Сергей и Дина Волсини

Веселые истории про Антона Ильича

© Сергей и Дина Волсини, 2012

© Иллюстрации и дизайн обложки Сергей Николаев, 2012

* * *

Рассказы

Простые чувства

Ласковое стамбульское солнышко как нельзя лучше соответствовало радужному настроению Антона Ильича, прибывшего сюда накануне по делам фирмы.

В Москве весна в этом году выдалась поздняя, а здесь солнце грело хоть и нежно, но уже вполне ощутимо, деревья выпустили молодую светло-зеленую листву и кое-где даже цвели густыми бело-розовыми бутонами, а воздух был наполнен той восхитительной свежестью, какая случается лишь весной, когда все кругом пробуждается и оживает.

Лет Антону Ильичу было ровно сорок пять. Роста он был не маленького, но и не слишком высокого, сложением крепок и немного полноват, за очками в тонкой золоченой оправе скрывались глубоко посаженные глаза и густые, никак не сочетающиеся с давно полысевшей головой, раскидистые брови. В галстуке, в начищенных до блеска ботинках и с кожаным портфелем в руках, Антон Ильич вполне соответствовал образу современного делового человека, каких сейчас в России великое множество.

Руководителем московского представительства он стал всего два месяца назад и за это время должность свою успел полюбить всей душой, ибо требовала она от него не многого и позволяла жить в спокойствии и в достатке. К тому же новое назначение принесло Антону Ильичу и блага совершенно не материального характера: бывшие коллеги, а ныне его подчиненные, стали относиться к нему, как он теперь отмечал, гораздо уважительнее – называли его по имени отчеству, а порой, случалось, даже льстили. Словом, никогда еще Антон Ильич не чувствовал себя на службе так уютно, как теперь.

Вот и сегодняшняя встреча прошла весьма удачно. Гостеприимство турецких партнеров и истинно азиатская привычка говорить долго и не по существу превратили переговоры в обильное застолье, затянувшееся на часы.

Оксана переводила бойко и энергично. Казалось, волнующе-приподнятое настроение Антона Ильича передалось и ей – с лица девушки не сходила улыбка, время от времени она звонко хохотала над шутками мужчин, игриво запрокидывая голову, кокетничая одновременно и с турками, и с Антоном Ильичем, пользуясь положением единственной дамы в компании сильного пола. Сегодня она нравилась Антону Ильичу еще больше. Он почти физически ощущал силу ее безудержного темперамента. Бурлящая в ней молодость, заключенная в рамки строгого делового костюма серого цвета, готова была вот-вот вырваться наружу могучим потоком и поглотить в себе все, что попадалось на ее пути. Такая девичья хрупкость и вместе с тем уверенная готовность взять от жизни все, присущая юности, будоражила воображение Антона Ильича и рождала в его голове самые смелые планы.

– Жду Вас в шесть, как договорились, – негромко промурлыкал он по окончании переговоров, слегка приобняв Оксану со спины и с удовольствием отметив, как румянец стал заливать лицо смутившейся девушки.

Не в силах оставаться один в номере душного отеля, Антон Ильич вышел к набережной. Времени до свидания оставалось предостаточно. Улицы еще не успели покрыться летней пылью, и в воздухе не было липкой духоты, свойственной всем большим городам в жаркое время года. Соскучившийся за долгую московскую зиму по солнцу Антон Ильич радовался теплу как ребенок.

Спустившись к пляжу и шагая теперь по влажному песку, он вновь вернулся мыслями к предстоящей встрече с Оксаной и в сотый раз проговорил про себя давно заготовленные слова. Перед глазами возникло ее умное внимательное лицо и тонкая загорелая шея, ускользающая в воротник белой блузки… И такая нежность вдруг охватила Антона Ильича, такое чувство безграничной любви ко всему, что его окружает, и к этому по-весеннему теплому ветру, и к этому безбрежному морю, и к этим чужим совсем людям, прогуливающимся вокруг! Стоя у самого берега, где шум набегающих волн смешивался с голосами резвящихся у моря детей, Антон Ильич испытывал то редкое чувство умиротворения и единения с природой, когда ты сам и все твое теперешнее существование становится таким мелким и незначительным и, напротив, в каждой песчинке, в каждом дрожащем лепестке вдруг видится необыкновенный, скрытый доселе смысл. Ах, если б можно было оторваться от земли! Разбежаться по волнам и подняться ввысь, прямо к солнцу, к его искрящимся лучам, окунуться в теплоту оранжевого светила и почувствовать на своих щеках нежное прикосновение румяного багрянца! Ловить сверкающие капли солнечного дождя, подставив лицо под струящиеся потоки света, нежные и бархатистые, обволакивающие и поднимающие все выше и выше!

Звонок телефона вернул его на землю.

– Что ж, в семь – так в семь, жду Вас, Ксаночка, – улыбнулся в трубку Антон Ильич. Ничто сейчас не могло испортить его настроения, безоблачного, как чистое стамбульское небо.

Без четверти семь Антон Ильич уже сидел за столиком ресторана, расположенного на самом верху двадцатиэтажной башни в деловом центре города. Отсюда сквозь широкие, во всю стену окна открывался великолепнейший вид на Босфор. Солнце золотило верхушки скалистых гор по обоим берегам пролива, белоснежные лайнеры величественно скользили по воде, сокращая до нескольких минут извечное расстояние между Европой и Азией.

Антон Ильич заказ виски. Ему здесь определенно нравилось. Пожилые музыканты в национальных одеждах ненавязчиво исполняли старинные, по-восточному неторопливые мелодии. Огромный букет белых роз, приготовленный для Оксаны, был заботливо установлен в вазу услужливыми официантами. Сам Антон Ильич в эти минуты источал такое безмятежное довольство собой и всем, что его окружало, что временами напоминал сытого кота, в блаженстве жмурившегося на солнце.

Так прошло не менее часа. Оксаны все не было. Ресторан между тем наполнялся посетителями, в основном приезжими иностранцами, и до Антона Ильича отовсюду доносился смех и обрывки фраз на самых разных языках. Официанты задвигались быстрее и суетливее. Повсюду на столах зажглись свечи, за окнами начинало темнеть.

На город стремительно опускались сумерки.

Боясь растерять свои мысли в отвлекающем шуме, Антон Ильич вышел на панорамную площадку в надежде полюбоваться вечерним пейзажем. Его сразу обдало холодным ветром. Под темнеющим небом воды Босфора казались особенно темными и пугающе глубокими. Закат здесь выглядел совсем не так красочно, как представлял себе Антон Ильич. Вместо заливистых красно-оранжевых лучей, на него смотрело плоское, величиной с крупную тарелку, совершенно белое солнце, одиноко повисшее на сумеречном небосклоне. Антон Ильич поспешно вернулся за столик и заказал себе еще виски…

Тем временем веселье в ресторане набирало обороты.

Музыкантов на сцене сменили молодые артисты, на всю мощь зазвучали мотивы популярных песен, время от времени заглушаемые голосами хмелеющей и разгоряченной публики. Многие принялись танцевать. Нескладные немки и худосочные англичанки виляли бедрами под ритмы Таркана и улюлюканье своих нестареющих кавалеров. Мимо Антона Ильича непрерывно проносились какие-то лица, то танцующих пар, то спешащих к столикам официантов.

От мелькания светомузыки рябило в глазах, голова слегка кружилась, все звуки слились в один непрерывный скрежет саксофона, направленного, как казалось Антону Ильичу, прямо в его левое ухо. Он ощущал себя в центре какой-то шумной карусели, несущейся неизвестно куда, и плохо понимал, что происходит. Внезапно возникшая напротив него Оксана словно не замечала его состояния. Она по-прежнему улыбалась во весь рот и, перегнувшись через весь стол, что-то говорила ему, пытаясь перекричать оглушающие звуки музыки. Антон Ильич не различал ни единого слова, но улыбался и кивал, отмечая про себя с удивлением, что теперь Оксана казалось ему гораздо старше.

От утренней свежести не осталось и следа, под глазами легли темные круги, и ее загорелое лицо почему-то приобрело землистый оттенок.

Она не останавливалась ни на секунду, то что-то заказывая официанту то принимаясь за очередное блюдо, попутно что-то рассказывая, смеясь и размашисто жестикулируя, то вкладывая в руку Антона Ильича бокал и заставляя его в который раз чокаться и пить до дна. В какой-то момент он обнаружил ее танцующей с седовласым немцем с соседнего столика. Плывущие в бликах свечей лица никак не давали ему разглядеть, была ли это в точности Оксана, и Антон Ильич уже хотел было встать и направиться к ним, но уже в следующее мгновение ее лицо снова оказалось напротив, и снова в ее глазах заплясали тысячи огоньков, мешая ему сосредоточиться.

Временами Антон Ильич чувствовал, что все идет как-то не так, неправильно, ведь он здесь затем, чтобы сказать Оксане что-то чрезвычайно важное.

– Ксаночка, я хотел Вам сказать… Не знаю, что Вы на это скажете… Послушайте, Ксаночка, дорогая моя…

Но что именно он собирался сказать, Антон Ильич вспомнить не мог, как ни старался. Мысли путались, терялись вовсе, появлялись вновь и снова прерывались чьим-то хохотом. От напряжения разболелась голова. Оксана продолжала есть и что-то ему говорить, но он уже не слушал, сидел без движения, опустив голову и глядя прямо перед собой.

Внезапно на него навалилась необычайная усталость. Ему страшно надоел весь этот балаган, это одуряющее веселье под дребезжащую музыку, эта удушливая духота, эти пьяные иностранцы повсюду и вечно жующее лицо Оксаны…

Тогда Антон Ильич решительно встал, шатаясь, прошел к выходу, спустился вниз, повалился в такси и поехал в отель. Спать.

Назначение

Часы уже давно перевалили за полночь, а Антон Ильич так и не сомкнул глаз.

Вот уже битых два часа он ворочался с боку на бок, изо всех сил стараясь забыться и заснуть, но все безуспешно. Сон не шел. Из головы не выходило завтрашнее выступление. И как бы Антон Ильич ни готовился, как бы ни репетировал и сколько б ни уговаривал себя, что, дескать, волноваться-то особенно не о чем, все уже сказано-пересказано тысячу раз, и мол, не впервой ему держать речь перед широкой публикой, но… беспокойство, впервые поселившееся в его душе в прошлый вторник и не отпускавшее его с той самой поры ни на секунду, теперь, в ночь перед роковым днем, стало совершенно невыносимым.

О том, что Антон Ильич возглавляет список основных докладчиков на предстоящем закрытом заседании членов правления, ему сообщил сам Алексей Евсеич, прозванный за спиной Утесом за грозный нрав и неприступный вид. Характер Алексея Евсеича порою и впрямь был суровым: вспыльчивый и громкогласый, он легко приходил в ярость, и не дай бог в такие минуты оказаться на его пути – в выражениях он не стеснялся и виноватых не щадил. Хотя в остальном, говорят, был справедлив и за дело болел душой. Антон Ильич, однако, несмотря на свой теперешний статус, побаивался его по-прежнему, в присутствии его робел и предпочитал не оставаться с ним с глазу на глаз.

Так случилось и во вторник. Антон Ильич разволновался до такой степени, что, спроси его минуту спустя, о чем в точности говорил Алексей Евсеич, он вряд ли бы ответил. Помнил лишь, что выступать ему предстоит самым что ни на есть первым и что в присутствии обещает быть начальство весьма высокопоставленное, а потому, если только Антон Ильич не ослышался, его выступление, пройди оно удачно, станет для него возможностью вскорости получить новое назначение.

Будучи человеком неглупым и по истине деликатным, Антон Ильич счел неуместным выяснять, какое именно назначение имел в виду Алексей Евсеич. Не в его характере было снимать шкуру с неубитого медведя. Одно было ясно и так: предстоящий доклад был для него не просто важным, а в некотором смысле решающим, и потому Антон Ильич принялся за его подготовку со всей серьезностью и ответственностью, на какую только был способен.

Следующие два дня Антон Ильич посвятил составлению текста. Он кропотливо собирал данные, уточнял все, даже малозначительные на первый взгляд факты, сверял цифры. Одним словом, погрузился в работу с головой, и мысли не покидали его ни днем, ни ночью. Всем своим видом – задумчивым и отрешенным – Антон Ильич демонстрировал такую степень занятости и напряженной деятельности, что подчиненные, и без того относившиеся к нему с большим уважением, теперь и вовсе остерегались беспокоить его своими вопросами.

К пятнице доклад был готов. И лишь одно огорчало Антона Ильича: на этот день было назначено торжество, посвященное юбилею компании, которое он не имел права пропустить. И так прикидывал Антон Ильич, и эдак – но нет, за весь день ему так и не удалось изыскать объяснения, достойным образом оправдавшего бы его отсутствие на празднике. Когда Антон Ильич наконец понял, что деваться ему некуда и на вечер идти все-таки придется, он принялся успокаивать себя тем, что впереди у него целые выходные – времени предостаточно, чтобы как следует порепетировать.

Но было еще одно обстоятельство, крайне беспокоившее Антона Ильича. Людочка, его секретарша, доставшаяся по наследству от предыдущего директора, в последнее время вела себя совершенно недвусмысленно и несколько даже вызывающе. Антон Ильич имел все основания считать, что именно в эту пятницу ему предстоит отразить очередной натиск Людочкиного благорасположения.

– Постарайтесь понять, Людмила Григорьевна, – попытался объясниться накануне Антон Ильич, – быть директором далеко не так просто, как это может показаться со стороны. Положение вынуждает меня соблюдать дистанцию.

Людочка приблизилась к нему, сократив расстояние между ними до минимума, так, что выступающие части ее тела оказались прямо перед носом сидящего в кресле Антона Ильича.

– Вы будете завтра на вечере, Антон Ильич? – промурлыкала она, как ни в чем не бывало.

– Обязан-с.

Вечер тянулся мучительно долго. Занятый своими мыслями, Антон Ильич наблюдал за всем происходящим словно в тумане – ни в чем не участвовал, ничего не говорил и временами вообще забывал, где он находится. Ему все никак не удавалось отделаться от мысли, что он понапрасну тратит драгоценное время. К тому же ему начало казаться, что до понедельника оставалось не так уж много времени, а несколько глав его доклада были еще совсем сырыми и требовали тщательной доработки. От всех этих размышлений Антон Ильич места себе не находил и потому был несказанно рад, когда удобный случай позволил ему покинуть шумное заведение, ни с кем не прощаясь и не привлекая к себе особого внимания. Окончательно успокоился Антон Ильич только когда вошел в дом, запер дверь получше и отключил все свои телефоны.

Ничто теперь не могло отвлечь его от важных приготовлений.

И вот…

Дрожащей рукой Антон Ильич отворил тяжелую деревянную дверь и вошел в зал. Странно, помещение показалось ему незнакомым. Просторное, освещенное неестественным белым светом ламп, оно вмещало в себя огромное число слушателей – намного больше, чем предполагал Антон Ильич.

Не чувствуя собственных шагов, подгоняемый тишиной замершей в ожидании публики, он прошел сквозь ряды и очутился на сцене. Лампы здесь светили особенно сильно, и Антону Ильичу показалось, что под их яркими лучами даже мысли в его голове просвечивались насквозь.

Усилием он заставил себя улыбнуться, коротко поклонился, при этом встретившись взглядом с Алексеем Евсеичем, восседавшим напротив, прямо посередине первого ряда.

– Уважаемые дамы и господа, – начал было Антон Ильич до боли заученную речь, но с первых же слов понял, что в зале не услышали ни звука.

– Уважаемые дамы и господа, – повторил он более энергично, но звук не шел. На него по-прежнему смотрели десятки нетерпеливых глаз, ожидающих наконец что-нибудь услышать.

«Что-то с микрофоном», – пронеслось в голове Антона Ильича. На мгновение он растерялся. Затем взял себя в руки, наигранно пожал плечами, изобразив на лице крайнее удивление. Поправил микрофон, произнес что-то, но нет, его по-прежнему не слышат. Попробовал еще, постучав по микрофону, и еще раз, – нет, никакого эффекта. Антон Ильич заволновался не на шутку. Он оглянулся по сторонам, словно призывая кого-то на помощь из глубины сцены, но там, по-видимому, никого не было.

Зал между тем зашевелился. Какой-то седой господин в правом ряду размахивал руками, вероятно, подсказывая что-то Антону Ильичу. С разных сторон до него стали доноситься голоса, советовавшие что-то. Гул в зале нарастал.

Окончательно растерявшийся Антон Ильич выпустил наконец из рук микрофон, сошел с подиума и попытался было успокоить публику, как вдруг на всю аудиторию зазвенел резкий, оглушительный звонок. Антон Ильич опомниться не успел, как слушатели наперегонки ринулись к дверям, словно школьники, едва дождавшиеся окончания урока. Антон Ильич в ужасе смотрел на эту сцену. Пронзительный звон дребезжал не переставая. «Это конец», – подумал Антон Ильич.

В это мгновение он увидел впереди широкую спину Алексея Евсеича, направлявшегося к выходу вместе со всеми. Поняв, что это последняя возможность спасти положение, Антон Ильич кинулся за ним.

– Утес Евсеич! Фу ты, господи… Алексей Евсеич! Подождите! – отчаянно кричал Антон Ильич, пытаясь пробраться к Алексею Евсеичу сквозь толпу.

– Алексей Евсеи-и-ич! – Он и сам почти не слышал собственного голоса.

Последним, что увидел Антон Ильич, было обернувшееся к нему лицо Алексея Евсеича, угрюмое и недовольное…

Антон Ильич сел в постели. Сердце бешено колотилось. В горле пересохло. Он с размаху ударил ладонью по будильнику, звон наконец прекратился.

«Какой неприятный однако сон», подумал Антон Ильич, немного успокоившись. – «Это же надо присниться такому, да еще прямо перед выступлением». Поразмышляв так еще несколько минут, Антон Ильич решительно откинул одеяло. Пора было вставать.

Чувствовал себя Антон Ильич прескверно.

Вероятно, весь его облик явственно отображал муки бессонной ночи и переживания последних дней, потому что при виде него неизменно улыбчивое лицо Людочки скривилось от жалости и сострадания.

– Что с Вами, Антон Ильич? – в ее голосе слышались слезы. – И где Вы пропадали все выходные? Я Вас искала…

– После, Людочка, после, – Антон Ильич попытался отмахнуться от нее и проскользнуть в свой кабинет, но Людочка не сдавалась.

– Дома Вас нет, мобильный выключен! Что случилось?

– Людочка, миленькая, – раздраженно ответил Антон Ильич, – Вы же прекрасно знаете, через час у меня заседание. Позвольте…

– Так ведь отменили заседание! – перебила его Людочка.

Антон Ильич остановился и посмотрел на нее в недоумении.

– То есть как отменили?

– Так! Им, – Людочка закатила глаза кверху, – пришлось срочно лететь в Париж, по каким-то там делам. Так что все переносится на неопределенный срок. Нам еще в пятницу сообщили.

– Как в пятницу? Когда в пятницу?

– Так. В пятницу на вечере. Мы и письма уже всем разослали. Я потому Вас и искала, хотела предупредить, так Вы ведь…

В это время дверь соседнего кабинета с треском распахнулась, и из нее, шумно отдавая распоряжения в телефонную трубку, вышел Алексей Евсеич. Людочка мгновенно метнулась к своему столу, а Антон Ильич, ошеломленный новостью, замер на месте, не в силах пошевелиться.

– А – а, Антон Ильич! Приветствую! – прогромыхал Алексей Евсеич.

Антон Ильич беззвучно пошевелил губами и кивнул.

– Видите, как у нас все получилось. Перенесли на неопределенный срок. Эх, а мы тут так старались, – развел руками Алексей Евсеич. – Ну что поделаешь. Человек, как говорится, предполагает… Эх! Ну да ладно. Людочка! Меня сегодня не будет.

Алексей Евсеич направился было к выходу, на ходу застегивая плащ, но что-то заставило его обернуться и подойти к Антону Ильичу, продолжавшему стоять с выражением то ли досады, то ли крайнего удивления на лице.

– Да не переживай ты так, Антон Ильич, – сказал Алексей Евсеич тише обычного и тяжело похлопал Антона Ильича по плечу, отчего тот еще больше ссутулился и обмяк. – Пока все остается, как есть, но будет еще удобный случай и…

– Ну как же, Алексей Евсеич, – едва слышно пробормотал Антон Ильич.

– Я своих слов не забываю, ты же знаешь. Договорились? Вот и молодец!

С этими словами Алексей Евсеич энергично прошагал к выходу и скрылся за дверями.

Еще некоторое время Антон Ильич стоял неподвижно на прежнем месте, глядя прямо перед собой, словно что-то напряженно обдумывая. Затем неуверенно тронулся к выходу У дверей остановился, обернулся, огляделся вокруг, будто проверяя, не забыл ли чего, и наконец очутился на улице.

«Дождик закончился», – машинально отметил он про себя и побрел вдоль улицы по непросохшему еще асфальту.

Куда он направлялся и зачем, Антон Ильич и сам не знал. Мимо него плавно проносились трамваи. То справа, то слева его то и дело обгоняли прохожие, спешащие по своим делам. А Антон Ильич все шагал, уныло глядя куда-то вдаль, не замечая ни луж под ногами, ни людей вокруг. Торопиться ему было некуда.

Постепенно произошедшее утром начинало обретать смысл.

Нельзя сказать, что Антона Ильича так уж огорчило это несостоявшееся назначение, как показалось давеча Алексею Евсеичу Да и как можно расстраиваться, не зная в точности, чего ты только что лишился. Скорее он испытывал обиду и, быть может, разочарование из-за того, что все его хлопоты оказались напрасны.

«А ведь как готовился, как старался, – в сердцах думал Антон Ильич, – все дела отменил, ничем больше не занимался. И вот, пожалуйста!» – Антону Ильичу стало жаль себя до слез.

С другой стороны, Антон Ильич не мог не признаться самому себе, что в глубине души он ощущал необыкновенную радость. Одна только мысль, что все так или иначе завершилось и что не придется более открывать до смерти надоевший ему доклад, заставляла его сердце радостно трепетать. Ему все еще отчего-то не верилось, что все уже позади, но в душе он уже чувствовал какую-то невероятную легкость.

Беспокойство, преследовавшее Антона Ильича последние дни, стало ослабевать.

Он поднял голову и посмотрел по сторонам. Утро, встречавшее серым моросящим дождем, теперь уже совсем отступило. Влажная еще зелень блестела в лучах солнца жемчужными каплями, воздух наполнялся ароматами свежести. День обещал быть великолепным. Была поздняя весна, какая случается в городе после затянувшейся снежной зимы.

«А ведь я словно и не жил все это время, – подумал Антон Ильич. – Ведь и снег уже совсем сошел, и деревья распустились. А тепло-то как!»

«Неужели для того только мы родились, чтобы доклады читать да на работу ходить, – продолжал он про себя. – Так ведь и жизнь не мудрено упустить. Сегодня солнца не заметил, а завтра вся весна пройдет мимо и уже никогда, никогда не вернется…»

Размышляя так, Антон Ильич все больше переполнялся радостью и восторгом. Будущее почему-то рисовалось ему непременно замечательным. На сердце стало легко и спокойно, он чувствовал, что впереди его ожидает еще множество приятных событий.

Незаметно для себя он прибавил шагу. Плечи распрямились, портфель с ненавистным докладом внутри как-то сам по себе полегчал и уже не тянул к земле непомерной тяжестью. И вот уже, пересекая очередную лужицу, Антон Ильич молодцевато подскакивает, а потом, помогая себе уверенным размахом обеих рук, легко перепрыгивает еще одну и другую…

Давно уже он не чувствовал себя таким свободным и по-настоящему счастливым.

Розы

Две русские девушки, или «those two Russian ladies»[1], как их за глаза называл весь персонал отеля, произвели на курорте настоящий фурор.

Обе они и впрямь были красавицами.

Высокие, изящно сложенные, загорелые, будто приехали на море не из снежной российской зимы, а выпорхнули из какого-то райского уголка, одна – блондинка с большими карими глазами, другая – брюнетка с шелковистыми волосами до плеч. Обе были чудо как хороши и, по всей видимости, прекрасно об этом знали. Присутствие одной ни в коей мере ни умаляло достоинств другой, как это часто бывает, напротив, они выгодно дополняли друг друга, а их манера всюду появляться вместе делала их еще ярче и еще заметнее.

К завтраку они выходили поздно, всегда в изысканных туалетах и на каблуках, к обеду отправлялись на пляж или устраивались у бассейна, непременно в окружении кавалеров, каждый раз новых, громко разговаривали, веселились и хохотали от души, угощались коктейлями и изредка заходили в воду, ну, а вечерами пропадали в ближайших заведениях, развлекаясь до упаду и возвращаясь в отель лишь под утро. По всему было видно, что чувствовали они себя здесь как дома. Если для всех остальных это были всего несколько дней отдыха от повседневных трудов и забот, когда за каких-то десять-двенадцать суток нужно успеть насытиться ароматами лета и упиться лучами солнца, словом, отдохнуть так, что б надолго хватило, то для двух красавиц такое времяпрепровождение было, казалось, вполне привычным и даже будничным.

Злые языки рассказывали, будто брюнетка была женой «нового русского», который отправил супругу на отдых месяцев эдак на пять-шесть, а чтобы ей было не скучно путешествовать одной, пригласил блондинку, ее подругу, составить жене компанию. Кое-кто категорически не соглашался с этой версией и уверял, будто бы девицы эти – на содержании местного арабского шейха.

Как бы там ни было, поклонников у девушек было хоть отбавляй. Всюду, где бы они не появились, они тут же приковывали к себе внимание окружающих. Официанты были к ним внимательны до тошноты, казалось, любой из них считал за честь хоть чем-то угодить одной из них – придержать ли дверь, поднести ли зажигалку или, поймав на себе случайный взгляд, слащаво улыбнуться. Сильный пол из числа отдыхающих – джентльмены свободные или считающие себя таковыми – проявляли к красавицам живейший интерес. Те из них, кто были здесь с семьями, наблюдали за ними исподтишка, те, кто посвободнее и посмелее, действовали в открытую.

Соотечественники переполнялись гордостью за красоту российской нации, а блеклые, все на одно лицо европейки переглядывались и качали головами, дескать, да, на сей раз русские превзошли сами себя.

Антон Ильич не был исключением из правил.

Нет, он не стремился стать одним из их кавалеров, пусть даже на время. Тем не менее, то ли от скуки, то ли из любопытства, очень скоро он знал о них все, что было известно обществу отдыхающих.

Девушек с такой внешностью да еще с такой репутацией Антон Ильич опасался да и, честно признаться, никогда не встречал. Однако по всему выходило так, что девицы сами обращали на себя его внимание. С чего все началось, Антон Ильич теперь уже и сам не помнил. То ли с платка, оброненного брюнеткой и мгновенно поднятого с земли Антоном Ильичем. То ли с обеда в прибрежном ресторане, где официант наотрез отказывался понимать, чего от него требует надменная Russian lady, а Антон Ильич, свободно владеющий английским, услужливо все разъяснил. То ли с лукавых, многообещающих улыбок темноволосой дивы, которыми она одаривала его теперь при каждой встрече.

Сам того не замечая, он стал подгадывать время так, чтобы завтракать одновременно с ними, обедать заходил туда, где уже сидели они в компании неизменных поклонников, вечерами, бывало, бродил из одного заведения в другое, словно выбирая, где бы остаться, а сам искал глазами знакомое лицо. Случалось, что красоток увозил далеко за пределы отеля какой-нибудь роскошный автомобиль. Тогда вечер казался Антону Ильичу нестерпимо скучным и невеселым, он коротал часы за стойкой бара, а с утра снова спешил занять излюбленный столик в ресторане, с трепетом ожидая новой встречи. И вновь они появлялись, как всегда вдвоем, как всегда наряженные, яркие и оживленные, провожаемые восхищенными взглядами со всех сторон. И снова эта нежная улыбка, этот загадочный взгляд… Антон Ильич был уверен, что брюнетка играет с ним в какую-то мучительную для него игру.

Между тем дни отпуска, похожие один на другой, стремительно убегали. Продолжать обмениваться загадочными взглядами и пытаться угадывать ее намеки было выше его сил. Тогда Антон Ильич решился перейти в наступление.

Корзину роскошных бордовых роз, переданных через портье, сопровождала записка с коротким изъяснением чувств в довольно сдержанном тоне и с выражением готовности развивать знакомство в любой приемлемой для дамы форме.

Ответа не последовало, да Антон Ильич и не ждал. Ответом ему была бы улыбка или ласковый взгляд. Он едва дождался следующего дня, но за завтраком Инна (так звали брюнетку) была абсолютно спокойна и кроме обычного «доброе утро» не произнесла ни слова в адрес Антона Ильича.

Девушки как всегда что-то живо обсуждали, смеялись, и это привело Антона Ильича в замешательство. В растерянности он смотрел на Инну уже не отрываясь, и не пытаясь скрыть вопроса в своем взгляде. Каково же было его удивление, когда девушки, закончив еду, встали и, перебросившись парой фраз со знакомыми с соседнего столика, повернулись и пошли прочь.

«Не хочет говорить подруге, что встречается со мной», – догадался Антон Ильич. Ободренный этой догадкой, он провел день в предвкушении волнительного свидания, не подозревая, что вечером его ждет очередной удар. На глазах у Антона Ильича ровно в половине седьмого, Инна в сопровождении своей подружки и двух по-вечернему одетых мужчин села в ожидавшую у дверей машину и укатила в ночь.

Антон Ильич и раньше выделял этого англичанина из толпы своих конкурентов, но увиденное сегодня не оставляло сомнений в серьезности их взаимоотношений.

На прощальном вечере, устроенным отелем, Инна сидела за соседним столиком рядом со своим англичанином.

В вечерних туалетах обе девушки выглядели завораживающе. Антон Ильич начал праздновать окончание своего отпуска задолго до начала официальной церемонии, и потому давно уже был в прекрасном расположении духа. Кругом царило всеобщее веселье, говорились тосты, поднимались бокалы, играл оркестр.

К Антону Ильичу подсела девушка. Он удивленно смотрел на нее. Это была не Инна.

– Спасибо за розы. – Антон Ильич смотрел на девушку в недоумении. – Вы писали мне… Вы помните?

– Я?.. Да-да, конечно… – Антону Ильичу хотелось быть вежливым, но он решительно не помнил лица этой незнакомки. – Но я Вам ничего не писал… – Вы меня с кем-то путаете…

– Ну как же, Вы ведь Антон Ильич? Из 423-го номера? – продолжала настаивать девушка, и ее глаза радостно заблестели, когда Антон Ильич утвердительно кивнул. Она придвинулась еще ближе.

Что было потом, он помнил с трудом. Незнакомка с большими блестящими глазами была весь вечер рядом. Она что-то рассказывала про какую-то записку, про него самого, про море и про отпуск, но ее голос заглушали звуки музыки. Потом они пошли танцевать. Через какое-то время Антон Ильич различил в кругу танцующих Инну с ее английским кавалером. То ли ревность, то ли обида заговорила в нем, и Антон Ильич, забыв про свою партнершу, ворвался в центр площадки и принялся отплясывать не то русскую народную, не то цыганочку, лихо и безудержно, выпятив грудь колесом и высоко закидывая руки. Его поддержали аплодисментами в такт музыки, это придало Антону Ильичу еще больше сил, и он пустился в присядку, а затем, сложив руки перед собой, прошелся «уточкой»…

Блюда с едой соскользнули со стола и попадали на пол, тарелки разбились. «Кто-то уронил посуду», – подумал Антон Ильич, продолжая танцевать. В следующие мгновение он увидел перед собой лица людей. «Чего они хотят от меня? – думал он. – Зачем они тянут меня за руки? Что происходит, в конце концов?»

«Ах, так это я упал, – догадался Антон Ильич. – Как же это я не заметил? И посуду тоже я разбил?»

– Не беспокойтесь, – услышал он чей-то голос. – Я помогу ему добраться до номера.

Звонкие женские голоса и раздавшийся затем оглушительный смех разбудили Антона Ильича. Он открыл глаза.

Солнце заливало комнату ярким светом. Он потянулся к часам, стрелки показывали полдень. Все тело ломило, раскалывалась голова. Антон Ильич с трудом поднялся, выглянул с балкона. Все было так, как всегда. Вокруг бассейна, под открытыми лучами солнца загорали туристы. Антону Ильичу стало дурно. Он представил, как он сейчас выйдет на улицу, как солнечные лучи прилипнут к его спине, как будет невыносимо жарко и душно, и некуда деться от этого раскаленного песка и нагретого воздуха. Он вдруг страшно затосковал по Москве, по зимней стуже, по скрипучему снегу, по морозной свежести. Так захотелось вдохнуть утреннего январского воздуха, чистого и холодного, что аж ноздри щиплет, зачерпнуть полные ладони белого хрустящего снега и окунуть в них пылающее лицо…

К вечеру Антон Ильич собрался силами и решился пойти к Инне, попрощаться и извиниться за вчерашнее, которого он сам толком не помнил. Дверь открыла блондинка.

– Вы кто? Α-a, да, да, к Инне. Вы знаете, она… Ну хорошо, заходите.

Антон Ильич прошел в дальнюю комнату. За столом спиной к нему сидела Инна. Она, казалось, не услышала, как он вошел, как поздоровался, как извинялся. Она сидела, не оборачиваясь, держа в руках какую-то бумажку. Антон Ильич подошел ближе и тут только заметил, что девушка плачет. Она посмотрела на Антона Ильича невидящим взглядом и протянула ему бумажку. Он прочитал следующее:

Dear Inna,

The circumstances make me come back to London really urgently. When you open this letter I am going to be on my way to airport. I am sorry that our love was so short. And more than that I am sorry that I was not strong enough to tell you about this yesterday. But believe me, my dear, it is better for both of us. I hope my departure will not make you upset too much. At least that fat guy will not let you get bored. What is left for me is just sweet memory about the hottest girl from remote cold Russia.

Yours;

Mathew[2]

Антон Ильич положил записку на стол и вышел. На душе у него было спокойно и немного грустно.

Возвращаясь к себе, он заметил у дверей своего номера женскую фигуру. Подойдя ближе, он узнал вчерашнюю незнакомку.

– Я пришла узнать, как Вы себя чувствуете, – как бы оправдываясь за свой приход, сказала она.

– Прекрасно, – честно ответил Антон Ильич. – Я уже излечился. Так это Вы вчера помогли мне…

– Да-да, я…

– Проходите, – пригласил Антон Ильич. – Как хорошо, что завтра уже домой.

– Вам здесь не понравилось?

– Понравилось, конечно, но это все не для меня. По мне так в январе должна быть зима с морозами и вьюгой, чтобы потом пришла весна с солнцем и теплом… А здесь – все одно… Пустыня…

Глаза незнакомки смотрели на Антона Ильича с необычайной теплотой и нежностью. «Откуда она появилась? – спрашивал себя Антон Ильич. – Слава богу она не наряжена как кукла. И взгляд у нее такой чистый и искренний…»

– Ну это я так, знаете ли, преувеличиваю. А вообще-то мне здесь понравилось. Очень.

Столичные привычки

Август в этом году выдался чудным.

Не то чтобы стояла жара – температура редко поднималась выше тридцати, но солнце, изо дня в день пробуждавшее город ранними утренними лучами и светившее весь долгий день до самого заката, не прерываемое ни дождем, ни облаками, грело мягко и на удивление постоянно. Если и случалось пройти дождю, а было это раза три-четыре за прошедшую половину месяца, то происходило это ночью, коротко и торопливо, будто кто-то нарочно старался успеть очистить улицы и добавить в воздух свежести к самому утру. Жизнь в городе бурлила днем и ночью. Людей на улицах стало больше, чем когда-либо: привычно спешащая, с обеспокоенными лицами публика смешалась с беззаботной, смешливой молодежью и романтичными парочками, прогуливающимися рука об руку и сидящими тут и там за столиками в кафе. И, хоть все это прибавляло еще больше шума и толкотни, город в эту пору казался помолодевшим и повеселевшим как никогда.

Антон Ильич наблюдал за пешеходами, идущими вдоль заполоненной машинами улицы, из окна ресторана неподалеку от Китай-городской заставы. Было около четырех часов дня. Дело, вынудившее его покинуть свой кабинет, было успешно завершено, и теперь он, довольный и приободренный, обедал.

Несмотря на то, что Антон Ильич был жителем мегаполиса и город свой любил всей душой, некоторые его привычки были отнюдь не типичными для современного жителя столицы.

Взять, к примеру, эту размеренность, сопровождавшую каждое его слово, движение и жест, – такая неспешность никак не вязалась с окружающей торопливостью и нетерпением. Глядя на то, как вдумчиво он изучал меню и делал заказ, выясняя у официанта подробности приготовления блюд, а затем не спеша и с наслаждением ел, в перерывах между едой с интересом наблюдая происходящее за окном, его легко можно было бы принять за приезжего. Но нет, спокойствие и внимание к деталям всегда были в характере Антона Ильича, и только чрезвычайные обстоятельства могли заставить его действовать не раздумывая, вопреки собственным правилам.

Кто бы мог подумать, что подобное обстоятельство настигнет его именно сегодня.

Антон Ильич как раз взялся за десерт, когда дверь ресторана распахнулась, и на пороге появились двое: брюнетка решительно шагнула вперед, за ней вошел молодой человек в костюме. Увидев девушку, Антон Ильич на мгновение замер, не донеся вилку до рта, затем лицо его осветилось широкой улыбкой, как у человека, нежданно-негаданно встретившего старого доброго друга. Он развернулся и подался вперед, готовый встать навстречу идущей на него девушке, но… та, не заметив его, прошла мимо и заняла столик на противоположной стороне, у стены. Молодой человек последовал за ней.

Антон Ильич так и остался сидеть, неловко выдвинув ноги из-за стола и улыбаясь. Затем он медленно обернулся, проследил глазами за парочкой, и, казалось, хотел было окликнуть знакомую, но почему-то передумал и уселся обратно.

С той минуты ни еда, ни прохожие за окном его больше не интересовали. Взгляд его устремился к столику у стены, и лишь временами он попивал кофе, и то для того только, чтобы соблюдать приличия и не смотреть в сторону парочки непрерывно.

Девушка, нарушившая своим появлением безмятежный обед Антона Ильича, была без сомненья достойна мужского внимания: высокая, ладно сложенная, с блестящими иссиня-черными волосами до плеч и тонкими чертами лица. Выглядела она ярко и привлекательно. Ее костюм из легкой ткани однотонного цвета выделялся на фоне по-летнему пестрых маек и бридж и говорил о том, что трудовые будни она, по всей видимости, проводила в офисном учреждении или банке.

По тому, как серьезно, без тени улыбки она разговаривала со своим спутником, то и дело обращаясь к документам, которые принесла с собой, нетрудно было догадаться, что их встреча носила деловой характер.

От Антона Ильича не укрылось, с каким вниманием слушал его знакомую молодой человек: говорил он мало, лишь кивал головой да делал записи в своем ежедневнике.

Между тем кофе Антона Ильича совсем остыл. Официант принес счет, обед давно уже подошел к концу, и пора было бы уходить, однако Антон Ильич не спешил. Непонятно было, отчего он медлил: если решил-таки обнаружить свое присутствие, то почему не подошел и не поздоровался, а если хотел остаться незамеченным, почему не торопился уйти? Вероятно, Антон Ильич и сам не мог ответить на этот вопрос.

Он все еще сидел в нерешительности, когда парочка вдруг поднялась из-за стола и направилась к выходу. В окне он увидел, как девушка вручила своему спутнику кипу бумаг, по-деловому сухо попрощалась с ним и быстро зашагала прочь.

Тут Антон Ильич схватил портфель и висевший на спинке стула пиджак, рванул из-за стола и в два счета оказался на улице. Он стал ловко протискиваться среди прохожих, проявляя несвойственную ему прыть и не теряя из виду черноволосую головку, высоко маячившую впереди. Когда между ними оставались не более десяти метров, брюнетка перешла дорогу и свернула в переулок. Антон Ильич бросился пересекать улицу, не доходя до пешеходного перехода и не взирая на гудки двигающихся автомобилей. Вбежав в переулок, он увидел, как стройная фигурка взлетела по ступенькам огромного здания из темного стекла и скрылась в дверях.

Не колеблясь ни минуты, – такой уж сегодня выдался день – Антон Ильич побежал вслед, взобрался по ступенькам, двери сами раздвинулись перед ним, и он очутился внутри просторного холла. Не сбавляя скорости, он решительно двинулся было вперед, однако его остановил вежливый, но настойчивый голос из-за полукруглой стойки.

– Я к Карине, – спешно ответил Антон Ильич, рукой указывая куда-то вглубь помещения, где, по его мнению, находилась та, кто ему нужна.

– Простите? – Девушка за стойкой смотрела на него любезно и непонимающе.

– Мне нужна Карина, – торопился объяснить Антон Ильич, но безуспешно.

– Карина?…

– Ну да, Карина… боже мой, как же ее… Карина, Карина…

– Фамилия будто бы вертелась у него на языке, всем своим видом Антон Ильич призывал помочь ему и напомнить вылетевшее из головы слово.

– Вы к Карине Артуровне? – произнесла девушка негромко и несколько удивленно.

– Да! Да-да! К ней. – Радостно подхватил Антон Ильич.

– Вы записаны?

На сей раз удивился Антон Ильич.

– Нет… но я… – он почувствовал, что дело приобретает серьезный оборот, но Антон Ильич был не из тех, кто так легко сдается. – Я к ней по личному вопросу.

Лицо из-за стойки смотрело недоверчиво.

– Боюсь, что…

– Это незапланированная встреча, Вы понимаете, о чем я? – Антон Ильич пронзительно смотрел на девушку поверх стекол очков, и та, казалось, уступила.

– Я свяжусь с приемной Карины Артуровны. Как Вас можно представить?

Антон Ильич назвался.

Набрав номер и проговорив в трубку что-то, чего Антон Ильич не расслышал, девушка произнесла:

– У Карины Артуровны совещание, с ней можно будет связаться минут через двадцать, не раньше. Вы могли бы подождать? Вы можете расположиться в кресле, если желаете.

Располагаться в проходной рядом с администраторшей и двумя широкоплечими, в темных костюмах охранниками, которые дежурили у входа, Антон Ильич не желал.

Он направился к выходу, черные двери плавно распахнулись и выпустили его на улицу.

Спустившись со ступенек, он остановился, размышляя о чем-то, затем, словно повинуясь внезапно осенившей его мысли, обернулся к дверям и взглянул на вывеску, венчавшую парадный вход. Прошло несколько минут, прежде чем он, все еще стоя на месте, встряхнул и заново сложил помятый в спешке пиджак, поправил рубашку, выбившуюся из брюк во время бега, провел ладонью по голове, приглаживая волосы, и неторопливо шагнул по тротуару.

Спустя четверть часа в здание из темного стекла вошел совсем другой человек: в солидном господине, поднявшимся по ступеням размеренным, увесистым шагом, почти невозможно было узнать запыхавшегося, растрепанного человека, вбежавшего сюда полчаса назад.

Дожидаясь администраторшу, занятую другим визитером, Антон Ильич шумно вздыхал и барабанил пальцами по стойке – то ли от нетерпения, то ли от волнения. Наконец, девушка за стойкой обратила на него свой улыбающийся взгляд.

– Скажите, как к-Карина… Картуновна… – «Ох уж это отчество, такое же твердое, как сама Карина», – подумалось Антону Ильичу.

– Карина Артуровна сможет принять Вас в семь тридцать. – Девушка была сама любезность. И только в глазах одного из охранников будто бы мелькнула улыбка, когда Антон Ильич в очередной раз покидал здание: в запасе у него было не менее часа.

На улице было душно, словно перед дождем, однако дождя ничто не предвещало: на небе не было ни облачка. К концу рабочего дня и людей и машин стало еще больше, пешеходы то и дело обгоняли Антона Ильича, толкаясь и задевая его то плечом, то портфелем. Утомленный этой надоедливой суетой Антон Ильич, который, напротив, никуда не торопился, свернул во двор жилого дома и присел на скамейке в тени раскидистой листвы.

Ожидание тяготило. Минуты тянулись необыкновенно долго. И чем ближе подступала стрелка часов к назначенному часу тем неспокойнее было на душе у Антона Ильича.

Он готов был признаться самому себе, что напрасно затеял это приключение, поддавшись минутному порыву. Случайная встреча, подаренная самой судьбой, приятная и ни к чему не обязывающая, превратилась в хлопотливое дело, растянувшееся к тому же на полдня. Слова, готовые сорваться с губ там, в ресторане, или на улице, сумей он догнать девушку, теперь не имели смысла, и Антон Ильич ломал голову, придумывая, что сказать и как объяснить свой необдуманный поступок.

Поспешность была не в его характере, и он сам дивился собственной торопливости. «И зачем надо было бежать за ней? Как школьник, ей-богу», – ругал себя Антон Ильич.

Он уже и рад был бы не идти на эту встречу, его останавливало лишь то, что он успел назвать свое имя, и мужское достоинство не позволяло ему смалодушничать и не явиться на свидание, которого он сам так настойчиво добивался.

В семь тридцать вечера Антон Ильич, наконец, пересек стойку администрации и сел в лифт. На четвертом этаже его встретила белокурая секретарша и проводила по длинным коридорам опустевшего уже офиса до комнаты с табличкой «переговорная».

Волнение охватило Антона Ильича с новой силой, и он расхаживал взад-вперед вдоль длинного стола в ожидании встречи.

Внезапно раздавшаяся мелодия телефона заставила его подскочить на месте.

В портфеле звонил мобильный. «Ах, как это все не вовремя», – с досадой подумал Антон Ильич, торопливо доставая телефон.

– Юленька, я на встрече, перезвоню позже… Где? А-а… Да-да… Нет, не забыл… Ну конечно помню… Просто думал, что задержусь ненадолго, но теперь вижу, что совсем не успеваю… Послушайте, Юленька, не ждите меня, хорошо? Нет, не нужно… Я не знаю… Договорились, позвоню, как освобожусь, но Вы меня не ждите…

За дверью послышались шаги.

– Ну все, перезвоню, – почти прошептал Антон Ильич и захлопнул крышку телефона.

Дверь открылась, и в кабинет вошла дама среднего возраста с приятными чертами лица и короткой стрижкой из огненно-красных волос. Она окинула взглядом Антона Ильича, привычным движением выдвинула кресло и уселась во главе стола.

– Что Вы хотели? – Спросила она устало.

– Вы, наверно, ошиблись…

Глаза у дамы сузились, лицо напряглось, она мгновенно выпрямилась в кресле.

– Вернее, это я… ошибся… Словом, я жду не Вас. Мне нужна Карина.

Антона Ильича встретил холодный взгляд, полный недоумения.

– Карина, понимаете, она работает здесь.

Нет, она явно его не понимала.

– Ну, такая высокая, стройная, с длинными волосами…

Дама сняла трубку телефона, стоявшего тут же на столе, и через мгновение Антон Ильич услышал ледяное «Вы кого ко мне прислали?!»

В коридоре зашумели, в дверях переговорной появилась секретарша, встречавшая Антона Ильича, вид у нее был перепуганный. За ней показались несколько мужчин в черном.

– Карина Артуровна, – запричитала секретарша со слезами в голосе, но та только бросила, не глядя: «Потом поговорим» и вышла из кабинета.

В который раз за этот день Антон Ильич шагал по той же улице вместе с другими прохожими. Ни люди, ни скопившиеся на дороге автомобили, ни музыка, звучавшая из открытых кафе и ресторанов, Антона Ильича не раздражали. На лице его блуждала улыбка, казалось, все вокруг его умиляло; время от времени он качал головой и повторял «ну надо же» или «вот так история».

Соблазнившись витающими в воздухе ароматами еды и весельем, царящим вокруг, Антон Ильич занял место на уютной террасе одного из заведений и заказал большую кружку пива.

Настроение у него улучшалось с каждой минутой. Вскоре он достал телефон, набрал номер и заговорил в трубку:

– Юленька, это я… Да, собираюсь поужинать. Приедешь?.. Ну брось, не сердись… Виноват… Ну приезжай, поговорим… Приедешь?.. Ну, скажешь тоже… Ну что такого… Я расскажу тебе, когда приедешь…

Постепенно уговоры Антона Ильича стали чередоваться оправданиями, извинениями, воспоминаниями и даже признаниями в любви. Беседа длилась долго. Наконец, отложив телефон, он с улыбкой вздохнул, довольно громко произнес «ох уж эти женщины» и заказал себе еще пива.

У врача

Субботнее утро началось со звона будильника и шума дождя, барабанившего по окнам неровной дробью. Вставать не хотелось, но боль в спине где-то между ребрами и правой лопаткой, мучавшая Антона Ильича всю последнюю неделю и возникшая вновь, стоило ему потянуться к будильнику, заставила его проснуться и вспомнить о сегодняшних планах: на десять утра он был записан на прием к врачу.

Клиника с импортным названием, куда записала Антона Ильича его секретарша Людочка, настоявшая на том, чтобы он показался специалисту, оказалась просторной и полупустой. Ничто здесь не напоминало о нездоровье, кругом царила ослепительная чистота, в коридорах стояли мягкие кресла и диваны из светлой кожи, повсюду были расставлены живые цветы.

Антон Ильич очередной раз взглянул на листок бумаги, на котором, помимо адреса клиники, даты и времени, заботливой рукой Людочки было выведено: «доктор Алоева. Кабинет 420».

Поднявшись на лифте и дойдя до конца длинного коридора, он с удивлением обнаружил там очередь из трех человек.

– Сюда кто-нибудь есть? – спросил Антон Ильич, указывая на нужную ему дверь.

Ответ последовал не сразу.

Молодая женщина, сидевшая напротив, нервно перебирала пальцами ремешок сумочки у себя на коленях и, казалось, не слышала вопроса и вообще не замечала ничего вокруг. Мужчина в очках и с растрепанными, торчащими во все стороны волосами мерил коридор энергичным шагом, время от времени встряхивая шевелюрой и бормоча что-то себе под нос. Наконец, третий из ожидавших, молодой человек в костюме и в галстуке, с любопытством наблюдавший за двумя остальными, обратился к Антону Ильичу:

– Вы по времени?

– Я записан на десять, – ответил Антон Ильич.

– Тогда за мной будете.

Антон Ильич кивнул, устроился в кресле поблизости и приготовился ждать.

– Да Вы не волнуйтесь, я быстро, – почему-то решил успокоить его молодой человек. – Мне только справку взять, что я здоров. Для работы, – объяснил он.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем кабинет освободился, и в него ловко нырнул молодой человек в костюме.

Дама с сумочкой по-прежнему смотрела прямо перед собой и никак не реагировала на происходящее. Лохматый мужчина, всякий раз проходя мимо Антона Ильича, обдавал его горящим, беспокойным взглядом, но в разговор не вступал. Антон Ильич тоже молчал. Боль в спине разыгралась не на шутку, и он мысленно благодарил Людочку за то, что она уговорила его пойти к врачу.

– Присаживайтесь, пожалуйста, – пригласила Антона Ильича доктор, забирая из его рук новенькую, только что заведенную в регистратуре карту – Вы, я вижу у нас впервые? Это была женщина лет шестидесяти с крашеными волосами, уложенными в пышную прическу на манер прошлых лет, одетая в халат нежно-зеленого цвета. Говорила она ровно и неторопливо, ее мягкий голос успокаивал.

– Что же привело Вас сюда? – Она окинула Антона Ильича взглядом опытного врача, способного поставить диагноз в считанные мгновения.

– Да вот, спину потянул. Это все теннис, – произнес Антон Ильич.

– Теннис? – В голосе доктора звучал вежливый интерес. – Так-так. Расскажите-ка поподробнее.

– Да что тут рассказывать. Я, в общем-то, не ахти как играю, вернее сказать, лет двадцать ракетку в руках не держал. А тут вот все пристали, давай, мол, разомнемся, сыграем партеечку ну Вы понимаете…

– Понимаю, – кивнула доктор.

– Ну я и решил, так сказать, вспомнить молодость, – Антон Ильич сам улыбнулся своим словам.

– И что же?

– Ну взял ракетку, мячик и как замахнулся на подачу, – Антон Ильич, позабыв о боли, вскинул правую руку вверх, сжав в кулаке воображаемую ракетку. – А ракетка-то тяжеленная, да и мяч с какой силой надо бить, это ж вам не бадминтон какой-нибудь!

– И я ка-а-к, – Антон Ильич подался назад и с размаху опустил руку желая продемонстрировать силу своего удара.

Это ему удалось: рукавом он зацепил подставку для письменных принадлежностей на столе доктора, так что воображаемая подача теннисного мяча завершилась грохотом упавших со стола предметов и рассыпавшихся по полу ручек и карандашей.

– Ох, простите, ради бога простите, – прошептал Антон Ильич. На секунду он замер от неожиданности и тут же бросился собирать уроненное на пол.

– Ничего страшного. Не волнуйтесь, пожалуйста. Оставьте, оставьте все как есть, мы потом сами уберем, – успокаивала его доктор, но Антон Ильич уже опустился на пол и, стоя на коленях, судорожно подбирал отовсюду все, до чего мог дотянуться.

– Вставайте, пожалуйста. Все нормально. Остальное соберем потом. Садитесь на место, прошу Вас.

Доктор взяла подставку с поднятыми Антоном Ильичом ручками, переставила ее на подоконник у себя за спиной, будто бы от греха подальше, и продолжила прежним невозмутимым голосом:

– Постарайтесь успокоиться, хорошо? Давайте вернемся к Вашему рассказу. Попытайтесь говорить менее эмоционально. Это все уже в прошлом, не стоит так переживать, договорились? Просто расскажите мне, чем все закончилось. Итак, Вы помните, на чем мы остановились?

– Что ж здесь помнить, – Антон Ильич и впрямь разгорячился от ползания по полу однако не до такой степени, чтобы забыть, для чего он сюда пришел. – После этой подачи у меня и схватило в правом боку. Вот тут, – он приподнял было локоть, но прочитав на лице доктора предупреждение на сей раз быть поосторожнее, опустил руку и продолжил объяснять на словах. – В спине, на уровне лопатки, так и давит прямо под ребра. Сначала вроде бы ничего, а потом, уже дома, болело сильнее и сильнее. И так всю неделю.

– Значит, это произошло неделю назад?

– Да. В прошлое воскресенье.

– И что было потом? – Продолжала мягко расспрашивать врач.

– Как что? Как обычно… Пиво попили. Попарились…

– А дальше?

Антон Ильич с удивлением посмотрел на доктора.

«Неужели это тоже имеет отношение к больному боку?» – мелькнуло в голове. Отведя взгляд и замешкавшись, Антон Ильич, наконец, нашелся:

– Дальше… На какое-то время я совершенно забыл об этом. Никакой боли. Как будто ничего и не было. И так всю ночь, вплоть до самого утра…

Доктор кивнула так понимающе, что Антон Ильич заволновался, не слишком ли откровенно он обрисовал ситуацию.

– Не в том смысле, что боли совсем не было, – решил он перевести разговор к главной теме их беседы, – а в том смысле, что я ее просто не ощущал, временно, понимаете, хотя она была, наверняка была. Просто я отвлекся, занялся другими делами, забылся… – Почувствовав, что снова ступил на скользкий лед, Антон Ильич осекся и замолчал. Надо было как-то уходить от разговора о той ночи.

На помощь пришла доктор:

– Скажите, что Вас больше всего беспокоит во всей этой истории?

– Как что? – Антон Ильич даже растерялся от такого вопроса. – Боль-то так и не прошла.

– Вы имеете в виду физическую боль или, может быть… боль иного характера?

«О чем она говорит? Неужели догадалась?» – Антон Ильич не знал, что на это ответить. Не уверенный до конца, о чем именно идет речь, он боялся выдать себя неосторожным словом и потому растерянно молчал.

– Скажите, Антон Ильич, с Вами такое впервые?

Этот вопрос окончательно сбил с толку и так запутавшегося Антона Ильича.

– Пожалуй, что впервые… Хотя… – Антон Ильич смутился под проницательным взглядом врача. «Откуда она знает? Или это я сболтнул-таки лишнего?» – подумал он.

Доктор выдержала паузу но, так и не дождавшись от пациента вразумительного ответа, вздохнула, мол, все здесь ясно, отложила медицинскую карту, поднялась, тщательно вымыла руки в раковине напротив и со словами «давайте-ка теперь осмотрим Вас» приблизилась к Антону Ильичу.

Разволновавшийся Антон Ильич уж и не знал, чего и ожидать от этой всеведущей докторши, однако осмотр, на его счастье, оказался самым обычным.

Врач прощупала пульс, послушала сердце, проверила зрачки и даже попросила проследить глазами за ее рукой в разные стороны, вверх-вниз, а затем, закрыв глаза, дотронуться указательным пальцем до кончика носа. Внезапно удалившись в другой конец кабинета, она стала шептать оттуда какие-то цифры и просила Антона Ильича повторять за ней, вероятно, проверяя его слух. Вернувшись к столу, попросила его сесть, сложив нога на ногу, и, совершенно неожиданно для Антона Ильича, больно стукнула его по коленке резиновым молоточком, отчего нога его дернулась и взлетела вверх.

Проделав все это, докторша уселась на место, открыла карту и принялась что-то писать, время от времени бросая на пациента короткие взгляды.

Антон Ильич продолжал пребывать в замешательстве. Из раздумий его вывел голос врача:

– Скажите, помимо того, что Вы мне рассказали, есть что-то, о чем бы Вы хотели поговорить?

– Нет-нет, что Вы, – быстро произнес Антон Ильич.

Доктор внимательно посмотрела на него, словно была не совсем удовлетворена ответом.

– Мне кажется, Вы все еще чем-то обеспокоены.

– Просто я думал… может, Вы назначите мне процедуры или дадите какие-нибудь таблетки…

– Конечно. Вот, посмотрите. Я выписала Вам рецепт, здесь два вида лекарств, оба они натуральные, на основе трав. Принимать в течение месяца утром и вечером по чайной ложке во время еды. Это поможет Вам успокоиться, обрести равновесие, не переживать по пустякам. Чтобы лечение было максимально эффективным, я рекомендую Вам чаще бывать на свежем воздухе, совершать пешие прогулки хотя бы по полчаса каждый день. Необходимо также пересмотреть свой рацион, исключить все острое, жареное, сладкое, жирное. По возможности употребляйте больше фруктов. Сигареты и алкоголь, – на этих словах Антон Ильич опустил глаза, надо же было так глупо проговориться о пиве и бане, – исключить абсолютно. Что касается болей в спине, – безо всяких эмоций продолжала докторша, – покажитесь терапевту, я Вам написала номер кабинета, он прямо над нами, этажом выше, Вы можете пойти туда сейчас.

– Спасибо, – пробормотал Антон Ильич, забирая у врача карту и вложенные в нее бумажки.

– Ну, а ко мне придете недели через две, посмотрим, как проходит курс лечения.

– Благодарю Вас. До свидания, – откланялся Антон Ильич и вышел из кабинета.

Машинально он зашагал по коридору и вскоре очутился у лифтов.

Боль в боку отчего-то поутихла, и Антон Ильич, несколько утомленный визитом к одному врачу, теперь сомневался, стоит ли отправляться ко второму. Велико было искушение бросить все и ехать домой, однако здравый смысл взял верх, и Антон Ильич решительно достал из карты листок с указанием номера кабинета.

Запись на листке «Алоева. Каб. 420» показалось ему знакомой. С минуту Антон Ильич стоял не шевелясь, затем обернулся и нашел глазами вывеску над длинным коридором, откуда он только что вышел: на ней была изображена большая цифра «три», обозначавшая третий этаж, и надпись крупными буквами «Отделение Психиатрии».

Сладкий ноябрь

Ноябрь встречал Москву холодным ветром, порывистым и пронизывающим, срывающим с деревьев дрожащее золото листвы – последнее напоминание о стремительно уходящей осени.

Березы сиротливо жались друг к другу и трепетали на ветру тонкими, бесцеремонно оголенными ветвями. Бледное и почти уже не согревающее солнце изредка появлялось из-за туч и тотчас снова исчезало. Дни стали короткими, едва не в четыре часа по полудни начинало смеркаться.

Пришла пора, когда буйство осенних красок уже совсем отошло, а снежная белизна зимы еще не настала, и потому все вокруг – и деревья, и улицы, и дома, и люди – казалось, потемнели, потускнели, съежились под колючим ветром и притихли в ожидании больших холодов.

В квартире № 36, в доме на N-ской набережной Москва-реки, напротив, было жарко и до невозможности хорошо.

В просторной, с высокими потолками гостиной негромко играла музыка. Узкие, длинные свечи, расставленные повсюду, горели одинаково ровно. Разлитое в бокалы вино густо-красного цвета благоухало; ароматы лугов и виноградных долин, перемешиваясь с теплом горящих свечей, разливались по комнате душистым жаром.

В глубоких креслах друг напротив друга сидели двое.

Барышня в элегантном серебристом платье чуть ниже колен была здесь, несомненно, гостьей. Она сидела с прямой спиной, слегка подавшись вперед и не выпуская из рук свой бокал. Несмотря на улыбку, то и дело переходящую в короткий дразнящий смех, и поза ее и жесты выдавали некоторое напряжение и скованность.

Ее кавалер чувствовал себя, по всей видимости, куда более непринужденно: он расположился, свободно откинувшись в кресле, и голос его журчал низко и спокойно.

С лица не сходила благожелательная улыбка, в стеклах очков в золотистой оправе играло пламя свечей, придавая взгляду живость и озорство. Все происходящее определенно доставляло ему удовольствие, и он не пытался этого скрыть.

За окнами скоро окончательно стемнело, с улицы доносились гудки автомобилей да порывы ветра, – и тем уютнее чувствовали себя двое в компании друг друга.

Непогода сближала.

Беседа шла своим чередом, все чаще теперь прерываясь долгими выразительными взглядами, говорящими лучше всяких слов…

Дверной звонок раздался неожиданно и совершенно не вовремя.

Оба, занятые друг другом, не сразу поняли, что произошло, лишь подняли глаза и посмотрели друг на друга в недоумении.

Звонок повторился, на сей раз громче и настойчивее. Однако хозяин дома по-прежнему не спешил к дверям, оставаясь сидеть неподвижно. Тогда гостья мягко произнесла:

– Антон Ильич, в дверь звонят.

Антон Ильич, вероятно, и сам это понял, потому как лицо его омрачилось и напряглось, от былой умиротворенности не осталось и следа, было ясно, что он лихорадочно соображал, как ему поступить.

Он обвел глазами комнату, словно прикидывая, виден ли свет в окнах гостиной снаружи. Взгляд его остановился на кухне, где в полную мощь горели лампы. Будто бы в подтверждение его мыслей резко и требовательно зазвенел звонок, заставив Антона Ильича вздрогнуть. Непрошенный гость, уверенный, что хозяин дома, уходить не собирался.

В следующее мгновение на журнальном столике застрекотал мобильный: очевидно, тот, кто стоял за дверями, пытался выяснить, почему ему не открывают. Антон Ильич кинулся к телефону и быстро прервал звонок, однако даже в приглушенном свете гостиной было видно, как побледнело его лицо при виде имени, высветившегося на экране телефона.

Не успел он опомниться, как снова позвонили в дверь, длинно и настойчиво, как и прежде. Антон Ильич инстинктивно развернулся было в сторону холла, да так и остался стоять на месте, посреди комнаты, сжимая в руках телефонную трубку.

Гостья Антона Ильича, до сих пор молча наблюдавшая его метания и, вероятно, сделав собственные выводы, вдруг поднялась, оправила платье, взяла сумочку и гордо произнесла, направляясь к дверям:

– Мне наверно лучше уйти.

– Куда Вы?! – В отчаянии зашипел Антон Ильич, хватая ее за локоть и подталкивая обратно в глубь комнаты.

– Антон Ильич!.. Я хочу уйти!…

– Тише Вы, ради бога! Да как Вы уйдете, там же… – Антон Ильич почти отнес гостью обратно, и та с размаху опустилась в кресло. – Вы что, не понимаете?!

На их возню за дверями отозвались долгим прерывистым звонком.

Скрываться более не имело смысла.

– Екатерина Паллна! – Антон Ильич все еще старался говорить шепотом, и оттого голос у него получался хриплым и яростным.

– Андреевна! – Взвизгнула барышня.

– Сидите здесь! Я Вас прошу, приведите себя в порядок. Скажете, что Вы здесь по работе, Вы поняли меня?

С этими словами Антон Ильич бросился к дивану и наспех расправил на нем покрывало, тут же включил свет поярче, пробежался и задул свечи, какие успел, одним махом сгреб со стола бокалы из-под вина, бутылку, открытую коробку конфет и вазочки со сладостями, которыми еще недавно угощал гостью, и, держа все это в руках и помогая себе подбородком, выбежал на кухню под громкий колокол дверного звонка.

У самых дверей он мельком глянул на себя в зеркало, пригладил волосы на голове, на секунду остановился, уже взявшись за ручку, пробормотал что-то про себя и… отворил дверь.

– Ну ты даешь! Спишь что ли?

Антон Ильич оторопело смотрел на друга.

– Ты один? – Вымолвил он наконец, заглядывая за широкую фигуру и ища кого-то.

– А с кем я должен быть?

На лестничной клетке никого больше не было.

– Антон, да что такое, объясни, наконец? Войти-то мне можно? Я здесь черт знает сколько времени уже торчу.

Антон Ильич медленно посторонился, впуская товарища.

– Α-a, – понимающе кивнул тот, увидев в прихожей женские сапожки на высоких каблучках. – Что же ты сразу не сказал? Хорошенькая? – Подмигнул он, снимая пальто, но Антон Ильич, казалось, не разделял его веселья.

– Послушай, может, мне лучше уйти?

Антон Ильич махнул рукой, дескать, чего уж теперь, и жестом пригласил друга пройти. Ни говорить, ни думать у него не было сил.

Прежде чем защелкнуть замок, Антон Ильич снова выглянул в коридор и убедился, что там больше никого нет. Еще некоторое время он постоял в холле, пытаясь оправиться от произошедшего и привести мысли в порядок, однако ясности не наступало: тот, кто звонил в дверь, оказался совсем не тем, кто несколько минут назад позвонил на мобильный и кого приготовился встречать Антон Ильич.

Голоса в гостиной прервали его размышления и заставили отправиться к гостям.

Те познакомились друг с другом, не дожидаясь хозяина дома.

Екатерина Андреевна была, по всей вероятности, немало удивлена, увидев перед собой дородного, привлекательного мужчину средних лет, однако виду не подала. Памятуя о строгом приказе Антона Ильича, она представилась его коллегой, оказавшейся тут по делу.

Антон Ильич, занятый своими мыслями, не сразу это заметил, ему и в голову не пришло предупредить гостью, что все отменяется и ничего выдумывать не нужно. Теперь он чувствовал себя перед ней неловко. Ему хотелось остановить ее и объясниться, но пока он раздумывал и решался, диалог между гостями уже завязался, и прерывать его было бы невежливым.

Бог знает, какие мысли посетили Екатерину Андреевну, так до конца и не понявшую причину случившегося переполоха. Время от времени она бросала на Антона Ильича изумленные взгляды, внимательно всматриваясь в его лицо, словно пытаясь найти подтверждение своим догадкам.

Однако единственное, в чем можно было не сомневаться, глядя на Антона Ильича, так это в том, что он только что пережил невероятное потрясение и все еще не мог прийти в себя. Оставив теперь всякие попытки включиться в разговор, он погрузился в кресло, оттер платком пот со лба, поправил очки и оставался сидеть так, отрешенный и ко всему безучастный.

Геннадий Петрович, друг Антона Ильича, балагурил не умолкая. Прекрасно зная, что в такие минуты Антона Ильича лучше не тревожить, он взял ситуацию в свои руки и развлекал барышню разговорами о том, о сем.

Екатерина Андреевна живо откликалась на его шутки. Как и большинство представительниц ее пола, она обладала способностью мгновенно ориентироваться в изменившихся условиях. Не прошло и пятнадцати минут, как не только Геннадий Петрович, но и Антон Ильич, казалось, искренне верил в то, что с Екатериной Андреевной его связывают исключительно деловые отношения.

Постепенно напряжение стало отпускать Антона Ильича. Мысль, что все обошлось и ничего страшного не произошло, его успокаивала. Он поднял голову и даже попытался улыбнуться, видя, как Екатерина Андреевна засмеялась очередной шутке его друга.

От ее смеха на душе отлегло.

– Антон, ну что же ты не угостишь чем-нибудь гостью? – От Геннадия Петровича не укрылось пробуждение друга.

– Давайте поднимем по бокальчику за знакомство, а?

Антону Ильичу ничего не оставалось, как вернуть на стол открытую коробку конфет, вазочки со сладостями и откупорить новую бутылку вина.

Когда поздним вечером Екатерина Андреевна засобиралась домой, Геннадий Петрович вызвался ее провожать.

Закрыв за гостями дверь, Антон Ильич устало и облегченно вздохнул: какое счастье, что все завершилось благополучно.

Ужин

К ресторану, стоящему отдельным двухэтажным особняком на одной из центральных улиц Москвы, стали съезжаться автомобили. Те, что попроще, останавливались лишь на минутку, чтобы высадить пассажиров и ехать дальше, машины посолидней припарковывались на просторной, расчищенной от снега стоянке. Было около восьми вечера – время ужинать.

Старенькая «Волга» грязно-желтого цвета затормозила резко и шумно.

По обледенелой дороге машину протащило вперед, и она остановилась едва не в десяти метрах от входа в заведение. Через мгновение включились белые фонари заднего хода, но не тут-то было: место позади уже было занято другим автомобилем. С минуту машина стояла без движения, затем ее дверцы с лязгом распахнулись, и из них вышли две ярко одетые барышни. Обе они были явно недовольны произошедшим и не стремились скрыть своего гнева: с грохотом захлопнув двери такси и не переставая громко ругать водителя, не заботясь о том, что их слова привлекали внимание окружающих, они стали пробираться к ресторану по заснеженной обочине, высоко поднимая ноги и придерживая руками полы длинных одежд.

– Ну, рассказывай скорей, – нетерпеливо попросила одна, когда они, наконец, устроились за столиком на втором этаже и сделали заказ.

– Ну что рассказывать, сейчас сама увидишь. – Не торопясь, ответила вторая, доставая из сумочки поочередно телефон, зажигалку и пачку сигарет. – Многого, конечно, не жди, внешне он так себе, ничего особенного. Зато… обеспеченный. Со связями. И очень умный. Да, кстати, – добавила она, немного подумав, – не удивляйся, если он поцелует тебе ручку. И будет называть тебя по имени-отчеству – с незнакомыми он всегда так.

– Шутишь?

– Говорю тебе, он ужасно культурный, первое время так и звал меня: Евгения Паллна то, Евгения Паллна сё…

Произнося это, она набрала номер на своем телефоне и заговорила нежным и слегка обиженным голосом:

– Котик, ну ты где, мы уже… – Ее речь, по всей видимости, тут же прервали на другом конце. Отложив телефон, она вздохнула:

– На совещании. Такая уж у него работа.

Та, что назвала себя Евгенией Павловной, была девушкой весьма привлекательной. Пожалуй, в первую очередь обращали на себя внимание ее длинные белые волосы, ниспадавшие на плечи и спину ровными шелковистыми прядями. Взгляд ее светлых глаз был твердым, несколько даже упрямым. Роста она была невысокого, потому, вероятно, каблуки на ее сапогах травянисто-зеленого цвета были невероятно высокими. В своем обтягивающем трикотажном платьице Евгения Павловна, даже сидя за столом, невольно демонстрировала соблазнительные формы своей фигуры.

– Слушай, так у вас все серьезно?

– Ну естественно! – Жеманно ответила Евгения Павловна. – Стала бы я вас знакомить, если бы это было несерьезно. Он в меня по уши влюблен.

– А где вы будете жить?

– У него, конечно. Квартира его мне понравилась, с видом на Москва-реку летом белые теплоходы проплывают, туда-сюда, туда-сюда… – Евгения Павловна оторвалась от салата и мечтательно откинулась в кресле. Но тут же резко придвинулась обратно. – Внутри, конечно, на мой взгляд, немного старомодно. Ну, это и понятно, – будто бы оправдывая того, о ком шла речь, продолжала она, – здесь нужна женская рука. Да, да, ты знаешь, я уже все обдумала: кровать, возможно, еще терпит, но мягкую мебель надо сменить, обязательно сменить! В гостиную я хочу поставить что-нибудь яркое, современное. Так что, как только свадьбу отгуляем…

– Так он тебе уже предложение сделал?!

– Еще нет. – Евгения Павловна зажгла сигарету и, затянувшись, выпустила длинную струю дыма. – Но вот-вот сделает, – твердо произнесла она. – Я это чувствую.

– Ну ты даешь! А на счет мебели, ты это с ним обсудила?

– Галка, ну кто такое обсуждает? Ты что, не знаешь, как они трепетно к таким вещам относятся? Я тут у него посуду решила после обеда помыть, тарелку не удержала – краешек отбился. Хотела выбросить, ну кто из расколотой посуды есть будет, правильно? Так он не дал. Я говорю, вот, мол, и фен-шуй советует ничего битого в доме не держать. А он мне знаешь, что ответил? Мы, говорит, Евгения Паллна, слава богу не в Китае находимся, так что извольте мою тарелку на место поставить. И вообще, можете себя не обременять, для меня посуду помыть – дело вовсе не затруднительное. Так вот и сказал. А ты говоришь – мебель!

Ту, что звалась Галкой, никак нельзя было назвать красавицей. Узкие губы, выкрашенные ярко-алой помадой, делали еще более не выразительными ее небольшие, глубоко посаженные глаза. Блеклые, пепельного цвета волосы, собранные в хвост малиновой резинкой, тоже не добавляли лицу привлекательности.

Даже со стороны было очевидно, что Галка придавала огромное значение тому что говорила ее собеседница: за все время она почти не притронулась к еде, внимательно слушая и боясь пропустить хоть слово. На лице ее было написано восхищение.

– Жень, а ты не боишься вот так, сразу замуж?

Евгения Павловна недоуменно вскинула бровь.

– Ну… все-таки вы же знакомы всего три недели….

– Галка, не забывай: мне уже не двадцать, – негромко сказала Евгения Павловна, – и даже не тридцать.

Барышни уже допивали свой кофе, когда на лестнице сопровождаемый официантом появился Антон Ильич. Он медленно поднимался по ступенькам, как человек, которому торопиться уже не имело смысла.

Евгения Павловна, завидев его, вскинула было руки для объятий, но Антон Ильич только вяло пожал ее локоть и тяжело опустился в кресло.

Официант подал раскрытое меню.

– Котик, а мы тебя ждали-ждали, думали, когда же ты приедешь, – защебетала Евгения Павловна, вся подавшись в сторону Антона Ильича и заглядывая ему в глаза.

Антон Ильич не отвечал.

– Котик, ты что-то неважно выглядишь, устал, да? Ты слишком много работаешь. Я тебе всегда говорила, тебе надо хорошенько отдохнуть. Так нельзя…

Антон Ильич ослабил галстук, расстегнул воротник рубашки и, шумно вздохнув, откинулся на спинку кресла. Выглядел он не просто уставшим, а чем-то крайне озабоченным, казалось, будто бы только что он проделал огромный труд, но основная и самая тяжелая работа ждала его впереди.

– Ну, если никак нельзя взять отпуск, давай устроим что-нибудь на выходных, – продолжала Евгения Павловна, – знаешь, иногда два дня полноценного отдыха – и чувствуешь себя другим человеком… Мы можем поехать в дом отдыха куда-нибудь недалеко, погулять на свежем воздухе, пожарить шашлычки, как тебе? По-моему, отличная идея!

Антон Ильич жестом подозвал официанта.

– Две по пятьдесят, – произнес он, так и не посмотрев в меню.

– Котик, ты что заказываешь? Водку? Ты же обещал… – запричитала Евгения Павловна, но Антон Ильич, казалось, не обращал на ее слова ни малейшего внимания.

Принесли водку. Антон Ильич одним махом опрокинул содержимое рюмки.

– Котик, может, ты что-нибудь поешь? Нельзя же вот так, на пустой желудок…

Мы вот с Галкой поели, пока тебя ждали. Ой, я вас и не познакомила. Котик, это Галка, помнишь, я тебе про нее рассказывала…

Все это время Галка сидела замерев, во все глаза наблюдая за происходящим.

Ее лицо не скрывало крайнего изумления: она явно видела совсем не то, что ожидала. Когда назвали ее имя, она встрепенулась, алые полоски губ задвигались, собираясь что-то произнести, но ничего говорить не пришлось: Антон Ильич посмотрел в ее сторону коротким, ничего не выражающим взглядом и не сказал ни слова, было ясно, что ни выяснять ее отчество, ни целовать ручки он не намеревался.

– Может, ты все-таки поешь? Заказать тебе что-нибудь, Котик? – не унималась Евгения Павловна. – Мы вообще рано сюда приехали, правда, Галка? Представляешь, я заказала такси по тому номеру, который ты дал…

И она принялась в подробностях рассказывать о своих приключениях. Антон Ильич сидел, молча глядя перед собой. Невозможно было определить, слышал ли он то, что ему говорили. Затем, словно очнувшись от мыслей, пододвинул вторую рюмку и залпом осушил и ее.

– До чего же вы все мне надоели…

– Что с тобой, Котик? Ты о чем? – Евгения Павловна пододвинулась ближе к Антону Ильичу и дотронулась до его руки.

– Не зовите меня Котиком, Евгения Павловна, я вам сто раз говорил, – раздраженно сказал Антон Ильич, решительно отстраняя от себя руку барышни, – а впрочем, не утруждайте себя понапрасну… – он достал из кармана пиджака бумажник, вынул три тысячерублевые купюры и положил их на стол.

– Я давно собирался Вам сказать, Евгения Павловна… словом, будем считать наши взаимоотношения оконченными. Будьте здоровы.

С этими словами Антон Ильич поднялся и пошел к выходу, оставив Галку, Евгению Павловну и еще добрую половину посетителей ресторана провожать себя недоуменными взглядами.

Гроза

– Гюн айдын![3] – радостно неслось из магнитолы четким голосом диктора.

– Гюн айдын, – повторял за ним Антон Ильич, вытягивая губы трубочкой.

– Гюн айдын! – снова счастливо произнес диктор.

– Гюн айдын, – с упорством выговорил Антон Ильич.

– Насыл сыныз?[4] – искренне вопрошал голос.

– Насс… куда ты?!., елки-палки! – Антон Ильич резко вывернул руль и затормозил. Автомобиль встал как вкопанный, отчего Антона Ильича толкнуло вперед и прижало к рулевой колонке. Портфель на соседнем сиденье подскочил и ударился об пол, кипа белых бумаг выпала из него и разлетелась врассыпную.

Водитель вставшей впереди машины выбежал из салона и стал озабоченно оглядывать свой автомобиль. На асфальте лежали осколки битого фонаря, оголившаяся лампа цокала белым светом, треснувший бампер свисал к земле. Мужчина с вызовом посмотрел в сторону Антона Ильича, пытаясь разглядеть его за тонированным стеклом водительского окна.

– Бен иим! Тешекур эдерим![5] – восторженно прозвучал голос из магнитолы.

Антон Ильич вздохнул, заглушил мотор и стал выходить из машины.

Многое в последнее время шло не так.

И все из-за контейнера. Новое оборудование, новые партнеры, первая поставка… Контейнер уже в Измире и вот-вот покинет порт, а здесь ничего еще не готово… И Антон Ильич взялся за дело сам.

Дел оказалось невпроворот. Складских помещений под прибывающий груз не хватало, пришлось срочно искать дополнительные, а это в Москве, как известно, ох как не легко; как нарочно, именно с этого месяца изменились правила ввоза груза через таможню, и теперь пришлось переделывать множество документов; мало того, оборудование, как выяснил Антон Ильич, было неправильно упаковано и промаркировано – и этим тоже приходилось заниматься ему самому. Тем временем надо было готовить открытие демонстрационного зала, и здесь Антона Ильича поджидали не меньшие трудности: куда бы он ни обратился, всюду его встречали одним ответом, дескать, и салон нужно было арендовать заранее, и юридическим оформлением заниматься заблаговременно, и сотрудников подбирать месяца, эдак, два назад, и так далее и тому подобное. К каждому человеку требовался особый подход, к каждому делу свое решение.

Антон Ильич за голову хватался. Его по обыкновению размеренная, распланированная жизнь в считанные дни превратилась в лихую карусель, он чувствовал себя так, будто сел на американские горки да так и не слез, вот уже какую неделю катясь на них то вверх, то вниз. С самого утра он крутился как белка в колесе под непрерывным потоком телефонных звонков. Миллион дел вдруг разом обрушилось на него, каждый божий день он созванивался с десятками людей, ездил, встречался, предлагал, спорил, уговаривал, объяснял, и ничего нельзя было отменить, и никак нельзя было сказать Людочке, секретарше, вертящееся на языке «а не перенести ли нам это на завтра?». Дело горело, и делать его нужно было сегодня, сейчас.

Регулярно, раз или два в неделю, Антону Ильичу звонили из приемной Алексея Евсеича – он лично контролировал исполнение проекта. Между ними происходил один и тот же диалог:

– Ну, что там у тебя? – громыхал в трубку Алексей Евсеич.

– Все по плану, Алексей Евсеич, – рапортовал Антон Ильич, стараясь не выдать волнения.

– Когда открытие?

– Думаю, первого октября, Алексей Евсеич.

– Хм… Раньше не можешь?

– Никак, Алексей Евсеич. Видите ли… – и Антон Ильич называл причину.

– Ладно, – прерывал его Алексей Евсеич, – держи меня в курсе.

– Непременно.

Нельзя сказать, что Антон Ильич не справлялся, отнюдь нет. Несмотря на непривычный для него темп и некоторый организационный или, как говорится, творческий беспорядок, вызванный обилием задач, он вскоре освоился, взял за привычку записывать список дел и ставить галочки напротив выполненного, уже не переживал подолгу из-за какой-нибудь небольшой неудачи, кляня себя и прокручивая ситуацию снова и снова, как это случалось раньше, и не раздумывал часами перед тем, как ехать куда-либо или звонить – на это просто не было времени.

Из-за того, что обедал он теперь, когда придется, лицо у него осунулось, глаза лихорадочно блестели из-под очков, черты его сделались острее, но это было ему к лицу Сам он весь заметно полегчал, оживился, задвигался быстрее, свободнее и резче. Даже Людочка, невольно копируя настроение начальника, стала невероятно стремительной, каблучки ее теперь не стучали ровно и царственно, как раньше, а прыгали неровной дробью порывистых движений, говорила она торопливо, с придыханием, на телефон отвечала коротко, будто нехотя и без особой внимательности, как человек, занятый чем-то более важным.

Два месяца столь напряженной работы принесли свои плоды: просторный зал, увенчанный вывеской над входом, ждал своего часа. Одетые в униформу работники сновали туда-сюда, наводя порядок и делая последние приготовления. На улицах города висели рекламные щиты, оповещавшие о торжественном открытии нового салона. Из Турции ждали директора фирмы-производителя, Пехлюван-бея, летевшего сюда воочию убедиться, что все готово к поставке его товара.

Антон Ильич был взволнован, и рад, и горд собой. Сил было положено немало, но и результат говорил сам за себя.

Однако с того дня, как в двери московского офиса тяжелой поступью взошла статная и увесистая фигура Пехлюван-бея, уверенность стала покидать Антона Ильича. Пехлюван-бей оказался вовсе не таким приятным и вежливым до назойливости господином, каких встречал Антон Ильич множество раз во времена деловых поездок в Турцию. Здесь они, казалось, поменялись ролями, и теперь Пехлюван-бей требовал к себе не то что бы гостеприимства и радушия, а прямо-таки почитания и услужения.

Его приезд предварял присланный факсом список условий, необходимых для его пребывания в Москве. В него входили отдельный кабинет в офисе, два личных секретаря, два переводчика, автомобиль конкретной марки с водителем, обеденное меню из турецких блюд и прочие пункты, поразившие Антона Ильича и размахом и детальностью. Деваться было некуда, как говорится, «взялся за гуж…», и Антон Ильич выполнил этот последний пункт в своем перечне мероприятий так же блистательно, как и все предыдущие. В конце концов, лишь от Пехлюван-бея зависел теперь исход событий: стоило ему удостовериться, что все в порядке, и он мог бы дать отмашку разгружать, наконец, товар, стоящий на складе.

– Ну, что там у тебя? – прогремело в телефонной трубке.

– Все п-п-по п-п-пла-п-п-по… – разволновался Антон Ильич.

– Первого открываемся?

– Алексей Евсеич, как только этот П-ппп-пеликан-бей…

– Не понял. Открываемся или нет?

– Неп-п-пременно.

– Хорошо. Больше звонить не буду.

Но Пехлюван-бей не спешил, да и вообще вел себя, по меньшей мере, странно.

Нахмуренное, ко всему подозрительное выражение не сходило с лица измирского гостя. Его манера держаться ставила окружающих в недоумение: приехав утром на работу, на вежливые приветствия секретарей и прочих служащих он не то что не отзывался ни словом, ни улыбкой, ни кивком головы, ни ответным взглядом, но будто бы нарочно не замечал того, кто поздоровался с ним. С таким невидящим взором и высоко вскинутой головой он шагал мимо растерянных лиц, замерших на полуслове, в свой кабинет, ставил на стол портфель и замирал на несколько секунд, оглядываясь вокруг, проверяя, все ли на месте. Убедившись, что все здесь в точности так, как он оставил накануне, он, тем не менее, не меняя выражения недовольства на лице, брался за пуговицу своего пиджака. Тут, дождавшись нужного момента, не раньше и не позже, к нему подлетала Эмиля, перехватывала скинутый пиджак и бережно вешала его на плечики. Затем она аккуратно открывала крышку компьютера перед усевшимся в кресло Пехлюван-беем, обходила вокруг стола и нажимала кнопку включения. В это время другая девушка, Камилла, приносила чай, заваренный в той пропорции и в той чашке, как приказал Пехлюван-бей, ставила на стол чуть левее от компьютера и тут же, рядом оставляла стакан холодной воды.

Весь этот утренний ритуал, как правило, происходил в полном молчании, девушки знали, что Пехлюван-бей не любит лишних звуков и потому действовали тихо, проворно, разговаривая друг с другом глазами. Пехлюван-бей смотрел по своему обычаю сквозь них, ему будто не терпелось, чтобы они поскорее оставили его. Случалось, однако, он вдруг что-то громко говорил, требовательно, возмущенно, крикливо. Не понимая ни слова, девушки замирали от испуга или суетились, желая исправить, да не знали, что. Пока одна из них не убегала к себе и оттуда, чуть не плача, роняла в телефонную трубку: «Людмила Григорьевна, у нас опять ЧП… помогите, ради бога… нет, чай как всегда… проветрили… закрыли… предупредили… убрали… заказали… да-да, спасибо…» Через мгновенье в комнату вбегала Людмила Григорьевна, за ней Инга Викторовна, единственная поблизости, знавшая турецкий язык, и вскоре, усилиями всех четверых выяснялось, что чай, дескать, потерял свой вкус, вероятно, вода в бутылке застоялась, а воздух в кабинете чересчур прохладный или, напротив, слишком душный.

Секретаршам Пехлюван-бея приходилось труднее всего. Обе они жили в напряженной тишине, двигаясь скованно и бесшумно, то и дело прислушиваясь к каждому шороху в кабинете Пехлюван-бея: едва телефон только на его столе издаст первую трель, та, что ближе к двери, мчится стремглав, чтобы снять трубку и подать ее патрону, звякнет ли о стол чашка – другая бегом, унести ее с глаз долой (пустой посуды Пехлюван-бей терпеть не мог), раздастся ли в кабинете раскатистое, несдерживаемое чиханье – одна из них тут как тут с салфеткой в руках и с выражением вины в глазах, простите, дескать, опять от сквозняка не уберегли, случись же сорваться с плотно сжатых губ начальника короткому и невнятному «Миля!», как обе девушки тотчас предстанут перед ним, не разбирая, кого из них он кликнул, Эмилю или Камиллу.

Вообще Пехлюван-бей стремился во всем оградить себя от обыденности, он не обременял себя пустыми, незначительными делами и не разменивался на мелочи. Все, с чем в его понимании могли, хорошо ли, плохо ли, справиться другие, он предоставлял делать им, себя же он берег для труда солидного, интеллектуального – и здесь никто не мог его заменить – он мыслил, он решал, он руководил.

На важные встречи, впрочем, не важных встреч у Пехлюван-бея не было, он отправлялся в сопровождении целой свиты, независимо от того, предстояло ли ему ехать на другой конец Москвы или пройти в переговорную комнату на соседний этаж. В любом случае нужен был кто-то, чтобы нести его личные вещи – ручку, органайзер, калькулятор, печать, кто-то, чтобы нести образцы и подарки клиентам – а это целые пакеты календарей, блокнотов и прочей канцелярской утвари, кто-то, кто бы отворял двери, вызывал лифт, словом, устранял всевозможные задержки и препятствия на пути, да еще, само собой, кто-то из переводчиков.

Надо сказать, говорить Пехлюван-бей умел. Мысли он излагал складно, неторопливо, образно и издалека. В речах его чувствовалось неизменное уважение и к собеседнику и к стране, в которой он находился, и к людям, которые здесь жили. Складывалось впечатление, что общечеловеческие ценности ему отнюдь не чужды, во всяком случае, на словах. В такие минуты Антон Ильич заслушивался им, сидел, удивленный, завороженный, будто бы видел этого человека впервые, и постепенно, оттаяв, растрогавшись, переполнялся таким умилением, таким единением души и мысли с этим странным, непонятным и вместе с тем таким близким, оказывается, ему человеком, что готов был простить ему его чудачества и сам нести ему сумки и открывать перед ним двери в знак окончательного примирения и начала большой дружбы, да вот незадача, стоило им распрощаться с гостями, как лицо Пехлюван-бея принимало свой обычный надменный вид и ничто более ни в походке его, ни во взгляде не напоминало только что сказанных слов. «Экий гусь», – с досадой думал Антон Ильич.

Все теперь пребывали в оцепенении, в недоумении. Заданный было Антоном Ильичем энергичный темп, воодушевлявший всех вокруг, пошел на убыль, в офисе воцарилось недружелюбное молчание. Никто не понимал, для чего здесь Пехлюван-бей, что он делает и сколько еще пробудет.

Не знал этого и сам Антон Ильич.

Пехлюван-бей со свойственной ему подозрительностью что-то постоянно проверял да пересчитывал, просил то отвезти его в салон, то на склад, то назначить встречу с будущим покупателем, то предоставить рекламный бюджет. Антона Ильича и удивляло и обижало такое недоверие, однако больше всего его тревожила бесцеремонная неторопливость, с какой Пехлюван-бей выдумывал каждый день новое занятие, будто нарочно оттягивая время. Сроки между тем поджимали, близилось первое число, а груз все стоял, не распакованный, неприкосновенный, на складе.

– Ну, что там у тебя?

– Алексей Евсеич, я пришел, потому что, видите ли…

– Только говори быстрей. У меня пять минут.

– Да-да… Видите ли, первого числа мы открыться не сможем.

– Не понял.

– Не сможем, – Антон Ильич развел руками, – открыться… не сможем…

– Причина?

– Это все Пехлюван-бей… все из-за него.

– Что еще за бей?! – вдруг взорвался Алексей Евсеич и ударил ладонью по столу. – Что за околесицу ты несешь?!

В гневе он поднялся со своего кресла и приблизился к сжавшемуся на стуле Антону Ильичу.

– Ты сам-то понимаешь, что ты несешь?! У меня аренда проплачена! Я же за пустой зал плачу! Жду когда ты его откроешь! У меня реклама по всему городу висит! Ты что, забыл, сколько это стоит?! Кто мне эти деньги вернет? Ты?! Или этот твой?! Бусурманин?!

Алексей Евсеич прошагал в другой конец кабинета, развернулся, подошел к календарю на стене, он показывал двадцать девятое сентября, и спросил:

– Что надо сделать, чтобы первого открыться?

– Разгрузить товар… – почти шепотом произнес Антон Ильич.

– Ну так разгрузи! – взревел Алексей Евсеич.

– Пехлюван-бей…

– К черту Поливан-бея!! Пусть едет домой! Он мне только мешает тут! Я под него пятерых людей держу, зарплату им плачу, между прочим! А он мне палки в колеса вставляет!

На столе загорелась кнопка вызова из приемной.

– Да?

– Алексей Евсеич, итальянцы ждут в конференц-зале.

– Иду.

Алексей Евсеич оправил пиджак, взял со стола кое-какие бумаги, Антон Ильич при этом поднялся, как бы на прощание, но тот, не проронив больше ни слова, ушел.

Стук за окном заставил Антона Ильича очнуться. Это первые тяжелые капли дождя ударяли в стекло. На улице потемнело, невдалеке послышались раскаты грома.

Решительным шагом Антон Ильич прошел мимо секретарш в приемной Пехлюван-бея и без стука открыл дверь в его кабинет. Пехлюван-бей, в это время упражнявшийся в расчетах на калькуляторе, недовольно вскинул брови, но, увидев Антона Ильича, сдвинул губы в приветственной ухмылке и жестом пригласил присесть.

Антон Ильич, не обращая внимания на приглашение, приблизился к нему, поднял правую руку с вытянутым указательным пальцем и, тряся им в воздухе, неожиданно громко произнес:

– Я сейчас же звоню на склад! Сейчас же! Пусть разгружают сегодня! Сейчас! Я сам прослежу!

Пехлюван-бей смотрел снизу вверх, рот у него открылся, лицо выражало непонимание.

– Первого мы открываемся! И точка! Хватит уже! Заждались!

Глаза Пехлюван-бея испуганно заморгали, он что-то пробормотал по-турецки, тихо, почти про себя, на что Антон Ильич, будто поняв сказанное, взвился и затараторил еще быстрее:

– А я скажу тебе, почему! Я все тебе скажу! Пока ты тут сидишь как надутый индюк, мы аренду платим! За пустой зал! Да у нас по всему городу реклама висит!! Это Москва! Это тебе не Турция! Ты хоть представляешь, сколько это все стоит?! Ты счета видел? Ты видел, сколько мы платим, я тебя спрашиваю?!

За окном яростным ливнем обрушился дождь, в небе клокотало и гремело, Антон Ильич говорил все громе и громче, стараясь перекричать непогоду, и фигура его, нависшая над Пехлюван-беем, выглядела угрожающе.

– Я тут два месяца корпел, все организовал, все устроил! А ты приехал и рожи корчишь! Это ему не так! То ему не то! Людей понабрал, портфель ему нести! Тьфу! – Антон Ильич в сердцах плюнул, не сильно, конечно, однако обдал Пехлюван-бея слюной. Тот как будто и не возражал и защититься не пытался. Антон Ильич двинулся к выходу, у двери еще раз обернулся, вновь воздел палец к небу и изрек:

– Эксплуататор!

Так как дверь оставалась открытой, эту сцену наблюдали обе секретарши Пехлюван-бея, водитель Василий, бог знает, почему оказавшийся здесь, Людочка и еще несколько сотрудников, сбежавшихся на редкостный шум. Антон Ильич, все еще взвинченный и грозный, прошел, ни на кого не глядя, в свой кабинет и захлопнул за собой дверь. Вслед за ним преданно прошагали Людочкины каблучки.

Выждав четверть часа, Людочка аккуратно постучала в кабинет и тихонько вошла. В руках у нее был поднос с кофе и бутербродами.

– Α-a… Людмила Григорьевна, благодарю вас, как нельзя кстати, – Антон Ильич, сидевший в задумчивости, подперев голову руками, отнял ладони от лица и чуть оживился. Людочка встала напротив, наблюдая, как он с удовольствием взялся за еду.

– Вы не переживайте из-за Пехлюван-бея, – произнесла она мягко. Антон Ильич встрепенулся и перестал жевать.

– Вы думаете?

– С ним все в порядке. Он уже ушел.

– Как ушел? Куда?

– Не знаю. Оделся и пошел. Василий его отвезти хотел, но он отказался.

– Ну тогда пусть Василий отвезет меня, – сказал Антон Ильич, возвращаясь к бутербродам.

– На склад?

– Именно. Хочу, чтобы там сегодня же начали разгружать контейнер.

– Они уже разгружают, Антон Ильич.

– Уже? Кто ж им приказал?

Людочка заулыбалась.

– Ах, Людмила Григорьевна, вы чудо! Что же мне тогда, не ехать?

– Конечно, нет. Езжайте домой, отдохните. Завтра все уже будет в салоне, туда и поедете.

– Да, пожалуй, вы правы.

В кабинет постучали. Людочка по-хозяйски без спешки подошла к дверям и, не давая стучавшему войти, вышла сама и прикрыла за собой дверь. Через минуту в кабинет просунулась голова Василия.

– Антон Ильич! Машина готова!

– Да ну! Уже забрал? – Обрадованный, Антон Ильич даже приподнялся из-за стола.

– Уже, уже, – улыбнулся Василий. – Подогнать? – Антон Ильич закивал головой. Потом встал, вытер рот салфеткой, взял портфель и нетерпеливо стал спускаться вниз.

«Ауди» темно-фиолетового цвета, длинная, благородная, представительная, сверкающая на мокром от только что прошедшего дождя асфальте, стояла, будто живая, соскучившаяся по езде, готовая взвизгнуть шинами и полететь. Антон Ильич, счастливый как дитя, провел рукой по отполированному капоту, по сияющим, вычищенным от пыли кольцам, уселся за руль и завел мотор.

– Гюн айдын! – раздалось вдруг.

От неожиданности Антон Ильич замер.

– Гюн айдын! – настойчиво повторили вновь, словно кто-то ждал от него ответа.

Антон Ильич нажал кнопку, достал из магнитолы диск и уже хотел кинуть его подальше в бардачок, но передумал и жестом подозвал Василия, стоящего на ступеньках офиса.

– Что-нибудь не так, Антон Ильич? – забеспокоился тот, бегом спускаясь к машине.

– На, выбрось это, – Антон Ильич отдал Василию диск, затем достал из бардачка книгу с надписью «Учимся говорить по-турецки» и еще несколько дисков в упаковке.

– То есть как, выбрось, это ж новое все, Антон Ильич, – тараторил Василий, – это ж учебник, может, пригодится еще…

– Мне не пригодится.

– Ну так девочкам, может, отдать, они ж вроде тоже учили что-то там…

– Ну девочкам и отдай.

Антон Ильич нажал на газ, машина послушно тронулась с места, выплыла со двора и понеслась, гулко набирая скорость, по широкой дороге столичного проспекта.

Дело особой важности

Самолет пошел на снижение. Из иллюминаторов открывался изумительный пейзаж, достойный кисти художника: безбрежным океаном раскинулись плотные жемчужно-серые облака, лучи восходящего солнца искрились на ледяной глади, высвечивая очертания облаков то нежно-розовым, то лиловым светом. Вскоре самолет погрузился в самую пучину серо-сиреневой массы, и солнце на миг исчезло, но тут же засияло вновь, просвечивая насквозь ставшие теперь легкими и перистыми облака, между которыми кое-где проглядывалась темная зелень степей.

Антон Ильич залюбовался видом.

Полет был долгим, к тому же, несмотря на зарождающееся утро за окнами иллюминаторов, в Москве в это время было два часа ночи. Большая часть пассажиров спала. Антон Ильич же лишь отдохнул немного с закрытыми глазами, но уснуть так и не смог. Однако уставшим он себя не чувствовал: дело, по которому он направлялся в этот маленький промышленный городок, было особо важным, и потому, как всегда накануне ответственного события, Антон Ильич находился в приподнятом настроении – слегка взволнованный, но твердо настроенный на победу.

Летел он сюда не один. Напротив него, по другую сторону салона, опустив голову и не выпуская из рук пачку документов, которые намеревался было изучить, ритмично всхрапывал мистер Дональд Мак’Кэнахью, англичанин.

История взаимоотношений двух компаний – российской, в которой счастливо служил Антон Ильич, и английской, приславшей своим представителем упомянутого Мак’Кэнахью, тянулась вот уже третий год и, казалось, имела все меньше шансов увенчаться успехом.

Идея поставок российских материалов в Великобританию выглядела весьма перспективной и поначалу была воспринята с энтузиазмом обеими сторонами. За дело взялись с жаром: переговоры были проведены, бумаги подписаны, образцы продукции изготовлены и направлены на экспертизу. И тут англичан словно подменили. Испытания образцов они проводили месяцами в самых разных лабораториях, при этом непременно обнаруживая несоответствия и запрашивая новые, улучшенные модели, на изготовление которых снова уходили недели. За это время менялась ситуация на рынке, и сторонам по новой приходилось договариваться о ценах и прочих условиях. Затем англичане дотошно собирали информацию не только о производственных процессах, но и обо всей компании вообще, направляя российским партнерам длинные анкеты для заполнения, которые те по большей части даже не читали. Словом, несостоявшиеся поставщики вконец отчаялись когда-либо ударить по рукам и приступить к работе.

За три года Москву посетило с десяток сотрудников английской компании – специалистов и руководителей разных уровней и квалификаций. Мак’Кэнахью был, по крайней мере, четвертым, кто направлялся с проверкой на завод.

Сопровождать его поручили Антону Ильичу – то ли оттого, что поездка действительно обещала быть решающей, как искренне полагал Антон Ильич, то ли оттого, что дело было совершенно безнадежным.

В аэропорту высокую делегацию из двух человек встретили, как полагается, со всеми почестями. Переводчица Света помогла гостям разместиться в лучшей гостинице города. Согласно регламенту в одиннадцать их ожидал деловой завтрак с директором завода Иваном Игнатьевичем.

Антон Ильич бывал в этих краях не раз и потому не был удивлен размахом блюд, предложенным с утра: помимо дежурного омлета, горячих булочек, сыров и фруктов, на столе были блинчики с мясом, свежеиспеченные ватрушки, жареные колбаски, селедка, соленые огурцы, моченые яблоки, маринованные грибочки, жареные грибы с луком и картошкой, печеные овощи и, венец застолья, знаменитые мелкие пельмени домашнего приготовления со свежей деревенской сметаной. Все это предлагалось испробовать не скрывающему своего изумления мистеру Мак’Кэнахью, не забывая разбавлять еду традиционным горячительным напитком и недлинными тостами.

Иван Игнатьевич был радушен и угощал на славу. Видно было, что подобные приемы для него отнюдь не редкость и чувствовал он себя как рыба в воде. Без устали, словно в первый раз рассказывал он о своем крае, о городке, о местных памятниках и традициях. Переводчица легко произносила привычные фразы, Мак’Кэнахью задавал дежурные вопросы, а Антон Ильич предавался завтраку, изредка включаясь в разговор. Только теперь он смог получше разглядеть англичанина.

Выглядел тот лет на сорок-сорок пять. Одет был в немодный клетчатый пиджак, мятую бледно-розовую рубашку и светлые вельветовые брюки. Держался весьма приветливо, на лице его то и дело блуждала ничего не значащая улыбка, а глаза, как у большинства европейцев, светились неуемным интересом ко всему окружающему.

– Что ж, теперь поедем на завод? – осторожно поинтересовался Мак’Кэнахью, когда все трое мужчин, насытившись обильным завтраком, откинулись на спинках кресел.

– Не торопитесь. Спешить нам некуда. – Ответил Иван Игнатьевич.

– В регламенте написано… – начал было Мак' Кэнахью, извлекая из портфеля листок бумаги, но Иван Игнатьевич остановил его, дружески похлопав по плечу:

– У нас здесь свой регламент. Света, скажи ему сейчас сюда подтянутся люди, с которыми он хотел переговорить – там, значит, технический директор, начальник производственного отдела…. в общем, все, кто ему нужен.

– Сюда? Они придут прямо сюда? – удивленно восклицал Мак’Кэнахью, тыча пальцем перед собой.

– Ну конечно сюда. Посидим, обсудим все в спокойной обстановке, а потом поедем на завод и посмотрим все, что необходимо. – Уверенно говорил Иван Игнатьевич, будто по-другому и быть не могло.

Через некоторое время стол действительно пополнился компанией людей, прибывших с завода. Англичанину представили директора по качеству, заместителя директора по экспортным поставкам, технического директора, начальника отдела опытных партий, начальника протокольного отдела и еще несколько начальников, имен и должностей которых мистер Мак' Кэнахью запомнить все равно не мог.

Разговор постепенно приобретал деловую направленность, хотя, как и прежде, перемежался тостами, чоканьем и вновь подносимыми закусками. Когда время приблизилось к двум часам, Иван Игнатьевич громко спросил:

– Так, что у нас там по регламенту, мистер Мак' Кэнахью?

– Завод? – Обрадовался иностранец.

– На завод всегда успеем. А вот Вы озера наши видели?

Переводчица Света принялась объяснять непонимающему англичанину, что здесь у них уникальные озера, которые обязательно надо посмотреть.

Антон Ильич, видя, что программа предстоит обширная, шепнул директору завода:

– Иван Игнатьевич, давай сначала на завод, а то не успеем ведь. У меня обратные билеты на девять утра, мне велено его завтра к обеду в Москву доставить, задержаться здесь не получится.

– Антон Ильич, – Иван Игнатьевич смотрел заискивающе, – я тебя прошу, давай на завод после обеда, там сейчас ребята порядок наводят, раньше не получится.

– Ну хорошо, – вздохнул Антон Ильич, поднимаясь из-за стола.

Следующие два часа почетных гостей в сопровождении двух других машин возили по местным окрестностям. Антон Ильич, разморенный и немного уставший, предпочитал все время проводить на заднем сиденье автомобиля, предоставляя Мак’Кэнахью выходить любоваться пейзажами и фотографироваться. Места эти он посещал не раз, а если бы и не так, все равно никакая сила не заставила бы его теперь выйти на улицу из теплой, мягко укачивающей машины.

Мак’Кэнахью держался молодцом. Улыбка все еще не сходила с его губ, хотя энергичное любопытство в глазах уже погасло. Чувствовалось, что его стали утомлять эти бесконечные вылазки через каждые пару километров с целью увидеть старинный памятник или развалины церкви, сфотографировать вид на город с еще одной горы и согреться очередной рюмкой. Казалось, он был рад наконец добраться до ресторана, где для всех подали поздний обед.

В команде пирующих то убывало, то прибывало. Кто-то, прощаясь с гостями, покидал ресторан, кто-то наоборот только усаживался, своим присутствием внося свежую струю в ход застолья. Неизменными оставались четверо: Мак’Кэнахью, Антон Ильич, Иван Игнатьевич и Света, которая была здесь больше по долгу службы, чем по необходимости. Временами Антон Ильич медленно и без эмоций вопрошал:

– Когда же на завод, Игнатьич?

На что тот сурово смотрел в ответ и показывал на англичанина:

– Антон, ну ей-богу, посмотри на человека, ты видишь, он счастлив. Ну какой ему сейчас завод, ты сам подумай?

Мак’Кэнахью действительно выглядел довольным. Теперь он не пропускал ни одного тоста, а то вдруг и сам пытался произнести что-то длинное и путанное, сводящееся к тому что Россия – прекрасная страна.

Когда обед подошел к концу, настало время ужинать и отдыхать, и вся компания направилась в единственный в городе ночной клуб, где для руководства завода имелся отдельный зал. Кто включил караоке, кто мог – принялся играть в бильярд. Антон Ильич устроился на диване, молча наблюдая за происходящим.

Накрыли столы, подали выпивку. В зале появились две девушки, высокие, длинноволосые, в коротеньких юбках. Одна из них непрерывно улыбалась Антону Ильичу, во всяком случае, ему так казалось. Другая явно предназначалась Мак’Кэнахью, однако тот не обращал на нее никакого внимания, занятый увлекательной беседой с директором завода.

– Ты, Дональд, приезжай к нам зимой. Здесь красотища неимоверная! Я говорю, зимой к нам приезжай! Зимой, понимаешь? – Иван Игнатьевич наклонился ближе к англичанину и кричал ему почти в самое ухо, словно от этого иностранец мог понять его лучше. – Я говорю, зимой, зимой! Ну когда холодно! – Иван Игнатьевич согнул руки в локтях и съежился, изображая холод. Света подоспела с переводом.

– Α-a, зимой! Так холодно ведь!

– Ерунда! – Махнул рукой Иван Игнатьевич. – Мы тут одного француза на крещение взяли с нами в проруби купаться, – глаза Мак’Кэнахью округлялись по мере того, как он начинал понимать из объяснений Светы, что такое прорубь. – Так ему очень понравилось. Он даже потом в гостиницу не хотел возвращаться, представляешь? – Иван Игнатьевич пьяно захихикал.

– Что, попросил сразу отвезти его в больницу? Иван Игнатьевич захихикал еще громче.

– Да нет же! Решил… поехать с нами… в баню! – От смеха Иван Игнатьевич навалился на поручень дивана и разлил содержимое рюмки. – Вот так-то, я тебе скажу… мистер Макканаху…

– Мак’Кэнахью, Иван Игнатьич, – смутившись, поправила директора Света.

Тем временем девушка в мини юбке, не дождавшись инициативы со стороны Антона Ильича, подсела к нему на диван, представилась Ольгой и пригласила на танец.

У Антона Ильича мелькнуло в голове, что для танцев он не слишком крепко стоит на ногах, но смелость девушки придала ему сил, он послушно поднялся и, слегка качаясь, повел спутницу на танцплощадку, где в самом разгаре шла дискотека.

Не прошло и пяти минут, как, к немалому удивлению Антона Ильича, к ним присоединился Мак’Кэнахью, обнимая за талию вторую девицу. «Салют, Энтони!» – весело помахал он рукой Антону Ильичу.

Англичанин танцевал довольно эмоционально, то сильно прижимая спутницу к себе и ведя ее длинным размашистым шагом, то резко отталкивая и двигаясь стоя на месте, выделывая такие па, какие Антону Ильичу еще не доводилось видеть. Очередной раз сделав оборот вокруг себя, Мак’Кэнахью снова неожиданно схватил партнершу за талию и уверенно повел за собой, высоко вскинув локти и прижимаясь щекой к ее щеке, как в танго, как вдруг Антону Ильичу стало понятно, что англичанин по ошибке увел чужую девушку, а его партнерша стояла одна, неуверенно двигаясь в такт музыки. Антон Ильич хотел было остановить Мак’Кэнахью и стал пробираться к нему, не отпуская от себя Ольгу, но тот уже оттолкнул девицу и, вытянув руки во всю длину, собирался провернуться на одной ноге, но не устоял и повалился прямо в руки Антона Ильича, оказавшегося рядом…

Охранники помогли всем троим подняться с пола и дойти до диванов, но Мак’Кэнахью было уже не угомонить. Веселье било в нем ключом. Включив первую попавшуюся песню на караоке-диске и повернувшись спиной к экрану, он стал расхаживать по залу с микрофоном в руках, словно по сцене, и распевая какую-то песню на английском языке. Пел он от души, и зрителям – из тех, кто еще не спал сидя за столом – понравилось. Иван Игнатьевич даже взял второй микрофон и принялся подпевать, тоже громко и раскатисто, правда, совсем другую песню и, разумеется, по-русски, но, казалось, ни один, ни другой диссонанса не ощущали.

Веселье завершилось к половине седьмого утра, когда было принято решение отвезти Мак’Кэнахью и Антона Ильича в гостиницу, чтобы дать им время собраться – не позднее восьми надо было выезжать в аэропорт.

Провожать их приехали на двух машинах, одна для отъезжающих, в другой – пакеты с подарками и сувенирами, переданными директором завода на память о поездке. Антон Ильич был готов к выходу, когда в номер постучали.

– Иду иду! – крикнул он, думая, что охранники беспокоятся, не проспал ли он.

– Антон Ильич, помощь нужна!

Антон Ильич открыл дверь.

– Что стряслось?

– Да этого Вашего Макдональдса разбудить не можем. Закрылся изнутри и спит, в ус не дует. Прикажете ломать дверь? С балкона зайти возможности нет.

– Конечно ломать! Самолет через час!

Замок взломали быстро. Мак’Кэнахью, как был в одежде и ботинках, крепко спал. Антон Ильич принялся будить его, но тот бормотал какие-то фразы и не поднимался. Тогда двое охранников взяли англичанина под руки и вынесли на улицу. Третий помог Антону Ильичу наспех собрать вещи Мак’Кэнахью, которые были на виду и закрыть чемодан.

По дороге в аэропорт Мак’Кэнахью проснулся и в самолет поднялся почти сам. Стюардесса помогла разложить кресла, чтобы мужчины могли прилечь. Почти все пространство на полу заняли пакеты с сувенирами для Мак’Кэнахью. Благо, в бизнес-классе других пассажиров в этом рейсе не было.

Антон Ильич, не спавший две ночи, накрылся пледом и быстро заснул.

Через несколько часов его разбудил голос стюардессы:

– Через двадцать минут садимся, будьте любезны, просыпайтесь. И осторожно, пожалуйста, не наступите на своего спутника.

– Что? – Не понял спросонья Антон Ильич.

– Ваш друг отдыхает внизу под Вами.

Антон Ильич посмотрел вниз. Мак’Кэнахью отдыхал на полу в проходе между рядами, вытянувшись во весь рост.

Под голову он подложил один из сувенирных пакетов, обняв его, как подушку, двумя руками…

Прошла неделя. Ждали отчета о результатах командировки со стороны англичан. Те как всегда тянули.

Для Антона Ильича это была длинная, мучительная неделя, полная тяжких переживаний. Что только не передумал он за эти дни. Пойти к руководству и признаться, что на завод они не попали… Или позвонить Мак’Кэнахью и попросить его придумать что-нибудь, отрапортовать, что, мол, есть необходимость приехать еще раз… Или сразу написать увольнительную, чтобы только не объясняться, что да как… Он не переставал корить себя за то, что не справился с поручением, что подвел руководство, что сорвал важную сделку, да еще вот так… Антон Ильич весь съеживался внутри и горел от стыда, стоило ему представить, как прогремит голос начальника, Алексея Евсеича:

«Как же вы так, Антон Ильич, полетели на завод, а на завод-то и не попали?! Извольте объясниться!»

В отчаянии он набрал номер Ивана Игнатьевича, единственного, с кем можно было поделиться бедой и спросить совета. Иван Игнатьевич сразу смекнул, что к чему, и ответил строго:

– Молчи, Антон. Сиди и не высовывайся. Вот увидишь, все обойдется. А если что, скажешь, что на заводе он был, да за обедом выпил лишнего, вот и подзабыл. Я тебя поддержу. И не переживай ты так, велика ли беда – какой год уж приезжают, а проку от них не было и нет.

Слова эти Антона Ильича не слишком утешили, однако избавили от необходимости предпринимать что-либо самому.

Наконец настал день, когда Алексей Евсеич попросил его к себе в кабинет.

Как на виселицу побрел Антон Ильич, бледный, измученный, поддерживаемый одной лишь мыслью, что всё так или иначе закончится.

– Ну, скажи мне, Антон Ильич, что ты там с этим англичанином сделал? – сходу спросил Алексей Евсеич.

– Да ничего не делал… Алексей Евсеич… Он сам… Слабый он какой-то…

Алексей Евсеич засмеялся.

– Слабый – не слабый, а контракт нам пробил.

Антон Ильич поднял глаза на начальника.

– Да, вот, представь себе! Хвалит тебя что есть мочи, и завод, и материал наш, говорит, дураки были, что столько времени потеряли, давно работать уже могли бы.

Антон Ильич смотрел на Алексея Евсеича в оцепенении.

– Я и сам не сразу поверил, подумал, что-то здесь не так, да нет же, сегодня договор прислали на первые поставки, вот, полюбуйся, – он протянул Антону Ильичу бумаги, – да ты приложение-то почитай, цифры-то какие, а?

Цифр Антон Ильич не разглядел, вероятно, от волнения строчки сливались и набегали одна на другую, но начальнику поверил на слово.

– Ну ты молодец, Антон Ильич, ничего не скажешь, такую глыбу с места сдвинул! Не ожидал, признаюсь, уж и не надеялся! За мной дело не станет, отблагодарю, об этом не беспокойся…

Вечером того же дня, когда Антон Ильич был уже в дверях, собираясь домой после неожиданно приятного, но весьма утомительного дня, его окликнул Алексей Евсеич. Сердце у Антона Ильича по привычке сжалось и тут же гулко застучало.

– Послушай, Антон Ильич, что там за дурацкая история с вещами этого Мак’Кэнахью вышла?

Антон Ильич в недоумении пожал плечами.

– Они там целое письмо прислали: за сувениры, говорят, большое спасибо, а вещи очень просим вернуть – фотоаппарат, часы, галстук, портфель с документами… его что, обокрали там что ли?

– Ну что Вы, Алексей Евсеич, как можно-с…

– Разберись с этим сам, Антон Ильич, будь добр, ты с ним хорошо контакт наладил, пусть уж человек не останется на нас в обиде.

– О чем речь, Алексей Евсеич, завтра же все уладим.

В комнате для забытых вещей лучшей гостиницы города, где останавливались мистер Мак’Кэнахью и Антон Ильич, оказались двое часов, два фотоаппарата, несколько портфелей и папок с документами и большой выбор всякого рода мужских галстуков.

Антон Ильич распорядился выбрать из вещей те, что получше, и срочно передать ему в Москву. От себя лично он купил большую подарочную бутылку водки и с запиской «Другу Дональду на память о поездке в Россию от Энтони» отправил посылку в Англию на адрес Мак’Кэнахью.

Мужское достоинство

Поезд мерно стучал колесами, прокладывая дорогу сквозь ночные чащи, окутанные снегом. В вагоне давно уже стихло, лишь изредка в коридоре раздавались чьи-то приглушенные голоса да хлопанье дверей.

И мягкий стук колес, и это шебуршанье за дверями купе, и наступающая затем тишина ласкали ухо Антона Ильича, за давностью лет позабывшего очарование железнодорожных путешествий.

Пейзаж за окном искрился нетронутой белизной; свет фонарей, проплывавших мимо, озарял купе то желтыми, то бледно-фиолетовыми вспышками, и Антон Ильич ловил эти мгновения, чтобы вновь и вновь полюбоваться милыми чертами своей спутницы на соседней полке: она спала, закутавшись в одеяло и подперев голову прелестным кулачком с маленькими, блестящими ноготками. Глядя на ее чуть приоткрытый во сне ротик, на две четкие, плавные линии бровей, на рассыпавшиеся по подушке русые волосы, Антон Ильич, уже в который раз, чувствовал в себе готовность отдать полжизни, только бы эти сладостные минуты длились вечно…

Чем ближе к Северной столице, тем яснее вырисовывались в его воображении перспективы этой романтической поездки. Охваченный радостными предчувствиями, от счастья сам не свой, он почти не сомкнул глаз, лишь временами забываясь легким, поверхностным сном, прерываемым то скрежетом состава, то пронзительной мыслью.

Для завтрака Антон Ильич выбрал небезызвестное в Петербурге «Le Garson» и не ошибся. Расположенное на расстоянии недлинной прогулки от Московского вокзала, претенциозное, подражающее стилю парижских кафе времен импрессионистов, оно выгодно отличалось от похожих друг на друга городских забегаловок, тут и там поджидавших едва проснувшихся и дрожащих от холода гостей.

Несмотря на начало марта, ничто здесь не говорило о приходе весны: кругом лежал снег, и в воздухе было по-зимнему морозно. Однако в душе Антона Ильича цвела сирень, и пели соловьи. Взгляд его, устремленный к предмету обожания, светился нежностью и теплотой, и сам он источал ту степень довольства собой и всем, что его окружало, какую принято именовать совершенной гармонией между внутренним миром и внешним или, попросту говоря, счастьем.

Взошедшее солнце окрасило здания в серебристые и желтые тона, до сих пор пустынный Невский заблестел и оживился, утро было ясным и солнечным, под стать настроению Антона Ильича. День только начинался.

Впереди их ждал Эрмитаж, затем обед в «Моцарте» (столик у окна был забронирован еще неделю назад), в семь часов представление в Музыкальном театре (билеты на спектакль лежали у него в кармане), потом ужин, напоследок – чашечка кофе и блинчики, пропитанные апельсиновой цедрой, какие подают только здесь, в кофейне на Невском, после – дорога домой, а там… У Антона Ильича дух захватывало, и кровь бросалась в голову при этих мыслях.

Самое важное событие было еще впереди, и в преддверии него Антон Ильич наслаждался каждым мгновением сегодняшнего утра. Душа его желала лишь одного – чтобы этот день никогда не кончался.

Завтрак между тем завершился, настал час вкусить пищи духовной. Антон Ильич попросил счет, его возлюбленная, разрумянившаяся и сияющая, отправилась прихорашиваться в дамскую комнату. Проводив ее взглядом, полным умиления, Антон Ильич полез в карман за кошельком.

Он пошарил рукой в одном кармане, затем в другом, но оба были пусты. Быстро проверив другие свои карманы, он обнаружил лишь несколько купюр на мелкие расходы в кармане пальто. Антон Ильич огляделся вокруг, посмотрел на пол около своего кресла – не обронил ли здесь – но нет, кошелька нигде не было. В глазах у него потемнело, соловьи в душе умолкли, а сердце сжалось от страшной догадки – кошелек он потерял.

Денег, извлеченных из пальто, хватало, чтобы оплатить счет. Дрожащими руками Антон Ильич сунул купюры в книжку и, едва завидев возвращающуюся к столику девушку, помчался в уборную, вне себя от случившегося. Там он снял пиджак, тщательно ощупал его изнутри и снаружи, вывернул карманы брюк и даже проверил кармашек сорочки под свитером, которым никогда не пользовался.

Все, чем располагал Антон Ильич, было: мобильный телефон, паспорт, вложенные в него билеты на поезд, водительское удостоверение, взятое на всякий случай и вставленное в обложку паспорта, под удостоверением – пять сложенных вместе, мятых сторублевых купюр (Антон Ильич всегда держал их рядом с правами на случай штрафа) и билеты на вечерний спектакль.

Рассматривая все это богатство, он вдруг отчетливо вспомнил картину вчерашнего дня: как он собирался в дорогу, как освободил кошелек от ненужных кредитных карточек и визиток, как вытащил из бумажника паспорт и права, чтобы не носить с собой все документы, как дважды проверил, положил ли билеты, и как в этот момент его отвлек зазвонивший телефон и долгий, утомительный разговор, на некоторое время полностью занявший все его мысли. Тогда-то, вероятно, он по растерянности и оставил кошелек лежать на столе. Продолжая размышлять, Антон Ильич понял и то, почему он не обнаружил отсутствие кошелька раньше. В фирменном поезде, выбранным им самим, не пришлось оплачивать ни чай, ни постель, как это было в прежние времена. На столике с белоснежной скатертью, сервированном фарфоровыми чайными принадлежностями, их уже ожидал ужин, упакованный в одноразовые пакеты, и столовые приборы.

Итак, хорошего в этой ситуации было только то, что кошелек, скорее всего, не утерян, а, следовательно, все кредитки, карточки и деньги целы и невредимы. Впрочем, какая от этого польза теперь?

Антон Ильич, изо всех сил сопротивляясь готовому вот-вот нахлынуть на него отчаянию, пытался сообразить, как действовать дальше. Занять деньги? Но у кого? В этом городе у него не было ни друзей, ни знакомых. Честно признаться девушке, что забыл кошелек, и уповать на ее милосердие? Но что она подумает? Стыд и срам! После такого позора о серьезных намерениях можно было забыть. При мысли о серьезных намерениях у Антона Ильича заныло в груди. Больше всего он не хотел ударить в грязь лицом теперь, когда все складывалось так хорошо.

Он расправил сторублевые бумажки и с грустью посмотрел на них. Может ли в наше время мужчина с пятью сотнями рублей в кармане надеяться произвести на даму благоприятное впечатление?

Однако иного выхода не было.

Вспомнив намеченные на сегодня мероприятия и прикинув предстоящие расходы, Антон Ильич решил внести некоторые изменения, которые помогли бы ему сохранить романтику поездки и учесть его новые финансовые возможности. Прежде всего, следовало заменить помпезный Эрмитаж чем-нибудь попроще, к примеру, Русским музеем – заведение не менее значимое по содержанию, но входные билеты туда, несомненно, на порядок дешевле, а добраться до него можно пешком, не тратясь на такси или другой вид транспорта. Вообще, пешие прогулки должны стать девизом сегодняшнего дня, подумал Антон Ильич, благо погода была на его стороне.

Обед он решил не отменять, ибо слишком много было рассказано об изысканной атмосфере «Моцарта», однако заказывать надо будет очень аккуратно, а вот от ужина придется и вовсе отказаться, как и от всяческих чашечек кофе, горячих булочек, сувениров на память и прочих мелочей. Слава богу билеты в театр были при себе, так что культурная программа на вечер оставалась в силе.

Уняв волнение и собрав все свое мужество, Антон Ильич вернулся к столику.

Тут он понял, что, предаваясь размышлениям, совершенно позабыл о времени. Настенька, от которой не укрылось нетерпение, с каким Антон Ильич внезапно переместился в уборную, теперь с неподдельным беспокойством интересовалась его самочувствием, вероятно, по-своему объясняя его долгое отсутствие.

Антон Ильич наслаждался музеем, как только мог.

Экспозиция была поистине великолепна и при других обстоятельствах пробудила бы в его душе трепетный восторг, свойственный всем тонким натурам, случись им очутиться рядом с творениями великих мастеров.

Но сегодня мысли Антона Ильича витали вдалеке от искусства. Правой рукой он беспрестанно поглаживал карман пиджака, в котором лежали бережно сложенные купюры, будто это могло придать ему уверенности в себе. Кляня себя за забывчивость, он повсюду, словно нарочно, встречал доказательства своей несостоятельности, будь то красочные календари с репродукциями картин, продаваемые в фойе, аромат горячего кофе, доносившийся из буфета, или продавец цветов, повстречавшийся им на выходе из музея.

Время медленно подходило к обеду.

В три часа изможденные долгой прогулкой по улицам и мостам, обдуваемым ледяным ветром, они уселись за ожидавший их столик ресторана, счастливые от возможности согреться и передохнуть. Ноги у Антона Ильича гудели. Пальцы рук окоченели от холода и едва сгибались, заледеневшая оправа очков больно давила на переносицу, из носу текло. Давно уже ему не приходилось преодолевать подобные расстояния пешком, да еще в такую стужу, но он бодрился и изо всех сил старался выглядеть беззаботным.

Ничего не подозревающая Настенька радовалась всему как ребенок и не скрывала своих чувств. Все было мило ее влюбленному сердцу – и музей, и картины, и город, и весна, но более всего восхищал ее Антон Ильич – и так состоящий из одних лишь достоинств и оказавшийся к тому же большим знатоком архитектуры и неутомимым путешественником.

Отрекомендовав Настеньке несколько блюд, которые, по мнению Антона Ильича, ей следовало обязательно попробовать, для себя он выбрал жареную картошку за пятьдесят девять рублей да стакан чаю. На изумление в глазах девушки Антон Ильич и рад был бы ответить, что всегда питается столь сдержанно, да вовремя опомнился: не далее чем в прошлую пятницу он пригласил Настеньку на ужин, где та стала свидетельницей его здорового мужского аппетита, подогретого длинным рабочим днем. Помнится, в тот вечер, не наевшись тарелкой мясной солянки и цыпленком с гарниром, он попросил принести пельмени и успокоился только когда съел внушительный кусок торта на десерт. Так что теперь не оставалось ничего иного, как поддержать предположение девушки о временных неисправностях в организме.

– Ак-климатизация… – пробормотал Антон Ильич.

И Настенька понимающе кивнула.

К началу спектакля Антон Ильич основательно проголодался.

На удачу, все представление сопровождалось довольно громкой музыкой, и потому урчание в его животе не доставляло беспокойств никому, кроме него самого – ему никак не удавалось унять мысли о еде и сосредоточиться на сцене. Перед глазами все еще стояло обеденное меню, в голове кружились запахи подрумяненной курочки и дымящейся ухи. Антон Ильич был вынужден признаться самому себе, что первобытная потребность утолить голод напрочь отбивает у него тягу к пище более высокого порядка.

Спектакль оказался длинным и закончился к началу десятого, но все равно до поезда оставалось еще целых полтора часа. Антон Ильич уж и аплодировал, покуда последний артист не скрылся за занавесом, и стоял в очереди в гардероб, и отлучался помыть руки, и перезавязывал шнурки на ботинках, словом, тянул время и так и эдак, пока не настала пора отправляться прямиком на вокзал.

Лишь очутившись в купе, он вздохнул свободно: нескончаемый вечер наконец завершился. На столике их снова ждал чайный сервиз и упаковки продуктов на ужин. Сегодня все это было как нельзя более кстати и выглядело еще привлекательнее, чем вчера.

Едва поезд отошел от перрона, Настенька принялась хлопотать у стола, выкладывая из пакетов булочки, кусочки масла и сыра, паштеты, йогурты и сладости. Антон Ильич заварил чай. Вся эта милая, совместная суета развеселила обоих еще больше, когда Антон Ильич, поддавшись резкому толчку поезда, покачнулся и пролил чай. Оба, смеясь, кинулись вытирать столик, а Настенька, желая достать из сумочки пачку бумажных салфеток, вдруг воскликнула: «Ой, кошелек!»

У Антона Ильича мелькнуло в голове, неужто и у Настеньки пропал кошелек, но в ту же секунду он разглядел в руках девушки… собственный кошелек.

– Про кошелек-то мы забыли! – Радуясь своей находке, воскликнула Настенька.

Антон Ильич так и сел.

– Но откуда… Как он там очутился? – Он не верил своим глазам.

– Как же! Мы же решили спрятать его на ночь! На всякий случай.

– Ах, да… – Теперь Антон Ильич припоминал, что вчера, собираясь ложиться спать, Настенька сообщила ему, что, наученная горьким опытом, все ценные вещи она непременно кладет в сумочку, а сумочку – себе под подушку, и предложила сделать то же ему. Очарованный ее трогательной заботой, Антон Ильич хотел было последовать ее совету, но ни портфеля, ни борсетки у него не было – он специально разложил все по карманам, чтобы путешествовать со свободными руками. Тогда-то, вероятно, он отдал Настеньке на хранение кошелек с деньгами, но почему-то совершенно этого не помнил.

– Вы еще сказали, что готовы вручить мне не только свои деньги, но и гораздо большее, – негромко произнесла Настенька, не оставлявшая надежд всколыхнуть воспоминания вчерашней ночи в голове растерянного Антона Ильича.

– Да-да, это правда, – встрепенулся Антон Ильич. Об этом он как раз не забыл.

Однако как же он не вспомнил о кошельке? Если бы только…

– Но как же Вы?.. – Настеньку осенила та же мысль, и в голове ее пронеслись картинки сегодняшнего дня. Вопрос на лице девушки сменился догадкой.

– Так вот почему…

Антон Ильич молчал.

– Бедненький мой! – Настенька ахнула, всплеснула руками и заключила Антона Ильича в свои объятия.

Только что он обрел в ее глазах еще одно, самое ценное достоинство, против которого не устояла бы ни одна женщина.

Маменька

Женские руки мягко коснулись головы Антона Ильича. На макушке разлилось приятное тепло, запахло чем-то сладким, и тонкие пальчики заскользили по всей голове, от лба до самого затылка, ритмично поглаживая то виски, то уши, затем, аккуратно поддерживая голову, касались шеи и снова двигались ко лбу Антон Ильич блаженствовал. Окутанный ароматной пеной и прикосновениями ласковых рук, он полулежал в кресле, откинув голову и закрыв глаза.

– Может, сегодня масочку попробуем, Антон Ильич?

– Что сделаем?

– Масочку. Чтобы волосы укрепить, кожу головы успокоить, очень хорошая масочка, итальянская…

– Делайте со мной, что хотите, Катенька, – промурлыкал Антон Ильич.

– Да нет, я серьезно…

– И я. Из ваших рук я готов даже съесть эту вашу масочку.

Антон Ильич не лгал. Он мечтал об одном: чтобы это волшебство длилось как можно дольше. И сегодня его мечта вполне могла стать реальностью.

С Катенькой он был знаком уже два месяца, с тех пор как он впервые пришел к ней постричься по рекомендации знакомых. Она сразу его очаровала. Совсем еще юная и одновременно женственная, мягкая, даже мудрая – в ее руках он просто таял. Она обращалась с ним так бережно, так аккуратно, как будто на всем белом свете не было ничего более важного, чем его голова. Никогда еще Антон Ильич не видел, чтобы парикмахер работал столь тщательно и скрупулезно. Она не жалела времени и, казалось, была готова бесконечно подравнивать ему волосинки, укладывая их ровно одна к другой, и мыть ему голову всякими, известными ей одной, благоухающими средствами. Ему нравилось, как она, сосредоточенная, с серьезным лицом, ходила вокруг него, жужжа машинкой, и, сама того не замечая, прислонялась то к его плечу, то к колену. А когда дело доходило до висков, она становилась прямо перед ним, наклонялась и, попеременно вглядываясь то в правую сторону, то в левую, сравнивала, вымеряла, подрезала, пока наконец не добивалась совершенства. Его самого в эти минуты она словно и не замечала, и он мог разглядеть ее глаза необыкновенного зеленого цвета, мягкие локоны волос, соскальзывающие с плеч… Он чувствовал запах ее тела, она была так близко, почти в его объятиях, и от этого у него начинало бешено колотиться сердце, и приятно кружилась голова. В тот день он выходил из парикмахерской, вернее, из салона красоты, где работала Катенька, помолодевшим, взволнованным и полным надежд. Не прошло и нескольких недель, как он очутился здесь снова и со словами «Катенька, поколдуйте над моей головой» вновь отдался в ее ласковые руки. Все эти дни она не выходила у него из головы, и потому, прощаясь, он пригласил ее на чашечку кофе. Катенька ответила отказом, сославшись на еще долгий рабочий день, однако обещала подумать на счет следующего раза, и что-то подсказывало Антону Ильичу, что она согласится. Так оно и вышло. На этот раз Антон Ильич был записан самым последним, столик в ресторане неподалеку был зарезервирован, и Катенька, милая зеленоглазка, не стала мучить его сомнениями, с самого начала их встречи ответив согласием поужинать сегодня с ним.

Была половина девятого. За окном в предпраздничной суете гудели машины, толкались люди, шел снег, разноцветные огни заливали улицу… Вечер обещал быть по-настоящему романтичным.

– Екатерина!

Резкий требовательный голос вырвал Антона Ильича из его мечтаний. Над ним возвышалась недовольное женское лицо с каким-то невообразимым сооружением на голове, которое Антон Ильич тут же мысленно окрестил вороньим гнездом. Среди блестящих шпилек, зажимов и пластинок из фольги или чего-то еще, во все стороны торчали мокрые от краски, бурые, взлохмаченные клочья волос, как перья петуха после драки.

– Двадцать пять минут уже! – каркнула обладательница гнезда.

– Сейчас, сейчас, будем смывать, – успокаивающе ответила Катенька.

Ворона, однако, не уходила. Оставаясь там, где стояла, она вперила взгляд в Антона Ильича, всем своим видом показывая, что тот занимал ее место.

Катенька торопливо выключила воду накрыла голову Антона Ильича полотенцем, помогла ему подняться и усадила в кресло перед зеркалом.

– Вы посидите немного, пока масочка впитается, – ласково попросила она, укутывая его голову и закрепляя полотенце. Антон Ильич послушно кивнул. Сегодня он был согласен на все.

Воронье гнездо уже расположилось в раковине, будто отдельно от хозяйки, и Катенька взялась за него, проворно разбирая конструкцию. Скрипучий голос звучал не переставая, громко, на весь зал, в ответ мягко журчал голосок Катеньки. Время от времени она бросала на Антона Ильича взгляды, будто прося прощения и обещая скоро вернуться. «И откуда только взялась эта старая карга?» – думал Антон Ильич. Он всегда побаивался таких дам и старался держаться от них подальше. Но на Катеньку не обижался. Она прекрасный мастер, он сам в этом убедился, и ничего удивительного, что люди к ней в очередь выстраиваются, тем более сейчас, в самый разгар предновогодних вечеринок. Он очень надеялся, что Катенька закончит возиться с этой вороной как можно скорее и снова останется с ним наедине.

Ворона тем временем плюхнулась в кресло рядом с Антоном Ильичом, не глядя в его сторону и делая вид, будто его вообще здесь не было, и не переставала давать указания Катеньке, словно та принадлежала ей одной. Антон Ильич поразился тому как Катенька словно и не замечала плохого настроения клиентки. Не останавливаясь ни на секунду, привычными движениями она колдовала над головой с феном и щеткой в руках, превращая груду перьев в прическу. Было видно, что она чувствует себя неловко перед Антоном Ильичом и изо всех сил старается поскорее закончить. Карга все не унималась.

– Слушай, а не темновато получилось? – недовольно проскрипела она, разглядывая себя в зеркале.

– Твой родной цвет, – спокойно отвечала Катенька, не отрываясь от дел.

– Да?

– Кончено.

– Я уже забыла свой родной цвет.

– А я помню.

– Тебе-то откуда помнить?

– Я тебя красила, когда ты еще не была седой.

– Что с туфлями решила? Будешь брать?

– Да нет, пожалуй.

– Как это нет? Катерина!

– Что?

– Ну почему ты никогда меня не слушаешь?

– Я тебя слушаю.

– Послушай, что я тебе говорю…

Антон Ильич едва не подпрыгнул от удивления. Они на ты? Так эта привередливая дама – не постоянная клиентка, которой Катенька не смеет отказать? Тогда кто же? Катенька с ее учтивостью никогда не стала бы тыкать клиентке, тем более вдвое старше нее… Бог мой! Так это, должно быть, ее родственница. Как он сразу не догадался! Рабочий день закончился, в салоне почти никого, только Катенька, еще одна девушка-мастер в другом конце зала, да уборщица иногда появляется подмести полы. Ну конечно! Кто-то говорил ему, что «своих» мастера берут вечером, после рабочей смены, когда администрации в салоне уже нет. На носу Новый год, понятное дело, все наряжаются и прихорашиваются, вот Катенька, добрая душа, и предложила свою помощь, это так на нее похоже… Однако, если это родственница, которой Катенька предложила помощь, откуда эта мания величия? Этот приказной тон? И это недовольное лицо? И ни капли благодарности. Подумать только! Так может, нет, не родственница. Если только… Боже мой!..

От этой мысли Антона Ильича прошиб пот. Медленно он повернул голову и замер, глазам своим не веря. Те же темные, с рыжеватым отливом волосы, только у Катеньки длинные, те же зеленые глаза, только у Катеньки добрые… Боже правый! Ну и дела!.. Лучше сразу уйти. Пока она не поняла, кто он и зачем он здесь. Или уже поняла? Ах вот оно что! Почуяла неладное! Теперь понятно, откуда такое презрение. Ну да бог с этим, надо бежать.

Антон Ильич схватился за ручки кресла и приподнялся было, чтобы встать, как вдруг увидел прямо перед собой свое отражение: на голове тюрбан, на носу очки, на плечах поверх одежды черная накидка. И все бы ничего, если б ни тюрбан. Если б ни масочка, черт бы ее побрал. И зачем он только согласился? Пошел на поводу у Катеньки, хотел сделать ей приятное. Неужели она думает, что ему нужны все эти масочки, кремчики и прочие бабьи штучки?.. Что же теперь делать? Как уйти в таком виде? Снимешь полотенце, а там неизвестно что… Антон Ильич невольно прикоснулся к голове, проверяя, все ли на месте, но понять ничего не смог.

Заметив, что Антон Ильич зашевелился, Катенька живо поинтересовалась:

– Антон Ильич, может, вам чаю принести?

– Нет, нет, благодарю вас, Катенька, – и тут же спохватился, поймав на себе негодующий взгляд. – То есть, Екатерина…

Под этим взглядом Антон Ильич съежился и опустил глаза. Сидеть так дальше было невыносимо. Он украдкой посмотрел на Катеньку словно ища помощи у нее, однако Катенька, теперь заметно взволнованная, с раскрасневшимся от жаркого воздуха лицом, из последних сил сохраняла невозмутимость и, очевидно, сама нуждалась в поддержке. «Бедняжка, – подумал Антон Ильич. – Какого сейчас ей? Она ведь не предполагала, что сегодня лицом к лицу столкнутся два дорогих ее сердцу человека… Вот так сюрприз! Представить нас друг другу она не может, боится, вероятно… Вот и старается, чтобы я не понял, что это ее мама, а та не догадалась, что я это я…»

И вдруг Антона Ильича осенило. А почему бы не воспользоваться моментом и не убить двух зайцев? Раз уж судьба сама идет в руки…

Антон Ильич воспрял духом. Он снова посмотрел на Катеньку и, поймав ее взгляд, ободряюще улыбнулся. Всем своим видом он говорил, мол, не бойся, я все понял, тебе не о чем переживать, теперь я возьмусь за это дело, можешь мне довериться. Катенька, казалось, не понимала, что он задумал, и лишь ровно улыбалась в ответ. Окончательно осмелев, Антон Ильич развернулся в кресле и стал откровенно разглядывать женщин, переводя взгляд с одной на другую. «Маменька» показалась ему не такой уж неприятной. «Для своего возраста она выглядит совсем не плохо», – подумал он. Его вольность не осталась незамеченной, и он был награжден презрительной ухмылкой.

– Как настроение перед праздниками? – он постарался показаться непринужденным.

Повисла пауза. Не дождавшись ответа, Антон Ильич пошел ва-банк:

– Новый год чувствуется уже? К празднику наверно готовитесь?

– Нет, сейчас с этой прической пойду в магазин за хлебом, – язвительно ответила «маменька».

– Вы угадали, Антон Ильич, – попыталась сгладить разговор Катенька. – Завтра у нас большое мероприятие, надо быть во всеоружии.

Антон Ильич задумался…

– У такой красивой женщины наверно много поклонников, – предпринял он новую попытку.

– А как же, вагонами грузим! – ответила «маменька».

Катенька улыбнулась. Антон Ильич смотрел на женщин непонимающе. Заметив его искреннюю растерянность, «маменька» громко вздохнула и добавила:

– Где их взять-то, настоящих мужиков? Это Катька вот еще надеется на принца. Мечтает. Поклонника себе завела.

– Катенька смутилась, но ничего не сказала. – Верит в любовь. Замуж хочет.

Эти слова воодушевили Антона Ильича. Его так и подмывало выкрикнуть: так это же я тот Принц! Это в меня влюблена Катенька! Это мне можно верить, это я надежен, как скала. Это я настоящий мужчина! Вот подходящий момент, чтобы все решить. «Давай, давай, решайся, не упусти момент», – подбодрил Антон Ильич сам себя, и вслух произнес:

– А давайте-ка я вас кофем угощу!

Обе женщины замерли и уставились на него, ушам своим не веря. Взгляд у «маменьки» потеплел, Катенька же, напротив, смотрела огромными, полными недоумения глазами. Было совершенно очевидно, что она не ожидала такого поворота. От Антона Ильича не укрылось ее удивление, и он, довольный произведенным эффектом, заговорщицки подмигнул ей, мол, как я, а? Не ожидала, что я так быстро маму уговорю?

– А что? – продолжал он вдохновленно, – у меня и столик уже заказан. Прекрасный ресторан, с музыкой. Посидим все вместе, вы, я, Катенька. Новый год все-таки, прекрасный повод посидеть всем вместе, по-домашнему в тесном кругу, так сказать, познакомимся поближе, поговорим…

Его прервал звук падающей расчески, которую выронила из рук Катерина.

– А что, по-моему отличная идея! – отозвалась «маменька». Она встала, осмотрела себя в зеркале, кокетливо поправила руками прическу и с довольной улыбкой повернулась к Катеньке:

– А ты что скажешь, а, Кать?

Антон Ильич сиял от счастья. Кажется, его план удался.

– Прекрасная идея, – процедила сквозь зубы Катенька.

– Ну тогда я жду вас. Давайте, заканчивайте тут побыстрее.

– Мы сейчас, мигом, – подхватил Антон Ильич.

Катенька глазами указала Антону Ильичу на раковину, стянула с его головы полотенце, наспех ополоснула волосы и пересадила его к зеркалу Не проронив ни слова, включила фен, и струя обжигающе горячего воздуха ударила Антона Ильича прямо по макушке.

– А стричься не будем? – робко полюбопытствовал он, стараясь перекричать гул работающего на полной мощности аппарата.

– В следующий раз, – отрезала Катенька. – Вы же торопитесь.

– Ах, ну да, конечно.

Уже через минуту все было закончено.

– С вас как обычно, – произнесла Катенька с каменным лицом.

Антон Ильич торопливо достал из кошелька купюры и положил их на столик. Катенька, не глядя на него, подала пальто. Он кое-как оделся, лихорадочно соображая, что происходит с Катенькой, почему она не рада и как ему теперь быть.

– Катенька, послушайте…

– Я провожу вас. – Она уже стояла у входной двери.

Антон Ильич нехотя поплелся за ней.

– Катенька…

– До свидания, Антон Ильич, – дрожащим голосом произнесла Катенька, и ему показалось, что она вот-вот разрыдается.

– А как же ужин? Мы же хотели посидеть по-семейному…

Катенька тем временем подталкивала Антона Ильича на улицу и уже закрывала за ним дверь.

– А как же мама? – в отчаянии крикнул он.

– Какая мама?

– Как же? А ужин втроем?

– Да ужинайте вы с кем хотите! Только оставьте меня в покое!

Дверь за ним захлопнулась.

Антон Ильич, ошарашенный, остался стоять на ступеньках. В голове гудело. Он стоял на ветру в расстегнутом пальто, без шапки, но не чувствовал холода. В голове стучала одна только мысль: так это не ее мама! Какой же он осел! Что он натворил! Надо как можно быстрее объясниться с Катенькой! Что она теперь думает о нем! Антон Ильич рванул на себя дверь, но она не поддалась. Как он мог так ошибиться! Как он мог принять эту старую злобную каргу за маму его нежной Катеньки! Он стал барабанить в дверь кулаками, но никто не отзывался.

Прохожие оглядывались на мужчину в распахнутом пальто, с растрепанными волосами, который, не обращая внимания на холод и падающей снег, стучал в дверь салона красоты и повторял одно и то же: Катенька, откройте, я все объясню!

– А вот и я! – вдруг кто-то взял его под руку.

Антон Ильич обернулся и от неожиданности едва не слетел со ступенек: перед ним, улыбаясь во весь рот, стояла «маменька». – Ну что, где там ваш кофе? Я готова!

Карнавал

Вечерело.

По гладкой синеве моря пошла серебристая рябь. Скамейки на пляже опустели. С заходом солнца город покидало тепло, напоминая о том, что стоял февраль. Застегнув пиджаки и обмотав шарфы вокруг шеи, горожане прогуливались вдоль моря. Туристы, коих здесь было немало, наслаждались теплом, удивительным для этого времени года. Только что прибывших англичан неизменно выделяла легкая, почти летняя одежда. Вырвавшись из промозглой слякоти к горячему южному солнцу, они тотчас надевали шорты, обувь на босу ногу, но вскоре понимали, что зимняя погода обманчива: вечерами здесь было прохладно.

На центральной набережной людей было особенно много. Отсюда открывался чудесный вид. В гавани огромными глыбами сияли паромы, белые яхты неподвижно держались на воде, судна поменьше качало на волнах. Верхушки гор обрамляли город плавной волнистой линией, придавая этому южному испанскому городку очарование классического морского курорта с золотистыми песками, синими волнами и зелеными холмами.

И хотя стоял февраль, город не выглядел ни холодным, ни опустевшим. Напротив, в нем царило оживление.

На улицах зажглись фонари, тут и там сооружали сцены и устанавливали микрофоны, лоточники прикатили свои тележки с жареным миндалем и сладкой ватой, к главной улице города ручейками стекались люди. Начинался карнавал.

В ресторане, расположенном на последнем этаже гостиницы, застолье шло полным ходом.

В главном зале сегодня обслуживали единственную компанию. По одну сторону стола сидели Алексей Евсеич со спутницей, Антон Ильич и переводчица, по другую расположились испанцы, трое мужчин и женщина. Настроение у всех было приподнятое. Ужин проходил шумно.

Тон веселью задавал Алексей Евсеич. Он был в центре внимания и находился, несомненно, в прекрасном расположении духа. Скинув пиджак и ослабив узел галстука, он с упоением рассказывал что-то, отчего тишина за столом сменялась взрывами хохота. Сам он весь сиял, довольный произведенным эффектом. Его спутница, яркая белокурая девушка, которую Алексей Евсеич то приобнимал за плечи, то поглаживал за руку в разговорах не участвовала. Вид у нее был отстраненный, как будто все это веселье ее не касалось и не производило на нее ни малейшего впечатления. На ухаживания Алексея Евсеича она не отвечала, но и не сопротивлялась им. Она сидела, ровно держа спину, с приборами в обеих руках и ела.

Мужчины, разгоряченные спиртным, шумели все жарче. Испанцы, по своему обыкновению, говорили громко, хохотали от души, размашисто жестикулировали руками над столом и перебивали друг друга, отчего переводчица, брюнетка лет сорока, едва успевала переводить.

До сих пор она почти не притронулась к еде, и тарелка перед ней была полна закусок, которые давно уже были опробованы остальными членами компании. Из-за черных глаз и черных, коротко подстриженных волос, ее можно было принять за испанку, однако ее выдавал взгляд. Глаза у нее оставались серьезными, даже когда она смеялась за компанию со всеми. Говорила она медленно, вдумчиво, тщательно выговаривая слова, и всякий раз желала непременно убедиться в том, что собеседник понял ее правильно. Была в ее манере какая-то учительская настойчивость, с какой она добивалась понимания от нерадивых учеников. Было видно, что разговоры на мужские темы ее не забавляли, а скабрезные мужские шуточки и вовсе выводили ее из равновесия. Несколько раз она оказывалась в тупике, не зная, как перевести ту или иную фразу, выражаясь приличным языком. Мужчины между тем отлично понимали все без слов и, не дожидаясь перевода, покатывались со смеху, так что ей не оставалось ничего, кроме как с презрением смотреть на эти грубые гогочущие существа и недовольно поджимать губы.

Женской солидарности за столом она тоже не находила. Молоденькая блондинка, сопровождавшая Алексея Евсеича, одним только своим присутствием демонстрировала нравственный упадок мужской половины человечества. Испанка также ее чувств не разделяла. Всем за столом было очевидно, что с коллегой по работе, сидящим за столом рядом с ней, ее связывают нежные чувства. Невысокий испанец с седеющими висками открыто за ней ухаживал, и она, в отличие от блондинки, отвечала своему кабальеро взаимностью – они вели себя как влюбленные и наслаждались обществом друг друга.

В разгар веселья в зал вошел крупный мужчина в черном костюме, охранник Алексея Евсеича, быстрым шагом направился прямиком к хозяину, нагнулся и что-то коротко сказал ему на ухо. Алексей Евсеич перестал смеяться и посмотрел на него округлившимися глазами. Тот кивнул головой, подтвердив сказанное. Алексей Евсеич обвел глазами стол, глянул на свою спутницу на Антона Ильича и резко произнес:

– Антон, Татьяна, поменяйтесь местами.

Ни Антон Ильич, ни блондинка не тронулись с места. Оба смотрели на Алексея Евсеича во все глаза, и тогда он приказал:

– Пересели. Бегом! Татьяна, ты с Антоном, поняла меня? Сиди и молчи.

Только они поменялись местами, как на пороге показалась женщина неопределенного возраста в высоких сапогах и полушубке. Она была приятна на лицо, стройна и хорошо одета. Ей можно было дать от сорока до пятидесяти лет. Уверенным взглядом она окинула присутствующих и направилась к столу.

В это время Татьяна решила вернуть себе свою тарелку, которая осталась стоять перед Антоном Ильичем, и потянулась за ней, но Алексей Евсеич, заметив это, цыкнул на нее:

– Куда! Ешь из этой.

Сам он поднялся с места, чмокнул подошедшую к нему женщину в щеку и со словами «привет, дорогая» представил ее присутствующим:

– Знакомьтесь, моя жена, Маргарита. Прошу любить и жаловать.

Переводчица перевела, испанцы закивали головами и удивленно затараторили между собой. Маргарита кивнула всем сразу без особых любезностей. Алексей Евсеич пододвинул жене свой стул, помог ей снять шубу и усесться, распорядился подать приборы. Официант уже принес стул для него самого. Маргарита тем временем оглядывала людей за столом цепким, сканирующим взглядом. Мужчины ее не интересовали. Испанка, тающая в объятиях своего соседа, подозрений у нее не вызывала. Переводчица, сидящая на другом конце стола и смотрящая на Маргариту честными, горящими любопытством глазами, тоже. Все ее внимание было приковано к Татьяне.

На испанской стороне стола продолжалось веселье. А на русской наступило гробовая тишина. Алексей Евсеич напряженно что-то обдумывал. Антон Ильич сидел в замешательстве. С Маргаритой Викторовной он был знаком и знал, что шутки с ней плохи. Татьяна тоже была в растерянности. Она перестала есть и сидела, не издавая ни звука, осматриваясь в новых обстоятельствах. За спиной Алексея Евсеича стоял охранник и ждал распоряжений. Напряжение росло.

Тишину нарушила Маргарита.

– Леш, а что меня не спрашиваешь, откуда я узнала про вас? Как вас нашла?

– Рит, не начинай.

– А я тебе скажу, я просто по тебе соскучилась. И решила сделать сюрприз. Думала, ты обрадуешься. Или я вам помешала?

– Я так не говорил.

– А что вы такие невеселые? У вас, вообще, все нормально?

– Рит, у нас все нормально. У нас все отлично. Мы завершили сделку, все подписали. Сидим вот с людьми, общаемся. Отмечаем.

– Ну-ну отмечайте. Веселитесь. И я с вами повеселюсь. Ты мне скажи, кто тут кто. Антона я знаю. А это с ним кто?

Алексей Евсеич замялся. Он потянулся к бутылке с минеральной водой, налил себе в стакан и жадно выпил. Антон Ильич и Татьяна сидели не шелохнувшись. Маргарита внимательно смотрела за всеми тремя, затем обратилась к Антону Ильичу:

– Антон, скажи мне…

Антон Ильич приподнялся на стуле, приложил руку к груди и, поклонившись, пробормотал:

– Здрасьте, Маргарита Викторовна. Очень рад видеть. Как долетели?

Тут Антон Ильич поймал на себе гневный взгляд Алексея Евсеича и понял, что сморозил глупость.

Маргарита, строго глядя на Антона Ильича, спросила, указывая глазами на Татьяну и чеканя каждое слово:

– Антон, я спрашиваю, кто это?

– Это… Тат… Татьяна.

– И..?

Антон Ильич не знал, что сказать. На выручку пришел Алексей Евсеич, который твердым голосом произнес:

– Она с ним.

Маргарита повернулась к мужу и удивленно посмотрела на него:

– И с каких это пор Антон своих баб на переговоры возит?

Алексей Евсеич хотел сказать что-то в ответ, но не успел. Татьяна выскочила из-за стола и ринулась из зала. Алексей Евсеич посмотрел на Антона Ильича и выразительно показал глазами, мол, вставай и иди за ней. Антон Ильич нерешительно поднялся, еще раз посмотрел на начальника, тот вскинул брови и качнул головой в сторону выхода. Затем обернулся к жене:

– Поешь. Голодная, небось, с дороги. Еда здесь вкусная.

Кстати, ты знаешь, в гостинице столько народу, что я живу в обычном номере.

– Да ты что?

– Да, обычный маленький номер. Тебе не понравится. Но я же не знал, что ты приедешь.

Приятного аппетита, поклонился Антон Ильич Маргарите Викторовне, кивнул Алексею Евсеичу мол, я все понял, уже ухожу, распрощался с испанцами, глядевшими на все происходящее с некоторым изумлением, и наконец вышел.

За дверями его ждал охранник Алексея Евсеича, который огорошил его новостью:

– Антон Ильич, у нас с вами пять минут. Надо проверить, чтобы из ваших вещей ничего не осталось в номере.

– В каком номере?

– В вашем, бывшем. Теперь вы живете в другом номере. Вещи мы уже перенесли.

– Как перенесли? Куда?

– В люкс.

– В какой люкс?

– Вместо Алексея Евсеича.

– А как же…

– Алексей Евсеич будет жить в вашем номере.

– А как же Татьяна?

– Она остается в люксе.

Антон Ильич остолбенел, и охраннику пришлось подтолкнуть его к дверям лифта.

– Идемте, времени мало.

Открыв дверь нового номера, Антон Ильич попал в просторную прихожую с нарядным диванчиком с изящными ручками, зеркалом во всю стену и свежим букетом цветов в большой вазе. По обе стороны отсюда располагались комнаты. Двери в них были открыты, и Антон Ильич видел справа от себя гостиную с развевающимися у окна занавесками. Там у балкона спиной к нему стояла Татьяна и курила, выдыхая дым в приоткрытую форточку. Она смотрела на море.

Дверь слева вела в спальню. Там стояла широкая кровать, ровно заправленная покрывалом. Однако в комнате царил беспорядок. Ящики в тумбочках у кровати были наспех прикрыты, дверцы шкафа настежь распахнуты, а его содержимое перевернуто верх дном. Висело много пустых вешалок, какая-то одежда сползла вниз, лежала на полках и валялась рядом, на креслах. Антон Ильич приблизился к спальне, заглянул внутрь и убедился, что его вещей там не было. Тогда он осторожно прошел в гостиную. На диванчике, сваленные в кучу лежали его вещи, рядом стоял чемодан. Одежда лежала стопкой, как будто кто-то старался сложить ее аккуратнее, но не сумел. Здесь же, вперемешку с рубашками, белыми майками и трусами, лежали его ботинки с носками внутри, папка с документами, бритвенный станок и туалетные принадлежности.

При виде этой картины Антон Ильич горько вздохнул. По инерции он вытащил из стопки помятую рубашку, расправил ее и повесил на спинку дивана. В этот момент в дверь постучали. Татьяна, стоявшая напряженно как натянутая струна, обернулась. Антон Ильич, решив, что должен ее опередить, пошел открывать. Это был охранник. Он проскользнул в прихожую, закрыл за собой дверь и, понизив голос, произнес:

– Алексей Евсеич приказал девушку ни шаг от себя не отпускать. Завтра утром с ней вы улетаете домой, билеты я вам занесу.

– Но я же завтра должен…

– Здесь деньги на расходы.

Он вложил в руку Антона Ильича карточку.

– Вань, а может, я все-таки в другой номер?.. По соседству?.. – с надеждой в голосе прошептал Антон Ильич.

– Нет, нельзя, – отрезал тот и так же быстро вышел.

Антон Ильич вернулся в комнату. У него сердце сжалось от боли при виде своей зубной щетки, застрявшей внутри ботинка, и придавленного вещами любимого галстука, который он всегда бережно сворачивал улиткой и укладывал в специальную коробку. Он не знал, за что хвататься, как привести в порядок свои вещи и куда их уложить. В этом номере он чувствовал себя чужим, и места для него здесь не было. Но надо было что-то делать. Может, позвонить в службу уборки номеров, пусть пришлют кого-нибудь? Хотя, соображал Антон Ильич, как они смогут навести порядок? Нет, придется самому как-то обустраиваться, найти себе место в шкафу и перенести вещи. Надо спросить у Татьяны… И почему он должен у нее спрашивать? Разве он по собственной воле очутился здесь? С другой стороны, и она в этом не виновата. Жила себе спокойно, и вдруг как снег на голову свалился он, посторонний мужчина, со своим ворохом вещей. От этих мыслей Антон Ильич снова тяжело вздохнул. Как все запуталось! Что вообще ему делать с этой Татьяной? И что значит «ни на шаг не отпускать»? Сторожить он ее должен, что ли? Зачем карточка? Для чего ему деньги на расходы? Какие расходы? Он что, в ресторанах с ней кутить будет?

Его размышления прервала Татьяна. Она затушила сигарету в пепельнице и решительно двинулась к нему. Увидев выражение ее лица, Антон Ильич совсем погрустнел. Сейчас начнет скандалить, понял он.

– Вы пойдете со мной? – строго спросила она, делая акцент на слове «вы». – Или мне позвонить Алексею?

– Нет-нет, не надо звонить.

– Так вы идете?

– Куда?

– Оплачивать. У меня отложены покупки в «Английском дворике», осталось только оплатить и забрать. Мы должны были пойти с Алексеем.

– А вещи? – растеряно произнес Антон Ильич, указывая на груду своих вещей.

– Надо идти быстрее, они закрываются через час.

Она прошла в прихожую, достала из шкафа свою куртку и стала одеваться, как будто вопрос уже был решен.

– Идемте скорее, здесь рядом.

Магазин, в который привела Татьяна, был действительно недалеко от отеля, посередине центральной улицы. Однако, в отличие от остальных магазинчиков, маленьких и уютных, какие обычно бывают в европейских городках, «Дворик» оказался современным трехэтажным торговым центром, огромным по местным масштабам. Здесь в открытом пространстве соседствовало множество товаров различных марок. Посетителей в этот час не было.

Татьяна бегом взобралась по эскалатору на второй этаж и попросила подъехавшего вслед за ней Антона Ильича подождать ее у кассы. Сама же опрометью кинулась к вешалкам и принесла на кассу несколько вещей. Антон Ильич решил было, что это и есть ее покупки, но ошибся. Татьяна снова нырнула в ряды с одеждой, затем направилась в примерочные с грудой вещей наперевес, и Антону Ильичу стало ясно, что выйдет она оттуда еще не скоро.

За окнами раздались звуки самбы. Громко била барабанная дробь, играл оркестр. Антон Ильич подошел к окну и увидел разряженных музыкантов с трубками и барабанами, шествовавших впереди. За ними следовали карнавальные повозки – огромных размеров конструкции, которые катили сами участники. Их сопровождали длинноногие женщины с перьями на головах, крутящие бедрами в отчаянно коротеньких юбочках, за ними шли дети, потом взрослые, тоже наряженные, в масках. Все пританцовывали, толкаясь друг с другом, кричали, смеялись и веселились. В воздух то и дело взлетали конфетти, осыпая все вокруг разноцветным дождем. С двух сторон от шествующих медленно текла ликующая толпа. Кто приплясывал, кто подпевал, кто снимал действо на камеру.

Антон Ильич заворожено смотрел на все с высоты второго этажа. Продавщицы тоже подбежали к окну и встали рядом с ним, выглядывая на улицу. В здании напротив люди также приникли к окнам. Одна только Татьяна ни на что не отвлекалась и продолжала методично обходить магазин, мерить и относить вещи на кассу. С первого этажа к ним поднялся охранник, и продавщицы принялись объяснять Антону Ильичу, что магазин закрывается и пора оплачивать покупки. Они двинулись к кассе.

– Они закрываются, что мы берем? – крикнул Антон Ильич пробегавшей вдалеке Татьяне.

– Все, что там лежит.

– Все?!

Антон Ильич оглядел груду вещей, посмотрел на ценники некоторых из них, удивился, но виду не подал, лишь кивнул головой ожидавшим продавщицам, и те взялись за дело. Они заработали в восемь рук, как конвейер: одна подает, другая сканирует, третья снимает защиту, четвертая упаковывает. Антон Ильич отнесся к процессу со всей ответственностью, проверяя, чтобы цены пробивали верно, а вещи складывали аккуратно. Раздался звонок, рабочий день в магазине подошел к концу. Продавщицы задвигались еще быстрее, всем хотелось поскорее закончить и идти – на улице гремело веселье.

Татьяна не останавливалась. Прикрикивая на продавщиц, оставшихся в зале, она требовала, чтобы ей принесли туфли другого размера, сняли кофту с манекена на витрине и достали сумочку с самой верхней полки. Тем временем двери главного входа закрылись, металлические жалюзи опустились, основной свет погас. Антон Ильич протянул карточку и выдохнул с облегчением, когда понял, что денег хватило. Наконец, все закончилось. Им вручили пакеты. Эскалаторы уже не работали, они спустились по ступенькам, охранник проводил их к выходу для персонала, открыл дверь и выпустил на улицу.

Танцующая толпа подхватила их и увлекла за собой. Увешанный бумажными пакетами с ног до головы, Антон Ильич гармонично вписывался в карнавальное шествие, где каждый был наряжен как угодно, лишь бы не обычно. Однако ему было совсем не до веселья. Боясь, как бы пакеты не выскользнули из рук или не порвались, зацепившись за чей-нибудь костюм, он медленно перебирал ногами, лихорадочно соображая, как быть. Видя, что выбраться из толпы не получится, он решил укрыться за дверями впередистоящего ресторана. Оглушительная барабанная дробь не давала произнести ни звука, и он показал глазами, чтобы Татьяна держалась за ним. Пропустив в дверях группу из нескольких человек, как раз выходивших из ресторана, они запрыгнули внутрь и заняли освободившийся только что столик.

Официанты шныряли среди посетителей, которых здесь был полный зал. Некоторые забежали перекусить прямо с карнавала – в костюмах, с раскрашенными лицами, в париках. Все столики были заняты, многие ели, стоя у барной стойки. Оглядевшись, Антон Ильич догадался, что это был не ресторан, а закусочная, где почти все пили вино в высоких округлых бокалах, редко пиво, и ели булочки и рулетики со всевозможными начинками. Официанты все не подходили, и когда Антон Ильич поймал-таки одного, то не стал терять времени на изучение меню, а показал ему пальцем на тарелки с других столов, перечислив в общей сложности около десяти разных закусок.

Вскоре стали подавать. Весь стол заставили тарелками с блинчиками, рулетами, канапе, бутербродами, нарезанными ромбиками, сыром, хамоном, орешками и оливками. На второй половине стола горой лежали пакеты из магазина. Как только в желудке у Антона Ильича оказалась еда, ему заметно полегчало. Татьяне, видимо, тоже. Она с аппетитом уплетала закуски, пробуя с разных тарелок, и Антон Ильич только диву давался, как при такой худенькой фигуре ей удавалось уместить в себе столько еды. Заметив на себе его взгляд, она посмотрела на него и, к удивлению Антон Ильича, улыбнулась.

– Вкусно!

Антон Ильич согласно кивнул. Она, наверно, нанервничалась не меньше моего, подумал он. Снаружи продолжалось веселье. Когда открывалась входная дверь, с улицы доносились крики и взрывы хлопушек. Толпа радостно шумела, били барабаны, и, несмотря на то, что дело шло к полуночи, праздник не утихал, и люди, похоже, и не думали расходиться.

– Ну что, сегодня мы друг от друга никуда? – с улыбкой сказала Татьяна.

Антон Ильич оторвал взгляд от тарелки и внимательно посмотрел на нее.

– Вместе до самого утра?

Шутит она или говорит серьезно?

– Не волнуйся, я не сбегу И скандал закатывать не буду хотя Алексей, конечно, сволочь та еще. Но мне жаловаться не на что, – она довольным взглядом окинула груду пакетов. – Так что мы квиты. Давай, Антон, еще по бокальчику закажем?

– С удовольствием.

Антон Ильич выдохнул с облегчением. Слава богу кажется, все обошлось. С Татьяной, похоже, можно договориться, покупки сделать они успели, Алексей Евсеич должен быть доволен. Жаль только, что уезжать ему придется уже завтра утром, но в сложившихся обстоятельствах это не страшно.

Выйдя на улицу, они снова окунулись в карнавальное веселье, и на этот раз настроение толпы передалось и им. Пританцовывая вместе со всеми, они шагали среди всеобщего улюлюканья, под градом конфетти и под призывные звуки трубы и барабанной дроби. Радость, с какой гуляли местные жители, целым городом, все, от мала до велика, очаровывала.

Тут и там были установлены небольшие сцены, на которых давали представления. Сначала Антон Ильич с Татьяной остановились посмотреть на мужчин, наряженных гусарами и исполнявших нечто среднее между оперными ариями и эстрадными номерами. Пройдя вперед, их внимание привлекла другая сцена, где пел мужской хор из двенадцати юношей, одетых в стиле римских легионеров. Дальше их встречали люди в костюмах насекомых, потом юноши, изображавшие фигурки тетриса, на следующей сцене разыгрывали свою историю девушки в форме полицейских, в шлемах, со свистками, пистолетами и наручниками наготове, за ними молодые люди в одежде больничных врачей. Спектаклям не было конца. Все они игрались одновременно, в двух шагах друг от друга, и собирали каждый свою кучку зрителей. У одной сцены они задержались дольше. Молодые мужчины, одетые в обтягивающие костюмы телесного цвета, казались абсолютно голыми, и лишь белые махровые полотенца, обмотанные на бедрах, прикрывали тела, но и те так и норовили соскользнуть.

В толпе танцующих тоже были колоритны персонажи. Антон Ильич показал Татьяне на маленького выцветшего старичка в костюме Наполеона. Он гордо нес на голове свою треуголку и держал одну руку у груди, просунув ладонь внутрь пиджака. Была здесь и нелепая пожилая дама с крыльями за плечами, изображавшая пчелку, и смерть с косой, и мавры, и восточные шейхи, словом, кого здесь только не было! Антон Ильич только и успевал смотреть по сторонам и показывать то на одного, то на другого, вызывая приступы смеха у Татьяны. Она тоже не отставала, и они добрались до гостиницы, от души повеселившись.

Войдя в отель, все еще хохоча и путаясь в дверях с кучей пакетов, они вдруг увидели перед собой Алексея Евсеича с супругой. Те направлялись к выходу и остановились на полпути, уставившись на веселую парочку.

Антон Ильич замер от неожиданности. Татьяна перестала смеяться, выпрямилась, гордо прошагала к лифтам и оттуда окликнула Антона Ильича:

– Антон, ну ты идешь или нет?

Маргарита, оглядев пакеты, воскликнула не то с завистью, не то с восхищением:

– Ничего себе!

Алексей Евсеич стоял с позеленевшим от злости лицом и лишь выдавил сквозь зубы, глядя на Антона Ильича:

– Да-а, весело вы тут время проводите.

Маргарита бросила цепкий взгляд на мужа:

– А ты-то что переживаешь? Они же не на твои деньги гуляют.

Алексей Евсеич со злостью пнул ногой в дверь и вышел на улицу.

В номере Антон Ильич сел на диван, да так и сидел, не двигаясь. Настроение у него упало. Перед глазами стояло разъяренное лицо Алексея Евсеича, в голове путались мысли, от страха он ничего не соображал. Одно он знал наверняка: нельзя было показываться на глаза Алексею Евсеичу в таком настроении. Прошли бы они молча, по-деловому с сумками из магазина, все было бы в порядке. А теперь? Что подумал о нем начальник? Что он приударил за его подружкой? От этой мысли Антона Ильича похолодело внутри. Алексей Евсеич доверил ему такое деликатное поручение, а он, выходит, решил воспользоваться ситуацией и… О нет! Боже мой! Антон Ильич закачал головой и громко вздохнул.

В дверях гостиной показалась Татьяна:

– Что с тобой? Чего ты тут стонешь?

Антон Ильич даже не посмотрел на нее, только рукой махнул. Ситуация казалась ему безнадежной.

Татьяна, напротив, была крайне оживлена. Стоило им оказаться в номере, как она кинулась распаковывать пакеты и примерять одежду. Вся кровать была завалена ее новыми вещами, она переодевалась снова и снова, крутилась перед зеркалом в спальне, потом бежала в прихожую, к зеркалу побольше. И, пока Антон Ильич сидел, погруженный в свои переживания, она сновала туда-сюда полуодетая, ничуть не заботясь о том, что он ее увидит. И теперь она стояла перед ним босая, в коротком не застегнутом платье.

– Ты все из-за вещей своих переживаешь? Давай я их уберу. Места в шкафу полно. Я все равно свои в чемодан сразу укладывать буду. Убрать?

Она подошла к нему и наклонилась к дивану, пытаясь обхватить стопку его одежды. Антон Ильич, увидев ее так близко, в смятении отпрянул и замахал руками:

– Не надо, не надо! Я сам… потом…

Она распрямилась, и теперь ее платье прошелестело прямо перед носом Антона Ильича. Голова у него пошла кругом. Он прикрыл глаза руками и откинулся назад, потом вдруг подскочил на диване и произнес:

– Пойду чаю попью.

– Зачем идти? Давай в номер закажем.

– Нет, нет. Пойду лучше пройдусь.

Он резко встал и, стараясь не смотреть на нее, прошмыгнул в прихожую.

Время тянулось медленно. Часы в холле показывали половину третьего, а Антон Ильич все сидел, потягивая остывший чай из белой фарфоровой чашки. Здесь было прохладно. Из стеклянных дверей поддувало, и он зябко потирал замерзшие ладони. Какие только мысли не пришли ему в голову за это время! Больше всего ему хотелось, чтобы его увидел Алексей Евсеич – здесь, посреди ночи, одного. Однако тот не появлялся. Один раз мимо прошагал Иван, охранник, и, увидев Антона Ильича в одиночестве, вполголоса спросил:

– А где девушка?

– В номере, – уверенно отрапортовал Антон Ильич. – Спит.

К трем часам он продрог насквозь. Хуже уже не будет, рассудил Антон Ильич и отправился в номер. Он бесшумно открыл дверь, мышкой скользнул в прихожую и на цыпочках пошел в гостиную, намереваясь устроиться там на своем диванчике. Но его остановил громкий голос Татьяны:

– Антон! Ну где ты ходишь? Иди сюда!

Антон Ильич замер, будто застигнутый на месте преступления, помедлил немного, развернулся, пошел к спальне, взялся за ручку и приоткрыл дверь.

В комнате было тепло, мягким светом горел торшер. Посреди кровати полулежала Татьяна. На ней было нижнее белье черного цвета, на ногах чулки с подвязками и туфли на каблуках.

– Ну сколько тебя можно ждать?

В понедельник, едва Антон Ильич зашел в свой кабинет, за ним вбежала Людочка и тревожно заговорила:

– Алексей Евсеич сегодня пришел в офис ни свет ни заря, говорят, из аэропорта сразу сюда приехал, и всем, кто опоздал хоть на минуту, такое устроил! Он и к нам заходил. Но у нас-то, тьфу-тьфу-тьфу все нормально, я с полдевятого на месте, девочки тоже сегодня все без опозданий пришли. Он просил вас зайти к нему, когда придете. Но я думаю, Антон Ильич, может, вам лучше больничный сегодня взять? А завтра, когда все успокоится, пойдете?

Антон Ильич не успел ничего ответить. На его столе зазвонил телефон, на экране высветилось имя Алексея Евсеича, и он схватил трубку.

– Антон, зайди ко мне.

Глаза у Людочки округлились от ужаса. Знай она, из-за чего был так зол Алексей Евсеич, она испугалась бы еще больше. Но об этом знал лишь Антон Ильич.

Он и в мыслях не имел крутить шашни за спиной Алексея Евсеича. Не в его правилах было ухлестывать за девушкой своего друга, а тем более, за девушкой своего начальника. И пусть Татьяна не была Алексею Евсеичу ни девушкой, ни женой, ни даже подругой, это ничего не меняло. Антон Ильич себя не оправдывал и пощады от начальника не ждал.

Татьяну до Москвы он довез, как и договаривались. В аэропорту они попрощались, и, как решил для себя Антон Ильич, навсегда. Татьяна же весело обронила на прощанье:

– Соберешься еще на карнавал ехать, зови. Мне понравилось!

И вот теперь он молча положил на стол Алексея Евсеича карточку и стоял, опустив голову. Алексей Евсеич и впрямь был не в духе. Не поднимая головы, он кивнул на распечатку, лежащую перед ним, и рявкнул:

– Когда вы столько накупить успели, я понять не могу? Там что, магазины для вас специально открывали что ли?

Антон Ильич помотал головой.

– Ты сумму-то вообще видел?

Антон Ильич кивнул.

– И что?

Антон Ильич смотрел в недоумении. Неужели Алексей Евсеич злится только из-за денег?

– Так вы же сами мне карточку передали…

– Передал.

– Я думал, вы собирались ей купить…

– Собирался. Но не столько же! – страдальчески выкрикнул Алексей Евсеич. – Если каждая командировка мне будет во столько обходиться, так я скоро вообще никуда ездить не буду.

У Алексея Евсеича зазвонил телефон.

– Да, Рита, – ответил он, не меняя раздраженного тона. – Да, это я Париж отменил. Вы с Анечкой никуда не едете. Потому. Потому что я соскучился по вам. Будем дома восьмое марта отмечать. Как обычно.

Бабник

Глава 1

Без пяти минут двенадцать в дверь постучали.

В кабинет вошла брюнетка в ярко-красном пальто. Антон Ильич ждал ее, сидя в кожаном кресле. Привычными движениями она повесила пальто на вешалку прошла к столу и заняла место напротив Антона Ильича. Он смотрел на нее внимательно, словно изучая. Под его пытливым взглядом строгие черты ее лица осветились улыбкой, и она мягко произнесла:

– Мне уже гораздо лучше.

Антон Ильич удовлетворенно кивнул и откинулся в кресле, готовый слушать. Брюнетка достала из сумочки блокнот.

– Столько всего произошло. Я даже записала, чтобы ничего не забыть.

И как только Антон Ильич оказался в этом переплете, он и сам не понимал. Они встречались каждую субботу ровно в полдень, ровно на два часа. Нельзя сказать, чтобы Антон Ильич с легкостью справлялся с этой новой для себя ролью. Однако со временем он освоился, вжился в образ и так привык к своему новому амплуа, что вскоре уже не представлял свою жизнь без этих субботних свиданий. И хотя ситуация теперь запуталась донельзя, отступать ему было некуда.

Для Антона Ильича все началось вечером в пятницу тринадцатого, в кабинете Геннадия Петровича, его старинного друга. Дверь открылась, и на пороге появилась женская фигура. Не дожидаясь приглашения, она устремилась к изумленному Антону Ильичу и взволнованно заговорила:

– Слава богу вы еще не ушли. Я к вам. Вы мне нужны прямо сейчас. Это очень срочно.

– Позвольте…

– Да-да, я все понимаю, уже поздно, пятница, вечер. Но вы могли бы уделить мне хоть немного времени? Пожалуйста! Мне очень нужно.

– Послушайте, вероятно…

– Простите, что я врываюсь вот так. Я знаю, к вам запись на неделю вперед. Мне говорили.

– Дело не в этом…

– Понимаете, я не могу ждать! Мне сейчас просто необходимо знать, что кто-то мне сможет помочь. Вы поможете мне?

– Дело в том, что…

– Вы ведь не откажетесь? Не откажетесь выслушать меня?

– Вы, вероятно, к Геннадию Петровичу, он вышел, скоро вернется. Вы присаживайтесь пока…

– Нет-нет! Я к вам.

– Но позвольте, я не Геннадий Петрович.

– А кто?

– Антон Ильич. Я здесь… просто жду его, понимаете?

– Антон Ильич! Я к вам.

– Ну что вы…

– Да-да, я как раз к вам. Прошу вас. Я вас очень прошу!

– Но это невозможно…

– А завтра возможно?

– Завтра?

– Давайте завтра! Антон Ильич, прошу вас, скажите, во сколько мне подъехать?

– Ну я даже не знаю…

– В девять. Договорились?

– Нет, постойте, завтра все-таки суббота…

– Ах да. Тогда в десять?

– Да нет, пожалуй…

– В одиннадцать? В двенадцать? Во сколько?

– В двенадцать.

– Хорошо. Завтра в двенадцать я буду здесь.

Геннадий Петрович однако стараний друга не оценил.

– Тоша, ну ей-богу, ты же знаешь, я в выходные не работаю.

– Ген, у нее что-то очень срочное, иначе бы я не стал, конечно…

– Я тебя умоляю! У них у всех срочное, иначе они и не приходят ко мне. Ты хоть телефон ее записал?

– Нет.

– Тоша!

– Я просто не успел.

– А зовут ее как?

– Я не знаю.

– Ну ты даешь! Кому же теперь звонить? Как отменять встречу?

– Ген, ну я как-то не подумал. Может, ты завтра все-таки придешь, раз уж отменить никак нельзя?

– Ни за что. Сам кашу заварил, сам теперь и выкручивайся. У меня на завтра другие планы.

– Но как?

– Как хочешь.

– Ей же ты нужен.

– Судя по твоему рассказу ей и ты сгодишься.

– Брось шутить, Гена, это совсем не смешно. Человек попал в беду.

– Поверь мне, два дня тут ничего не решают.

– Если бы ты ее видел, она сама не своя, сразу видно, у человека что-то случилось. Может, все-таки..?

– В одиннадцать я должен быть на тренировке.

– Ну а если как-нибудь…

– И отменять ничего не собираюсь.

– Неудобно все-таки получается.

– Ладно тебе, не переживай. Придет в понедельник, я ей все объясню, извинюсь от твоего имени.

– Она же понадеялась на меня… Придет завтра, будет ждать здесь бог знает сколько…

– Тут уж ничего не попишешь.

Вечер так и не задался. Как ни старался Антон Ильич смеяться шуткам Геннадия Петровича, сколько бы пива себе ни заказывал, веселье не шло. В сердце острой занозой сидела мысль о несчастной незнакомке, которая завтра, несомненно, почувствует себя еще более несчастной. И все из-за него. Перед тем как прощаться, Антон Ильич решительно сказал:

– Завтра сам поеду в твой офис к двенадцати.

Геннадий Петрович вздохнул, но посмотрел на друга безо всякого недовольства, будто эти слова отнюдь его не удивили.

– Объясню все, извинюсь. По крайней мере, человек не будет ждать понапрасну, – продолжал Антон Ильич.

– Ладно, езжай. – Геннадий Петрович достал из кармана связку ключей.

– А ей что сказать?

– На счет чего?

– На счет встречи с тобой.

– Скажи, пусть в понедельник позвонит и запишется, как все нормальные люди.

– Ты сможешь принять ее в понедельник?

– Пусть позвонит сначала. И, Тоша, перестань записывать ко мне непонятно кого. Я, между прочим, своему секретарю за это деньги плачу.

В субботу около полудня Антон Ильич сидел в кресле своего друга.

Под окном золотились макушки деревьев. Заканчивался октябрь. Осень в этом году подступала мягко. Еще не было и намека на первый снег. Воздух оставался прогретым, дожди шли коротко, и дороги быстро высыхали под лучами теплого еще солнца. Деревья пожелтели, но держали на себе листву и не торопились осыпаться. Стояла теплая, сухая золотая осень.

Несмотря на беспокойную ночь, Антон Ильич был, как всегда, гладко выбрит, аккуратно причесан и одет по-выходному элегантно, в вельветовые брюки и мягкий кашемировый свитер. Он приготовился к объяснениям и держал в голове пару фраз, придуманных им накануне для того, чтобы как-то утешить вчерашнюю незнакомку. Он чувствовал себя очень неловко оттого, что не оправдал ее надежд и не смог помочь в трудную минуту. Вместо того чтобы протянуть руку помощи, он будет вынужден отправить ее домой не солоно хлебавши. Чтобы хоть как-то загладить свою вину, он собирался подбодрить ее возможностью встречи с Геннадием Петровичем в самое ближайшее время.

Однако сегодня его глазам представилась совершенно иная картина. Девушка, появившаяся в кабинете без пяти минут двенадцать, держалась на удивление спокойно, и Антон Ильич на мгновенье усомнился, она ли это. От вчерашнего волнения не осталось и следа. Она кивнула Антону Ильичу и, кажется, по ее лицу пробежала улыбка. Сняв верхнюю одежду, она прошла к столу и расположилась в кресле напротив. Антон Ильич, не разглядевший вчера ее лица, все еще не был уверен. Но тут она обратилась к нему по имени.

– Антон Ильич, я должна сказать вам спасибо.

Антон Ильич смотрел на нее в недоумении.

– Вы не представляете, как вы помогли мне. Этой ночью впервые за долгое время мне удалось заснуть. Сегодня утром я проснулась и поняла, что скоро в моей жизни все изменится. К лучшему. И все благодаря вам. Вы дали мне надежду.

У Антона Ильича отлегло на сердце. Он-то готовился к укорам и обвинениям, а она его благодарит.

– Ну что вы, – он смущенно улыбнулся, но глаза его не скрывали удовольствия.

– Нет-нет, не скромничайте. Вам ли не знать, как иногда одно только слово может дать человеку надежду, может спасти ему жизнь.

Она многозначительно взглянула на Антона Ильича.

Тот не сразу понял, что она хотела сказать. Что значит «спасти жизнь»? Неужели она собиралась…? Бог мой, не может быть! Такая молодая, красивая… Вот те здрасьте. Все-таки не зря он сегодня приехал. Ведь чувствовал же, что дело серьезное. Видно, чутье его не обмануло.

– Да-да, именно это случилось со мной. Вы наверно думаете, как такое может быть? Такая молодая, откуда такие мысли? Поверьте, дело не в возрасте. Дело в этом, – она приложила руку к груди, и Антон Ильич залюбовался ее красивыми наманикюренными пальчиками на фоне шелковистой ткани платья. – Вы понимаете меня?

Он оторвал взгляд от ее платья, встряхнул головой, словно прогоняя наваждение. Нет, он не понимал ее. Но он вдруг вспомнил, что собирался сказать, и понял, что делать это надо сейчас.

– Послушайте… э-э…

– Александра.

– Александра, дело в том…

– Можно просто Саша.

– Саша, дело в том, что… понимаете… одним словом, к сожалению, к моему великому сожалению, я не смогу вам помочь.

– Как?

Глаза ее округлились от удивления.

– Понимаете, я не… не…

– Что?

Она смотрела на него строго.

– Не Геннадий Петрович.

– И что?

И вдруг какая-то мысль промелькнула в ее глазах, выражение недоумения на лице сменилось догадкой, в ту же секунду подбородок ее задрожал, губы искривились, и она прошептала сдавленным голосом:

– Значит, по-вашему, все так плохо? Так плохо, что вы отказываетесь работать со мной?

– Нет, ну что вы…

– Неужели вы не дадите мне даже шанса?

– Ну что вы, я совсем не это имел в виду…

Антон Ильич совершенно растерялся. У него и в мыслях не было огорчить ее еще больше. Вот дурень! Как же он не догадался, что она может истолковать его слова по-своему? Ведь сказала же, что только первую ночь, как спать стала нормально. Бог знает, что ей довелось пережить, а он тут… Человек и так по краю пропасти ходит, одно неосторожное слово и… Как теперь быть? Он заерзал на месте, беспомощно озираясь по сторонам, не зная, что предпринять.

Александра между тем сидела, опустив голову и прикрыв лицо руками. Так прошла, кажется, целая вечность. Когда она наконец отняла ладони от лица и посмотрела на него, лицо ее было совершенно спокойным, как у человека, только что принявшего твердое решение.

– Антон Ильич.

– Да-да?

– Антон Ильич, вчера вы меня выслушали, выслушайте же и сегодня. Прошу вас, позвольте все вам объяснить. И если потом вы не измените своего решения, если снова ответите отказом… – губы ее задрожали, но она сумела взять себя в руки, – что ж, я смирюсь. Я приму ваш отказ. И не стану больше докучать вам своими проблемами.

– Что вы, вы не… вы мне…

– Спасибо, – произнесла она с такой благодарностью в голосе, что Антону Ильичу стало стыдно за свое малодушие.

Он и предположить не мог, что следующие два часа станут для него настоящим мучением. Поначалу он был само внимание и всем своим видом показывал, что готов выслушать и помочь. Однако следить за ходом рассказа становилось все труднее. Александра говорила складно, без запинок, словно читала заготовленный текст, но Антон Ильич ее не понимал.

Едва ему начинало казаться, что он уловил суть рассказа, как выяснялось, что речь идет совсем о другом, а то, что он посчитал главным, являлось всего лишь предисловием к основному сюжету Рассказ ее то и дело прерывался историями из прошлого, иногда из далекого детства, ибо сама она явно видела во всем этом какую-то связь. На Антона Ильича градом посыпались имена ее мужчин, родственников, коллег, подруг, школьных друзей, начальников и соседей по дому Она говорила не переставая, перескакивая с одного на другое, и, казалось, ничуть не заботилась об Антоне Ильиче, отчаянно пытавшегося поспеть за ее словами.

Не прошло и пятнадцати минут, как Антон Ильич почувствовал, что на него навалилась страшная усталость. За эти несколько минут он устал так, как не уставал за все пять дней рабочей недели. Голова гудела от напряжения, ноги отяжелели, заломила спина. Он заерзал на месте, пытаясь принять удобное положение и распрямить спину, и в конце концов, позабыв о вежливости, шумно вздохнул, откинулся в кресле и оттуда смотрел на Александру из-под очков молчаливым, ничего не значащим взглядом.

Она тем временем принялась перечислять фамилии людей, по всей видимости, известных специалистов, которых она посетила до того, как попала сюда. Затем последовало разъяснение точки зрения каждого из них на проблему Александры, затем мнение самой Александры на их точку зрения. До Антона Ильича то и дело доносились какие-то термины и слова, значения которых он не знал, из-за чего интерес к беседе у него пропал окончательно. Понять что-либо он больше не пытался. И поскольку с самого начала от Антона Ильича требовалось только одно – слушать, он больше не утруждал себя попытками вмешиваться в разговор и что-то уточнять. Похоже, и Александру это вполне устраивало. Лишь изредка она, заметив, как лицо Антона Ильича в очередной раз искажалось кривой полуулыбкой, прерывала свою речь и восклицала:

– Вы считаете меня глупой, да? По-вашему я поступила неверно?

На что Антон Ильич отвечал:

– Ну что вы, что вы. Вовсе нет.

И история продолжалась.

Через некоторое время настойчивый голос снова вырывал его из забытья:

– Антон Ильич. Антон Ильич!

– Да-да.

– Ну скажите мне, что я все сделала правильно! Я вас умоляю!

– Да-да, конечно. Вы все сделали правильно.

– Да? Правда? Вы правда так считаете?

– Ну конечно.

– Слава богу!

В желудке у Антона Ильича заурчало от голода. Не представляя себе, как прервать этот утомительный монолог, он украдкой потянул рукав свитера на левом запястье и посмотрел на часы. Еще не было и двух! Антон Ильич смотрел на часы и глазам своим не верил. Ему казалось, он просидел здесь полдня. Это не укрылось от зорких глаз Александры.

– Время? Мы уже заканчиваем?

– Да! – не раздумывая, выпалил Антон Ильич и вскочил на ноги.

Александра посмотрела на него несколько изумленно, но поняла, что Антон Ильич настроен решительно.

– Ну что ж, – сказала она, тоже поднимаясь, – большое вам спасибо.

– Ну что вы, – отвечал Антон Ильич, направляясь к двери и недвусмысленно давая понять, что разговор окончен.

– Я могу рассчитывать на новую встречу?

– Я одного не пойму, Тоша, зачем ты на следующую встречу согласился?

– Я не соглашался.

– Ну хорошо, почему ты не отказался?

– Ген, потому что я есть хотел.

– Причем тут это?

– Притом. У меня уже сил не было, Ген, понимаешь? Это ты привык к такому. А я с непривычки, знаешь, устал как собака. Если бы я начал с ней еще из-за этого спорить, она вообще бы никогда не ушла.

– Ну ты даешь! – Геннадий Петрович расхохотался. – И что будешь делать?

Антону Ильичу было не до смеха.

– Не знаю. Может, ничего не делать?

– Это как?

– Ну, не приходить в субботу? Постоит, подождет да и уйдет.

– И это говорит человек, который позавчера не мог ни есть, ни спать, лишь бы не заставлять ее ждать понапрасну!

Антон Ильич вздохнул. Ответить ему было нечего.

– Не уж, Тоша. Пойдешь в следующую субботу, встретишься с ней и расскажешь всю правду.

– Ген…

– Не спорь. Скажешь сразу все как есть. Она, конечно, расстроится. Выскажет все, что о тебе думает. Возможно, даже даст пощечину… – на этих словах Антон Ильич поперхнулся, но Геннадий Петрович продолжал. – Но это ничего. Ничего. Это расставит все по своим местам. А иначе что же это получается? Она станет тебя разыскивать, придет ко мне, шум поднимет. Ну ты сам посуди. Что я ей скажу? Я прекрасно знаю такого рода женщин. Чуть что не по-ее, такой скандал закатит, мало не покажется! И там уже не имеет значения, кто прав, кто виноват. Кстати, ты, надеюсь, денег с нее не брал?

Антон Ильич молчал.

– Тоша! Этого еще не хватало!

– Я-то не брал, но…

– Но?

– Она сама на столе оставила. Я только потом заметил, когда она ушла.

В следующее воскресенье, когда Антон Ильич заехал к другу, чтобы вернуть ключи, он выглядел намного лучше. Глаза его лукаво улыбались, и вид у него был весьма довольный. Он прошел на кухню, где Геннадий Петрович жарил что-то на сковородке к ужину, и спросил как бы невзначай:

– Ген, я возьму ключи на следующей неделе?

– Вот тебе на! Как это понимать?

– Ген, ну что тут понимать, ей-богу… так ты не против?

Геннадий Петрович закрыл сковородку крышкой, вытер руки полотенцем, развернулся и внимательно посмотрел на друга.

– Тоша, я не против. Но объясни, ради бога, что у вас там происходит?

– Да ничего такого, ты не волнуйся.

Геннадий Петрович смотрел на друга с недоверием.

– А что тогда морда такая довольная? Что-то в прошлый раз ты, помнится, жаловался. Профессия моя тебе не по душе пришлась. А теперь, значит, понравилось? Или ты романчик с ней закрутил? Тоже неплохо. Только зачем тебе мой кабинет, я в толк не возьму? Эротические фантазии что ли у вас такие? Вот уж не замечал за тобой, а ведь всю жизнь тебя знаю!

– Ген, да речь не об этом.

– А о чем же?

Антон Ильич замялся.

– Понимаешь, она говорит… она сказала мне… сказала, что я… В общем, я спас ей жизнь.

Геннадий Петрович присвистнул.

– Серьезно?

– Совершенно серьезно!

– Ну ты, брат, попал.

– Она сказала, что встреча со мной – это э-э… ну как там… Судьба, знак судьбы… ну ты понимаешь.

– Да-а-а.

– Что после встречи со мной она начала жить, понимаешь? Дышать, так сказать, полной грудью… Да, вот еще, улыбаться начала, представляешь? Она, бедная, целый год вообще не улыбалась, ты можешь себе представить? И спать тоже не могла. Вообще ночами не спала! А теперь, говорит, когда в ее жизни появился я…

– Так, стоп, стоп, стоп! На вот, спаситель, тарелки отнеси на стол. И хлеб захвати!

Весь вечер Геннадий Петрович шутил над другом и от души веселился. Антон Ильич дулся и на шутки не отвечал. Вид у него был серьезный, он явно о чем-то думал. Уходя, он достал свой последний козырь:

– Гена, я тебе летом ключи от квартиры давал?

– Давал.

– Я тебя спрашивал, какими фантазиями вы там с Ленкой занимались?

– Не спрашивал.

– Вот видишь!

– Тоша, но то квартира. А это офис! Я там работаю, туда мои клиенты приходят, меня там все знают. Ты хоть понимаешь, что будет, если кто-нибудь вас там застукает? Что обо мне подумают?!

– Гена, я тебе обещаю, твоя репутация никак не пострадает.

– Тоша…

– Я тебе обещаю.

– Точно?

– Слово даю.

– Ну ладно, ладно. Договорились. И все-таки я не понимаю, чем тебе твоя квартира не нравится? Извращенец!

Вот уже шестую субботу события развивались примерно по одному и тому же сценарию. Александра появлялась минута в минуту, усаживалась напротив Антона Ильича и принималась рассказывать. Она делилась всем, что произошло с ней за неделю, говорила о своих переживаниях, воспоминаниях, о событиях, которые заставляли ее задуматься. Антон Ильич с самого начала отметил, насколько она умна, а теперь уж и вовсе восхищался ее сообразительностью. Самые мелкие происшествия, на которые такой человек, как Антон Ильич, и внимания бы не обратил, в глазах Александры выглядели значительными событиями, провидением, как она выражалась, знаками судьбы. Он поражался ее способностью докапываться до самой сути. Она связывала вещи, на его взгляд, совершенно не связанные, и делала из этого выводы, по его мнению, совсем не последовательные.

Однако говорила она с таким жаром и такой уверенностью, что ему оставалось лишь соглашаться. Порой нить ее рассуждений вела так далеко и так путано, что Антон Ильич забывал, с чего она начиналась и куда должна была привести. И тем не менее, по сравнению с первой встречей, прогресс был очевиден.

Надо отдать должное Геннадию Петровичу – он дал другу несколько бесценных советов. Прежде всего, он настоятельно советовал Антону Ильичу плотно завтракать и ни в коем случае не отправляться на встречу голодным. Почему-то он считал, что это обстоятельство играло особую роль в случае Антона Ильича. И, вероятно, был прав. Сытым Антон Ильич чувствовал себя гораздо спокойнее, был настроен благодушно и на многое мог закрыть глаза.

Другой совет оказался не просто полезным, но и перевернул мнение Антона Ильича о профессии психолога. До сих пор он считал, что терпеливо выслушивать все, что ему рассказывают, и есть его основная обязанность. Оказалось, это совсем не так.

– Пойми, Тоша, – объяснял ему Геннадий Петрович, – если ты специалист, ты не должен просто сидеть и слушать. Это каждый дурак сможет. К тому же, для этого у нее есть подружки. К специалисту приходят, чтобы он направлял, подсказывал, помогал увидеть ситуацию по-новому, выражал свое мнение, в конце концов! Причем иногда неожиданное, экстраординарное.

– Ну-у этого я никогда не смогу.

– Не сможешь. Но начни хотя бы с того, чтобы не просто безучастно слушать, а слушать активно, внимательно, с интересом. Так, чтобы она чувствовала, что ты ее понимаешь и что тебе действительно интересны ее мысли.

– Ген, ты бы ее послушал!

– А что?

– Во-первых, я и половины не понимаю из того, что она стрекочет. А во-вторых, ну скажи честно, ну как все это может быть интересно?

– Может, Тоша, может. Это зависит от тебя. Раз уж ты взялся помогать человеку, старайся, как можешь. То, что ты не понимаешь ее, это только твоя проблема.

– Почему?

– Значит, не хочешь понять.

– Да я бы с радостью, но как?

– Очень просто. Как только потерял ход мысли, прерываешь разговор. Мягко, но настойчиво. Переспрашиваешь, уточняешь, возвращаешь разговор в нужное тебе русло.

– Ген, а я не буду как дурак выглядеть? Ну сколько я буду переспрашивать?

– Столько, сколько надо. Пойми, только так можно продемонстрировать искренний интерес и вызвать уважение.

Антон Ильич рискнул. И не прогадал. Теперь он с легкостью мог прервать разговор, не боясь показаться невежливым, сказав «минуточку, давайте-ка остановимся здесь, меня очень заинтересовала эта ваша мысль» или «кажется, мы с вами немного отклонились от курса, давайте-ка вернемся к началу». На его счастье, Александра тут же переключалась и вдохновенно подхватывала его предложение.

Кроме того, Геннадий Петрович научил его справляться с усталостью.

– Не сиди как истукан. Ты должен быть бодрым, подвижным, энергичным. И никакой скуки на лице! Ты должен заряжать ее своей энергией! Встань, пройдись по комнате, это придаст твоему образу бодрости. Да и думаться будет лучше.

Сам Геннадий Петрович имел обыкновение, размышляя, мерить комнату шагами. Антон Ильич такой привычки не имел. Ему было приятнее думать, устроившись поудобнее в мягком кресле, а лучше всего ему думалось на диване. Но к совету друга он прислушался и теперь, как только его одолевала дремота, заставлял себя подняться с кресла и сделать несколько шагов туда-сюда, якобы размышляя о чем-то. Нельзя сказать, что думалось ему от этого лучше. Однако впечатление на Александру производило. Да и сонливость отступала.

Благодаря другу Антон Ильич узнал, что заканчивать сессию принято вовремя. Оказывается, настоящий профессионал не станет задерживать ни себя, ни клиента. А он-то боялся показаться невежливым! Сколько раз, уже стоя в дверях, он переминался с ноги на ногу, не смея перебить Александру, которую, как нарочно, осеняло в самый неподходящий момент. К тому же, к стыду своему Антон Ильич только сейчас узнал, что часы в кабинете Геннадия Петровича висят на стене, прямо напротив его кресла. Так что и эта проблема теперь решилась, больше не было необходимости следить за временем украдкой.

Одно только беспокоило Антона Ильича. Александра, девушка на редкость начитанная, не переставала блистать цитатами из разных книг, всякий раз заставляя его чувствовать себя неловко. Мысль о том, что надо бы отправиться в книжный магазин, приобрести пару-тройку книг и почитать на неделе, перед очередной субботней встречей, посещала его не раз. Но было все как-то недосуг. Антон Ильич вообще не слишком любил читать, разве что газеты да кое-то что из деловой литературы. Как обычно, он решил посоветоваться с другом, однако Геннадий Петрович его идею не поддержал.

– Пойми, Тоша, эта идея абсолютно бессмысленна.

– Почему?

– Ты погрязнешь в море информации и ничего для себя не выяснишь.

– Но ты же все время какие-то книжки читаешь, я же знаю.

– Я читаю, потому что я должен быть в курсе событий. Ты же видишь, какие нынче клиенты пошли. Книжки умные читают, на курсы всякие ходят. Меня постоянно спрашивают, что я думаю о том-то и том-то. И я не могу ответить, что, мол, все это ерунда. Это не ответ. Я должен иметь свое мнение. Свою позицию, понимаешь?

– И я хочу иметь свое мнение.

– Для этого, Тоша, пары книг недостаточно. Чтобы составить мнение, надо на чем-то базироваться. А тебе, друг мой, базироваться не на чем.

Антон Ильич задумался.

– А ты правда считаешь все эти книжки ерундой?

– Ну не все, конечно. Но я, в отличие от тебя, могу отличить здравую мысль от глупости.

– А я, значит, нет?

– А ты нет. Не обижайся, Тоша, но это в принципе маловероятно, вот так взять и слету проштудировать такой объем информации. А уж у тебя-то это и подавно не выйдет. Я тебя знаю. Поверь мне, это не для тебя. Ты заснешь на второй же книге.

– И все-таки надо попробовать.

– Дело твое.

– Ну ты хоть порекомендуешь мне, что почитать? Фрейд там… Или кто у вас там еще?

– Тоша, вот Фрейда тебе точно не надо. Не трать время. Фрейд тебе не поможет.

– Да? Ну ладно… Вот она все про Ошу какого-то говорит, может, его почитать? Это кто вообще такой?

– А вот Ошо, пожалуйста. В любом магазине его книги найдешь.

– А какую книгу мне взять?

– Да хоть какую.

– Гена!

– Я серьезно. У него очень много книг, и все примерно об одном и том же. Так что если осилишь хотя бы одну считай, что учение этого великого индуса ты в целом понял. А вообще, Тоша, судя по вопросам, которые она тебе задает, тебе нужно не в раздел психологии, а в эзотерику.

– Эзо… что?

– Эзотерика. Энергии, медитации, тонкие миры, и все такое. И Ошо твой как раз там же.

– Подожди, я запишу.

– Не трудись, Тош. Я тебе дам адрес магазина, там все по этой теме. Весь магазин – одна сплошная эзотерика. Как раз то, что тебе нужно. Поедешь туда, и пока весь магазин не обойдешь, не возвращайся. Рассчитывай на полдня, не меньше.

– Что, прямо весь магазин?

– Прямо весь магазин. А ты как думал?

По указанному адресу Антон Ильич обнаружил заведение, весьма отдаленно напоминающее книжные магазины, к каким он привык. Тесное помещение с низкими потолками сверху донизу было заполнено какими-то странными товарами. Тут и там на полу стояли увесистые деревянные статуи с устрашающими лицами не то животных, не то сказочных персонажей. На полках, обтянутых разноцветными тканями, теснились фигурки поменьше вперемешку с какими-то стеклянными шарами, камнями, зеркалами, рамками, тарелками и подставками. Повсюду были разбросаны подушки вышитые восточным орнаментом, с потолка свешивались гирлянды из бубенчиков с длинной красной бахромой, и Антон Ильич не мог и шагу ступить без того, чтобы по случайности не задеть их и не ознаменовать свое присутствие резким металлическим звоном.

Завидев проход в следующую залу Антон Ильич стал осторожно протискиваться вперед. Его остановил чей-то возглас:

– Надо же! Какая аура! Не может быть!

На него смотрела женщина, похожая на цыганку, в ярких одеждах и малиновом платке поверх черных волос.

– Молодой человек, давайте сделаем снимок! Ну надо же! Вы должны сами это увидеть!

Антон Ильич отцепил несколько красных нитей, прилипших к его пиджаку, и едва выбрался из-под бубенчиков, которые все еще оглушительно дребезжали, как «цыганка» подхватила его под руку провела в какой-то закуток и усадила на табуретку, не переставая что-то громко восклицать. Антон Ильич и глазом моргнуть не успел, как в руках у него оказался снимок, изображавший серый мужской силуэт внутри продолговатого сине-зеленого яйца. Пришлось достать кошелек и расплатиться.

Наконец он очутился в зале с книжными стеллажами. Здесь было чуть светлее и просторнее, хотя, как и всюду, дышалось с трудом, пахло чем-то едким и одновременно сладким. Книжный зал показался Антону Ильичу не таким уж большим, однако радость его померкла, стоило ему обратиться к продавцу.

– Не подскажете, где здесь у вас… – Антон Ильич заглянул в бумажку, – эзотерика?

– Везде. – Молодой человек с косичками на голове и серьгой в носу расплылся в улыбке и широко раскинул руки. Антон Ильич вздохнул: Геннадий Петрович его не обманывал.

– Может, вам что-то конкретное нужно?

– Мне… Книги какие-нибудь… Ошо у вас есть?

– Конечно.

Он проводил Антона Ильича к стеллажу на котором ровными рядами выстроились книги, все одинакового размера, небольшие, в мягком переплете. Со всех обложек, помноженный на десятки разнообразных портретов, на Антона Ильича смотрел великий индус.

Вечером того же дня Геннадий Петрович по обыкновению готовил ужин. С кухни доносился грохот посуды, в комнате на полную мощь работал телевизор, однако никакие звуки не могли помешать Антону Ильичу. Он сидел, устроившись на диване. В одной руке он держал на коленях раскрытую книгу, другой, облокотившись о диванную подушку, подпирал подбородок. Очки его съехали набок, а голова так и норовила упасть. Рядом с ним на диване врассыпную лежала еще дюжина новеньких книг.

– Тоша, ты что, не слышишь меня? Тоша!

– Ой, Ген, да, да… Сделай, пожалуйста, телевизор потише, а то я что-то тебя не слышу.

– Ага, телевизор ему мешает. Может, тебе и свет потише сделать? И одеяло принести?

– Да нет, я не сплю…

– Да я вижу.

– Я читаю.

– С чего начал? О! «Основы медитации». Ты что, решил сразу опробовать? И как медитация, удалась? Аккуратней, Тоша, я тебя прошу, аккуратней с этим делом. А то как улетишь куда-нибудь ни туда…

– А что, такое бывает?

– Все бывает. Знаешь, не хочется вот так, по глупости, друга потерять. А это что у нас? Та-а-к, «Эзотерика простыми словами», «Мистические ключи», «Как научиться трактовать сновидения»… Тоша, ты, я вижу, обстоятельно подошел к делу. А это что?… «Сакральная геометрия»-то тебе зачем?

– Продавец мне посоветовал. Говорит, очень полезная вещь. Кстати, Ген, я тебя как знающего человека хочу спросить…

– Только не про сновидения, Тоша, умоляю. Это не моя тема.

– Да нет, я вот про что. Смотри.

Он протянул снимок, сделанный в магазине.

– Мне сказали, это моя аура, и по ней все можно обо мне узнать. Это действительно так?

Геннадий Петрович взял снимок, внимательно посмотрел на него с минуту и медленно, не отрывая глаз от изображения, заговорил:

– Ну, что я могу тебе сказать. По этой фотографии совершенно четко видно, что передо мной мужчина лет сорока пяти, типичный офисный работник, просиживающий большую часть жизни в своем кабинете. Спортом заниматься не любит. Правда, здоровье у него в целом неплохое. Да, неплохое. Можно даже сказать, хорошее. Только вот полноват. И выпивает. В ауре явно чувствуется присутствие алкоголя.

Лицо Антона Ильича вытянулось от удивления. Геннадий Петрович продолжал:

– Не женат. И постоянной женщины не имеет. Сексуальная жизнь нерегулярная. Да, совсем не регулярная. То густо, то пусто. Но сейчас, кстати говоря, как раз густо. Явно видно, что в сексуальной жизни наступила активная фаза. Но продлится она недолго.

– Что ты говоришь? Какая сексуальная жизнь? Какая еще фаза?!

Антон Ильич даже с дивана вскочил и выхватил снимок из рук Геннадия Петровича. Тот, не выдержав, расхохотался.

– Разве я не прав?

– Ген, ну что ты меня пугаешь, ей-богу я ведь чуть тебе не поверил. Еще не хватало, чтобы по этой картинке можно было бы о человеке столько всего узнать. Скажи мне серьезно, что это означает?

– Тоша, ну откуда я знаю?

– Как?

– Я что ли тебя фотографировал? Кто фотографировал, у того и спрашивай. Что ты там-то не спросил?

– Да мне говорили что-то, но я не понял. Какие-то тонкие тела, точки… Сказали, что зеленого много, это хорошо.

– Ну и я тебе говорю, все хорошо.

– А что с этим делать?

– Девушке своей подаришь. В рамку поставишь, и пусть любуется.

– Я серьезно.

– Ну поезжай еще раз, спроси. Пусть теперь сфотографируют тебя со скидкой и все подробно расскажут, где у тебя что, и как.

Но Антон Ильич решительно мотнул головой:

– Ну уж нет. Больше не поеду, пожалуй. Черт с ней, с этой фотографией. Ген, а ты когда-нибудь пользовался картами таро?

– Тоша! Еще и карты! Ты, я вижу, времени зря не терял. По всему кругу прошелся?

– Ну конечно, прошелся. Ты же сам мне сказал обойти весь магазин. Так что насчет карт?

– А что тебя интересует?

– У меня все карты выпадали такие, знаешь, хорошие, «праздник», «путешествие», «успех». А одна карта во всех раскладах попадалась. Знаешь, какая?

– Какая?

– «Дурак».

– И что тебя смущает?

– Ну как что? Дурак все-таки… Хотя там мне сказали, что это очень хорошая карта. Но когда он выпал в четвертый раз, она на меня как-то странно посмотрела… Мне не по себе стало. Может, она меня просто успокаивала?

– Тоша, успокойся. Карта действительно очень хорошая. Считается, что она говорит о начале нового процесса в жизни, о начале нового пути. Считай, что ты в начале новых открытий. Что, собственно, не далеко от истины.

– Да? Ты меня успокоил.

Так они и ужинали среди раскрытых книг.

– Вот, послушай. Я здесь отметил одну мысль.

Антон Ильич взял с дивана книгу, поправил очки и с пафосом прочел:

– «Главная проблема человека в том, что он не знает о своем истинном потенциале. Каждый рождается, чтобы быть Буддой. Быть хозяином, а не рабом». Как тебе? Или вот еще: «Быть самим собой есть величайшее благословление в жизни». Хорошо сказано, правда?

– Ага.

– Только я смысла до конца не пойму. Разве мы и так не являемся самими собой?

– Нет, конечно.

– Почему это?

– Эх, Тоша, – вздохнул Геннадий Петрович, откупорил новую бутылку пива и откинулся в кресле. – Мысль действительно глубокая. Вот ты сам посуди, часто ли человек может позволить себе такую роскошь, быть самим собой?

– А почему нет?

– Быть самим собой, это значит делать то, что ты хочешь. И не делать того, что хотят от тебя другие. Я это так понимаю. И не переживать, что они о тебе подумают, если ты сделал, как ты хотел. Если бы это было бы действительно так, это и вправду было бы благословлением. Если б я мог сейчас говорить то, что думаю. И делать то, что хочу… Как бы я был счастлив…

– А в чем проблема?

– Проблема в том, что нельзя.

– Почему?

– Потому. Вот позавчера приходит ко мне клиентка. И мне так хотелось сказать ей все, что я думаю о ней, о ее жизни, но… Грустно все это, Тоша. Я же понимаю, что из этого выйдет.

– Что?

– Что-что? В лучшем случае, она никогда больше не придет ко мне.

– А в худшем?

– В худшем…

– Выскажет все, что о тебе думает?

– Обязательно.

– Может, даст пощечину?

Они расхохотались.

Стоял предновогодний декабрь. Год стремительно подбирался к концу.

Несмотря на то, что настроение вокруг царило праздничное, расслабляться Антону Ильичу было еще рано. Работы под конец года всегда прибавлялось, а в этот раз особенно. Дел у него было невпроворот.

Традиционно с первых дней месяца на работе начались поздравления. То кто-то зайдет к нему в кабинет, то он сам отправится к кому-то с подарками. Людочка сбилась с ног, принимая посетителей и покупая подарки. Все четверги и пятницы были отданы под корпоративные гулянья, пропустить которые Антон Ильич не мог. В результате домой он приходил поздно, голова у него болела, а наутро его снова ждали дела. Хотя вся эта праздничная суета порядком его изматывала, Антон Ильич не унывал. Впереди у него был долгожданный отпуск.

Все шло своим чередом, как вдруг жизнь Антона Ильича осложнилась еще больше.

В один из дней раздался телефонный звонок. Девушка, представившись подругой Александры, стала просить о встрече с ним. Антон Ильич растерялся. Соглашаться на встречу ему не хотелось. Что он будет с ней делать? О чем говорить? Однако и отказать он не мог. Что подумает о нем Александра? Что это за специалист, который от клиентов отказывается? Девушка между тем расхваливала его на все лады. Александра, мол, столько говорила ей о нем и так его рекомендовала, что ей было совершенно ясно: в сложной ситуации, в которой она оказалась, помочь ей мог только он один. Эти слова привели Антона Ильича в еще большее уныние. Ему тут же представилась толстая папка с документами, как одна из тех, что стояли у него в кабинете, и на ней надпись «Дело. Сложное!!».

Как все это не кстати, подумал Антон Ильич. Времени и так в обрез. А дел по горло.

– Я сейчас не могу, – буркнул он в трубку.

– А когда?

– На этой неделе никак не смогу. Времени нет совсем, – сказал Антон Ильич чистую правду.

– Я все понимаю! Я знаю, к вам очереди стоят. Но я готова ждать, может быть, на следующей неделе найдете для меня местечко?

– Я даже не знаю, что вам сказать…

– Александра сказала, что вы мне не откажете.

На этих словах Антон Ильич сдался. И они договорились о встрече.

Отдавая ему ключи, Геннадий Петрович ворчал:

– Тоша, ты скоро из кабинета меня выселишь. Если так дело пойдет, я прошу тебя, сними себе кабинет и води своих девиц, когда захочешь. Обстановку я тебе создам. Портрет Фрейда могу подарить. Кстати, на твой день рождения? Хочешь? Диванчик подберем удобный.

Антону Ильичу был не до шуток. Предстоящая встреча сидела занозой в сердце и не давала сосредоточиться на делах. Зачем ему это нужно? И как сделать так, чтобы не раскрыть себя и в то же время не потерять расположение Александры?

Подруга Александры оказалась высокой сутуловатой девушкой, нервной и суматошной. Казалось, она волновалась не меньше Антона Ильича. Расположившись за столом, она неожиданно вскочила, схватила сумочку, суетливо достала блокнот и ручку, вернулась на место, затем спохватилась вновь, кинулась обратно, достала пачку салфеток и наконец уселась.

– На всякий случай, – виновато улыбнулась она, кивая на салфетки.

Болеет она что ли, подумал Антон Ильич? Не хватало еще заразиться.

Некоторое время они сидели, молча глядя друг на друга. Антон Ильич ждал, когда она заговорит, та, однако, раскрыла блокнот, взяла ручку и сидела, не шевелясь, как школьница за партой, готовая записывать под диктовку. Антон Ильич не представлял, как начать разговор, и тихонько кашлянул. Она восприняла это как сигнал к старту и стала говорить.

Начала она тихо и робко, лицо ее приняло обиженное выражение, как у маленького капризного ребенка. Не прошло и пяти минут, как из глаз ее потекли слезы. Тут Антон Ильич понял, для чего нужны были салфетки. Слезы текли ручьем, она стала всхлипывать в голос, голос ее дрожал и срывался, и Антон Ильич совсем уже потерялся в ее сбивчивых рассказах.

Он делал вид, что внимательно слушал, и молча кивал. В голове у него вертелась одна только мысль, под каким предлогом отправить ее к Геннадию Петровичу? Здесь нужен настоящий профессионал. Самому ему было не справиться. И делать это нужно прямо сейчас, пока не поздно. Ни в коем случае нельзя отпускать ее сегодня, не объяснившись. Сказать ей, что есть более грамотный специалист, настоящий профессионал? Но она может передать его слова Александре. И как тогда будет выглядеть он сам? Нет, не годится. Надо придумать что-нибудь другое. Порекомендовать ей почитать какую-нибудь книгу? Но она прочтет ее в два счета и снова заявится к нему. Что же тогда? Сказать, что совсем нет времени? Но она будет ждать, еще и названивать ему станет через день. Да и Александра этого не поймет. Что же делать? Должен же быть какой-то способ, лихорадочно соображал Антон Ильич. Что бы сделал в этой ситуации Гена? Он-то наверняка что-нибудь бы придумал. Вот! Правильно! Надо сказать, что на днях он уезжает, и его не будет достаточно долго. Вопрос у нее срочный, откладывать нельзя. Пускай не тянет и как можно скорее записывается к Гене.

Антон Ильич выдохнул с облегчением и машинально потер руки, радуясь, что решение нашлось. Тут только он заметил, что его клиентка молчит и вопросительно смотрит на него, ожидая ответа. Глаза ее покраснели от слез, из рук она не выпускала скомканные салфетки. Тихим голосом она спросила:

– Как вы считаете?

В голове Антона Ильича зазвучал голос Геннадия Петровича: «Ты не должен просто сидеть и слушать, для этого у нее есть подружки. К специалисту приходят, чтобы он помогал увидеть ситуацию по-новому выражал свое мнение, причем неожиданное, экстраординарное!». Медленно, с расстановкой Антон Ильич произнес:

– Быть самим собой есть величайшее благословление в жизни.

Глаза его собеседницы расширились. Рот приоткрылся от удивления. Она перестала плакать. И, казалось, перестала соображать. Не в силах понять, о чем идет речь, она смотрела на Антона Ильича во все глаза и хлопала ресницами. Тот держался уверено. Как будто высказал все, что считал нужным, и объясняться был не намерен. Поняв, что надолго выбил ее из колеи, Антон Ильич решил воспользоваться паузой и, не дав ей опомниться, быстро проговорил все, что собирался. По всему выходило, что сессия их окончена, а в следующий раз ей предстояло общаться с коллегой Антона Ильича. Она попыталась было воспротивиться, но Антон Ильич крепко стоял на своем. Не готовая к такому повороту, ошарашенная и сбитая с толку, подруга Александры ретировалась.

Глава 2

Дорога на Бали была долгой, но не столь утомительной, как опасался Антон Ильич. Самолет оказался полупустым, места в салоне было предостаточно, чтобы удобно расположиться и вытянуть ноги, миниатюрные стюардессы изящно сновали туда-сюда и были неизменно услужливы. Все они показались Антону Ильичу весьма хорошенькими, хотя и похожими одна на другую. Ему нравились их по-азиатски круглые лица с широкими скулами, их узкие глаза, которые от улыбки превращались в две тоненькие полоски, их худенькие фигурки в белоснежных блузках, красных костюмчиках, таких же пилотках на голове и цветастых платочках на шее, и их нежные приветливые голоса, щебетавшие с ним по-английски. И хоть Антон Ильич редко когда засыпал в самолетах, на этот раз, окутанный вниманием сладкоголосых стюардесс, он почувствовал себя так спокойно, будто не летел в самолете, а сидел в своем любимом кресле у себя дома. Когда унесли остатки ужина и в салоне погасили свет, он неторопливо включил освещение над своим креслом, достал несколько книг, взятых с собой в дорогу, пролистал их, выбрал одну, устроился поудобнее, чтобы почитать, да толком не успел. Заснул.

В аэропорту Антона Ильича встречали. Двое тощих балийцев, одетых в хлопковые штаны, рубахи по колено и шлепанцы на босу ногу подхватили его вещи и усадили в видавший виды автомобиль. Оба громко галдели, объясняя что-то на своем языке. По-английски они не понимали. Было ясно лишь, что встречали они Антона Ильича, фамилия которого, выведенная кем-то от руки, красовалась на листке бумаги, и везли они его в отель.

Ехали они шумно. Машину трясло, и Антон Ильич то и дело подскакивал, больно ударяясь о жесткое сиденье. Когда они въехали в город, стало еще хуже. Дорога была тесной, тут и там к ним прижимались другие автомобили, еще более старые и потертые, с открытыми настежь окнами, без кондиционеров, так что теперь балиец вел машину еще резче, то внезапно останавливая, то снова дергая вперед. Сквозь поток автомобилей протискивались мопеды, которых здесь было видимо-невидимо. Навьюченные людьми, детьми, корзинами, мешками и узлами, они, казалось, вот-вот завалятся на сторону под тяжестью вещей, и Антон Ильич только диву давался, как они держали равновесие и не падали. Здесь же сновали и пешеходы. Пересекая улицу, они не оглядывались по сторонам и не ждали удобного момента, а просто выходили на дорогу и шли, отчего машины вставали как вкопанные, водители сигналили и ругались, а пешеходы шли себе дальше, разве что иногда похлопав остановленную машину по капоту в знак примирения. Все кругом сигналили друг другу, выкрикивали что-то из открытых окон и махали руками, из-за чего всеобщий гвалт не прекращался ни на мгновенье.

По обе стороны дороги открывались городские пейзажи, типичные для этой местности. Невысокие деревянные дома, пестрые вывески, продуктовые магазинчики, лавочки, ресторанчики, забегаловки с пластиковыми стульями, выставленными наружу, едва не на самую дорогу, – все выглядело донельзя простым и непритязательным. Местные жители в большинстве своем были щуплыми созданиями маленького роста, с круглыми глазами навыкате и кожей желто-коричневого цвета, иногда такого темного, что на лице выделялись одни только белки глаз. Носили они национальные одеянья, мужчины штаны и длинные свободные рубахи поверх, женщины оборачивали вокруг тела длинные полотна ткани, многие носили платки на головах. В их внешнем виде было, однако, мало привлекательного. Ни намека на яркий азиатский колорит, манящий сюда туристов со всех концов света, как писали в путеводителях. Выглядели они бедно и жили, очевидно, плохо. На улицах было грязно, под ногами валялся неубранный мусор, торчали зубья поломанного забора и ветки иссохших на солнце деревьев, прямо на земле сидели какие-то люди, черные, тощие, в лохмотьях, едва прикрывающих наготу, вероятно, бездомные. Все это производило на Антона Ильича удручающее впечатление. Солидный, белокожий, в очках с золоченой оправой и дорогими часами на руке, он чувствовал, что на него здесь смотрят не просто как на чужестранца, а как на существо с другой планеты.

Все изменилось спустя полтора часа, когда они подъехали к воротам территории, огороженной высоким забором, и остановились у пункта досмотра. Несколько мужчин в полицейском обмундировании тщательно осмотрели их автомобиль, проверили днище при помощи зеркала, укрепленного на штанге, открыли багажник, затем и двери салона. Один из них вежливо поинтересовался у Антона Ильича, откуда он едет и в какой отель направляется, отдал честь и пожелал ему доброго пути. Ворота распахнулись, машина въехала внутрь, и глазам Антона Ильича открылся совершенно иной мир.

Они двигались по ровной аллее. Справа и слева от них простирались сады изумительной красоты. Трава ярко-изумрудного цвета покрывала мягкие холмы и пригорки, на которых стояли деревья самого разного вида и размера. Длинноногие пальмы устремились ввысь, среди них росли деревца поменьше, с густой и пушистой листвой, иногда цветущие мелкими желтыми цветами, похожие на акации, тут же стояли округлые зеленые шапки кустарника и крепкие голые стволы с извилистыми ветвями, почти без единого листочка, зато с крупными яркими цветками. С земли, обвивая ровные прямые стволы бамбуковых деревьев, тянулись вверх тонкие вьющиеся стебли каких-то тропических растений, сверху свисали и расходились по сторонам ветви листвы – растительность здесь сплеталась между собой в единый узор, сложный и безупречный своей природной красотой. Галечная дорожка вела к пруду, внутри которого били фонтанчики, а в центре на деревянных опорах возвышалось бунгало. Объехав пруд, они оказались у красивого деревянного сооружения, огороженного низкими воротами. По бокам от его входа симметрично располагались статуи, украшенные живыми цветами, к дверям вели несколько высоких ступеней, на одной из которых стояло лукошко из пальмовых листьев, традиционное подношение богам, и Антон Ильич догадался, что это был храм. Людей вокруг не было, машин тоже. Стояла тишина, и Антону Ильичу показалось даже, что он отчетливо слышал пение птиц. От удивления он сидел, не шелохнувшись и не отрывая взгляда от окна. Ему казалось, будто он попал в рай, и хотелось только одного – чтобы эта красота вокруг никогда не кончалась.

Машина затормозила у парадного входа в отель. Навстречу высыпали люди, чисто и нарядно одетые, с радостными улыбками на лицах. Кто-то открыл дверь и помог Антону Ильичу выбраться из автомобиля, другие вытащили его багаж. Все они приветствовали Антона Ильича, улыбались и, складывая ладони у лица, кланялись ему. Антон Ильич несколько растерялся, кланяться в ответ, однако, не стал, лишь неловко скрестил ладони у груди и улыбнулся. Несколько мужчин подхватили его с двух сторон и повели в отель. Вовнутрь вела просторная галерея, под ногами стелилась красная ковровая дорожка, усыпанная по краям маленькими белыми цветами. Неожиданно раздался оглушительный удар. Антон Ильич, и без того едва державшийся на ногах после долгой дороги и пережитых впечатлений, покачнулся и чуть не упал, благо его держало множество рук. Оказалось, ударом гонга здесь приветствовали каждого вновь прибывшего гостя.

В дверях их встречали две молоденькие девчушки, одетые в одинаковые национальные костюмы. Одна держала в руках поднос с разноцветными коктейлями, другая – длинное ожерелье из живых цветов, которое она тут же надела на шею Антона Ильича и, по местной традиции, сложила ладони и низко поклонилась. Из-за стойки вышел мужчина в европейском костюме, представился управляющим отеля, поприветствовал Антона Ильича и вручил ему электронный ключ, сообщив, что для него они забронировали один из лучших номеров с видом на океан. Процессия тронулась дальше, к лифтам. Двое сопровождающих пропустили Антона Ильича с ожерельем из цветов на шее, фужером в одной руке и ключом от номера в другой, заботливо придержали двери и зашли за ним, чтобы тот не утруждал себя поиском нужной кнопки. Остальные побежали наверх по лестнице. У дверей номера уже ждал носильщик, прикативший тележку с багажом. Перед Антоном Ильичом открыли дверь, внесли его вещи, раскланялись и, наконец, оставили его одного.

Больше всего на свете Антону Ильичу хотелось есть. Он мельком оглядел комнату. С балкона действительно открывался вид на океан, на второй этаж вела деревянная лестница, довольно крутая и узкая. Антон Ильич не стал подниматься по ней, решив сначала перекусить, а уж потом обустраиваться.

– Вы, наверное, только что приехали? – раздался женский голос. – Не спрашивайте, как я догадалась! Просто на вас рубашка и брюки, а мы здесь одеваемся очень просто, вот видите, – женщина показала на просторный балахон, надетый на нее. – Я ношу этот сарафан не снимая. Иначе невозможно, здесь такая влажность! А цветочки на вас здесь надели? Вам они очень к лицу! Ну что вы, что вы! Не снимайте! Оставьте, вам они очень идут!

Антон Ильич спохватился и стал снимать с себя «цветочки», о которых совершенно позабыл. Не зная, что делать с этой гирляндой, он протянул ее новой знакомой.

– Спасибо, не откажусь! Вы знаете, мне очень нравится эта традиция, носить живые цветы. А вообще цветы у нас здесь повсюду! Хотите, я вам покажу?

– Где можно поесть?

– Поесть?

Она удивилась, но быстро сообразила и взглянула на Антона Ильича с сочувствием:

– Бедненький! Ведь вы с дороги. Как я не подумала! Пойдемте, я покажу вам замечательный ресторанчик. Там чудно готовят! Они должны быть еще открыты. Я сама обедаю там каждый день. Я уверена, вам там понравится!

Через некоторое время Антон Ильич, вдоволь наевшись, откинулся на спинке стула и огляделся вокруг. Они сидели в так называемом итальянском ресторанчике, за столиком на улице, под широким парусиновым зонтом. Впереди пролегала тропинка, выложенная аккуратной крупной плиткой, вдоль нее тянулся низкий деревянный забор, за которым начинался пляж. Океан бурлил тут же, почти у самого забора, и простирался далеко, до самой линии горизонта. Вода в океане была не синяя и не изумрудная, а мутно-белая. Волны были небольшие, но даже отсюда была видно, что уже у самого берега было довольно глубоко.

Вокруг было зелено. Высокие пальмы укрывали от солнца своими длинными раскидистыми лапами, стройные сосновые стволы стояли ровными рядами под шапками темно-зеленых ветвей с длинными мягкими иголками, деревца поменьше с голыми извилистыми стволами цвели крупными белыми колокольчиками, и даже на берегу, наполовину в воде, изогнувшись, стояли деревья.

Воздух был насыщенным и густым. Из-за влаги все вокруг казалось окутанным завесой, от земли поднимался пар. Антон Ильич не раз уже снимал очки, чтобы протереть стекла, но это не помогало. Вдаль виделось с трудом, да и близи очертания как будто размывались.

Однако свою спутницу Антон Ильич разглядел хорошо. Она была светлокожая, высокая, чуть полноватая, с бледным лицом без грамма косметики и прямыми белыми волосами. Звали ее Лизой, было ей тридцать девять лет. Она была одинока, с мужем разведена, а ее взрослая дочь недавно вышла замуж и теперь жила отдельно. Сюда она приехала тоже одна. На днях был ее день рождения, и эта поездка стала подарком самой себе. Все это она рассказала Антону Ильичу, не дожидаясь вопросов с его стороны, открыто и безо всякого жеманства.

Все то время, что он подкреплялся, она говорила о себе и о здешней жизни, о порядках в отеле и местных традициях. Убедившись, что Антон Ильич также прибыл сюда в одиночестве, она будто решила взять над ним шефство и проявляла крайнюю заботу, помогая ему выбрать то или иное блюдо и поторапливая официантов. Говорила она пылко, эмоционально, было видно, что местная экзотика пришлась ей по душе, и жизнь на острове приводила ее в восторг.

Неожиданно застучали капли дождя. Антон Ильич с удивлением глянул на небо. Там по-прежнему светило солнце, и только маленькое облако, висевшее прямо над ними, изливалось дождем. Официанты суетливо забегали, пряча под зонты стулья и убирая посуду. Лиза, напротив, вскочила на ноги, вышла из-под зонта, раскинула руки и, глядя в небо, с упоением произнесла:

– Дождик! Антон Ильич, вы видите? Дождик! Хорошая примета!

Дождь быстро усиливался. Крупные капли забарабанили по земле и, отскакивая вверх, засверкали на солнце. Лиза кружилась на мокрой земле, подставляя себя дождю.

– А давайте купаться! Правда, идемте купаться!

Она в порыве бросилась к Антону Ильичу, схватила его за руку и стала тянуть за собой.

– Купаться! Под дождем! Это же так замечательно!

Антон Ильич оторопел от такого напора, но с места не сдвинулся. Лиза тоже не сдавалась.

– Позвольте, я не надел плавки…

– Да бросьте! Идемте так!

– Нет, нет, ну что вы…

– Вы же не в Москве! Идемте!

– Нет, я потом, попозже…

– Когда?! Дождь сейчас закончится!

– Я в другой раз…

– Никто на вас не смотрит! Идемте!

– Нет, нет. Вы идите, купайтесь, я вас здесь подожду.

Она отпустила Антона Ильича, одним махом выпрыгнула из своего сарафана, бросилась к воде и, перешагнув через забор, упала в волны. Антон Ильич тоже встал, пододвинулся к середине зонта, но от дождя было уже не спастись. Он хлынул стеной, шумно и тяжело. Под ногами забились сотни фонтанчиков. Одежда Антона Ильича стремительно намокала, дорогие ботинки из мягкой коричневой замши тоже. Бежать куда-либо было слишком поздно. Тогда он наклонился, проворно снял обувь и носки и прижал их к груди, защищая от ливня.

Лиза махала ему рукой из воды. Она явно наслаждалась купанием. Антон Ильич помахал в ответ ботинком.

Ливень стих резко, в один миг. Солнце пекло с прежней силой. Прохладнее не стало. И только лужи на земле да сверкающая мокрыми каплями листва говорили о том, что только что здесь разыгралась стихия.

Они возвращались в отель. Лиза с мокрыми, слипшимся волосами, обернувшаяся полотенцем, со счастливой улыбкой на лице, и Антон Ильич, взмокший от жары и от дождя, шлепающий по лужам босыми ногами, с ботинками в руках.

Номер Антона Ильича, хоть и двухуровневый, оказался тесным и неудобным. Весь второй этаж занимало огромных размеров спальное ложе. Оно состояло из просторной кровати с высоким изголовьем, окруженной по углам четырьмя деревянными балками, соединенными между собой. Сверху под потолком белая полупрозрачная ткань типа марли была завязана в узел и образовывала купол, из-под которого материя опускалась вниз, вокруг кровати, многослойными занавесями. По углам они крепились к балкам широкой шелковой лентой с кистями и бахромой, половину кровати занимали разного размера подушки.

Постель оказалась настолько рыхлой, что Антон Ильич, едва он забрался в этот шатер, скатился в середину и провалился вниз. При этом кровать под ним звучно заскрипела. Он сгреб груду подушек и скинул их на пол, оставив себе две, самые большие, забрался под одеяло, поскольку комнату нещадно охлаждал кондиционер, и только стал засыпать, как вдруг снова послышался скрип. Антон Ильич перевернулся на другой бок. Кровать под ним затрещала. Он лежал, не шелохнувшись, отняв голову от подушки и прислушиваясь. Где-то внизу, у левого изголовья вновь раздался треск рассохшегося дерева.

Антону Ильичу все это порядком надоело. Резким движением он откинул одеяло, выбрался из кровати, чертыхаясь и путаясь в занавесках, простынях, шнурах и подушках, подошел к левому изголовью, и со всего размаху сел. Внизу громыхнуло. Что-то сломалось. Кровать больше не скрипела и не трещала, но теперь ее левая сторона накренилась вниз, так что Антону Ильичу, чтобы не скатиться на пол, пришлось пристроиться на правом краешке и лежать неподвижно.

Вечером того же дня его разбудил звонок. Он пошарил рукой, не открывая глаз. Будильника поблизости не обнаружил, зато пополз вниз и приземлился на полу в ворохе постельного белья и занавесок.

– Что за напасть, – пробурчал Антон Ильич, открыв наконец глаза. Звонил телефон.

– Антоша! – раздался звонкий голос Лизы. – Мы идем ужинать?

Антон Ильич поднялся с пола. Чувствовал он себя неважно. От неудобного лежанья разболелась спина, голова была тяжелой, горло заложено, шея не поворачивалась – продуло, пока он спал. Кондиционер не выключался, потому что, как ему объяснили, был общим для всего здания. Но надо было собираться.

Чтобы не дать хвори захватить организм окончательно, за ужином Антон Ильич заказал графинчик водки. По крайней мере, в этот вечер ему не пришлось ломать голову, вникая в тонкости балийской кухни, и объясняться с официантами, все это сделала Лиза. Она опрокинула стопку за здоровье Антона Ильича, в котором тот сейчас действительно нуждался, но больше не пила. Она и без того была весела и говорлива. К ужину она надела широкую юбку до пят и майку с глубоким вырезом, поперек груди на длинном шнурке у нее висел тряпочный мешочек с надписью «I love Bali», за ухом красовался цветок, который она все время поправляла. Антон Ильич, осипший, обессилевший, то и дело потиравший больную шею, будил в ней желание заботиться о нем как можно лучше. Ее энергии можно было лишь позавидовать. Решив, что столик, за который их усадили, слишком мал, она предложила придвинуть к нему второй, что стоял по соседству, и, не дожидаясь ничьей помощи, обхватила его обеими руками и с грохотом перетащила к себе. Подбежавшему официанту она и рта не дала раскрыть, напротив, тут же поручила ему немедленно пойти и отключить вентилятор, неудачно обдувавший Антона Ильича со спины. Когда принесли напитки, она отправила назад бутылку минеральной воды из холодильника и потребовала подать воду комнатной температуры. Затем попросила убавить музыку, так как у Антона Ильича от шума раскалывалась голова. По ее просьбе, вместо традиционного соевого соуса принесли соль, а вместо палочек нож и вилку – Антону Ильичу сейчас было не до экзотики.

К концу вечера Антон Ильич разомлел. По телу разливалось тепло, горло смягчилось, шею почти отпустило. Однако возвращаться в номер ему не хотелось. Мысли о покосившейся кровати и ледяной струе кондиционера заставляли его зябко ежиться. Лиза, между тем, уговаривала пойти к ней:

– Вам обязательно надо выпить чаю. Я заварю вам чудесный чай! Здесь такого не делают. С травками, с мятой. Чайник я раздобыла. У меня и мед есть! Мед нужен обязательно! А как же! Вы же не хотите разболеться! Горячий чаек с медом, и утром будете как огурчик! Мед настоящий, липовый. Я из дома привезла. Надо же, как знала!

Она словно мысли его читала. А как только Антон Ильич услышал о меде и представил себя с кружкой душистого чая и банкой золотистого меда, он уже думать не мог ни о чем другом. Лиза тем временем договорилась о такси, которое доставит их в отель за счет заведения, оказывается, здесь это было принято. И хоть ехать им было не более пяти минут, она выглядела счастливой оттого, что Антону Ильичу не придется идти пешком на ватных ногах, в темноте, по незнакомой дороге.

У Лизы было уютно как дома. Номер ее был небольшой, однокомнатный, безо всяких лестниц и вторых этажей, с маленьким балкончиком. Повсюду были разложены ее вещи – платки, полотенца, книги, бутылочки с кремами, у кровати стояли свечи, которые она проворно зажгла, как только они вошли. Было тепло. На удивленный вопрос Антона Ильича, она, смеясь, показала на стену, где решетка кондиционера была заклеена скотчем. Уже закипал чайник, и через несколько минут мечта Антона Ильича материализовалась в виде кружки горячего чая с обещанным медом. Несмотря на усталость, он обратил внимание, что на кружке была выведена какая-то надпись.

– Remember you are a Budda[6], – прочитал он вслух.

Затем поднес кружку ко рту и выдохнул:

– Ну, с Буддой.

Во сне Антон Ильич видел себя маленьким мальчиком. Он резвился, играя с мячом, и бегал босиком посреди цветов и мягкой травы. Ему было весело, он подпрыгивал и хохотал оттого, что никак не мог поймать мяч. Только он собирался схватить его, как тот, словно живой, увертывался из рук и отскакивал дальше. Он бежал быстрее, но мячик тоже ускорялся и никак не давался в руки. Антон Ильич начал раздражаться. Он перестал смеяться и, произнеся серьезно «ну все, хватит», двинулся за мячом. Тот остановился на мгновенье, а потом вдруг покатился и исчез за углом. Антон Ильич побежал за мячом, но откуда-то взявшаяся на лугу дверь захлопнулась прямо перед ним.

От звука хлопнувшей двери Антон Ильич проснулся. Дверь действительно только что закрылась, и он отчетливо услышал удаляющиеся шаги. С минуту он растеряно осматривался вокруг. Утреннее солнце мягко светило на его постель, из открытых дверей балкона неслось щебетание птиц, рядом с ним на кресле лежала его одежда, на прикроватной тумбочке блестели его очки. Около своей подушки он увидел короткую записку, адресованную ему: «Ушла на йогу». Сомнений больше не было. Это был номер Лизы, и ночь он провел здесь.

Антон Ильич подскочил на кровати. Сон как рукой сняло. Первым делом он нацепил на нос очки, затем схватил с кресла одежду, наспех натянул рубашку и брюки, надел ботинки, проверил в кармане кошелек, в нем же ключ от своего номера. На цыпочках, будто кто-то мог его услышать, он подкрался к двери, вышел в коридор, аккуратно притворил за собой дверь и остановился, не зная, куда бежать. Направо и налево вели одинаковые коридоры, внизу во внутреннем дворике бил фонтан. Он стоял на третьем этаже.

Антон Ильич достал свой ключ и посмотрел на номер, написанный на нем. Там стояла цифра 4317. Решив, что его номер находится этажом выше, он ринулся налево по коридору. И не прогадал. Здесь была площадка с лифтами, а чуть дальше за дверями лестница наверх. Он ринулся по ступенькам и, запыхавшись, вбежал на четвертый этаж, едва не сбив пожилую парочку, ожидающую лифта. Те автоматически пробормотали «good morning», но Антона Ильича уже след простыл. Он судорожно всматривался в двери, пытаясь отыскать свой номер, но ничего похожего не находил. Номера комнат, тоже четырехзначные, почему-то начинались здесь с двойки.

На его счастье впереди забрезжил силуэт балийца с подносом в руке. Антон Ильич опрометью кинулся к нему. Тот приветливо улыбнулся и стал кланяться, но Антон Ильич не обращал внимания на его расшаркивания. Тыча ему в лицо своей карточкой, он просил помочь найти его комнату. Балиец, не прекращая улыбаться, стал объяснять, что мистер находится во втором корпусе, а номер его – в четвертом, и пройти ему следует до конца второго корпуса, затем перейти в третий и идти до конца третьего… Антон Ильич схватил его под руку и со словами «давай, милый, пошли, показывай дорогу», подтолкнул его вперед, для пущей убедительности достав из кармана кошелек.

Путь оказался неблизкий. Вчера Антон Ильич и не заметил, что корпуса отеля занимают такую большую территорию, и сейчас был несказанно рад, что его сопровождал балиец. Добравшись до номера, он сел на диван, шумно выдохнул и тут только заметил, что ушел без носков, надев ботинки на босу ногу.

Идти на завтрак Антон Ильич не решился, опасаясь встретить там Лизу. Он не знал, как себя с ней вести и чего ожидать от нее. И поэтому заказал завтрак в номер. Когда в дверь постучали, Антон Ильич, прежде чем открыть, на всякий случай глянул в глазок.

Двое балийцев вкатили в номер тележку с едой и оставались стоять, всем своим видом показывая, что не уйдут без чаевых. Антон Ильич снова полез за кошельком. Завтрак, однако, был весьма скудный. В маленьких пиалах лежало всего по чуть-чуть, и только посередине возвышалась ваза с разнообразными экзотическими фруктами, которые, вероятно, были основой балийского завтрака. Но Антон Ильич не отчаивался. В конце концов, завтрак стоял перед ним, он был в своем номере, а впереди у него целый отпуск. С этими мыслями он направился в душ, выйдя, надел приготовленный для него новенький белый халат и такие же тапочки. Халат, правда, был коротковат и едва запахивался на животе, да и тапочки оказались маловаты. Но Антон Ильич был и этому рад. Мурлыча себе под нос, он уселся за стол завтракать.

Настроение его тут же испортилось. В его отсутствие на стол пробрались муравьи. Стройной тропой они тянулись снизу по ножке стола и разбегались по всем тарелкам. Антон Ильич громко выругался. Ему вспомнилась поломанная кровать, и холод, до сих пор доносившийся с верхнего этажа, и его больное горло, и прошлая ночь, и побег из номера Лизы… В нем закипела ярость на этот номер, ставший источником всех его бед, и он, как был, в халате и тапочках, выбежал из комнаты и двинулся в холл. Ругаться.

Его появление вызвало у балийцев оцепенение. Улыбчивые и миролюбивые по натуре, они замерли от удивления и стояли, не шелохнувшись, глядя на крупного полуголого мужчину, размахивавшего руками и выкрикивавшего что-то на непонятном им языке. Служащие, стоявшие за стойкой администрации, к которым направился Антон Ильич, так и застыли на месте, замерев на полуслове. Один остался стоять с ручкой в руках, другой с телефонной трубкой. Они не пытались ни прервать Антона Ильича, ни успокаивать его, ни вообще как-либо реагировать. Только стояли и смотрели на него во все глаза. И это окончательно вывело из себя Антона Ильича. Взбешенный, он ударил кулаком по стойке, желая заставить их хоть как-то шевелиться. Но тех будто столбняк хватил.

– Давай сюда главного! Где ваш этот, в пиджаке? Который мне номер давал? Главный ваш где, я спрашиваю?! Что ты смотришь на меня? Бегом за главным!

Наконец появился управляющий, встречавший Антона Ильича накануне.

– Ты!.. Это ты!!.. Ты же мне… ты мне дал этот номер! Ну-ка иди сюда!

Антон Ильич схватил его за лацкан пиджака и одним рывком вытащил из-за стойки.

– Пойдем! Я покажу тебе твой лучший номер! Посмотришь на свой самый лучший номер!!

Он потащил управляющего к лифтам. Тот послушно семенил, бормоча «о кей, о кей». К ним направились было охранники, но управляющий сделал знак рукой, мол, все в порядке. Так они и шли на глазах у оцепеневших служащих и гостей отеля – Антон Ильич, взъерошенный и раскрасневшийся, триумфально шествовал впереди, в развевающемся халате с оторванным поясом, не скрывавшим более красных семейных трусов, крепко держа в одной руке пуговицу, вырванную из пиджака управляющего. За ним, едва поспевая, мелко перебирал ногами сам управляющий. Их сопровождала свита из нескольких человек, встревоженных и напуганных.

Итогом пятнадцатиминутной баталии стал трехкомнатный номер-люкс с отдельным выходом на пляж и автономной системой кондиционирования, завтрак, который разительно отличался от первого, оздоровительный массаж, ради которого три балийца из спа-центра сами пришли в номер к Антону Ильичу, прикатив с собой тележку с полотенцами, свечами и маслами, и, самое главное, он стал почетным членом отельного клуба, и это открывало для него новые горизонты. Теперь завтракать Антон Ильич мог в отдельном ресторане, а отдыхать на закрытом пляже для членов клуба. Последним подарком стал роскошный длиннополый халат темно-синего цвета расшитый золотыми нитями с эмблемой клуба на левом плече.

Пляж для членов клуба был особенно чистым и ухоженным. По периметру прогуливались охранники, не пропуская внутрь посторонних, двое рабочих следили за порядком, не отлучаясь ни на минуту, то подбирая с песка опадавшую зелень, то принося гостям прохладительные напитки. Лежаки здесь были широкие и добротные, установленные вдали друг от друга. Здесь было тихо. Слышно было, как по деревьям шныряют маленькие белочки, а в ветвях трещат попугаи. Одно только удивило Антон Ильича: не было океана. Ни спереди, ни по сторонам не было ни намека на воду, и как ни крутил головой изумленный Антон Ильич, найти океан, который вчера еще шумел здесь, прямо у его ног, ему не удавалось. Он глазам своим не верил, но на месте вчерашних волн перед ним, докуда глаз хватало, простирался бугристый светло-желтый песок.

– Эй, почтеннейший! – подозвал он балийца. – А где океан?

Тот объяснил, что сейчас время отлива, и что вода станет прибывать к вечеру. Антон Ильич не особенно в это поверил, но переживать не стал. Настроение у него было отличное, времени впереди было с избытком, и он устроился на лежаке и заказал себе пива.

Теперь он мог расслабиться и спокойно подумать о Лизе. Или об Александре?

Как только он вспомнил об Александре, в душе его возникло неприятное ощущение. Как будто он ей изменил. Хотя почему изменил? Ведь между ними ничего и не было. Тогда как назвать их отношения? И что вообще между ними происходит?

Перед глазами Антона Ильича возник образ Сашеньки (так он называл про себя Александру с некоторых пор), ее огромные блестящие глаза, то задумчиво смотрящие куда-то вдаль, то вспыхивающие огоньком и вглядывающиеся в его лицо с надеждой и любопытством. Да, Сашенька была чудо как хороша! Стройная, всегда изысканно одетая. А ее руки, ее красивые длинные пальчики с безупречным маникюром! К тому же она была умна. Да не просто умна, а чересчур, подумал Антон Ильич. Будь она обычной барышней, пусть не глупой от природы, пусть даже блестяще образованной, возможно, все было бы иначе. Но Сашенькин цепкий ум, улавливавший мысль Антона Ильича с самого первого слова и выдававший в ответ идеи совершенно неожиданные, частенько ставил его в тупик. Сашенька была непредсказуема, и в этом было ее очарование.

Встречались они каждую субботу на протяжении вот уже… скольких недель? Антон Ильич подсчитал, выходило почти три месяца. Он и сам удивился. Никогда еще у него такого не было, чтобы он ухаживал за девушкой так долго и до сих пор даже не знал, к чему приведут его ухаживания. Да и можно ли назвать это ухаживаниями? С другой стороны, она приходила к нему каждую неделю и делилась всеми своими тайнами. Разве это не говорит о том, что все это для нее что-то значит?

Антон Ильич задумался, припоминая их первые встречи. Ему было так ее жаль! Она казалась ему такой хрупкой и беззащитной, он был готов на все, только бы огородить ее от переживаний. А каких усилий ему стоило сохранять невозмутимое лицо, случись вдруг Сашеньке расплакаться! Этого Антон Ильич боялся больше всего. Будь она обычной девушкой, он вел бы себя как всегда, подал бы салфетки, налил стакан воды, потрепал бы ласково по плечу, приобнял, приголубил, да и дело с концом. С Сашенькой же все должно было быть иначе. Предложить салфетки и стакан воды он еще мог и потому держал и то, и другое поблизости, специально на этот случай, однако об остальном не могло быть и речи. Положение обязывало.

Антон Ильич не мог не признаться себе, что, несмотря на все сложности, он с нетерпением ждал этих встреч. Он хотел любоваться Сашенькой, хотел видеть ее, хотел знать, как она. И уже не представлял себе жизни без нее и без их совместных суббот. Сашенька не выходила у него из головы, и в последнее время всю неделю от субботы до субботы он только и делал, что размышлял о ней и об их разговорах и готовился к новому свиданию.

Он вспомнил, как его начальник, Алексей Евсеич, отправляя его в отпуск, сказал:

Что-то неважно ты трудишься в последнее время, Антон Ильич. По четвертому кварталу у нас вообще провал. А я-то на тебя рассчитывал. И не припомню, когда у нас последний раз такие показатели были. Ну ладно, ладно. С кем не бывает. Выдохся ты совсем. Видно, нагрузили мы тебя не на шутку. Бери отпуск, поезжай, отдохни. В январе чтобы все исправил. Смотри у меня!

Знал бы Алексей Евсеич, что Антон Ильич дни напролет изучает психологию, а по ночам штурмует вершины медитации!

А Геннадий Петрович, тот так вообще относился к Александре скептически.

– Мутит она что-то, Тоша. Помяни мое слово. Втянет тебя в какую-нибудь неприятность. Чтобы умная женщина вот так ходила к тебе и ничего до сих пор не поняла, быть такого не может! Ну допустим, она ошиблась, допустим встретилась с тобой раз, ну два. Но за столько-то времени! Тут одно из двух. Либо она очень наивная, что на нее непохоже. Либо держит тебя за дурака и использует в своих целях.

Но Антон Ильич с другом не соглашался. В каких таких целях она стала бы его использовать? Нет, в отличие от Геннадия Петровича, разуверившегося в женщинах и в любви, Антон Ильич был настроен весьма оптимистично. А вдруг его встреча с Сашенькой – это судьба? Быть может, это любовь?

Однако пора уже действовать, подумал Антон Ильич. Хватит ждать. Сколько можно продолжать эту игру? Встречаться тайком, в кабинете друга? Все это как-то несерьезно. Да еще и брать ее деньги. Нет, все не так, как должно быть. И виноват в этом он сам. Давно надо было во всем признаться. Надо прекратить эту игру как можно скорее. Объясниться, пригласить ее домой или в ресторан, сказать ей о своих чувствах и расставить все точки над «и». Может, она этого и ждет? А он, дурак, все не догадывался? Пожалуй, так и есть, подумал Антон Ильич, и сердце его радостно забилось.

А что же делать с Лизой? Нехорошо получилось. Девушка так старалась, лечила его. Хорошая она, добрая, но… Антон Ильич и сам не понимал, что именно отталкивало его в Лизе. Он вспомнил вчерашний вечер, как она двигала стол и командовала официантами… Возможно, эта ее напористость и пугала его больше всего.

Нельзя обманывать девушку, решил Антон Ильич. Надо сказать ей все, как есть. А с другой стороны, разве он что-то ей обещал? Конечно нет. Вчера за ужином он и слова-то вымолвить не мог, до того ему было не по себе. Лиза, несмотря на это, строила далеко идущие планы. Антон Ильич припомнил ее слова о том, что все это время она ждала судьбоносной встречи, и что жизнь ее после этой поездки должна полностью перемениться. Узнав от Антона Ильича о неприятностях, подстерегавших его в номере, она предложила обменять два их номера на один семейный, и он не сомневался, что ей удалось бы это сделать.

Антон Ильич даже вздрогнул от этой мысли. Слава богу все решилось иначе, и он переехал в другой номер один. Кстати, Лиза об этом еще не знает. За завтраком они тоже не встретятся. И на пляже она его теперь не найдет, сюда ее не пустят. А если пустят? Вообще-то с этим здесь строго, но если Лиза захочет, ни один охранник ее не остановит, подумал Антон Ильич. Если только… В голове его мелькнула догадка, и он потянулся за кошельком. Подойдя к охраннику, он незаметно вложил в его руку несколько купюр и строго-настрого наказал никого не пропускать к нему на пляж.

И эта проблема решилась. Оставалось придумать что-то на вечер. Ужинать в туристической зоне поблизости от отеля было рискованно. Надо будет узнать, где еще есть приличные заведения и ездить туда. А сегодня Антон Ильич останется ужинать у себя.

С просторной террасы нового номера Антона Ильича открывался великолепный вид. Сквозь пальмы он наблюдал, как солнце опускалось к горизонту горячим оранжевым диском, и в небе разливались его яркие отблески, освещавшие верхушки деревьев золотистым светом. Вода в океане прибывала. К немалому удивлению Антона Ильича, белая полоска воды, забрезжившая вдалеке некоторое время назад, стремительно приближалась. Вскоре волны вдали запрыгали барашками и стали докатываться все ближе. Когда Антон Ильич расправился с ужином, на улице совсем уже стемнело, зацокали цикады, а воды в океане было столько, что и досюда доносился неторопливый убаюкивающий плеск волн. Антон Ильич с наслаждением вдыхал ночной воздух, благоухающий ароматами цветов, еды и ночного побережья. Он откинулся в кресле и закрыл глаза от удовольствия.

Вдруг он почувствовал, что рядом кто-то есть. На соседнем балконе Антон Ильич заметил фигуру. Он потянулся посмотреть, кто это, и каково же было его удивление, когда он увидел, что там, развалившись в кресле и покачивая ногой, в шортах и рубашке с попугайчиками, сидел Геннадий Петрович! В руке у него была зажата сигара, и он развлекался, пуская колечки дыма.

– Гена? А ты здесь откуда?!

Геннадий Петрович будто и не удивился.

– Привет, Тоша!

– Как ты здесь очутился?

– А я наслышан о твоих приключениях. Веселенькую взбучку ты закатил управляющему! Я хохотал от души.

– А ты откуда знаешь? – не переставал изумляться Антон Ильич.

– А я и про Лизу знаю.

– Как? Откуда?

– Тоша, у друзей не должно быть секретов друг от друга. Разве не так? Ну что, ты за стол свой меня пригласишь? Или так и будем через балкон разговаривать?

Не дожидаясь ответа, Геннадий Петрович ловко перепрыгнул через перила и оказался рядом. Усевшись за стол, он по-хозяйски стал накладывать себе еду из разных тарелок и, причмокивая, заговорил:

– Ммм..! Неплохо ты здесь устроился! А это у нас что? Ананасики? Вкусно! И рыбка тоже ничего. Что это за соус такой? Ммм! Неплохо, неплохо!

Антон Ильич ошарашено смотрел на друга.

– Ну что ты молчишь? Рассказывай. Как ты бедным девушкам тут голову морочишь. Тоже мне, романтик! Не успел приехать, а уже оседлал девушку! Хи-хи-хи!

Он захихикал, и Антон Ильич вздрогнул, до того неприятными показались ему этот голос, этот смех и этот тон. Геннадий Петрович между тем продолжал набивать рот едой:

– Она, небось, бегает повсюду, разыскивает тебя. Боится, как бы ты в том своем номере копыта не откинул. А ты тут сидишь, в генеральском мундире, – он похлопал Антона Ильича по халату, – икру ложками лопаешь. Кстати, передай икорочки. А сам про любовь мне все уши прожужжал. Я ради любви то! Я ради любви это! И что, спрашивается? Где она, твоя любовь?..

На этих словах Геннадий Петрович замер, будто увидел что-то на другом конце стола. Антон Ильич проследил за его взглядом и отчетливо разглядел за балконом белую фигуру, возникшую на фоне черного неба и словно парящую в воздухе.

– Вот те на! – воскликнул Антон Ильич.

Перед ним был Геннадий Петрович. Только совсем другой. Лицо его приобрело благородные очертания и казалось спокойным, каким-то даже возвышенным. Одетый в белые одежды, он весь как будто светился. Антон Ильич обернулся, словно желая убедиться в том, что и с одной, и с другой стороны от него был один и тот же человек, его друг, Геннадий Петрович. Но первого Геннадия Петровича за столом не оказалось, он куда-то исчез. Зато второй был на месте. Он не произносил ни слова и смотрел на Антона Ильича сверху, из темноты, излучая вокруг себя белое облако света. Особенно необыкновенными казались его глаза. Ясные, улыбающиеся, они смотрели с такой теплотой, что Антон Ильич расчувствовался и сам не заметил, как из глаз его покатились слезы. Насколько первый Геннадий Петрович показался ему чужим, ибо никогда он не видел своего друга таким циничным и бесцеремонным, настолько второй Геннадий Петрович был для него настоящим, близким, родным. Перед ним был тот Гена, которого он всегда любил.

– Гена, это ведь ты?

Я.

– Ген, я запутался. Я не знаю, что мне теперь делать.

– Не переживай ни о чем. Тебе все подскажут.

Геннадий Петрович улыбнулся одними глазами, и лицо его растворилось. Вместо него осталось яркое пятно света, и Антон Ильич еще долго вглядывался в него, пытаясь вновь увидеть лицо друга и его любящие глаза.

В дверь звонили. Антон Ильич вздрогнул и проснулся. На него ярко светила луна. Ровным круглым шаром она висела в небе, и свет от нее струился прямо на террасу. Глаза его были мокрыми, вероятно от слез. «Ну и сны здесь снятся», – пробормотал Антон Ильич, вытирая под очками глаза, и пошел открывать.

Принесли чай и десерты. Антон Ильич посидел еще немного на воздухе и отправился в кровать.

Отельный служащий никак не мог взять в толк, отчего Антон Ильич не хочет пойти ни в один из ресторанов поблизости, как делают все прочие туристы. Он удивленно водил глазами и не понимал, о каком ресторане говорит этот русский мистер. Подошел еще один балиец, затем третий. Посовещавшись друг с другом на своем языке, они в конце концов поняли, о чем идет речь, и общими усилиями написали на бумажке название кафе, которое, по их словам, было самым лучшим в ближайшем городке и куда любили ходить все европейцы. Теперь Антону Ильичу оставалось выяснить, как туда добраться, но точного адреса они не знали, а того, что они пытались объяснить ему на пальцах, он не понимал. Управляющий отеля, наблюдавший эту картину из глубины своего кабинета, внезапно прервал их разговор своим появлением и попросил Антона Ильича ни о чем не беспокоиться: он распорядился выделить для него автомобиль с водителем, который прекрасно знает маршрут и будет в услужении дорого гостя целый день.

Автомобиль был просторный, с кондиционером. Водитель, при галстуке, вел плавно и аккуратно. Да и город, в который направился Антон Ильич, был на порядок чище и приятнее тех, что он проезжал на пути из аэропорта. Минут через сорок они прибыли на место, и Антон Ильич вошел в светлое помещение, до отказа заполненное посетителями. Он заметил впереди только что освободившийся столик и спешно занял его. И правильно сделал. Стеклянные двери снова распахнулись, в кафе вошла парочка, а вслед за ними еще целая группа людей. Места было не найти.

Кафе было оформлено на европейский манер, и блюда здесь подавали тоже европейские. В меню были знакомые Антону Ильичу названия, а под стеклянной витриной лежали любимые им круассаны, клубничные тарталетки и прочая выпечка. В баре стояла внушительных размеров кофе-машина ярко-красного цвета, рядом на доске знающей рукой был выведен перечень разнообразных кофейных напитков, что позволяло Антону Ильичу надеяться также и на чашечку хорошего кофе. Он быстро сориентировался, сделал заказ и сидел, осматриваясь.

Здесь были иностранцы всех мастей и возрастов. Парочки, сидящие в обнимку, и компании друзей, шумно обсуждающие что-то. Антон Ильич не увидел никого, изучающего карту или как-то иначе напоминающего только что прибывшего туриста. Напротив, все держались естественно и привычно, многие по-дружески переговаривались с официантами и между собой, кое-кто здоровался и обнимался, случайно повстречав здесь знакомое лицо. Словом, вели они себя так, будто жили тут или, во всяком случае, были в этом кафе не один раз.

Дверь в очередной раз отворилась, и в кафе зашла невысокая блондинка. Она медленно прошла вперед, оглядываясь по сторонам, будто выискивая кого-то, пока не встретилась глазами с ничего не подозревавшим Антоном Ильичом, разглядывавшим ее от нечего делать. Улыбнувшись ему, она направилась прямиком к его столику и заговорила на английском:

– Простите, могу я сесть за ваш столик? Сегодня здесь столько народу, мест совсем нет.

Такого поворота Антон Ильич не ожидал. Как это так, сесть за столик к постороннему человеку? Или у них здесь так принято? Первым его желанием было отказаться. Уж очень эта ситуация напоминала недавнее общение с Лизой, и ему совсем не хотелось заводить знакомство, которое обернется для него новой головной болью.

Женщина словно прочитала его мысли:

– Не беспокойтесь. Я не претендую на ваше внимание.

Антону Ильичу стало неловко. Чего это он и вправду испугался? Женщине действительно негде присесть, кафе переполнено, и Антон Ильич, пожалуй, был здесь единственным, кто сидел за столиком один. Он привстал и предложил ей стул.

Увидев ее вблизи, он понял, что она намного старше, чем он подумал сначала. Лицо ее было испещрено морщинками, как у человека, перевалившего за шестидесятилетний рубеж. При этом она не производила впечатления пожилого человека. Легкая, подвижная, с прямой спиной, одетая в простую черную майку без рукавов и недлинную юбку издалека она казалась почти девушкой.

– Здесь очень вкусные десерты, – сказала она, усаживаясь. – Я вам рекомендую. Особенно бизе Павловой. Это их фирменное пирожное, за ним сюда специально со всего города приезжают.

Антон Ильич не стал мешкать и тут же подозвал официанта и заказал.

– Тем более, вы ведь тоже из России?

Интересно, как она догадалась, подумал Антон Ильич. Видя, что его новая знакомая по имени Линда прекрасно осведомлена о здешней кухне, он решил расспросить ее о местных заведениях. Они разговорились. Вскоре принесли еду. Белое пирожное в форме фигурки балерины, называемое бизе Павловой, показалось Антону Ильичу действительно вкусным.

Выяснилось, что Линда, хотя и американка, живет на острове уже одиннадцать лет. Предки ее были из России, но сама она там никогда не была. Было заметно, что ее интересовало все русское, она спрашивала Антона Ильича о жизни в России и слушала его с большим вниманием. Он же все силился понять, что может делать на Бали эта интеллигентная и, судя по всему, весьма образованная дама. Он спросил ее об этом открыто.

– Здесь особая атмосфера, – ответила она. – Особая энергия.

– Но что же вы здесь делаете? Чем занимаетесь?

– О, в этом мне действительно повезло! Я делаю то, что всегда любила делать.

На этом их разговор прервали. В кафе вошли двое и сразу направились к ним. Женщина бросилась на шею Линде, мужчина тоже обнял ее. Затем оба тепло поздоровались и с Антоном Ильичом, также приобняв его в знак приветствия. Линда поблагодарила Антона Ильича за то, что позволил ей устроиться за своим столиком, расплатилась по счету, и они втроем направились к выходу. На прощанье Линда протянула визитную карточку.

– Если хотите, приходите ко мне, я живу тут неподалеку. От официанта, подошедшего убрать посуду, Антон Ильич узнал, что Линда была известным в округе человеком. Однако чем она занималась и чем прославилась, он так до конца и не понял. Говоря о ней, официант лишь восхищенно цокал языком и повторял, что она большой мастер.

Следующие несколько дней Антон Ильич нет-нет да вспоминал о Линде. Встреча с ней не выходила у него из головы. Он все думал, что в этой женщине было такого и почему он никак не может ее забыть. В ее возрасте она, безусловно, не могла привлекать его как мужчину. Но было нечто иное, что не оставляло его в покое, и он никак не мог понять, что именно.

В один из дней, когда Антон Ильич лежал на пляже, его вдруг осенило: глаза! И как он раньше не догадался! Ведь он сразу обратил внимание на ее ярко-голубые глаза, ясные, лучистые, улыбчивые. Именно глаза делали ее лицо молодым, несмотря на морщинки. Ее глаза светились той необыкновенной теплотой, которая проникала прямо в душу. Такие же точно глаза он видел у Геннадия Петровича в своем сне. Антон Ильич решил немедленно позвонить и договориться о встрече.

Утром следующего дня Антон Ильич прибыл к назначенному времени. Он отворил калитку и оказался во дворе небольшого дома. Две широкие ступени вели на веранду служившую гостиной и не имевшую ни дверей, ни огорождений со стороны двора. Здесь стояло несколько диванчиков, в центре стол с шестью высокими стульями вокруг, вдоль стен полки, на которых стопками лежали книжки и возвышались статуэтки. Под потолком крутился вентилятор, по бокам на стенах висели фонари, повсюду стояли разноцветные свечки, кое-где зажженные, чувствовался аромат индийских палочек. Все в доме было украшено цветами. Но не охапками, а на балийский манер – одним цветком плумерии, без стебля и листьев, красным или белым, положенным поверх диванной подушки, свернутого полотенца в ванной комнате, у зеркала или на блюде с фруктами. Во дворе же, справа от калитки, располагался бассейн, больше напоминавший купель из-за своего маленького размера. Вдоль ограды росли деревья, цветущие гроздями желтых и малиновых цветов. И в доме, и снаружи все было простым, без лоска, но опрятным.

Встретившая Антона Ильича балийка усадила его на диван и просила подождать. Не спрашивая ни о чем, она принесла в прозрачном чайнике какой-то горячий напиток красноватого цвета, налила половину маленькой стеклянной чашечки и пододвинула к Антону Ильичу. Сама же не сидела на месте ни секунды и все время перемещалась по комнате и по двору, что-то убирая, поправляя и переставляя, зажигая свечи и благовония.

Антон Ильич взял в полки книги, на английском языке, и удивился: неожиданно они оказались ему хорошо знакомы.

Все они были похожи на те, что он прочел недавно, и касались вопросов, которые его интересовали в последнее время – медитации, скрытые возможности подсознания, эзотерика, нетрадиционные методы решения проблем. Напиток, поданный ему, показался Антону Ильичу странным, без особого вкуса, но он его послушно выпил. Перед ним тотчас возникла балийка и налила из чайника еще. Через некоторое время она пригласила его за собой, попросила разуться и повела на второй этаж. Здесь его встречала Линда.

Комната, в которой они расположились, была почти пустой и потому казалась особенно светлой. Посередине друг напротив друга стояли два деревянных стула с подлокотниками, один из них занял Антон Ильич. На полу между стульями лежал коврик. На стене висело изображение Будды, в углу стоял столик, накрытый тканью, на нем были выставлены кристаллы различных форм, цветов и размеров – прямоугольные, шарообразные, гладкие и остроконечные, необработанные. Некоторое время Линда стояла перед столиком и выбирала кристаллы. Затем взяла два, напоминавших по форме толстые граненые карандаши из горного хрусталя, и дала Антону Ильичу, по одному в каждую руку. Она попросила его закрыть глаза, сделать три глубоких вдоха и выдоха и подумать о чем-нибудь приятном, чтобы настроиться на положительный лад. Взяв в руку нечто наподобие кисточки в виде связки длинных мягких перьев, она провела ею по его плечам и спине, как будто снимая с него пыль. После этого забрала у него кристаллы, взяла в руки другой, довольно крупный непрозрачный шар, и устроилась на своем стуле.

Мягко потирая шар, Линда то смотрела на него, то закрывала глаза, тихо приговаривая что-то, чего Антон Ильич разобрать не мог. Он с любопытством смотрел на нее. Маленькая и гибкая, она сидела, забравшись на сиденье с ногами, как птичка на ветке, так, что стул казался слишком большим для нее, и половина его спинки возвышалась над ее головой. Не открывая глаз, она произнесла:

– У тебя есть друг. Очень хороший друг. Человек, который очень любит тебя.

– Да, есть, – кивнул головой Антон Ильич, имея в виду Геннадия Петровича.

– Он переживает о тебе сейчас. Эта ваша дружба идет из прошлой жизни. Ты помог ему когда-то, и теперь он помогает тебе.

Антон Ильич, удивленный, молчал. Линда, не глядя на него, продолжала:

– Он тебе больше чем друг. Он тебе как брат. И будет рядом с тобой еще долго.

Она пробормотала что-то прерывисто, не по-английски, нахмурилась и произнесла:

– Есть кто-то, кто забирает твою энергию. Пользуется ею. Человек, который в твоей жизни появился не так давно. Будь внимательнее с этим человеком.

Кто бы это мог быть, подумал Антон Ильич. И что это может означать – забирает мою энергию?

На лице Линды тем временем уже засияла улыбка:

– У тебя тонкая натура. Ты очень аристократическая сущность. Да-да. Твоя душа требует гармонии. И если что-то дисгармонично рядом с тобой, тебе плохо. Людям кажется, что ты мягкий, слабый. Они думают, что тобой легко управлять. Но это не так. Ты не слабый. Ты сильный. Ты сильный сердцем. Редко встретишь такое сердце. Тебе не надо бояться этих людей. И не надо подстраиваться под них. Тебе надо быть самим собой. Твое сердце ведет тебя и уберегает от многих неприятностей, даже когда ты сам этого не понимаешь. Но почему… Почему я вижу тебя в одиночестве? Вокруг тебя люди, но ты один… хм…

Линда помолчала немного, словно вглядываясь куда-то мимо Антона Ильича. Он замер в ожидании. Что она там разглядела? Он почему-то забеспокоился. Скорей бы она уже сказала что-нибудь. Но Линда сосредоточенно смотрела вдаль, глаза ее застыли неподвижно, затем заморгали часто-часто, она снова забормотала что-то неясное, будто разговаривая с кем-то, кого Антон Ильич не видел. Ему показалось, прошло много времени, прежде чем она продолжила и заговорила по-английски, обращаясь к нему:

– У тебя конфликт между двумя женщинами.

Так вот в чем дело! Ну конечно, Сашенька и Лиза, воскликнул внутренне Антон Ильич.

– Подожди, подожди. Нет, это не те, о ком ты подумал. Это не они.

Не они? Тогда кто? Кто же эти женщины?

– Ты разрываешься между ними.

Антон Ильич ничего не мог понять. Линда между тем уверенно сказала:

– Одна из них – твоя мама.

Мама? Такое ему и в голову не могло прийти.

– Ты очень любишь свою маму – с улыбкой сказала она. – Да-да, – подтвердила она свою мысль, будто получив какие-то доказательства. – Но когда ты строишь свою жизнь, свою семью, тебе кажется, будто ты предаешь свою маму. Будто делаешь ей больно. И поэтому отказываешься от своей семьи. От своей любви.

Антон Ильич не знал, что и думать. Подобные мысли никогда не приходили ему в голову, и если бы он услышал это от кого-нибудь другого, вряд ли воспринял бы всерьез. Но Линде он почему-то верил. Однако что же теперь с этим делать? И снова, будто читая его мысли, Линда ответила:

– Тебе кажется, что ты предаешь маму. В действительности ты предаешь не ее, ты предаешь свое сердце. Не бойся отпустить маму и идти вперед, к своей женщине, к своей любви. Тогда конфликт исчезнет.

Ах, да! Конфликт, припомнил Антон Ильич. И кто же другая женщина в этом конфликте? У него не было никаких предположений на этот счет. Линда молчала. Антон Ильич сгорал от нетерпения. Наконец, она сказала:

– Другая – это та, которой ты еще не знаешь. Из-за этого конфликта ты не идешь к ней. Не идешь к той, которая тебя любит. Она давно тебя ждет. Тебе нужно идти, делать шаги. Понимаешь?

Тут она впервые посмотрела на него и, заметив смятение на его лице, стала объяснять:

– Тебе нужно представлять, как идешь к своей любви. Закрой глаза. Теперь представь, что ты идешь к той единственной, которая тебя ждет. Женщина, которая предназначена тебе, тебе одному. Та, которой нужен ты один. Ты, и никто другой. Что ты чувствуешь?

Антону Ильичу показалось, что он и представить-то толком ничего не успел, как в животе у него заныло. Где-то в области желудка возникла неприятная волна тупой боли, подступила тошнота. Все произошло так быстро, что не успел он понять, что с ним происходит, как новая волна захватила его целиком, и он согнулся от боли. Его прошиб пот, лоб покрылся испариной. Одновременно ему вдруг стало холодно, и его начал бить озноб. Голова закружилась, обеими руками он держался за подлокотники, но руки ничего не ощущали, и ему показалось, он сейчас упадет.

Линда уже стояла перед ним, вытянув руки ладонями к его животу.

– Теперь дыши, – сказала она. – Дыши глубоко. Давай, давай, дыши вместе со мной. Вдыхаем и выдыхаем. Вдыхаем и выдыхаем.

Антон Ильич не понимал, как надо дышать. В голове его мелькнула мысль о том, долго ли вообще он сможет еще дышать. Но Линда казалась совершенно спокойной и твердо повторяла ему:

– Вдыхаем и выдыхаем. Медленнее, медленнее. Спокойнее. Хорошо. Молодец. Вот так. Отлично. Теперь дыши через место, которое болит. Дыши животом. Дыши через свой желудок. Через свою третью чакру.

Он дышал, как мог. Бог знает, где она, эта третья чакра и что творится с его животом, но боль отпустила. В глазах прояснилось. Кажется, стало чуть легче. И вдруг Антон Ильич отчетливо почувствовал, как будто даже увидел собственными глазами, как от него что-то отделилось, вышло из его живота и ушло прочь. В тот же миг он почувствовал себя лучше. Он сделал глубокий вдох, шумно и с облегчением выдохнул, выпрямился на стуле и расправил плечи. Сам он стал больше, словно вырос. А живот куда-то исчез. Антон Ильич мог бы поклясться, что у него на глазах живот уменьшился, и он впервые за многие годы почувствовал себя подтянутым и легким.

– Молодец. Отличная работа! Я всегда считала, что русские обладают великой силой.

Она помогла ему подняться, подвела к кушетке, которую Антон Ильич разглядел лишь сейчас, уложила на спину, дав под голову плоскую подушку, накрыла тонкой простынкой, бережно укутав его ноги и руки, и велела ему лежать.

– Тебе надо отдохнуть. Я оставлю тебя. Полежи минут десять-пятнадцать.

Антон Ильич лежал. По телу разливалось приятное тепло, на душе была необыкновенная легкость. Он не знал, что с ним только произошло, да и думать об этом ему не хотелось. Душа его пела, и он сам удивлялся этому своему новому чувству Все, что он видел вокруг себя, отзывалось на сердце приятным трепетом, и все, о чем бы он сейчас ни подумал, казалось пленительным и сулящим радость. Из приоткрытого окна до него доносилось ласковое дуновение ветра. Он смотрел на ветви цветущего дерева и на голубое небо, просвечивающее сквозь них, и чувствовал себя совершенно счастливым. К окну подлетела крошечная птичка, уселась на подоконник, глянула на Антона Ильича и звонко прочирикала. Затем наклонила головку, присмотрелась и чирикнула снова, коротко и звучно. Антон Ильич улыбнулся от умиления. Как же все-таки прекрасен этот мир! Это крошечное существо, разговаривающее с ним на своем языке, этот ласковый ветерок, эти цветы, это небо… Боже мой, подумал Антон Ильич, до чего же хорошо жить!

Так он лежал еще долго, с улыбкой на лице, глядя в небо и размышляя о своей жизни, пока в комнату осторожно не заглянула Линда.

– Как самочувствие?

– Отличное!

Антон Ильич не преувеличивал. Она посмотрела на него своими улыбающимися голубыми глазами и сказала:

– Да, я вижу.

Антон Ильич был уверен, что лежал здесь не менее часа, а то и больше. Глянув на часы, он глазам своим не верил: прошло всего десять минут!

– Этого не может быть!

Линда только улыбнулась в ответ на его изумленный возглас. Вот уже в который раз за этот день Антон Ильич замирал от удивления: сегодня с ним происходили поистине невообразимые вещи.

Пока он поднимался с кушетки и шагал вниз по лестнице вместе с Линдой, она, не переставая, спрашивала его, как он себя чувствует, не кружится ли у него голова. Антон Ильич не понимал, отчего она так беспокоится. Чувствовал он себя настолько хорошо, что ему хотелось не идти, а бежать, скакать вприпрыжку и пританцовывать! Легко спрыгнув с последней ступеньки, Антон Ильич подумал, а почему бы и нет? Сегодня же пойду поиграю в футбол с ребятами на пляже, решил он.

– Три-четыре дня не пить никакого алкоголя, – строго сказала Линда, – даже пива. И дышать, как я тебя научила каждый раз, когда почувствуешь дискомфорт, как только придет злость, агрессия или раздражение. Понятно?

– Понятно, – кивнул Антон Ильич. – А дышать так можно каждый день?

– Конечно!

На вопрос Антона Ильича, сколько он должен заплатить, Линда ответила, что он может оставить столько денег, сколько считает нужным. Антон Ильич, хорошо осведомленный о стоимости подобных услуг в Москве, умножил сумму надвое и с благодарностью отдал.

Линда проводила его до калитки. Они тепло обнялись, как будто были старинными друзьями. Внимательно посмотрев в его глаза, она спросила:

– Хочешь что-то еще у меня спросить?

Антон Ильич кивнул. Какой-то вопрос действительно крутился у него в голове все это время, и, к счастью, наконец все-таки вспомнился:

– Что значат слова, что кто-то пользуется моей энергией? Как это может быть?

Линда смотрела на него с улыбкой, и он вдруг сам догадался:

– Кто-то у меня что-то забирает?

Она улыбнулась и сказала просто:

– Money.

Отпуск подходил к концу и Антон Ильич об этом не жалел. За две недели, проведенные на Бали, он вдоволь насытился жизнью на острове и теперь с радостью собирался домой. Единственное, чего он так и не смог полюбить здесь, это тропический климат с его изнуряющей жарой и постоянной влажностью, от которой у Антона Ильича тянуло в ногах. Ни днем, ни ночью температура здесь не менялась. Дожди шли неровно и, вдруг нахлынув, топили под собой все вокруг. А если дождей и не было, суше от этого не становилось. Постель казалась Антону Ильичу влажной, выстиранные вещи подолгу не высыхали, а одежда вся была мятой – стоило повесить рубашку не на вешалку, а на крючок в ванной или перекинуть через спинку стула и оставить так всего на несколько минут, как она оказывалась прорезанной глубокими складками. Одежда, что лежала на полках или в чемодане, приобретала вид еще более неаккуратный, скомканный, будто только что из стиральной машины. Все это огорчало Антона Ильича, педанта во всем, что касалось одежды и внешнего вида.

Зато местная кухня доставляла Антону Ильичу настоящее удовольствие. С неспешностью истинного гурмана он вкушал разнообразные яства, стремясь распробовать все оттенки вкуса того или иного блюда. Он не ленился выяснять у официантов названия соусов, специй и приправ, не страшась, пробовал новое с тем, чтобы составить свое мнение и найти свой рецепт. К концу отпуска он неплохо разбирался в меню и знал, как готовится и подается одно и то же блюдо на балийский, индонезийский и китайский манер.

Особую любознательность он проявлял к фруктам. И если поначалу из всего разнообразия фруктовой корзины Антон Ильич узнавал лишь желтые дольки ананаса, то со временем познакомился с множеством других плодов. К примеру полюбившийся ему сладкий фрукт размером с круглую сливу с плотной кожурой малинового цвета и нежной мякотью внутри, оказался мангостином. Грушевидный нежно-розовый плод, который Антон Ильич про себя называл розовой грушей, в действительности был яванским яблоком, названным по месту произрастания, острову Ява. Карамболой назывался фрукт зеленого цвета, состоящий из пяти продольных долек, больше похожий на цветок. Его неизменно использовали для украшения коктейлей и блюд, так как, нарезанный поперек, он превращался в ровные пятиконечные звезды. Были тут и пушистый рамбутан, желто-красный плод размером с картофелину, покрытый длинными волосинками, и твердый колючий плод с любопытным названием дуриан, и круглое светло-зеленое помело, которое Антон Ильич путал с таким же на вид плодом гуавы, и сочная зернистая маракуйя, и так называемый красный банан, меньше обычного, сладкий, с темно-розовой кожурой.

К чему Антон Ильич так и сумел привыкнуть, так это к обслуживанию в местных заведениях, а больше всего – к официантам. Хоть были балийцы улыбчивы и простодушны, Антона Ильича приводила в недоумение их непонятливость и нерасторопность. Взять, к примеру, ресторан, где он обычно обедал. Каждый раз он заказывал одно и то же блюдо, ассорти из морепродуктов и жареный рис, и каждый раз ему приходилось повторять, что соус к блюду он хочет кисло-сладкий, а не чесночный, как указано в меню, что подавать его следует отдельно, а в рис не добавлять зеленого лука. Что-то из этих трех простых условий обязательно нарушалось. Антон Ильич объяснял и так, и эдак, и ругался, и отказывался есть, требуя переделать, и просил по-хорошему, и оставлял чаевые, но успеха так и не добился.

Еще большее раздражение вызывали у него уличные зазывалы. Впервые услышав, как балиец обратился к нему по-русски: «привет! как дела? заходи! посмотри!», Антон Ильич оторопел от неожиданности, настолько не укладывался в его голове образ темнокожего человека в саронге и шлепанцах на босу ногу с родной русской речью. Как оказалось, присутствие русских туристов чувствовалось здесь во всем. Повсюду пестрели вывески на русском языке, кое-где по вечерам играла русская музыка, и балийцы, как умели, выговаривали русские слова. «Масас! Масас!» зазывали они на массаж, весьма распространенную здесь услугу. Массажные комнаты были здесь на каждом углу, кое-где людей усаживали в кресла прямо на улице, и щуплые балийки усердно массировали им стопы, тут и там на земле стояли аквариумы с рыбками, тоже предназначенные для массажа ног.

Но труднее всего Антону Ильичу было выносить их небрежное отношение и развязный тон. Навязчивость этих дикарей порой не знала границ. Они хватали иностранцев за руки и тянули в свой магазин или ресторан, а когда те отмахивались, подолгу брели за ними, уговаривая купить что-то или выклянчивая деньги. Антон Ильич, бесспорно, выделялся из толпы, был заметен издалека и потому чувствовал себя лакомым куском, который никто не хотел упустить. Стоило ему выйти за территорию отеля, как он притягивал к себе толпу зазывал, тянувших его в разные стороны и предлагавших свои услуги, начиная от экскурсии в какой-нибудь храм и заканчивая бусами из жемчуга.

Думая о прошедшем отпуске, Антон Ильич не мог не вспоминать о Лизе. Поначалу он был весьма осторожен и принимал меры безопасности, стараясь избежать любой возможности пересечься с ней. Это ему удалось, и вскоре история с Лизой стала забываться. Прошло еще некоторое время, и Антон Ильич и думать о ней забыл, как вдруг она возникла перед ним как гром среди ясного неба.

В один из дней Антон Ильич, заскучавший от однообразного отдыха, договорился о встрече с гидом. Ему отчаянно захотелось поехать куда-нибудь развеяться, и он решил выяснить, что можно посмотреть в округе. На встречу пришла молоденькая девушка. Антон Ильич предложил расположиться в баре отеля, заказал себе и ей по чашечке кофе и приготовился слушать. Из всего разнообразия экскурсий его заинтересовала одна, поездка в местечко с красивым названием Убуд, город художников и ремесленников. Насытившись природными красотами и экзотической едой, душа Антона Ильича просила культурных развлечений.

Девушка, вдохновленная решимостью Антона Ильича ехать, не откладывая, прямо на следующий день, говорила с энтузиазмом. Из ее рассказа Антон Ильич узнал, что Убуд считается культурным центром острова и располагает несколькими художественными галереями, в коллекциях которых находятся работы прославленных балийских живописцев, а также европейских мастеров, живших и творивших на острове в двадцатом веке. Она разложила перед Антоном Ильичом буклеты, и он с любопытством разглядывал красочные росписи по батику и лаконичные пейзажи, отображавшие природу и сцены повседневной жизни островитян. Само трехэтажное здание одного из художественных музеев, изображенного тут же, уже притягивало Антона Ильича своей необычной архитектурой и расположением – внушительных размеров здание утопало в зелени ухоженного тропического сада. Фотографии улиц города также пришлись по душе Антону Ильичу Было видно, что в городе повсюду продаются картины, антиквариат, расписные ткани, изделия из дерева и даже ювелирные украшения.

Они увлеченно беседовали, когда Антон Ильич краем глаза заметил, что в дверях стоит Лиза и сверлит его глазами. Он вздрогнул от этого недоброго взгляда. Сейчас подойдет и ударит, подумал Антон Ильич. Или закатит скандал на весь отель. Он окинул глазами помещение, другого выхода отсюда не было. Деваться было некуда. Что ж, будь что будет. С этой мыслью Антон Ильич прикрыл глаза и глубоко вдохнул, как научила его Линда. Выдохнув, вдохнул снова, стараясь дышать как можно медленнее. Девушка-гид с удивлением смотрела на Антона Ильича и происходящие с ним перемены. Тот сосредоточенно дышал, не обращая внимания ни на что вокруг. Девушка замолкла, подождала немного, затем наклонилась ближе, дотронулась до ладони Антона Ильича и, участливо вглядываясь в его лицо, спросила:

– Как вы себя чувствуете? Может, вам заказать воды? Вам наверно здесь душно?

Это подстегнуло Лизу, до этой минуты стоящую неподвижно. Рысью она скакнула вперед, встала перед ними и с издевкой произнесла:

– Что, опять болеешь? На чай напрашиваешься?

Повернувшись к гиду, она с чувством сказала:

– Девушка, не верьте ему! Он тот еще тип. Притворяется больным, а потом в постель к вам залезет! И ищи-свищи ветра в поле.

Она гневно глянула на Антона Ильича, замершего беззвучно, и отчеканила:

– Бабник!

Развернулась и гордо зашагала прочь.

Все чаще Антон Ильич думал о Сашеньке, и от этих мыслей на душе у него становилось тепло. Он с нетерпением ждал встречи и прокручивал в голове предстоящий разговор. Словно в подтверждение, в последние дни он получил от нее несколько сообщений. «Куда вы пропали? Когда вы возвращаетесь?» – спрашивала она. «Мне срочно надо вас увидеть. Мы можем встретиться раньше?» А на следующее утро Антон Ильич прочел: «Как приедете, сразу мне позвоните. Александра». Эти слова заставили его невольно улыбнуться и еще больше утвердиться в своих намерениях: в их отношениях с Сашенькой, несомненно, наступал новый этап.

Настал день отъезда. Спал Антон Ильич в эту ночь плохо. Едва он начал погружаться в сон, и приятная нега разлилась по его телу, как раздалось громкое комариное «и-и-и» прямо над его ухом. Он перевернулся на другой бок, и только стал снова сладко засыпать, как у лица снова пронзительно засвистело. То чего же противный звук, подумалось Антону Ильичу. Он подтянул одеяло и накрылся с головой. Не прошло и нескольких минут, как от жары он весь покрылся потом. Уснуть в такой духоте было невозможно. Тогда Антон Ильич решил пойти на хитрость. Он оставил открытым лицо и высунул из-под одеяла руку чтобы поймать комара, как только тот окажется рядом. С этой мыслью он стал погружаться в сон, и вскоре снова услышал знакомое «и-и-и». В полудреме Антон Ильич слышал, как комар кружит над его головой. Он старался следить за звуком и как только почувствовал, что комар сел ему на лицо, легонько себя хлопнул. Звук однако не прекращался. Еще не раз Антон Ильич хлопал себя по лбу по уху и по щекам. Не помогало. Под одеялом было невыносимо жарко, сон ушел, и Антон Ильич лежал в каком-то полузабытье, не в силах ни заснуть, ни пробудиться. Решив поймать-таки негодяя, чтобы заснуть наконец спокойно, он стал прислушиваться к комариному свисту, выждал, пока тот не затих у него на лице, и с размаху, что б на этот раз не дать ему уйти, звонко шлепнул себя по щеке. От удара Антон Ильич проснулся окончательно. Он сел в кровати и включил свет. Щека его горела. Мимо него со свистом пролетел комар.

Наутро укусы на лице Антона Ильича распухли, щека покраснела. Вид у него был мрачный и ясно говорил, что шутить он сегодня не намерен. Быть может, поэтому официант, которому Антон Ильич сделал заказ, как всегда, уточнив три своих пожелания, на этот раз выполнил все три пункта. Настроение у Антона Ильича сразу поднялось.

Как обычно, он занимал место за длинным столом на шесть персон, стоящим обособленно, внутри изящной беседки. Перед ним стелился океан, шумный и полноводный. Начался дождь. Отдыхающие, хватая вещи, побежали под навес, и на пляже никого не осталось. Официант прибежал к Антону Ильичу, прикрывая свой поднос вторым, от дождя, подал кофе и забрал грязную посуду. Антон Ильич остался один. Он смотрел, как дождь стеной опускался на океан и на водной глади плясали тысячи веселых фонтанчиков, искрящихся в лучах солнца. От капель дождя его надежно укрывала беседка, и Антон Ильич, сухой, сытый и вполне удовлетворенный отпуском, наслаждался последними минутами пребывания здесь.

Казалось, провожать Антона Ильича вышел весь персонал отеля. То ли убедиться, что придирчивый гость наконец-то уезжает, то ли просто из любопытства, то ли потому что в холл вышел сам управляющий. Он широко раскинул обе руки, собираясь обнять на прощанье дорогого гостя. Антон Ильич сгреб его в охапку, прижал к себе и дружески похлопал по спине, приговаривая:

– Ну уважил, брат, уважил. Спасибо. Спасибо, говорю! Thank you!

А сам подумал, не помять бы его опять нечаянно. Хлипкий все-таки народ эти балийцы.

– Приезжай еще, – говорил тот по-английски.

– Непременно приеду! А как же? Теперь только сюда! Только к вам!

Гости отеля перешептывались между собой, гадая, кого это провожают с такими почестями?

На выходе Антон Ильич шутя выхватил у балийца деревянный молоток, обитый тканью, которым тот ударял в гонг, приветствуя гостей, и, молодецки размахнувшись, жахнул что было мочи. Звук от удара эхом разнесся по округе. Балийцы замерли: никому из чужеземцев до сих пор не дозволялось прикасаться к священному инструменту. Однако управляющий улыбался, как ни в чем ни бывало, и им ничего не оставалось, как делать то же. Сложив руки, они кланялись Антону Ильичу, и в их глазах читался вопрос, мол, какой еще фортель выкинет этот русский мистер?

Управляющий дал знак, вещи Антона Ильича подхватили, и вся кавалькада двинулась к автомобилю. Когда машина тронулась, провожающие гурьбой стояли у дверей и махали руками на прощанье, пока она не скрылась из виду. За ней с лаем бежали собаки.

Глава 3

В субботу Антон Ильич надел костюм и нарядную розовую рубашку в тонкую полоску с двухцветным воротничком и синими перламутровыми пуговицами в тон. Костюм сидел на нем свободнее, чем обычно, все-таки Антон Ильич заметно убавил в весе, а рубашка подчеркивала загорелый цвет лица. Он выглядел постройневшим и отдохнувшим и чувствовал себя также. По дороге он купил большой бело-розовый букет из лилий, роз и альстромерий и вложил в него продававшуюся тут же, на кассе, маленькую открытку без подписи с изображением двух воркующих голубков.

За окном было пасмурно и по-январски морозно. Деревья стояли неподвижно, машин на дорогах было мало, шел редкий снег. А в кабинете Геннадия Петровича было тепло. По комнате разливался яркий свет, то ли от ламп, то ли от самого Антона Ильича, сияющего и вдохновленного.

Сколько долгих дней готовился он к этой встрече! Подбирал слова, выверял каждую фразу. Он не хотел банальностей. И не хотел обидеть девушку. Ему хотелось донести до нее всю глубину своих чувств, зародившихся неожиданно для него самого и нарастающих с каждым днем. Подумать только, целых четыре месяца оказалось недостаточным, чтобы понять, что он влюблен! И только его отъезд расставил все по местам. Лишь находясь вдали от Сашеньки, Антон Ильич стал остро ощущать, что сердце его истосковалось по любви. Он сетовал, что прозрел так поздно и что зря потратил столько времени впустую, и в то же время не мог корить себя излишне. Ведь теперь, когда для него вот-вот откроются новые перспективы и начнется новая жизнь, предвкушение этого сладостного момента было таким волнительным и приятным, что Антон Ильич более не сокрушался и ни о чем не жалел. Разлука с Сашенькой закончится с минуты на минуту и для них начнется совсем другая жизнь.

В коридоре послышались шаги. Сердце у Антона Ильича в волнении затрепетало. Он привстал с кресла. Решив, что рано, сел обратно. Провел руками по волосам. Поправил воротник рубашки. Дверь открылась. На пороге появилась Александра.

Антон Ильич снова встал и, не скрывая радости, сделал несколько шагов ей навстречу. Александра даже не взглянула на него. Бросив сумочку на стул, она резкими движениями расстегивала шубу отвернув лицо от Антона Ильича. Он хотел помочь и галантно прикоснулся было к меху, но Александра не позволила. Она скинула с себя шубу торопливо выдергивая руки из рукавов, будто куда-то спешила.

– Где вы были? – резко произнесла она, направляясь к своему месту.

– Я? – Антон Ильич развел руками.

– Вы, вы! Вы должны были приехать неделю назад.

– Да, но…

– Но не приехал. Или приехал? – она строго посмотрела на Антона Ильича.

– Позвольте, Са-а… Александра, я только что вернулся, я же вам написал.

– И куда вы пропали?

– Как куда… Я был в отпуске, я же вам говорил…

– В отпуске! – взвизгнула Александра и вскочила из-за стола, едва только усевшись. – И как отпуск?

– Прекрасно…

– Прекрасно? Значит, прекрасно, да? – голос ее дрожал. Она взмахнула руками и, словно не зная, куда себя деть, опустилась обратно на стул.

– Нуда…

– Море, солнце, да?

– Да…

– Пляж, да? Что там у вас еще? Ну, говорите! Мне очень интересно! Говорите! Не стесняйтесь!

Антона Ильича внезапно пронзила догадка. Она ревнует! Так вот откуда этот нервный голос и этот обиженный взгляд. Он с облегчением выдохнул. До сих пор он так и стоял, замерев от неожиданности у двери. Теперь же успокоился, тронулся к столу, занял свое кресло, улыбка вернулась на его лицо, и он как можно мягче произнес, ласково глядя ей в глаза:

– Я клянусь вам, что был там один.

Раздался грохот, и Антон Ильич отпрянул назад. Александра ударила по столу так, что все на нем зазвенело. Она снова вскочила на ноги и громко завизжала, переходя на крик:

– Да какая мне разница? Один он был! Вот так счастье! Молодец! Поздравляю! Я тоже, между прочим, была одна! Совершенно одна! Как дура! Как полная дура! Все разъехались! У всех нормальных людей праздники! Отпуска! Все на море! На солнце! Одна я тут сижу!

Она схватила со стола стакан с письменными принадлежностями и что есть сил бросила об пол. По комнате разлетелись ручки и карандаши, стакан вдребезги разбился. Александра, перешагивая через осколки острыми шпильками сапог, ринулась к двери, схватила шубу и выбежала вон.

– Тоша, привет, привет! Давай, заходи. У меня мало времени. Я не понял, чего ты так рано заявился? Мы же на вечер договаривались? – Геннадий Петрович помог другу раздеться.

– Ну-у! – оглядел он Антона Ильича со всех сторон. – Постройнел, помолодел! Ничего себе! Ты на каких водах лечился? Я тоже так хочу. Ты еще и с цветами?

Геннадий Петрович взял в руки букет.

– О-о! Роскошно! А чего ты так вырядился? При полном параде?! Постой, дай-ка я угадаю. Подожди, подожди, не говори ничего.

Геннадий Петрович театрально прикрыл глаза ладонью, задумался на мгновенье и воскликнул:

– Антон, ты решил сделать мне предложение?! Я угадал? Тоша, я тебя сразу огорчу. Несмотря на годы нашей дружбы, замуж я за тебя не пойду…

– Гена, прекрати, мне совсем не до шуток. Со мной тут такое случилось…

– Ты стал балианцем? И перешел в другую веру?

– Да нет.

– Влюбился в луноликую туземку?

– Гена, ну что такое говоришь.

– Давай, давай, располагайся. Чай на плите. Я собираюсь и убегаю. Хозяйничай сам.

– Гена, я встречался с Александрой, она мне такое устроила! Слова не дала сказать. Кричала. Закатила мне такую сцену!

– Ага, значит, все-таки сцену ревности?

– Я серьезно, Ген. Я так и не понял, что с ней случилось.

– Тоша, все это очень интересно. Я думал, ты мне про Бали будешь рассказывать. А ты уже и здесь успел напортачить? Все, мне действительно пора бежать. Нехорошо заставлять девушку ждать. Так что подробности вечером.

– Я подожду тебя здесь?

– Пожалуйста, – сказал Геннадий Петрович, надевая пальто. – С тебя ужин. Закажешь что-нибудь, ладно?

Геннадий Петрович уже взялся за ручку двери, как вдруг Антона Ильича осенила идея. Схватив букет, он вручил его другу и, грустно вздохнув, произнес:

– Эх! На, бери. Бери, бери. Не пропадать же добру.

Сидя в квартире друга, Антон Ильич попил чаю, пришел в себя и как-то успокоился. Произошедшее казалось ему теперь не таким уж страшным, как он подумал вначале. Вероятно, у Сашеньки что-то произошло, а может, сказалась накопившаяся усталость. Это он отдыхал, а она, наверное, трудилась без устали. В конце концов, ничего еще не потеряно, сказал себе Антон Ильич. Да и букет оказался кстати.

Геннадий Петрович вернулся домой в приподнятом настроении. Насвистывая, он уселся за стол и приготовился слушать:

– Ну давай. С самого начала. Я оставил тебя в аэропорту, ты сел в самолет, и… Что было дальше?

Антон Ильич стал рассказывать. Он поведал другу о Бали, о Лизе, об управляющем, о встрече с Линдой, о путешествии в Убуд и даже о своих странных снах. Геннадий Петрович хохотал от души, живо представляя себе друга в разных ситуациях, и просил его повторить по нескольку раз особенно смешные моменты. Говоря о Линде, Антон Ильич сказал:

– Я так и не понял, о каких деньгах она говорила. Кто-то украдет у меня деньги? Или что?

– Я думаю, она говорила образно.

– Это как?

– Знаешь, бывает, общаешься с девушкой, и у тебя в это время все удачно складывается – на работе подъем, клиенты идут, в общем, все отлично. У тебя же было такое?

– Было.

– А с другой встречаешься, и все в жизни валится. Дела не идут. Все, что раньше получалось легко и просто, вдруг становится сложным. Проблемы возникают из ниоткуда, на пустом месте. Вчера еще ты был такой гордый и самоуверенный, а сегодня чувствуешь себя полным неудачником.

Антон Ильич понимающе кивнул.

– Вот это и есть то, что имела в виду твоя Линда.

– То есть это должны быть какая-то женщина?

– А она тебе что сказала?

– Она сказала «есть кто-то, кто пользуется твоей энергией».

– Значит, не обязательно женщина.

– И еще, я совсем не понял, что значат ее слова про мать? Она сказала, что мать меня не отпускает.

– Правильно сказала. Я всегда тебе говорил, что ты маменькин сынок. Тебя твоя матушка, дать бог ей здоровья, с детства в ежовых рукавицах держала. И до сих пор держит.

– Ген, ну что ты такое говоришь? В детстве да, но сейчас?

– Да ты посмотри, как ты на ее звонки реагируешь. Бледнеешь весь, заикаешься. До тебя потом минут десять вообще не достучаться. Сидишь как истукан, ни на что не реагируешь. А если она что-то попросит, так ты вообще думать ни о чем другом не можешь. Разве не так?

– Так, – признал Антон Ильич нехотя и тут же парировал: – А ты разве не бросаешь все и не бежишь к своей матушке, когда ей что-то надо?

– Бегу.

– Ну вот!

– Что, вот?

– Я же не говорю, что ты маменькин сынок.

– Так я и сам это знаю!

Наконец они добрались до Александры. Лицо Геннадия Петровича посерьезнело. Несмотря на пламенные речи Антона Ильича, он не разделял оптимизма друга. А услышав о том, что произошло сегодня утром в его офисе, он сказал совершенно серьезно:

– Тоша, все это не шутки. Я советую тебе бросить все это, пока не поздно. И пока она не разгромила мне офис.

– Как это бросить?

– Прекратить встречаться.

– И что я ей скажу?

– Скажи, что период интенсивной терапии закончен, и у вас перерыв. На год. Через год она уже не вернется. Это я тебе обещаю.

– То есть как, на год? Я не могу.

– Почему не можешь?

– Ну не могу, и все тут…

– Тоша, я думал, у вас роман. А ты непонятно чем с ней все это время занимался.

– Мы беседовали.

– Беседовали! Я тебе сразу сказал, что это плохо кончится. Она тебя просто использует.

– Так я как раз и хотел сегодня расставить все точки над «й». Хотел признаться ей во всем.

– Тоша! Ты с ума сошел?

– Почему?

– Господь с тобой! Раньше надо было признаваться.

– Никогда не поздно сказать правду.

– Нет, Тоша, поздно. Поздно! Ты думаешь, она от радости кинется тебе на шею, когда все узнает? Да она сожрет тебя вместе с твоим букетом. Ты станешь для нее козлом, который обманом втерся в доверие и выведал все ее секреты. Так что не вздумай. Ни в коем случае!

И вообще, бросай все это. Иначе станет только хуже.

– Нет, я хочу разобраться.

– В чем тут разбираться?

– Я думаю, что у нее сложная ситуация…

– Тоша, полгода назад ты говорил то же самое. Ничего не поменялось.

– Да, но ею просто движут эмоции. Нельзя же из-за этого бросать человека. Сейчас она остынет, успокоится, наверняка извинится, и мы сможем поговорить спокойно.

– Ну-ну Жди. Будет она извиняться. Еще тебя же и дураком выставит.

– Да нет. Она не такая.

– Ладно. Делай, как знаешь.

– Ген, только мне нужна твоя помощь.

– В чем? В том, чтобы успокоить истеричную даму? Может, позвонить ей за тебя? Извиниться? Букетик еще один передать?

– Гена, ты очень предвзято к ней относишься.

– Тоша, я знаю такой тип женщин.

– Мне просто нужен твой совет. Я хочу понять… Это нужно мне, понимаешь?

– Ну хорошо. Что ты хочешь понять?

– Все.

– Все?

– Да. Зачем она ко мне приходила, что между нами происходит… Все.

– Тогда, друг мой, тебе придется начинать все сначала. И действовать по науке.

– А ты меня научишь?

– Тоша, давай только не сегодня! Я тебя прошу. Даже у меня уже голова болит от твоей Александры. Хватит ее на сегодня. Вот Лиза! Какая хорошая девушка! Добрая, заботливая. Все с ней ясно, все понятно. Никаких загадок! И чем она тебе не угодила?

– Ген, давай сделаем так. Я приду к тебе в офис, как все остальные, официально, на консультацию.

– Тоша…

– И заплачу денег. Только не спорь.

– Ну хорошо.

– И буду ходить столько, сколько надо.

– Ладно.

– И давай начнем прямо на этой неделе.

– Ладно, начнем.

– Точно?

– Точно, точно.

– Вот и отлично. Спасибо, Ген.

– Да не за что пока. Бабник!

И они захохотали снова.

На следующей неделе, выезжая с работы раньше обычного, чтобы отправиться на встречу к другу, Антон Ильич обратил внимание на машину, припаркованную рядом с его. Не в первый раз уже он замечал этот старенький автомобиль выцветшего красного цвета. Вчера он стоял здесь же, только на другой стороне улицы. Водитель, как и вчера, сидел внутри, как будто кого-то ждал. Увидев, что Антон Ильич смотрит на него, он опустил голову, пошарил рукой в карманах куртки, достал сигарету и закурил.

– Ну рассказывай.

– С чего начинать?

– Сколько ей лет?

Антон Ильич задумался.

– Около тридцати. Тридцать или, может, тридцать с небольшим. Но не больше тридцати пяти, это точно.

– Тоша, ты даже возраста ее не знаешь?

– Ген, ну не стану же я у женщины возраст выяснять.

– Да причем тут это! Возраст надо знать точно, это абсолютно нормальный вопрос. Ладно, в следующий раз спросишь у нее.

– Прямо так и спросить?

– Прямо так и спросить. Не замужем?

– Насколько я понимаю, нет.

– А была?

– Не знаю.

– Ну ты даешь! О чем вы там говорили все это время?

– Ну я же не знал, что надо об этом спрашивать…

– Живет она с кем?

– Как с кем…

– Мужчина есть у нее?

– Есть конечно! В этом-то все и дело, он уже два года ей голову морочит…

– Постой, постой. Живет он с ней или нет?

– Нет.

– Женатый значит?

– Почему?

– Потому.

– Разведенный. Вернее, как раз сейчас разводится.

– Все понятно. А что родители ее?

– А что родители?

– Вместе, разведены?

– Это я не в курсе.

– Но мать-то жива?

– Вроде да.

– С ней живет?

– Не знаю. Она что-то про маму свою рассказывала, я только не понял, это сейчас или раньше было…

– А про отца что говорит?

– Ничего.

– Ругала?

– За что?

– Ну, что такой-сякой, бросил маму не помогал, детьми не интересовался?

– Да нет вроде.

– Хвалила? Папа у нас замечательный, просто молодец, сейчас таких мужчин уже нет?

– Да-да, точно! Вот прямо так и говорила!

– Ясно. Дети есть у нее?

– Нет, не похоже.

– Тоша, я не пойму, ты это на глаз что ли определяешь?

– Ну почему…

– Ты у нее спрашивал?

– Нет.

– А братья-сестры?

– Вроде нет. А, нет, есть!

– Кто?

– Сестра.

– Старше, младше?

– Не знаю. Но точно помню, про сестру говорила.

– Что говорила?

– Что она брюнетка, а у сестры волосы светлые. Да! Точно. Сестра у нее блондинка.

– И все?

– Все.

– Это конечно нам очень поможет.

– Да?

– Эх, Тоша. Как ты продержался-то столько времени на ринге?

– А что?

– Ну как что? За столько времени ничего не выяснил. Ты же не знаешь, с чем имеешь дело.

– Да я как-то все больше слушал…

– Ну и что ты там наслушал? Рассказывай, что ты точно знаешь о ней.

Антон Ильич рассказал…

Знал он действительно немного. И сам удивлялся тому как мало он мог быть уверен в том, что знал. Вся его история строилась на догадках и предположениях, рассуждал он обывательски, руководствуясь одним лишь своим житейским опытом. А этого, как он теперь понимал, было совсем не достаточно. К тому же, Геннадий Петрович объяснил ему что нельзя безоглядно верить всему, что рассказывает о себе человек.

– Пойми, человеку всегда хочется выглядеть лучше, чем он есть. Особенно женщине. Поэтому нельзя ни о чем судить по их словам. Доверять можно только фактам.

А фактами Антон Ильич не располагал.

– Все с тобой понятно. Значит так, давай, записывай вопросы. В субботу спросишь у нее все, что я у тебя сейчас спрашивал.

– Понял.

– И самое главное, спроси, для чего она к тебе ходит.

– Так и спросить?

– Так и спроси. Что она хочет решить при помощи вашей работы?

– …при помощи нашей работы, – записывал Антон Ильич себе в блокнот.

– Спроси, в чем конкретно, по ее мнению, заключается ее проблема.

– …в чем конкретно…

– И еще себе вопрос задай. Да перестань писать! Посмотри на меня. Сам подумай, чего ты к ней прицепился. Что ты от нее хочешь? Это я тебя спрашиваю как консультант. Подумай. Потом мне скажешь.

– Хорошо.

– И ее ответы запишешь также в свой блокнот, чтобы ничего не забыть.

– Хорошо. Вот она удивится!

– А ты что, до этого совсем не вел записи?

– Нет. А надо было?

– Ну ты сам подумай. Не можешь же ты запоминать все, о чем вы говорите.

– Все – нет. Но то, что я понял, я уже не забуду.

– Про сестру-блондинку например? Ладно, ладно, шучу. Но все равно, если ты ничего не записываешь, значит, одно из двух. Либо у тебя гениальная память. Либо…

– Что?

– У тебя один-единственный клиент.

– Да?..

– Да. Так что начинай записывать.

– Понял. А что, вопросы прямо так вот и задавать? Прямо в лоб?

– Прямо в лоб. Ну, вначале, конечно, скажешь, что в вашей совместной работе вы подошли к той точке, когда, для того чтобы двигаться дальше, тебе нужно уточнить некоторую информацию. Скажешь, что семья и родители играют колоссальную роль в судьбе ребенка, и поэтому важно понимать…

– Стой, стой! Я же не успеваю записывать!

Между тем, на работе дела у Антона Ильича шли неважно. На совещании, первом в насупившем новом году, Алексей Евсеич критиковал одного за другим руководителей подразделений. У Антона Ильича дыхание сперло: вот-вот настанет и его черед. Ему было нечего сказать в свое оправдание. Да если бы и было, Антон Ильич знал – когда Алексей Евсеич в таком настроении, лучше не лезть на рожон. Когда прозвучало наконец его имя, Антон Ильич глубоко вдохнул, чтобы хоть как-то справиться с волнением и успокоить бешеный стук своего сердца.

– А ты, Антон Ильич, что тут щеки надуваешь? – прогремел начальник. – Ты бы с клиентами так щеки надувал! Глядишь, продажи пошли бы.

Алексей Евсеич кричал, возмущался и грозился лишить руководителей обещанных премий. Сердце Антона Ильича екнуло. Он припомнил слова Линды о том, что кто-то забирает у него деньги. Неужели… Неужели это Алексей Евсеич? Не может быть! Алексей Евсеич никогда не стал бы делать этого нарочно. А то, что он сказал на счет премии, так это заслуженно. Это справедливо. В этом Антон Ильич не сомневался. К тому же, Линда говорила, что это кто-то, с кем Антон Ильич знаком недавно. А у Алексея Евсеича он работал уже много лет. Он ему как отец родной. Однако ж, кто бы это ни был, пророчество-то сбывается, подумал Антон Ильич. Денежки его тю-тю… Не видать ему премии, как своих ушей.

– Напоминаю, что в это воскресенье у нас корпоративный праздник, – грозно объявил Алексей Евсеич в заключении. – Лыжный забег. Всем быть в обязательном порядке. Никаких отговорок не принимаю. Все идем, все участвуем. Общаемся в коллективе. Развиваем командный дух, так сказать. Всем все ясно?

Поникшие после взбучки подчиненные послушно кивали головами. Совещание закончилось. Едва только Антон Ильич выдохнул и направился к дверям, как Алексей Евсеич громко остановил его, попросив задержаться. Это еще не все, мелькнуло в голове Антона Ильича. Сердце у него ушло в пятки.

– Вот, посмотри. – Алексей Евсеич протянул бумаги. – Австрийцы продлевают с нами контракт. Проверь все внимательно. И скажи мне точно, укладываемся мы в эту цену или нет. С производством свяжись. Чтобы они потом нам фокусы не выкидывали. В общем, проработай. И дай свои соображения. Подписываем в понедельник. Они будут здесь. До этого мне надо увидеть окончательный вариант с нашей стороны. И знать нашу позицию.

Антон Ильич кивнул. На сердце у него отлегло. Слава богу, Алексей Евсеич доверял ему по-прежнему и поручил дело особенно ответственное. Теперь-то он покажет, на что способен! В тот же день, отложив все дела, Антон Ильич взялся за контракт. Он был полон решимости воспользоваться этой возможностью, чтобы исправить положение и вернуть себе добрую репутацию.

Так он работал до пятницы. Соображения у него были, и Алексей Евсеич его предложения, несомненно, оценит. В пятницу документы были готовы, и Антон Ильич направился в секретариат, намереваясь записаться на прием к начальнику и лично передать ему бумаги. Однако его ждало разочарование. От секретаря он узнал, что Алексея Евсеича в этот день не будет, так что встретиться с ним можно будет только в воскресенье, на праздничном мероприятии.

Что ж, придется подловить удобный момент и переговорить с начальником послезавтра. Это будет не просто, размышлял Антон Ильич, возвращаясь домой. На праздник он в любом случае идти собирался. Не то чтобы Антон Ильич любил катание на лыжах или какой иной вид спорта, вовсе нет. Но пропустить корпоративное мероприятие в свете происходящих событий он бы не смог. Кататься он, конечно, не станет. Но посетить праздник придется. И все-таки жаль, что не удалось встретиться с Алексеем Евсеичем в нормальной обстановке и поговорить не спеша, досадовал про себя Антон Ильич.

Машины тянулись друг за другом медленным потоком. Глянув в зеркало заднего вида, Антон Ильич вдруг заметил позади себя красную «восьмерку», стоящую в соседнем ряду. Он стал приглядываться, пытаясь увидеть номера в свете фар, но тут ему посигналили, пора было трогаться. Проехав перекресток, он увидел, как «восьмерка» перестроилась в правый ряд, машин между ними стало больше, и номеров Антон Ильич разглядеть так и не смог.

Зазвонил телефон. Это был Геннадий Петрович.

– Тоша, я на тебя сердит.

– Что такое? В офисе что-то не так?

– Да при чем здесь офис! Что за букет ты мне подсунул?

– Какой букет?

– Какой, какой. С голубями! Ты что, нарочно это подстроил?

– С какими еще голубями?

– Ну вот тебе и здрасьте! Еще и забыл! Открытка, маленькая такая. Там два таких голубя нарисованы. Вспомнил?

– Ой, Гена, прости. Я совершенно об этом забыл.

– Забыл он! Меня теперь тут родственники ее преследуют. Она решила, что я делаю ей предложение.

– Как так?

– Вот так! Ей таких больших букетов в жизни не дарили. Да еще эта открытка! Вот зачем я тебя послушал? Думал, на букете сэкономлю. Лучше бы я вообще без цветов пошел!

– Ген, ну кто же знал…

– Она букет этот еще и на работу потащила. Теперь все интересуются, когда свадьба.

– Какая свадьба?

– Ну как, какая? Моя! Все спрашивают. Давят на нее. А она на меня. Истерики закатывает. И это притом, что мы виделись с ней от силы раз пять. Ты представляешь, что ты натворил?

– И что теперь делать?

– Я не знаю, что теперь делать!

– Ген, ну… ну как тебе помочь?

– Как помочь? Женись на ней сам!

Разговор с Геннадием Петровичем огорчил и без того расстроенного Антона Ильича. Мог ли он предположить, что его искренний порыв обернется для друга такой проблемой? Но главные потрясения были еще впереди.

Эта суббота стала одной из самых тяжелых для Антона Ильича. Явившаяся как всегда минута в минуту Александра, как и предполагал Геннадий Петрович, извиняться не стала. Лицо ее все еще сохраняло чуть обиженное выражение, в голосе слышался холодок, и непонятно было, обижается ли она на Антона Ильича, на кого-то другого, или на жизнь в целом. Но в остальном вид у нее был такой, будто между ними ничего и не происходило.

Это привело Антон Ильича в некоторое замешательство. Он не знал, в каком ключе вести разговор. Теплая искренняя беседа, на какую рассчитывал он, по всему видно, сегодня не сложится. Тогда он решил действовать по плану. Взял в руки блокнот, произнес заготовленное вступление и, следуя списку Геннадия Петровича, начал задавать вопросы.

Александра была недовольна. Она капризничала, неловко отшучивалась и, как могла, уклонялась от ответов, недоумевая, для чего эти новшества и к чему клонит Антон Ильич. Ей хотелось, чтобы все продолжалось в привычной манере, и она то и дело пыталась перевести разговор на другую тему но Антон Ильич твердо стоял на своем. В конце концов, его слова о начале нового периода в их совместной работе не оставили Александре выбора. Как-никак главным здесь был он, Антон Ильич, и ей приходилось принимать правила игры.

Чем больше он спрашивал, тем хуже ему становилось. Ответы Александры были настолько для него неожиданными, что ему все труднее становилось скрывать свои чувства. Вскоре Антон Ильич совсем приуныл. Ручка так и застывала в его пальцах, голова поникла, и в глазах его читалась невыразимая печаль. Его захлестнуло отчаяние, и он чувствовал, что теперь вообще ничего не понимает – ни Александру, ни ее жизнь, ни того, что с ней происходит, ни своих чувств к ней. В какой-то момент он все-таки взял себя в руки, сказав себе, что не станет сейчас обдумывать ничего и не будет более ничему удивляться. Он машинально шел по списку, спрашивал и записывал ответы.

На этот раз Антон Ильич даже не помнил, как она уходила, попрощались ли они и условились ли о новой встрече. Неподвижно сидел он в кресле и смотрел в свой блокнот. Перед глазами все расплывалось. Он отказывался верить в то, что услышал сегодня. Но и не верить в очевидное тоже не мог. Смятенный, растерянный, Антон Ильич сидел в оцепенении, не в силах ни встать, ни пошевелиться. Тело его как будто онемело, возникшая внутри тяжесть больно сдавливала грудную клетку.

Неизвестно, сколько бы еще он так просидел, если бы не звонкая трель телефона. Пришло сообщение от отдела персонала. Начало корпоративного праздника завтра в десять утра, и ниже адрес. Следом раздался звонок. Это была секретарь Алексея Евсеича.

– Антон Ильич, добрый день. Вы спрашивали на счет завтра. Алексей Евсеич едет на праздник ненадолго. Пробудет там часа полтора-два, не больше. Имейте в виду.

Надо еще раз проверить документы, спохватился Антон Ильич, приготовить папку. Он заставил себя подняться с кресла, надеть пальто и выйти на улицу. К Геннадию Петровичу он решил сегодня не ездить. Тот на него зол, да и сам Антон Ильич был сегодня не в духе. Он отправился домой, принял горячий душ, прилег отдохнуть, да отключился и крепко заснул.

Утром Антон Ильич проспал. Когда он открыл глаза и глянул на часы, было начало одиннадцатого. Забег начался, участники уже стартовали. И Антону Ильичу надо было тоже бежать.

Он стал быстро собираться, читая на ходу документы и складывая их в картонную папку красного цвета, приготовленную накануне. Уже в коридоре, готовый выходить, Антон Ильич обнаружил, что стоит в ботинках, костюме и галстуке. Все-таки на спортивном празднике такой наряд будет смотреться нелепо, решил он. Да и ботинки надо переобуть. В этих, на тонкой подошве, недолго и простудиться, стоя на снегу. Главное – не забыть папку, поминутно напоминал себе Антон Ильич, переодеваясь и выбегая из квартиры.

Он домчался до места быстро, как только мог. Территория, на которой проводились состязания, была отмечена красными флажками. Оставив машину на парковке, он увидел столики, за которыми стоя пили чай и перекусывали бутербродами те, кто уже завершил забег и теперь заслуженно наслаждался отдыхом. Там же пекли блины, и горячий аромат от них разносился по округе. Антона Ильича, не завтракавшего, сразу потянуло к столам.

Прежде, однако, надо было решить главный вопрос. Найти Алексея Евсеича и передать ему папку. А потом быстрее к еде, решил Антон Ильич. Он стал осматриваться. Алексея Евсеича нигде не было видно. Антон Ильич стал расспрашивать, со страхом думая, что прибыл слишком поздно. Но кто-то из группы только что финишировавших сказал, что видел Алексея Евсеича на трассе.

Лучшей возможности встретиться наедине не будет, понял Антон Ильич. Он немедленно потребовал себе лыжи, молниеносно переобул ботинки, закрепил на них лыжи и встал на лыжню. Судья подбежал, вручил ему номер и что-то записал в своем блокноте.

– Давайте я подержу пока вашу папку, – предложил он.

– Ни в коем случае! – возмутился Антон Ильич.

– Тогда, может, палки оставите?

Но без палок Антон Ильич не мог ни сдвинуться с места, ни удерживать равновесие. Так он и тронулся, с папкой, палкой и номером на шее. Но ехать не смог. Одна лыжа наехала на другую, папка так и норовила выскользнуть из рук, и Антон Ильич, не зная, за что хвататься, завалился на бок и упал.

Ему помогли подняться. Лыжи выправили, палки подали. Судья так вообще предложил Антону Ильичу остаться:

– Вы бы не беспокоились! Мы зачтем ваши показатели. В списки я вас внес. Вы можете уже отдыхать, вот чайку бы попили! Горяченького!

Антон Ильич наотрез отказался. Крепко прижав папку локтем и работая только одной рукой, он решительно двинулся вперед. Вторая палка при этом висела в воздухе.

Через несколько метров Антон Ильич освоился и, как ни странно, даже стал набирать скорость. Возникло лишь одно препятствие: надо было как-то обгонять тех, кто шел впереди. Не успев затормозить, Антон Ильич налетел на неспешно идущую фигуру в толстом спортивном костюме и шапке с большим помпоном. Это оказалась начальник отдела кадров. От неожиданности она вскрикнула, выронила обе палки и повалилась в сугроб, прижатая сверху Антоном Ильичом. Папка его при этом выскользнула, палка взметнулась к небу описала в воздухе круг и опустилась на голову заведующей канцелярией, идущей на параллельной лыжне. Та, пытаясь защититься, вскинула руки вверх, отчего палки их скрестились и намертво зацепились друг за друга.

Антон Ильич дернул. Заведующая канцелярией повалилась в снег. Палка ее соскочила с руки вместе с перчаткой, и то и другое оказалось в руках у Антона Ильича. Он высвободил свою палку, подобрал папку, спешно раскланялся и с извинениями тронулся в путь, предоставив дамам самим помогать друг другу.

Теперь он заранее громко кричал «лыжню!», и впередиидущие уступали ему дорогу. Выйдя на пригорок и спустившись с него ровным быстрым ходом, так что ветер в ушах свистел, Антон Ильич увидел, что снова оказался на старте. Он прошел один круг.

Большинство участников сошли с лыжни и сгрудились вокруг столов. Алексея Евсеича среди них не было.

– Алексея Евсеича здесь не было? – задыхаясь, спросил он у судьи.

– Нет, – пожал тот плечами.

Он все еще на трассе, подумал Антон Ильич и, не теряя драгоценных минут, ринулся на второй круг продолжить гонку.

Никто не мешал ему впереди. Трасса была почти пустая, только вдалеке виднелся грузный мужской силуэт. Антон Ильич приободрился и поднажал. Расстояние между ними все сокращалось, и, пройдя половину круга, Антон Ильич отчетливо видел перед собой тяжелую фигуру Алексея Евсеича. Лыжня здесь вновь пошла с горы, ветер приятно дул в лицо, говоря о скорости, с которой летел Антон Ильич. Он чувствовал, что скоро нагонит Алексея Евсеича и что вот-вот они поравняются. Изо всех сил еще раз он оттолкнулся обеими руками и полетел. Как вдруг понял, что что-то пошло не так. Не было его красной папки!

Антон Ильич попытался остановить себя, упираясь в снег палками, но лыжи шли, набрав ход, и несли его вперед. Он потерял равновесие, неловко присел, палки волочились здесь же, лыжи разъехались в стороны, и Антон Ильич сел промеж лыж, очутившись в замысловатой позе со скрещенными палками и поднятой кверху правой лыжей. Некоторое время он сидел, растерявшись и не зная, как быть. Затем осторожно высвободился и огляделся по сторонам. Папки нигде не было видно. И Антон Ильич не мог вспомнить, где он мог ее обронить.

Алексей Евсеич ушел далеко вперед, его было не догнать, да и зачем теперь? Папки-то у него нет. Должно быть, обронил где-то на трассе, подумал Антон Ильич. Папка красная, заметная, никуда не денется, решил он и двинулся в путь.

Сердце его учащенно билось, пот струился по телу, щеки горели, желудок сводило от голода. Место, на которое Антон Ильич так неудачно приземлился, тоже отзывалось болью.

Молча проехав линию старта, где рядом вовсю шло веселье, Антон Ильич вышел на третий круг. Ехал он, хоть и с двумя палками, медленно, внимательно осматриваясь по сторонам и останавливаясь у каждого куста. Чем ближе он подходил к месту своего падения, тем мрачнее становилось у него на душе. Он клял себя на чем свет стоит. Зачем он взял сюда папку? И зачем вообще связался с этими лыжами, которые отродясь терпеть не мог. Зачем поехал за начальником? Почему не остался караулить его на финише? Что теперь делать? Как доставить документы Алексею Евсеичу? Как он завтра пойдет на переговоры без этой папки? И что будет с ним, Антоном Ильичем?

У самой финишной черты Антону Ильичу полегчало: в руках судьи он увидел свою папку. Антону Ильичу помогли снять лыжи, накрыли его шерстяным пледом и вручили чашку горячего чая.

– Отличный результат! – приветствовал судья. – Вы у нас последний. Прекрасный получился праздник! Эх, жаль только, Алексей Евсеич так и не приехал. Такого праздника не увидел!

Антон Ильич занемог.

В ночь на понедельник ему стало так плохо, как не было уже давно. Все тело ломило и полыхало жаром, голову сводило тисками. Он лежал в полубреду, и ему казалось, будто он все еще едет по лыжне и ищет потерявшуюся красную папку, потом видит лицо Алексея Евсеича, строго грозящего ему пальцем. Затем перед ним возникло лицо Александры, сначала улыбающееся, а потом искривленное гримасой и выкрикивающее Антону Ильичу что-то недоброе, до боли обидное. Не успел он сказать и слова в свою защиту, как на ее месте появился Гена, хмурый, недовольный, и, глядя на него исподлобья, с упреком произнес: видишь, что ты натворил!

Приехавший утром доктор, молодой мужчина, осмотрел Антона Ильича, выписал лекарства и советовал лечиться основательно. В городе эпидемия гриппа, и вполне возможно, Антон Ильич подхватил эту заразу, дающую серьезные осложнения.

После укола врача Антону Ильичу стало немного легче, и он, собрав все силы, позвонил Людочке, своей секретарше, предупредить, что на работе сегодня не будет. Людочка, чуткая душа, сразу почуяла неладное и стала выяснять, что сказал врач и какие прописал таблетки. Антон Ильич едва разговаривал, но это лишь озаботило Людочку еще больше, и она не успокоилась, пока Антон Ильич не продиктовал ей названия всех лекарств.

Прошло немного времени, и в дверь Антона Ильича позвонили. Медленно поднявшись с постели, он прошел в коридор, держась за стены, чтобы не упасть.

– Антон Ильич! – раздался сочувственный возглас.

В дверях стояла Людочка, рядом с ней водитель с пакетами в руках. Хозяйским жестом она указала, куда занести покупки, сама подхватила Антон Ильича, провела его в гостиную и усадила на диван.

– Людочка, – еле слышно бормотал он пересохшими губами, – зачем… зачем вы так беспокоитесь…

– Сидите здесь, – сказала она, прикрывая его пледом и не переставая приговаривать, – сейчас я все сделаю. Я вам помогу. Ну надо же, Антон Ильич! Бедненький вы мой! Никогда вас таким не видела! Это все лыжи. Я сразу сказала, что нельзя без подготовки на лыжи вставать! Вот, Антонина Васильна, та пожалуйста! Как зима, так она на лыжи и в парк, идет себе потихонечку, ворон считает. Ей хоть бы что. А вы! Вам разве можно вот так, сразу! И столько пробежать! Пять километров, уму непостижимо! И зачем вы только согласились, Антон Ильич? Зачем? Я вот наотрез отказалась. Вот, хоть увольняйте меня, не пойду и все!

Она прошла на кухню, распаковала пакеты, достала продукты, термос с горячим бульоном, мед, фрукты и сладости, таблетки выложила на поднос, налила воды и отнесла Антону Ильичу, дав ему выпить несколько разноцветных пилюль. Затем прошла в спальню, энергичными движениями раздвинула шторы, открыла балкон, впустив в комнату солнечный свет и свежий морозный воздух, расправила смятую постель, встряхнула одеяло, взбила подушки.

Когда в дверь снова позвонили, Людочка пошла открывать сама.

– Людмила Григорьевна! Здравствуйте, здравствуйте, дорогая! – Геннадий Петрович галантным жестом поднес к губам ее руку. – Ну теперь я спокоен. Раз вы здесь, с Антоном все будет в порядке. Ну, где наш больной? Скорее проводите меня к нему. Что с ним?

– Да все эти лыжи!

– Какие лыжи?

– Вчера Антон Ильич у нас на празднике пять километров пробежал.

– Да вы что!

– Представьте себе!

– Не представляю. Это совершенно невозможно!

– Но ведь без подготовки! И вот результат! Разве так можно? Скажите, Геннадий Петрович?

Геннадий Петрович прошел в гостиную. Антон Ильич сидел, укутанный в плед, запрокинув голову и приоткрыв рот. Он поприветствовал друга слабым кивком. Было видно, что малейшее шевеление причиняло ему боль.

Людочка между тем подала чай. Придвинув журнальный столик к дивану поближе к Антону Ильичу она поставила на него большую кружку дымящегося ароматного напитка.

– Спасибо… благодарю вас… – с трудом прохрипел Антон Ильич.

– Не разговаривайте. Вам нельзя. Берегите горло. И полощите почаще. Каждые два часа! Геннадий Петрович, вы уж за ним проследите, – попросила она.

– Непременно.

– Бульон на столе. Таблетки вот здесь на подносе. На листке я написала, как принимать.

– Хорошо, хорошо, Людмила Григорьевна. Не беспокойтесь. Мы все выполним. Да, Антон Ильич? – подмигнул другу Геннадий Петрович.

– И чай, – не успокаивалась Людочка. – Антон Ильич, чай пейте как можно больше. Я там заварила, на кухне термос стоит.

Она окинула взглядом все вокруг, проверяя, не забыла ли чего.

– На счет работы не переживайте. Папку вашу я вчера сама отвезла Алексею Евсеичу домой, прямо в руки передала. Он при мне открыл, просмотрел. Был очень доволен. Утром я его сразу предупредила, что вы заболели. Он велел вам выздоравливать. Факс Сергею Ивановичу отправила, в банк позвонила. Документы на подпись я вам завтра с водителем передам. Ну, вроде все. Вы лечитесь. Не переживайте. Если что-то нужно будет, сразу мне звоните!

– Тош, что это тебя на лыжи вчера понесло? Ты еще в школе лыжи прогуливал. Это из-за них ты так заболел?

Антон Ильич отрицательно покачал головой.

– А что тогда? Из-за букета моего переживаешь? И поэтому захворал?

Антон Ильич снова мотнул головой.

– Нет? Ну слава богу Ну а что с тобой?

Антон Ильич с трудом приподнялся и встал.

– Ты куда, куда?

Пошатываясь, он направился в прихожую. Достал из портфеля блокнот, вернулся на диван, пролистал, раскрыл на нужной странице, передал Геннадию Петровичу и показал глазами, чтобы тот читал.

– Так, что тут у нас? Ага, вопросы для Александры. А где же ответы? А, вот. Разобрался.

Антон Ильич молча ткнул в блокнот пальцем.

– «Есть муж», – прочитал Геннадий Петрович. – Три восклицательных знака. «Живет с мужем», «в браке шесть лет». Так она замужем!

Лицо Антона Ильича исказилось от боли. Он откинулся назад и прикрыл глаза, как бы говоря, что не может этого слышать.

– Ты же говорил, что он никак на ней не женится, голову ей морочит?

Антон Ильич, не открывая глаз, вытянул руку показывая два пальца.

– Что? Он еще и рогоносец?

– Это другой, – прохрипел Антон Ильич. – Их два.

– Два? Один муж. Второй, значит, любовник. Так?

Антон Ильич пожал плечами и махнул рукой, мол, бог его знает, я уже ни в чем не уверен.

– Α-a. Все понятно. Значит, мужа мы не любим. Муж у нас козел и недостоин нашей высокой, чистой любви. А любим мы другого, небожителя. Про которого ты мне все уши прожужжал. Только небожитель женат, с детьми.

И из семьи уходить не собирается. Правильно?

Антон Ильич кивнул.

– Ну и что ты так расстроился? Пусть муж расстраивается. Ты же не жениться на ней собирался.

Антон Ильич вздохнул, и Геннадия Петровича осенила догадка. Он даже вскочил с кресла и зашагал по комнате.

– Я не знал, что у тебя все так серьезно. Теперь понятно, что значил тот букет! Так ты про мужа не знал? Думал, что девушка свободна?

Антон Ильич кивнул.

– Я всегда говорил, что она темнит. Женщины, они такие. Всегда преподносят все, как выгодно им. Выгораживают себя. У меня случай был. Приходит девушка, милая, симпатичная, и говорит, что у нее муж редкостный негодяй. Что делать, спрашивает, помогите. Говорит, отобрал у нее все деньги, не дает ей развиваться, ущемляет ее личность, не дает чувствовать себя женщиной, и прочая дребедень. Я ее выслушиваю два часа, сочувствую, даю рекомендации. Сделайте то, сделайте се. Объясните ему свои чувства. И так далее. И что ты думаешь? Через некоторое время приходит мужчина. И я понимаю, что это муж этой девушки. Тот негодяй, который ей жить не дает. И спрашивает, что мне делать? Жена изменяет с любовником. Как так, подумал я. С каким таким любовником? Любовника в ее истории не было. А он продолжает. Говорит, что, когда узнал, чуть не умер от обиды. Хотел убить и ее, и любовника. Потом подумал, что не по-людски. Прекратил финансирование, посадил ее дома. Нанял детектива, нашел любовника, встретился с ним, поговорил по-мужски, сказал, пусть убирается из города. Спрашивал у меня, что теперь делать. Как теперь жить? Как же годы жизни? Он был ей верен, ни в чем не отказывал. Они, конечно, разошлись. Но какова эта милая, обаятельная девушка? Всех за нос водит! И я уши развесил. Я, когда еще только начинал, понял: то, что говорит человек, и как это есть на самом деле, две большие разницы. А тем более женщина.

Геннадий Петрович замолчал и посмотрел на друга. Антон Ильич никак не реагировал.

– Или вот еще. Приходит девушка средних лет. И говорит, хочу наладить личную жизнь. Надоело быть одной. Мы начали работать. Проходит месяца два. Она прибегает ко мне в истерике и рассказывает, что ее терроризирует жена любовника. Домой звонит, а на днях на работу заявилась. При всех скандал закатила, потому что узнала про их роман со своим благоверным. Ты представляешь, она забыла впопыхах, что про любовника-то мне не рассказывала. Каково тебе, а?

Антон Ильич молчал.

– А один раз вообще, такое приключилось! Давным-давно это было. Ходила ко мне девица одна. Депрессивная такая. Переживала, что муж от нее ушел. Хотела наладить жизнь заново. Так вот как-то я начинаю замечать, что у нее вроде живот появился. Думаю, ну мало ли, человек поправился. Переживает все-таки сильно. На еду, наверно, налегает. Бывает такое. Но в один день не выдерживаю и спрашиваю, мол, простите за вопрос, но вы часом не в положении? А она мне: Геннадий Петрович, так мне рожать уж в следующем месяце! Я так на стуле и подскочил – как так? Вы же мне тут рассказываете, что муж даже на звонки не отвечает, видеть вас не хочет. А она, как ни в чем ни бывало: все это так, я не обманывала вас. Просто так получилось, заходил он пару раз домой вещи свои забрать. И вот, мол, теперь собираюсь ребенка ему родить. Может, тогда, говорит, одумается. В семью вернется. Так что ваши консультации мне, говорит, очень помогли. Ты представляешь?

Антон Ильич по-прежнему молчал. Лицо его было грустным. Истории друга его не развеселили. Геннадий Петрович присел к нему на диван:

– Тош, ну не переживай ты так. Ну что, свет на ней клином сошелся?

– Зачем они к тебе ходят? – произнес Антон Ильич шепотом.

– Кто? Эти? Про которых я рассказывал сейчас?

Антон Ильич утвердительно кивнул.

– Вот! – Геннадий Петрович снова встал и зашагал туда-сюда. – Вот! В том-то и вопрос! Ты думаешь, я не спрашивал себя о том же? Спрашивал. Я не мог понять: если человек изначально не говорит правду, значит, он заведомо понимает, что решить вопрос не получится, так? Потому что я не смогу помочь, не зная исходных данных. Ведь одно дело, когда приходит девушка, к примеру, и говорит, мол, у меня семья, ребенок, но вот влюбилась в коллегу по работе. Ничего не могу с собой поделать. Помогите разобраться. Семью рушить страшно, и от любви отказываться тоже страшно. Не знаю, как быть. Не понимаю, это любовь всей жизни или просто гормоны по весне разыгрались. Тогда понятно, да? А здесь? Она же не хочет разбираться. Ей это не нужно. Тогда что ей нужно от меня? Зачем она приходит? Получается, что она приходит за чем-то другим. И знаешь, Тоша, я понял, за чем.

Геннадий Петрович остановился и многозначительно глянул на Антона Ильича. Тот сидел, не меняя позы.

– Таким женщинам обязательно нужен кто-то, кто бы поддерживал ее. Верил бы в ее версию, хоть она и выдуманная. Верил бы ее переживаниям. Ее страданиям. Жалел бы ее. Сочувствовал. Вместе с ней бы переживал. Вместе с ней ненавидел бы ее мужа. Понимаешь?

Антон Ильич молчал.

– Поэтому я всегда сразу спрашиваю: что вы хотите решить? И если человек называет мне конкретные проблемы, значит, я понимаю, что он попал в передрягу и не может справиться сам. Но он хочет разобраться. Очень хочет. Хочет понять, как это можно поправить. И будет делать. Будет разбираться, будет исправлять. И исправит рано или поздно! Обязательно исправит! Потому что он за этим ко мне и пришел. А если мне говорят какие-то умные фразы, вычитанные из книжек, я понимаю, что разговор будет ни о чем. Все эти «хочу приблизиться к сущности своей природы», «хочу узнать свое космическое предназначение»… Все это, знаешь, чем заканчивается? Тем, что человек будет рассказывать тебе всякие истории, к жизни не относящиеся. И у тебя нет другого выхода, кроме как сидеть и слушать. Потому что тебе за это и платят. Чтобы ты слушал и кивал. Никаких решений от тебя не требуется. Зачем? Тут нечего решать. Она же менять в своей жизни ничего не собирается. Ей просто нужны свободные уши. И она даже готова платить за это.

Геннадий Петрович разошелся и говорил эмоционально.

– И знаешь, что я заметил? Им недостаточно подруг. Просто подружка, которая выслушивает весь этот бред – это неинтересно. Им нужен человек авторитетный. Имеющий вес. Я, например. Чем весомее авторитет, тем лучше она себя чувствует. Сама начинает верить в то, что выдумала. И живет в этом придуманном мире. Обманывает мужа, обманывает меня, обманывает всех. Но это еще ладно. Но ведь и себя же обманывает! И знаешь, вот это, я тебе скажу, самое страшное.

Он остановился и поднял указательный палец.

– Я размышлял над этим. Как психолог. И как человек. И пришел к выводу, что все это случается только из-за одного. Знаешь, из-за чего?

Антон Ильич не знал.

– Из-за страха, Тоша. Из-за страха. Страшно им. Вот и придумывают невесть что. Сказки всякие. Взрослые женщины, а живут как дети. В сказки верят, о принцах мечтают. Это у них любовь называется. Женская душа! Женская природа, понимаете ли! А я говорю, что это страх. Не хотят они видеть правды. И жить правдой не хотят.

Геннадий Петрович умолк и посмотрел на друга. По Антону Ильичу невозможно было судить, какое впечатление произвела на него эта речь. Он был по-прежнему недвижим, хотя, казалось, внимательно слушал.

– Вот и твоя Александра такая же, – осторожно произнес Геннадий Петрович. Антон Ильич никак не отреагировал, и он продолжал:

– Ты вот переживаешь. Спрашиваешь себя, зачем она к тебе ходит столько времени. А я тебе отвечу. За тем и ходит. Чтобы ты ей верил. Чтобы жалел. Чтобы пытался спасти. Помочь. Ей так легче. И больше ей ничего от тебя не надо.

Он остановился и помолчал.

– А попробуй сказать им правду, так они же на тебя накинутся, как на заклятого врага! Честное слово! Не надо им правды. Не надо.

– И что потом? – прошептал Антон Ильич.

– А что потом? Потом она поймет, что небожителю своему она не нужна. Что он просто ею попользовался. Расстроится. Разозлится. А потом найдет кого-нибудь и станет ему рассказывать, какой небожитель негодяй. Как плохо с ней поступил. Как она ждала его, верила ему. Мужа ради него бросила. Лучшие годы свои потратила. А он ее предал. И все по новой. Был муж негодяй, теперь этот негодяем стал. Ничего не изменится, Тоша. Ни-че-го!

Они помолчали. Геннадий Петрович присел и снова заговорил, шутливо, с улыбкой, будто не желая заканчивать разговор на грустной ноте.

– Поэтому-то, Тоша, я на работе ни-ни! Нельзя смешивать работу и личную жизнь. В нашей профессии уж точно. Никаких романов с клиентками. Это закон.

Антон Ильич посмотрел на друга с деланным удивлением. Во взгляде его читалось, мол, кто бы говорил!

– Они – другое дело. Они могут влюбляться в меня, – ответил Геннадий Петрович и развел руками. – Имеют право. И их можно понять. Я мужчина видный. Холостой. Неглупый…

Он не выдержал и сам рассмеялся. Антон Ильич беззвучно улыбался.

– Ну все, давай пить чай. И таблетки свои не забудь!

Антон Ильич слег на целые две недели. Таблетки помогали, и организм поправлялся быстро, однако выглядел Антон Ильич нездоровым, да и чувствовал себя скверно. И вроде ничто уже не болело и не беспокоило его так, как в первые дни, но на душе было плохо, и он, понурый, задумчивый, ко всему безразличный, будто бы сам не давал себе оправиться после болезни окончательно.

Геннадий Петрович приезжал еще раз, но расшевелить друга не сумел. Людочка, под чьим строгим руководством лечился Антон Ильич, поначалу удерживала его от выхода на работу и огораживала от всех офисных проблем. Однако и она, приехав в очередной раз навестить начальника, изменила мнение. Сердце подсказывало ей, что без дел Антон Ильич совсем зачахнет. И она стала вовлекать его в рабочие вопросы, звонила, соединяла, спрашивала и тормошила, пока, наконец, Антон Ильич и сам уже не понял: пора выходить.

Впервые Антон Ильич отменял встречи с Александрой, вначале сославшись на болезнь, потом на занятость. В действительности он попросту не знал, как вести себя с ней дальше. Проводить встречи как раньше ему было теперь невмоготу, отказаться от них у него не было причин. Александра тем временем забрасывала его сообщениями, спрашивая, когда они смогут увидеться. Однажды лишь она поинтересовалась его самочувствием, но Антон Ильич знал, что спрашивает она об этом, чтобы только выяснить, когда же он сможет наконец ее принять.

Кто по-настоящему переживал за его здоровье, так это Людочка. Глядя на начальника, она вздыхала и не могла понять, отчего он никак не поправится. Антон Ильич, и правда, ходил сам не свой. Дела делал, работу свою выполнял, но не было в нем больше ни задора, ни радости, ни блеска в глазах. Ходил он унылый, без улыбки на лице, и все о чем-то думал. Его состояние передавалось и остальным. Людочка так вообще не скрывала своего настроения. То сникнет и вздохнет, то с раздражением кого-нибудь окрикнет. Не могла она оставаться в стороне, когда с начальником творилось такое.

Однажды в кабинет к Антону Ильичу заходил Алексей Евсеич. И Людочка услышала, как он, уходя, прогремел:

– Что-то ты, Антон Ильич, плохой какой-то. Болеешь что ли? Нет? А где твой бойцовский дух? А? У нас с тобой Прибалтика на носу. Мне там боец нужен. Лев, понимаешь! Чтобы наши интересы отстаивать! Так что давай, соберись. Пожуй таблеток каких-нибудь, я не знаю. Сделай что-нибудь. Ты мне там нужен во всеоружии. Смотри у меня!

Выждав удобный момент, Людочка прошмыгнула в кабинет, плотно прикрыла за собой дверь, положила перед Антоном Ильичом бумаги на подпись и, пока он читал и подписывал, тихо заговорила, наклонившись к его уху:

– Антон Ильич, вам шалман нужен! Я как вас больного увидела, сразу поняла. На вас порчу навели. Да-да! Я сразу почувствовала. Видите, сколько времени уже прошло. А вы никак выздороветь не можете. Разве такое бывает? И энергия от вас идет какая-то темная. Не улыбаетесь совсем. Так дальше нельзя. Я уже нашла подходящего. Отличный шалман! Мне знакомые порекомендовали. Да вы не волнуйтесь! Он как раз с мужчинами работает. От запоев лечит.

Антон Ильич, до сих пор никак не реагирующий на ее слова, отложил очередной документ, откинулся в кресле и уставился на Людочку с немым вопросом в глазах.

– Да нет! Не только это! Он и другое лечит. Все может! Между прочим, иностранный специалист. По-русски не говорит. С переводчиком ходит. Я и Мишу к нему отправляла, помните, водителя Алексея Евсеича? Так он три месяца уж в завязке. Даже на новый год не сорвался. Так что шалман надежный. Я же вас не отправлю к абы кому! Я уже договорилась. На субботу. Вот адресочек вам написала. К одиннадцати часам поезжайте. Вас там будут встречать.

Все в этой поездке не задалось с самого начала. И ехать-то Антон Ильич не хотел, но слова Алексея Евсеича его задели. Начальник был прав, надо было заняться своим самочувствием и привести себя, наконец, в норму. Антон Ильич и сам это понимал. И если Людочкин знакомый мог помочь, надо было пересилить себя и поехать.

В глубине души было у Антона Ильича и другое чувство. Он надеялся, что этот человек окажется кем-то вроде Линды и встреча с ним произведет на него такое же впечатление, как знакомство с ней. Накануне он даже сформулировал вопросы, которые хотел бы задать, и положил ручку и блокнот, чтобы записать ответы.

Утром Антон Ильич уже собрался выходить, но водитель все не звонил, и машины не было видно. Антон Ильич открыл форточку и выглянул на улицу – из окна на кухне был хорошо виден въезд во двор. Машины, которую он ждал, нигде не было, зато чуть поодаль от его подъезда стояла знакомая красная «восьмерка». В ту же минуту позвонила Людочка и встревоженным голосом сообщила, что водитель для Антона Ильича не приедет. В выходные начались ремонтные работы, дорогу перекопали, и он не может выехать с парковки.

– Антон Ильич, только не садитесь сами за руль, я вас умоляю! Неизвестно, как вы будете чувствовать себя после сеанса. Лучше, чтобы кто-нибудь вас привез домой. Я вызвала вам такси.

Такси однако пришлось бы ждать минут сорок, и Антон Ильич, уже полностью одетый, решил выйти на улицу и поймать машину на дороге. Когда он проходил мимо «восьмерки», водитель в машине сидел, не шевелясь, надвинув на лоб старую шапку-ушанку и читал газету.

На улице было морозно, и Антон Ильич уселся в первый же остановившийся автомобиль. Это был старенький «форд». Водитель был из приезжих. Печка работала плохо, внутри было холодно, под ногами Антона Ильича вместо коврика шуршали газеты. Сам водитель тоже мерз. Был он в тонком пальто, без головного убора, и сидел, съежившись, втянув голову в поднятый воротник. При этом он то и дело открывал свое окно, иначе лобовое стекло запотевало, и ничего не было видно. Дворники едва скребли покрытое грязью стекло, воды в омывателе не было. Сбоку под рукой он держал тряпку которой при каждом удобном случае протирал окно.

Дороги он не знал, ехал неуверенно и смотрел только вперед. Так что Антону Ильичу приходилось не только подсказывать дорогу, но и смотреть за него по сторонам, говорить, как ехать, где тормозить, а где ускоряться, и постоянно предупреждать «осторожно», «перестраиваемся правее», «пропускаем эту машину и поворачиваем за ней», «тихо-тихо! сейчас уже зажжется красный», словом, полностью, руководить поездкой. И даже с его помощью двигались они медленно и с трудом. На светофорах машина глохла. Заводить ее удавалось не сразу, и к тому времени, когда они наконец трогались, уже снова загорался красный. И только за чертой города дело пошло чуть быстрее. Правда, ехали они все время в одном ряду и на одной скорости, но Антон Ильич сдерживался и молчал, понимая, что от его замечаний будет только хуже. Через час они добрались-таки до назначенного места.

Знакомый Людочки принимал в маленьком домике больше похожем на баню. Вокруг стояли такие же небольшие дачные постройки, брошенные хозяевами на зиму и заваленные снегом. Антона Ильича встретил «помощник гуру», худощавый парнишка. Сам иностранный мастер появился позднее и оказался тучным лысым мужчиной с монголоидным лицом. На нем была яркая одежда с рисунками драконов, то ли кимоно, то ли халат с запахом. По-русски он действительно не говорил, по-английски тем более, так что изъясняться приходилось на пальцах да при помощи того же мальчишки-помощника.

Антона Ильича усадили на жесткий деревянный стул и просили подождать. Все это ему совсем не нравилось.

Сердце подсказывало, что он напрасно сюда приехал, разговора по душам не получится, и помочь ему здесь не смогут. Вспомнив Людочку недобрым словом, Антон Ильич решил, что на этот раз выскажет ей все, что он об этом думает. Гуру все не шел, и в голове Антона Ильича мелькнула спасительная мысль – а что если еще не поздно уйти отсюда? До трассы недалеко. Поймать машину и… гори оно все огнем. Дорога сейчас свободная. Поехать в какое-нибудь теплое местечко, позавтракать, поесть горячих блинчиков… Антон Ильич инстинктивно потянулся за пальто и двинулся в сторону выхода. Подбежавшему парнишке он сказал:

– Вы знаете, я, пожалуй, поеду…

– Куда вы? Нельзя! Нельзя! – зашептал тот.

– Да я заплачу, вы не беспокойтесь. Сколько я должен?

– Гуру уже вызвал духов! Теперь нельзя уходить! Нельзя! Садитесь!

Он потянул Антон Ильича обратно и усадил на место. Гуру пришел, держа в руках нечто вроде бубна огромных размеров. Произнося какие-то звуки, он стал ходить вокруг Антона Ильича. Через некоторое время он рыкнул на парнишку, тот выбежал из комнаты и вернулся с ведром воды и металлическим половником. Произнеся какие-то заклинания, гуру зачерпнул из ведра и вдруг, ни с того ни с сего, вылил на макушку Антона Ильича полный половник ледяной воды. От неожиданности Антон Ильич даже слова вымолвить не успел. Сердце его бешено заколотилось, он затряс головой, фыркая и стряхивая с себя ледяные капли, и с возмущением взглянул на помощника. Тот успокаивал его жестами, мол, не волнуйся, все идет как надо. Не успел Антон Ильич очухаться, как макушку снова обдало холодом, и струйки воды потекли по ушам и по лицу. Гуру при этом запевал все громче и энергично двигался вокруг, то потряхивая бубном, то водя руками по воздуху как будто отгоняя кого-то. И как теперь домой возвращаться, в отчаянии думал Антон Ильич?! Вся одежда будет мокрая. И черт его дернул послушаться Людочку!

Гуру между тем разошелся не на шутку. Теперь он ритмично прыгал вокруг Антона Ильича с удивительной для его телосложения гибкостью и совершал в воздухе резкие движения руками, как будто дрался с кем-то. Глаза его были прикрыты, изо рта вырывались неясные звуки. Мокрый Антон Ильич сидел, не шевелясь, боясь, как бы в разгар этой яростной битвы случайно не досталось и ему. Одно только утешало его – ведро с половником унес из комнаты помощник. Надо бежать отсюда, думал Антон Ильич. Как только этот ненормальный успокоится, встану и уйду, решил он. И пусть сами разбираются тут со своими духами.

Как только Антону Ильичу показалось, что гуру затихает, он весь подобрался на своем стуле, готовясь подняться и идти. Тот, однако, завершив свой танец, встал напротив Антона Ильича, будто нарочно перегораживая ему путь, и положил обе руки ему на голову. Помощник подскочил к ним с ручкой и белым листом бумаги. Шепотом он объяснил Антону Ильичу:

– Ридинг.

Антон Ильич не понимал. Парнишка показал, мол, не волнуйся, сейчас все поймешь.

Гуру снова прикрыл глаза и забормотал что-то. Ладони у него были горячие, пахли чем-то пряным, и Антон Ильич почувствовал в голове жар. Потом в голове у него загудело, в висках застучало, затылок пронзила боль. Гуру явно проделывал что-то с его головой. Взяв у помощника ручку и листок, он резкими движениями начеркал какие-то каракули, не открывая глаз. Затем остановился, пробормотал что-то и снова стал водить ручкой по бумаге. Наконец он открыл глаза и с интересом уставился на свой рисунок.

Воспользовавшись моментом, Антон Ильич сказал парнишке, что у него разболелась голова. Тот перевел, и гуру утвердительно закивал. Он заговорил на своем, и парнишка стал переводить Антону Ильичу:

– У тебя на голове были злые духи. Они связали тебя, твою силу. Я их изгнал.

– И что теперь? – спросил Антон Ильич.

– Бросишь пить.

– Да я же не пью!

Гуру удивился и переспросил о чем-то помощника. Потом внимательно посмотрел на Антона Ильича, и ему перевели его слова:

– Голова будет хорошая. Чистая. Никто не может управлять тобой, когда голова чистая.

И затем еще добавил:

– У тебя много зеленого. Зеленый цвет это хорошо. Это радость. Тебе надо много радости.

Антон Ильич изрядно устал, замерз и проголодался. Бежать отсюда у него не было сил, одежда его намокла, и он спросил парнишку, когда они закончат, чтобы вызвать себе такси. Ему объяснили, что самое трудное – изгнание злых духов – было уже позади, оставалось лишь закрепить результат.

Вторая часть и вправду оказалась намного приятнее. Антона Ильича проводили в предбанник, где он снял с себя мокрую одежду, обернулся в простыню и зашел в баню, находившуюся в этом же домике, готовую и разогретую. Гуру погонял пар веником над его головой, пробормотал свои заклинания, но теперь уже без особого энтузиазма, и скоро оставил Антона Ильича одного. Больше сюрпризов не было.

Все здесь было как в обычной русской бане. Попарившись, Антон Ильич отдыхал, сидя на деревянной скамейке, а парнишка принес ему крепкий горячий чай и тарелку с хлебом, сушками да сухарями. За стеной послышались знакомые звуки: гуру уже работал со следующим клиентом. Вещи Антона Ильича, разложенные в предбаннике, подсохли, такси подошло, и он, счастливый оттого, что все закончилось, погрузился в теплую машину и поехал домой.

Услышав о красной «восьмерке», преследующей Антона Ильича в последнее время, Геннадий Петрович встревожился не на шутку. Он стал нервно шагать по комнате, нахмурив лоб и напряженно соображая. От его благодушного настроения не осталось и следа. Спокойствие Антона Ильича он находил возмутительным.

– Ты что-нибудь предпринимаешь?

Антон Ильич пожал плечами.

– Но ты хоть предполагаешь, кто это может быть?

– Нет.

– Тоша, ты считаешь это нормально? За тобой следят, а ты сидишь и в ус не дуешь! Ты меня удивляешь. Что-то же надо делать!

– Может, пойти поговорить с ним?

– Ты что?! Во-первых, это просто опасно. Мало ли, что у него на уме! А во-вторых, это ничего не даст.

– Почему?

– Тоша! Как можно быть таким наивным! Неужели ты думаешь, что человек возьмет и расскажет тебе все как на духу? Здравствуйте, мол, Антон Ильич, я здесь по поручению такого-то, сижу целыми днями в машине, слежу за вами, да? Ну где ты такое видел? В кино? Нет, так ты только все испортишь. Ничего не выяснишь. А слежку спугнешь.

Так что, пожалуйста, не геройствуй. Не надо. Послушай, ты хоть машину «пробивал»?

– Да, но это ничего не дало. Машина записана на парня тридцати шести лет, безработный, прописан в Москве.

Геннадий Петрович нервно мерил комнату шагами.

– У тебя по работе неприятности?

– Нет.

– Ты кому-то насолил?

– Да нет, Ген. Ничего особенного. Бывало, конечно, но это так, обычное дело. Не так, чтобы слежку за мной устраивать.

– Значит, кто-то из женщин.

– Да кто же?

– Может, ты обещал кому-то что-то?

– Нет.

– Букеты с голубками никому больше не дарил?

Антон Ильич смутился и покачал головой.

– Может, эта твоя, с Бали?

– Кто? Лиза?

– А что?

– Ну что ты! Это исключено.

– Почему? Такие женщины на многое способны.

– Да, но она скорее сама бы пришла, а не подсылала бы кого-то следить за мной. Да и зачем ей это? Нет, Ген, это не она.

– Все ясно, Тоша. Это твоя Александра. Других вариантов нет.

– Ты думаешь?

– Уверен. Сколько ты уже с ней не встречаешься?

– Недели четыре уже.

– Вот!

– И что?

– Вот она и следит за тобой.

– Зачем?

– Хочет знать, что у тебя происходит. Сам подумай! Встречаться с ней перестал, толком ничего не объяснил, куда-то исчез. Значит, появилась другая. Она же так рассуждает. А это значит, она тебя ревнует. Поздравляю, Тоша!

– Нет, Гена, нет. Этого не может быть. Она меня не ревнует, это совершенно точно.

– Хорошо, пусть не ревнует. Но все равно хочет знать, что с тобой происходит.

– Зачем?

– Просто, чтобы быть в курсе. Чтобы не выпускать тебя из виду. Ну как тебе объяснить? Чтобы держать все под контролем, как раньше. У них это бывает, поверь мне. Ты вроде ей не нужен, но и отпускать тебя не хочется.

Антон Ильич с сомнением посмотрел на друга и задумчиво произнес:

– Возможно, я ошибаюсь, но в последнюю субботу, когда мы виделись и я расспрашивал ее обо всем, мне показалось, что ей ни до кого нет дела. Ни до мужа своего, ни до меня. У нее на уме только этот ее…

– Небожитель?

– Да. Она все время говорит о нем…

– Стой!

Геннадий Петрович остановился и поднял палец.

– Стой! Так это он!

Антон Ильич недоумевал.

– Точно! Теперь все сходится. Тоша! Бог мой!

Геннадий Петрович схватился за голову.

– Тоша, ты хоть понимаешь, во что ты вляпался? А если он решил, что у вас роман? Ну естественно! Именно так он и решил. А что еще он мог подумать? Куда она ездит каждую субботу?

– Как куда? К своему психологу.

– Тоша, да пойми ты! Для таких людей, как он, ездить к своему психологу как раз и означает ездить к своему любовнику! Бог мой, бог мой! Ну конечно, это он. А парня этого подослал, чтобы незаметно было. Если бы он охранников своих прислал бритоголовых, ты бы сразу испугался и стал бы быстро соображать, откуда ветер дует. А этого, на восьмерке, пока заметишь, пока поймешь, за тобой он едет или так просто…

Антон Ильич в замешательстве смотрел на друга. Геннадий Петрович между тем кружил по комнате, схватившись за голову, и причитал:

– Бог мой, Тоша! Что ты натворил? Я с самого начала говорил, что это плохо кончится. С самого начала! Это такие люди… Ты никогда им не объяснишь, что это за работа такая, психолог. И почему его женщина приезжает к тебе каждую неделю, как штык, и рассказывает тебе то, чего она никогда не рассказывала ему. Он никогда этого не поймет, никогда! У такого только одно на уме. И ты не докажешь ему что вы просто беседуете. Он ни за что в это не поверит. Такие люди просто не знают, что такое вообще бывает. Что женщине иногда нужно, чтобы ее просто послушали. И он ни перед чем не остановится. В этом ты можешь быть уверен. Подожди… Подожди, так он наверняка и разговоры ваши прослушивает. Черт! Тоша!

Геннадий Петрович остановился.

– Что?

– Да он же наверняка кабинет мой нашпиговал жучками! Ну конечно! Для него это проще простого. Для него это в порядке вещей.

– Да?

– Эх, Тоша, Тоша… Теперь хлопот не оберешься. И черт меня дернул давать тебе свой кабинет! Сколько проблем!

Сколько проблем! И все из-за этой твоей… Далась она тебе, ей-богу! Вот зачем тебе все это надо было? И, главное, мне-то это все зачем?

– Подожди, Ген, может быть, все не так страшно?

– Страшно, Тоша. Страшно. И страшно сейчас не за тебя. Потому что для тебя, может, это как раз не плохо, что он ваши разговоры слушает. По крайней мере, он знает, что вы ничем больше там не занимаетесь. Да, для тебя это теперь даже лучше. А вот за меня страшно. И я объясню тебе, почему. Потому что ко мне приходят серьезные люди. И вот, представь, приходит ко мне человек и рассказывает все, что думает о своей жене.

– И что?

– А потом запись попадает к ней. И она использует эту запись против него. Либо его начинают шантажировать, чтобы запись не попала к ней. А виноват буду я. И правильно! Потому что информация через меня утекла.

– Ген, постой, постой. Я согласен, все это нехорошо, но все-таки ты не преувеличиваешь? Даже если и так, то что в этих записях такого страшного? Что с этими записями можно делать? В суд что ли подавать? Кто в это поверит? Не понятно, что за запись, где и как сделана, ни имени, ни фамилии. У нас же не Америка здесь.

– Не Америка.

– Ну и что тогда так волноваться?

– Что волноваться? А то, Тоша, что в суд никто не и пойдет. Просто придут ко мне и морду набьют!

Геннадий Петрович схватил телефон и стал искать чей-то номер.

– Евгений Николаевич, приветствую! Как поживаете? Хорошо, хорошо. Да вот помощь ваша нужна…

Антон Ильич сидел в раздумьях. Слежка его почему-то не пугала. Возможно, он рассуждал наивно, но он не мог себе представить, чтобы кто-то замышлял против него что-то недоброе. Больше всего его огорчало настроение Геннадия Петровича. Ему не хотелось доставлять другу столько неприятностей.

Геннадий Петрович закончил разговор по телефону и мрачно произнес, обращаясь к Антону Ильичу:

– Так, давай договоримся, что больше в мой кабинет ты ее не водишь.

– Конечно, Ген.

– В понедельник я наведу там порядок и больше посторонних впускать к себе не собираюсь.

Глава 4

На переговоры с литовской стороной отводилось несколько дней. На среду и четверг были назначены встречи в Вильнюсе, и этих двух дней должно было хватить на то, чтобы познакомиться с главой компании, с которой подписывался контракт, еще раз обговорить условия, внести корректировки в документы, если понадобится, и, собственно, сделать главное – скрепить договоренности подписями и печатями. Партнеры Антона Ильича и Алексея Евсеича ехали в Вильнюс из другого литовского города, находящегося неподалеку от столицы. Там, в своем городке, они были довольно известными фигурами, и туда же они пригласили московских гостей на выходные, отметить начало сотрудничества, отдохнуть и развлечься.

Алексей Евсеич собрался лететь на самолете и прибыть в Вильнюс в среду утром, в день назначенных переговоров. Для него заказали номер в большом пятизвездочном отеле на центральной улице города. Антон Ильич, между тем, попросил Людочку взять ему билет на поезд, а гостиницу в Вильнюсе найти пусть не шикарную, зато поближе к месту встреч.

По дороге на вокзал Антону Ильичу пришлось изрядно понервничать. Несмотря на то, что выехал он заранее, еще засветло, днем, они попали в пробку, и как ни выкручивал руль пронырливый водитель, сдвинуться в места не удавалось. За окном было морозно, на дорогах скользко, и, вероятно, из-за этого движение к вечеру совсем затормозилось. Антон Ильич кряхтел и чертыхался. Он вспотел от напряжения, как будто своими руками проталкивал машину сквозь ряды автомобилей. Но это не помогало. Они стояли на набережной Москва-реки, вдали от станции метро, время стремительно убегало, на улице окончательно стемнело, и Антону Ильичу так и рисовалась картина отъезжающего с перрона поезда Москва-Вильнюс, и слышался его прощальный гудок.

Когда до отправления остался ровно час, а они все еще стояли, где были, Антон Ильич вздохнул, достал телефон, набрал номер Людочки и коротко проговорил:

– Людочка, найдите мне билет на завтрашний рейс.

Людочка перезвонила через минуту и стала предлагать подходящие варианты, одновременно проверяя данные по компьютеру и разговаривая с кем-то по другой линии. Антон Ильич так увлекся, что не заметил, как машина тронулась и, дотянув до светофора, проехала перекресток. Водитель резко повернул, съехал с набережной и рванул вперед по узким улочкам дворов. Не прошло и десяти минут, как он остановил машину у входа на вокзал.

Не веря своему счастью, Антон Ильич прошел на перрон. Поезд уже стоял. Внутрь пока не пускали. Распарившийся в машине Антон Ильич запахнул потуже воротник пальто и встал у дверей своего вагона, переминаясь с ноги на ногу и постукивая ботинками по ледяному асфальту Было темным-темно. Мороз пробирал насквозь.

Наконец окна в вагоне вспыхнули светом, и дверь отворилась. Запахло углем и кипящим титаном. Оледеневшими ногами Антон Ильич ступил на мягкую ковровую дорожку и окунулся в тепло новенького фирменного вагона.

Поезд тихо шел, оставляя позади запруженные машинами московские дороги. Чем дальше они удалялись от города, тем меньше огней становилось вокруг, и скоро за окном уже невозможно было ничего разглядеть. Повсюду лежал снег, и свет дорожных фонарей выхватывал из темноты лишь холодные сверкающие сугробы да черные тени деревьев на них.

В вагоне было уютно. Лилась негромкая музыка, проводница подала Антону Ильичу чай, из ресторана принесли заказанные им бутерброды, и он, перекусив и отогревшись, стал понемногу отходить от переживаний. Попутчиками Антон Ильича оказалась молодая парочка. Четвертое место в их купе оставалось незанятым.

– Опоздал, – уверенно сказала проводница с приятным прибалтийским акцентом, и у Антона Ильича от этих слов защемило сердце. – В Москве это все время случается. У вас же такие пробки! Кто-нибудь обязательно опоздал… нет, опоздает… Опаз-ды-ва-ет, – поправила она сама себя, и все, кроме Антона Ильича, заулыбались. – Да, правильно! Опаздывает. Всегда! Так что располагайтесь, никто вас беспокоить не будет.

Парочка Антону Ильичу тоже неудобств не доставляла. Напротив, ему приятно было наблюдать за ними. Девушка казалась совсем юной, ей не было и двадцати пяти, решил Антон Ильич. Молодой человек был постарше. Оба они были явно увлечены друг другом, хоть и старались не слишком выдавать своих чувств при посторонних. Вели они себя тихо и как-то слаженно, как люди, которые не первый раз путешествуют вместе. Негромко переговариваясь между собой, они обустраивались, доставали какие-то вещи, что-то убирали вниз, что-то наверх. Антон Ильич смотрел на них и сам не понимал, что привлекало его внимание. Что-то казалось ему особенным, непривычным. И он догадался, что именно: они делали все спокойно, с улыбкой, без тени раздражения друг на друга, как это обычно бывает у семейных пар. Они говорили вполголоса и, по всему видно, отлично понимали друг друга, в то время как Антон Ильич порой не мог разобрать ни слова, и ему стало даже казаться, что они разговаривают на другом языке. Может, литовцы, подумал он.

За чаем они познакомились. К удивлению Антона Ильича молодой человек оказался итальянцем. Звали его Леонардо, по-русски Леня, как пошутил он сам. Жил он в Москве, работал шеф-поваром в итальянском ресторане и так хорошо говорил по-русски, что только небольшой акцент выдавал в нем иностранца. Его действительно вполне можно было принять за прибалта, интеллигентного и рассудительного. Тем более с его внешностью – у него были голубые глаза и светлые вьющиеся волосы, собранные на затылке.

Что до девушки, то представил он ее своей невестой. Звали ее Машей. Поскольку в новогодние праздники Леонардо трудился в ресторане день и ночь, то теперь вез невесту на заслуженный отдых. Направлялись они в то же место, куда был приглашен и Антон Ильич с Алексеем Евсеичем.

– Это не удивительно! – воскликнула Маша, хорошо знавшая тамошние места. – Это лучший зимний курорт, вот увидите, вам там понравится! Там минеральные воды, и бани, и сауны, и бассейны! А какой там лес вокруг! Можно на лыжах кататься, и на коньках! А ресторан там самый лучший недалеко от центральной площади, хотите, я вам напишу на бумажке? Сходите туда обязательно! Мы сами будем только туда ходить. Леня такой привереда! Я его только туда поведу В других местах ему не понравится, я его знаю!

– Так вы давно уже вместе? – поинтересовался Антон Ильич.

– Да… – выдохнули они в один голос, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Почти три года, – ответил Леонардо.

– Да, много, – согласился Антон Ильич.

– Даже не верится, что уже три года прошло! Мне кажется, мы только познакомились, – улыбнулась Маша.

– А мне кажется, что мы знакомы всю жизнь, – твердо произнес Леонардо.

– А вы женаты? – с любопытством спросила Маша у Антона Ильича.

– Нет, – покачал он головой. – Пока нет.

Так, слово за слово, у них завязалась беседа. За чаем и разговорами они засиделись допоздна. Когда все улеглись, и потушили свет, Антон Ильич с наслаждением вытянулся на полке. Поезд убаюкивал мерным стуком колес. Он думал о предстоящих переговорах, и на душе у него было спокойно. К завтрашней встрече Антон Ильич был готов. Если все пройдет гладко, у него еще останется время, чтобы отдохнуть, выспаться, быть может, прогуляться по городу, в котором он никогда прежде не был. С этими мыслями Антон Ильич погрузился в сон.

На следующее утро Антон Ильич устроился в гостинице, которую выбрала для него Людочка. Номер был тесный, зато сама гостиница отлично расположена, всего в десяти минутах ходьбы от места встречи и совсем не далеко от центральных улиц города. Ресторан при отеле, где позавтракал Антон Ильич, тоже пришелся ему по душе. Единственное, что его настораживало с самого утра, так это то, что ему никак не удавалось связаться с Алексеем Евсеичем. Телефон его был недоступен, а когда Антон Ильич связался с его секретарем, та лишь ответила, что Алексей Евсеич вылетел в Вильнюс и на связь пока не выходил.

Пора было идти. Антон Ильич еще раз набрал номер начальника, вздохнул и отправился на встречу один.

Дорога была скользкой. Снег здесь почему-то не убирали, во всяком случае, дворников на улице Антон Ильич не встретил. Обледенелые тротуары вели узкой нахоженной тропинкой. Шагать приходилось медленно, осторожно лавируя на неровном бугристом льду посреди высоких затвердевших сугробов. Несколько раз дорога шла в горку, и Антон Ильич соскальзывал назад, замирал, раскидывал руки, пытаясь удержаться на ногах, ругался и аккуратно ступал вновь, бочком, держась за стену здания или фонарный столб. Было холодно, но Антон Ильич мороза не замечал. Когда он добрался до места, он чувствовал себя так, будто прошел тренировку в спортивном зале, трудную и напряженную.

Благодаря своей привычке выходить с запасом, особенно в незнакомом городе, на встречу он все-таки не опоздал. Его проводили в переговорную комнату, просторную, с прозрачными стенами, помогли снять верхнюю одежду и предложили чай. Антон Ильич еще раз набрал номер Алексея Евсеича, но тот безнадежно молчал. Возможно, он едет сюда, с надеждой подумал Антон Ильич, усаживаясь один за большим столом.

В назначенный час в комнату вошли трое. Уверенным размашистым шагом зашел высокий пожилой мужчина, глава компании. Рядом шел его сын, Андрис, молодой человек лет тридцати пяти – сорока. С ним Антон Ильич был хорошо знаком. Он вел переговоры от имени отца и не раз бывал в Москве. Однако подписывать контракт он не был уполномочен. Это делал только отец. Его Антон Ильич и Алексей Евсеич звали между собой Старик. Третьей была ассистентка, молодая женщина со строгим лицом и почти враждебным взглядом.

Морщинистое лицо Старика расплылось в наигранно любезной улыбке:

– Добро пожаловать на нашу землю. Приветствую, Алексей Евсеевич.

Антон Ильич, поднявшийся навстречу, пожал ему руку и представился. Старик одернул руку, будто бы передумав здороваться. Улыбка исчезла с его лица.

– Я правая рука Алексея Евсеича и отвечаю за этот проект, – объяснил Антон Ильич.

– А где Алексей Евсеевич?

– В пути.

– Когда будет?

– Вот-вот должен быть.

– Вот как приедет, звоните моему сыну и договаривайтесь о встрече.

Старик развернулся, буркнул что-то на своем языке и вышел вон из комнаты. За ним стремглав бросилась ассистентка, подхватив со стола папки с документами, которые она сюда принесла. Андрис тепло пожал руку Антону Ильичу и, попросив звонить ему, как только наступит ясность, тоже торопливо вышел.

Антон Ильич остался в переговорной. Он попросил еще чаю и уселся за стол, решив не покидать пока это место.

Надо было все хорошенько обдумать. Да и Алексей Евсеич мог явиться с минуты на минуту Антон Ильич достал телефон и снова позвонил. Но безрезультатно. Он решительно набрал номер приемной в Москве.

– Нет у меня никаких новостей, – с неприкрытым раздражением ответили ему на том конце.

Видимо, не только Антон Ильич разыскивал внезапно пропавшего Алексея Евсеича, и его помощница устала повторять всем одно и то же.

– Я же сказала, Алексей Евсеич в Литве.

– Где в Литве? – так же раздраженно спрашивал Антон Ильич.

– В Вильнюсе.

– Да где?! В каком Вильнюсе?! Нет его здесь! Он вообще прилетел сюда или нет?

– Откуда я знаю?

– Он в гостиницу приезжал? Вы узнавали?

– Я за ним не слежу. У меня поручения такого не было.

Пришлось Антону Ильичу браться за дело самому. Он выяснил, в какой гостинице был забронирован номер для Алексея Евсеича, и попросил литовскую секретаршу, встречавшую его здесь и, к счастью, намного более вежливую, найти телефон этого отеля. Гостиниц с таким названием оказалось в Вильнюсе две. Пришлось снова звонить в Москву и уточнять адрес. В отеле ответили вежливо, но по-русски не разговаривали. Общался Антон Ильич через секретаршу. Наконец, удалось узнать, что номер на имя Алексея Евсеича забронирован, но в отеле он не зарегистрировался и в номере до сих пор не появлялся.

Не удовлетворившись таким ответом, Антон Ильич снова набирал Москву.

– Адрес для переговоров он знает?

– Конечно, памятка у него на руках.

– Точно?

– Точно. Там все есть. И расписание на Вильнюс, и на выходные.

В это время Антону Ильичу звонил Андрис.

– У вас что-то прояснилось? Приехал ваш босс?

Сказать ему было нечего.

Странное у Антона Ильича было чувство. Документы лежали перед ним, полностью готовые для подписания. На это у него ушло в общей сложности полгода. Договариваться с литовцами было трудно, и все это время у него камнем на шее висел этот контракт. Теперь все утряслось. Контракт здесь. Литовцы тоже здесь. Но что-то пошло не так. И, чует его сердце, проблема эта так просто не решится. Все снова усложняется. И не по его вине. Почему так получается, спрашивал он себя?

Снова зазвонил телефон.

– Антон Ильич, на сегодня ничего не планируем, отец уехал в правительство. Завтра ждем вас в десять утра. Пожалуйста, сделайте так, чтобы к десяти часам вы и ваш босс оба были на месте. Пожалуйста, привезите его чуть раньше. Отец не должен ждать. Вы меня понимаете?

Антон Ильич понимал.

Он отлично знал натуру таких людей. И как вести себя с ними, Антон Ильич тоже знал. Именно поэтому он здесь. Он потратил на эту работу шесть долгих месяцев, зато теперь в его бумагах все было безупречно. Оставалось лишь обменяться любезностями, произнести пару дежурных фраз и торжественно поставить подписи. И все. Результат полугодовой работы был бы у него в кармане. А теперь что же получается? Почему все-таки Алексей Евесич не едет? Антон Ильич не находил ответа на этот вопрос. Ведь это дело пяти минут! От Алексея Евсеича требовалось только присутствовать. Все остальное Антон Ильич взял бы на себя.

И главное, почему он не выходит на связь? Не предупредил. Не сказал, как действовать. Поставил его в такое глупое положение! Допустим, произошло что-то серьезное, из-за чего у него поменялись планы. Но почему не сообщить об этом ему Антону Ильичу? Почему не договориться, как действовать дальше?

Антон Ильич чувствовал, что ничего сверхъестественного не произошло. Если б, не дай бог, случились бы какие-то неприятности в дороге, все бы уже на ушах стояли, и секретарша Алексея Евсеича не разговаривала бы таким расслабленным и недовольным тоном. Было очевидно, что от Антона Ильича что-то скрывали. Никто, кроме него, не беспокоился за Алексея Евсеича и не разыскивал его. Вероятно, было известно, что с ним все в порядке. А то, что происходило здесь с Антоном Ильичем, никого не волновало. И самого Алексея Евсеича тоже.

Раздосадованный Антон Ильич поднялся из-за стола. Он провел здесь полтора часа. Ждать более не имело смысла. Пора было пойти подкрепиться. Он передал секретарше Алексея Евсеича информацию о том, что встреча назначена на завтра, на десять утра, и просил ее связаться с ним, как только появятся новости.

Остаток дня Антон Ильич провел вблизи своей гостиницы. Передвигаться по улицам было по-прежнему затруднительно, и Антон Ильич, привыкший к расчищенным московским дорогам, то и дело поскальзывался, рискуя подвернуть ногу или потянуть спину, а то и вовсе растянуться на льду. Во всех заведениях, где он побывал, было очень холодно.

Он обедал, не снимая пальто, накинутого на плечи, укутав шарфом шею и грея руки о кружку горячего чая.

Вечерело. Город оживился. Антон Ильич смотрел на улицу из окна кофейни и видел, как центральный проспект осветился фонарями. Торговый центр на противоположной стороне улицы стал наполняться покупателями. Троллейбусы неспешно скользили по снегу, людей на улице становилось больше, рабочий день подходил к концу. И все же Антону Ильичу казалось, будто все вокруг прокручивалось в замедленном темпе. Люди здесь двигались неторопливо, официанты были радушны и приветливы, но обслуживали долго, посетители, казалось, тоже никуда не спешили и послушно ждали своих заказов, и даже за окном, хотя народу в центре города все прибавлялось, не чувствовалось ни суеты, ни напряженности.

В другое время Антон Ильич по достоинству бы оценил это спокойствие и неторопливость, так свойственные ему самому. Теперь же его не покидало неприятное чувство беспокойства. Неопределенность в делах заставляла его тревожиться, в мыслях он возвращался к событиям сегодняшнего дня и все думал о предстоящей встрече. Но придумать ничего не мог. И от этого был не в состоянии ни успокоиться, ни расслабиться, ни насладиться новыми впечатлениями.

Утром едва проснувшись, Антон Ильич первым делом схватился за телефон. Но никаких сообщений не обнаружил.

– Вы передали ему что у него встреча в десять утра? – почти кричал он в трубку разбуженной ни свет, ни заря секретарше Алексея Евсеича.

– Передала.

– И что?!

– Что?

– Он будет?

– Он мне не говорил.

– Что это значит?!

– Алексей Евсеич передо мной не отчитывается.

– Да где он, в конце концов? Можете вы мне сказать или нет?

– Алексей Евсеич в Литве.

В Литве? Но где в Литве? Что все это значит, недоумевал Антон Ильич, сидя на кровати, взъерошенный и взвинченный донельзя. И почему не появляется, если прилетел все-таки сюда? Что за секреты? Если не хочет разговаривать, то почему не передаст информацию через секретаря? Где его искать?

Не прошло и нескольких минут, как телефон у Антона Ильича зазвонил, и на экране высветился личный номер Алексея Евсеича. От волнения сам не свой, Антон Ильич схватил трубку.

– Доложи обстановку, Антон Ильич.

– Старик без вас ничего не подписывает. Со мной даже не разговаривает, – выпалил Антон Ильич.

– Я понял.

– Перенесли встречу на сегодня. В десять ровно ждут вас по тому же адресу.

– Вези его сюда.

– Куда, Алексей Евсеич?

Оказалось, Алексей Евсеич находился на курорте, куда они должны были прибыть сегодня вечером после подписания контракта по приглашению Старика. Как он там оказался, Антон Ильич не знал. Может, отмечал что-то, выпил и по ошибке приказал ехать сразу туда, спрашивал себя Антон Ильич? Если и так, почему не приехал оттуда сегодня? До Вильнюса километров сто, не больше. И как теперь ему быть? Снова идти одному? Но для чего? Старик не станет с ним разговаривать, это точно. Просить еще раз перенести переговоры и встретиться в его родном городке? Но он не станет ничего слушать. Нет, пожалуй, лучше отменить сегодняшнюю встречу, чтобы не разозлить Старика окончательно, подумал Антон Ильич. А потом объясниться с Андрисом и через него попытаться уговорить Старика на новую встречу.

Этому плану не суждено было осуществиться. Сколько ни набирал Антон Ильич номер Андриса, тот не отвечал, вероятно, был занят. Поняв, что отменить встречу он не успевает, Антон Ильич, наспех позавтракав, вышел из гостиницы и двинулся по знакомой ледяной дорожке.

Сегодня он чувствовал себя как школьник, не выучивший урок. Оправдываться бесполезно, и гнева учителя ему не избежать. Подходя к переговорной, он увидел за столом Старика со своей обычной свитой и двоих мужчин. Вскоре двое поднялись и, распрощавшись, ушли.

Антон Ильич вошел. Старик глянул на него сузившимися глазами.

– Ну? Начальник твой будет?

– Дело в том, что…

Старик в бешенстве кинул карандаш, который держал в руке, вскочил со стула и пошел к дверям. Его помощница по обыкновению хотела ринуться за ним, но Старик рявкнул на нее, и она осталась стоять посреди комнаты, растерянная и перепуганная.

– Он правда может уволить, – произнес Андрис, обращаясь к ней, и по его голосу непонятно было, пугает он ее или хочет предупредить. – Плохая организация. Это ваша работа, знать, приехал человек на встречу или нет. Отец не должен тратить время напрасно.

Антон Ильич, пользуясь моментом, кинулся к Андрису. Он извинялся, объяснялся, клялся и божился, что Алексей Евсеич не приехал в силу непредвиденных обстоятельств и теперь готов встретиться в любое назначенное время в их родном городке, и умолял Андриса устроить еще одну встречу.

– Наше приглашение, естественно, остается в силе, – отвечал тот. – Поезжайте, отдыхайте. Вас там ждут.

– А контракт?

Литовец только руками развел.

Антон Ильич отчитался перед Алексеем Евсеичем по телефону и услышал в ответ лишь короткое:

– Вечером поговорим.

Около полудня он выписался из гостиницы, сел в такси и через два часа пути по зимней заснеженной дороге оказался в большом гостиничном комплексе из нескольких корпусов, где для него был приготовлен номер. До вечера было еще далеко. Снова Антон Ильич был предоставлен самому себе, снова оставался наедине со своими невеселыми раздумьями, и снова ничто его не радовало. Чтобы как-то отвлечься от своих мыслей, он решил пойти в ресторан, который ему посоветовали в поезде. Узнав, что расстояние до него небольшое, Антон Ильич запахнул пальто потуже, обмотал воротник шарфом, надел перчатки и отправился туда пешком.

Снег звучно скрипел под ногами. Погода была ясная, мягко светило послеобеденное солнце. Вокруг было белым-бело. Здесь стояла настоящая зима с ее звенящим морозным воздухом, огромными сугробами и елями, укрытыми толстыми шапками нетронутого пушистого снега. И хотя термометр на городской площади показывал, как и в столице, минус шестнадцать, казалось, что здесь было намного холоднее.

Антон Ильич без труда нашел ресторан, стоящий отдельным одноэтажным зданием. Никто не встречал его на входе, гардеробной тоже не было видно, и он, как был, прошел внутрь. Народу было много. Интерьер показался Антону Ильичу отнюдь не помпезным. На стенах висело несколько картин итальянской тематики, сообразно названию ресторана, мебель стояла добротная и простая, окна без занавесок украшали цветы в глиняных горшках. Вешалки для верхней одежды располагались тут же, у столов, и были доверху увешаны вещами посетителей. Антон Ильич огляделся, но места себе не нашел. Никто не обращал на него ни малейшего внимания. Тогда он остановил спешащего с тарелками официанта и спросил, сколько придется ждать.

– Не знаю, – ответил он. – Может, десять минут, может час.

Ждать целый час, изумился Антон Ильич? Да и где здесь ждать? Ему даже не предложили присесть. Не стоять же вот так в коридоре. Антон Ильич расстроено вздохнул и пошел к выходу. Придется искать другое место.

– Пожалуйста! Минуточку! Пожалуйста!

Антон Ильич обернулся и увидел, что официант выбежал за ним на улицу и махал ему рукой:

– Сюда! Сюда, пожалуйста!

Он позвал Антона Ильича за собой, через весь зал, мимо людей за столиками, и привел его в другой зал, поменьше. Здесь был накрыт один-единственный стол, во главе которого с ножом и вилкой в руках и белой салфеткой, подвязанной на груди, восседал Старик. Глазами он указал Антону Ильичу на место напротив.

Лечебно-оздоровительный комплекс располагался таким образом, чтобы до него можно было дойти из всех номеров гостиницы по внутренним коридорам, не выходя на улицу. Отдыхающие сновали туда и обратно в тепле и не слишком заботились о своем внешнем виде. Большинство ходило в махровых халатах, шлепанцах на босу ногу кое-кто с тюрбаном на голове или полотенцем, накинутым на плечи. Здесь так было принято. Несмотря на то, что внутреннее убранство помещений было по-европейски современным, так же как и лечебный центр, и обслуживающий персонал, улыбчивый и внимательный, атмосфера здесь напоминала Антону Ильичу бывший советский санаторий. В холле главного корпуса, где по вечерам собиралось общество, звучала тихая расслабляющая музыка – пение птиц или шум прибоя, отдыхающие сидели в креслах, потягивая минеральную воду разных сортов, которую набирали тут же в белые пластиковые стаканчики, вдоль стены располагались круглые столики, обтянутые зеленой тканью, для игры в кости или в шашки, рядом на полу, расчерченном большими черно-белыми квадратами, стояли высокие шахматные фигуры, в нише другой стены лежали журналы и книги в потрепанных обложках. Повсюду царило спокойствие и умиротворение. Сюда приезжали подлечиться и отдохнуть.

Алексея Евесича здесь уже знали. Отношение к нему было особое, париться он ходил в отдельную сауну, стоящую в стороне от других и от огромного шумного бассейна. Стоило ему появиться у дверей лечебного комплекса, где его ждал Антон Ильич, как к нему подскочила миловидная брюнетка в белоснежном халате, достала из шкафа набор полотенец разных размеров и вызвалась проводить его внутрь. Антона Ильича же попросили задержаться для того, чтобы завести на него карту процедур и подписать ее у врача.

– Антон, ты догоняй, – сказал Алексей Евсеич и исчез за дверями.

После парной они друг за другом нырнули в прохладную купель, обернулись в большие полотенца и устроились на лежаках. К ним подошла официантка из бара. Антон Ильич сначала попросил принести ему воду но затем решил поддержать начальника и заказал еще и пиво, как и он. Алексей Евсеич был невесел. Выглядел он уставшим и все то время, что они парились, молчал. Антон Ильич тоже не затевал разговора и не приставал к нему с расспросами. Они чокнулись. Алексей Евсеич залпом осушил свою кружку и заказал еще.

– Все из-за этих баб, – мрачно произнес он наконец. – Поссорились мы.

– С Маргаритой Викторовной?

– Да нет. Хотя и с Ритой тоже. Но нам это не впервой.

– Значит, с…

– Нет. В том-то и дело, что с Анечкой.

Анечка была дочкой Алексея Евсеича, младшим ребенком в семье. Антон Ильич знал, что начальник души в ней не чаял. Было ей лет шестнадцать-семнадцать.

– Узнала откуда-то про Алю. И такое мне устроила! Я даже не ожидал. Хуже, чем Рита. Войну мне объявила.

Алексей Евсеич отхлебнул еще пива, развернулся к Антону Ильичу и заговорил:

– Я из-за этого все планы на новый год перестроил. Мы же с Алей должны были на острова лететь. Я ей второй год уже обещаю, что Новый год с ней встречу. В прошлый раз не смог, Рита решила всю семью за столом собрать, сестру свою притащила, теща с тестем приехали, дети дома остались, как тут уедешь. Пришлось все отменять. Я ее на Сейшелы отправил. А в этом году вроде все должно было сложиться. Рита знала, что я с друзьями еду, они и правда меня всегда к себе зовут, каждый год приглашают. Но тут Анечка… Нет чтобы со мной сначала поговорить. Что мы, не поймем что ли с ней друг друга? Так она матери все рассказала. Та в слезы, валидол скорей пить, врача вызывать. Спектакль устроила, как будто первый раз об этом слышит. Анечка, дурочка, все за чистую монету принимает, верит всему, мать жалеет. Сама больше матери испереживалась, похудела вся за эти дни. Глаза одни на лице остались.

Пришлось опять все планы отменить, не могу же я на охоту ехать, когда дома такое. Опять, как школьник, перед Алькой оправдывался. Уже не знал, что и придумать, честное слово. В том году еле отвертелся, а тут… Она как с цепи сорвалась. Для них новый год прямо как… я не знаю, что! Вот вынь да положь, но на новый год ты должен быть с ней. Что здесь такого, я до сих пор понять не могу? Ну не съездим мы в отпуск на новый год, съездим в феврале, или в марте. Какая разница? Одна лететь отказалась. Без тебя, говорит, никуда не полечу. Буду дома одна сидеть, и пусть тебя совесть мучит. И ты знаешь, осталась. Я думал, так просто говорит. Как в прошлый раз. В прошлый раз ведь так же все было, она покричала-покричала, а потом взяла подружку да и укатила на все две недели. А тут вот осталась. Не знаю, может, думала на совесть мою надавить. Надеялась, что я передумаю… В общем, потом уже год начался, везти ее куда-то времени у меня не было. На работе, сам знаешь, не до отпусков сейчас. Так что пришлось мне ее сюда с собой взять…

Анечку жалко… Сидела на новый год за столом, глазами зыркала, то на меня посмотрит, то на мать. Все думает о чем-то, переживает. Трудно ей теперь. Понять ничего не может. Маленькая еще. И злится на меня, и жалеет вроде. Я-то тридцать первого утром встал и не знаю, куда мне идти? Что делать? Тошно так стало, ты не поверишь. Все нормальные люди суетятся, к празднику готовятся, подарки покупают. А я, знаешь, где был? У себя в кабинете. Купил себе пива и воблы, и думаю, ну, куда мне идти? Домой не могу К Але не хочу она на меня обижена. К друзьям? Все, кто мог, уехал. Кто остался, дома сидит, с семьями. Зачем я им нужен, один, неприкаянный? Поехал в офис. Там охранники, двое, дежурят внизу. Удивились так. Подумали, наверно, дела у меня срочные. Выпил пива, посидел один, как сыч. Думаю, пойду хоть с ребятами чокнусь. Спускаюсь вниз. А там у них, слышу, весело, смеются. Смотрю, к одному баба пришла, еды им принесла. Он сидит, обнимает ее, счастливый такой, смеется. И знаешь, Антон Ильич, хочешь верь, хочешь нет, я тогда подумал, что отдал бы все, лишь бы оказаться на его месте. Меня ведь никто не ждет. Для меня никто давно уже ничего не готовит. И ко мне на работу уж точно никто не поедет, чтобы просто посидеть вместе со мной. Нет, конечно, Аля ждет. И в офис приедет, только позови. Но это совсем другое, ты понимаешь? Она ждет не меня, я ей не нужен. Она ждет подарков. Ждет, что приглашу ее куда-то, чтобы она потом подружкам могла рассказать, похвастаться. И главное, ждет, что я буду с ней, а не с семьей. Ей только это важно. И Рита такая же. Раз я с ней, значит, она может успокоиться, я дома. А как я себя чувствую, чего я сам хочу, это, знаешь, им вообще неинтересно. Они же друг с другом соревнуются. Аля вот говорит мне, мол, не понимаю, что тебя там держит? Как ты можешь оставаться с женой? А мне, знаешь, так и хочется спросить, ну а что меня будет держать с тобой? Ну вот что? Те же претензии. Те же истерики. Это что ли должно меня держать? Она ребенка мне хочет родить. Думает, я должен прыгать от радости. А я не прыгаю. Что я, не знаю, что из этого выйдет? Сядет с ребенком, и делу конец. К ней можно больше не подходить, ни о чем не просить и ничего не ждать. Только деньги на ребенка давай, и все. Больше ты ей не нужен. Да, она молодая. Красивая. Вкус у нее есть. С ней хорошо. Но одна проблема. Знаешь, какая? Она не любит меня. Она обижается, что я с женой не развожусь. Я говорю, Аля, если ты говоришь, что любишь меня и жить без меня не можешь, какая тебе разница, разведен я или нет? Женюсь я на тебе или нет? Ты любишь? Вот и люби. Дай хоть почувствовать твою любовь. Дай узнать, что это такое. Я потом, может, не только разведусь, я горы сверну ради тебя! Все сделаю!

Она права, меня с Ритой теперь уже ничего не держит. Если и Анечка теперь против меня, то дома мне оставаться смысла нет. Но и с Алей я жить не стану. Зачем? Зачем я буду терпеть упреки от нее? Дожить до моего возраста и терпеть, чтобы какая-то тридцатилетняя дурочка пыталась меня контролировать и указывать мне, что делать, куда ходить?

И Анечка туда же. Как ты мог?! Ты предал меня и маму! Ну вот как ей объяснить? Мама, говорит, так тебя любит, всю жизнь тебе отдала, заботится, старается. А мне это не надо. Вот как это объяснить, что все это – рубашки постирать, завтрак сделать – это все, конечно, хорошо, но домой от этого не тянет. Рита прекрасная хозяйка, у нас чисто, порядок, но… Она меня не любит. И в этом вся наша проблема. Других проблем у нас нет. Все остальное можно решить. Пусть бы лучше было не убрано, пусть еды нет, но она бы меня ждала, в глаза бы мне заглядывала… Не могу я этого Анечке объяснить. Да и себе наверно тоже не могу…

У нас, знаешь, в компании институтской друг был, тоже наш однокурсник. Так вот он долго холостой ходил. Мы все уже детей по двое родили, старших в школу отправили, потом младших, а он все никак. А когда жениться собрался, невесту такую страшненькую привел, мы все только диву давались. Где он ее нашел? Столько ждать, чтобы на такой жениться! Невзрачная, нескладная, ничего в ней нет! Даже на свадьбу свою, сколько ни наряжалась, красивее не стала. Наши жены расфуфыренные пришли, гордые, нарядные. А та – ну совсем простушка, смотреть не на что. Он нам сразу заявил – она моя судьба, я с ней только счастлив буду, и для меня краше нее женщины нет. И что ты думаешь? Пятнадцать лет с тех пор прошло. И он единственный из нас, кто и правда счастлив.

Я вот пятьдесят три года на этом свете прожил. И я понял, что знаю один только пример, когда у людей любовь. Только один! Все другие – это не то. Вот у них – да, это в моем понимании любовь. Это то, чего бы я хотел для себя. Чего хотел бы для своих детей. Я желаю своим детям, чтобы хоть они встретили свою любовь, узнали, что это такое, когда тебя любят. Но я не знаю, как этого добиться. Что мне сделать, чтобы меня кто-нибудь так любил? Вот этого я понять не могу.

На Риту как посмотрю иногда, аж сердце замирает. Она ненавидит меня, Антон Ильич. Ненавидит, клянусь тебе! Это на людях она хихоньки да хаханьки. А когда мы одни остаемся… Мне даже страшно иногда делается. Сколько злости в ее глазах, так и кажется, подошла бы да ударила, если б можно было. Я понимаю, ей есть на что обижаться. Но чтобы смотреть на меня вот так! Как на самого заклятого врага! Неужели я за все эти годы только это от нее и заслужил? А как же наша молодость? Цветы, которые я для нее находил? Наша первая поездка? Наш первый ребенок? Неужели она не помнит? Куда все это делось? Разве мы не были счастливы? Были. Конечно, были! А сколько лет я пахал без передышки, чтобы у нее и у детей было все самое лучшее? Разве этот дом, эти квартиры, и все, что у них есть, разве не я это сделал? А эта ее родня? Разве не я их всех до одного поднял? Всем помог, всех устроил? А сейчас я смотрю на нее и вижу, знаешь, что? Что ей лучше было бы, если б меня не было. Не рядом с ней, а вообще. Вообще бы не было. Потому что, если я просто уйду от нее, это ее не устраивает. Это ее унижает, видите ли – это она мне так говорит. Поэтому она меня не отпускает. Злится, ненавидит меня, но не отпускает. А вот если б я вдруг раз! и умер, ей было бы самое то. Чтобы не мучиться больше, не терзаться, где я, что я, приду домой, не приду, пойду с ней в гости, не пойду, выпил я, не выпил, сколько выпил, с кем, почему… Сколько проблем сразу решается!

А теперь и Анечка так же на меня смотрит. Точно как мать. И это моя дочурка, которая меня обожала, спать отказывалась ложиться, пока я ей сказку не расскажу, подушку не поправлю. В школу только я ее и водил. На руках ее носил… Когда Анечка только должна была родиться, помню, тесть мой как-то сказал: желаю тебе, чтобы на этот раз у тебя родилась дочь, тогда ты узнаешь, что такое настоящая любовь! Мы еще с Ритой потом из-за этого сильно поссорились. Я и сам всегда так говорил. Много раз это повторял, что меня только дочка любит по-настоящему. А теперь вот больше не скажу. И от этого мне совсем невыносимо. Сердце болит. И жить не хочется…

Ну ладно, Рита. Не можем мы с ней понять друг друга. Я для нее бабник, был и всегда буду и тут уж ничего не попишешь. Она на мне крест поставила, и я не жду уже от нее ничего. Но Анечка? Я-то как думал? Вот есть у меня дочь, она будет любить меня, а я буду делать все, чтобы она была счастлива. И так будет всегда. А теперь все закончилось. И я не могу ничего изменить. И из-за чего? Ей-то я что плохого сделал? Я ничего ей никогда не запрещал. Всегда ее слушал, перед матерью защищал. Всегда на ее стороне был. Я же не деспот, не тиран какой-нибудь. Мальчики появились, я и это прошел. Жених у нее сейчас. Странный, правда, какой-то. Ну и бог с ним. Лишь бы она счастлива была. Я ее стараюсь понять, что бы ни происходило. Почему же она меня понять не хочет? Конечно, я и дальше буду все для нее делать. Но жить-то теперь как?

Знаешь, Антон, к пятидесяти трем годам я понял, что меня не любит ни одна женщина. Понимаешь? Ни одна! Нет такой на белом свете. Не нашлось, видать, для меня. И знаешь, что самое обидное? При этом я знаю, что любовь на свете есть. Я это точно знаю. Я сам видел. Своими глазами.

Алексей Евсеич замолчал. Официантка пришла унести пустые кружки.

– Принесите мне еще, – попросил Алексей Евсеич. Он глубоко вздохнул, откинулся на лежаке и прикрыл глаза.

– Ты иди, Антон. Иди. Я еще посижу.

Из бани Антон Ильич вышел в спортивном костюме и шлепанцах, держа в руках мокрые плавки, завернутые в целлофановый пакет, бутылку воды и карту процедур. Лицо его раскраснелось, тело еще не остыло, по спине под одеждой стекали капли пота.

В коридоре за стеной из живых цветов был вход в бар. За столиками сидели. Бармен за стойкой разливал по кружкам пиво. Увидев густую ароматную пену, Антон Ильич остановился, раздумывая, не присесть ли здесь и ему. Ноги сами понесли его к дверям, как вдруг он замер от неожиданности, увидев за столиком у окна знакомый профиль. Антон Ильич поправил очки и пригляделся получше. Он не ошибся, это была Александра.

Она сидела в одиночестве. И ее невозможно было не заметить. Как всегда красивая и элегантная, она выделялась на фоне отдыхающих, одетых кто как. Перед ней стоял высокий фужер с напитком, однако к нему она и не притрагивалась. Вид у нее был отстраненный, она задумчиво смотрела в окно, и казалось, мысли ее витали где-то вдали.

У Антона Ильича сердце заколотилось от волнения. Первым его желанием было поскорее уйти, пуститься бегом отсюда, пока она не заметила его. Он развернулся и торопливо зашагал прочь. Однако, думал, Антон Ильич, как она тут оказалась? Как узнала, что он здесь? Людочка ей сказала? Выведать что-то у Людочки было не так-то просто. Или Геннадий Петрович проболтался? Но он мог знать только про Вильнюс. И тем не менее, как-то она его нашла.

Вот это да, думал Антон Ильич! Только Алексей Евсеич поделился своими проблемами, как на его голову свалилась его собственная проблема. Да еще какая! Антону Ильичу было неловко даже перед самим собой из-за того, что на последние сообщения Александры он не отвечал. Не зная, что сказать, он попросту отмалчивался. И вот она здесь. Разыскала его. Не успокоилась его молчанием и решила встретиться, поговорить начистоту. Приехала сюда ради него. От этой мысли шаги Антона Ильича замедлились. Как он все-таки не прав! Каким малодушием с его стороны было молчать, не отвечать на ее звонки, отказываться от встреч, не разговаривать и ничего не объяснять. А теперь еще и убегать от нее, трусливо поджав хвост. Она, хоть и женщина, а собралась, приехала за ним, бросив все. А он… Нет, так нельзя. Надо остаться. Встретиться и поговорить.

Антон Ильич остановился, развернулся, чтобы возвращаться назад, но, сделав несколько шагов, увидел свое отражение в зеркальной стене у лифта, и снова встал. Не может же он прийти к ней в таком виде, в спортивных штанах, босой, еще и с мокрыми трусами в руках. Надо переодеться, решил Антон Ильич, и пойти к ней в приличном виде.

В номере он прежде всего побрился, сбрызнул лицо туалетной водой и похлопал себя ладонями по щекам, затем надел свежую рубашку, костюм, быстро начистил ботинки, обулся, оглядел себя в зеркале, глубоко выдохнул и вышел из комнаты другим человеком. Сердце его по-прежнему билось от волнения и от быстрой ходьбы, но чувствовал себя Антон Ильич уверенно. Твердым шагом он прошел все коридоры и, нарядный, благоухающий, решительно вошел в бар.

Александра сидела там же. Только теперь она увлеченно разговаривала. Напротив нее сидел Алексей Евсеич.

Александра что-то с жаром объясняла ему вся подавшись вперед и не отрывая глаз от его лица. Алексей Евсеич слушал вполуха, не глядя на нее. Он сидел, небрежно развалившись в кресле, в халате, тапочках, потный, грузный и отяжелевший, на столике перед ним стоял стакан с виски. Антона Ильича он приметил сразу и кивнул ему.

– А, Антон Ильич, ты здесь.

Антон Ильич подошел ближе.

– Ты что, собрался куда? Мы вроде на сегодня закончили?

Антон Ильич стоял в замешательстве и не мог произнести ни звука.

– Знакомься, это вот Аля.

Александра быстро глянула на Антона Ильича и сухо кивнула, будто видела его впервые. Антон Ильич оторопело смотрел на нее и молчал.

Алексей Евсеич устало поднял глаза на Антон Ильича:

– Антон, ты собирался куда-то? Давай, иди. Завтра поговорим.

Не чуя собственных ног, Антон Ильич тронулся с места, вышел из бара и спустился вниз. Там в закутке стояла барная стойка с высокими стульями вокруг. Антон Ильич взобрался на один из них, заказал себе водки и опрокинул две стопки одну за другой.

Он проснулся посреди ночи и не мог больше уснуть. Часы показывали половину четвертого утра, затем и четыре, и пять, и шесть. А Антон Ильич все ворочался и вздыхал. В половине седьмого он встал.

За окном было темно. Ресторан как раз открывался на завтрак, но посетителей еще не было. Антон Ильич прошелся вдоль столов с едой, да так ничего и не выбрал. Есть не хотелось. В коридорах послышалось какое-то оживление. Несколько человек спешили в сторону гимнастического зала, и Антон Ильич вяло последовал за ними. Сквозь стеклянные стены он увидел человек десять женщин, приседающих с палками на плечах. Нет, ему сейчас было не до гимнастики. Он побрел обратно в номер. Уселся на кровать. Потом поднялся. Не зная, чем себя занять, походил из угла в угол, затем подошел к окну и уставился на улицу. В предрассветной темноте ничего не было видно. Пронзительно завывала метель. Такой тоской повеяло от этого леденящего свиста, что у Антона Ильича дрожь пробежала по спине, и ему показалось, будто ветер с улицы вот-вот ворвется в его комнату и обдаст его своим дыханием. Он передернул плечами и отошел от окна. Оставаться в комнате было невыносимо. Тогда он оделся и пошел на улицу, на воздух.

Знакомой дорогой добрался он до центральной площади и пошел дальше, по протоптанной аллее. Изредка ему встречались прохожие, на улицах было пусто. По одну руку от него остался небольшой прямоугольный каток, над ним тянулась сохранившаяся с праздников вывеска «С Новым Годом!», вдоль дороги стояли скамейки и клумбы для цветов, все в снегу, гирлянды между фонарными столбами уже погасли, да и сами фонари светили редко и тускло.

Дорога привела его к лесу. Тропинка вела вперед, и Антон Ильич пошел. Он не ощущал ни холода, ни тепла, не было ему ни легче, ни тяжелее, он просто шел, ничего не чувствуя, ни о чем не думая, сам не зная, куда и зачем. Шагать становилось труднее, но он не останавливался и не думал поворачивать назад. Высоко поднимая ноги, по колено утопая в снегу, он продолжал упрямо двигаться вперед, невзирая на ветер и сугробы, как будто какая-то сила гнала его дальше и заставляла идти наперекор всему.

Наконец идти стало невозможно. Тропинку здесь замело. Чем дальше, тем толще был слой снега, и дороги уже почти не было видно. С каждым шагом Антон Ильич проваливался в снег. Он запыхался и с трудом дышал. От частого дыхания горло обжигало морозом. Ему было жарко, руки у него замерзли, лицо щипало от холода. Он остановился перевести дух и прислонился к дереву. Сердце колотилось, воздуха не хватало.

И зачем я сюда пришел, спрашивал себя Антон Ильич, оглядываясь вокруг? А если сердце прихватит? И на помощь позвать некого. В груди и впрямь давило.

Что ж я за человек такой, с горечью подумал Антон Ильич. Все не как у людей. Даже контракт, и тот подписать не смог. Не справился. Да разве только контракт? А Сашенька? Сашенька! Ничего в жизни не получается, повторял он себе как заведенный. Ничего. Дожил до сорока пяти лет, а ничего в жизни не нажил. Один, в лесу, на чужой земле… Вдали от дома… Никому не нужный… От этих мыслей боль в его груди усилилась, заклокотала, сдавила горло и хлынула изнутри. Плечи его затряслись, на глазах выступили слезы. Антон Ильич сдался. Ему стало жаль себя, жаль уходящего времени и потраченных понапрасну усилий. Жаль своей никчемной жизни, своих надежд, глупых, безосновательных, выдуманных, как теперь ему казалось, им самим. Никто меня не любит, вертелось в его голове. Нет такой женщины на всем белом свете, не нашлось, видать, для меня…

Ему вдруг вспомнилась Линда и ее слова о том, что есть на свете женщина, которая любит его одного. Он вспомнил Бали, и светлую комнатку, и ветку дерева в окне, и ясное теплое небо… Как хорошо ему было тогда! И как давно это было. А ведь прошел всего месяц. Что же изменилось с тех пор? Почему он больше не может чувствовать себя таким счастливым?

В голове зазвучал голос Линды и отчетливо запомнившиеся ему слова: она ждет тебя, тебя одного, и ты должен идти к ней, понимаешь? Сердце у него защемило. Он поверил ее словам. Поверил, как мальчишка. Вот почему он был таким счастливым! И что из этого вышло? Сашенька, о которой он думал как о той самой, единственной, оказалась… Вчерашняя сцена в баре вновь пронеслась перед глазами Антона Ильича, и от этой картины у него снова заныло сердце. Ну почему, почему она оказалась любовницей Алексея Евсеича? Как это произошло? И зачем ей это? Зачем ей этот несчастный, уставший от жизни человек, который даже не скрывает своего к ней равнодушия?

Ему было до боли обидно за нее, и за себя самого… Но имел ли он право обижаться на Александру, спрашивал он себя? Нет, определенно нет. Она не предавала его. И вообще ничего ему не обещала. Возможно, она и не знала ни о его чувствах, ни о его планах. А если и догадывалась, разве есть в этом ее вина? Все это время ее мысли были о другом, об Алексее Евсеиче… Злился ли он на Алексея Евсеича? Тоже нет. Разве ему сейчас легко? Ему можно было лишь сочувствовать. Но у него и в мыслях не было обидеть его, Антона Ильича. Он разоткровенничался вчера, ни о чем не подозревая. Тогда в чем же дело, спрашивал себя Антон Ильич? Что на него нашло? На кого он обижался? На жизнь? На свою судьбу? На Линду, пообещавшую ему любовь?

А что если… Что если Линда говорила правду? И есть где-то та, что ждет его? Его одного? А он, дурак, отчего-то решил, что это Сашенька? И теперь только понял, что это не она. Не она! Конечно, не она! Как он раньше не понял? Не может его женщина быть такой… такой… словом, такой, как Александра. И как он сразу не догадался? Куда он смотрел? О чем думал?! Так вот в чем дело! Линда была права. Его любовь по-прежнему ждет его где-то. И, быть может, совсем рядом. Боже мой! А он-то, дурень, стоит тут в лесу. Забрался в такую глушь! Да еще сопли распускает. Антон Ильич встрепенулся и расправил плечи. Ему надо срочно, как там говорила Линда? Делать шаги!

Рассвело. На небе взошло солнце. Его лучи тянулись к деревьям низкими длинными полосками света и наполняли лес нежным золотистым сиянием. Антон Ильич поднял глаза и увидел просторные ряды деревьев с красивыми крепкими стволами, и над ними прозрачное голубое небо. Белый снег сверкал и переливался розовым, сиреневым, желтым и голубым – всеми цветами радуги. Послышались птичьи голоса. Странно, но Антон Ильич больше не чувствовал себя одиноким. Пробудившийся лес светился и будто улыбался ему как живой, и, несмотря на февральскую стужу, Антону Ильичу стало тепло как никогда.

В гостинице утро только начиналось. Народ вяло тянулся на завтрак, позевывая и зябко ежась спросонья. В дверях Антон Ильич столкнулся с Алексеем Евсеичем.

– Ну, Антон Ильич, – неожиданно радостно произнес тот, – молодец. Молодец! Контракт у меня. Подписали. Не знаю, как ты это сделал. Потом расскажешь. В общем так. Ты свободен. Езжай. Хочешь, в Вильнюсе побудь. А я еще здесь задержусь. Мы останемся на выходные.

Глава 5

Антон Ильич смотрел на улицу из окна своего кабинета. У тротуара стояла знакомая «восьмерка». Он позвал Людочку.

– Видите восьмерку? Вон ту красную? Скажите охране, пусть позовут ко мне водителя. Пусть скажут, что я жду его у себя.

В кабинет вошел мужчина в потертой кожаной куртке, старых джинсах и давно не чищеных ботинках. Взлохмаченные волосы торчали во все стороны, в руках он сжимал шапку-ушанку На худом небритом лице лихорадочным блеском горели глаза. Антон Ильич смотрел на него пристально. Мужчина, не выдержав молчания, с вызовом спросил:

– Ну? И что?

– Позвольте, это я хочу вас спросить, что происходит? Давайте наконец объяснимся. Зачем вы за мной следите? Кто вас послал? Что вам от меня нужно?

– Что мне нужно? – взорвался незнакомец, будто только и ждал этого вопроса. – Я скажу тебе, что мне нужно!

Лицо его покраснело, глаза налились гневом. Он сделал шаг вперед и остановился, едва сдерживаясь. Руки его сжались в кулаки.

– Ты спишь с моей женой! – выпалил он и выругался.

Глаза Антона Ильича округлились от удивления. Такого он не ожидал.

– Если бы не батюшка, я прекратил бы эту историю! Давно бы прекратил! С самого начала! Ты пойми, мы же венчаны! Мы в церкви повенчаны, можешь ты это понять? Человек ты или нет? Она жена мне. Жена, понимаешь?

Он поднял руку и потряс ею, показывая на обручальное кольцо на безымянном пальце.

– Я все знаю, – глаза его сузились от злости. – Все. Я слежу за вами с самого начала. Каждую субботу слежу. Что? Нечего ответить? И про Вильнюс знаю. На вокзале тебя видел. А ей ты на самолет билет купил. Думал, обманул всех, да? Молчишь? Ты не удивился? Что ты такой спокойный? Не боишься меня? Правильно! У тебя же тут твои люди. Охранники твои. Что я могу тебе сделать? Чего тебе бояться? Меня ты не боишься. И бога ты не боишься. Ничего у вас святого нет!

Незнакомец распалялся все больше. Говорил он нервно, отрывисто и зло, глаза его полыхали ненавистью. Антон Ильич, однако, никак не реагировал на его нападки. До сих пор он не вымолвил ни слова. Наконец мужчина выдохся и умолк. Заметив рядом с собой стул, он рухнул на него, ссутулился, опустил голову и сжал в кулаках шапку. Потом посмотрел на Антона Ильича с мольбой в глазах и заговорил изменившимся голосом:

– Зачем, зачем она тебе? Тебе других женщин мало? Почему она? Почему моя жена? Мы же венчаны. У нас семья, понимаешь? Она моя жена, моя. И батюшка мне говорит, она твоя жена. Прости ее, говорит. Прости и живи с ней дальше. Как будто ничего и не было. Она для меня все. Все, понимаешь? Нет у меня никого. Родители умерли. У меня она только есть. Только она. Я ради нее только живу. Ради нее все делаю. Ради нее в долги влез. Хотел побыстрее все сделать, что б только она была счастлива.

Антон Ильич все еще молчал.

– Как мужика тебя прошу. Можешь ты мне пообещать? Оставь ее. Оставь! Иначе я не знаю, что будет. Я не отпущу ее. Богом клянусь, не отпущу.

Антон Ильич медленно произнес, глядя ему прямо в глаза:

– Я клянусь тебе, что между нами ничего не было.

Мужчина открыл рот от неожиданности. В глазах его читалось удивление, и неверие, и надежда. Антон Ильич так же спокойно продолжал:

– Между нами ничего не было. И больше мы никогда с ней не увидимся.

– Богом поклянись, – прохрипел незнакомец.

– Клянусь.

Глаза его расширились, затем снова лихорадочно забегали. Он зашептал:

– Не может быть… Не может быть… Она сама призналась мне… Сказала, что у нее есть другой. Богатый… Я точно знаю, что есть… Так это не ты…

Он внимательно посмотрел на Антона Ильича.

– Не ты… Значит, есть другой?…

Антон Ильич молчал. Незнакомец рывком поднялся со стула и ушел.

Жизнь Антон Ильича постепенно стала налаживаться. Слежка за ним прекратилась, субботы, как и раньше, теперь всецело принадлежали ему, да и дела на работе пошли в гору. Подписанный с литовцами контракт поднял авторитет Антона Ильича в глазах сослуживцев, тем более что и Алексей Евсеич по достоинству оценил его старания, не только назначив его главным в этом проекте, но и выплатив ему премию, которой лишил было всех руководителей отделов в начале года. Работа по контракту кипела. Вдохновленный успехом Антон Ильич взялся за дело, засучив рукава. Правда, ехать снова в Литву ему не хотелось, но, к счастью, и необходимости в этом пока не было – Андрис, как и прежде, сам приезжал в Москву.

На работе выздоровление Антон Ильича не прошло незамеченным. Людочка звонко цокала каблучками, в приемной то и дело раздавался ее радостной смех, и, хоть Антон Ильич и выразил свое неудовольствие, назвав ее идею отправить его к «шалману» неудачной, она на начальника не обижалась. Главное, что шалман ему помог, рассуждала она, а остальное неважно.

С Геннадием Петровичем встретиться все никак не удавалось. Их последний разговор оставил в душе Антона Ильича неприятный осадок, и ему не терпелось поскорее увидеться с другом, объясниться, поговорить, словом, сделать так, чтобы их дружба вернулась в обычное русло. Но сначала был в отъезде Антон Ильич, а теперь Геннадий Петрович улетел отдыхать. Возможно, это и к лучшему, думал про себя Антон Ильич. Пусть друг отдохнет, развеется. А когда вернется, они встретятся, посидят не спеша, как они всегда любили, поделятся новостями, посмеются, и все у них пойдет по-прежнему, Антон Ильич в этом не сомневался.

Первое время после возвращения из Литвы Антона Ильича настойчиво разыскивала Александра. «Нам надо поговорить», – писала она, «назначьте встречу, я приду в любое время», «мне надо срочно кое-что вам рассказать». Антон Ильич не отвечал и на сей раз не испытывал из-за этого никакого неудобства. Говорить им больше было не о чем, и встречаться с ней он не намеревался. Однако Александра считала иначе.

В один из последних дней зимы в кабинет вошла Людочка и встревожено доложила:

– Там какая-то девушка к вам. Не по работе. Без предупреждения. Говорит, по срочному вопросу. Александра ее зовут.

Антон Ильич замер, сердце у него в волнении забилось. Он поднялся с кресла и встал у окна, повернувшись к Людочке спиной, но она успела заметить тревогу на его лице и, выждав немного, осторожно предложила:

– Сказать, что вы сегодня заняты?

На Людочку можно было положиться. Она бдительно следила за настроением начальника и всячески оберегала его от ненужных встреч. Мало кому удавалось проникнуть в кабинет Антона Ильича без ее ведома, а уж барышни, приходившие сюда по личному делу, и вовсе напрасно рассчитывали на теплый прием. Незваные гостьи не предвещали ничего хорошего: Людочка отлично знала, что Антон Ильич не назначает свиданий у себя в кабинете, таков уж ее начальник, порядочный и старомодный, так что вряд ли он обрадуется внезапному вторжению.

Антон Ильич повернулся и решительно сказал:

– Нет. Проводите ее в переговорную и скажите, пусть подождет. Я подойду через полчаса.

– Хорошо, Антон Ильич, – послушно ответила она и вышла. Было видно, что она не ожидала такого решения и все еще тревожилась за начальника. Людочку можно было понять. Антон Ильич едва оправился после затяжной болезни, и ей не хотелось, чтобы внезапно явившаяся девица вновь нарушила его покой.

За дверью послышались голоса. Антон Ильич машинально поправил галстук и занял свое место за столом. Зная Александру, он был готов к тому что она может ворваться к нему невзирая ни на кого. Дверь действительно отворилась, но в кабинет вошла Людочка.

– Она просит подождать вас здесь, в приемной.

– Нет, – решительно качнул головой Антон Ильич. – Пожалуйста, Людочка, отведите ее в переговорную, и пусть ждет меня там.

– Я поняла, Антон Ильич.

Голоса за дверью стихли. Антон Ильич снял очки, облокотился о стол, обхватил голову руками и вздохнул. Зачем? Зачем она пришла сюда? Что еще ей надо? Обида волной прокатилась по его сердцу и снова всколыхнула в душе недавние чувства. Зачем она с ним так поступила? Зачем вообще затеяла все это? И почему не оставит его в покое? Он вспомнил ее мужа, отчаяние и мольбу в его глазах, вспомнил Алексея Евсеича и его рассуждения о любви… Именно из-за Алексея Евсеича он отправил Александру в переговорную. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел подружку Алексея Евсеича у него в кабинете. То-то будет ситуация! Антон Ильич даже плечами передернул. Что за женщина, эта Александра! Она вообще о чем-нибудь думает? В какое положение она его ставит, заявляясь сюда? Да и себя саму тоже. Сегодня Алексея Евсеича не было в офисе весь день, Антон Ильич это знал. Несомненно, знала и Александра. Однако наверняка найдется кто-то, кто ее узнает. А значит, скоро и Алексей Евсеич будет в курсе. Неужели она не понимает? Как она объяснит это ему? Хотя… как всегда, придумает что-нибудь, махнул рукой Антон Ильич.

Однако что ей сказать? И о чем вообще говорить? Зачем же она все-таки затеяла эту игру, вертелось в голове у Антона Ильича? Чего она добивалась с самого начала? Какую цель преследовала? Это вопрос Антон Ильич задавал себе сотни раз, но так и не нашел ответа. Он решил не разгадывать больше эту загадку не пытаться понять Александру и просто поставить точку во всей этой истории. В конце концов, все закончилось, и переживать было больше не о чем. И вот теперь волна чувств захлестнула его с прежней силой, и мысли снова завертелись в голове. Антону Ильичу приходило на ум три версии, но ни одна не удовлетворяла его полностью. Вероятней всего Александра хотела использовать его, чтобы шпионить за Алексеем Евсеичем. Но если так, то от него, Антона Ильича, она ничего не узнала. Тогда зачем было тратить на него столько времени? Другой вариант – она выбирала между ними, понимая, что Алексей Евсеич не уйдет из семьи и не предложит ей большего, а он, Антон Ильич, мог решиться сделать ей предложение. Однако и в этой версии не все складывалось гладко. Антон Ильич не мог не признаться себе, что как мужчина он мало интересовал Александру. Ей не составило бы труда ускорить события, если бы только она сама этого хотела. Она же, напротив, держалась отстраненно, официально, по-деловому. А эта история с букетом… Оставалась третья версия, еще более невероятная, по мнению Антона Ильича. Быть может, Александре действительно требовался психолог? А все остальное – чистой воды совпадение? Но и в это ему верилось с трудом.

Как бы там ни было, эта встреча будет последней, решил Антон Ильич. Он встал, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, помогая себе успокоиться. Это упражнение, подаренное ему Линдой и не раз уже спасавшее его в чрезвычайных ситуациях, стало почти привычкой. Вот и сейчас, не прошло и нескольких минут, как Антон Ильич почувствовал себя лучше. Волнение улеглось. Уверенным шагом он вышел из кабинета и направился в переговорную.

Александра сидела, не снимая с плеч рыжей длиннополой шубы.

– Мы могли бы поговорить в вашем кабинете? – вскочила она со стула и схватила сумочку.

Антон Ильич прошел во главу длинного стола и уселся. Александра изменилась в лице. Было видно, что она хотела казаться приветливой, но это давалось ей с трудом.

– Здесь слишком много глаз, – вкрадчиво произнесла она, имея в виду прозрачные стены переговорной. – Мне бы не хотелось, чтобы нас видели здесь.

– Тогда зачем вы пришли сюда?

Лицо ее вспыхнуло от гнева.

– А куда я должна была прийти? Вы же не отвечаете на мои звонки! С вами невозможно… невозможно ни о чем договориться!

– О чем вы хотели договориться?

Антон Ильич держался спокойно, и было понятно, что с места его не сдвинуть.

– Ну хорошо, – недовольно хмыкнула Александра, бросила сумочку и уселась за стол.

Она изучающее смотрела на Антона Ильича, словно пытаясь понять, что в нем изменилось с их последней встречи и как теперь с ним себя вести. На лице ее снова заиграла улыбка, и она произнесла как можно мягче:

– Антон Ильич, я должна была рассказать вам обо всем раньше, но я боялась, что вы неправильно меня поймете. Все получилось так некрасиво. Но вы простите меня, правда? Мне очень жаль, что так вышло. У меня к вам огромная просьба. Прошу вас, не говорите ничего Алеше. Я не за себя беспокоюсь. Мне волноваться не о чем, я перед ним ни в чем не виновата. Но вы знаете, у Алеши сейчас трудный период. Развод, и все, что с этим связано. Двадцать пять лет из жизни так просто не выкинешь, сами понимаете. Да еще с дочкой проблемы, у нее такой возраст сложный, переходный период. Алеша очень за нее переживает. И мне не хотелось бы все усложнять. Не хочу огорчать его. Ему и так нелегко. Она заискивающе смотрела на Антона Ильича, ожидая ответа.

– На счет Алексея Евсеича вы напрасно волнуетесь. Он не собирается разводиться.

Улыбка снова исчезла с ее лица.

– С чего вы это взяли?

– Он сам мне сказал.

– Так вы все рассказали ему? – взвизгнула она и вскочила со стула. – Рассказали? Что вы ему наговорили? Что вы сказали ему?! Вы хоть представляете себе, что вы наделали? Я два года этого ждала. Два года! А вы все испортили! Что мне теперь делать? Что? Нет, ну скажите мне! Скажите! Вы же у нас психолог! Давайте! Скажите, что мне делать?

Со стороны на них с любопытством смотрели. Заметив взгляды, Александра взяла себя в руки, поправила шубу на плечах, села на место и с вызовом уставилась на Антона Ильича. Тот спокойно отвечал:

– Раз уж вы спрашиваете, я бы советовал вам не обманывать себя.

Она изумленно раскрыла глаза и спросила с наигранной шутливостью в голосе:

– Как интересно! Так вы считаете, я обманываю себя?

– Да.

– И каким же образом?

– Эти отношения ни к чему не приведут, вы напрасно тратите время.

– Вот как?

– И из-за этого не замечаете людей, которые вас искренне любят.

Ее лицо по-прежнему изображало крайнее удивление, но глаза смотрели на Антона Ильича пытливо. Она никак не могла разгадать, что еще ему известно, и это непонимание выводило ее из себя. С раздражением в голосе она произнесла:

– Меня не интересуют люди, которые меня любят. Мне нужен мужчина, который сможет меня обеспечивать!

Антон Ильич поднялся.

– Дело ваше. Прощайте.

– Подождите! Вы ничего не знаете! – вскрикнула Александра.

Антон Ильич не обернулся.

– Мы едем в Париж! И он сделает мне предложение! Сделает! Вот увидите!

Восьмого марта Антон Ильич отправился завтракать в одно из своих излюбленных заведений в центре Москвы. Хоть за окном было все еще холодно, в воздухе пахло праздником и весной. На улицах сновали мужчины с букетами в руках и по-весеннему одетые женщины. В ресторане царила праздничная атмосфера, окна была украшены гирляндами из цветов и сердечек, на столиках стояли букеты цветов и зажженные свечи. Оживленные и нарядные, за столиками сидели парочки, компанией друзей и семейные пары с детьми. На большом квадратном столе, заказанным для Антона Ильича, тоже стояла ваза с охапкой пестрых тюльпанов с еще не раскрывшимися остроконечными лепестками. Официантки сегодня были наряжены в одинаковые розовые платья, дамам подавали бокал шампанского – комплимент от ресторана, настроение у всех было шумливое и праздничное.

В дверях появился Геннадий Петрович. Он сразу увидел Антона Ильича, сидящего в одиночестве, и прямиком направился к нему. Они обнялись.

– Тоша, ты извини, я ненадолго.

– Как? И блинчиков не поешь?

– Нет, нет. Мне кофе, и я побегу.

Антон Ильич продолжал свой завтрак. Он отрезал уголок поджаристого блина с начинкой, по тарелке разлилась теплая розовая масса из свежей клубники и сливок. Медленно он отправил порцию в рот и стал жевать с таким удовольствием, что Геннадий Петрович не выдержал:

– Ну ладно, дай попробовать.

Он проглотил кусочек, потом передвинул тарелку к себе:

– Тоша, закажи себе другой. Ты же можешь подождать?

– С тебя ужин, – не растерялся Антон Ильич. – Так куда ты так торопишься?

– Тоша, давай сразу к делу. Я тебе потом все объясню. Мне нужны ключи от твоей квартиры.

– Опять?

– Опять. Можешь сегодня погулять? Часов до шести? В кино сходить? Сейчас, кстати, фильмы новые пошли.

– Ты снова встречаешься с двумя?

– Ага, – промычал Геннадий Петрович с набитым ртом.

– И одна тебя ревнует?

– Ммм… Хуже. Она караулит меня во дворе.

– Караулит?

– Ага. Боюсь показаться ей с другой. Мало ли, что ей в голову взбредет.

– Ну ты даешь!

– Ты еще не знаешь, кто это. Удивишься еще больше.

– Кто?

– Человек, который все обо мне знает. Все! Всю мою жизнь. Все мое расписание, всех моих клиентов. Тебя даже знает!

Антон Ильич смотрел в недоумении и не мог понять, о ком идет речь.

– Моя секретарша.

– А-а-а… А я-то удивлялся, как ты мимо нее проходишь спокойно?

– Вот, уже не прохожу.

Геннадий Петрович доел последний кусочек, отставил приборы и вытер рот салфеткой.

– Пригласил на кофе, и пошло-поехало. Взяла меня под полный контроль. Я последние два дня вообще спать не могу. С ней с ума можно сойти! Каждый мой шаг контролирует. Вроде милая девушка, красивая, блондинка… ну ты помнишь. Но вцепилась в меня, дышать не дает. С ней никакие уловки мои не проходят. Она же все знает! Говорю, я с другом встречаюсь, она – с каким? Я говорю, с Антоном, а она – Антон в Вильнюсе. Ты представляешь? Говорю, маму надо навестить, а она – ты же на прошлой неделе к ней ездил. С клиентом срочная встреча – что за клиент? Мне никто не звонил. Говорю, в магазин надо, кое-что для офиса присмотреть, она – зачем, недавно мебель всю поменяли? И тут я вспоминаю, что сам поручил ей счета в порядок привести. Как раз перед новым годом. И так все время. Это же невозможно! Вон, видишь, ее машина стоит?

Он показал в окно, где у тротуара был припаркован чисто вымытый автомобиль белого цвета. Габаритные огни горели, из выхлопной трубы тянулся дымок – внутри кто-то сидел.

– И что ты будешь делать?

– Как, что? Такси вызвал к другому выходу Пройду через торговый центр, заодно цветы там куплю. И пока она думает, что я с тобой тут сижу, я оторвусь.

– Нет, я имею в виду вообще что будешь делать?

– Вообще? Увольнять буду. А как мне быть? Представляешь, я зарплату ей плачу, и я же от нее бегаю. Как тебе это? Вот так всегда! Хотел тепла и уюта, а получил… черт знает что! И секретаря еще нового теперь искать. Тоша, ты ключи-то мне даешь?

Антон Ильич достал ключи.

– А если и эта, вторая, начнет за тобой следить? И еще одна машина будет стоять у нас под окном?

– Тош, не порть мне настроение. Ты знаешь, с какой девушкой я сейчас встречаюсь? В самолете познакомились. Закачаешься! Я тебя с ней обязательно познакомлю. Только ты не забудь, что я это… ну, ты помнишь, что говорить, да?

– Что?

Геннадий Петрович внимательно посмотрел на друга.

– Ну ладно. Я тебе потом скажу, что говорить. Все, я побежал.

Геннадий Петрович поднялся и стал одеваться. К ним тут же подошла девушка-администратор и с вежливой улыбкой спросила:

– Простите, вы уходите? А то там спрашивают…

– Кто спрашивает? – резко обернулся к ней Геннадий Петрович и выронил из рук шапку.

– У нас все столики заняты. Мы хотели девушку посадить за ваш столик, вот с этой стороны.

– А-а, – выдохнул Геннадий Петрович, кивнул, прощаясь, и убежал.

Администраторша смотрела на Антона Ильича вопросительно.

– Я еще остаюсь, – ответил он.

– Вы не будете возражать, если девушка присядет здесь?

Антон Ильич не возражал. Времени у него теперь было много, надо было подумать, как провести день и чем себя занять до шести часов. Во всяком случае, Антон Ильич решил не покидать пока это уютное местечко и углубился в меню, размышляя, что бы еще заказать.

Краем глаза он видел, как на другом конце стола устроилась девушка. Во всем ресторане, пожалуй, они одни сидели молча, в одиночестве, и изучали меню. Антон Ильич сделал заказ, официантка перешла на другой край стола и хотела принять заказ у девушки, но та попросила подождать. Антон Ильич видел, как она смущенно улыбнулась. Он стал разглядывать ее с любопытством. Одета она была неброско, держалась немного неуверенно, видимо, была здесь впервые. Казалось, она никого не ждала – не оглядывалась вокруг, никому не звонила и даже не доставала из сумочки телефон, как это делали все. Странно, что в праздник она одна, подумал Антон Ильич. Он заметил, что ей не принесли шампанского, в то время как повсюду на столиках стояли пузырящиеся фужеры. Когда официантка принесла приборы для его следующего блюда, он напомнил ей об этом, и та громко, вовсеуслышанье заявила:

– А шампанское у нас до двенадцати! Сейчас уже акция закончилась.

– Тогда принесите девушке за мой счет, – попросил Антон Ильич.

– Конечно.

Девушка смотрела на Антона Ильича, не зная, как реагировать, и растерянно улыбалась.

– Вы позволите угостить вас? В честь праздника?

Официантка уже несла фужер с напитком, и ей ничего не оставалось, как принять угощение.

– Как так получилось, что такая очаровательная девушка одна в такой день? – поинтересовался Антон Ильич, наклоняясь к ней через стол, чтобы было слышно.

Она тоже потянулась к нему и ответила:

– Решила начать новую жизнь.

Антон Ильич понимающе кивнул.

– А вы? Вы почему один?

– Я?..

Потому что мой друг скрывается в моей квартире от одной девушки с другой своей девушкой, пронеслось в голове у Антона Ильича. Но вслух он говорить этого не стал.

Подумав немного, он произнес:

– Я тоже. Тоже начинаю новую жизнь.

© Сергей и Дина Волсини, 2012

Примечания

1

Те две русские леди (англ.)

2

Дорогая Инна,

Обстоятельства вынуждают меня срочно вернуться в Лондон. Когда ты откроешь это письмо, я буду уже на пути в аэропорт. Мне жаль, что наш роман был таким коротким. А еще больше я сожалею о том, что не нашел в себе сил объясниться с тобой накануне. Но поверь мне, моя дорогая, так будет лучше для нас обоих. Надеюсь, мой отъезд не слишком тебя огорчит. По крайней мере, этот толстый увалень не даст тебе скучать. Я же увожу с собой лишь сладкие воспоминания о знойной девушке из далекой холодной России.

Твой Мэтью

3

Добрый день! (турец.)

4

Как Ваши дела? (турец.)

5

У меня все хорошо! Благодарю Вас! (турец.)

6

Помни, ты – Будда. (англ.)

Content

Сергей и Дина Волсини
Веселые истории про Антона Ильича

Рассказы

Простые чувства

Назначение

Розы

Столичные привычки

У врача

Сладкий ноябрь

Ужин

Гроза

Дело особой важности

Мужское достоинство

Маменька

Карнавал

Бабник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Примечания