Александр Махнёв

О прожитом с иронией. Часть I (сборник)

© Махнёв А.В., 2017

* * *

Предисловие

Английский мыслитель, журналист и писатель конца XIX – начала XX веков Гилберт Кит Честертон писал: «Жизнь серьезна всегда, но жить всегда серьезно – нельзя». Замечательно и весьма точно подмечено. Видимо, ссылаясь на Честертона, автор в настоящем сборнике размышляет о серьезных вещах, «о прожитом с иронией».

Практически во всех своих книгах – «Житейские истории», «Жизнь продолжается», «Огоньки» – Александр Владимирович Махнёв обязательно предлагает читателю иронические заметки, некие жизненные истории, простые и не очень, веселые или с оттенком грусти, при этом преподносит их автор легко, с юмором, абсолютно безобидно и интересно. Такие вещи легко читаются, вызывают улыбку, возможно, помогают читателю сбросить тяжесть трудового дня или каких-то неудач, жизненных проблем. Это как раз то, к чему стремится Александр Владимирович. Он пишет: «Честно говоря, от стрелялок, чернухи, боевиков народ устает. Почитайте житейские истории. Простые, иногда смешные и всегда добрые. Улыбнитесь! Расслабьтесь! Удачи вам!» В настоящем сборнике все повествования автора носят именно такой характер, и, на мой взгляд, это верная задумка, это реализация стремления автора показать жизнь со всеми ее проблемами и сложностями легко, с юмором и просто. Нет, нет, автор не упрощает жизнь, он только напоминает, по Честертону: «…жить всегда серьезно – нельзя».

Вот история простого русского паренька Шурки Барабанова. Это история шалопута по жизни, человека – хохмача и проказника, но парня доброго и отзывчивого. Не выдержал он испытания армейским порядком и дисциплиной, не справился с бушевавшей в нем подростковой удалью и безмятежностью, отчислили его из училища. Провожая Шурку, однокурсники смеялись, аплодировали ему, еще в силу своего возраста не понимая, что прощаются они не с Шуркой, а расстаются со своим детством и вступают в новый мир, в новый период своей жизни, период возмужания.

«День рождения». Очень интересен этот рассказ. Автор показывает фрагмент жизни руководства предприятия в годы перестройки, в пик перестроечной борьбы с пьянством и алкоголизмом. Легко сейчас читать и смеяться над тем, как волей-неволей в силу русского менталитета директор «…сам организовал пьянку, своими собственными руками напоил подчиненных, а они в благодарность передрались… Вот так, своими собственными руками, организовал борьбу с пьянством, борьбу со спиртным. И как? Путем непосредственного уничтожения водки и коньяка за столом?»

Да, сейчас читается все это легко, и посмеяться можно. Но ведь время такое было, в те перестроечные времена глупости руководящей порой предела не было. Это сейчас видно, а тогда…

Не ставлю своей целью рассказать обо всем, что изложено в сборнике, не стану предвосхищать удовольствие от прочтения, отмечу лишь одно: ни капельки зла нет ни в одном из повествований. Есть только легкая ирония, юмор и, что, пожалуй, самое главное в прозе А.В. Махнёва, есть выводы и мораль в каждой из описываемых ситуаций.

Александр Владимирович обещает представить нам продолжение своих зарисовок. Жизненного опыта у него вполне достаточно, а потому он пишет: «О прожитом с иронией. Часть первая». Значит, ждем части вторую, третью и так далее.

Пожелаем автору удачи в творчестве.

Секретарь Союза писателей России, капитан первого ранга В.В. Шигин

Именно так и было…

Мои шутки заключаются в том, что я говорю людям правду. Это самая смешная шутка на свете.

Джордж Бернард Шоу

Честно говоря, от стрелялок, чернухи, боевиков народ устал. Почитайте житейские истории, простые и сложные, смешные и не очень, но всегда добрые.

Улыбнитесь! Расслабьтесь!

Удачи вам!

День рождения

Опыт истекших трех с лишним, лет показал, что положительные результаты в борьбе с пьянством, достигаются там., где эта работа ведется в соответствии с принципиальными установками партии – комплексно, последовательно и целеустремленно, при умелом сочетании воспитательных, экономических, медицинских и административно-правовых мер. Скоординированные усилия партийных, советских, правоохранительных органов и общественных организаций позволили заметно сократить число случаев пьянства на производстве и в общественных местах. Оздоровляется обстановка в семьях, понизился уровень травматизма. Сократилась преступность на почве пьянства.

Из постановления ЦК КПСС «О ходе выполнения постановлений ЦК КПСС по вопросам усиления борьбы с пьянством и алкоголизмом». Октябрь 1988 года

Геннадий Павлович, разрешите?

I В дверь кабинета директора протиснулся невысокого роста лысоватый человек. Протиснулся, а уж потом легонько постучал в дверь, уже с внутренней стороны.

– Разрешите?

– Да ты уже вошел, давай проходи. Что там у тебя?

– Вот, хотел бы посоветоваться с вами. Не читали сегодняшнюю прессу? Не успели. Понимаю, понимаю. Дело в том, что в «Правде» опубликован текст постановления ЦК партии о ходе выполнения решений по вопросам борьбы с пьянством и алкоголизмом. Так мне тут горком рекомендует срочно на собрание актива вопрос этот вынести. Как быть?

– Что значит – как быть? Выполнять, конечно, что за вопрос. Только непонятно, почему так срочно и так часто? Наш народ и так уже пить перестал, нет спиртного в продаже. Мы же вроде на прошлой неделе эту тему обсуждали, не так ли?

– Я не могу перечить горкому, сами понимаете. Приказали доложить немедля наше решение и дату. Кто-то подъедет из обкомовских.

– Ну, озадачат так озадачат. Обком – это серьезно. Твои предложения, Петрович.

– Завтра, я думаю, и соберемся. Что тянуть, ноябрьские близятся, не хотелось к празднику затягивать.

– А что нам праздник? Все одно кефиром чокаться за столами будем, – усмехнулся директор. – Ладно, звони в горком и организовывай, передай нашим, я распорядился. Наверное, часиков на шестнадцать.

Секретарь парткома, шумно вздохнув, вышел из кабинета директора предприятия.

Собрать людей не проблема, сначала у себя, в центре, затем уж сами по филиалам. Главное здесь – перед областью и горкомом достойно выступить, сожрут ведь с потрохами, если что не так. И Петр Петрович с озабоченным видом быстрым шагом направился к себе в кабинет.

Здесь, по всей вероятности, уважаемый читатель, следует остановиться и сделать несколько пояснений.

Прежде всего, о предприятии. В городе о нем знали все, но минимум людей знали и понимали, чем оно занимается. Приходят люди на работу, что-то пишут, куда-то носят свои бумаги, заседают, ездят в командировки, получают зарплату. Предприятие, как и тысячи аналогичных, являлось так называемым ящиком и работало в интересах одного из силовых ведомств. По рекомендациям ведомства и под его контролем оно разрабатывало себе задачи, само их решало и информировало вышестоящие инстанции об успешном, как правило, их решении. Итоговый результат труда коллектива виден практически не был. А как его посмотришь? Ладно бы кастрюли выпускало, так те хоть посчитать можно, и, если прохудилась кастрюлька, получай по шее. Блестит и не течет – получай премию. А здесь…

Впрочем, может, это и хорошо? Меньше знаешь, лучше спишь. Зарплата есть, премиальные набегают, все прекрасно.

Предприятие имело около десятка филиалов. Все они были разбросаны по области. Руководство головного частенько ездило в командировки в подчиненные учреждения, заслушивало руководителей, рекомендовало коллективам усилить, добиться, обеспечить и т. д. А с 1985 года рекомендации стали более конкретными. Всем следовало перестраиваться. Причем это делать было нужно энергично, включив весь потенциал трудового коллектива. Вот такое было интересное предприятие.

Городок, где находилось управление «ящика», был небольшим. Бетонный завод и хлебокомбинат – это его промышленность. Баня, дом культуры, парк культуры и отдыха, два ресторана, кафе, две школы и три детсада – это социальная инфраструктура. На этом фоне предприятие с его почти полутысячным коллективом было, как сейчас говорят, градообразующим. Еще бы! На балансе свои шесть пятиэтажек, садик, ясли. Огромная столовая, больше на комбинат питания похожая. Свое тепличное хозяйство.

Руководство предприятия в городе уважали. Секретарь парткома и заместитель по науке – члены бюро горкома. Сам директор в обкоме партии членствует. Милиция на поклон ходит за дружинниками. Ну и так далее. Одним словом, хорошее предприятие, так сказать, ячейка твердого социалистического образца.

А теперь продолжим.

Петр Петрович позвонил в горком, доложил о времени и дате собрания. И по команде горкома он уж звонил в область, в организационный отдел обкома партии, заведующему.

– Николай Сергеевич? День добрый. К нам собираетесь? Прекрасно! Ждем. Да. Завтра, в четыре часа дня. Почему завтра? Так от вас рекомендации пришли срочно работу провести. Да. Да, телефонограмма от первого секретаря. Ничего, подготовимся, не впервой. Вы как, на машине? Отлично, гостиницу подготовим. Да, ваш номер. Безусловно, все будет прекрасно. Просьбы какие есть? Книги? Да, сейчас Пикуль на базе есть, полный сборник. Все понял, будет. И коробочку соберем. Как всегда, ну вы понимаете. Все в порядке. До встречи.

Переведя дух, Петр Петрович положил трубку. Самое неприятное сделано, теперь надо готовиться к собранию. Секретарь принялся названивать секретарям парторганизаций, предупреждая о приезде высокого гостя и времени собрания. Работу эту он делал быстро, нельзя сказать, что с большим желанием, дело это хлопотное, но надо. Куда денешься. Часа полтора он согласовывал, убеждал, рассказывал, кое-кого приструнить пришлось. Ишь ты, перестройка. Я те дам перестройка. Сказали выступить – готовься, да говори что надо, а не так себе. Перевел дух, глотнул чайку наспех и к директору.

– Геннадий Павлович, вроде все готово, всем задачи поставил, надо еще в клуб, столовку и на базу заскочить. Кто приедет? Да этот, как его, Сергеич. Да, Николай Сергеевич, заведующий отделом. Мужик нормальный, я его знаю, беру на себя. Вы слово скажете? Как в прениях? Я Николаю Сергеевичу доложил, что вы основной докладчик. Он удовлетворился, вопрос-то очень важный. Виноват, виноват. Но прошу вас. У вас же есть материал с прошлого собрания! Ну и что, что люди слышали, обком ведь не был на последнем собрании. Ну я прошу вас. Вот и отлично, спасибо, уважили секретаря! Я помчался?

Геннадий Павлович помрачнел, пристукнул ладонью по столу, повернулся к окну, прикрыл глаза и притих. Так он успокаивался. Если что-то его тревожило или беспокоило, он настраивался на какие-либо хорошие мысли, воспоминания. Правда, в последние годы их становилось все меньше и меньше. Больше все какая-то суета, хаос. Однако отвлечься надо, а то можно и до инфаркта додуматься да испереживаться: «Все, молчим. Итак. Завтра, завтра. Стоп! Так завтра мой день рождения. Вот напортачил себе так напортачил».

– Любочка, – это он секретарше, – срочно ко мне Петра Петровича.

Петр Петрович появился ровно через сорок минут.

– Уважаемый секретарь парткома, а что завтра за день, не скажете ли?

Петрович шкурой почувствовал подвох в словах директора.

– Так пятница. 28 октября. А что?

– Да ничего! Завтра я родился!

«Вот гаденыш! Не напомнил! Ну я ему!» – это он о начальнике отдела кадров.

И не моргнув глазом, глядя в глаза шефу:

– Так мы знаем, народ готовится. А что случилось?

– Как что, в день рождения – и партийный актив? Как-то все это неправильно.

– Геннадий Павлович, так вы же сами назначили день и час, я был уверен, что это вы специально, мол, отбомбимся, и все, отдыхай.

– Ну да, отдыхай, с вами отдохнешь.

Геннадий Павлович вновь повернулся к окну и тоскливо посмотрел на осеннее небо, на суетящихся за окном людей. Да! Он промахнулся. Однако действительно ничего страшного не произошло.

– Ладно, проехали. Как там у нас в клубе, готовятся?

– Да, мы решили зрительный зал не занимать, обойдемся актовым, человек около семидесяти будет, все вместятся. У Маши в столовой тоже все в порядке. Заказал банкетный зал. В гостиницу позвонил, место забронировал. Вроде как все крутится.

– А банкетный зал зачем?

– Так у вас день рождения, да и Сергеича все одно кормить надо где-то.

– Ну ты перехватил. Обсуждаем борьбу с пьянством и идем пить водку за здоровье докладчика? Так, что ли?

– Да нет, вы не так поняли.

– Да все я понял! Значит, так. Никаких банкетов. Не юбилей. В моей комнате, если хотите, соберемся, только с газировкой. Ясно?

– Куда уж яснее.

– Все, давай до завтра. Мне еще поработать надо. Пока. Любовь Андреевна, зайдите.

Время было уже позднее, секретаршу надо было отпускать, и директор, распорядившись по некоторым срочным служебным вопросам, заперся в кабинете готовиться к собранию партийного актива.

Утренняя суета следующего дня ничем не отличалась от предыдущего. Разве что ежесекундное напоминание о том, что он имел честь в этот день родиться. Огромный букет на столе – Любочка расстаралась. А дальше вновь пятиминутка, затянувшаяся у директора на час. Звонки, разговоры, посетители и бесконечные поздравления по телефону, при встрече в коридоре и даже на лестничной клетке. Все это к обеду уже утомило директора.

– Люба, никого не пускай и не соединяй ни с кем. Дай мне полчасика передышки. Договорились?

Закрыв глаза, как некогда делал замечательный Штирлиц, Геннадий Павлович постарался расслабиться. Не прошло и десяти минут, в дверь постучались. Приехал заведующий отделом обкома Вортников Николай Сергеевич. Он, широко улыбаясь, шумно, как свой человек, вошел в кабинет директора.

– Имениннику пламенный партийный привет.

Он обнял директора, расцеловал в обе щеки.

– От первого и от себя лично. Да что там, от всего областного комитета партии поздравляю вас, Геннадий Павлович, с днем рождения. Желаю успехов в вашей очень важной работе, бодрости духа, семейного благополучия! С днем рождения вас.

Обернувшись к своему помощнику, взял букет и вручил его имениннику. В кабинете почувствовался аромат цветочной свежести. Настроение у директора понемногу стало улучшаться, усталость прошла.

– Спасибо, дорогой Николай Сергеевич, тронут, весьма тронут.

Кабинет наполнился людьми, пришли заместители Геннадия Павловича, секретарь принесла поднос с чаем, пирожные, сахар. Народ расселся за столом.

– В другие времена и чарочку бы налили, но нынче нельзя. Перестраиваемся. Мыслить начинаем по-новому, – прихлебывая чаек, рассуждал обкомовец.

– Да, не те нынче времена, – с некой тоской в голосе поддержал гостя секретарь парткома. – Помню вот…

– Петрович, – оборвал директор, – а у нас как там по активу, все готово?

– Да, да, сейчас проверять пойду. Можно, Николай Сергеевич?

Секретарь парткома ретировался за дверь. Действительно, пора было уже и в клуб идти.

Ровно в шестнадцать партактив собрался в актовом зале. Народ понимал, чем организованнее все пройдет, тем раньше люди по домам разойдутся: пятница никак, конец рабочей недели.

Собрание началось. Директор, периодически поглядывая на лежащую перед ним стопку листов, начал доклад. Ничего свежего, естественно, люди от него не слышали, разве что пожелания перестраиваться, по-новому смотреть на жизнь, мыслить по-новому звучали не так убедительно как три года назад, в апреле 1985 года, когда только заговорили о перестройке. Народ сидел и слушал внимательно. Так надо.

– Однако кое-где кое-кто хотел бы вернуться к старому, поощрять пьяные застолья, проходить мимо пьяного дебоша и бытовых развратов на почве пьянства. Не бывать этому! Не допустим! (Аплодисменты.)

В таком духе директор, грозно сверкая глазами, продолжал еще около тридцати минут. Досталось всем. Уборщице Комковой, попавшей в милицию в прошлом году за продажу самогона, столяру Максимычу, заснувшему на верстаке после пьянки. Всем. Выступившие в прениях так же гневно рассуждали о вреде пьянства. Все были согласны с тем, что надо работать еще лучше и еще энергичнее. Дать настоящий бой пьянству и тем, кто злоупотребляет спиртным. Порадовал всех секретарь комитета комсомола:

– Мы, комсомол, и свадьбы теперь будем проводить без спиртного, только квас и газировка.

Из зала кто-то шумнул: «И кто на эти свадьбы пойдет?» Всем стало весело. Зал оживился. Однако в основном все говорили правильно и коротко. Хотелось домой. Наконец на трибуну поднялся представитель областного комитета КПСС.

– Вижу, правильные вещи говорите здесь, товарищи. Есть уверенность, что решение Центрального комитета КПСС по борьбе с пьянством и алкоголизмом понимают в вашей партийной организации верно. Спасибо вам за это понимание.

Николай Сергеевич еще долго и довольно нудно призывал к решительной борьбе с огромным злом, чуждым социализму явлением – пьянством. Наконец решение принято, народ потянулся домой.

– Николай Сергеевич, Петр Петрович, задержитесь, пройдемте в мой кабинет. Надо посоветоваться по некоторым вопросам. Петр Петрович, пригласите наших. Кадровика, зама по науке, снабженца, нашего уважаемого военпреда. Жду через десять минут. Пошли, Николай Сергеевич.

Ровно через десять минут все собрались в «темной» комнате, что рядом с кабинетом директора. Начались торжества. Коллеги по работе подарили своему шефу огромный самовар, стопку книг из серии ЖЗЛ, их директор уже много лет собирал. Звучали добрые, хорошие, значимые слова. Директору все это было весьма лестно и приятно. Вот только блеска в глазах тостующих, обычного праздничного блеска не было. Чай, кофе, газировка, «Буратино». А где привычные водочка и коньяк? Где, спрашивается? Нельзя. С нас люди пример берут. Вот так-то.

Через двадцать минут откланялся старший военпред Соловьев.

– Геннадий Павлович, спасибо за стол, за приглашение. Еще раз с праздником вас, здоровья, семье благополучия. Всего доброго, домашние ждут. До свидания.

Сергея Фомича Соловьева дома никто не ждал, жена в отпуске, детишки давно выросли и в столице пристроены, учатся. Но так стало тоскливо и горько от этих пирожных полковнику, что решил он забежать в столовую, там всегда стопочку-другую нальют. Как-никак, к руководству он по должности относится. Уважают его. Уважают все и везде, в столовой тоже.

Распростился с коллегами и Кузьма Ильич Видный.

– Дела! Надо еще с документами посидеть. Вы уж, Геннадий Павлович, не ругайте. Здоровья вам и только здоровья. Успехов в работе, а мы уж вам всегда поможем. Мы ведь не только коллеги, но и друзья. Друзья по-другому не могут. До свидания.

Дел у Видного всегда была куча, кадровик никак, однако сегодня, что-то не работалось, да и домой не тянуло. Жена опять перегоревшим торшером попрекать будет, и полочка на кухне не прибита. Домой идти не хотелось. Душа требовала продолжения, да нет, требовала начала банкета. Тем более отмазка готова: у шефа день рождения. Можно и рюмочку принять. Вот только куда пойти? В ресторан? Нельзя, люди увидят, жене доложат в момент. Надо идти в столовку. Там всегда примут. Да и незаметно, вход есть отдельный.

Иван Петрович Прянев откланялся вслед за кадровиком.

– Дочь завтра уезжает. Проводить бы надо, вы уж извините. Надо. Спасибо за угощение. Здоровья вам, Геннадий Павлович, успехов. Ну, я пошел.

У тщедушного Прянева сегодня с утра было неотвратимое желание напиться, да так, чтобы забыть все, что произошло вчера дома. Дело в том, что жена его, приехав домой после отпуска, вчера заявила, что уходит. Надоела ей эта деревня, где она всю свою молодость загубила, а потому, пока еще не превратилась в дряхлую старуху, уезжает к маме в Москву. Вот так она оценила их восемнадцать супружеских лет, его непомерный каждодневный труд на благо семьи и для семьи. Он ежедневно упирается, все тащит в дом, каждую копеечку, все для жены и единственной дочери. И на тебе благодарность, вот тебе ответ. Уходит, видите ли. Снюхалась, стерва, с кем-то в санатории, вот и все объяснение.

Иван Петрович, одевшись, быстрым шагом двинулся в сторону столовой.

Компания поскучнела. Пора, видимо, расходиться. Однако настроения покидать уютную комнатку Геннадия Павловича не было. Выручил всех начальник отдела снабжения. Эдуард Матвеевич всегда остро чувствовал настроение людей, нюх был у него на это какой-то особый. Вот и сейчас с доброй, замечательной улыбкой он говорит:

– Геннадий Павлович, ну что мы как не свои, сидим вот молча, думаем о разном. Мы что же, не люди, не можем за ваше здоровье грамм по пятьдесят коньячку выпить? Как-то не по-людски все это. Серьезные люди. Какой же тост за хорошего человека да с пустой рюмкой? Это что же, пьянство? Негоже так. А как вы думаете, уважаемый Николай Сергеевич?

Присутствующие с надеждой глянули в сторону обкомовского работника. Значительно помолчав, тот встал.

– Что же, здесь серьезные люди собрались. Я думаю, русских традиций не следует нарушать, не нами они выдуманы. По пятьдесят капель и я не прочь.

Не прошло и пяти минут, стол был накрыт. Все ж быстрый мужик этот Матвеич, все у него готово, все под рукой, молодец, настоящий мужик. Все может, молодец!

Дела в компании пошли веселее. На столе лимончик, сервелат, курочка копченая, баночка паштета, хлеб, яблочки. Когда он все это принес? Секрет. Так может только Эдуард Матвеевич, наш Эдик. Ну, за здоровье! Вот и вторая бутылка на столе. Разговор пошел задушевнее, более открыто. Несмотря на осеннюю вечернюю прохладу, стало жарко.

– А знаете что? – это Геннадий Павлович. – Может, пройдем в столовую, что же мы на пустой желудок коньяк пьем? Да и гостя покормить надо. Как, секретарь парткома, а? И нам горяченького не вредно поесть.

Коллеги суетливо и шумно засобирались. Прав директор. На пустой желудок как-то неудобно выпивать, да еще коньяк. Надо идти.

А в это время в столовке, в отдельном зале, где обычно в доперестроечные времена проходили различные мероприятия с горячительным и где обедало в будни руководство, также не было скучно. Как бы случайно встретившиеся военпред, кадровик и зам по науке уже допивали первую бутылку водки. Причем это не была просто пьянка, первым тостом сослуживцев было пожелание здоровья директору. Уважали его коллеги по работе, очень уважали. Директор столовой, Мария Ивановна, Маша в простонародье, принять гостей была готова всегда. У нее так же, как и у Эдуарда Матвеевича, нюх был что надо. Маша как чувствовала, что придут клиенты, придут обязательно, и двух девчонок своих держала специально для обслуживания в этом зале. Так и получилось. Сначала эти вон трое пришли, затем и сам директор с гостями появился.

Переступив порог, Геннадий Павлович удивленно вскинул брови:

– Глазам не верю, вы же все по домам разбежались. Так дело было, секретарь?

Петр Петрович рассмеялся.

– Разрази меня гром, если они не за ваше здоровье пьют. Ну, коллеги, как дела, как настроение?

В это время Маша и ее девчата вовсю шелестели у стола. Запахло жареным. Подано на стол мясо, пахнуло копченой рыбой. От Матвеича на стол коньяк и водка, да все суперкачественное. Слюнки потекли. О чем тут можно разговаривать? Наливай! Коллеги угомонились, расселись.

Слово взял Вортников Николай Сергеевич. Не был бы он аппаратным работником, если бы не описал международное положение, внутриполитическую ситуацию, связав все с перестройкой и новым политическим мышлением. Завершил он свое выступление на пафосной ноте:

– За наше процветание, за наше великое государство!

Как за это не выпить? Грех просто.

Не прошло и пары минут, слова взял секретарь парткома. Директор, тронув его за рукав, слегка дернул.

– Ты, Петрович, поскромней да покороче. Знаю вас, сейчас тоже запоешь за перестройку.

На удивление, тост Петра Петровича был задушевен и короток:

– За нашего боевого друга, за Геннадия Павловича! С днем рождения вас! Ура!

Застолье продолжалось. Коллеги расслабились, куда девалась усталость, настроение прекрасное, расслабленность полная. Слегка опьянев, заместитель по науке облобызал директора:

– Геннадий Павлович, да я тебя никогда не подведу, всегда можешь на меня положиться.

– За нашего директора! За его здоровье!

Пошли перекуры. В коридор посмолить вышли военпред и секретарь парткома. Зам по науке, обняв кадровика, со словами: «Ты меня уважаешь?» – полез целоваться.

– Да отстань ты, не девка я тебе, – обиделся Кузьма Ильич.

Обкомовец, наклонившись к уху директора, что-то ему с улыбкой нашептывал.

Военпред шушукался с Машей. Разведенка Маша так и стреляла глазками, так и сверкала. Будет дело, нескучно проведут время собеседники, это стало понятно всем. Одним словом, все было как у людей. Друзья выпивали, постепенно пьянели, закусывали, общались. Разговор становился все громче и раскрепощеннее. О постановлении партии, предупреждающем о пьянстве как зле, конечно, никто не вспоминал. Не до того было.

Вдруг в коридоре что-то грохнуло, послышался приглушенный сдавленный крик:

– Я тебе, гад, насую сейчас, я тебе…

И глухие удары. Бах, бах… Мария Ивановна бросилась к двери.

– Петр Петрович, там Прянев бьет Кузьму Ильича!

Секретарь парткома бросился разнимать дерущихся. Выскочил в коридор и именинник.

– Отставить! Разошлись быстро. Петр, бегом уводи обкомовского, не дай бог увидит. А вы, петухи, одеться и по домам. Завтра оба ко мне. Я с вами разберусь.

За столом, положив голову рядом с тарелкой, со счастливой улыбкой посапывал ответственный работник обкома партии.

Дело к двенадцати ночи. С трудом разогнав не на шутку раздухарившихся заместителей и коллег по работе, заботливо отправив с секретарем парткома в гостиницу Николая Сергеевича, директор устало присел на кресло.

– Наделали делов. Завтра придется расхлебывать…

Наутро, с больной головой, Геннадий Павлович собрал участников вчерашнего мероприятия.

– Петр Петрович, как там наш Николай Сергеевич?

– Да нормально, пивком с утречка отпоил его и отправил. Все спрашивал, не допустил ли он чего лишнего.

– Ишь ты, хорошо расслабился, видать. Ну а где этот ловелас Соловьев? Он что же, забыл, как его жена в прошлом году жаловалась на его приключения? Ишь, любовник. Раздухарился на старости лет.

Однако эти слова упрека прозвучали с некой завистью.

– Так нет его еще. Подойдет чуть позднее.

– Прянев, что за очки на носу? Сними. Боже мой, это что же за бланш у тебя под глазом? Ты с кем воевал? А у Кузьмича нет, случаем, синяка? Нет? Ну, слава Всевышнему. Один Матвеич в форме. Молодец.

Директор встал. Все то, с чего он начал разговор, было лаской. Предстоял разнос. Подчиненные, понурив лица, вытянувшись в струнку, слушали речь директора. При всей интеллигентности Геннадия Павловича говорить по-взрослому он умел ой как. Самые мягкие слова, сказанные им товарищам по вчерашнему застолью, были, простите за грубость, «идиоты» и «мудаки». Еще раз пардон. Дальше все было «пи-пи-пи»…

– Так-то вы партийные решения выполняете? Пи-пи-пи… На кого я могу положиться? Пи-пи-пи… С кем я работаю?! Уйду! Уйду к чертовой матери!

Уф. Директор сел за стол. Помолчал.

– Что надулись, до обеда дотянете? Матвеич, баньку к часу подготовь, пойдем продолжим дискуссию по борьбе с пьянством. Да пивка не забудь. Все. Уйдите с глаз долой.

Повеселев, мужики, как-то разом повернувшись, толкая друг друга, рванули к двери. Пронесло…

Геннадий Павлович задумался. Вот незадача, сам организовал пьянку, своими собственными руками напоил подчиненных, а они в благодарность передрались. Один вон спьяну за титьками погнался. Где он там болтается?

Вот так, своими собственными руками, организовал борьбу с пьянством, борьбу со спиртным. И как? Путем непосредственного уничтожения водки и коньяка за столом? Поделом, тебе, дурак старый, умнее будешь.

Он поднялся, потянулся. Ладно, все. Забыли. Пройдено. Пойдем в баньку.

Бывает и так

Эту пятницу в НИИ с нетерпением ждали все, ждали многочисленные старшие, младшие и прочие сотрудники, ждали начальники отделов и служб, лаборанты и чертежники, библиотекари и прочий институтский люд. Пятница, в общем-то, всегда означала конец рабочей недели, близость кому двухдневного отдыха, а кому и пахоты в саду и на грядках. А если учесть, что именно в эту пятницу, после двухнедельных дождей, за пару дней до лета, Гидрометцентром была обещана прекрасная погода, настроение у людей явно поднималось. Жаль только, что работу никто не отменял. Хотя какая там работа. Научно-исследовательский институт жил уже более полусотни лет. С советских времен существовала его база, да и большинство сотрудников трудились здесь еще до перестройки. Какие-то денежные крохи по немыслимым старым министерским каналам выделялись институту, но понять подчиненность НИИ, назначение и задачи исследовательской деятельности было уже невозможно. Нет, конечно, разобраться во всем этом можно было, но кому это нужно? В сводках институт фигурирует? Да. Шуршат люди бумагами? Да. Ну и пусть себе шуршат. Вот и сидели сотрудники на своих рабочих местах, перекладывали с места на место бумажки, портили глаза у старых компьютеров, составляли никому не нужные отчеты, подсчитывали проценты, строили графики и, конечно, пили литрами чай и кофе.

Ждал эту пятницу и Погремухин Иван Сергеевич, начальник одного из управлений НИИ. Именно сегодня, в пятницу, ему предстояла встреча с любимой женщиной. Нечасты были их свидания, строго по графику, два раза в месяц, по пятницам с восемнадцати до двадцати. Но эти встречи для Погремухина были как отдушина, как глоток свежего воздуха после рабочих серых буден. Остальные вечера и вообще все свободное время он, как примерный семьянин, посвящал жене и отпрыскам, коих у него было четверо.

Однако планы Ивана Сергеевича в этот день подверглись серьезной корректировке. Да, да, и именно сегодня. Подружка сообщила, что уезжает в отпуск, и могла ему выделить время лишь в обеденные часы. Погремухина это расстроило. Другой бы на его месте, может быть, и не тосковал, сел в машину да помчался к любимой, но Иван Сергеевич не таков, он любил порядок и четко отлаженную схему буквально во всем, и в работе, и в быту и даже в интимных делах, такой уж он родился, что тут поделаешь. Чуток поразмышляв, Погремухин решил ехать к любовнице. Он понимал: за пару-тройку часов ничего сверхъестественного на работе произойти не могло, переносить предстоящее свидание он был не в силах, все же мужчина, как-никак. Однако ситуация эта его малость напрягала, ибо все то, что происходило вопреки установленным им правилам, Ивану Сергеевичу всегда было неприятно. Погремухин начальником был правильным, системным и весьма строгим. Все, что касалось качества работы, дисциплины труда в управлении, контролировалось им ревностно и жестко. Все сто двенадцать его подчиненных знали – шеф может вызвать с отчетом в любую секунду, может появиться в отделах в любой момент, и не дай бог кто в этот самый момент кроссворд разгадывает или по мобильнику трещит, все – жди разбора полетов. Опоздание на рабочее место на минуту или отсутствие на рабочем месте пресекалось Погремухиным на корню. При всем этом наказывал людей он редко, но побурчать на нерадивого, косточки ему помыть, погрозить земными карами – это уж он умел. Брови нахмурит, спинку выгнет, точно котяра перед боем, и так его, нарушителя, и перетак, и голос сию секунду начинал соответствовать грозной погремухинской фамилии.

И вот вопреки своим правилам он вынужден, по сути, тайно уходить с работы. Именно это его и напрягало. Как-то нехорошо все это. Ой, нехорошо.

В час дня Погремухин провел планерку с начальниками отделов, в сотый раз предупредив руководителей о дисциплине труда, поставил кучу задач и, оставив за себя заместителя, убыл. Куда он едет, зачем, в управлении не принято было рассказывать, это правило сам же Погремухин и установил. Считалось, что не по делам шеф отъезжать не мог просто по определению, а если кому шеф срочно нужен, найдут по мобильной связи.

Заместитель Погремухина Колышев Иван Иванович также имел виды на эту пятницу. Сложилось так, что именно в этот день ровно двадцать пять лет назад он женился. Событие, конечно замечательное, и, естественно, его нельзя было не отметить. Дети Ивана Ивановича подарили родителям романтическое свидание с поездкой на природу на шикарном длиннющем «роллс-ройсе», который ждал Колышева с супругой ровно в три часа дня у подъезда дома. Об этом подарке младшие Колышевы, желая сделать родителям сюрприз, объявили лишь сегодня, только что, в эту самую пятницу. Естественно, Иван Иванович с шефом этот момент не мог согласовать заранее, а после совещания у него и согласовывать смысла не было. Иван Иванович понял: уйти можно и без разрешения, ведь именно он оставался в управлении старшим.

Недолго думая, Колышев вызывает начальника первого отдела, назначает его старшим, тем самым юридически снимая с себя ответственность по руководству управлением, спрашивает у нового и.о. начальника разрешение и бегом к дому, благо дом рядом, там уже ждут его и жена, и дети. Все! Желанный вечер начался!

Начальник первого отдела Пальчиков впервые попал в ситуацию, когда его оставляют самым главным в управлении. Пусть всего на пару часов, но главным, да еще самым. Над этим следовало поразмышлять, что он и делал, запершись в своем кабинете.

Пока новый руководитель размышлял да прикидывал, с чего начать руководящую деятельность, управленческий народ, видя, что начальство потиху разбегается, не заставил себя ждать и потянулся к выходу. Через полчаса в управлении остались только новый шеф да уборщица тетя Дуся, чья голова устала вертеться, глядя вслед убегающему люду.

Новый и.о. шефа наконец понял, с чего начать, но, выйдя в коридор, с удивлением увидел, что «боевая сотня» управленческих трудяг попросту нагло смылась с работы. Часы показывали ровно шестнадцать. Ему стало сначала горько и обидно, что вот так вот народ взял и ушел, еще даже не зная, кто сегодня у них в управлении самый старший. Обидно, ох как обидно! Однако через пяток минут новый шеф понял, что и ему пора уматывать. Он рассудил так: «Народ не дурак, раз все ушли, значит, и мне можно».

Однако коллектив, даже когда никого в офисе нет, не может быть без старшего. И тут взглядом Пальчиков поймал тетю Дусю, которая, прижавшись к стене, все еще переживала массовый внезапный исход сотрудников из кабинетов.

– Тетя Дуся, вы тут в кабинете Погремухина посидите, вдруг кто перезвонит, а в половину шестого домой, ясно?

– Сынок, мне-то ясно, а что говорить, если кто спросит Ивана Сергеевича?

Пальчиков понимал, что сегодня в четыре часа вечера, да еще в пятницу, да еще в такой погожий день, никому нет дела до их управления, а Погремухин, он был в этом уверен, уже и не появится.

– Так придумайте что-нибудь, вы ведь взрослый человек. Ничего, не волнуйтесь.

– А что придумать…

Пальчиков понял: так просто она от него не отвяжется.

– Да что хотите. Скажите, пожар у нас, все разбежались.

Довольный своей шуткой, вдруг сразу успокоившись, начальник отдела уже через пару минут, помахивая портфелем, быстрым шагом направился к метро: «Да пошли они все… Бог не выдаст, свинья не съест».

Но Пальчиков был не прав, точнее, не совсем прав. Погремухин действительно к концу рабочего дня не успевал, красотка его уж больно хороша была сегодня, звонить на работу он не стал, просто выключил телефон, и все тут. Но вот начальник управления по каким-то своим высоким делам решил потолковать с Иваном Сергеевичем. Не дозвонившись до него по мобильнику, он перезвонил по служебному телефону. Испуганная тетя Дуся неуверенно сняла трубу и на грозный вопрос: «Где Погремухин?» – честно ответила, как и учил Пальчиков: «У них пожар, все разбежались, и никого в кабинетах нет!»

– Что???

Директор НИИ был опытным человеком и понимал, что в этих огромных, еще советских хоромах все может произойти, в том числе и пожар, а потому в институте все знали, куда бежать, кому звонить и что делать. Через несколько минут во всех корпусах ревела сирена, яростно звенели звонки, а к корпусам института мчались пожарники и скорая помощь.

Директор кратко бросил секретарю: «Я в управлении Погремухина, там очаг, видимо, передайте Штыкову, пусть штаб здесь у меня разворачивает».

Штыков, заместитель директора по кадрам, он же и внештатный начальник штаба по чрезвычайным ситуациям, буквально через минуту шумел в телефон и инструктировал людей.

В управлении Погремухина было пусто, у дверей шефа одиноко сидела тетя Дуся. Она уже поняла, что ляпнула кому-то по телефону что-то лишнее. Вместе с тем отступать было некуда. Ясно сознавая это, бабуля решила все отрицать, если кто-то будет ее спрашивать. Она чувствовала, это должно было произойти обязательно, недаром же как только была положена трубка телефона, так и начался этот бешеный звон и гул. Бежать тетя Дуся не могла, ведь ее, именно ее оставили здесь в управлении самой старшей.

Минут через пять в коридоре появился директор института.

– Где Погремухин, сотрудники где?

– Как где, все завыло, засвистело, зазвенело, и народ ушел, а Иван Сергеевич самым последним убыл, вот только минуту как и ушел.

– Удивительно. А по телефону о пожаре мне кто доложил, не вы ли, уважаемая?

– Побойтесь бога, товарищ начальник, я и трубку телефонную не знаю как в руке держать…

– Странно, очень странно…

Штыков доложил директору, что, мол, все везде проверено, все в порядке, ничего нигде не горит, тревога явно была ложной, надо будет разобраться, кто это запаниковал, а может, специально кто-то решил бдительность институтскую проверить.

Директор понял, что инициатором этого ложного сигнала волей или неволей стал именно он, а потому именно сейчас, именно здесь он должен принять решение, что делать. Но что тут решать? Если разбираться серьезно с тем, кто ему нагло наврал в трубку о пожаре, это значит – вызывать милицию, собирать людей и прочее. Но позвольте, он что, директор, не человек, у него что, совсем нет планов на выходные и отдохнуть ему не надо, он что же, себе враг? И директор принимает решение, то, которое, по его мнению, является единственно правильным.

– Товарищ Штыков, вы бы с терминами осторожнее – «паника», «бдительность», все это слова серьезные, осторожнее, пожалуйста. Решение о внезапной проверке служб и управления по работе в случае возникновения пожара принял я. Вы сейчас разберитесь, как действовали люди, это ваша работа, а в понедельник в восемь утра мне доложите. Я тут вот в управлении Погремухина лично проверил работу по тушению пожара. Такого я давненько не видел, люди в течение пяти минут эвакуированы, средства пожаротушения готовы, запасные двери разблокированы. Молодец Погремухин, поощрим в понедельник. Всего доброго, до понедельника.

Директор в душе был весьма раздосадован ситуацией. Но решение, как бы то ни было, принято. Он вышел на улицу, сел в машину и выехал домой. О случившемся он уже не переживал. А впрочем, что случилось? Ну, ошибся он, может, не туда позвонил, а может, еще что.

Все! Забыли!

В понедельник после разбора «учений» у директора НИИ, благодарности и добрых слов в свой адрес абсолютно обескураженный Погремухин, ничего не понимая, вернулся в управление. Что произошло, за что благодарность…

Колышев ничем ему не мог помочь, ибо он тоже ничего не понял. Молчали и остальные руководители отделов и служб. А что они могли пояснить, их не было на работе во время этих «учений». Остальной народ, посмеиваясь и перемигиваясь, шушукался по углам, но в присутствии шефа все вели себя исключительно по-рабочему и серьезно.

День подошел к вечеру, кабинеты опустели, а шеф все еще сидел у себя.

– Иван Сергеевич, можно?

– А, тетя Дуся, заходите, заходите, с чем пожаловали?

Старушка, будучи очень совестливым человеком, решилась облегчить душу: «Иван Сергеевич, миленький, так это я все с пожаром дурацким затеяла, видит бог, не хотела, но так уж получилось, простите меня, дуру старую».

Разобравшись, что к чему, Погремухин с полчаса смеялся, смеялся до слез, до изнеможения, а тетя Дуся, сидя в мягком кресле, растерянно улыбалась.

На следующий день в приказе на поощрение по итогам учений по противопожарной обороне была и тетя Дуся, как оказалось, у нее красивая и звучная фамилия – Афанасьева, и зовут ее Евдокия Марковна. Кстати, по ходатайству Погремухина и зарплату Евдокии Марковне на две тысячи подняли. С остальными участниками «учений» шеф решил не разбираться, это же всех наказывать придется. Собственно говоря, и себя тоже. А так нельзя, не положено так.

Погода по-прежнему звала на природу, солнышко по-доброму, тепло светило и приглашало: «Плюнь ты на эти проблемы, будь добрее, береги здоровье, не ворчи…»

Кенарь-миротворец

Звонок в дверь. Открываю, смотрю – сосед, насупившийся, хмурый. В руках чемодан.

– Привет, Иван Васильевич. Что такое, что случилось? Что-то ты на себя не похож, тоскливый, лицо вон вроде как перекосило, уж не болен ли? Что случилось? А… из дома выгнали!

– Хуже. Сам ушел.

Так начался наш странный разговор.

Да, Иван Васильевич Петров ушел из дома. Как он мне заявил: «Ушел впервые и навсегда». А поскольку идти ему было некуда, жить он решил у меня, правда, я об этом еще пока не знал.

– Заходи.

Сосед, войдя, снял обувь, влез в дежурные тапочки, водрузил в угол свой чемодан. Мы прошли на кухню. По такому случаю я знал, что нужно делать, и сразу полез в холодильник: коньячок не помешает. А вот и лимончик, и колбаса. Иван Васильевич, наблюдая за мной, незаметно сглатывал слюну. Ясно было, голоден мужик.

Соседа своего я, в общем-то, знал неплохо и понимал – вряд ли он решится покинуть семью. Видимо, случилось что-то настолько серьезное, что он решился забастовать. Куда он уйдет от своей Маришки? Вредная она, да, наблюдается за ней такое. Занозистая, с гонором, тоже есть. Однако как семью держит. Вон какие ухоженные у нее и трое сыновей, да и сам Ванечка, как она его при людях величает. Всегда человеком выглядит. Нет, что-то тут не так. Иван Васильевич мухи не обидит, все в дом. Правда, маловато в дом приносит, сметчиком в средненькой строительной конторе работает, а там не так уж и много платят. Но все, что Иван получает, – все идет только в дом. Зануда, правда, Васильич, водится за ним такое. Хотя это как посмотреть. Он любое событие, любой самый мелочный вопрос сначала где-то там у себя в мозгах оценит, прокрутит, а уж потом и говорит: «Значит, так. Во-первых…». Эта фраза – его визитка, без нее он ни-ни. И, кстати, все, о чем он повествует в этих своих «первое, второе и третье», – все разложено по полочкам, все логично, все верно, и, если он что-то предсказал, как правило, то и сбывается. И душой Иван Васильевич хорош. Любит музыку, хлебом не корми, дай романс какой или оперу послушать. Глазки прикроет, в такт музыке головой покачивает, а на лице эдакая блаженная и добрая улыбка. Детишек любит безумно, поздние они у них с Маришкой, уже после тридцати пяти на свет появились. Сначала думали, без детей останутся, но потом один за другим в три года три крепыша родились. Больше решили судьбу не испытывать, хотя девчонку были бы не прочь иметь. Но года… Вот такие у меня соседи.

Налил я стопочку коньяка, выпили по одной. Говорю:

– Рассказывай, что там у тебя, Ваня, случилось.

– Да все это как-то непросто, трудно говорить, но попробую. Знаю, мужик ты свой, ты поймешь.

Так вот, все началось с ежиков. Да, да, с простых лесных ежей. Когда пацанам было от двух до четырех, принесла жена домой двух ежиков. Подружки где-то подобрали этих несчастных животных, вроде как на пикнике в лесу или еще где, суть не в этом. Одним словом, приносит она этот подарок в семью. Дело такое, дело серьезное, я прикинул, подумал и говорю: «Значит, первое. Парни на троих двух ежей не поделят, будут проблемы. Во-вторых. Ежи гадят, по ночам топают, а значит, спать мы не будем. Третье. Кто их кормить и обслуживать будет? Вы же все заняты, а значит, этой жертвой буду я. В-четвертых…». А Маринка моя говорит: «Достал ты всех своими причитаниями. Ежи будут жить у нас, и все тут».

Ну, вот как я сказал, так все и было. Ежей в этот же день пацаны чуть не порвали, делили все. Ночью это стадо носилось по квартире, не догонишь. Мои все спят, все им нипочем, пушкой не разбудишь, а я не могу заснуть, когда в доме порядка нет. Мучился я, мучился, почти неделю продержался, а затем, договорившись с завучем соседней школы, снес ежей в школьный зооуголок. Мальчишки мои в рев, где, мол, наши ежики, кричат. Жена скандалит: «Верни ежей!!!» Еле отговорил бежать в школу, а пацанам сказал, что за ежатами мамка пришла. Поверили, хоть и малыши, но понимали, что ежиху-мать нельзя ослушаться.

Только налаживаться жизнь в доме начала, бах, мои малыши трех котят несут. Где, у какой помойки они этих несчастных подобрали, не знаю, но выглядели котяры отвратительно. Маришка тут же их в ванну и давай намывать. Визг, писк. Выносит котят уже чистенькими и в мое любимое полотенце завернутыми. Ну, я, как водится, прикинул и заявляю: «Во-первых, эта шантрапа хуже ежей будет, те хоть топали по ночам, а эти все подряд рвать будут. Судя по экстерьеру, дворовые они, а значит, в генах привычки гадить в лоток нет, то есть туалетом для них будет вся квартира. Во-вторых…» Мариша моя сразу в бой: «Отец, замолчи! Коты самые безобидные существа, жить будут у нас, я сказала!»

Молчи так молчи, и все пошло-поехало, как я и предвещал. Котят назвали, поделили между ребятами, те не нарадуются. Дальше царапины, порванные шторы, разодранные в пух подушки, перевернутые в шкафах вещи, ну и, конечно, отвратительный запах всех кошачьих дел. Как я и говорил, в лоток они заходили только лапками погрести, а дела свои делали там, где им нравилось. От аромата дезодорантов вперемешку с кошачьими испражнениями в квартире дух стоял хуже, чем в дореволюционной пивнушке. Непорядок! А я ведь предупреждал, беспородные котята, дикие, не привыкшие к домашнему уюту. И вот через неделю смылись они всем своим выводком, улизнули в приоткрытую входную дверь. Я только к ним привыкать стал, накупил игрушек, пуфиков разных, с кормом разобрался. А пацаны мои как были расстроены! Слов нет. За два дня мы семьей все дворы в округе осмотрели, нет котят, и все тут. И как ты думаешь, кто крайним стал в этой ситуации? Правильно! Я! Жена почему-то была уверена, что это я их куда-то снес, и дети кричат: «Папка, верни котят!!!» Вот так-то. Только через полмесяца успокоились.

Дальше были кролики, черепашка, барсучок. Кого только не перебывало в квартире. Я только начинаю: «Во-первых…» – дети в слезы, жена в рев: «Опять!!!» Что ж опять? Я ведь просто хочу рассказать, что будет и как будет, а они видишь как реагируют. Одним словом, помаленьку мы врагами становились.

И вот в доме появился пес. Не просто псина какая беспородная или мерзко-мелкая. Не какие-нибудь бишоны, грифоны или терьеры. Нет, появился щенок ротвейлера, миленький такой, чистенький, аккуратненький, жена принесла. И вся моя семейка на меня смотрит, ждут, что я опять начну свое «первое, второе и третье». Ну, нет, думаю, промолчу. Промолчал.

Через пять месяцев этот малыш весил уже за тридцать кило, в холке был почти шестьдесят сантиметров. Дети с ним уже не гуляли. Справиться с этой псиной мог только я. Ел пес все, что давали, сметал миску за пять минут. Съест, облизнется и ко мне, рычать начинает, это значит – веди меня, хозяин, на улицу, гадить хочу. Глаза серьезные, злые, попробуй ослушаться. Хочешь не хочешь, шапку в руки, намордник на псину, поводок в две руки и вперед. А там еще лифт, с соседом не поедешь, пес если рявкнет, так и в штаны наложить можно со страху. Выбрался из подъезда, уж и не видно, кто кого на прогулку вывел: я пса или он меня. Сильный, резкий. Эти пять месяцев пробежали для меня как пятнадцать на фронте, день за три. Одно хорошо, похудел и постройнел я за это время.

Но вот с Маришкой опять разлад пошел. Почему, говорит, когда я пса принесла, ты мне ничего не сказал, не предупредил, что он такой страшный будет? Огромный да еще кусучий. А разговор этот произошел после того, как наш песик погонял малость Маринкину подругу на кухне. Погонял, чуток руку ей прикусил, юбчонку надорвал, ну и так по мелочам на нее порычал. Подруга в обморок, ротвейлер в сторону, мол, больных не трогаем. Подруга умчалась сама не своя и Марине по телефону такого наговорила, такого выложила, при людях повторять стыдно. Так вот она меня и отчитывает: «Почему ты мне не сказал, что это страшная псина?» Почему, и все тут. А что я скажу? Скажи я тогда что-либо против, уже тогда мой сундук за дверью бы стоял. А не сказал, что опасно брать такую псину в дом, опять не прав, уже сейчас виноват. Просто парадокс, а не женщина. А впрочем, они, наверное, все такие. Ну ладно. Надо что-то делать.

Иду на ближайшую автопарковку, местным ребятам предлагаю пса для охраны, причем бесплатно предлагаю забрать. А там только пару дней как их охранный Тузик сдох. Возьмем, говорят, веди свою шавку. Привожу. К будке пристегиваю ротвейлера и домой. Уф… Но не тут-то было, уже через пару часов прибегает охранник со стоянки: «Забирай свою псину, она полгаража разнесла». Я, впрочем, ожидал чего-то подобного, говорю: «Вы же, братцы, сами просили охранного пса, а теперь на меня хотите повесить все грехи его первого дня дежурства в паркинге. Так дело не пойдет, не заберу». Взмолился парень: «Забери, богом прошу, нет у нас к тебе претензий!» Пришлось забрать. А псина злопамятная была и уже дома, после ужина, так сказать, на сытой желудок, пару раз меня цапнула за ногу, и я понял, за что. Понял, но промолчал, как бы хуже не стало. Домашние в этот день все по комнатам, за закрытыми дверями отдыхали, сидят, ждут, что же дальше. Ну а что дальше? Звоню друзьям, и подсказали мне, что есть под Дмитровом в Подмосковье центр подготовки кинологов, там и собаку могут взять. Правда, просить надо, а может, и денег дать. Не поленился я, проехался на своей «копейке» к центру этому. Пару часов вокруг высоченного забора дефилировал, нашел дежурного, его с полчаса уговаривал найти мне того, кто старшим у собак работает. Мне намекнули, что начальник ветслужбы вопросами отбора собак ведает. Еще час я рассказывал этому спецу, какой у меня хороший пес. Убедил. Веди, говорит он, пса своего, так и быть, возьмем. Эх, если бы я догадался взять с собой собаку, все мучения уже сейчас и закончились бы, а так пришлось ехать две сотни километров домой, и уже на следующий день, взяв старшего и среднего моих ребят, привез я своего ротвейлера в кинологический центр. Врач говорит: «Берем вашего кобелька женихом к нашим девочкам, уж больно красив ротвейлер», – и вызвал кинолога. Подошел небольшого росточка сержант, взял поводок в руку – и все… Я впервые увидел, как с собакой обращается настоящий специалист своего дела. Думал, псина сопротивляться будет, скулить, рваться домой. Как бы не так, пес мгновенно своим собачьим чутьем понял, кто его новый хозяин, и безропотно, даже, как мне показалось, с удовольствием, подергивая своим обрубком, пошел с сержантом к вольерам. Я так понимаю, догадалась наша псина, что к сучкам ведут, умная ведь собака. Мы с ребятами, проводив ротвейлера взглядами, пошли к машине. Домой ехали молча, в подавленном состоянии, а уже подъезжая к дому, мои орлы разревелись, разрыдались: видите ли, жаль собачку им было. Да и у меня на душе как-то погано. Однако дело сделано.

Пока мы ездили, жена привела в порядок квартиру, намыла все, ужин приготовила, даже бутылочку вина на стол поставила. Поужинали, бойцы мои спать пошли, ну а мы с супругой сели обсуждать, как жить дальше. Все шло мирно, однако через полчаса Маришка вновь к собачьим проблемам вернулась. На сей раз ей показалось, что собака нужна все же в доме, а я виноват в том, что сидит наш ротвейлер нынче где-то в каком-то кинологическом центре и воет. И мы тут по нему все плачем. «Это ты! Ты виноват».

Все! Это уже было выше моих сил. Спорить я не стал, вижу, бесполезно. Ушел, лег в гостиной на диван. Не спал всю ночь, а утром собрал вещички и…

Короче, можно денечек у тебя побыть? А завтра квартиру сниму и уйду.

Я помолчал, а что тут скажешь? Выговорился человек, и ладно, а по глазам вижу, никуда он не денется: излил душу, да и ладно. Налил Ване еще рюмашку, посидели, помолчали. Вдруг звонок. Снимаю телефонную трубочку.

– Сергей Алексеевич, мой у вас?

Маришка звонит. Вот и критикуй женщин. У нее что, чутье такое, иль она слышала, что ее Иван исповедь свою закончил? Откуда она узнала, что у меня он сидит? Вот женщина! Я молчал.

– Да знаю, у вас он. Пусть уж домой идет, мы ему тут подарок сделали. И ребята тревожатся, что папки долго нет дома, пусть идет, скажите ему, а?

Смотрю на Ивана Васильевича, чувствую, понимает он, что Маришка его звонит. Молчит, тревожно так на меня смотрит. Я что-то буркнул в трубку, кашлянул, отошел от телефона.

– Что, она?

– А ты что, сомневаешься? Конечно, она. Давай, Ваня, домой пора, поздно уже. Они там тебе подарок сделали, ждут. Ребята за тебя тревожатся.

Ваня встал, потоптался на месте, говорит:

– Пошли вместе, боязно мне так-то…

– Да без вопросов.

Дверь была открыта. Мы прошли через прихожую к кухне. А там вся семья плечом к плечу стоит перед столом.

Старший мальчик говорит: «Во-первых, папка, мы тебя все очень любим!» Средний продолжает: «Пап, во-вторых, мы тебя никогда не обидим и из школы будем только пятерки приносить», – и младшенький глаголет: «В-третьих, папочка, да не переживай ты так за этого ротвейлера. Мы тебе кенаря дарим, ты ведь любишь песни, он, говорят, очень хорошо поет…»

Семейка расступается, и мы видим на столе небольшую птичью клетку, а в ней желтенький комочек, видимо, это и есть тот самый поющий кенарь. Смотрю, а Иван вроде как в шоке. Онемел, в глазах слезы, и косая такая улыбка на лице. Чувствую, вот-вот расплачется мужик. Маришка тоже поняла – надо как-то выручать мужа.

– Ванечка, а почему он не поет? Продавец говорил, что поет он всегда и очень красиво. Как ты думаешь?

Ваня присел на табуретку, снял кепку, вытер вдруг резко выступивший на лице пот и говорит:

– Ну, во-первых…

И тут происходит невероятное. Кенарь запел, сначала тихонько так, вроде мобильник в соседней комнате, затем громче и громче. Клювик открыт, головка чуть приподнята. А звуки, звуки… Какие прелестные звуки издавало это маленькое существо. Здесь и очаровательные трели, и некие россыпи звоночков, звуки бубенчиков и мелодичность флейт. Это была какая-то музыкальная композиция, чарующая и успокаивающая, привносящая мир и уют в этот суетный дом.

Я, слушая пение кенаря, прикрыл глаза и на минутку забыл и об Иване с его проблемами, и о его семействе. Пение кенаря завораживало, было прекрасно, изумительно. Нельзя сказать, что я не слышал подобного никогда, нет. Но, видимо, это была примиряющая песнь в нужное время и в нужном месте. Я понял: моя миссия исчерпана, можно с миром идти домой. Еще раз глянул я на моих соседей. Семья сидела за столом вокруг клетки с кенарем, мирно и удовлетворенно слушая его распевы.

Непонятый поэт

История эта началась с юбилея Софьи Петровны, жены Тужикова. Несколько дней Матвей Ильич мучился, что жене подарить, как это сделать лучше, как обставить сам юбилейный вечер и так далее. И вот все получилось, причем получилось как нельзя лучше. Гуляло все село: как-никак семьдесят лет старушке стукнуло. Родня подъехала, сын и дочь с внучатами. Тужиков подарил супружнице большой букет полевых цветов, благо летом всегда их много. Купил и вручил своей Софушке обвязанную большой красной лентой новую сковороду. Ну а самым главным подарком жене были его стихи. Стишки вроде как незамысловатые, простенькие, но Матвей Ильич считал их вполне приличными, а главное, юбилейными. Этими стихами он и открыл мероприятие.

Хотя тебе не двадцать пять,

Но все же ты красавица.

И все в тебе, все хорошо,

И все в тебе мне нравится…

Гости аплодировали. Стих пошел на ура, и тост за здравие явно удался. Дети и внуки улыбались. Соседки внимательно изучали большую чугунную сковородку и одобрительно цокали языками: «Надо же, такую вещь купил! А деньжищ-то сколько, деньжищ сколько потратил! А? Молодец!»

Жена раскраснелась: «Спасибо, Матюша, ты у меня прямо-таки поэт».

Вот это – «ты у меня прямо поэт» – почему-то очень крепко засело в седой голове Матвея Ильича.

Ближе к зиме Софья Петровна сильно расхворалась сердечком. Врачи посоветовали в город переехать, поближе к специалистам по сердечным делам.

Горестно было Тужиковым покидать родные места, но все же пришлось. И вот спустя полгода, по весне, продав дом, раздав соседям кое-какую старую мебелишку, старики переехали к дочери. Дом у дочки стоял на окраине города, при доме участок землицы прирезан, тепличка маленькая, сараюшка с мотоциклом. Так что от земли Тужиковы не ушли, новое место чем-то напоминало их домик в деревне. И то хорошо.

В доме им была выделена небольшая уютная комната, здесь даже был телевизор. Туалет и ванная комната тоже были в доме. Софья Петровна как-то быстро растворилась в этом их новом обиталище и о здоровье вспоминать стала реже. Вроде как растворилась, но ее было видно везде: и на кухне с блинчиками возится, и внукам попки подмывает, и даже с котом, неуживчивым Васькой, подружилась мгновенно. А вот Ильич затосковал. И то ему не так, и это ему не эдак. Стал занудливым, ворчливым. Он, в общем-то, по характеру не был простым человеком, гонору и апломбу у него всегда хватало. Первое время сидел у телевизора. На это занятие у него сил хватило ровно на неделю. Когда телек опротивел, пробовал читать – книг много у дочки. Но уже через пару-тройку дней и это занятие ему наскучило, да и глаза уж не те, читать невозможно, очки надо менять. Пытался по дому похозяйствовать, так зять отшил его с первой же попытки вбить гвоздь в прихожей под кепку. Пробовал было друзей поискать. Но, как назло, улица их, как он говорил, какая-то ненормальная. Днем все на работе, по вечерам детишки шумят, детская площадка рядом. А главное, нет одногодков, поговорить не с кем. Тоска, и все тут.

Тем временем домашним невмоготу стало его ворчание. И тут Софья Петровна как нельзя вовремя вспомнила о поэтическом даре мужа.

– Дед, ты бы стихами занялся, что ли? У Митеньки на днях день рождения, напиши стишок ему. У тебя ведь здорово получилось тогда на мой юбилей. Помнишь?

Разговор этот был кстати. У Тужикова давно в голове крутилась мысль: а не пора ли написать воспоминания? Но вспомнить и письменно поведать потомкам было практически нечего. Жизнь и вообще судьбинушка его совсем не были героическими. И про стихи он тоже думал, иногда даже рифмовал про себя что-то. Правда, все было на примитивном уровне. К примеру:

Побежал Матюша в хату

И кричит: «Бабуль, дай вату…»

Примитивизм этот он, в общем-то, ощущал. При чем здесь вата? Так, для рифмы, что ль. Но это он про себя размышлял. А что, если взять ручку, тетрадку и подумать? Очки он себе новые справил. Что же, может, попробовать?

И вот в доме наступила блаженная тишина. Дед начал творить! Бабка не успевала бегать в магазин за тетрадками. Занятие это радовало Матвея Ильича. Он мог часами сидеть с закрытыми глазами. Петровна даже боялась за муженька. Сидит у стола, лицо блаженное. Случаем, не отходит ли? Но нет, очнулся и что-то царапает в тетрадке, царапает.

Спустя неделю дед начал доставать всех просьбой послушать его творение. Бабка еще как-то терпела. Дочка и зять через пяток минут после начала поэтического вечера под разными предлогами скрывались от начинающего поэта. Все выдержать мог только кот Василий. Под дедовы стихи он блаженно зевал, облизывался, садился к Ильичу на колени и урчал. Так продолжалось довольно долго, наверное, около месяца.

Но вообще-то всю жизнь продолжаться так не могло, это понятно. Дедова поэтическая энергия должна была куда-то выплеснуться, ему нужна была аудитория, он должен был кому-то рассказывать и читать свои перлы.

И тут дочь помогла. Умная у него Маришка.

– Отец, а ты знаешь, у нас в городе есть литературный кружок, недалеко от дома, он в здании школы проводится. Люди все приличные, есть и твоего возраста, есть и моложе. Там учитель литературы и русского языка главный, да ты с ним знаком. Я когда в школе училась, он классным у нас был. Сходил бы, может, и полезно будет познакомиться, они там стихи читают, рассказы всякие обсуждают, даже в газетах печатаются. Сходи, не поленись.

Мысль была вполне ничего себе, вполне уместная. И Матвей Ильич, приодевшись, загрузив свои тетради в сумку, пошел в школу. Учителя, звали его Семен Макарыч, он нашел быстро. Переговорили наспех, Семен Макарыч был весь в заботах, но договорились, что на очередное заседание Тужиков поднесет свои творения и кружковцы послушают стихи.

Слушание состоялось уже через неделю. Учитель представил Матвея Ильича и дал ему слово.

В такой серьезной аудитории дед был впервые. Последний раз он выступал перед людьми на заседании правления колхоза по случаю ухода на пенсию. Давненько это было. Однако он не тушевался, он был спокоен за свое творчество и уверенно встал к трибуне. Начать решил со стихов, которые написал совсем недавно, посвятил внучатам и считал своим лучшим шедевром.

Катит капля по стеклу,

По стеклу стеклянному.

Тяжело ему стоять,

Солдату оловянному.

Их внучата принесли,

Этих вот солдатиков.

Вон играют втихаря,

Вроде как лунатики…

Стихотворение было достаточно длинным, может быть, даже и нудным, но его внучатам оно вполне нравилось. Особенно строки о том, как малыши потеряли двух оловянных солдатиков, а мама, придя с работы, нашла их и отдала детям. Матвей Ильич просто млел от этого стиха, даже помышлял назвать его «Поэмой об оловянных солдатиках».

Завершив чтение, победным взглядом дед обвел аудиторию и сказал: «Я кончил».

Публика молчала. Но в глазах местной поэтической элиты горели чертики, отдельные ехидно улыбались. Похоже было на то, что поэзией своей Ильич людей не удивил, а может быть, отдельных даже расстроил. Тужиков уловил это настроение и морально готовился к разбору.

Первым взял слово Семен Макарович. Надо сказать, здесь он был непререкаемым авторитетом. И не только из-за своих довольно значительных заслуг на поэтическом поприще, где он признавался неоднократно и победителем, и лауреатом, и прочее, прочее, но из-за мягкости, а также чрезвычайного такта в общении с людьми.

– Уважаемый Матвей Ильич, скажите, а может ли быть стекло не стеклянным? Это, так сказать, вполне закономерный вопрос. А? Далее. Почему вы используете слово «втихаря», когда описываете игру детей, и почему вы их величаете лунатиками? Это что, поэтическая задумка такая? Или как, а?

Нет, его стих явно здесь не понравился, он это увидел.

А Семен Макарович вошел в раж.

– Понимаете ли, поэзия – это искусство, это специфическое искусство, опирающееся на метрику и ритмику, эвфонию с учением о ритме и строфике. Поэзия имеет четкие требования к слогу, стилистике и структуре стихотворения, определению поэтических приемов и размеров, метров, стоп, рифм. Вот что, к примеру, вы знаете о хорее, спондее или ямбе, или о ритмических значениях малых цезур…

Тужиков понял: над ним издеваются.

– Послушайте, я понимаю, стих мой вам не нравится, но зачем же издеваться, вы что, не можете по-русски здесь разговаривать? При чем здесь какие-то стопки или, прости господи, хереи, вы-то за словами следите? Я старый заслуженный человек, у меня десять грамот и приемник VEF в благодарностях. Я за месяц больше сорока стихов написал. Кто из вас, тут сидящих, столько наработал?

Старый учитель Семен Макарович стоял красный, как рак, публика нервничала. Кто-то шумел и требовал выгнать грубияна с заседания, кто-то просто смеялся. Пожилая дама, истерически хохотнув, продекламировала:

Полилась в стекле вода,

Вот и грянула беда.

Никогда не думала.

Вот беда и хлынула…

Матвей Ильич грозно глянул в зал:

– Кто сказал? Я спрашиваю, кто это сказал?

Народ тут же притих. Что-то будет.

– Меня, старого заслуженного гражданина, дразнить!!! Да я вас… Да я в гороно… Да вашу секту паршивую завтра же закроют… Да я…

А вот этого приличные люди терпеть уже не могли.

– Какая секта? Да ты в своем уме, хрен старый? Счас на руках вынесем…

Интеллигентный люд брызгал слюной, рычал, стонал и чуть не плакал.

– Дурак… Сам такой…

Минут через десяток Тужиков, посчитав, что его миссия – миссия доброй поэзии – завершена, сунув под мышку сумку со своими литературными раритетами, ретировался восвояси.

Его приговор был окончателен: «Ничего они в поэзии не понимают. Неучи, и все тут! Сюда больше ни ногой».

Между тем на улице ярко светило солнышко, шумели на площадках детишки, шелестели листики набирающих сок деревьев, лето входило в силу.

– Да ну их, сектантов, неучей этих, хватит, домой пора. Сейчас бы чайку и поспать, устал что-то.

Матвей Ильич, закинув сумку через плечо, поковылял к дому.

И немного о музе

В среду в вечерней эфирной сетке областного телевидения планировался большой разговор с творческой интеллигенцией. К участию в мероприятии приглашены были лучшие литературные силы, люди хорошо известные не только в городе и области, но и за их пределами, это был народ весьма авторитетный и почитаемый. Среди приглашенных был молодой прозаик Семен Мельников-Заозерский.

Семену предстояло впервые выйти в люди со своим творчеством, а потому его волнения и переживания перед эфиром были вполне естественны. Надо сказать, по возрасту Мельников был не так уж и молод, за сорок ему, но вот в среде пишущей братии он вращался чуть более двух лет. Багаж; творческих изысканий Семена был невелик: пара повестей, десятка полтора рассказов, пьеса и куча репортажей в городском «Вечернем вестнике», и тем не менее в писательских кругах он уже был заметен.

Родные, знакомые и близкие Семена о его участии в передаче были осведомлены и у телевизоров сидели задолго до начала эфира. Супруга Семена, Лола Федоровна, ожидая его триумфа на телевидении, накрыла дома шикарный стол, разорилась на бутылочку хорошего сухого вина и пригласила в гости соседей. Она была несказанно рада за мужа и с волнением ожидала начала передачи.

В студии под ярко горящие софиты гостей собралось меньше, чем ожидалось, и речь не о студийных статистах – их как раз было более чем достаточно, – а вот тех, с кем ведущая Анастасия Широкова готова была рассуждать на темы прекрасного и вечного в современной литературе, оказалось всего двое. По разным обстоятельствам несколько гостей не смогли участвовать в передаче, у телекамер сидели лишь известный в области поэт Александр Власов и Мельников-Заозерский. Впрочем, такая ситуация не смутила ведущую, она владела предметом, была готова к разговору и знала, как вовлечь в активную беседу присутствующих.

Передача началась. Власов, для которого такие встречи были не в новинку, чувствовал себя раскрепощенно и уверенно. Минут через пяток сумел избавиться от волнения и скованности Семен. Разговор получался, и, судя по светлой улыбке Анастасии и аплодисментам статистической братии, получался довольно неплохо. Ведущую скрипку в разговоре играл Власов, ему было что сказать аудитории, он хорошо знал классическую и понимал современную поэзию, прекрасно читал стихи, и, что, пожалуй, главное, умел держать внимание аудитории. Семен пока молчал, он улыбался. Он тоже готов был к разговору, и ему уже не просто хотелось включиться в разговор, он просто мечтал об этом.

И его время пришло.

Мило улыбнувшись, Анастасия обратилась к писателю:

– Семен Михайлович, поделитесь, над чем работаете, что получается, а может, что и не так складывается? Расскажите о своем творчестве.

Сказать Семену было что. Он был готов поделиться своими мыслями, переживаниями судьбы героев своих повествований. Душа его рвалась рассказать о ночных бдениях у компьютера, бессонных ночах, литрах крепкого кофе, но… Ведущая, будто ощущая все то, что кипит в мозгах молодого писателя, продолжает:

– Семен Михайлович, поделитесь, как вы находите сюжетную линию, сам сюжет своих произведений, все ли вами берется из жизни, из сегодняшнего бытия, или то, о чем вы пишете, вымысел?

– Спасибо за вопрос, он, пожалуй, и есть то главное, на чем зациклен любой писатель. Конечно, чтобы написать нечто, нужен сюжет. На мой взгляд, единицы способны придумать сюжетную линию, и именно придумать, так сказать, создать ее. Но к чему сочинительство, к чему эти мучения, если жизнь дает множество историй, ситуаций, из которых вполне можно сделать добротное произведение? Нужно только внимание и желание увидеть, понять ту самую ситуацию, которую следует описать, найти, или увидеть и понять конфликтную линию, завязку, так сказать. Естественно, при этом писателю нужна муза, но не помешают взрыв, некий толчок, озарение, молния, если хотите. Вот простой пример. Вы помните мою повесть «У озера»? Да, по лицам вижу, знаете ее, историю о страшном убийстве и исцелении. Так вот. Дело было прошлой осенью. Мы с супругой решили пикник устроить у пруда за городом. Приехали, развернулись. Пока я с костерком возился, Лола моя решила по берегу побродить. Вдруг слышу ее голос: «Сема! Мать твою за ногу, Сема, Сема…» Я бегом к ней. Смотрю, у сосны ямка, а там прикопана живность, собака, видать, и только лапа торчит из земли. Конечно, какой там пикник? Домой поехали. А приехал, не по себе как-то, не могу, вот перед глазами стоит эта собачья лапа, и все тут. Три ночи не спал. Так родилась повесть.

По ходу рассказа Семена у Анастасии вытянулось лицо, на нем появилась растерянность. Но слово не воробей, об «энтакой матери» сказано в прямом эфире и при ней. Ведущая была опытным человеком, быстренько смекнула, что к чему, и решила продолжить беседу с Мельниковым. Скандал в эфире – это тоже польза, рейтинг передачи только возрастет.

– Так что, Семен Михайлович, ваша Лола еще и ваша муза? И часто она толчки такие вам дает?

Студийная аудитория притихла. Что-то будет? А Семен и не замечал подвоха в голосе Анастасии, он был честен, искренен и говорил именно то, что хотел сказать.

– Да, моя Лола прекрасная помощница в творчестве, она много читает, знает новинки литературы, вычитывает, поправляет меня. Может, мне и не все и не всегда нравится, что она говорит, но выводы после бесед я делаю всегда. И, как правило, выводы верные, и произведения в итоге неплохо получаются, достаточно добротные, так что жене я многим обязан. Кстати, к вопросу о сюжетах. Как-то в прошлом году, где-то под осень, соседи мои решили ремонт сделать в квартире, сами понимаете, ремонт, потоп и пожар для соседей всегда одинаково проблематичны. Так вот, вышла моя Лола на лестничную клетку, а там все завалено дверьми, железками какими-то, мешками с цементом и прочим. В темноте она споткнулась и грохнулась. Слышу, кричит: «Семен, Семен, зараза, ты где? Спалю сейчас все здесь, бегом ко мне, милицию вызывай и скорую!!!» Все, конечно, обошлось, и с соседями замирились, и скорую не пришлось вызывать – царапиной все обошлось. Но вот истошный голос и фраза «спалю сейчас все тут» просто в мозг впечатались. Три ночи не спал, сновидения разные мучили, а в итоге рассказ вышел, небольшой, но очень такой эмоциональный, резкий, о добре и зле, о несправедливости. «Страшная правда» назвал я его. Пока не опубликован, но в планах есть. Или вот еще…

Опытный Власов, слушая Семенов монолог, все больше и больше грустнел и нервничал. Он понимал – простой, открытый и бесхитростный мужичок с псевдонимом Заозерный медленно, но очень уверенно роет себе яму. Он пытался ногой достучаться до ботинка Семы, но куда там! Мало того что молодой прозаик сидел от него далековато, он еще и ни на кого не обращал внимания, все говорил и говорил. Остапа явно несло.

– Или вот еще. Летом мы с Лолой…

По лицу ведущей было понятно, откровения мастера пера Семена веселят ее и уже нисколько не смущают, но скоро, видимо, и она поняла: надо спасать ситуацию. Люди ведь впрямую смотрят на монолог этого чудака и не понимают, о чем он лепечет. У главной камеры уже минут пять гримасничал выпускающий редактор. Надо было завершать эфир, что она и сделала. Причем надо отметить, сделала это мастерски, вроде как и ничего не случилось.

– Стоп, стоп, стоп, уважаемый Семен Михайлович. Вы так много и интересно рассказывали, остановитесь, пожалуйста. Это не последняя наша встреча, мне кажется, нам стоит сейчас остановиться, а вновь встретившись, и, я уверена, это произойдет, вы вновь покажете нам удивительный мир писательского творчества.

Умела Анастасия работать и с аудиторией, да и с собеседником, в этом ей не откажешь.

Через пяток минут эфир был завершен. Статисты потянулись к выходу. Власов ушел по-английски, ни с кем не прощаясь. Техники, операторы и прочий студийный люд оперативно приводили аппаратуру в исходное положение, жизнь продолжалась. Семен приходил в себя. Так долго, пространно и горячо он давно не говорил, он чувствовал усталость и разбитость.

– Я что-то не так говорил?

– Все нормально, Семен Михайлович, все хорошо, Анастасия, взяв Семена под руку, вывела в холл.

– Вы передохните, перекурите, если есть желание, о следующем эфире мы договоримся. Люди поняли ваше откровение, вы ведь видели их реакцию? Спасибо, всего доброго.

Ведущей предстояло еще получить порцию не совсем ласковых слов от руководства, она это знала, но расстраиваться было некогда. Дела, дела. Да и что, собственно говоря, произошло? Выговорился в эфире человек, хороший человек, но уж больно бесхитростный, простак, одним словом.

Легкой походкой, с улыбкой Анастасия направилась к редактору.

Семен Михайлович, все еще переживая и не очень понимая, что он говорил в эфире, шел домой. Вот он, его светящийся всеми окнами дом, вот она, его любимая Лола, его единственная и ненаглядная.

Ненаглядная встретила его, скажем откровенно, неласково. В дверях она одну за другой отвесила мужу несколько увесистых пощечин.

– Это тебе за «мать твою», а это за «заразу», а это вот за прочую гадость обо мне! Нашел себе музу, сучонок драный. Вот чемодан. Прочь с глаз моих!

Так закончился этот обещавший много радости молодому писателю день.

Семен Михайлович надолго исчез из города. Друзья, близкие его недели две пошушукались, поехидничали, и все забылось. Лола Федоровна тосковала чуть дольше, но и она успокоилась – жизнь продолжается, и от этого никуда не денешься.

Между тем спустя пару лет внимание читателей, писательского актива и критиков области привлекло творчество некого Антона Берегового. Книги его раскупались, едва поступив в продажу. Газетчики соревновались, кто быстрее опубликует анонс очередных творений писателя. Выступал он по радио, на крупных литературных конференциях и прочее. Вот и областное телевидение приглашает Берегового на творческую встречу. Вести передачу должна была та самая Анастасия. Она, кстати, была уже не просто Анастасия, а выпускающий редактор Анастасия Павловна. Каково было ее изумление, когда в холеном, уверенном в себе и очень симпатичном мужчине она узнала Мельникова-Заозерского. Да, да, того самого молодого писателя, который своими пассажами в прямом эфире чуть не лишил ее работы, ввел в ступор телевизионное начальство и смутил не одного телезрителя.

– Семен Михайлович, вы ли это?

– А что, сильно изменился?

– Да не так чтобы очень уж внешне поменялись, но вы явно не Заозерский.

Писатель усмехнулся:

– Приятно, что вы и псевдоним мой не забыли. Да, это я, но, как говорят, в другом формате.

Анастасия хитро прищурилась, слегка потянулась к уху собеседника и тихо, с хрипотцой в голосе спрашивает:

– А муза, муза ваша где?

– Кстати, познакомьтесь, вот моя муза, а по совместительству спутница жизни. Представляю – литературный редактор Мариночка Ковалева. Я думаю, вы позволите участвовать Марине Михайловне в разговоре?

Встреча с писателем прошла на ура, по-другому и не скажешь. Два часа пролетели как одна секунда. Действительно, это был не тот прежний Семен. Телезрители увидели абсолютно другого человека – умного, мыслящего. Человек этот рассуждал как-то по-особому весомо и умно, улыбался, много и вполне уместно шутил. В нем чувствовались некая притягательная внутренняя сила и мощь.

Муза его, улыбаясь, сидела рядом. Она ни слова не промолвила во время передачи, но ее присутствие было уместно и естественно, чувствовалось, что энергия именно этой женщины питает и заряжает писателя, все понимали, что она, именно она источник его творческой силы.

Муза – она и есть муза.

Поликлиника

Точный адрес учреждения, где я предлагаю вам побывать, не так уж и интересен, ситуация везде примерно одинаковая. Только не думайте, что буду рассказывать о дороговизне лекарств, непрофессионализме врачей и прочее, прочее, ни в коем случае, этих причитаний мы с вами наслушались уже по горло.

Просто давайте улыбнемся и увидим себя со стороны на месте моих героев.

Регистратура.

В этом замечательном месте в будни всегда людно. Утро ли, полдень, вечер ли, народная тропа сюда не зарастает.

– Милочка, к Ольге Ивановне мне бы… Как в декрете? И что делать, у нее я наблюдалась… Нет, к заведующей не пойду… А родит Олечка, так и вовсе уйдет, как вы думаете? Как не знаете? А надо бы. А мне что делать…

– Девушка, мне бы книжку медицинскую…

– К лору на завтра, будьте добры… Хорошо, тогда на пятницу…

– А к окулисту есть очередь? Тогда на субботу, на утро…

Женщинам, что на регистрации сидят, достается. Жаль их порой. Им бы молока за вредность да сорок пять суток отпуска, так нет же, льгот нет, и социалка у них как у всех. А вы посмотрите на их лица. С утра такие хорошенькие. Улыбаются. Чистенькие, аккуратные блузочки, халатики крахмальные, косыночки. Невольно и посетитель улыбнется. Пройдет пара-тройка часов бесед по телефону и через окошечко, и все, улыбка уже усталая, глазки не такие веселые. Устали девчата. А ты попробуй вот так вот целый день с нами, бестолковыми.

– Мамаша, да где же я вашу медкнижку возьму, нет ее здесь, нет…

– Как нет, а где?

– А в руках у вас что?

– Фу ты, господи, книжка… от самого дома в руке несу… Прости меня, доченька, совсем старой стала. Ну, я пойду…

– А к кому вы записаться хотели?

– Кто, я? Ах ты, мать честная, так я же к терапевту нашему, как ее…

– И мне книжечку, пожалуйста.

«И такая дребедень целый день, целый день», – нет, не я это сказал, от Корнея Чуковского это.

В раздевалке тоже не скучно.

– Мужчина, шапки не берем. Ну как куда, вот в авоську и положите. Да не помнется, не переживайте…

– Простите, я мобильник в куртке оставил. Какой номерок? Да куртка такая новая, ее жена мне еще купила. Вот номерок, 254. Да это не моя куртка, моя вон рядом с оранжевой, мне ее еще супруга купила…

Разделся посетитель, чуть волосики поправил у зеркала – и с книжкой к лифтам. Вроде и здесь суета, но присмотришься – порядок: вот ты, вот за тобой, а вот перед тобой. И гордишься за своих собратьев, народ за годы советской власти к очередям привык, мама не горюй! Кстати, очередь – это великая штука, не побоюсь сказать – это школа жизни. Потому и любят у нас люди очередь, бурчат на нее, негодуют, но любят.

Вы заметили, в очереди формируется особое человеческое чутье, по себе знаю. Все твои рецепторы здесь, у лифтов, работают особенно напряженно, потому здесь и порядок, и все ясно. Чуть глаз влево скосил – здесь никто не прорвется, чуть вправо – ага, вот по стеночке дама потиху вперед протиснуться пытается, вроде меня и нет. А я ей раз – шажок вправо. Все. Никуда не денется, будет стоять. Как учуял запах дореволюционного дезодоранта с гвоздикой, будь бдителен, где-то рядом дама с большим и трудным прошлым, не наступи ей на ногу, будет скандал.

Очередь двигается. Чуть ближе к лифтам, не зевай, на табло смотри. Вот первый вниз идет. Ага, туда четверо войдут. Второй не работает. Грузовой тоже вниз, туда шесть человек входят. Нет, нет, не входят, они уже вошли…

– Ой, ой, ой, погодите, я сейчас, я легонькая.

В совсем нехилый, но уже дружный коллектив врывается воздушное существо. Существо это действительно воздушное, но оно, увы, уже седьмое по счету.

Лифт не едет.

Я почему назвал тот коллектив нехилым. Трое пожилых мужчин, эдак по центнеру с гаком каждый, причем у одного гак был где-то кило под двадцать. Три симпатичные дамы, также не из пушинок. Ну что тут скажешь. Одна из дам, что стоит рядом с лифтовым пультом, заметила:

– Здесь, в общем-то, на табличке написано – не более шести человек, а вы уже седьмая.

Ответ воздушного существа был ожидаем:

– Да что вы, лифт меня даже не заметит, я же пушинка, поехали.

Но лифт все же ее приметил и явно не торопился двигаться.

Стоим.

– Гражданочка, а не соизволите ли выйти, действительно, вы ведь последняя в лифт вошли, – молвил седой с аккуратной бородкой мужичок, это тот, который под сто двадцать кило.

– И не подумаю. А может, вы выйдете, в вас весу три таких, как я, и животик вон какой, я в лифт едва протиснулась, вот из-за вас, товарищ, лифт и стоит. И вообще, мы вместе в очереди стояли, могли бы и пропустить женщину.

Это был удар ниже пояса. Мужчина с бородкой чуть нахмурился, посуровел, но, видать, умный человек и язвительный, знает свои недостатки и умеет их достойно защищать.

– Во-первых, про живот. Да будет вам известно, дорогая моя, у мужчины все, что выше колен, – это грудь. Да, да, именно так. Мой вес здесь вообще ни при чем, вы последней вошли, вы и должны выйти. И, во-вторых, могли бы возраст уважить. Вообще-то по сравнению со всеми здесь находящимися вы еще очень молоды, могли бы и пешочком, пешочком по лесенке. Раз, два, раз, два…

– Вот предложил! Да рентген этот на восьмом этаже, раз, два… Вы сами туда побегайте, – немедленно отреагировала девушка.

– А что вам рентген, я и так насквозь вижу, у вас все нормально, маленько анорексией попахивает, а так все в норме, будете жить долго и счастливо, только каш да мяса больше кушайте.

Тут уж очередь заволновалась:

– Завязывайте вы эту дискуссию, лифт уже десяток минут стоит, а вы все пикируетесь, ехали бы поскорее, вон очередь какая. Завязывайте.

Что же, и так бывает. Но большей частью народ в поликлинике мудрый, неспешный, все же здесь лечатся. Спокойнее бы надо, спокойнее.

По этажам все отлажено и отработано до мелочей.

Вот лабораторное отделение. Так и хочется назвать это место сердцем, сосудами и кровью поликлиники. Но не только, оказывается, здесь же, пардон, моча, слюна и прочее. В кабинетах все стерильно, чисто и очень светло.

– Следующий… Прошу… Закатываем правый рукав… Работаем кулачком… Следующий… Прошу…

– Почему без бахил… Следующий…

– А вот это в литровых банках не носят, в такие банки салаты осенью закручивают, а не мочатся. В аптеке купите упаковку и несите. Следующий.

Кстати, мозг и сердце здесь же рядом изучают, в соседнем крыле здания. Все рядышком. Здесь тебе и электрокардиограмму сделают, и УЗИ. Все посмотрят, и сердце, и сосуды, и печень с почками, и прочее, прочее. Здесь тоже тишина, покой, стерильная чистота, ну и очередь, естественно.

– Следующий…

У кабинетов специалистов особая волнительная благодать. Что врач скажет? И там болит, и там скрипит, а здесь вон что-то щелкает – это все мысли пациентов в коридоре. А за аккуратными дверьми с табличками врачей? Что там, нет волнения? Да, конечно, присутствует. Врач – он же тоже человек, ему тоже больно. Больно видеть немощных да слабеньких, хромых да перевязанных, чихающих да кашляющих. Всех жаль.

А вот и врача приговор:

– На тебе назначение. А тебе направление. Вот тебе пилюля. А ты, друг, больше сюда не ходи, гуляй чаще на воздухе, спать ложись вовремя, ни тебе соленого, ни тебе перченого.

– И что… и не курить, и не пить? А может, уже и не жить?

– Да нет, дружок, все в меру, всего помаленьку. А здоровье побереги, побереги. Внуков-то сколько? То-то же, ты еще им нужен. Будь здоров, родной!

Ну и что, не так говорят нам врачи? Так.

Вышел из поликлиники, постоял, подышал свежим воздухом. Как хорошо! Жизнь только начинается. Сейчас таблеток наберем, травки наварим, примочек наделаем, еще лучше будет.

А впрочем, что спешить. Перекурить бы надо. А врач что говорил?

Да ладно…

Эх… как говорится…

Настроение у Ивана Семеновича было хуже некуда. Да нет, вы не думайте, не болен он, и на работе все в порядке, и домашние живы и здоровы. Но настроения нет, и все тут. А причина… сказать стыдно. Видите ли, выступить ему на профсоюзном собрании завода предложили, да так настоятельно, что отказаться ну никак. Казалось бы, что тут такого, выступить так выступить, всего-то делов на десяток минут. Однако для Ивана Семеновича это проблема, причем серьезнее некуда. Молчун он, и не просто неразговорчивый человек, а молчун, есть такие люди на свете. Вот и Семеныч к ним отнесен.

Уж более трех десятков лет он на этом заводе, после ПТУ был принят сначала учеником слесаря, следом слесарем, мастером участка. И по сей день мастером трудится, причем, как говорят, не просто мастером, а отменным специалистом. Все сложные по слесарке дела – к нему, помоги, мол, да покажи, а он и не откажет, и, что самое главное, покажет. За это его и любят, и уважают на заводе. И компанейский вроде мужик, одиноким волком его никто не считал, однако слова из него не выдавить, даже в обычной беседе. Впрочем, насчет слов – это не совсем верно. Слова-то, конечно, он знает, а некоторые и произносит, все же школа за плечами, ПТУ. В конце концов, женился, а значит, предложение невесте делал, и детишек аж трех воспитал. Безусловно, русский язык ему знаком, но как-то он умудряется обходиться в разговоре несколькими фразами, а ежели они произнесены с разными интонациями, это уже роскошный разговор.

– Семеныч, ты как считаешь, будет толк из этого пацаненка?

И в ответ эдак весомо звучит: «Думаю… Как говорится…» Все, Семеныч доброе слово о подмастерье сказал, факт.

– Иван Семеныч, зайдешь? Завтра вечерком внучка обмываем, а?

– Ясно дело… Как говорится…

Придет мастер, придет, да еще со своей Кузьминичной, и подарок не забудет. Обязательный человек.

– Ваня, квасок я сварганила, попробуй, как тебе?

Отхлебнет он из стаканчика, кивнет одобрительно, крякнет: «Ну уж, мать, как говорится…» Понятно, одобрил муж семейный напиток. Но если с чем он не согласен, его пара фраз, те же «Как говорится…» и «Ну уж…», сказанные с нахмуренным лицом, утверждали неудовольствие. Заводские за годы общения привыкли к немногословному, но мудрому, мастеровитому, да и как только его не характеризуй, нормальному мужику.

А что до разговоров, то, как говорится…

Так вот, ближе к теме.

Уговорил его профорг выступить, не просто уговорил, он и аргументы предъявил:

– Семеныч, народ тебя уважает, даже, понимаете ли, любит. Мы тебя годами хвалим, и путевки санаторные получаешь. Так? И на Доске почета уж больше десятка лет висишь. Так? Так вот. На собрании будет обком профсоюза, тебя там знают, я о том, что ты говорить будешь, уже предупредил. Понятно?

– Как говорится…

– Что «как говорится…», напиши текст на бумажке да прочитай, грамоте обучен, никак. Уж больно повестка значимая. Страна, понимаешь ли, перестраивается, и нам, рабочему классу, следует свое веское слово сказать. Ясно?

Ну и что тут после такого разговора неясно? Готовиться надобно, и все тут.

– Как говорится…

Так что настроение настроением, но подготовка нужна.

Собрание проходило, как и полагается, в соответствии с духом перестроечных времен. Директор, в своем докладе указав на ряд недостатков, призвал заводской профсоюз активнее перестраиваться, двигаться вперед, включать передовое мышление, работать активнее, все более творчески и инициативнее, по-новаторски. Принимавший участие в собрании ответственный работник обкома профсоюза в такт директорским словам энергично кивал головой и, как было понятно, всем сердцем был с теми, кто уже перестроился и вот-вот перестроится. После доклада директора выступил секретарь парткома, затем штатный выступала Терентьич, заводской кадровик. Быстро взбежал на трибуну и отбарабанил свои лозунги и обещания тянуться за партией и не подкачать заводской комсомолец Володька Телегин.

Все шло по намеченному профкомом плану. Выступила еще пара человек, и вот наконец предоставлено слово Ивану Семеновичу. Взошел он на сцену не спеша, уже на трибуне достал из кармана стопку листов с речью, полез за очками и… Нет очков, нет, и все тут. Ну уж… как говорится… Он обстучал, да не единожды, все карманы вплоть до потайного на брюках сзади. Нет очков.

Пауза затягивалась.

Народ стал перешептываться да переглядываться. Большинство присутствующих знали, что не Цицерон Семеныч, понимали его состояние и, естественно, переживали за товарища.

И вот на выручку растерявшемуся Ивану Семеновичу пришел Пашка, его коллега по работе и друг по жизни.

– Семеныч, да ты просто так, своими словами скажи, мы тебя поддержим. Поддержим, а? Что товарищи скажут, а?

С мест раздалось:

– Поддержим, говори! Говори, Иван Семеныч!

Вытерев пот со лба, обняв трибуну двумя руками, силясь вспомнить написанную накануне речь, Иван Семенович начал:

– Товарищи…

– Верно сказано! Молодец, Иван! Правильно говоришь!

Приободрившись, оратор продолжал:

– Как говорится…

Пашка поддержал:

– Не в бровь, а в глаз! Четко подмечено, нельзя этому не верить! Правильно, товарищи?

Шум в зале:

– Верно! Давай, Ваня, так их, давай!

Иван Семеныч вдохновенно продолжал:

– Что уж тут скажешь! Как говорится…

– И это так! Давай, Ваня, крой их!

– И вот я думаю…

Это были новые слова, присутствующие такого еще от него не слышали. Зал притих.

– Ну, как говорится… Да уж…

Зал взорвался аплодисментами. Да что там аплодисменты, это были овации, и если бы кто-нибудь в сей момент крикнул: «Шайбу, шайбу!!!» – народ в экстазе поддержал бы и эту замечательную, всем в Союзе известную кричалку. Спустя пару минут Иван Семенович завершил свою замечательную речь, завершил под аплодисменты трудового народа, одобрительные кивки обкомовского работника и председателя профкома.

На следующий день на заводе только и разговоров было о волнующей речи мастера участка Ивана Семеновича. У проходной его одобрительно приветствовали рабочие, именно ему сегодня ярко светило солнышко, улыбались женщины, и даже вечно хмурый контролер КПП Петрович с ухмылкой махнул рукой, дескать, что уж там, проходи. Заводская многотиражка напечатала фотографию главного героя и дала большой разворот его пламенной речи. «Народ за перестройку», «в авангарде перестроечного движения лучшие люди завода», – а это уже из областной газеты. Ну что уж тут скажешь.

Обкомовский работник на утренней планерке в обкоме профсоюза прямо отметил: «С такими людьми нам все нипочем. Мы все перестроимся, все ускоримся! Народ уже сам прояснил, кто тянет назад страну, кто подбросил нам эту жизнь, и готов работать так, как никогда и никак». Об этом и было незамедлительно сообщено в Москву, в ЦК профсоюза. Вот так-то!

И что вы думаете, я из нашего замечательного героя дурака делаю? Да ни в коем случае, нормальный мужик этот Семеныч, и коллеги по работе, и его домашние, все это нормальные наши люди. Просто жизнь была такой ненормальной. Кто ж в той перестроечной эйфории знал, что выйдет из горбачевской затеи, он и первый не понимал, что творит. Что-то делаем, да и ладно. Лозунги правильные, так ведь? Вот то-то же.

Эх… Как говорится…

Не его это был день

Дед сегодня встал не с той ноги. Может, он и встал бы с ноги, с которой обычно начинал подъем после сна, но не тут-то было, правого тапка на привычном месте не было. Кот утащил и сидит, засранец, на тапочке да на деда смотрит. Начал дед снимать пижаму, оторвалась пуговица. В туалетной комнате у него во рту сломалась зубная щетка, к тому же раковина оказалась забитой. Дед понял, не его сегодня день. Верующий просто перекрестился бы, но дед был воинствующим атеистом, сплюнул с досады и потянулся на кухню, где кашеварила его супружница. По пути он успел наступить на хвост коту, перевернуть задницей стул в гостиной и хорошенько стукнуться лбом о косяк двери. Все это подтверждало – день явно не задался.

Настасья Тимофеевна, в отличие от мужа, была женщиной верующей, искренне доброй, и настроение у нее всегда было хорошим. Ничто ее не раздражало, ничто ей не мешало. Встанет потихонечку пораньше, помолится перед иконками и на свой вечный пост, на кухню. Песенку мурлычет себе под нос, улыбается, понимает, что от нее сейчас зависит тонус всей их большой семьи. Оладушки у нее сегодня. Тесто замечательное получилось. Вот оладьи на столе, румяные да пышные. Осталось чаек заварить, хлеб, сметану и маслице на стол – и пожалте к завтраку.

День был нынче выходным, а потому по традиции завтрак был накрыт в гостиной, к столу приглашалась вся семья. Кроме деда с бабкой это были их дочь с мужем и трое внучат. Молодежь по случаю воскресенья не особо спешила. Дед стал нервничать, а поскольку, как я уже говорил, день был явно не его, старейшина дома решил задать трепку младшему поколению.

Появившуюся со счастливой улыбкой и, видимо, хорошо выспавшуюся дочь он крепко отругал, обвинил в нежелании помогать матери по дому, назвал неряхой и беспутницей. Вошел зять, ему досталось не меньше, он, по мнению деда, молоток в руках держать не умеет и вообще на шее у него, ветерана труда, висит. Пока молодежь переваривала, за что же к ним такая немилость, дед стал приводить в чувство внуков. Старшего, Валерку, оттянув тапочкой по спине, с бранью отправил мыть уши, внучке заявил, что у той длинный нос и частенько сует она его куда не следует, младший, поняв, что и его неминуемо ждет кара, сам смылся в детскую. Вовремя скрылся и кот, не было его на привычном месте, даже попугай, чуя грозу, притих. Бабулька, глядя на буйство деда, тихонько сморкалась в полотенце. Дед, ковырнув вилкой оладьи, пробурчал: «Позавтракать нормально не дают…» – и ушел в спальную комнату.

К обеду в гостиную никто из родни не вышел. Дочкин муж, заявив супруге, что его уже достал дедов маразм, уехал к своим родителям. Дедова дочка билась в своей комнате в истерике, бабка причитала вместе с ней. Детишки под шумок домашней неразберихи умчались играть во двор. Кот, понимая – если он попадется на глаза или, не дай бог, под ноги деду, будет нещадно бит, – скрылся под шкафом. Дед шумнул: «Ау, куда вы все разбежались? Настасья, где обед?!» Тишина, дом как будто вымер. Дед достал из холодильника початую бутыль с водкой, квашеную капусту, отварное мясо, выпил, закусил и опять ушел в спальную комнату. Вечером на кухне его также встретила тишина и мягкое урчание холодильника. Дом словно был нежилым.

Утром следующего дня, прежде чем подняться с кровати, дед посмотрел, на месте ли тапочки. Все в порядке, вот они, родные, стоят сладкой парочкой. Дед встал, сладко потянулся и через двадцать минут был на кухне, где привычно у плиты стояла его Настасья Тимофеевна. Дети на работе, внуки в школе.

– Настасья, почему вчера к обеду никого не было?

Бабуля глянула на мужа усталыми, грустными глазами:

– А почему ты у меня об этом спрашиваешь, ты у кота спроси, который твой тапок уволок.

Дед чуть не поперхнулся чаем, густо покраснел, молча встал, поблагодарил супругу за завтрак, оделся и вышел во двор, надо было дров наколоть, зима не за горами. Настроение никакое, голова раскалывается. А в голове пронеслось: «Может, я что начудил вчера, не понимаю. Деньто был вчера не мой, явно не мой».

Так ты же сама сказала…

– Леша! Сколько можно просить? Вынеси ведро.

«Достала, просто достала, и все тут. Минуты подождать не может. Я что, каждый день футбол смотрю?»

– Да я уже полчаса прошу! Тебя не дозовешься… Прилип к ящику, не оторвешь. Точно выгоню, выгоню бездельника. Надоело все, просто достало. Последний раз прошу, вынеси ведро!

«Никак не угомонится. Далось ей это ведро! Воняет, что ли? Точно не отвяжется, надо идти». Алексей с сожалением выключил телевизор, и не только потому, что приходится уходить, но и потому, что его любимая команда вдрызг проигрывала, и ничто, даже его переживания, уже ей не поможет.

– Где этот несчастный мусор?

– Ослеп, что ли? Не забудь коробки пустые забрать.

– Так принеси. Где они?

Мария протиснулась на балкон, там, как всегда, был бедлам. Чертыхаясь, она выгребла кучу пустых яичных контейнеров и пару коробок из-под обуви.

– На, сложи. Аккуратнее только, не рассыпь.

Теперь уже пришла очередь чертыхаться Алексею.

– Где ты этого добра набрала? У меня только две руки.

Маша, опершись на перила, пристально и с явным интересом смотрела с балкона вниз.

– Не стони, не помрешь. Глянь лучше, как наша соседка Лариска упирается, землю роет. Точно клад нашла. Ишь, клумбу развести надо, цветочков ей захотелось. Все неймется. Сегодня клумбу, завтра картошку посадит, послезавтра на детской площадке капусту растить будет. Таким только разреши. Ууу… зараза, чтоб ты сгорела!

Алексей выглянул в окно. Ну роется Лариска, и что? Кому она мешает?

– Ты еще не ушел? Чего ждешь, а? На скандал нарываешься? Иди, я сказала.

А Леша уже понял, надо идти, и как можно быстрее. Дело в том, что на улицу из соседнего подъезда вышел его корешок Михалыч. В руках сумка, это верная примета: есть угощение. Михалыч один не пьет, а за компанию – так это с удовольствием.

– Все, иду, иду.

– Стоять! Туфли куда одел? В шлепках уже и не ходишь?

– Тебе не угодишь, то бомжом величаешь, когда шлепки одеваю, то – «туфли куда одел?». Куда-куда – мусор выносить, сама погнала.

Алексей, взяв в охапку макулатуру и ведро с мусором, быстренько к лифту и во двор. Не забыл со стола и яблочко прихватить. Он знает ему цену. Мировой закусон!

Вот она, свобода! А вот и Михалыч. Леша, подмигивая и слегка кивая головой в сторону подворотни, всем своим видом давал дружку понять, мол, вот он я, пошли, мол, за мной наблюдают.

Он глянул на окна квартиры. Точно. Разведка бдительно смотрела в его сторону. С видом страдающего и очень усталого человека Леша побрел к мусорке. Михалыч, мгновенно сориентировавшись, подмигнув другу и делая вид, что на Леху ему глубоко наплевать, потянулся в ту же сторону. Итак, дело почти сделано, осталось быстренько клюкнуть – и по домам.

Далее события развиваются по известному сценарию. В кустах у торцевой части дома мгновенно накрывается немудреный стол: чекушка, два одноразовых изрядно помятых стаканчика и яблоко. Тост, глоток, тост, глоток.

– Михалыч, я помчался, убьет баба…

– А поговорить?

Леша на мгновение задумался. А почему, собственно, он должен куда-то бежать, от кого-то прятаться? Что, и с другом нельзя парой слов обмолвиться?

Голова прояснялась. В душе захорошело. Жизнь налаживалась!

– А может, еще накатим? Вон закусь еще осталась.

На импровизированном столе лежало наполовину съеденное яблоко. А почему и нет? Теперь трудиться пришлось Алексею. И десяти минут хватило на маршрут дом – магазин и обратно. Банкет продолжился. Теперь уже без спешки, в спокойной обстановке. А куда спешить? Народ отдыхает. В течение часа друзья еще разок затарились в гастрономе. Закуску не брали, яблоко оказалось большим и сытным.

Вечерело. Пьянка пьянкой, но мозги у Лехи пока еще не расплавились, он понимал – все одно к жене надо грести, не ночевать же у мусорки.

После традиционного посошка друзья направились к дому. И тут же нарвались на неприятность. Лариска, та самая Лариска, которой желала сгореть Лехина супружница, увидав две далеко не трезвые фигуры, с укором заметила: «Что, набрались уже? И как вас земля еще носит…»

Земля их еще носила, а потому Михалыч слегка заплетающимся языком заметил, что порядочные люди уже дома чай пьют и что ей, курве старой, также уже положено быть дома и не мешать нормальным людям отдыхать.

Лариску не пьяный мужицкий гонор задел и даже не то, что ее курвой назвали. Нет, а вот то, что ее, молодящуюся женщину, эти два охламона назвали старухой, ее возмутило. Не буду пересказывать энергичную, глубоко интеллектуальную полемику, произошедшую затем в течение минут пятнадцати между сторонами. Одно лишь замечу, все остались довольны, и мужики, что всю правду высказали наконец этой…, и дама, разрядившая накопленную сегодня энергию от земли, в коей она ковырялась. Выговорившись, Лариска быстро юркнула в подъезд.

– Как мы ее, а?!

– Погоди, я ей еще не то устрою.

Леха вывалил содержимое пакета с мусором на свеженькую Ларискину клумбу. Почему он таскал с собой этот мусор, он уж и не понимал. Куча, на его взгляд, стала хорошим украшением клумбы.

– Получай…

Коробки, контейнеры, бумага и прочая дрянь из пакета занялись веселым ярким пламенем.

– Получай, паскудница старая…

Но эти замечательные и правильные, на его взгляд, слова Леха произносил уже в окружении двух могучих пэпээсников. Оказывается, Лариска не просто ретировалась, она полицию вызвала, а те уж и не замедлили появиться.

Продолжение история эта получила позднее, спустя две недели. Отменно потрудившись на благо общества, подметая заводскую территорию, тщательно отмывая полы изолятора, постройнев от местной баланды, через пятнадцать суток Леша вернулся домой.

– И что скажешь? – на этот первый и единственный вопрос жены у него ответ был готов давно, еще в тот злополучный день дебоша у клумбы.

– А что я скажу? Я все сделал, как ты хотела. Это ты тогда сказала: «Чтоб ты сгорела, зараза». Вот я и подпалил. Какие еще вопросы?

Леха развернулся и ушел на кухню, к любимому борщу, а жена, закрывшись в спальне, горько рыдала. Да что же за жизнь такая?..

Права менять несложно, Иван Дмитрич знает…

Иван Дмитриевич только сегодня понял, что через пару месяцев надо менять водительские права, причем помог в этом ему гаишник. Тормознул он его за непристегнутый ремень, но не наказал, а, глянув в документы, пожурил, посоветовал не нарушать правила дорожного движения и отпустил. Последней фразой старшего лейтенанта было: «Не забудьте, скоро менять права, срок их действия заканчивается». Дмитрич был чрезвычайно удивлен добротой стража порядка, удивлен и обрадован, наконец-то порядочных людей в ГИБДД стали набирать.

Менять права – значит, менять, надо только медицинскую справку обновить, просрочена его старая.

И вот он в поликлинике. Получил так называемый бегунок и пошел по врачам, везде очереди, свободно лишь у хирурга, ну что же, с него и начнем.

– Можно?

– Заходите.

Коротко пояснив цель посещения врача, Дмитрич передает бумажку:

– Вы вот здесь отметочку поставьте, пожалуйста, и я пойду.

– Куда пойду? Раздевайтесь.

Иван Дмитриевич был удивлен: а что, собственно говоря, смотреть, все на месте, и ноги, и руки, вот они, все шевелится. А врач уже нашел, что ему надо смотреть. Пощупав живот, он предложил пациенту прилечь на кушетку и стал внимательно ощупывать тело Дмитрича. Через пяток минут доктор говорит:

– Грыжа у вас пупочная, оперироваться надо, дорогой мой, а вы за руль. Какое там за руль, тормознете где-нибудь посильнее, и выскочит ваша грыжа быстрее подушки безопасности. Оперируйтесь, а потом приходите, подпишу документ.

Ничего себе. Вот так дела! Иван Дмитриевич был раздосадован: «Во влип в историю!»

Пока шел домой, в душе бурчал на этого докторишку, но дома, поговорив с супругой, свое мнение горе-водитель поменял. Действительно, лет эдак с пяток назад он после полостной операции был солидно зашит эскулапами и спустя некоторое время в области пупочка стал ощущать некий дискомфорт. А однажды, поднатужившись, почувствовал, что вот-вот кишки вылезут из живота, испугался смертельно, но к врачам не пошел, решил просто поберечься. В дальнейшем такого ощущения более не было, он и смирился, понял, что все нормально.

Но, как оказалось, не все нормально, нашел-таки врач проблему, мало того что не подписал бегунок, так еще и запугал до смерти этой «подушкой безопасности».

Ну что делать, надо оперироваться.

Операцию назначили на седьмое марта.

– Что же, оно и к лучшему, в праздники отлежусь, и домой.

Иван Дмитриевич утром шестого был в хирургии. Сдав анализы и получив от соседей по палате краткий инструктаж, как тут жить, что делать, кому верить, кому нет, выслушав от таких же, как и он, бедолаг пару операционных страшилок, он попытался прикорнуть. Куда там, воображение рисовало Дмитричу ужастики один страшнее другого. К утру он все же заснул.

На следующий день его оперировали. Все сложилось удачно. Заштопали его надежно. Хирург сказал: «Теперь не бойся, ни за что не прорвется, два слоя наложили. Надежно!» Пока наркоз не прошел, побледневший Дмитрич еще пыжился и пытался улыбаться: «Спасибо, доктор, век не забуду».

– Да что там, живи…

Вы же помните, оперировали Ивана Дмитриевича седьмого марта.

Седьмого! Это ключевое слово в рассказе.

Так вот. Хирург, оперировавший Дмитрича, был опытным врачом, прекрасным специалистом и чудесным человеком. Жил этот добропорядочный человек здесь же, в отделении, снимать квартиру не спешил, не было у него в нашем огромном мегаполисе пока никаких дел, только работа и только она, родная.

В отделении после семнадцати часов сестрички вспомнили о предстоящем празднике, Международном женском дне, вспомнили и стол накрыли, дескать, сегодня мы накроем, завтра мужики поздравят. Дежурный врач, он же доктор, оперировавший Дмитрича, строго сказал: «Никакого спиртного, только чай и кофе». Так и было. Первые минут двадцать все тихо жевали салаты, но уже через час коллектив, прикрыв все двери, пытался тихонько петь песнь про то, как летят утки. Водки и вина на столе действительно не было, но спиртик был, маленько, но был, его и потребляли.

Выпив, доктор решил посмотреть своих пациентов, тяжелых не было, так что смотреть особо некого было, но к Дмитричу врач заскочил. – Ну что, дорогой мой, как себя чувствуем?

Доктор резко развел руки в сторону: «Вот такущий шов сделали, просто красота!» У Дмитрича инстинктивно напряглись мышцы живота, а там все резано-перерезано, и боль, сильнейшая боль мгновенно почувствовалась во всем теле. А доктор, слегка качнувшись, резко наклонился к больному: «Что, болит?» У Дмитрича новый спазм и сильнейшая боль, лицо обильно покрылось потом, побледнело. «Доктор! Уйди!!!»

Понять Дмитрича может только тот, кто прошел через подобное. Представляете, брюхо порезано от грудины и до пупка, заштопано, все болит, а доктор руками машет. Иван Дмитриевич, несмотря на обезболивающие уколы, страдал всю ночь и не сомкнул глаз.

На следующий день, как вы понимаете, было Восьмое марта, праздничный день. До обеда Дмитрич, получив пару болезненных уколов, отдыхал, но, услышав сквозь сон из сестринской напевы «Миллион алых роз…», понял – сейчас пытка продолжится. Точно! Спустя час после начала празднеств появился доктор, он сегодня уже не дежурил, а значит, был подшофе чуток крепче, нежели вчера, и больных он обожал еще больше.

– Ну что, дорогой…

Он еще и взмахнуть руками не успел, а у Дмитрича опять мощнейший мышечный спазм, боль и слезы…

– Потерпи, дорогой, потерпи…

В этот день доктор прибегал в палату чуть ли не каждый час и, активно жестикулируя, все спрашивал и спрашивал больного о здоровье. Какое там здоровье, Иван Дмитриевич едва дышал, он страдал, корчился и плакал от боли.

Впервые в жизни в этот прекрасный мартовский весенний день Иван Дмитриевич не поздравил жену, звонить он просто не мог физически.

Девятого марта в отделении праздник продолжился, стол был накрыт уже в полдень.

Соседи по палате, видя Ивановы мучения, предложили сделать вид, что он спит, когда врач приходит, Дмитрич так и пытался делать, но, лишь дверь открывалась, у больного опять начинался мышечный спазм, и никакие уколы не помогали. Под вечер, видя, что пациент спит, доктор рискнул потрогать его руками: а вдруг что-то здесь не так, не может ведь больной весь день лежать с закрытыми глазами. Пронзительная боль вновь сдавила Дмитрича, и он во всю глотку закричал: «Доктор! Уймись… Уйди…»

Дальше все вошло в ритм обычных дней, Иван Дмитриевич успокоился, болевые ощущения притупились, дело пошло на поправку. Выписался он посвежевшим, постройневшим, вроде как в корсет затянутым человеком средних лет. Покидая больницу, с доктором он не простился, тот наконец-то снял квартиру и перевозил в этот день вещи. А оно и к лучшему, на языке Дмитрича вертелась пара сверхласковых слов в адрес экспансивного хирурга, а так нет его. Нет? Ну и хорошо.

В районной поликлинике хирург с улыбкой подписал ему бегунок, улыбался и Иван Дмитриевич, он считал мучения свои завершенными, оставалось получить подпись офтальмолога и идти в ГИБДД.

Как бы не так.

Глазной врач обнаружил у пациента прогрессирующую катаракту. Надо оперировать. Дмитрич, ни слова не говоря, развернулся и вышел из кабинета.

– Пропади оно все пропадом!

На столбе у автобусной остановки Иван Дмитриевич прочел объявление: «Медицинские справки для ГИБДД, недорого, один час» – и адрес. Место это было буквально в двух шагах от поликлиники. Спустя час дело было сделано. Справка в кармане. Идем в ГИБДД.

На этом можно было закончить рассказ о мытарствах уважаемого Ивана Дмитриевича. Получил он права! Да, получил, но только после того, как паспорт поменял, сорок пять ему как раз в марте исполнилось…

Армейские будни

В армии без шутки, острого слова, смеха или просто улыбки не обойтись. Знаю не понаслышке, сам служил.

Жить без пищи можно сутки,

Можно больше, но порой

На войне одной минутки

Не прожить без прибаутки,

Шутки самой немудрой.

Александр Твардовский.

«Василий Теркин»

Шалопут[1]

Во все времена, у всех наций и народностей всегда были озорники и ветрогоны, хохмачи и повесы, проказники, свистуны и прочее. Легенд, баек, рассказов о таких людях не счесть, многие получили литературную славу и известность, стали мифическими, взять хотя бы Хлестакова, великого Остапа Бендера, замечательного Швейка. Но это, так сказать, классика. В жизни все несколько проще, однако всегда следует понимать, что литературные герои вышли из жизни, из нашего простого человеческого бытия. В любом коллективе всегда были и есть люди, чьи шутки уместны, озорство вполне безобидно, даже бахвальство не всегда наказуемо и неприятно. А как без шуток и озорства? Да никак. Представьте себе огромный коллектив очкастых «ботаников» с серьезным и строгим видом. Да в жизни быть такого не может, хоть один из них и улыбнется, хоть один из них да и пошутит.

Нет жизни без шуток и шутников.

Шалопут

Жил некогда в нашем дружном коллективе курсантов военного училища простой паренек с Вологодчины, Шурка. Фамилия у него была звучная и среди приличных людей не подверженная сокращениям и переводу в прозвище – Барабанов. Иди попробуй назвать Шурку Барабаном – да это же стукач, кто себе позволит так назвать нормального парнишку? «Бар» не звучит, «шурабан» тоже как-то по-дурному слышится. Но вот назвал однажды один из наших уважаемых начальников Шурку Шалопутом, так имя это к нему и прилипло. Как-то, отчитывая Барабанова за очередной фокус, он произнес историческую фразу: «Барабанов, ты, видимо, родился шалопутом, живешь шалопутом, будешь им и в двадцать, и в сорок лет, и помрешь тоже, наверно, шалопутом…»

Так стал наш Шура Шуркой, да еще и Шалопутом. Это действительно было не просто прозвище или, как говорят порой, кликуха его, я это сейчас хорошо понимаю, это был его образ жизни, его мышление и стиль его поведения. И за всем этим отнюдь не крылось зло, нет, ни в коем случае, просто Шурка без хохмы, авантюр не мог жить.

Он был замечен во всех шкодливых делах, от самого элементарного набора периода пионерских лагерей, типа зубную пасту ночью из тюбика да на нос или кнопку в аудитории соседу под зад. Мог он тихонько очкастому коллеге умудриться, когда тот блаженно, подперев голову руками, спит на лекции, заклеить бумагой очки. А восторга, сколько было восторга в его глазах, когда проснувшийся дико орал, испугавшись темени. Нет, это был не садистский восторг, это был щенячий восторг недоросля, да, именно так, именно недоросля.

И бит был он за свои шутки не раз. Как-то, порезав полосками газету, он ночью аккуратно засунул эти самые полоски между пальцев ног сокурснику и поджег их. И надо же, сокурсник боксером оказался, и довольно неплохим, к тому же весил за восемьдесят кг. Барабанов и хохотнуть не успел, как получил мощнейший удар под ребро. Шурку всем курсом откачивали, причем шутили при этом в его же стиле: «Ты что, не мог Петьке эти бумажки засунуть?» А Петька – это щуплый скромный паренек веса почти дистрофика.

– Да я ж хотел просто попробовать.

Вот и попробовал. Оказалось, накануне Барабанов услышал некую байку о подобных проказах в училищах ПТУ, вот и попробовал, вот и получил. Так и этого оказалось мало. Решил он подобный опыт на себе провести, все не верил, что может быть больно. Решил. Провел, орал при этом, как резаная свинюшка, аж дежурный по училищу прибежал. Вечером того же дня Барабанов пошел с повинной к нашему боксеру.

– Слушай, Гена, врежь мне еще раз, ну прошу тебя, разочек врежь мне еще. Дураком был, оно и действительно больно… Врежь, пожалуйста.

Конечно, никто ему не врезал. По Шуркиным глазам было видно, понимает парень, что пошутил плохо.

Ну вот что тут скажешь, вроде бы нормальный человек, зачем ему эти эксперименты. А смотришь на него – и ясно, что не ждать от него подвоха просто невозможно. Высокий, худой, с русыми, совершенно непослушными волосами, торчащие, как две саперные лопаты, уши, ну и глаза. Я недаром вторично говорю о его глазах. Шуркины глаза – это отдельная песня, вроде бы ничего интересного, так себе, серовато-голубого цвета, глаза как глаза. Но как они менялись. Это для исследователя просто ценнейший материал. Глядишь в эти невинные глаза, понимаешь – врет человек, а глаза кричат: «Ей-богу, не вру я!!! Ну честное слово, ей-бо…». Именно они, эти глазки, и были главной характеристикой Барабанова. Постоянным выражением Шуркиных глаз была абсолютная невинность, дескать, а я тут при чем? Но вот если в его мозгах зрел некий шутовской замысел – все, глаза темнели, брови при этом, как пиявки, резвились, и весь облик шалопута говорил – «Ну, я сейчас…». А дальше шло это самое «сейчас»…

Бедный «Запорожец»

В тот день Барабанов стоял в наряде помощником дежурного по КПП[2]. Служба несложная, проверяй пропуска и не пускай посторонних, а если не твоя смена, то или убирай территорию близ контрольного пункта, или отдыхай, но это, как правило, уже ночью. У КПП стояли машины офицеров, которые ездили на службу на личном транспорте. Обычно это было две-три машины, не более. И надо же, Шурка заинтересовался этим фактом. Для начала он стал доставать дежурного по КПП: «А почему это у режимного учреждения стоят легковые машины?» У дежурного не было других аргументов, кроме «отстань». Ладно, отстань так отстань, мы сами вопрос решим. В тот момент у КПП стояли три машины: автобус, поджидавший курсантов для поездки в город на занятие, самосвал на базе ЗИЛ-130 и легковушка начальника курса, как раз того, где учился Барабанов. Шурка с самым серьезным видом вышел к машинам – и прямиком к автобусу, где уже, ожидая старта, курили курсанты.

– Кто у вас тут старший?

Естественно, от Шуркиного взгляда никуда не деться. Старший нашелся мгновенно, это был командир учебного отделения.

– Здравия желаю! Я к вам по поручению начальника училища. Через пятнадцать минут здесь будут (!!!) Фидель Кастро и министр обороны. Срочно покиньте территорию, если, конечно, не желаете скандала.

Старший сержант поперхнулся дымом и захлопал глазами. Серьезный вид Барабанова свидетельствовал, что все это не сон, а правда и только правда, и честнейший взгляд Барабанова также подтверждал это.

– Отделение! Становись! К машинам!!!

Барабанов понял – сейчас царь и бог, и этим можно воспользоваться.

– Товарищ старший сержант, а не могли бы ваши ребята и этот «запорожец» убрать, водителя вот уже вторые сутки найти не можем, скандал будет международный.

Не послушать представителя начальника училища командир отделения не мог. Убрать так убрать.

– Второе отделение, ко мне!

Пятнадцать бравых бойцов мгновенно бросились к командиру. Тот, оценив ситуацию, быстренько расставил людей и в течение пяти минут организовал перенос авто далеко за угол здания общежития в кустарник сирени. «Запорожец» там встал, как будто и родился под этим кустом. Шурка и поблагодарить сержанта не успел, автобус рванул, и только клубы пыли остались. За ним запыхтел и ЗИЛок, водитель которого ничего не понял, но принял верное решение срочно ретироваться.

Шурка вернулся на КПП. Дежурный по КПП с удивлением спрашивает его:

– Барабанов, а машины куда делись, минуту назад еще стояли?

– Не знаю, товарищ старший лейтенант, уехали, возможно, я не смотрел.

– Ну, дела…

Шум начался уже после смены наряда на контрольно-пропускном пункте. Начальник курса, того самого, где учился Барабанов, и который был владельцем того самого «запорожца», придя после службы на КПП, своего авто не обнаружил. Он был очень удивлен и, конечно, расстроен. Кому потребовался его старый автомобиль? Новая смена ничего сказать ему не могла, сменившийся офицер убыл домой, телефона у него дома не было, ни бойцы, ни Барабанов со сменщиком своим толком ничего майору пояснить не могли. Да! Видимо, украли автомобиль. Майор вызывает ГАИ. А что милиция скажет? Ясно, пиши заявление, будем искать. И лишь поздно вечером, когда выплыли слухи о якобы приезде в училище революционного Фиделя с Кубы, да еще и министра обороны, с помощью дедуктивного метода подозрение в этой наглой шутке пало на Шурку Шалопута. Поискали авто за пределами территории училища и нашли устало спящий «запорожец» в кустах. Слава богу, не украли! Начальник курса на радостях выволочку Барабанову не делал, но утром пообещал спустить с него шкуру.

На следующий день Шуркой занимались все, и командиры, и политработники. Но Шуркины честные глаза говорили: «А что, я за порядок…» Занимался им и лично заместитель начальника училища. Минут сорок Шурка стоял на ковре у генерала, тот, глядя в барабановские глаза, ни о чем не расспрашивая провинившегося, говорил и говорил, говорил и про войну, и про товарищество, и про порядок, обо всем, одним словом.

– Идите, товарищ курсант, и больше так не делайте. Передайте, пусть ко мне зайдет ваш начальник.

Начальнику курса досталось куда больше, генерал ему про войну не рассказывал, он его просто отчитывал. Во-первых, за то, что у училища оставляет машину, за то, что не воспитывает подчиненных, за то, что… Да за все подряд, мало ли за что можно ругать командира. Генерал завершил разговор мудрым выводом: «Хороший парень этот ваш Барабанов, хоть и приврал с Фиделем малость, но за порядок радеет, и это радует. Вы в глаза его гляньте, простой честный паренек – и так за порядок переживает. Молодец! Свободны…»

Вот так, опять Шуркины честные глаза…

Месяца два у КПП машин не было, остается догадываться почему.

Культуру в массы

Пиком Шуркиного озорства, его, так сказать, визитной карточкой стала операция под названием «Культуру в массы».

В канцелярии курса стояло пианино. Стоит себе инструмент и стоит, никому не мешает. Хозяином его был курсовой офицер, семья снимала квартиру в городе, служебного жилья пока не было, пианино ставить было некуда, вот и стоял этот замечательный черного лака и прекрасного звучания инструмент в канцелярии. Курсовой сам неплохо поигрывал, жена прекрасно владела инструментом, а детишки, две замечательные девчушки, учились по классу рояля в музыкальной школе.

Так вот, стоит себе инструмент и стоит, никому не мешает. Все бы ничего, если бы не Барабанов. У него до всего было дело. Вот и до пианино добрался. Его приятель и земляк, курсант соседнего факультета, был большим любителем музыки и приходил изредка по вечерам к ним на курс поиграть на пианино. Клубное старенькое фоно было расстроено, на нем можно было разве что «Собачий вальс» тренькать да орехи бить крышкой, а вот у курсового инструмент замечательный, прекрасно настроен, голосистый, играть на таком одно удовольствие. Но угнетало одно – прятаться нужно было и кого-то в период домашних концертов на атас у лестницы ставить, все же чужая вещь. Конечно, курсовой не жлоб, разрешил бы разок поиграть, но то разок, а если душа просит… Решил Барабанов эту несправедливость подправить. Сначала своими просьбами настроить клубное фортепиано он вынес все мозги начальнику клуба, а когда тот стал, пользуясь старшинством по званию, просто ставить Барабанова по стойке смирно и разворачивать кругом, понял – надо действовать по-другому. Как-то, находясь в суточном наряде, вновь, как и в случае с автомобилем, пользуясь тем, что он при исполнении, зашел Шурка на этаж выше, взял вновь от имени начальника училища с десяток парней покрепче и организовал передислокацию пианино в клуб. Хлопцам Барабанов объявил: «В клубе завтра будут играть известные пианисты, так что приказал генерал отнести пианино в клуб, так сказать, культуру в массы! Это ленинский лозунг, понимать надо!» Чтобы простимулировать ребят, наш Шалопут пообещал им первые места на концерте.

Сперва никто не понял, что происходит, а собственно говоря, никому и дела не было до этих такелажных работ, ну тащат по лестничным пролетам пианино добры молодцы, и, как говорится, флаг им в руки. А старались ребята вовсю, потели, кряхтели и под бодрые Шуркины «майна – вира» кантовали добро по лестнице. В это время проверить службу наряда по лестнице поднимался полковник, заместитель начальника факультета. А тут навстречу пианино спускают. Сразу вопросы, что, да как, да почему и так далее, но и бывалый офицер повелся на барабановские штучки. И вот уже под руководством боевого полковника десять курсантов и Шурка спускают несчастное пианино на первый этаж, а далее несут в клуб. Полковник не отставал, ему тоже хотелось посидеть на концерте, как уже стало известно из уст того же Барабанова, мировой личности, американца Вана Клиберна. Просто диву даешься, до чего народ был простой, это же надо придумать такое – на пианино курсового офицера… да еще сам Клиберн! Откуда всего этого Шурка набрался?

Итак, пианино было торжественно доставлено в клуб. Старший лейтенант, начальник клуба, ничего не понимая, сначала был озадачен, ведь никаких команд свыше он не получал, бросился было звонить в политотдел, однако и здесь Шурка развеял все сомнения клубного шефа:

– Вы не переживайте, наш Петр Михайлович добрая душа, он накладную не требует, все одно после концерта пианино надо будет отнести назад, а это наш курс сделает.

Шуркины глаза при этом уж точно не врали.

Старлей просто был сражен добротой коллеги-офицера и, решив, что все указания и так получит, пошел готовить зал к концерту.

Надо же было так повестись на элементарный розыгрыш. И ни полковник, ни старший лейтенант даже не подумали, а как это в разгар холодной войны, сложных событий в Чехословакии американец приедет выступать в секретнейшее училище. Но в этом, видимо, и был феномен Барабанова. Глядя в его глаза, понимаешь – это абсолютно честный человек, раз он так сказал, значит, так и будет.

Конечно, разобрались с этой шуткой в тот же день. Курсовой, не увидав на привычном месте родного инструмента, был несказанно удивлен и в версию дневального по курсу, что, дескать, пришел полковник с людьми и утащил пианино, не поверил. Бросился к полковнику, тот, естественно, насторожился и рассказал, что действительно по распоряжению начальника училища мимо него тащили какое-то пианино и он помогал пацанам проходить углы на поворотах лестничной клетки. Одним словом, по цепочке, по цепочке дело было раскручено.

И вот Шурка и еще трое парней, обливаясь потом, несут пианино назад, рядом курсовой офицер. А проходящий мимо народ интересуется: «А что, не будет Клиберн играть в клубе?» Что тут ответить.

Ругали Барабанова всем училищем, ругали и крепко смеялись, уж больно оригинальной была шутка на сей раз. Не выгнали шутника из училища, замполит факультета защитил, все же курсант Барабанов знал лозунг великого Ленина: «Культуру в массы!» – а разве за такое можно выгонять из училища? Вызвал полковник Барабанова, минут сорок беседовал с ним, полпачки полковничьих сигарет выкурили, по две чашки чаю выпили. Барабанов выслушал серьезный и проникновенный рассказ фронтовика о дружбе, товариществе, политической работе в войсках.

– Идите, Барабанов, и больше так не делайте…

В клуб вскоре после этого происшествия привезли новое пианино.

Лотерея

Завершили мы обучение на первом курсе. Человек десять не выдержали экзаменов и покинули стены училища. Шурка сдал сессию в основном на четверки, шалопут-то он шалопут, но далеко не глупый человек, и учеба давалась ему без особого напряжения. Если бы не его просто неуемное стремление влезть в какую-нибудь историю, отличником был бы, это точно.

С первых дней занятий на втором курсе мы обратили внимание на то, что Барабанов зачастил в библиотеку. Неужто за ум взялся? Просто не верилось. Через пару недель стало понятно: у Шурки появился предмет вожделения. В библиотеку поступила на работу замечательная девушка, Полиной ее звали. Стройна, высока, белокура, улыбчива, все было при ней, вот только ухажера пока не видать. В библиотеку зачастили училищные ловеласы, и Шурка был среди них; конечно, красавчиком он не был и конкуренцию почитателям девушки явно составить не мог, но надо понимать, это был Барабанов, тот самый, что Шалопутом величался. И вот Шурка решил отличиться. Как? Да очень просто. Те вон, что к Полечке в библиотеку бегают, только цветочками и улыбками обходятся да хихикают и, как мартовские коты, щурятся, а Барабанов решил помочь девушке, тем самым обратить на себя ее внимание. Как-то Полина посетовала, что не любит народ классику, больше приключениями балуется да фантастикой, а вот чтобы Толстого, Пушкина, Чехова почитать – нет, тяжелы они будущим инженерам в восприятии. Для Шалопута подправить это положение было несложным делом, он пообещал девушке, что на днях у нее всю библиотеку разберут. Так и произошло, через день всю классику растащили, причем пришлось даже список очередности составлять, библиотекари не успевали абонементные карточки заполнять и выписки из них на руки жаждущим выдавать. Вот эти выписки и насторожили заведующую библиотекой. Зачем они курсантам, к чему? Но все оказалось очень просто и вскрылось ровно через две недели.

Шурка, дабы обеспечить библиотеке значительный рост читаемости классиков русской и советской литературы, разработал и провел нехитрую операцию. Не поленился и на всех курсах написал и развесил листовку примерно следующего содержания.

«Товарищи курсанты, в стране активно внедряется денежно-вещевая лотерея, очередной тираж ее будет разыгрываться тогда-то. Наши курсанты уже не раз выигрывали различные нужные вещи, радиоприемники, стиральные машины и даже автомобили. Оргкомитет лотереи принял решение: каждый, кто предъявит выписку из библиотеки училища о прочтении не менее десяти произведений классиков нашей литературы, получит БЕСПЛАТНО на руки три лотерейных билета. Выдача билетов будет произведена в клубе училища тогда-то и тогда-то. Подпись: оргкомитет».

Ну что, вот как к такому изобретению Шалопута можно было отнестись? Есть ли вред от его действий? Так вроде как и нет. А польза? Наверно, есть, многие ведь не просто взяли книги, а почитать их смогли. Авантюра? Конечно, авантюра, но за ней, может, великая любовь пряталась, и не только любовь, наш Шурка внешне преобразился, вихры свои сначала пытался бриолином зализать, поняв, что это бесполезно, специально в салоне-парикмахерской себе такую прическу зашарашил, ого-го! Правда, стал немного на Керенского похож, но и Полина на него уже по-другому смотрела. А если учесть, что Шурка еще и любимый длинный ноготь на мизинце левой руки спилил, становится ясно – жертва во имя чистой и нежной любви принесена немалая. Смеяться здесь можно сколь угодно. Огорчало одно: естественно, начальство расстраивало, что Барабанов уж сильно склонен к авантюризму, и как бы смех не вылился в обильные слезы. К тому времени в училище поменялось руководство, и к таким авантюрам можно было отнестись не только с улыбкой, за такой поступок и выгнать могли. Но пока все обошлось профилактикой, вновь на уровне замполита факультета.

А в библиотеке изменения произошли. Столы для читателей поменяли и наконец поставили новые настольные лампы. Полина через месяц вышла замуж, у нее, как оказалось, был еще со школьных времен ухажер. Так что всем училищным красавцам вышел великий, как говорят, облом.

Финал

Все же доигрался со своими авантюрными и озорными играми Барабанов. И что вы думаете, на чем-то мудром влетел? Да нет, он как Шура Балаганов у Ильфа и Петрова влетел. Помните, великий комбинатор подарил Балаганову пятьдесят тысяч рублей, а Шура в тот же день попался на мелкой карманной краже. Природа взяла свое. Вот и наш Шура кнопку на стул заведующему кафедрой одной из дисциплин подсунул. Брючки у профессора были изящные, тоненькой и приятной ткани, а тело нежное, к таким пыткам непривычное, вот и попался Барабанов. Причем никто и не разбирался, кто эту кнопку поставил, может, она сама на стул из окна влетела, кто его знает. Шурка вновь божился, что не он это, и его честнейшие глаза подтверждали: не он это, не он. Однако рожденный Барабановым имидж Шалопута сыграл со своим хозяином плохую шутку. За хулиганство курсанта Барабанова арестовали на трое суток, а уж затем, вспомнив все его проделки, приняли решение исключить из училища.

Провожали Шуру мы, как нынче великих мастеров искусства и культуры в последний путь провожают. Он шел с легким чемоданчиком, с которым и приехал сюда из своей Вологды, шел легко и непринужденно, шел и улыбался, а мы из окон ему аплодировали, улыбались, смеялись и подбадривали нашего товарища: «Шурка! Давай, не робей, все у тебя будет в порядке, не забывай нас! Прощай, дружище…»

Что у него было на душе, о чем он думал, этот Шалопут Барабанов, мы не ведали, могли только догадываться. Но разве в тот момент, в свои восемнадцать-девятнадцать, мы думали о его переживаниях? Да нет, конечно, мы Шалопута провожали, провожали шалуна, озорника, большого шутника, как угодно можно было называть этого человека. Мы только не думали, что его на самом деле Александром Сергеевичем звали, что ему идет девятнадцатый год, что он такой же, как и мы все. Нет, мы не понимали этого. Мы не понимали, что, аплодируя Шурке, провожая его, мы прощаемся со своим детством, со своей шалостью, что мы, молодые, крепкие, сильные, добрые, вступаем в новый период своей жизни, период возмужания.

Прощай, Шура, доброго тебе пути в жизни, мы тебя искренне любили и не забудем никогда.

Сапоги

Новость облетела военный городок мгновенно. Нет, то, что США отправили три тысячи военнослужащих в Гондурас, а также продолжаются боевые столкновения между Китаем и Вьетнамом из-за нескольких спорных островов, что ректором университета для глухих в Вашингтоне впервые избран глухой доктор Ай Кинг Джордан, сегодня мало кого интересовало.

Но весть о том, что в военторг[3] завезли две пары замечательных женских зимних сапог, в городок влетела вмиг. И что цвет темно-вишневый, и что размер ходовой, и что делали эти сапоги замечательные финские мастера, также стало известно сразу и всем. И вот странное дело. Ни тебе мобильной связи, ни тебе интернета, пейджеров, факсов, ничего этого не было. А новость известна всем.

Так вот. Это было замечательное созданное в нашей стране в период ее социалистического строительства средство связи, предшественник мировой паутины. И называлось оно очень просто: сарафанное радио. Им пользовались везде и все. Хочешь что-либо узнать про соседа? Выйди во двор, и тебе все станет ясно: кто он, откуда, его родословная и так далее. Что новенького на рынке? Слушай бабушек на лавочке. Когда будут очередные учения у ракетчиков? Узнаешь там же.

Это же средство связи передало новость о сапогах начальнику политотдела Ивану Павловичу.

– Ишь ты, притих. Не докладывает. Я должен от баб узнавать, что нового на складах, – это Иван Павлович о начальнике военторга. – Ну он у меня сейчас… Сергей Павлович, свяжитесь с военторгом, пусть начальник ко мне подойдет. И с ним – ко мне. Двадцать минут.

– Есть.

Спустя ровно двадцать минут в кабинет вошли заместитель начальника политотдела и начальник военторга Ракель, худенький тщедушный человечек в воинском звании майора.

– Ну что, Абрам Семенович, все молчим? Уж сколько я просил, докладывайте об обстановке, не молчите, информируйте. Опять за свое?

Ракель, явно не понимая предмета разговора, опустив глаза в пол, счел за лучшее молчать.

– Не понимает он, о чем! Смотри на него! А почему вы не прибыли на заседание комитета народного контроля? Почему молчите, что во втором дивизионе местного полка три дня магазин не работает? А?

Будет разгром, понял Ракель. Да, видимо, лучше молчать. Пошумев для порядка еще с десяток минут, Иван Павлович замолчал.

– Ладно. Присаживайтесь. И делайте выводы, уважаемый. Кстати, в военторг вновь поступил дефицит, а вы молчите?

– Иван Павлович, извините, это вы о чем?

– О сапогах женских, о них, родимых, о них.

– Так они еще не распакованы и не оприходованы. Мы еще…

– А гарнизон гудит! Что значит не распакованы!!! Докладывайте.

– Сапоги женские, финские…

– Я это без вас знаю. Сколько пар и размеры.

– Так две пары. Тридцать восьмого, женские, зимние.

– Что так мало?

– Так по разнарядке…

– Да! Негусто. Как правительственных наград – две единицы, – пошутил начальник политотдела.

– Значит, так. Слушайте сюда. Никаких «своим да нашим». Через общественность узнайте потребности людей, опросите женсоветы, профкомы, комсомол, народный контроль привлеките. Составьте списки, согласуйте их, прежде чем передать в продажу. Понятно? Перестройка, сами понимаете. Гласно все нужно делать, гласно. По-новому подходить ко всем вопросам, по-новому. С людьми советоваться, больше общаться с ними.

Начальник встал с кресла, подошел к окну. В такие минуты, когда в голове рождались правильные мысли, находились умные, значительные слова, он себя любил. Он себя обожал! Спинка выпрямлялась, глаза начинали светиться каким-то новым, ярким светом.

Все для людей, все для них!

Его здесь партия поставила, он проводник ее линии, ее идей, ее политики. Неважно, о сапогах ли речь, об уборке территории, о колбасе или о боевой подготовке. Все нынче должно быть открыто, честно, гласно. Так велит партия, так требует жизнь.

– Сергей Павлович, вам предстоит возглавить эту работу. Все тщательно продумайте, проанализируйте и действуйте. Через день доложите. Абрам Семенович, вы помогаете моему заместителю. Все. Свободны.

Заместитель начальника политотдела человек был исполнительный и весьма инициативный. Особенно если перед ним стояла конкретная задача. Уж как ее решить, он понимал четко и, по его мнению, правильно. Через час у него в кабинете был собран женский актив, председатели групп и постов народного контроля. В соседнем кабинете помощник по комсомолу собрал председателей советов молодых офицеров. А как же вершить великие дела без нее, без молодежи? Начальник клуба названивал в гарнизоны, передавая форму опроса будущих владелиц финского чуда.

– Пиши. Партийность, образование, возраст, число членов в семье. Как при чем партийность? Ты пиши, пиши. Значит, так надо. Давай быстрее. Мне еще в три хозяйства звонить…

Работа эта не могла быть не замечена уже всеми обитателями военного гарнизона. Пошли слухи, что в военторг вместе с сапогами пришла разнарядка на двадцать четыре автомобиля «жигули» и две «волги», на кухни «Флора» и эстонские стенки. Об их числе никто не знал. Однако народ догадывался – товара будет много. Все телефонные линии работали с явным перенапряжением. Даже комдив заметил, что у него телефоны, прежде разрывающиеся от звона, молчали. И это уж было не просто странно, а тревожно. Как же, перестройка на дворе, все может быть.

Март! Весна! Перемены! Перестройка! Свежий ветер новой жизни! Ура!!!

К вечеру следующего дня с толстой папкой в руках заместитель начальника политотдела был у шефа.

– Иван Павлович, ваше приказание выполнено, вот списки, пожалуйста.

С видом победителя он положил красочно оформленную и явно не легкую папку на стол.

Иван Павлович похвалил заместителя.

– Молодец! Можете ведь, когда хотите. А где военторг?

– Вот-вот подойти должен.

– Хорошо, давай разбираться, что тут у вас.

Начальник открыл папку. Здесь в аккуратных больших конвертах находились списки из частей за подписью командиров и народных контролеров. Протоколы собраний и совещаний женсоветов. Различные справки, доверенности, ходатайства и так далее.

– Ну и что со всем этим делать? Что ты мне принес?

– Иван Павлович, вот обобщенная справка. В целом по нашему хозяйству желающих купить сапоги более пятисот человек, а если быть точным, пятьсот шестьдесят три. Ну, мы кое-кого отмели, к примеру, если муж имел взыскания или икра в два раза больше объема сапога, и так далее. Обобщили чуток, и список сократился значительно. Вот окончательный вариант. Итак, в списке: нуждающихся в сапогах женщин – девяносто две, мужчин – двое, ветеранов войны и труда – четыре человека. Итого – девяносто восемь человек. Все. Дальше надо решать.

– А при чем здесь мужчины и ветераны, не очень понимаю?

– Как при чем? Эти двое в разводе, а дочери взрослые. Вот и размеры их здесь в папке, и возраст. Ну а за ветеранов совет гарнизонный ходатайствовал. От них целая петиция пришла. Зачитать?

– Да нет, не нужно, верю.

– Так и что делать будем? Желающих вон сколько, а сапог две пары.

– Что делать будем, а, Абрам Семенович?

Это вопрос уже подоспевшему начальнику военторга. С видом явно в чем-то провинившегося человека Абрам Семенович чуть шатнулся к выходу.

– Так нет сапог, товарищ полковник. Уже нет.

– Не понял, как нет? А к чему тогда вся эта мышиная возня? Что, не поступили еще?

– Нет… Были сапоги, а сейчас нет.

– Товарищ майор, вы что, шутки со мной тут шутите? В чем дело?

– Забрали их… Нет сапог…

– Кто забрал, почему?

– …

– Что молчите? Кто забрал?!

– Так жена ваша и жена комдива…

– !!!

Лицо Ивана Павловича стало медленно наливаться кровью. Глаза потемнели. Он шумно и тяжело задышал. Начальник военторга сделал еще несколько мелких шажков к двери, там уже стоял ретировавшийся несколько раньше Сергей Павлович.

– Вон! Все вон из кабинета!

Офицеры пулей выскочили за дверь.

Иван Павлович домой пошел окружным путем, надо было подумать, как поступить с этими чертовыми сапогами.

Эх вы, думы, думы!

С одной стороны, как это так – пришли на базу и забрали? Как это так? Вот просто пришли, и все? Что, всем так можно делать? Непорядок! Явно непорядок. А с другой, так ведь это его жена. Его, начальника политического отдела. Жена командира. А потом, их, желающих этих, более полутысячи, а сапог две пары. Может, оно и к лучшему, что вопрос вот так сам разрешился?

Несколько успокоившись, Иван Павлович медленно брел по весенним дорожкам. Весна уже действительно чувствовалась не только по календарю – март, никак, – но и по легкому, влажному вечернему ветерку, мокрому асфальту. И темнеть уже стало значительно позднее.

Ничего, все наладится, прорвемся!

Настроение поднялось окончательно, когда Иван Павлович открыл дверь квартиры. Вкусно пахло его любимой жареной картошкой и тушеной свининой. На столе стоял запотевший штоф с коньячком. Мило и ласково улыбалась его Маша.

«Ну и хитрюга, вот лисица. Знает, как приластиться!» – уже нежно глядя на жену, подумал начальник политотдела.

За столом о происшедшем не говорили. Маша понимала, лучше тему не поднимать, а Иван Павлович, косясь на нежно обнявшие ножки его супруги финские сапожки, думал: «Сидят как влитые, просто по ней сшиты».

– За твое здоровье, дорогая!

Спать Иван Павлович ложился уже с легким сердцем. Завтра разберемся, со всеми вопросами и проблемами разберемся, не впервой. И с сапогами этими разберемся, да и с прочими делами тоже.

Святая наивность!!!

Он еще не знал, что сапоги эти злосчастные завтра будут мгновенно забыты.

И он, и его подчиненные по указанию вышестоящего начальства бросятся в войска, к людям, рассказывать о статье Нины Андреевой, опубликованной в «Советской России», статья называлась «Не могу поступиться принципами»! За честь, за прошлое, великое прошлое нашего государства. Прочь очернительство нашей истории, нашей партии, нашей Родины! Прочь!

А еще через неделю по указанию все того же находящегося выше руководства он будет вместе с подчиненными искать: кто же распорядился пропагандировать эту вредную статейку «Не могу поступиться принципами», кто посмел хвалить эту писаку, учителку химии Андрееву? А? Кто? И вновь рассказывать людям о перестройке, новом политическом мышлении, движении вперед, о новой эпохе, которая, а он еще об этом не знал, в секунду сметет его, Ивана Павловича. Сметет его, номенклатуру ЦК, представителя партии в войсках.

А пока он спал мирным сном праведника.

Ничего, все наладится, прорвемся!

Просто Монетов

Во все времена самыми уважаемыми людьми в курсантской среде были умницы, балагуры, каптенармусы[4] и спортсмены.

У Генки Монетова было все, кроме последнего, со спортом он не ладил. Генка был умницей, владел английским, преуспевал в общественных дисциплинах, в шахматах не было ему на курсе равных. Генка не умел и не любил, как говорят, лезть за словом в карман. Его реплики и замечания были оригинальны и интересны, от природы он был наделен хорошим чувством юмора. Знал музыку, играл на гитаре и пел, причем неплохо. В курилке, если там сидел с гитарой Монетов, всегда аншлаг. Чувствуете, что за клад учился с нами на курсе? Так этот клад еще и каптеркой заведовал. Ну чем не человек года? Отец у Генки солидный человек, генерал, не последняя величина в штабе округа. Что также поднимало авторитет Монетова в глазах соучеников, подавляющее большинство которых и не помышляло о таком родстве.

У генерала была мечта, чтобы наследник его офицером стал. А у Генки такой мечты не было, он хотел быть просто Монетовым, которого уважают друзья и любят девчонки. В училище он пошел, как сам рассказывал, не по злому умыслу и не от большого ума. Вступительные экзамены сдал влет, школьная база была отменной. Полгода разбирался, куда же это он попал, а разобравшись, Гена понял, что крупно влип. Свободой, о которой он так мечтал, здесь и не пахло. Дисциплина и муштра были явно не в его характере, а служить лейтенантом вдали от любимого города – это вообще было за пределом его понимания.

С этим надо было что-то делать.

Просто так написать рапорт об отчислении он не мог, во-первых, отец не простит, а во-вторых, сразу загремишь рядовым в войска на более чем двухлетнюю службу. Комиссоваться? Можно, однако Геннадий хоть и не спортсмен, но крепок организмом. Что делать? Генкина подружка Наталка училась в мединституте и подарила Монетову идею, как уволиться по болезни.

– Ты падучую разыграй, если потренируешься, никто и не поймет, а белый билет будет в кармане, – посоветовала студентка.

Генка полистал медицинскую литературу, Наталка ему даже Гюго принесла, «Собор Парижской Богоматери», уж больно здорово там описана имитация эпилепсии, правда, выдумщики в книге той мошенниками были. Генка мошенником быть не хотел, но делать нечего, и он приступил к тренировкам. А здесь главным была тайна мероприятия и, конечно, реальность имитации.

Вы же помните, он каптерщик, а значит, место для тренировок вдали от глаз обеспечено, скоропенящееся мыло подружка принесла. И вот через неделю Монетов был готов продемонстрировать свою фирменную падучую уже на людях.

Дело было перед обедом. Генка упал прямо в аудитории. Конвульсии, судороги, а главное, пена изо рта – все было так натурально, что уже через пятнадцать минут Монетов, крепко привязанный к носилкам, на скорой был доставлен в госпиталь. Через тридцать минут у его кровати стоял взволнованный отец, в приемной рыдала мать. А через час главврач госпиталя объяснял генералу, чем натуральная пена при эпилепсии отличается от мыльной.

Это было первое Генкино поражение. Не выгнали его из училища, генерал не дал. Среди сокурсников Генка ходил гоголем, никто не ожидал от него подобного, удивлялись происшествию, но почти никто и не осуждал Монетова. Ну не хочет парень быть офицером, не хочет, и все тут, и за что его казнить?

До сессии оставалась неделя. Задушевные отцовы беседы, любовь и просьбы матери, строгач с занесением по комсомольской линии возымели действие, Генка решил больше не дурить.

На экзамены он шел бодро, с абсолютно пустой головой и мыслями – или пан, или пропал. А ничего другого и не оставалось, дело в том, что пока курс в семестре учился, Монетов маялся, песни пел в курилке, в каптерке падать тренировался и мыло жевал. Курс истории КПСС он кое-как осилил. С трудом, но сдал экзамен по химии. А вот с матанализом у него был полный мат, и анализы брать не надо. Выучить назубок то, что полгода разъясняли преподаватели, было невозможно. Шпаргалки не помогли, он все одно не мог понять, что это за формулы там, да еще и написаны почерком мелким.

Одна двойка есть. Через три дня еще попытка, и вновь он схлопотал неуд. Тут уж взволновались все, и офицеры курса, и генерал, он не вылезал в эти дни из кабинета начальника курса, одна попытка оставалась. Все сжали кулаки за Генку.

Но сжал свои маленькие кулачки и преподаватель высшей математики, невысокий, тщедушный и лысоватый. Его уже пытались убедить в редкостном таланте и уме Монетова – «ну приболел чуток, он постарается, он исправится, вы б ему только троечку, парень-то хороший…» Но Марк Моисеевич, колоссального ума человек и высочайшего достоинства, заявил: «Или я, или Монетов. Курсант предмет не знает, предмет не любит. Оценка – неуд. Все».

Решили, что полезнее оставить в училище Марка Моисеевича.

И это было второе Генкино поражение, второе и последнее в этом училище. Генка исчез. Через две недели начался второй семестр. Где Генка, что с Монетовым, толком никто не знал. Отчислили вроде, и курсовые молчат, как партизаны. Ну да ладно, все в этой жизни бывает.

И вот как-то в воскресенье в расположение курса прошел высокий в гражданской одежде хлыщ, народ был кто где, кто спал, кто в бытовке сидел, кто у телека пристроился, выходной, одним словом. Мужик молча прошел в курилку. И через пару минут все услышали пронзительный Генкин голос:

А у дельфина взрезано брюхо винтом,

Выстрела в спину не ожидает никто,

На батарее нету снарядов уже,

Надо быстрее на вираже.

Парус, порвали парус,

Каюсь, каюсь, каюсь…

Генка! Вот красава, это же он! Бывшие коллеги обступили Монетова: «Где ты, что ты, расскажи! Как ты…» А их друг Геннадий в обнимку с гитарой стоял и улыбался, и это был не тот Монетов, с которым они полгода назад начинали учебу, это был уже совсем другой человек, не их Генка, это был Просто Монетов. Он счастлив, доволен собой и жизнью, обласкан друзьями, и только, пожалуй, глаза говорили: «Эх, мужики…»

Не дай бог, если что…

Дивизия готовилась встретить американскую военную инспекцию, и об этом не знал разве что самый ленивый. Было даже известно точное время начала работы инспекторов: вот-вот. Комдив, командиры полков, дивизионов, комбаты – все понимали, дело политическое, инспектора нагрянут вот-вот, и надо готовиться, не дай бог ударить в грязь лицом, а то… При этом что такое «а то…», каждый разумел по-своему: кто предполагал, что, мол, если что, с должности снимут, отдельные переживали – коли что не так, в академию не пустят. С потрохами сожрут, это точно, – так думали оставшиеся. Кто сожрет, кто не пустит, кто снимет, было не так уж и важно. Главное – не дай бог…

Готовился к инспекции и помощник командира дивизиона по снабжению майор Мурахтанов Бахрам Бахрамович. За свои десять лет в должности привык он уже к этим «не дай бог» и «если что». Должность у него была расстрельной, не дай бог солдату в столовке недодадут или кого пронесет, прости господи, а то белье постельное бойцу невовремя выдадут или у офицеров в гостинице тараканы появятся. Здесь уж командир на Господа не кивает, он просто… Ну, вы понимаете.

«Бахрамыч, ты же догадываешься, что будет, если где слабину дашь, – это командир Мурахтанову растолковывает, – американцы вот-вот приедут, а у тебя в гостинице вода по временной схеме, душевая не работает, в сортире вонь. Что делать будем? А в столовой… Этот чукча, Джамаев или как его там, заросший, с бородой, просто страшилище какое, а? А официантки… Да ты хоть для американцев подбери пару девчат постройнее, а то Петровна своим телом зашибет кого при подаче на стол. Да и сам ты бы туфли сменил, с лейтенанта, наверно, в них щеголяешь. Бахрамыч… ты меня знаешь, если что, я…»

И вот час икс наступил. Из полка передали по команде, что завтра, где-то примерно с девяти утра и так далее, и уж наверно точно, у них в дивизионе будут гости. Наконец-то! Вот это уже конкретно! А то все вот-вот да вот-вот, теперь все ясно.

Мурахтанов собрал подчиненных прапорщиков, сержантов и солдат хозяйственного взвода. Любил он с подчиненными пофилософствовать. Естественно, командирское распоряжение он слегка уточнил и начал инструктаж.

– Завтра в восемь утра в дивизионе будут американцы. Всем сегодня хорошо подготовиться. Сапоги чтоб и бляхи у всех блестели. Одиночное передвижение по дивизиону запрещаю, в столовую только бегом, да так, чтобы, не дай бог, американцы не увидели… Джамаев, ты что же… до сих пор не брит? Командир взвода, Джамаева вообще из казармы не выпускать, американцы такого увидят… как бы кому плохо не стало.

Майор строго продолжал:

– Начальник столовой, доложите, что кушают простые американцы? Как не знаете, а что в столовую завезли? Каких курей! Это индейка! Повторяю, ин-дей-ка! Американцы едят индейку и мумбергеры. Верно, Хамитов, не мумбергеры, а гамбургеры. Гамбургеров у нас нет, но Петровна чудо и из сала с чесноком сделает. Меню утвердило командование, и смотри мне, Охрименко, не дай бог… если что… ну ты меня понял. Петровну на период посещения американцев в офицерский зал не пускать. Да! Да! Заслужила, пусть передохнет маленько. Завтра я двух девах из кулинарии подвезу. Что загалдели, я вам… Ишь ты, заулыбались… Я вам…

И в завершение инструктажа Бахрамыч решил напомнить подчиненным то, о чем на днях он вскользь слышал от замполита на политзанятиях: «Кто такой есть американец? А? Правильно, он такой же, как и мы. Че-ло-век! Чем американец от нас отличается? Как ничем? Неверно. Он может быть черным или как мексиканец. Ну а еще? Правильно, Бикмамбетов. Американец живет в Америке и ни бельмеса не знает по-русски. Так вот, раз американец человек, то и бояться его не надо. Но если завтра кто-нибудь из вас попадется на глаза американцу… Не дай бог… Ну вы меня знаете. Если что…»

На следующий день с семи часов утра у КПП в ожидании гостей в гражданской одежде, как два медведя-шатуна, вышагивали командир и главный инженер дивизиона.

Территория гарнизона идеально вылизана, бордюры белели, трава зеленела, двери казарм отчищены, окна сияют. Тишина, нигде нет ни души.

Мурахтанов сидел на боевом посту, у окна в офицерской столовой. Запахи стояли просто обалденные. Повариха Петровна через каждые десять минут спрашивала: «Бахрамыч, ну что, где они?..» – и тут же убегала к котлу с борщом, квашеной капусте, селедке под шубой, салу с чесноком на жареной черной хлебной корочке и прочим разносолам, которые высокое руководство утвердило как наш ответ гамбургеру. Ничего не поменялось и в девять часов утра. К одиннадцати командиру дивизиона на КПП принесли стул, стол и протянули телефонную связь. Мурахтанов по-прежнему сидел у окна. Петровна уже не бегала к нему, она причитала над котлом: «Ох ты боженьки, борщ пропадет… все остыло… что же будет…» В четырнадцать часов командир дивизиона все так же нервно курил, пил минералку и вновь маячил у КПП.

В семнадцать часов к пропускному пункту подкатила черная «волга». Командир быстрым шагом направился к КПП. Жизнь в замершем в нервном ожидании дивизионе шевельнулась. У окон в казармах замаячили лица. На порог штаба выскочили замполит с дивизионным комсомольцем, быстренько подправили чуть покосившийся плакат «Даешь перестройку!» и вновь скрылись за дверьми. Мурахтанов так же с напряжением смотрел в окно и ждал развития дальнейших событий, мысленно перебирая в голове, все ли он сделал, чтобы, не дай бог…

Тревога оказалась ложной, это подъехал председатель дружественного дивизиону колхоза поклянчить людей на уборку морковки. Не прокатило. «Волга» развернулась и быстро рванула от КПП, командир, видать, шуганул.

В девятнадцать часов командир ушел в штаб. На территории дивизиона то в одном месте, то в другом стали появляться люди. Дивизион стал оживать. Даже тыловой пес Тузик посмел подать голос, и ему за это ничего не было. Вдруг все, как по единой команде, оживилось. Объявлено построение. К КПП подъехали автобусы. Командир уже успел переодеться в военную форму. Дальше все было как обычно. Доклады комбатов, постановка задач на следующий день. Офицеры дежурной смены, обсуждая события дня, теряясь в догадках по поводу отсутствия гостей, весело шли в столовую, где, как всегда, суетилась Петровна и бегал заросший, чумазый, но с веселыми глазенками чертенка Джамаев.

Мурахтанов с грустными глазами сильно уставшего человека сидел на лавочке у столовой. «Товарищ майор, вас командир вызывает», – это посыльный отвлек Бахрамыча от невеселых дум. В кабинете командира дивизиона было накурено и шумно. По настроению командира Мурахтанов понял: есть приятные новости.

– Бахрам Бахрамыч, что грустишь, все в норме, были уже американцы, у соседей были. Что? Да нет, какое там заночевали. Приехали, у штаба развернули палатку, за два часа облазили все сооружения и ускакали. Вот так надо работать. А ты все говоришь: «Да я, да мы…» Как там индейка, не протухла еще? Нет? Отлично. А виски с тоником есть? Шучу, ничего, и спирт сойдет. Одним словом, так. Дуй сейчас в баньку, накрой там все по-человечески, только без гамбургеров всяких. Сало, лук, чеснок, и индейку дашь, попробуем. Через полчасика мы с заместителями зайдем. Смотри, если что… ты меня знаешь…

Хлястик[5]

У Лехи Мухина пропал хлястик. Казалось бы, рядовая ситуация, ну пропал и пропал. Ходить можно, запахнул шинель, ремень подтянул, и вперед. Но хлястик – это же не просто хлястик, это обязательный атрибут армейской формы.

На утреннем разводе курсовой офицер сделал ему замечание, мол, пристегните хлястик, товарищ курсант. Конечно, надо бы пристегнуть, но где его взять? На курсе сто двадцать шинелей, и на них сто двадцать хлястиков, запас не держим. Значит, где-то надо искать. Вот отсюда все и началось. Леха, недолго думая, снимает хлястик с шинели кого-то из отдыхающего наряда, докладывает курсовому об устранении недостатка.

– Молодец, шагай на занятия.

Молодец-то молодец, но хлястика все одно нет, не на Лехиной шинели, так на другой. А что, вы думаете, сделал хозяин той шинели, что по Лехиной вине оказалась без хлястика? Правильно, незаметно снял его с соседней. Так в течение нескольких дней и гуляла проблема от шинели к шинели.

Когда же все вышло на второй круг, в центре опять оказался Мухин, именно у него хлястик пропал вторично. Мудрый Леха решил сдернуть уже не один, а два хлястика. Ясно, что число пострадавших возросло. Лешкины коллеги из числа обиженных также рискнули позаимствовать кто один, кто два хлястика, а видимо, кто-то впрок и три. Одним словом, дефицит хлястиков стал уже довольно заметен, и через несколько дней было понятно, что проблема не может быть решена только на курсе. Был атакован соседний факультет. Но проблема все одно не решалась.

И вот жертвой стала офицерская шинель. Хлястик был нагло снят с шинели курсового, и как раз того самого, что ругал Мухина за отсутствие этого ключевого атрибута зимней формы одежды. Если кто не знает, офицерские шинели и по качеству, и цветом серьезно отличались от курсантских, так что найти украденный хлястик не составляло большого труда, стоило только построить курс и дать команду «Кру-гом!», что курсовой Петр Михайлович незамедлительно и сделал. Своего он, естественно, не увидел, но зато обнаружилось, что из девяноста трех стоящих в строю у шестнадцати курсантов на шинелях нет хлястиков. Что делать? Курсовой офицер, отругав на всякий случай всех и за все, велел дежурному переписать тех, у кого отсутствует на шинели хлястик.

– Ищите где хотите, но чтобы к утру мой хлястик лежал на столе. И если завтра у кого не увижу хлястика, увольнения в город не ждите. Вопрос закрыт. Куу-ррс! Разойдись!

Задачу надо решать. А как? На курсе несколько парней были местными, что давало им значительное преимущество перед сотоварищами. Местные и родных всегда видели, и девчонки у них рядом, ну и так далее. У Сереги Смирнова рядом с училищем жила тетка. А работала она на швейной фабрике. Серега смекнул: на общей проблеме можно и висты получить. Он уже не раз помогал парням, кому доставал билеты в театр, кому забивал место в гостинице для родственников, кому просто организовывал доставку сигарет, фруктов, иногда и спиртного. И всегда его благодарили. По-разному, разумеется, теми же сигаретами или яблоками, по-разному, одним словом. От денег он отказывался, да и не в почете в те года были бабки, молоды мы еще были, чтобы алчность включать. Серега быстренько проанализировал спрос и по телефону напряг тетушку на незамедлительное решение проблемы курса. Обрисовав ей форму, материал и примерные размеры хлястика, он попросил к вечеру поднести хотя бы три десятка к проходной. Тетушка Сережку очень любила и побожилась к семи вечера прислать дочку с заказом. На том и сошлись. Слух о благом поступке сокурсника разлетелся мгновенно.

– Молодец, Серега!

– Вот это по-братски, вот это по-нашему!

В половину восьмого вечера дежурный вызвал Смирнова на КПП. Полюбезничав с полчасика с двоюродной сестричкой, Серега рванул в казарму.

– Вот они! Налетай, братва!

Пакет мгновенно был вскрыт.

Шок…

Перед сгрудившимися в комнате отдыха курсантами лежало больше сотни аккуратных хлястиков. Как Серега и заказал, все здесь было выдержано. Хлястики сшиты аккуратно и весьма профессионально. В пакете лежала записка: «Сереженька, весь цех работал, мы знаем, как вам трудно служить и учиться, и всегда готовы помогать нашим дорогим защитникам Родины. Носите на здоровье!» И приписка: «Извини, дорогой, под рукой другого материала не было».

Шок! Хлястики были сшиты из темно-серого вельвета. Но все было сделано безупречно. А один из них, видимо, сувенирный, еще и оторочен красным кантом, точно как у генералов.

На дикий хохот, доносящийся из комнаты отдыха, примчался дежурный по училищу. Это надо же! За триста метров учуял рев и гогот парней. Курсанты ржали от души и умывались слезами от смеха. Это надо было видеть и слышать…

– Ну, Серега! Ну, удружил!

Через полчаса безудержного веселья и хохота пришло отрезвление. Что же делать? До обещанного завтра разбора остались считаные часы, а в увольнение ох как хочется. Старшина разогнал не в меру развеселившийся народ по кроватям и созвал военный совет – четырех командиров отделений и комсорга.

– Что будем делать, товарищи?

Совет длился не менее часа. Судили, рядили и так, и сяк. Пробовали даже агентов на соседние курсы послать, может, удастся одолжить хотя бы на построение эти злосчастные хлястики. Нет. Соседи горой стояли за свое имущество. И тогда старшина, а был он паренек очень бойкий, решил: «Все беру на себя. По цвету хлястики почти подходят, если издалека смотреть, то сойдет вполне. А если слегка свет в казарме притушить, то и вообще мало кто заметит. Единственное, надо заменить хлястики на всех шинелях, чтобы было однообразие, тогда точно никто не заметит». На том и порешили. Леньку Мухина, как зачинателя этой злосчастной хлястиковой болезни, старшина лично поднял с койки и поставил менять хлястики на шинелях курсантов. Тот два часа самоотверженно трудился у вешалок. Серега помчался к городскому телефону срочно звонить тетке. Но тетка уже, видать, спала мертвым сном, довольная, что угодила племяшу, и стало понятно, что к утру получить новые хлястики не удастся. Утро пришло необычайно быстро. К построению на завтрак пришел курсовой офицер. Курс построен.

– Кру-гом!

– Ну вот, оказывается, все можете. Молодцы. Старшина, а почему не все лампы горят, непорядок, вызывайте электрика. Все. На завтрак.

И надо же, в этот момент в дверном проеме показалась грузная фигура начальника училища. Генерал был любитель утренних обходов своих владений. Народ в строю подтянулся. Курсовой командует: «Смирно». Начальник курса, заскочивший вслед за генералом, бежит докладывать…

– Отставить. Опаздываете, опаздываете, товарищ майор. Ну-ка, ну-ка, а что это у тебя с шинелью? Повернись, сынок. Товарищ майор, а что это за хлястики у курсантов, а?

Ну и глазастый у нас генерал! Фронтовик! Все высмотрел батя. Сейчас будет всем по самое не хочу. Так и произошло. Генерал метал гром и молнии. Он вспомнил окопы, фронтовые дороги, армейское братство, все вспомнил. Но видно было, что особого гнева от него сегодня не стоит ждать. Курс стоял навытяжку, все ждали, что же будет дальше. Генерал, сняв шинель, пошел в расположение, затем в умывальник, в бытовку. В течение двадцати минут он успел поставить задач курсовым начальникам минимум на месяц вперед. В такие минуты он курсантов не трогал, больше доставалось командованию курса. А курс стоит.

– Товарищ Береговой, – это он начальнику курса, – разберитесь с этими хлястиками, пародию развели, понимаешь! Порядка мало на территории, завтра приду, проверю. Все. Ведите курс.

Развернувшись, надев шинель, генерал не спеша пошел к выходу. Сзади на его генеральской шинели светло-серого цвета красовался темно-серый вельветовый хлястик с замечательным красным кантом, один из тех, что с любовью сшит на швейной фабрике теткой нашего Сереги. Начальник курса посерел лицом, у курсантов глаза вылезли из орбит. К счастью, генерал всего этого не увидел. Зажав рты, курсанты давились и корчились от смеха. У тумбочки, вытянувшись в струнку, повернув голову в сторону убывшего высокого начальства, со счастливой улыбкой стоял дневальный по курсу Леха Мухин. Неужели он… Ну, Леха…

Начальник курса пулей помчался за генералом. Все поняли, он непременно проводит генерала, причем до самого кабинета. Обязательно проводит. А то, не дай бог…

Четверка за наглость

Срок защиты дипломного проекта неотвратимо приближался.

Казалось, вот только определились с темой, начали работать – и на тебе, остается меньше недели.

Как и все, Саня с тревогой и волнением ожидал этого события. Готовился обстоятельно, корпел, как и все, над чертежами, что-то придумывал, писал и зачеркивал, мудрил вновь и вновь. Друзья завидовали ему. Хорошо, дескать, никто не мешает, вот утвердили тему, пыхтит себе человек и пыхтит, а тут что ни день бегом на кафедру и по мозгам, и по мозгам. Переделываешь, переделываешь, конца и края этому процессу нет. Но вот Саню такая простота не радовала. От руководителя, который в этот период сам потел над докторской диссертацией, он еженедельно слышал: «Все по плану, трудись. Давай, давай, шуруй, шуруй». И он шуровал, вновь и вновь что-то рисовал, чертил, писал. Правда, то, что он творил, больше напоминало процесс изобретения велосипеда.

Наступил день предварительного слушания разработанных материалов на кафедрах. По сути, это большая разминка перед защитой, дни до которой уже были сочтены. Подготовив новую рубашку, поиграв до двух часов ночи с соседями по комнате в карты, была у них такая традиция расслабухи перед важными событиями, Саня предстал с ворохом чертежей на кафедре.

Шеф тоже завершил вчерне свой докторский труд и, размягченный, с доброй улыбкой ждал дипломанта. Рядом с ним восседали два адъюнкта кафедры, два молодых, подающих надежды майора. Саша облепил чертежные доски своими добротно исполненными чертежами. На рабочем столе стояли две бутылки лимонада, самодельная бумажная ваза с яблоками. Все, одним словом, готово.

Вперед, защищайте, юноша. И он пошел в атаку. После вступительного слова без пяти минут лейтенант, обосновав важность темы исследования, методику подхода, приступил к изложению материала. Сначала резво и громко, затем все тише и тише. По вытянувшимся и тревожным лицам офицеров кафедры он понял, что-то идет не так, и притих. «Дайте-ка тему, товарищ слушатель, – попросил руководитель дипломного проекта, – ну-ка, что у нас там? А вы пока присядьте, присядьте, молодой человек, вон там, на стульчике». Саня сел в уголке уютного кабинета кафедры. А в это время офицеры у стола шефа что-то активно обсуждали. Все, это конец! Мнительный Сашок в уме уже рисовал страшные картины: вот ему ставят жирную двойку за диплом, вот он изгнан из училища и уезжает в войска, папа, мама и сестричка плачут у отбывающего на Колыму вагона. Зачем же на Колыму? Грустные думы прерывает голос полковника:

– А почему, любезный вы мой, к нам на кафедру консультироваться не заходили?

– Так вы же сами говорили, причем еженедельно: «Давай, давай, шуруй, шуруй». Вот я и шуровал.

– Так вот вы, мил человек, и нашуровали, да так, что защищать нечего. Дипломный проект несостоятелен. И если теоретическую часть еще, куда ни шло, можно выслушать, то ни одного практического элемента к теме нет. Нет ни одного пусть даже самого элементарного расчета. Что мы комиссии предъявим, а, голубчик? И что будем делать?

Голубчик в эти минуты был похож на мокрого воробья. Он стоял красный, как рак, и вспотевший донельзя. Офицеры молчали. Это и их промашка, ясно как день. Что же пареньку не помогли, шуровать и давать – так это надо было вместе, а тут два дня до защиты. Полковник встал.

– Значит, так, любезный вы мой, берите свои мана… тьфу ты, чертежи и завтра в семнадцать часов ко мне, а я пока посоветуюсь тут.

Со скорбным видом «любезный» пришел в общежитие. По лицу его было понятно: произошло что-то ужасное. Друзья встревожились. Чуть не плача, Саня рассказал парням о тупиковой ситуации, в которую он попал. Однако, как оказалось, мир не без добрых людей. Юрка Куликов, его сосед по комнате в общаге, человек необычайно талантливый буквально во всем и такой же вредный по натуре для начальства, выслушав несчастного Саню, заявил:

– Сопли убрать! Делу можно помочь. Но стоить это будет дорого.

Саня насторожился:

– Это как?

– С тебя две, нет, пожалуй, три пачки «Элиты» (были некогда такие сигареты), все твои материалы по диплому, надеюсь, они есть у тебя в несекретном варианте, и мертвая тишина в комнате. Verstehen?

Любил Юрка немецкие словечки. Когда на кону стоит твое будущее, три пачки сигарет – это даже не мелочь, это просто ничто.

– Юрка, я тебя на руках до самого выпускного носить буду!

– Но-но-но! Изыди, студент, работать надо.

Если Юрка сказал, значит, все будет в порядке, такой уж он обязательный человек. А уж в том, что он талантище, ни на курсе, ни на факультете никто не сомневался. Куликов в училище фамилия знатная.

После пережитого Саня рухнул в койку и немедля уснул. Колыма ему уж не снилась, да и вообще снов сегодня он не видывал.

Ровно в семнадцать Саня стоял в кабинете кафедры у стола своего руководителя.

– Вот что, голубчик вы мой, все, что я могу, – это отнести защиту дипломного проекта на неделю. Что же касается подготовленного вами материала…

– Товарищ полковник, так я все сделал, и переносить ничего не надо.

Полковник с удивлением посмотрел на Сашу.

– Показывайте, что там у вас, голубчик?

Подошли вчерашние адъюнкты. Три ученых мужа принялись разбирать Юркины записку и расчеты. Полчаса, час. Теперь уже потели офицеры кафедры. Саня молча сидел в уголке.

– Интересно, интересно, как вы до этого додумались. Молодец! А можно ли вот здесь уточнить…

Саня хотел ответить утвердительно, дескать, все можно, но в душе он понимал: можно, но не нужно. Он в Юркиной тайнописи, состоящей из формул и расчетов, синусов, ампер, вольт, герцев и омов, сам еще толком не разбирался. Он с умным видом, прикинувшись смертельно усталым человеком, попросил передохнуть: «Всю ночь не спал, работал».

– Да, да, идите, передохните, завтра в пять вечера зайдете.

И уже выходя, он услышал, как меж собой офицеры переговаривались: «Талантливый паренек, это же надо – за ночь такое придумать».

Испугавшись и не очень поняв, что же он такое интересное успел придумать за ночь, Саня помчался к Юрке, не забыв купить блок сигарет. Юрка мирно посапывал и видел уже далеко не первый сон.

Предзащита прошла на ура. Юрка накануне все же смог втолковать Сане суть расчетов и записки к дипломному труду, а посему будущий летеха выступил на кафедре уверенно и интересно.

Казалось, все, хватит экспериментов, готовься к защите. Так нет. Наш суперумный Юрка так влез в Санину тему, что остановиться уже не мог и за оставшийся до защиты день еще наковырял, как он выразился, много полезного для Вооруженных сил страны. Все это полезное, в виде дополнительных выводов и рекомендаций для практики войск, он отдал Сане, и даже не за сигареты, за просто так: «Так для державы надо!»

На защиту дипломной работы Саша вышел во всеоружии. Он был уверен в более чем отличном результате, так как в заключение своей работы он (с подачи Юрки, разумеется) указал практическую значимость своего трактата. Чтобы не забивать вам голову теми же формулами, что были у Юрки, скажу лишь: суть этих практических выводов состояла в возможности значительного сокращения численного состава военнослужащих подразделений и частей, обслуживающих ракетные комплексы. Представляете себе: со-кра-ще-ни-я!!!

Ишь, стратег…

В курилке можно было об этом поговорить, а почему бы и нет. Но когда неоперившийся щенок в курсантской форме высокой комиссии рекомендует на базе своих нескольких формул сократить ракетные войска стратегического назначения на энное число офицеров и солдат, это уже скандал.

В общем, признав дипломную работу блестящей, поставили Саньке с оговорками «хорошо».

Его руководитель, седой и умный полковник, будущий доктор наук, после защиты крепко пожав «вот-вот лейтенанту» руку, нервно хохотнув, шепотком сказал: «Это тебе за наглость четверка, радуйся, могло быть и хуже. Ишь ты, на кадры замахнулся, вот наглец. Ты больше нигде и никогда эту тему не развивай, государственник ты наш».

Саня был несказанно рад. Отмаялся, скоро погоны на плечи и в часть. А наука… да ну ее, пусть ею Юрка занимается, его это дело.

Главное – быть честным

Курс стал заметно взрослеть. Еще пару лет назад здесь был один женатик, а сегодня уже больше трети курса ходят с колечками на правой руке и вздыхают:

– Вот когда я был холостяком…

Ну и что же ты полез в это ярмо? Двадцать один год, а он, видите ли, уже папаша! Куда спешишь, погуляй еще, вся жизнь впереди. Так размышлял Володька Громов. И он не просто размышлял, он был как бы закодирован от женитьбы в училище. Дед, да и батя внушили ему, дескать, любовь-морковь и прочее – это хорошо, а семью ты можешь завести только после окончания учебы. Сперва стань на ноги, а до того ни-ни. А как с этим «ни-ни» жить, если вокруг столько девчонок, да все красавицы, да все еще и военных обожают? Но Володька держался.

Держался пока…

Пока не заглянул в окошко секретной части училища. Здесь трудилась девушка с замечательным именем Лялька. Была она белокура, высока ростом, статна и весьма приятна на лицо. В маленькое окошечко секретки не всегда было видно ее лицо, но шикарный бюст и обворожительные пальчики, сжимающие авторучку, волновали практически всех, кто здесь появлялся. А вот Ляля замечала только высоких парней, себе под стать.

Володька был парнем хоть куда, фигуристый, рост под метр девяносто, черноволос, легкий румянец на щеках. Одним словом, парень хоть куда. Понравился он и Ляльке. А раз понравился, стала она за парнишку бороться. В ход были включены нехитрые приемы обольщения, и вот их первое свидание. Затем встречи, еще и еще. Новый год договорились отметить у Ляли. К восьми вечера Володька и его друзья Серега и Андрей как штык были на месте. Их ждали сама Лялька, ее мама и две подружки, симпатичные близняшки Тома и Ната. Праздник удался, было весело и приятно. Много танцевали, шутили, смеялись. После двенадцати гурьбой выбежали смотреть праздничную иллюминацию. Покатались на санях с горки, в снежки поиграли. Одним словом, все было по-новогоднему прекрасно. Веселье продолжалось еще довольно долго, и лишь под утро обессиленные, уставшие молодые люди угомонились. Парням для отдыха достался огромный диван в гостиной, девочки ушли в мамину спальню, сама мамаша легла спать на раскладушке в кухне. Утро первого января вместе с праздничными пирогами, салатами, шампанским и кофе принесло в компанию большой сюрприз.

– Володя, – это Лялька обратилась к своему другу, – я всю ночь думала, советовалась с мамой, и вот мое слово. Я согласна быть твоей женой.

Громов, надкусив в этот момент бутерброд с икрой, чуть не подавился. Он оглянулся по сторонам. Гости улыбаются, мамаша с умилением смотрит в его сторону, Лялька раскраснелась, подружки в восторге.

– Позвольте, я…

Мамаша, не дав договорить, бросилась обнимать Володю, расплакалась: «Я так счастлива за Лялечку». Громов и его приятели, переглянувшись, притихли.

Восторг продолжался еще с полчасика, парни, в том числе и главный виновник этого знакового события, глупо улыбаясь, пили шампанское и сухое вино. Однако время поджимало, на построение нельзя было опаздывать. Наскоро попрощавшись, жених и его товарищи побежали к остановке. И уже в трамвае друзья учинили допрос Володьке: «Почему не сказал? А когда вы решили? А когда свадьба?» Ну и так далее.

– Мужики, видит бог, не делал я ей предложение, не было этого! Я еще в своем уме, что-то здесь не то и не так!

Немая сцена.

– А как же быть?

– Как быть, как быть, да не знаю! Разберемся как-нибудь.

Володька до каникул еще пару раз встречался с Лялькой, домой к ней, правда, не ходил, хотя и приглашен был не раз. На вопросы о сроках свадьбы, в чем он будет одет на торжествах, когда пойдем покупать кольца, ну и прочее, Володька отнекивался. Сессия – это, мол, сейчас главное, погоди с этой свадьбой. Сессия шла своим чередом, все было нормально. Однако каждый день, приближающий его поездку на каникулы к родителям, портил настроение. Родным о свадьбе он ничего не говорил и не писал. В душе Володька был твердо убежден, что не делал он предложение Ляльке, да и пьян не был, и не любит он ее вовсе. Однако поскольку сам сразу с этим не разобрался, значит, надо или-или… Или рвать отношения, или жениться, вот она, шекспировская дилемма. В отпуске домашним Володькины откровения были как ушат холодной воды. Дед только крякнул, что-то промычал, ушел и закрылся в комнате. Батя также был озадачен. И только мудрая мама сказала: «Сынок, тебе жить, думай и решай сам, но не ошибись, я ведь вижу, ты не очень стремишься жениться».

И Громов решился. Взяв в помощь друга Андрюху, в первый же выходной после приезда из отпуска он отправился к Ляльке домой. Стратегию поведения друзья решили наметить в любимом пивном баре. Слово за слово, по паре пива со свиными ножками приняты на грудь, дышать стало легче. Дома у Ляли их ждал добротно накрытый стол и бутылочка «Рислинга». Андрюха шепнул: «Может, не будем спешить, перекусить бы», Володька не ответил, но за стол сел. После двух бокалов, когда на душе стало еще лучше, он все же рискнул начать разговор.

– Анна Ивановна, Ляля, вы уж извините, не знаю, как это получилось… свадьбы не будет… дело в том…

Что тут началось! Лучше не рассказывать. Обиженная и брошенная невеста плакала навзрыд. Мамаша, Анна Ивановна, обещала послать на Вовку, сопляка паршивого, все кары небесные. Андрюха, шустрый малый, раньше героя-любовника уяснив, что вот-вот начнут бить, стоял в дверях с шинелями.

– Пришел, наелся, напился и еще гадости говоришь. А дети пойдут, кто отцом будет? Да я тебя сейчас…

– Детей из воздуха не бывает, – успел пробурчать Володька и, чувствуя, что в его сторону уже летит тарелка с салатом, бросился наутек. Да так неудачно, что головой треснулся о косяк услужливо открытой Андрюшкой двери. Вдогонку он вместе с искрами из глаз получил и салат, и шапки. Друзья остановились только в полукилометре от дома. Глаз медленно заплывал, скула болела, но настроение между тем у Вовки не ухудшалось.

– Главное – быть честным! Настоящие мужики честными должны быть до конца!

Андрюха улыбнулся в ответ, и друзья поспешили в ближайшее кафе отметить кристальную человеческую честность курсанта Громова.

К пятому курсу практически все курсанты были женаты, холостяковал один Громов. Он же был единственным, кто на выпускном вечере был без дамы.

Распределился лейтенант Володя, несмотря на хороший балл, благодаря именно семейному положению. Как холостяка его направили в самый отдаленный ракетный гарнизон. А что, надо же и там кому-то служить. Все нормально.

Женился Громов уже после первого отпуска, на следующий год. Друзья встречали его с молодой женой на вокзале. Пара просто замечательная – молодой красавец и белокурая, высокая, статная, с обворожительной улыбкой девушка, и имя у нее прекрасное. Догадайтесь, какое?

Правильно, Лялька.

Встреча на перевале

Моросящий унылый октябрьский дождь портил и без того паршивое настроение Сереги Строкова. Просил же, просил командира освободить его в это воскресенье. Этот выходной нужен ему был позарез, свидание у него, может, самое главное в его жизни свидание, так нет: «Службу надо править, товарищ лейтенант, ответственным в воскресенье пойдете. Молчать! Разговорчики!!!» Мало того что его, лейтенанта Строкова, поручениями всякими обвесили по самую маковку, он и спорторг, и председатель поста народного контроля, и редактор стенной печати, и член комитета комсомола, даже председателем совета молодых офицеров назначили, так еще и в выходные он незаменим. Шестое воскресенье подряд в казарме, тошнит уже от этого «особого доверия». А как он может невесту найти, если со службы не вылазит? Вот и сегодня, в этот дождливый воскресный день, он вновь ответственный. Сидит Серега, тоскует у окна канцелярии и мечтает. А о чем мечтать может молодой человек? Конечно, о ней, о любимой, нет ее пока у Сержа.

От сладких дум отвлек дневальный: «Товарищ лейтенант, вас к телефону командир вызывает».

Странно, и что это он в канцелярию не звонит? Как будто услышав этот вопрос, дневальный продолжает: «Я майору доложил, что вы с личным составом в расположении беседу проводите». Серега ухмыльнулся: вот брехло…

Лейтенант подошел к телефону. Шеф сегодня был дежурным по связи, а потому вопросами, что да как, тревожил в течение суток неоднократно. На сей раз майор обратил его внимание на строгий учет и контроль подчиненных: «Ты, лейтенант, все видеть должен, понятно? Вон в соседнем полку в самоволку сбежали два балбеса, второй день ищут. Смотри мне! Сходи к Перевалу, знаешь, где Перевал? Посмотри, как там. Если что, докладывай немедля, понял?»

Чего уж тут не понять, все ясно. Точнее, почти все, что такое Перевал, он не знал. И спросить не у кого. Хотя…

Помощником дежурного по связи был сегодня прапорщик Погорелый, молодой паренек, из своих же солдат, только что прибыл из учебки, он-то уж наверняка все знает. Прапорщик как раз находился в расположении подразделения. Конечно, он все знал и просветил замполита: «Лет эдак двадцать назад по этой земле шла линия электропередач, столбы стояли бетонные, мощные. Линия шла в деревню, что рядом стоит. А когда полк здесь встал, линию отключили, но столбы оставили, жалко было их сносить, уж больно крепкие. И командир решил – пусть стоят, пригодятся. Один-то вы точно видели, у столовки, на нем стенную печать и объявления вешают, а остальные столбы, как памятники, по всей территории разбросаны, так бесхозными и стоят. Есть столб и у внешнего проволочного заграждения, метров семьсот до деревни, и от нас это недалеко, как раз между свинарником и стадионом, отсюда метров сто будет.

Как-то в ненастье молния попала в столб и повалила его прямо на проволоку, проволоку подправили, не проблема, а столб не смогли убрать, уж больно тяжелым оказался, и, что интересно, этот столб лег так, что если вдоль него и дальше по тропинке идти, никуда не сворачивать, упрешься прямо в деревенский магазин. Прямо-таки солдатский компас, других указателей самовольщикам и не надо. Солдаты эту дорожку Перевалом прозвали, пользуются, стервецы, иногда дорожкой этой, никакая проволока им не помеха».

После такой байки Сергея было уже не удержать, проверить, как там Перевал, было просто необходимо. Через пять минут, прихватив плащ-накидку, он уже шагал по маршруту, подсказанному прапорщиком. Действительно метров сто – и вот он, столб, лежит, красавец. И через него проволочное заграждение метра два высотой. Проволока местами порезана и перекручена, видно было, что ее не раз рвали и восстанавливали. Но сегодня здесь все было в норме.

Лес, дождь, ограждение, тропка вглубь леса, да еще надвигающийся вечер… А вдруг… А вдруг самовольщики… И вот они на тебя идут, идут… Серега пристроился на валяющийся рядом обрубок бревна в полной уверенности, что он незаметен.

Чуть раньше в соседнем с узлом связи подразделении, это был хозяйственный взвод, дембеля решили отметить двадцать первый день рождения повара Курбанова. Ефрейтор Курбанов был уважаемым в полку человеком: он мог дать, а мог и не дать. Что дать? Ну конечно, пайку мяса или что-нибудь вкусненькое. Но мог и не дать. Гоняли его командиры, недолюбливали, а с должности не убирали, поваром Курбанов был, как говорят, от бога. В деревню за вином послали молодых, а чтобы не скучно было, сразу двоих, и оба ученики Курбанова, будущие поварята. Поварята шли в лес с козлом Василием, это была главная и незаменимая в хозвзводе фишка. Вот представьте себе, поймал их патруль, а они: «А что такого, козла ищем, убежал, подлюка», или «Да вот козла нашли, домой ведем, убежал, подлюка». Все просто и законно.

Никто не помнит, когда и зачем привезли козла в часть, подружек ему здесь отродясь не было, в полковом хозяйстве свиньи да коровы, лошадей пара, псина приблудная, Шариком нареченная. Однако в полку все знали: козел не просто козел, а козел с родословной. О породе спорили, но точно сказать никто не мог, что это за животина такая. С учетом этой самой породы назвали козла очень уважительно, Василием. Он, кстати, на кличку Васька не отзывался, только на Василия реагировал. Вот и спорь, с родословной он или нет. Порода!

Василий содержался в отдельном загоне, кормили его на убой, он был у солдат любимцем. Шутили, смеялись над ним, и погоны пристегивали прапорщицкие, вроде как их командир, и солдатскую форму на него надевали, даже противогаз пробовали однажды надеть, да рога мешали. Василий все терпел, умный был козел. Но если козла разозлить, а это можно было сделать, сильно испугав его или ударив, Василий становился испанским «боевым быком», настоящим испанцем, которому хватало пары минут, чтобы расправиться с обидчиком, причем обидевшего его «матадора» он еще потом долго вспоминал и боднуть мог хорошенько.

Вот и рассуждай о породе.

И вот поварята с козлом во главе двинулись за добычей в деревню. Все шло хорошо до тех пор, пока они не напоролись на сидящего в засаде лейтенанта. Бойцы в момент рухнули на землю, замаскировавшись под болотную кочку. Запаниковал и козел. И кто там спорил о породе? Поверьте, беспородный козел так себя не вел бы. Василий саданул лейтенанта рогатой мордой в спину, да так саданул, что Серега, пару раз перевернувшись, упал в миллиметрах от колючки. После таких кульбитов лейтенант, не понимая, что происходит, бросился бежать в лес. Фуражки на голове не было, плащ разодран, под левым глазом с каждой минутой он чувствовал неприятную тяжесть. Василию лейтенанта явно было мало, и он бросился бодать поварят.

Так они и выскочили к полковому футбольному полю: лейтенант, за ним бойцы и чуть погодя козел. На рогах победителя красовалась летехина фуражка.

Праздно гуляющий в этот выходной на стадионе люд был ошарашен зрелищем. Свист, гогот, улюлюканье… Потешались все. Не смешно было только Сереге, он зализывал в канцелярии раны, и поварятам, подзатыльники которым во взводе не дал разве что самый ленивый. А Василий, уже без фуражки, сам пришел в загон и с аппетитом поедал свой скромный ужин.

В истории этой на следующий день разобрались, все, кому положено, получили по заслугам, кому гауптвахту, кому наряд вне очереди, кому просто взбучку. И Сергей получил… получил ненадеванную фуражку от командира: «Молодец, не сдался, носи, лейтенант!»

Со временем окреп лейтенант, заматерел, хвалить его начальство стало, невесту нашел, так что все у него в порядке, только нет-нет да и подколет кто-нибудь: «Ну как там было, на Перевале?» Улыбнется Строков, отходчивый он, зла не помнит, погонял козел малость, ну и что, со всяким могло такое произойти. А в засаду он больше не ходок, понял офицер, что не ловить у дырок в заборе солдат надо, а заниматься ими.

Шуметь надо умеючи

Вагон слегка качнулся. Поехали. Отдых начался.

Старший лейтенант Дмитрий Морозов впервые в своей молодой жизни по путевке ехал в санаторий. В санаторий ракетных войск с замечательным названием «Фрунзенское».

Не планировал, но все же ехал. А дело было так. Вызывает его шеф:

– У тебя по плану отпуск когда?

– Вот-вот, в апреле хотел домой съездить. Вы же помните, на прошлой неделе мы на эту тему говорили.

– Помню, потому и спрашиваю. Когда, с какого числа?

– С пятницы вроде.

– Ладно. Так, говоришь, домой хотел? К маме-папе съездить? Хорошее дело. Одобряю. Но есть вариант получше. В санаторий поедешь. Наш санаторий, в Крыму. Там, поди, уже и купаются. Красота! Путевка пришла на Тарасова, а он, сам знаешь, в госпиталь попал, так что собирайся.

– Нет, нет! Дома ждут, уже знают, когда приеду.

– Разговорчики! Работа у тебя нервная. Похудел вон как. Хоть отъешься на санаторных харчах. И не сопротивляйся. Может, заодно и невесту там найдешь. В Крыму знаешь какие девчата, залюбуешься. Значит, так. Путевка с четырнадцатого числа, у тебя есть еще четыре дня на оформление. Бегом к начмеду, с ним все порешайте. Да не забудь, когда приедешь, меня поблагодарить. Эх, молодежь! Кто бы меня сейчас вот так вот по-дружески путевкой, да хоть бы на недельку… Ничего-то вы не понимаете. Молодежь! Давай вперед.

Замполит полка отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен, все вопросы сняты.

Дмитрий молча вышел из кабинета.

Ну что же, партия сказала: «Надо». Комсомол ответил: «Есть!»

Дима вот уже второй год возглавляет полковой комсомол. После училища немного побыл в батарее, ну а потом в секретари выдвинули. Согласился и не жалеет.

Нравилась ему эта работа. Всегда с людьми, всегда на виду. Он любил интересную жизнь, любил быть в центре событий, это еще со школы. Концерты, КВН, конкурсы различные, субботники, спортивные состязания – все это для него было праздником. Умел он все это организовывать, и получалось, надо сказать.

Дмитрий уже успел понять, что этот его труд видят и ценят в полку, и комсомольцы, да и старшие товарищи. А следовательно, его труд полезен. И отец так учил: видишь, чувствуешь пользу от своих дел, значит, ты на правильном пути.

Итак, все полковые заботы позади, и он в пути. Скорый бежит к Симферополю.

Через сутки он был на месте.

После слякотной Прибалтики, где проходила его служба, Крым показался настоящим раем, особенно сам санаторий. Чистота, дорожки ухожены, все в нежной весенней зелени. Яркое солнце. Легко, уже почти по-летнему одетые люди. А главное, он давно не видел такого количества улыбок и счастливых лиц. Наверное, это действительно райский уголок. Повезло, если так.

Разместили его, наверное, как и положено молодым, на первом этаже. Причем строгая сестра в корпусе сразу предупредила:

– Будешь по ночам через балкон шастать, выпишем, да еще и в часть напишем.

Почему так строго? Двери есть, почему я должен через балкон шастать? Этого Дима пока не понял. Однако не понял пока. Молодой еще. Поймет, придет время.

Первый день показался каким-то сумбурным, скомканным. Территория санатория огромная, корпуса разбросаны, не сразу и разберешься, где лечебный, а где спальные корпуса, где столовая. Однако к вечеру он уже довольно сносно ориентировался, успел даже пройтись по берегу моря. Вода еще холодная, но сосед по комнате рассказывал, что кое-кто уже и купается по утрам.

На ужине Дима встретил своего сокурсника, Лешку Платова. Это надо же, молодежи здесь раз-два и обчелся, а тут два сокурсника встретились. Повезло.

Леша отдыхал уже вторую неделю и, конечно, чувствовал себя уже бывалым человеком. Он также не был женат. Друзья поняли, что отныне их отдых может получиться замечательным. Не виделись товарищи по училищу почти три года. Естественно, было о чем поговорить. Вспомнили всех своих сокурсников, поговорили о службе. Леша служит неподалеку, в соседней дивизии. Карьера его складывается замечательно. В двадцать шесть лет он уже комбат. Батарея отличная. Все нормально. Но допекает командование полка нещадно. Не женат. Такая ответственная должность – и не женат. Непорядок.

– Какие наши годы, женимся. Невест только подобрать надо.

– Так вон их здесь сколько, – рассмеялся Дима, – только предложи, мгновенно в загс потащат.

С этого дня друзья старались быть вместе.

Побегают поутру на зарядке, дальше по процедурам и врачам, это тоже нужно, особенно в первые дни. Столько назначили врачи процедур, что сам себе больным уж точно кажешься. Но это сначала.

Обед, опять вместе.

Передохнули и в четыре часа на волейбол. В училище они вместе за курс играли, причем неплохо, оба разрядники. А во Фрунзенском волейбол почитали буквально все. Площадки классные, сетки и мячи импортные, да и игроки здесь неплохие. На первую сетку не так просто попасть. Это уж через пару дней, увидев их игру, кто-то из постоянных капитанов команд пригласил их поиграть. Получилось. И с той поры до изнеможения они рубились на первой площадке. Были у них уже свои болельщики, даже болельщицы, из числа местных девушек. Молодые все же.

Вечером на танцы. Иногда перед походом на площадку выпьют бутылочку сухого вина – и в зал. Музыка, девушки, солидных пар много, ансамбль играет вживую. Цветомузыка, тогда она только начала входить в моду.

Дружбы с девчонками не получалось, не то чтобы их не замечали, нет. К ним на дамский танец девушки мчались со всех сторон. Но не по душе, видимо, были эти подружки, тут уж ничего не поделать. Танцы танцами, а любовь – это совсем другое.

Одним словом, режим устоялся. Все дни заняты. Отдых продолжался.

Как-то наши друзья задумали покорить Медведь-гору, а может, и к Артеку прогуляться. Уточнили, как это делается, у бывалых любителей восхождений. Все им рассказали, даже маршрут нарисовали. Часиков шесть потребуется. Назначили день. Суббота, девятнадцатое апреля.

Семь часов утра. Надо вставать. Сегодня поход в горы. От предчувствия нового, необычного у Димы поднялось настроение, и он замурлыкал:

– Парня в горы тяни – рискни,

Не бросай одного его,

Пусть он в связке в одной с тобой,

Там поймешь, кто такой.

Вдруг в дверь тихонечко так, как бы крадучись, кто-то постучал.

Сестричка.

И, будто боясь разбудить, полушепотом говорит:

– Вы знаете, сегодня субботник, ленинский, коммунистический. Надо выходить. Метла и лопаты на улице. Выйдите, пожалуйста, хорошо?

От этих слов его сосед только натянул одеяло повыше на голову и повернулся к стенке.

– Спать не дают, понимаешь.

Сестричка, чуть не плача:

– Ну что мне делать, даже в комнаты не пускают. А скоро замполит санатория обходить корпуса будет, попадет мне.

Надо выручать девчонку, пропадет. И масштабные дела так не делаются. Надо помочь.

– Сейчас, только добреюсь. Я вам помогу. Момент.

Через пару минут Дмитрий выскочил в коридор. Вспомнив зычного училищного старшину, во все свои очень даже, по мнению врачей, здоровые легкие старлей закричал:

– Подъем, товарищи! Подъем! Впереди вас ждет коммунистический субботник. Все к лопатам. Почти все разобрали, не всем достанется. Подъем!

И громко, как в школе учили, начал декламировать стихи Владимира Маяковского:

– Холод большой.

Зима здорова.

Но блузы прилипли к потненьким.

Под блузой коммунисты.

Грузят дрова.

На трудовом субботнике…

– Выходите, первому приз обещан. Вкусный и красивый. Выходите.

Начали появляться первые обитатели этажа. Кто с недовольным лицом, кто с явным интересом: что это за чудик, чего он раскричался тут? Однако люди пошли, а это главное.

Воспрянув, почувствовав себя в роли главного организатора субботника, Дима уже и позабыл о предстоящем походе.

Заскочил на второй, третий этаж корпуса. Здесь дело также пошло. Народ потянулся на выход. Здорово, двадцать минут – и корпус пустой.

Сестричка с восторгом и восхищением смотрит на него.

– Если бы не вы, я не знаю, что бы я делала. Спасибо вам огромное. Вы ведь тоже выйдете работать?

– Конечно, а как же.

И тут Дима вспомнил о походе. Лешка уже десять минут ждет. Как он мог забыть?

Не заскочив даже за приготовленным в поход пакетиком с едой, он выскочил на улицу. Народ копошился вовсю, ни лопат, ни метел уже не было.

И такая гордость у комсомольца в душе загорелась. Это он, он все сделал!

– Молодцы, товарищи! Да здравствует коммунистический субботник! Ура!

В этот момент очень кстати из уличного репродуктора на столбе у корпуса раздались бравурные звуки марша. Дело сделано. Работа пошла.

Дима бочком, бочком – и бегом к корпусу, где проживал Алексей. Там тоже народ под музыку потихоньку разбирал метлы и мешки для мусора.

– Ну где тебя черти носили? Время уже. Надо выходить.

Друзья быстро пошли в сторону гор.

Для описания удовольствия, полученного при восхождении, потребуется не один десяток страниц. Не станем все рассказывать. Отметим лишь – было очень здорово. Коллеги получили прекрасный заряд бодрости, хоть и устали физически, но красота этих мест, близость к небу просто покорили ребят. Блеск и восторг!

Вернулись они к четырем часам. Голодные, но довольные. Перекусили оставленными Димой в номере бутербродами. Договорились встретиться после отдыха на волейбольной площадке.

Дима помылся, переоделся и прилег на кровать. Только закрыл глаза, из динамика раздалась тихая мелодия. Это означало, что тихий час окончен. Сейчас будут местные новости. Их Дима слушал всегда, поскольку рассказывали о фильмах, экскурсиях, о вечерах отдыха, концертах и еще давали кучу важной и нужной отдыхающим информации.

Разговор начинался, как правило, с главных новостей. А главным, конечно, был субботник. Диктор, рассказав об истории субботников, перешел к местным новостям. Естественно, говорилось о субботнике.

И тут Дима слышит свою фамилию: «Активно, творчески работал на субботнике старший лейтенант Дмитрий Морозов. Он не только сам личным примером показал, как надо работать, но и помогал отстающим. Закончив трудиться позже других, именно он высказал инициативу отдать следующий день отдыха приведению в порядок территории санатория. Командование поддержало инициативного офицера, субботник будет продолжен двадцать шестого апреля. По решению руководства санатория в часть Морозову будет направлено благодарственное письмо. Спасибо инициативному офицеру».

Все остальное было уже не важно. Он выключил радиоприемник. Как же так? Не было такого! Не было. Он же в это время Медведь-гору приступом брал. Как же так? Ну, дают! Вот это да! Теперь побьют его отдыхающие, точно побьют. Сам не отдыхаешь и другим не даешь.

Дима приуныл.

В номер постучались. Вошел замполит санатория.

– Вечер добрый. Дмитрий?

– Да, я.

– Спасибо вам за труд, добросовестно поработали. Чувствуется, со стержнем офицер. Далеко пойдете. Правильно. Спасибо вам. Завтра в киноконцертном зале выступает известный московский ансамбль. Так вот. Командование санатория награждает вас билетом на этот концерт. Не пожалеете. Еще раз спасибо. Всего вам доброго.

На ужин Дима решил не ходить. Ему казалось, что все будут смотреть и тыкать в него пальцами, стыдить за эту явную показуху.

В восемь в номер забежал Алексей.

– Димон, ну ты даешь. И по горам полазил, и на субботнике поработал, да так, что весь санаторий только о тебе и говорит. Как это ты так успел?

Конечно, это была шутка, и не более. Но Дима разозлился всерьез. Накричал на друга. Хлопнул дверью – и в койку. Пошли вы все…

Прошла неделя. С товарищем, конечно, помирились. Страх быть узнанным прошел. История помаленьку позабылась. Наступила суббота.

Уже без шума Дима рано утром в числе первых вышел из корпуса, взял самую большую лопату, получил задачу и целый день копошился на клумбах, в саду, на участке, закрепленном за корпусом. Оторвался от работы только к ужину, когда уже никого рядом не было.

На ужине спросил у друга:

– Ну, опять обо мне говорили, наверно?

– Да кому ты нужен, жуй, да на танцы пойдем.

Вот тебе и раз! Не работал – хвалили. Потрудился на славу – ни слова доброго в твой адрес. Все как в комсомоле, много шуму, да толку мало. Это сравнение даже порадовало Дмитрия. Он даже новую формулу для себя нашел: «Шуметь надо умеючи».

Много раз в последующей своей жизни он вспоминал те субботники, вспоминал и сравнивал их с реальной жизнью.

Сколько болтунов и крикунов рядом. Порой тот, кто глоткой и хитростью берет, – на коне. Тихони трудятся себе и трудятся. Их не видят, их не замечают. Но на них вся жизнь держится. Именно на них, на этих скромных трудягах.

Так, кто у нас здесь художник?

Сегодня приняли военную присягу, и с этого дня мы не просто Ивановы и Петровы, не просто Петьки или Васьки и прочее, мы слушатели высшего командно-инженерного краснознаменного училища, будущие офицеры. Как гордо и значимо звучит. Слушатель Валько. Звучит? Конечно! А полковник Валько? Еще лучше. Но до этого еще жить да служить. Впереди долгие пять лет учебы. Все еще впереди. А пока…

– Курс, равняйсь! Смирно!

Это строит курс наш Пиманенок. Старший лейтенант, курсовой офицер.

– Товарищи, сегодня отдыхаем, у нас всех сегодня праздник. Праздничный обед, стадион, конкурсы, кино и так далее, а завтра продолжим занятия и готовимся к переезду на основную базу. Понятно? Кстати, а художники у нас есть? Ну, кто там рисует или что? Поживей, поживей. Надо три человека. Можно одного художника и двух его помощников. Смелее!

Сзади слышу: «Толя, давай! Ты же рисуешь немного, давай выходи, и мы с Валей к тебе подтянемся».

Кто это? А, Санька Шапошник. Ему хорошо, рижанин. Ему любое предложение пораньше в Ригу смотаться пойдет. Все к дому поближе. А что, если на самом деле выйти да напроситься поработать? По-быстрому сделаем, что там нарисовать надо, и гуляй не хочу. А? Заманчиво?

Но в голове Анатолия почему-то мгновенно всплыли исторические аналогии. Остап Бендер на пароходе и его «мальчик» Киса Воробьянинов рисуют рекламу. Нет, опасно. А вдруг что-то серьезное надо рисовать, не смогу. Стыдно будет.

– Толя, выходи, выходи скорее, пока кто-нибудь не напросился. Давай вперед.

И Саня вместе со своим товарищем Валей Васильевым ринулись решать вопрос сами.

– Товарищ старший лейтенант! Валько, Анатолий Валько рисует отлично, вы бы посмотрели его работы. Шедевры!

И они с приятелем вытолкали Толю из строя. Что делать. Ладно, была не была.

– Я рисую немного. Так, для себя.

Старший лейтенант улыбнулся.

– А теперь для всего курса рисовать будешь. Молодец. И вы двое ко мне.

Это он Шапошнику и Васильеву. Ну, авантюристы, а вдруг что-то действительно серьезное. Точно догонять будут, как Бендера. Да еще шахматной доской, если догонят, побьют. Почему эти аналогии из «Двенадцати стульев» пришли на ум, Толя не понимал, но чувствовал – все это даром не пройдет. Что-то должно произойти. Однако отступать уже нельзя, слово сказано. Через некоторое время, забрав в лагере свои немудреные пожитки, друзья переехали в город, в корпус, где им предстояло жить ближайшие пять лет. Во всяком случае, тогда они в этом были убеждены твердо.

На третьем этаже здания в кладовой курсовой офицер поставил задачу.

– Видите два ведра? Так вот. В ведрах серая краска, но в этом слишком темная, а в этом – слишком светлая. Если их смешать, получится то, что надо.

При этом он быстро слил краски в одно ведро. Вы, наверно, думаете, старлей будет ставить задачу нарисовать портреты командования училища или еще что-то сложное? Да нет.

Пиманенок продолжил:

– И вот этой краской надо покрасить тумбочки и табуретки. Срок вам – сутки.

Бог ты мой! Да ее там видимо-невидимо, мебели этой. Друзья приуныли. Однако, как говорит пословица, глаза боятся, а руки делают. Подсчитали число этих замечательных, добротно исполненных изделий. Сто сорок табуреток и тумбочек штук семьдесят. В общем, не так уж и много. Стали размышлять, как сделать работу быстрее, чтобы и по городу побродить время осталось. Делили, умножали, складывали, прибавляли, все же инженеры будущие как-никак. Ну, все. Вроде бы определились, как начать. А начало – это всегда главное. Краска готова. Первый мазок сделал сам главный художник. Мазнул, отошел в сторонку, посмотрел и так и сяк.

– Нормально все будет. Давайте, пацаны, за работу, да быстрее.

Художники приступили к творчеству. Час, два, три. Все идет пока отлично. Груда некрашеной мебели медленно, но уменьшается. Все идет по плану. Через пару часов Саня Шапошник говорит: «Может, без ужина закончим, передохнем и в город? А?» Конечно, рижанину уже домой хочется. Однако идея друзьям показалась вполне реальной. И тут Толя вспомнил. Нет, не Бендера. Вспомнил Павку Корчагина. Тому тоже не было легко.

За дело!

Это самое дело спорилось, работа кипела. К трем часам ночи все практически было завершено. Усталость, голод, да и запах краски свое дело сделали быстрее, нежели молодые художники. Наши друзья, уже совсем осовев от трудов своих праведных, просто упали на матрацы, даже кровати не застилали. Устали очень. У Толи еще хватило сил, как у главного мастера, глянуть на плоды своего труда. Все вроде в порядке. Красиво в ряд стоят новенькие табуретки и тумбочки. Слава богу, завтра отдохнем.

На одной из тумбочек, что первой под покраску пошла, вроде как волдыри какие появились. Он кисточкой прошелся пару раз по вздувшимся местам. Да нет, показалось. Все в норме. Ну и хорошо. Спать, спать и только спать. Упал на матрац – и все, спит сном праведным и заслуженным наш Рембрандт.

Летнее утро быстро наступает. Не прошло и четырех часов, курсовой пришел принимать работу. Как там наши мастера потрудились?

– Ааааа! Где этот художник!!! Что вы сделали?!! Пи-пи-пи-пи-пи-пи…

Все это Анатолий слышит сквозь сон, но понять не может, его это касается иль нет.

– Валько! Подьем! Что вы здесь натворили?! Ты посмотри на табуретки!

С трудом продрав глаза, Толя поднялся и подошел к выкрашенной ими мебели. Мать честная! Все в волдырях. Краска в некоторых местах в лохмотья превратилась. Это надо же! Как это получилось?

– Проснулся наконец! Что вы тут делали, какой гадостью табуретки мазали? А?

Инженерная мысль будущего специалиста стала быстро работать. Она проснулась раньше новоиспеченного слушателя. Стоп. Надо посмотреть ведра. Пока Пиманенок на чем свет стоит костерил горе-изобразителей, Толя успел сбегать в кладовую.

Эврика! Так и есть!

На одном ведре краски написано, что она масляная, на другом – нитро. Так они же несовместимы. Вот это да, как мы раньше не дошли до этого?

А Пиманенок с вдохновением продолжал ругаться:

– Как вы могли? Вам доверить ничего нельзя. Бездельники! Ну я вам уж покажу!

– Товарищ старший лейтенант, краска свернулась, нельзя было ее перемешивать.

– А вы почему ее перемешали?

– Так это вы сделали!

– А вы чем думали? Да я вас…

Однако дело уже сделано, и до приезда курса оставался один день. Могут быть проблемы. Это понял и Пиманенок. И если на молодых можно покричать, да и только, то уж ему, курсовому, за неподготовленность мебели к приему курса уж точно несдобровать, старлей это понимал.

– Валько. У вас четыре часа. Хоть языком, хоть чем, но мерзость эту снимите. Я пошел за краской. Что непонятно?

– Все понятно, товарищ старший лейтенант.

Голодные, невыспавшиеся, с шальной головой после краски, с упавшим ниже плинтуса настроением, наши герои вновь ринулись в бой. Теперь уже с ножами и тряпками. К ночи мебель стояла как новая. Санька даже предложил ее ошкурить и…

– Как у меня на даче будет. Под старину, шик просто!

Пиманенка, однако, эта идея не вдохновила.

– Я сказал «люминь»!

По-военному это значит: «Как я сказал, так и должно быть».

Новую краску, доставленную старшим лейтенантом, товарищи по несчастью изучали исключительно тщательно. Прочитали все, что на этикетке написано, даже цифры ГОСТа.

Перед уходом Пиманенок напутствовал:

– Значит, так. Работать так, как никогда и никак! Ясно? И попробуйте мне…

Пробовать никто больше не хотел, тем более что Шкаф, это было ласковое имя Пиманенка за глаза, мог и подзатыльник дать. Любя, так сказать. А рука у мастера спорта по многоборью ох какая тяжелая.

К пяти часам утра мебель была выкрашена. А у художников, стоящих с воспаленными красными глазами рядом со своими шедеврами, желания сузились до мизера: есть и спать. О Риге больше никто из них не думал.

Так и это еще не все. Вы думаете, они хотя бы выспались? Конечно, нет. К восьми утра подвезли матрацы, подушки и еще какую-то там мелочь. Лифтов в здании, естественно, не было. И вот цепочкой, друг за другом, чертыхаясь и ругая себя за инициативу по поездке в город, наши друзья потащили привезенное на третий этаж.

К приезду курса все было готово. Но готовы были и мученики Валько, Шапошник, Васильев. Спали без задних, как говорят, ног. А у кроватей лично дежурил сам Пиманенок.

– Тише! Я вам уж! Спят хлопцы, потрудились вон как. Тише, говорю! Таким искусством, – он с любовью посмотрел на добротно выкрашенные тумбочки, – наслаждаться нужно. Тише!

Наши друзья тихо себе посапывали, снов никаких не видели, все было серым, как те тумбочки. И это свое первое творчество они запомнили на всю жизнь. Спустя пятьдесят лет со смехом вспоминают каждую мелочь своего высокохудожественного труда.

Хотя нет, не все. Валентина уже нет, царствие ему небесное.

Новый год

Приближался Новый год, это был первый большой праздник, который мы, слушатели военного училища, праздновали вне семьи. Позади четыре месяца напряженной учебы, впереди сессия и каникулы. Но до каникул надо еще дожить, а пока готовимся к Новому году.

Повезло, конечно, не всем, наряд, патруль и караул выбили некоторых из праздничной суеты, однако большинство готовились к празднику, и готовились обстоятельно. Надо было отослать праздничные открытки, письма и телеграммы домой. Стоило поскорее определиться, где, собственно, справлять Новый год. У женатиков и слушателей из местных не было альтернатив – только домой, а остальные договаривались между собой, где праздновать, или на квартире, или в казарме, одним словом, выбор был. Правда, выбор выбором, а было еще и решение курсового начальства, тут уж не поспоришь, только примерное поведение давало шанс праздновать вне училищных стен. Народ, естественно, старался, и внешний вид, и скорость, с которой парни мчались в строй по команде старшины, и прочие мелочи, которые в обычной жизни порой игнорировались, – все это говорило о приближающемся празднике. Командиры не могли нарадоваться, глядя на эту исполнительность.

– Вот всегда бы так, – рассуждал начальник курса, – ведь знают, стервецы, увольнение впереди. Стараются. Ну, посмотрим, посмотрим…

У Сереги Смирнова на праздники родители уехали за границу. Сергей жил рядом с вокзалом, от училища это рукой подать. Компания его товарищей вырисовалась еще в первые дни учебы, здесь были и рижане, и не только, всего в его, так сказать, ближний круг входило человек восемь. Серега предложил отметить Новый год у него. После прикидок, обсуждений и прочего вырисовалось желающих гостить у Сергея семь пар, четырнадцать человек. Сомнения вызывала только кандидатура Женьки Цветкова, нет, он-то сам будет, это точно, однако девчонки у него не было, а найти ему пару за несколько дней было довольно проблематично.

Ладно, поживем – увидим. Хотя четырнадцать минус один – это тринадцать, а тринадцать – это не очень веселая цифра.

Готовились к празднику все, парни договаривались, по сколько денежек с носа, кто и когда купит шампанское и что-либо покрепче. Девушки так же были настроены, половина из них были знакомы друг с другом, с другими созвонились. Салаты, мясо, овощи и фрукты – все это легло на хрупкие девичьи плечи.

31 декабря в восемь часов вечера у Сереги дома накрывали стол. Ребята и девчата прибыли все, потерь не было. Как и предполагалось, Цветков был один, а потому ему было доверено вскрывать шампанское, водку и другие напитки, резать хлеб, колбасу и так далее. Женька хоть и чувствовал себя не очень уютно в одиночестве, но держался молодцом.

В одиннадцать вечера проводили старый год, потанцевали, парочки успели пообщаться по уголкам огромной Серегиной квартиры. На улице побывали, даже в снежки смогли поиграть. Сергей был по натуре большой выдумщик, и здесь он вовсю старался. Фантики, конкурсы, различные игры развлекали молодых людей. Обстановка была прекрасной.

Тосковал только Женька. Он слонялся по квартире, пугал разгулявшуюся молодежь и периодически прикладывался к рюмке. Часам к двум ночи Женька отрубился в бабушкином кресле, кресло было уютное, глубокое и мягкое. Он еще пару раз приходил в себя. Поднимало его чувство несказанного горя: вот они все парами, а он один, и он был в большой обиде на себя и на весь мир. Женька походил к столу, вновь нагружался спиртным и уходил к ставшему ему родным креслу. Часов в шесть утра, когда все разошлись и отдыхали от бурных празднеств, Женька спиртного не обнаружил, все было выпито, а сердце рвалось от тоски и требовало еще чуть-чуть. Он еще в два круга изучил дно многочисленных бутылок, поискал в холодильнике, на полках в кухне и в прочих возможных местах. Нет спиртного, и все тут. И вдруг рядом с бабулькиным креслом он увидел бутылку с шампанским, грамм двести там булькало. Удобно усевшись в кресло, он прямо из горлышка выпил содержимое. Пошло хорошо. Правда, его несколько смутил запах из порожней бутылки. Пахло маслом.

Через час Сергей растолкал сокурсников, пора было приводить себя в порядок и мчаться на построение. Опоздать – это значит кроме ругани начальства получить еще и запрет на очередное увольнение, а этого ни он, ни его друзья не желали. Парни просыпались быстро и весело, все же молодость свое берет, даже после приличных возлияний. Девчата, те, что не уехали ночью домой, занимались посудой. Сергей трижды сбегал к мусорке, квартиру надо было привести в порядок.

Надо было уходить. А Женька где? Вот он, родной, в обнимку с пустой бутылкой на бабушкином кресле почивает.

– Жека, вставай, уходить надо, на построение опоздаем.

Женька продрал глаза, взгляд был мутным, лицо бледное, и к тому же от него сильно разило машинным маслом. Сергей подошел к другу поближе.

– Елки-палки, да ты, видать, все бабкино машинное масло вылакал. Ну, паршивец, меня бабушка с потрохами съест.

Женька вскочил на ноги и бросился в ванную. Кое-как он пришел в себя. Ребята быстрым шагом пошли к казарме. На построение они не опоздали, но курсовой офицер обнюхал всех до единого.

– Да, добры молодцы, видать, хорошо отдохнули. От всех как от пивной бочки разит. Вы что, до утра пили? А почему не закусывали? Один Цветков как человек. От всех спиртным, а от него машинным маслом разит. Цветков, ты что, масло пил? Ладно, шутка. Ты что такой зеленый, а?

– Товарищ капитан, брат ночью позвонил, машина обломалась, пришлось всю ночь на морозе ремонтироваться. Но машину сделали.

– Ну вот, хоть один среди вас молодец. В новогоднюю ночь не пьянствовал, а трудился. Иди, Цветков, отдыхай, а с вами, дорогие мои, я еще поговорю…

Парни давились от смеха. Женьке не до смеха было, он боялся, что его вырвет вот прямо здесь, перед строем. И когда капитан разрешил удалиться, он помчался в туалет. В этот день туалет и рукомойники были его самыми родными и в полном смысле насиженными и выстраданными местами. А вечером он с диагнозом «пищевое отравление» был госпитализирован. История эта была предана огласке. Не смеялся только ленивый. И курсовое начальство узнало, но молчали наши офицеры, жалко паренька.

Могучий Женькин организм вместе с ежедневной кучей таблеток победил болезнь. Через неделю, как раз к сессии, Женька вернулся.

Кстати, пропажи масла бабушка Сергея не обнаружила, на швейной машинке шила она уже, к счастью, редко.

Обида

К этому дню рождения Паша готовился по-особому. Прежде всего, это был его юбилей, двадцать пять лет. Как бы ты ни относился к этому возрасту, но четверть века бывает у человека один раз в жизни. Впрочем, как и любое другое значимое событие. Однако Павел именно так оценивал эту дату – четверть века жизни.

День этот совпал еще с одним очень важным торжеством. Год назад родилась их семья. Первый год совместной жизни. Тоже замечательно, тоже следует отметить.

И, наконец, смело можно было праздновать новоселье. Ровно месяц назад ему были вручены ключи от квартиры. Ремонт сделан, с тестем старались, особенно тесть, руки у него мастеровые. И вот пять дней как они с молодой женой живут в уютном однокомнатном гнездышке.

Конечно, если по уму, то все эти события, очень самостоятельные по значимости, объединять было бы нежелательно. Но следовало учесть, что лейтенант Павел Михайлов – человек служивый, весьма занятой по службе. Друзьями он еще не обзавелся. Все служба да служба. Семейных друзей у них с женой также еще не было. Так что гости если были бы приглашены, то малым числом.

Отмечать надо, спору нет, но вот по вопросу, где праздновать и кого пригласить, мнения разошлись. Тесть и теща считали, наверно, по-своему они были правы, что праздновать нужно у них дома.

– Места у нас много, соседей позовем, товарищей Василия Филипповича по работе, тетю Розу, Ольгу Андреевну, бабу Люсю. Стол накроем лучше, чем на свадьбу. Будете довольны.

Тесть поддержал это предложение. Жена предложила по-скромному в ресторан сходить, пригласить подружек своих, однокурсницу по институту Свету.

– А ты, Паша, своих ребят позовешь. Сашку и Юру.

Ну что же – есть мнение, можно и его рассмотреть. Однако Павел все больше был настроен пригласить своих старших товарищей по службе. Резон в этом, в общем-то, был. Окончив два года назад инженерное училище и приехав в этот приятный во всех отношениях городок, он и не мечтал о быстром карьерном росте. Все до осени прошлого года развивалось, как он и настраивался. Боевое дежурство, техника, учебные занятия, проверки, наряды, общественная работа – все это занимало практически большую часть его времени. Да еще эти утомительные переезды в полк и обратно. Все было однообразно и монотонно. Как шутили его коллеги по службе: «Лег, встал, с Новым годом, лег, встал, с Новым годом». Вот и вся служба.

И вдруг в конце прошлого года произошел резкий поворот в его карьере. Паша был избран секретарем комитета комсомола полка. Нельзя сказать, что новая работа его была легче, чем служба оператором в батарее. Нет, здесь также вопросов немало. Специфика у разного рода деятельности есть всегда. Но работа комсомольским вожаком ему была приятна и знакома. В училище он также секретарил, и нагрузки общественные его радовали, а не утруждали. В общем, он гордился новой должностью, прямо-таки вгрызался в работу, тем более что поле ее было ох какое необъятное. Так что вполне резонно было пригласить на празднование этих своих достаточно значимых событий коллег по работе, старших товарищей, тех, с кем он работает сейчас, у кого учится и на кого равняется.

С этими доводами Паши согласилась жена, теща подулась-подулась, но спорить не стала.

– Только сразу, как гости уйдут, к нам, и без разговоров!

– Какой вопрос, конечно, будем, обязательно придем.

Итак, один вопрос решен. Приглашаем замполита полка, секретаря парткома, пропагандиста и начальника клуба. Палец загибаем. Где праздновать, тоже решили достаточно быстро. Не так велика зарплата лейтенанта, чтобы в ресторане отдыхать, это во-первых. Во-вторых, дома уютнее, тем более что и за это гнездышко предстоит чокнуться. Загибаем второй пальчик. Меню. Здесь перед авторитетом тещи Нины Ивановны устоять было просто невозможно, к тому же радовало то обстоятельство, что большую часть блюд рвалась готовить сама теща.

– Да мы только счастливы будем!

Есть третий пальчик. Итак, дело за малым. Четвертое. Назначаем дату, готовимся и празднуем. По дате и времени проведения мероприятия надо посоветоваться с начальством, и Павел пошел к замполиту полка.

– Виктор Иванович, позвольте пригласить вас на день рождения. Мы с женой будем рады видеть вас в следующую субботу, в шестнадцать часов.

Паша обстоятельно рассказал замполиту обо всех радостных событиях, его жизненных праздниках. Как и следовало ожидать, замполит весьма уважительно и с интересом отнесся к приглашению, поблагодарил, но ответа пока не дал.

– Надо с семьей согласовать.

– Конечно, конечно, я подожду.

Естественно, Виктор Иванович пообещал не задействовать в этот период на службе других предполагаемых Пашиных гостей.

Коллег по службе уговаривать не пришлось.

– Паша, мы готовы хоть сейчас поехать, приглашай, – с улыбкой сказал секретарь парткома Михаил Илларионович. Пропагандист полка Александр Иванович Коцюба согласно закивал, согласен был и Коля Харитоненко, начальник клуба.

Вся неделя прошла в приятных хлопотах. Теща постоянно корректировала меню. Добавились икра черная и красная, по случаю, соседи принесли. Из ресторана пообещали к субботе доставить заливного судака, очень аппетитное блюдо. Для салатов все уже было закуплено. Тесть где-то достал весьма дефицитную в те годы горилку с перцем, столичную водку и армянский коньяк. Жена до идеального состояния выдраила и так практически новую квартиру.

И вот настал он, час икс. К трем часам тридцати минутам все было готово. Паша последний раз осмотрел стол – все просто чудесно, стол как в лучших домах. Он с гордостью и благодарностью глянул на жену.

– Спасибо, дорогая, все здорово.

Ровно без четверти четыре птичкой запел звоночек.

– Кто бы это мог быть? Наши обещались точно прийти, может, это соседка?

В открытую дверь заглянул клубный начальник Колька Харитоненко.

– Вот они где притаились, гостей не ждут. А?

– Заходите, товарищи, заходите, рады вас видеть. А Виктор Иванович где?

На правах старшего Михаил Илларионович сообщил, что в последний момент замполиту пришлось остаться в полку, комиссия какая-то приехала, он просил извиниться и поручил ему поздравить юбиляра.

– Так что вот так. Служба, сам понимаешь, служба.

Пропагандист полка первым взял слово, правда, за столом еще никто не сидел. Коля мыл руки, а Илларионович выглянул на балкон.

– Дорогие товарищи! Позвольте от себя лично и от присутствующих здесь сослуживцев горячо и сердечно поздравить Павла, жену его прежде всего с годовщиной свадьбы. Горько, понимаете ли, горько! Горько!!!

Такого напора от пропагандиста Паша не ожидал. Не дождавшись от молодых поцелуя, Александр Иванович опрокинул стопку. Крякнул, закусил, налил вторую. Паша растерянно стоял в дверях, жена шуршала на кухне. Михаил Илларионович сел за стол, положил закуску в тарелку, налил в рюмку горилку и встал.

– Наливайте, наливайте, Танечка, и вы тоже давайте к столу.

– Ну что я скажу, Паша? Двадцать пять лет – хороший возраст! Эх, мне бы сбросить сейчас лет эдак двадцать, тоже молодым бы был. За тебя, дорогой мой, за тебя!

Заметно окосевший пропагандист налил очередную стопку, обнял начальника клуба.

– Коля, спой нашу, полковую.

Коля замахал руками.

– Стоп, стоп, погоди, рано еще петь. За жен не пили. За наш тыл, за наших верных подруг, за их здоровье, за детишек. Ура!

Третью выпили мгновенно. Паша пока еще не пил, он к такому развитию событий не был готов. Шла десятая минута торжества, а выпиты уже две поллитры. Ну и скорость! А скорость действительно росла.

– За родителей! За наших родителей, за твоих, Паша, тоже.

Хлоп, еще рюмочка опрокинута.

– За тех, кто на боевом дежурстве, на службе. За их здоровье!

Паша, расстроенный, молчал, только кивал и наблюдал, как коллеги рюмка за рюмкой поглощают спиртное. Он уже понял, что произошло, Коля шепнул:

– Старик, ты не обижайся, перед тем как к тебе зайти, мы в кафе заглянули, ну вот малость и расслабились.

Еще десять минут, и все было кончено. Спиртное выпито, закуска осталась почти нетронутой, икра разлетелась в момент. Да и пиво, с таким трудом добытое тещей в фирменном магазине и выставленное на всякий случай, также закончилось.

– Ну что, дорогие мои, – Михаил Илларионович встал, – примите наши пожелания счастливой семейной жизни, будьте здоровы.

– Коля, забирай Иваныча, что-то он мне не нравится, опьянел, наверное. Так, так, под мышки бери его, веди в коридор. Ну, мы пошли, пока, Паша.

В коридоре Николай взял принесенный с собой пакет.

– Слушай, мы тут по случаю подарок собрали, вот возьми, за столом забыли вручить, извини. Пока.

Времени на часах было двадцать минут пятого. Это все за полчаса? Вот это да! Паша развернул подарок. Это была стопка книг. Первой лежала книга Островского «Как закалялась сталь», далее «Остров сокровищ», Куприна «Поединок» и еще штуки три книги. На некоторых была потертость явно не магазинного происхождения. Он догадался посмотреть на семнадцатую страницу. Так и есть, штамп воинской части.

– Так это книги из вашей полковой библиотеки, – догадалась Татьяна. Резко развернулась и скрылась на кухне.

Настроение у юбиляра было испорчено напрочь. Жена на кухне плакала в полотенце. Предстоял еще неприятный разговор с тещей. Та тоже всплакнула. Тесть, его немногословный тесть по этому поводу целой тирадой разразился:

– Эх! Разучились мы людей уважать. Мне под Сталинградом двадцать пять стукнуло, так замполит роты в окоп приполз и подарил флягу для воды, моя прохудилась. Вот как было. А годовщина свадьбы? Да мы с матерью над кроваткой трехмесячной Танюшки всю ночь просидели, болела сильно. Вот те и праздник. Праздник был, когда выздоровела. Новоселье – так это целая песня. Помню, в Германии через полчаса после нашего приезда в новую квартиру все соседи пришли, кто кастрюлю, кто манку несли, спички, помню, и даже свечки подарили. И все от души, все нараспашку. Зажрались вы все тут, ей-богу, зажрались.

Через день, в понедельник, книги Паша вернул в библиотеку. Коллеги по работе принесли ему извинения за, как выразился секретарь парткома, не совсем корректное поведение на юбилее.

Все вроде бы наладилось…

Но вот обида, какой-то неприятный осадок в душе у Паши остался. Для себя он решил: со своими коллегами по работе никогда, ни при каких обстоятельствах за один стол не сядет, разве что за обеденный, в части. Решение это выполнить было непросто, все же жизнь заставляла иногда чокаться с ними, но рядом сидеть – ни-ни…

И еще. Этот неудавшийся юбилей многому научил Павла. Уважать надо людей. Обиды люди если и прощают, то не забывают. А это плохо.

Субботник

В той, прошлой, еще советской жизни было много замечательных мероприятий, к которым готовились, которые хорошо знали. Какие-то любили, какие-то нет, какие-то проводились на государственном уровне, какие-то были чисто домашними, что-то отмечать и проводить было принято только в коллективе, и так далее. Среди таких мероприятий были субботники и воскресники. Как раз к началу весны и к зиме поближе коммунистические субботники и воскресники и проводились. О них в свое время говорили – «ростки нового, коммунистического отношения к труду». Ты работаешь бесплатно, работаешь там, где Родине и партии надо, работаешь во благо всех.

Вот и наш училищный курс в апреле 1967-го, день уж не помню, готовился к субботнику. Рисовались плакаты, готовились лопаты и грабли, носилки и метлы. День «свободного труда» обещал быть плодотворным и ударным. Готовились и мы с другом Юркой. Накануне намекнули подружкам, что, мол, у нас особо важное учебное мероприятие и вряд ли мы в субботу, а то и в воскресенье сможем вместе погулять по Рижскому взморью. А вечерком мы с другом собирались поиграть в клубе в бильярд.

Но, как оказалось, тот субботний денек был не так уж скучен. Буквально перед построением нас с Юрой вызвал начальник курса, вручил увольнительные и, пожелав всяческих успехов в труде на особом объекте, направил на кафедру, где начальником был Юркин отец. Слегка озадаченные, мы, постучав, вошли в кабинет к Николаю Акимовичу.

– Что тоскуем, как настроение? Понятно, гулять захотелось. Ладно, помогу. Петр Иванович направил вас в мое распоряжение до завтрашнего вечера. Что, не нравится?

Я тут же среагировал:

– Нет, нет, что вы, товарищ полковник, мы рады такому доверию. Вы только скажите, что делать, мы мигом.

А в мыслях уже зреет, зреет планчик: чуток потрудимся, да и погулять время останется. А друг мой Юрик помалкивает себе, вроде он и ни при чем тут.

– Ну и отлично, Юра, давайте домой, там в нашем подвале порядок наведете и свободны. Да, старшему дома, да ты его знаешь, Василию Поликарповичу, подсобите немного – и гулять. Вперед, бойцы.

Вперед так вперед. Трамвайчик быстро нас доставил к Юркиному дому, и вот мы уже изучаем объект. Честно говоря, в мыслях я представлял себе подвал – сооружение эдак два на два, как у моих родителей. Но здесь размеры подвала, если так можно назвать большую просторную комнату в цокольном этаже дома, поражали воображение и несколько смущали. Дел тут было невпроворот.

Теперь до меня дошла причина молчания Юрика в папанином кабинете. Знал ведь дружок мой размеры своего подвальчика, знал. Но ничего, я оптимист по натуре, прорвемся.

Мы, сэкономив время на митинг, немедленно приступили к работе. Мусор влево, пустые бутылки в ящики и к двери. Вправо мелочь всякая, что может сгодиться для дома. Через час все было рассортировано, а это уже полдела. Передохнули, водички хлебнули и поволокли мусор во двор. А здесь… народу полон двор, все что-то таскают, вносят и выносят, метут, скребут, ну и так далее. Вроде некое броуновское движение, но, если присмотреться, система, в общем-то, здесь была. Руководил всем тот самый Василий Поликарпович, и спецом не надо быть, чтобы понять – именно он здесь распорядитель. Зычный голос, старая офицерская фуражка на голове, китель без погон нараспашку и сапоги, разумеется. Именно он и руководил здесь битвой за чистоту и коммунистический порядок в доме.

– Куда понесли, – это Поликарпыч нам с другом, – куда?! Вон контейнер, к нему и несите. Юрий, как закончите в подвале, ко мне сразу, ясно?

Что тут неясно, сговорились они все тут, решили за просто так на курсантских горбах навести во дворе чистоту. Я покосился на Юрчика, а тот молчит, как рыба об лед. Ну ладно, может, повезет, прорвемся.

Через тридцать минут мы, уже порядком подустав, сдавали пустые бутылки в пункте приема тары, благо хоть недалече он был. Деньги за тару как боевой трофей мы отложили на пиво. Бегом к дому. Опять в подвал, последние штрихи, и вот вроде все, есть еще время на отдых.

– Юр, а Юр, может, как-нибудь проскользнем мимо этого Поликарпыча, как ты думаешь, а?

– Да я бы не прочь, но батяня съест, сам понимаешь, ослушаться его нельзя.

– Да я понимаю, но и погулять охота. Давай знаешь что, если его наверху нет, смоемся сразу, вроде как искали его, искали, а его нет нигде.

– Давай, где наша не пропадала.

Наша пропала с ходу. Василий Поликарпович как дежурил у выхода. И так обрадовался, улыбается весь, доволен.

– Ну, голубки вы мои, где же вы так долго пропадали, я уж заждался.

Задумка не удалась. Пришлось нам в обнимку с тачкой и лопатами от первого подъезда и до четвертого грузить мусор и свозить его к контейнерной площадке, А куч этих было восемь, на каждую по три тачки, это значит двадцать четыре рейса по десятку минут на каждый, итого четыре часа ударного труда.

Но надежда, как известно, умирает последней. Было всего два часа дня, значит, к шести можно вполне справиться с задачей.

Итак, исходное – пустой желудок, четырнадцать рублей с полтиной за сданные бутылки в кармане, страстное желание прогуляться по тихим улочкам Риги и посидеть в кафешке. О девчонках мы уже и не помышляли, сил не оставалось. Но пивком размяться – это, так сказать, вполне было реально.

Второе дыхание открылось уже после третьего рейса, после двенадцатого мы решили передохнуть и пару минут перекурить.

– Сань, слышь, а Сань, что-то я не понял, кучто опять восемь, мы что же, не работали, а?

Действительно, восемь, даже нет, уже девять. Откуда же они берутся?

А Поликарпыч тут как тут:

– Ну что, братки, присели, давай, давай, вперед, пошевеливайтесь, может, время останется прогуляться.

– Дядя Вася, – заканючил Юрка, – ну смотри, сколько тут мусора, как мы его весь перенесем, тем более что кучи растут и растут.

– А я что, вам не говорил, мусорить не надо, иль ты думаешь, что все это из соседних домов пришло, а? Давайте шевелитесь, а то Акимычу пожалуюсь. Вперед, огольцы, вперед.

Услыхав отцово имя, Юрка, да и я с ним сорвались с места, все же Николая Акимовича мы уважали.

Где-то часам к девяти вечера мусор мы победили. Цена этой победы была правда, очень уж велика. Желудок сводило от голода, мышцы болели, на руках мозоли, одежда вся промокла от пота. Но до ближайшего кафе мы все же планировали добежать. И надо же, опять этот Поликарпыч, чтоб ему пусто было.

– Юра, осталось еще забор щетками подмарафетить, и гуляй не хочу.

Гулять мы уже действительно не то что не хотели, а просто не могли, и ослушаться грозного Поликарпыча было боязно. Одним словом, ровно к двадцати трем часам мы уже в изнеможении, с любовью и нежностью вспоминая свою родную кровать в казарме, пришли к Юрке домой. Мама его накормила нас фирменными домашними пельменями, и минут через десять мы уже спали мертвецким сном тружеников, достойно отработавших свою коммунистическую смену на субботнике. Сновидений не было.

Часов в восемь утра нас разбудил Николай Акимович.

– Что же так разоспались, вставайте, братцы-кролики, айда завтракать и на площадку, Василь Поликарпыч ждет, воскресник коммунистический начинается.

И хотя из всех наших потревоженных вчерашним трудом членов крутилась только голова, мы мгновенно сорвались с кроватей, не сговариваясь уверяя Акимыча и Юркину маму в том, что сейчас важнее сессии для нас ничего нет и что эта самая сессия уже не то что на носу, она просто из голов наших не вылезает. Как в старые добрые времена, я за сорок пять секунд, а Юрка так вообще секунд за тридцать влезли в бриджи, сапоги и куртку и мимо красиво и, видимо, вкусно накрытого стола рванули в дверь. Теперь было главное – не нарваться на Поликарпыча.

Уф… Пронесло.

Притормозили мы уже у трамвайной остановки.

– Юра, а Юр, мы что же, не заслужили по кружке пивка? Как ты думаешь?

Вопрос был очень интересным, правда, поставлен был несколько рановато, все же девяти утра еще нет, но пока туда, сюда и до моря на электричке часик в пути… А что, разумная идея, прекрасная альтернатива учебной аудитории, тем более что у нас на руках увольнительная, на дворе выходной день, а измученное непосильным коммунистическим трудом тело требует отдыха.

Следующей остановкой были прекрасные сосновые просторы Юрмалы.

Эх, хороша ты, жизнь, особенно когда тебе всего девятнадцать, ты молод, силен, здоров и счастлив.

Крым

Отдыхают в Крыму и телом и душой. И я здесь был, крымское вино пил, видел, как люди отдыхают. Расскажу. Только не хмурьтесь.

Крым

Хожу, гляжу в окно ли я,

цветы да небо синее,

то в нос тебе магнолия,

то в глаз тебе глициния.

На молоко сменил чаи

в сиянье лунных чар.

И днем и ночью на Чаир

вода бежит, рыча.

Под страшной стражей волн-борцов

глубины вод гноят

повыброшенных из дворцов

тритонов и наяд.

А во дворцах другая жизнь:

насытясь водной блажью,

иди, рабочий, и ложись

в кровать великокняжью.

Пылают горы-горны,

и море синеблузится.

Людей ремонт ускоренный

в огромной крымской кузнице.

Владимир Маяковский, 1927

Экскурсия

Ровно в шесть пятнадцать мы были на месте. Как оказалось, в этот ранний час на остановке я был не первым, здесь уже стояли страждущие отправиться в поездку по замечательным местам Черноморского побережья.

А вот и автобус. Но этот первый экскурсионный автобус, оставив за собой облачко пыли, проскочил мимо. Народ зароптал.

– Куда это он? Куда?

– А может, это не наш?

– А вы куда? И мы тоже. А вы? А мы нет, мы…

– Может, нас забыли? А может, автобус сломался…

Эти свойственные менталитету отечественных отдыхающих мысли были всем понятны и хорошо известны. Что нового может быть в умах и поведении людей, озабоченных лишь одним – во что бы то ни стало именно сегодня и именно немедля помчаться к неизведанному, тем более что предполагаемое удовольствие от неизведанного уже оплачено.

И вот первый автобус останавливается. Энергичная дама уже с подножки охладила бросившихся к машине туристов: «Спокойно, спокойно, едут только…». Толпа мгновенно схлынула. Желающих ехать в это «только» не оказалось. Проскочили еще несколько экскурсионных автобусов, группа наша поредела, а жаль, мы уж тут, ожидая свой транспорт, сроднились, кое-кто стал и о вечернем свидании помышлять.

Наконец-то! Вот и наш автобус! Наш, родной! Может, не очень яркий и шикарный, но наш, во всяком случае, если верить немолодой, с усталым тихим голосом женщине, назвавшей, теперь уже точно, наш маршрут.

– Заходим, заходим, мы и так уже опаздываем, поживее постарайтесь.

И здесь вновь наш отечественный менталитет заставил каждого из сгрудившихся у подножки двери автобуса почувствовать искреннее чувство вины за то, что уже опаздываем.

В автобусе у каждого вошедшего сразу заработали глаза, они, родные, сразу вычислили, какие места надо занять. Вот, вот оно, мое местечко, у окна да поближе к выходу. И мозг тут же, молодец, мол, верно, и солнца меньше, да и трясет не так сильно.

– Заходим, заходим, плотнее, товарищи. Девочки, девочки, плотнее, по двое рассаживаемся, по двое, пустых мест не будет, нынче семейных у нас много.

А девочки, как полагается, глаза в окна, вроде как сказанное их и не касается. Последняя остановка – и в автобусе полный комплект. Поехали…

– Здравствуйте, дорогие мои, приветствует вас туристическая компания… и я, ваш сегодняшний гид, Ольга Ивановна, можно без отчества. Сегодня мы с вами посмотрим замечательные красоты нашего края и совершим экскурсию по местам, чьей прелестью и изысканностью вдохновлялись на замечательные поэтические строки… чье мужество и силу описали известные всему миру маринисты… чьей девственной природой восхищается не одно поколений людей всего мира.

Слова Ольги Ивановны журчали мягко, по-доброму, доходчиво и убедительно. Путешественники расслабились, успокоились. Кто-то с интересом смотрел в окно, кто-то, прикрыв глаза, дремал, наиболее активные тихонько перешептывались. В автобусе народ собрался разный. Несколько семейных пар, семья с девчушкой-дошкольницей и женщины, чей возраст и положение по внешнему виду разобрать проблематично. Нет, нет, мужички тоже есть, аж двое, из них один особенно примечателен. Хоть и с залысинами, и, видимо, не первой молодости, но все же по независимому виду и хитрющему взгляду видать – ох и любитель до женского полу.

– Что же, дорогие мои, я пока прерву свой рассказ, надо нам разобраться с порядком экскурсии, – это Ольга Ивановна напомнила о прозе жизни.

Ах да, здесь же еще доплата есть.

– Дорогие мои, стоимость экскурсии в музей… рублей, морская прогулка обойдется в… с человека и обзорная экскурсия по… с каждого. Но! Пенсионеры, ветераны войны, инвалиды, дети – у этих категорий граждан скидка.

И вот тут начались первые чудеса. Молодящаяся дама, что справа от меня по ходу автобуса, достала из сумочки серенькую книжицу и, помахав ею перед гидом, обижено воспрошала:

– А почему в вашем списке нет многодетных матерей, у меня вот документ на руках. Пятеро их у меня, детишек-то!

– Разберемся, дамочка, разберемся.

– А чернобыльцы? Я инвалид второй группы и чернобылец. Непорядок, – а это уже тот самый независимый и хитрющий мужичок с залысинами.

– А мы, а я…

Через пять минут стало ясно, что среди любителей экскурсий больше половины льготные люди. Сзади меня слышу диалог:

– Зинка, слышь, а этот-то с залысиной, со справкой, да еще в зоне реактора был, а глазенками так и шарит, так и шарит.

А подруга в ответ:

– Да не обращай ты внимания, старпер есть старпер, у него и… – дальше уже не было слышно, но по хохотку ясно, что-то интимное там обсуждается. Девчонки так переживали, так надеялись на дружбу с интеллигентным человеком, тем более что еще на остановке этот чернобылец к ним подкатывал, уж и так с ними, и сяк, разве что в любви и дружбе не клялся. А тут пенс, оказывается, да еще и инвалид.

Второй час в пути. А Ольга Ивановна все журчит и журчит. Молодец просто, это надо же столько знать, просто диву даешься. Слегка пахнуло чесночком. Этот замечательный запах учует любой, даже с насморком. Объект где-то через ряд впереди. Я сглотнул слюну.

– Папраа-шууу в автобусе не употреблять пищу, это противоречит международным правилам экскурсионных поездок! – и Ольга Ивановна учуяла запах чеснока.

– Так я диабетик, мне можно периодически вкушать, врачи рекомендовали, – это тот добрый молодец с залысинами, что на ряд дальше меня слева по ходу автобуса.

– Конечно, конечно, раз врачи советуют…

А разве можно по-другому ответить… демократия. Залысина тут же спряталась. Видать, сумку осваивает. Шорох, звон металла и стекла, и уже не чесноком пахнуло, а коньяком, я хоть коньяк не пью, но частенько завидую его потребляющим и, естественно, аромат коньячный знаю. А сзади девчонки щебечут:

– Зин, а Зин, он еще и диабетик. Ну ты подумай… а на вид такой крепенький.

А подружка:

– Какой диабетик, не слышишь, булькает, это он коньяк трескает.

Все, девушки раскусили ловеласа.

Тем временем Ольга Ивановна продолжает журчать:

– Итак, дорогие мои, через двадцать минут мы с вами окажемся…

– Ольга Ивановна, а ресторации в городе нет? – Это тот, который с залысиной. Гид вроде и не замечает:

– Мы с вами окажемся в замечательном месте, там, где было все, и война, и мир, и счастье, и разлука, и любовь, и горе. В этом замечательном месте…

– Ольга Ивановна, а покушать здесь есть где?

Ольга Ивановна вновь сделала вид, что не слышит. Но то, что она видела, как чернобылец с диабетической закваской еще трижды приложился к пластиковой бутылке из-под колы с подозрительным содержимым, было видно по ее встревоженному лицу. К счастью, тихим оказался товарищ. Ровно через десять минут автобус остановился на площади города у музея, и Ольга Ивановна, своим тщедушным телом закрыв прикорнувшего мужичка с залысинками, вывела участников экскурсионной поездки.

– Петрович, смотри, головой отвечаешь, – это гид к водителю, – инвалид, чернобылец, диабетик, не дай бог что случится, с тебя с первого государство спросит. Смотри у меня! Товарищи, за мной, пожалуйста. Итак, мы с вами находимся…

Через два часа уникальной экскурсии, увлекательнейшего рассказа о жизни и творчестве замечательного, одного из известнейших в мировой культуре писателя мы вновь у автобуса. Кто бы, вы думали, нас встретил? Ясно дело, инвалид, чернобылец, человек с залысинами.

– Ольга Ивановна, как здорово, что мы здесь находимся. В этом историческом месте, где…

Народ рассаживался по своим местам, осталось еще два испытания – море и город.

В море пошли все, хотя, честно говоря, я на такой подвиг повторно ни за какие деньги не пошел бы. Дело в том, что мест на старом катере, закамуфлированном под пиратскую шхуну, было ровно в два раза меньше желающих поплавать. Лично мне досталось место на верхней палубе. Если катер не качает, то сидеть здесь можно вольготно, ну а если даже полбалла за кормой, держаться нужно за все, что рядом. У меня рядом была мачта, вот с ней, родимой, я в обнимку и плыл. Плыл ТУДА, почему я подчеркиваю – ТУДА, да потому, что ТУДА я слышал рассказ, но не видел объект повествования. Походило все это на экскурсию вокруг недостроенного дома, вроде чувствуешь спиной, что сзади кирпичи, но ничего не видишь, так как неудобно и больно крутить головой. Вот такие ассоциации. Правда, обратно, когда экскурсовод уже молчал, я, вспоминая его рассказ, рассматривал мертвые черные камни на берегу.

А в это время наш, ну тот, что с залысинами, веселился на нижней палубе. Сначала он пытался узнать о морском образовании капитана катера, он же гид. Когда тот в шутку сказал, что не имеет никакого отношения к судну и впервые за штурвалом, то потребовал немедленного созыва государственной комиссии и отстранения капитана от управления катером. Сначала было вроде как весело, но когда чернобылец решил сам встать у штурвала, народу стало не до шуток, и даже рассказ о том, что в Чернобыле он якобы сам управлял трактором, никого не успокоил. В общем, справились с чудаком с трудом.

В автобусе наш друг вроде как притих, пару раз хлебнул свою колу и прикорнул в кресле.

На обзорной экскурсии по городу и все мы, и гид вели себя тише воды и ниже травы, не дай бог проснется наш ветеран-чернобылец. Пусть отдохнет, родимый, разморило, поди.

Вот и прошли, как мгновения, пролетели часы замечательной поездки, интереснейшие рассказы наших трудяг – гида и экскурсоводов. Позади долгие часы поездки, морская и пешие прогулки, а нам вроде бы все и нипочем. Усталость, конечно, есть, но это приятная усталость, это эмоции, это новые знания, это рассказ о нас, о нашей истории. Автобус весело бежал к нашему временному дому, в санатории, пансионаты. За окном темно, шелест колес, мерный шум мотора, свет фар встречного транспорта. В автобусе тишина, кто-то посапывает, вздремнул слегка, кто-то вновь тихо перешептывался. Благодатная тишина. И вновь мягкий, уже ставший почти родным тихий и как бы шуршащий голос:

– Ну вот, дорогие мои, мы и дома. Перевернута еще одна страничка нашей жизни… – это Ольга Ивановна, – спасибо вам, что вы были рядом, спасибо, что были внимательны и благородны, приезжайте к нам, и никогда об этом не пожалеете. Здесь вы всегда соприкоснетесь с миром восторга, с миром прошлого, с миром вечного…

И что вы думаете, все в восторге закричали: «Ура, спасибо!»? Да! Хотели. Но пальму первенства вырвал тот, который с залысинками:

– Ольга Ивановна, родная наша, как тяжело расставаться с вами, вы принесли в наши сердца и души восторг и уныние, красоту и скорбь, счастье и безмерную тоску. Нам всем так будет не хватать и вас, и сегодняшнего праздника, праздника сердца и души. Спасибо вам, родная вы наша.

Слышу сзади:

– Зин, а Зин, ну паразит, во чешет, во дает, никогда не поверила бы, что этот стручок лысый может такую речь говорить.

А подружка:

– А че, а он ниче вроде…

Народ притих было, а уж через пару минут раздались аплодисменты, сначала жиденькие, затем и бурные. Нашел же, подлюка, слова. Да не просто слова, а добрые и щемящие. Умеет, однако. Все умеет, и пить умеет, и отдыхать, и говорить. Позавидовать бы ему. А в чем? Что пьет или что ловеласничает?

Да ладно…

И когда тот, что с залысинами, инвалид, чернобылец, диабетик, выходил из автобуса, с ним уже мило, по-доброму раскланивались все, и те, кто хотел отругать его неодобрительным взглядом, и кто от штурвала катера его отдирал, и те, что откровенно иронизировали, дескать, с пьяного что возьмешь. А вот простились с человеком мирно и дружно. Вот и я спасибо сказал и людям, что вместе со мною живо, с интересом слушали рассказы о нашей Родине и ее прошлом, и нашей замечательной Ольге Ивановне, и этому ловеласу с чернобыльской справкой. А что выпивает, так то бывает, все мы небезгрешны.

До новых встреч здесь, на Черноморском побережье.

Пляж

Подъем. Легкий завтрак. Все, что с вечера готовили, в руки, на плечи и скорым шагом на пляж. Идти недалече, минут с десяток. Чем ближе заветная цель, тем ноги становятся легче, походка стремительней.

– Деда, не успеваю, не беги, – это внучка одергивает меня, не спеши, мол, успеем.

Что же, она права, но ножки сами уже и у нее поспешают. К морю! К морю! Цель близка! За невысоким заборчиком навесы, лежаки, шезлонги, это пляжная зона пансионата. У входа кучка бронзовых крепких хлопцев призывного возраста.

– Вы впервые у нас? Ознакомьтесь с порядком пользования пляжем. Значит, так… Лежаки, пресная вода, места под навесами…

– Братишка, из всех ваших услуг нам сегодня нужны солнце, воздух и вода, а это, как мне помнится, бесплатно. Верно?

Мы с гордым видом прошелестели мимо менеджеров по продаже услуг на пляже. Места здесь всем вполне хватает. А вслед: «…А если вам в душ или в раздевалку… А в туалет…» Эх, нашел чем напугать. Здесь десятилетиями о туалете никто не вспоминал. Как-нибудь справимся, не впервой.

Пяти минут хватило на размещение. Все как у людей, и тебе подстилочка, и огромный зонт, и кресло, пусть рыбацкое, не пляжное, но комфортное, даже надувные подушки. Сборы и развертывание этого богатства мы с внуками отработали, как военные на учениях, все в норме. Еще пару минут на молочко и гель для загара, кстати, очень нужная вещь, тем более в первые дни.

Итак, процесс пошел. Я в кресле, это мое традиционное место. Рядом зонтик. Яркое солнце, легкий ветерок, мерный шум моря. Просто счастье так вот бездумно сидеть, принимать воздушные ванны и загорать.

Чуть прикрыл глаза.

Помолчим.

Сквозь шум моря слышны голоса. Ах да, я абстрагировался от внешней обстановки, да так, что минут с десяток ничего, кроме моря, и не слышал. Но рядом люди. Огляделся. В основном семьи. Мамы, папы, бабули и дедки. Хотя нет, вон парочка, еще и девяти утра нет, а они уже целуются. Что же, дело молодое, все были молоды.

Вновь прикрыл глаза.

Шелест моря. Тишина…

– Вовочка, отойди от воды! Вовочка!

– Машутка, иди, будем коржики с тобой выпекать.

– Эльдар! Сколько тебе говорить, не лазь в воду! Уйди оттуда!

Ничего, ничего, это не шум, это процесс воспитания. Никуда от этого не уйти. Детские шалости меня никогда не раздражали. Дети есть дети. Я уже давно научился не реагировать на чрезмерные детские восторги, да и на мамашкины причитания также. Пусть себе шумят Пети, Вани, Маши и ихние мамаши. Нормально.

Шелест моря. Тишина…

– Горячая кукуруза, кнопе, креветочка! Раки, горячие раки…

И через минутку вновь:

– Креветочка, кукуруза, черешня!

И как тут не отреагировать? Открываю глаза. Слева вдоль моря по пляжу с двумя корзинами идет немолодая женщина. Идет и в ритм движению призывает отдыхающих отведать «экологически чистые» продукты домашней выделки. Все свое и местное. Правда, глядя на мощную зубастую вареную кукурузу, сомневаешься, что она из крымских краев, может, краснодарская. А впрочем, какая нам разница, мы все одно на пляже не едим, так уж приучены.

Отдыхаем.

Тишина, шелест моря…

Чуть приоткрыл глаза и смотрю вправо. Опять эта парочка. И опять целуются. Да нет, не то чтобы очень уж завидно, но все же. Глянул налево. Ого, человек пять мужиков. Все крупные, мордатые такие, с животиками. Но отчего-то лица грустные. Наверно, переработали вчера, устали. Сейчас малость покоптятся на солнышке – и в море. Может, повеселеют.

Отдыхаем.

Тишина, шелест моря…

Нос первым учуял некий новый запах, уж очень благородный аромат. Так пахнуть может только копченая рыба. Здесь уж и шуметь не надо, мол, копченка, крымская копченка, и так все понятно. Смотрю. Невысокий бронзовый мужичок, на плече палка размером и видом с коромысло. А уж там… Копченая прелесть, которой и в магазине нет. Сглотнул слюну. До обеда еще часа четыре. Покосился на жену. Не реагирует. Ай, ладно, переживем. А тем временем продавец рыбы нарасхват. Мордатенькие, что с животиками, уже вовсю с ним торгуются. А вот и пивко появилось, и, что интересно, ребятки ведь повеселели. Вот народ! Они, оказывается, и улыбаться умеют. А! Так вот что они такие грустные. А я думал, переработали. Да по их бледным телам видно, что не местные. Я за них переживал. Вот, думаю, устали бедненькие, наработались. А это, видимо, вчерашний заезд, полночи слышно было, как новенькие приезд отмечали. Как это я сразу не смекнул.

Да ладно, отдыхаем.

Тишина, шелест моря…

– Горячая кукуруза, кнопе, креветочка! Раки, горячие раки…

И вновь:

– Клубничка, кукуруза, черешня!

Смотрю, это уже другая дама. Моложе, тоже крепкая такая, руки до колен. И как она такую тяжесть таскает, привычка, наверное, они тут на этом пляже годами трудятся.

Рядом с нами разместилась семья. Только что подсели. Папа, мама, два пухлых мальчика и бабушка килограмм на сто двадцать. Присели и тут же скатерть-самобранку накрыли. К ним, как хищница, устремилась разносчица домашних разносолов.

– Кукурузка просто прелесть, вы не ели такую.

– Берем!

– А ягодки, ягодки, только что сорваны, сама собирала, ну вот только что.

– Берем!

Корзинки облегчились, как и кошелек доброй бабульки. Через пять минут мальчишки уже радостно лупят друг друга огрызками.

Тишина.

Шелест моря…

Вдруг гогот, грохот, земля затряслась, пыль столбом. Мимо пронеслось стадо, нет, не бизонов, нет, это те мужички, что раньше были с тоской в глазах, после пивка дали такого рывка… Я подумал, что это цунами. Уф, пронесло. К буйкам поплыли. Но волна как в пятибалльный шторм. Тишины теперь, думаю, не будет.

Надо бы и самому окунуться. Водные процедуры заняли минут десять, из них минут восемь я привыкал к воде, все же двадцать градусов – это еще холодно. И пары минут хватило два раза окунуться с головой. И вновь, пока внучка не заняла, бегом к любимому креслу.

Тишина.

Шелест моря…

Справа те, двое которые, опять целуются. Семейка, что рядом, вновь жует. Мужички, которые справа, опять рыбой заправляются, у них уже и что-то беленькое появилось. Водочка, никак. И когда они все успевают.

А я мирно в кресле, но уже под полотенцем.

Кайф…

– Вова!

– Петя!

– Катя!

– Креветочка!

– Раки!

– Кукурузка!

Да пусть они шумят! Их дело.

А я отдыхаю.

Тишина. Шелест моря…

Жаль мужиков, честное слово, жаль…

Наблюдал за развитием этой истории и по-доброму веселился. Рассказать сложно, но попытаюсь.

Дело было в июле этого года на пляже под Евпаторией, в Крыму. Жарко, солнце просто жжет, под сорок в тени. Чтобы не сгореть, я пристроился под развесистой дикой маслиной – деревьев этих и могучих кустов лоха серебряного здесь немало. В их тени многие, особенно люди постарше, семьи с маленькими ребятами, и спасаются. Все бы ничего, вроде как от жары спрятался, здесь даже легкий ветерок гуляет, но, спрятавшись, лишаешься замечательного вида на море. Перед глазами лишь стихийная парковка для транспорта, бак мусорный да бетонные блоки, отделяющие территорию пляжа от наезженной автомобилями колеи. Конечно, определенный дискомфорт в этом есть, но выбирать не приходится, сердечко надо бы поберечь. А море? А что море? Вскочил, шагов тридцать по песочку – и ты уже плещешься. Пополоскался, поплавал и через десяток минут опять под дерево, на ветерок, ну и так далее.

Метрах в десяти от меня, также в тени, разместилась большая семейка. В том, что это родня, сомнений не было. Дедуля с женой и две пары молодых с детишками. Малышня веселится, жара им нипочем, молодые активно общаются меж собой. Дед, как и я, восседает на кресле в тени, вроде как дремлет, бабушка роется в многочисленных сумках и пакетах со съестным.

Одним словом, семейная идиллия, приятно смотреть.

А вот и завязка ситуации. Мне все слышно, да и видно, никак, рядом сижу.

Бабушка под семейный одобрительный гул и восторженный визг ребятни вручает младшенькому – как оказалось, у того нынче день рождения – шикарный подарок: большой, в ярких цветах водный пистолет с двумя разбрызгивателями. Дальше сами понимаете: «Дай мне! Я тоже хочу! А мне?» Детишек пятеро, и все примерно погодки, как говорят, от двух да пяти. Дедушка на малышей рыкнул, а ну цыц, мол, отберу сейчас. Малые притихли было, но борьбу за первенство во владении оружием не бросили. В результате, когда пистолет зарядили водой, он пару раз под крики детворы и улыбки старших брызнул и затих. Понятно, детвора вновь в крик. Дед не выдержал, вылез со своего рыбацкого кресла и побрел к ребятишкам: а как же, с непорядком следует разобраться. Не без труда отобрав у пацаненка, того, у которого был день рождения, бывшую новой еще минут с десяток назад вещь, он принялся разбираться: почему же пистоль, эта замечательная китайская игрушка, перестал работать? Он и так повернул пистолет, и эдак, и в дуло подул, и проверил, есть ли вода в бачке. Не работает игрушка, и все тут. Подошли мужички из их семейной компании, видимо, зятья. Начали уже втроем разбираться. Крутили, вертели, давили, дули, ну и так далее: не работает водное оружие.

Решили перекурить, а на пляже курить запрещено. Не беда, вот в двух метрах бетонная глыба, за ней уже граница пляжа. Подошли к блоку, а там солнцепек, горячо, под самым пеклом стоять приходится. Дед дает команду зятю, тому, что моложе, на развертывание пункта оперативного ремонта пистолета. Уже через пять минут у бетонного блока стоит большой пляжный зонт, пара стульев, походный столик, на нем и лежит пистолет.

Перекур продолжался минут пятнадцать. За это время родней были упомянуты многочисленные истории с поломками, подвергнута жесточайшей критике китайская промышленность, производящая бракованные игрушки. Одним словом, переговорили о многом, дед даже свои разбитые в прошлом году «жигули» вспомнил. Но пистолет – вот он – так и лежит немым укором. Опять начали крутить этот несчастный аппарат, но уже более системно. Заменили в бачке воду, залили из бутылки с газировкой, так старший зять порекомендовал, дескать, шибче работать будет. Продули все отверстия, даже тряпочкой пистолет протерли. Изделие на глазах помолодело, но вот незадача – не брызжет водой, и все тут. Дед, стрельнув глазами в сторону к этому времени уже мирно посапывающей под тенистым деревом супружницы, что-то шепнул младшему зятю на ухо. Мгновение – и тот исчез.

Увидев активно что-то обсуждающих под зонтиком мужиков, к столику начал подтягиваться народ: сами понимаете, зевак на пляже много, а тут появляется шикарная возможность поговорить. Сразу же пошли советы, что делать да как чинить вещь.

Один из спецов после минутного осмотра дает свои рекомендации:

– Там в пестике есть такая вот хреновина, кругленькая такая, с пружинкой, она, видимо, передавливает длинненькую такую пердюлинку, вот и тю-тю, wasser kaput.

Конечно, после такого резюме всем все становится понятно. Неясно только, что делать с пердюлинкой и как отремонтировать хреновину. А так, конечно, всем все ясно.

– Да нет, – это еще знаток подоспел, – хреновина здесь ни при чем, в помпушке дело, прокладыш там кердыкнулась, вот и все дела.

Интеллигент в панамке и очках дает более точную наводку:

– Мужики, форсунка засорилась, надо бы иголочку достать и поковыряться, зуб даю, все будет в норме.

Совет, в общем-то, дельный, надо помыслить. А тут и зять с большим пакетом подоспел. Мозговой штурм продолжился уже под пиво и водочку. Правда, дед теперь практически безотрывно смотрит в сторону отдыхающей жены и все на советников шипит, дескать, не шумите, не мешайте, тише, тише. Но, по счастью, его благоверная, видимо, пресытившись домашними заботами, тихонько, с улыбкой на лице посапывала себе да посапывала. Дамы, дедовы дочери, болтали тихонько о своем, видать, наболевшем. Притихшие детишки увлеченно строили из песка терема и гаражи. Идиллия, одним словом, и покой. Все заняты.

Между тем зять успел еще пару раз смотаться за горючим и закусью. Теперь у стола расположились уже человек пять-шесть мужичков. Консилиум продолжался.

– Я вот и говорю, из такой берданки вряд ли кабана завалишь, а вот у меня дома в Новосибирске такой ствол есть, мама не горюй, просто чудо, я из него…

– Да что у тебя, я вот в Египте в прошлом году отдыхал, какие там дамы… а ты про свою двустволку…

А тем временем объект консультаций, водный пистолет, всеми забытый, по-прежнему лежал на столе, но уже под грудой пакетов, стаканчиков, кукурузных початков и пустых бутылок. Дед с блаженной улыбкой восседал под зонтиком. Старший зять прикорнул прямо за столиком, благо тот вместительным оказался. А младший зятек уже минут тридцать как ушел искать иголку. Остальной состав периодически менялся – клюкнут консультанты по полусоточке за здоровье, то ли за мощь нашего оружия, то ли за женщин, то ли за президента, – и в сторонку, другие пусть подходят. Вот она, широта русской души! Всем налью! Подходи, не бойся, скажи доброе слово…

Про пистолет народ уже и забыл. Вспомнили было, когда интеллигент в панамке и очках принес огромную отвертку:

– Этой штукой можно прочистить ствол.

Дед мгновенно отреагировал:

– Мозги тебе прочистить этой отверткой нужно, ты же говорил про иглу, а сам лом притащил. Не наливать ему, все, ресторан закрыт.

Панамка, обидевшись, отошла в сторонку, но меньше у стола народу не становилось.

Этот мощный экспертный консилиум знающих и во всем разбирающихся людей мог бы продолжаться еще довольно долго, но вот незадача – проснулась хозяйка. Ее зоркий взгляд мгновенно оценил ситуацию, и вот бабуля у стола:

– Ах ты, пердун старый, ты что же вытворяешь? Зятьев мне спаиваешь! Ишь ты, ремонтом они тут занялись!

Досталось и советникам:

– А вы что тут зенки выпучили! Халявщики несчастные… Марш отсюда, и чтобы я вас не видела тут… Бегом!

Старший зять мгновенно растворился, как только увидел проснувшуюся грозную тещу: знал, видать, ее норов. Дед блаженно улыбался… А что, дело сделано, на грудь определенная доза принята. Кричит? А что, первый раз, что ли, кричит. Покричит да перестанет. Досталось и бедному пистолету. Бабулька, схватив его, шарахнула пластмассовую игрушку о бетонный блок. Пистолет, жалобно хрюкнув, окатил женщину водой и улетел в кусты.

Через пять минут семейка, подгоняемая предводителем в широкой юбке, быстро шла к автобусной остановке, даже детишки не пищали.

Во как управлять домом надо!

Я уже не давился от смеха. Я не мог смеяться и только в изнеможении, со слезами на глазах смотрел вслед моим соседям по отдыху. Жалко было мужиков, на самом интересном ведь все прервалось. Я же видел, младший зять все-таки нашел иголку, правда, вместе с симпатичной молодкой в бикини. Консультации по ремонту пистолета могли бы получить интересное развитие – а тут на тебе, все так бездарно сорвалось…

Жаль мужиков, весь кайф обломали…

Горе, да и все тут…

Дверь широко распахнулась, и из подъезда вышел человек. День обещал быть чудесным, солнышко ярко светило, на небе ни тучки, настроение просто класс. Человек осмотрелся, постоял пару минут на крылечке и неспешно пошел к арке, что вела в город.

– День добрый. Что, только приехали?

– Здравствуйте. Это вы мне?

– Да, да, я к вам обращаюсь.

– Доброе утро. Да нет, мы с женой вчера вечерком прибыли.

– Молодцы, самое время, погода просто прелесть, загорите быстро. А откуда?

– Из Москвы…

– А… Из самой Москвы… Да, бывал там, бывал. Помню, лет тридцать назад гостил у друзей. В метро народу битком, вонь стоит. Народ хмурый, каждый от другого прячется, ни тебе рассказать, куда идти, ни поприветствовать. Просто ужас какой-то. А вот был я как-то у племяша, в Штатах, в Филадельфии, вот там красота, солнышко светит, все приветливые, улыбаются, зелень везде.

– Ну что вы, что вы, сейчас Москву не узнать, город очень изменился, стал зеленым, чистым, просторным. С транспортом наконец навели порядок. Пробки есть, куда без них, но все же есть где паркануться…

– Да знаю я, знаю. У вас вон, говорят, все поликлиники и больницы позакрывали, в одну всех людей свели. Как же так можно, а? А народу куда деться?

Мужчина слегка опешил.

– Кто это вам такую ахинею рассказал?

– Кто, кто… Вас как звать-то?

– Игорь.

– Меня Михаил Маркович. Так вот, Игорек, знаете ли, есть грамотные люди. У нас тут на югах все всё знают, здесь всё видать. Что же, мы не знаем нашу медицину? Что же вы все такие больные да немощные к нам приезжаете? А? Так-то! А я вот помню, в Филадельфии у меня чуть зуб приболел, так племяш на машину – и через двадцать минут аж две негритянки у меня во рту копаются, копаются. Ножки стройные, глазками хлоп-хлоп. Пять минут – и я здоров. Вот так-то.

Михаил Маркович мечтательно прищурился…

– Ну, я пойду, пожалуй, – и Игорь двинулся было в сторону арки.

– Постой, погоди, пивка небось захотелось, так сразу за углом палатка, пиво всегда свежее, просто прелесть.

– Какое пиво, молочка бы, творог да хлеб, на часы гляньте, полдесятого утра, какое пиво.

– Странно, вы и пиво не пьете, а я вот помню, в Филадельфии уже в шесть утра племяшу под дверь ящик ставили, да еще в холодном контейнере. Так то. Не то что у нас – пиво теплое, рыба тухлая, сухарики вонючие, и как все это можно пить да есть? Просто ужас.

– Михаил Маркович, – уже с явным раздражением обернулся Игорь, – вот вы хвалите да хвалите Филадельфию, вам там все нравится, а что же тогда вы здесь делаете, ну и ехали бы к племяшу в Америку.

– Ну ты обижаешь, так родина моя здесь, кому я там нужен…

– Так что же вы на родину слюной брызжете?

Собеседники разошлись. Игорь быстрым шагом все же прорвался к арке, а Маркович с обиженным видом повернулся и направился к лавочке у соседнего подъезда, где на утреннем солнышке, как два воробышка на ветке, грелись две старушки, его соседки по дому.

– Доброе утро, Михаил Маркович. Что сердитый такой, с кем это ты разговаривал?

– Да залетный какой-то, дикарем, видимо, отдыхает. Не наш человек. И то ему не то, и это не нравится. Видите ли, пиво ему по утрам не нравится. Уж и разговаривать брезгует. Не наш человек, не наш, одним словом.

Под аркой заурчала машина. Троица разом повернула головы – а кто это там приехал?

– Ладно, птички мои, вы тут веселитесь, а я пойду гляну, кого там еще принесло, это, наверно, к Кравчукам приехали, то-то их Петровна вчера хату намывала.

Михаил Маркович быстро засеменил к вышедшим из такси.

– Доброе утро, здравствуйте! Как доехали? К Кравчукам небось? И откуда? А… Из Москвы, значит. Бывал я там, бывал, в метро народу битком, и как вы там живете? А вот я помню, гостил я у племяша в Америке, так вот там…

Старушки на лавочке, уже практически наизусть знающие монологи Марковича, переглянувшись, неодобрительно закивали головами.

– И что ему неймется, к каждому приезжему лезет со своей Америкой, что он людям мешает, шел бы по своим делам, так нет, ко всем лезет да лезет.

– А погоди, вот Софа сейчас ему поддаст.

И точно, с балкона второго этажа послышалось:

– Миша, ты где, я же тебя просила сходить за молоком, а ты еще во дворе болтаешься. А ну бегом, бочка небось уже уехала! Бегом, говорю!

Бабульки вновь переглянулись и рассмеялись. А Михаил Маркович уж и исчез под аркой. Весь кайф мужику оборвали, поговорить не дали.

Горе, да и все тут…

Сноски

1

В разных словарях это слово трактуется по-разному, но автор прежде всего имел в виду такие понятия, как верченый, живет сегодняшним днем, бездумный, неосновательный, несолидный, беспечный, несерьезный, ветреный, сумасбродный, легкомысленный, ребячливый, ветер в голове, непутевый, беззаботный, пустой, подбитый ветром, подбитый ветерком, живет минутой (Словарь русских синонимов).

2

Контрольно-пропускной пункт.

3

Система торгово-бытового обеспечения военнослужащих и членов их семей.

4

В отличие от словарей, где должность каптенармуса расписана довольно точно и внятно, но не по-современному, в понятие «каптенармус» автор вложил то, что и делал советский армейский каптенармус, или, проще, каптерщик в подразделении: вместе со старшиной вел учет, хранение в специально отведенном для этой цели помещении и выдачу армейского имущества курсантам.

5

Деталь верхней одежды (пальто, шинели, куртки), стягивающая ее в талии на спине, состоящая из узкой полоски материи, пришиваемой или скрепляемой на пуговицах.

Content

Александр Махнёв
О прожитом с иронией. Часть I (сборник)

Предисловие

Именно так и было…

День рождения

Бывает и так

Кенарь-миротворец

Непонятый поэт

И немного о музе

Поликлиника

Эх… как говорится…

Не его это был день

Так ты же сама сказала…

Права менять несложно, Иван Дмитрич знает…

Армейские будни

Шалопут

Сапоги

Просто Монетов

Не дай бог, если что…

Хлястик

Четверка за наглость

Главное – быть честным

Встреча на перевале

Шуметь надо умеючи

Так, кто у нас здесь художник?

Новый год

Обида

Субботник

Крым

Крым

Экскурсия

Пляж

Жаль мужиков, честное слово, жаль…

Горе, да и все тут…

Сноски