слышит «Царю небе-сно-му» поют, да и зашел: ох, ты, Господи, а там полторы бабки, все уж в пол дышать, а на стенах иконы – все из календарей каких да книг старых вырезаны, изолентой синей по краям, вроде как рамки, обклеены. Свечи – мы из города привозили – в руках держат, да поют. Батюшку увидели, так и сели, испугались мальца, задребезжали: «Ой, батюшка, что ли к нам? Ой, а у нас и к столу ничего не собрано, хоть бы предупредили, ой, а обращаться к вам как?»

Отец Никодим не отвечал, все глядел умилительно на иконы, да на старух, да на свечи, воск-то весь по рукам их тек, на пол капал.

«А вы на службу, что ль? Или как?» – волновались бабки. «Навсегда!» – тихо ответил батюшка, молящиеся даже не расслышали. «Навсегда, говоришь? Так это, мы и рады только, а то у нас отец Виктор служил наездами, да, говорят, ушел он из церкви, да что правду говорят, или брешут?» Эх, русские бабки, в одном предложении обо всем на свете.

«Не брешут, не брешут», – отец Никодим, наконец, переступил порог, а то так и стоял в сенях. Пошел сразу в угол комнаты, там подсвечник стоял весь в пыли, медный, высокий, бабки его берегли на праздники всё. «Так, ой, жалко-то, отца-то Виктора, хороший был батюшка», – вздыхали старухи. «Хороший, да только верил мало», – пробурчал отец Никодим и взглянул резко сразу на всю свою дряхлую паству, – «Ну что же, бабульки вы мои, пойдем, послужим?» – «Да куда ж то это?» – руки-то у всех так и развелись, как у чучел в августе. «Куда куда, в храм! Что по углам-то служить, когда Дом Божий пустует?»

А дом-то Божий, я тебе говорю, сынок, уже давно пустовал, туда только козы иногда заглядывали, да местные парни девок тискать водили, прости Господи, да водку пили, безобразничали, словом. А почему туда? А потому что красиво там было, вид такой из окон да из дыр дверных открывался на долину с рекой – что ты! Храмы-то всегда на горе строили, где в селе самое место высокое было – вот там и ставили церкви. Ну, вот еще лет триста назад, когда Малиновку-то нашу основали, видать, тоже и порешили, что на сем месте высоком храму быть. С горки-то этой весь шар земной увидеть можно, а река как красиво петляет до самого до горизонта по обе стороны! Когда все зелено, или по осени – загляденье, нигде не увидишь чудо-то такое! Одарил нас Боженька природой! Да и храм – чего уж тут скромничать – всегда пышный был, на карточках вон старинных, прям глаз радуется, покажу потом, напомнишь так. Это уж потом к девяностым, когда и кинотеатр разобрали, и хранить нечего стало, он свое боголепие-то немного поутратил, и даже – веришь, нет – вид уже не такой чудный из окон-то его открывался. Ну да чего там, забулдыжникам нашим все в красу было…

Вот и в тот-то день отец Никодим порог-то переступил храма, а там кодла сидит, человек восемь, все местные, пьють, заразы, да курят, костер разожгли, а мусору кругом – как на свалке, ей богу. Нехристи, что с них взять.

Отец Никодим вроде как сначала и глазом не моргнул на прихожан-то этих, слышь, поволок сквозь свалку-то подсвечник, что в молельне взял, до середины храма дошел, встал напротив того места, где иконостас раньше стоял, шептать молитвы начал.

А кодла-то сидит, глазами хлопают, интересно. Забава им – живой поп пришел, это ж надо! Ну, бабки на них, ясно дело, зашипели – убирайтесь, проклятые, не видите, батюшка к нам приехал, может, хоть страху на вас когда нагонит, давайте уматывайте. А те уж под этим делом, ну, выпили, и с места не трогаются, всё ухмыляются, да гогочат. Тут батюшка на них и зыркнул строгим взглядом, добры бы люди сразу струхнули, а этим хоть бы хны, да еще кричат ему: мол, ага, так от твоего взгляда-то мы все и обоср… ох, прости Господи, кричат, мол, давай пой и не оглядывайся, или чо ты там приперся делать. Ну, отец Никодим перекрестился, голову вверх задрал, осмотрел своды, да небу, купола-то, видишь ли, тогда ж не было… да небу, значит, моргнул, ну и – как бабки рассказывали – пошел быстро на костер. Пацанье-то так и вскочили, думали – сейчас их выкидывать начнут. А Лешка рыжий, за рекой живет, тогда ему лет восемнадцать стукнуло, первый олух на деревне был, так тот прям так и ляпнул батюшке: «Ты поп, – говорит, – только подойди, я тебе вмажу сразу», – ну и, оскорбил его еще как-то, это Никодима-то, ангела-то нашего! А тот, вот не я говорю, бабки рассказывали, встал как вкопанный и вцепился взглядом за этого Лешку-то, и смотрит на него, как сквозь душу ему, и говорит чуть погодя: «А ты бы, Алексей, домой шел, сестра у тебя скоро преставится, – это помрет, значит, – ты бы, – говорит, – простился с ней, все-таки она тебя вскормила».

Леха, да и все другие, аж дар речи потеряли. Ну, допустим, имя батюшка мог краем уха услышать, когда в церковь вошел, пока сыр бор, но откуда про сестру-то знал? Она ведь, бедная, в те дни и, правда, маялась, болезнь нехорошая у нее была, не для твоего светлого знания, да и, правда, она ж Лешку-то кормила вместо матери, пока мать все на вахты по деньги ездила. Ну, не мог обо всем этом пришлый человек знать, только местный, да только местным-то отец Никодим не был никогда – признали бы сразу бабки, они-то по этой части профессорши. А отец Никодим-то еще Лешке чего сказал: «Друзей своих пошли могилу копать, а то послезавтра дожди пойдут, быстро развезет всю дорогу на погост, послушай меня».

Тут уж и вовсе дрожь по всем побежала. А еще факт, бабки говорили, как сказал то батюшка про погоду, то тут сразу закапало на них с неба дождем – крыши-то не было, а где была – та худая. Но это уж бабки мистику нагоняют, ничего, поди, не капало, но вздрогнули, будь здоров, тогда, это точно! Леха так и пошел вон из храма – белющий весь, вот как занавески на окнах, за ним и кодла его потянулась, все, значит, обомлевшие, ага.

В тот же вечер сестра-то и умерла у Лехи, схоронили ее недалече от моих-то родичей, и еле успели закопать в земельку, тут-то дождь хлынул, каковых еще не бывало, как сейчас помню, земля с водой смешалась. А батюшка-то Никодим в храме до ночи молился, дождь как из шланги, а он стоит, молится, читает акафисты, и свечи-то горят, не тухнут под дождем. Сам видел, что не тухнут.

Вот так и заявил о себе отец Никодим, так и познакомились с ним местные. Ой, а что дальше-то было, так это хоть житие пиши.

Он, значит, батюшка-то, ага, с нашими знакомиться сразу начал, да и после того как про сестру-то Лешкину провидел, к нему мал по малу люди сами потянулись. Не то, чтобы к Богу сразу все потянулись, или на службы ходить стали, но на улице то и дело спросят чего у отца, посоветуются – у кого муж пьет, у кого ребенок болеет, у кого мать при смерти – на кого, вот, помолиться и свечку кому ставить? Храм помаленьку заделывать стали, ну пока токмя фанерой окна забивали, да на крышу шифер, какой был, накидали, все теплее. А уж и благодать, то, какая была уже тогда! Зайдешь, особенно на вечернюю-то службу, все как в дымке синей под куполом, да над амвоном, и дымка эта все ниже, ниже, пока до самых до свечей не спадет, а огоньки ее как будто отгоняют, подпаливают края дымки той, и от того она как волна, и шипит время от времени – будто плавится воздух, и в том месте, и правда, видишь, как свет и темень борются. И смотришь, бывало, на этот вроде как поединок, да еще свечку поставишь и молишься за свет. А когда людей-то побольше, так и вовсе радостнее молиться, потому что пока люди в церкви есть – свету всегда быть, и тьме никогда не потушить его, вот что я скажу тебе, Илюшенька…

Ну вот, значит, обжился батюшка немного, там, где молельня была, там ему и отвели помещение для проживания. До зимы и то ладно. Все ждали пока глава наш с отпуску вернется, что скажет, куда определит. Ну, да все и так знали – здесь и оставит квартировать отца Никодима, токмя утеплит, выделит деньжат на это, никуда не денется.

Первым-то делом, с кем отец Никодим из местных сошелся – это с Гришкой. Афганец, воевавший, не одну точку горячую прошел. Он по соседству с молельней жил, баня у него была, так он отцу Никодиму и предложил сразу ей пользоваться. Гришка-то он вообще один жил, жена уехала от него с детём в город, пил он много, а как выпьет, кидался на нее: то черта в ней какого увидит, то еще что померещится. Да и на людей кидался, как выпьет, ага, с ним и не связывался никто особо. Но мужик был на все руки, чего греха таить, и баню мог срубить, и печки клал, и теплицы ставил. Если бы не пил – золото, а не мужик, в школе у нас, помню, все ворота футбольные мастерил, любили его дети, он им всё про войну рассказывал, про Афганистан. С ним-то батюшку и видели поначалу чаще всего, никто не понимал сначала, на чем это они поладили – вроде как один грешник, а другой праведной живет жизнью, это потом выяснилось, что им было о чем поболтать…

Гришка-то, значит, и стал с отцом ходить первое время по селу, знакомить его с нашими. А знамо дело – на пороге держать батюшку негодно, все в дом звали. Ох, и навидался в ту пору он, бедный, представляю! Ведь что не дом, то муж пьяница, а то и хлеще – и муж, и сыновья старшии. А это что значит? Тебе не понять, сынок, тебе повезло с семьей, а вот, представь: нет у тебя ни игрушек, ни телевизора даже, и каждый день папка твой пьяный, мамку обижает, а мамка, если сама не пьет, то ревет, да скандалит, а если еще братья у тебя да сестры есть – то им тоже достается. От папки сначала, спьяну-то все любят повоспитывать да строгости навести, а потом и мамка добавит – когда мужик-то бабу доведет, она уж и детей не щадит, ты что! Злость-то – страшная сила, она и вспыхивает быстрее, чем доброе-то чувство. И вот, в каждом доме почти тогда так и жили. А в каком нет пьяниц, так в том старики, значит. И у них, одна беда, сыновья пьющие. В ту пору-то вроде только наш дом, да дом Филатовых, особняком держался, мы выпивать, конечно, выпивали, чего уж тут, но не запоями. Это значит не каждый день. Работа была постоянная у нас, она-то и держала, а мужики чего, временными заработками тогда перебивались, вот и злоупотребляли. Да и сейчас это не редкость, чего уж говорить.

Я к чему рассказываю-то? Вот, значит, ходил-ходил по домам батюшка, кого молиться учил, кому иконки дарил, кому из Писания чего расскажет, кому про грехи растолкует, об алкоголе, понятное дело, много говорил, все слушали; кто не слушал, тот посылал куда подальше – и такое было, мол, поп, иди отсюда со своими учениями, без тебя тошно. Но батюшка не обижался, а иногда хитростью брал, просил в церкви помочь чего-нибудь поделать, мусор убрать там от шпаны – его месяца два вывозили, все никак не кончалась свалка, – или просил двери поставить, да рамы какие, или иконы просил на ночь к нему в домик занести – не оставлял тогда еще в церкви-то, боялся, пропить те же мужики могли за милу душу… Так вот, за разговорами – пока мужики помогали ему – батюшка с ними по-свойски и заговаривал о том о сем. Вроде и ни о чем, да только потом многие говорили, что как будто душу на место вворачивал, сразу на раздумья тянуло. Да только к вечеру все равно все к цыганам шли, брали по пол-литра и заливались, и над душой и над словами отца Никодима только и усмехались.

Батюшка сразу понял, откуда бодяга в деревне берется. Бодяга – это вроде как водка, только не настоящая, дешевая, и с нее люди понемногу травятся, а потом и вовсе вымирают. Ну, как тебе объяснить, Илюша, это вот, как если молоко разбавить водой из лужи и продавать под видом молока. А цыгане-то те, что наше-то село гадостью этой снабжали – будь она неладна, столько душ погубила – они к тому времени лет уж пять как поселились у нас на окраине. Это вот, когда вы въезжали в село, так по леву руку их дома раньше стояли. Хозяйство они тогда развели, будь здоров, хоромы отстроили – ты что! Лучше всех жили! К ним мужики как за хлебом каждый день ходили, и не по разу. Да и не только окаянную эту продавали они. Они же парней наших на наркотики подсадили, человек шесть мы в те годы схоронили. Те, кто в город не уехал из молодых, те то и дело к цыганам захаживали. Где подзаработают, подворуют, деньги появятся – к ним за этим делом сразу. Кто просто баловался иногда, а были те, кто каждый день, как мужики водку, брали. Нет уж никого из тех, кто наркоманом-то стал в итоге. Вовка Белозеров, Натальи Ивановны, директора школы сын, в восемнадцать помер, Санька Крюков в семнадцать, а брат его двоюродный так и вовсе прямо на крыльце у цыган откинулся. Весь пеной белой истек мальчишка, ох, страшное дело. А милиции хоть бы хны, да и не видали мы в ту пору милиции никакой, а какую видали, так только у ворот цыганских если. И они к ним приезжали за покупками-то, сволочи.

Батюшка и сам в милицию обращался по поводу цыган, а там только обещают, говорят: все знаем, расследование проводим, мол, не суйтесь. Да и сам отец Никодим с цыганами сколько раз заговаривал, а заговаривал-то необычно, тоном, каким от него никто и не слыхивал, жестко так говорил, как только и нужно с нелюдями. Вот, веришь, нет, лаял на них так, будто чертей из них выгонял, всем вокруг страшно становилось. Да и дома он у них бывал. А они проклятые ему все в церковь деньги несли, да иконы дорогие, они вроде как тоже нашему-то Богу молятся, иконы-то он их брал, а деньги нет, один раз даже сжег пачку денег цыганских, при них прям и сжег. «Вы, – говорит, – что хотите? Прощенье Божье купить?» – «Да на благое дело, на царствие Божье, – клялись цыгане, – Ты нас знаешь, мы люди честные, и без Бога никуда мы». – «Молиться молитесь, но деньги свои мне не давайте, на души погибших от вашей заразы искупления не купишь, все сами понимаете, не дураки».

Цыгане спорили сначала, да потом умолкали. «Вот то-то и оно, не будем в храме ругаться», – говорил он ласково. А вне храма, я уж тебе говорил, как он лаял на них.

И вот однажды, смотрим мы, отец Никодим из дома вышел без рясы, в штанах черных, да в рубахе какой-то, застегнутый весь. И Гришка, афганец, майку свою полосатую напялил. Сели на паперти, о чем-то кумекают, потом зашли в храм, помолились коротко, да пошли по дороге как из деревни. Ну, мальчишки за ними, посмотреть, куда это поп с Гришаней вырядились. А те прямиком к цыганам. Дело ясное – и этих греховники соблазнили, пацаны аж присвистывать стали от удивления, Гришка-то понятно, чего с него взять, но батюшка-то – все разговоры его о грехе тьфу, получается? Да и побежали по родителям – новость-то сообщать, что отец Никодим цыганам продался, а мужики-то, как услышали, сразу поняли, чем дело пахнет, кто посмелее – побежали сразу к хоромам-то. Да и я услышал от соседей когда, тоже бегом туда.

А отец Никодим, это уж потом Гришка рассказывал, как к цыганам-то вошел, так сразу и принялся там все громить, бутылки все поразбивал. Ну, на него, конечно, давай прыгать тут же цыганята, черти, взрослые-то стояли сначала, как столбы, понять ничего не могли. Парни цыганские крепкие, в глазах костер, в кулаках силы немеряно, да только отец Никодим с Гришаней всех их быстро растолкали, распихали, и – дальше громят… А у цыган там целый завод, и чего только нет, и бодяги этой ящиками, и порошки, и шприцы, и чего только еще нет, все открыто, ничего не боялись барыги-то черномазые. Батюшка-то наш и потоптал все, да в печку позакидывал. Тут уж, ясно дело, и взрослые очнулись, договориться сначала пытались – они все договариваться страсть, как любят – говорят, мол, видим, что ты не батюшка вовсе, а, видимо, из городского отдела прислан, уважаем тебя – сколько денег хочешь? Тут батюшка – это Гришка все рассказывал, не я выдумал – и говорит цыганам, что да, не как священник я к вам пришел, но и не мент я. Как простой мужик пришел, который Афган вдоль и поперек исколесил и столько этой наркоты пожег, и стольких поубивал за нее, да и похоронил стольких ребят из-за порошка этого окаянного, что им, цыганам, теперь здесь жизни не даст, так что, де, убирайтесь по-хорошему. Вот что сказал, понял, да?

Тут-то цыгане и завопили – они все барыги-то, когда силу чувствуют, вопят как дети малые. Да больше от страха тогда-то заголосили, поняли, что договориться с русским мужиком Никодимом не получится, и что денечки их бизнеса сочтены. Голосят, голосят, а Гришка видит краем глаза – старшой у них под кресло полез куда-то, да только и успел подбежать к нему, да ударить, а у того в руках пистолет был, ровно Гришка успел его огреть, секунда в секунду, а так бы и стрелять небось начал. Ну, тут цыгане видят – старшего уж в расход пустили, терять нечего, все стенкой и лезут на наших-то. А те, знай, отбиваются.

Мы к этому времени уж подбежали, помню: на нас прям из окна цыган вылетел, ревет, как пятиклассница, весь в крови, а в доме шум, все бьется. Мы в дом, помогать, ага, а там чего уж помогать-то? Отец Никодим с Гришкой уж и выходят, кровь стирают с себя, им, ясное дело, тоже досталось. Хозяева вслед только и орут, что убьют, зарежут, проклинают.

«Вы чего, мужики?» – наши-то спрашивают у Гришки с батюшкой. «Да ничего, молодость вспомнили вот с братишкой», – это Гришка отвечает. «Я вам так скажу», – это уже отец Никодим, – Я так вижу: дома цыганские сгорят сегодня ночью». Громко так сказал, чтоб цыганам слышно было. «Но мы с вами тут не виноваты. А то, что вы прибежали, – а тогда человек восемь прибежало мужиков, – за этот порыв зачтется вам. А теперь по домам идемте, нечего тут антихристам глаза мозолить».

Разошлись.

Понял ты, нет, батюшка-то наш воевал! Потом уж Гришка рассказывал, что отец Никодим в ВДВ служил, капитаном, позывной у него был Фарисей. Гришка, когда был на афганской, слышал, говорит, легенды все ходили о каком то Фарисее, мол, жесток был настолько, что за его голову сто тысяч долларов мусульмане давали. Во как! Да только на войне Гришка с ним не виделся ни разу, а вон оно как вышло-то, где пересеклись. Может, и выдумал Гришка, или додумал чего, но это уж неважно, теперь другие легенды про Фарисея ходят, о его значит служении не Родине, а небу. Понимаешь, какая штука?

А дома цыганские в ту ночь и правда вспыхнули, по всей деревне пепел летел, все у них подчистую сгорело, сами-то барыги ушли куда-то, слухи ходили, в Лебедке осели, это за сто километров отсюда. К нам, Слава Богу, носу больше не показывали. Но отомстить один раз пытались. Я вот думаю – может, и не их рук дело? Да как не их! А кому больше-то? Да и случилось это как раз через неделю.

Бабка Анна пришла, села осторожно на кровать, вопросительно посмотрела на мужа.

– Да я про отца Никодима рассказываю, Илюшка вон фотокарточку увидал.

– И то дело, я за него каждый день молюсь, да все молимся за него, церковь-то нашу он отстоял, да и мало что ли добра-то сделал в тот год, послал же Бог нам ангела, это явно Куделиха, бабка моя богомольница, вымолила нам его на покаяние… – Она и больше бы наговорила сейчас, но только дед ее обрубил – приревновал, может, что внимание внука на себя обратила.

– Баба, а как цыгане отомстили? Деда говорит – они отомстили как-то?

– Да не смогли они, тут Боженька чудо явил… – У бабки глаза просияли, и морщинки от них – как дождики новогодние по лицу. Помолчала она немного, что-то помекала, как бы слова подбирая, но сыграла женская мудрость: – Ой, да чего я буду в разговоры ваши мужские лезть, деда вон тебе все и расскажет, а я пойду, блины заведу. Да и вы бы шли хоть в огород что ли, чего дома то сидеть, дед? Иди внуку хоть журавля старого покажи…

– Ну, закудахтала, старая, – взъелся было Бояров, но быстро остепенился – все-таки внук рядом. – А то и, правда, пойдем Илья хоть за огород сходим, пока солнце не ушло.

И пошли дед с внуком на улицу.

– Ты мне, отец, воды наноси вечером, а то кадушка пуста совсем. – Успела крикнуть вдогонку бабка.

Михаил Афанасьевич с мальчишкой миновали небольшой двор с баней и высокой конюшней за ней, прошли сложенные вдоль забора дрова – поленницей это в деревне зовется, а за поленницей-то у Бояровых как раз вход со двора в огород был.

– Вот, внучок, сейчас я тебе покажу, где твои любимые помидоры с картошкой растут, а то ешь, а, небось, не знаешь, чего откуда берется…

Огород у Бояровых был небольшой, но вмещал в себя целый райский сад. Половину площади занимала картошка – ну, это в русских огородах дело обычное – а как же, скольких она, родимая, от голоду-то уж спасла за один только двадцатый век. А на той половине, где картошка не росла, стояла высокая теплица с помидорами да огурцами, рядом раскинулась грядка с капустой, еще грядка поменьше – с морковью, и еще несколько маленьких – под зелень разную, кабачки, да клубнику.

Сотки были огорожены деревянным, с признаками первой гнилости, забором, хотя от ветхости его отвлекали внимание кусты смородины, малины, жимолости, крыжовника, и пара невысоких яблонь, посаженных скорее для красоты, чем для урожая – ведь в этих местах яблоки доспевать не успевают: какие к лешему яблоки, когда по сентябрю уж морозы стукают.

– Вот, а за забором-то у нас овражек небольшой с журавлем, пойдем, покажу достопримечательность-то нашу.

Дед безошибочно нашел не прибитые доски в заборе и, отодвинув их, пропустил внука вперед, затем и сам прошмыгнул на волю. А за огородом-то у Бояровых был небольшой холмик, он как Эверест возвышался над огородами – хоть ставь на нем сторожевую башню, и стреляй из нее по воробьям, что смородину ту же обклевывают; а под холмиком начинался глубокий и широкий овраг, здесь когда-то замыкалась местная речушка, но уж высохла давно, никто и не помнит, как ее величали.

С той стороны, откуда когда-то по оврагу текла река, теперь наплывал на деда с внуком закат – легкие оранжево-розовые облака сползали на поляны и на озеро. Озеро хорошо проглядывалось с холма – синее, прозрачное, бесцеремонно забравшее в свое отражение все вокруг – даже нависающий над ним лиственный лес и небо с закатом.

– Красиво? – хвастливо спросил дед.

– Ага! – протянул Илюша, но на том решил и кончить с созерцанием, другое сейчас его занимало. – Деда, а ты расскажи про цыган, как они отомстили?

– Расскажу – куда деваться-то – коль интересно тебе.

Илюша замер, как котенок, когда над ним руку заносят, чтоб пригладить. Да дед-то и гладил, только словом по душе, а это всяко приятнее будет.

– На чем мы там остановились? Ага, значит, прогнали цыган. Ох, полдеревни тогда батюшка себе врагов нажил. Мужики обозлились, радости как единственной лишили и не спросили: а нужно было от цыган-то их спасать? Получилось, что будто цыгане и были их спасением до этого, а теперь что – не молиться же! А на магазинную водку денег нет, до ближайшей деревни, где тоже бодягу гнали, пятнадцать километров, часто не наездишься, ну, в общем, первую-то неделю после того случая и мужики и бабы поголовно перестали с отцом Никодимом даже здороваться. Мужики-то я тебе объяснил почему, а бабы-то что? Так им от мужей-то теперь еще больше доставаться стало, трезвый мужик он же привереда, чуть что не так – кулаком в морду, такие порядки уж. Ох, каждая вторая тогда баба с синяком ходила, но это я тебе страсти рассказываю, грех это – женщин обижать, ты же знаешь… А какие все обиженные ходили друг на друга, что ты! Все сразу вспоминать стали обиды старые, на улицах грызлись, в магазине сцеплялись, до этого никому дело не было до своих же соседей, а тут – на тебе, как прорвало. Упреки, обиды, злость. Похмелье наступило от грехов-то. А это все, конец света, не дай Боже кому в этот момент под руку попасться.

Однажды мужики-то наши даже собрались кучей у храма, одурели совсем, на разборку, что ли, пришли к отцу Никодиму, а он как раз с бабками малое повечерие служил, напевает сердечный… Ой, а как он служил-то, это отдельный разговор, нежность из него такая исходила при этом, святая нежность, чистейшая, все слезами обливались, стоило только в этот момент в храм зайти, вот говорят же: Бог – это любовь, а любви без нежности не бывает. Я вот как вижу, Бог – это еще и нежность, Он нам ее дарует, через нее нам почувствовать дает и любовь-то свою. Да и мы через нежность-то любовь друг к другу чувствуем, так что без нее, без этой самой нежности, никуда. Но это я тебе, как понимаю, говорю, оно, может, и не так вовсе.

Так о чем я тебе? Пришли, значит, толпой и стоят у храма, ждут батюшку «поговорить», храбрецы тоже. А из храма слышат голос священника, со службы: «Боже, сжалься над нами и благослови нас, яви нам свет лица Твоего и помилуй нас. Аминь».

Стоят, переглядываются, щурятся со злостью: вроде, де, сейчас посмотрим, как над тобой Бог-то твой сжалится. А тут Гришка выходит из храма: «На разборки пришли?» – «А ты не лезь». – «А чего хотите-то, земели?» – «Поговорить». – «А о чем говорить-то, толком хоть знаете?» Постояли мужики, попереглядывались, не ответили.

«Ну, я так и знал. Скучно стало, да? Разрядки захотелось?» И пошел тут Григорий на них, как бык на тряпку, ручищи свои выставил, скалится, вот-вот ударит кого-нибудь. Мужики, знамо дело, перетрухнули – с Гришкой никто никогда не связывался: «Чего от психа ждать-то». «Да ты чего, – начали его успокаивать, – да ты же наш, свой, ты чего?» – «А он не свой, не наш? – спросил Гриша, показывая пальцем на храм, а оттуда голос батюшки: «Слава Тебе, Христе Боже, надежда наша, слава Тебе», а бабки хором подвывают: «Слава, и ныне, Господи, помилуй». – «Чужой значит, а цыгане ваши значит? А?» – И опять попер на толпу.

«Да ты чего, слышь? А чего он? Приперся тут, нам тут жить, а кто его знает, как чего обернется-то? – залепетали сельчане. «Да не боитесь вы ничего! Трезвыми быть боитесь, вот это да. Козла отпущения ищете! Мужики, называется! Войны на вас нет, кодла…» – «Ты не базарь так-то, слышишь, – грубо так ему, Гришке-то, тогда ответил Чека, это мужик один сидевший, после зоны у нас осел, семью завел, не рабатовал ни дня, только воровал да пил. Ну, Гриша явно на грубость-то среагировал, а как иначе-то? Хамство-то только мужики друг у друга и могут выбивать. И должны, коль мужики-то.

В общем, Чеку Гришка тогда прилюдно побил, а никто и не заступился за него – так бы была куча мала, не приведи Боже. А так побил да ушел Гришка обратно в храм, дверью за собой аж хлопнул! Постояли мужики тогда еще, понервничали, покурили. Послушали, что там читают-то, а вечерняя-то как раз к концу шла. Батюшка ектению произносил уж, о патриархе и о преосвященнейшем помолились уж, о стране начали: «Помолимся, о богохранимой стране нашей, властях и всем народе ее. О ненавидящих и любящих нас. О милующих и служащих нам. О заповедавших нам, недостойным, молиться за них…»

Еще чуток постояли сельчане, мужики-то, у паперти, поплевались, ну, и разошлись. Не стали пар выпускать. Бог образумил, не иначе.

В ту же ночь и полыхнул лес у деревни. Ох, Царица Небесная, вот страх-то какой всех обуял, это ж все поняли сразу – нет спасения. Огонь так и пер, деревья под ним вековые, как солдаты от пулемета, падали, а лес-то совсем по ту пору близко к домам стоял, стеной, по всему периметру – и вот стена огня. Господи, да откуда она взялась-то, стена эта окаянная – никто не понял, вроде, как и пожаров лесных не было вокруг замечено, явно, цыгане мстили, а кто еще-то? И ведь знали, что пока с речки воду таскать начнут, все уж на дома перейдет, да и где воды-то столько взять? Даже если бы речку мы со всей ее мощью на огонь этот тогда вылили – не помогло бы. Никакими силами: ни человеческими, ни природными стихию ту не остановить уж было. Все и высыпались из домов, ясное дело. Документы, деньги, тряпье какое по мешкам да карманам рассовали. Мы-то с мужиками канавы давай рыть. Да куда там?! Понимали, что не поможет – пепел уж на дома пошел, огненный снег, ага. Бабы стоят, смотрят, ревут, дети ревут, скотина, тоже ведь тварь Божья, блеет, мычит, лает, ох ты, Господи, никак, конец света так и выглядит. Все, в чем есть и ни с чем, только с душами своими перед огнем встанем.

И тут – отец Никодим бежит. В рубахе белой, растрепанный, как есть, только проснулся, в чем был, в том и выбежал. Икону Матери Божьей перед собой держит, слезы из глаз катятся, что-то бормочет, запыхался уж весь, когда до всех добежал-то. И вдруг как крикнет: «Уйдите за меня все, за меня, я кому говорю!» А сам с иконой-то прям к лесу, на огонь.

«Ой, держите его, – бабы завизжали. – Мужики, держите, задохнется же!» Мы лопаты покидали, к нему все: «Ты что сдурел, отче? Отойди». А он так посмотрел на всех на нас, на мужиков, сильно посмотрел, словно вот всех оглушил взглядом. И опять орет: «Не доводите до греха, уйдите за меня. Христом Богом прошу, люди вы нет?!» – «Да ты что делать-то собрался?» – «Уйдите, говорю!» И кинулся, прям на огонь. И молится, значит, икону перед собой держит и идет на огонь. А огонь, ох ты, Боже милостивый, огонь-то от него. Все так охнули. Пуще прежнего завопили бабы…

И уж сражение-то какое началось, человека-то святого с огнем! Да только огонь сначала от отца-то Никодима отступился, а потом с новой силой разгорелся. И вот уж казалось как будто и дома, что с краю стояли, загорелись, сам видел, как кровли их и медузы пламени в одной кутерьме завертелись, красиво и страшно! Всегда так, когда стихия бушует: для глаз загляденье – для сердце потрясенье.

Мы-то все назад пятимся, дальше от огня, он гривами пламени нас гонит, плюется, а отцу Никодиму хоть бы хны. Стоит лицом к лесу, крестится. Прислушались мы невольно к молитве-то его:

…Смиренно молим Тя, всесильная рода нашего Заступнице, сподоби на немощныя и грешныя Твоего Матерняего участия и благопопечения. Спаси и сохрани, Владычице, под кровом милости Твоея…

И как он молился-то тогда! Эхо его трещало вместе с лопающимися от температуры деревьями, шифером и стеклами, а иногда казалось, что весь мир вокруг лопается от голоса его и плавится от его сердца, с таким жаром он молился, с такой искренностью, слезы у всех на глазах навернулись. А огонь-то, огонь вроде как смирятся начал, я сначала подумал, показалось, засмотрелся, глаз замылился, а потом гляжу – нет, огонь и правда отступает потихоньку, отец Никодим снова на него пошел, а стена огненная от него, он на нее, она от него, как завороженная. Сила молитвы той, видимо. А молитва, право, хорошая, мощная. Вот послушай, какие слова тама есть.

…В час же грозного посещения Божия, егда огнем возгорятся дома наша, или молниеносным громом устрашаеми будем, яви нам милостивое Твое заступление и державное вспоможение: да спасаеми всесильными Твоими ко Господу молитвами временного наказания Божия эде избегнем…

И вот молится он, а огонь все отходит, и тут, как будто Змей Горыныч хвостом своим, из леса как махнет, да прям всей своей силой на отца Никодима. Все, домолился заступничек наш. И зачем полез? Зря только себя угробил. А нет, глядим, как только пламя-то на тонкие змейки поделилось, да осыпалось – стоит батюшка-то и молит, все молит, и снова на огонь идет. Все дрожит от зарева до горизонта, вроде, как от молитвы содрогается, дрожит, языки кажет свои зловещие, но отступает.

… временного наказания Божия эде избегнем и вечное блаженство райское тамо унаследуем: и со всеми святыми воспоем Пречестное и Великолепное Имя….

Это он, значит, молитву Божьей Матери перед иконой Её Неопалимая Купина читал, а икона-то у него как раз эта-то в руках и была, это уж мы потом узнали. Сейчас образ на видном месте в нашем храме стоит, все перед ним кланяются, прежде всего, всегда свечи перед ним ставят.

А тогда-то, в ту ночь, батюшка еще молитвы читал. И тропарь читал. Пока вконец огонь не отогнал от деревни, чудо, говорю тебе, чудо самое что ни на есть, настоящее чудо сделал он. Ведь сгореть должны были все дома наши, все село в углях бы валялось как после немцев. Эна, вон как, видишь, бывает, есть Бог-то на свете. Есть.

А на следующий день отец Никодим слег, оно и понятно – всего себя отдал, изжог ради нас. Лежал у себя и никого не пускал, только плач его слышали, да стоны. Бедняжка, ага. К четырем часам, помню, все у его избы собрались, все бабы ревут тоже, прощения просят у него. Бабки надоумились в храм пойти за него молиться, не все наши пошли тогда, но были и те, кто до этого и порога не переступал. Но сила молитвы грешников – это не сила человека Божьего, неделю мы в общем отмаливали батюшку, потом уж начал выходить помаленьку к нам, весь бледный, постаревший, осунувшийся.

«Чем помочь тебе, батюшка?» – спрашиваем его все. «Себе помогите», – он только это и отвечал. А в один вечер, аккурат перед самым своим полным выздоровлением, отец Никодим на пару часов в храм пришел послужить и сказал, сам слышал: «Вот вы, – говорит, – думаете, почему я помощи от вас не принимаю никакой, спаси вас Господь, это не от обиды и не от зла на вас. Вы такие же, как все люди нынче. Как все – всё перепутали: с чертом разговариваете, а на ангела плюете. А наоборот надобно бы. Тогда с искушениями будет сподручнее бороться. Со страстями вашими. А я что – я своего ангела знаю, мы с ним на короткой ноге. Не обижаюсь я на вас, иначе бы на весь мир злость затаить надо, а это я никак не могу. Не умею. И вас о том же прошу – если даже в Бога не веруете, то хоть с чертями не говорите и злость не таите».

«А как в Бога-то верить?» – спросила его тогда наша продавщица, Надька, у ней тогда уж трое детев было, а все одна, без мужа значит, вот уж точно мегерой слыла по всему селу, будто все в ее несчастьях виноваты. Батюшка посмотрел на нее так добро, тепло так, она аж улыбнулась сразу так, как никогда до этого. «Верить в Бога – значит, верить в то, что Бог верит в нас, – это батюшка ей тогда ответил. И как добавит – строго так, сурово даже: – А тех, в кого Он не верит, Он огнем сжигает!» И ушел. Все сразу вспомнили пожар, что намедни-то был и аж – будто кто ледяным гребешком по волосам провел – так все содрогнулись.

Ну, ясное дело, с тех пор совсем иное отношение к отцу Никодиму было. Почет да уважение, как говорится. Постоянно к нему люди шли, и наши и из других деревень – быстро молва-то разносится о хороших людях. Да у него дар же был, предвиденья, все у него судьбу свою узнать пытались, да только он не говорил. Да и как он скажет-то – это ж только Бог знает. А если и ему что известно, так разве он право-то имеет говорить? Зато всем все о прошлой жизни сказывал, да о настоящей, да вразмулял всех, наставлял на путь-то их. Это тоже ценили все. И шли, и шли, конца краю не было. Несли все ему сначала продукты, деньги, а потом, по его же просьбе, стройматериалы – храм-то чтоб восстанавливать.

– Из-за храма-то и случилось все, – и дед перекрестился куда-то вправо, – Там вот за домами родненький наш стоит, через пару улиц. Видишь, понастроили хоромы, света Божьего из-за них не видно.

– А что случилось, деда? – Илюша внимательно следил за рассказом деда.

– Да ты, поди, уж устал слушать-то, – искренне удивился дед неиссякаемому любопытству внука.

– Нет, я вообще так-то никогда не устаю, – Илюшка заявил.

– Вот ты какой! Весь в деда. Я тоже никогда не уставал мальцом; да и когда уставать, работали уж все сызмальства. В шесть встанешь, корову отведешь в стадо, потом за водой… Ой, пойдем я тебе наш журавль-то покажу. Ты хоть знаешь, Илья, что это? – и дед лукаво приподнял бровь.

– Птица! – уверенно ответил Илья.

– Э, ничего-то вы нынче не знаете.

Спустились дед с внуком с холма на самое дно оврага, а небо спускалось за ними – облака багровели, становились кучнее, гуще, плотнее, и – как тесто, замешанное в марле и опущенное в воду – расширялись, не теряя в своей сдобности.

До журавля нужно было пройти метров сто по узенькой тропинке, еле заметной сквозь высокую траву и репей.

– Так вот, про батюшку-то нашего, ангела родимого я, значит, рассказываю… Ты, Илья, не обходи меня, не обегай, за мной иди вслед, а то запнешься ненароком за что-нибудь. Так я и говорю, значит…

Однажды поплыл батюшка Никодим на лодке своей в соседнюю деревню, любил по реке-то ходить; а что – милое дело, я тебя тоже научу веслами-то управляться; так вот, в деревню-то он отправился, зачем уж не помню, а когда вернулся, смотрит – машина стоит дорогущая у храма-то нашего, Мерседес черный, и четыре увальня около, его ждут. Зачем приехали? Чего хотят? Непонятно. Гришки, как назло, не было, да и улица вся опустела, сидят по домам, затаились, не к добро такие гости пожаловали – к бабке не ходи.

«Спаси вас Господь, – подошел к ним батюшка. «И вам не хворать», – поприветствовали мордовороты. «Помолиться приехали, или так – природой полюбоваться?» – И вот мне кажется сейчас, что он уже тогда знал причину-то их приезда. «С тобой поговорить, батюшка, приехали», – объяснил тот, что вроде за старшего был, в костюме черном, ухоженный, но морда, как из зоны не вылезал. Страшнющая морда.

«Я вас слушаю», – и батюшка предложил старшему-то их сесть на скамеечку, какую недавно только у паперти поставили. Но тот отказался. «А ты что это, отец, храм-то вздумал восстанавливать? Ты разве не знаешь, что его сносить на днях будут?» – «Да что вы? Это кто вам сказал такое?» – удивился батюшка. «Это мы тебе говорим. Храм этот снесут. А рядом новый построят. Подарок это будет вам от нас». – «От кого это от вас? Да и зачем новый-то, когда и этот, если все по уму сделать, еще тыщу лет простоит?» – «Не простоит, отец, я тебе отвечаю, не простоит. На его месте будет дом отдыха, давно уже все бумаги подписаны, земля выкуплена». Зэка в костюме пытался говорить делово, но все равно съезжал на блатные интонации, получалось, что вроде как с наездом он с батюшкой-то…

«Ну, братва, ну вы даете, это кто ж землю-то с храмом продал? Да и что мест других таких же не нашлось?» – батюшка внутренне негодовал, но виду не показывал. Это уж он потом сказывал, что негодовал. «А не нашли вот. Ты сам-то посмотри – какое место! Какая горка-то, а?! Вид-то какой – ляпата! В натуре лучше не найти. Да и дышится тут, сам знаешь, – ну, рай, я отвечаю». – «Ты-то отвечаешь? Ты вообще кто, брат?» – «Я-то?» – «Ты-то? С кем я разговариваю-то, представиться надо было тебе, коль с таким делом приехал». – «Я Боря. От хозяина, от того, кто и будет тут строить все». – «А хозяин кто?» – «А зачем тебе? Это большой человек. Тебе и не надо, отец, знать про него». Отец вздохнул тяжело: «Значит, говоришь, новую церковь построите рядом?» – «Да я тебе говорю, будет крутая церковь, ты еще сам спасибо скажешь, отвечаю, ну». – «А когда построите-то?» – «А как дом отдыха закончим, так и начнем. Да ты не волнуйся, через года два – будет тебе как в Кремле собор, ну, хозяин сказал, сделает, значит».

Снова тяжело вздохнул батюшка, глянул на Борю, как кот на крысу: «Скажи своему хозяину, что храм этот останется на месте, хочет отдыхать твой хозяин, пусть приезжает – в храме хорошо отдохнет. И пусть сам приезжает, а то разговаривать с не пойми кем не пойми о чем у меня нет времени…» – раздражен все же был в тот момент священник-то наш.

«Да ты не понял, видимо. Мы тебя же не спрашивать приехали. Мы тебе по хорошему говорим – прекращай тут всякие дела свои, за стройку ты зря взялся, все под бульдозер пойдет, слышь, я в натуре тебе говорю, ну!» – «А ты мне не тычь, и не блатуй, а то я тебе так могу ответить, что у тебя во рту пересохнет, понял меня? Так вот, я тебе еще раз говорю – здесь будет храм, как и до этого был, и он всех переживет, тебя-то подавно, Боря». И отец Никодим уж было стал подниматься по ступенькам ко входу, как тут его за плечо Боря-то и взял. И только руку-то положил, а батюшка хвать ее – и этот окаянный уж на земле лежит, от боли корчится, а отец Никодим его держит за запястье и не отпускает.

Остальные трое встрепенулись: «Да ты чего, мужик? Мы же тебе зароем!» – грубят ему эти блатные-то. «Это вам уж могилы вырыты, а свою смерть я и сам знаю». И еще крепче Борю-то этого прижал. А тот орет своим: «Не подходите, нормально все». И отцу-то Никодиму: «Отпусти, слышь, понял я тебя, понял».

Ну, отпустил его тогда батюшка, а тот руку трет, весь красный, дрожит, плюется. «Ты что, мусором был, что ли?» – спрашивает его. «Мусором это ты был, а я войну прошел». – «Откуда знаешь про мусора?» – удивился старший. Не ответил батюшка. «Еще вопросы есть?» – спросил спустя время. «Да какие вопросы. Хотя нет, есть один – как тебя хозяину представить, чтоб он знал, за кого свечки заупокойные ставить?» – «Скажи ему: отец Никодим, иерей, все остальное при встрече узнает». И ни слова больше, ушел. Мерседес укатил, только его и видели. Недоброе сразу нависло над селом, как все и чувствовали. Понятно ведь сразу стало – бандиты это, мафия. А они убьют, недорого возьмут. Если что и всю деревню под нож пустят, фашисты проклятые.

А в тот же вечер к иерею наведался глава наш, Капустин, седой уж тогда, харя у него как вот три моих, противный до чего, зараза, – ничего у него не выпросишь – нет уж в живых его. И вот, значит, явился он тогда к батюшке – а до этого даже на глаза ему не попадался, сначала в отпуске загорал, а потом вроде как занят был, а тут, гляди, тут же приперся – все еще удивлялись, что это вдруг? А оказалось – он в курсе уж давно, что храм-то сносить наш собрались и дом-то отдыха там строить, вот и решил, наконец, вроде как объясниться.

«Да, пойми, ты отец Никодим, мы уже ничего не решаем, все наверху решили. За все уплачено. Да и что плохого-то в этом? Построят, значит, и дорогу подведут хорошую, и места рабочие будут, деревня-то оживет, сам подумай», – увещевала харя Капустина. «Деревня оживет, если храм жить будет, а если нет – то хоть какие дороги у тебя тут будут, все мертво сделается», – убеждал батюшка. «Да храм-то построят они, в том-то и дело, не такой огромный будет, но все же, мне проекты показывали, ничего так, крепкая церковь, красивая». – «Да ты сам-то веришь, что построят они? Да к тому же – ты сам-то вот объясни мне, какой смысл строить новый храм, когда есть храм намоленный, который восстановить-то не трудно. Да и ради чего сносить-то его? Ради дома отдыха? Ради борделя, прости Господи. Нет, ты видимо не понимаешь чего-то, мозги твои заплыли, деньги тебе посулили, ох, ты, какими молитвами-то тебя отмолить…» – «Да все я понимаю, и тебя понимаю. Но ведь даже в епархии, говорят, разрешение получено, а это уже твое начальство», – отрезал Капустин.

Да не тут-то было. «С епархией я разберусь, не твоя забота. Но храм сносить не дам. Звонить тебе будут, так и скажи: ищите другое место, строить публичный дом иерей не разрешает. Так и передай. Скажи: он вам войну объявил. И всех проклянет, если что», – и посмеялся так ласково батюшка. Только не понял его ласки-то Капустин: «Ох, иерей, могилу себе роешь, и мне заодно. И вылетел из избы в расстройстве весь, ну.

Капустин-то с того дня неделю в деревне не появлялся, а эти маферики раза три приезжали к нему, ждали все, то у дома, то возле управы. В последний раз и в храм зашли, да скоро выбежали оттуда, как угорелые. А случилось с ними вот что. В храме старушка наша деревенская, бухгалтерша бывшая, подвязалась работать, иконы протирать, да подсвечники чистить, да так по мелочи, а она маленькая, костлявая, сухая, и вся в черном вечно бывала. Отец Никодим шутником оказался, он ей косу дал и говорит – если зайдут мужики незнакомые в костюмах, ты им эту косу отдай, это ихняя коса-то. А сказал он ей это, когда они еще во второй раз к нам приезжали. И вот, значит, заходят они в храм и видят, бабка стоит древняя в черном, она-то их тоже увидела, косу сразу схватила и говорит: «Ой, я уж заждалась вас». И несет имя косу эту. Ну, мордовороты перетрухнули, видать, еще бы! Быстрее мух из храма – вжик, и в машину, как помчались, всю пыль взвихрили. Ох, и валялись потом все, до икоты смеялись.

– А вот это и есть наш журавль…

Бояров с внуком уж минут десять как стоял возле журавля деревенского. Колодец так называется – не знаете тоже? Это когда на столб горизонтальный балансир крепится, с длинной части балансира свисает шест с ведром, это чтоб в колодец удобнее опускать было.

– В школе-то, небось, не проходили про такие сооружения, ага? – спрашивал дед с нотками упрека – не то школы, не то внука. – А это еще в Древнем Египте придумали. Воду черпать удобно. Так вот и доставали воду-то тысячи лет. И у нас всегда так только по воду ходили. Это сейчас уж механические колонки.

Илья внимательно смотрел на подвешенное за шест ведро, оно слегка покачивалось вечерним ветром, отражая на своей нержавейке закатное солнце. Малиновое пятнышко-зайчик на стенке ведра сужалось буквально на глазах – ночь в здешних краях набегает быстро. За этим ускользающим следом прошедшего дня и наблюдал мальчик.

– Ну, что Илья, попьем водицы? – спугнул созерцание внука дед.

– А можно?

– А чего нельзя-то?!

Дед аккуратно убрал деревянную крышку с бревенчатого короба – это и есть колодец. Мальчонка подошел к самим стенкам его и, конечно, тут же заглянул в бездну. Вот только бездны он не увидел – колодец был затянут паутиной. Ну и этого Илье для впечатления хватило – еще бы, где он в городе-то такое увидит!

– Ух, все бело! Видать, давненько никто не пил отседова, – Михаил Афанасьевич удивился не меньше внука.

А тот все всматривался в белую вязь многолапых кудесников. Казалось, что он хочет понять, как такое возможно? Как насекомые могут связать такой узор?… Красоту разорвало падающее в глубь ведро – это Боярову не терпелось испробовать родной водицы.

Спустя время Илья уже забыл про паутину и наслаждался колодезной водой. Ох, что за вкус у воды из старого колодца на кромке дня! Если и есть живая вода, о коей бабки сказывают, так вот она откуда и когда берется. Да и разве можно сказать, что кто-то жил, если такую воду хоть раз не испил. И если не пил ее жадно, литрами, окунаясь в ведро всей своей головой. Вот и Илюша все не мог остановиться, чем смешил деда до коликов.

– Ну, водохлеб, ну весь в деда, ну дай мне-то уж хлебнуть… Перестань, перестань, а то простудишься, бабка нас обоих живьем съест, – пытался остановить жажду внука Бояров.

Напились они тут оба вдоволь. На месяц вперед.

– Ну что, хорошо тебе, мужик?

– Хорошо деда!

– Ну, потопали домой.

Снова зашумела под ногами трава, где-то в стороне проснулись затихшие на ночь кузнечики.

– А ты мне про батюшку еще расскажи, а? – врезался в вечерние звуки голос мальчика.

Михаил Афанасьевич аж вздрогнул. Не ожидал уж что Илья еще помнит об их разговоре.

– Ну так расскажу… А на чем мы там остановились-то, на цыганах?

– Нет, на мужиках, как их смертью испугали, и всем смешно было, – напомнил Илья.

– А, да, да… ох, и хохотали мы… Но короток век у смеха.

Чеку, помнишь, что с Гришкой-то у храма сцепился, зэк бывший? Его Анютка, с которой жил он, пьяного из дома выкинула, под ночь, довел ее совсем, бедную. И вот он, с чего-то решил к батюшке пойти. Так, мол, и так, жена выгнала, дай я у тебя переночую, не побеспокою, утром рано мириться пойду. Ну, отец Никодим добрая душа: «Заходи, места не жалко, у меня вон как раз диванчик, Гришка принес свой старый, а я на раскладушку лягу. «Благодарю, отец, век не забуду». И улегся на диван, а пьяный – язык как помело, не держится, вот он давай про иконы спрашивать, да про утварь всякую, что у батюшки была. А зачем это нужно, да зачем то? Больше всего его внимание подсвечник привлек из чистой меди, его отец Никодим из храма по-прежнему на ночь забирал к себе, а то мало ли кто искусится.

«Что, прям, старинный?» – заинтересовался Чека. «Да, бабки говорят, еще до революции стоял, возле иконы Николы Угодника, кто-то его забрал к себе после закрытия, да так и сохранил», – рассказал батюшка. «Вот народ-то какой у нас! Самый лучший в мире народ. Другие бы уж пропили давно, а эти сохранили», – помело Чеки работало без перебоя. «Да, Божий народ, чего говорить». И батюшка перевернулся к стене, спать собрался.

«И откуда ты такой выискался, прям святой, все тебя так и кличут, слышь, отец?» – «Это плохо, грешник я, больше тебя грешник…» – «А чего ты в рясе-то тогда? Грехи замаливаешь?» – «Каждый сам выбирает себе, как каяться, я вот рясу выбрал», – уже сквозь сон отвечал батюшка. «Интересно ты говоришь, умный, ешкин кот», – не унимался Чека, да во время заметил, что спит уж отец, тут совесть свою вспомнил зэк, замолчал.

Лежит себе дальше Чека, не спится, ворочается, да на подсвечник медный засматривается, да на иконы, да время от времени на батюшку озирается – спит, или нет. А нечистые, видать, мучают, чего-то нашептывают ему, вот он уж и встал с дивана-то, да потом снова лег, вздохнул тяжело, снова привстал, в окно посмотрел, а чего там – ночь кромешная, окно только какое-то горит в доме за рекой. Еще поежился на кровати, да вроде и уснул. Но через пять минут как подскочит, будто под ним черти сковородку раскалили, как подскочит, и руку в карман, а у него там ножик. Он вообще с ножом-то не расставался, в баню даже с ним ходил, ну, душегубец, чего с него взять. Этим ножом его однажды и закололи.

И вот он с этим ножом над батюшкой встал, стоит, смотрит глазами голодными волчьими, весь налился кровью, вены на шеи худой ходуном ходят. Минут пять так стоял, потом прислушался к дыханию Никодима, спит вроде ровно, ну и занес над ним нож, убить, значит, хотел, а в это время слышит голос спокойный, батюшка говорит: «А ты с грехом-то с этим справишься? Смотри, а то ведь топиться потом пойдешь». И лежит себе спокойно дальше, даже не повернулся к Чеке. Тот нож аж выронил, зубами застучал, рыдать начал. А батюшка ему еще подбавил: «Ну, не плачь, не плачь, не ты это, искушает тебя дьявол, иди ложись, спи, завтра ничего не вспомнится».

Да какой уж тут спать! Ушел Чека от батюшки, до утра бродил по деревне, как неприкаянный, а утром домой пришел к Анюте, мокрый весь, говорит, утопиться хотел, но она баба, конечно, не выгнала его, так с тех пор он долго не пил, порядочным сделался. А как отца Никодима встретит, все извинения просил, тот уж сам его избегать стал, неудобно ему, видишь ли, было, что перед ним Чека заискивает.

Да и забыл отец Никодим про этот случай, когда вспоминать-то ему? Народ так и шел со всей округи. Однажды он даже предсказал одной девушке судьбу ее, он про всех все видел, да не говорил, а здесь, видишь, сказать решил.

Ей лет 17 было, ага, только школу закончила, из Власеново, кажется, сирота, у тетки росла. Время пришло в город ехать, учиться, так вот она и пришла спросить – ехать ей, или не ехать? Потому что у тетки той окрамя ее тоже никого не было, а если хворать старая вздумает? Вроде как за ней ухаживать-то некому. Но тетка сама девку гнала – езжай в город, в люди выходи, нечего тут подле меня околачиваться.

Ну, отец Никодим, видать сжалился над ней, или увидал чего страшного: «В город поедешь ты, на учителя рисования хочешь поступать, знаю я, знаю». Ну, еще бы не знал, не такое угадывал. И дальше говорит: «Вот, поедешь ты, да не поступишь, и домой не вернешься, стыдно будет тетке показываться, пойдешь работать, да свяжешься с компанией плохой, пить начнешь, девственность потеряешь, а потом продавать себя начнешь – вынуждена будешь, денег-то не будет, с работы гнать начнут. Через год, правда, образумишься, снова пойдешь поступать, поступишь, но отказаться от прелестей греховных не сможешь, и погонят тебя с института, а ты к тому времени уж носить под грудью будешь, а кому нужна-то с детем да без образования? Тетка твоя к тому времени прикажет жить. Ты бы и вернулась в дом, но опять же – как в глаза соседям смотреть? Поведет тебя дорожка дальше по наклонной. Продолжать?» – И отец Никодим перекрестился.

А девочка-то уж вся в слезах, а до чего красивая она была, вот, прям, как по телевизору-то кажут актрис – нисколько не уступает. Ревет, сказать ничего не может, только головой кивает, продолжай, батюшка, продолжай.

«Ребенка родишь, мальчика, в детдом сдашь, а сама снова за старое. Мужчину встретишь, сначала хороший покажется, потом бить тебя начнет, склонять на всякие мерзости. Будешь с ним воровать ходить, людей привлекать красотой своей, заводить в темные места, а там уж… Страшная судьба тебя ждет, проволока колючая перед тобой замаячит, да Бог тебя остепенит, не даст за последнюю черту переступить. Покаешься, воцерквишься, а потом узнаешь, что есть мастерская большая по иконописи, батюшка тебе даст рекомендацию, благо талант свой к рисованию растерять не успеешь, и вот начнешь иконы красивые писать, одно загляденье. Вот что ждет-то тебя, милая». Закончил отец Никодим и опять перекрестился: «Взял грех на душу свою во спасение чужой».

«Что же делать мне теперь?» – А слезы так и текут как из колонки водяной. «Что делать? Ты спрашиваешь? Иди сразу в мастерскую иконы пиши, и каяться не о чем будет, и уважение, и людям польза и Богу радость, а письмо рекомендательное я тебе дам».

Девчонка-то так и сделала, помню, тетка ее часто в храм наш приезжала, молилась на коленях, да батюшки к тому времени уж не было. Намедни вот только девчонка-то та приезжала в деревню, она заслуженная уж художница, икону свою привезла в дар, ох и красивая икона – на ней фарисей Никодим, один из учеников Христа, миром тело Господа умащивает, теперь эта икона как из трапезной-то в храм заходишь – по леву руку стоит, глаз радует. И сын-то у мастерицы в художники пошел, а муж – батюшка у нее, в городе служит. Вот, значит, как судьбу-то она обманула, а если бы ей тогда весь путь ее не разложили, то сколько бы времени она потеряла – ох, а жизнь, она и так короткая, никогда бы себе не простила этого. Вот, значит, и не грех будто был у отца Никодима, когда он ее душу-то спас, предсказывая. Да ведь и тебя он предсказал мамке-то твоей. Дааа…

– Как, деда, меня предсказал? – Бояров с внуком к этому времени уж и на холм поднялись, и сквозь забор пролезли, и уже по двору шли, до крыльца шагов пять оставалось, но Илья, кажется, не замечал ничего вокруг, он был где-то там, где творилась история про отца Никодима, а уж, когда дедушка сказал про предсказание, глаза внука вспыхнули пуще прежнего, в глубине их словно черные ласточки крыльями замахали. – Деда, ты правда это?

– Ну, а как же? Ты думаешь, я тебе заливаю тут? Все как есть, говорю, еще многое укрываю, да потом сам все узнаешь, не последний день видимся.

– Нет, ты сейчас расскажи, – начал капризничать мальчик, ну, ясное дело – устал.

Тут баба Аня из сеней выбежала, на мужа руками замахала.

– Ты где, старый черт, ходишь? Один, что ли? Вот и доверь тебе ребенка, зараза такая. Не емши, не пимши, ой, – встрепенулась бабушка, – у меня и чайник-то уж остыл. Все, кончай лясы точить, пойдемте ужинать, блинов, зря что ли напекла, на печи еще горячие.

– Вот как я с тобой живу! Как автомат: ды, ды ды… Ды, ды, ды, – передразнил Бояров жену, внук тихонько усмехнулся. – Ладно, иди, сейчас придем. Позови, как чай сготовится.

Бабка покорно ушла, а провинившиеся сели на низенькую скамеечку у крыльца. Бояров выдохнул густую струю пара.

– А дело так было с мамкой-то твоей, – продолжал он, видя любопытство в глазах внука, ждущего продолжения истории. – Пошла наша с подругой гулять вдоль речки, да решили лесом срезать – там, где река петлю делает, ну и заблудились. Вечер уж, а их все нет. Мы с бабкой волноваться, понятно, стали, а тогда чего – мобильников-то не было, связи никакой. Ну, стал я мужиков собирать соседских, так, мол, и так, ушли девки в лес, а не вернулись. «Да по парням, поди, пошли, чего ты, Афанасьич, как вчера родился», – мужики-то мне говорят, успокаивают, вроде. А то верно, думаю, ведь мамке-то твоей тогда уж семнадцать годков стукнуло. Вот только по парням-то сроду еще не хаживала. Потом чувствую – нет, не к парням они, все-таки в лесу девки. А тут как раз подружка-то ее, Оксана, из леса вышла, рассказывает, что заблудились, а потом решили разделиться, чтоб дорогу-то найти быстрее. Ну, девки, дурынды, чего с них взять! Оксанка-то вот и нашла дорогу, а наша в глухолесье осталась, видать, а время уже к ночи.

Ну, тогда мужики подтянулись все, кто в деревне тогда был, пошли с фонариками рыскать, да аукать. Не должна девка далеко-то зайти. Час ходим, два ходим, подустали уж все, а дочки как след простыл. Ох, бабка-то твоя вся изнервничалась, скорую ей даже тут вызывали с района. А Машки все нет.

И батюшка-то тогда с нами по лесу ходил, мы его все домой отправляли – мест-то он не знает, не ровен час, и сам потеряется. Так оно в итоге и вышло. Да что ты будешь делать! Все уж смеются нервно, психуют, это ж надо – угораздило обоих затеряться. Ночи-то уж три часа, вся деревня на ногах, целая поисковая операция, а нет ни Машки, ни батюшки. А оно вон как получилось-то, это уж со слов матери твоей знаю.

Она значит, когда с подругой-то разошлись, ходила, ходила, не нашла ничего, голос уж сорвала – так кричала, на помощь звала. Набрела, наконец, на опушку какую-то, смотрит: лес кругом – от горизонта до горизонта небо подпирает; села на поваленное дерево, расплакалась, поняла, что далеко ушла. Там темноту и встретила, перемерзла вся, веток каких-то насобирала, укрылась ими, девчушка-то догадалась – это я им в школе на уроках рассказывал, вот помогло кое-что.

Но ты сам представь – девочка одна ночью в лесу, кругом живность всякая, птицы поют, холод собачий, и слез-то уж нет – все выревела, надежду уж всю потеряла. И тут слышит, ветки ломаются за спиной – испугалась, кричать давай, сердце в пятки ушло, кто это там крадется?

– Отец Никодим? – прервал дедушку Илюша, и в его глазах блеснули страх и надежда.

– А ты как знаешь? – Михаил Афанасьевич наклонился к мальчику, приобнял его, – Ух, смышленый пацан растет, наша порода.

– Значит, вглядывается в потемки-то, и глядь, батюшка к ней выходит. «Э, куда тебя черти завели? Это ж километров десять от дома». Машка-то и кинулась к нему, вся в слезах, она-то уж не чаяла спасения. «А я помолился ангелу твоему, думаю, пойду, куда он приведет, силы-то Божьи не подводят. Долго шел-то, устал уж весь, – и гладит Машку по голове, а ей все теплее делается, все спокойнее. – Ну, все-все, успокаивайся, нам еще с тобой обратно топать, дай Бог к рассвету вернемся. Вот же, как ты далеко-то забрела. И зачем вы только в лес-то ходите, чистые души?» – «Гуляли, батюшка, – моя-то ему отвечает. – Вроде, всегда гуляли здесь, не думали, что так». – «Ну, давай руку, идем обратно, я тут зарубки оставлял, дай Бог, увидим в темноте-то…» А моя-то опять рыдать: «Я думала, что умру здесь, вы меня спасли, я теперь всегда молиться буду. И храм вам убирать буду, хотите?» – От радости-то Машка и, правда, готова бы хоть тогда креститься сразу. Ну, все правильно, это ее дорожка к Богу была, через лес-то. «Храм-то убирать – это хорошо, не откажусь, приходи, – доволен был батюшка, что благодарной спасенная-то оказалась, а потом и заявляет ей: – А ты знаешь, что сделай для меня?» – «Что?» – заволновалась Машка. «А ты сына своего в честь моего сына назови. Слабо?» – И отец Никодим посмотрел на нее так вопросительно, будто для него это важнее всего в жизни было, – А то у меня уж второго-то не предвидится, а ты, я вижу, девочка светлая, вот и назови, как родишь. Ангел у него будет хороший, много вместе с ним добра сделают». – «А может, я не рожу, тогда что? Или не мальчик будет?» – Машка-то тогда больше и не нашла сразу что сказать. «Так как не мальчик? Только мальчик у тебя и будет», – и батюшка аж удивился, почему это она ему не верит? «А ваш мальчик где?» – это уж она спросила, когда они добрую половину пути прошли, когда уж настолько все паутиной обернулись, что и снимать ее с себя перестали – в лесу-то темном всю ее собрали, небось.

Отец Никодим и рассказал тогда историю, плаксивая история, Машка-то долго еще слезы на глаза наворачивала, как ее вспоминала.

– Все на столе! – Прогремела бабушка из сеней.

– Идем, идем, – Бояров неспешно встал со скамейки, повел внука к столу, но и по пути успевал рассказывать – сам уж вошел во вкус, давно его так внимательно не слушали.

– Так вот, оказывается, батюшка наш, после того как он уж на войну сходил, женой обзавелся. А вскоре они сыночка родили. «Сыну года четыре было, мы поехали семьей отдыхать в Сочи, по путевке на две недели. Все хорошо шло, да за два дня до отъезда так получилось, что к жене моей какие-то мужики пристали. Не славяне, славяне бы так настырно не приставали. Она им раз сказала – отстаньте, я замужем, два сказала, они все равно не отстают, а мы с сыном искупаться решили в вечернем море, не было меня с ней, но я вовремя увидел, что пятеро около нее скучковались, говорю своему – ты пока в море посиди, а сам вышел на берег. «Чего хотели, мужики?», – спрашиваю, а они мне так дерзко: «Бабу твою хотели», и пошел, мол, отсюда на три буквы. А что интересно – все, кто в это время на берегу были, куда-то исчезли сразу, как сквозь гальку провалились. Ну, а я что? Меня хоть и учили на гражданке не применять насилие, но здесь уж я не удержался. В миг они все легли, кровью харкали только, жене плохо сразу стало, мальчишка мой ревет, а что тут поделаешь? Забрал я своих и ушли мы в номер. А система-то коридорная, туалет один на этаж, и вот сын ночью в туалет захотел, ну, я с ним пошел, и тут-то нас прямо в коридоре и встретили, с ножами бросились. – Замолчал батюшка, помолился на звезды. – Сыночка ранили сильно, он через два дня отправился к Господу. Но я после этого нашел двоих из этих… И… Грех совершил, в общем. – И снова от неба черного окрестился. – Жена моя ушла от меня через два года, не смогла простить – вроде как я не защитил нашего ребенка. Ну, я уж и не держал ее, не было жизни у нас с того дня. Сейчас вот не знаю даже, где она, как она? А что еще гнусное-то для меня – те, кого я убил, они оказались наркоторговцами, и как раз из Афганистана героин возили, все об этом знали, все побережье черноморское, но ничего с ними поделать не могли, они местные были, авторитеты. Слово-то какое – авторитеты – как будто люди хорошие. Ох, как переменилось-то все в России, и слова значения поменяли».

«А вы уже тогда священником были?» – спросила Машка, она ведь думала – священниками чуть ли не рождаются. «Да, нет, что ты. Это уж я потом. В церковь-то я всегда ходил, у меня в роду священники были, да кого только не было. Откуда-то из здешних мест род мой идет. Мы с тобой земляки, милая. А в священники-то меня рукоположили года через три, как мы с женой расстались. Не было мне пути другого. Ну, как рукоположили, так я все по горячим точкам сначала, да по воинским частям, а потом уж вот здесь оказался. Тоже пути другого не оказалось. А иначе кто бы спас тебя? – И батюшка мягко засмеялся. – Хорошая душа у тебя, Маша, так что обещай сына-то, как я сказал, назвать». – «Обещаю, батюшка, клянусь». А сама-то, мать-то твоя, недотепа, и не спросила у него даже, как сына-то звали. Да и отец Никодим запамятовал, видимо, не сказал. И потом спросить не успели.

Ох, и долго же мы жалели, что слово-то не сдержала Машка свое.

А в то утро они уж к рассвету вышли, петухи пели вовсю, небо, как сейчас помню, алое, алое, и полоски почти что зеленые по нему, чудное небо, такое редко бывает, в то утро как раз так и светало.

Дед замолчал. Теперь они уж всей семьей чаевничали, бабкины блины макали в сгущенку, да чаем травяным запивали. Под абажуром над столом гудели мухи. Хозяйка время от времени замахивалась на них полотенцем, отчего те разлетались по сторонам, как черти от ладана.

– Деда, а еще расскажи про батюшку? – попросил Илюша.

– Ой, да ты Господи, вы все об одном, – забурчала бабушка. – А ты, дед, тоже молодец, завел пластинку. Покороче надо, покороче, не на собрании, небось.

– Цыц, говорю. О хорошем человеке не грех и пластинку завести, – и к Илюше сразу: – Конечно, расскажу, на том история не кончается, мы еще к главному не подобрались. А с тех времен-то, что еще рассказать надо, что еще важно? Чтоб ты знал, какой человек-то был отец Никодим.

Садик вот мы у главы нашего все просили, деток родителям не с кем оставить было, как на работу-то идти. А Капустин все отнекивался – нету, говорил, у меня для вас места. Старый-то садик он под конюшню отдал, в нем все равно, как дождь, так вода с потолка хлещет. А батюшка-то услыхал этот разговор сельчан с главой и говорит: «Так есть же у меня пристрой к трапезной. Склады когда в храме делали, пристроили, вот пусть там садик и будет». Батюшка, видишь, на своем уме – он потому, поди, предложил садик при храме оборудовать, что, мол, если храм так легко снести решили, то, может, садик администрацию-то районную сдержит. Но Капустин в отказ пошел, ясное дело, земля-то уже обещана под дом отдыха. Будь он неладен.

«Я стройматериалы даже достану, и деньги будут, и со всеми инстанциями договорюсь, стройте главное, начинаете, не теряйте время», – командовал батюшка. Ну, мужики чего? Им как два раза плюнуть, умеючи-то, на готовых материалах. Это же не церковь восстанавливать. Короче – закипела работа. Капустин в те дни на себя не походил, трясся весь, все пытался остановить: «Не тем занимаетесь, снесут вас, столько труда даром уйдет». – «А ты не лезь, – мужики ему отвечали. – К тебе мы уже обращались, ты нам шиш на постном масле дал, вот иди теперь и не вякай».

Одной-то стеной помещение, что батюшка под садик отдал, к храму примыкало, и вот Антон Лыков, из тех, кто взялся садик отделывать, чего-то там задел в стене, кирпичи осыпались, и глядь – табличка какая-то показалась. Ну, он ее, конечно, тут же отколупал, а там написано что-то по-старинному. Антоха бек-мек – прочитать не может, батюшку позвал. Отец Никодим-то сразу перевел. Да как притопнет ногой! Почти что танцевать стал, повеселел как мальчишка, ага. «Это ж, – говорит, – братцы, благость Божья!» И расшифровал надпись-то. «Храм во имя великомученика Георгия Победоносца построен в 1792 году на средства семьи дворянского рода Надеждиных, что землями этими владеют». А за Надеждиными, и правда, вся округа до революции числилась, даже деревня есть недалеко от нас к северу Надеждино…

Ух, и радовался батюшка тогда! Антон, бедовая голова, не понял даже, чего это он? Так и спросил: «А что это значит-то, отец Никодим?» – «А то значит! Помирать теперь есть за что!» – сказал отец Никодим. Но Антон и другие все равно ничего не поняли, дальше работа закипела.

Ну, ты-то понял, Илюшенька, нет? Отец Никодим-то наш человек, наш! Он, видать, специально сам в эти края и попросил его отправить священствовать-то. Ох, как все Богом задумано было, как исторически, так сказать, символически все. Да что там говорить – у Него на миллион лет все вперед рассчитано, у Бога-то.

Уж закругляться пора? Права ведь бабка наша. Темень, смотри какая, за окном. Засиделись мы, а еще дел куча, – прервал рассказ дед и прихлопнул муху на столе. Резко и громко хлопнул, но Илья даже не вздрогнул.

– Но я дорасскажу – вижу, шибко тебе интересно. Буквально через неделю, как садик строить начали, вызывают батюшку в епархию. Ну, человек подневольный. Только его лодочка за поворотом скрылась, а к нам машины, штук десять, больших и маленьких, грузовых только пять было. А это те самые приехали, что храм-то сносить собрались. Остановились-то как раз напротив храма, а там площадь такая тогда не маленькая была, вышли и давай выгружать ящиками водку да продукты, столы начали сколачивать, сцену, музыка у них с собой, микрофоны, музыканты какие-то блатные. Ну, ясное дело, деревенские все на музыку-то и выперлись. А как раз суббота, все дома. И Капустин тут из машины выходит, а с ним еще мужик какой-то статный, лощеный. Глава наш сразу к микрофону: «Вот, товарищи, поприветствуйте гостей. Подарок вам от компании ″Иудкоминвест″, это они будут строить, так сказать, наше с вами будущее, Дом отдыха, а это, так сказать, реальные рабочие места, так сказать, бюджет, сами понимаете».

А все стоят ничего не понимают еще, жадно на водку косятся, слюньки текут. Тут мужик этот лощеный-то слово взял: «Земляки, я сам здешний, в Знаменке родился, в тридцати километрах отсюда. Меня Арсений Петрович зовут. ″Иудкоминвест″ – это моя компания, это я буду строить здесь Дом отдыха. Я знаю не понаслышке, как вам здесь тяжело живется – мужики не работают, пьют, женщинам тоже себя реализовать возможностей нет. Нам же понадобятся, как построим, около двадцати пяти специалистов разного профиля, и конечно, со стороны мы привлекать никого не станем, лучше своих работой обеспечить, правильно же, земляки? Или я не прав?» Ведь знал, падла, что прав, к чему спрашивал! «Да так оно, так, – согласились наши.

«Ну вот, кого надо, мы обучим, будет у нас здесь Хилтон, лучший санаторий во всем крае. Ну, вы рады нет?!» – по-свойски так спросил Арсений этот долбанный Петрович. «Так, а чем не радоваться-то?!» – Чека за всех ответил, все равно все были согласны. «Только просьба у меня к вам есть, раз уж мы с вами люди деловые, то мне ваши подписи нужны, что вы не против строительства у вас Дома отдыха на месте храма».

Вот тут-то и понятно стало все – зачем он приехал сам, лично-то, да и к чему весь этот сыр-бор с водкой да с артистами. Ну, мы, конечно, возмущаться начали, спрашивать, нельзя ли рядышком санаторий построить; храм-то больно красивый, да и с историей, вроде как, получается: не одно поколение тут причащалось, крестилось, венчалось.

«Ох, мужики, не говорите мне про историю, я сам ее знаю, будь здоров. Это поп вам, видать, на проповедях напел?» А батюшка наш на проповедях, действительно, часто говорил про историю-то храма, да про историю земель наших. «А знаете ли вы, что ваш храм все равно рухнет через год? Комиссией специальной установлено это. Хотите, чтоб на головы вам рухнул? Да мы же вас от беды и спасаем».

Вот заливал-то, храм и поныне стоит, стены-то при восстановлении даже не трогали, сверху только отделали, да и что с ними будет? Раньше на века строили, бздел этот олигарх всем тогда. «К тому же храм будет вам новый, я сказал, построю, значит построю. Ваш краевед как раз сейчас дает согласие в епархии на снос старого и на строительство нового храма, так что давайте не будем лясы тянуть, друзья. Как говорится – все к столу, а там уж мои помощники к вам подойдут с анкетами и помогут вам все заполнить». И показал, мерзавец, на столы, а там чего только не было, и мясо, и колбасы, и рыбка, и алкоголь на любой вкус. «Ух, и хороший вы народ, глаза радуются, давайте выпьем, что ли, за вас?!» И первым к столам побежал, начал разливать, ну кто откажется с таким солидным человеком выпить? Все быстренько гранеными и вооружились.

Пили в тот день как в последний раз, песни орали да плясали вместе с артистами, а те еще, вроде как на радостях, давай деньги всем раздавать, мол, так хорошо у вас, так нам нравится, ох, держи еще по рублику! Честным людям помогать Бог велел! И все такие искренние, такие молодцы, куда деваться, тьфу. Наши-то все на задние лапы и встали, уши развесили. Да чего там говорить-то сегодня, эх… Словом, из двухсот взрослых жителей сто семьдесят подписались за снос храма, почти все. Этого только и надо было этим бандитам проклятым, как только подписи закончили собирать, так и кончили песни свои, быстро собрались и уехали, водку даже забрали не раскрытую. Да уж к тому времени все в дрободан, прямо на поляне некоторые улеглись посреди мусора.

Батюшка вернулся к ночи, опять на лодочке своей приплыл, любил он ее, да и по реке-то до района ближе раза в три, нежели по дороге. Приплыл наш заступничек и смотрит – свалка мусорная и людская у храма. Все понял сразу, да к тому же в епархии-то его тогда не приняли, до вечера просидел – так и уплыл обратно. А вон оно, видишь, что оказалось – специально вызвали, чтоб глаза не мозолил, пока тут всех оболванивали.

Ничего никому не сказал отец Никодим в тот день, заперся в храме и молился, покуда последняя звезда к нему под своды не закатилась.

Мы думали – больше и не станет с нами, дураками, разговаривать, а батюшка нет, как ни в чем не бывало, на следующий же день отслужил. Да так, что свечи прислушивались, так и втягивались фитильки, причастил всех, кто хотел.

А на другую неделю снова за садик взялся, мужики-то не пришли поначалу, а он сам потихоньку возится, все мимо проходят, жалеют, а подойти стыдятся, а он доброй душой на всех смотрит: «Что-то запропали работнички, а надо бы ко Второму спасу успевать основные работы сделать», – все говорил он прохожим. «Так снесут же храм-то, и садик с ним, все подчистую, миленький, прекрати, не рви душу», – прохожие-то ему в ответ.

А он только промолчит, да снова – за стройку. Ну, сначала я к нему пришел помогать, потом Гришка, потом и Антон со своей бригадой вернулся, пошло дело. Чуть ли не сутками пахали, там же пили и ели, жены нам перекусить носили, да яблоки как раз поспевать тогда стали, мы их грызли всю стройку. Батюшка вот только отказывался от яблок. «Нельзя мне, братцы, на Преображение и наемся». Это уж мы потом узнали, почему нельзя-то. У него же сыночек маленьким погиб, а примета такая есть – детям, чьи родители до второго спаса яблоки не едят, на том свете гостинцы раздают, а еще говорят, да не просто гостинцы, а райские яблоки. Может, вот потому и отказывался, что де грех это для него. Он только все время повторял: «Вот приидет Преображение, так отметим всем селом, потешим душу и тело напоследок». А Преображение-то знаешь, что за праздник? Господь наш во время молитвы на горе явился во всем Своем Величии перед учениками, лицо его просияло, а одежды сделались белыми, вот как свет. Так вот и нам надобно преображать душу-то свою, и земля в этот день преображается – матушка наша. Да все яблоки кропят и едят – давно уж так повелось. А еще угощать принято всех, Илюшенька, нищим подавать, жертвовать яблок. Мы все Лидке пьянчужке носим ведрами, тоже человек ведь, хоть и черте обуяли ее совсем, бедную. Но это я не о том.

В тот-то Спас батюшка велел яблоки всем в храм с утра принести, яблоки и у кого, что еще поспеет. Ожидание незнакомое до этого – будто волшебства какого – над селом повисло. Да то и есть волшебство – Спас второй, Преображение Господне, по природе-то если – осени начало. Пришел Спас – бери рукавицы про запас, вот как раньше-то говорили.

Праздник быстро подобрался, грушевкой все небо в то августовское утро налилось, зарделось. И понесли в храм со всех концов деревни в корзинах плетеных, и в ведрах, и в мешках яблоки зеленые, красные, желтые, как шары новогодние; начищены, отполированы до блеска, заигрывают с солнышком, ну прямо чудо расчудесное.

В храме в то утро битком набилось, никогда такого столпотворения не бывало, даже накануне вечером на богослужении, а тут на освящение многие пришли. В диковинку всем – слышали когда-то о Спасе, а почти никто и не видел, что за таинство такое происходит!

Яблоки везде – на амвоне, возле икон, рассыпаны под иконостасом, на клиросе, на столе поминальном, на полу, в ногах, вдоль стен, да кто куда примостил, там и воссияют глянцем. А запах-то – так, поди, в Раю и дышится, словно всю природу поутру вдохнул, росу кончиком носа с проснувшегося цветка снял. Упоительный запах.

Так всю литургию и отстояли, как будто из яблок выросшие. Да и на причастие все шли по ним прямо. А потом батюшка махнул, так бабки-прислужницы давай со всех концов все яблоки в середину храма – на пятачок у амвона – собирать, сначала корзинки ставили, а сверху прямо так и засыпали, гора получилось целая яблочная, разноцветная, как по осени холмик в лесу листьями цветными осыпается, так и здесь – ну, точно лету конец! Вот-вот батюшка освящать начнет! Все повеселели, воспрянули после литургии, щеки у всех как яблоки стали.

Ну, батюшка тут покадил над плодами, да молитвы почитал. Ой, а одну-то он читал – так нигде я больше и не слыхивал, а запомнилось вот на всю жизнь. Позже уж узнал – она называется «В причащении гроздия».

Благослови Господи плод сей лозный новый, иже благорастворением воздушным, и каплями дождевными, и тишиною временною, в сей зрелейший приити час благовливый: да будет в нас…

До чего же красивые слова, прямо медом по сердцу, а потом еще батюшка читал молитву О приносящих начатки овощей – тоже с тех пор запомнил, ты послушай, послушай, как добро сказано:

Владыко Господи Боже Наш, Твоя от Твоих приносити тебе по предложению комуждо повелевый, и вечных твоих благ воздаяние сим даруяй, иже вдовы по силе приношение благоугодно приемый, прими и ныне принесенная от раба твоего имярек, и в вечных твоих сокровищах возложитися сим сподоби…

А как отец Никодим читать-то закончил молитву эту чудную, так и давай яблоки святой водичкой окроплять, да понятно, что не только яблокам доставалось, но и всем попало от кисти его, кому за шиворот, кому на волосы, кому на щечки, кому куда… А люди-то все как дети, ей богу, от воды давай визжать, в храме-то! Да что там взять – нехристи! И всем весело опять сделалось, глаза сияют у всех, лица светлые-светлые, и правда ведь, что все преобразились, чудо как будто какое снова совершилось, вот же только хмурые стояли, а на тебе – как дети на солнце – лучи в свои ямочки ловить начали. Ой, и до чего все красивыми стали, никогда до этого наших такими красивыми не видел; вот прям во всей силе слова-то этого – красивыми, прекрасными, распрекрасными – не знаю, как и сказать-то тебе, сынок, даст Бог, и ты такими же людей увидишь.

И вот, значит, кропит водой святой батюшка яблоки, а они уж и вовсе все как изумрудные да алмазные сделались, будто ковер какой драгоценный, вот как Серебряное копытце пробежал и отбил из под своего копытца все богатство это. А так сверкало, так переливалось, что на лицах – у кого капли-то еще дрожали от кисти батюшкиной – так те тоже все зажглись цветом Спаса, у кого родинка брильянтовая появилась, у кого стеклянные слезки, у кого так прямо ручьи – словно акварель какая прозрачная растеклась по лицам. Ну как пить дать тебе говорю – все лепоты неписаной, вот как в сказках стали, ага! Освятил батюшка яблочки-то наши… И, что еще помню, в храме-то тогда случилось? Проповедь, помню, сильная была, задушевная, тут уж у всех слезы лились настоящие – гроздьями цветными об яблоки бились. А батюшка-то как знал, что проповедь-то эта его последняя будет. Ох, до сих пор сердце щемит, как вспомню.

Что, значит, сказал он тогда? А вот, говорит: «Вы не молитесь, думаете, так преобразитесь?.. А между тем, Преображение-то, которое празднуем мы сегодня, отчего у Иисуса Христа на горе Фавор случилось? А оттого, что он молился, именно помолился он и пошел со своими учениками. И от молитвы чудо произошло, чудо для его учеников. Христос просиял Светом. Не говорю – что просиял как свет, потому что Христос и есть Свет. Недаром же Его называют Солнцем правды, и Солнце это может просветить каждого из нас. В истории церкви много таких случаев, когда люди святые при молитве становились подобно солнцу. И не надо тут полагать – что, де, вот они же святые, им нечто большее даровано, чем нам. В том то и дело, что мы перед Господом все равны, и у нас у всех единственный способ общения с Ним – это молитва. Один способ на всех, так было и будет всегда. Вы представляете – как все мудро задумано! Молитвой мы общаемся с Богом, молитвой мы попадем в Свет Его, молитвой преображаемся. Но грех, грехи наши часто закрывают нас от света Христова. Да мы и сами, словно Адам после того как Ева надкусила запретный плод, пытаемся укрыться от света Его, стараемся спрятаться. Но все бесполезно – рано или поздно все мы понимаем абсурдность этого прятанья. От Света не спрячешься, не спрячешься еще и потому, что мы сами есть часть Света. В каждом человеке – это я особенно хочу подчеркнуть, братья и сестры – есть этот Свет. Это не мои слова, это слова святых отцов. Как же сохранить в себе этот свет? А вот для этого-то как раз и дается благодать молитвы, ее чудодейственные свойства. Я могу еще долго убеждать вас в том, чем прекрасна и ценна молитва в нашей жизни, но пока вы сами на себе не ощутите всю ее силу, весь ее свет, вы не поймете меня до конца. Но я надеюсь – вы верите мне, и отныне молитвы станут вашими повседневными спутниками, вашим источником Света, а вернее сказать, тем кремнем, который поможет свет ваш вывести из потемок плоти, из потемок греха. Я не о многом прошу вас, но именно прошу, вспоминать эти мои слова почаще. И молиться, молиться. Вашими молитвами спасетесь вы, и близкие ваши, и земля наша».

Тут батюшка осмотрел всех так, будто перед ним легион ангелов стоял, и ангелам этим было необходимо спуститься на грешную землю и спасти всех. А он – да простит мне Господь сравнения-то эти – он был вроде как учителем над ангелами, и в этот момент давал им самый важный в жизни урок.

«Что еще хочу сказать вам, братья и сестры», – продолжил батюшка как-то очень по-свойски. Всех это еще больше проняло, если кто до этого мух считал, так и те теперь с отца Никодима глаз не сводили. «Знаете, с чего начался мой путь к этому Свету, к Господу? Как-то прочитал я мудрость одного великого святого о том, что если бы было сказано всего одно слово, то мир бы наш после грехопадения был бы спасен. И слово это «прости». Если бы попросили прощения наши праотцы у Бога, то миновала бы их, наверняка миновала бы та участь, что постигла. Не были бы они изгнаны из Рая, и мы бы не расплачивались за грехи их. То есть, Бог им дал возможность покаяться, смириться, но вместо этого, как Адам сказал? Если на наш язык – это, мол, жена моя прельстила меня, а жену мне ты дал. То есть, Адам, как бы во всем Бога и обвинил. Не знакомая ли каждому из нас ситуация? Еще как знакомая! Когда человек не хочет себя порицать, тогда он кого угодно в своем грехе обвинит, даже Самого Бога. Вот такая, казалось бы, простая мысль, но сколько мудрости в ней, и сколько света она в меня влила! С тех пор-то этого Света Божественного во мне только и прибывало – по крайней мере – я смею на это надеяться.

Хочу сказать вам: не будьте гордыми, не стесняйтесь каяться, так приходит смирение. Не стесняйтесь и не бойтесь говорить «Прости» – так не только разгорается Свет в вас, но и в других, ведь одно слово может избавить вас от многих конфликтов, от много того, от чего мы с вами страдаем.

Ну, вот, братья и сестры, это я и посчитал вам важным сказать в этот День Преображения Господня. Вы – запомните мои слова, об этом прошу вас. И по ним пусть укрепляются ваши сердце и разум. И Господь, Преобразившийся во славе, по молитвам Пресвятой Девы Марии окажет Свою всесильную помощь в нашем духовном совершенствовании и очищении. Аминь».

Потом-то мы только поняли все, почему именно эти слова он сказал в ту свою последнюю проповедь. Ведь и правда, они нам тогда, неграмотным деревенским нехристям, нужны были как солнце по осени. Ох, Господи…

– Да ты, небось, заснул уже, друг? – Дед так увлекся своим рассказом, что даже про внука забыл. А у того уж, и правда, веки держаться перестали – моргал Илья, со сном боролся. – Пойдем, ляжем уж, бабушка тебе постелила давно.

– Нет, – не сдавался Илья, – я еще хочу. Расскажи, деда.

– А вот пойдем ляжем, и я тебе дорасскажу, – дед так схитрить решил, ага, нашел простачка!

– Обещаешь?

– Вот тебе крест!

Для Ильи приготовили постель как раз в той комнате, где фотография ангела стояла. Прямо почти под ней внука и положили. Мальчишка еще долго на нее глядел – бабка свечу по вечерам у икон зажигала, так вот пока свеча не погасла, тот все и глядел, смаргивая и сон, и свечные лучики.

А дед сдержал слово. Присев осторожно на край кровати, вспоминал.

– На празднике в Храме дело-то не кончилось, все давай дружно гулять в тот день, у нас вон напротив дома-то прям, помню, столы и выставили общие – а чего по избам-то разбегаться, решили все вместе отметить, одной семьей. Да только не упивались, как в прошлый-то раз, когда нас тут бесплатно угощали. Не на трезвую, конечно, сидели, но в меру. А нам и так весело было, хороводы бабки вспомнили – научили всех, да песни затянули, а потом и частушки в ход пошли. А уж игры-то какие были! Необычные игры! На ходу рождались! Не в карты же на праздник резаться! Так кто-то удумал огрызками яблочными с расстояния подсолнухи сбивать, что на нашем огороде росли, – они как раз тогда поднялись. Ну, не от большого ума кто-то предложил, чего уж! Да и я дурак, думал – не попадут, не собьют, Через пятнадцать минут все посбивали, силища-то у мужиков немереная, кое-как отговорил по другим огородам шастать.

Дааа, как это сейчас говорят, оторвались мы на славу! А на столе-то, говорю, водки-то шибко много не было, да и закуски-то все – яблоки те же да соленья с картошкой – тогда бедновасто жили-то, беднее теперешнего.

Отец Никодим, наш родненький, тоже с нами посидел, стопочку его уговорили за здоровье села поднять. Да все прощения у него просить стали, как по команде, все только и заладили – прости нас да прости. Он всех, конечно, простил, святой человек, и всех благословил по несколько раз – люди, как в былые времена к разливщику за стопкой, к нему за прощением и благословением подходили. Должно быть, света в сердце батюшки тогда прибавилось – тем только себя и тешим.

Как темнеть начало, как только грушевки снова по небу покатились, отец Никодим встал из-за стола, всех осмотрел и слезы, вот не вру, слезы с яблоко у него. Сказал он тогда: «Ладно, братцы, спаси вас Господь, а мне помолиться еще надо. За вас да за храм молиться буду. И вы когда за меня помолитесь».

И пошел, а все вслед ему смотрели, провожали, и сердце кровью обливалось, жгло в груди, будто все грехи человеческие там собрались, так всем нехорошо сделалось, ведь все помнили – завтра тот день-то, когда храм сносить приедут…

А батюшка до тех пор, пока небо траурным покрывалом не затянуло, все молился в церкви, свечной свет мигал сквозь окна – к тому времени многие уж застеклены были. Блики свечные на стеклах хороводы долго водили, медленные хороводы, под негромкую степенную молитву отца Никодима:

Не презри моления нашего, но испроси нам у Христа Бога нашего тихое и богоугодное житие, здравие же душевное и телесное, земли плодородие, и во всем изобилие, и да не во зло обратим благая, даруемая нам тобою от Всещедраго Бога, но во славу святаго имени Его и в прославление крепкаго твоего заступления, да подаст Он стране нашей и всему боголюбивому воинству на супостаты одоление и да укрепит непременяемым миром и благословением…

Будто кто-то за душу ущипнул утром, подскочил сразу, а в голове об одном мысли – да что это мы, как сволочи последние, поступаем, да неужели мы вот так, за бутылку, храм свой на Дом отдыха поменяем? Да и кому этот Дом отдыха нужен – своих, прости господи, уродов мало что ли, еще будут приезжать – оно понятно ведь, кто приезжать-то будет. А главное – жалко так отца Никодима стало, вот как ребенка жалко, это-то и щипало больше всего.

Ну, что я сделал? Взял вилы да пошел к храму, выхожу – а там уж человек восемь стоит, Гришка с ружьем в тельняшке, Антоха Лыков с приятелем, у них по дубине в руках, бабки с иконами, да продавщица Надька, безоружная, но на лице такая злость – не подходи, подорвешься.

«Ой, Афанасьевич, ты чего на сенокос пошел, что ли?» – Надька-то меня вон какими словами встретила, и ржет, стоит.

Мужики руку пожали, да давай рассказывать, что тоже так же утром-то с ними было – как кто-то изнутри поднимал к храму-то идти, защищать. И все, конечно, говорили – что это больше от жалости к батюшке. Но и за землю свою! Все как-то чувствовали: неправильно это – храм-то под бордель отдавать, да самим вроде как слугами разврата этого окаянного становиться.

Ну, постояли, покумекали, вскоре и батюшка из храма вышел: «Ну, с Богом, ребята, может, еще удастся договориться».

А его, оказывается, Гришка еще в пять разбудил, сказал, что пойдет мафию с ружьем встречать: «Лягу под колеса, но не пущу в село козлов этих». Так и сказал прям. А батюшке и деваться некуда, вроде, как и воевали вместе и другом стал: «С тобой пойду, Гришаня».

И вот мы бандой своей встречать идем гостей наших милых, а они только в одном месте заехать в деревню могли – с дороги, что с райцентра ведет, дорога-то как раз посреди поля бежит, ее до горизонта видать. Стоим, ждем, не курим даже, молчим, как статуи. Мухи перед лицом жу-жу, собаки лают, и такое чувство было, что и поле-то все гудит.

И вдруг зашумело пуще прежнего, задрожало поле-то, смотрим, вдалеке бульдозеры показались, а впереди них машины едут, и «Мерседес» во главе колонны.

«Стоим, стоим», – заповторял Гришаня. Да мы и не думали расходиться. Хоть мало нас, но мы, как говорится, в тельняшках, как Гришка, – стоим, стоим.

«Стоим», – вот заладил! Долго так повторял, меня уже раздражать начал, я к нему повернулся, хотел сказать, чтоб замолчал уже, и тут вижу– из деревни люди к нам идут. Ох, ты, Боже ты мой! Кто с чем! Лопаты, вилы опять же, у мужиков некоторых ружья были. У некоторых и ружье, и косы. Я аж заревел тогда – не подвели, проснулось сердце-то у всех, свет-то, значит, пустили в себя, понимаешь? Во как!

Не считал, сколько человек-то всего пришло, но почти вся деревня с нами вышла! Даже Зойка, пьяница местная, и та прибежала.

«А чего вы на меня уставились? – обиделась аж, представляешь, она тогда еще молодая была, гордая. – Я чо, хуже вас?» – «Вставай, Зоя, за правое дело, вставай», – поддержал ее Гришаня.

Все ближе бульдозеры, вот уж видно, кто в кабинах сидит. Машины ход сбавили.

А в это время сзади Чека подошел, вот уж все подивились. «Чего, братва, не разбудили?» – И обошел всех, в первый ряд встал, да даже вышел чуть вперед, дубину у Антохи выхватил, сплюнул, оскалился. Как есть, на волка похожим сделался.

И еще, слышу, зашептали бабы: «Капустин, Капустин, пришел родимый».

И гляжу – точно, наш глава бежит, задохся весь, но уверенно так бежит, грузно, как генерал. Ничего не сказал, как подбежал. Сквозь толпу тоже в первый ряд полез. «Ты за кого, Капустин?» – спросил Чека. «За всех, за кого еще-то? За своих!» – И так Капустин это сказал сердечно, что спрашивать не стали, а кто для него свои-то, и так понятно.

В общем, когда до нас доехали, мы уже толпой вавилоновской дорогу перекрыли, и, ясное дело, сходить с нее не собирались. Первыми-то всё поняли бульдозеристы, они сразу разворачиваться стали, мужики, видать, хорошие попались. Но, а те, кто в машинах сидел, особенно в мерседесе-то, те еще постояли, поглядели на нас, не знаю, о чем уж они там думали, но явно даже если бы у них у каждого по пулемету было, то они бы не успели всех положить. Хотя если бы мы пулеметы-то увидели, может быть, и струхнули.

Стоят, значит, машины, чуть ближе к нам «Мерседес». Главный их бандит-то, Борис этот, сидит, покуривает, в окно дым пускает. И тоже молчит. Как и мы, тоже все стоим, ни звука.

И вот слышим, как замок в двери щелкнул, Борис, я так думаю, решил выйти, поговорить, да тут сразу Чека с Гришаней отреагировали, оторвались от толпы, сплюнули под ноги, к машине двинулись…

Так и не вышел Боря из своей машины, руку только высунул из окна, махнул всем своим, а помимо «Мерседеса» еще три иномарки дорогущие приехали, все начали резко назад сдавать, да разворачиваться.

Так уносились, будь здоров! Даже бульдозеры по вязкому полю объехали.

Опять зашумело все вокруг, загудело поле, мухи, собаки, слышны стали даже вдохи и выдохи, а выдохнули-то тогда все – ой, с каким облегчением выдохнули! Да давай обниматься друг с другом на радостях. Заплакали многие, конечно, у меня, вон, до сих пор слезы, как вспомню. Это ж никогда такой радости больше за своих не испытал я. Но с тех пор по– другому на людей смотрю, это ж надо какой подарок нам всем Господь тогда сделал! Вот у Него какие для всех уроки.

Долго мы еще тогда в поле вглядывались. Все казалось, передумают, вернутся. Нет, не вернулись, и больше так и не приехали ни разу. Говорят, Капустину звонили, угрожали, но ничего с главой не сделалось. А вот батюшка…

Через неделю после того нашего стояния в поле вызвали отца Никодима снова в епархию. Ну, он на лодочке своей и уплыл. Ни с кем в тот день не разговаривал, в себе был, в молитве, видать.

Уплыл, да и с тех пор не видели его.

Говорят, где-то нашли его лодку внизу реки-то, вся в крови. Ясное дело – это мафия его убила, отомстили, я так думаю. Царства ему небесного, а то, что в Рай он попал, так это к бабке не ходи. Святой человек. За одно лето столько добра нам сделал, ох, да что там говорить…

Мы храм-то продолжили восстанавливать, через год уж купола подняли. Наш златоглавый-то теперь дом родной для всех, отовсюду вон автобусами ездют молиться-то к нам. Но это все батюшка опять нас сгоношил тогда, он ведь к нам вернулся вскорости, ангелом вернулся.

Из-за стенки бабка заворчала.

– Отец, ну ты чего там, до утра решил рассказывать? Воды наноси мне!

– Сейчас, мать, кончаю уж, – прокричал в ответ дед.

– Да, ребенок-то уж спит, поди, перестань, потом дорасскажешь, – сжалилась над внуком.

– Не сплю я, ба, – пропищал Илюша, и сразу глаза свои еще шире открыл, на деда зыркнул – А ангел-то как, на фотографии, ты не рассказал же еще?

– Да что ты будешь делать, – вздыхала баба Аня.

– А правильно, вот я и хочу досказать. Осенью той же, где-то в октябре, к нам новый священник приехал. Говорит, назначали меня на несколько храмов в округе, да все они разрушенные, вот езжу, фронт работ оцениваю, а с ним еще репортеры были, чего-то они там про веру писали.

Ну, пошли они значит в храм, отфотографировали все, с нами поговорили, историю про батюшку и про то, как храм-то у нас хотели порушить, записали. И уехали. А через неделю снова вернулись, все как на шарнирах – бегают, фотографируют: вспых да вспых. Рассказали, что когда в прошлый раз-то фотографировали, вернулись когда к себе-то, давай проявлять пленку-то, и смотрят – на нескольких снимках облако какое-то, да вот же одна из тех фотографий. – И дед перекрестился, глядя на фотографию с облаком. – Сначала, рассказывают, думали, туман, да откуда туман? Днем дело было. Потом грешили, мол, кто-то курил, но, точно, никто не курил. Что за диво? Мистика какая-то, не то привидение, не то еще что потустороннее. Вот и решили они еще раз тогда приехать. И снова на нескольких фотографиях, аккурат под сводами, над амвоном, облачко это.

Бабки наши тогда первыми сказали, что это ангел, что отец Никодим это к нам вернулся, у Бога видать выпросил. А потом и батюшка новый тоже говорит: «Как есть ангел!». А кому как не отцу Никодиму здесь поселиться?

Напросили мы тогда снимков-то этих у репортеров, по домам разнесли, с тех пор вот молимся все. А хорошо, что выпросили-то, ведь как храм восстановили – сколько потом кто ни фотографировал, не было облачка никакого. Хотя люди говорят некоторые, что и без техники потом замечали дымку небольшую над куполом. Но я не видел, брехать не буду.

К Новому году снова репортеры приехали, рассказали, что узнали немного о батюшке, звали-то его в миру Никодим Дмитрич Надеждин, жену Валентиной, а сынок-то у них Илюшенька был. Слышь, чо говорю-то? Илюшой сына-то звали! Вон как матушка-то твоя угадала, хотя все жалела, что не спросила у батюшки при жизни имени. Ну, да это он ей шепнул, теперь-то понятно, а так бы с чего она решила тебя так назвать – не было у нас в роду никогда Илюш. Так что вот имя-то твое в честь сыночка батюшкинова получилось. Сдержала мамка обещание в лесу даденное-то. Ох, что же за человек он был, Никодим-то наш? Да не человек, ясное дело, ангел настоящий, как есть ангел, говорю же…

На том и остановил свой рассказ дедушка. На колонку пошел, а мальчишка еще долго на ангела смотрел, думал о чем-то. Да так и засопел в думаниях своих.

На следующее утро встал Илюша с кровати, вышел тихонько из дома – старики спали еще – и поплел к храму. А он белый с золотыми куполами – на горочке, замок из книжки сказок напоминает. Идет к нему Илюша по холму, под ним река течет, но не видно реки, вся в тумане. Илюша то на храм смотрит, то на туман, думает, наверное, это ангелов столько над рекой собралось, вот, оказывается, откуда туманы берутся. Небось, души тех, кто в деревне умирает, тут и остаются, а по утрам все на реку умываться ходят, вот и туман.

А вот и паперть, храм-то высокий, голову поднимешь – купола в небо, дверь нараспашку, а внутри не видать никого. Зашел Илюша да сразу под своды смотрит, а там теперь все расписано фресками, под самый купол все в картинках, не то, что на снимке у деда – тогда-то кирпичи одни были.

Долго смотрел мальчишка, все ждал, что облачко то увидит, что батюшка Никодим явится ему. Бабка уж какая-то подошла, она минут двадцать как уж молилась, да все за парнишкой наблюдала, догадалась, конечно, чего он здесь выглядывает.

– Да ты чего?! Голову себе свернешь, смотришь так! Беги, давай, домой, помолись, да беги, никто уж давно не видел его тут, не жди… – ласково посоветовала старуха.

А мальчик не отвечал, будто не слышал ничего и не видел, все смотрел под купол, не моргнет даже.

– Вот упрямый! – крякнула старуха и вышла из храма.

И вдруг в глазах Илюши вспыхнуло невиданным светом…

Следы ангела

Март, бездорожье, холод собачий – не спасает печка, до нужной деревни километров сорок. В такие моменты хочется оказаться в параллельном мире, в нем тепло и дорог нет вовсе…

Неожиданно справа вырос белый храм. Зрение сразу же сфокусировалось на его воздушной архитектуре. Я краем сознания отобразил, что машина, до того переваливающаяся с ухабины на ухабину, вдруг поехала ровно, и теперь я будто бы смотрел на храм в объектив кинокамеры, а та двигалась медленно, словно по рельсам, запечатлевая каждое мгновение красоты. Та кинолента до сих пор у меня в памяти – ничего столь бесподобного я больше не видел.

Нет, это не человеческая сила воздвигла храм, и не руки грешных лепили его узоры, и не они строгали единственный деревянный купол, поднятый высоко над землей, и гладкий настолько, что небо ласкалось об него каждую минуту.

Я не сразу понял, что храм заброшен. Отрезвев от красоты, увидел дыры в деревянных стенах и даже на одной из сторон приласканной луковки, заметил отсутствие окон и дверей. Будто церковь поела моль времени, но поела аккуратно, не нарушая красоты.

Никогда до этого я не заходил в заброшенный храм, но этот тянул к себе, забирал меня из марта, уводил от дороги, манил другим миром. И вот я пробрался через разбитую паперть, дошел до притвора…

И не стало слов.

Слов не стало, я чувствовал все и понимал, но слов не было. Не то чтобы я не мог подобрать их, нет, просто не было здесь места словам. Человеческая речь и разум остались в марте, про который я тоже забыл.

Три луча спускались от купола на амвон. Они не были широкими, но свет от них дымкой рассевался по всему храму. Нечто подобное можно увидеть летом поутру над рекой, когда легкий туман осторожно как бы целует гладь, заставляя ее дрожать мелкой зыбью. Но это на реке, а здесь дымка окутывала храм. Кое-где на стенах сохранились фрески, святые были едва различимы, но казалось, что они живы, казалось, они смотрели на меня, будто даже улыбались мне, даже что-то говорили… Говорили без слов.

Я прислушивался. О чем шептали мне они, залитые светом, в нем подрагивающие? Мне, который к ним попал случайно и на этот свет не имел благословения? Или имел? Что могли бы они до меня донести, до обычного путника очередного века, у которого есть все шансы стать последним? Мистическое откровение? Не мог я на него рассчитывать. А потому, покружившись на месте, рассматривая сотканные из дерева и облаков стены и кровлю, я закрыл глаза и стал ловить мысли, что побежали сквозь мою голову в неизвестном для меня направлении.

И думалось мне тогда тепло. Как никогда прежде и никогда после. Свет, зримо окутывавший меня и сквозь меня проникающий, мог заменить объятия всех любимых мною людей, оттого-то и было тепло, хотя не то это слово, не то…

Сперва отчего-то подумалось о придорожном кресте, его я увидел около часа назад из окна автомобиля. Потом вспомнилась дорогая мне женщина, с ней мы простились утром. Проснулись в памяти лица родителей, мы с ними говорили на прошлой неделе. И тут же – моя школа, ее крашеные стены отражали такой же свет, что наполнял храм – в своей школе не бывал я уже лет десять. И почему-то сразу после школьных коридоров всплыла в памяти водяная колонка, вокруг которой все было в тополином пуху, но лившаяся из нее хрустальная струйка этот махровый ковер не задевала, вода как бы таяла в воздухе где-то почти у седой земли… Из этой колонки не пил я вот уже двадцать лет.

И еще вспомнился Тот, Которого никогда я не видел, и с Кем никогда не говорил, но Тот, Кто показал мне Свой свет.

И, кажется, Тот, с Кем бегал я в детстве на колонку.

…И вдруг что-то легкое задело мое лицо. Чей-то платок? Край шелкового платья? Волосы? Или это чье-то дуновение? Или…?

Оторопь овладела мной, оторопь сменилась судорогой… Судорогой непривычной, будто кто-то поцеловал душу.

Я открыл глаза. Лучей как не было. Под куполом вспорхнули разом откуда-то взявшиеся птицы и, вылетев через брешь в деревянной луковице, тут же исчезли в воздухе, не издав ни звука.

Немного придя в себя, стараясь не расплескать оставшийся внутри меня свет, я тихонько вышел из храма. Тут же ко мне вернулись слова. И март тут как тут. Только это был уже самый теплый на свете март.

Я еще раз полюбовался неземной архитектурой, осмотрелся… За храмом просыпалась река, за ней, на моих глазах, таял снег, оставляя по земле уходящие вдаль следы…

Кукла

Узенькая дорога у села Калюткино шла между обрывами – по обе ее стороны все было изрыто, котлованы, карьеры, ямы, воронки… Земля на срезах коржами: слой красный, слой розовый. Едешь, будто в раскаленный ад спускаешься. Съежился я весь от такого пейзажа, дрожью обкатился.

– Глину роют! – просипел таксист, заметив мое внимание к карьерам. – Вы к кому едете-то?

– В храм ваш едем Сретенский…

– А, к ненормальной!

– Почему ненормальной?

Водитель лишь ухмыльнулся в ответ.

В Сретенский села Калюткино мы с оператором ехали снимать телевизионный сюжет про храмы местного района. Заранее знали – встретит нас староста церкви по имени Людмила. Мы хотели по-быстрому, как это говорится у нас, «набрать картинки», записать интервью и уехать из этой красной преисподней восвояси. Но какую встречу подарила нам эта поездка! На всю жизнь запомним.

Староста Людмила Тихонова – женщина среднего роста, с короткими белыми волосами, в косынке, карие глаза полные влюбленности ко всему – встретила нас у въезда в село. Посадили ее на переднее сидение – дорогу показывать, хотя мы бы и сами не заблудились – храм пусть и низенький, но хорошо виден издалека. Беленький, резной, двухкупольный, один купол, большой, над церковью, второй, махонькая совсем «луковка», над трапезной.

Вход в храм заперт на замок, Людмила Георгиевна гремит ключами, телом подпирает дверь, что-то в замке щелкает – открыла, значит.

– У нас, ребятки, в храме холодно, только на праздники топим, дров-то нету, – объясняется староста и проходит вперед нас, мы за ней.

Уютный храм, душистый, светлый, райский уголок, только над иконостасом трещина огромная в стене, и еще в двух местах щели.

– Хорошо здесь у нас, – торопится угадать наши мысли Тихонова, – для меня это самое лучшее место.

– И, правда, душа поет, – поддержал я новую знакомую.

К иконам подошел, разглядывать начал, видно, что старинные, а я люблю такие, от них тепло идет и дышится как-то по-другому – не то свет вдыхаешь, не то пыль от света – в храмах такое часто можно наблюдать – лучи широкие толстые из окна на иконы тянутся, а от лучей пыль рассеивается, как будто снежок из облачка сыплет. Всю жизнь бы смотрел на это чудо. Но надо было начинать работать, задавать вопросы, разговаривать…

– Иконы-то у вас не новые, а храм, я слышал, вроде лет шестьдесят не работал? – спросил я у старосты.

– Это правда, закрыт был, а когда освящали его заново, местные принесли, у них все иконы-то с храма и хранились, никуда не делись.

– А вы местная?

– Я здесь родилась, да. Но при мне уже на месте храма школа была. Я там училась на иконах прямо.

– На иконах?

– Да, парты такие складные были, сидишь, пишешь на доске, а потом доску-то поднимаешь, а там, с другой стороны – образ, вот так и учились.

Нет, не сокрушалась, рассказывая это, Людмила, с улыбкой вспоминала. Да и что сокрушаться – она-то здесь причем, если из икон школьную мебель сколотили.

– Каких только историй не услышишь! – наигранно удивился я, чтобы спровоцировать собеседницу на продолжение разговора, и, конечно, мое актерство сработало.

– Ой, да что говорить, времена лихие, мы бестолковые, я сама всю жизнь с иконой проиграла, она у меня вместо куклы была, – что-то дрогнуло у меня внутри, какая интересная история может получиться, вот бы эта икона сохранилась, чтоб Тихонову возле ее «куклы» снять.

– Вон она, моя лапушка, – и маленькая улыбка Людмилы Георгиевны на легко тронутом морщинками лице показалась мне ангельской, столько в ней было трогательности и любви – до сих пор помню. – Икона Божьей матери Знамение. Старая, говорят, начало девятнадцатого века.

Икона лежала на деревянной подставке у левого окна, прямо как раз под световой пылью. Образ был под стеклом в серебряной ризе, потемневший, Божья матерь молитвенно подняла руки, а на груди у нее Божественный младенец – в кругу.

Вопросительно посмотрел на Тихонову, мол, продолжайте, говорите.

– Под ризой-то сейчас не видно, но сама Божья матерь, она как бы вклеена в другую доску, потому что она вырезана была, как раз по своему силуэту, не знаю, как и кем вырезана, мне ее так и подарили – в детстве еще. На, Люд, играйся! – и Тихонова перекрестила икону. – Я ее Машкой называла, одежду шила, таскала ее везде с собой, да у многих тут такие куклы были, у девчонок у наших, – то ли оправдываясь, то ли для полноты картины добавила Людмила Георгиевна.

В тот момент, когда Тихонова рассказывала нам про свою «куклу», мы еще не знали, какую роль она сыграла в судьбе этой женщины. История невероятная, и нам ее Людмила Георгиевна не сразу открыла. Сначала мы узнали про историю храма…

Построена Калюткинская церковь на деньги местного купца, который сам был из иноверческой семьи, но придя в православие, не скупился на богоугодные дела. Еще известно, что во время революции прямо под стенами церкви красные с белыми сражались. Красные тогда победили, а убитых красноармейцев в церковной ограде похоронили. Вскоре храм закрыли, естественно. Сначала хотели конюшню устроить, потом надоумились школу открыть, так вплоть до девяностых годов школа и была, парты, правда, еще в семидесятых новые завезли, а так всё на иконах учились. А потом, когда парты стали выбрасывать, старушки их себе по сараям да чердакам запрятали. Там же у них хранились из поколения в поколение тайники с целыми иконами – все вернулось в храм, когда открыли его после ГКЧП.

– А я в институте тогда работала, ученая я, докторскую как раз защищала, мне сестра звонит, говорит, тут батюшка опись икон нашел старую, а где, спрашивает, икона Знамение, случайно не знаете? Якобы в архивах про нее такое написано! Якобы чудеса какие-то совершала. Сестра-то мне рассказывает это, а я сразу поняла – моя это икона, моя кукла. А я же с ней не расставалась всю жизнь, даже с собой увезла после школы. И вот она меня и спрашивает вскоре, а не та ли икона, с которой ты бегала все? А я говорю ей, дура неразумная: «Нет, Кать, моя-то и не Знамение вовсе, и вообще я ее уж давно потеряла». «Ну, потеряла и нехай с ней», – Катька моя отвечает. Поговорили мы с ней, а я потом до утра не спала…

Людмила Тихоновна спохватилось вдруг, к печке побежала, широченная печка с чугунной дверцей, такой мощной, что когда староста ее открыла, показалось, что створка перевешивает всю печку и она вот-вот вместе со всей стеной завалится прямо в храм.

– Холодно ведь, мы обычно не топим, только на праздники, – снова напомнила нам староста. – Но для гостей таких сейчас затопим немного, а то снимать вам холодно будет.

– Да вроде бы не сильно холодно, – поспешил успокоить ее мой оператор Саша и выдохнул очередной клуб пара. – Так даже бодрит, свежо, – добавил он, уже, видимо, для себя.

– Да? А камера-то не замерзнет, снимет? – поинтересовалась Тихонова с таким любопытством, будто больше нас была заинтересована в том, чтобы камера не подвела.

– Да снимет, куда она денется, я с ней весь Полярный Урал обегал, ничего не сделалось, – хорохорился Саша.

– А вы в Заполярье были? – любопытства в голосе старосты стало еще больше.

Так, всё, подумал я, надо их разговор перебить, а то Саша как начнет свои байки травить о командировках – до утра не управимся.

– Людмила Георгиевна, так что там про икону-то, куда увезли-то ее? – спросил.

– Я школу-то закончила когда… Так что, значит, не топить? – я покачал головой. – Так вот, школу я закончила и засобиралась в город, у нас-то учиться здесь было негде, а я мечтала физиком стать. С детства наш учитель сельский Пал Егорьевич меня к физике приучал. Я в школе лучше парней в ней разбиралась, все олимпиады, какие в районе были – Тихонова всегда в медалистах… Так вот, значит, в город я собираться стала поступать-то… Мама, конечно, поревела, до последнего дня все божилась, что не отпустит, но отец сказал – пусть едет, нечего ей среди деревенских ошиваться, так и так в подоле, мол, принесет, если в деревне останется.

Ну, значит день отъезда. Мама ревьмя ревет, чемоданы мне помогает застегивать – набились полные. И тут она меня как крапивой по душе:

– А Машку-то свою взяла? Возьми, с ней все веселее будет, – а я думаю, и правда, что это я куклу свою не подумала даже с собой забрать, мы же с ней с раннего детства неразлучницы. Всё, помню, если чего набедокурю, отец накричит, а я в комнату к себе иду, иконку-то эту из-под подушки достану и сижу жалуюсь ей, и вскоре все обиды как рукой снимает, смеюсь даже я, что это я какие-то глупости подружке своей деревянной рассказываю, возьму ее и побежим на реку, или в поле, обкладываю ее цветочками, веночки для нее плету…

А однажды потеряла Машку свою, собака соседская меня спугнула, когда я клубнику у нас за домом на полянке собирала… Только домой когда прибежала, успокоилась, слезу утерла, и тут-то вспомнила, что куклу свою в траве оставила. Еще пуще реветь начала, побежала обратно, а ее уже и след простыл.

– Ну, что? Убежала от тебя твоя Машка? Кому такая подружка растяпа нужна, – мама-то мне говорит, а я еще пуще прежнего реветь давай. Так расстроилась, что аж есть перестала. А у меня бабка по маме, баба Шура, она в сельсовете работала, коммунистка прожженная, давай меня успокаивать: «И нечего детям иконами играть, и правильно, что потеряла, нечего эту заразу в доме держать». А я на нее как накинулась, укусила даже: «Сама ты зараза, – говорю. – Не тронь мою Машку». А она только рукой махнула, которую укусила-то я: «Но ничего, я тебя еще перевоспитаю!» А я, когда ушла-то она, давай маму спрашивать, почему баба Шура куклу заразой называет? А та мне ничего не сказала, боялась, тогда же это совсем не приветствовалось, хотя у всех в доме иконы были, почти у всех, но все из себя атеистов на людях строили, не дай Бог, кто донесет кому, неприятности, сами понимаете, лучше от них укрываться.

А была у меня еще одна бабушка, по отцу, баба Аня, дояркой работала, так та, наоборот, никогда не скрывала, что верующая, крест никогда не снимала. Ее не очень любили к нам в дом приглашать, не потому что доярка, а потому что верующая, и про Бога всегда говорила, и всех грешниками называла, меня только все «ангел», да «ангел», а кто такой ангел, мне не сказывала… Со мной вообще о Боге она даже и словом не обмолвилась. Потом уж мне мама призналась, что это она бабу Аню как-то упросила меня в религию не посвящать, потому что дети есть дети – быстро разболтают, и разнесется. А это же пропаганда считалась, понимаете? – и Людмила Георгиевна обернулась, стала прислушиваться, будто хотела удостовериться, нет ли кого за дверьми, или не сидит кто в печке? Но это она так, оказывается, ветер слушала, он бил печную трубу изнутри, время от времени прикрикивая на кого-то своим металлическим раздирающим грудь голосом. – Ветер поднимается, видать, все-таки придется затопить с вечера, завтра у нас отпевать Илью Петровича привезут, пожил мужик до восьмидесяти, всем бы Бог так дал пожить… Так на чем я там остановилась?

– О бабушке вы говорили, что о Боге ей запрещено было с вами…

– Да, да, запрещено, вы даже представить себе не можете, в какие времена мы тогда жили! И страшные, и абсурдные. А в тот день, когда я Машу-то потеряла, я заболела сильно, слегла с температурой, и как раз баба Аня пришла, к чему я ее вспомнила-то, она редко заходила, как я вам уже рассказала, но в тот день пришла. Я ей о своем горе и настонала.

– Ну, ничего, ничего, просто так икона не уходит, твоя-то особенная даже, вернется, если на то воля Божья будет. Не уходит запросто так икона, – она– то мне в ответ, понимаете, так прямо и сказала, что мол «икона не уходит», мама на нее цыкнула, но толку цыкать – я уж услыхала…

– Какая икона, баба Аня? – спрашиваю я.

– Так какая какая, кукла-то твоя – это икона. Я уж давно хотела у тебя ее сама отобрать, да думаю, пусть ребенок хоть так приобщается, все Божья Матерь к ангелу ближе.

Ничего я тогда не поняла, конечно, лежу вся белая, все болит, мухи вокруг, комары, жить не хочется.

– Найди мне мою Машу, баба, – прошу ее. – Она на поляне за домом, где клубника дикая. Артос, наверное, унес ее, сходи к ним, а. – Прошу и плачу.

Баба Аня помолилась тогда надо мной, чего-то там с мамой сцепилась языками да ушла. А в то же ночь у соседей баня загорелась, и на конюшню огонь перекинулся, а там у них и корова, и телята, и свиньи, кого только не держали. Мы тоже из дома вышли, на всякий случай, вдруг чего. Меня мама на руках держала, а я вся горю сама, как баня, температура страшная у меня, ничего не понимаю, чего там где у кого огонь. Только вижу сполохи где-то вдалеке, как сквозь туман. И вдруг все потухло. Я еще минуту всматривалась – нет огня.

– Потушили? – маму спрашиваю.

– Да вроде не горит больше, ну, сейчас домой пойдем, сейчас ляжешь. – И мы к двери-то своей подходим, а она как раз напротив соседской конюшни, там дядя Вова – наш сосед – с сыном возится. – Ну, чего, Вов, потушили, ага? – мама его спрашивает.

– Да само погасло, огонь шел такой, как шайтан какой налетел, и вдруг погасло все, – по голосу даже я понимала, что дядя Вова сам себе не верит.

– Как так? Как погасло-то? – не верила и мама.

– Сам ничего не понимаю, но, видать, не судьба нашей скотине сгореть-то было, а то ведь огонь сначала ворота обхватил, вывести не успели никого.

– Ну, дела, – подивилась мама и понесла меня домой.

Всю ночь я пробредила. Как же плохо мне было, одному Богу известно. Никогда больше так не болела, до сих пор вот Бог миловал, а тогда уже у мамы прощения просила – помирать всерьез собралась. Для детей-то смерть проста, это взрослые ее боятся.

А наутро дядя Вова к нам вбегает, орет на всю ивановскую:

– Нет, ты представляешь, Петровна, я сейчас-то подхожу, смотрю на то место, где огонь-то остановился, а там икона какая-то лежит, почернела вся, я ее еле увидел. Поднял, рукавом обтер, как есть икона, это ж надо, а! Так и в Бога, не дай бог, поверишь! – так басил, что аж люстра тряслась с висячками стеклянными – тогда такие в моде были.

– Да не ори ты, моя вон температурит, – попросила соседа мама, сама она у печки пирожки стряпала. – Что за икона-то?

А я лежу все слушаю.

– Да, вроде как мать Иисусова с младенцем посередине. Кто ее знает? Обрезанная по краям, по силуэту-то…

Слышу, у мамы противень из рук выпал.

– Где она? – спрашивает у дяди Вовы.

– Икона-то? Да вон на дворе валяется, куда я ее? Мне бабка своего добра, вон, в подполе оставила…

Мама бегом во двор, я уж тоже к тому моменту поняла все, с кровати встала, иду, еле ноги передвигаю, как раз до порога только дошла, смотрю, мама с Машкой моей заходит. Ох уж и бросилась я на нее! А икона-то вся в саже, и я вся черная стою, мама ругается, я опять реветь – рева та еще была, как вы уже поняли. Но в тот-то раз я от счастья рыдала – кукла моя ко мне вернулась.

И в тот же день к вечеру я уже снова бегала – болезнь отстала от меня, даже слабости никакой не ощущалось.

Вот ведь как бывает! Я теперь вот что думаю – это видать куклу-то мою Артос тогда и унес в зубах да бросил в конюшне, видать, она тогда соседям нужнее была, вот и ушла от меня.

Нет, все-таки я затоплю, ребята, а то промерзнет все, тепло должно быть образам-то, лапочкам.

Людмила Тихонова вернулась к чугунной дверце, снова показалось, что со всей стеной падает печка. Староста, до этого остававшаяся в болоньевом плаще, расстегнула пуговицы, показался фартук, из переднего кармана которого она достала коробок со спичками. Через какое-то время из печки стал раздаваться легкий треск, будто кузнечик начал распеваться; ветер, голосивший до этого в трубе, умолк, напоследок поругавшись с рождающимся огнем, из-за чего тот и трещал, как баба на ярмарке.

– Ну вот, сейчас потеплеет, у нас быстро это, и славу Богу! – приговаривала Тихонова, топчась у печки.

Я еще послушал печной треск, убедился в победе огня над ветром и поспешил задать главные вопросы, от которых Людмила Георгиевна пока что отступала в своем необыкновенном рассказе.

– Так как же вы в этом храме-то оказались? Чувствую я – здесь какая-то невероятная история! – снова подзадорил я старосту.

– Ну вот, я и рассказываю! Я, значит, после школы уехала в город, поступила в институт, замуж вышла, двое детей у меня, муж хороший, работала я в НИИ, потом в оборонной промышленности, преподавала, докторскую защитила, в общем, дал Господь мне себя проявить. И все это время кукла-то моя, матушка икона Знамение была со мной. А уж когда этот храм стали восстанавливать, я уж сама к вере в то время приходить стала. Вот хоть все и говорят – ученые в Бога не верят, а я так скажу – ученые-то первые, кто знает, что Бог есть, просто они привыкли все доказывать фактами, а здесь верой доказывать надо, любовью, а это для ученых, да тем более для физиков, совсем незнакомая область.

– А вы как пришли к вере-то, Людмила Георгиевна? – кажется, интервью подбиралась к самым вкусным деталям.

– Да вот я вам про это-то и рассказываю! Значит, вот когда сестра-то мне позвонила и сообщила, что икону мою ищут, я до утра не спала. Думала: отдать – не отдать. Вроде, все вернули свои, вроде, и правильно было бы вернуть: икона, раз она в церкви до этого хранилась и там какие-то чудеса совершала, в церкви и должна пребывать. Но я же вам объясняю, что это был мой талисман как будто, мой крестик, моя подруга настоящая. Как же ее отдавать-то! А чудеса-то, знаете, какие эта икона совершала? – снова отошла от темы староста. – Она ведь не только от пожаров, она же и от болезней, и от голода все деревни вокруг спасала. Да тут до сих пор поговорка есть – Знамение будет, любовь не убудет. Это так старики еще говорили наши, мол, пока икона-то эта здесь, то и Бог с нами. Это вот все я потом прочитала в архиве, в журнале церковном, в нем батюшка Сергий Власов еще до революции записи свои оставлял. Это уж я потом все прочла, а тогда-то, конечно, и подумать не могла, что за кукла моя такая, чудесница Маша. Но тогда я сказала себе – моя кукла, со мной была, со мной и останется. Вот как маленькая, ей-богу, хотя к тому времени уж докторскую защитила, двух девочек поднимала. Сейчас, прям, смешно вспомнить даже, какая во мне тогда вредность проснулась!

Еще месяц где-то прошел, а сердце мое с того дня, как сестра позвонила, ноет, ноет, ноет. Все хожу посматриваю на доску с Божьей Матерью. А сестра с тех пор уж раза два звонила: «Как пить дать, – говорит, – икона-то твоя – это наша деревенская реликвия, по всем описанием схожа, ох, как жалко, что потеряла ты ее! Батюшка так переживал, когда узнал!» – капала мне, как это говорится, на совесть. Я-то ведь понимала, что не потеряла я ее, вот она стоит передо мной, смотрит на меня. А смотрела она на меня, ой, ребятки, вот не поверите, смотрела всегда по-разному. То сурово, то улыбалась, то грустила. Это, как я для себя поняла, когда я что-то не то делала в жизни, кукла моя сердилась, когда правильно все шло, Она улыбалась. Ну, вот что ты ухмыляешься? Вот так и было! Да и по сей день так. Вот сам подойди, посмотри, если улыбнется, значит, исполняешь волю Божью. Ты подойди, подойди, – начала уговаривать староста.

– Обязательно подойду, вот как только историю мне свою расскажете! – пообещал я Тихоновой.

– Ну, а что история моя? Через полгода я приехала в деревню погостить к своим, да и привезла куклу свою. Отдала Ее батюшке. Ой, на следующий день все наши старушки собрались, целый праздник они с батюшкой в церкви устроили. Так радовались, так молились, так пели, я ни на минуту тогда не пожалела, что с куклой рассталась. Для меня-то она тогда так и была кукла – ни больше ни меньше. О вере я только начала в ту пору размышлять.

Помолчала староста, призадумалась, а глаза у нее – радостные, светлые, и такие от них волны нежности и теплоты. Весь наш разговор они такими были, будто бы сам благодатный огонь в них зажигается. Никакой печки не надо.

– А потом, как приехала я домой, в город, чувствую – не на месте сердце, вот как душу оторвали, как будто только оболочка моя в квартире, а сама я – там, в деревенском храме.

Снова помолчала Тихонова. И снова в глазах ее благодатный огонь.

– Вот, знаете, как говорят? Вам, наверное, знакомо, у молодых есть такое понятие – сохнуть от любви? Ведь, правда, есть такое. Вот только от влюбленности сохнут, от любви наоборот жизнью наполняются, но это другой разговор. Я к чему? К тому, что сохнуть стала, как икону-то в храм отдала. И сама не понимаю, что со мной. Ничего не мило, ничего не радует, по ночам сна нет, все мысли только о кукле, да о деревне, о церкви. И тут мне сестра опять моя звонит. «Ой, – говорит, – беда у нас, икона-то твоя вся черной стала». Как же, – спрашиваю, – черной-то стала? Горела, что ли? «Да нет, – отвечает сестра, – сама по себе почернела. Никто не знает, что такое. Батюшка наставляет всех – усерднее молиться. Молимся, а что толку-то, совсем уж образа не видно».

Значит, не зря со мной такое делалось, чувствовала я, что не так, неправильно я как будто поступила. Даже мысли у меня, вот вы понимаете, даже мысли у меня тогда не возникло, что икона не из-за меня почернела. Я виновата и все: от себя ее оторвала, вот знала я это на все сто процентов. Понятия не имею, откуда у меня такая уверенность была, но вот была. Теперь-то я понимаю, а тогда сама себе удивлялась. Ну да что – неверующие люди всему удивляются от глупости своей, верующие, те, кто по-настоящему верят, никогда ничему не удивляются.

Приехала я вскоре снова к себе в деревню. Первым делом в храм пошла. Смотрю на икону, а она к тому времени уже в ризе, под стеклом, а вся чернющая-чернющая, как вот когда мне ее принесли после соседского пожара. Я на колени так и упала, и внутри меня закололо все, будто горячим пеплом душу осыпало.

Батюшка говорит: «На, почитай». Я смотрю, вроде по-русски написано, а не понимаю ничего.

– Акафист это, почитай, не противься, – шепчут мне старушки, которые при храме были.

И вот я давай читать, сбиваюсь, конечно, на каждом слоге, к концу только уж обжилась со словами-то этими волшебными:

Радуйся, душ наших сладчайшая весно, радуйся, сердец наших светлейшее утро,

Радуйся, высото недомышляемая, радуйся, славо неувядаемая…

Чего говорить – боготворно! Акафист – это песня, никак иначе. И, вот, почитала я, как могла, на следующий день тоже пришла, помолилась. Но нет, конечно, икона не очистилась, хотя я втайне верила, что, глядишь, и просветлеет передо мной моя Машенька.

А Машенька ждала, чтобы просветлела я.

Опять домой в город вернулась, да вскоре слегла. И отчего слегла? Врачи – воду льют, объяснений нет. Температура в норме, сердце – тоже, ничего не болит, а слабость – встать не могу, и пот ручьем льет: ага, то пот, то озноб. И простуду тоже не обнаружили. Всё, здорова! Больничный не дали мне тогда, еле-еле на работу ходила.

Дня три так ходила, на четвертый не пошла, не могу и все, будто к кровати приковали, да на грудь булыжников накидали. Давит все. И белый свет не мил. В тот же день вижу сон.

Вот захожу я в храм наш, а там пусто, я к кукле своей иду. Только дошла, слышу шорох сзади, оборачиваюсь, вижу – у печки женщина стоит, красивая, в голубом платье, волосы под косынкой, на меня смотрит радостно, улыбается, и говорит вдруг:

– Холодно мне!

А я ей и отвечаю:

– Так не топят, видимо, лето же вроде как на дворе.

А она опять свое:

– Холодно мне, холодно!

– А вы кто? – спрашиваю, потому что я, вроде, всех местных знала, а эту раньше не видела.

Та только улыбнулась в ответ и вышла из церкви. А я стою и чувствую, что, и правда, холодно. И так резко вдруг продрыгла вся, съежилась, думаю, дай затоплю. Гляжу, а у печки дров нету, обычно там накидано. Вышла на улицу – там, на полянке за храмом, дровня стояла. И вот перед глазами моими: солнце жарит, трава огромная, сочная, зеленая, цветы, как подсолнухи все, не меньше, ягод видимо-невидимо… И посреди поляны женщина та стоит, на меня смотрит, улыбается, и снова:

– Холодно мне.

Я аж рассердилась, чего холодно, вон, лето какое, жара. И тут проснулась. Вся в мурашках лежу, замерзла, будто посреди зимы без одежды на улицу вышла… И тут звон колоколов, я аж подскочила! Что такое? Где звонят? Вроде, нет церкви-то рядом. Мужа своего спрашиваю: «Ты слышишь колокола?». Он на меня смотрит, побледнел весь: «Ты чего, мать? Тебе плохо?» А я стою и понимаю, что хорошо мне! Хорошо! Колокола бьют, я радуюсь! Но только сон-то свой вспомнила, эту женщину в голубом, и снова в озноб ударило.

Села я на кровать, зарыдала. Ясно все стало мне тогда. Вот опять, коли спросите, не отвечу, откуда эта ясность взялась, но уверена была – это я Богородицу во сне-то видела. И звон колоколов тому подтверждение, мне уж тогда известно было, что бывают случаи – слышат люди звон, даже когда храма рядом и в помине нет. Это вроде как знак сверху…

Долго я в ту ночь не спала. Да, мне кажется, и вообще не уснула.

А через неделю говорю мужу:

– Поеду я в деревню.

– Так ты же недавно там была, – муж-то удивился.

– Насовсем поеду я, – мой смотрит на меня, молчит. – Ты чего, бредишь?

– Я все решила, девочки наши уже на ногах, по семьям своим разбежались, мне на пенсию скоро, ты, как хочешь, а я поеду. – Вот так ему прямо и говорю, говорю и не чувствую ничего.

– Ты с ума сошла под старость! И что за болезнь ты подцепила?

Ну, конечно, мы еще месяц с ним ругались, решали, что, да как. Но я все равно знала: уеду. На своем стояла. Смирился мой, наконец. С тех пор всё меня «ненормальной» называет, не иначе! Сейчас уже, правда, ласково, по-доброму, а когда приехала-то сюда, он год со мной не разговаривал. Потом уж заезжать стал, а сейчас ничего – со мной, живем, он бомбит иногда, я статьи пишу в журналы, да книгу вот заканчиваю, ничего – везде жить можно.

А на работе и в институте, где я преподавала, никто меня тогда не понял, само собой. Спрашивают: «А ты чего все бросаешь-то? Ради чего?» А я и объяснить толком не могу.

– А потом что было? – спрашиваю я тихо, пока староста молчит.

– А потом светлые дни наступили. Я приехала, стала в храм ходить, молиться научилась, бабкам помогала порядок поддерживать, а потом, уж две недели прошло моего здесь жития-то, гляжу – кукла моя опять как была! Никакой черноты! Раскрылась икона-то, и снова мне улыбается!

Ну, вскоре я крестилась.

А когда бабки-то умерли, староста прежняя Антонина Ивановна отошла, Царствия ей Небесного, тогда мне батюшка и предложил вместо нее стать. Даже не думала – сразу согласилась. Так вот и живу. Все при кукле. Грею ее, чтоб не холодно. Во сне Она больше не приходила ко мне, а зачем? Мы же рядом, – и Тихонова подошла к своей иконе, стала целовать ее, гладить, так гладить, как гладят самых любимых на свете людей в благодарность за счастье. – Вместе мы, да, матушка моя, Маша моя, подруженька. Хорошо нам, вот так и живем, хорошо живем!

…

Попрощались мы тепло, сели в такси. Как догадался я – это муж Тихоновой нас привез, он и увезет обратно до станции.

– Что-то не быстро вы, накинуть за простой-то придется, – предупредил таксист.

– Накинем, не проблема, – пообещал я и в последний раз посмотрел из окна машины на храм. Уже подкрадывался закат, белые стены и купола покрывались оранжевым отсветом, из печной трубы валил черный дым… Чудная картинка, фотография памяти.

Запомнились навсегда и карьеры по обе стороны дороги, красные, под закатом и вовсе морковные. Но не в ад путь через них вел, а совсем в другое место, нами в то время еще не обдуманное, даже в мечтах не маячившее…

Уже в городе вспомнил, что так и не посмотрел, улыбается ли мне Богородица…

Последняя книга

Дышится морозом и чудесами. Нет, нет, этот год не может так просто закончиться! Что-то обязательно должно произойти. Тревожное? Доброе? Снежное? Мягкое? … Да кто его знает? Город ждёт, городу больше нечего делать.

…

СООБЩЕНИЕ ИНФОРМАГЕНСТВА:

Екатеринбург, 29 декабря. Сегодня ночью неизвестный проник в библиотеку имени Белинского.

Как сообщают наши источники в правоохранительных органах, сегодня около двух часов ночи неизвестный мужчина проник в книгохранилище библиотеки и устроил погром. Были перерыты книги русской литературы второй половины 19 века. «Что мог искать злоумышленник, непонятно, – говорит один из сотрудников библиотеки, – и на первый взгляд у нас ничего не пропало, разве что пара томов Салтыкова-Щедрина».

Задержать ночного гостя не удалось, камеры видеонаблюдения его не зафиксировали. Более того, выясняется, что ни двери, ни окна библиотеки не повреждены, а значит остаётся загадкой – как мужчина мог попасть в библиотеку, тем более в книгохранилище.

«Сейчас мы допрашиваем охранников, дежуривших этой ночью, проверяем их на причастность, – рассказал нам источник из ГУВД, – мы не верим, что человек без участия охраны мог так просто оказаться ночью в книгохранилище. Это невозможно».

…

Двери закрылись. В вагоне метро секундная тишина – люди вдыхают. Выдохнули. Заулыбались, заговорили, заглазели по сторонам … День начался! Здравствуйте всем! Пора заряжаться настроением. До следующей станции. Пока в вагон не ввалилась новая толпа вдыхающих и выдыхающих.

На следующей станции в вагон зашёл мужчина. В возрасте, с бородой, без шапки, волосы зачесаны назад. Пассажир был в довольно странной одежде. Не то, чтобы одежда была вычурная, или наоборот – лохмотья, нет, вполне приличное пальто, чёрное с большим воротником, вот только пальто было, как будто не из этого десятилетия. Впрочем, внимание на мужчину все обратили, скорее, не из-за его одежды, а из-за того, что с перрона в вагон он зашёл совершенно один. И никого рядом не было. Для метро это, согласитесь, дикость. Впрочем, пассажиры довольно скоро вдохнули снова. Поехали. Выдохнули. И тут же забыли, о чём думали до вдоха. Ну, подумаешь, зашёл всего один человек в вагон метро! В жизни ещё и не такое случается!

А мужчина в пальто, толкаясь, добрался до бокового окна. Здесь на стекле кто-то когда-то чёрным маркером нарисовал свастику. Пассажир сразу начал пристально разглядывать этот символ, словно ювелир, проверяющий на подлинность камень, случайно оказавшийся в его руках. И ладно бы он просто смотрел на свастику, через несколько вдохов и выдохов пассажиров, мужчина начал водить по свастике рукой. Осторожно, нежно…

«Вот ещё выдумал мужик, ты ещё её поцелуй!» – откуда-то из-за спины донесся женский голос. Оглянулся. Женщина. Видимо, глупая. Пальцы снова вернулись к стеклу, указательным пальцем провёл от центра пересечения линий вверх и в сторону, до конца луча, затем снова палец к центру, рука пошла вниз. Из глаз полились слёзы…

«Не, ну, точно, дурак, чего ревёшь-то?» – спросила мужчину женщина, та, что видимо глупая. Не ответил. Электричка остановилась. «Станция Геологическая, выходя из вагона…» Он снова уставился на свастику, словно медитировал, не слышал, или не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Вагон опустел. На плечо упала рука. Лёгкая, женская. «Мужчина, всё, кончилось метро, конечная»… Опять не ответил. Промолчал.

Женщина не стала проявлять настойчивость, вышла из вагона в душный, но ещё пахнущий хлоркой зал и поплыла на эскалаторе. Она думала о Новом годе, поправляя меховую шапку и улыбаясь морщинами. Поднялась к выходу из метро и уже приготовилась потянуть на себя тяжёлую железную дверь. Но тут двери раскрылись в обратную сторону. На пороге метро стоял тот самый странный мужчина из вагона. Женщина почему-то вздрогнула и собралась было спросить, чего этот человек от неё хочет? Но он заговорил первым.

– Где здесь библиотека? – такого красивого баритона женщина не слышала никогда, и таких чистых глаз она тоже в жизни не видела. И оттого вздрогнула снова.

…

СООБЩЕНИЕ ИНФОРМАГЕНСТВА:

Екатеринбург, 29 декабря. Охранники библиотеки Белинского дали первые показания.

Охранники библиотеки имени Белинского, в которую сегодня ночью проник неизвестный, начали давать показания, – сообщает наш источник из ГУВД.

Напомним, проникший в библиотеку человек устроил настоящий хаос в книгохранилище библиотеки. Что он там искал, неизвестно, зато подтвердилась информация о пропаже двух томов рассказов Салтыкова-Щедрина. Это были редкие книги, изданные и популярные в начале 20 века, – говорят в библиотеке.

Охранники, которых следователи подозревают в пособничестве злоумышленнику, рассказали, что видели этой ночью неизвестного мужчину, гуляющего по коридорам библиотеки. Все попытки заговорить с ним ни к чему не приводили, несколько раз охранники пытались задержать его, но незнакомец тут же исчезал.

Со слов охранников, мужчина был одет в деловой костюм. У него были большие глаза и густая борода. Больше охранники библиотеки ничего сообщить не смогли, говорит наш источник из ГУВД.

По версии следователей – охранники дают ложные показания, и даже, цитата «мистические». «Вероятно, это делается с целью запутать правоохранителей», отмечают в милиции.

…

До библиотеки шёл угрюмо и быстро. Мимо гудели автомобили, нервировали прохожие, да ещё эта женщина из подземелья увязалась за ним, следит, наверное. И зачем он к ней подошёл!

И зачем здесь всё так, это же не город, это же не Екатеринбург, не русская провинция. Мужчина изредка оборачивался, смотрел по сторонам, но всякий раз быстро юркал к себе в воротник. Не потому что было холодно, потому что было страшно. «Да, это настоящий город конца» – пробубнил мужчина, переходя дорогу. Его появление на проезжей части тут же вызвало резонанс, заверещали иномарки, заорали троллейбусы, люди в окнах машин махали ему и вертели пальцами у виска. Весь этот шум ударил в голову. На минуту стало плохо, собравшись духом, он дошёл до остановочного комплекса и рухнул на сидение.

– Вот, ещё один бич, куда ты прёшь? – застонала интеллигентная дама, тоже отдыхавшая на скамейке.

– Извините пожалуйста, а где библиотека? – спросил интеллигентшу «бич», в этот момент лицо его было похоже на лица священников, которые в момент исповеди прощают прихожанам все грехи, но чтобы вера не казалась им такой лёгкой, обязательно нравоучают, – И не надо так обращаться с людьми, вы же хорошая, я это вижу.

Женщина вздрогнула, она действительно почувствовала себя хорошей, почти святой:

– Ой, батюшка, извините, я же думала, ой, грешная я, грешная, – запричитала дама. – А библиотека вот она, за моей спиной, вот оно здание-то, вас проводить, подсказать?

– Нет, спасибо, я сам всё найду.

В холле библиотеки в душе его произошло что-то невероятное, но доброе, мужчина заулыбался так, как не улыбался давно. лицо озарилось, как озаряется у человека, который попал туда, где лет сто не был, но бывать здесь любил. Хотя на самом деле он был здесь только недавно и в первый раз, просто уж сильно ему это здание напоминало старину, библиотеки старой, прежней России.

Вдруг из-за колонны к нему выбежала девушка, она тоже улыбалась, по всему ей здесь тоже было уютно. Но стоило девушке подойти к мужчине, как улыбка исчезла.

– Уходите отсюда, а то я сейчас охрану позову.

– Вы тоже приняли меня за этого, за бича? – добродушно спросил гость. – Я не бич, меня зовут, а, впрочем, это не важно, – мужчина наградил девушку своей улыбкой, и ещё одна женщина в этом городе вздрогнула. – Мне бы карту Екатеринбурга где-нибудь посмотреть.

Девушка, она была администратором, не сразу ответила. Несколько секунд ушли на анализ ситуации – так учили её в институте – оценивала, стоит ли доверять этому человеку или нет? Решила не доверять.

– Вы знаете, карт у нас нет, это вам в «Роспечать» надо, пожалуйста выйдите из библиотеки.

– Дочка, мне очень нужна карта.

Ещё несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.

– Серёжа, – крикнула девушка и оторвала свой взгляд от взгляда настырного мужика, – Тут бомж один тупой, выгони его. Девушка сказала это грубо, но уверенно, словно в институте её все пять лет учили произносить эту фразу.

Из-за другой колонны вышёл мужчина, настоящий охранник библиотеки, маленький, худой, с длинными волосами. Чем ближе он подходил, тем больше в его лице читалась желание избежать конфликта, а лучше вообще ничего не говорить, пусть администратор сама разбирается. И всё-таки Серёжа подошёл, тоже поднял глаза на бомжа, который был гораздо здоровее него, тоже помолчал несколько секунд, после чего побледнел и пропищал не мужским голосом:

– Это же он.

Мужчина понял – его здесь узнали. Слава Богу, охранник не стал задерживать узнанного, а предпочёл вызвать подмогу. Пока подмога подбегала, несостоявшийся читатель выскочил на гудящую улицу. И почему-то не удивился, когда столкнулся в дверях с женщиной из подземелья.

– Хватит за мной следить! – От баритона она уже не вздрагивала. – Скажите, где ближайшая «Роспечать»?

– Сейчас вот туда, пппрямо, и через перекрёсток нннаправо, до университета, – ошарашенная от внезапной встречи и грубого приветствия объясняла дорогу уже знакомая незнакомка.

В следующую секунду мужчина растворился.

– Где мужик? Только что выбежал? – голос охранника вывел женщину из растерянности. Она даже смогла лукаво улыбнуться и соврать:

– А, так мужик где? Так он это, в троллейбус сел.

…

СООБЩЕНИЕ ИНФОРМАГЕНСТВА:

Екатеринбург, 30 декабря. В библиотеке Белинского вновь появился ночной гость.

Как сообщают наши источники в библиотеке имени Белинского – пару часов назад здесь вновь появился ночной гость. Напомним, в ночь на 29 декабря в библиотеку проник злоумышленник, устроивший там погром. Были перерыты книги русской литературы второй половины 19 века, похищены уникальные издания Салтыкова-Щедрина.

Милиции до сих пор не удавалось выйти на след похитителя.

Злоумышленник сам сегодня пришёл в библиотеку. Однако задержать его вновь не получилось.

– Он будто бы всех загипнотизировал, пока опомнились, он исчез, – рассказывает один из охранников библиотеки.

В правоохранительных органах сообщают – на этот раз обошлось без погромов и краж, мужчина не прошёл дальше холла библиотеки. Ведётся розыск.

…

До университетского здания дошёл быстро. Оценил его взглядом, и стал искать «Роспечать», что это такое, он не знал, но надеялся, что это будет подписано буквами, как «Университет», как «Книжный магазин», мимо которого он проходил недавно. Мужчина и не предполагал, как быстро он наткнётся на нужную надпись. Вот же она, «Роспечать», напротив университета, рядом с книжным. Потому как на полках этого стеклянного домика лежали товары, мужчина догадался, что «Роспечать» – это ларёк. Мужчина даже поднял глаза к небу, поблагодарил за сопутствие. Но как купить карту, если нет рублей в кармане? Мужчина был не из тех, кто терялся, карта ему нужна была позарез, и другого выхода, как включить обаяние, он не нашел.

За прилавком стояла уже немолодая блондинка в фартуке. Хмурая, словно только что получила нагоняй от начальства. Так оно и было.

– Девушка я не бомж и не бич, я хочу сказать вам здравствуйте, и хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Блондинка поняла только, что ее о чем-то спрашивают.

– Здравствуйте, – сказала в ответ.

– Понимаете, мне очень нужна карта.

– Какая карта?

– Карта Екатеринбурга.

– 120 рублей карта стоит, – отметила продавщица и нырнула под прилавок.

– Но у меня нет рублей, мне бы только посмотреть.

– Нет, так нельзя.

Вопросительный взгляд мужчины.

– Я уже дала тут одним журнал посмотреть за триста рублей, так ни журнала, ни тех нету. Нет, я теперь наученная, – завелась было женщина, но встретив уже заинтересованный взгляд собеседника, взгляд, который ждёт, что ему вот-вот расскажут потрясающую историю, замолчала, процедив лишь: – Итак придётся свои деньги вкладывать, тут ещё бичу помогай.

Мужчина понял всё. Всё, что надо было понять в этот момент. Он не стал настаивать, спорить, входить в доверие, умолять… Мужчина вернулся на угол, к книжному магазину, вытянул руку и запел.

…Всё это произошло так неожиданно, даже для самого певца, что город на секунду замолчал, прислушался, а мужчина зажмурился, будто не веря, что это он поёт, да ещё так правильно, попадая в ноты…

В руку, пусть и не сразу, но стали залезать монеты и бумажки. А когда он начал петь и декламировать по-французски, вокруг него даже собралась толпа, человек десять. Люди были в основном образованные и начитанные.

– Нет, ну, надо же, как он чисто говорит и поёт! – восхищались дамы.

– Видимо, артист, бедняга! – жалели певца другие.

– А как на Николая-то нашего похож, – замечали третьи.

На отзывы и комментарии он внимания не обращал. Он только пел, читал монологи, стихи и мял в руке бумажки.

Уличный концерт длился с полчаса. Наконец, чтец и певец замолчал и, послав зрителям блаженную улыбку, пошёл потихоньку к ларьку «Роспечати». Тут он заметил памятник. Через дорогу, наискось от ларька, до этого он на него не обращал внимания. Человек, вылитый из металла, показался ему знакомым. И даже очень. Через несколько секунд до него дошло, кто это. Живой мужчина встал как вкопанный, сознание его и взгляд улетели куда-то сквозь пространство и время, скорее всего в прошлое.

– Значит я уже рядом, – пробормотал он и постучался в окошечко ларька.

Как только окошко растворилось, мужчина тут же всунул туда собранные деньги.

– Скажите мне, сколько здесь денег? – он спросил так, как будто его не интересовало ничего больше во всём мире, только бы узнать, сколько он собрал денег.

Продавщица блондинка впялилась в мятые бумажки.

– На первый взгляд, рублей пятьсот.

– Дайте мне городскую карту, остальное возьмите себе.

На этот раз всё поняла она. Незнакомый мужчина, пожалуй, первый раз вот так для неё сделал что-то невероятное, что-то необычное.

Она проглотила радость, хотя было очень горько. Но куда деваться – у неё дома муж и дочка.

– Вам какую улицу надо-то? Может, я помогу? – заботливо спросила продавщица.

– Мне нужен Вознесенский проспект.

Блондинка усмехнулась.

– Вы, видимо, имеете ввиду улицу Карла Либкнехта, она когда-то называлась Вознесенским проспектом, но это было ещё при царе Горохе. Вы, видно, историк?

– Да, дочка, я историк тоже, в каком-то смысле ты права.

Услышать после всего, что он для неё сделал, слово «дочка» было ударом, но она опять проглотила – русская женщина!

– А вам что конкретно-то надо?

– Мне нужен особняк Ипатьева, кажется, это дом 49.

Блондинка усмехнулась опять.

– Вы откуда приехали вообще?

– Из Сибири.

– А, ну, тогда понятно, дома Ипатьева уже давно нет, там храм сейчас большой, Храм-на-Крови.

– Храм? – мужчина произнёс это слово как «храааам», пропевая гласную.

– Ну, да, храм, он тут рядом.

Снова вопросительный взгляд. С оттенком умиления.

– Это вы сейчас если вот туда пойдёте, – женщина вытянула руку направо, – до перекрёстка дойдёте, а там направо и увидите его, храм, большой такой будет.

Здесь возникла пауза. Мужчина подбирал слова, и, как оказалось, не слова благодарности.

– А книги там остались? – вдруг спросил он и без того удивлённую женщину.

Она восприняла этот вопрос как попытку продолжить разговор с ней, то есть как способ позаигрывать.

– Ну, книги, книги вон и у нас есть? Берите, хотите я вам и так подарю.

– Нет, спасибо, я уже посмотрел всё, что у вас есть, мне не подходит.

– Ну, как знаете, – обиделась блондинка и захлопнула окошко.

Мужчина повернул налево и зашагал к перекрёстку.

…

СООБЩЕНИЕ ИНФОРМАГЕНСТВА:

Екатеринбург, 30 декабря. В Новогоднюю ночь у мироточивой иконы Святых Царственных Страстотерпцев в Храме-на-Крови состоится праздничное богослужение.

В новогоднюю ночь в храмах Екатеринбурга пройдут праздничные богослужения.

В Храме-на-Крови ночная праздничная служба будет отмечена особым событием. Из Москвы, с православной выставки-ярмарки в храм доставят икону Святых Царственных Страстотерпцев, обильно мироточившую в дни работы этой выставки.

31 декабря, в 21.15. по местному времени в Екатеринбург из Москвы прибудет поезд, который привезет святую мироточивую икону. Святой образ перенесут в Храм-на-Крови, где возле него состоится ночное праздничное богослужение.

…

«Вниманию встречающих. Пассажирский поезд номер 620 Москва-Екатеринбург прибыл на пятый путь. Пассажирский поезд номер 620…»

В воздухе по-новогоднему морозило, кругом метелило и, когда звуковой коктейль из вьюги и сигналов машин заглушил настырного диктора, из здания вокзала вынесли икону Святых Царственных Страстотерпцев. И заревели вокруг собравшиеся у вокзала, и попадали на колени те, кто оказался ближе к образу, и перестал идти снег, и заглохла вьюга и только диктор бубнил: «В Новогоднюю ночь в здании вокзала на втором этаже будет работать кафе, гостей города и пассажиров приглашаем…».

Те, кто нес икону, и кто охранял – батюшки в рясах, и охранники в чёрных коротких куртках – не замечая ажиотажа у святыни, направились дальше, в сторону Храма-на– Крови. Весь собравшийся люд пошёл крестным ходом по пути, по которому когда-то везли на смерть последних святых людей России.

В толпе был и мужчина в чёрном пальто с высоким воротником, волосы его как всегда были зачёсаны назад, шапки не было. Да и не положено было бы ему перед такой иконой идти в шапке. Он шёл тихо и смиренно, чуть отставая от основной толпы, в его глазах не было вековой скорби и слёз, как у тех, кто провожал образ Страстотерпцев. А даже, наоборот, в глазах его читалась растерянность, словно он попал на чужой праздник, или на свои похороны.

Когда крестный ход приближался к храму, мужчина заплакал, и заплакала икона. И плач разнесся по предновогодней улице – зарыдали женщины, запричитали старухи, к тому же запели певчие, присоединяя к жалостливому эху звучания своих голосов. Казалось, когда проступила струйка слёз на иконе, в этот момент заплакали небеса, и город поддержал их – такая гармония могла случиться только в предновогодний вечер.

Во всей толпе улыбался только один человек. Женщина. Та самая случайная встреченная им в метро, та самая, что ходила за ним по пятам всё время его пребывания в городе. Сумасшедшая, – думал он. Но в этот миг, когда город соединился с небесами, а небеса подхватили грустную песню города, мужчина вдруг понял – она про него всё знает. Что делать? Остаётся только улыбнуться ей в ответ.

Икону занесли в храм, змейка толпы потихоньку пропадала в его стенах, не зашёл только он – растворился при входе, волшебник, чародей, святой.

…Служба шла уже три часа. Новый год давно наступил. А люди всё молились. На втором и на первом этажах храма. На душе у всех было сладко, и ни о чём уже не хотелось думать, люди стали как ангелы и были уверены, что сейчас летают, а не стоят, внимательно слушая певчих…

Крик раздался на первом этаже храма. Завизжала девушка, молившаяся в углу, у одной из фотографий императорской семьи. Ужас охватил прихожан. Замолчал хор, батюшка запнулся тоже.

– Это он, он, – вопила обезумевшая девушка.

– Свят, свят, – крестили её подбежавшие к ней старушки.

– Аааа, – заголосила снова девушка.

– Да что такое, дочка, сатана искушает?

– Николай, – всё, что смогла произнести орущая и рухнула на мрамор.

…

СООБЩЕНИЕ ИНФОРМАГЕНСТВА:

Екатеринбург, 1 января.

Срочно! В Екатеринбурге видели дух Николая II

Кажется, нашлась разгадка таинственного посетителя библиотеки им. Белинского. Как передаёт наш корреспондент, находящийся сейчас на Новогодней службе в Храме-на-Крови, чуть больше часа назад здесь видели дух последнего русского императора.

О духе Николая II рассказывает двадцатидвухлетняя прихожанка. По словам девушки, во втором часу ночи её окликнул неизвестный человек и попросил отойти от стеклянного ящика, прикрученного к стене храма. Когда девушка повернулась, то увидела мужчину в чёрном пальто с бородой, который открыл крышку ящика, и быстро сунув туда руку, взял какую-то книгу.

– Я попыталась спросить у него, зачем он ворует книгу, – говорит прихожанка, – Но только заговорила с ним, как он обернулся, и я ясно увидела перед собой лик Николая Романова. Как с иконы. Я испугалась.

От увиденного девушка потеряла сознание. Спустя время из толпы стали доноситься голоса разных людей, прихожане говорили, что тоже сегодня во время крестного хода видели человека, похожего на Николая II. Возможно, девушка также заметила его и вообразила, что перед ней император.

Тем временем сотрудники храма сообщают, из одного из стеклянных ящиков, находящихся в нижнем храме, действительно пропала уникальная книга. Это был восьмой том сочинений Салтыкова-Щедрина, изданный в начале 20 века. И по одной из версий, находившейся в доме Ипатьева во время пребывания здесь царской семьи.

Сотрудники храма также сообщают, что незадолго до наступления Нового года кто-то устроил беспорядок в библиотеке Храма, а также в магазине православной литературы.

Священнослужители и правоохранители пока никак не комментируют произошедшее. Один из сотрудников службы безопасности Храма-на-Крови, пожелавший остаться неизвестным, в откровенном разговоре заявил нашему корреспонденту, что всё случившиеся сегодня «это всего лишь мистика». К подобным случаям в Храме уже давно привыкли, – отметил собеседник.

Вера от огня

I

Все видели, как едут солдаты. Факелы разгоняли ночной мрак, стекая с горы к селу. Солдат здесь ждали – недавно в самом большом на селе дворе снова появились хозяева, башкиры. Те самые, которых несколько лет назад силой увезли на работы в Екатеринбург. В том, что они из города сбежали, и их будут искать – никто не сомневался. Не сомневались и башкиры. Теперь кто-нибудь из них постоянно тёрся на въезде в село – дежурили.

В эту ночь дежурил Катлубай. Он младший в семье – всего их было трое. Воспитывались с отцом, о матери ничего не знали, слухам не верили, и вообще были нелюдимы. В деревне про них говорили: «Что с них взять? Они же без матери!» И это «без матери» часто отдавалось в детских мозгах братьев как «Они же убогие»! Поэтому, когда отец однажды сказал: «Едем в город», братья ничего не спросив, полуулыбаясь – только так они умели радоваться – стали собираться в путь.

Уезжали вот по этой же дороге, по которой уже скоро, минут через пять поедут солдаты. Эту дорогу Катлубай запомнил, как молитвы. Уезжая отсюда, он думал, что никогда больше не вернётся в эту чужую, хотя и родную деревню, и поэтому решил оставить у себя в памяти эту полоску утоптанной земли с ямами и лужами, с булыжниками и гнилыми лежащими поперёк досками. Катлубай даже заметил тогда, что дорога довольно гармоничное творение – в ней нет ничего лишнего, попробуй зарой хоть одну яму и это уже будет что-то искусственное, не своё. А дорога должна быть своей, родной. Хотя бы дорога.

Катлубай и сейчас вспомнил эти свои раздумья, и в очередной раз укорил себя за то, что до сих пор не умеет складывать мысли ясно и красиво. Как отец.

Солдаты тем временем подъезжали всё ближе. Вот они уже спустились с высокого склона, ненадолго остановились перед мостом через Исеть, и огни снова двинулись на деревню. Катлубай должен был бежать к отцу и рассказать, что солдаты всё-таки едут, они здесь, но он медлил. Ему ещё и ещё раз хотелось вспомнить до камушка эту дорогу в день их отъезда. Вот мост. Он ему тогда показался самым крепким на свете, как уверенно они ехали на лошадях, как громко отстукивали по дереву, сколько в них было силы и уверенности, а мост выдержал. Зато когда возвращались, ехали быстро и все в одной телеге. Катлубай лежал на дне и почувствовал, как крепкий мост почему-то раскачивался, не то от езды, не то от ветра… Тогда в этой башкирской семье всё качалось, всё неслось и было зыбким. Это ощущение потерянного равновесия, ощущение постоянного пребывания на качающемся мосту с тех пор ни разу не покидало сердце мальчишки. Может быть поэтому он не шёл в дом, провожая взглядом солдат, надеялся, что они увезут его отсюда, пусть в кандалах, пусть взамен наградят его тумаками, как было не раз в Екатеринбурге, но забирая его в несвободу, они свободу ему и подарят?…

К отцу Катлубай побежал, когда факела уже освещали первые дома деревни, спугивая лунных зайчиков с окон крепких высоких изб.

– Солдаты, папа, там… – кричал мальчик, тарабаня в окна.

Первыми из дома выбежали старшие братья. Разница в возрасте у них была три года, но все говорили, что они близнецы. Высокие, полноватые, широколицые, с выпученными глазищами и толстенными чёрными бровями.

– Эээ, так они уже вон, – обречённо заметили "близнецы", когда на улицу, наконец, вышел отец, отличающейся от старших сыновей лишь лёгкой сединой.

– Идите в дом, – сказал отец, – И этого в подпол спрячьте, – указал он на Катлубая. Во взгляде отца мальчик увидел злость солдат, которые били рабочих на строительстве мельниц в Екатеринбурге. Это был взгляд старого пса, вдруг заметившего перед собой волчонка, и осознавшего, что смерть его в этом щенке. И почему опытный когда-то мощный пёс должен сейчас погибнуть от того, кого он и за соперника никогда не считал? По этому взгляду мальчик понял – нет у него больше отца.

Катлубая спрятали в подпол. Он слышал, как в дом с матом и завыванием завалилась толпа. Солдаты будто нарочно топали об пол сапожищами, чтобы выкурить кого-нибудь из подпола. По крайней мере, так казалось Катлубаю. Он сидел, ссутулившись, с желанием остаться здесь в земле навсегда. Но солдаты желания спрятанного башкирского мальчика не знали, к тому же это были умные добросовестные солдаты – поняв, что в семье не хватает младшего сына, в подпол они заглянули первым делом.

Взгляд, который увидел Катлубай сверху, взгляд солдата, не был похож на те, которые он обычно видел в Екатеринбурге, и который ещё минуту назад узнал в своём отце. Сегодня человек в военной форме на него смотрел устало. Без претензий.

– Вылезай, магомет! В город поедем. – Прозвенел приказ солдата в головной коробке мальчишки. И Катлубай заплакал.

Он плакал и когда отца с братьями связывали, при этом хлеща их плетками и харкая в их глазища, приговаривая:

– Ну, всё допрыгались, нехристи, теперь петля вам или костёр, черномазые…

Он плакал и когда бросался с кулаками на солдат. Пока не получил по зубам. Отчего заревел ещё громче, до истерики.

Он плакал и когда отца с братьями словно дрова закинули в телегу, в их же телегу, на которой они сбежали с Екатеринбурга, и повезли уже до боли знакомой дорогой.

Катлубая связывать не стали – мальчишка опасности не представлял, да и рука не поднималась – ребёнок всё-таки, ехать долго. Он сидел между поваленными братьями, те что-то шептали друг другу на башкирском, но он их не слышал – пытался угадать от чего телега подпрыгнула, а от чего её затрясло, как лихорадочную, и почему колёса на мгновение завязли и вдруг будто покосились, поэтому телегу пошатнуло в сторону, как пьяную. Это заезжали на мост. Заехав, задрожали и покатили медленно, медленно… Казалось, ямщик решил послушать эту дрожь, насладиться ею… Мост размером в несколько метров проезжали больше минуты.

– Ну, поехали уже, поехали, Ельцин! – подогнали ямщика заскучавшие солдаты, – Чего яйца чешешь? Догоняй Фёдора!

Телега соскочила с деревянных досок, несколько секунд побуксовала в грязи и полетела. Но быстро ехали недолго, впереди дорога вела в гору. Катлубай с какой-то надеждой посмотрел на эту гору и с надеждой же посмотрел на мост. Поднялись со дна телеги и братья, они тоже смотрели на гору – там с обеих сторон дороги начинался густой лес. Маленький башкир всё понял – но глаза его засверкали лишь на долю секунды. Глядя на братьев, он качал головой, смотрел и качал, пока те не плюнули в его сторону. Телега начала тормозить и поскрипывать, сначала неуверенно, а потом распелась. Под эту песню и началось.

Почему у братьев оказались развязаны ноги, а у отца ещё и руки были свободны, младший сын не понял, не заметил даже, как и когда они развязались. Солдаты тоже проворонили. На одного из них, который скакал рядом с телегой в полудрёме, бросились первым делом – сбили с седла. Пока разворачивался впереди скачущий, добрались и до него. И тоже скинули. Ещё двое солдат успели ускакать вперёд на приличное расстояние, и теперь их огни были далеко, хотя и стремительно приближались. Башкиры, перевернув телегу на лежащих дрыгающих солдат и на младшего брата, поскакали в лес на освободившихся конях. Отец скакал первым – это всё, что успел увидеть Катлубай, придавленный телегой. Дальше его глаза накрыла пелена слёз и грязи. Катлубай мог только слышать, что происходит вокруг.

– А ты что, сука, смотришь? – заорали подскочившие солдаты на Ельцина.

– А я чего? Мне скакать надо, итак еле отбежать успел.

Один из всадников соскочил с седла, подвесил ямщику оплеуху, взялся за край телеги, поднатужился и так быстро перевернул её, что кусты на обочине дороги поклонились, будто от ветра, хотя сама телега кустов не задела.

Некогда придавленные солдаты встали на ноги, отряхнулись, побежали в лес вслед за своими.

Катлубай уже не мог ни говорить, ни реветь и смотреть вокруг не мог, он размазывал по лицу дорожную грязь и непрестанно икал. Икал так, что даже думать ни о чём не мог. Он превратился в животное, безмозглое, запуганное, но смирившиеся с тем, что его навсегда подчинил себе человек.

– Эй, чёрт тебя побрал, – окликнул Катлубая Ельцин, ударив его ногой под рёбра. И молодец что ударил: боль вывела Катлубая из животного состояния. Башкирёнок соскочил, глаза его искрили ненавистью, ещё секунда и он бросился бы на ямщика, вцепившись зубами в его горло. Но ямщик на свое спасение начал говорить.

– Ну, что глазеешь-то, проклятый, беги чего уж… Я не выдам…. – И говорил Ельцин так ласково, так не по-вражески, что Катлубай, который бежать совсем не собирался, развернулся и зашагал в сторону реки – от благодарности к этому здоровому русскому. Не мог же он вот так предать этого доброго, самого доброго в мире человека! Ведь злые люди, никогда не говорят так «чего уж». Это Катлубай знал по своему маленькому, но по крепкому жизненному опыту. Эти звуки «уж», «ж», «же» – это слова добряков. Почему об этом думал Катлубай сейчас, когда сбегал с горки? Он и сам не знал, но бесился от того, что мысли его опять не складны, да тут ещё запнулся за какой-то корень и чуть не перевернулся… Когда добежал до моста, больше с психу, а не от желания спрятаться побыстрее, прыгнул в воду.

… Башкир солдаты нагнали быстро, опять связали и связанных избили до полусмерти, после чего продолжили путь. Досталось и ямщику – упустил мальчонку. Ельцин, оправдываясь, кричал, что такой маленький в таком лесу не выживет, а домой не вернётся, побоится… Бог с ним! Солдаты уступили. Снова рыскать по лесу не хотелось. А начальству всегда можно сказать, мол, не выдержал башкирёнок переезда, помер.

На том и порешили. Вдоль лесной дороги полетел огненный змей – факела горели развязно, и от скорости, набранной скачущими, становились всё пышнее и языкастее.

II

Центр Екатеринбурга был по апрельски сер. И многолюден. Это для воскресного утра – дикость. Все обычно расходились по церквям, или оставались дома – управлялись по хозяйству. Но в этот раз все всё бросили, и даже, поговаривали, церковные службы сократили – прихожан отпустили с Богом уже в десятом часу. А в одиннадцатом на площадь перед Екатерининским храмом стали завозить дрова и хворост, складывая это всё вокруг деревянного столба, высотой в человеческий рост. Впрочем, это и не столб был, а ствол берёзы, ещё дурманящей запахом свежего сока. Реквизит раскладывали солдаты, они были медленны и аккуратны, отчего собравшаяся на площади толпа негодовала, призывая быстрее завязывать «эту катавасию».

– Везите уже, чего уж там, не гневите Господа! – Слышались из толпы не то женские плаксивые голоса, не то грубые мужские, не то умиротворенные стариковские.

Катлубай пришёл на площадь, когда здесь всё кипело. Но стоило ему просочиться ближе к березовому стволу, люди стихли. К храму, поскрипывая железом – от этого звука у Катлубая защекотало в висках – подъехала телега. Солдаты молча открыли двери и под первые ноты плача вывели на сжатый воздух черноусого, крепкого, связанного по рукам башкира. Он шёл медленно, не оглядываясь, иногда в него летели плевки, иногда камни, чаще просто упрёки.

– Предал, предал Христа, – зло завопила старуха, стоящая рядом с Катлубаем, и тут же, как это часто бывает у русских, смягчила интонацию и объект её ненависти стал объектом жалости, – Да как же это, миленький, ведь сгоришь теперь…

И это «сгоришь теперь» настолько поразило толпу и самого Катлубая, что все как-то разом вздрогнули, наклонили головы к земле и опять замолкли, давая воцариться треску разгорающегося хвороста – за минуту до этого солдаты бросили в дрова четыре факела.

И опять увидел Катлубай эти противные языки, спевшиеся с ветром. И опять он плакал, плакал от ненависти на самого себя, что он не может прокричать отцу своему то, ради чего пришёл сюда, протопав десятки и десятки километров. В этот раз он всё сформулировал для себя, но сказать это во всеуслышание было бы самоубийством. Мальчишку бы немедленно скрутили, не сожгли бы, продали бы на какой-нибудь завод, или на чьи-нибудь конюшни, как поступили с его братьями, они теперь, по слухам, ухаживали за лошадьми одного пермского чиновника.

От слёз у мальчишки саднило под глазами, а где-то в корнях волос крутилось: «Прости, отец, прости, отец». И чем ближе тот подходил к костру, тем быстрее и быстрее вертелись в голове эти два слова. Когда отцу пришлось вступить в огонь, чтобы прислониться спиной к столбу, слова «прости, отец» готовы были вылететь из черепной коробки – такова была скорость раскручивающего их механизма, отвечающего в голове юного башкира не то за совесть, не то за страх, не то за жалость.

Правила велели, чтобы руки казнённого были привязаны к столбу, но в Екатеринбурге до этого, вот так у всех на виду, никого не сжигали, опыта у солдат не было, так что башкиру перед тем как отпустить его в огонь, руки развязали. Что, несомненно, добавило ужаса в происходящее. Руками уже горящий человек сначала пытался сбить огонь, при этом не двигаясь с места, затем, когда осознал бессмысленность своих действий, поднял эти руки к небу, к Богу, зашептал на башкирском молитву и так и рухнул в огонь, к тому времени уже скрывший его по пояс.

Костёр медленно, чересчур медленно пожирал человека. Люди пожирали костёр. Площадь молчала. Катлубай стонал. «Прости, отец!», наконец, вырвалось наружу и просипело сквозь сдавленные мальчишечьи всхлипы. Башкирёнок хотел было ещё раз повторить эти замучившие его слова, но его перебил внезапный и громовой колокольный звон.

Толпа перекрестилась. Повернулась в сторону церкви, из которой вскоре вышел бог и начальник этих мест – батюшка Татищев. Его не ждали, поговаривали, что он уехал накануне в Самару. Поэтому даже приговор казненному прилюдно читать не стали – зачем соблюдать церемонию, коли начальства нет?

Тысячи мурашек забегали по спинам собравшихся. Тонны холодного пота облили их. Татищев подошёл к костровищу, покивал сам собой, резко развернулся к людям и завопил – неистово, громко, будто вызывая второе пришествие:

– Он, Тайгильда, – Василий Никитич протянул руку в сторону саднеющего костра, – Проклятый человек. – В следующую секунду Татищев достал из-за пазухи листы бумаги. – Вот его приговор, сам зачитаю, слушайте и другим передайте, чтоб неповадно было! – Голос тайного советника стал подделано официальный. – За дело его, что крестясь в веру греческого вероисповедания, принял паки макометанский закон и тем не только в богомерзское преступление впал, но яко пес на свои блевотины возвратился и клятвенное свое обещание, данное при крещении, презрел…

Кто как не Катлубай сейчас понимал всё, что говорил этот важный человек?! Мальчишке захотелось блевать от стыда, от стыда за своего отца.

III

…Какой силы был этот человек! Та-ти-щев! Ему Катлубай подражал в течение всей жизни. И также старался – одними словами – повлиять на жизни своих поданных, вселяя в них страх, или благоговение. А еще он всю жизнь помнил о силе воздействия на него колокольного звона и этому факту придавал особое, и даже сакральное значение. Уже став зажиточным купцом, Катлубай Жиряков старался, чтобы удары колокола сопровождали его везде на землях, ему принадлежащих. В тех местах, где появлялись фабрики или мельницы Жирякова, всегда вырастали христианские церкви. И детям своим он завещал: «Строить храмы, пока будет род их на Урале не последними людьми». И они строили и строят, и многие из жиряковских храмов до сих пор разносят колокольный звон по уральской земле.

Верил ли сам Катлубай в Христа? Многие упрекали его, мол: «Вера твоя поддельная, и храмы твои на ворованные деньги построены». Сам Катлубай никогда не скрывал: «Да, я украл золото на первые свои мельницы и храмы, украл у тех, кому верою и правдой служил много лет, ещё когда был мальчишкой. Но воровал я, чтобы строить, а строил ради Христа. И в этом моя вера. Моя правда». И не было человека во владениях Жирякова, который бы не знал эту речь наизусть. Слово в слово баритоном на чисто русском языке произносил Катлубай эти слова на открытиях храмов, мельниц и фабрик, и на великих праздниках, да и просто, когда был пьян, или разгневан.

…Как-то в середине апреля, на Великий пост, в дом Катлубая постучали. Рабочий с фабрики, весь красный, без шапки и в стоптанных косолапых валенках заикаясь и беспрерывно крестясь, рассказал барину о том, что его любимая церковь, белокаменная, стоящая на вершине склона, уже минут десять горит. А как тушить её, никто не знает.

Катлубай оттолкнул рабочего в снег и сам в чём был – в халате, босиком – побежал на пожар.

На пожар сбежалось всё село. Люди молчали, наблюдая, как из церкви валит дым. Пламя уже охватило купол. Что-то знакомое показалось Катлубаю в этом пламени, извивающемся вокруг креста и иногда облизывающем его, отчего крест становился красным и вспыхивал, как вспыхивал обычно на заходе солнца. Может быть, поэтому все молчали? Любовались?!

От созерцания прекрасного огня толпу отвлёк только Жиряков и то, когда пошёл в церковь. Перед входом, как подобает, перекрестился три раза, ниже обычного кланяясь до земли.

– Ой, с ума сошёл хозяин! Да чёрт с ней, другую построим! – Заорали бабы и мужики, орали они с добрыми намерениями, но, если кланяясь иконе над воротами церкви, Катлубай ещё думал: рисковать – не рисковать, то теперь услышав «Чёрт с ней», зарделся, как мальчик, и как тогда, когда увозили в Екатеринбург солдаты его семью, он с психу прыгнул с моста, так и сейчас со злости на себя и на окружающих влетел в горящий храм. Люди на улице попадали на колени. Тишина овладела всем и вся, слышался только треск сгорающих внутренностей церкви.

– Жиря! – Вдруг крикнул мальчик и побежал на встречу Катлубаю. Жиря, так называли в разговорах между собой Жирякова рабочие и их дети, чёрный с головы до пят вышел из церкви, выкашливая дым клубами, как паровоз. В руках он держал икону. Это был образ Божьей Матери «Знамение».

И упали люди, стоящие на ногах – на колени, а стоящие на коленях лбами стали бить в землю… И завопили, и зарыдали, и застонали.

– Боже праведный, Иисус наш Христос, чудо-то какое! Это как же?! Слёзы стекали с блаженных лиц в снег, но тот не таял, и слезинки, как бисер по ковру, раскатывались по округе.

Люди приняли за чудо не то, что Котлубай уцелел в огне. Дело в том, что икона, которую он вынес, уже лет десять была покрыта чёрной копотью, и чем только ни чистили икону, и как только ни молились, Божья Матерь всё оставалась под чёрной коркой. И вот, наконец, сельчане увидели, как выглядит Она, по легенде спасшая в своё время сотни домов от пожара, и у которой сейчас просили люди защиты от огня.

Храм от пожара икона Божьей Матери «Знамение» не спасла. Катлубай хмуро провожал языки пламени, отпрыгивающие от всех церковных куполов и ускользающие в небе. После очередной такой вспышки провалилась кровля, ещё одна вспышка – и купола разом рухнули в огонь, внутрь церкви. Жиряков в этот момент почему-то пожал плечами, хотел что-то сказать, но не смог, только наклонился к снегу, взял его немного на ладонь и начал протирать вынесенную из огня икону. Божья Матерь просияла и просияли лица людей и самого Катлубая. Он опять пожал плечами и, крепко держа икону, зашагал домой, мягко ступая голыми ногами на хрустящий покров.

Храм отстроили в тот же год, уже к осени. Он и сейчас стоит в одном из сёл Урала и икону Божьей Матери «Знамение» там почитают особо.

А Жиряков после этого случая прожил ещё несколько лет. Ушел внезапно, никого не мучая. Говорят, завещал себя сжечь, но просьбу эту не исполнили, похоронили все-таки по православному обычаю.

На могилу Катлубая часто приходили люди, молились за упокой его души и… разжигали костры. Сельчане помнили, больше всего в последние годы своей жизни барин любил подолгу смотреть на огонь.

Безумцы

Фрагмент романа «Завтра стану богом»

16:00

Задрожал зеленый. Пешеходы протоптали пыль пешеходного перехода и навалились на узкую московскую улочку. Навалились всем телом, да еще подпрыгнув, будто вступили на край узкого бревна, свисающего краями с пня, желая перевесить всю улицу с ее домами, машинами и магазинчиками на себя. Но улица даже не вздрогнула. Единственное изменение – с другого конца улицы выкатилась краснявая точка. Кто-то выкинул клубок старых ниток из арки? Точка стала расползаться в воздухе и превратилась в вязаную шапку. Под шапкой лицо, его пока не видно. Можно разобрать лишь седую бороду. Борода от ходьбы качалась, обметая воротник когда-то малинового пиджака. Теперь он походил на плащ, один рукав вытянулся, как у старой кофты, второй отсутствовал напрочь, пуговицы тоже вырваны, полы пиджака напоминали бахрому, к тому же в нескольких местах откусанную собаками. Погрыз кто-то и рубаху, свисающую поверх штанов серо-желтой плащаницей. Вместо штанов – и это подошедшие ближе горожане смогли разглядеть – блестели детские застиранные колготки, когда-то украшавшие московские дворовые турники, приспособленные под вешала. В районе ступней колготы разъехались. Об обуви – догадывались прохожие – эти распухшие почерневшие ноги даже не мечтали.

А ведь мелькнула на горизонте сначала такая яркая точка. И вот нате вам – нарисовался!

– Батюшки мои, и как он ходит, чай не май! – Подивилась прохожая, дама преклонных лет профессорского вида.

Местная дворничиха, ломающая у одного из магазинов костлявыми руками коробки, ответила даме:

– Конечно, не май, октябрь уж, а ему чего? Он и в мороз так ходит.

– Бомж? – спросила, не глядя на дворничиху, профессорша.

– Какой там?! Юродивый. – Да вы что?! – и дама зачем-то прижалась к стене ближайшего дома, оттуда уже как могла стала разглядывать это невероятное существо.

– Вот дает, – удивилась дворник, – Его уж давно все знают, Кипряшку-то.

Кипряшке, по чертам лица можно было дать лет сорок, но глаза выдавали старика. К тому же он так хитро на всех смотрел, с таким мудрым прищуром, что даже у самых пожилых встречных ему людей возникала оторопь – неужели так долго живут?!

Профессорша преклонных лет зависла на его созерцании – внезапно рука юродивого щипнула ее за живот. И звонкий голос быстро по-детски проговорил: «Гроб твой обит, за тобой стоит, за хлебом идешь, до пасхи сгниешь».

Дама плюхнулась на покоцаный первым снегом асфальт.

– Да что такое-то? Ты мне? – испуганно заговорила она? – Ты дурак, небось?

– Ага, дурак. Помрешь скоро, вот и делов-то, – бубнила дворничиха под нос, незаметно перекрестив и недавнюю собеседницу и дурачка.

Нарисовавшийся свернул к храму Апостола Иоанна в Богословском переулке. Там его уже встречала толпа людей, в толпе разглядывались телекамеры и фотоаппараты. Никто не двигался, все замолчали. Над переулком прогремел колокол.

Юродивый запрыгал на одной ноге, потом покружил вокруг толпы, расставив руки крыльями, и нырнул в ближайшую от паперти урну. Вскоре на крупном плане телевизионные операторы разглядели скомканную пластиковую бутылку газировки, на этикетке еще можно было разобрать слово «Лимонад» и название фабрики «АкваПродукт».

Бутылку юродивый поставил перед собой на асфальт, упал перед ней на колени и стал бить головой об асфальт. Мудрые глаза то и дело разбрызгивали по сторонам слезы. Вспышки камер как сорвавшиеся с цепи собаки запрыгали вокруг, зеваки заохали, еще раз ударил колокол.

Стоящий среди людей, но выделяющийся из толпы своей яркой розовой жилеткой журналист федерального канала отстучал на планшете сообщение выпускающему редактору: «Юродивый благодарит компанию, спасшую больного ребенка. Берем в эфир?»

10:00

Главный редактор новостной программы федерального канала Антон Петрович Нелидов, закинув ноги на стол, покачивался в своем любимом кресле, когда-то подаренном ему одним известным режиссером. Напротив редактора в обычном офисном кресле красовалась его заместитель Мариночка – тридцатилетняя стерва и карьеристка. Нелидов ее любил. Не только за грудь и за податливость. Как человек, уже тридцать лет проработавший на отечественном ТВ, он точно знал – положиться можно только на стерв и пассивных геев. Такие не подводят. Сегодня Мариночка обрадовала шефа трогательной новостью – рано утром известная фирма по выпуску газировки перевела на счет онкобольной девочки пять миллионов рублей, столько требовалось для операции. Об этом ребенке стало известно вчера к обеду, Маша из Тольятти срочно нуждалась в помощи, тот случай, когда счет идет на часы, но у родителей денег на срочную операцию не нашлось. В подобные моменты у главного редактора всегда начинала болеть шея, он точно знал, если не найдет способ помочь людям – она будет доканывать до самой смерти. Но все что он мог придумать – объявить марафон по сбору помощи денег в девятичасовом итоговом выпуске новостей. Но пока люди переведут, пока деньги упадут со счета на счет, пока оформление документов – смерть ждать не будет. После обеда в тот день шея уже разламывалась на части, и не разламывалась, а разгрызалась невидимыми голодными псами. К вечеру главред не выдержал и ушел домой, приказав все-таки объявить в вечернем эфире марафон.

Но марафон не понадобился, потому что уже в шестичасовом выпуске в традиционном включении из Богословского переулка новая московская звезда, главная медиаперсона последних месяцев, юродивый, мудрец и провидец вдруг сел посреди улицы в лужу, заплакал и заговорил детским голосом – «В Тальяте поплыву, Маше помогу, Машку кто спасет – на небко попадет». Мариночка, получившая картинку с места события, догадалась, о чем говорит провидец, и срочно выдала в эфир информацию об умирающей девочке. Уже через пятнадцать минут в редакцию позвонил известный газированный магнат.

Нелидов новости не смотрел, но по тому, как от шеи отлегло – догадался о чуде. Что конкретно случилось, он, конечно, не знал, ему и не надо было, главное – случилось, произошло. Для босса телевизионных новостей эти глаголы давно заменили все самые важные на свете слова.

– Сегодня будем с Богословского включаться? – спросила Мариночка. – А то замеры показывают, что от юродивого зрители подустали.

– Я сам решу, когда, кому, от чего отдыхать.

Марина вздрогнула и потянулась к верхней пуговице на кофточке.

– Тогда я пошла пока?

– Иди, моя хорошая, иди.

Только две вещи нравились Нелидову в его работе. Производить эффект на подчиненных девушек и осознавать, что ты можешь спасать чьи-то жизни. Когда это удавалась, он испытывал примерно те же чувства, какие испытывал двенадцатилетнем парнем, пробегая с удочкой в руках по грязным улицам своей невозможно малой родины. Он бежал до воняющей всей менделеевщиной речке, точно зная, что хоть одного пескаря, но он обязательно выдернет. Значит, любимый кот снова оближет ему пятки.

Нет, это не чувство счастья, это чувство того, что счастье в твоих руках.

Еще бы шея никогда не болела…

Сегодня в одиннадцать у генерального директора телекомпании совещание. Надо быть там. А до этого Нелидов должен познакомиться с кандидатом в его команду. Молодой журналист с восьми утра ждал у дверей кабинета. Вошедший на прием к главному редактору парень увидел ту картину, которую и должен увидеть человек, попавший в первый раз на примем к телевизионному начальнику – ноги на столе, в руках сигара, несколько звонящих мобильников валяются на подоконнике, вдоль всех четырех стен висят телеэкраны, увидел глаза, заведомо знающие все, что было и как будет, волосы длинные седеющие, собранные в косичку.

И услышал пришедший ровно то, что и должен был услышать: «Заходи, старичок, садись, рассказывай».

Из парня будет толк – сразу заметил главред. Но надолго он в новостях не задержится – слишком умный взгляд. Редакторский. А на эту должность здесь и без молодого дарования очередь в десятилетия.

– А ты, старик, семейный? – перебил Нелидов стройный рассказ кандидата о своих достижениях на каком-то провинциальном канале.

– Детей нет, жена есть, – ответил тот.

– Ну, ты знаешь, у меня принцип – я не беру тех, у кого нет детей. Ты уж не обижайся. Да и говорок у тебя, я слышу, забавный. Ты исправь говор-то, ребенка сделай, а потом приходи. Окей, старик? – всю эти тираду главред знал как молитву – и как молитву он каждое утро повторял ее по несколько раз все новым и новым охотникам до прямого эфира.

Лет тридцать назад то же самое и в этом же самом кабинете ему, алтайскому пареньку Антоше Нелидову, наговаривал бывший босс новостей, царствие ему небесного, хотя вряд ли он туда попал…

Тогда Нелидов встал и молча вышел из кабинета главреда.

Парень, сидевший сегодня перед ним, сделал так же – встал и молча вышел.

«Молодец, что не стал настаивать на своей исключительности, – подумал Антон Петрович, спуская ноги со стола. – Не баба, значит». И еще подумал, затягиваясь сигарой: «Зря я его отпустил».

Главред, разумеется, не мог знать на все сто, зря или не зря, но он был уже в том возрасте и в той должности, когда принято доверять интуиции.

Через пять минут Нелидов рассказывал новому члену своей команды:

– Задание первое. Есть такой юродивый в Москве. Откуда взялся, никто не знает. Когда объявился, тоже никто толком не помнит. Сам он ничего о себе не говорит, да и говорит-то как ребенок, и все какими-то присказками, стишками, как скоморох, вроде. Но, старичок, этот малый делает нам половину рейтингов, народ его обожает. И каждый вечер мы включаем с ним прямой эфир или делаем сюжет о том, что у этого скомороха нового, о чем сегодня сказал, кто сегодня приезжал к нему, что происходило вокруг, ну, ты же понимаешь, чего я тебе говорю.

Корреспондент строчил в блокноте, не поднимая глаз.

– Короче, а фишка-то в чем? Он реальный предсказатель, ясновидящий. Вот как юродивые святые. Все, что скажет, – все сбывается. И все про всех знает, от президента до ребенка однолетнего. Божий человек, чего тут говорить. Ну, ты понял? – Нелидов состроил на своем лице такую гримасу, будто отправлял партизана в логово врага.

– Конечно! Интересная тема. Прямиться? Или сюжет делать? – справился корреспондент у шефа.

– Это тебе Марина скажет, прямиться тебе, или не прямиться, – главред кивнул в сторону выхода и только сейчас обратил внимание на то, как одет его новый подчиненный. Джинсы, рубашка и жилетка, почему-то розовая. Причем жилетка его молодым худым плечам явно не шла. Нелидов вспомнил, что когда-то и сам любил носить жилетки, обожал строить из себя интеллигента, но это прошло с первой же командировкой в горячую точку.

– Слышь, старик, – окликнул журналиста редактор, – Ты это, жилетку не надевай больше, тебе не идет.

Дверь захлопнулась, Нелидов встал, и, взяв с подоконника один из телефонов, вышел из кабинета.

По пути к генеральному снова заныла шея, не к добру – подсказала интуиция.

17:00

К храму Иоанна Богослова подтягивался народ, прихожане торопились на службу, зеваки дивились на Киприяна.

А безумный юродивый вот уже минут пятнадцать пускал бумажный кораблик по широкой луже, что разлилась у самой паперти. Что бы это значило – думали люди вокруг. Опекающие дурачка журналисты звонили экспертам в надежде услышать разгадку такого знака. Значила же что-то игра в кораблики? Просто так юродивый ничего не делал.

Разгадку ожидали услышать и на так называемом подходе Киприяна к прессе. Брифинг у храма. Это вошло в традицию с того самого дня, как, наконец, добившись первого интервью от юродивого, журналисты получили громкое разоблачение и предсказание. Но до интервью была долгая притирка человека Божьего к человекам телевиденья.

Как-то в редакцию небольшого московского телеканала позвонил мужчина. Запинаясь и задыхаясь от волнения, он рассказал о своем знакомстве с одним бомжом-экстрасенсом. «А еще бомж этот говорит все какими-то присказками, стишками, притчами, и никогда не говорит нормально. Похоже, у него есть образование, да и видно, что старик-то умный». «Так он еще и старик?» – спросила девушка из телевидения. «Не знаю, вроде, здоровый, но глаза старика», – ответил мужик. И тут же стал рассказывать, что хотел намедни дать бомжу денег, а когда подошел к нему с протянутой бумажкой, нищий ни с того ни с сего выложил ему всю его подноготную. «А знал он обо мне, что я скоро защищу ученую степень и у меня родится внучка, – кричал мужчина в трубку. – Вот откуда ему известно, что я готовлюсь защищать докторскую и что моя невестка в роддоме?» – «Да, интересно, – сказала девушка по телефону, – если ваша новость станет темой программы, мы вам вручим приз». И положила трубку.

На следующий день к храму апостола приехала съемочная группа. Бомжа-экстрасенса журналисты опознали сразу – вокруг него собралась приличная кучка людей. В основном женщины за сорок – они всегда живут завтрашним днем. Когда оператор вынул из длинного кофра камеру и поставил ее на треножный штатив, толпа резко разбежалась – обычно так разбегаются, когда кричат «Бомба!» Оператор было подумал – люди так испугались камеры, однако они испугались другого. На том месте, где только что стояло несколько десятков человеческих ног, бесновался молодой парень: он то бился головой о собственные руки и колени, то пытался станцевать не знакомый никому дикий танец, похожий временам на брэйк, временами на чечетку, то орал женским голосом, то гавкал на храм и на людей, то снова бил головой о другие части тела. В стороне от сумасшедшего молился невысокий бородатый мужчина в красной вязаной шапке, в старом пиджаке и в натянутых детских колготках.

«Беса изгоняет», – важно сообщили растерянно оглядывающемуся оператору. Тот ничего не понял, но камеру включил. Нелепая, мистическая, пробуждающая мурашки сцена в Богословском в тот же вечер стала хитом Интернета.

Еще через день журналисты разобрались, что изгнавший беса бомж – это юродивый, или человек, который хочет им казаться. Последний раз в Москве такого видели в середине 19-го века. Звался он Иван Корейша. Знала его вся Москва, одним советы давал, других лечил, третьим предсказывал. Настоящий юродивый. А этот? Кажется, кто-то назвал его Киприаном. Этот – юродивый? Или всего лишь сумасшедший? Если так, то неинтересен публике. Сумасшедших в столице тысячи. Но вот изгоняющих бесов и предсказывающих будущее! – про таких уже забыли.

Несколько дней наблюдения за прозорливым безумцем выявили еще несколько невероятных способностей – он мог лечить людей молитвой, криком, или ударом в больное место. Мог угадать имена всех родственников и даже легко перечислить их грехи, а также мог рассказать, что сегодня происходило в мире, не хуже программы новостей, за одним лишь исключением, что новость он не сообщал, а пропевал, или начитывал речитативом – каким балуются подростки, подражающие крутым реп-исполнителям.

Все попытки записать какое-либо интервью с ним заканчивались первое время поломкой микрофона, камеры, или истерикой нового телегероя. Он мог упасть на свой зад и зарыдать прегорькими слезами, как рыдают дети, не сумевшие допроситься у родителя игрушки.

В поведении юродивого детского было много. Он коверкал слова, половину букв старательно не выговаривал, плакал и смеялся детсадовским мальчиком, канючил, дразнил окружающих, играл с найденными в местных помойках машинками и куклами, прыгал по улице через скакалку, или находил где-то мел и исписывал асфальт каракулями.

Все это иногда вынуждало горожан называть Киприана беглецом из сумасшедшего дома. Но никто из больниц для душевнобольных так и не заявил о побеге пациента. Да и что касается души – он был скорее ее врачом, чем душевно недоразвитым. Наоборот, такой диагноз он сам ставил каждому второму, кто подходил к нему за советом, или просто проходил мимо.

– Аааа, – тыкал он в человека пальцем, – задержка развития души, вижу, знаю, отвечаю, ну-ка милый, запиши, вот тебе рецепт – пляши. – И пускался танцевать вприсядку вокруг опешившего прохожего, постукивая того по всему телу.

– Но было совсем, совсем не больно, – говорили на телекамеры попавшие под руку местному идиоту. – Чувства такие, будто кто-то нежно целует тебя, или греет.

– Знаете, – рассказывал мужчина в шляпе, похожий на музыканта или художника, – когда он первый раз начал вокруг меня приседать, я хотел залепить ему, когда он начал хлопать меня по пояснице, я даже слегка замахнулся, но тут почувствовал, что боль с поясницы спала. А до этого я разогнуться не мог. Во как! Вы поняли, кто он?

Вскоре очередь желающих быть поколоченными целителем в колготках выстраивалась до ближайшего Тверского бульвара, а затем народу стало столько, что в дело вмешалась полиция.

Раза три поначалу юродивого забирали в отделение, но на следующий день он снова появлялся на том же месте. В конце концов, учитывая ажиотаж и реальные невероятные волшебства, его оставили в покое.

С тех пор полиция сама следила за порядком в очереди, уже достававшей своим хвостом Тверскую.

Когда власти перестали досаждать, юродивый потеплел к журналистам. Первая же удачная попытка записать его голос на микрофон принесла мировую сенсацию.

Дело было так. Юродивый, изображая из себя водителя машины, с разбегу стал врезаться в одну из журналисток, протянувших к нему микрофон. Камеры фиксировали – не то клоун, не то гном, крутящий невидимый руль, бьется телом о хрупкую девушку, приговаривая: «Бибика Никиты сбивает Марину, папа Никиты скупает малину, девочку черви за ужином съели, пьяный Никита убёг в каравели».

«Что за бред сивой кабылы?» – первая реакция людей с микрофонами.

Вопросительный знак на Киприана. Наивное детское лицо с широко раскрытыми в ожидании конфеты глазами – в ответ.

«Ничего не понимаю» – вторая реакция людей с микрофонами.

Так и не поняли они ничего в тот вечер. Наутро только опомнились. Пришла новость, что автомобиль сына богатого олигарха и члена правительства Никиты Карманчука стал участником аварии. Погибла девушка, ее звали Марина. Полиция утверждает, что самого Никиты не было за рулем, якобы был его пьяный охранник. А сам молодой человек участвует в это время в парусной регате под Лондоном. Но те журналисты, что тянули вчера микрофоны к юродивому, сразу поняли, что к чему. И быстро нарыли доказательства – за рулем был сам Никита, а после аварии сбежал в Англию. Если бы не наводка безумца с Богословского, то никто бы и не подумал копать под сына самого олигарха. Больше других обалдела от дальновидности Киприана та хрупая девочка, в которую он врезался с вытянутым вперед рулем. Эта журналистка работала в телекомпании, на все сто процентов принадлежащей отцу лихача.

Отныне люди переключали каналы только в поисках Киприана, а те, кто мог прийти к нему лично, бросали все дела и шли в Богословский.

Сегодня снова не протолкнуться. Очередь все растет. Обычно юродивый Киприан к пяти начинал подзывать к себе людей, смотреть им в глаза, танцевать перед ними, кому стихи плести, а кому частушки петь, из которых легко угадывались все смыслы и наставления. Минуты по две на человека обычно хватало. И очередь понемногу двигалась. А тут – встала как пробка на том же Тверском бульваре. Чего он там? – спрашивали с хвоста, – Да все кораблик пускает, – отвечали с головы. Очередь глубоко вздыхала.

– Не могли бы вы как-то пояснить, что значит ваш перфоманс? – не выдержала одна из журналисток, вероятно, новенькая, и, вероятно, до конца не верящая в истинную юродивость нелепого мужичка.

Киприан в ту же секунду завалил пальцем свой бумажный пароходик и подождал, пока тот пойдет на дно. Перевел взгляд на толпу прессы, вернее, на парня в розовой жилетке, тот в эти секунды перелистывал страницы на своем планшете. Так и смотрел на него с минуту. Наконец парень проговорил, сглатывая шок и ужас: «Только что в Черном море затонул пассажирский лайнер, на борту тысячи человек».

Улица ахнула глухим громом, очередь сбитым домино упала на колени.

12:00

Генеральный директор и пять руководителей разных отделов телеканала заняли кожаные стулья за круглым обшитым зеленым бархатом столом. Над столом висел желтый абажур в форме огромного китайского фонаря. Такие декорации подошли бы для фильма об итальянской мафии, или о сходке русских воров в законе, на худой конец – ими бы воспользовался художник сериала о карточных играх. Но здесь собрались не мафиози, и не воры. А журналисты. Хотя неизвестно, кто хуже…

Главный редактор новостей Нелидов еще час назад понял, что впереди его ждет очередная сделка с совестью. Гендиректор, почесывая свою бритую голову и протирая заспанные карие глаза с накрашенными ресницами, без особых церемоний рассказал о произошедшей в верхах нашего правительства утечке. В руках западных СМИ оказался компромат на министра транспорта – оказывается, он незаконно владеет двадцатью пассажирскими лайнерами на Черном море. Когда-то он нагло и бесцеремонно отобрал эти корабли у прежних владельцев. Но это не самое страшное для министра. Коллеги в Европе также знают, что срок эксплуатации этих судов давно истек и поэтому никто их не собирался страховать. Корабли, по сути, были мертвыми. Вернее, их не было совсем. Но каждый день они отходили из портов по всему черноморскому побережью.

– В общем, нам теперь нужно создать стену, отбиться как-то от всех обвинений. – Плавно давал указания генпродюсер, будто плыл на одном из нелегальных кораблей. – Антон Петрович, какие будут предложения? – спросил он Нелидова, сидящего по соседству слева.

– Корабли в утиль, министра в тюрьму, ты же, знаешь, Петь, решение! – взвешенно и мудро предложил Нелидов.

– Блин, Антоха, мне не до шуток, – в интонациях шефа просыпался ураган, – Мне с утра сам звонил, ты понимаешь, кто. И еще с одного места. Короче, стоит задача перебить все обвинения, отвлечь народ.

– Как вы меня все достали: и «тот», и эти, с «того места», – застонал Нелидов, массируя одной рукой больную шею.

– Не начинай, Антош, сядь в мое кресло, потом я на тебя посмотрю, – отговорки генерального были стары как мир.

– Нам с наших кресел одинаково больно падать, ты же знаешь, – парировал Нелидов.

– Так, пока вы играете в мудрецов, – включился в совещание заместитель по стратегическому развитию канала, толстенный мужик в очках с красной оправой, Леонтьич, – кто-то уже строчит тексты и снимает фильмы о гнилом российском правительстве. Давайте уже к делу.

– Отбиваться будут новости. Больше некому. И пару ток-шоу политических снимем об очередной лжи западных спецслужб о России, – раскладывал карты директор, – Антох, ты сам знаешь, что делать. Все обман, Россию мочат Европа и США, подтасовывают факты, нагло лгут, порочат наше правительство. И сделайте цикл сюжетов о судоходстве на Черном море. Довольные пассажиры, писатели путешествуют, дети радуются, а я договорюсь с министерством, чтоб путевки для сирот до Турции и обратно сделали…

– Почему до Турции? До Крыма, может? – не понял Леонтьич.

– Да хоть до Сирии, – девятым валом выкрикнул директор.

– Ну, или до Сирии, – согласился заместитель.

Нелидов шел по многокилометровому коридору телецентра как по нескончаемому полю, по которому, наверное, бродят души во время мытарства. Они мучимы прежними грехами, без надежды на спасение, их ноги вязнут в размытой глине, а мысли – в грязных воспоминаниях о земной жизни. И сколько им еще идти, и сколько еще думать о прошлом, сколько мучиться вот так, на перепутье, зависнув между адом и раем – никто не знает. Разве что родственники отмолят когда. Но нынче молятся только за себя.

Попасть в ад Нелидов не страшился по той банальной причине, что он уже там. И в его аду не девять кругов, а – тут он стал вспоминать, сколько в телецентре этажей, – тринадцать! Тоже чертовское число. «Могу я еще вырваться отсюда?» – спрашивал себя Антон Петрович. Вырваться на свободу. Уехать в родную деревню, стать фермером, полюбить снова землю, и посвятить остаток жизни осмыслению стихий, земли, воды, воздуха… Красоты, в общем. Даже можно писать книги. Одних воспоминаний томов на двести наберется. Как у любого хорошего журналиста.

Молодой Нелидов, хоть и не сразу попал в редакцию новостной программы, но зато быстро стал ее лидером. И главной звездой канала. Еще в восьмидесятые он разоблачал руководителей всех уровней, кроме самого верхнего. Ездил по всей стране и Европе, однажды чуть в космос с оператором не улетел на частной самопальной ракете, но ракета треснула перед самым стартом. Он жил в пещерах с древним народом русского Севера, облетал на аэростате таджикскую границу в поисках наркокараванов, сплавлялся по быстрым уральским рекам, охотился на медведей в сибирской тайге. Да что он только не делал до перестройки. Его сюжеты о настоящих русских людях были настолько духоподъемны и патриотичны, что однажды в московской газете один экстрасенс посоветовал заряжать воду во время эфиров Нелидова.

А потом его на время сослали спецкором в Израиль, чтобы не мешал строить свободное телевидение, далекое от патриотичности и русскости. Чем не главы для мемуаров?

В конце девяностых Нелидов переквалифицировался в военные корреспонденты. Сам захотел. Жизнь показалась скучной. Ничего не радовало и не удивляло. Жена и трое детей не справлялись с обожженной душой главы семейства. Командировки в Чечню вернули, к тому времени уже корифею отечественного телевидения, смысл жизни. И вот он уже один из претендентов на пост главного редактора главных новостей страны. Конкуренты сдались до первого собеседования с куратором из администрации президента.

Приказ о назначении нового руководителя информационных программ подписывался в сауне на окраине столицы. За разговором о смысле новостей, в спорах об их роли для страны и мира во всем мире Нелидов с чиновником выпили три бутылки русской водки. И разошлись с глубоким похмельем. Подпись журналист получил, но гарантий невмешательства в редакционную политику – нет. В то утро у него впервые заболела шея.

Коридор телецентра по-прежнему не обещал конца. За спиной оставались съемочные павильоны и кабинеты всевозможных редакций, буфеты, курилки, лестничные пролеты, двери лифтов, эфирные студии, подсобки, склады… впереди маячило все то же самое. И в столь же несчетных количествах.

Шаг главреда замедлялся, казалось кто-то тянет его к полу, или кто-то льет перед ним горячий асфальт, ноги вконец ослабли, голова закружилась. Пришлось свернуть в ближайшую курилку. Разумеется, переполненную. Нелидов попросил у знакомого оператора сигарету и сел в углу. Вскоре курилка, до этого живо что-то обсуждавшая, смолкла, потом все быстро, но аккуратно забросили окурки в пепельницы и по очереди вышли. Мозолить глаза начальнику никто не хотел.

В глазах начальника тем временем проблеснула влага.

Когда это началось? Когда из журналиста он превратился в пособника страшных преступлений государства? В одного из генералов информационной войны? И все бы ничего, если бы речь шла об отстаивании интересов Родины. За Родину серьезные мужики всегда ведут серьезные игры, в том числе на информационном поле. И это даже нравилось Нелидову. Еще бы – все поединки с соперниками он выигрывал нокдауном.

Но все чаще играть приходилось не по правилам. Все чаще приходилось сражаться за тех, с кем в обычной жизни не сел бы за один стол. За воров, мошенников, убийц, за какого-нибудь урода из высших правительственных коридоров. «И почему они всегда по своим коридорам доходят до цели? – изумлялся Нелидов. – Хоть бы кто сгинул, хоть кого-нибудь бы утащили черти под землю».

Давно, очень давно работа снова перестала приносить Антону Петровичу радость. Тогда-то он и придумал нечто спасительное. Нечто полезное для себя и для страны. То, что, может быть, поможет быстро миновать вязкие поля мытарств.

19:00

Ночные тучи подползали к куполам. К этому времени толпа на бульваре и в Богословском разошлась. Многие получили спасительное внимание от юродивого. Но какая никакая очередь к нему еще стояла.

Рядом валялись пакеты, набитые продуктами, конверты, игрушки, одежда – дары просящих. Никогда ничего Киприан из этого не брал себе, хотя то и дело жалобно просил с паперти подаяния Христа ради.

Многое из приношений блаженный раздавал тут же людям, отказываться никто не смел. Остальное он отдавал батюшке, настоятелю Иоановского храма. Тот ежедневно после вечерней службы выходил к Киприану, благословлял его, и уносил с собой скарб подарков. Дальше все это разносилось по детским домам, богадельням, тюрьмам, раздавалось неимущим. Батюшка всякий раз отчитывался перед юродивым. А тот слушал об этом внимательно, кивая головой в знак одобрения. Совсем как президент на встречах с подчиненными под телекамеру.

Настоятель обычно спрашивал у Киприана: «Ну, все хорошо у тебя? Никто не обижает?» Каждый раз тот начинал смущенно хихикать и опускать голову вниз, приговаривая нараспев: «Все хорошо, батюшка, Велик Бог, подавай сапог». Затем падал перед священником на колени и целовал его обувь. Сам батюшка этого явно стыдился и уже приноровился после дежурного вопроса как можно быстрее убегать в храм, но иногда безумный его все-таки настигал. Оставалось, краснея, держа в руках приношения, приговаривать: «Ну что ты, что ты, человек Божий, это я тебе ноги целовать должен, прекрати, прекрати сейчас же».

Только после этого полы рясы скрывались за массивной дверью церкви.

Сегодня юродивый не успел припасть к ногам настоятеля. Не потому что тот убежал. Причина сыскалась поважнее. К храму с Тверского завернула тонированная машина с мигалкой. С другого конца переулка подъехала такая же. Выбежали несколько человек в деловых костюмах с широкими штанинами и вмиг оттолкали всех от Киприана. Даже батюшку. Люди в поредевшей очереди заволновались, журналисты смолкли, операторы повключали камеры. Но наглые костюмы вежливо приказали остановить съемку. И предъявили угрожающие удостоверения. Рисковать никто не стал. Даже спросили разрешения на время отойти куда-нибудь подальше.

Из машины, что припарковалась у храма первой, вышел невысокий мужчина в широкой глубокой шляпе и в больших солнецезащитных очках. Штанины его брюк были не так широки, по всему видно – скроены специально под заказчика. Мужчина зашагал к юродивому.

– Кто там, кто? – спрашивали друг друга журналисты, вглядываясь в фигуры во мраке.

Но приехавшего на встречу с блаженным никто не узнавал. Никто кроме самого блаженного.

– Грех приехал замолить? Черти будут тебя бить! Что, ты думаешь, крутой? Я тебе под зад ногой.

И юродивый пнул того на глазах у всех. Однако никто из личной охраны даже не дернулся. Все сделали вид, что ничего не происходит.

– Давай поговорим, Киприан, дело важное. Ради Бога, послушай, – уговаривал обидчика приехавший.

Киприан упал на ступени паперти и закрыл глаза. Неузнанный никем человек сел рядом. О чем они говорили – слышали только стены храма.

Журналисты все гадали, кто бы это мог быть. Может, банкир? Депутат? Или член правительства? Те, кто был поопытнее, отличали вокруг себя сотрудников федеральной службы охраны. А также сотрудников другого всем известного ведомства – уверенный взгляд, ровные пропорции лица, руки, вытянутые по швам как при принятии присяги, аккуратная одежда, да и мало ли примет у тех, кто блюдет нашу безопасность. И безопасность того, кто сейчас о чем-то шептался с провидцем.

Лишь забежавший в храм настоятель мог в узкую щель не закрывшейся до конца двери услышать обрывки этого разговора.

– Если не начать операцию, погибнут еще тысячи христиан, если начать, мы можем захлебнуться в нищете, – шептали сухие губы под очками.

Юродивый все молчал.

– Ты же от Бога, у тебя с ним свой разговор, скажи, что Он тебе говорит? Ты же не просто так появился у нас. Ты послан, Бог всегда посылал юродивых в тяжелые дни. – Бормотал мужчина, скорее чтобы заполнить паузу, или от страха – молчание Божьего собеседника его пугало, в одну из напряженных минут он даже начал тереть ладошкой свои колени. Но, оглянувшись на смотрящих издалека людей, сложил руки в замок.

Дверь храма все не закрывалась. Журналисты и люди не двигались, не ездили машины, не летали птицы. Все замерло. Пространство заполнилось ожиданием чего-то непонятного, но, безусловно, важного. Может быть, решается судьба страны. Или мира. Слившиеся в единую толпу кучки журналистов, просящих и зевак сейчас нашептывали друг другу, что к юродивому приехал не то министр обороны, не то министр иностранных дел, не то сам…

Над переулком зажглись фонари.

Парень из пула юродивого в розовой жилетке набрал на планшете историю блаженных в России. Оказалось – а он и не знал – что юродство – это не диагноз. Это добровольный выбор человека. Абсолютное унижение себя. Цель одна – найти в себе настоящее смирение. Внешне – дурак дураком, но внутри горит такой свет, что на весь Третий Рим хватит.

И всегда к принявшим подвиг юродства приходили сильные мира, чтобы получить советы, или исцеление. Или просто по башке. Только безумцы могут позволить сказать всю правду в глаза царю. Васька Блаженный не раз ставил на место Ивана Грозного. А этот – все знают – мужик суровый, хоть и один из первых молитвенников на Руси. Правда от дурака – бьет в нужное место. К тому же, дуракам чаще верят.

Но как ведут себя юродивые с такими людьми? Притворяются ли они? Или принимают обычный человеческий облик? Как ни билась розовая жилетка, так ничего не нашла по этой теме в Сети.

А юродивый все молчал. Стоящие вдалеке увидели лишь в его руке лист бумаги – подобранный широкий конверт. В нем было несколько купюр, их блаженный пустил по ветру. И начал складывать бумагу пополам, или мять – не разглядеть.

Губы под очками все повторяли полет ласточек. Но неожиданно для всех юродивый с размаху ударил просящего по лицу. Охрана вздрогнула, но осталась на месте. Человек встал со ступеней и с опущенной головой зашагал к машине.

Когда до автомобиля оставалось пару шагов и кольцо охранников перед человеком в шляпе сузилось, безумный свистнул под стать Соловью Разбойнику. Чиновник обернулся. Юродивый замахнулся и выпустил бумажный самолетик. Самолет полетел прямо в руки высокопоставленному гостю.

Поймав знак безумца, мужчина перекрестился на церковь и юркнул в машину.

Богословский переулок опустел в считанные секунды.

Люди продолжали стоять за невидимой ограничительной чертой, не решаясь подойти к тому, кто только что, возможно, решил все их судьбы разом.

А может, своим знаком юродивый просто посоветовал гостю купить частный самолет – может, за тем он и приезжал. Богатым всегда подавай разные дурацкие благословения.

Киприан спустился со ступенек, лег спиной на асфальт, махнул кому-то невидимому рукой – и кто-то невидимый ударил в колокол.

Как только звон стих, юродивый еле слышно запел:

Гляжу в озера синие,

В полях ромашки рву,

Зову тебя Россиею,

Единственной зову.

…Операторы бежали к дурачку с включенными камерами.

14:00

Нелидов впервые за много лет отправил своего скучающего секретаря купить шоколадку и виски. Закинув ноги на стол, он стал вглядываться в горящие телевизоры. Лицо, отражая цветные картинки, меняло расцветку каждую секунду. Но, похоже, оно не отражало экраны, главред на самом деле превратился в хамелеона. То краснел, то белел, то чернел, то зеленел. Но при этом даже не моргал, оставался неподвижным.

В дверь постучали. Это Марина.

– Заходи, солнце! – позвал сквозь цветную маску Нелидов.

– Ну, как там? Что-то интересное сказали? – спросил прокуренный голос.

– Как всегда – сказали, что мы говно!

– Ну, это не новость, – отшутилась Марина.

Нелидов оторвался от экранов и вцепился взглядом в глаза своего заместителя. В его собственных глазах загорелась люминесцентная лампа. Марина зажмурилась, не выдержав накала.

– Я так понимаю что-то случилось, – догадалась она. Не зря ест хлеб, – обрадовался за подчиненную Антон Петрович.

В следующие пять минут Марина узнала все, что происходило на совещании. Бонусом – услышала личное мнение шефа по поводу происходящего. Она бы еще слушала, не переслушала, да тут принесли виски и шоколад. Марина помогла секретарше – низенькой азиатке – разлить алкоголь в стаканы.

– Ну, за телевидение! – провозгласил главред и, осушив стакан, снова потянулся к бутылке.

– Что делать будем? – морщилась Марина, не забывающая совмещать приятное с полезным.

– Что делать, что делать? Сказано же – отвлечь народ, опровергнуть, перебить, победить. Что нам еще делать, Марюня, бойцам невидимого фронта! – И еще одна порция виски провалилась в глотке Нелидова.

– Ну, а если серьезно, – обтер губы шеф, – пока не будем пороть горячку. Подождем. На опережение только трусы бьют. Верно?

– Как скажете, главное, чтоб потом проблем не было, – Марина начинала беспокоиться, план редактора не очень ей понравился.

– Проблем уже не будет, – пообещал Нелидов и взялся за бутылку.

– Хорошо, Антон Петрович, еще что-нибудь?

– Ты утром спросила про юродивого. Давай сегодня его выведем в прямом эфире. Все равно повестка тухлая, может, разбавит хоть. – Мягким тоном приказал главред.

Марина заерзала, очередная идея шефа пришлась не по душе. Но перечить начальству – не в стиле стервы.

– Я забегу позже, – лучше проигнорировать не понравившееся распоряжение.

Заместитель вышла.

– Вот стерва все-таки, – ухмыльнулся Нелидов, оставшись один.

О себе напомнила шея, несколько раз так стрельнуло, что голова невольно вдавилась в спинку кресла. По лицу снова побежали цветные тени. «Сколько же боли, сколько боли, черт!» – подумал Нелидов, глядя на телевизионные экраны перед собой.

– И уже ничем не вылечить, – проговорил вслух, и встал из-за стола. Пора было ехать.

Секретарше он честно сказал – опять ломит шею, нет сил, пойду отлежусь. Всем, кто будет искать, говорить – уехал по государственным делам.

– Хорошо, – хихикнула секретарша, мол, знаем мы ваши дела.

Нелидов уже взялся было за дверную ручку собственной приемной, но помедлил, затем быстро зашагал в кабинет. На столе стояла бутылка, на подоконнике ревели телефоны, кресло еще подрагивало, телевизоры гудели. Нелидов тяжело выдохнул и полез в счетчик, скрытый за пластмассовой дверцей. Что-то щелкнуло, и экраны вмиг потухли.

Антон Петрович почувствовал облегчение – боль спадала.

15:00

Пробки никогда не раздражали Нелидова. Но сегодня он бил кулаками об руль, сигналил по поводу и без, поливал перебегающих дорогу прохожих блажным матом. И шарил глазами во все стороны, словно кого-то или что-то искал.

…Наконец, черный бээмвэ въехал в один из старинных переулков Москвы, нырнул в ближайшую арку, и тихо остановился недалеко от мусорных баков, источающих знакомый запах столицы.

Нелидов огляделся, закрыл тонированное окно, и полез под сидение. Достал пакет. На пассажирское кресло вывалил содержимое – красную вязаную шапку, бороду, потрепанный малиноватый пиджак, детские колготки…

16:00

Дверь бээмвэ хлопнула, пропиликала сигнализация. Отдаляющийся водитель-бомж три раза перекрестился. Минуя низенькую арку, он резко выскочил на пустынную улицу. Дожидавшиеся на другом ее конце зеленого сигнала сфетофора даже не поняли, откуда взялось это яркое пятно – будто кто-то выкинул красный клубок старых ниток…

21:00

Напротив Киприана полукругом выстроились журналисты. Они что-то щебетали, перебивая друг друга и перекрикивая.

– Во орут, окаянные, – взболтнула проходившая мимо с коробками дворничиха.

Из окна жилого дома, что напротив церкви Иоанна Богослова, глядел мальчик лет пяти. Любопытные глаза, палец в носу, на голове шапка пирата.

За время, пока шел брифинг, юродивый не сказал ничего внятного, все шутки, прибаутки, присказки да сказки. Но к этому все привыкли. Главное записать – зрители и эксперты сами подгонят сказанное под собственные мысли.

Но впереди оставался главный вопрос сегодняшнего вечера. И вот корреспондент в розовой жилетке, дождавшись кивка своего оператора, означающего, что эфир пошел, продрался сквозь все голоса и громко спросил.

– А что означал затопленный кораблик? Хотелось бы знать, как это связано с трагедией…

Юродивый одобрительно посмотрел на журналиста. Тот что-то узнал в этом взгляде. И замолчал.

Последовал развернутый ответ в прозе.

– Утонул корабль, теперь…

Менуэт 36

Прозаическая поэма

Тело юриста Славы Оломонова в мгновение ока положили на носилки, равнодушно накрыли брезентом и, быстро шагая, понесли к эскалатору. Пассажиры метро – а дело было в подземке – провожали двух крепких небритых мужиков с мертвой ношей так, как, наверное, будут провожать последнего ангела земли.

– Молодой совсем… – качала головой не многим старше его азиатка.

– Это ж надо, сидел и вдруг упал. Я думала, он пьяный, – взволнованно шептала старушка в спортивной шапочке.

– Сердце. Время такое, – многозначительно заметил пожилой бритоголовый москвич. В обе стороны проносились составы, заглушая эмоции и болтовню. По станции метался ветер, как старый сплетник, подслушивая разговоры и заглядывая каждому под воротник. Сквозняк гладил волосы покойника, тронутые молочной сединой…

Оломонову было двадцать пять. Санитары в труповозке, листавшие паспорт, беспрерывно курили. Они понимали: причина смерти не алкоголь, не наркотики, не убийство, а обычная остановка сердца. От этого умирают либо после сорока, либо после большой любви.

…Два часа назад Слава вошел в те самые двери метро, откуда его только что вынесли на носилках. Он был в черной парке и в широком сером шарфе, который снял, как только дошел до эскалаторов. В шарф он замотал руки. На чистом от изъянов и морщин лице его дрожали небольшие ямочки – полуулыбался, полуспал. Зеленые глаза окаменело смотрели на носки коричневых ботинок. «Устал парень» – сказал бы любой, кому бы показали фото Славы, сделанное в эту минуту.

Между тем парень крепко думал. С ним это продолжалось уже полгода, с тех пор как в суетливой жизни всплыли совсем из иного мира вопросы: Если любишь одну, а женат на другой, то грех ли изменять жене с любимой? И грех ли разводиться ради любви? Есть ли грех там, где есть любовь?

…Читатель, наверное, вздрогнул сейчас, услышав столь резкий переход к столь откровенным темам… Просим прощения и с любовью предупреждаем – дальше будет больше озноба.

…Обнявшись со сквозняком знакомой станции, Оломонов медленно побрел сквозь армию спешащих горожан к деревянной скамье в центре зала. На ту самую, где кончится его жизнь.

Не буду больше вас томить зачинами, знаю прекрасно, какое любопытство вызывают истории, в которых хоть немного, хоть на секунду, но приоткрылась не постигнутая многими тайна…

…Было уже начало восьмого. Октябрь трепал массивные двери театра, рыжие и пыльные листья волнами влетали в мраморное фойе. Вместе с очередной волной листопад принес ее. Высокие каблуки, черные колготки, шерстяное до колен платье, под платьем молодая высокая грудь, укутанная в шелк шея, губы детские напомажены, нежный, невинный взгляд. Синий берет слетел на ходу, золотая коса прилипла к платью. Торопливо, сутулясь отличницей, она дошла до гардероба и шагнула навстречу ему. Он стоял в дверях, ждал, пока опоздавших запустят в ложу, и смотрел на забежавшую студентку, заранее предчувствуя, что их места окажутся рядом.

Весь спектакль Слава смотрел на соседку, смущая ее и гримасничая, когда она с укором оборачивалась. Так они стали «разговаривать» друг с другом. Ее звали Лена. Она представилась в антракте, взамен взяв обещание у незнакомца, что он больше не будет сверлить ее взглядом начинающего Казановы.

– Отнюдь. Ничего, кроме восхищения, – врал он.

– Ну-ну, – не поверила она.

Второй акт Оломонов опять просмотрел сквозь ее ресницы. Глазами Лена почти не моргала: она тоже не в спектакле, понял он. Недовольство, негодование, упреки – всё, чем соседка делилась с ним в первом акте, во втором растаяло в софитной пыли.

– Пойдемте, кофе попьем, – предложил Слава до первых аплодисментов.

– Пойдемте, куда вас девать, – согласилась Лена.

Двери ложи скрипнули, разделив жизнь на «до» и «после» театра.

Похожий на грустного рыжего клоуна официант то и дело нарушал неторопливую беседу в кафе с видом на Садовое кольцо.

– Значит, вы учитесь на юриста? Какое совпадение, а почему… – начинал он…

– Простите, но мяты у нас нет, может быть, подойдет чабрец? – перебивал подлетающий официант.

– А вы почему одна в театр пришли? Больше не с кем?

– Подруга не…

– Простите, но, как оказалось, у нас нет шоколадного чизкейка. Может быть, подойдет с вишней?

– А вы почему один?

– У меня в этом театре знакомая актриса, она …

– Простите, я забыл предупредить, что мы сегодня не принимаем карты, если можно, то лучше наличными… – подыгрывая щенячьим глазами, извинялся официант.

Потом они вспоминали этого официанта со смехом. И даже как-то пытались найти его в том же кафе…

А в тот вечер он сильно выручил Оломонова – была тема для усмешек. Был человек, на фоне которого он смотрелся гораздо представительнее, да и милее…

– Понравился вам спектакль? – спросил Слава, оглядываясь – не бежит ли к ним официант-клоун.

Лена отвечала минут пять, сравнивая спектакль с другими постановками, пытаясь угадать трактовку режиссера и попутно делая замечания о платьях актрис… Юрист догадался: перед ним девушка, которая идет на красный диплом. И, похоже, театр – это единственное место, куда она выбирается иногда из своих учебников.

За разговорами о театре, похожем на жизнь, и жизни, похожей на театр, они просидели до глубокого вечера.

– С вами так спокойно, – говорила девушка, когда они ехали в метро до станции Ясенево, на которой она снимала комнату.

– Лена, а пойдемте на закрытый каток завтра? – почему на каток, Слава сам не знал. И добавил: – Вы очень красивая.

Она лишь пожала плечиками, обтянутыми плащом, и ее юбка скрылась в потоке людей. Лена заранее попросила не провожать ее дальше станции.

Слава вдохнул воздух метро, а проглотил нечто иное. Вишнёвое, мятное, мягкое, парное пробежало по его внутренностям и засело где-то под левой лопаткой.

Он очень надеялся, что и она дышала так же.

…Когда Оломонов спустя пару часов позвонил ей, чтобы пожелать спокойной ночи, она ответила неприветливо и дерзко.

– Вам бы лучше не звонить, – и добавила, – Я не общаюсь с женатыми мужчинами.

Ледяной взбивалкой залезли в горло. Отдышавшись, он начал говорить ей, что просто не успел об этом сказать, что его с женой уже давно ничего не связывает, что сегодня он впервые за многие годы испытал влюбленность, что был бы счастлив, хотя бы как друзья, увидеться с ней снова.

– На тот же каток сходить можно ведь? В этом ничего аморального! – Слава был хорошим юристом, подбирал правильные слова.

О чем думала она? Впервые за двадцать два года мужчина обратил на нее внимание. Но он женат, а она воцерковлена. Она не должна теперь даже о нем думать. Куда же девать тогда мяту, вишню, сладкую вату, покрывшую и ее душу после прощания с ним на Ясенево? После получасового монолога Славы о прошлой жизни и о том, как он давно просил у Бога настоящую счастливую семью, девушка сказала то, о чем потом долго сожалела:

– На каток я не пойду, а в кино можно.

Было и кино, а еще через два дня они пошли на каток, а спустя время поехали в Сергиев Посад, где долго молились каждый о своем, и где он окончательно понял, глядя на ее невинные слезы во время службы, что больше не сможет без нее и дня.

Там – в Трапезном храме, заполненном людьми так, как сейчас заполнен людьми зал метро, он впервые вздрогнул… «Имею ли я права влюбляться?» – спрашивал он кого-то, заглядывая за царские врата? «Имеешь, ведь и любовь тоже от Бога», – отвечал ему кто-то из-под лавок вдоль закопченных стен. «Если не люблю я жену, а эту девочку люблю, чисто люблю, то неужели это страшный грех, если уйду от жены к ней? И с ней, с девушкой, о которой мечтал с детства, создам настоящую счастливую семью?»

У Славы семьи не было, Слава знал о маме с папой все из тех же книжек. Эти книжки ему дарила воспитавшая его бабушка. Она же научила его стыдиться Бога.

…Когда они пришли в отель, выяснилось, что остался только один двухместный номер. Лена просила вернуться на последнем автобусе в Москву, Оломонов сетовал на усталость и обещал не приближаться к ней ближе, чем на шаг.

…Она долго ерзала на постели, укрывшись с головой одеялом. Он мучительно наблюдал изменения ее силуэтов – ткань предательски не целомудренно обтягивало юное тело. Несколько раз порывался подбежать к ней с широкого подоконника, который заменил ему кровать. Сердце начинало биться все чаще и сильнее, так что стук уже, кажется, был слышен в воздухе. И вот она уже застывала в испуге: не сдержит слово, страшно, я погиба. Но в последнее мгновение, глубоко вздохнув, Слава оставался на месте. Успокаивался, запивал луну пакетовым гостиничным чаем. Молчал.

Оглядывал очертания номера, насколько позволял такой теплый и близкий спутник.

Номер, стилизованный под старину, обклеенный, как может показаться, бархатными обоями; широкая дубовая кровать стояла в центре – над ней картина, что-то из Шишкина, на противоположной стене мирно тикали больше деревянные часы. Это тоже был суррогат старины, каждый час они выдавали глухую мелодию «Тридцать шестого «Менуэта»» Баха.

– Из тетради Анны Магдалены, – хором вспомнили они, когда часы пропели в первый раз.

Громкость мелодии поддавалась регулированию, но Слава и Лена решили не выключать музыку этой ночи.

…После третьей мелодии она высунулась из-под одеяла.

– Неужели ты ее не любишь, вы ведь пять лет уже вместе? Так не бывает, чтобы взял и разлюбил!

Он выхватил из темноты ее влажные глаза. Девушки при свете луны похожи на ангелов. Но если ангелы при этом плачут, значит, что-то в этом мире идет не так.

Слава молчал…

– Ты ответишь мне? Говори! – раздражалась Лена.

– Я тебе уже все много раз объяснил. Не люблю. Так бывает, – монотонно ответил он.

– Но ты понимаешь, что между нами ничего не может быть, пока… – и она снова нырнула под одеяло.

– А ты хочешь? – дерзко, по-пацански, брякнул он.

– Дурак!

Снова время вытягивало тени и нервы. Какие только картины блуда не рисовал себе Слава в эти минуты. Дышал все чаще и глубже.

Луна освещала кусок одеяла. Складки и морщины его говорили, что и внутри девушки идет сильная борьба чистоты с грехом. Ночная тишина лишь усиливала их дыхание и каждый шорох от дерганых движений… Она прислушивалась к нему, не смея открыть глаза и доверяя только слуху. Беспрестанно про себя читала молитвы, неистово, всю свою страсть растворяя в их словах. На время становилось легче. Но снова и снова Слава слышал глубокое порывистое дыхание Лены, а луна снова и снова подчеркивала ее неспокойность.

Он сдался в четвертом часу. Медленно подошел к кровати, поцеловал своего ангела сквозь одеяло…

Лену парализовало. Она сама не могла понять, почему не может ничего сделать, почему и слова сказать нет сил… Бросало в жар и дрожь, мурашки и вода ручьями стекали с ее шеи, плеч, живота… Его руки гипнотизировали и не давали сопротивляться… Руки, которые могли раздвигать небо и вычерпывать океаны, смазывать звезды в единый белый шлейф и прокладывать ей тропинки в раскаленных песках – столько вселенской силы, тепла и любви было в его прикосновениях! Кто устоит от такого? И вот он уже целовал ее везде, где только ему хотелось и как ему хотелось, и вот он уже собирал капли губами с ее шеи и груди, и вот уже дотронулся до белья…

Старинные часы пропели Баха. Мелодия прозвучала громче обычного. Гулом наполнила комнату и отдалась в сознании влюбленных тревожным рогом… Лена будто очнулась от магии и, быстро сбросив с себя тяжелую ношу греха, спрыгнула с кровати и закрылась в ванной.

Менуэт закончил свой фрагмент также тихо, как и много раз до этого и после.

…Как не просил Слава прощения, как не каялся ей и как не корил себя, она не открыла. Ночевала в ванной, он кипятил чайник и накрывал собой подоконник, луна рисовала свои пейзажи на белых простынях…

Оломонов не мог ни о чем думать. Что-то кололо его снаружи, но еще больнее внутри – иголки протыкали и царапали мысли, мечи рубили в области сердца. Еще чуть-чуть и не осталось бы сил выйти из этой мясорубки совести… Открыл форточку, вдохнул в себя весь город, помолился на освящаемые на горизонте купала…

Ночь пролетела быстро, оставив в душе обоих сумерки.

На рассвете он вдыхал запах кефира – рассвет всегда замешан на молоке – и смотрел на нее глазами Таурского ворона, который умоляет человека приручить себя.

…

– Мы не должны больше видеться, сказала Лена, когда автобус подъезжал к Москве. – Ты понимаешь, что мы грешим? Что я скажу маме?

Автобус резко остановился, она качнулась к его лицу, было грешно ее, сердитую, не поцеловать.

– Да пошел ты, – ответила она, отняв от его языка свой, и выбежала из автобуса.

…С тех пор Слава и Лена виделись почти каждый день. Через месяц он добился у нее признания в любви. Она запекла бумажку с тремя словами в пирог. От такой вкусноты Оломонов совсем потерял рассудок.

Еще через неделю она сказала ему, что не уверена в своей любви. И что не может любить женатого. И что не простит ему никогда, если тот разведется…

Гуляя по Бульварному кольцу, Оломонов плакал от того, что и сам не верил в свой развод с женой. Ему было жалко ее. Ему было стыдно перед ней и перед Ним. И перед ней иногда больше, чем перед Ним. Но любовь мятой, вишней, ватой…всем нежным и сладким, что есть на земле, окутывала изнутри днем и не давала спать ночью, тогда он от ломки вскакивал с супружеской постели и прилипал к окну, нашептывая ее имя: Лена, Леночка, Лена…

…На очередной исповеди в храме батюшка снова сказал ему, что надо прекращать все отношения на стороне.

– Ты сам знаешь, как это называется, – говорил молодой священник, в глазах которого блестел опыт старца. Он шептал Славе на ухо: – У тебя точно не было блуда с ней?

– Точно.

– И не доводи до греха. Не о себе подумай, о девочке подумай. Ты ее жизнь ломаешь. Она потом тебя не забудет, а ты не разведешься…

– А если не разведусь, себе жизнь сломаю, я не могу так больше, я хочу любить, – настаивал Слава.

– Любить – это значит жалеть. Жертвовать. Не нарушать заповеди. Ты сам все знаешь. – Батюшка переходил с шепота на тихую беседу.

В тот раз священник утешил Оломонова и допустил до Причастия, пообещав, наложить епитимью в следующий раз, если тот не поставит точку в своем блуде.

– Я тогда больше не приду.

Лена тоже ходила на исповедь. Ее разговор с батюшкой кончился тем же.

…Мокрым московским вечером он встречал ее в центре зала на Ясенево. Предложил пойти в японский ресторанчик, куда они часто ходили с начала зимы. Она долго молчала, не двигаясь с места… Когда сотый состав пронесся мимо, оставив ветер пассажирам, Лена громко и четко произнесла:

– Прости, я больше так не могу.

Она сказала это так, как не репетировала все последние дни. Но слова есть слова, от интонации суть меняется редко.

– Ну, любимая, не начинай…

– Я…

Поезд в сторону центра заглушил все, в чем пытались убедить друг друга двое. Впрочем, без слов было понятно – это конец.

Лена лично удалила свой номер из его телефона, как он не сопротивлялся, силой отталкивая ее руку из переднего кармана своих джинс.

– Я уйду из соцсетей. Адреса моего не знаешь – это хорошо. Не провожай до выхода. Прости. Сам виноват. – Девушка по-прежнему говорила не своим голосом, но очень понятно.

Через минуту она растворилась в пассажирском потоке и в его слезах.

…На протяжении двух месяцев с той последней встречи Слава открывал лишь одну книгу – «Песнь Песней». Знал наизусть все главы о непознаваемой многими Любви. О Любви, которая льется на людей и от которой люди закрываются зонтами. Глуп тот, кто прячется от дождя. Все что с неба – все от Любви.

«Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю…» – повторял он в своей небольшой, к тому времени уже одинокой квартирке с видом на Ботанический сад. И каждый раз ему хотелось напиться вином и обломать зубы о кислые яблоки. Или заглатывать их целиком, чтобы они изнутри теребили ссадины сердца.

Читал Оломонов и классику. Что там у Пастернака о грехе и любви? Вот полюбил Юрий Лару, изменил жене, хотя долго не позволял себе думать даже об этом, а потом еще третья у Живаго была… Почему изменил с Ларой? Ради чего? И не страсти одной поддался доктор. Нет, он слишком хорошо знал подноготную страсти – навидался. Ради чего-то иного Живаго выбрал жизнь по любви. Может, он понял, что идти против любви – это идти против Бога? Сам Бог дал ему эту любовь. Да, плотскую. Но любовь. Грязному человеку на земле только такую, пожалуй, и можно ощутить.

А что если, выбирая земную любовь, человек изменяет Любви небесной? Живаго у Пастернака два раза изменил – от жены ушел и от Лары отказался. Первый грех искупил, на второй не хватило сил. «…Ступил со ступеньки стоящего трамвая на мостовую, сделал шаг, другой, третий, рухнул на камни и больше не вставал». Зачем вставать, когда любовь потеряна…

А если человек на земле любовь сохранить не может, то как же он на небе безграничную ее вынесет?

Все эти вопросы горячим воском прижигали душевные коросты – становилось невыносимо… По ночам Слава снова и снова подрывался с постели, бежал к воде и поедал яблоки… без остатков.

Однажды – на закате зимы – юрист Оломонов гулял по старым московским переулкам. Заходил в кофейни, в книжные магазины, в антикварные лавки. Чего хотел и что искал – он даже не задавался этими вопросами. Он просто существовал на фоне любимого города и его людей, как покалеченный муравей, нечаянно забредший на цветастую скатерть. Кто бы пожалел, прихлопнул бы.

В букинистическом на Камергерском Слава листал раритетный «Новый журнал» за 1945 год. Страницы дышали на него запахом несколько раз промокшей и столько же раз полинявшей бумаги, разбавленной дорогим парфюмом. «Кому принадлежал этот журнал? Кто листал его? Чью, быть может, судьбу изменили эти строки?» …

Вдруг где-то сбоку запели большие деревянные старинные часы. Мелодию Слава узнал с первой ноты – тридцать шестой «Менуэт». Несколько волос выцвели мгновенно – он почувствовал это, что-то оборвалось и внутри, губы задрожали. Плачущей статуей он дослушивал последние ноты своего терпения.

…Электрички метро разгоняли спертый воздух, хлопали дверьми и подгоняли изнеможенных пассажиров бодрыми криками машинистов.

Слава был уверен, что дождется ту, ради которой пришел. День ждать. Два ждать. Хоть триста дней. Глупо искать спичку в горящем здании. Но другого выхода нет. Созерцал бесконечность человеческих тел, молился на потолок, ежился от сквозняка, глох от скрежета поездов…

…Но вот открылись двери тысячного вагона. И среди безликих голов замелькал синий берет…

«Следующая станция Новоясеневская». Равнодушный женский голос сменился шипеньем и громом…

Она прошла, не заметив, как он упал спиной на деревянную скамью.

– Молодой человек! – побежала к обмякшему пассажиру старушка в спортивной шапочке и, не дождавшись ответа, коснулась его руки. Серый шарф шелком съехал с запястья.

– Господи… – вздрогнула женщина.

Вместе с ней вздрогнула станция. Кто-то в белом пролетел над головами и нырнул в туннель вслед за ветром.

Катя, дочь прохожего

…Мне было пять лет, маленькая, белесая, с глазами-планетами, такими же голубыми, носик при этом маленький, кнопка… Но я не о себе, не о том, как выглядела…

Так вот, мне было пять лет. Я помню сон, который мне снился в ту ночь, представляете? Как я бегу за косолапым мишкой, а мишка плачет, что его все дразнят, плачет и бежит. И я за ним. Мы пришли к нему домой: медведи меня даже не заметили, я спряталась под столом, что у входа стоял, сижу, слушаю. А мишка… Там все, как в том стихотворении, помните, «Шишки собирает, песенки поет»? Те несколько строчек, что все знают с детства – это еще не все стихотворение. Ну, Вы-то писатель, вы знаете. О чем это я опять? Все не в тему. Господи, почему меня косит от мысли. Попробую писать ровнее. Вы уж простите.

Мне было пять лет, в тот день я крепко спала, видела сон про косолапого мишку, и вдруг гром, прямо во сне. Я от страха подскочила в своей кроватке. Смотрю – вся комната в янтаре, и цвет этот огненный волнами по стенам. Я думала – сон это: может, дом у медведей загорелся, но где же Мишка? Встала с кровати, пошла к окну, а там – за окном – одно голимое пламя. И вот вижу – горит ларек, в котором я обычно жвачку покупаю у тети Любы – жвачку и «Юппи» – что же, думаю, такое? Любопытная была, все говорили – девка далеко пойдет. И вот я уже выбегаю из квартиры и – прямиком прямо в огонь, узнать хотелось, наверное, про тетю Любу – жива она, или погибла. Но до киоска не добежала, меня пожарный схватил за шею, отвел от пожара к толпе зевак. А там соседи уж собрались, все обсуждают взрыв киоска – мафия опять хулиганит, зла на них не хватает.

И одна из теток, женщина лет сорока, мне до этого не знакомая, в белом, как сейчас помню, шарфе, хотя лето было, подходит ко мне, берет на руки.

– Ты чья? Кто ты? – спрашивает меня.

– Я мамина, – отвечаю, а что еще отвечать – глупый вопрос.

– А где твоя мама? – спрашивает она меня снова.

Тут я заревела, потому что сама не знала, где мама. Она часто не приходила домой, я привыкла засыпать без нее.

– А где папа твой? Кто у тебя папа? – не унималась тетка.

А я тогда это слово в первый раз услышала. «Папа». Я даже повторила его вслух «Папа». Как необычно звучит!

– Папа, папа, – женщина гладила меня по волосам. – Ты чья дочь?

Тут я опять в слезы. Помню, что догадалась умом своим детским, что раз спрашивают про какого-то папу, значит, он должен быть, а у меня его нет, это получается у меня чего-то нет, что есть у других. Обидно же.

Долго рыдала я на руках у незнакомки, уж и пожар потушили, пожарные пошли завалы разбирать, один из них крикнул: «Здесь». Что здесь, я тогда так и не поняла и не увидела – ко мне соседка тетя Нина подошла, рукой своей влажной глаза закрыла.

– Нечего тебе тут смотреть, пошли домой.

И взяв меня у незнакомой тетки, быстро понесла к нашему подъезду.

– А тетя Люба? – спросила я сквозь слезы по пути.

– Погибла тетя Люба, мафия сожгла, будь они все прокляты…

Помню еще в ту ночь, когда меня тетя Нина до квартиры донесла, на пол поставила, я спросила у нее.

– А чья я дочь? А?

Но тетя Нина ничего не ответила, вздохнула, почему-то перекрестила меня и ушла, даже не пожелав спокойной ночи.

На следующий день я встала рано утром, мама моя была уже дома, спала, я растолкала ее и давай спрашивать: «А кто мой папа? Кто мой папа?» Она сначала отгоняла меня, материла, говорила, что нет у меня никакого отца, потом сказала, что сама не знает. А когда я уж совсем надоела ей своей настырностью, она ответила мне: «Папа. Да откуда знать мне? Мужик с улицы». И больше ничего не добавила.

С улицы так с улицы, я во двор. Дуреха. Давай ко всем прохожим мужчинам приставать: «Вы мой папа? Я ваша?»

Кто-то улыбался, кто-то денежку давал, кто-то матом крыл, кто-то молча проходил, а один – в кепке клетчатой – повел меня домой.

– Нечего тут людей пугать, пошли, сейчас тебе ремня дадут, – так строго сказал, но без злости, я даже не испугалась.

Когда мы с ним к нам зашли, мама моя у плиты стояла, макароны варила, глянула она на мужика-то этого и будто подменили ее. Побледнела вся, мне даже показалось, что и волосы у нее побелели. А у мужика рука дрогнула, за которую я держалась. Дрогнула и закаменела. И этот в кепке на маму долго смотрел – мне показалось, что уже вечер наступил.

– Ты, – тихо, не доверяя своему голосу, начла мама, но вскоре разошлась, – Ты кто такой? Ты? Урод! Что тебе от моей дочи надо?! Пошел вон отсюда! Скотина! Шваль! – И пошла с ложкой на нас. Мужик за меня спрятался.

– Заткнись! Ты что орешь, дура? – рот под кепкой широко разевался. – Эта твоя дочь, такая же дура, ходила ко всем приставала, не отец ли вы, не дочь ли я? Две придурошные!

– Я тебе таких придурошных покажу сейчас, на карьере найдут потом, – угрожать карьером в те времена было обычным делом.

– Да ты овца! Успокойся, тебе говорю, – кепка все продолжал закрываться от мамы мной. – Я тебе ее спас! Мало ли что могло случиться! Сама знаешь – детей вон на органы как сдают! Да что я тут тебе доказываю, пошли вы! – и его руки отпустили меня, но тут я оказалась в руках более крепких.

Мужчина тот уж давно хлопнул подъездной дверью, а мы на втором этаже жили и всегда слышали, как хлопала дверь в парадную… Тут мама и давай меня по лицу хлестать.

– Паршивка, тварь, зачем ты к мужикам пристаешь?

– Папу искала, – я не ревела тогда, я уже к тому времени к побоям относилась как к обязательному событию любого дня, я просто отвечала ей, даже как-то задираясь, – ты сама сказала – папа на улице, вот искала, ты чего? – и тут же рассказала про вчерашнее. – А вчера я на пожаре была, там тетя Люба сгорела живьем. Я была вчера там…

Вода с макаронами на плите закипела, запахло вареной бумагой… А мама на колени передо мной упала. Ох, как она рыдала тогда; точно так же рыдала соседка тетя Нина, когда ей сообщили, что ее сын погиб в Чечне. Это заглатывание воздуха гортанью и переламывание его, это слезы, это истерика, это такое горе-горевое, не дай Бог никому…

Рыдала мама и все прощения просила у меня, тогда первый и последний раз назвала она меня «Екатериной» и «мученицей» и все причитала и кланялась на угол. В том углу, говорили соседи, когда-то у нас стояла старая икона от бабушки, но ее у нас украли пьяницы какие-то, иногда на этот угол мама моя крестилась, и в этот раз тоже – как припадочная крестила себя и меня и что-то несуразное, сумасшедшее повторяла: «Что мне делать? Что делать? Прости. Екатерина, прости, из ада вывела и в ад я опять пошла. Прости, из ада выведи рабу Екатерину, сиротой не оставь, из ада рабу Божью…»

…Через неделю где-то это случилось в первый раз. Мама пришла под ночь пьяная с каким-то мужчиной, тоже датым, он держал в руке сникерс и банку кока-колы, в другой руке у него был железная банка с водкой – тогда в ларьках продавали такие.

– Кать, это твой отец, познакомься, – выпалила мне на получеловеческом языке мать.

– Привет, дочь! Я Толик, отец твой.

А он такой высокий был, мне почему-то показалось, что это столб какой-то со мной говорит, бетонный такой столб, каких вдоль дорог много. Я на него с недоверием гляжу – человек ли ты, или столб?

– Ну, ты чего, тварь? Иди, целуй, ты же искала отца, – так сказала мать, можно подумать, одолжение мне сделала. Но это я сейчас так говорю, вспоминая, а в тот момент я немного погодя бросилась со слезами на этого Толика, заслюнявила его всего, осопливела, облобызала. Он аж все банки из рук выронил. Стоит, не знает что делать. Гладить меня начал. По спине, по волосам. И вроде, тоже плакал, не помню точно уже.

В ту ночь я долго не спала – кукле своей единственной, в песочнице ее нашла, все рассказывала, что у нас с ней теперь есть свой папа, мы как все теперь, нам ничего не страшно, даже в темноте вдвоем оставаться. Счастливая была, детям и так-то для радости мало надо, а здесь целый папа!

Но на следующее утро отца в квартире не оказалось, а у мамы под глазом вскочил синяк.

– А где папа? – спросила я удивленно, ведь была уверена – теперь он навсегда рядом.

– Козел это, а не папа! Уйди! – вот и все. Я опять к кукле, в этот раз опять со слезами. К такой-то ко мне она уже привыкшая была.

Больше до самой школы мама мне пап не водила. Да и вообще мужиков мало было еще в ту пору у нас. Это уж когда она совсем спиваться стала, это как раз к классу моему второму, третьему, тогда у нас квартира в притон превратилась. Соседи так и называли, притон: «И как девочка в таком притоне живет?»

А жила я как? Вы писатель, я вам расскажу, вдруг пригодится. Я коротко. У нас квартира была двухкомнатная. В одной маленькой комнате жила я, в другой – большой – мама со своими мужьями. Когда очередной такой муж бывал у нас, я старалась из комнаты не выходить. Потому что такое творилось в квартире! Пьянка в разгаре! Или в угаре! Музыка, скандал, посуда вдребезги, шкаф падает так, что трескаются окна даже в моей спальне. Потом затишье. В это время мать с сожителем спали. Я как раз могла выйти в туалет, или зайти на кухню, чтобы ухватить себе залитый водкой бутерброд, или соленый огурчик, или в лучшем случае – картошки всегда недоваренной, полусырой. А потом снова начиналось все в том же порядке – музыка, ругань, посуда и шкафы на пол, тишина, попытка поесть, чтобы успокоить рычащий на меня живот, иначе он не даст сделать уроки.

А сколько раз уроки я делала при свечах! Электричество отключали за неуплату. А у нас много свечей было, разных: толстых и тонких, цветных и белых, от бабушки, по-моему, остались, я их аккуратно на подоконнике хранила и жгла их. Потом возлюбленный мамкин шел и самовольно свет врубал, чего-то там химичил в счетчике. Раньше мужики все умели, даже самые пропащие.

Зимой особенно часто я без света сидела. Потому что всегда холодно было, и мы включали «козла». Это самодельный обогреватель, от него пробки вечно вылетали. И вот так в холодной темноте я читала учебники. Но мне даже как-то в кайф читалось.

Странное, может быть, сравнение, но мне вот так же в кайф бывает, когда я утром в церкви на клиросе пою, а еще прохладно, еще не надышали, свечи еще не накоптили тепло. А ты стоишь и ловишь каждой клеткой сквозняки и поешь. И знаешь точно – скоро тепло станет. И от этого, может, еще радость! В такие моменты я часто вспоминаю свое детство. Неплохое у меня было детство. Впрочем, говорю же, странные это все ассоциации.

…Был май, я седьмой класс заканчивала. Пришла со школы домой, задержалась что-то, стихи на Последний звонок разучивали, смотрю – мать трезвая, «Зов джунглей» смотрит. А из туалета дяденька выходит. Лицо, как говорится, не первой свежести, но в пиджаке. Чистенький такой, волосы длинные, ниже плеч. На меня глядит, загадочно улыбается. Прошел, сел рядом с мамой.

– Катя, ты уже взрослая девочка, – сказала мать. – Пора тебе отца своего узнать. Вот, явился, не запылился. Игрушек вон тебе купил. И книги. Ты же любишь читать.

А я стою и не верю своим ушам. Я время от времени спрашивала у мамы про отца, и у трезвой, и у пьяной, и с похмелья – у всякой спрашивала. Но она все одинаково отвечала – сама не знаю, не помню уже, какая разница, отвяжись, надо будет – найдется. И все в таком духе. Но все не находился, хотя мне очень надо было!

И вот нате, встречайте!

А он сидит на меня смотрит, пытается, вроде, что-то сказать, но не может. Волосы только свои рукой назад заглаживает, да вздыхает тяжело, словно не волосы, а траву против ветра гладил.

Стою, не знаю, что делать и что говорить.

– Ладно, потом наболтаетесь еще, – пообещала мама. – Иди к себе. Нам вдвоем посидеть надо.

Я ушла. Этот человек с волосами, который мой как бы папа, тем вечером со мной даже словом не обмолвился. Утром, когда я в школу собиралась, он чай пил на кухне, тоже ничего не сказал. Днем, когда я вернулась, он чинил шкаф, и только кряхтел, но меня как будто не заметил. Была бы я поменьше, я бы сама с ним заговорила, а тут, вроде, уже взрослая. Стеснялась.

Вечером к нам нагрянула милиция. Вернее сказать – участковый. Я у себя в комнате была, а родители с ним на кухне разговаривали.

– Я сказал – мы тебя лишим материнских прав, до тебя доходит, э? – участковый говорил так, будто словами плевался. Каждое произносил громко, быстро, дерзко.

– Что ты меня лишишь-то? Я мать – всем матерям мать, – по голосу мамы я поняла, что она в растерянности и даже напугана.

– Ты мне не чеши тут, мать она, бл…дь ты. У меня стопка жалоб от соседей. Притон, говорят. И – заберите дочку у нее, жалко девочку.

– Языки у них дырявые, вот и свистят всё, что не попадя. Какой у меня притон, сам посмотри все чисто, аккуратно. Как в этом, в раю. Я тебе говорю.

А мама в тот день и правда все вымыла, вымела. Да и папа ей помогал, прибивал, привинчивал, лампочки вкручивал. Для меня квартира наша, и правда, раем стала. Не врала мамка.

– И вообще мою девочку не трогают пускай. Она учится хорошо. Что им всем надо? Куда ее забрать? У них дети все снюхались давно. Моя умница. Хер им всем! – Мама заводилась, как после первых выпитых рюмок.

– Учится хорошо, да. Но это не твоя заслуга. Это тебе повезло, что дочь не в тебя пошла. В алкашню поганую. И ты мне тут пыль в глаза не пускай, – продолжал плеваться милиционер, – Убрано у нее все, а то я дурак, а то не знаю, в каком бардаке у тебя дочь живет! Собаки лучше живут. Все, я тебе сказал, я тебя лишу прав. Ты у меня доскешься.

– Нет, я не поняла, а чего ты мне предъявляешь? У меня ребенок живет в полной благополучной семье. А соседи треплются, так это, так от зависти чо. Травят меня. Завидуют. То, что я работать успеваю, и ребенка воспитываю, и гуляю. Ну, а что? Имею право! – теперь мама говорила так, словно уже уделала целую бутылку – также вызывающе и громко.

– Очень смешно, родная моя! Может тебе в «Аншлаг» записаться? Байки рассказывать, а? Где ты работаешь, скотина? Или что, ноги раздвигать – это работа нынче? О какой семье ты говоришь? Этот, что ли, семья? Таких как вы родителей вешать надо. А потом сжигать.

Под «этим» участковый, видимо, имел в виду папу. И тут я услышала его голос.

– Подождите, вы, пожалуйста, товарищ милиционер, не забывайтесь. И не грубите. – Голос нежный, мягкий, на фоне плевков участкового он казался скрипкой в кабаке. – Вам же говорят – у нас все хорошо, девочка в хороших руках. Мы ее любим. Мы ей, вон, подарки покупаем. Книги. Все как у всех.

– Ты кто, мужик? – спросил участковый. – Документы давай.

Дальше возникла пауза. И снова запела скрипка:

– Я отец Катин, меня долго не было, по семейным, так сказать, обстоятельствам. Я подозреваю, что девочке жилось не сладко, но теперь все изменится, я вам обещаю.

– Как же вы меня все достали! То бросают детей. То потом любят до невозможности. Потом опять – ищи свищи, – участковый заговорил тише. – Катя дома?

– Дома, – ответила мама и крикнула сквозь стенки: – Кать! Иди сюда!

Я тут же выбежала. Встала на пороге кухни. Участковый – толстый, бритый, с густыми бровями мужик, вылитый бабайка – сидел у окна на табурете, мама за столом, а папа стоял, облокотившись на стенку спиной.

– Отец этот тебе? – спросил участковый и кивнул в сторону папы.

– Да. Мне. Отец. – Тоже плевалась я словами, но не так уверенно, а по-девчачьи.

– Все хорошо у тебя? – спросил еще участковый.

– Хорошо, да, – ответила я.

– Ну, иди к себе.

Я ушла в комнату. За спиной слышала, как милиционер угрожал родителям.

– Если развели меня сейчас, я вам лично навешаю таких дюлей – реанимация не спасет. Ребенка чтоб пальцем мне не трогали, поняли меня? И ваше счастье, что мне вами заниматься некогда, а то я бы вам такую профилактику устроил – реанимация бы… – Здесь он запнулся, чтоб не повторяться, и встал с табурета, и тот почему-то упал, я услышала грохот.

Несколько дней после этого мама не пила. Папа тоже. У нас начала складываться образцовая семья. Мне даже гладили школьную одежду и мыли за меня ботинки. Разговаривали со мной, один раз сводили в парк. Карусели были все сломаны, но папа меня как смог раскачал, раскрутил махину.

Воздух на улице становился все теплее, и душа у меня согревалась. Я чувствовала это. Я дышала в те дни по-особенному. Когда хорошо, по-особенному дышишь. Вы-то меня понимаете, я знаю.

Воскресенье было. Утро. Мама ушла в магазин. Отец зашел ко мне в комнату. Я читала. Он сел рядом, стал гладить меня по голове, потом по плечам, по спине, потом спереди, нежно так гладил, в ухо меня целовал, а потом вдруг между ног моих его рука оказалась, и все гладит, гладит…

– Доченька моя, папа любит тебя, – приговаривает своей скрипкой. – Папа ласкает тебя, вот так, хорошо папа делает тебе.

Я не сразу поняла, что происходит. Когда уж он начал белье снимать с меня, тогда я закричала. Он ударил меня, ладонью зажал рот, я, как могла, стала сопротивляться, кусаться, дрыгать ногами, руками. Но куда мне, девочке, с таким тягаться. Он сжал меня. Раздел весь низ. И уже когда лег на меня… Я к тому времени как оглушенная была, ничего не понимала, не ощущала. Но вот он лег на меня, и я чувствую – кровь по мне бежит… Это его кровь. Это мама вернулась из магазина и вдребезги об него разбила вазу. Ничего он со мной сделать не успел.

Вот такой мой папа оказался. Да и не отец он вовсе. Матушка его попросила отца поиграть перед участковым, самого приличного из всех своих забулдыг выбрала.

Насильника увезли в тот же вечер, говорят, умер он в тюрьме, не знаю – так это, или нет. Но я зла на него не держу.

Кровать, на которой он меня домогался, я выкинула, попросила участкового, дядю Юру – он чаще стал приходить к нам. Пока я девятый класс не закончила, все ходил, проверял. Мать хоть остепенилась при нем немного. На работу постоянную устроилась. Пила, конечно, но уже не так много. И не так громко.

Это мне дядя Юра посоветовал ехать в областной центр, в педагогический колледж поступать.

– Там берут как раз после девятого, общежитие дадут, пособие какое-никакое оформим тебе, документы я сделаю все, на меня запишу, будешь Екатерина Юрьевна. Хорошо звучит? Ррррр! – Ох, каким он милым тогда казался. Я, чего скрывать, влюбилась в него. Но, конечно, ничего ему не говорила. Царствие небесное, рабу Божьему Юрию, подстрелили его на очередной стрелке. Я как раз только поступила в пед на учителя начальных классов, приехала домой, а мать мне и рассказывает. Неделю головой в подушке провела…

А в колледже замечательно устроилась, весело жили. Я, конечно, сразу в отличницы выбилась, в активистки. Несмотря на то, что, сами понимаете, девочки все молодые, красивые, весна в глазах, хотелось всем отношений, любви, какая уж там учеба! Но я точно знала – мне надо учиться. К тому же у нас в колледже и парни-то не учились, а по дискотекам и паркам я не ходила. Мне даже не хотелось знать, что это такое – «мутить» с парнем. Но всегда знала, что парням я интересна – на улице оборачивались, в трамвае глазами съедали.

В колледже парни не учились, как я уже написала, зато были мужчины преподаватели. Вот в одного я и влюбилась – обычное дело для глупой студентки. Ночь смешалась с днем, учебники запылились, даже прогуливать начала, бродила по городу сама не своя. Болезнь жестокая – эта влюбленность. Что я сделала? Конечно же, написала ему записку. Так, мол и так, Георгий Александрович, люблю – не могу, буду вечно верна. И весь бред по классике. Назавтра он вложил в мою тетрадь ответ. Тогда мне ответ показался грубым, сегодня я понимаю, что мудро Георгий Александрович поступил. Он написал мне, что я ему тоже нравлюсь, и что был бы не против со мной переспать. Но не более. «Если готова на это, приходи ко мне после пар», – так и написал. Знал ведь, что не приду. И что все это оттолкнет от него. Другие бы стали со мной говорить, читать лекции о морали, или вообще бы проигнорировали признание молодой неопытной идиотки, а у этого, видать, свой стиль общения с такими, как я, выработался.

Хотя, может быть, он ждал меня…

Я же вскоре поняла, что не люблю его вовсе. И вообще просто так не имеет смысла никому о своей любви говорить. Девушкам никогда не стоит с этим торопиться.

А на третьем курсе, зимой, умерла мама. Нашли ее в ванной – остановилось сердце, когда принимала душ. За неделю до этого она сорвалась и запила снова, и видимо, в то утро нечем было опохмелиться. Врачи сказали – каждый второй алкоголик так кончает. Схоронила я мать, и летом, защитив диплом, вернулась домой.

Пустая, сырая, разрушенная, темная, пропитанная перегаром квартира после уютной девчачьей комнаты в общежитии показалась мне подвалом. Дном. Да так оно и было. Но зато мое дно, родное, понимаете. На те деньги, что удалось накопить от пособий и стипендии, я начала делать ремонт. Одна практически все красила, клеила. Только изредка одноклассницу приглашала помочь.

Произошло тогда невероятное. Расскажу Вам, хоть, наверное, Вы и не поверите, а только посмеетесь.

Меня одноклассница надоумила пригласить священника освятить квартиру, так многие делали, не то, чтобы все верили настолько сильно, нет, просто тогда в моду вошло освящение квартиры. Я и подумала – почему бы нет, столько грязи и греха прошло через эти стены, лишним не будет. Сама же я тогда верила по касательной – в церковь не ходила, посты не соблюдала.

И вот пригласила я батюшку, обещал в течение дня прийти, сижу, жду, день уж закончился, вечереет, а я думаю – как же он придет вечером, темно, а у меня в коридоре и в спальной лампочки перегорели, как же он будет в потемках-то освящать? Заволновалась я, но до хозяйственного сходить не могу – а вдруг как раз в это время придет.

Когда уж совсем стемнело, слышу звонок. Батюшка на пороге. Такой подтянутый, молодой.

– Прости, – говорит, – раньше не смог, а завтра уезжаю на неделю, давай освятим с Божьей помощью.

– Конечно, батюшка, я вас жду. Вот только лампочки у меня перегорели. Свечи зато есть.

– Ну, стой со свечой за мной тогда.

Походил батюшка по комнатам, покропил, молитвы почитал.

– Да, ничего себе! – вдруг говорит мне. – Как ты здесь жила, бедная?

Я ничего не ответила, хотя даже малость испугалась – это что же, он все видит? Все то, что тут было?

– Ну, ничего, ангел твой справился! Молись ему. И я помолюсь за тебя сегодня, – батюшка поражал меня своей провидчевостью. – А ты в храм-то ходи, ходи, там тебе место, – и так хитро на меня посмотрел. – Придешь?

– Приду, – не знаю, почему, ответила я. – Сколько я вам должна, батюшка?

– Ты свое потом отдашь, а мне ничего не надо. Оставайся с Богом, – и не только денег не взял, сам еще мне иконку подарил, маленькую, картонную, Святой Екатерины, с колесом где и с мечом, которым голову Ей отсекли, вы знаете, я думаю, такую. До сих пор эту иконку храню.

Я еще долго после его ухода в спальне сидела, думала, мой мозг как будто взбивали, столько всего там крутилось.

– Неужели, – спрашивала я себя, – и правда, Бог есть? И ангелы есть? И некоторым дано видеть с Божьей помощью прошлое и предвидеть будущее.

А потом думаю: ой, а что это я в темноте-то сижу? Встала, свет включила в спальне… И тут шарахнулась от стенки прямо. Как же так? Ведь лампочка перегоревшая была! А тут вдруг зажглась! Быть такого не может. И тут в коридоре загорелась. Все. Я сразу на колени и в слезы. Такое потрясение, это же чудо настоящее, понимаете. Я точно знала – лампочки перегорели, ну, не могли они зажечься снова. А вот, после освящения загорелись!

Ну, я на следующий день в храм наш побежала, храм новый, только что выстроенный на месте бывшей школы. Батюшки в нем не оказалось, уехал, я к бабкам, работницам, так мол и так, объясните сей феномен.

– А что тут объяснять-то, ты на себя посмотри, – одна из работниц мне отвечает.

– В смысле, на себя посмотри? – не поняла я.

– Ты же ангел, как есть настоящий ангел, – так прямо и сказала мне. – Вот тебе и подарено чудо. Да не просто так. Значит, знак это.

– А что бы это могло значить? – донимала я бабку.

– Я же не Бог, что ты меня спрашиваешь! Ходи в церковь, там, может, тебе и откроется, сама поймешь, – и бабка ушла от меня.

Так я стала ходить в церковь. Креститься мне не надо было, меня еще в детстве крестили. Зато многому пришлось учиться. Молитве, например. Да и – на жизнь смотреть по-другому. Оказалось вскоре – я это сама поняла – чтобы быть правильной христианкой, нужно хорошее образование. Без него многое не открывается. А тут как раз воскресную школу батюшка открыл, я записалась.

На одном из вечеров перед Рождеством, когда мы в школе устроили праздник, наш настоятель отец Илья услышал, как я пою, и пригласил по выходным петь на клиросе. Я, конечно, тут же согласилась. Я бы в будние дни пела, да только в то время уже работала – устроилась корректором в заводскую многотиражку. Взяли по блату, соседка тетя Нина похлопотала.

Работа мне нравилась. Тексты не сложные и, как правило, всегда грамотно написаны. В основном требовалось разглядеть опечатки, я справлялась, меня быстро приняли в коллектив.

И казалось, жизнь моя устроилась как нельзя лучше. Только одно время от времени саднило мне душу – я все хотела узнать, кто же мой отец? Чья я дочь? Жив ли он, кто он, какой он, нужна ли я ему? Мне от него ничего не надо было, только бы узнать хоть что-то о нем.

Молилась, просила Бога меня с отцом свети, хоть дать знак мне какой-то.

И тут наш выпускающий редактор – Павел Павлович, мужчина уже в годах, в седине, начал ко мне как-то по-особенному относиться. Называл меня лапочкой, деточкой, девочкой, угощал обедами, покупал мне чай, старался не нагружать работой, основной объем доставался сменщице – корректоры по полдня тогда работали. Я привязалась к нему как к родному. Все рассказывала ему, о себе, о Боге, о знакомых, о мыслях своих.

Он и сам часто спрашивал меня о моей жизни, о детстве, о студенчестве, и это были не дежурные вопросы, а пытливые, до мелочей его все интересовало. Я сначала списывала такое любопытство на его профессию – журналисты в режиме интервью общаются, вы-то знаете, вы же сам журналист.

Но как оказалось – Павел Павлович не просто так до меня допытывался…

Однажды он пришел ко мне домой. Без приглашения. Адрес, видимо, узнал в отделе кадров.

– Значит, здесь ты и живешь? – и, не дождавшись ответа: – Здесь мама умерла? Хорошая она была, ты не злись на нее.

У меня глаза на лоб.

– Вы что, были знакомы?

– Были.

– А как это? Когда вы познакомились?

Павел Павлович прошел на кухню, достал из пакета бутылку коньяка, шоколад.

– Я выпью. Ты, знаю, не принимаешь, а я выпью.

Сам достал стакан, но в него наливать не стал, прямо из горла отпил.

– Я раньше жил в этом же доме. Краснофлотская, 12. Правильно? В третьем подъезде. Маму твою с детства знаю – из одной песочницы. Да и в школу одну ходили. Хорошая девушка была. Что потом с ней стало – ума не приложу. Я уж потом слышал – слухи ходили – что спилась, прости Господи. Ну, да у каждого свои слабости. Не нам судить.

Теперь Павел Павлович наливал уже в стакан.

– А я сразу понял, когда тебя увидел, что ты ее дочь. Похожа, как две капли. Я ее такой и запомнил, вот как ты сейчас. Потому что потом я переехал, и мы больше не виделись.

Выпил.

– А отец твой кто, ты говоришь, не знаешь? – спросил он и почему-то закрыл глаза.

Я не отвечала, мне показалось, что сейчас наступает какая-то развязка. Это все от наводнивших наши экраны сериалов. Я вдруг вообразила себе, что Павел Павлович – мой отец и пришел мне об этом сообщить. Поэтому сейчас я ждала его признания: «Я твой отец, Кать. Прости меня».

И тут он начал говорить.

– И почему она не сказала тебе, чья ты? Может, сама не помнила? Да все она помнила, женщины такие вещи знают. Но, видать, была на то причина. Ты ее не осуждай, – помолчал, отломил дольку шоколада. – А ты знаешь, я ведь в твою маму влюблен был. Да-да, в старших классах. М-да… Жаль только, что так с ней и не переспал. Ну, пошли?

Я еще не успела осознать, что Павел Павлович все-таки не мой отец, а он сразу без перехода стал меня куда-то приглашать. Куда? Зачем?

– Куда пошли? – спросила я.

– Как куда?! – удивился он. – В кровать.

Я онемела. Не в смысле, что проглотила язык – мне казалось, что я всю кухню проглотила и запила крепким противным коньяком.

– Ну, пошли, давай, пошли. У меня мало времени, – торопил он.

Тут я пришла в себя, выплюнула кухню, и уже без всяких метафор плеснула в него коньяком. Я бы и бутылкой ударила – такая во мне в тот миг закипела злость, но Павел Павлович успел от меня отскочить.

– Ты что, дура? Я думал – ты не против!

– Уходите! Вы что тут, девку нашли? Я вам кто? – кричала я, размахивая бутылкой – оставшийся коньяк плескался в разные стороны.

Если бы он тогда что-то попытался со мной сделать, я уверена, что убила бы его. Столько во мне, повторюсь, злости появилось: наверное, все бесы, которые в квартире в моей когда-то жили – а они жили – снова вернулись и взяли меня под руки.

Но, Слава Богу, Павел Павлович не стал домогаться и ушел. Так из потенциального отца он превратился в моих глазах в старого наглого бабника, в похотливую сволочь – журналисты все такие. Только прошу, не обижайтесь на меня, я уверена – Вы исключение.

Конечно, этот эпизод, как Вам, может быть, покажется – не стоил бы упоминания в этом письме, но после этого мне особенно горько жить стало, я как будто окончательно осознала, что никогда не узнаю, чья я дочь. Возможно, Вам не понять этого. Но я попробую объяснить на вашем же примере. Я читала у Вас в романе такой эпизод, что когда Вы были маленьким, родители часто Вас брали с собой в город. И Вы любили там щекотать себе нервы. Это в детском-то возрасте! Что Вы делали, помните? Вы, когда шли с родителями по улице, вдруг останавливались и ждали, пока мама с папой отойдут от вас на большое расстояние. Вот они уже на десять метров ушли, вот на двадцать, а вот уже и на все пятьдесят, их уже почти не видно – толпа скрывает их, и тогда вы, сломя голову, догоняете их. Вы описывали, что в тот момент, пока провожали родителей взглядом, когда отпускали от себя все дальше, внутри у Вас все волновалось, щипало, обдавало чем-то холодным, ноги слабли, волосы вставали дыбом, так рождался страх. А теперь представьте, что если бы Вы однажды не догнали родителей, потеряли из виду, не нашли. И остались бы один посреди города, посреди планеты. И больше никогда своих маму и папу не встретили.

То же самое я чувствую каждый раз, когда думаю о своем отце. Человек, у которого нет родителей – или, что еще хуже, когда человек не знает, кто его родители – он острее других чувствует свое одиночество, в их случае оно как бы закругляется, или, можно сказать, возводится в энную степень, понимаете? Вы чувствуете себя оторванным от Земли, от людей, от всего живого.

От этого колыхающего душу чувства я лично спасаюсь в храме. Каждый раз, когда я туда иду, я иду будто в гости к своему отцу. И точно знаю, сейчас он меня приласкает, подбодрит добрым и мудрым словом, даст совет и все сделает, что я захочу. И когда прихожу в храм, встаю за клирос, или когда молюсь у иконы, или даже просто смотрю под купол, я люблю смотреть ввысь, я чувствую, что я не одинока, и что мой папа, мой родитель, тот, чьей я крови, здесь, он видит меня и говорит со мной.

Только в церкви люди находят свои корни. Все люди находят, не только сироты. Я это поняла. Я это знаю.

Вот главное, о чем мне Вам захотелось рассказать. Не знаю, почему это. И почему Вам. Но мне кажется, это не плохо, а все недурные мысли, или идеи, которые рождаются в наших головах, нужно проговаривать другим. Они для того и рождаются.

К тому же, думаю грешным делом, вдруг Вам моя история пригодится. Моя эмоция.

Всегда с радостью читаю Ваши рассказы и Ваши публикации в социальных сетях и на разных сайтах. Мне нравятся Ваши мысли. Спасибо Вам, храни Вас Бог. Если будете в наших краях – заходите в гости. Мой адрес на конверте. Уж простите, что я по старинке письмо Вам отправила, но, мне кажется, это забавно и как-то в Вашем духе, в духе писателя-романтика.

Если ко мне не придете, то зайдите хотя бы в наш храм, только обязательно зайдите, храм Сергея Радонежского. У нас очень хороший батюшка. И есть чудотворные иконы. Особенно сильная – икона Симеона Верхотурского. Недавно возле нее мой знакомый Вадик излечился. Он наркоманил долго, а как-то в храм зашел и почему-то ко мне сразу обратился. «Что мне делать? Помогите!» Я посоветовала ему молиться Симеону, дала ему молитву. Он долго ходил. И молился. И так – за мной ухаживал. А недавно говорит: «Все, отрезало, не тянет больше к наркотикам». Чудо, видите, какое! Я, правда, боюсь, как бы Вадька опять не сорвался, потому что я отказалась быть его женой. Я вообще замуж не тороплюсь. Не мечтаю как-то об этом. Вот отца найти мечтаю. Чтобы войны не было – мечтаю. Чтобы баба Шура, что стоит у нас на паперти, от своей болезни излечилась – мечтаю. Мечтаю об этом, у Бога прошу этого. Молюсь.

За Вас тоже молюсь.

Спаси Бог.

Катя.

Пять минут

Строчки как всегда начали рождаться не вовремя. На допросе.

«Обшарпанный и неуклюжий

Весь город кажется утопией…»

Почему вдруг? Откуда взялось? Может, потому что пока следователь не задернул шторы, поэт успел разглядеть в широком подгнивающем окне кривые линии Лубянской площади? И вспомнил тут же – как еще минут пятнадцать назад, проходя Китай-город, обратил внимание на облезлые, полинявшие дома. И вот теперь в тесном кабинете, уже до боли знакомом, всё с теми же красными стенами и прежними зелеными шторами, в кабинете, где была совершена не одна сделка с совестью и судьбой, у поэта начало рождаться стихотворение.

Он сначала не слышал следователя, да тот вроде бы и ничего не говорил – этот плотный и потный, лысый, чернобровый, как нечистый какой откуда-то из гоголевской эпохи, только без усов и даже без противной бородки, а гладковыбритый; впрочем, черти в нашу эпоху все чаще попадаются с человеческими лицами… Это лицо молчало, уставившись куда-то в бумаги. Для мыслей допрашиваемого был полный простор, и слова на этом просторе разгонялись, раскручивались, сталкивались друг с другом, вытягивались в струнку, строились в ряд, ломались, сверлили голову сочинителю…

«Весь город кажется утопией, утопией, утопией… обшарпанный, неуклюжий, неуклюжий… лужи. Весь город кажется утопией, когда задумчивые лужи. Но почему задумчивые? Да какая разница? Пришло же откуда-то. Когда задумчивые лужи… Теперь зарифмовать утопию…»

«Утопия, это еще какая утопия», – думал поэт. Он вспомнил, что когда-то к нему уже приходили стихи во время допроса, и ему так же как сейчас абсолютно не было дела до того, чего от него хотят, он даже и не понимал человека, сидящего напротив. И это тогда он оступился на лестнице человеческого достоинства, подписал свои показания, которые никогда не давал. Но стих родился какой! Такой один на тысячу лет рождается. Ради него не жалко пожертвовать жизнями друзей. В конце концов, доказал же еще один писатель, вовремя из России бежавший, что «Стихи и звезды остаются, а остальное все равно». «Стихи остаются! Останутся ли они после меня?» – продолжал разговаривать с самим собой поэт, отвлекшись от складывания рифм. – Вот, возможно, то, что рождается сейчас, и останется? Вместе со звездой – с музыкой! Главное, чтобы до ночи не задержали. А то есть привычка у этих душегубов до ночи держать, а ночью хромому идти не всласть».

– Как Ваш протез? – заговорил внезапно следователь.

Поэт не удивился такому совпадению мыслей двух сидящих в одной комнате людей – так всегда бывает. Мысли называются словами, а слова, они требуют веса и пространства. И если много мыслей – слова начинают друга на друга наталкиваться, и тогда тот же следователь может не только спросить о том, о чем думает его осведомитель, но и помочь ему в написании зарождающегося стихотворения.

– Как протез-то, не жмет? – спросил еще раз чернобровый.

– Не жмет, – пробубнил поэт, сам того не замечая – он продолжал усиленно думать стихотворение.

«Вот если есть город и есть лужи, значит, образно было бы, если б город в лужах отразился. Да, да, нарисовался бы образ, картинка. Но отразится в луже – это же, Господи, прости! В тысячах стихотворений по всему свету дома отражаются в лужах. А что у нас там с рифмой? Обшарпанный и неуклюжий весь город кажется утопией. Утопией. Утопией, какое красивое, но неудобное слово. Утопией, копией… Копией! Да, хорошо. А если так – лужи не отражают, а снимают копии? Да, хорошо, теперь сформулировать изящно…»

Следователь закурил.

– Вы что-то сегодня плохо выглядите?

– Что? – машинально спросил поэт и только потом начал вспоминать, как звучал вопрос. Пока вспоминал, потерял нить стихотворения. «Перебил, перебил, ну вот что ему надо? Зачем я здесь?»

– Плохо? А как выглядеть инвалиду, старому замученному человеку?

– Кто же вас замучил? – удивился следователь.

– Да вы и замучили! Что вам опять надо? Я уже давно не помогаю вам. Вы это знаете.

– Да я вас просто поговорить позвал! О том о сем. О здоровье вашем вот, не нуждаетесь ли в чем? Страна, она ведь героев не забывает. Мы все помним, как вы спасали родной театр от бомбежек и как вы потеряли ногу. Ваш подвиг – пример для многих…

– Господи, какой подвиг? Вы с ума сошли? Зачем столько слов, я не понимаю. Десять лет меня никто не трогал, я спокойно жил, переводил, и вот вы опять меня сверлите. Есть у вас совесть? А?

– Тихо, тихо, тихо, – на выдохе произнес следователь, – Это вы много говорите, да все не о том. А вот расскажите-ка мне лучше, в какую страну собрался бежать поэт Пастернак?

– Что за х… – поэт во время остановился.

Следователь словно иголкой от шприца вошел своими глазами в глаза допрашиваемого – и хотелось бы от них увернуться, да никак – их держат за поршень.

– Итак, куда бежит Пастернак? – повторил следователь.

– Если куда он и бежит, то только на небо. На встречу с Богом. Хотя вы меня не поймете, – а что еще мог ответить поэт? Как и любой хороший поэт про другого, гениального – он мог ответить только так.

– Опять ваши штучки, вот эти вот про бога, про религию. Сектой своей меня заговорить думаете? Не смешите меня, – и поэт заметил, что голос чекиста дрогнул, видимо, боится напрямую о Боге говорить, да и никто не собирался – говорить с такими людьми о религии, как сорокалетнему доказывать, что Дед Мороз настоящий.

Следователь нажал на кнопку под столом, на мгновение сердце поэта ушло в пятки: лет тридцать назад точно такая же мизансцена закончилась для него камерой с крысами. Но в этот раз всего лишь на деревянном, выкрашенном в цвет лагерных дверей, столе загорелась лампа. Не ярко, как обычно. А мягко, так светит домашний торшер. Стена пошла пятнами, будто подхватила краснуху, на мозолистый пол упали тени.

«Мозоли на полу, обшарпанный пол… Господи, стихи, стихи же пошли! – вспомнил поэт, – Что там, что там? Обшарпанный и неуклюжий, город, утопия, да, весь город кажется утопией, а теперь что-то с копиями было и – лужами. Но с лужами это так избито, но сейчас бы и лужи помогли, чтобы потом не забыть, хоть один бы четвертак. Копии луж? В лужах копии. Господи, конечно! И лужи задумчивые. Они всегда глубокие, глаза из преисподней. Из утопии… Следак вроде бы отвлекся на бумаги, хоть бы не заговорил».

Поэта бросило в пот, в минуты рождения стихотворения от человека остается только вода. И не дай Бог, кому-то ее высушить, пропадет и стихотворение и сам поэт.

– «В них все полно животворящей, воскресительной силы, которая воистину творит чудеса», – начал читать с какого-то желтого листка следователь знакомые слова. – «Это – совершенно новое откровение…»

«Откуда он такой взялся, ирод?» – спросил поэт лампу на столе, та отозвалась лишь душесжимающим гудением. Стихи опять куда-то провалились. Вместе с даром речи.

– Это вы о чем пишете гражданину Пастернаку, позвольте узнать? О религии, как я понимаю? То есть, вы не отрицаете, что Пастернак ведет религиозную пропаганду и создает новую секту, как Толстой? Я правильно записал?

«Вот ублюдок. Зачем он только спрашивает? Все равно напишет, как нужно. Ну, как же, зачем спрашивает? Забыл совсем – красные стены все пишут. Вот кто поэт-то настоящий – стены эти. Они знают все о жизни и смерти. Как Пастернак».

– Это о стихах я говорил. О стихах Пастернака. В этом письме, товарищ… как вас там, все ясно написано. Не опускайтесь до тридцатых годов, не дергайте фразы из контекста.

– Какого же контекста!? – кажется, сыщик искренне не принял обвинение. – Из контекста как раз ясно видно, что господин Пастернак создает новое религиозное учение, которое может нанести урон советской идеологии. Вы со мной согласны, правильно я понимаю, гражданин поэт?

– Идеология Пастернака, – это идеология Христа. Но Христа вы уже миллион раз распяли. Теперь вот до Пастернака добрались. Но я вам скажу правду, – и поэт прибавил в голосе, да так, что зеленая толстая штора колыхнулась, – Так вот, убежден я, и помяните мои слова, у Пастернака с Христом много общего, они оба ударили по смерти. Пастернак ударил своими стихами, его творчество, оно, если хотите, поперек горла у нее встало. Столько в нем воскресительной силы!

– Да, да, да, вот где-то я даже выделил. Сейчас, – и черные брови стали ломаться и кривиться в домики в поисках нужной фразы на бумаге. – Ах, вот, ну конечно, вы же пишете гражданину Пастернаку: «Вы доросли сейчас до величайшей тайны – тайны воскресения… – до которой из людей еще не дорастал никто».

– Да, это мое письмо, даст Бог, и я когда-нибудь напишу что-то нечеловеческой силы.

– То есть, вы утверждаете, что Пастернак – не человек? Это все интересно. Похоже, что были применены практики воздействия на человеческую психику, так бывает, возможно, Пастернак применял даже гипноз.

Лампа загудела ещё сильнее, даже с вызовом, и почему-то свет от нее переместился на шторы, от чего в них образовалась жёлто-салатовая дыра.

Следователь встал со стула и медленно подошел к окну, закуривая сигарету, будто от этой световой дыры прикурил, отблагодарив ее дымом – ламповый зайчик отпрыгнул обратно на стену.

«Обшарпанный и неуклюжий, весь город кажется утопией, – продолжал вытягивать из себя поэт пропотевшие строчки. – Когда задумчивые лужи… снимают копии. Копии, копии, снимают с домов. Да, так уже хорошо. Но еще нужно добить, добить строчку. Снимают с домов копии. Нет. А если так – с больших домов снимают копии. Но что такое больших? При чем здесь размер домов! Господи, Господи, поговори со мной еще чуть-чуть, дай слово одно, а дальше само пойдет, я знаю. Ночью я додумаю, если отпустят. Ночью! Ну конечно! Ночных домов. Ох, как же получается-то теперь!»

Губы поэта задрожали, глаза сверкнули молнией, после которой должна раскатиться такая гроза, что вся Лубянка рухнет.

Может быть, только словам и под силу разрушить это чистилище, – успел подумать поэт, перед тем как мысленный волк простучал на печатной машинке:

Обшарпанный и неуклюжий,

Весь город кажется утопией,

Когда задумчивые лужи

С ночных домов снимают копии.

Спасибо, Господи! И поэт засмеялся ребенком, которого папа поднял на руки и закрутил, и защекотал.

А в это время следователь, нагнувшись к самому уху допрашиваемого, может быть, лишь затем, чтобы подсмотреть весь процесс рождения стиха, говорил о том, что он, поэт, подвергся гипнотическому влиянию господина Пастернака, который хочет из так называемых жертв войны и режима собрать секту, или даже террористическую организацию.

– Смеетесь? Смешно?! Смешно, смешно, – и вдруг следователь тоже рассмеялся во весь рот, как мальчишка, возможно, тот мальчишка на руках у папы мог смеяться также. – Вот только, конечно, вряд ли это все покажется смешным моему начальству и сами знаете, кому, – следователь кивнул в сторону окна. – Так что в ваших же интересах рассказать мне правду. А уж мы решим, смешно это или нет.

– Я не над этим смеялся. Ох, Боже, Боже, чем же для вас опасны поэты? Может лучше заняться ворами? – Когда-то поэт уже спрашивал чекистов об этом, но это еще до войны было, тогда они ему ответили, что воров в Советской России нет.

– Воров в Советской России нет. – Выпалил следователь и в этот раз.

«О, ну конечно, на другой ответ было рассчитывать глупо, – подумал поэт, – хорошо хоть они не отрицают, что в Советской России есть поэты. А то было бы совсем дико, никаких крайностей».

Следователь снова сел за стол и начал перебирать бумаги.

– Или вот еще вы пишете гражданину Пастернаку: «Но ведь ваше творчество – это чудотворство, и я твердо уверен, что оно реально воздействует на действительность». Это все ваши слова, не я же придумываю. Дальше вообще страшно читать, волосы, знаете ли, дыбом встают: «Вы, создавая такие стихи, что-то реально изменяете в природе, в жизни всего мира, совершенно объективно, и в самом веществе земли происходят какие-то очень важные изменения, приближающие вселенную к тому вечному празднику и торжеству, который уже предвосхищен вами в стихах ваших». Что вы на это скажете? Прямым текстом написано, что гражданин Пастернак не поэт, как все мы думали, а маг, чародей, колдун, да-да, колдун, Я уверен, он прибегает к оккультизму, и прочим этаким опасным для общества штучкам. И цель у него, как вы сами пишете, «приблизить вселенную к торжеству», то есть, я полагаю, к революции, к свержению строя, ведь я правильно полагаю? – следователь все говорил и говорил, колесо закрутилось, и теперь даже ветер не остановит его, – Ведь не о празднике коммунизма идет речь в вашем письме? Здесь совсем о другом. Это была ваша ошибка, что вы практически прямым текстом стали переписываться с господином Пастернаком. Но мне вас, знаете, искренне жаль, и я все понимаю, вы – слабый человек – попались на удочку этого рыбака человеческих душ…

– О, как вы хорошо сказали: «Рыбак человеческих душ». – Поэт не мог не отреагировать на столь тонкий образ, да и колесо нужно было остановить, а то уже стало подташнивать от скорости, – У вас филологическое образование?

– Вы зря ерничаете. В этом нет ничего филогогического, то есть филологического, – и чекист начертил ребром ладошки в воздухе волну. – Речь идет о создании тайного общества, в котором применяется гипноз, оккультизм, прочие сектантские чудеса; и теперь мы еще и до цели общества докопались – воскресить прежний мир, устроить праздник, так сказать, праздник революции… – сказав это, следователь осмотрел стены с таким видом, будто ждал от них оценки, оваций, или сразу орден. Однако стены всего лишь краснели. И молчали. Кажется, в эту минуту чекиста не слушал никто.

Поэт переключился на думание стихов сразу после вопроса об образовании. Он не то чтобы сделал это из принципа, чтобы выказать равнодушие, или еще что, нет, его вынесли из кабинета стихи. Когда в голове саднеют строчки, то тебе уже нет дела до реальности, ты уходишь в поэтический астрал, улетаешь в ту сферу, от которой до Бога остается лишь маленькая перегородка, и то настолько тонкая, что слышно, о чем Он говорит. В какой-то момент Он начинает говорить и с тобой, и вот тогда льются стихи:

«Когда переглянуться больше не с кем,

Когда ясны вещей причины.

Когда, когда…

Кабинет Лубянки – не лучшее место для стихов», – поэт пытался смягчить свои эмоции от ускользающего стихотворения иронией. Сейчас он точно понимал, что не расслышал голоса Бога – второе четверостишие идет вкривь и вкось. Но нужно его выпрямить, нужно настроить слух сейчас. «Господи, сделай так, чтобы я не мыслями, а физически вылетел отсюда. Вот я закрываю глаза, но летит лишь мое воображение. Вот снова закрыл, подхватите же меня, ангелы! Но перед глазами только старые картинки из прошлого. Картинки Москвы. Ночная столица моего стихотворения. Неуклюжая и обшарпанная, она уже сделала копии в лужах – отражения. Ночь – это всегда отражение. В темноте всегда отражается свет, иначе не было бы спасения. Как ночь отражается в лужах и витринах всеми фонарями улиц. Отражение в витринах, отражение улиц, – поэта снова охватила дрожь, и полился пот, еще чуть-чуть и сложится новый образ, и вот оно, знакомое чувство физического вытеснения поэта из реальности, словно кто-то шершавым железом проводит по не менее шершавой коже, и засасывает все тело и все сознание внутрь этого железа. Этого шерстяного металла, которого, конечно, никто не увидит: ни следователь, ни стены – никто. Металла, который, выдавив поэта обратно в этот мир, заберет у него кусочек жизни, потому что с каждым хорошим стихотворением поэт теряет дни, недели, месяцы. Жертвует ими ради слов, ради образов. Никто не знает, сколько унесут времени из жизни поэта вот эти улицы ночного города, что отражаются в витринах. Только бы сложить из них стих».

– Вы сегодня очень молчаливый, уважаемый. Уважаемый!? – прикрикнул чекист, «разбудив» поэта, вернув его в кабинет. – Расскажите-ка мне вот что тогда. Поступали ли вам угрозы от друзей или родственников тех предателей, которых вы когда-то сдали следствию?

«Такие вопросы обычно не задавали мне, – подумал поэт, – вероятно, я пропустил что-то важное, пока был в забытье».

– Я никого не сдавал, вы это прекрасно понимаете сами. И не надо называть меня уважаемый, будто бы вы постовой, а я пьянчужка, валяющийся в кустах жасмина у Кремля.

– Правильно, никто вам не угрожал. А знаете, почему? – следователь не сходил со своей линии, – Да потому что все, кого вы изобличили, понесли наказание справедливо, и все, я вас уверяю, раскаялись. Вы понимаете, дорогой мой, что, помогая следствию, вы помогаете людям каяться. Согласитесь, это большое и благородное дело, за которое вам, если вы верующий, зачтется.

«Эко, как хватанул, а он не такой дурак, как кажется, – поэт бросил заинтересованный взгляд на следователя, – кто он? Вероятно, правда, бывший гуманитарий, может, философ, или кто-то в этом роде. Его не зря натравили против меня. Похоже, они всерьез надеются получить от меня донос на Пастернака. Господи, сделай так, чтобы я скорее оказался на улице. Ууу, а на улице-то уже ночь. Как быстро летит время, когда сочиняется стих. Неужели я здесь так долго? А, и ладно, какое это имеет значение – в таких местах о времени никто не вспоминает».

– Вы же знаете, что советская власть всегда хорошо к вам относилась, – кагэбэшник продолжал окутывать паутиной поэта, вот только на этот раз его слова отдались в сердце того ударами березовой розги, потому что упреки за неблагодарность власти он слышал чаще, чем гимн Союза по утрам. – Вас как серба могли отправить на вашу родину, вас могли и на войну отправить, или даже посадить. Но мы гуманны и благосклонны, почему же вы, советский гражданин, гордость советской литературы, перестали отвечать нам взаимностью?

– Я не подпишу этого. Не утруждайтесь игрой в добродетеля. Переходите сразу в злого следователя. Давайте про то, что посадите меня, про то, что изгоните из страны, про то, что устроите травлю в прессе, про то, что лишите меня возможности переводить, и про то, что никогда мои стихи не увидят свет.

Говоря про стихи, поэт поймал коварную мысль: «А что, если они издадут мой сборник? Тогда у них будет больше права на мою подпись. Нет, нет, Господи, прости, я даже не должен так думать, да и никто никогда не издаст стихов о Боге в этой стране, от управления которой Его жестко отстранили.

Но стихи, стихи – они-то все равно есть. Мои стихи… Когда переглянуться не с кем, когда ясны вещей причины… В том-то и дело, что это мои стихи. А не Его. Ему и не с кем переглядываться, особенно сейчас, особенно в ночной советской Москве. Ему и незачем. Все, что Он может – это как раз делиться с поэтами словами, а с людьми обычными – ощущениями, благодатью, чувствами, запахами. Запахами… Может быть, запахи вытянут мои стихи? Ночная Москва полна запахов, вот сейчас город дышит жасмином. Жасмин – он сам поэзия, среди всех цветов-стихотворений он ближе всех к настоящей поэзии. И это Он, Он делится с нами запахом жасмина. А когда делиться больше не с кем?» Поэт вздрогнул, он увидел перед собой строчку, вылитую из стали, вставшую посреди его воображения. Когда делиться больше не с кем, запахом… Каким запахом – ночным? Тревожным!.. Когда делиться больше не с кем тревожным запахом жасмина… Так, так, так… опять пошли стихи, пошли… Теперь нужно вернуться к образу ночи. Что уже оставило заусеницы в моих набросках? Ночные улицы в витринах. И правда, хорошо выходит, улиц некие отрезки ночуют на витринах? Нет, ночевать на них нельзя, вот если ночевать в магазинах… а вот если так: а улиц некие отрезки ночуют в темных магазинах. А? А?»

Следователь, наблюдавший за поэтом, видел в эти минуты, как тот подпрыгивал на стуле, как мотал головой, как подолгу держал глаза закрытыми, а затем открывал их и брызгал светом, и этот свет тоже прыгал – по столу, по стенам, по шторам – и выбрасывался в окно. В это время поэт торопился запомнить, заквашенные в этом свете строчки, четверостишия.

«Когда делиться больше не с кем

Тревожным запахом жасмина,

А улиц некие отрезки

Ночуют в темных магазинах.

Вот если бы отпустили меня сейчас, я бы довел эти стихи до точки. Как бы не потерять их, как бы не заглушить эту речь из-за перегородки».

– Отпустите меня, я вам не помощник, – взмолился поэт. – Отпустите, мне нужно работать.

– А вас никто не держит, вот распишитесь и торопитесь домой, пока не совсем глубокая ночь. Вы еще успеете выспаться.

Следователь придвинул на ближний от поэта край стола листы бумаги. Но стоило тому только бросить на них взгляд, как первая же строчка выстрелила в голову: «Утверждая, что обладает экстрасенсорными способностями, гражданин Б. Л. Пастернак уверил членов созданного им тайного общества, что в скором времени совершится Революция (закодировано под «Воскрешение») и придет царствие небесное (вероятно, следует понимать, как приход к власти революционных банд)».

Поэту тут же стало ясно, что перед ним приговор не Пастернаку, а приговор ему самому. Пастернак, в этом нет сомнений, своими стихами обновил весь мир, заставил всех посмотреть на него по-новому и заставил, будто Христос, поверить в Воскрешение. Творчество его – это величайшее чудо, а «чудо есть Бог». Вот именно! Вот именно! Пастернаку стихи явно надиктовал только Он, и, предать Пастернака, значит то же самое, что предать Бога. Поэт понимал – ему предлагают стать Иудой. Но лучше не дописать своих стихов, лучше выбрать разговор с Ним без перегородки. Да вот только кто меня пустит туда? Этот следователь, похоже, не просто чекист, – осведомитель почувствовал как невидимые мошки и жуки начинают поедать его конечности.

– Я это не подпишу, – сказал и стряхнул с себя мелких людоедов. – Я никогда не говорил, что Пастернак экстрасенс и – кто он там еще в вашей стряпне?

– Ой, не надо, не надо врать, зачем вы врете? – интонации чекиста напомнили поэту речь плохих артистов, с которыми ему доводилось когда-то играть на сцене одного столичного театра. – Вот же, вы сами написали своей рукой, вот у меня и копия даже есть, вот пишете вы гражданину Пастернаку: «…для того, чтобы видеть вещи такими, каковы они есть на самом деле – надо обладать ясностью зрения, надо ясно видеть, то есть быть ясновидящим». Здесь вы, конечно, можете увильнуть, я понимаю, вы могли бы сказать, что эта этакая фигура речи, – и чекист снова ребром ладони изобразил в воздухе волну. – Но вот вы же сами в том же письме говорите четко и ясно: «Поэтому, я буду даже чисто лингвистически прав, если это качество ясновиденья объявлю Вашим основным качеством». Ну, как, а? И вы после этого не хотите подписаться под своими же словами? Интересный вы литератор получаетесь, если не отвечаете за свои слова. Наверное, об этом стоит сообщить вашему литературному начальству.

– Я говорил о качестве поэтическом… Ну, что вы из мухи делаете слона? Раздуваете то, что раздуть нельзя? Вы прочтите дальше-то, дальше-то ведь все написано, дальше понятно, что ясновидящий – это значит тот, кто видит; что все вот это: вот это окно, улицы, фонари, города, леса, степи – все это небо! Понимаете, не-бо. Что царствие небесное, оно не где-то там за облаками, а здесь, на земле: где лужи, где доски, где магазины, где трамваи. Вы понимаете меня? Да ничего вы не понимаете! – поэт снова закрыл глаза, стихи подступили к нему во время попытки хоть что-то объяснить чекисту.

И эти его стихи, или все-таки Его стихи, заговорили словами его, или Его Словами. То есть, теми же словами, которыми он говорил со следователем, или Кто это говорил со следователем? Или кто этот следователь? В этот миг озарения, которое обычные люди могли бы назвать симптомами шизофрении, поэт впервые в жизни решился сломать все барьеры между землей и небом и дерзким образом подслушать настоящие стихи. И они полились, и в этот раз никто на земле не смог бы их перебить.

«Когда от неба не прорваться,

Когда от полночи бывает

Шагов пятнадцать или двадцать

До первых утренних трамваев…»

– Послушайте, дорогой вы наш и уважаемый, почему вы думаете, что я ничего не понимаю? Почему? – следователь вскрикнул так, что из-под лампы вылетело облако пыли.

Поэт снова почувствовал себя на земле. Вернее, где-то глубже земли, там, где вновь стали окружать человекоеды. «Перебил стихи! Перебил настоящие стихи, – негодовал поэт. – Кто же ты, гражданин следователь?»

– Так вот, почему вы думаете, что я вас не понимаю? Я ознакомился с вашими письмами как школьник с букварем. Наизусть почти выучил. И в них явное расхождение с советской идеологией, в том, что проповедует гражданин Пастернак в своем творчестве и, как мы знаем, на своих тайных собраниях – это не что иное, как попытка создания новой, своей, идеологии. Видимо, на ней вы хотели строить новую страну, именно для этих целей разными способами Пастернаку и предлагал запад огромные деньги, и я это понимаю прекрасно. И гражданин Пастернак надеялся, видимо, стать ни много ни мало лидером революции, ее глашатаем, заводилой, если по-пацански, – следователь зачем-то смачно щелкнул языком. – А иначе как еще прикажете трактовать ваши же, ваши слова: «И Вы являете нам то состояние мира, тот способ существования земли, который делает ее вечной, таинственной и абсолютной». Вот как их объяснить? Так что берите, подписывайте и уходите подобру-поздорову.

– Вы знаете, я вам попробую объяснить, – во время произнесения этих первых своих слов поэт, и правда, поверил в то, что ему удастся донести до чекиста истину. – Я в своем письме Борису Леонидовичу писал свои соображения о его стихах. О том, что они открывают нам. И только об этом. И мир, про который я говорил – это не мир после какой-то там революции. Боже упаси. Я говорил про состояние мира. Про состояние! Когда нет двух миров, а есть два способа существования одного и того же мира. Ну как вам объяснить? – поэт беспомощно заерзал на стуле. – Вот вы поймите: ад и рай – это не два противоположных места, а два противоположных состояния. А Пастернак как поэт, он дал нам то состояние земли, которое и делает ее вечной и абсолютной. Вот к чему была моя фраза, которую вы процитировали и неверно истолковали.

– Проще говоря, – подхватил беседу чекист, – по гражданину Пастернаку получается, что рай – он на земле, или ангелы, как вы сами же пишете «не там, а здесь, в толпе людей, и следы их отпечатываются на земле». Верно все?

Поэт знал прекрасно – в кабинете на Лубянке нельзя никогда говорить слово «Верно», оно может быть истолковано только так, как захотят органы. Поэтому он только промолчал, подумав лишь о том, как же красиво написал в письме: «и следы ангелов отпечатываются на земле». Не потерял свое слово еще, не потерял.

– Так что же вы, что же вы не подписываете?! – Всплеснул руками следователь. – Это же получается, вы не оговорите Бориса Леонидовича, а наоборот, услужите ему. Ведь с ваших-то слов, Пастернак говорит о том, что СССР смог построить рай на земле. Это же какой мудрый Борис Леонидович! Вот это голова! Да ему за такие слова нужно награду давать. А мы тут разводим, не пойми что, – поэт снова почувствовал себя на одной сцене с отвратительным партнером. – Но вы знаете, бывают и ошибки у нас. Так сказать, неправильно поняли мы вас. Простите. Вот, подпишите и идите. Я вам даже машину вызову, – и действительно, потная рука чекиста потянулась к телефону.

– Вы за дурака меня держите? – поэт знал, как парировать бездарному партнеру в этом поединке. – Я вам так скажу, я скорее подпишу, что эти стены синие, чем ту чушь, которую вы насочиняли про Пастернака на основе моих писем.

– Надо будет, вы и про стены подпишете!

– Это уже ниже плинтуса игра, – проговорился поэт.

– Я вас не понял, что вы хотите сказать? – насторожился следователь.

– Нет, ничего. Я опять задумался, простите.

«Нет, все-таки этот следователь – обычный глупый человек, – мысленно разочаровывался в собеседнике поэт. – А я уж уверился, что со мной прислали говорить хитроумного интеллектуала, а он: «Вы и про стены подпишете». Какая безвкусица! Здесь не помешал бы занавес, или бомба. Но театр от бомб спасал именно он, поэт, и это в поэтов попадают бомбы, а этот чекист, судя по всему, тогда еще ходил пешком под стол. Господи, прости его», – и тут он – снова забыв, где он и с кем он – перекрестился.

– Но, но, но! – замахал руками следователь и прыснул слюной. Поэт отчетливо заметил, как она приземлилась на железный плафон настольной лампы и зашипела, как гадюка, на которую резко наступили сапогом. – Еще этого тут не хватало! Вам что, церквей мало? Там и молитесь. А тут, тут не надо мне. Не церковь, – чекист поднялся со стула и зашагал к окну как протоирей к алтарю. – Значит, помочь гражданину Пастернаку встать на истинный путь вы не готовы? Я вас правильно понимаю? – спросил он, не глядя на поэта.

Тот молчал.

– Подойдите сюда, ко мне, – позвал его следователь.

Поэт хромая, глядя в пол, и даже не пытаясь понять смысла происходящего, выполнил приказ.

Следователь отдернул зеленую штору. За окном загорелась ночная Москва. Фонари плели сети из световых лучей, только что вымытый асфальт создавал иллюзию петлистой реки, в витринах отражались горящие окна домов и самой Лубянки. «Как же ночью все переплетается друг с другом, все становится единым», – начал размышлять поэт.

– Вон, видите «Детский мир»? – спросил следователь поэта. – Это прекрасное место днем, я там сыну покупаю медведей. А вот ночью стоит только зайти за него и все… Столько людей на том пятачке пропадает. И что самое интересное – пропадают те, кто выходит от нас. Мистика какая-то. Может, товарищ Пастернак знает, в чем дело? Он же медиум?

– Так вот вы его и спросите сами, – у поэта задрожали губы, он прекрасно понял, к чему ему следователь рассказал о пропажах за «Детским миром».

– Вам же тоже той дорогой ближе?…

Поэт не собирался отвечать. Он зачем-то прикидывал, сколько времени займет его путь от выхода из здания Лубянки до «Детского мира». Минут пять. Пять минут, которые могут стать для него последними. Пять минут, чтобы поставить точку на своем стихотворении.

«Стихи, мои стихи, что же там у меня рождалось? – пока шел обратно к стулу, мучительно пытался вспомнить, на каких строчках его оборвал следователь. Шагов пятнадцать, или двадцать до первых утренних трамваев. Да, это мои строчки. Больше ни секунды нельзя терять, не дать ему меня отвлечь, закончить во чтобы то ни стало. Иначе, что мне говорить Ему? Боже, дай мне слов. Последних слов».

Поэт увидел перед собой листки – следователь предложил ознакомиться и подписать. Это были показания против Пастернака. Читать их не имело никакого смысла. Но так можно было потянуть время, подумать над продолжением стихотворения. Но если и придут к нему строчки, то придут сквозь муки, поэт это уже знал наверняка – ему становилось дурно. Те самые мурашки, что обгладывали его ноги, теперь разбежались по всему телу и даже залезли в мозг, отчего голова гудела не хуже настольной лампы. Поэт чувствовал, как внутри черепной коробки жестокие мошки начали откусывать по извилине – как будто бы знали, что они ему больше не понадобятся.

«Ночь, ночь… Убьют меня этой ночью. Но смерть ничего не значит, конечно. А смерть ночью – это даже символично, многие поэты умирали ночью. Но немногие успевали написать последние стихи. И у меня стихи про ночь, как же, Господи, все у тебя продуманно! Слава тебе! А вот, о чем же я подумал только что? О смерти – она не значит ничего. И смерть не значит ничего. И правда не значит ничего. Конечно, если попасть в Рай. А если в Ад? То тогда я даже не замечу своего исчезновения. Что тут написано? Боже мой, нужно вернуться к стихам, а тут эти строчки. Так пишется смерть».

«…гражданин Б.Л. Пастернак использовал в своем творчестве и при личном общении запрещенные методы воздействия…».

«До первых утренних трамваев. И смерть не значит ничего. И ночь исчезнет за спиной. В пяти минутах от… Не то, мучение мое! Почему я здесь оказался? Опять выбор. Испытание. Не могу. Дайте мне дописать стих. И смерть не значит ничего. И пять минут до встречи с вечной… И камни Путь свой Млечный… Ох же, проклятье! Разрази меня гром, раздавите, звезды! Но что я сделал не так?»

Поэт почувствовал удушение, кто-то невидимый набросил на его шею петлю и потянул за собой в окно. В ночь. Там останется только упасть на белые камни Лубянской площади. И разбиться. «Умереть бы до падения. До окончательного падения не так страшно умирать, – умолял невидимую силу поэт. Но в это время кто-то начал рвать его волосы, или это мошкара проела кожу на голове. – Как же раскалывается голова! И ломит обглоданные кости. Адские муки? Чистилище? Или только так, проходя через чистилище, и появляется настоящая поэзия? Как же больно, Господи, писать! Не больно только этому уроду напротив. Что тут еще у них?»

И поэт выхватил зрением очередную строчку своих – не своих показаний:

«Вместе со своими единомышленниками гражданин Б. Л. Пастернак намеревался совершить в СССР революцию. Есть сведения, что расходы революции оплачивали западные спецслужбы».

«В этой ночи лучше не дойти до смерти и пяти минут. Но стихи, мои стихи… Почему не идут? Ведь были же, были! Надо отсюда выбираться. Господи, помоги мне. Что там у меня уже есть? Что надумалось? Повторить, не забыть. Обшарпанный и неуклюжий… кажется утопией, копии снимают лужи. Когда делиться больше не с кем… запахом жасмина, а улиц… отрезки ночуют в магазинах. Когда сквозь небо не прорваться, когда бывает шагов пятнадцать или двадцать до первых утренних трамваев… Не остановиться бы. Дальше. Дальше. Когда исчезновения своего я… в эту ночь я не замечу, и смерть не значит ничего… и смерть не значит… И пять минут до жизни вечной. Так, так, вот, что-то наклевывается. Что-то брезжит. Но почему так плохо мне? Господи, мне бы воды. Но не просить же, нет. Мне нужна таблетка. Нет, ничего мне уже не поможет. И что от таких мучений выпьешь? Опять, вот опять кто-то шершавым железом шкурит мое тело. Эти твари меня доедают.

Что тут, что тут написано?»

«Осознав, что Революцию в СССР устроить не представляется возможным, гражданин Б. Л. Пастернак стал готовиться к побегу из страны через ее западные границы, о чем мне сообщил лично».

«…И смерть не значит ничего. Исчезновенья своего. Ого. Ого. Какой-то детский лепет. И в стихах своих поэт становится ребенком? Ах, как сковало меня всего! Жжет и сдирает кожу. Дышать… Воздух… Глоток…»

«Полагаю прямой обязанностью органов изобличить гражданина Пастернака и не дать ему возможности бежать. По моему глубокому убеждению, гражданин Б. Л. Пастернак заслуживает немедленной расправы».

«Путь Млечный простерся до жизни вечной, где своего исчезновенья… опять, черт возьми, потерялся! Сбился! Выйти отсюда, дописать. Немедленно. Ломаюсь. Сидите прямо. Не показывать ему боли. Водой бы облиться. Или хотя бы глоток. Воздуха!»

Поэт почувствовал пронизывающую боль, такую, словно кто-то проткнул его чугунным шампуром, и в это же время надел ему на голову раскаленную диадему.

«Прямо сидеть. Оставьте последнюю каплю. Не трогайте больше мозг, людоеды».

– Подписывай! – услышал сквозь боль голос следователя.

«Стихи. Господи, молю, последние строчки».

– Подписывай!

«Над миром Путь простерся Млечный, в такую ночь до жизни вечной два шага или пять минут… Шаги… Нет! Боль. Боже, помоги мне!»

– Подписывай, сволочь! Я тебя кончу тут же сейчас. Инвалид ты хренов! Тварь! Урод! – лысый вспотел так, что пот закапал даже с его огромных бровей.

«Боль. Стихи. Черт. Бог. Ночь. Путь. Пять минут. Смерть. Пастернак. Бог. Вечность. Приговор. Стих…»

…

– Вы можете идти! Мы вызовем вас, когда понадобитесь! – проговорил следователь, быстро пряча показания в толстую папку.

…

«И правда, пахнет жасмином. Тревожный запах. И ночь такая же, какой виделась в моих стихах, – в глазах быстро идущего через Лубянскую площадь мужчины горели капли воды. – Такая же, да не такая, теперь без Бога. Между Богом и стихом выбор. Такой же выбор, как между человечностью и отказом от нее. Но стихи. Я выбрал их. А красивая сегодня ночь! Как в моих же строчках.

И камни хмуры и белы,

И звезды жгутся, как крапива,

От Бога прячась за углы,

Я пробираюсь торопливо.

И смерть не значит ничего…

С кем я дописываю эти стихи? Кто диктует мне их теперь? И смогу ли я спастись? Нет! Пастернак, мой милый Пастернак! Только его стихи от Бога, его поэзия – это Воскресение, Преображение. Прости меня, прости! Но в эту ночь мне самому нужно спасаться и спасать…

А если сейчас раздастся выстрел? Или они сначала меня затолкают в машину? Или меня напугали? Но мне не страшно.

И смерть не значит ничего… Нет, не так. Сколько же на небе звезд! Как же похожи они на мои стихи. Но куда идти по этому Млечному Пути? Господи, проводи меня…»

…

Окончательная редакция стихотворения «Ночь».

Обшарпанный и неуклюжий,

Весь город кажется утопией,

Когда задумчивые лужи

С ночных домов снимают копии.

Когда делиться больше не с кем

Тревожным запахом жасмина,

А улиц некие отрезки

Ночуют в темных магазинах.

Как дым, летящий из трубы,

Над миром Путь простерся Млечный…

В такую ночь до жизни вечной,

Быть может, пять минут ходьбы.

В повести использованы стихи и письма Николая Стефановича.

Часть вторая

Публицистика

Галина Яцкина: «О Боге я услышала в Сирии»

О жизни актрисы Галины Яцкиной можно снять кино. Детство, проведенное на больничной койке, потом учеба вдали от дома, бремя ранней славы, тяжелые расставания с близкими, и снова страшная болезнь после рождения сына. Она попадала под бомбежку в Афганистане, ей угрожала мафия, да чего только не было в судьбе знаменитой актрисы! Однако главный эпизод ее жизни – это приход к вере. И он тоже сопровождался таким драматизмом, что позавидовал бы любой режиссер. О своем невероятном пути к Богу Галина Яцкина рассказала нашему сайту.

– Галина Ивановна, я знаю, что Вы приняли Крещение уже в зрелом возрасте. А какое место в Вашей жизни до этого занимала религия, Православие? Вы же из простой советской семьи, учились в обычной советской школе …

– Да, у нас семья была не религиозная, хотя папа рассказывал, что когда был мальчиком, бегал в местную церковь и видел, как там пели на клиросе. Но это были лишь воспоминания детства. Потом все это стало жестоко преследоваться. Наша семья тоже с этим столкнулась. Мой дядя, закончив военную академию, решил жениться, но родители невесты поставили условие – венчаться. А мы жили тогда уже в Саратове, и понятно, что для него это было сложно и опасно. Но они все-таки обвенчались, правда, не в самом городе, а в каком-то отдаленном районном центре. Оказалось, что священник, который венчал их, работал на КГБ. Во всяком случае, дядю там сфотографировали, чего он не заметил, и вскоре его разжаловали, с него даже сняли погоны. После этого он перешел на гражданскую службу. Человек был очень талантливый, но его лишили всего. Мои родители были настолько напуганы этой историей, что побоялись даже крестить нас с сестрой.

– Когда читаешь о Вашем детстве в СМИ, то сердце замирает… Прикованная к кровати девочка-инвалид с диагнозом «туберкулёз правого голеностопного сустава». Надежды на выздоровление практически не было… Но Вы победили болезнь, мало того, стали актрисой. Откуда взялись силы и почему Вы выбрали именно актерское призвание?

– Драматическое дарование у меня появилось в детстве. Я думаю, что получилось так из-за того, что я страдала, из-за того, что мне пришлось многое пережить, еще будучи ребенком. Я тогда очень много думала, мечтала, придумывала разные истории. Потому что в замкнутом пространстве больницы нужен был выход. Ведь я практически жила там в изоляции, это почти как тюрьма, в тюрьмах у некоторых людей тоже развивается воображение, а у ребенка тем более… Тогда я и захотела быть актрисой.

После больницы я, конечно, понимала, что у меня одна нога тоньше другой, так что актрисой мне, видимо, никогда не стать. И даже в драмкружок я долго не решалась прийти. Но я настолько хотела быть здоровой! Окрепнуть, не чувствовать себя калекой. И я решила пойти в спортивную школу. Там сердобольная тренер разрешила мне тренироваться, и я даже получила спортивный разряд. Вот уже после этого я и решила записаться в драмкружок.

– После школы Вы приехали в Москву поступать в театральное училище имени Щукина. Как же в приемной комиссии не заметили, что у Вас одна нога тоньше другой?

– А я все время вставала в 3-ю позицию, прятала эту ногу. Как они не заметили – я до сих пор не понимаю. Но, видимо, я так читала, я помню – у меня тогда слезы градом текли. Поступила я с первого раза, на курсе со мной учились Михалков, Вертинская…

– Галина Ивановна, Вы начали сниматься в кино уже на 1-ом курсе, а на последнем сыграли Алю Ягодкину в культовом фильме «Женщины». Этот фильм сразу сделал Вас знаменитой. В Вашей героине многие женщины до сих пор узнают себя. А Вы были похожи на Алю?

– И да, и нет. Но я помню, как режиссер Паша Любимов мне тогда сказал: «Галя, послушай, не мудри, никаких образов мне не надо, мне нужно, чтобы ты сыграла саму себя, ту девочку, которая приехала из провинции поступать в Москву». Так что я ничего специально не играла. И поэтому, когда мне говорят: «Ой, Вы так Альку сыграли!» – я отвечаю, что это не моя заслуга, это заслуга моих родителей, они меня так воспитали, и, может быть, вот это строгое провинциальное воспитание и помогло мне. Я об этом обычно не говорю, но у меня ведь тогда не было любовников, и парня не было, я вообще не знала, что это такое. И вот эти чистота и непосредственность, которые всем так полюбились в фильме, были отражением моей жизни. Ведь не только за судьбу полюбили Алю зрители.

– Кстати, о судьбе Али. В одном из телевизионных интервью Вы сказали, что повторили все-таки судьбу своей героини…

– К сожалению, или не к сожалению – да. Мы разошлись с мужем, когда моему сыну (сын Василий Яцкин – режиссер, православный миссионер. – Прим. ред.) было всего 4 года. Отец Васи – режиссер Леонид Головня – был одаренным человеком, но вот как-то не сложилось. Хотя я, что называется, служила ему. Я считаю, что Господь прав, говоря, что жена должна служить мужу. Я тогда и «у мартена» – так я газовую плиту называю – стояла, и готовила, и принимала нужных людей, и ездила с ним на важные встречи, но брака все равно у нас не получилось. И я воспитывала Васю одна. И мне, как Ягодкиной, пришлось одной работать, – не у станка, конечно, – но иногда было очень нелегко. Я снималась, ездила с творческими встречами по городам и весям, в зной и мороз. Даже у лесорубов в неотапливаемых клубах концерты давали. Плюс я еще преподавала в театральном училище. Защитила кандидатскую…

– Я знаю, что еще Вы ездили учить студентов на «Афганфильм», причем как раз в это время там шли бои. Как Вы решились на это?

– Не скрою, тоже из-за денег ездила. Там платили чеками, я это называла «плата за страх». Эти чеки потом я меняла на рубли. Всего я 5 раз была в Афганистане. Я была первой советской гражданской женщиной, которая прилетела в эту страну во время войны. И, знаете, я нисколько не жалею, что ездила туда. Зато, когда я возвращалась в Москву и слышала за окном что-то такое, например, про собачку, я думала – мне бы ваши проблемы!

– Это правда, что Вы чуть не погибли там?

– Да, судьба не раз предупреждала меня, что пора остановиться. Как-то я вела занятие на «Афганфильме». Это был хороший, уютный зальчик, студенты сидели и слушали меня. Вдруг раздался мощный взрыв. Это взлетело на воздух соседнее здание Министерства транспорта, по-моему. Я сидела близко к стене – так меня со стулом взрывной волной на студентов выкинуло, хорошо, что стена не рухнула. А последний случай был в аэропорту: я шла из одной части аэропорта в другую на таможенный досмотр, немного оставалось дойти… Слышу – взрыв! И та часть аэропорта, куда я шла, просто была сметена. А я осталась опять жива. Я поняла, что мне, видимо, судьба сигналит, мол, пора остановиться, о сыне подумай!

– Судьба сигналила?

– Тогда я это так воспринимала, тогда я еще не задумывалась о Боге, я о Боге впервые услышала несколько лет спустя в Сирии.

– ?

– Да, в Сирии. И это не совсем обычный случай. Это не просто так было. Я не мистик, я человек реальный, но… В общем, мы приехали в Сирию с делегацией по приглашению посольства, привезли свои картины. И вот один сотрудник посольства пригласил нас поехать в те места, где в селениях старики еще говорят на древнем арамейском языке, на котором проповедовал Христос. В тот день была страшная жара, градусов 40, кондиционеров не было, из транспорта – только старенькая «Волга» с маленьким вентилятором, который не спасал. И все отказались ехать, а я сказала – поеду. И мы поехали. Это было от Дамаска где-то около 40-ка километров. По пустыне. По жаре. Но когда мы приехали, и я вышла из машины, я увидела пейзаж, как на картине Крамского «Христос в пустыне». Я ахнула, говорю: «Неужели Крамской бывал в этих местах?» Сопровождающий ответил: «Нет, но, видимо, ему это было дано свыше». Художник увидел все очень точно. И у меня было такое чувство, что вот прямо сейчас из пригорка выйдет Христос. Это было поразительно. Но это еще не все.

Потом меня повели в храм, очень-очень древний, намного древнее, чем наш Покрова-на-Нерли. Он был маленький, беленький. Не могу сказать, что там были старинные иконы, единственное, что запомнилось – под бронированным стеклом лежала черная-черная икона. Это была икона Божией Матери, тоже очень древняя. Стены там были настолько толстые, что туда не проникала жара. Я попросила сотрудника посольства оставить меня одну на несколько минут. Он ушел, сказал, что будет ждать в тени у машины. И вот я прислонилась к одной из стен, стою, никого нет… И вдруг я четко слышу голос (говорят, что это бывает): «В такие места тебя привел Господь, а стоишь некрещеная!» Я оглянулась – никого нет. Я подумала: Боже ты мой, ведь я в трезвом уме, в здравой памяти, что же это? И тогда я поняла, что это просто прозвучал голос свыше, потому что кто еще мне мог это сказать?

– А какой это был голос, он говорил по-русски?

– Да, на русском языке. Голос мужской, нормального тембра, но этого голоса я никогда раньше не слышала. И сказана была только вот эта фраза: «В такие места тебя привел Господь, а ты стоишь некрещеная!»

– Невероятно! А что было потом? Вы сразу решили креститься?

– Я приехала в Москву через неделю и сразу стала искать людей, которые ходят в храм, но их было очень мало и не все говорили об этом. Мне удалось найти одну женщину, которая дала мне Библию, дала Евангелие, я их первый раз держала в руках. И потом я решила креститься. Это оказалось нелегко – сильное искушение было, правда, тогда я этого не понимала.

Я договорилась с одним батюшкой, это было в храме за ВГИКом, взяла с собой сына, он сам сказал: «Мама, я хочу креститься вместе с тобой». Ему тогда 14 лет было… Мы сели в машину и поехали. Но храм мы так и не смогли найти, хотя до этого я туда дважды ездила на разговор с батюшкой, дорогу хорошо запомнила, а тут – найти не смогла. Это поразительно. Метель. Пурга. Дороги не видно. Тогда я решила – раз не могу найти этот храм, то поеду в любой другой. Как увижу купол и крест, так и остановлюсь. В районе Медведково нашла храм. Захожу, ко мне выходит батюшка и говорит: «Ну что? Что вас привело?» Я объясняю, что мы с сыном хотели покреститься. А он мне: «Ваш паспорт». Очень хорошо помню, что я побледнела. Я тогда еще была секретарем парторганизации Щукинского училища, а в это время как раз должна была защищать диссертацию. Я поняла, что у меня могут просто отнять все, работу-то в первую очередь. И я стою перед батюшкой, остолбенела, а он на меня смотрит, ехидно улыбается и говорит: «Ну что, и покреститься решила, и чтобы пупок не развязался?» Вот так резко. Я выскочила оттуда как ошпаренная, села в машину, облокотилась на руль. Какое-то время я не решалась завести машину, у меня дрожали ноги, руки – я же была не воцерковленная, не понимала, что за Христа можно и нужно пострадать, этих слов для меня еще не существовало. Это сейчас я все понимаю. А тогда я чуть было не отчаялась…

– Но Вы же все-таки приняли Крещение, когда и как это случилось?

– Да в тот же день и случилось! Я немного пришла в себя и поехала искать другой храм. Еду по этой пурге, по этому морозу… Приезжаю в другой храм. Это был храм на Рижской, как я туда попала – не понимаю, видимо, совсем заплутала уже. Я вхожу, там никого нет, пустой храм, и только справа стоит крышка от гроба. Я говорю сыну Васе: «Поедем отсюда, здесь покойник», – и вдруг слышу сзади голос: «Вы покойников не бойтесь, вы бойтесь живых». Я оборачиваюсь, а за моей спиной стоит батюшка: «Что вас привело?» Я говорю ему, что хотела бы покреститься, но знаю, что он будет у меня просить паспорт, а я паспорт не дам! Он выслушал меня и сказал: «А мне не нужен ваш паспорт, я крещу вас и так». И тут же женщине, стоявшей в сторонке, сказал: «Матушка, согрей водички». И так ласково это произнес, мне так сразу тепло и спокойно стало! Мы быстро с сыном переоделись, вышли к купели в рубашках белых, в руках – крестики, стоим счастливые! И батюшка нас покрестил. Мне было тогда уже около 40-ка.

– Не буду Вас спрашивать, изменилась ли Ваша жизнь после этого. Потому что после такого случая духовная жизнь не может оставаться прежней. Я задам другой вопрос: что-то изменилось бы в Вашей жизни, если бы вера пришла к Вам раньше?

– Наверное, я бы не допустила очень многих ошибок в жизни, ведь порой я растрачивала жизнь на ненужные дела, на ненужных людей, порой мне не хватало терпения. Я была очень горячая, характер был независимый, я считала, что в этой жизни все смогу сделать сама. Я тогда не знала, что опираться надо на Господа, без Его воли и волосинка не упадет с головы. И надо было просить и молить Господа со смирением, а я надеялась только на себя. Не надо было так.

– Сегодня Вы чувствуете себя счастливой?

– А что такое счастье? Счастье это, наверное, – покой. Думаю, что вера помогает мне обрести этот внутренний покой, равновесие, дает возможность научиться прощению, терпению, а главное – любви. К тому же, разве я могу назвать себя несчастливой, прожив такую жизнь? Хотя судьба у меня нелегкая, но все равно счастливая.

P.S. Сегодня Галина Яцкина режиссирует документальные фильмы, в основном, православной тематики и помогает сыну Василию в миссионерской работе. Их знаменитый кинолекторий «Под солнцем» успели оценить даже на Афоне. А еще у Галины Ивановны есть мечта – написать книгу о своей судьбе. Этой пережившей и повидавшей многое русской актрисе действительно есть, о чем рассказать миру…

12 февраля 2014 года, сайт Православие.Ru

«Слово его было растворено любовью»

Митрополита Питирима (Нечаева) вспоминает священник Николай Попов

Хотя за последние годы о митрополите Питириме (Нечаеве), этом выдающемся иерархе Церкви, председателе Издательского отдела Московской Патриархии, митрополите Волоколамском и Юрьевском, сказано немало, для многих он до сих пор остается загадкой: духовник, богослов, чиновник, депутат… – как в нем соединялись все эти ипостаси? Об удивительных и неизвестных деталях жизни митрополита мы говорим с одним из ближайших его сподвижников – отцом Николаем (Поповым).

– Отец Николай, расскажите, как вы познакомились с владыкой Питиримом? Какую роль он сыграл в вашей судьбе?

– Владыка был инспектором семинарии, принимал меня, когда я поступал туда в 1961 году. Помню, сидит комиссия, во главе – Питирим (у него борода такая большая была), спрашивает меня: «В армии служил?» Я отвечаю: «Нет» – а тогда допризывников в семинарию не брали. И кто-то из членов комиссии говорит: так как записывать будем? Питирим погладил бороду и отвечает: «Как есть, так и записывайте». Записали допризывником. Я, правда, только со второго раза поступил… А с владыкой потом трудился в Издательском отделе, и по его же ходатайству меня позже направили служить в Волоколамскую епархию. Там мы вместе 30 лет протрудились. Когда его не стало, что-то такое ушло из жизни моей. Потому что вся жизнь моя прошла с ним.

– О его служении в Волоколамском крае и хотелось бы вас расспросить. Владыка Питирим стал епископом Волоколамским в 1960-х годах, когда для Церкви «оттепель» уже закончилась. Что собой представляли приходы епархии?

– Храмы в епархии, конечно, в плачевном состоянии находились: сломанные кресты, осыпающиеся своды, стены. Но всё ему удавалось восстановить. Приводил в порядок, реставрировал, строил. Есть такое село Пески, там от храма почти ничего не осталось. Но владыка провел грандиозное строительство и реставрацию. Сторожку построил. Это место владыка очень любил посещать. Он никогда не ездил на курорты, на отдых. Отдыхать ездил в Пески, выбирал несколько дней – и туда. До деревни 3 километра по бездорожью, никого нет, спокойно. Он здесь мог всегда заниматься богомыслием, писать, думать.

Он вообще любил объезжать дальние приходы. Я его сопровождал всегда. У него «Победа» была, мы на ней и в дождь, и в снег, по грязи, по бездорожью. Если машина встала – идем пешком в резиновых сапогах. Особенно часто ездил, когда реставрация шла, – приедет, всё лично проверит.

– А как ему вообще разрешали строить? Он же, насколько я знаю, не только храмы восстанавливал, но и дома священникам строил, например. Как он добивался разрешения власти?

– Был такой период, когда на грани надо было быть священнослужителю, ходить по острию ножа. Не все так умели – владыка Питирим умел так. И я знаю, что когда к нему приезжали люди, а он подозревал или знал, что его могут прослушивать, он удалялся в другое помещение, где можно было спокойно поговорить. Он очень всё понимал и не шел поперек, не шел на конфликт с органами и властью. И у него с властью очень добрые отношения были.

– Его только за неконфликтность советские чиновники уважали?

– Его уважали за его личность, авторитетность. К тому же он мог так разговор построить, что человек власти становился его единомышленником. И многие шли ему навстречу. Не секрет, что он часто ездил на разные мероприятия вместе с представителями из Комитета по делам религии – им просто было интересно с ним общаться, хотя они коммунисты, у них вместо Бога партия. Владыке некоторые из них даже признавались: мол, мы все неверующие, пока в ЦК не вызовут.

– И за всё время никаких конфликтов с властью? Ведь он же имел огромное влияние на местное население. Это должно было не нравиться…

– Он был очень осторожен. Расскажу такой эпизод. В одном из колхозов был председатель, который любил всех напоить, а владыка не пил, и вот председатель один раз наливает – владыка как бы выпивает; потом опять наливает – владыка опять пьет. Я думаю: что такое? А потом гляжу: владыке один из его помощников чай постоянно меняет: якобы он остывает быстро. Оказалось, что водку владыка в чай выплескивал, а помощник периодически из чашки ее выливал и пустую снова приносил. Владыка делал вид, что запивает, а сам туда… (Смеется.) Или вот еще история. Владыка очень любил День победы. Устраивал праздники, службы у мемориалов погибшим. И хотя никого мы не приглашали, люди толпами шли на эти праздничные встречи. И вот нам в одном селе удалось соорудить мемориал небольшой, ангела поставили на этом памятнике и написали: «Воинам, погибшим от зла и тирании». Владыка Питирим, когда подходил, то клал на слова «от зла и тирании» цветок. Я его спрашиваю: «Владыка, а что ж вы цветком-то прикрываете?» – «А потому что тирания была от семнадцатого года». (Смеется.) До власти так и не дошло, о каком зле и тирании идет речь!

– Отец Николай, расскажите, а чем удивительно было его общение с прихожанами. Если верить воспоминаниям разных людей, то не только на праздники, но и на службы владыки собиралось много народу.

– Да, люди любили его и многие приходили. Хотя он считал, что не в количестве прихожан дело, а в «качестве». Очень доброжелательно относился к старшему поколению. Всегда остановится, поговорит. Богослов, а находил язык и с бабушкой. Он делал так, чтобы каждый человек, если это церковный человек, не оставался без внимания. Он старался его не упустить. Видел в нем отображение образа Божия. Вокруг него всегда собирались люди осознанного духовного состояния.

– К нему в епархию даже из Москвы приезжали. И очень знаменитые люди.

– У нас на Возмище мы дом построили, так там столовая в 50 метров была. Всегда приезжало много гостей. Бывали и Козловский, и Карпов, и Зыкина… Поскольку владыка был председатель Издательского отдела, то знал многих. Владыка пользовался очень большой популярностью у москвичей, представителей искусства как человек огромной духовной культуры, который всегда найдет нужное слово. Они все к нему хотели попасть – просто поговорить. Все рвались к нему. Я и о себе самом помню: когда поговоришь с ним о чем-нибудь наедине, на душе такие приятные ощущения остаются. Видно, слово его было растворено любовью, заботой.

– И ведь как раз представители культурной Москвы просили владыку стать народным депутатом СССР, чтобы он представлял их интересы. Эта общественная нагрузка не во вред шла его служению, не мешала заботе о митрополии?

– Это как раз помогало многое сделать для Волоколамска. В тот период наши храмы пришли в вид благообразный, все были покрашены, кресты воссияли. Ну и как депутат он многое делал. Это отдельная история.

– А как владыка Питирим относился к своим подчиненным, к настоятелям приходов? Был ли строг? Почему его многие считают своим учителем?

– Он продолжает нас учить и сейчас – отношению и к Церкви, и к ближним. Человек он был выдержанный, но случалось, что и срывался, случалось… Когда видел не совсем ревностное отношение к Церкви, недобросовестность, халатность в работе. Но дело в том, что требовать-то все требуют, а он требовал и сам исполнял всё это. Вот что самое главное. Он всегда был выше всех остальных. И, конечно, не только словом на нас влиял, а своим поведением, образом мышления, жизнью. У него же интересная жизнь.

Кстати, у него никогда не было кухарок, послушников. Его сестры ему помогали, за ним ухаживали. Он и к восстановлению храмов родных привлекал.

– Если говорить о жизни владыки Питирима, то он же был еще невероятно многогранен в творческом плане. И кино снимал, и фотографировал…

– (Улыбается.) У него была огромная коллекция фотоаппаратов и коллекция фотокарточек, пленок в Издательском отделе. Помню, Святейший Алексий I гостил часто у него. И просил показать ему летние фильмы, шутил: мол, холодно на улице, покажи лето хоть на экране! (Смеется.)

– Отец Николай, вы как-то сказали, что владыка Питирим стал для многих ориентиром и в том, чем должна заниматься Церковь помимо богослужения.

– Да, и некоторые эти направления сейчас даже закреплены. Если раньше, например, мы не имели права заниматься благотворительностью, то сейчас обязывают к этому. А владыка уже тогда этим занимался. Молодежное движение, социальное движение, воскресная школа… Владыка шел впереди времени. Был первопроходцем. А когда его освободили от должности председателя Издательского отдела, был создан Фонд владыки Питирима. Фонд организовывал разные мероприятия, и владыка всегда эти мероприятия поддерживал.

– Отец Николай, вы были рядом с владыкой, расскажите, как он переживал свой «уход» из издательства, критику патриарха.

– Было это, было. Ему, конечно, трудно было расстаться с издательством. Он для него невероятно много сделал. Вот хотя бы здание – это строение громадное! Никто такого не строил. А ведь надо было не только построить, но и выхлопотать такое административное здание в центре Москвы. А сколько выпущено Библий и молитвословов! Я помню времена, когда их от руки переписывали ночами. Но главное – это люди, которые при нем выросли, которых он воспитал… Я знаю, что владыка очень переживал, но сам он вида не подавал. Он учил всегда чести и достоинству, и поэтому, наверное, ему удалось пережить «уход» без всяких инсультов и прочего.

– Не было ли у владыки в последние годы натянутых отношений с покойным патриархом Алексием II? Что владыка сам говорил об этом?

– Они оба были Поместным Собором, избиравшим патриарха, выдвинуты кандидатами, оба – и Алексий, и Питирим – баллотировались. Может, и было что-то негативное, какая-то неприязнь между ними. Тем более что Патриарх действительно критиковал работу владыки в издательстве. Сам владыка никогда не говорил об отношениях с Патриархом. Но вот он служит на Пасху в 2003 году в храме Христа Спасителя (из-за болезни Патриарх Алексий II не смог служить), а через несколько месяцев попадает в больницу, где, как говорится, завершился его земной путь, – а перед этим патриарх ему позвонил: «Владыка, разрешите вас навестить?» И владыка говорил мне, что для него это было большим счастьем. Они встретились, помирились, попрощались – трогательное событие было.

– Отец Николай, а о чем мечтал владыка?

– (Без паузы) О Царстве Божием!

– А он верил, что Православная Русь возродится?

– (Задумывается) Верил. У него была такая уверенность!

4 ноября 2013 года, сайт Православие.Ru

Захар Прилепин: «Либералы знали, что в час икс мы обратимся к православию»

Захара Прилепина называют модным писателем, и это весьма необычно, потому что «модными» у нас считаются либерально мыслящие люди. Прилепин же один из главных противников российских либералов, да к тому же патриот и – что совсем шокирует прогрессивную общественность – православный. Как относится писатель к нападкам на Русскую Церковь, какое место отводит Православию в современной истории, почему катиться в тартарары для нашего человека – благо, и зачем надо было писать роман о Соловках, – об этом Захар Прилепин рассказал сайту «Православие.Ру».

– Захар, вас, по-моему, редко спрашивают о религии.

– Да, не очень часто. Но я недавно давал интервью по поводу старообрядцев.

– Я слышал, некоторые вас к ним причисляют.

– Нет, я к старообрядцам никакого отношения не имею (смеется).

– Захар, вы наверняка видите, что общество разделилось на два лагеря. Православных и либералов. Одни говорят, что на Православие идут гонения и объявлена информационная война, другие говорят…

– …что православные начинают их давить, да-да…

– Именно. Что вы думаете по этому поводу?

– Я в этой теме не специалист, но как человек верующий могу сказать вот что. Безусловно, для квазилиберального, «прогрессивного» в кавычках мышления Православие является одним из опасных факторов, находящихся в числе русского патернализма, доверия к государству, любви, условно говоря, к Достоевскому и Есенину, к почвеннической литературе. В числе российского национального патриотизма (равно – милитаризма), то есть того самого пресловутого «патриотического угара», который их всё время раздражает и пугает. В числе российского соборного чувства, которое они всячески высмеивают. И вот, Православие – оно как купол над всем этим, оно всё это объединяет, за всем этим смотрит и всё это охраняет. И серьезной части российских либералов всё это кажется враждебным на физиологическом уровне, потому что это противоречит их символу веры, их проповеди индивидуализма, их европейским ценностям, их пониманию гуманизма, их пониманию человечности и толерантности.

– Причем кажется враждебным не только нашим либералам, но и тем, которые в Европе…

– Потому что Русская Православная Церковь – последний форпост, который стоит на пути всех этих новейших гендерных тенденций, когда выясняется, что людей одного пола можно венчать, когда выясняется, что можно жить семьей из семи человек, где все мужчины и у них один маленький ребенок, которого они все одинаково и страстно любят. Православие – это то, что они не могут преодолеть, для них это вражеская территория. А для нас это оплот и пространство силы. Я вот только что был в Донецке, там едешь по блок-постам и везде слышишь те слова, которые здесь не произносят: «Ребята, с Богом!», «Храни вас Христос». Там всё стало насыщенно православным чувством. Конечно же, наша либеральная публика это чувствовала на уровне физиологии: мы даже не понимали, за что они так взъелись на Церковь, а они-то знали, что когда настанет час икс, Православие – это то, к чему мы обратимся первым делом. И многие бывшие анархисты наши, атеисты, кто угодно, вдруг сказали на этой войне: «Господи, благослови! Мы сейчас будем решать свои самые главные задачи, главные проблемы». Когда встал вопрос жизни и смерти, все сразу поняли: я русский – значит, я православный.

Вот я ехал к границе с ополченцами, которых вызволили из плена. Все советские мужики, такие старые советские работяги, как из советских фильмов. И мы с ними должны были сесть в автобус и поехать вдоль линии фронта, а они только что из этих ужасных пыточных подвалов вышли, и они перед тем, как сесть в машину, – все перекрестились. Я думаю, что до войны многие из них вообще не помнили про Бога, и вдруг у них включилось православное чувство, они по сути оказались православные русские люди.

– Захар, вы поддерживаете идею, что России без Православия никуда?

– Безусловно, Православие – суть ее. Мы последний оплот Православия в мире. Помните, как начинается «Слово о погибели земли Русской»? «О, светло светлая и украсно украшена земля Руськая! И многыми красотами удивлена еси: озеры многыми удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами крутыми, холми высокыми, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличьными, птицами бещислеными, городы великыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами – всего еси испольнена земля Руская, о прававерьная вера християньская!» Это же важнейшее произведение, начало нашей литературы, XIII век – и описание Русской земли венчает вера христианская. Обрамляет!

– Как вы думаете, стоит строить на православных идеях государственную идеологию?

– Ну, конечно. Это должна быть одна из центральных составляющих.

– Ваш образ идеального государства?

– Для меня это православная империя, «левого» толка – то есть обращенная к народу. Образ моего государства заключается в этих понятиях. Социально ориентированная, традиционалистская страна, являющаяся купелью для многих народов, веротерпимая, с центрообразующей православной верой.

– Захар, недавно вы написали роман «Обитель» – о Соловках в 20-е годы прошлого века, то есть о тех временах, когда там была тюрьма. Из предисловия читателю понятно, что эта тема вам близка с детства, потому что ваш любимый дед сидел на Соловках. Отсюда многие уверены, что главный герой книги Артем Горяинов списан вами с деда. Так ли это? Или Артем – собирательный герой?

– Давайте не будем так персонально рассматривать эту историю. С дедом там сложнее история. Воспринимать роман как документ не стоит, это, безусловно, художественная литература. Там перемешано реальное, бывшее и не бывавшее в очень сложных консистенциях. Если это распиливать – толку не будет, это сложнейшая физиология. Но книжка – она сама по себе реальность. То, как это описано, так это, в конечном итоге, и было. Поэтому дед в качестве персонажа мне не нужен для того, чтобы рассказать историю русского характера. Сверхзадача этой книги – попытка описать трех братьев Карамазовых плюс Смердяков в одном персонаже, а дед мой для этого совершенно не подходит, равно как и прадед, и прапрадед.

– Как раз с Достоевским многие уже сравнивают «Обитель». В том числе потому, что у вас получился довольно большой роман. Такие толстые книги мало кто пишет уже. Роман изначально таким большим задумывался? И почему вы своего навеянного Достоевским персонажа именно на Соловки отправили?

– Понимаете, можно четырех Карамазовых описать и в одном маленьком рассказе, миниатюре, как угодно. Он просто разросся сам по себе, этот роман. Он начинал расползаться, как вот чернильницу уронил, и пятно начинает разрастаться. Я начал писать, и эти персонажи, половина из которых действительно имела место быть или были документами, фразами в каких-то отчетах, они вдруг начинают требовать жизни и требовать того, чтобы у них какой-то голос появился. Это всё звучит напыщенно, но это всё чистая правда. Люди – они же были, они же никуда не делись, у них была своя история, своя трагедия. Они умерли, их убили, они были правы или неправы. Те, кого мы сегодня воспринимаем как палачей, – они тоже жертвы, у них была своя правда. Они совершали свои героические поступки. Среди людей, которые туда попадали в качестве чекистов, охранников, были персонажи с необычайной героической насыщенностью биографии. А мы всех воспринимаем: это вот прекрасные, хорошие, которые в тюрьме сидели, а это плохие, злые, жестокие. А на самом деле адвокаты, которые могут замолвить словечко за каждого, нужны для всех. Я пытался в качестве такого человека выступить.

– Что вы испытываете, когда приезжаете на Соловки?

– Ну, никаких противоречивых чувств нет. Приезжаю туда со смиренным чувством и не пытаюсь каким-то образом переосмыслить это чувство. Хотя я читал, например, письма Флоренского, он очень жестко оценивал Соловки, говорил, что оттуда ушел Святой Дух, это не место живой мысли. Может, на него тюрьма так влияла, может, еще что-то. Я прочитал Флоренского, но ничего этого там не почувствовал. Наоборот, чувствовал ощущение благости. Здесь моя история, история моей страны, она 500 лет здесь проистекала. Хотя то, о чем пишет Флоренский, это, конечно, тоже понятно. Одно дело – Соловки эпохи митрополита Филиппа, того самого, времен Ивана Грозного; Соловки времен раскола, когда они восстали против реформ Патриарха Никона, это десятилетнее стояние монастыря – героическая история. А потом он как будто ушел под воду, как храм на озере Светлояр. Туда люди ехали, но открытий духа религиозного там не было. Они все произошли уже тогда, начиная с монахов, его основавших, и до XVII века, когда стрельцы забили восставших монахов камнями и даже не стали их хоронить: они там лежали во дворе монастыря, мертвые… Но всё это не отменяет гения этого места. Просто надо знать: так было.

– А вас не раздражает, что на территории монастыря музей концлагеря?

– Это нормально. Мы ездили в монастырь с режиссером Александром Велединским, у него отец был юнгой, из тех, которые там учились в школе юнг; они оттуда прямо пошли на Великую Отечественную войну, молодые пацаны 14–15 лет… Мы ходили-ходили, увидели фотографию, и он вдруг говорит: «Мой отец!» И слезу смахнул. Он увидел своего отца в сорок втором году, отец стоит среди новобранцев. Это есть история России. Монастырь, никонианство, лагеря, юнги, Отечественная война. И нельзя ножницами выпиливать – вот тут у нас хорошее, вот тут плохое, вот здесь проклятые большевики, а здесь вот большевики сделали школу юнг и воспитали героев. Этого не разделишь уже, история – она цельная, это цельный организм. Рубить топором и говорить: буду только с этой ногой жить и с этой печенью, а вот это я выкину в мусорную яму, – но это невозможно же совершенно.

– Захар, вас знают как безупречного семьянина, у вас четверо детей. Как нужно воспитывать настоящего русского человека?

– В поле религии и в поле литературы. Вот эти два ландшафта, в которых детей стоит держать. Это не должно быть спорадическим, это не так что: «Дети, сегодня мы в церковь пошли, а завтра мы читаем Пушкина». Это должно быть построено на непрестанном семейном примере. Обращением к религиозности и литературе, равно как к истории, должна быть вся жизнь пронизана, вся она должна быть этим насыщена. Только таким образом, через пример родителей дети могут это воспринять. Вот папа с мамой зашли в церковь, вот у них полочка религиозной литературы, дети все читают молитву, папа всё время с книгой, библиотека в каждой комнате. Мы при детях за столом всё время ведем разговоры о том, что происходит… Только вот это. А не по методу: «Вот, сын, тебе исполнилось 14 лет. Иди ко мне, я тебе сейчас всё расскажу за 15 минут: будь мужиком, Христос – наш Бог и трам-пам-пам». Вот это всё ерунда. Ничего не подействует. Только ежесекундная жизнь родителей является лучшим образцом и единственной возможностью для воспитания детей. Единственной, другой нет никакой.

– На каких книгах вы воспитываете детей?

– В русской классике есть ответы на все вопросы. В «Капитанской дочке», «Тарасе Бульбе», «Войне и мире». Стихи Есенина, стихи Гумилева. Там всё, что только возможно придумать, – всё есть. Вот мы думаем сейчас, как к Украине относиться: может быть, там 14 правд разных, а может быть, 36 этих правд? Но представьте на секунду Пушкина, или Лермонтова, или Гоголя в этой ситуации. Да они бы ужаснулись даже от того, что мы усомнились даже на секунду, где есть правда. Они бы сказали: «Это абсурд! Вы с ума сошли?» Даже Лев Николаевич Толстой, он, конечно, сказал бы: «Ребята, нужен мир везде, давайте остановим войну». И наши либералы бы сказали: «Спасибо, Лев Николаевич, тебе, ты такой хороший!» А он бы еще сказал: «Но украинцы тоже должны остановить войну. Давайте мы все отведем войска, а украинцы сами пусть решат, где они хотят жить». Толстой жаждал бы идеального мира, которого нет. А Гумилев, Пушкин и Лермонтов оседлали бы коня и поехали разбираться: что, мол, малоросский брат наш чего-то немножко не понимает, что происходит вообще? Константин Леонтьев, Василий Розанов, Ильин – вы можете представить их рефлексии по этому поводу?

– И последний вопрос, он, наверное, вберет в себя и про гонения на Церковь, и на русских и всю нашу историю. Как вы думаете, куда мы все движемся? Многие говорят, что всё катится в тартарары…

– Нормальное состояние русского человека и русской истории – катиться в тартарары. Мы всегда ровно катимся в тартарары. Древняя Русь, феодальная раздробленность, Смута, восемнадцатый век, девятнадцатый век, революция, Брежнев, Хрущев… Мы катимся, и катимся, и катимся. Это состояние для нас идеальное. Когда русский человек не катится в тартарары, тогда ему точно приходит конец. Когда он начинает аморфно растекаться в своем бытии – значит всё уже, нет русского человека. А как только он покатился, ну слава тебе, Господи, все мы на своей тарантайке поскакали. Я в этом никаких проблем не вижу. Я думаю, что как раз любые вызовы, которые направлены на наше население, они как раз характерны для нашего нормального жизнеобеспечения.

14 октября 2014 года, сайт Православие.Ru

Настоятель осени

Разговор с большеболдинским батюшкой

Большое Болдино – столица осени. Здесь самое красивое перерождение природы. Неслучайно именно болдинской осенью расцвел гений Пушкина. А еще в этом благословенном месте есть храм. Тоже красивый и вдохновляющий. Как и местная осень. Этот храм, который многие называют «пушкинским», построен в честь Успения Божьей Матери. О том, как связан он с поэтом и какова сегодняшняя жизнь прихода, корреспондент портала Православие. Ru беседует с настоятелем храма иереем Евгением Качкиным.

– Отец Евгений, как давно вы служите в Болдине?

– Для меня будущий год юбилейный. На Рождество Христово исполняется десять лет моего служения в этом храме. Я приехал сюда из города Балахна Нижегородской области. Дело в том, что местного священника перевели на служение в Нижний Новгород, а сюда отправляли служить командировочных священников. В числе прочих направили и меня. Так что в первый раз я приехал сюда в командировку. А когда отслужил месяц, поступило ходатайство жителей о том, чтобы меня здесь оставили.

– Вы согласились сразу, без колебаний?

– Конечно, сразу согласился. Место тут такое тихое, благодатное.

– Да, это сильно чувствуется. Как вы думаете, что создает здесь эту благодать?

– Вы знаете, здесь, в Болдино, невольно вспоминаются те строки Священного Писания, в которых говорится, что Господь являет Себя не в бурных проявлениях природы, а в тихом, спокойном дыхании ветра. Это место само по себе отличается тихостью, размеренностью, и это (по крайней мере, для меня) создает то благодатное настроение, благодаря которому хочется здесь пребывать как можно дольше.

– Батюшка, расскажите об Успенском храме и его связи с Пушкиным.

– Храм был построен на средства Льва Александровича Пушкина, деда поэта. Он радел о скорейшем возведении каменного храма в Болдино, поскольку бывшая здесь до этого деревянная Успенская церковь сгорела в 1787 году. Однако сам Лев Александрович не дожил до завершения строительства, достраивала храм бабушка Пушкина. Самое интересное то, что здесь, казалось бы, в такой глубокой провинции, храм строился по проекту столичного архитектора, сюда везли на подводах белый камень, стройматериалы. В храме не смогли освятить сразу центральный придел, поскольку после смерти деда средств было не так много, и строительство шло медленнее. Сначала был освящен лишь Архангельский придел храма, а спустя восемь лет (как раз в год рождения Александра Сергеевича) освятили и главный придел в честь Успения Царицы Небесной. Документы и воспоминания говорят нам о процветании храма. В советское время этот храм, как и многие святыни в нашей стране, был разорен. Полностью была разрушена колокольная и трапезная. Верх Успенского храма был разобран, оставался лишь алтарь центрального придела и нижняя часть храма. В разные годы здесь находились столовая, электрическая подстанция, библиотека. И только в конце 90-х, к празднованию двухсотлетия со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина, храм был восстановлен. Что самое интересное, тогда точно также не успели восстановить центральный придел Успения Божией Матери, и службы проходили в Архангельском приделе. То есть спустя 200 лет история повторяется.

– Получается, что дед Пушкина построил этот храм, а благодаря самому поэту он был восстановлен?

– Конечно. Любой болдинец с чувством благодарности скажет о том, что если бы не Пушкин, то этот храм долго бы ждал своей реставрации, своего восстановления. Потому что подобных глухих деревень немало. Хотя здесь и районный центр, но восстановить храм в том величии и состоянии, в котором он сейчас находится, не удалось бы. Если бы не Александр Сергеевич.

– Удалось ли создать приход? Ведь в музей-усадьбу Пушкина приезжает много туристов, а местных жителей не так много…

– Если десять лет назад на службах было около двадцати человек, то сейчас в воскресные и праздничные дни порядка восьмидесяти и более человек приходят на богослужение. И что самое главное, если десять лет назад дети здесь вообще не причащались, то сейчас мы причащаем по тридцать, сорок, а то и по восемьдесят ребятишек за одну Божественную литургию. Все они местные. Многие приезжают к нам из соседних деревень. И крестим. Не знаю почему, но многим нравится крестить детей в нашем храме. И крестятся, и венчаются здесь (улыбается).

– Это неудивительно. Атмосфера в Болдино и в храме действительно необыкновенная, благодатная. И все это чувствуют, думаю.

– Значит, не зря Александр Сергеевич Пушкин в письме к своему другу говорит: «Я в Болдино писал, как давно уже не писал».

– Хотя, наверняка, есть люди, которые скажут: причем тут храм? В храме человек рождается, приобретает мудрость, совершает свое общение с Богом

– Как причем? Храм для любого православного верующего – это сердце населенного пункта. Потому что именно в храме рождается человек, в храме человек приобретает какую-то житейскую мудрость, совершает свое общение с Богом. И именно из храма человека провожают в последний путь. Поэтому любой храм – это сердце того места, той земли, на которой он стоит. Но вокруг этого сердца есть артерии, по которым тоже течет жизнь. И Болдино, с его храмом, с его миролюбием, человеколюбием и размеренностью, как раз и рождает ту атмосферу, благодаря которой Александр Сергеевич мог создавать свои великие произведения.

– Осень 1830 года Пушкин был вынужден провести в Болдино из-за холерного карантина в Петербурге. Позже этот период творчества поэта получил название «болдинская осень». Известно ли что-нибудь о том, как часто в это время Пушкин посещал болдинский храм?

Болдинский храм единственный, имеющий такое непосредственное отношение к поэту, не считая, конечно, Святогорского монастыря.

– Об этом мы можем судить по письмам Пушкина. Пушкин пишет: «По приезде моем пожелали отслужить благодарственный молебен Господу Богу и панихиду по моим почившим сородичам». Но, конечно, не только осенью 1830-го года Пушкин бывал в храме. Приходил поэт в храм во все свои приезды в Болдино. Нельзя не отметить, что здесь, как и в любом храме, молились и молятся о создателях храма, в том числе и об Александре Сергеевиче Пушкине. Потому что болдинский храм единственный, имеющий такое непосредственное отношение к поэту, не считая, конечно, Святогорского монастыря. Еще известно, что Пушкин говорил проповедь здесь, в нашем Успенском храме.

– Проповедь?

– Да. Он сам назвал свою речь «проповедью». Он говорил: «Холера вам, братцы, ниспослана Господом Богом за ваше пьянство и нерадение, а если вы не будите платить оброк, то я прикажу всех вас выпороть!» (Отец Евгений смеется). Вот такая шутливая, казалось бы, проповедь, но в ней Пушкин своими словами напоминает местным жителям, что все-таки надо придерживаться правильных жизненных устоев, чтобы не постигали нас различного рода болезни и наказания от Господа Бога. Самое интересное, что местные жители помнят эту «проповедь» до сих пор. Несмотря на то, что наши районы в XX веке считались красными, коммунистическими, атеистически направленными, тем не менее вера здесь сохранилась, жива.

– Батюшка, а как сейчас живет приход?

– Слава Богу, грех жаловаться. Может, и похвалиться особо нечем, но и жаловаться не стоит. Есть у нас благодарные прихожане, они очень радеют и переживают за свой храм. Безусловно, храм нуждается в поддержке, в помощи. Хочется выполнить ремонтные работы, потому что на сегодняшний день фасад храма не радует своим внешним видом. Архитектура красивая, но внешний вид нужно поддерживать. На такие глобальные вещи не хватает материальных средств. Требуются храму и административные помещения, чтобы было, где разместить и воскресную школу (она уже десять лет существует), и библиотеку, и лекторий. Сейчас все это приходится проводить стенах храма.

– Я слышал, что в Болдино есть почитаемая икона Божией Матери. И от нее происходят чудеса и исцеления. Расскажите об этом.

– Говоря о благодатной помощи Божьей, нельзя не отметить икону, почитаемую здесь как чудотворную. Это икона Божией Матери «Нечаянная радость». Мы каждую неделю служим молебен с акафистом перед этой иконой. Что касается чудес, расскажу то, что запомнилось. Одна наша прихожанка рассказала такой случай. Ее невестке поставили диагноз «рак груди» и должны были оперировать ее. В день, когда должна была быть совершена ампутация, врач, придя непосредственно в операционную, буквально снял ее с операционного стола. Он сказал, что последние анализы показали, что опухоль не является злокачественной, ее можно вылечить без оперативного вмешательства. Все это совершилось после того, как близкие родственники стали усердно молиться Матери Божией, заказывали молебны, приходили на службу. Видимо, их молитва и вера помогли обойтись, что называется, без ножа. Это не единственный случай. Такие случаи бывали еще, люди излечивались. Чаще всего получают облегчение и исцеление при опухоли груди. Такова наша болдинская Святыня.

– Здесь, в Болдино, где были написаны «Евгений Онегин», «Маленькие трагедии», «Медный всадник», с особым чувством задумываешься о том, что несет миру художественное слово. Как вы считаете, изменилось ли в современном светском мире отношение к слову?

Главное, чтобы в будущем амбициозность и эгоизм людей не задавили отношение к родному слову.

– Знаете, я бы сказал, что изменилось не отношение к слову, а отношения между людьми. Мир, в котором мы живем – очень лукавый мир, очень неспокойный, и все это создает сам человек. Посмотрите на отношения между людьми – это же всеобщее озлобление, безразличие, эгоизм. И если дальше человек будет продолжать жить по законам эгоизма и самолюбия, то ничего хорошего не будет. А что касается слова, мне кажется, люди подспудно понимают, что необходимо сохранить именно ту чистоту и красоту русского языка, на котором творил поэт. Главное, чтобы в будущем амбициозность и эгоизм людей не задавили отношение к родному слову. Надо беречь и сохранять свой язык. Хотя я говорю, конечно, в первую очередь о церковнославянском языке. Нужно особенно подчеркивать и сохранять красоту богослужебного языка, потому что это та чистота и тот язык, который придает особую силу молитве. И если на современном русском языке мы ругаемся и все прочее, то славянский язык наполнен чистотой. И исполненные этой чистоты, именно на этом языке, люди разговаривают с Господом. Потому что, по определению святителя Филарета, молитва и есть разговор души с Богом.

– Батюшка, благодарим вас за беседу и ту благодатную атмосферу, которая царит в храме и за его оградой.

– Спаси Бог. Это работа всего нашего прихода. Меня как настоятеля радует наш сплоченный коллектив. Мы стараемся друг друга поддержать, если кто-то не успевает выполнить свое послушание, мы опять же поддерживаем друг дружку, помогаем. Вот такое мирное настроение, дружелюбность, которая в Болдино всем присуща, наверное, и создает то тяготение людей к храму и к Слову Божиему, которое мы здесь видим.

28 октября 2014 года, сайт Православие.Ru

Алексей Петренко: «Я верю – и всё! Верю!»

Монолог у черноплодной рябины

Алексей Петренко – один из немногих наших актеров, чье имя народная молва давно и крепко связывает с Православием. Все знают: Петренко не просто ходит в церковь, а живет как христианин. Воцерковлен, трудолюбив, по-настоящему – что сегодня редкость – глубок, одинаково любим коллегами и зрителями, при этом в желтых скандалах не замечен, в СМИ появляется редко. От интервью актер действительно часто отказывается – и времени нет, и искренне не считает себя достойным широкого внимания.

Нас Алексей Васильевич принимает в подмосковном селе Никольское на небольшой, но уютной веранде в стороне от скромного двухэтажного домика. Перед нашим приездом Петренко собирал черноплодную рябину – наполненный с горкой таз с ягодами стоит тут же, на покрытом клеенкой столе. Хозяин предлагает угощаться и разливает по кружкам горячий зеленый чай. Рябина с чаем – его любимый десерт. За ягодным чаепитием мы и слушаем рассказы актера о его встречах с Православием, о том, какого было ходить в церковь при советской власти, о смысле церковнославянского языка и многом другом интересном и сокровенном.

Как по слову отца Иоанна (Крестьянкина) не ушел в монастырь

Был у меня такой период, когда я решил актерскую профессию оставить. Но потом у меня не хватило наглости овладевать еще какой-нибудь профессией – все-таки возраст. А выручил меня в этом случае Валерий Ивченко – замечательный, талантливый, прекраснейший актер, который работает в БДТ. Он тоже решил покончить с актерством и уйти в монастырь. А я тоже подумывал об этом. И вот он поехал в Псково-Печерский монастырь и попал к отцу Иоанну (Крестьянкину).

Батюшка его спрашивает: «Так, вам сколько лет?» Он говорит: «Мне скоро будет 60». «А что вы умеете? Вы в электрике что-нибудь соображаете?» – «Нет, не больно-то». – «Та-а-ак… А слесарное дело?» – «Нет», – отвечает Валера. – «Ну а ухаживать за скотиной, за коровами например, умеете? Когда-нибудь ухаживали?» – «Нет». – «Петь умеете, ноты знаете?» – «Петь умею, – говорит, – но нот не знаю. На слух». И батюшка ему говорит: «Вот скажите, пожалуйста, вы уже пожилой человек, и что же, вы придете иждивенцем к нам? У нас и так пожилых монахов много, а молодых мало. Кто будет трудиться? Кто всё будет делать? Что же вы, сядете им на шею? Занимайтесь своим делом! Только не делайте ничего скабрезного, противного Господу Богу. И это будет ваш настоящий вклад в эту жизнь».

Когда Валерий рассказал мне это, я стал перебирать в уме: что я умею? В электрике не понимаю. Слесарем работал давно. Копать умею, но не могу уже, тяжело. Дальше стал перебирать: это не могу, то не могу. Так кому я нужен в монастыре?!

Как мама отговорила идти в священники

Во времена моего детства было принято, что священники по большим праздникам объезжали на лошадях деревню и освящали дома. И им за это что-то давали. Они складывали это в воз и отправлялись дальше… Так получалось, что в такие дни я оставался дома один. Но мама перед уходом на работу мне говорила: «Алеша, придет батюшка, ты открой ему, прими его в доме, перекрестись, вместе с ним послушай молитву. Вот корзинка с продуктами – отблагодари его за то, что он приехал и освятил наш дом». Я это всё проделывал.

И вот однажды батюшка зашел, прочитал молитву, освятил дом. Потом начал со мной разговаривать, спрашивал, в каком я классе, как зовут. Я ответил. Он: «Хорошо, я буду молиться за тебя. А кем ты хочешь быть?» – «Я еще не знаю, хотел быть врачом, но сначала – военным». А он мне вдруг: «А ты не хочешь стать священником?» – «А как можно стать?» – спрашиваю. «Ну, нужно в школе выучиться, ходить в церковь, прислуживать, потом в семинарию поступишь, затем в академию, если захочешь. Вот как я». А он мне так понравился! Он такой красивый был: борода красивая, одежда красивая, говорил на церковнославянском, когда читал молитвы. В меня это всё вошло как-то так: я вдруг начал что-то понимать и чувствовать другое. И он уехал…

Ну, и я, когда заканчиваю 10-й класс, маме говорю: мол, так и так было когда-то, и я хочу в семинарию. И мама моя руками разводит: «Да ты что?!» А это же было советское время, все священники были не в чести, Церковь не в чести – всё это гонимо было. И она стала упрашивать: мол, ты же не знаешь ничего; а я-то, говорит, помню, как в 1933 году гоняли этих священников несчастных, а им есть нечего, их судили, убивали! Нет, нет, нет! И так она меня убедила. Я сдался и не стал поступать в семинарию. Пошел в артисты.

Об актерском деле и ролях, от которых пришлось отказаться

Когда-то в Древнем Риме, в Колизее, устраивались сражения. И там были аристократы римские. Они воспитывали своих молодых наследников таким образом: собирали их и собирали рабов. Напаивали рабов до свинского состояния и запускали в грязную жижу, и они, рабы, в этой жиже дрались, боролись, ползали… то есть в самом непотребном виде находились. И аристократы говорили молодым наследникам: «Смотрите, вы будете выглядеть так же, если будете злоупотреблять спиртными напитками». Так вот, актерское дело – это примерно то же самое, как эти рабы, которые напивались, валялись и были в непотребном виде. Мы, в общем, показываем всё через своих персонажей: как надо жить, каким должен быть человек, когда играем праведных и мудрых людей. Или – как не должен жить человек, как непотребно жить, когда играем отрицательные роли. Мы как рабы, такова профессия. Нельзя играть только положительные роли, это и неинтересно, потому что в самом тебе есть столько отрицательного, что ты можешь это использовать, чтобы сыграть и такие роли.

Мы являемся такой вот бумажкой лакмусовой для зрителя, поэтому приходится играть! Но не всегда. Вот у меня, например, не всегда хватает сил на это. Режиссер Элем Климов в фильме «Иди и смотри» приглашал меня сыграть полицая белорусского. А я помню, что на Украине, где я жил, это было самым позорным словом – «полицай». Это предатель. И я не согласился. Не хватило у меня духа.

А один раз болгарский спектакль у нас, в «Ленсовете», ставили. И мне предложили играть роль зоотехника, который в целях экономии должен отстрелять собак, стороживших стадо овец. И он приехал отстреливать этих собак, чтобы сэкономить. И я вот не смог этого зоотехника сыграть – отказался. Я говорю: не могу! Собак невинных, которые сторожат стадо от волков, выученные, такие прирученные, умелые, – их убивать ни за что ни про что?! Не буду! Так что бывают и такие случаи.

О том, где прятался от «стукачей»

Я же продукт советский, нас же запугали всех, поэтому и в Ленинграде, где долго жил, я в храм редко ходил. Там знали меня. Ведь все докладывали, доносили: мол, ходит в церковь. Поэтому в церковь я ходил на гастролях. В других городах меня не знали, поэтому я спокойно ходил. А когда в другие города с театром приезжал, всегда ставил иконку и свечку на стол. И вот один зашел, посмотрел; второй зашел, увидел; третий… И меня вызывает парторг: «Как, вы у себя в номере держите иконы?! Как так?!» И такое бывало. Поэтому, к слову, к своему духовнику я пришел уже в возрасте.

О самом красивом храме

Мой духовник, отец Евгений, батюшка замечательный. В нашем сельском храме служит. Церковь наша двухъярусная, красивая. Она никогда не закрывалась, ни на один день. Пришли ее закрывать в свое время, а чтобы ее закрыть, нужно сначала открыть, всё описать. Староста был очень умный и толковый мужик. Он подошел к дверям, по карманам постучал, говорит: «А где же ключи, батюшки, а где же ключи?» И начали они искать ключи. Он их водил-водил, и в сараях, и в доме искали – нет ключей. Они полдня проходили. И тем, которые приехали церковь-то закрывать, видимо, надоело, они ушли и сказали, что в следующий раз приедут. Больше не приезжали.

Поэтому церковь очень намоленная, раз не закрывали, и там, конечно, атмосфера потрясающая. Когда-то в эту церковь ходило много людей, так как в округе церквей не было больше. А сейчас построили. Поэтому прихожане распались на другие приходы, и церковь немного оскудела. Но всё равно этот храм пользуется большим уважением прихожан. Воскресная школа здесь хорошая.

Мой храм мне больше всего нравится, потому что он родной. А вообще, как говорил Подколесин – помните? – когда разговаривал с Агафьей: «В это воскресенье я был в таком-то храме, а в прошлое – в другом, а еще раньше я ездил в тот-то храм, а, впрочем, молиться всё равно где, в какой бы то ни было церкви».

Дело в том, что храмы – это вещь загадочная. Самый красивый тот храм, на который ты сейчас смотришь.

О том, почему надо учить церковнославянский

Я уже в зрелом возрасте стал изучать церковнославянский, по молитвам, по Святому Евангелию. И вспомнил, как он подействовал на меня, когда я в детстве-то захотел священником стать. Такой красивый язык! Его надо пропагандировать.

Я вот сейчас пример скажу. У меня дедушка и бабушка – родители моей мамы – жили в Лохвице Полтавской области. И когда стала свобода на Украине, после революции… кстати, свободу Украине дала именно революция, советская власть дала свободу Украине… и когда на Украине появился «Союз освобождения Украины», то появились церкви, в которых службы велись на украинском языке. Но в большинстве церквей служба велась на церковнославянском. Бабушка моя ходила в церковь, где служба велась на церковнославянском языке, а дедушка – где на украинском. Они дома очень сильно ругались между собой. Бабушка доказывала, что это всё бесовское, что так нельзя! А дед говорил: «Да ты же ничего не понимаешь, что говорят, а я стою и всё понимаю». И они – до драки. И наконец бабушка нашла аргумент. Говорит: «Хорошо, на каком языке мы с тобой ругаемся?» Он отвечает: «На украинском». – «А скажи, разве можно говорить с Богом на том языке, на котором ты ругаешься?» С Богом нужно разговаривать на языке, где нет ругательств, а в церковнославянском языке нет ни одного ругательного слова.

Я читаю на церковнославянском, иногда, правда, какие-то слова не понимаю – проскакиваю. Ну, думаю, Бог управит, пойму когда-нибудь. Потом заглядываю в словари, в переводы. Есть Евангелие у меня, где на одной половине листа написано на церковнославянском, на другой половине – на русском. Я таким образом сравниваю и чего-то понимаю.

О своей вере и духовных книгах

Я верю в то, что написано в классических и не испорченных книгах. Я никогда не задумываюсь, не пытаюсь анализировать. Я верю – и всё! Верю! Отчего это происходит, почему, я не пытаюсь осмысливать. Есть люди, которые могут это делать и должны это делать, – они это делают, а я это читаю. В частности, мне нравится читать Паисия Святогорца. Можно сказать, настольные книги. Художественную литературу читаю очень редко. Пушкина люблю, Лермонтова, Юрия Казакова, Валентина Распутина, Евгения Носова. Хоть это и мирское, но есть у них что-то глубинное, духовное, благородное.

К концу разговора черноплодной рябины в тазу заметно поубавилось. А мы и не заметили, когда успели столько съесть. «Вот и хорошо, здоровее будете», – обещает Алексей Васильевич и говорит, что после нашего ухода займется хозяйством: «А то за поездками совсем всё забросил, перед соседями стыдно». И при нас намечает фронт работ: засохшее дерево спилить, дрова в баню нарубить, вымести листья с дорожек… «А что сделать с ягодами? – вдруг озабоченно спрашивает сам себя Петренко. – А из ягод мы с дочкой компот вечером сварим!»

На том и попрощались.

19 октября 2015 года, сайт Православие.Ru

Журналист «КП» Александр Коц: «Парадокс этой войны в том, что люди, которые молятся одному Богу, стреляют друг в друга»

Александр Коц – журналист «Комсомольской правды», специальный корреспондент отдела политики, отвечает за освещение военных конфликтов, природных стихий и других катаклизмов. Освещал события в Косово (2000, 2008 и 2011 годы), Афганистане (2006 год), республиках Северного Кавказа (более 30 командировок с 2000 по 2012 год), Египте (январь-февраль 2011), Ливии (несколько командировок в течение 2011 года), в Сирии (несколько командировок в 2012 году) и на Украине (2014). В 2008 году был ранен в Цхинвале (Южная Осетия). За эту командировку был награждён медалью «За отвагу». Коц – один из немногих журналистов России, кто уделяет внимание тому, как страдают религиозные объекты и верующие люди в зонах военных конфликтов.

От автора: На самом деле об Украине я хотел задать всего пару вопросов, меня больше интересовало отношение моего собеседника к православной вере (да и текст готовился для ресурса о религии). Я заранее знал, что у военного корреспондента Александра Коца на эту тему много чудесных историй. Но разговор всё равно скатывался к Юго-Востоку, откуда Саша вернулся совсем недавно… И ещё, наверное, стоит добавить – с Коцем я познакомился в октябре 2010 года, он приезжал в Нижний Тагил писать для «Комсомолки» про дело Егора Бычкова. С тех пор я знаю его как честного и принципиального журналиста.

В коридорах газеты «Комсомольская правда» Александра Коца встречают с искренним удивлением. Ещё бы – в родной редакции он бывает крайне редко. Его место работы – война. Там, где взрывается мир. В отважной географии Коца – Чечня, Косово, Афганистан, Южная Осетия, Ливия… В этих «горячих точках» военкор ловил пулю, попадал в засады и в плен. Но всегда возвращался. В этом интервью – о личных отношениях журналиста с Богом, об опасных командировках в Сирию и на Украину, а ещё о том, что угрожает сегодня России.

«На войне без Бога нельзя»

– Александр, хочу тебя спросить про работу журналистов в зоне боевых действий. Российские СМИ периодически обвиняют в пропаганде, что они, якобы, намерено искажают информацию о ситуации на Юго-Востоке. А вот, мол, украинские СМИ отражают действительность. Что ты можешь сказать по этому поводу?

– Здесь всё довольно просто, сейчас на Юго-Востоке фактически нет украинских журналистов. На основе чего они составляют свою новостную повестку, мне не очень ясно. Их там нет в силу объективных причин. Им там небезопасно. Потому что, как только ты появляешься на публике с камерой, к тебе тут же подходят и спрашивают, из какого ты СМИ – российского или украинского. Российский паспорт это как вездеход, а если ты с Украины, то, в лучшем случае, тебе запретят снимать, в худшем… ну, могут побить. Точно так же – украинские военные не пускают на свою сторону нас, не дают аккредитацию в штабе антитеррористической операции и всячески препятствуют работе, объявляют не въездными. Мне, например, на пять лет запретили въезжать, но я все равно въехал, тогда они внесли меня в списки террористов, там из 87 фамилий я на 75 месте.

– Что это за списки?

– Это список Службы Безопасности Украины, он разослан по всей стране, по всем постам ГАИ, там говорится, что меня надо задержать и доставить в ближайшее управление Службы безопасности Украины.

– Что, СБУ так боится информации?

– Они просто пытаются зачищать информационное поле от неугодных журналистов, там помимо меня ещё были журналисты с телеканала «Россия 24», с телеканала «Life-news», которые там очень активно работают. И СБУ, наверное, своим основным соперником считает как раз «Life-news», а не шпионов из России. Когда ты не можешь поймать ни одного шпиона ФСБ, когда ты не можешь поймать ни одного диверсанта ГРУ, когда ты не можешь задержать ни одну колонну военной техники, которую поставляет Россия, то надо свой гнев на кого-то направить, вот они направляют его на журналистов. А не могут они никого задержать, потому что там просто нет ни наших спецслужб, ни нашей техники. Не могут они задержать и журналистов, несмотря на списки. Мы так же выехали и так же наши сменщики заехали, которые продолжают сейчас там работать.

– Твоей работе не позавидуешь. Я знаю, что ты много раз попадал в разные переделки, когда твоя жизнь была на волоске. За это время у тебя изменилось мировосприятие, твоё отношение к Богу? Насколько я знаю ты же крещенный…

– Да, я крещенный, православный. Меня крестили в 10 лет в Петербурге, в Морском соборе, я тогда жил во Владивостоке, а в Петербурге был на каникулах. Я не скажу, что я воцерковленный, но я стараюсь соблюдать христианские заповеди, при этом, знаешь, у меня какие-то свои отношения с Богом. Они у меня сложились в 2008-ом году, когда я с колонной 58-ой армии, входя в город Цхинвал, попал в грузинскую засаду, и раненный под огнем полтора часа лежал, истекал кровью. Вот, в тот момент я понял, что я верую в Бога, в тот момент только эта вера помогла держаться, помогла выехать оттуда. Я тогда много чего обещал, лежа под этим забором. Конечно, я большинство этих обещаний не выполнил(улыбается), но тогда я понял, что я верю в Бога, и эта вера мне помогает в других командировках.

– Расскажи про командировку в Сирию. Ты один из немногих, кто освещал практически все нападения на христианские храмы. И что ты там увидел, что там почувствовал?

– В Сирии у нас была пара тяжелых материалов, это об исходе христианского населения из Хомса. Мы были как раз в христианском квартале Хомса, который был полностью разрушен и разграблен исламистами, на стенах мы встречали такие надписи как «Христиане – в Бейрут, алавиты – в гроб». Были мы в городе Маалюля, это древнейшая христианская святыня, в этом городе до сих пор есть жители, говорящие на арамейском языке, на этом языке проповедовал Христос. С Маалюлей связана чудесная история (улыбается). Когда мы ехали туда, мы ехали уверенные в том, что город сейчас освобождают правительственные войска, ведь так заявили по местному телевидению, но когда мы приехали, то поняли, что это далеко не так. Сначала мы попали под минометный обстрел, нам пришлось въезжать в город, мы въехали и попали как раз под отступление армии. Мы оказались между двух огней: армия отступила, а в городе – исламисты… Мы тут же, естественно, вспомнили Бога, и не без Божьей помощи оттуда выбрались. Я в очередной раз тогда убедился, что без Бога на войне нельзя. Кстати, с тех пор в нашей компании военных журналистов появилась такая единица измерения риска – одна Маалюля!

– А были случаи, когда тебя, повидавшего многое, что-то по-настоящему удивило, поразило?

– Это опять же связано с христианскими святынями. Мы ездили по сербским анклавам, делали расследование по книге Карла дель Понте о черной трансплантологии. И заехали в монастырь Печь Патриаршая, в котором нам настоятель тут же поставил на стол бутылку ракии и пепельницу. Мы сказали: «Ну, это же Храм Божий, как же так?». На что настоятель рассказал, как на этот Храм Божий американцы во время бомбардировок скинули кассетный боеприпас, он упал прямо посреди двора и не разорвался. Его зацепили плугом и вытащили в поле. На следующий день прилетел этот же самолет, перебомбил всё, кассетный боеприпас упал у ворот, но опять не взорвался. Нам сказали, что Бог любит это место, поэтому «вы, ребята, здесь можете выпить, покурить».

«Когда брат сдает сестру – это конец времен»

– Александр, ты много времени провёл на юго-востоке Украины. Ты всё видел изнутри. Расскажи прежде всего о том, какая ситуация там с православием? Есть ли какие-то попытки давления на православных?

– Если говорить о юго-восточной Украине, то я бы не сказал, что сейчас там идет какое-то ущемление по религиозному признаку. Никаких гонений православных нет. Но при этом в зоне боевых действий страдают православные храмы. Мы два месяца провели в Славянске и трижды выезжали на обстрелы православных храмов. Это храм святого Серафима Саровского в Черевковке. Его дважды обстреливали. Разрушена часовня и трапезная, осколками посечен фасад самого храма. И выезжали в Славкурорт – там погиб сторож. Он вышел в шесть утра открывать ворота храма, и прилетели три мины. Одной из мин он был убит. Я не думаю, что это был намеренный обстрел православных храмов, я думаю, что храмы для военных это такая хорошая доминанта – их отовсюду видно – и они по ним ведут пристрелку минометных орудий.

– Это именно пристрелка?

– Я думаю да, именно пристрелка, потому что, например, рядом с Храмом в Черевковке были довольно сильные укрепленные позиции ополчения, которые позже были разбиты артиллерией. Сам храм устоял.

– Ты говоришь, что нет никаких гонений на Юго-востоке, а на Западе другое отношение к православным?

– На Западе другое отношение, я бы сказал – и в Киеве другое отношение. Мы все знаем – на Украине общество в религиозном плане расколото на несколько частей. Там есть Украинская Православная Церковь Московского Патриархата, но есть и неканоническая филаретовская церковь Киевского Патриархата, и есть униаты, есть автокефальщики. Такой винегрет конфессий, которые зачастую не очень дружат между собой. Идеалы и идеологии, которые там исповедуются, они далеки от православия, от нашего мировоззрения. В российских храмах я с трудом могу представить отпевание погибшего десятки лет назад бойца СС с салютом, с маршами в форме СС, со «шмайсерами» в руках. Там это в порядке вещей. Там священники греко-католические в своих проповедях рассказывают своей пастве о москалях, кацапах и тому подобных «ватниках». Там нет терпимости, которая есть в Православном мире. Там нет христианского всепрощения. Ну, и в последнее время в Киеве участились информационные атаки на Русскую Православную Церковь Московского Патриархата, были попытки захватить несколько храмов, в том числе Киево-Печерскую Лавру, но пока люди там держатся.

– Как ты думаешь, велика роль всех этих религиозных деятелей в том, что произошло и сейчас происходит на Украине?

– Есть, конечно, специализированные отряды там, как отряды того же Дмитрия Яроша, которые действуют сейчас, насколько я знаю, в Луганщине, или отряды «Азов», «Донбас», где собраны люди с западной Украины, и там много греко-католиков, но я бы не сказал, что религия это основная движущая сила конфликта на Украине. Это одна из важных составляющих, но не главная. Если мы посмотрим кадры с той стороны воюющих на Юго-Востоке, то это всё-таки те же православные люди, то есть парадокс этой войны в том, что люди, которые молятся одному Богу, которые исповедуют одни и те же ценности – стреляют друг в друга. Вот в это сложно поверить, находясь там, это сюрреализм полный.

– Но от этого еще страшнее. Получается сторонники одной веры, может даже прихожане одного храма, становятся по разные стороны баррикад…

– Да, гражданская война всегда поднимает самые низменные чувства, но здесь она доходит до того, что не только прихожане одного храма, здесь семьи распадаются из-за приверженности к различным идеологиям. Из примеров последних дней… Когда были оставлены Славянск и Краматорск, тут же расцвело доносительство. Жители оказались в очень сложной психологической обстановке, потому что они только что выжили в ежедневных бомбежках со стороны украинских войск, потом эти войска вошли в города, и началась «охота на ведьм». И каждый житель боится, что его назовут пособником террориста. И поэтому многие пытаются выслужиться перед новой властью – обличить своих соседей, друзей, одноклассников… Так вот, в Краматорске один из случаев, когда родной брат сдал свою младшую сестру, которая всего-навсего в горисполкоме готовила для ополченцев, вот вся её вина. То есть, когда брат сдает сестру это всё, конец времен.

– И, похоже, в этом апокалипсисе кто-то очень хочет видеть Россию…

– Естественно нас пытаются втянуть в эту войну, пытаются втянуть по, прежде всего, экономическим причинам, потому что Украина долго не может тянуть эту войну. Это дорогостоящее удовольствие. Тянут они ее исключительно на подачках с Запада, потому что своих финансовых возможностей у Украины нет, это страна-банкрот. До тех пор, пока будут подпитывать финансово эту войну, война, конечно, будет идти. Но и не только финансово, мы знаем, что США передает военное оборудование Украине. Америка, например, не скрывает, что они сейчас собираются передать четыре вертолета Апач украинской стороне. Украинская армия на начало всех этих волнений оказалась в совершенно ужасающем состоянии. Мы видели их ещё в марте под Мариуполем, там они лагеря свои разбивали, это было что-то похожее на наших пацанов-срочников в первую чеченскую войну. Грязные, чумазые, голодные, на сломанной технике. Сейчас потихонечку они уже научились воевать, сейчас их вооружили, им поставили обмундирование, сейчас у них есть огромное психологическое воодушевление, так как у них Славянск, хотя они его и не брали с боем, они взять его так и не смогли, но, тем не менее, для поднятия боевого духа это знаковая вещь.

– Куда это приведёт в итоге? Что говорит твой огромный опыт освещения подобных конфликтов? Как скоро всё это может закончиться?

– Чтобы прогнозировать, надо понимать, как поведёт себя Россия в дальнейшем. А как она себя поведёт, я представить не могу. При этом я думаю, сейчас всё-таки пойдет очередной приток ополчения из местных, потому что стало понятно, причем я об этом говорил еще месяц назад, что отсидеться в стороне в этих регионах не удастся никому. В Славянске было очень много молодых людей, которые сидели по домам и никуда не ходили: «Мы воевать не будем, мимо нас все это пройдет». Но на днях был обнародован документ бывшего министра обороны Коваля, который он подавал на имя Порошенко, о том, что на этих в кавычках освобожденных территориях все мужское население от 18 до 50 лет подлежит мобилизации. И их будут заставлять воевать против ополчения. Я думаю, что поняв это, в Донецке очень многие пойдут в армию Стрелкова. Мне кажется, нас ждет сценарий долгой затяжной гражданской войны. Было бы тактично сравнить это с Хорватией и Республикой Сербская Краина, которая после многолетней войны всё-таки осталась в составе Хорватии, но сербов в Сербской Краине теперь нет.

«Многомиллионная армия радикалов уже здесь»

– Александр, ты пишешь о радикальных исламистах не только на Ближнем Востоке, но и внутри России. Об этом в прессе говорят редко, но тема очень острая. Расскажи, действительно ли в России есть угроза радикалов?

– Да, этой темой мы с моим товарищем Дмитрием Стешиным (журналист «Комсомольской Правды», прим. ред.) занимаемся много лет, я могу подтвердить – угроза эта есть. Буквально перед Новым годом у нас была большая командировка в Татарстан, где мы объездили десяток деревень, в которых жгли православные храмы. И мы встречались с местными людьми и просто удивлялись – насколько эта зараза салафизма и ваххабизма живучая и насколько способная к регенерации и распространению…

– А за счет чего это происходит?

– За счет идеологии, схожей с сектантской. Ячейки радикальных исламистов уже есть везде. Даже в Якутии, на Чукотке, и даже в закрытых городах на севере. В Пакистане взрывается на блокпосту шахидка, уроженка Якутска. Это большая опасность на самом деле, учитывая количество завезенных к нам представителей инородной культуры из стран Средней Азии, а именно через них это хорошо распространяется. Далеко не Северный Кавказ доминирует с этой идеей, а идея исходит из Средней Азии. При этом довольно большие группы людей получают огромный боевой опыт в той же Сирийской арабской республике. Мы делали большой материал «Джихад на экспорт», прошли вот этой тропой – начиная от Махачкалы и заканчивая границей с Сирией, куда потоком просто идут добровольцы как с Северного Кавказа, так и из Средней Азии. Там есть и казахские батальоны, там есть свои таджикские батальоны, там есть свои узбекские батальоны, а ведь они все возвращаются сюда, зараженные этими идеями и получившие боевой опыт. Но я часто слышу жалобы от сотрудников спецслужб, что у них нет рычагов влияния на это явление, потому что ваххабизм у нас не запрещен, у нас это считается религиозным течением, а не запретной идеологией. Да и запрещать его уже поздно. Очевидно, сейчас делается ставка на то, что лучше они будут под контролем и на виду. Но не знаю насколько это оправдано, потому что они же плодятся.

– Что же стоит ждать от них?

– Ничего хорошего от них ждать не приходится. Мы видим это по примеру той же Сирии, когда локальный конфликт выливается за пределы одного государства и растекается по региону. Вот это вот Исламское Государство Ирака и Ливана, которое сейчас провозгласило халифат, это сейчас довольно серьезная сила. К своей идее всемирного халифата они будут идти любыми средствами. Кстати, среди товарищей, которые в нашей стране окопались, довольно много представителей известных экстремистских организаций – «Хизб ут-Тахрира», «Аль-Каиды». Все это есть, хорошо, что в последнее время мы этого не скрываем. Но рано или поздно… (задумывается). Вот, я боюсь, знаешь, какого сценария? Какого-то подобия украинского сценария, попытки Майдана, попытки некого народного выступления с вполне, наверное, приемлемыми требованиями и лозунгами, но такие выступления всё равно перехватываются более серьезной, более организованной силой…

– Как в Киеве и произошло…

– Да, как в Киеве, только там не исламисты перехватили, а фашисты, а у нас фашисты это не перехватят, у нас скорее перехватят исламисты, и это будет очень тяжело, потому что у нас уже армия из десяти миллионов среднеазиатов сюда завезенная, я говорю про гастарбайтеров. А это же надо понимать, что за люди. Я в Сирии разговаривал с пленным боевиком, который совершенно спокойно рассказывает, как они там насиловали, грабили, убивали, я говорю: «Слушай, разве Коран разрешает насиловать женщину?» Он отвечает: «А мне Имам разрешил». Вот эти десять миллионов – это такой вот уровень. Имам разрешил и понеслось. Вот это очень опасный сценарий конечно.

– Чтобы не на такой печальной ноте заканчивать нашу беседу, есть у тебя какое-то позитивное пожелание к русским, православным?

– Позитивное – есть! Главное – это получше бревна у себя в глазу искать, потому что мы любим критиковать то, что происходит вокруг нас, но при этом мы очень мало внимания обращаем на себя. Но всё же начинается с тебя, государство начинается с тебя, вера начинается с тебя. Больше занимайся собой, будь честен, по крайней мере, сам с собой…

Интервью записано 14 июля 2014 года.

Опубликовано агентством новостей «Между строк».

О русском мужике

Он любил жену, растил детей, пил водку, верил в Бога, писал, работал, учился, смеялся, грустил, спорил, мечтал… Всё закончилось, когда ему было 50. Остановилось сердце. Так просто. В России не стало ещё одного настоящего мужика.

Мужика звали Георгий Лемдянов. Мы – его одногруппники, студенты журфака – никогда не обращались к нему по отчеству, хотя он нам в отцы годился. Как раз в отцы и годился. Но стал другом. Мы звали его «наш патриарх», на что Георгий сердился, но был не против. Патриарх – потому что в сравнении с нашим жизненным и журналистским опытом, его опыт был огромным, вселенским. Взять хотя бы такую перипетию Георгиевской судьбы как университеты…

Его университеты

Будучи уроженцем Свердловска, молодой умный Георгий Лемдянов не смог отказать себе в удовольствии поступить в вуз. В Горный. В университете, будучи опять же молодым, не смог отказаться от студенческой жизни. Со всеми вытекающими. Напитки покрепче, девушки полегкомысленнее, поступки посмелее. В финале – отчисление. В советское время к гулякам относились строже. Но Георгий сказал себе тогда, что обязательно будет ещё учиться в университете. Мужик сказал – мужик сделал. В сорок шесть (!) лет Георгий пришёл поступать на факультет журналистики Уральского государственного университета. К тому времени он работал в Богдановиче, в газете «Народное слово». Пришёл на факультет из-за женщины. Одна из его коллег всё время твердила, что, мол, вот в высших учебных заведениях люди делаются, мол, Георгий, ты должен туда поступить обязательно, это твоё. Поначалу, на подготовительных курсах, абитуриенты путали его с преподавателем: всегда, когда он входил в аудиторию, замолкали. Спустя некоторое время Георгия встречали с визгами и криками, а кто просто с улыбками, но все радостно, открыто, как дальнего родственника, которого обожали, но давно не видели. И только на зимней сессии 2011 года, это был пятый курс, он так и не вошёл в аудиторию…

В УрГУ «патриарха» – этого статного студента с проседью, с мудрым взглядом, с выдающимся волевым подбородком, с обаятельными морщинами… – любили и боялись многие преподаватели. С первых пар он заработал себе славу спорщика и скандалиста. Спустя ещё какое-то время, Георгий уже умудрялся доказывать, что «жи» и «ши» пишется через «е», что Ленин – неудачник, и все произошли от Бога. Я, будучи слабым на орфографию и верующим, его поддерживал. Вот только ему ставили «отлично» и вручали «золотые чупа-чупсы» за лучшие рефераты. Я же обходился отметкой «хорошо» и серебром.

Может всё дело в том, что перед тем как зайти на экзамен он читал молитвы, а я конспекты?

В зачётке Георгия Лемдянова не было ни одной четвёртки. Он целенаправленно шёл на красный диплом. И когда всё успевал? Ежедневно на сессии мотался из Екатеринбурга в Богданович, а это два часа туда, два – обратно. Плюс частенько после пар мы сидели с ним в местных кафе или в парках. Выпивали, закусывали, общались. Он рассказывал нам, молодым и несмышленым, как это здорово иметь большую семью и любимую жену! «Загоняет чувак!» – думали мы тогда. Он говорил, что на его зарплату в девять тысяч рублей ему хоть и тяжело живётся, но все же он не жалуется.

– Ну это вообще невероятно, Гош!

– Да что вы, ребят, подрастете – поймёте, что жизнь – это не деньги, любовь – это не секс, а журналистика не скандалы, интриги, расследования.

И мы подрастали на его глазах, на его словах, на его советах. А когда выросли (выросли ли?), его не стало.

Помню, я Георгию раза два говорил, что хотел бы, чтобы он был моим отцом…

Его профессии

После похорон мы с приятелем, он тоже был сокурсником Георгия, ездили в Богданович. Встречались с его друзьями и родными. До этих поездок мы думали, что знаем о друге многое, но оказалось – мы многого не знали. Взять, к примеру, профессии Георгия – это же уму непостижимо. Оказалось, наш патриарх начинал взрослую жизнь как бизнесмен.

Подчеркну, он начинал как бизнесмен в девяностые… Держал на одном из екатеринбургских рынков торговую палатку, был «челночником». Тогда же впервые женился. Стал отцом. И всё бы хорошо, если б не русский характер – принципиальный, честный, со всей душой к людям (эти качества Георгий сохранил до конца своих дней) … короче не пошёл у него бизнес в столице Среднего Урала. Решил перебраться в Богданович – может, здесь повезёт. Здесь повезло, но не с бизнесом. Встретил прекрасную женщину. Елену. Женился во второй раз. С предпринимательством завязал, завёл собаку – боксёра – и устроился охранять местный парк культуры имени Горького. Мужик здоровый, с собакой, местная шпана даже не показывалась ему на глаза. Тем более все знали, что Георгий блестяще владеет русским рукопашным боем. Он работал тренером в детской спортивной школе.

Как ему пришла в голову идея пойти работать в газету богдановического района «Народное слово», никто нам рассказать не смог. Может, сказалось его увлечение фотографией (первое время в газете Георгий работал фотокором), а может, так случайно получилось – редакция газеты была как раз напротив его дома на улице Гагарина. Сюда он пришёл в 2003 году. Ему уже было за сорок.

Просто делать фотографии Георгию скоро наскучило, да и в районных газетах часто кого-то не хватает – то один запьёт, то другой уволится… И года не прошло как Георгий стал корреспондентом. Его темы – спорт, религия, криминал. Иногда ЖКХ.

– Это был настоящий журналист, – рассказывает друг и коллега Георгия Александр Колосов. – Дотошный, всё по двести раз перепроверит, никому никогда в помощи не отказывал, никогда не льстил, а ведь от этого трудно удержаться, работая в районной газете.

Александр рассказал: редакторы неоднократно втаптывали в грязь очерки Лемдянова о людях, написанные так, как давно никто уже не писал. Материалы кромсали, вырезали, переделывали, подгоняли под себя, под посредственность, под многих местных журналистов. Чтобы не выделялся. Но даже в «отредактированных» текстах читается его душа, его талант.

Куда редакторы не лезли, так это на тематическую страницу Георгия Лемдянова под заголовком «Дорога к храму». Здесь он писал про Россию, про церковь, про христианство, ратовал за восстановление церквей, размещал религиозную поэзию, выдержки из Библии. Отец Александр из храма Святой Троицы в селе Троицкое вспоминает о своем прихожанине и интервьюере: «Это был удивительный человек и журналист, каждую строчку он зачитывал и перечитывал по телефону, чтобы не ошибиться, чтоб ненароком не обмануть читателя. Многим журналистам не хватает подобной ответственности».

Его казачество

Как он пришёл к Богу? – и на этот вопрос нам никто не ответил. Ясно одно: этому поспособствовало казачество. Важная деталь в биографии Георгия: он был сотником Оренбургского казачьего войска. А что значит быть казаком? Это значит верить в Бога, иметь большую семью, быть открытым, быть воином, воспитывать подрастающее поколение, быть настоящим мужиком. Это минимум. Георгий обладал максимумом. Человеческим максимумом. Чего стоят только его занятия с трудными подростками, которых учил играть в хоккей. Детская хоккейная школа в Богдановиче развивалась во многом благодаря Георгию Лемдянову. С детьми же посещал храмы, много рассказывал им об истории. Он любил историю. И любил детей. У него только своих было четверо, трое от второго брака. Володя уже закончил школу, самый младший, Ваня, – ему один год, и ещё дочка Поля, приёмная, но не менее родная. Это ради них Георгий вкалывал по 25 часов в сутки, крутился как мог, и, в конце концов, даже отошёл от казачьих дел: не потянуть было ему такой груды забот, человек не двужильный. До конца не реализованной осталась газета. Его газета. Про казачество, про таких же, как он, по выражению Шукшина, мужАков.

Но и без казачьих сходов было чем заняться – работа, учёба, семья, а в последнее время ещё и частые запои. «Бесы стремятся к тому, кто к святости стремится» – оправдывает совместные попойки Александр Колосов. Георгий к святости стремился. И поэтому «улетел на небко», как сказала нам при встрече его младшая дочь Полина.

Его уход

В мае 2010 года Георгий отпраздновал пятидесятилетний юбилей. Летом мы встретились на очередной сессии – заканчивался четвёртый курс – все его, помню, поздравляли, целовали. Он цвёл и был как мы – молод, красив, уверен в себе, и мы были как он – сильны, умны, добродушны, потому что, находясь рядом с ним, по-другому не получалось.

…Осенью до нас дошла весть, что Георгия больше нет. Мы долго не верили. Его телефон был выключен. Но, всякое бывает, может номер сменил – успокаивали мы друг друга. Наконец, не выдержали, набрались духу, нашли контакты коллег, родных. По телефону нам рассказали: – Остановка сердца. Георгия больше нет.

– Он уходил тяжело, – вспоминает жена Елена, красивая и молодая женщина.

Всё случилось в ночь на 22 ноября 2010 года. Георгий долго не мог уснуть, бродил по квартире, заглядывал в комнаты к детям, подходил к каждому их них, целовал. Прощался. Как настоящий русский человек, знающий Бога, он понимал, что скоро уйдёт. Под утро попросил жену вызвать «скорую». Неотложка поехала на вызов только после третьего звонка. Ее ждали минут двадцать. Всё это время Георгий мучился, но не кричал: детей смертью будить нельзя. «Скорая» не успела… Сердце не выдержало постоянного напряжения, человеческого максимума.

Похоронили Георгия как настоящего русского мужика. В поле, на открытом кладбище, на пригорке. Поставили крест, повязанный георгиевской ленточкой. Мы уже были здесь, приезжали – и по двое и группой студентов. И, Бог даст, ещё приедем не раз. Он будет рад нас видеть.

Газета «Пятница провинциальная», 7 апреля 2011 года.

Как сельская учительница храм восстанавливала

Чтобы не спились ее ученики, она решила восстановить сельский храм. В итоге спасла и учеников, и храм, и все село. А главное – сама обрела веру. С учительницей Верой Васильевной Реутовой я познакомился в селе Арамашево Свердловской области. Несмотря на множество забот, Вера Васильевна согласилась со мной поговорить.

– Мы находимся в храме, которому 385 лет, он наречен в честь Казанской иконы Божией Матери, – начинает рассказывать Вера Васильевна, когда мы входим в трапезную.

Из придела доносится красивое пение, в дверную щель виден богатый иконостас, образа вдоль всех стен, человек 40 прихожан, из окна открывается вид на бескрайние заснеженные просторы и намертво покрытую льдом реку, змейкой уходящую к горизонту.

– Храм стоит на высокой скале, ее высота 43 метра. Я сама туристка с 47-летним стажем, поэтому я все уже тут измерила, исследовала.

Вера Васильевна рассказывает об истории церкви интонациями экскурсовода. Ей так привычно, к тому же заметно волнуется: журналисты к ним в село за 130 километров от Екатеринбурга приезжают редко.

– Построили наш храм кочевники. Они кочевали с места на место до поры до времени, но когда они вышли на этот высокий берег, увидели красоту необыкновенную, то сразу решили здесь остановиться насовсем. Первое, что они возвели, не жилища себе, а деревянную церковку. А Казанской почему нарекли? День, когда они прибыли сюда в 1631 году, это день Казанской, 8 июля по старому стилю, и они посчитали, что Сама Богоматерь привела их на это место. К тому же в одной из подвод оказалась Ее икона.

– А когда возвели каменную церковь?

– Белокаменный-то храм – в 1800 году. К тому времени поселение уже разрослось. В Пермской летописи даже написано: «И возвели на высоком берегу реки Реж белокаменную красавицу церковь». Церковь удивительна по своему местоположению: она до сих пор видна со всех четырех сторон, откуда бы ни подъезжали к Арамашево.

– Но грянула революция. Я прочитал в интернете, что храм закрыли только в 1929 году, то есть он долго при большевиках еще держался. Впрочем, это для многих храмов на Урале характерно. Большевики будто все эти годы после Гражданской войны копили злобу в себе, чтобы потом как можно жестче расправиться с церквями. Какова была судьба вашего храма?

– Как раз с ним обошлись очень жестко. Действительно, в 1929 году потомки тех, кто строил этот храм, пришли сюда как разрушители. Их, конечно, было немного – два десятка человек, но они такое здесь сотворили! А перед этим согнали к храму всех жителей, развели костры, кидали в костры иконы, книги. Потом подогнали сюда ломовых лошадей. А каждая ломовая лошадь приравнивалась к маленькому трактору. Двенадцать лошадей запрягли – это рассказывала мне наша долгожительница Анна Яковлевна Телегина, видевшая все это шестилетним ребенком. Она навзрыд плакала, когда вспоминала: поднялись большевики на колокольню, набросили на нее канатные веревки, подвязали к лошадям и начали их бить кнутами. Лошади рванули разом и сдернули колокольню. И вместе с ее верхушкой упал на землю большой вестовой колокол. Он упал почти с 80-метровой высоты. Все думали: разбился. Но колокол оказался целым, даже трещинку не смогли найти. В тот момент все жители встали на колени перед разрушителями и заплакали. И, представьте себе, они не растопили их сердца. Дальше произошло страшное. Варвары подвязали колокол к лошадям, подвели лошадей на самый край скалы и колокол столкнули в реку. Этот колокол до сих пор не найден.

– Но это же не море, разве здесь трудно найти вестовой колокол?

– Да вы что! Даже дайверы сюда ездили два года подряд. Говорят, что ил очень глубокий тут. Я думаю, колокол ушел бесследно от людей, которые так жестоко с ним расправились.

После разгрома восемь десятков лет наша церковь разрушалась. Она сначала была домом культуры. В алтаре сцену устроили. Потом сгорело здание. А после этого она уже никому не нужна стала.

– Я помню, как в середине 2000-х проезжал мимо этого храма. Он очень разрушен был, хоть и смотрелся величественно. Но я даже подумать не мог, что его восстановят, это казалось чудом. А вы всегда хотели его восстановить? Что вас подтолкнуло к этому?

– Дело в том, что я учительница русского языка и литературы, 30 лет проработала в местной школе. И завучем была по воспитательной работе, и туризмом занималась, и краеведением. Поэтому все ребятишки сельские на моих глазах росли. Я каждого помню. И так получилось, что в 1990-е годы все мои ученики, мои мальчики – они на самом деле уж дяденьки были и отцы семейств, многие седые – все остались без работы. Лихие годы. У нас тогда все базовое хозяйство разрушили – лучший семеноводческий совхоз в области. И вот, чтобы мои ребята не спились, а тогда многие пошли по этой дорожке, я решила их отвлечь тем, что мы начали храм восстанавливать.

– Почему именно храм выбрали, чтобы сельчан отвлечь? Много же было еще разрушенных зданий в селе.

– Здесь был большой фронт работы. Непочатый край. И причем ее можно было делать, так сказать, во славу Божию. Кирпичи выпавшие складывать, прокосить вокруг – все стояло в сорняках, в крапиве. Очень много работы было такой: бери, неси, подай.

– Сельчане согласились сразу? Это из уважения к вам? Или жажда веры?

– Уж этого не знаю, но, когда я их пригласила – а я просто написала объявление, пришло 63 человека. Причем третья часть пришли с детками. И я помню, мы рассортировали кирпичи – плохие вывезли, а хорошие оставили на будущее, – сели тогда на эти кирпичи и уже поняли, что отсюда не уйдем. Я даже не знаю почему, это не объяснимо, это только Господь может сказать, как Он нас вел.

– Мы еще вернемся к этому. А сами вы были воцерковленной на тот момент? Как сами к Богу пришли?

– У меня была верующая бабушка. И она мне привила если не глубокую веру, но, по крайней мере, то, что непозволительное мы никогда не делали, мы знали: над нами есть Судия. Но воцерковленной я никогда не была, нет.

– А когда наступил тот момент, после которого вы уже осознанно пришли к вере?

– А в этом храме и наступил. Когда восстанавливать-то начали, мы за всю церковь сразу не взялись. У нас денег не было. Батюшки не было. Мы же сами инициативу проявили – снизу. Поэтому мы решили только один придел отреставрировать. Как только мы это сделали, я пригласила отца Моисея с братией из монастыря Новомучеников Российских на Межной. И когда они в этом маленьком алтаре запели – через 80 с лишним лет зазвучала снова молитва здесь (Плачет.), а это было Рождество Христово, 7 января 2006 года, – вы знаете, мы обнялись все и плакали от счастья. В нашем селе восемь лет всё разрушалось, а тут мы сами частичку духовности вернули. Именно с того момента я поняла, что больше из этого храма не уйду. Что бы ни говорили про меня. А меня некоторые осуждали, говорили, что с ума сошла, потому что всех зовет храм восстанавливать. А в то время денег ни у кого не было, и они всё недоумевали: как так, в лучшие годы церковь не восстановили, а тут…

– Да, и правда, чудесное Рождество вы пережили тогда. А как потом события разворачивались? Деньги же на восстановление с неба не упали.

– А потом к нам начали приходить иконы. Да непростые, а из этого храма, спасенные в 1929 году смелыми людьми. Одна из икон – ростовая икона Иоанна Богослова. Спас ее диакон. Дом диакона сохранился, его екатеринбуржцы, муж с женой, купили под дачу. Стали они прибираться на чердаке, и вдруг из мусора на них выглядывает святой лик. Дома где ее поставишь? Принесли в храм. Муж у меня учитель труда. Самый главный помощник. Без него я ничего бы не могла тут сделать. Он смастерил подставочку, и мы поставили эту икону. И не знали, что это за икона.

Но тут случилось невероятное. К нам заехал владыка Викентий – в те годы архиепископ Екатеринбургский и Верхотурский. Он ехал из Алапаевска, а там ему батюшки все уши пропели про наш храм. Мы, говорят, удивляемся: армашевцам восемь лет зарплаты не платят, батюшки своего нет, а они пошли восстанавливать храм! Владыка, видимо, решил сам на такие чудеса посмотреть. И когда он в эти двери вошел, а за ним свита большая, я, знаете, как вздрогнула! Я ведь не представляла, как с ним обращаться-то. И со страху начала ему рассказывать: вот, к нам икону на днях принесли… Он вдруг снял головной убор, встал на колени и на коленях молился минут десять, потом и говорит: «Это самый судьбоносный знак, если в храм приходит икона из этого же храма. Она будет творить чудеса в благодарность за то, что она возвратилась в свой храм».

Ну вот, разве это не чудо?! Мы с чего начали? С руин! И посмотрите теперь на наш храм!

– Это епархия помогла вам восстановить храм?

– Нет, тут другое чудо. Я поехала в Екатеринбург, в епархию, конечно, заехала. Но там говорят: «Доброе дело затеяли вы. Как отреставрируете, мы вас припишем». И всё. Я, огорченная, после этого еду на трамвае мимо Архитектурной академии. А у меня с собой фотографии храма были. И зашла я в эту академию – не поверите, по Промышлению Божию, как будто бы Он стопы мои направил туда…

– Вы не собирались туда изначально?

– Конечно, нет! Но прочитала вывеску: «Архитектурная академия». Подумала: они мне хоть расскажут, чего дальше-то делать. Я ж простота душевная! Меня, конечно, охранник не пускает. А я вижу: номера телефонов написаны, и телефон ректора академии Александра Александровича Старикова. Отвернулась от охранника, набрала этот номер… и он поднял трубку. Главное, сам поднял! Не было в ту минуту секретарши, она бы меня точно не допустила к нему. Я кричу от волнения в телефон: «Я из села Арамашево, мне нужна ваша помощь!» Стариков говорит: «Заходите». Оказалось – он мне потом уже рассказывал, – ректор отдыхал когда-то в наших краях и часто ходил к храму этому пешком. Говорит: «У меня душа болела, что храм разрушается в таком красивом месте». Он ко мне тут же послал студентов шестого курса. Мы с ними поработали хорошо. Потом он послал своих преподавателей. Они сделали проект восстановления храма. И вот так Промыслом Божиим работа шла.

Вскоре у нас появился благотворитель из Екатеринбурга, человек не бедный, еще и воцерковленный, построивший дом у нас в селе. Он нам помог сильно. Поначалу только его средства шли на восстановление, потом другие подтянулись, в том числе руководители предприятий из Екатеринбурга. Все они очень большую работу сделали. Нам бы никогда пол теплый не настелить, никогда бы не заштукатурить высоту такую огромную.

– А сколько лет понадобилось, чтоб восстановить от и до?

– Одиннадцатый уже год пошел.

– Мне еще рассказали, что вы в селе открыли музей, отреставрировали святой источник и стали проводить экскурсии, а вырученные деньги вкладывали в восстановление… Вы понимаете, что вы героиня? Что вы пример для страны?

– Я не думаю, что я молодец. Я думаю, каждого из нас ведет Господь, мы идем не по своей воле, нас поставили на тропу, как несмышленых ребятишек, и сказали: «Иди туда». Я ведь к тому времени уже на пенсию вышла, сидела в тепле в школьном музее, могла бы, наверное, там и оставаться. Но вы уже слышали, что я по другому пути пошла.

– А ваши ученики, помогавшие вам, ходят в церковь?

– Надо сказать честно: они не завсегдатаи храма. Но это люди, которые ничего плохого никогда в этой жизни не сделают, я это гарантирую, потому что они прониклись… я не скажу, что верой прониклись, но добром, духовностью. Тем не менее, на службах их иногда можно увидеть. Многие с внуками уже приходят.

– А последний мой вопрос будет о том, что сейчас происходит в мире. Вы ведь знаете, какие угрозы над Россией нависли. Вот вы, живущие в русской глубинке, можно сказать – в сердцевине страны, как оцениваете все происходящее? Есть ли надежда?

– Именно надеждой и живет русский человек, я думаю. Верой, надеждой и любовью к окружающим. Это три ипостаси, на которых всегда держалась наша Россия. Почему мы сейчас должны их предать и продать? Нет! Я не люблю громких фраз, но вот смотрите еще что. Мы в селе живем, мы все друг друга знаем, отказать мы друг другу не можем. И за счет этого, в том числе, мы храм восстановили. Ведь не только мои ученики приходили потом, но и бабушки с дедушками 90-летние – они помнили еще храм действующим. Когда мы начали его восстанавливать, они поверили, что еще при своей жизни увидят его снова. И чем могли, помогали. Это наше единение храм спасло. Соборность. Вот это, мне кажется, спасет и всех нас.

23 марта 2016 г., сайт Православие.Ru

Дмитрий Дюжев: «Невозможно победить верующего человека»

С актером Дмитрием Дюжевым мы встретились в театре, чтобы поговорить о кино. Но разговор наш в основном шел о Церкви. Так бывает, когда у собеседников одинаковые взгляды на жизнь. К тому же настоящий русский актер не может быть без Бога, а Дюжев настоящий… Предлагаю вашему вниманию небольшие монологи известного артиста о его поездках по монастырям, о «прививках» веры и о том, как он стал очевидцем беснования.

О поездке на Афон

Я недавно первый раз в жизни был на Афоне. Попал на Праздник Рождества Богородицы. И своими глазами увидел вокруг горы опоясывающее облако. Как на иконах! Это было потрясающе! Гениально!

Когда ты такое видишь, то присутствие Ее Пояса на этой земле, присутствие Богородицы становится для тебя естественным и правдоподобным! Такое же чувство испытываешь в Храме Гроба Господня в Иерусалиме: вот место, где стоял крест, вот с холма спустились, а вот здесь Он лежал, то есть сам факт исторической достоверности евангельских событий становится явным. И с этим поспорить невозможно. И еще больше начинаешь внутренне радоваться, что все, о чем ты когда-то и где-то читал, видел, слушал – правда!

На Афоне я спрашиваю монаха: «А как часто чудо у вас происходит? Может быть, за последнее время свидетельства какие-то есть?». А он говорит: «Вы знаете, Дмитрий, чудо ведь дается человеку слабо верующему, это Господь в награду дает, чтобы, так сказать, поощрить человека, чтоб веру его в большую обратить, а глубоко верующий человек чуда не ждет, ему не надо искушать Господа, он не станет говорить: Господи, сделай мне чудо! Он даже так постыдится подумать». Вот как!

Еще обратил внимание, как на Афоне культивируется Слово Божье. Там кругом слышно: «А можно то сделать? А можно это?..» И монахи как-то так реагируют: «Да отойди в сторонку, главное, чтоб Слово Божье звучало!» И там во всем, действительно, присутствует Слово.

О прививке веры

Я еще в детстве получил счастливую прививку веры. Однажды было плохо, и я забрел в храм, где меня встретил священник. Он совершил елеопомазание, а потом сказал: «Пойдешь с этим крестом на улицу и почувствуешь справа от себя Ангела Хранителя, он всегда с тобой был и всегда с тобой будет, просто ты его не слышал и не умел слышать. А ты сейчас пойдешь и поймешь, что ты не одинок. И этот ангел, если будешь его просить, прислушиваться к нему, всегда приведет тебя к добру, к святости».

Впоследствии духовные отцы объяснили мне, что смысл жизни человека и его предназначение – это путь к святости.

Я думаю, бывает так, что люди к святости приходят через страдания за свою веру, новомучеников много таких, как Евгений Родионов, обезглавленный в плену за исповедание веры Христовой во время чеченской войны. Но вообще, чтобы тянуться к святости, необходимо воцерковление, нужно исповедаться, причащаться, стремиться жить по заповедям.

Родители мои как-то мало верили, родственники тоже, и я сам взращивал эту веру как маленькое семя. Трудно было, времена были отрицающие веру, к верующим относились примерно так: «Ты, чо, бабка какая-то, что ли?». Такие были понятия: «Вот бабки они верят, а ты же молодой, ты чего?». Но все это пройдено было. И уже дальше, так получилось, что я остался без родителей и семьи. И стал уже сам искать вот этот путь к святости. И тогда стал ездить по монастырям, искать себя, искать то место, где я мог бы уединиться к служению Божьему.

О разных монахах

Когда приезжаешь пожить в монастыре, остаться трудником, то ты должен пройти некую беседу с монахом, после которой он благословляет остаться или не благословляет. У меня были потрясающие встречи с монахами. А монахи – они же все благообразные, пока молчат, они даже чем-то в такие моменты друг на друга похожи, но когда монах начинает разговаривать, сразу понятна его предыдущая жизнь. Жизнь, с которой он пришел в монастырь. В одном случае это был военнослужащий, и разговаривал соответственно: «Есть! Так точно! И что? И куда? С какой целью? А если я тебя не пущу? А если ты устанешь? А если не сможешь? Так, отвечай!» И этот самый монах с военным прошлым, шагая по монастырю, просто отдавал команды: «Не сидеть! Не спать! Продолжаем! Собрались!» (смеется) Чуть ли не – равнение на середину! Вот так было. А в другом монастыре я встретил монаха, бывшего милиционера, он такими испытующими вопросами запомнился: «А с какой целью ты приехал? Это ты что хочешь от этого получить? А что тебе тут надо? Может, тебя тут что-то другое интересует?» И я понимал, что я будто на допросе нахожусь, и я-то ни в чем не виноват, но ощущение виноватости у меня есть, когда со мной так разговаривают! (смеется)

О беснующейся женщине

Но как только ты попадаешь в монастырь, все! Как говорят: на одного человека один чертик дается, на монаха – сорок. Как только попадаешь в монастырь, миллион начинается историй, искушений, встреч. Это гениальнейше описывает отец Тихон в своей книге «Несвятые святые».

В Оптиной пустыни я вообще видел беснующуюся женщину в очереди к мощам святого Амвросия, она передо мной за несколько человек стояла. Еще продолжалась литургия, и она вдруг начала рычать и бросаться на толпу. Помоему, это произошло, когда женщина подошла к мощам прикоснуться. Она буквально рычала и хватала воздух, металась назад, вперед, а толпа тесная, поэтому ей некуда и упасть было. Но молниеносно, как спецназовцы, монахи из алтаря выбежали, подхватили под руки, принесли стул, усадили ее у стеночки, вышел священник со святой водой и давай читать молитву и ее окроплять. А она от них вырывалась, как мужик, и голос такой низкий, прокуренный. Страшно было ужасно. Хотя, конечно, этически неправильно на такое смотреть, у человека несчастье, но я актерской профессии, меня этому учили – жить в наблюдении жизни, будь то святость или грех. И я не мог не смотреть, конечно… Но вот я подходил к мощам святого Амвросия, который говорил: «А ты закутайся в смирение; тогда, если и небо к земле прильнет, не страшно будет». И я думаю: небо, прильни к земле, прильни, мне не страшно, мне не страшно! Думаю: а вдруг! Мало ли, мы же не знаем никогда, что сейчас со мной может произойти, мало ли я каких грехов не вспомнил, или за мной еще что-то есть, и вдруг я вот тоже как эта женщина… Но все прошло спокойно. И когда я уже оглянулся, она сидела вся мокрая, руки и голова обмякли, и вдруг в один момент она будто проснулась и стала на людей смотреть такими чистыми глазами, не понимающими, что же происходит.

«Остров» как чудо

Потом все эти наблюдения за монахами и беснующимися мне пригодились на съемках фильма «Остров». Сам фильм стал для меня свидетельством настоящего чуда… Нечасто в кино встретишь ситуацию, когда люди искренне и честно пытаются делать свое дело. Когда стараются, так скажем, призвать Божественное благословение на то, чтобы все получилось, на то, чтобы режиссер и актеры были поняты в своем поиске зрителями. Все-таки задача искусства не отвечать на вопросы, а задавать их. А режиссер Павел Лунгин этой картиной как раз хотел задать вопросы о вере, о чуде – о том, как вы это понимаете, во что вы верите и в чем вы видите настоящее чудо? И не только для зрителей, но и для актеров, прежде всего, этот фильм стал духовным путешествием, духовным опытом. И мы в этом путешествии были, скажу снова, искренни. Может быть, поэтому и случилось чудо с самим фильмом, что без всякой надежды на популярность, без всякой надежды найти понимание вдруг после премьеры пошел такой резонанс, все стали об этом говорить, спрашивать…

И я до сих пор не перестаю благодарить Павла Лунгина за то, что он мне предоставил возможность сыграть такого человека, монаха Иова. Подарил возможность через призму православной темы еще раз посмотреть на главные вопросы в жизни. И через эту же тему дал мне шанс раскрыть себя как актера. На тот момент все привыкли видеть во мне только Космоса. А в «Острове» я был совершенно другим, до неузнаваемости, люди так и говорили: «Мы даже не сразу поняли, что монаха играет тот самый парень из «Бригады».

Что слушает Петр Мамонов

После выхода «Острова» на экраны мы стали с режиссером картины, с актерами ездить на творческие встречи по городам страны. И я заметил, что Петр Мамонов во время перелетов все время – в наушниках. Я думаю, какую музыку Петр слушает в свободное время? И вот он как-то говорит: «Хочешь послушать?» Я: «Да, интересно, что же вы слушаете!?» Втыкаю наушник, а там проповедь Иоанна Крестьянкина! «Ааааа, – говорю, – Петр!» Он: «Да, это для меня как Святым Духом питаться, вот этим Словом». Иоанн Крестьянкин был талантливым, интересным очень проповедником. Я тоже его часто слушаю, особенно когда нет возможности поехать в монастырь…

О силе веры

Невозможно победить верующего человека. Как Тургенев говорит: «Будь только человек добр, его никто отразить не в состоянии». Вот доброго и верующего человека невозможно победить, можно бить, оскорблять, уничтожать, он будет улыбаться, он будет счастлив. Почему вот такие люди бесстрашные, сильные? Они не боятся ничего потерять.

Уже как правило держишь: вот если тебя оскорбляют за то, в чем ты не виновен, то это искушение перед каким-то большим событием. Вот так считается. И ты достойно это должен пройти. То есть Господь тебе сейчас что-то приготовил большое, но перед этим дарит тебе возможность доказать твою преданность: Я-то тебя люблю, но ты дай Мне тоже почувствовать твою большую любовь. Поэтому на эти мелкие искушения нельзя раздраженно отвечать. Тогда губишь себя. Ты не достоин тогда. Не готов к большому испытанию. Значит, ты в плотском мире живешь, а не в духовном.

О главном чуде

Самое главное чудо в том, что мы живем. Это самое главное чудо. Перво-наперво. Это все монахи говорят: «С утра проснулся – уже чудо, благодари Бога, беги благодарить Бога!» Ох, как трудно этому научить сына! Когда пройден путь жизненный, ты понимаешь, что такое лечь и не проснуться, сплошь и рядом это происходит со знакомыми. Мы знаем, какое счастье, действительно, проснуться и благодарить Бога за то, что он тебе подарил еще один день, с надеждой на один день, и этот день провести как последний. В этот день все решить. Не оставлять на завтра, все – на сейчас. И ложиться с мыслью: если Ты считаешь, что для меня всё, то возьми, конечно, меня скорее к Себе…

27 мая 2016 г., сайт Православие.Ru

Самый счастливый день!

Как крестились легендарные артистки

Говорят, в профессии светского журналиста нет ничего святого. Может быть, зачастую оно и так, но лично мне везет. Работа дарит встречи с людьми, для которых вера, святость, Православие – не дежурные слова. Для кого «Слава Богу» – это не вводное предложение, а производная жизни. Вот и недавно за один месяц я познакомился сразу с несколькими воцерковленными артистками, которые поделились со мной историями своего крещения. Но обо всем по порядку.

Крещенная в 1937-м, или Старорежимная Любовь

График съемок в Петербурге был беспощадным, пришлось уговаривать известную балерину Аллу Осипенко принять нас поздним вечером.

– Хорошо, я засыпаю к ночи. В 22 часа для меня удобно, – сказал красивый интеллигентный – как из советского кино – голос в трубке.

Но к десяти мы только въехали в город. Пока плутали по переулкам Васильевского, пока бегали по закрытым дворам в поисках нужной парадной, уже перевалило за полночь. Добрые люди в такое время не звонят, но мы – журналисты. Набираю номер, жду резкий отказ.

– Да-да, ребята, поднимайтесь. Мы же договаривались, – спокойно отвечает Алла Евгеньевна.

Ладно, идем.

Миновав несколько лестничных пролетов, оказываемся у массивной двери. За ней – небольшого роста пожилая женщина. Седые короткие волосы, широкие очки, за стеклами – глубокий взгляд все повидавшего и все пережившего человека. Женщина широко улыбается.

– Заходите, заходите, ребята. Вы уж простите, я не стала наряжаться.

Она еще извиняется!

Осипенко действительно встречает нас не как страдающая звездностью артистка. Ни тебе шляпки, ни помады, ни роскошного платья. Вместо этого скромная кофточка, платочек на плечах и домашние спортивны штаны.

Простота царит и в обстановке маленькой квартиры. В гостиной бросаются в глаза старинное трюмо с креслом и увешанные фотографиями стены. На них история двух знаменитых русских фамилий – Боровиковских и Сафроницких. Поэты, художники, пианисты… А вот их потомок Алла Осипенко с великими партнерами: Джон Марковский, Барышников, Лиепа. (Если вам эти фамилии ни о чем не говорят, то просто поверьте: в балете они как поэты «золотого века».)

– Да, Алла Евгеньевна, богатая у вас жизнь, – восхищаюсь, разглядывая снимки разных лет.

– Бог дал мне способности, Бог дал мне семью, Бог дал мне моих замечательных партнеров…

– Вы так часто говорите «Бог дал», Алла Евгеньевна. Вы верующая? – мой взгляд падает на несколько образов в углу комнаты и на трюмо.

– Конечно! Я верю в Бога! – слышу ответ.

И дальше звучит фраза, после которой оговоренную заранее тему интервью (кино и балет) пришлось срочно менять.

– Меня крестили в 1937 году…

– Да-да, это был 1937-й год, – ловит шок в моих глазах балерина. – Год, когда расстреляли моего дядю, когда – ой (Осипенко проводит ладошкой с плеча до локтя, как бы прогоняя мурашек), – когда каждое утро мама вставала и включала репродуктор, а там передавали, что такого-то и такого-то «приговорили к расстрелу, сегодня приговор был приведен в исполнение». А это были знакомые, а иногда и очень близкие знакомые. Это, конечно, тяжелый период, да что говорить!.. Отца моего посадили в тот лагерь, где он был замначальника, и он просидел достаточно долго.

– И как же вас решились крестить? Такой известной семье, в случае чего, не простили бы это…

– Долго не решались. Меня крестили уже большой девочкой. В 5 лет.

– Значит, вы помните свое крещение?

– Очень хорошо помню. Дело в том, что у дедушки моего был друг – священник, Евгений Григорьевич Курковский, он жил в местечке Лисий Нос. Туда меня и повезли, никому ничего не сообщая и не говоря. И в его доме, в небольшой избенке рядом с церковью, крестили. Помню, посадил меня, огромную уже девчонку, в купель, а когда нужно было мне волосы остричь, то ножниц у батюшки не оказалось. И я, взрослая девица, сидя голой в купели, говорю: «А я знаю, где ножницы лежат, я вам сейчас принесу». Все рассмеялись! Так что мое крещение было, можно сказать, с чувством юмора. Теперь дача у меня в тех местах, я каждый раз свою крестильню проезжаю, вспоминаю тот день.

– Только по-настоящему любящие родители могли решиться рискнуть всем ради крещения ребенка. Сегодняшним семьям, боюсь, благополучие и безопасность ближе духовности…

– Тогда другие семьи были, понимаете, и не только про степень религиозности говорю, с этим-то всё ясно. Но тогда по-другому воспитывали даже. И меня по тем старорежимным традициям воспитали.

– А что это за традиции?

– Это удивительная требовательность каждого человека к себе. Других детей, возможно, и не воспитывали так, а мне всегда говорили: «Ты должна уметь ответить за все свои поступки, ты не должна быть ленивой». Бог подарил мне маму, которая была очень строга со мной, так сказать, спуску не давала, приучала меня к труду.

А отношения какие были в старых семьях! Когда идешь вечером в гости к родне, просто посидеть, выпить чаю, поговорить… Тогда все общались семьями. К нам приезжали мамины двоюродные братья, сестры, приезжали, чтобы просто с бабушкой поздороваться. Навестить ее. Это были совсем другие общения, чем сейчас.

– Что же стало с русской семьей?

– Это невозможно точно объяснить, одним словом, – тогда была другая культура. Сейчас у меня таких традиций тоже нет, поэтому я смело говорю об этом. Я не осуждаю других, я себя осуждаю. Не умеем, разучились, не знаем, каким образом создать семью такой интеллигентности, как раньше.

В тот вечер я еще долго пытал Аллу Евгеньевну о старых русских семьях. И теперь могу написать о них целую книгу. Но, чтобы всё понять, достаточно привести один эпизод.

Это происходило во время войны в Перми. Сюда была эвакуирована балетная школа, в которую Аллу зачислили 22 июня 1941 года.

– Там и недоедали мы, и трудности жизненные переживали. Но мне повезло: ко мне приехали мама и бабушка. И вот, – Алла Евгеньевна снова прогоняет марашек с рук, – бабушка находила на помойке продукты – местные выбрасывали какое-то мясо и все, что им казалось неладным уже. Бабушка это подбирала, сама съедала, а потом говорила мне: «Ляляша, когда мама вернется, вы меня разбудите, и если вы не сможете меня разбудить, то вы не ешьте. А если я проснусь, то вот вам очень хороший ужин». Так я и делала, говорила: «Мама, подожди, надо разбудить бабушку». Бабушка сквозь сон ворчала: «Да что вы мне спать не даете!» Это означало: у нас сегодня замечательный ужин!

Как-то с этим жили?! Сейчас вспоминаешь – мурашки по телу, а тогда это казалось нормой: подобрали, сварили, сытые. Слава Богу!

Слушая Осипенко, уже не в первый раз поймал себя на мысли, что, вероятно, только испытания делают людей по-настоящему великими. Причем им дано уже в детстве принимать всё новые трудности с благодарностью и радостью. Удивительная способность. Сегодня это тоже трудно понять. Но еще есть те, у кого этому можно научиться.

– В жизни бывает счастье, – говорит известная балерина, угощая нас черным чаем на крохотной кухне, – но в жизни бывают и несчастья, которые невосполнимы ничем другим. Я потеряла сына. Поэтому я не могу быть счастливой. Но довольна ли я тем, как сложилась моя судьба? Да. Во всяком случае я максимально реализовала способности, данные Богом. На меня ставили балетмейстеры, это очень важно, потому что одно – когда тебя вводят в спектакль, и совсем другое – когда на тебя ставят. И кто ставит! Не буду перечислять, но возьмем Ю. Григоровича – он действительно ставил свои спектакли на меня. Почему? Вероятно, Бог, мама и папа создали хорошую фигуру, всех интересовал во мне, может быть, не мой талант, просто фигура подходила к балету. Спасибо и за это.

…От Осипенко мы выходили глубокой ночью. Напоследок артистка посетовала на время года. Под временем года она понимала наш век. «Время года какое-то темное, в мире творится что-то темное, не знаю, какая-то напряженка существует». И, прощаясь, добавила: «Идите на свет». Заботливая хозяйка этой фразой пыталась объяснить поздним гостям, как, не блуждая, выйти на главную дорогу, но после всего услышанного показалось, что нам дают не только топографический ориентир.

Как воцерковилась Люба из «Офицеров»

И снова съемки. На этот раз Москва. У здания Министерства обороны на Фрунзенской набережной. Точнее сказать – у памятника героям фильма «Офицеры». Мы приехали сюда с Алиной Покровской, актрисой, сыгравшей в этой знаменитой картине главную роль. Ту самую Любу.

В те несколько часов, что мы провели вместе с Покровской, актриса тоже вела себя как жена офицера. Стойко переносила все. Огромные пробки в прокуренной машине. Интервью под проливным дождем. Глупые вопросы. Ни разу за все время актриса не выразила своего недовольства чем-либо. А та легкость, с которой она общалась, напоминала отношения дачных соседей. Дача, кстати, у Алины Станиславовны находится в шести часах езды от Москвы, и до нее любимая всеми актриса добирается на электричке, потом на автобусе, потом пешком… Всё как у всех.

Узнают ли ее люди? Редко. У нас привыкли, что если актриса, то она должна быть разодета и разукрашена. Покровская же одевается скромно. Свитер, плащ. Простая сумочка. И даже той шляпки, в которой ее Люба запомнилась миллионам и которая после премьеры «Офицеров» вошла в моду, у актрисы нет. Шляпка, как оказалось, принадлежала маме художницы по костюмам.

Вот и влюбленная пара, делающая селфи на фоне скульптуры, не узнала подошедшую живую Любу. Да еще и попросили отойти, чтобы кадр не портила. Актриса покорно послушалась. Пришлось сказать молодым, кто перед ними. Девушка тут же изменилась в лице, со слезами счастья кинулась целовать и обнимать Покровскую. Большая артистка на благодарный порыв ответила искренним смехом. Так родные мамы встречают дочерей после долгой разлуки.

Итак, Покровская не гонится за модой, за славой, за признанием. Родная и своя в доску. «Так разве бывает со знаменитостями? – подумал я тогда. – Или кокетничает, или православная. Под финал телевизионного интервью, когда любопытство победило мою скромность, я спросил об этом напрямую.

И получил проникновенную историю воцерковления еще одной артистки.

– Это был 1994 год, – начала рассказывать Покровская, – я ухаживала за отчимом, который меня воспитывал с ранних лет, ему было уже около девяноста. Он болел и лежал в Первой градской. Он был верующим человеком. Я не могу сказать, что воцерковленным, в церковь он заходил время от времени, а тут, когда заболел, попросил: «Я себя плохо чувствую, я бы хотел исповедоваться, причаститься. Позовите ко мне сюда священника». А это были тяжелые годы. Мы с сестрой, его дочерью, крутились как могли. Я вечером, когда у меня не было спектаклей, приходила к нему, она утром дежурила у него, пока я репетировала. Складывали деньги какие-то свои мизерные ему на сиделку на ночь, потому что его оперировали и ему одному трудно было… В общем, мы на его просьбу позвать священника сказали: «Да брось ты, папа, что ты! Ты еще будешь жить и жить! Ну, видишь, мы такие замотанные»… А он возьми да и умри через три дня. Без исповеди, а он так хотел причаститься и исповедаться! И на мне вот этот грех висел.

– А у вас самой к тому времени, какие отношения с Богом сложились?

– Хоть я была верующим человеком – меня бабушка еще в детстве крестила, – но я в церковь не ходила. Правда, сына своего крестила, это еще было в 1974 году. Вот и все мои отношения с Церковью. Больше в храмы не заходила, посты не соблюдала, так – перекрестишься, «Отче наш» прочтешь, и на этом всё кончалось.

А тут я мучилась, мучилась, ходила, ходила и в конце концов пошла исповедаться в этом грехе своем и в грехах на подворье Троице-Сергиевой Лавры. На Самотеке такая красненькая церковь стоит. Старая такая церковь. И как-то все с ней было связано. За церковью там есть Митрополичьи палаты, где, кстати говоря, сидел арестованный Патриарх Тихон, а после революции там был сделан милицейский садик, в который ходил мой сын. А отчим мой был дирижером в областной филармонии, и они репетировали в помещении этой церкви.

Там тогда служил замечательный батюшка – отец Лонгин. Он сейчас митрополит Саратовский и Вольский. И я пошла к нему.

– Наверняка помните тот день в деталях?

– Еще бы! Очередь огромная, а я стою и уступаю всем место: и боюсь, и не могу, и вздыхаю. Мне уже какой-то человек говорит: «Вы так вздыхаете… Пойдите освободитесь скорее, и всё!» И я стала батюшке исповедоваться, про отца рассказывала и все свои грехи вспоминала. И я так плакала, что отец Лонгин – а там уже шло Причастие – просто остановил очередь, взял меня за руку и подвел к Чаше, чтобы я в первый раз причастилась…

Здесь я заметил, что над нами резко выглянуло солнце. Оператору даже пришлось менять настройки камеры. А ведь до этого шел сильный ливень. Теперь же свет заливал Фрунзенскую и все лицо актрисы. Впрочем, если говорить про взгляд Покровской, то дело тут было не только в солнце. Давнишнее наблюдение: люди всегда сияют, когда рассказывают о первом Причастии. А после этого быстро замолкают. И правда, что еще говорить, когда ты уже рассказал о главном событии в жизни?

– Ваше воцерковление стало для вас, если можно так выразиться, вторым крещением?

– Да, я стала ходить в церковь. Стараюсь, так сказать… Когда время есть свободное, всегда хожу, да если и нет времени, все равно хожу. Теперь это мой храм. Я исповедуюсь и причащаюсь, пощусь.

– А сын ваш воцерковленный? Кстати, он чем занимается?

– Он историк. И сын, и сноха верующие, воцерковленные, они венчаны. Внук крещенный. Ему 9 лет. Я иногда с ним хожу на службы.

– С вашим мужем (супруг актрисы – актер Герман Юшко) вы тоже, я читал, венчались.

– Мы венчались поздно. Вроде бы мы были давно женаты, и уже сын у нас рос, а мы все не венчаны. И священники нам стали говорить: «Надо, надо, как же вы не венчаны-то?» И мы венчались в университетской Татьянинской церкви на Моховой.

Я спросил у Покровской еще про мужа. Но она наотрез отказалась говорить о личной жизни. «Была замужем, и мое сердце принадлежало мужу», – сказала актриса. Не так уж и мало сказала, если вдуматься.

Уже после интервью, когда мы подвозили Покровскую к ее родному Театру Российской армии, Алина Станиславовна, поддерживая беседу, вспомнила, как однажды в 1980-х годах чудо спасло их с супругом жизни. Они только купили машину, поехали на дачу, по дороге в них влетел лось. Раздался сильный удар. Все вокруг потемнело. Оказалось, брюхо животного провисло через переднее стекло, само стекло острой крошкой высыпалось на водителя и пассажирку. Невероятно, но Покровская и Юшко в том ДТП не пострадали. Не пострадал и лось. Немного опомнившись, он слез с машины и убежал в лес. Повезло, что обошлось без ранений, обычно такие аварии заканчиваются трагедиями. «Бог уберег» – сегодня актриса уже знает объяснение этому чуду.

– А чем знаменитая артистка живет сегодня? Счастлива ли она? – спросил я напоследок уже на ступенях Театра армии.

– Счастливый человек, наверное, – немного подумав, отвечала Покровская. – У меня любимая работа, у меня сын, у меня внук, у меня была любовь в жизни! Возраст только беспокоит. Хочется еще играть и играть, а ролей возрастных не так много. Хотя мне работы хватает.

– Но в кино вы не снимаетесь…

– С кино у меня роман не вышел, причем это не почему-то, я сама так решила. Я в кино не чувствую себя, несмотря на то, что за моими плечами фильм «Офицеры», любимый всеми до сих пор. Мне кино в тягость. А только для заработка мне не надо. Я не могу сказать, что мы богатые люди, но мне и детям моим хватает. Слава Богу! Поэтому, когда я молюсь, то прошу Бога: «Помоги мне в творчестве, но не для богатства, а чтобы было удовлетворение и достаток». А так мне ничего больше не надо.

Из личного дела радистки Кэт

Кто не знает исполнительницу роли радистки Кэт Екатерину Градову! Но мало кто знает, что эта знаменитая актриса человек воцерковленный. И что во многом именно телефильм Татьяны Лиозновой привел актрису к главной весне ее жизни…

Оговоримся, что Екатерина Георгиевна обычно отмахивается от журналистов. Она на телевидении-то появилась только недавно впервые за десятилетия, да и то пожалела об этом. Поэтому сам факт моей беседы с актрисой уже можно воспринимать как журналистское чудо. Да и не собирались мы говорить о вере, мы вообще о другом кино снимали.

Снимали в одном из ресторанов столицы. Среди роскошных интерьеров помудревшая радистка – забранная в косичку седина, непрестанно думающий взгляд – чувствовала себя некомфортно. Первые 15 минут, пока операторы настраивали свет, все время приговаривала, что не понимает, кто она такая, что она не заслуживает столько внимания… Заказала воду и кофе. «Вкусное, я знаю, есть какое-то… забыла название… латте, кажется». Следующие 15 минут прошли в жарких спорах на тему, кому же заплатить за кофе. Я настаивал, что мы угощаем (мы всегда так делаем), Градова приводила свои аргументы: «Это же безумные деньги! Зачем вам тратиться?» (Это первая актриса на моей памяти, которая искренне так и не поняла, почему ей не дали заплатить.)

А свет тем временем все еще устанавливали, и надо было как-то поддерживать разговор. На мой очередной дежурный вопрос: «Хорошо ли идут ее дела?», она вдруг обрубила: «Все хорошо только у идиотов». Но быстро поняла, что своим ответом поставила меня в неловкое положение, и поспешила что-то добавить, но тут раздалась команда: «Снимаем!» Я выдохнул и больше глупых вопросов не задавал.

…А вопрос о вере, как и в предыдущих историях, сам слетел с языка после рассказа Градовой о своем первом муже – Андрее Миронове: оказывается, актер всячески ограждал молодую жену от работы в кино.

– Он говорил: «Такая чистота, и в этой грязи будешь булькаться?!» Он действительно не хотел этого пути для меня, и я ему признательна по сей день, потому что это так: я не должна была этим заниматься.

– Не должны были заниматься по духовным причинам?

– Понимаете, профессия эта, конечно, очень сложная и очень многих разрушающая. Вот Иннокентий Михайлович Смоктуновский ушел без этого разрушения, он был глубокой веры человек, любви к Отечеству, к Богу, к жене и своим детям, а есть люди, которых это разрушает. Я понимала, что мне актерство противопоказано. Я совершенно не осуждаю никого, потому что артисты – это дети, трогательные дети. Они чаще всего приходят к вере.

– Часто приходят, но по-разному…

На что я намекаю, Екатерина Георгиевна поняла сходу.

– Я – из-за трагедии. Основная масса людей приходит к Богу не как у нас принято говорить: «ударяются в религию», ударяются в антирелигию, – а к Богу просто возвращаются. Когда? Когда какая-то драма или какая-то болезнь. А есть избранные, такие особые, которые от радости начинают тянуться к Богу. Так вот я от болезни к Нему пришла, я вхожу в общее число людей. Я тяжело заболела, смертельно, скажем попросту, и в результате восемь лет я пролежала. А после прихода к вере я стала восстанавливаться духовно и телесно.

А потом случился самый счастливый день в моей жизни – день моего крещения! Я в 33 года крестилась – в день рождения моей дочери и в третий день рождения моего прекрасного внука, который для меня просто свет, так же как Марусенька. И когда он родился, я через несколько буквально недель или даже дней подала заявление об уходе из театра, потому что я поняла: меня больше не будет нигде, только с семьей, с Богом. И так это есть по сию минуту.

– Вы ушли из кино, из театра, но слава-то никуда от вас не ушла. Как, будучи уже воцерковленной, вы стали относиться к своей популярности? Насколько она вредна для верующего человека?

– Популярность была бешеная. Встанешь в очередь в поликлинике – начинают все первой пихать к врачу; пытаюсь купить что-нибудь в магазине – начинают мне показывать, мол, иди первая на кассу. Это был ужас! С одной стороны. А с другой – к этому привыкаешь. Еще же сама тема роли в «Семнадцати мгновениях» напрашивалась на то, чтобы мою героиню пожалеть. Поэтому мне на улице и деньги предлагали сердобольные зрители, и всегда старались чем-то угостить, грибы везли, всё везли. И по сей день так – я сама удивляюсь. Но это не моя заслуга. Это сделала Татьяна Михайловна Лиознова.

– Вы скромничаете, Екатерина Георгиевна.

– Ну кто я такая?! Ну что я?! Я считаю, что я была очень средней артисткой в театре, а вот эти два фильма, по которым меня все знают… – ну, и чего теперь?

Я как-то спросила у своего духовного отца: «Зачем мне дана была Богом эта слава необыкновенная, если потом была воля Божия мне это оставить?» Он мне сказал: «Помогать людям. Ты будешь входить в те кабинеты, в которые простой человек не попадет». Так и получается все время: либо я кого-то кладу в больницу, либо куда-то пробираемся, что-то просим. Сейчас уж я прибаливать стала, поэтому меньше такой энергии, но я понимала прекрасно потом, для чего мне слава была дана.

Также я пишу какие-то интервью, статьи духовные. Как говорил мой батюшка: «Слова о Боге от известного человека, не замаранного ролями ведьмы или девушки легкого поведения, воспринимаются людьми лучше». То есть это… ну, вы-то понимаете… через какой-то особый коридор входит в сердце людей. И так происходило очень часто. Происходило и происходит. И я знаю, что через Катю Васильеву, удивительную совершенно личность, обретшую духовность, которая так открыто по-русски кается… я знаю, что через нее тоже очень много народу идет к Истине. Это, конечно, самое главное. И Татьяна Михайловна Лиознова, режиссер фильма о Штирлице, созидала для меня этот путь – вот этого я никогда не забываю.

Получив историю крещения еще одной большой актрисы, я хотел уже порадоваться за свою удачу и успокоиться на этом. Но что-то дернуло меня спросить об отношениях с Богом потрясающего режиссера Татьяны Лиозновой. Градова ответить не смогла, но поручилась, что создательница Штирлица была настоящая русская, к тому же необыкновенная патриотка. А далее последовал пример, это доказывающий. И не пример вовсе, а настоящая сенсация. Неслучайно радистка Кэт обеспокоилась: «А это не вырежут?»

– Лиознова мне рассказывала, как однажды ее позвал в ресторан господин Сорос. И он ей предложил какой-то сценарий антисоветский и огромное количество денег за его экранизацию, два или три миллиона долларов по тем временам. Она встала из-за стола – я очень хорошо помню, как она говорила, – и сказала: «Русские режиссеры не продаются. Спасибо за ужин, всего доброго». И ушла. Вот такая была «маленькая женщина».

На этом съемка закончилась. Воспользовавшись паузой, я пошел за очередным кофе, по дороге вспоминая антисоветские фильмы и режиссеров этих фильмов. Ведь кто-то от миллионов не отказался!

А когда вернулся на съемочную площадку, то увидел, что Градова времени даром не теряла: она активно наставляла молодого оператора в вопросах истинной любви.

– Ты верующий, женат и не венчан?

– Нет еще. Как-то не собрались.

– И не соберетесь так никогда. Надо идти и венчаться. Смотри, – Екатерина Георгиевна начертила на столе два воображаемых круга, – один круг – это Бог, другой – диавол. Пока вы живете гражданским браком, вы вот в этом круге, с диаволом. Он будет всегда рядом, жизни спокойной не даст. Но как только вы обвенчаетесь – всё! Вы уже с Богом. Вот здесь! – волевым жестом Градова указала на круг, в который она поместила Бога.

И даже если наша съемка так и не увидит свет, подумал я, то с Градовой мы точно встретились не зря: после такого убедительного урока вряд ли у членов съемочной группы останется желание идти в круг ада.

Только – к Богу.

По пути великих актрис.

25 августа 2016 г., сайт Православие.Ru

Content

Максим Васюнов
Следы ангела

Часть первая Повести, рассказы

Никодимово лето

Следы ангела

Кукла

Последняя книга

Вера от огня

I

II

III

Безумцы

Менуэт 36 Прозаическая поэма

Катя, дочь прохожего

Пять минут

Часть вторая Публицистика

Галина Яцкина: «О Боге я услышала в Сирии»

«Слово его было растворено любовью» Митрополита Питирима (Нечаева) вспоминает священник Николай Попов

Захар Прилепин: «Либералы знали, что в час икс мы обратимся к православию»

Настоятель осени Разговор с большеболдинским батюшкой

Алексей Петренко: «Я верю – и всё! Верю!»

Журналист «КП» Александр Коц: «Парадокс этой войны в том, что люди, которые молятся одному Богу, стреляют друг в друга»

О русском мужике

Как сельская учительница храм восстанавливала

Дмитрий Дюжев: «Невозможно победить верующего человека»

Самый счастливый день! Как крестились легендарные артистки