Андрей Цунский

Горячая вода

© А. Цунский, 2014

© ООО «Издательство К. Тублина», 2016

* * *

Маме

Дядя коста

Даже мой папа, вообще не склонный судить о мужской внешности, называл его Червонный Валет. Сережка был безупречно красив, и о такой модели, безусловно, мог бы мечтать любой художник.

Его внешность не претерпевала неприятных метаморфоз, он никогда не был гадким утенком, он плавно и уверенно перешел из разряда «хорошеньких мальчиков» в недосягаемую касту «красавцев». И если он не был обвешан девчонками, как елка игрушками, то только потому, что у него были две особые черты характера – одна проявилась сразу, а вторая со временем. Скромность, доходящая до растерянности, – это раз. Она мгновенно выдавала себя на его и без того румяных щеках и уже в детстве мешала ему взять в гостях конфету из коробки. А потом оказалось, что он еще и абсолютный, бескомпромиссный однолюб.

Но это все позже. А пока мы были заняты с ним и Олегой Родионовым по кличке Родимчик – обаятельная шпана – серьезнейшей конструкторской работой. Олега старше нас года на два, но ростом не вышел, хотя в драке его побаивались и те, кто был постарше его самого. Что бы он ни делал – бил ли кому-то морду, разыгрывал комбинацию на футбольном поле, учился курить «Беломор» или просто бездельничал – все это проделывалось с необычайной выдумкой. Если учиться курить, то там, где «родаки» уж точно не засекут, а именно на верхней ветке кривого дерева. Хорошо, что расстояние до земли было не больше трех метров, да и «газон» – поросшая травой куча мусора – был мягкий. А футбол! Обкрутив всех защитников и выманив на себя вратаря, в истерическом прыжке несущегося на мяч, Олега делал хитрую рожу и пяточкой откидывал мяч на набегающего следом «своего». Перед вторым нападающим оставались абсолютно свободные десять метров перед пустыми воротами. После неминуемого в такой ситуации гола Олега изображал Моргунова, танцующего твист, и приговаривал: «Ездык-тык-тык!» – одновременно заразительно смеясь.

Когда ему уже почти что «прилетело» от чужого парня из автотранспортного техникума, отслужившего в армии и слегка приблатненного, Олега занял позицию перед «жигулями» профессора Гроссмана. От «взрослого» удара Олега увернулся, как пружинный клоун. Здоровенный кулак чужака разбил в крошку боковое стекло, заревела сигнализация, и обидчик загремел по «хулиганке», да к тому же разворотил себе руку, которую несчастный профессор сам же и лечил потом, понуждаемый к этому клятвой Гиппократа – и вряд ли чем-то кроме нее.

Сейчас Родиончик (вторая, «добрая» его кличка) был единственным из нас троих, кто еще соображал, несмотря на тридцатиградусную жару, для нас, северян, убийственную. А задача перед нами стояла нешуточная.

Час назад от нас отвернулись футбольные боги. Несмотря на самую добросовестную самоотдачу, мы проиграли команде, состоявшей из второй половины обитателей двора, арбуз. Причем не просто арбуз, а десятикилограммовый, что означало еще и трехрублевый, а наскрести удалось только рубль с мелочью. И вот Олега поплелся домой и принес оттуда отцовскую удочку-донку, несколько проволочек – легко гнущихся, но упругих, дрель со сверлом и гирю от ходиков в виде коричневой свинцовой елочной шишки. Мы по очереди сверлили гирю у толстого конца, и Родиончик, недавно посмотревший «Золотого теленка», радостно покрикивал: «Сверлите, Шура! Она золотая!»

Драчовым напильником конец шишки был отточен до опасной остроты. Проволочки засунули в дырки так, что они торчали в стороны. Снаряд был готов.

Мы влезли по пожарной лестнице на пункт приема утильсырья, тихо прокрались к венчавшей здание базара галерее и влезли в полутьму.

Двор нашего дома – самого на тот момент в городе длинного – состоял из сходившихся углом двух заборов, большого и маленького. Маленький отгораживал открытую часть городского рынка, а большой всегда был мрачным и серым и тогда казался нам очень высоким. За ним была, есть и надолго еще останется городская тюрьма. С высоты базарной галереи мы видели, как угрюмые люди убирали тюремный двор, пилили бревна, а один красил на солнышке через трафарет лозунг-растяжку «Первый раз в первый класс!» и дорисовывал на красной ткани желтые кленовые листья. Мы удивленно уставились на художника, но Родиончик строго рявкнул:

– В музей пришел? Будешь хлебалом щелкать, так завтра помогать ему будешь! «Опять двойку» рисовать заставят, тоже Саврасов нашелся! «Строчи, прилетели!»

Как хорошо, что стекла в этой узкой галерее над рынком не мыл никто и никогда! Но еще лучше то, что на базаре никто не смотрит вверх. Мы были уже над пирамидой арбузов, вокруг которой были расставлены ящики с помидорами, огурцами и прочими дарами юга.

Родиончик буркнул:

– Щас пульну! Только бороду не намотай, придерживай, Серый, а то зажму, как Еву Браун, одной рукой яйца откручу, а второй гирю эту в хохотальник засуну, и будешь пищать: «Найн, Адольф, найн!»

Эти слова родились у него явно под впечатлением от последней серии фильма «Освобождение», где Гитлер заставлял Еву Браун отравиться.

Гиря полетела вниз и вонзилась в арбуз – именно такой, как надо. Серега начал плавно подкручивать катушку, арбуз приподнялся над плодовым изобилием и медленно, как солнце, стал подниматься к шести жадным ручонкам.

Подъем занял минуты три. Леска выдержала, проволоки не подвели! Все оказалось просто и от этого даже скучно.

Угадайте, бросили мы еще раз гирю вниз или нет? Ах, как нетрудно вам теперь в безопасном читательском уюте проявлять догадливость! А мы терзались страхом и сомнениями, лысый грузин с гирями и огромным ножом внизу казался людоедом, а стоило бросить взгляд влево – и вот вам верхушка тюремного забора… А теперь представьте, что вы что-то похитили, растратили, распилили, откатили – и попались! Что вы дали взятку, но не тому. Или что вам дал взятку не тот и вам грозит статья за дачу взятки или взячу датки, неважно… Вы уже думаете об адвокате, равно дорогом и бесполезном, ищете записную книжку с телефоном могущественного знакомого, стучите кнопками мобильного телефона: «Егор Павлович, тут такое дело… ну… в общем, прокозлился я по полной… По гроб жизни… Ну неужели нельзя что-нибудь…» И помножьте это на десять, одиннадцать и двенадцать лет – не те, которые вам, возможно, дадут (да не дадут, скорее всего), а на те, которые ваш возраст, притом что Уголовный кодекс для вас – страшилка из кино про «Дело пестрых». А?

– Что, очко «жим-жим»?! Бросаю! – шипит Родиончик и гарпунит еще один гомерический арбуз прямо в макушку с хвостиком. Начинается медленный и опасный подъем, на неведомо откуда взявшемся сквознячке арбуз-гигант начинает подкручиваться, и это самое чувство «жим-жим» охватывает нас целиком и полностью, а полосатая сфера срывается с гири и падает прямо на чашу весов, на которую только что грузин-продавец положил толстой тетке три килограмма помидоров!

Предоставляю вашей фантазии все, что творилось внизу, – шекспировские реки крови менее полноводны. А мы бежим, бежим, один срывается с лестницы, второй прыгает прямо со стены, третий… А третий – это Родиончик, и он застрял, потому что в руках у него донка и дрель, за которые от отца влетит еще сильнее, чем от милиции, и…

За крашенным серебристой краской заборчиком разрослись кусты, куда местные алкаши ходят справлять нужду. За ними – штабели ящиков. Внутри построена нами во время игры в штурм рыцарского замка невидимая со стороны башня. В ней – мы втроем. Серега и я помогаем Олеге расплести обвившуюся вокруг каждой его пуговицы, каждого пальца и даже шнурка на кедах леску. При этом Олега держит в руках драгоценный трофей – арбуз! Он бы и бросил его, но запутался и не смог.

А через пару часов все футболисты двора пожирали полосатого красавца под теннисным столом и смотрели на нас как на придурков:

– Блин! Тут такое было! Менты приходили, вас искали!

– А ты и заложил, обсос политурный! – смеется Родиончик.

Он доволен. При его маленьком росте четверти арбуза ему хватило вполне. Ему противно шевелиться и даже отгонять мух и ос…

Врали друзья наши. Не было никаких ментов. Никто не гнался за нами. Крику, правда, было много.

А через день пришел незаметно во двор дядя Коста. Мы не узнали его, потому что видели только его лысину сверху, а он пришел в шапочке и принес в мешке четыре арбуза и под мышкой – ящик винограда. Грустно на нас посмотрел и сказал Сереге:

– Эй, биджё!

Серега попятился. Но дядя Коста продолжал:

– Дети! Иди сюда! Кушайте арбуз. Кушайте! Я вам принес! Сам принес! Я знаю, дорогой арбуз, знаю, хороший, эти – хороший! Кушайте! Только воровать не надо! Сегодня арбуз, завтра кошелек… Это вам тут кажется, идти недалеко! Тюрьма не ходят, тюрьма ездят! Тюрьма не сидят, тюрьма всегда бегают… И бьют много…

Мы сначала боялись. Тогда он сам разрезал огромные арбузы на большие куски, на железном подносе помыл виноград из шланга, сел на скамеечку. Мы потихоньку подобрались и стали угощаться, а он смотрел, не кончился ли у кого кусок, не оттирают ли в сторону маленьких.

Когда все было съедено, он сказал:

– Захотите арбуз – идите базар, спросите дядя Коста. Я дам. Воровать не надо. Это я вас так прошу не делать. Воровать – очень плохо воровать. Мой Арчил тоже теперь все бьют, бегает тут на Север с пилой за елкой. А я арбуз привез. Ему деньги надо, много деньги, чтобы раньше отпустили. Кушайте… Не ездите тюрьма… Кушайте…

И заплакал.

«Трибунал»

Представьте себе трибуну. Высокую, метра четыре или даже пять. С крутой лестницей, вернее, с двумя, по одной нужно подниматься, а по второй – спускаться, и к первой раз в день в определенное время всегда стоит очередь. Представитель каждой проживающей в доме семьи непременно стоит в этой очереди и медленно продвигается наверх. А там – там он поднимает руку, как Ленин на памятнике, и…

Эх, вы и не знаете, зачем нужна такая трибуна во дворе. Почему в каждой квартире висит исполненный от руки график, согласно которому вам в определенное время предстоит с пятиметровой высоты исполнить ленинский жест. Как же долго нужно было стоять, чтобы с чувством исполненного долга беззаботно покинуть это возвышение по второй лестнице! Ага, у вас когда-то была во дворе такая же? Ну разве что. Разве что. Но остальным я прошу до времени секрета не выдавать!

Знаете, когда я был совсем маленький, я любил подниматься на эту трибуну вместе с папой. Как правило, мы делали это в компании с живущим в соседнем подъезде папиным коллегой, дядей Левой. В очереди никто не думал о предстоящем публичном акте – разговоры шли на отвлеченные темы. Старушки, как всегда, ворчали и сплетничали, но, конечно, куда осторожнее, чем сейчас. Мужчины вели беседы о рыбалке, охоте, дачном сезоне и ценах на доски и навоз. Женщины от сорока жаловались на здоровье детей, от пятидесяти – на собственное. И те и другие дружно ругали врачей, причем оглядывались, не стоит ли рядом кто-нибудь из семейства профессора Гроссмана. Он считался врачом хорошим, и его, понятное дело, побаивались прогневать.

Профессор Гроссман выходил из дома заранее и устремлялся к трибуне только тогда, когда замечал, что к концу очереди пристраиваемся мы втроем. Папа и дядя Лева всегда говорили о джазе, кино, премьере в театре или о спорте. Старушки посматривали на нас косо: хотя профессор Гроссман был немец, а папа – поляк, мы для них все равно были жидами или в крайнем случае евреями. Обрывки наших разговоров их нервировали: «Итальянский неореализм», «Джон Колтрейн», «Роланд Матиас». Только если папа заговаривал о том, почему крохотная ГДР всегда соперничает с Советским Союзом на Олимпийских играх, и возмущался: «Они не жалеют денег на то, чтобы в каждой школе был хотя бы маленький бассейн, лягушатник, а в каждом дворе – баскетбольная площадка, хоккейная коробка…» – это вызывало сочувствие. «А что ты хочешь, евреи – люди неглупые… Пьяные не ходят, водки не пьют…» – «Ну да, не пьют. Пьют! Но ведь не пропиваются, и баб по чем зря не лупят, как наши сволочи…»

Дяде Леве очень не нравилось, когда кто-то знал больше, чем он, или когда ему нечего было добавить к сказанному кем-то другим. Папа любил из-за этого его разыгрывать, и профессор охотно принимал участие в этих розыгрышах. Обсуждая как-то в этой компании «Семейный портрет в интерьере», папа вдруг вставил в разговор, незаметно подмигивая Гроссману:

– Но, конечно, эта картина никуда не годится по сравнению с «Седеющим медведем» Баттистини…

– О! – подхватил профессор. – Венецианский фестиваль… Да. Всеобщее признание. Просто колоссальный успех!

– Еще бы! «Золотого льва» кому попало не вручают! – оживился дядя Лева. – Баттистини – это просто новое слово в кино…

– Джакомо Баттистини… – подначивал папа.

– Нет, его зовут Джироламо! О нем прекрасно написала Алла Гербер… – «поправил» профессор.

– Аллочка? – встревал дядя Лева. – Она просто умница. Мы сто лет с ней знакомы. Она не могла написать о глупом фильме хорошо! О, простите… Кажется, я слышу…

– Да подожди, Лева, – вдруг озадачился профессор Гроссман. – Когда Алла на прошлой неделе приезжала к нам, она ни словом тебя не упомянула! Может быть, она просто не знает, что ты переехал сюда? Или вы, м-м-м… как-нибудь нехорошо расстались…

– Как?! – вскрикнул дядя Лева. – Аллочка была здесь? Где же она остановилась? – Тут он сделал кислое лицо и проговорил: – Ну ясно, что у меня-то не могла… В смысле у нас…

– Так она же останавливалась в нашей квартире! – ахнул Гроссман. – Надо же – через три подъезда. И вы так и не встретились. А давно не видались?

– Ну… Прямо скажем, давно. И расстались не очень. Это, собственно, была моя инициатива… Понятно, что после этого она могла и не захотеть со мной встречаться…

– Да… Тогда, может, все и к лучшему, не расстраивайся, Лева. Но она обещала сегодня нам позвонить из Москвы. Может, передать ей привет или как-то сказать ей, ну, что ты ее вспоминаешь, не забываешь…

– Да не нужно, сами подумайте… Сколько таких Лёв у нее было…

– Ну да, – хитро улыбался папа, – включая Венецианских!

– Так и я про что… Тем более… – грустил дядя Лева, и глаза его устремлялись в печальную даль, ограниченную краем площадки, где мы обычно играли в футбол. – Знаешь, ты ей просто скажи – передавал привет один из ее давних поклонников. А имени просил не называть. Зачем. Прошлого не вернуть…

К этому моменту папа мой еще мог сдерживаться, но профессор уже был близок к истерическому смеху, поэтому достал носовой платок и начал сморкаться в него насухую, минут через пять отрывая его от носа ровно настолько, чтобы сказать: «Ох, и сквозняки же у нас дома…» – и снова зарыться в клетчатую ткань почти всем лицом.

Если бы разговор продолжился еще пять минут… Но тут раздался рев подъехавшего грузовика с высоченными бортами, и очередь проснулась, каждый поднимался наверх, по-ленински поднимал руку и бросал в кузов мешок с мусором или опустошал туда помойное ведро. Спускались с трибуны по второй лестнице очень быстро, потому что сзади напирали другие жильцы, и внизу выяснилось, что профессор Гроссман уже куда-то исчез.

– А где наш Гиппократ? – весело спросил дядя Лева.

– Да только что был здесь… – отвечал папа уже на последнем пределе выдержки.

– Ладно. И я побегу. Сегодня «Торпедо» играет с киевлянами… Минут десять осталось. Пока. Ой, пока, Андрюха!

– До свидания, дядя Лева, – спокойно прощался я, поскольку не понимал смешной стороны разговора.

Лет через пять-шесть я как-то вспомнил этот день, когда трибуну сносили. Ее раздавили бульдозером, это место заасфальтировали и поставили туда железные контейнеры для мусора – приходи, когда хочешь… Дома я рассказал, отчего смеюсь и не могу остановиться.

А годы спустя, когда я сам познакомился с Аллой Ефремовной, я не удержался и рассказал ей эту историю. В результате она, вдоволь насмеявшись, надписала какой-то журнал: «Моему нежно любимому и верному рыцарю Левушке с самыми романтическими воспоминаниями о незабываемых днях!» Журнал я отдал папе, тот посмеялся и отдал журнал профессору Гроссману. Вечером Гроссман позвонил и позвал папу выпить коньячку. Папа вернулся поздно, и когда мама осуждающе на него посмотрела, сказал только одно слово:

– Баттистини!

Тут уж несколько минут без перерыва хохотали мы все втроем.

Только просмеявшись, мама наставительно выдохнула:

– Бедный Левка! Сволочи вы! – Но снова прыснула и смеялась почти полчаса.

Если речь заходит о кино, дядя Лева всегда напоминает: «А уж если говорить об итальянцах, не забудьте и Баттистини! Великий мастер!» Мы знаем, что это случится, и замираем заранее.

Газовая колонка дяди Эйно

И сейчас не очень-то заставишь детей мыть посуду. Даже посудомоечная машина требует всякой химии, тарелки нужно очистить от остатков еды, а кастрюли и вовсе нужно драить вручную, как и пригоревшие сковородки. А тогда… О!

В комплект для мытья посуды входили обязательно чайник, хотя бы одна чистая кастрюля, тазик, тряпка номер один и тряпка номер два, ершик для мытья кефирных бутылок (молока и прочего в бумажных треугольничках у нас не продавали). Греешь чайник и кастрюлю, смешиваешь в тазике воду до терпимой температуры, мылишь тряпку номер один хозяйственным мылом или мажешь пастой «Санита» (кто помнит эту пасту, тот поймет меня). И моешь все на первый раз. Чайник на это уходит полностью. Затем все споласкиваешь холодной водой, ошпариваешь кипятком из кастрюли, чтобы отбить запах «Саниты» или того же мыла. А еще надо чистить и драить плиту, вытирать со стола… Потом очистки картофеля и овощей вместе с тем, что осталось в тарелках, нести в пакете на лестницу и выкидывать в эмалированное ведро с крышкой и надписью: «Пищевые отходы». Ведра благоухали между каждым этажом, тараканы не переводились, а свиньи или кому это там предназначалось, судя по магазинным мясным отделам, так и не ели эту дрянь. И попробуй только бросить в ведро газету! Уборщица по номеру квартиры на газетном уголке (их надписывали на почте) вычисляла, как Шерлок Холмс, кто виноват, и устраивала скандал на весь подъезд. Так что процедура была неприятная и длинная.

Понятно, что у всех вызывали черную зависть те соседи, которые ухитрились пробить себе установку газового водогрея. В нашем подъезде был такой один – дядя Эйно.

Дядя Эйно был учителем физики, офицером, театральным актером и, наконец, режиссером на телевидении, где работала и моя мама. Родился он в городе Соликамске, куда попали его финские родители, приехавшие из Америки строить социализм. О таких людях потом напишет большую и печальную книгу Арви Пертту, кстати, и сам сын прекрасного писателя, Пекки Пертту. Родители Арви – из обычных финнов, которые тут и жили. Но Укки Пекка – «дедушка Пекка» – имел мужество встречать из ссылок и потом дружить с выжившими измученными людьми. А они, эти американские финны, ехали сюда с возвышенными целями, с широко распахнутыми глазами – сначала от радости, а потом от ужаса…

Дядя Эйно был из везучих. Его родителей реабилитировали при жизни. Правда, они потом недолго прожили. Однако им успели дать жилье в нашем доме, а это было уже достижение. Мы жили прямо под его квартирой. Для старого своего отца, очень больного и едва ходящего, дядя Эйно и вытребовал газовую колонку. Но ему она послужила недолго. Отец умер, а колонка осталась…

Дядя Эйно чудом уволился из армии, будучи офицером. Пока родители сидели, его пожалел какой-то чин, которому понравился мальчишка, хорошо говоривший по-английски и по-фински, и умудрился запихать в Суворовское училище, откуда прямая дорога была в пехотное ВВУ Так и оказался плохо говорящий по-русски и заикающийся парень командиром взвода в пехотной части. И вдруг – чудо! Впрочем, чудо было несложное – среди его вещей была семейная Библия. Кто-то стуканул, и если прежде его рапорты с просьбой об увольнении в запас неизменно заворачивали, то после такого дела его сразу вызвали в политотдел и подозрительно вежливо предложили уволиться. Когда он согласился, начальник штаба полка даже выпил с ним литр спирта, и на следующий день армия и дядя Эйно расстались ко взаимному удовольствию. А вот то, что родителей освободили и мать послала ему несколько семейных реликвий, – это уже было чудо настоящее.

О финнах есть несколько стереотипных и неверных мнений. Все, кто их не знает, считают, что они поголовно пьяницы и абсолютные молчуны. Это неверно. Среди тех, кого я знал и знаю, встречались и любители выпить, и неболтливые люди – это верно. Но есть и болтуны, и шутники, и трезвенники. Что отличало их всех – любовь к порядку и уюту. У дяди Эйно дома росла самая настоящая береза, дверь-купе в гостиную ездила на роликах вбок, свой первый телевизор он собрал и спаял по схеме сам… После театра (как он туда попал, я уж и не знаю, не стану врать) он оказался на телевидении и к тому времени довел до совершенства русский язык, даже поборол заикание, а говорят, это очень трудно. Он вел телеуроки физики в костюме то Ломоносова, то Лавуазье, то в парике и с усами Эйнштейна.

Когда мне было пять лет, бабушка как-то стала читать мне «Золотой ключик» Толстого, прилегла на минутку – и не просыпалась, как я ее ни будил. Я взял из шкафа с полочки двадцать пять рублей и попытался купить на них билет в автобусе. На студии меня знали все, включая каждую смену охранников, и выслушав сбивчивый рассказ – мой и автобусной кондукторши, которая привела меня к проходной и принесла двадцать пять рублей, выдав мне билет просто так, – вахтер тут же позвонил маме, она прибежала прямо из павильона. Тут же через проходную вошел на студию дядя Эйно. Он посмотрел на меня, на маму и на кондукторшу – и отвел маму в сторону. Мне объяснили, что мама едет в срочную командировку, к бабушке непременно зайдет, а я сегодня переночую у дяди Эйно.

В ванной у дяди Эйно я сперва помылся под горячей водой, которая текла прямо из крана в стене – событие! – а потом он посолил воду, и мы играли в кораблекрушение, вода, раз соленая, стала морем, мыльная пена из настоящего шампуня для ванн изображала айсберги, а мыльницы – пироги дикарей. На ночь дядя Эйно читал мне сказки. Утром он ушел на работу, а меня развлекали его сыновья Аеша и Миша. Аеша учил меня клеить самолет по схеме из журнала, а Миша – решать примеры. Леша был старше меня на четырнадцать лет, а Миша – на одиннадцать. Их мама, тетя Эйла, кормила нас обедом, завтраком и ужином, и я блаженствовал пять дней, не зная, что меня отделяют от горя всего-навсего пол и потолок…

Уже потом меня отвезли на кладбище, и я увидел могилу с бабушкиным именем на красной тумбочке. Я страшно заплакал, и только папа сумел успокоить меня, шепнув на ухо: «Об этом никто не должен знать!» Я не стал спрашивать почему, а просто поверил. Но лучше не будем сейчас вспоминать этот страшный день.

Дядя Эйно пользовался своей газовой колонкой не так уж и безмятежно – ему часто на каких-то собраниях задавали вопрос, отчего это у него есть, а у всех нет?

Но человека, который повидал в жизни столько, собранием не напугаешь. Даже в самолете однажды его спросили, как это у него в салоне с собой финский огромный нож, так он показал закон, по которому оружие имеет право носить всякий гражданин, если оно является деталью национального костюма. И предъявил паспорт, где было черным по белому написано, что он финн. И его, и нож оставили в покое. Так что собрание – чепуха. Висел водогрей, и висел себе, работал исправно, и на кухне у дяди Эйно была идеальная чистота. Как, впрочем, и везде.

Но чему не мог воспротивиться даже дядя Эйно, так это прогрессу коммунального хозяйства. В городе построили теплоцентраль, ТЭЦ, – и вскоре в нашем доме по плану должна была у всех без исключения появиться горячая вода.

Особенно в это никто не верил, и поэтому все пришли в сильнейшее возбуждение, когда на дверях подъездов появилось объявление с требованием «обеспечить доступ для комиссии по проведению гв». Ехидные старушки приговаривали, что у них и своего «гв» в квартире достаточно, другие отвечали, что вот им-то и подчистят квартирки в первую очередь. Посмеялись – и всё, тем более что в назначенный день никто и не вздумал прийти.

Зато через неделю в дом явились тетка с тетрадью и мужчина в синей шляпе. Тетка делала пометки в таблице, нацарапанной шариковой ручкой, а мужчина командным голосом объявлял: «Так! Холодильник из коридора убрать! Книжные полки убрать! Обувь убрать! Вешалки убрать!» А на вопрос, зачем это все делать, возмущенно кричал: «А как мы вам трубы для “гэвэ” проводить будем? А?» Следом шли двое бугаев, которые ломали «титаны» – похожие на сардельку емкости с чугунной печкой внизу. Раньше, чтобы помыться, нужно было идти в подвал, там в «сарае» – отгороженной клетушке – хранились запасы дров. До этого дня мы с соседом дядей Володей ходили с сумками в подвал, набирали там дровишек, и по субботам можно было вымыться в ванне. Теперь у нас даже забрали ключи от подвалов. Зачем – не знаю, но бомжи там поселились уже дня через три.

И в тот же день явились неприятно пахнущие грязные люди с инструментами и книжечками «Горгаз». Как труп, вынесли они газовую колонку дяди Эйно и швырнули в машину. Машина уехала со двора, исчез человек в шляпе, дама с тетрадкой. Дядя Эйно, вздохнув, нагрел ведро горячей воды и вымыл в своей квартире кухню, коридор, а в подъезде – лестницу. Он очень не любил беспорядка и грязи.

Банная весна

В субботу уроки кончались в час десять, и в половине второго я уже был дома. В это время папа собирал чистое белье, полотенца, мочалки из лыка, мыло в мыльнице, несколько газет потолще. Мы собирались в баню.

Как-то мы простояли минут сорок в очереди за немецким кремом для бритья «Флорена», с красной полосой на тюбике. Такой крем без полосы был в свободной продаже, то есть без очереди. Но за кремом с полоской бились в закоулках магазина «Северянка» даже женщины, что неожиданно. Я бы сказал, особенно женщины. Но вы не то подумали, тогда эта мода, говорят, еще не была распространена широко. На красной полоске было написано: «С экстрактом кукурузы». Считалось, что такой крем полезен для волос. Давали по три тюбика в руки. Я сбегал через дорогу, словил еще пацанов со двора, и мы взяли двенадцать штук, каждому из помощников вручив честно по тюбику за участие.

Голову полагалось сначала мыть мылом, а приятно пахнущей «Флореной» только на второй раз. И уж тем более только на второй раз мыли голову шампунем «Волна» – бешеный дефицит! Сравнить можно было только с иранским стиральным порошком голубого цвета. Потом, когда в Иране произошла революция, порошок исчез вместе с шахом Резой Пехлеви.

Но вот все готово, и мы выходим из дома, прогуливаемся пешочком до бани и встаем в очередь. В очереди можно было простоять от часа до двух. Тут надо объяснить, чем очередь в баню принципиально отличается от очереди за продуктами, промтоварами и очереди в кинотеатр. За продуктами пристроиться к знакомым практически невозможно. Армия старух поднимет восстание. Зазевавшихся детей пихают перед собой и берут на их голову полагающуюся по норме в одни руки лишнюю пачку масла (пока оно было без талонов, то есть года до семьдесят пятого), две бутылки сливок и пару кефира. За вещами очередь была демократичнее – ясно, что старушки стоят в очереди за джинсами не для себя (джинсы тех времен – история особая, к американскому стандарту не имеющая отношения, это были мерзкие дерюжные штанцы, носить их считалось не в падлу только на сельхозработы). Такую очередь занимали и сразу мчались звонить из автомата домой или соседям, если у самих не было телефона…

Лучшая очередь – это очередь в кино. Если увидел знакомого, сразу толпись к нему – почему-то сидеть в кинозале рядом со знакомыми считалось можно и вежливо и никто не протестовал. А вот в бане… У каждого места был номер, и мы с папой нередко оказывались в разных концах холодного предбанника, но я был маленький, и мы вполне умещались на одной деревянной скамейке с двумя крючками для одежды.

Найдя в бане место (каменный стол с желобками, как в покойницкой, но коротенький), нужно было отловить освободившуюся шайку, помыть ее в горячей воде из крана, облить горячей водой свое место и застолбить его, положив мыльницу и пакет с мочалкой. Шампунь и «Флорену» следовало доставать в последний момент, чтобы не искушать никого украсть или просто помыться на халяву.

Парилка… О! Вот для чего шли сюда все. Вот почему в банной очереди мог оказаться и работяга с тракторного завода, и какой-нибудь замминистра (у нас ведь не область, а республика, так что и министры свои есть) или даже секретарь райкома! Пар, лечебный, согревающий тело и душу, оставляющий на выходе из парилки приятное изнеможение, шайка холодной воды на голову – и ты еще блаженнее садишься на краешек своей скамейки и минутку молчишь… Тут нельзя было ни материться, ни тем более скандалить. Баня – священный клуб, где все равноправны и обнажены, где не скроешь от моющихся сограждан ни следов операций на теле, ни тюремных наколок, ни чрезмерной упитанности, ни болезненной худобы… Все равны в голом виде, никого не отвезут в парилку или под душ персональная «Волга» или частные «жигули»… Здесь не скроешь правды, но рассказанный тут анекдот про Брежнева не попадает в намыленные уши стукачей. То есть попадает, конечно. Но думать об этом не хочется… Даже самим стукачам.

Художник дядя Миша так часто ходил сюда и так полюбил это заведение, что даже подарил бане три картины. Они и сейчас висят там.

«Приносить с собой и распивать» категорически запрещается. Но кто хочет, конечно, приносит. А нет с собой – так банщицы дадут. Давно привыкшие к мужским телесам, в сексуальном смысле на мужиков они не реагируют, но и не злобятся, сами предложат бутылочку, выиграв на этом рублик, не больше. А в ларьке «Пиво – воды» никогда не было ни пива, ни вод. Лимонад изредка мы покупали с собой. Бывалые банщики ходили сюда с особыми маленькими чемоданчиками, где размещалась уютно, как в футляре, каждая вещь. Лет до семи я сам мечтал иметь такой. Как-то я даже выказал такую просьбу перед днем рождения и вызвал смех у родителей.

Но нет хорошему конца, а домой надо… И вот мы пропарены, побиты веником, вымыты, вытерты, и надо надеть чистое белье и отправляться уже восвояси, освободив места другим страждущим чистоты и покоя. Вот тут-то и требуется толстая газета – ее надо положить на пол, чтобы не вставать, обуваясь, в жидкую черную грязь на полу. Не забыть газету – это главное!

Вышел с нами и очень обидный случай. Перед баней мы с папой стояли в очереди на «трибуну» и перепутали пакеты, так что притащили в баню мусор, а чистое белье, «Флорену» с полосой и два шикарных полотенца, толстых, махровых, увез на свалку грузовик…

Недавно я совершил ностальгический поход в баню – она оказалась закрытой. Отправился в другую, ожидая, что ее коснулись прогресс и инновации, но застал все ту же картину. Правда, в буфете есть все что угодно, от лимонада до «банана» – так называют здесь поллитровку. И тут же продаются газеты. Они по-прежнему нужны, хотя в прокат можно взять резиновые тапочки. Но редко кто берет. Дорого. Богатые теперь в баню не ходят. В такую, общую, по крайней мере. Да и привычнее газеты! Традицию сломать – это вам не отменить весеннее время.

Всю весну, с марта по май, мы ходили с папой в баню, пока он не сказал, что помыться можно и в бассейне (он там работал тренером), а эти газеты ему скоро начнут сниться во сне. Хотя, добавил он, подумав, это еще лучшее, что с ними нужно делать.

А крем для бритья «Флорена», как с кукурузной полоской, так и без нее, исчез навсегда. Надеюсь.

Синяя шляпа

Без предупреждения, без объявлений на дверях подъезда, внезапно, как землетрясение, явились в дом в конце сентября тетка с тетрадью и мужик в шляпе. «Убрать полки! Обувь убрать! Холодильник убрать!» – гулко разносилось по подъезду. На этот раз никто ничего не стал убирать. Вслед Синей Шляпе старушки плевались. Приход «комиссии» прошел без последствий. Я бы сказал, незамеченным. Семь месяцев со дня их прежнего визита никаких изменений в жизнь дома не принесли – кроме уничтожения колонки дяди Эйно. Хотя, говорят, что ее в тот же день установили в другом подъезде. Я врать не буду. Не видел. Но слухи ходили упорные…

Человек в синей шляпе в тот же вечер показался посреди нашей футбольной площадки пьяный в дым. Он встал прямо, как капитан в шторм, и рявкнул грозно, словно дом надвигался на него, как вражье войско:

– Ну ничего! Попомнишь ты у меня!

Этот человек не любил наш дом.

Он, наверное, жил на окраине в ветхой «деревяшке» с туалетом на улице, с ржавой водяной колонкой в полукилометре, без перспективы на получение новой квартиры или повышения по службе. Он стоял посреди трех сооружений – «центрового» дома, базара и тюрьмы. Из них только тюрьма была ему по карману и возможностям, так что дом и базар были наиболее ненавистны.

Его войска еще не были собраны, снаряды еще лежали на складах, орудия на батареях не расчехлили, и дом мирно спал. Но под синей шляпой уже созрел стратегический план, и теперь оттачивались самые ничтожные детали.

Он был готов к битве.

Турист

В пять тридцать просыпается папа. Через пять минут мучительно просыпаюсь и плетусь в туалет я. Затем я мою руки и лицо холодной – а какой же еще – водой и прихожу в себя. На кухне свистит чайник, который мама привезла из поездки в Финляндию по работе. Папа достает пятилитровую банку клюквы, насыпает на дно больших кружек по сантиметру, добавляет сахар и толчет ягоды деревянной «толкушкой», давно покрасневшей от этого ежедневного ритуала. Доливает кипяток и отрезает по ломтю хлеба и еще по куску сырокопченой грудинки, привезенной из Ленинграда. Это наш завтрак.

Мы одеваемся, я беру сумку с полотенцем, мочалкой и плавками, свой школьный портфель, и мы пешочком идем в бассейн. По дороге у папы есть любимые места – три красиво растущие березы, еще какое-то смешное дерево, странное, горящее всегда окно… Я все время пытаюсь говорить, рассказать что-то, спросить. Мне очень не хватает разговора. Папа молчит.

Иногда он сердится: «Что ты, как татарин, – что увижу, о том пою? Не можешь идти спокойно?»

Папу понять можно. Он вкалывает на двух работах, приходит домой в полдесятого, в полодиннадцатого он уже спит. Меня загоняют спать в полдесятого, и я читаю по ночам книжки под одеялом с фонариком. Периодически меня ловят. Ничего, сами понимаете, хорошего из этого не выходит.

Мама тоже приходит поздно. А я в семье один. И дома весь день тоже один. У нас много книг, и все они мной перечитаны, включая полное собрание Толстого и Золя. С Толстым и Золя отношения пока не складываются. Мои любимые книги – сказки Оскара Уайльда и пятитомник Ильфа и Петрова. И Жюль Верн.

Покаюсь – я так и не читал «Трех мушкетеров». Мне скучно их читать! «Граф Монте-Кристо» действует на меня как снотворное. Хуже алгебры. Уж если выбирать, то Толстой куда интереснее. «Севастопольские рассказы». «Война и мир». Госпожа Бонасье – дура, то ли дело Анна Михайловна, особенно в сцене с мозаиковым портфелем!

Мы идем в тишине мимо папиных любимых мест. Спускаемся вниз, к бесконечному озеру. Но до берега не доходим. Рядом с Публичной библиотекой – бассейн.

Двести метров ногами, двести – руками, двести – с доской торцом вперед, четыреста – комплексное плавание, четыреста – на количество гребков, двести – на спине… Тысячи три метров за тренировку к концу моей спортивной карьеры едва набиралось. Папа не может понять, почему я настолько равнодушен к спорту.

Мои одногодки хвастаются разрядами. Я даже стараюсь – да не выходит. Я не о том думаю.

Без пятнадцати восемь я вылезаю из воды и, бегом одевшись, лечу в кафе «Молочное». Каша, какао и блины. Оттуда – в школу. Глаза у меня красные, как у кролика, – я ненавижу очки для плавания. У меня самая короткая в классе стрижка. И туристические ботинки на рифленой сантиметровой подошве, кожаные, с красными шнурками. На втором уроке я периодически задремываю. Мне попадает.

Честно скажу вам – я двоечник. Точнее, троечник. Мама и папа пугают меня словом «ПТУ». «ПТУ» пугает и меня самого – там будут учиться многие из тех, с кем я занимаюсь спортом.

Чтобы я не болтался, папа устроил меня три раза в неделю заниматься еще и баскетболом. Папа. Прости меня! Ты ни в чем не виноват. Я и до этого считал, что баскетбол – идиотизм, что пробежать, проплыть быстрее или что-то метнуть дальше – невеликое достоинство. Апофеозом стали мои занятия боксом. Через месяц моих занятий мама встретила тренера, и тот выдавил из себя, долго выбирая слова: «С тех пор как Андрей появился в нашем… коллективе… интеллектуальный уровень ребят значительно вырос». Я как раз попал на сборы. Народ скучал и по ночам маялся дурью, и чтобы не приставали, я рассказал им «Мастера и Маргариту» наизусть. В городе нашли у кого-то редкую по тем временам книгу и проверили. Все оказалось точно.

За мной накрепко и надолго утвердилась репутация придурка. Из-за ботинок у меня кличка Турист. Из секции бокса тренер вежливо порекомендовал меня… ну… я туда больше не ходил.

Урок труда

Мало мне было Туриста. Я таскал учебники в стандартном школьном портфеле, и ребята, учившиеся годом старше, прозвали меня Инженер. Меня стали бить. Не то чтобы сильно, но унизительно и подолгу, большими компаниями. Одноклассникам было похрен веники, с ними тоже как-то не сложилось. Рассчитывать было не на кого.

Перейти из кабинета в кабинет стало проблемой. Всюду раздавалось радостное: «Инженер!» Мой портфель отнимали, пинали ногами, бросали в окно, а на улице – в лужу. Я вечно получал замечания за отвратительный внешний вид и грязь в тетрадях и учебниках. Следом за старшими меня начали дразнить младшие. С отчаяния влепил одному и тут же оказался еще и хулиганом, хор учительниц и завучей завывал: «Языком как хошь, а кулаком не трожь». Папа обдал презрением: с нормальными не справился, на пацане отыгрался? «Молодец среди овец!» Назревало…

А тут еще, здрасьте вам, несчастная любовь, да еще в собственном классе. «Трибуны дружно начали смеяться». Девчонка, которую я любил, стала звать меня Дрюней.

План убийства одного из обидчиков зрел, как помидор в оранжерее. Он уже наливался красным цветом. А вышло просто и бескровно. Ну не совсем, конечно…

Я что-то там неправильно сделал на уроке труда. Не так отпилил или прострогал. Руки у меня, и правда, не мастеровые. Меня оставили после шестого урока переделывать. Все ушли, естественно, смеясь.

Я ковырял проклятую деревяшку. И тут зашел мой самый главный обидчик. На три года старше меня. Самый здоровый и тупой из всех… Под рукой был целый набор мирных и полезных инструментов. Но я нашел им другое применение. Улыбаясь широко-широко, подошел я к своему врагу и без разговоров влепил ему в лоб киянкой. Вот уж чего он точно не ждал и сразу ушел в «заплыв», а я как раз вошел во вкус. Разбив ему нос и надавав по скулам, я взял табуретку и размахнулся, чтобы углом ее довершить задуманное. Табуретка почему-то не хотела опускаться. Ее схватил с другого конца учитель физики, зашедший в кабинет труда по какой-то своей надобности.

Владимир Валерианович Кузнецов! Тебе не надо было ничего объяснять. Ты все понял сразу. Дважды ты спасал меня от непоправимых глупостей…

Я атеист. Увы. Он давно умер. И его больше нет. Я не могу сказать ему «спасибо» или «простите». Говорю просто вслух. Пишу. Владимир Валерианович Кузнецов – самый талантливый и умный учитель в нашей школе, да и не только в ней. Добрая и мятежная, искренняя душа.

– Поставь табуреточку. Да, и лучше сядь-ка на нее. А я на другую. Поговорим.

Лежащий внизу мой недруг что-то замычал, но тут же получил ногой в пах… от Валерьяныча! И тот произнес вдруг совсем непедагогичные слова:

– Ну что, может, мне выйти и в коридоре подождать? А? А потом я тебя на улочку снесу. Скажу, что ты упал, неудачно так. Он ведь у вас раз в неделю с лестницы падает, верно? Что же, ты разок навернуться не можешь? В виде исключения?

Валерьяныч закурил сигарету «Памир» («Нищий в горах») прямо в кабинете труда и задушевно произнес:

– Ладно… С этим, – ткнул он в мою сторону пальцем, – я поговорю. Сегодня. Но ведь это сегодня. Не тронет он тебя и завтра… А насчет послезавтра ты как? Готов ты в больничку? В калеки? Или прямо на кладбище, в цветочки-веночки? Мама плакать будет… Или не будет? А что, знаешь, на венок дам рубль с удовольствием, потому что без тебя будет очень хорошо. И что я тебе врача сюда звать буду, не жди. И мамочке жаловаться не рекомендую. Уж кого-кого, а тебя прикончить полгорода мечтает.

Мы вышли из кабинета труда, и я ожидал чего угодно, а Валерьяныч вдруг улыбнулся и сказал:

– Ну что с тобой делать, а? Даже киянкой с первого раза убить не можешь… Ну и слава богу. В следующий раз, когда захочешь что-нибудь сделать, сосчитай до десяти, ладно? Просто сосчитай. Вдруг придет в голову мысль какая-нибудь? О тюрьме, о маме. Или о том, стоит ли свою жизнь из-за такого ублюдка псу под хвост пускать… Иди домой.

Мне было страшно. До меня дошло, чем мог обернуться мой «оранжерейный помидор».

Я еще не раз потом дрался, хотя в школе так и не научился – нашлось для этого другое время. Но все-таки уже на следующий день, потеряв страх, влепил другому «доброжелателю» в туалете, когда тот был один, так чтобы упал, и когда он упал, сказал ему весело:

– Инженер, значит? Секи, ща обоссу.

Вид моего юношеского органа, который тогда только для этого и годился, подействовал, как ствол автомата…

Он оказался еще гаже, чем я думал. Пихая под кран пиджак и рубашку, он строил страшные рожи, омерзительно хныкал и матерился.

– За ухом, говорю, вытри. – Открыл дверь в коридор и крикнул на всю школу: – А я обоссал…

Тот уже бросил на пол пиджак и начал реветь, и я фамилию его кричать не стал.

Но меня как-то все разом перестали допекать.

Папа постепенно оставил мысль сделать из меня не то что спортсмена, но даже не стал заставлять заниматься плаванием. Мне и самому обидно – я понимаю, что для папы, прекрасного тренера и пловца, это было большое разочарование. Но что тут поделаешь…

Владимир Валерианович умер. Вспоминать об этом всегда очень тяжело.

А несколько лет назад ко мне в ВКонтакте постучался один из тех давних обидчиков и попросился в «друзья». Ничего я против него давно не имею. И обид нет уж точно никаких. Может, он и человек теперь не плохой. Но смутил меня оборот «в друзья». Это уж как-то слишком. Будем считать это эксцессом филологического мировоззрения.

Плейшнер

В июньский четверг футбол идет во дворе с особым азартом. Пятницы все ждут, как приговора. В пятницу после обеда большинство ребят отправляется на дачные участки ишачить на огородах. Любовь к сельскому хозяйству наши родители привили нам прочно. У моего соседа по даче есть только один сельскохозяйственный инструмент – бензиновая газонокосилка. Жена его иногда пытается робко попросить его «вскопать маленькую клумбочку», но кончается это одинаково – он достает из кошелька купюру и говорит: «На лопату и на рассаду тебе хватит!» Продолжения разговора уже не следует – попытки были только вначале и кончались суровым словом «ВСЕ!». И сосед отправляется на рыбалку. Ищи его там. Озера у нас большие.

Дача – это детская каторга. Счастливчики, у которых дач нет, играют в футбол, ходят по воскресеньям в кино, едят там мороженое из вафельных стаканчиков (в магазинах такого не продают), играют в «Морской бой» и «Меткий стрелок» по пятнадцать копеек за раз. Билет в кино стоит десять копеек. Счастье можно купить за шестьдесят копеек.

Остальные – узники выходных. Они копают грядки, окучивают, культивируют, мешают землю с ароматным свиным навозом… Когда к концу июля вырастает клубника, дети едят ее с видом узников концлагерей перед казнью.

Четверг в июне – это футбол с утра и до ночи, темнеет у нас поздно. Тоже иногда родители разгуляться не дают. На детей у всех планы. Книжки не читаны, в комнате не прибрано, да мало ли. Детство – время абсолютного бесправия. Когда кто-то при мне начинает ностальгировать по детству, я предлагаю, как волшебник, его туда отправить. К навозу и рассадам, огурцам и настурциям, урокам и занятиям на виолончели. Ох как быстро такой мечтатель начинает любовно гладить свою лысину!

В воскресенье вечером семейство возвращается: мама кривится на один бок, папа держится за плечо, оба несут дедушку, бабушка изнывает под котомкой с какой-то гадостью и букетиком цветов, внучок тащит, как муравей, рюкзак примерно своего веса и размера… Финальная сцена пасторали. «Эх, хорошо отдохнули!»

Но четверг! Ах да, футбол!

Несмотря на то что двор у нас довольно большой, места в нем мало. В футбол мы играли по-особому – на одни ворота. Тянули жребий, и кто-то оказывался вратарем – и обязан был стоять на совесть, вне зависимости от личных симпатий. Но разрешались замены. Все было построено именно на совести и спортивной чести!

Чтобы перейти в атаку, обороняющейся команде нужно было пробежать от ворот обратно до черты, обозначенной на земле и в концах которой были с двух сторон воткнуты палки. Потом стали, чтобы меньше спорить, непременно обегать вокруг палки, иначе – «овёс» (офсайд, или положение вне игры), и начинали штурм ворот. У нас была где-то четверть нормального футбольного поля, сразу за которым начинались кусты – и тюремный забор.

Однажды профессор Гроссман стал на некоторое время всеобщим врагом. Он первым во дворе приобрел «жигули», причем сразу одиннадцатой модели. Красные. Агрессивные. И тут же поставил их на тот пятачок, где мы играли в футбол, и стал нас гонять с нашего законного места.

Ни просьбы, ни увещевания, ни даже обращения через родителей не могли сломить железную немецкую волю завоевателя. Естественно, несмотря на немецкое происхождение, Гроссмана все начали звать жидом проклятым, хапугой, взяточником и помощником смерти. Ну, помощником смерти и жидом его звали и так, просто история с машиной все это несколько усилила.

Только Олега Родиончик, глядя на наши потуги вернуть законное футбольное поле, посмеивался.

Мы же чего только не делали! Откатили машину профессора на пять метров в сторону. Он вызвал милицию и обвинил нас в угоне, тыча пальцем в Уголовный кодекс. Нас чуть не поставили на учет в детскую комнату милиции. Но и сам участковый, когда Гроссман ушел, сочувственно посмотрел на нас и чуть слышно произнес: «Вот ведь жидяра, а…»

То, чего не смогли сделать родители и милиция, сделал Родиончик. Сперва он засунул в выхлопную трубу «жигулей» длинный, как бычий хвост, кусок турнепса, ласково приколачивая его досочкой. Самый мощный из нас, точнее сказать, полненький, если так можно сказать про человека высокого роста, Коля Васильев, пал духом:

– Теперь эта сука вообще никогда отсюда не уедет. Поставит тут табличку: «Не дышать, не пердеть, вытирайте ноги!»

– Уедет, – весело хихикал Родиончик. – Обязательно уедет. Деньги есть?

– А много надо?

– Много, мало! Двадцать копеек. Но сорок лучше.

Сосчитали медь из карманов футбольных штанов – тридцать семь копеек. И у Кольки – железный рубль. Олимпийский. Его было очень жалко. Но Родиончик был неумолим:

– Сука, такими рублями на Олипиаде-80 расплачиваться будешь, когда в сборную возьмут! Давай деньги, Сократес-кастратес!

Колька был человек нежадный. Он отдал олимпийский рубль, да к тому же это была не трата, а священная жертва во имя нашего, а не далекого телевизионного футбола. На этом поле мы сами могли быть Сократесами, Гаринчами, Руммениге, Круиффами и даже Марадоной с его рукой Бога… иногда.

Родиончик повел нас всех в гастроном и купил в бакалейном отделе килограмм крупы «Артек». Продавщица одобрительно закивала: «Правильно, сначала – что мама велела, а уж потом – мороженое! И делитесь честно». Но за мороженым никто не пошел. «И что?» – спросили Родиончика. Тот ответил с ухмылкой людоеда: «Погодяй малясь! Пошли пока покоряем. Или в “жопки”».

Корять – значит подкинуть мяч и ударами ноги удерживать его в воздухе. Кто больше всего раз ударит по мячу, тот формирует команду или просто победил. «Жопки» – это игра. Ничего предосудительного в ней не было. Играющие, кроме водилы, становились на четвереньки, но спиной вниз. Тот, кто водил, должен был попасть мячом с руки или в грудь, или в живот, или в голову, или в ту часть тела других играющих, в честь которой и поименована эта игра. Если игроку удавалось поймать мяч и не отпустить его на землю, у него появлялась «свечка» – одно попадание в него не считалось. Надо сказать, что в определенном возрасте игра эта очень увлекательна. В тот раз мы увлеклись и пробегали вверх животом на карачках целый вечер.

Было светло, но двор опустел, мы оставались в дальней его части и даже не слишком шумели. Но когда играть надоело, мы вспомнили про крупу. Родиончик достал кулек из-под куртки, сел на скамейку, скорчил рожу почище Савелия Крамарова и запел «эстрадным» голосом на мотив «Скажи, скажи, какая вьюга»:

Какая свадьба без баяна,

Какой еврей без «жигуле-эй»!

Какая Марья от Ивана,

какая Марья от Ивана

Не получа-ала!..

(Кто не помнит, чего она там не получала, напрягите воображение – решение будет верным в девяноста девяти процентах случаев.)

– Распелся, блин, Эдуард Хиль! Чего делать-то?

– Зырьте!

Артистически поклонившись, Родиончик подошел к красным «жигулям», затем покачал головой, видимо, узрев, что в его плане есть недочеты. Открыл поливочный кран и окатил машину водой.

– Ага. Ты ему скаты еще подкачай! – крикнул кто-то из нас, но Родиончик так посмотрел, что мгновенно заткнул невоздержанного на язык.

После этого он, порхая, как танцор из балета «Спартак», и даже настукивая зубами и одновременно насвистывая (если кто еще так умеет – признавайтесь! Я приду смотреть!) «Танец с саблями», начал осыпать мокрую машину крупой, и крупа прилипала, не соскальзывая и не сваливаясь.

– И что стоим? Ждем, пока выбежит дяденька профессор и яйца скальпелем отрежет? Без наркоза, не мечтайте! По домам! – полушепотом скомандовал Родиончик, и мы разумно его послушали.

Идеально почищенные от всей краски утренними птицами «жигули» сверкали, как оцинкованное ведро, и привели профессора Гроссмана в полубессознательное состояние. Он поплелся звонить домой. Мы сидели в башне из ящиков и наблюдали. Родиончик резюмировал:

– Плейшнера опьянил воздух свободы. Он забыл про красный цветок…

Завести машину с турнепсом в заднице тоже не получилось. Ее увозили со двора на буксире. При этом никто не старался даже из вежливости сдержать смех. Профессор был близок к помешательству.

Профессора Гроссмана Плейшнером за глаза зовут до сих пор. Все его машины с тех пор какого угодно, но не красного цвета.

Чай

«Rain, rain, la-la-la-la-la-la-la…» – печально завывает магнитофон «Весна» на окне у Таньки Лобановой. Она нашего возраста, но мы для нее – никто. Справедливости ради – она для нас тоже никто.

Но мелодия вполне соответствует обстановке. В четверг с утра зарядил дождь. Мелкий. Но теплый. Чтобы такая-то мелочь нас остановила! Мы на футбольном поле, уже откоряли, меня засунули в ворота, и битва началась. Третий матч до десяти голов подходил к концу со счетом девять – девять. На меня смотрели убийственно.

Родиончик замыслил очередной финт, но поскользнулся, и Колька Васильев нанес с пяти метров пушечный удар в середину ворот. Я прыгнул на мяч без всякой надежды и выставил вперед кулаки без перчаток.

Придя в себя, я обнаружил, что все смотрят вверх. Мяч был тяжелый и грязный, скользнул по рукам и теперь медленно, как кирпич, летел за тюремный забор.

Такое случалось регулярно. Дальше все должно было идти по сценарию: крики жалобными голосами «Дяденьки, киньте мячик!», беготня к воротам тюрьмы и звонок в окошко караульных, а там – выкинут, ну или сначала покуражатся часок. Но тут – чудо! Мяч вылетел из-за забора минуты через две и шлепнулся на землю, даже не подпрыгнув, так он размок.

Я отразил пенальти, и Родиончик зачмокал губами и жизнерадостно крикнул мне: «Люблю я тебя, сучку! Цунич, ты…» Но в это время Колька снова пробил, и матч кончился. Родиончик сразу изменился в лице:

– Только похвали тебя. Чтоб ты на воротах повесился, козлина!

Колька тем временем осматривал мяч. С удивлением он извлек из-под шнуровки…

Да знаете ли вы, дети двадцать первого столетия, что такое шнуровка на футбольном мяче?! Даже про великого футболиста Кевина Кигана говорили когда-то: «Это настолько джентльмен, что даже если дает пас на голову, мяч никогда не прилетает шнуровкой вниз!» Красные следы от этой самой шнуровки еще не прошли у меня на кулаках после Колькиных ударов. Зато можно было спокойно поменять камеру и не покупать новый мяч. Впрочем, внешняя оболочка тоже размокала и рвалась…

…Извлек из-под шнуровки бумажку, в которую были завернуты двадцать пять рублей и записка: «Пацаны, будьте людьми! Киньте чаю с угла!»

Мы были честными пацанами. Мы еще многого не знали, в частности и того, что четвертак – это цена одной пачки грузинского чаю за этим забором…

Вшестером мы минут десять делили. Сколько чая по тридцать шесть копеек можно купить на двадцать пять рублей. Слегка недоставало до семидесяти пачек. Мы добавили своей мелочи и отправились в гастроном.

Продавщица удивилась, куда нам столько, но Родиончик немедленно ответил: «В поход идем. Двумя классами, на неделю!» Пришлось добавить еще восемь копеек – на два бумажных пакета, в один семьдесят пачек точно не влезали.

Вернувшись во двор, Родиончик попробовал кинуть пакет, как и просили, с угла, но тот был слишком легкий, или была у него, как это правильно называется, большая парусность, но только пакет не взлетал высоко и возвращался назад, как бумеранг. Но наш конструктор (вспомните хотя бы историю с арбузами!) тут же сбегал за бечевкой. Привязал к ручкам обоих пакетов полкирпича и начал раскручивать конструкцию, как австралийский абориген сигнальную трещотку. Пакеты взмыли вверх.

Они закрутились как раз над забором. На грани между «там» и «тут». Над границей двух миров… И если с этой стороны мы следили за этим кружением с любопытством, то представьте себе, с каким отчаянием смотрел кто-то на это сооружение с другой стороны, да еще и не понимая, что там летит, – он ждал маленького кубика, а тут – не пойми что. Ветер усилился. Он снес наш «вертолет» за забор, и тут пакеты, размокшие от дождевой влаги, порвались, и над тюрьмой пролился новый, чайный дождь.

Такого «Ура» не слышал никакой Брежнев на демонстрации у кремлевской стены! Гагарин не был так оглушен встречей восхищенных землян! «Битлз» получали аплодисменты потише на самых отчаянных стадионах!

Никакие крики «Стоять!», «Все на месте!», «Стреляю без предупреждения!» уже не могли испортить праздника по ту сторону забора…

Мы благоразумно смылись со двора.

Недели через две во время футбола к теннисному столу подошли двое мужчин строгого вида. Они смотрели на нашу игру и словно чего-то ждали. Тут Родиончик завопил очередному вратарю: «Люблю я тебя, сучку!» – мужчины кивнули друг другу и ушли со двора. А через полчаса они вернулись, поставили на теннисный стол десять тортов и два ящика лимонада. Ничего не сказали, развернулись и ушли. Торты были связаны по пять, коробка на коробке. На верхнем торте лежала пачка грузинского чаю за тридцать шесть копеек.

Уходя, один из мужчин обернулся и, не выдержав, крикнул:

– Спасибо, пацаны! Там тоже люди живут!

Мне рассказали потом, что цирикам не удалось отобрать ни одной пачки, и СИЗО чефирил целый месяц. Ну, не весь, конечно… Потом мы узнали, что люди там живут, но очень разные. Кое-кто это узнал даже на практике.

Триумф синей шляпы

Сначала во двор притащили компрессор. В сентябре. Притащили и оставили. И было всем до балды. Стоит себе, и стоит.

Но однажды октябрьским утром в субботу, опять «без объявления войны», в квартиры дома стали поочередно вламываться тетка с тетрадью и человек в синей шляпе.

– Почему полки не убраны? Почему обувь в коридоре? Я сказал – убрать холодильник! Куда – не знаю куда! Где? В…

Засуетились домовые людишки. Забегали дяди Володи, тети Зоей, дяди Левы, дяди Миши, Плейшнеры… И только папа убрал обувь под подставку и сказал:

– Вот только мне тут сломайте что-нибудь!

– А что, в суд подашь? – самодовольно поерничал Синяя Шляпа.

– Ну зачем так сразу… – неодобрительно протянул папа, вставая из своего любимого кресла, и визитеры скуксились.

– Вы холодильничек-то тряпкой закройте. И тряпочку постелите на пол, а то сейчас придут…

– Кто? – спросила мама, предчувствуя недоброе.

Человек в шляпе высунулся на лестницу и заорал:

– Эй! ДОЛБЕЖНИКИ!!!

Это были именно они. В серых ватных штанах и куртках, в подшлемниках, один нес отбойный молоток, а второй тащил за ним шланги.

– Простите, но как же нижняя квартира! – запричитала мама. – Станислава Витальевича дома нет, я точно знаю, он в командировке…

– Ну так ему же и лучше! – успел сказать один долбежник, и тут же раздался грохот и кусок нашего пола и соответственно потолка в туалете Станислава Витальевича рухнул вниз.

Через четверть часа к нам рухнул кусок потолка от дяди Эйно. Примерно за неделю во всем доме по стоякам были проделаны дыры в половину квадратного метра площадью. Примерно.

Долбежники врывались в квартиры со своим синешляпым вождем, и начиналась стрельба отбойного молотка, подымалась пыль, рушились потолки и возникали все новые и новые дыры. На проходящих по двору эти трое смотрели как завоеватели. Потом они ушли. И компрессор уехал. Пыль улеглась. Полы были вымыты. Испорченные вещи пришлось выбросить. Полки потихоньку вернули на место. Долбежники исчезли навсегда. А остались – правильно мыслите! – дыры. Вождь в синей шляпе победил. Это был день его полного и безоговорочного триумфа.

Межсоседское единение

Мне всегда внушал уважение дядя Эйно. Про него говорили загадочное слово, которого я не знал, и по звучанию оно ассоциировалось у меня с космическими полетами, освоением далеких планет Солнечной системы и «караванами ракет». Это было слово «метеоризм».

Бедный дядя Эйно был мужчиной с неплохой фигурой, но все дело портил круглый животик, из-за которого размер брюк не совпадал с размером пиджака. Он уже давно пытался бороться с этим смешным подвижным «бампером» при помощи квашеной капусты, которую усиленно заготавливал в сентябре и которой питался почти всю зиму. Она-то его и подводила… Я не знал, что означает слово «метеоризм», и часто хотел спросить его, не готовится ли он в космонавты. Хорошо, что не спросил!

Через несколько дней после визита долбежников морозоустойчивые старушки начали активно обсуждать медицинские темы. Странного в этом ничего не было. Но если раньше сфера их интересов была необъятна и касалась всего, от давления до ревматизма, то теперь сузилась до профилактики и разнообразных методов лечения болезней желудочно-кишечного тракта.

Скамеечные активистки без стеснения подходили к соседям как женского, так и мужского пола, невзирая на возраст, и давали советы, как побороть запор, как излечиться от поноса, как унять буйные газы в животе…

Вскоре все смекнули, что интимные процессы расставания человека с переработанной едой более не являются тайной!

Мужчины сначала пользовались «вертикальным сквознячком», попросту – стреляли друг у друга сигареты. Хорошо, если нужно было просто кинуть сигарету вниз, а то ведь иногда ее нужно было поднять вверх! Но изобретательность человека в новых условиях безгранична. С этой целью использовали пустые сигаретные пачки на ниточках.

Утренние страдальцы, живущие «на одном меридиане», пересылали друг другу с утра в маленьких бутылочках глоточек на опохмелку тайком от жен. Тут тоже задействовали веревочки. Иногда «маленькая» и даже полбутылки «слез Мичурина» преодолевали по два-три пустых этажа, чтобы достичь нужного адреса. И все это – бесшумно и быстро.

Владельцы котов страдали больше других. Во-первых, были зафиксированы случаи падения животных в отверстия прямо на спины людям, которые… Ну, тут о запорах речи уже не было. Некоторые несознательные жильцы не входили в положение бедных зверей и безжалостно их били. Это провоцировало целые войны между этажами…

Но еще хуже было то, что там, где живет кот, двери в туалет не закроешь. И у таких людей практически не оставалось семейных тайн. Слышны были их ссоры, разговоры по телефону, разговоры в отсутствие одного из членов семьи. Так было разоблачено несколько супружеских измен и возбуждено несколько дел о разводе, не говоря уж о банальном мордобое между любящими супругами и нелюбящими супружницами или наоборот.

Школьники освоили методику списывания домашних заданий с передачей таковых через те же отверстия. Там же старшеклассники давали малышне учебные консультации.

Но самой страшной проблемой стало то, что работавший в нашем дворе дворником оперный певец Гулыгин (он нарочно пошел на эту работу, потому что ему требовался свежий воздух и режим, а также много движения, чтобы не располнеть) назвал «великим тараканим шляхом». Рыжие подонки захватили власть в доме целиком и полностью.

Для того чтобы хоть как-то бороться с их засильем, целыми подъездами устраивался сговор. Начиналась великая химическая война. Дихло-фос изводили коробками. Несколько жильцов точно померли от этих войн раньше срока.

Братья-хулиганы из второго подъезда кинули в соседский туалет через дырку живую крысу. Тут не обошлось без милиции, но вещественное доказательство не стало дожидаться вмешательства властей и сигануло в подвал через такую же дыру.

Первые три месяца дом был на грани восстания. Бумаги писались всем, вплоть до Брежнева. Но даже у Брежнева не было возможности найти средства для завершения великого проекта – проведения горячей воды в дом номер пятьдесят по проспекту Ленина.

Зима выдалась морозной, и в квартирах стали обивать войлоком края дверей в туалеты. Появилась даже шутка: «Благоустроенный дом со встроенными уличными удобствами».

А потом… Потом как-то привыкли. Как удобно переговорить с соседом (соседкой), будучи уверенным, что уж тут-то никто не помешает. Если не было некурящих соседей, то всегда можно было и покурить, даже если магазин уже закрылся. Договориться о выезде на зимнюю рыбалку. Даже поделиться через отверстие коробком мотыля или банкой с опарышами… Сообщить счет в хоккейном матче…

Профессор Гроссман давал через отверстие консультации соседям, причем по доброй воле и даже не отходя… не вставая… в общем, прямо тут же записывал к себе на прием. История с «жигулями» была его единственным проколом, оказалось, что в остальном он совсем неплохой человек, а врач действительно прекрасный. Как механик по звуку двигателя, он определял… но не будем увлекаться.

Что мне сказать. Нет, человек в синей шляпе! Ты не победил. Ты сделал все, что мог, ты вторгся в самые потаенные сферы, ты разрушил важнейшие границы и перешел все рамки дозволенного. Но тем сокрушительнее и позорнее твое поражение. Ты еще попытаешься взять реванш, ты еще доставишь всем массу неудобств, тебя еще матернут не раз и не десять. Но ты уже тогда проиграл. Ты попытался разрушить наш дом изнутри. Но мы никому этого не позволим! Позор тебе вместе с твоими долбежниками и дурой с тетрадкой в клеточку!

Яичница

Эта глава – ретроспективная и охватывает длительный период, поэтому приготовьтесь немного поскучать. Ее действие началось в середине семидесятых. Мы уже жили втроем, без бабушки. Я начал ходить в детский сад, где впервые попробовал курить и научился материться. Но сейчас не об этом.

В тот день над городом собиралась могучая и страшная гроза. Могу предположить, что это был конец месяца, потому что дома не было денег. Так я думаю, потому что мама купила в магазине десяток яиц и пучок зеленого лука. На хлеб уже не хватило. А я еще чего-то там попросил такое, и результат был неприятный.

Во всяком случае, отрицательный.

Мама страдает гипертонией всю жизнь. Но она боялась шаровой молнии, про которую рассказали в передаче «Очевидное-невероятное». Поэтому все окна были плотно закрыты и даже зашторены. Душно стало даже мне.

Пришел с работы папа. Он был совершенно расстроен и почему-то весь мокрый.

– Что, дождь? – спросила мама.

– Нет, – ответил папа и развивать тему не стал.

Он разделся и лег на диван. Закрыл глаза и не шевелился.

– Да что с тобой, наконец! – крикнула мама. – И так гроза, воздуха не хватает, а тут явился мокрый, как пьянь из лужи!

– Да перестань ты! И дай, наконец, что-нибудь поесть!

Папа встал и распахнул все окна:

– Дышать же нечем!

– А шаровая молния? Ты что не…

– Да хоть артобстрел! И дай мне поесть немедленно!

Такого папу я еще никогда не видел. Мне стало страшно, и я спрятался в кухне под стол.

Мама тоже испугалась и стала готовить яичницу с луком. И тут постное масло со сковороды попало ей на единственные капроновые колготки.

Это случается в каждой семье. Пропустим несколько минут крика, несправедливых обвинений, разбитое блюдо и прочее в этом духе. Все это кончилось, когда в крике возникла секундная пауза и мама с папой услышали, что я сижу под столом и плачу.

– До чего ребенка довел… – начала было мама, но и сама вдруг осеклась.

Мы сидели втроем на двух табуретках – я на одном колене у мамы, на другом у папы. И втроем мы ели подгоревшую яичницу с луком. Тихо вошел в дом и успокоил всех самый разумный дух семьи…

Но и он не всесилен. Папа вдруг сказал совсем не к месту то, что, наверное, можно было сказать и в другой раз:

– Давай купим машину?

Яйца, лук, нет хлеба, последние два рубля, последние колготки, давление и гроза взорвались осколочной гранатой. Но я сидел рядом, как маленький живой предохранитель. Запал прогорел, но взрыва не последовало.

Меня хотели отправить спать, но тут за окном наконец заревел дождь и загрохотало. Окна пришлось закрыть, потому что в комнату захлестывало целыми ведрами дождевую воду…

– Ну ладно, хотя бы вымыли пол, – сказала мама.

– И то хорошо… – сказал грустный папа.

Гроза кончилась, и я был уложен в кровать вместе с родителями, потому что боялся грозы. Она кончилась, но я все равно упрямился и боялся. Успокоившись между ними, я уснул.

И сквозь сон услышал:

– Понимаешь… Я шел мимо пирса из спортшколы… А там на сваях сидят дети – мальчишка и девчонка, и плачут. Я их спрашиваю: «Что случилось?» А они и говорят: «Саша утонул…» – «Как утонул?» – «Утонул… Нырял тут, нырял – и утонул». Я прыгнул в воду и через десять минут действительно нашел его.

– И что? – ужаснулась мама.

– Что… А что еще могло быть… Милиция и «скорая». Прямо скажем, могли и не торопиться. Я сделал все, что можно было. Но уже делать-то было нечего… Понимаешь…

Всю жизнь папа учил детей плавать. Всю жизнь ходил по разным начальникам с проектами школьных бассейнов в подвалах школьных зданий. Добивался, настаивал, пробовал писать диссертацию, чтобы прибавить своим доводам веса. Организовал спортивный класс в школе, где наличие отца в семье ученика было редкостью. Все эти ребята получили высшее образование. Только один попал в тюрьму – за превышение необходимой обороны… Папа не вырастил олимпийского чемпиона, как мечтал. Я редко видел его. Но если меня в городе кто-нибудь назовет по имени-отчеству, то скорее перепутает имя.

А через месяц папа придумал схему, как купить машину. Встать в очередь на «жигули», жить на мамину зарплату, а его получку класть на книжку. Занять у родственников. Составить график погашения долгов.

Через два года у нас была машина. ВАЗ-2103. Темно-синего цвета.

Везучий дядя Лева

Десять часов, а папы нет дома. Телефон молчит. Мама обзванивает знакомых. Скоро выясняется, что дома нет и дяди Левы. После сверки данных оказывается, что они собирались вдвоем куда-то поехать.

Осталось набрать единственный номер. Мама не хочет этого делать, ведь я сижу рядом. И боюсь так же, как и она. Я не такой маленький, как казалось до сих пор. Я соображаю уже быстро и много. Меня только учительница в школе считает тупым (это у нас с ней взаимно).

Но просто так сидеть нельзя. Ждать уже нечего. Мама вставляет палец в дырку на диске телефона, но тут в дверях щелкает замок.

Мама меняется в лице. Ей нужно сбросить напряжение последних трех часов.

Способ искать недолго:

– Где машина?!!

– На станции техобслуживания…

Потом был суд, признали, что виноват водитель грузовика, что он нам даже должен что-то выплатить. Начались таскания по судам и визиты домой противной женщины, которая доказывала, что сын ее – простой шофер и получает всего двести сорок, а у него ребенок. Папа объяснял, что на двух ставках получает сто семьдесят, что ему еще за эту машину нужно долги отдавать и что у него тоже ребенок. На это следовал козырной аргумент: «Но это же ваш ребенок! Понятно, что до нашего вам дела нет… Бесчувственные вы люди! И ваш-то жив-здоров, а у нашего отец попал в аварию. Остался без прав, где ему теперь работать?» – «Но он же работает!» – «Да, но это, вы же сами понимаете, до первого штрафа! Это… Это… Это…»

Станция техобслуживания расположена по дороге на кладбище. Само по себе символично. Машину нам ремонтировали полтора года. Папа даже хотел писать письмо в «Литературную газету» – из всех прочих она вызывала больше доверия в то время. Вам сейчас не понять, но самые острые статьи публиковались именно там. Там было больше свободы, чем в других газетах. На миллиметр, но все же.

Забрав машину со станции, папа ее продал и встал в новую очередь на машину, продолжая выплачивать долги, теперь уже неизвестно за что. Выплаты от виновника аварии так и не поступали, зато папе на работу пришла анонимка, что он вымогает деньги и спекулирует машинами. Но все кончается. Даже долги и дрязги. Так и не заплатив ничего, исчезли виновник аварии и его семейство. И снова папина зарплата стала оседать на сберкнижке, но очередь на новые «жигули» вытянулась на несколько лет вперед.

Везучим в этой ситуации был только дядя Лева. Он вылетел из машины через стекло, потому что не был пристегнут. Милиционер, осматривавший место аварии, удивленно сказал, что, если бы тот пристегнулся, не было бы сейчас с нами дяди Левы – его место микросекунду спустя занял двигатель нашей же машины. Но должно же было в этой истории хоть кому-нибудь повезти?

Кубок и ананас

Когда мне было лет пять, дядя Эйно как-то позвонил в нашу дверь и спросил меня строгим голосом, вымыл ли я посуду. Я удивился, но сказал, что через десять минут вымою.

– Вот когда вымоешь, тогда и позвони мне! – строго сказал дядя Эйно.

Я уже заканчивал мытье. Мне тогда, правда, доверяли только споласкивать холодной водой уже вымытую мамой посуду. Закончив с этим, я набрал соседский телефон.

– Ну, – сказал дядя Эйно, – бери самое красивое и большое блюдце и поднимайся к нам.

Ничего не понимая, я взял блюдце и поплелся наверх. У дяди Эйно два звонка на дверях. Один высоко – для взрослых, второй он сделал, когда Аеша и Миша были маленькими. Этот звонок сейчас очень меня выручил – Аеша уже учился на инженера-строителя, а Миша заканчивал школу, так что им был точно не нужен, а мне оказался в самый раз.

Дядя Эйно торжественно проводил меня на кухню, и я увидел на столе какое-то чудище. Оно было колючее, с острыми зелеными хвостами, покрытое чешуей и выглядело зловеще.

– Это что, алоэ от кашля? – спросил я тоскливо.

Дядя Эйно рассмеялся и ловко разрезал подозрительную вещь поперек. Отрезав несколько колец, он положил три штуки мне на тарелку.

– Иди, поделись с мамой и папой! Передай им от меня привет!

Так я впервые попробовал ананас. В другое время дядя Эйно запросто пригласил бы нас к себе или сам спустился. Но еще совсем недавно я плавал у него в ванне и слушал сказки, а в нашей квартире было совсем другое настроение… Он был деликатен, дядя Эйно.

Вкус ананаса поразил меня. Это ощущение непередаваемо. Фрукты у нас были в диковинку и по сезону: апельсины, мандарины и лимоны – все это появлялось зимой. Гранаты я попробовал только классе в третьем – они были дороги. Ананас затмил все.

Мама часто ездила в командировки. Она всегда привозила мне что-нибудь оттуда, любую мелочь, или глупость, или что-то ценное – фонарик, работавший без батареек, или альбом с образцами целлюлозы, выпускаемой на Сегежском комбинате. Я все принимал с благодарностью и интересом, а слово «командировка» звучало для меня как что-то таинственное и торжественное. Magical Mystery Tour. Кстати, так и сейчас осталось. Люблю ездить в командировки и что-нибудь непременно оттуда привозить. А маму я вечно просил привезти из командировки ананас. Это была неизменная и совершенно бесполезная просьба. Ананасы у нас не растут, к сожалению.

В течение нескольких лет мама привозила из своих поездок все что угодно, кроме ананасов. Я и думать о них перестал. Я понял, что их привозят откуда-то из другого места. Из командировки его не привезти, потому что там их не бывает. Не бывает – и все.

Ананас я так с тех пор и не пробовал, но мамины командировки от этого не прекращались. А однажды мама уже собрала сумку и собиралась уезжать, как в дверь позвонили, и старик, в ленинской кепке-восьмиклинке, в круглых очках на сморщенном носу, вручил папе повестку с приказом явиться на военные сборы.

Так впервые я на три дня остался дома один. Мамина подруга приходила по пути с работы проверить, сделал ли я уроки, поел ли и вымыл ли посуду, прибрал ли за кошкой и пропылесосил ли в комнате. Потом я должен был ей звонить перед сном, а она звонила в любое время, интересуясь, чем я занят. Заходил и дядя Эйно, проглядывал тетрадки и помогал мне с задачками.

А в один из вечеров и мамина подруга, и дядя Эйно могли быть совершенно спокойны на мой счет, как и на счет всех мужчин и мальчишек нашего дома. Начинался Кубок Вызова!

Не буду отвлекать вас историей противостояния НХЛ и сборной Советского Союза по хоккею. Кто знает – тот уж знает, кто не знает – тот не поймет. Наши упорно побеждали на чемпионатах мира, серия встреч в Москве и Америке, о которой пел Высоцкий, была делом давним, и в самих Штатах и Канаде решили выяснить, кто же главный на хоккейном льду. Предполагалось сыграть три матча, и если результат по их итогам окажется ничейным, то предполагалось дополнительное время, а если и оно не выявляло победителя, то команда всех звезд НХА и сборная СССР должны были играть до первой шайбы – хоть до утра! Так сказал сам Николай Николаевич Озеров. Опять же, кто знает – тот знает, кто не знает – тот не поймет, какой это был комментатор!

Матч показывали поздно, и я, пользуясь отсутствием родителей в доме, спокойно его посмотрел. Но как же я был удручен… Да как и весь наш дом, как весь город, как вся страна. Наши проиграли со счетом четыре – два и выглядели вяло и тоскливо, а канадцы – так называли всех энхаэловцев заодно с американцами – наоборот. Дерзко и мощно, на высоченных скоростях носились они, взметая на разворотах маленькие бураны, победно играл электрический орган во время остановок игры, Медисон-сквер-гарден неистовствовал, публика на трибунах экстатически орала, перекрикивая даже самого Озерова. В слезах я рухнул в постель и наутро заметил у своих одноклассников такие же распухшие и красные глаза, как и у себя самого. Даже Владимир Валерианович, встретившийся мне в коридоре (он тогда еще не преподавал у нас физику, она начиналась с шестого класса), забыл закрыть дверь в лаборантскую, и я видел, как он открыл дверцу лабораторного шкафа, хлопнул рюмку и печально произнес: «Эх… Хоть не смотри завтра ничего!»

Вечер без хоккея дрожал напряжением предстоящего на следующий день матча. Делали прогнозы, партия оптимистов и партия пессимистов были невелики, самая большая часть болельщиков вошла в партию надежды. «Посмотрим!» – неуверенно говорили друг другу ее представители.

Мне свезло. Двоек я не нахватал. Ждал вечера. Родители должны были приехать только на следующий день. Я уже наскоро порешал гнусную математику, обозначил в упражнениях по русскому языку суффиксы и приставки, выучил даже текст про Трафальгарскую площадь в Лондоне для урока английского языка. Чего не сделаешь от такого волнения!

Я уже включил телевизор и уселся в кресло, но вдруг щелкнул замок, заскрипела дверь, и в квартиру вошел папа с тремя другими мужчинами его возраста. Одного из них я знал – он был маминым сослуживцем. В его руках была сеточка, а в сеточке – бутылки с коньяком, лимонад для меня и какой-то серый кулек. Следующий нес два бумажных пакета, и что там было, я не видел. И третий нес пакеты, и папа тоже, а еще каждый тащил на спине по рюкзаку.

Военные сборы закончились сами собой после поражения сборной СССР в первом матче. Даже какой-то генерал, который командовал этими сборами, понял, что если он не хочет массовых самовольных отлучек, надо вовремя остановиться. А то, что четыре «партизана», освободившись от воинского долга на день раньше, пришли к нам, объяснялось еще проще. Мама в командировке. А это значит, что можно спокойно посмотреть хоккей. Выпить коньячку. Курить в комнате. И просто пообщаться мужской компанией, объединенной так недавно рытьем окопов или маетой в штабе с картами. Кто-то тут же похвастал, что пару карт из штаба умыкнул. Карты местности тогда были в цене. Их нельзя было купить в магазине, а вояки продавали фотокопии за пять рублей лист.

Мгновенно я был мобилизован на кухню чистить картошку, а дядя Валера – мамин сослуживец – жарил на большой сковородке невероятное количество магазинных готовых котлет. Уж не знаю, из чего их делали. Картон-то в них точно был. И сухари в неограниченном количестве. Нои такие достать было непросто. Почистив картошку, я нарезал ее, как учил папа, соломкой и нажарил до хруста ореховой скорлупы. Так любит папа. Остальные гости входили в кухню и просили кто ножик, кто вилки, кто тарелки, кто еще что…

Когда я вошел в комнату, на раздвижном журнальном столике раскинулся великолепный холостяцкий пир! Шпроты, финики, тонко нарезанный лимон, сало, зеленый горошек в глубокой тарелке, лук кружевами под уксусом, поднос яблок, хлеб – белый и черный, сыр, нарезанный в толщину фанеры, и маринованные помидоры и огурцы в банке с надписью «Глобус». Один из «партизан» работал не то в магазине, не то на складе… Когда внесли котлеты и картошку, телевизор уже показывал арену, уже разминались игроки и надрывался орган.

Первый и второй периоды прошли мрачно. Уровень коньяка в бутылках почти не понижался. Наши проигрывали – и снова четыре – два. И вдруг… в течение одной минуты Михайлов и Капустин сравняли счет. А через полторы минуты после начала третьего периода Владимир Голиков вывел наших вперед, и в течение всего периода канадцы пытались сравнять счет, но…

Сирена совпала со всесоюзным криком «Ура!» и всесоюзным же звоном рюмок. Теперь можно было расслабиться. Пошли разговоры – обычные мужские разговоры о хоккее, машинах, так удачно «приобретенных» картах, возможных в будущем поездках за грибами. Я тихонько сидел за столом, боясь, что меня выгонят спать, но не выгоняли, наоборот – за что-то даже хвалили, хотя ничего особенного я не сделал.

И тут все замерли. В комнату, не сняв пальто, вошла мама…

Но защитников родины уже нельзя было взять на пушку! Маме сообщили о победе нашей сборной, налили рюмку, приобщили к беседе. Но мама вдруг вскочила, чтобы снять пальто и сапоги, и с торжественным видом вызвала меня в коридор и достала из сумки два ананаса!

И огорчению моему не было предела. Они были совершенно зеленые. Меня утешали, говорили, что они дозреют, надо только держать их в темноте, и что совсем скоро, недели через две или три…

Уж не знаю, что это был за сорт ананасов или что мы неправильно сделали, но один мы все-таки съели, не дождавшись полного созревания, а второй дошел до кондиции только к дню моего рождения – в конце июля. И сморщился при этом до размеров груши. И теперь, когда это чудо уже не чудо и есть в каждом магазине, я предпочитаю ананасы в банках. А кольцами или кусочками – все равно. Целиком ананасы мне не нравятся. Сколько одни хвост и шкура весят! Перевод денег.

А любовь к командировкам осталась на всю жизнь – только езжу я в них теперь сам. И всегда стараюсь оттуда что-нибудь привезти.

«Пионерская зорька»

Прошел еще один день. Болельщики нашей сборной натянули нервы, как струны, и играли на них то гимн СССР, то похоронный марш. При слове «хоккей», громко сказанном на улице, вздрагивало и оборачивалось человек сто. Матч перенесли на такое время, что в прямом эфире его показать было нельзя – он шел глубокой ночью. Проснувшись утром, все знали – там, в заокеанской дали, в проклятом Медисон-сквер-гардене катки «Замбони» уже спрятаны, а лед убран, все уже состоялось, все уже свершилось. Но что? Каков результат?

Все обладатели приемников с УКВ (это вам не нынешний FM, это куда круче) пытались выяснить хоть что-то. Но по идиотской логике КГБ, или кто там этим занимался, на привычных частотах «Голоса Америки», Би-би-си и прочих вражьих частотах, где каждый день сквозь треск можно было слушать всякую антисоветчину, стоял дикий хрип и гундеж. Придушили и «Немецкую волну», и даже радио Ватикана. Уж его-то можно было и вовсе не трогать, но страна погрузилась в эфирный вакуум. И сделать с этим никто ничего не мог. Даже некоторые граждане, про которых шепотом говорили, что они работают «там», в этот день ходили мрачнее тучи – им тоже ничего известно не было! Трансляция была назначена на семь вечера, и ночное радиомолчание можно было объяснить только тем, что великий советский народ не хотят расстраивать раньше времени.

Только одно в этот день порадовало: как только кончилась по радио «Пионерская зорька», голос диктора нашего карельского радио и телевидения Евгения Ивановича Рубаева сообщил, что температура воздуха минус тридцать два градуса и занятия в школах республики отменяются. Тот же текст ехидным басом проговорил диктор-финн дядя Энсио Вент.

«УРА!» – крикнули школьники и получили от отцов по затылку: те подумали, что есть какие-то вести о матче. Решающем матче Кубка Вызова! А тут ерунда какая-то, тем более что взрослых от работы никто не освободил.

Школьники затихли, но как только двери за родителями, отправившимися трудиться, захлопнулись, все бросились по углам и шкафам, переоделись в дворовую одежду и рванули играть в хоккей.

Дворовый хоккей проходил в дальней части двора, на обледеневшей асфальтированной поверхности, ворота были сделаны из досок от уничтоженной к тому времени «трибуны». Коньков не было – дорогая штука, не все могли позволить себе, а кое-кто, например я, даже не умел на них кататься (каюсь – не умею и до сих пор). Но клюшки сортавальской фабрики были у всех, а вместо шайбы играли теннисным мячиком. Шайбы-то в продаже были, но после того как одному из игроков пришлось вставлять зубы после прямого попадания, всем двором решили, что мячик гуманнее. Родиончик стал одним из штатных вратарей, купил себе пластмассовую маску и сделал самопальные щитки из фанеры. Маску он примерил, попробовал в игре и забраковал:

– Не видно мне! Глазки, как у китайца, вправо-влево зырь-зырь – одна пластмасса, а Серый уже с угла засадил, и тащи мыта за хвост из сетки. Стоишь обосравшись, как Валерий Леонтьев под куполом цирка… «Лица желтые над городом кружатся!»

При помощи перочинного ножа отверстия для глаз были расширены и стали круглыми. Этот вариант Родиончика устроил, первый гол он властно отменил, и борьба вспыхнула с новой силой.

Через полчаса Родиончик потребовал замены, хотя бы на время:

– Да я тут уже задубел, как пингвин! Вы-то носитесь, как танки, а я только и могу: «жопка влево – жопка вправо, вот вам полька… рас!» Цунич, замени!

Я отмерз в воротах свои полчаса и подтверждаю – Родиончик совершенно не врал. Было еще темно (Север у нас, уважаемые, Север!), и вдруг я, рванувшись за мячиком, упал на спину и увидел… По всему небу разлились желтые, огненные и зеленые сполохи.

– Мужики! Бошки задерите! Там оно… северное… сияет! – только и смог я выхрипеть.

С минуту мы любовались чудным явлением природы, все набиравшим силу. Оно еще даже не совсем кончилось, как вдруг Родиончик завопил:

– Ага, щас совсем согреемся, нехило будет шириночку паяльной лампой расстегивать? Играй, астро́ном!

Потом меня заменил Серый – Червонный Валет, но и я, и он стояли плохо, и Родиончик снова выступил:

– А, болтаетесь в воротах, как дохлые кошаки, идите лучше в туалетике подергайте туда-сюда кой-чё! Полезно для здоровья! Дайте, мастер встанет! – и натянул щитки сам.

У ворот постоянно образовывалась куча из игроков, как на настоящем медисоновском льду. Если кто-то задерживался на своей половине площадки, ему кричали: «На пятак кидай! На пятак!» И снова на пятаке у ворот возникала потасовка, и Родиончик хихикал:

– Ой-ёй! Уссаться! Борьба онанайских мальчиков!

Я устал и еле ползал от одних ворот к другим, так что мой маневр при счете двадцать четыре – двадцать четыре нельзя объяснить тактическим талантом. Просто я не успел к свалке у своих ворот, и мячик вдруг нечаянно откатился в мою сторону и понесся к воротам Родиончика. Он плавно, идеально накручивался мне под клюшку… Я вложил в удар все силы. Родиончик бросился вперед по всем правилам дворового хоккейно-футбольного искусства.

Такого мата наш двор не слышал даже от бывалых алкашей, пасшихся возле гастронома.

Родиончик стоял перед спасенными воротами. Мяч идеально вошел в глазное отверстие и торчал оттуда, как шишка. Сняв маску, Родиончик продемонстрировал всем идеально круглый фингал.

Он уже устал орать, только плюнул на лед и, погрозив мне пальцем, беззлобно сказал: «У, гнида!»

А после вбрасывания мячик опять откатился ко мне, и я шарахнул по воротам с прежней силой – не со злости, а просто не видя другого решения. Тут уже слово «гнида» Родиончик проорал с обидой и восхищением: «Девяточка! Что, козлины, башками вертеть не научились?»

Играли до двадцати пяти, так что матч кончился и все замерзли и пошли в гастроном пить сок. Родиончика дважды грозили выгнать из магазина за нецензурные выражения, и он заметил: «Да… Все на свете видел, но чтобы из винного отдела за мат гоняли – слышу в первый раз!» Соки в стеклянных конусах действительно продавали в винном отделе. А о предстоящей вечером трансляции сказал мрачно:

– Да ясное дело, просрали! Как всегда – Михайлов – Петров Пихайлов – Метров, Дроздецкий – Звездецкий, Балдерис – Долбалдерис – и вдруг чик-чирик-кукареку – Ги Лефлер и коленвал вам в очко, дорогие товарищи!

Играть больше не хотелось. Расползлись по домам. «Зорька» кончилась. Солнце вошло в короткий зимний зенит.

Первая тайна Юрия Львовича

Я вовремя пришел домой. Позвонила мама:

– Андрюнюшка, ты не скучаешь?

– Да нет вроде… – сказал я с одышкой.

– А что у тебя с голосом?

– Да еле успел к телефону… Заснул! – быстро изобрел я ответ.

– Ой, а дома же совершенно нечего есть. Слушай, а ты до «четверки» добежишь? У нас на студии тепло, и в буфете хоть что-то. Надя говорила, будет борщ и бифштексы рубленые…

Через полчаса езды в теплом автобусе я был в буфете и занял очередь на всю художественную редакцию. У нас за получкой и в буфет очереди занимали корпоративно – операторы, киногруппа, гараж, звуковики, видеозапись, редакции…

Поддержать меня пришел Юрий Львович Хорош. Мой самый любимый режиссер и вообще – удивительный человек. Кругленький, в клетчатом пиджаке и очках он выглядел как иностранец. Нас связывала давняя дружба, если так можно выразиться. Мы дружили с моих трех лет.

Я частенько торчал у мамы на студии, знал все кнопки на режиссерском пульте, умел крутить «рога» у всех павильонных камер. А все Юрий Львович. Он мне разрешал все трогать на трактах – репетициях. Когда я был совсем маленький, то звал его «Юрий Львовович», и он очень радовался.

И что был за человек! Он родился в Харбине и после школы не мог позволить себе учиться дальше, так что некоторое время работал в советском представительстве счетоводом. Частенько он уличал повара представительской столовки в мошенничестве – валютный курс все время колебался, и этот повар проявлял отнюдь несоветскую оборотистость при покупке продуктов на рынке. Когда Юрий Львович приходил с очередной жалобой, тот серьезно смотрел на него, качал головой, затем вынимал из плиты противень с горячей выпечкой, сворачивал бумажный кулек, клал туда пирожок с мясом и говорил:

– Юрочка! Вот тебе пирожок, милый мой. Вот тебе пирожок. Что – мало? Вот два. И иди отсюда!

Юрий Львович играл в Харбинском русском театре. Он видел живого Шаляпина, живого Вертинского и кого только еще ни встречал…

Когда русский Харбин кончился, Юрий Львович украл себе жену. Свою невесту, точнее говоря. Тетя Лия вместе с родственниками собиралась в Америку. Юрий Львович разубеждал ее: «Лиечка! Единственная страна, где ты сможешь чего-то добиться, если у тебя нет денег, это Россия!» Родителей и саму Лиечку довод не убеждал. Ее решили увозить поездом до какого-то города, откуда шел пароход в Америку…

Маленький Юрий Львович, тогда еще и худенький, попросил двух приятелей приподнять его, чтобы в последний раз обнять любимую через окно трогающегося вагона… – и вытянул ее наружу. Впрочем, почему-то мне кажется, что она не слишком сопротивлялась.

В России он стал режиссером. Сначала поработал в театре в Минусинске (дальше не пускали), потом – на телевидении в Мурманске, а оттуда уже перебрался в Петрозаводск. Он знал несколько языков, переводил книги с английского и французского. Его телеспектакли дважды шли на весь Союз в прямом эфире. И такое ведь было тогда! И такое было!

На телевидении тогда были строгие правила: приходить надо было в девять, а уходить в шесть. Плевать, что нужные книги все под рукой дома, а думать лучше в привычном уютном кресле. Вам предоставлены столы и стулья! И даже авторучки!

Иногда формально подчиненный моей маме Юрий Львович подходил к ней и говорил: «Анечка! Тут рядом в “Строителе” идет фильм с интересной операторской работой, который мне надо бы посмотреть… Нельзя ли мне часа в три уйти? Я и Андрюшку с собой возьму, ему интересно будет!» Отпустить режиссера посмотреть нужный для работы фильм – это производственная необходимость. Мама и так бы отпустила, но тут у нее была еще и железная «отмазка» для начальства повыше.

Он брал меня с собой, и мы шли в кино. И смотрели всегда один и тот же фильм. Какой? Ну ладно, не спешите! Всему свое время.

Мы уже сидели за столом и ели борщ, ждали своей очереди рубленые бифштексы. Юрий Львович хитро посмотрел на меня:

– Андрюшка, что ты так нервничаешь?

– Так хоккей…

– Скажи, ты сторонник неожиданных сюжетных ходов или предпочитаешь произведения с открытыми финалами?

– Ну как… Если кино, то с неожиданными. А вот хоккей…

– Да, это слишком сильная страсть. Все взволнованы. (На нас уже искоса поглядывали, не знает ли чего Юрий Львович.)

Мы доели бифштексы, допили чай и вышли в пустой коридор. Вдруг Юрий Львович сурово на меня посмотрел и сделал руками несколько таинственных пассов, как волшебник, что-то пошептал, закатил глаза и с совершенно закрытым ртом застыл, а рядом зазвучал странного тембра голос:

– С самого начала всех ждет удивительное происшествие! Появится тот, кого не ждали! Он сделает чудо! А счет…

Голос стих.

Юрий Львович осмотрелся, не идет ли кто, и взмолился чуть не со слезами на глазах:

– Но всемогущий джинн, вы же видите, как мальчик волнуется! Нельзя же так, в самом деле!

Он закрыл рот, а голос снова заговорил:

– Ну если мальчик волнуется… Да успокойся, милый, сборная СССР победит, шесть-ноль!

Я обиделся. Во-первых, судя по игре в двух первых матчах, такой счет казался невозможным. Во-вторых, я понимал, что Юрий Львович с этим голосом просто показал какой-то фокус и смеется надо мной. Так я в первый и последний раз на него обиделся. Но он неожиданно обиделся тоже:

– Андрюшка, верить или не верить джинну, хотя он и всемогущий, – это дело твое. Но не поверить мне… Это не по-дружески и просто нехорошо…

Тут его позвали на тракт, и несколько часов я таил обиду.

Да, о кино. Как-то мама спросила меня, какой фильм мы смотрели на этот раз с Юрием Львовичем, и я ответил с гордостью:

– «Великолепную семерку»!

– А в прошлый раз?

– Тоже! Мы всегда ее смотрим, если где-то идет!

Тут вошел Юрий Львович, который, видимо, только что опять договорился пойти посмотреть «нужный» фильм и взять с собой меня, и получил от мамы удивленный вопрос:

– Юрий Львович! Но почему вы смотрите все время какую-то «семерку»? Что это за фильм и зачем вы все время берете с собой Андрея?

– Ах, Анечка… Это классический вестерн, снятый по мотивам старого фильма Акиро Куросавы. Там действительно прекрасная операторская работа… И фильм замечательный. Он нравится нам обоим. Но дело, конечно, не только в этом. Там в главной роли Юл Бриннер, понимаете?

– Нет… Юл Бриннер? А что, он такой хороший актер?

– Гениальный! Да только мне-то он какой Юл? Это Юлька Бриннер! Мы с ним учились в одном классе…

Вторая тайна Юрия Львовича

Вечером, около шести, мы вернулись домой и едва успели снять пальто и размотаться из толстых шарфиков, как зазвонил телефон.

– Анечка, это Эйно! Дома ли Юра?

Папа был дома.

– Позвать его?

– Да, но не к телефону. Сегодня мы все – Лева, Валера Корнеев, Зося и вы всем семейством – смотрим хоккей у меня!

Дядя Эйно отдал маленький телевизор, который сам и спаял по схеме из журнала, в комнату Мише и Аеше. Отдал вместе с висящей на нем смешной табличкой, на которой была нарисована улыбающаяся рожица и буквы «КВН», значение которых я не знал. К тому времени, когда я осознанно начал смотреть телевизор, программу «Клуб веселых и находчивых» уже запретили. Ее участники оказались слишком веселыми и находчивыми. Тот КВН, который показывают сейчас, как мне кажется, названию не соответствует, ни находчивости, ни тем более веселья я там что-то не вижу.

А отдал дядя Эйно и телевизор, и табличку потому, что купил огромное цветное чудо «Электрон» с экраном невероятного размера. Если посмотреть на изображение близко-близко, то можно было увидеть множество синих, зеленых и красных точек, расположенных треугольничками.

По случаю покупки телевизора жена дяди Эйно напекла много-много печенья, приглашенные соседи, видевшие, как коробку вносили в подъезд, тоже что-то сообразили и принесли с собой, кто что смог. У мамы не было времени готовить, и меня поспешно послали за тортом и дали как-то очень уж много денег. Потом папа меня догнал на лестнице, сообразив, что коньяк мне не продадут.

За полчаса до начала игры уже закипал большой электрический самовар. Стратеги обменивались мнениями: «Да наши просто боятся! Там же профи! Ему ногу сломают – и миллион в кармане. А нашему что – жизнь сломана!»

Мой папа – спортсмен и тренер. Он квалифицированно пояснил, что к чему, но тоже выразил сомнение:

– При такой игре канадцы, конечно, выглядят наглее, а наши играют на контратаках – от обороны. Коробка канадская уже, меньше места для набора скорости и комбинирования. Нужно какое-то неожиданное решение.

До начала матча к единому мнению прийти не удалось, а я боялся слово сказать о том, что поведал «джинн» Юрия Львовича. И словно черт меня дернул перед самым началом трансляции сказать:

– Наши победят шесть – ноль!

Все засмеялись, но по-доброму, называли меня оптимистом, но мне это слово именно сегодня показалось обидным, и я возвестил мрачно, как джинн:

– Вот сейчас начнется, и вы все сразу удивитесь. А папа правильно сказал про неожиданное решение! Еще как будет все неожиданно. Появится тот, кого никто не ожидает!

Я так надулся, что даже интеллигентные соседи не могли сдержать смеха. Но смеялись они всего минуту. Николай Николаевич Озеров начал комментарий, когда на экране появился Кубок Вызова на красной подставке с желтой скатертью:

– Говорит и показывает Нью-Йорк! Телевидение Советского Союза начинает последнюю о передачу из Америки, из Нью-Йорка, из Медисон-гарден, о хоккейном матче между сборной Советского Союза и командой всех звезд Национальной лиги профессионального хоккея – НХЛ! Ничьей сегодня быть не может, никакого подсчета забитых и пропущенных шайб, если три периода не выявят победителя, будет назначен четвертый, дополнительный период – до первого забитого гола, а если и в этом периоде гол забит не будет, то будут играть до первого гола – хоть до утра!

Все приуныли. Судить матч должны были канадцы, и ждать от их бригады ничего хорошего не приходилось.

– Тренеры команд сделали небольшую перестановку сил. У нас, к сожалению, не выйдет на поле Харламов, он заболел и играть не может… Нет Владимира Голикова – он получил травму… А в воротах – Владимир Мышкин. Наш молодой игрок, у него хорошо идут игры в этом сезоне…

– Ну вот вам и увидели, кого не ждали… – затосковал дядя Валера. – Еще и без Третьяка. Ладно. Можно уже и не смотреть…

– Шайба круглая, – неуверенно сказал папа и вдруг рассердился. – Валера, не хочешь смотреть – не смотри, но не порти всем и так настроение!

Первый период кончился со счетом ноль-ноль. Я люблю смотреть хоккей еще и потому, что между периодами показывают мультики. Когда на льду такое творится, мультики хоть немого отвлекают. Но взрослым было не до мультиков. Ругали Тихонова, жалели, что нет Харламова, «который бы уж точно забил на месте Михайлова уже дважды», но больше всего доставалось Мышкину. «Что эта козявка делает в воротах в таком матче! Болонка на воротах!» – неистовствовал дядя Валера. Опытный дядя Эйно оценил состояние гостя, предложил ему покурить на кухне и там налил ему стакан водки.

Дядя Валера – пьяница. Он вообще-то добрый и хороший человек. Я не помню, кто он был по профессии. Помню только, что у него была очень красивая и добрая жена – тетя Зося, полька. Это немного ее со мной сближало, ведь папа мой – тоже обрусевший поляк. У них не было детей. Тетя Зося в гостях всегда волновалась и была очень грустная. Дядя Валера, выпив, успокоился. Вернувшись в комнату, он даже воспрянул духом:

– Да ничего… Страшного-то еще ничего не случилось!

Тетя Зося улыбнулась, но глаза у нее заблестели…

Начался второй период.

На ворота Мышкина понеслась лавина канадцев – энхаэловцев никто упорно не хотел звать американцами. Но и наши не терялись и забили, сначала – Михайлов, потом – Жлуктов! Два – ноль! Взрослые забыли про печенье и торт (к моей великой радости), и я продолжал активно болеть с набитым ртом. В другой обстановке мне бы точно сделали замечание, но не сегодня.

Канадцы поперли к воротам, судьи удалили Васильева, и тут вдруг один из энхаэловцев откровенно ударил Мышкина кулаком по маске. Судья засвистел… и удалил Мышкина. В гневе взревел от такой несправедливости весь огромный Советский Союз. Дядя Валера осторожно охнул (ему было хорошо, и это состояние он ценил, словно боялся расплескать водку в желудке). Папа стукнул по столу кулаком. Дядя Эйно назвал судью сволочью. Но игру продолжили с удаленным за Мышкина Гимаевым – вратаря все же с поля не убирают, но за него отсиживает другой. Такая несправедливость случается не только в хоккее.

Второй период закончился. Наши вели два-ноль.

Я забыл даже про торт и мультик. Все понимали – сейчас судья будет судить в одни ворота, канадцы рванут вперед всеми силами, а может не обойтись и без кулачных драк…

В Мышкина сразу полетели две шайбы одна за другой. Он фантастически их отбивал и вытаскивал из невозможных, «мертвых» положений… Гейни, Макдональд, Кларк, Тротье, Лефлер – все палили по воротам, в которых стоял маленький невозмутимый человечек в красном куперовском шлеме. Озеров несколько раз повторялся: «Отлично, Мышкин! Отлично, Мышкин! Молодец, Мышкин!» И потом твердил: «Спокойнее, спокойнее!» Две наши атаки прошли безуспешно. Не попали наши даже по пустым воротам, когда Чиверс, королевский вратарь НХЛ, вышел далеко из ворот… И опять атака – и снова промах… И вновь – канадский штурм… «Мышкин! Мышкин! Мышкин!» До конца периода четырнадцать минут, наши ведут два – ноль… Двенадцать минут. Озеров стал все чаще напоминать о времени. И тут Хелмут Балдерис заколотил третью шайбу. «А-А-А!!!» – заорал Советский Союз, раскрыв глотку от океана до границы со странами соцлагеря. Я начал верить в джинна… но еще не до конца. Шесть-ноль – это было бы как-то слишком сказочно. И тут четвертую шайбу чуть ли не от синей линии вбил в ворота Чиверса Ковин. Чиверс и шелохнуться не успел… Джинн приобретал в моих глазах все больший авторитет.

За семь минут и шестнадцать секунд до конца матча спокойно, как на тренировке, Макаров легко закинул шайбу в ворота Чиверса. Советский Союз довольно заурчал всей шестой частью земной суши…

Канадцы снова рванулись – уже хотя бы для того, чтобы за пять минут до конца просто любыми силами забить, затолкать, впихнуть хотя бы одну шайбу, хоть что-то. И тут удалили Михайлова. И я усомнился: может быть, джинн имел в виду не шесть – ноль, а что будет забито шесть голов?

Наши были в меньшинстве. Канад… Но тут Голиков рванулся вперед. Шесть – ноль. Наши забили и в меньшинстве.

– Это «баранка»! – закричал Озеров. – Вот это самая настоящая «баранка»!

Джинн оказался полностью прав. Еще минут двадцать с азартом заканчивали коньяк, изумлялись, куда делись торт и печенье, смеялись надо мной (папа и мама смотрели на мой округлившийся живот укоризненно), допивали чай. В прекрасном настроении разошлись по домам.

Михайлов, Петров, Харламов, братья Голиковы, Балдерис, Жлуктов, Васильев, Бабинов… Дети третьего тысячелетия! Мне жаль вас. У вас никогда не будет таких героев. Это не герои советской эпохи – это герои нашего поколения, которому до звезды названия эпох. И Мышкин. Он тогда тоже стал героем. Ненадолго – для газет. И навсегда – для тех, кто видел тот матч…

А на следующий день на студии мы опять сидели в буфете, на этот раз с мамой. А за соседним столиком подозреваемый (и не без оснований) всеми в стукачестве товарищ завел «издалека» разговор с Юрием Львовичем:

– Ох как я волновался из-за хоккея… Но какой матч! Какой матч! А я накануне все ловил, извиняюсь, вражьи голоса… Все глушили! Все! Ни слова слышно не было.

– Ну что вы такое говорите, – возразил вдруг Юрий Львович. – Я ведь некоторым образом, как сотрудник идеологической организации (тут он лукаво подмигнул нам с мамой, так, чтобы стукач не видел), должен следить, что там про нас врут на Западе. И слушаю постоянно. И все слышно просто великолепно! Я даже музыку очень люблю слушать. Джаз! У меня хороший приемник, и все прекрасно принимается, безукоризненное звучание, стерео!

Стукач ушел озадаченный. А мама удивленно спросила:

– Юрий Львович, но мы… – и перешла на шепот, – мы ведь тоже слушали, но ничего действительно нельзя было разобрать… Что же вы такое ему сказали?

– А пусть поломает голову. Пусть.

Но я все же настаивал:

– Юрий Львович, а как вы с глушилками боретесь?

– Да никак! – весело отвечал Юрий Львович. – Просто Би-би-си и «Голос Америки» надо слушать по-английски, «Дойче Велле» – по-немецки, французское радио – по-французски. И никаких глушилок. Между человеком и информацией не должно быть посредников!

Вот что значит – родиться при капитализме!

Это был февраль 1979 года. И никто из нас не знал еще, что скоро мы не увидим на площадке Харламова совсем по другой причине… Что нашу сборную ждет трагическое поражение в Лейк-Плэсиде. Что больше хоккей никогда не будет таким праздником. Что только во дворе мы еще будем счастливы, щелкая клюшками по мячику и вытряхивая снег из продранных валенок.

А я не знал, сколько всего еще успею понять, узнать, постичь благодаря великолепному Юрию Львовичу. И уж предположить не мог, что будет твориться у меня на душе, когда я через четыре года понесу крышку за его гробом.

Мама смеется в больнице

Когда маму забрали в больницу, дома стало уныло. К тому же, как всегда вовремя, кончились деньги. Папина зарплата по-прежнему шла на книжку, и мама оставила дома все что было – семь рублей с мелочью, а ей нужны были фрукты. Мы, как джентльмены, каждый день носили ей яблоки и апельсины – по три штучки, а сами ели макароны: с луком – папа, с сахаром – я. Но денег осталась магическая сумма. Три рубля. Бумажка с Водовзводной башней Кремля, я эту башню до сих пор так и зову трехрублевой.

Денежных поступлений не ожидалось ниоткуда.

Папа очень переживал. Такое положение вещей никак не соответствовало его представлениям о порядке в доме.

А еще раз мама в больнице, то на родительское собрание пошел папа, а хуже этого и придумать нечего. Хвалить меня там не будут точно. Не за что меня хвалить. Я троечник в мятых штанах и с вечно забытой тетрадкой или дневником.

Но с собрания папа пришел на удивление спокойный. Во-первых (бывает же!), меня трижды похвалили: учительница литературы – за сочинение, учительница английского – за хорошее усвоение текстов, и учитель физкультуры – неизвестно за что. До сих пор понять не могу. И голову не стану ломать.

А главное – бо́льшую часть собрания заняло истерическое выступление одной дуры-учительницы, которая поймала двух моих одноклассников в туалете за игрой в дурака. Они мирно резались на щелбаны в карты, ей кто-то стуканул, эта козлиха притащила их к директору школы, который, понимая, что происходит идиотизм, вынужден был делать строгое лицо, а училка надрывалась: «Азартные игры! Азартные игры! Дети из так называемых хороших семей! Позор родителям! Позор для всей школы!» Арии в кабинете директора ей показалось мало, и она бисировала на родительском собрании. Папа затосковал. Потом выступил с не менее проникновенным и столь же мудрым текстом один из членов родительского комитета. Когда собрание кончилось на волне всеобщего раздражения, папа ушел из школы примерно с теми же чувствами, что и я.

Есть папиному презрению к этой дури и еще одна причина. Что касается педагогики, то он сам мог там многих поучить. На сборах, куда он поехал со своим спортивным классом, трое пацанов тоже попались за игрой в карты. Папа поступил так. Он с интересом, не выдавая своего присутствия, понаблюдал за играющими и вдруг сказал негромко, как бы интересуясь:

– И во что сражаетесь? В акулину?

Поняв, что крика почему-то не будет, игроки сознались:

– Не, в дурачка… В подкидного…

– Ну конечно. На переводного ума не хватает?

– Ну…

– Так. Сели все сюда. Лист бумаги, ручку, и уши шире.

Весь вечер папа учил лоботрясов играть в преферанс. Чрез две недели они уже постигли разницу между сочинкой и ленинградкой на хорошем практическом уровне. Играли не на деньги, но на интерес – на молочные коктейли, сто вистов коктейль. Стоил коктейль одиннадцать копеек. Один бедолага все же умудрился проиграть пятьдесят коктейлей. Все деньги, которые дала ему с собой мама, и еще не хватало.

Папа ждал. И когда проигравший вынес два подноса жадным любимчикам счастья, все ждали, когда папа, который, конечно, был среди выигравших, первым возьмет свой коктейль, но он не торопился.

– Ну что, – сказал один, – долг чести – карточный долг! Здоровье победителей!

– Чести? – спросил спокойно папа. – У нашего товарища забрать все деньги и заставить его всех поить этой бурдой с мороженым? Велика честь, что и говорить…

Он достал свои (последние) пять рублей и отдал бедолаге с подносом.

– Я детей не обманываю, халяву не люблю и последние деньги ни у кого ни разу не взял. Тем более вот так. Кодлой. А начет чести – чтобы я больше упоминания этого слова всуе не слышал. Еще доказать надо, что она у тебя есть. Вот у него – есть. Бери, Коля, и купи маме сувенир какой-нибудь. А вы – не будьте свиньями!

И ушел из столовой.

Вечером проигравший Коля принес ему пять рублей.

– Это что? – спросил папа грозно.

– Да ребята собрали все, мне отдали мелочью. Я маме альбом для фоток купил. Как вы и сказали… За четыре сорок.

– А остальные?

Коля вздохнул и покаялся:

– Проиграл…

– То есть?

– Ну, опять пулю расписали…

– Ох, Коля… Не любят тебя карты. Никогда не играй. Послушай совета. Если все так начинается, это может быть на всю жизнь.

По-крупному никто играть из пацанов так и не стал. Никогда. Умеет убеждать папа. Хотя особенного ничего и не сказал. Важно ведь и как сказать, а не только что именно.

Так что родительское собрание было для папы какой-то смехотворной гадостью.

Но вечером он взял последние три рубля и ушел, сказав, чтобы я вовремя лег спать, потому что он будет поздно.

На следующий день я отнес маме в больницу килограмм апельсинов и лимоны и конфеты к чаю.

– Откуда? – поразилась мама.

– Папа вчера выиграл в преферанс сорок рублей! – гордо объявил я на всю палату.

Мама очень покраснела, но потом, следом за всей палатой, прыснула со смеху. В этой палате всем очень хотелось хотя бы над чем-то посмеяться.

Папа дарит авторучку Александру Сергеевичу Пушкину

Весной все начинают болеть. Диагноз зависит от числа, когда ты заболел. Если в городе объявлена эпидемия гриппа, то ты болеешь гриппом. А если заболел на день раньше или позже, то у тебя ОРЗ. Я успел попасть под ОРЗ.

Протемпературил я четыре дня, не хотел и не мог ничего есть. Это был самый злой грипп за несколько лет, тогда его не называли ни птичьим, ни свинячим, или какой он там еще бывает теперь. Но штука была серьезная. Хотя бы потому, что заболел папа.

Когда я уже начал потихоньку шастать на кухню и что-то жевать, папа вошел в квартиру с двумя хозяйственными сумками продуктов – это были полуфабрикаты из «Кулинарии» – вкусные, но дорогие… Просто больше ничего купить уже было нельзя. У нас в городе мясо исчезло году в семьдесят пятом, масло – еще через год вместе с сыром. Но о продуктах я в другой раз расскажу, ладно?

Папа разгрузил в холодильник бифштексы рубленые, салат столичный в литровой банке, уже вареную картошку и еще что-то, поставил на стол в кухне чай и сахар. Трехлитровую банку молока сразу вылил в кастрюлю и велел мне вскипятить ее, достал мед из шкафа, коробку с лекарствами, а потом вынул из шкафа все майки, тельняшки и футболки. Надел толстые шерстяные носки, лег под одеяло и прокашлял: «Теперь я могу спокойно умереть».

Мне стало не по себе. Все-таки так шутить, когда еще и мама в больнице, – это перебор. Но папа открыл глаза и велел принести градусник. Оказалось сорок ровно. Как у меня два дня назад. У меня на этот момент было тридцать семь и шесть.

Целые сутки с перерывами на короткий и отвратительный сон мы были заняты. Я грел чайники, толок клюкву с медом, кипятил молоко (дядя Эйно нам принес еще три литра), а папа – потел.

На всех батареях сохли майки, тельники и даже старые рубашки, но их не хватало. Мы оба потели быстрее, чем они сохли. У обоих болела голова. Участковая врач наша, женщина добрая и старательная, прописала все, что полагалось, и побежала по следующему адресу, кашляя на ходу. Ей тоже было плохо, но подменить ее было некому.

Когда от аспирина нам лучше не стало, папа позвонил своему знакомому – доктору Давыдову. Доктор Давыдов ответил, что зайдет через час двадцать, и ровно через час двадцать зашел. Он был в маске, перед тем как войти в комнату (и потом, перед уходом), долго мыл руки. Осмотрев нас обоих, он достал из кармана халата две коробки. На них было слово из десятка слогов, которое ни я, ни папа прочесть не смогли, но доктор Давыдов сказал: «И не надо. Это не вам». И следом достал стетоскоп и стал нас слушать. И дал еще каких-то банальных лекарств, а про лечение сказал, что ведется оно правильно.

Сутки спустя мы, умаявшись кипятить, сушить, потеть и переодеваться, включили телевизор. По телевизору шел спектакль «Мертвые души». У нас не было сил реагировать – смеяться или комментировать увиденное. Но хоть чем-то занять мозги было нужно.

А папа молчал еще и потому, что было еще что-то, что свалило его, обычно совершенно нечувствительного к простудам, тяжестью лежало у него на сердце и не давало покоя, так необходимого человеку, когда он болеет.

Но разом раздались два звонка. О втором я расскажу потом – это забавная история. А первый был самый важный, и после него папа пошел на поправку. Позвонил доктор Давыдов и сказал что-то, чего я не слышал. Но папа даже поднялся с дивана и спросил слабым голосом: «Ты уверен? Это уже точно?»

Из трубки раздался успокаивающий, почти беззаботный смех.

Папа лег и стал досматривать спектакль. В антракте он сказал:

– Надо бы поскорее в квартире прибрать. Маму через неделю выписывают. Обследование кончилось, теперь ей только немного что-то там поколют – и выпишут.

И улыбнулся.

И стал комментировать игру актеров и смеялся, только коротко, потому что сразу начинал кашлять.

И мне стало полегче. Мы заварили еще питья, выпили порошки антигриппин, которые состояли из всего-то навсего растертых в порошок аспирина, димедрола и аскорбинки, и забылись.

А утром папа рассказал, что ему приснился сон, будто бы при помощи машины времени его послали в XIX век посетить Пушкина, и он подарил ему авторучку с кнопкой и даже с ним побеседовал.

Все это он рассказывал, пока мы, будто явившиеся с голодного острова, уплетали все, что он два дня назад накупил и что, слава богу, не успело испортиться. Мы выздоровели.

График № 2

В надежде купить машину хотя бы на полгода пораньше папа послал письмо в спорткомитет. Он действительно очень много ездил по районам, когда занимался профориентацией от Пединститута, где преподавал, и на спортивные сборы, и на соревнования, где иногда был в качестве тренера, а иногда – в качестве судьи. Машина была необходима. К нам обращались с разными предложениями автожулики, предлагавшие купить машину на свое имя и на папины деньги, а папе выдать доверенность. Папа отказывал – некоторым вежливо. Сначала.

Но очередь на «жигули» – это почище очереди на прием к генсеку ООН. Тот-то примет рано или поздно. С «жигулями» бывало по-разному. А чиновники, как и сейчас, любили поиздеваться над человеком. Второй звонок, который раздался накануне вечером, был из автомагазина. Распоряжением какого-то важного комитета по спорту или даже министерства папе разрешили купить без очереди… «Волгу». Как раз незадолго до этого цены на машины повысили, и она стала стоить пятнадцать тысяч рублей.

Даже владелец какого-нибудь «Ламборджини» или еще чего-то очень дорогого и представительского сейчас не в состоянии понять, что означало в те времена иметь «Волгу». На таких машинах ездили большие начальники. Их редко останавливала ГАИ. Человек на «Волге» – это был… Я не знаю, как это описать. Владельцы суперкаров сейчас просто люди из другого мира, не такие как все. Марсиане. Владелец «Волги», несмотря на высочайший уровень престижа, все же оставался человеком. Но – особенным. Такой же, как все, – почти. Но…

…Но пятнадцать тысяч. Эта сумма была чудовищна. Пришлось многое из дома продать, включая проигрыватель, отчего я просто чуть не заплакал. На стенке опять повис график погашения долгов. Но заработки тогда были стабильные и работа тоже… С этим было полегче. Да и люди, имевшие возможность дать деньги в долг, никогда не брали процентов. Это считалось стыдно (хотя смотря в какой среде). В нашей – считалось…

И все же, несмотря на отсутствие процентов по долгам, этот график вышел длиннее и мучительнее. Дороже стоила страховка. Через полгода эксплуатации полетел коленвал. Еще через полгода прислали новый. Машина едва влезала в гараж… Ох.

Среди наших знакомых появился дядя Коля, у которого во время съемок фильма «Отпуск в сентябре» по пьесе Вампилова регулярно бывали в гостях артисты Даль и Леонов. Олег Даль был вечно небрит, и все говорили, что пил, хотя теперь я знаю, что он не пил. Выпил он в марте – в последний раз, чтобы использовать страшный подарок Высоцкого – ампулу тетурама, вшитую в бедро, – на кухне, в квартире на Грузинской улице…

Дядя Коля был таксистом, который возил артистов, и мастером по автомобильной части. Он знал о машинах такое, чего не знали их конструкторы и сборщики. И работал в таксопарке. А там ездили на «Волгах», и поэтому потертый, но рабочий коленвал дядя Коля поставил в нашу машину задолго до того, как с завода прислали новый.

А еще дядя Коля занялся подготовкой нашей машины к эксплуатации. Первое в этом деле – поставить машину на яму и перетянуть все гайки, отрегулировать все, что может двигаться, крутиться, шевелиться и отваливаться. Ну и антикоррозийное покрытие. В общем, нужно было сделать все, что в других странах делают на заводе.

Для борьбы со ржавчиной была приобретена где-то у военных летчиков банка красной краски «антикор», которую дядя Коля называл «суриком». Еще купили столько коробок пластилина, что хватило бы на уроки труда всем младшим классам района… Пластилин плавили и разбрызгивали по дну машины из краскопульта. Что там еще делали с машиной, я не знаю, но это заняло неделю. А нужно было еще получить номера!

Но наконец все было готово. И главное, за что можно сказать этой машине спасибо, – мы на ней встречали маму из больницы! Надо сказать, что тетки из палаты очень за маму радовались. Есть такие места, где люди быстро учатся радоваться и за других. Где радость как таковая очень высоко ценится.

Конечно, такая покупка вызвала не только добрые чувства у знакомых. Про папу и маму разные неприятные люди за глаза говорили и гадости. Самые безобидные – что загордились, мол. Но маме гордиться было нечем, потому что на машине ездил папа, папе гордиться было некогда, потому что «представительский» автомобиль все время ломался и число знакомых в таксопарке у папы росло. Там уж точно никто ему не завидовал. Даже прямо как-то сказали: «Эх, Анатолии, надел ты себе хомут на шею… Я со своей неделями не расстаюсь, так и утопил бы ее с моста, гадюку…»

Дядя Эйно не скрывал, что слегка завидует, но прокомментировал свои чувства так:

– Эх, Юра, не каждый так может. Не потратить, не пустить на ерунду. Жене не дать на глупости…

Хорошо, что его жена этого не слышала.

А мне до слез было жалко проигрывателя. Если бы не эта «Волга», то к нему бы успели купить колонки и усилитель хай-фай… Но что переживать. Все равно потом пришла бы очередь на машину, повысили бы цены… Тогда такой проигрыватель не вписывался ни в один из возможных вариантов финансовой истории семейства.

Георгин

Говорят, что игра в колпаки, она же наперстки, известна со времен древнего Шумера. Таким образом, тысячелетиями человечество добровольно делится на тех, кто катает горошину, и тех, кто добровольно становится в ряды дураков. Кто-то, конечно, не реагирует на призывы колпачников: «Кручу-верчу – обмануть хочу!» – или, как у О. Генри: «Посмотрите, господа! Вот шарик! Вот он есть! А вот его нет! Ловкость рук обманывает глаз!» Не льстите себе. Свой колпачник найдется и на вас, будь он хитрован с рынка, поездной катала, описанный Анатолием Барбакару, некогда промышлявшим этим ремеслом, или Мавроди с его «МММ», или строительная компания, или лохотронщик у вокзала – правда, этих теперь гоняют, говорят. Но уверен, что не везде. А те же лотереи?

Удивительно, но во времена моего детства была одна относительно честная лотерея. Билетики были то красные, то синие, то коричневые или зеленоватые. На них неизменно было нарисовано число 25, что означало, что стоит такой билетик двадцать пять копеек. Их продавали в книжных магазинах, чтобы поддержать у населения интерес к чтению. Отдав двадцать пять копеек (часто их предлагали взять вместо сдачи), нужно было оторвать верхний корешок, нижний корешок – и билетик превращался в квадратную книжку-гармошку. Ее нужно было развернуть и прочесть на последней страничке… «Билет без выигрыша», скажете вы? Нет, такое бывало, конечно. Но чаще бывало «выигрыш двадцать пять копеек» – и вы оставались при своих, «выигрыш пятьдесят копеек» – и два десятка тетрадок было вам обеспечено. Или семь тетрадок и авторучка. Или пара детских книжек с картинками – их было много, и картинки были, в отличие от бумаги, очень хорошего качества. А если выигрыш был один рубль, то и книжку можно было купить, и книгу посолиднее. Я дважды вытаскивал выигрыш в три рубля, несколько раз – рубли, а однажды – пять рублей! Но в «Спортлото» не угадал ни разу даже три цифры. И в денежно-вещевую лотерею – никогда ничего. Тут уж кому что…

Ну это так. А история, собственно, про носки. Штопать носки я перестал давно. Продырявится – и на помойку. Но не всегда эта роскошь была позволительна. В те годы их штопали. Но однажды, достав из шкафа пару носков и оценив площадь штопки, папа не выдержал:

– Я не могу этого носить! Я не нищий, черт возьми! Неужели нельзя купить пару нормальных носков! Андрюха, покажи, что у тебя за носки на ногах?

Мои напоминали носки Карлсона. Наружу торчали два больших пальца, сзади сверкали пятки.

Как папа воспитывает меня, я уже насмотрелся за годы детства. Но как воспитывают маму, с интересом наблюдал впервые.

Мамины контрдоводы, что купить в нашем городе носки – дело совсем непростое и что те, что есть в продаже, папе не понравятся, приняты не были.

Взяв последнюю десятку, мама не в лучшем настроении и не в самом добром расположении духа пошла на базар (не через двор, а обойдя наш дом по проспекту, естественно, Ленина). Стояло жаркое лето, и на рынке были уже овощи, а в магазинах, кроме хлеба, спичек и макарон, все равно ничего не было. И не путайте это время с какой-нибудь перестройкой! У нас продукты прочно исчезли в семьдесят шестом году по всей программе, чуть где что выбросят – очередь. Так что мама пошла на базар – куда еще-то?

Она не обнаружила на рынке носков, подходящих по качеству и цене. Выбор между носками и обедом на три дня был очевиден. А две пары этих самых носков перекрывали обеды. Одна пара не устроила бы кого-то одного – папу или меня. Закупив продуктов, чтобы приготовить еду, мама уже выходила с базара, как вдруг ее внимание привлек человек с шестигранным лототроном и билетиками новой олимпийской лотереи. Она называлась «Спринт». И билетики стоили пятьдесят копеек (но это сначала! Через полгода, когда надо было покрывать олимпийские убытки, цену вздули до рубля). Не знаю, что творилось в уязвленной маминой душе, но она купила билет и принесла его домой. Поставив продукты на кухне, она в ответ на папин вопрос о носках вручила ему бумажку размером с пластинку жевательной резинки (ох, предмет детской мечты и вожделения…) и сказала как можно язвительнее:

– Я, в отличие от некоторых, в карты играть не умею и вообще не признаю азартных игр. Но вот тебе лотерейный билет. («И где тут логика?» – подумал я об извечном вопросе мужского бытия первый раз в жизни.) Иди-иди, сыграй со своими приятелями в преферанс на носки! Только попроси их, чтобы, перед тем как отдавать тебе выигрыш, они их постирали!

– Какая у нас остроумная мама! – мрачно отреагировал папа и брезгливо взял билетик. Он повертел его перед глазами, зачем-то понюхал и бросил обратно на стол: – Это ты у нас переводишь деньги, я с государством в азартные игры играть не намерен. Сама и открывай.

– А почему это я? – обиделась мама. – Тебе нужны носки, ты и открывай.

Пока родители готовили воскресный завтрак и слегка препирались, я потихоньку взял билет и стал пилить корешок ножиком. Картон был твердый, и оторвать его я не смог.

А потом все втроем мы с удивлением смотрели на не оставлявшую сомнения надпись: «Выигрыш пять рублей».

Спор возобновился с новой силой. Мама говорила, что билет она отдала папе, но тот отказался, так что она заберет выигрыш себе, но папа «задавил авторитетом» – и носками. Взяв меня с собой, он, когда мы позавтракали, отправился на базар, нашел продавца олимпийского счастья, и мы незамедлительно получили сумму в пять рублей. И тут у папы что-то сверкнуло в глазах.

– Дайте-ка нам еще один! – сказал папа решительно. Он легко разорвал корешок билета и выиграл… еще один билетик. На сей раз обиделся я. «Моя очередь!» – сердито сказал я, и папа уступил мне право вытащить новый прямоугольничек с заклепкой на конце.

Я же собирался не только тащить, но и открывать. Папа, вспомнив мои старания вскрыть эти «консервы удачи» ножом, хотел было мне помочь, но я уже впился в билет зубами и начал крутить его вокруг оси. Уж открутил я хвост билета или откусил – теперь непонятно, но когда оставшуюся, к счастью, целой бумажку развернули, на ней и я, и папа, и продавец прочли: «Выигрыш пятьдесят рублей».

Мне ужасно хотелось сыграть еще. Или получить часть денег, чтобы пустить их на те же билеты. Жажда мгновенного обогащения охватила меня. Но папа умел вовремя останавливаться и останавливать других. Когда мы отошли от этого шестигранного вертепа, продавец явно вздохнул с облегчением.

На неожиданный полтинник мы с папой купили клетчатые носки – по две пары на каждого, зашли в лавку уцененных товаров и там наткнулись на венгерские мужские туфли большого и маленького размера – по два рубля за пару! Носки стоили, кстати, по три рубля. Мы купили каких-то фруктов и пирожных, десятку папа превратил рядом в магазине «Спорттовары» в талоны на бензин (тогда так было – не на заправке платишь деньги, а идешь в «Спорттовары», покупаешь талоны, и только на них машину заправляли).

А за шесть рублей мы купили маме огромный, высокий и красный с рыжиной цветок.

Я в цветах не разбираюсь. Кажется, он называется георгин. Но я не уверен. Он высокий, и цветки торчат из одного стебля, сразу несколько штук. Цвет – ну я уже писал. Так, торжественно мы и шли домой – с пакетами и георгином. Цветком папа размахивал, как шталмейстер, дирижирующий оркестром.

Кроме этого случая, я выигрывал в «Спринт» несколько раз по рублю, и все. А нет. Однажды, когда появились первые «однорукие бандиты» со сливами, вишнями и семерками, я выиграл сто рублей. Но это были уже очень смешные деньги. И всегда останавливался. Я не очень верю в азартную удачу.

А в книжную лотерею я выигрывал всегда – до того как она исчезла. Жаль. Может быть, из-за таких, как я, ее и закрыли?

И как называется этот цветок, я тоже так и не усвоил. А ведь мама выращивает их на даче!

Ля минор

Гитару мне подарили на день рождения. Год она простояла без движения. Были на это свои причины.

Перед вторым классом меня заставили выучить какую-то дурацкую песню и повели в музыкальную школу. Принимать меня (не выговаривавшего шесть звуков) не хотели. Но в конце концов не обошлось без знакомств, наверное. Слух у меня есть. Это правда. С дисциплиной и другими требованиями музшколы было хуже.

Испортили меня папины пластинки. С самого рождения я слушал в сознательном и бессознательном возрасте джаз. Я знал, кто такой Бах, но слышал его в исполнении трио Жака Люсье. На уроках физкультуры в первом классе я исполнял движение не по команде «раз», а «раз – точка»…

Преподавательница физкультуры говорила: «У него совершенно нет чувства ритма». Следом за ней то же самое заговорила преподавательница специальности. Что обо мне говорили преподаватели сольфеджио, лучше не вспоминать.

А возле здания этой окаянной школы был парк Пионеров. И самая большая ледяная горка там выросла зимой. Туда я вместо занятий и ходил. И однажды выкатился прямо под ноги раскрывшей обман маме.

Папа резонно решил, что при таком отношении к занятиям и абсолютной взаимности с преподавателями незачем переводить деньги (платить надо было и за музыкалку, и за пианино – его взяли напрокат).

Гитара поначалу напоминала мне о музыкальной школе. Но потом по ошибке папа дал мне послушать вместо бобины с Окуджавой пленку Высоцкого. Она начиналась с «Чести шахматной короны».

Я посмеялся и над шахматной короной, и над «Ой, Вань, гляди какие клоуны», но на другой стороне бобины первая же песня выбила из меня веселье. Это была «Тот, который не стрелял». А потом – «Банька по-белому».

Лучший учебник истории – семейный альбом. Лучшее пояснение – молчание. Нам промолчали в мельчайших подробностях конец тридцатых годов, ни единым словом не выдали, как стояли в очередях с передачами для родственников, уже получивших «десять лет без права переписки». Нам не делали ни намека на то, почему на еще довоенных фотографиях наши семьи ежегодно уменьшались вдвое. Никто не посмел бы при детях сказать, что такое «враг народа». Так что мы все – у кого было хоть что-то в голове – были прекрасно обо всем информированы. Мелодия тридцатых годов была мне прекрасно понятна. Слова спел Высоцкий.

Он, Высоцкий, объяснил мне, почему красавица и умница мамина тетка вышла замуж за животное в фуражке по имени дядя Прокофий. После этой свадебной фотографии семья перестала уменьшаться количественно на фотоснимках. И только одного Высоцкий не мог мне объяснить – кто рядом с дедом на фотографии, спрятанной под корешок альбома, красивый, в шляпе и галстуке и с такой милой девушкой под руку, и что значит на фотографии надпись: «Рика и Катя»…

Это я уже выяснил сам. Потом. Когда купил книгу «Голос Рамзая». На этом снимке были Рихард Зорге и двоюродная сестра деда – Катя Максимова. Мама подтвердила. Врет автор книги – не была она никакой рабочей ткацкой фабрики на Трехгорке. Она была актрисой и сначала учила Зорге говорить по-русски без акцента, а потом стала его женой…

Дедушка Виктор. Легенда семьи… Летчик, герой, затем – комбриг и большой армейский начальник, погиб на вторую неделю войны. Следом за похоронкой пришли трое – за ним. Не верили. Думали, прячется. Не знали они деда…

Бабушку с грудной мамой забрали в мрачное здание, а тетку Иринку, которой было пять лет, оставили ждать на крыльце.

Бабушку и маму отпустили через пять дней. За это время ушла та баржа, на которой их должны были эвакуировать. Их отпустили без опаски – поедут на следующей барже. Доедут, а там их «встретят».

Вторая баржа была набита до последнего предела людьми, ставшими уже и тоньше – от страха. Первую финский летчик, наверное, молодой и счастливый, чувствовавший себя героем, потопил, прекрасно видя, что на палубе женщины и дети. Половина из которых были такими же финнами и финками, только маленькими…

У мамы поднялась температура. Кто-то «добрый» крикнул слово «тиф». Родная сестра уговаривала бабушку бросить маму за борт. Толпа начала звереть. Капитан буксира, видя, что сейчас начнется, соскочил на борт баржи и пальнул несколько раз над безумными головами из пистолета. И высадил бабушку с двумя сестрами на берег. Мама мало что помнит об этом – только то, что там была деревня, старушка по имени Марья Флегонтьевна, которая поливала ее из медного ковша. Никакой это был не тиф. Корь это была. Вылечила ее безвестная и неграмотная старушка из прибрежной деревни. Вспоминая ее, я не хочу быть атеистом. Хотя себя, конечно, не переделаешь. Но если потом окажется, что я тут ошибаюсь, то, отбыв свое в чистилище, первым делом найду старушку Марью Флегонтьевну.

А когда война кончилась и бабушка с мамой и Иринкой вернулись из эвакуации, оказалось, что негде работать и нечего есть. Хорошо хоть остался цел дом, где жили когда-то дед и семья его брата. И брат деда – живой.

Бабушка была в отчаянии. Но на улице ее увидел из окна автомобиля знакомый деда – Юра. Юра был в наших краях большим начальником. Это он отогнал от бабушки беду, готовую снова разразиться после войны. Он устроил ее работать в комиссию по приему возвращавшихся из эвакуации. И даже как-то, получив «американский подарок» к Новому году – посылку с двумя детскими шубками, консервами, яичным порошком и бутылкой виски, забрал виски себе, а остальное отдал бабушке. Шубки продали – на эти деньги перезимовали.

Бабушка очень радовалась, когда Юрочку показывали по телевизору. Его фамилия была Андропов. Потом я где-то прочитал, что Андропов всем напиткам предпочитал виски. Я знаю, с каких пор. И должностное лицо по фамилии Андропов, и Юрочка, которого знала бабушка, для меня – разные люди.

Высоцкий об этом не пел, конечно. Но это он дал нам слова, из которых мы – те, кто хотел, – сумели сложить предложения, из предложений составить рассказы. И все, о чем молчали, стало ясно. Я повзрослел на несколько лет, а то и больше в тот день, когда папа перепутал бобины.

25 июля, в день моего рождения, папа купил приемник «ОКЕАН – 202» и мы стали вечером, как и все, у кого были приемники, крутить его в надежде послушать «вражьи голоса». И я узнал, что Высоцкого больше нет.

Это был самый худший день рождения в моей жизни.

А через неделю я достал из шкафа гитару и стал играть. Сначала научился сам – первые аккорды я сам и нашел. Шесть штук. Потом мне кое-что объяснил Леша – сын дяди Эйно. Первый год я пел исключительно Высоцкого, что было смешно со стороны, но мне было плевать на «сторону». Потом уже появились «Машина времени», «Воскресение», «Аквариум». Потом – Джо Пасс, Августин Барриос и Наполеон Кост.

Потом – книжки по музыкальной теории. Свои песни. Концерты и даже небольшие гастроли…

Гитара дома есть до сих пор, но я все реже к ней прикасаюсь из-за травмы пальца.

Бабушка поддерживала отношения с сестрами – со всеми, кроме одной.

Моего двоюродного брата Иринка назвала Виктор – в честь деда.

А что значил для меня и для всех нас Высоцкий… Тут я попытался сказать, что думаю по этому поводу.

Fermata

В городе всего два места, где продают проигрыватели и пластинки, – универмаг и еще магазин «Мелодия». В «Мелодии» выбор побольше. В универмаге чаще что-нибудь «выбрасывают». Но «выбрасывают» то, что больше нравится широким массам, – двойника Пугачевой, «Верасы», Леонтьева. Мне это совсем не нужно.

В «Мелодию» поступает все самое лучшее, но не зевай. В конце месяца, в конце квартала и перед Новым годом нужны деньги – и не маленькие. На пластинки, разумеется. У пластинок твердая цена: классика – рубль сорок пять, нелицензированные пластинки, вроде как-то уворованных без авторских прав, – рубль восемьдесят, это, например, пластинки Армстронга и Эллы Фицджералд или концертные диски побывавших в СССР западных групп: «Грег Бонам и вокальный дуэт “Липе”», итальянский органист, фамилии которого не помню, группа «Тич Ин». Грег Бонэм пел на этой пластинке «Blue Seude Shoes» – думаю, тоже без уплаты авторских прав. «Тич Ин» – ничего с диска не помню, кроме песни «Дин-Дон» – смешная и простенькая, но чем-то приятная.

Мир рок-н-ролла пока нам недоступен – «Битлз» и «Роллинги», «Пинк Флойд», «Криденс», «Назарет» и «Юрай Хип» нам доступны только на магнитофонной пленке через двадцать пятую перезапись. Так же и с Высоцким, «Машиной времени», «Воскресением» – качественной записью считается такая, на которой можно разобрать слова. Ну, если одно-два непонятно – тоже ничего.

А у меня, вопреки музыкальной школе, есть слух. Мне трудно слушать то, что плохо записано. Да и кассеты дороги. Пластинки лучше. Тем более что во дворе все потихоньку напевают, мелодию я уж как-то услышу, а транспозиция под свой голос для меня не проблема. Это вызывает вопросы: почему играю не так, «как надо»? То есть как написано в журнале «Ровесник».

А мои учителя игры на гитаре пока Алексей Кузнецов и Николай Громин. Не удивляйтесь, именно так. Первая их большая пластинка – «Джазовые композиции» – заслушана мною до совершенно «запесоченного» состояния. В результате первая мелодия, которую я научился играть так, что не было противно самому, был «Сент-Ауис Блюз». Залезать ниже десятого лада на грифе было трудно, рука была поставлена криво, но результат уже был. Переучиваться пришлось у Аеши – сына дяди Эйно. Но уроки скоро кончились – он защитил диплом в университете и уехал строить атомную электростанцию. Куда-то под Мурманск, в город под красивым названием Полярные Зори.

А пластинки добывать было все труднее, я ходил в «Мелодию» и в конце месяца, и в конце недели, и в конце дня. И примелькался там продавщице.

Продавщица была красивая и с музыкальным образованием – она окончила музыкальное училище. Звали ее – перед этим надо сделать вдох и успокоить частоту пульса – Эстери. У нее были огромные серые глаза, и понимания мы достигли быстро – у нас были общие вкусы.

Это благодаря Эстери у меня составилась чудесная виниловая коллекция. Она оставляла мне самые лучшие пластинки, рискуя схлопотать выговор или остаться без премии. Первая пластинка, которую ей удалось для меня придержать, была в бракованном конверте, так что она и не рисковала в этом случае. Но потом оставляла мне самое лучшее. И без всякого брака.

Иногда мы играли в такую игру: вторая продавщица ставила в отделе рядом бобину, не говоря нам, кто играет, или пластинку, так чтобы нам не было видно конверта, – и мы угадывали произведение и исполнителя. Через полгода я узнавал десятка три дирижеров по манере исполнения, не говоря о джазовых музыкантах, если бы проводились музыкальные викторины «на слух», я бы всегда побеждал в них – спасибо Эстери и ее подруге.

Маму я теперь просил привозить из командировок исключительно пластинки.

А как-то зашли мы с папой и увидели на прилавке двойной альбом Гершвина – симфоническую сюиту «Порги и Бесс», Концерт фа-мажор для фортепиано с оркестром, «Американец в Париже» и Рапсодия в стиле блюз. Дирижировала Вероника Дударова. Не самое мое любимое исполнение. Но тогда это была единственная доступная пластинка Гершвина в полноценном симфоническом звучании. Грустный парень, которого я потом не раз видел возле консерватории и на концертах, но так и не познакомился, смотрел на альбом из двух пластинок в картонной коробке. Три сорок… У меня не хватало рубля с мелочью. Папа выручил. Парень ушел из магазина печальный-печальный. Если бы был только повод познакомиться, я бы дал ему переписать обе пластинки. Сейчас бы я ему этот альбом перекатал на два обычных лазерных диска – просто на память.

Слушай, если прочитаешь ты это, и случай этот вспомнишь, и меня узнаешь, – извини, что на «ты», ты был тогда постарше меня – ты меня найди. У меня теперь столько Гершвина, что такой коллекции ты и в фонотеке консы, может, не найдешь. Даже точно не найдешь… Если тебе, конечно, еще нужно. Ну да ничего – просто так найди. Кофейку попьем. Чтобы без ошибок, скажешь мне, где лежал альбом. Ты не забыл, я точно знаю. А я тебе дам отзыв. Судя по тому, как ты на этот отзыв смотрел, какими глазами, я тоже не ошибусь…

Эстери… Я ее иногда встречаю в городе. Тогда я мучился ревностью – у нее появился поклонник, и он, похоже, преуспел. А мне бороться с ним было трудновато. В двенадцать-то лет…

Эстери…

Опасная фамилия

После смерти бабушки мы с мамой ездили в Астрахань к тетке – к Иринке. По дороге была пересадка в Москве, и я потребовал, чтобы меня отвели в Мавзолей. Отстояв длинную очередь, я посмотрел на то, что там, в Мавзолее, лежит, и мужчина с повязкой «распорядитель» на рукаве спросил меня с нарочитой торжественностью: «Ну как, запомнишь этот день?» Я ответил совершенно искренне и прямо: «Конечно! Не каждый день видишь чучело Ленина!»

Повисла тишина… Всем стало страшно. Вдруг кто-то крикнул: «Товарищи, это ребенок! Ребенок сказал!» От Мавзолея наш кусок очереди разлетелся со скоростью осколочной гранаты. Но это, что называется, не по делу возникшая ретроспекция. Так. Провокация памяти. Глава о другом.

Футбол во дворе как-то не задался – дождичек пошел, и вдруг родители закричали, что надо занимать очередь в ЖЭК за талонами. Дело обычное. Мы заворчали, ЖЭК был от нас пяти шагах, и как только его откроют, мы должны были занять первые позиции, а одного делегировать во двор орать под окнами, что «уже дают» и родителям пора брать квартирные книжки и идти. Случалось, что талонов не хватало. Тогда можно было и без продуктов остаться. Не без всех, конечно. В свободной продаже всегда была зеленая студнеобразная масса – «зельц». Ее не покупал никто, даже самые бесстрашные. Тем более что дырки в туалетах так и оставались еще незаделанными. Из маргарина вырезали полушария, в которые втыкали спички, чтобы было похоже на ежей. Так украшали витрины.

Олега Родиончик комментировал, прямо скажем, хреновое продовольственное положение в нашем городе по-своему. Он считал, что нечего удивляться и что по-другому и быть не может:

– Все всегда в Москву увозили. И всегда все было по талонам, что вы мне шурупы в башку заворачиваете? Пушкина читали?

Цитата из Пушкина в устах Родиончика была сама по себе делом стоящим того, чтобы послушать. Все притихли.

– «Евгений Онегин», медалисты-онанисты! Слушайте!

Родиончик извлек из сумки, которую подложил под тощий зад, сидя на мокром после дождя теннисном столе, распухшую от воды книжку из серии «Библиотека школьника», послюнявил пальцы, долго шерстил страницы, пока не нашел нужного места:

– Во! «В “Талон” помчался: он уверен, / что там уж ждет его Каверин. / Вошел: и пробка в потолок!» Во! В те времена у них даже бухло по талонам было! Даже шампанское! Даже у дворян!

Мы дружно засмеялись, но он гордо и презрительно на нас посмотрел и показал длинный острый язык:

– «Гы-гы-гы»! Ржете, как ослы без морковки! Пушкин им уже не авторитет! Вот попомните меня, скоро все будут за талонами на чернила в очереди стоять! Будете еще свои слезочки пополам со «слезами Мичурина» бодяжить!

Не буду комментировать взаимоотношения Родиончика с Пушкиным, но талоны на спиртное через несколько лет и правда появились, и даже прославили на весь Союз наш дом – причем очень недоброй славой. Но, как говорится, нет пророка в своем отечестве, а уж во дворе своем – тем более. У нас, оказывается, был.

К талонам мы давно привыкли. Сначала ввели талоны на мясо – в середине семидесятых. Выдавали их на большие праздники и День освобождения города от фашистских захватчиков. Так как город наш взяли в свое время финны, а теперь у нас с ними дружба, да и каждый третий в городе – финн, национальность захватчиков в именовании праздника не уточнялась. Талоны были маленькие, прямоугольные – из такой бумаги, как обложки тетрадок, зеленые, и на них было написано только слово «ТАЛОН» большими буквами и маленькими – «май» или «ноябрь».

Выдавали талончики в жилконторе, и чтобы получить их, требовалась книжка с отметками об оплате квартиры и света. Тут возникли проблемы именно у нас. Дело в том, что папа мой – сторонник прогресса, это во-первых, а во-вторых, не любит никаких очередей. А перед тем как попасть в любую очередь, сначала нужно было попасть в очередь… За чем? Правильно. За зарплатой. Папа попросил переводить его зарплату на книжку, и очень давно, ну, об этом вы знаете. Но чтобы не стоять в лишней очереди (все равно он оставлял все деньги на счету), папа воспользовался непопулярной тогда услугой – плату за свет и квартиру снимали с его счета прямо в сберкассе. Но в квартирной книжке на этот счет никаких отметок не делалось, и когда мы шли за талонами, тетки из ЖЭКа устраивали скандал и даже грозили выселением. Объяснения, логика и даже справки из сберкассы не действовали, пока тетка не проорется до хрипоты.

А это занимало довольно много времени. Так что вся очередь успевала возненавидеть нас с папой, теток и все на свете. А тетки из ЖЭКа просто, казалось, жили ненавистью к жильцам всех домов мира…

А между тем талоны прибавлялись. К мясным прибавились талоны на масло, сыр, мясные продукты вообще, розовые, сиреневые, желтые…

Что папина квартирная книжка не содержит отметок там, где надо, в ЖЭКе знали уже лет пять. Но скандал устраивали всегда и все равно. Скандалы не прекращались, талоны приходилось брать с боем, очередь тоже свирепствовала… Иногда с нами ходил в ЖЭК папин ученик, добрый и хороший человек – Костя Ульянов. Он был один из тех ребят, которых папа когда-то учил играть в преферанс. Стойко снося все крики, он умудрялся своим добродушным и очень симпатичным лицом успокаивать страсти. И как-то раз он стоял чуть за нами – задержался у входа, знакомого встретил, так что рядом стоять его не пустили. Наше с папой противостояние ЖЭКу закончилось на этот раз как-то быстро – видно, все же привыкли.

Тетка продолжала свою работу, а мы встали у входа, возле щита «Меры по противопожарной безопасности», ждать Костю. Тетка громко орала, глядя на книжки и отстегивая талончики: «Иванов – три талона, Гроссман – четыре талона, Лесонен – четыре талона, Пяркиев – три талона, Ульянов… Ульянов! Три талона! Ульянов?»

Костя опять с кем-то разговорился и не сразу отреагировал на крик тетки, а стоявший в уголке, уставший от всего и слегка похмельный мужичок вдруг тягостно вздохнул на весь ЖЭК:

– Владимир Ильич! Когда эта… кончится?

Слово было коротким и энергичным. Раньше все бы притихли и напугались. Опасная у Кости фамилия. Но теперь все уже просто смеялись. Даже тетка из ЖЭКа…

Что-то в восьмидесятом году произошло такое, чего никто еще понять не мог. У нас в раздевалке у школьного спортзала появились две большие надписи. Одна была прорезана ножом, вторая – намалевана нитрокраской. Первая надпись гласила: «Брежнев (энергичное слово)», а вторая: «(энергичное слово) ЕВРЕИ». Противостояние либералов и почвенников пришло даже на школьные двери. Начинался новый виток истории. Это было самое-самое началишко, так, легкое предчувствие, ветерок в пустыне. Но ждать оставалось совсем недолго.

А тетка из ЖЭКа как-то попалась мне на глаза в 90-е. Она яростно орала на каком-то по ельцинским временам разрешенном митинге: «Советский человек был обеспечен всем необходимым, дети были накормлены, мы были спокойны и уверены в завтрашнем дне!» Она и сейчас уверена, что и с памятью, и с мозгами у нее все в порядке.

Модальные глаголы

Утренние тренировки в бассейне закончились. Из-за моей фантастической неуспеваемости папа перенес мои тренировки на дневное время. Вдобавок несколько лет экспериментов безошибочно указывали, что я, что называется, сова. Засыпал я поздно, извертевшись так, что простыня выглядела как жеваная, а одеяло свисало на пол. Просыпаться рано было для меня непростым делом. Мягко говоря. Кто-то при мне сказал, что любит «вставать своей смертью, а не когда будят». Очень емко, по-моему, сказано.

Я стал ходить в школу, вставая как все – в полвосьмого. Тоже не радость. Тот, кто добровольно встает раньше десяти, вызывает у меня подозрения. Или уж это просто такой человек. Так устроен. Что с ним поделаешь?

Но полвосьмого – это уже кое-что. Успеваешь поесть, выпить чаю, даже доделать что-то из уроков. А опаздывать-то я все равно опаздывал. Но не на уроки. В чем секрет? А!

В восемь тридцать пять начинались уроки, но являться надо было к восьми двадцати. Пятнадцать минут мы перед уроками ДЕЛАЛИ ЗАРЯДКУ Кто это придумал, в чью голову пришла эта мысль и что он пил накануне ее пришествия, мне до сих пор интересно.

Хуже не было, когда на входе у гардероба дежурила еще и училка географии. Проскользнуть незамеченным было невозможно. Заказали где-то, изготовили и каждый день вручали дежурному преподавателю резиновый штамп «ОПОЗДАНИЕ». Это слово тискали в дневник напротив первого урока. Мой дневник напоминал билет образцового члена профсоюза – штамп в каждой графе. Сначала меня ругали. Да всех ругали… А потом – ну правильно, потом привыкли.

Тогда за опоздание попробовали снижать оценку на один балл. Но в нашей школе учился сын известного в городе адвоката. Номер не прошел.

Решили снижать оценку за поведение. На это было и вовсе плевать – мне примерное никто бы в страшном сне не поставил, хотя странно, ничего особенного я такого не вытворял… На неуд нужно было сильно постараться. К тому же неуды сильно портили показатели школе. Так что зря только потратили деньги на штамп.

И вот как-то раз вывалился я из дома и по пути, проскользнув по накатанной горке, въехал прямо в спину Мире Степановне Ноусиайнен.

Мира Степановна – высокая изящная женщина. Если говорить о том, кто был в нашей школе образцом интеллигентного воспитания и поведения, то это была, бесспорно, она. Всегда с достоинством, но без намека на чопорность, очень аккуратная, но не до истерики. Одна из преподавательниц назвала моего одноклассника «выродком» за то, что тот брызнул в проход чернилами, стряхивая перьевую ручку, и попал ей на капроновые колготки. Когда чернильное пятно настигло крахмальный манжет Миры Степановны, она лишь покачала головой и, совершенно по-девчачьи махнув рукой, обронила: «Эх… Издержки производства! Не отвлекайтесь!» А было ей за пятьдесят… Точнее, за шестьдесят… И все равно она была самой молодой из наших педагогинь. Такой характер. Любая вещь, которая принадлежала Мире Степановне, будь то предмет одежды или, как сейчас говорят, аксессуар, могла быть эталоном вкуса. И моды, кстати. Не той, что на этой неделе или в этом сезоне, а на все времена. И если по чьей-то глупости считалось, что высокая женщина не должна носить обувь на высоких каблуках (было в те времена такое «мнение»), то она не стесняясь ходила и в таких туфлях, и в сапожках. Чиновника из наробразования она поставила на место ехидной фразой: «А вам не нравится? Вам кажется, что мне не идет?» – и нарочно выставила туфли в проход на совещании. Тот густо покраснел. Видно было, что увиденное ему очень нравилось. Несмотря на возраст нарушительницы неписанного правила.

Она могла запросто сделать замечание такого рода:

– Ты построил фразу, как черный американец из Алабамы!

Заметим, что эти слова были адресованы мне. И я тут же ответил:

– Из Нью-Орлеана. Эта фраза из интервью Ауи Армстронга! (Папа привез мне книжку об Армстронге на английском языке из магазина «Планета» в Питере.)

– Ну, тогда прекрасно. Осталось тебе, Андрей, научиться играть как он. Хотя я слышала, как ты играешь Saint Louis Blues… Ладно, поскольку тема нашего урока – музыка, будем считать, что ты вживаешься в атмосферу. Но только на этом уроке.

Когда преподавательница не помню чего сказала при ней и при всем нашем классе, что один из учеников на ее уроке «воняет», Мира Степановна тут же жестко высказалась:

– Я надеюсь, вы были настолько тактичны, чтобы предложить ученику выйти и привести себя в порядок так, чтобы другие ученики этого не слышали? Я в таких случаях прошу намочить тряпку или даю прямо в руки записку с такой просьбой. Как поступили вы?

Вот такая Мира Степановна.

А мне везет, как всегда. После моего удачного спуска с накатанной горочки мы с ней лежали в почти интимной позе с полными снега ртами.

В душе я похолодел до температуры окружающей среды. В себя меня привел ее смех. Она смеялась так от души и так искренне, что я нашел в себе силы встать и помочь ей подняться. Но улыбнуться не мог – мне было обидно до слез. Так осрамиться перед ней было катастрофой…

– О господи! Всегда мечтала погибнуть быстрой смертью с интересным молодым человеком в обнимку! – сказала хулиганка Мира Степановна.

И через три минуты мы уже шли и оба улыбались.

– На зарядку ты уже даже не торопишься, – заметила она.

– Да, смысла нет… – ответил я. – Все равно штамп влепят – через пять минут или через десять. – И опешил от ее ответа:

– Точно. Глупость – и зарядка эта, и штемпель этот… Ладно, пошли не торопясь, а то еще раз брякнемся, а мне уже все-таки не двадцать. Кстати, чтобы время не тратить зря. Как ты сегодня готов к уроку?

– Да готов… вроде бы. Модальные глаголы – не так сложно. Can, may, must… выражают не конкретное действие, а отношение к нему как к возможному, необходимому, разрешенному или запрещенному…

– Да. Но это только три глагола. А если ты хочешь сказать: «Я должен сделать это сам», то какой глагол ты используешь?

– Я скажу: «I have to do it myself».

Мира Степановна помолчала. Я решил, что сморозил что-то не то. Но она вдруг гордо и грустно проговорила:

– Верно. И всегда говори именно так. А те три старайся употреблять реже.

– Почему?

Она снова на меня посмотрела и вдруг спокойно ответила:

– Потому что у нас все и всё сап, всё что угодно may и каждый что-то must. А в результате – резиновые штампы или, если не хочешь штампом по голове, идиотские прыжки, приседания, ужимки… И очень редко кто понимает, что he or she just has to do.

И улыбка с ее лица совсем исчезла.

Ее муж, Эльмер Иванович, приехал вместе с ней строить коммунизм в Россию из Америки. И больше десяти лет строил его далеко за Уралом. А она побывала в лагере ЧСИР.

Я могу сказать, основываясь не на фактах или чьих-то словах, а на нескольких взглядах, которыми они смотрели друг на друга: эти люди любили друг друга совершенно. И они не озлобились на страну, которая отняла у них возможность родить своих детей.

Но и поговорить им было тут не с кем. Я не знаю, почему Мира Степановна выбрала меня для того, чтобы многое мне тем утром рассказать, откровенно высказаться о том, что творится вокруг…

Мы опоздали к середине второго урока.

Я не хотел ее подводить и сказал, что как-нибудь отоврусь, но она запретила:

– Врать всем иногда приходится. Но повод нужно для этого иметь серьезный. Какой у тебя урок?

– Валерья… то есть физика…

Тут она улыбнулась и сказала:

– Видишь, как хорошо. Врать не придется. Если нет цели соврать, то и не приходится.

А о Владимире Валериановиче я уже писал. Ему не нужно было врать, и понимал он все правильно.

Буйство трех стихий

Их привезли морозным вечером и сбросили возле нашей футбольной площадки. Сперва они падали сами – борт машины был открыт, и часть просто соскользнула вниз. Они бились о землю и друг о друга и не гудели, а кричали. У каждой был свой голос. Те, что примерзли или просто лежали на дне, выковыривал с помощью лома человек с медвежьей осанкой – и медвежьей силой.

Казалось, что посреди двора безумный великан играет на огромном расстроенном металлофоне. Никто не понял, что этот кошмарный набат может предвещать.

А потом они начали петь. Стоило подуть ветерку – и казалось, особенно темным зимним вечером, что двор оккупирован призраками. Этот пронизывающий до костного мозга и дрожи в коленях вой привел в бешенство всех дворовых и проживающих с хозяевами в квартирах собак. Они присоединились к адскому пению…

В Финляндии есть памятник композитору Сибелиусу. Его автор – скульптор Эйла Хилтунен. Она собрала из нескольких десятков медных трубок подобие органа, на котором играет ветер. Тоже не всегда складно получается. Но валяющиеся в нашем дворе трубы превзошли самые смелые акустические проекты. Вот по ним-то и должна была наконец-то прийти в наши квартиры горячая вода. Must go, сказал бы я.

Потом появился сварной, из уголков, верстак с двумя колесами и рычагом. Возле него стоял человек в грязном тулупе и – в неизменной синей шляпе! Он трагически смотрел на изделие с колесами, прибывшее во двор после первого грузовика. Сняв шляпу, как на панихиде, он повторял, как заведенный:

– Ну что за люди! Ну что за люди…

За время, пока везли трубогибку – тот самый верстак, половину труб растащили со двора. Подозревали дачников, проводили проверки, даже ходил милиционер по квартирам. Все было тщетно. Трубы исчезли.

Реакция жильцов дома на эти события была неожиданной. Никто не возмущался. Просто, во-первых, никто уже не помнил, для чего проделали дырки в наших санузлах незабываемые долбежники. А то, что трубы сперли, так просто обрадовало – грудные дети стали спать спокойно, и собаки перестали давать ежевечерние концерты. Да и взрослым стало как-то легче, особенно тем, кто и без того жил на таблетках. Беременные жилички перестали опасаться преждевременных родов.

Трубогибка стояла до весны. И упорный человек в шляпе появился снова. Теперь трубы привозили порционно. Он снова ходил, как лихой капитан пиратского корабля, по всему дому и орал: «Убрать полки! Сказано же, никаких холодильников в коридорах! Обувь вон! Начинается монтаж!»

В подъезде, который первым подвергся этой операции, сразу же выбили окно вместе с рамой на лестнице, пытаясь завести трубу изнутри. Смело решили действовать с чердака, обвалив в одной квартире весь потолок в туалете и половину – в ванной. Приволокли подъемник. Одна из труб с него, как и положено, сыгранула и расколотила лобовое стекло машины Плейшнера. Двор содрогнулся, услышав из уст почтенного профессора, вместо привычно-равнодушного: «Ну-с, как мы себя сегодня ощущаем?» – такое родное и настолько задушевное: «Твою мать!»

Машины стали немедленно отгонять из опасной зоны. Один из монтажников, пьяный, решил прокатиться на подъемнике и заглянул в комнату, где миловалась с мужем истеричная дамочка, и получил горшком с кактусом по голове. Его счастье – этаж был второй. Его несчастье – проживавший с хозяйкой эрдельтерьер был об этом осведомлен и прыгнул следом, но любитель аттракционов вовремя нажал кнопку и вознесся под самую крышу. Эрдель яростно лаял внизу… Потом, при проведении «монтажа» в этой квартире, Синяя Шляпа попытался рявкнуть: «И уберите собаку!» – но ушел оттуда, лаская спиной стенку и шепча: «Еще бы крокодилов поназаводили, сволочи!»

Дядя Эйно был суров и мрачен. Монтажники разворотили его уголок с инструментами и сломали маленький домашний верстак…

Трубы висели в туалетах и, казалось, не держались ни на чем. Следом за монтажниками пришли сварные. Эти, как водится, чуть не сожгли чердак и устроили микропожары в двух квартирах.

Буйство монтажников и сварных продолжалось три месяца. За это время жильцы стали агрессивны и опасны. Они вздрагивали при слове «Здравствуйте», и если кто-то говорил, что «собрался ВАРИТЬ…», многие кричали «Нет!», хотя речь шла всего лишь о пельменях…

Трубы были установлены. Сварены. К ним были присоединены тонкие трубки-отводы. Установлены смесители.

Но мыть затоптанные коридоры приходилось, по-прежнему нагревая воду на газовой плите в ведрах. We may have hot water. We must be happy. But we have to wash our floor ourselves. Ну и дыры, конечно, тоже никто не заделал.

Синяя Шляпа ушел с благодушным лицом, крикнув во двор всем и никому:

– Да подождите вы! Будет вам и белка, будет и свисток! А то все им сразу подай! Тут и так с ума сойдешь.

Дядя Эйно посмотрел ему вслед и вздохнул:

– Да. Это точно.

Дом озверел. На пару недель – точно. Но чего-то ему еще не доставало для полного самовыражения. Видимо, буйства трех стихий для этого недостаточно. Четвертая была только на дальних подступах к месту событий…

Резонанс

Папа уехал летом на заработки, собирать живицу – сосновую смолу. Вернулся и привез невероятное количество грибов и ягод, рыбы – как ряпушки, так и форели, и лосося, и даже угря. Как этого морского обитателя занесло в наши озера, только его угриные мозги и ведают. Ведали, точнее.

Но привез папа не только дикорастущую и праздно плавающую еду. Он сходил вечером к нашим добрым знакомым и, вернувшись, снял со стены график погашения долгов и торжественно порвал его. А за его спиной стояла коробка…

Конечно, это был не хай-фай, как мечталось. Это был проигрыватель «Мелодия 103 м». Как-никак первого класса. Все же не тот страшный патефон, которым я уродовал нашу коллекцию. Теперь у нас было уже много хороших пластинок, портить их было откровенно жалко. Только этим и можно объяснить покупку проигрывателя. И тем, что еще учеба не началась. Через неделю об этом счастье можно было бы забыть навсегда.

Несчастная любовь моя продолжалась, но так уж вышло, что разыгрывать страдания юного Вертера мне тоже надоело, да и планы мои так далеко, как у бедного немца, не заходили. Когда родители собрались куда-то в гости, я пригласил к себе самую красивую девушку класса. В качестве компенсации.

Никаких далеко идущих планов у меня на ее счет не было. Просто хотелось слегка удивить (точнее, ошеломить), сломить хотя бы в ее глазах стереотип ушастого рыжего троечника и показать, что я вовсе не такой дурак и олух, каким меня все считают. А тут еще такая вышла история.

У нас в классе появился новый ученик – Петя Галицкий. По фамилии вы все правильно поняли. Национальность – «да». Естественно, очкарик и отличник.

А бал в классе правили двое. Один – по нашим тогдашним понятиям мажор, по кличке Пастор Шлаг (кличку дали ему за ненависть к лыжной физкультуре), и Вовка Чагодин. Пастор Шлаг – сын профессора искусствоведения, не высокий, но хорошего роста, не атлет, но и не хлюпик, чрезвычайно много читавший и знавший, игравший на настоящем синтезаторе, который ему подарили в связи с просто так. Удивительно, но, явно не зная нужды, он занялся всерьез фарцовкой. Начав с банальных жвачек «Хубба-бубба», он перешел на кассеты, пластинки и мотозапчасти.

А Чага рос без отца в деревянном доме. Он учился на хорошие четверки и, несмотря на маленький рост – самый маленький, был самым сильным. На спор пробить кулаком стенку из вагонки для него было раз плюнуть. Его мама мечтала, что он станет зубным техником и не будет знать нужды. В классе он был старшим по возрасту, и едва ему стукнуло четырнадцать, мама купила ему мотоцикл. Самый дешевый, как бы сейчас сказали – с минимальными опциям и, кажется, подержанный… Но Чага мечтал о нем. Пастор Шлаг объявился тут же и добавил нужных деталей. У Пастора был интерес – уже появилась необходимость в охране, пару раз его пытались подловить серьезные ребята с Голиковки – как из названия понятно, не самого богатого и благонравного района в городе.

Но начинать надо с тренировок «на кошках». И, по указке Пастора, Чага уже отходил в классе всех. Кроме меня и новичка. Новичка – понятно, потому что он только что появился, а меня… Не знаю почему. Хотя у Пастора такие планы были.

Однажды в проходе, скрытом от посторонних глаз, Чага подошел к Петьке Галицкому и начал «заводку». Но много времени тратить не стал и сразу пустил бедняге юшку из носа. И тут – не знаю, что за бес в меня вселился, но я подошел и толкнул самого Чагу в грудь, хотел ударить, но не попал, куда мне. Но я обложил его словами, которые даже в моем вольном пересказе не стоит приводить в виде полноценной цитаты, а слова из песни не выкинешь. Да вы и так поняли.

Оставалось только ждать, когда же «прилетит». Но не «летело». Чага смотрел на меня удивленно. А мне тоже деваться некуда. Кулаком не попадаю, так надо уж заканчивать на словах. «Что, говорю, ждешь? Барин тебя не одобрит. Жвачку не получишь! Бей уж давай».

Чага отвернулся и ушел. А я не понимал, что же случилось такое?

А на следующий день Пастор Шлаг не пришел в школу. Его мама потом говорила, что бедолагу во дворе избили несколько хулиганов. А я знал, что «хулиган» был всего один. И что дело не в том, что я Чаге наговорил. Просто Чага на самом деле – очень нормальный и хороший мужик. И то, что с ним случилось, – его ошибка. Но еще и ошибка Пастора. Чага сильный, но не жестокий. Ему хотелось быть благодарным, но он не мог бы стать холуем. И Пастор получил за то, что хорошо понимал, что надо ему, но при этом не утруждал себя разбираться в людях.

С Чагой мы подружимся. Но это будет потом, позже. А пока на меня вдруг стали как-то странно смотреть. И Ленка – первая красавица класса – в ответ на приглашение зайти в гости и послушать музыку даже и не подумала отказываться.

Я навел в комнате какой-то аутистский порядок. Расставил пластинки в порядке предполагаемого прослушивания. Осталось решить с одеждой. А была у меня только школьная форма. И я ее отутюжил так, что брюками можно было резать бумагу. Пришил несколько серебристых пуговиц, чтобы уж совсем не выглядеть школьником. Замучил отца просьбой научить завязывать галстук – и был обучен трем способам.

Пришла… Оказалось, что Ленка откуда-то прекрасно знает, что пластинок у меня предостаточно, что я довольно прилично и сам играю и что человек я, как она выразилась, «оригинальный».

Она уже откуда-то знала, что я не боюсь Чаги. Что отношение ко мне сильно изменилось. Но все было испорчено с самого начала. Увидев меня в заутюженном школьном клифте с серебряными пуговицами, она расхохоталась и сказала:

– О господи! Ты похож на чеховского железнодорожника!

Потом я ее домой проводил. До подъезда. Вернулся домой. Сел на подоконник и включил музыку под настроение. Родители старались прийти попозже, чтобы мне не помешать, так что Малера я наслушался всласть.

Мама набросилась на меня с расспросами, которые я довольно грубо оборвал, и мама, приняв повод к грубости за юношескую застенчивость, сказала фразу, которая немного подняла мне настроение:

– Андрюш, ну я же не из любопытства, мне просто интересно!

Но смеялся я как-то не так, потому что она обиделась и оставила меня в покое.

А папа, посмотрев на меня и оценив Малера, покачал головой.

На следующий день он принес неизвестно откуда сверток с джинсами из темно-синего вельвета и свитер. Такой шикарный, что я спросил, кому это.

И в понедельник я отправился в школу в новом наряде, при полном параде. А внизу увидел, что в расписании уроков изменения. Лабораторная по химии. Само по себе паршиво. Не люблю химию.

И надо же было «химозе» посадить меня на «лабе» с дурой, которая все время твердила, что я все не так делаю, хотя именно я-то и делал все правильно. Нужно было сделать слабый раствор соляной кислоты, и я, взяв пробирки, аккуратно начал лить кислоту в воду. И тут эта коза выхватывает у меня пробирки и с плаксивым криком «Ну не так же было сказано!» плещет воду в кислоту. Шрамы на руках у меня прошли. Почти. А вот штаны не заживают.

Так я заработал свой единственный неуд по поведению.

Я встал, посмотрел на новые штаны и тихо, но очень внятно сказал:

– Звезда ты… с ушами…

В итоге: двойка за «лабу», неуд по поведению, вызов родителей в школу, свидание с директором и дополнительное замечание за явку на занятия не в школьной форме одежды, идиотские вопросы завучихи, где я научился этим словам, мой совершенно неуместный ответ… А что было дома, лучше и не говорить.

Резонансное получилось событие. Пришлось отложить девок на годик.

Футбол и гитара. Это было пока в самый раз. По средствам.

Money! Money! Money!

Когда история с джинсами и этой… одноклассницей несколько отдалилась во времени (забыться – не мечтайте, мои первые джинсы были излюбленной маминой темой до появления внуков), папа решил, что мне нужно стать самостоятельнее. Он вызвал меня на кухню с листком и ручкой и строго сказал:

– Пиши и считай. Завтраки в школе. Проставь сумму за неделю. Умножь на четыре. Обеды в столовой. Один обед в среднем… и умножь на двадцать четыре. Стрижешься ты коротко. Раз в месяц? Проставь. Проезд на транспорте… Кино… Две пластинки в месяц… Какие струны? А аккуратнее нельзя? Снашиваются… Бренчишь, как Перкинс, пузочес…

Я терялся в догадках. Явно подсчитывалось, сколько обходится мое содержание в месяц. Мысли меня охватили самые тревожные. Если зарубят струны и пластинки…

Но не зарубили. Оказалось, что это смета. Как человек, доживший до подросткового возраста, я должен сам распоряжаться средствами и таким образом нести за себя ответственность. После поправок, как в ту, так и в другую сторону, мне была выдана на месяц сумма в пятнадцать рублей. Богатство!!!

К тому же кассетник «Весна» отказался играть в машине от прикуривателя и все время жевал пленку. За ненадобностью он был отдан мне. И четыре кассеты. Но на кассеты в смете ничего не полагалось. Пришлось сокращать школьные завтраки, от которых все равно толку не было, да и гадкие они были на вкус.

Червонный Валет – Серый – подогнал мне кассету «Машины времени». Мне так понравилось, что я немедленно начал искать еще. На фирменную кассету «Сони» ушел чирик… Колька Васильев с неизменной улыбкой на широком лице как-то после футбола позвал меня зайти к себе и, сняв с полки еще одну кассету, сказал:

«Дарю!» Кассета казанского фотожелатинового завода стоила четыре рубля! Но главное – концерт «Машины», да еще в почти идеальном качестве! Через три дня я знал наизусть все тексты и все аккорды. Повторял почти все гитарные – нехитрые, прямо скажем, – фокусы Макаревича.

К маме пришла ее молоденькая и очень красивая знакомая – Галя Скворцова. Я не выходил из своей комнаты и мучил гитару. Галя сама ко мне зашла и вдруг предложила написать о «Машине времени» статью для республиканской молодежной газеты.

Предложение меня заинтересовало не сильно. Но через три дня что-то меня подтолкнуло к столу, и я застучал по клавишам родительской пишущей машинки. Кстати, я сначала научился печатать, а уж потом писать от руки. И до сих пор первое у меня выходит гораздо лучше второго. Я набарабанил десять страниц и пошел искать мамину знакомую.

Ну, переписывать этот отчаянный панегирик мне пришлось раза четыре, сокращать раза в три, редактор еще прошелся по нему как следует и без стеснения. Я так и не верил, что выйдет из этого что-то путное.

А потом Галя позвонила и строго спросила, почему ответственный секретарь должен дожидаться, когда я изволю прийти и проверить гранки? Из разговора я понял, что ответственного секретаря зовут Валерий Николаевич Верхоглядов, что он очень строгий и если я опоздаю…

И через десять минут (хорошее время, если учесть, что бегом) я был уже в кабинете у Валерия Николаевича, который курил папиросу, прикладывал туда-сюда длинный строкомер и даже не заметил, что я вошел. За его спиной висела картинка: череп, пробитый в области темени, и под ней предупреждение:

«ТАК БУДЕТ С КАЖДЫМ, КТО СДАСТ ФОТОГРАФИЮ БЕЗ ПОДПИСИ!»

Макушка у меня отчаянно зачесалась. К моему тексту никаких фотографий не прилагалось, но я на всякий случай стал прикидывать, что мог забыть, и тут услышал:

– А! «Машинист»! Андрей, кажется? Вот тебе гранки. Надо убрать десять строк.

Мне очень не хотелось убирать десять строк из уже и без того порезанного в клочья откровения, но Валерий Николаевич был действительно очень строгий, прикуривал папиросы одну от другой, а иногда стучал строкомером по столу, приговаривая:

– Ну никто не хочет довести работу до ума!

Если такой человек говорит, что «до ума» – это на десять строк меньше, значит, у него есть резон, решил я и перечел текст.

И вдруг мне стало ужасно стыдно. Все, что я написал, показалось мне отвратительным, глупым и насквозь бездарным. А главное – к ужасу своему обнаружил я, что вычеркнуть можно любые десять строк, кроме первых и последних. Да что там. Даже первые и последние. Двух абзацев я так устыдился, что, жуя гланды, продавил из себя наружу:

– А можно не десять, а двадцать пять?

Усатый Валерий Николаевич поднял удивленное лицо и сказал:

– А что, есть резерв? Слушай, старик, очень обяжешь, у меня как раз там все так перенабито!

Я решительно вымарал абзацы, и он проглядел поданный листок, на котором буквы были набраны настоящей типографской краской, и вдруг сказал:

– Молодца! Я бы тоже это выкинул. Вот теперь довел материал до ума. Без соплей и визгов. Ладно, иди, у меня тут на второй полосе запара!

Я ушел. Но вся эта штука с гранками казалась мне какой-то генеральной репетицией, и что напечатано ничего не будет. Посмотрит главный редактор четвертую полосу и совершенно справедливо скажет:

– А это нам зачем нужно?

Но утром принесли газету. И на четвертой полосе был материал с моей фамилией.

В школе реакция соучеников была скорее отрицательная. Не складывались у меня отношения с одноклассниками. Хотя, честно сказать, я и не старался их складывать. Когда среди твоих вроде бы однокашников не находится никого, кто хотя бы на словах поддержит после взбучки от старших, никаких отношений уже не хочется.

Зато двор ликовал! Пацаны у меня даже попросили подписать газету. Я до того обнаглел, что подписывал.

Из газеты позвонили и сказали, что мой материал повесили на доску.

Офигеть.

А по почте пришел квиток. Мне полагалось получить по нему семнадцать рублей двадцать пять копеек.

Я сейчас знаю, что материал был средней паршивости. Что Галя Скворцова – Галина Георгиевна – еще и прекрасный учитель. Что-то она во мне такое разглядела и не зря мучилась с моими словесами, и Валерий Николаевич тоже, наверное, улыбался, когда вывешивал мое творение на доску.

Но потом меня как прорвало. Я писал о стройотрядах, молодом ученом (тот ужасно на меня обиделся, но и этот материал оказался на доске – эх, бывает и так) и прачечной самообслуживания, а год спустя мне стали доверять рецензии на выставки и спектакли…

Чтобы собрать материал для очередного опуса, я, бывало, и с уроков сбегал. Уж не знаю, что я за журналист получился, но с тех пор ни дня я не писать не могу. В крайнем случае – не думать о том, что и как можно написать.

А гонорары увеличили мой персональный бюджет. Приятно. Родители стали изредка занимать у меня деньги. Разбогател, ишь ты!

Но главное – я теперь знаю, что из любого текста можно без ущерба для целого выкинуть строк десять-двадцать. И из этого тоже. О деньгах, например.

«Tango»

Каждый во дворе знал, как называется лучший футбольный мяч. Его можно было увидеть. Он был совсем рядом, с надписью «Super Сир», читавшейся во дворе как «суперкуп», синего цвета, с короткой шнуровкой, и продавался он в «Спорттоварах», а стоил одиннадцать рублей.

Это было слишком дорого, чтобы сброситься на него всем двором за один раз, а вместе аккумулировать деньги не получалось. Зимой у одного из наших не было клюшки – он жил без отца, на пенсию больной матери и даже летом ходил в суконных зимних ботинках на молнии. Молнии все время расстегивались, так что он, как и все, пришил ниточку слева, пропускал ее через ушко замка и застегивал на пуговицу. Так клюшку ему покупали всем двором и не искали особого повода, чтобы вручить – просто сунули в руки и крикнули: «Играй!» А кто-то отдал для хоккея – небезопасного для обуви – свои старые валенки.

Но клюшка – это пятерка. Одиннадцать – в два с лишним раза больше. А хитрый «супер-куп» еще и подорожал до восемнадцати рублей. Задача усложнилась.

Но и мы росли – вместе с ценами. Родиончик получил в своем ПТУ загадочную бумагу, удостоверявшую, что он «прослушал курс и прошел производственную практику». После осмотра медкомиссией военкомата, куда пришел пьяный, он так и не попал в армию и даже обиделся. Но переживал недолго, и уже через неделю пасся возле кооперативных гаражей, и мог все починить и достать, а уж если человек обладал сразу двумя такими талантами, ему могло не хватать чего угодно, кроме денег.

Колька Васильев получал стипендию как студент машиностроительного техникума. У меня регулярно случались гонорары. Червонный Валет еще не зарабатывал, но увлекся биатлоном и стал ездить на соревнования, где получал талоны на питание и «командировочные». Костолом и Казбич – два персонажа, чьи портреты еще вам не были представлены, – тоже имели стабильный доход. Казбич, несмотря на юный возраст, уже отпустил под носом полоску пуха и играл в кабаке на ударных. Костолом занимался вольной борьбой и, кажется, фарцевал по мелочи. Так что покупка «суперкупа» была вопросом времени.

Никто не сомневался, что хранителем «суперкупа» будет Колька Васильев. К тому времени уже подрос, окреп и стал играть с нами его младший брат Леха. Вдвоем они стали непобедимым игровым звеном. Но май и июнь портили экзамены, потом всех гнали в колхозы убирать турнепс или культивировать картошку. Так что наши «матчи» становились реже. Тем более хотелось играть приличным мячом.

В середине июня вопрос о покупке «суперкупа» решился сам собой. Наш старый мячик погиб смертью достойных. Он неоднократно бывал и на базаре, и в тюрьме, и в окне парикмахерской во время бритья клиента, едва не оставшегося без уха, и даже в салоне машины у Плейшнера. Ему нанес проникающее ножевое ранение какой-то парень, которому он попал прямо в жопу, когда тот с какой-то хабалкой решил в положении стоя заняться сами понимаете чем в кустах у тюремного забора. Он разбил десятки стекол и испачкал сотни платьев, плащей и костюмов… Его грозились отобрать, сжечь, пытались украсть. Такой мяч мог умереть только на нашем поле. После розыгрыша стандартного положения и чудовищного удара Костолома пыром бедняга взлетел на полметра и пал, разорвавшись от старости пополам.

Родиончик не мог оставить такое событие без комментария:

– Во-во. Вот так от обдрочества переходят к долбоюношеству… Тебе еще надо кирпич на головку подать с углового! Расколотишь ведь в дым его башкой своей тупой, рыжим станешь, как Цунич! Ну кто пыром-то долбит, ты что, убить кого-то собрался? Щечкой надо, пяточкой. Аккуратненько. Нет ведь, шибзданул же, как из «Катюши» по Рейхстагу… Поиграли…

Вот тут-то сразу и решили не валять дурака и купить «суперкуп» немедленно, что поклонник Пушкина Родиончик тут же зарифмовал:

– Деньги на стол прямо щас, а у кого нету, тот пидорас! – и обрадовался. – Блин, стихи! Скоро буду, как Цунич, в газете тискать. К праздникам.

Скинулись, сбегав по домам. Вышло больше двадцати рублей. Торжественно купили и принесли «суперкуп» во двор. Полчаса искали иглу для насоса, «суперкуп» был новомодный, без шнуровки. Накачали до звона и начали играть. И тут я сделал страшное.

По новому мячу можно было лупить пыром без всяких сомнений. Так и сделал Костолом, и мяч был бы в наших воротах, если бы я не подставил ногу. И вот от моей ноги мяч по траектории более заковыристой, чем полет любой фантазии, взметнулся над крышей базара, угодил прямо в трубу и там исчез. Достать его оттуда… Нет, с того света не достают.

Красноречие Родиончика погасло. Он только покрутил пальцем у виска и сказал:

– Костоломео и Цунич. Что и требовалось доказать… Дурдом на выезде…

Дома я рассказал о случившемся папе. Он высказался так:

– Ну что? Не удивляюсь… Все, в общем, в порядке вещей.

А поздно вечером папа принес… натуральной кожи, с надписью… Любители дворового футбола, у которых еще не стерлись воспоминания детства! Возьмите валидол, а лучше сразу нитроглицерин. Вдохните поглубже. Сядьте в удобную позу. А вот теперь читайте:

«TANGO Durlast ADIDAS Made in France, – глотайте, пихайте под язык таблетку, живее! – Official World Cup 1978».

И ведь как назло три дня во двор никто не выходил… На четвертый не мог выйти я… Но наконец, когда Олега зашил проволокой убитого Костоломом ветерана, хотя тот уже не летал, а ползал, и все собрались, я вынес во двор это чудо…

Замолкло все. Даже машины на улице. Кто-то прошептал: «А как по нему – ногами… А?»

– А вот так! – Родиончик деловито установил «Tango» на угловую точку, потребовал, чтобы Казбич встал в ворота, и, приложив все мастерство, как «тонкий» шар в лузу, положил в верхнюю девятку идеальный «сухой лист». И сам себе не веря, не смог сдержать чувств, простонав:

– Это кайф… это же… ни одна баба так не подмахнет!

Мы толком в тот вечер и не играли. Мы просто разыгрывали стандарты, пасовались, накидывали «на головку». Это было действительно танго, но такое, для которого нужны не двое, а двадцать два и футбольный газон. Нас было меньше, газона не было, но кайф был полный.

Мы сыграли этим мячом раза четыре и разъехались на каникулы. «Tango» унес с собой Колька.

А мы не знали еще, что на вопросы времени чаще всего получаешь ответы судьбы…

Колька

Когда я вернулся из Астрахани, куда ездил к тетке и брату, первая, кого я встретил, была Танька Лобанова. И сразу захотелось притвориться, что я ее не вижу или тороплюсь. Ноги не несли в ее сторону. И не в Таньке самой было дело…

Обычно она торчала из окна с магнитофоном, издававшим «романтичные» медляки и любовалась на Червонного Валета, хотя в кино предпочитала ходить с Колькой Васильевым. Таньку уже слегка раздвинуло в ширину, она уже носила лифчик третьего номера и с Колькой выглядела гармоничнее, да и Червонный Валет в ее сторону даже не смотрел. Ему по-прежнему были интересны только бесконечные книжки про д’Артаньяна, лыжи и стрельба.

В тот день она сидела не на своем окне, а на земле у теннисного стола. Не дожидаясь с моей стороны никаких слов, она сразу сказала:

– Коля Васильев умер.

Почему я знал, когда выходил во двор, что именно это я услышу сегодня и именно от нее? Как я мог знать?

Помню, что еще дошколенком я определял с одного взгляда, кто добрый, а кто злой, от кого ждать плохого, а от кого хорошего. Наверное, каждому сначала дается интуиция, чтобы защитить нас, беззащитных, предупредить нас, незнающих. А потом постепенно заменяет ее, совершенную и безошибочную, неказистый, примитивный, грубый и неточный опыт. Интуиция до самого конца, даже сквозь толщу опыта, нарастающего как сало по бокам мозгов, что-то кричит нам, а мы не слышим. Или не слушаем…

На производственной практике Коле достался, кончено, худший станок из всех. «Наставник» с утра посылал ученика за портвейном, а сам валился спать, когда мастер уходил в управление… Станок, еще с гитлеровской свастикой, купленный у Германии в тридцатые годы, сохранил верность фюреру и выстрелил в Кольку лопнувшим на шкиве ремнем. И Кольку еще можно было спасти, но был обеденный перерыв, «наставник» во дворе резался в козла за штабелем старых шпал от заводской узкоколейки.

На похоронах мы были всем двором, держась одной компанией вместе с Колькиным братом Аехой, которого невозможно было заставить сесть на скамейку рядом с гробом. Со щек Кольки так и не сбрили пух, который через пару месяцев мог стать бородой.

Прошло несколько дней. Мы по привычке выползали во двор. Но больше сидели на теннисном столе и болтали. Кто-то уже курил в открытую. Казбич и Родиончик поднимали себе настроение «слезой Мичурина».

Постепенно забылись похороны. Мы стали травить анекдоты, к нам присоединились доселе никогда не искавшие нашей компании дворовые девчонки. Приходила и Танька. Скоро стала смеяться. Кое-кого уже начали уводить в крепость из ящиков, но уже не для игры.

Потом настала осень. Умер Брежнев. На фоне смерти Кольки Васильева это событие прошло почти незамеченным.

Больше мы не играли во дворе в футбол. И он опустел. Мы – дети демографической ямы. Следующих за нами еще долго не было.

«Голуби»

Эта глава не о том, что вы подумали. Эта глава – о песне.

В нашем подъезде песню эту хором запели первый раз, когда уезжали из квартиры снизу Беленькие – семья потомственных врачей.

Летите, голуби, летите,

Для вас нигде преграды нет… –

тоскливо бубнили родственники и знакомые уезжающих.

В их квартиру в основном осторожно, с оглядкой заходили гости. Некоторые вели себя совсем по-другому – шли открыто и торжественно, несли с собой букеты цветов, как на свадьбу. У многих в руках были совершенно не принятые в семье Беленьких бутылки с водкой «Посольская».

Хор стал громче и развязнее:

Несите, голуби, несите

Народам мира наш привет…

Вскоре открыли окно, и оттуда на весь двор раздавались крики:

– Да что вы мандражируете! Завтра утром вы будете в Питере, а вечером – в Вене. Там надо найти представительство Сохнута и передать вот эти бумаги, а потом идти прямо в посольство США, в консульский отдел со справками и прошением о воссоединении семьи на имя…

– Сема, вы так кричите! Тут целый дом работает в КГБ!

– Да плевать уже вам на это Кегельбэ, бумаги на руках. Все, до свидания! Точнее, до свидания навсегда!

– По-русски правильно говорить «прощайте»… – поправляла волнующаяся интеллигентная соседка.

– Да вам давно пора английский учить! Забудьте вы этот русский! На нем там разговаривать не принято…

Пусть над землею ветер стонет,

Пусть в черных тучах небосвод,

В пути вас коршун не догонит,

С пути вас буря не собьет…

– Как же не собьет! Вот корейцев так целый «боинг» сбили…

– Мы не корейцы, мы еврейцы! Выше головы, шалом!

– Вэйзмир…

Летите, голуби, летите

В лучах зари и в грозной мгле,

Зовите, голуби, зовите

К труду и миру на земле…

– Эй, там, хорош горлопанить, к труду и борьбе за мир меня уже тут привлекали, по трем статьям укаэрэф! Свобода!

– Шабат!

– Шлемазл!

– Хаудуюду!

– Гудбай!

– Сохнут!

– П…ц!

– З…сь!

Назавтра их квартиру опечатали, потом распечатали, и там появились новые жильцы. Их никто не знал…

Уехал Плейшнер. Оказалось, что он врал и никакой он не немец. Или врал, что он еврей, но другим, тем, к кому уезжал…

– Шалом!

– Сохнут!

– Щаранский!

– Сукой буду!

– З…сь!

Казалось, вместе с разрешением на выезд люди получали еще и разрешение материться на весь двор, несмотря на статусы и звания.

За два года в шести квартирах поменялись хозяева.

Самым потрясающим был отъезд Казбича. Слово «Израиль» он писал «Эзраель», по национальности был чистопородный хохол Вакуленко, но его мать, работавшая каким-то ревизором, вовремя и небескорыстно вышла замуж за молодого еврея, оказав ему крупную услугу. При проверке у того на работе она поняла, что через полгода его деятельность кончится девяносто третьей примой того самого укаэрэфа (от шести до расстрела), и теперь жулик выезжал от греха подальше вместе с ней и усыновленным «малюткой», который был моложе его на десять лет. С утра до вечера Казбич сидел во дворе в ожидании, сосал портвейн и засыпал, положив под голову вместо подушки магнитофон, из которого орал Вилли Токарев:

Небоскребы, небоскребы,

А я маленький такой…

Плейшнер и Беленькие уехали, и это было во всех отношениях плохо – хорошие соседи, хорошие врачи. Но от «привета», который принес бы Казбич, народам мира могло сделаться дурно. Где-то так, наверное, и случилось. Помимо игры на ударных Казбич виртуозно чистил карманы пассажиров в троллейбусах… Об остальных скажу только, что мне было очень жалко дядю Володю Резника, героя войны, летчика-истребителя с десятком орденов и медалей. Он не прожил на «исторической родине» и месяца – сердце не выдержало жары.

Песню про голубей я не люблю. Ее пели те, кто уезжал навсегда. Об этом не принято говорить. Но часть из людей, уезжавших в те годы, нередко платили не только денежные отступные, чтобы начать жизнь сначала где-то далеко. У всех отнимали и жилье, и деньги, и вещи, многих заставили оплатить лучшее в мире и бесполезное на Западе советское образование. Среди уезжавших были и честные, и порядочные, и оскорбленные. Но были ведь и другие… Скольким из этих «других» случалось за выездную визу предавать, подличать, закладывать и обрекать на муки таких же, как они, но остающихся – всего не знают даже архивы КГБ, наверное.

Ну, а у нас здесь – свои грехи и свои молитвы.

«Isolation»

Итак, наши квартиры получили полный комплект оборудования для доставки горячей воды, правда без самой воды, и по здоровенной дыре в самом, можно сказать, укромном, потаенном уголке. Некоторое время, пока дом был гигантской коммуналкой – ну, что было, то и было, жили мы именно так, эти отверстия хотя и мешали, но не слишком, и даже служили кое-какие мелкие службы. Но что-то все время меняется, незаметно, от минуты к минуте.

Кто-то из дома уехал, и не только за границу, а просто перебрался в другой город, разменял квартиру, умер. А кто-то поселился на их местах, кто-то родился – и тот, кто родился, по праву рождения сразу занял свое самое законное место.

Ате, кто остался, ссорились иногда, мирились со старыми недругами, заводили новых друзей, менялся состав традиционных компаний. После Кубка Канады 1981 года никто уже не собирал соседей у единственного на подъезд цветного телевизора. Телевизоры стали цветными почти у всех…

Подорожали сигареты и выпивка. «Веревочная почта» прекратила существование… У всех установили домашние телефоны.

Проигрыватели и магнитофоны тоже приобрели почти все, каждая квартира потребовала акустической независимости.

Ждать милостей от кого-то уже и не думали. Дыры стали заделывать. Сначала клали на них фанерки и досочки, затем стали цементировать с нарушением технологий – или без нарушений те, кто знал как…

У меня в магнитофоне играет новая кассета. John Lennon and Plastic Ono Band. Песня как нельзя более подходит к случаю – «Isolation».

Кстати, если есть под рукой – послушайте! Поймаете настроение.

Три года назад сын дяди Эйно Леша приезжал из Полярных Зорь и рассказывал о своей новой работе. Он уже не строитель, он «эксплуататор» им же построенной атомной станции. У него горят глаза от восхищения. «Вы не представляете себе, как это интересно!» Год назад он подарил мне эту кассету.

Вот и я помогаю отцу подставлять дюймовую доску под фанерный щит. Сверху дядя Эйно уже положил арматуру с сеткой и сейчас будет лить цементный раствор…

Чернобыль будет потом. Была какая-то другая авария, совсем небольшая. Леша умер от лучевой болезни три дня назад. Он весил меньше сорока килограммов…

Я вспоминаю его. Мне уже не так горько. Ком в горле стоит, но у меня уже есть опыт. Умерла одноклассница от заражения крови, и одноклассник – от рака. Погиб на заводе Коля Васильев. Умер Юрий Львович. Мертвый, он был совершенно не похож на себя. А на его рабочем столе нашли фотографию, на которой он, доверяя своей по-детски безукоризненной интуиции, написал прямо сверху: «Вспоминайте меня веселым!» И через несколько дней, проры давшись совсем не по-взрослому, я вдруг понял, что вспоминаю его и улыбаюсь. Мне уже не надо помогать папе держать доску – она встала как надо, но я все равно стою рядом. Рядом с папой мне спокойнее. Нам обоим не по себе порознь. Он тоже рад, что я не ухожу. Я снова вспомнил сначала Аешу, а потом Юрия Львовича. И почему-то вообразил его скачущим на коне рядом с Юлом Бриннером.

Дядя Эйно не плачет. При нас. А кроме того, он не любит беспорядка. Он давно мечтал заделать эту дыру. Джон Леннон поет из магнитофона:

People say we got it made,

Don’t they know we're so afraid

Isolation,

We’re afraid to be alone.

Everybody got to have a home.

Isolation…

Мы слышим, как сосед аккуратно шлепает мастерком раствор на нашу фанерку, на сетку, выравнивает ровный пол сверху шпателем… Шуршание стихает. Дядя Эйно всегда считал, что горе должно быть отделено от счастья – стеной, полом, потолком… Не has to go through it himself. Он взрослый, он уже пожилой человек. Его нельзя забрать к нам, и ему нельзя говорить, что где-то на спецкладбище упокоился Леша. Тот, который основал первую в нашем городе рок-группу. Который учил меня играть на гитаре и помогал переводить песни, когда приезжал. Который обожал свою работу и, как лучший специалист, был вызван на опасный участок и прекрасно понимал, чем именно для него это кончится. И к тому же здесь играет Лешина кассета. Отверстие исчезло. Дядя Эйно запечатал дыру, которую бесстыдно устроенный уклад проделал в его доме, да еще и в таком месте…

С нижними соседями было труднее. Хозяйка нижней квартиры боится пускать в квартиру посторонних. Точнее, она так говорит. Просто она никого видеть не хочет. Мужа нет, с сыном она не ладит. Ей его девушка не нравится…

Just a boy and a little girl

Trying to change the whole wide world.

Isolation,

The world is just a little town.

Everybody trying to put us down.

Isolation.

Она наняла каких-то халтурщиков, и когда мы положили арматуру, сетку и залили раствор, подпорки не выдержали. Пришлось переделывать. Ничего. Она во всем винила нас с папой. Ругала нас и через дырку, и по телефону, и приходила лично…

I don’t expect you to understand,

After you caused so much pain,

But then again you’re not to blame.

You’re just a human, a victim of the insane.

Наконец, исчезла и эта дыра. Мы заодно разобрали никому не нужную старую антресоль и выкинули весь хлам из дома. Сдали в пункт приема вторсырья «Стимул» килограммов сто старых газет и журналов и еще тряпья, принадлежавшего и нам, и тем, кто жил тут до нас… За это нас «простимулировали» правом купить три блока жевательной резинки и книги на выбор: исторические романы писателя Балашова, «Проклятых королей» Мориса Дрюона или роман неизбежного Дюма – «Асканио», который приемщица называла «Асканио Ново». Мы засмеялись и вместо книг взяли еще два блока жвачки… Поделились по-честному. Папе тоже нужна жевательная резинка: ему предстоит поездка по дальним районам – агитировать жителей деревень поступать в Пединститут, где он работает. Поедет он на своей машине, и ехать далеко, а жвачка помогает не задремать за рулем…

А люди, которые въехали в квартиру Беленьких, поставили первыми в подъезде железную дверь с сигнализацией. Говорят, что они богатые и у них есть даже видеомагнитофон…

We’re afraid of everyone.

Afraid of the sun.

Isolation.

The sun will never disappear,

But the world may not have many years.

Isolation.

Эти соседи не только зажиточные, но и прозорливые люди. Миру, в котором мы живем, и правда осталось не так много. Скоро он станет совсем другим…

Когда исчезли в доме почти все дыры, снова явился он, Синяя Шляпа! Как злой дух, как сын неизбежного противоречия между каменным центром и деревянной окраиной без всяких удобств… Самостоятельно заделанные дыры он объявлял заделанными с нарушением технологий, и снова явились долбежники. Где-то они опять продолбили все снова и собирались уходить, но их не отпускали. В одном подъезде их просто взяли в заложники разъяренные пенсионеры. В наш подъезд их не пустили. У нас поселился крупный строительный чиновник, и он заверил Синюю Шляпу, что здесь все сделано с точным соблюдением технологий. И Синяя Шляпа ушел.

А горячей воды так и не было, как не было.

Эмульсионка

В квартирах стало уединеннее и теплее. На пол мы купили серое покрытие вроде войлока и пылесос. Уборка теперь – дело пятнадцати минут. Постельное белье мы относим в прачечную, оттуда его выдают сухим и поглаженным. Не забывай только номерки пришивать. С прочим справляется стиральная машина «Малютка» – «тазик с вентилятором» или «вывернутый Карлсон». У нас появился большой холодильник, папа раз в пару месяцев ездит в Питер за продуктами и иногда берет меня с собой. Быт налаживается…

Но вот с посудой все осталось по-прежнему. До смерти обидно. Греешь чайник и кастрюлю, смешиваешь в тазике воду до терпимой температуры, мылишь тряпку номер один хозяйственным мылом или мажешь пастой «Санита». Мне страшно подумать, из чего ее делают. Пастой или мылом моешь все на первый раз. Чайник на это уходит полностью. Затем все споласкиваешь холодной водой, ошпариваешь кипятком из кастрюли, чтобы отбить запах «Саниты» или того же мыла. А еще надо чистить и драить плиту, вытирать со стола…

А ведь теперь и в ванной, которая стала просторнее, и над раковиной – два крана, а не один. Но во время последнего визита Синей Шляпы его приспешница с тетрадкой явилась с кучей бумажек с синими штампами и проинструктировала всех устно, а вдобавок повесила внизу объявления:

УВ. ТОВ. КВАРТИРОСЪЕМЩИКИ!

О начале подачи горячей воды будет сообщено ко времени готовности централи. До особого распоряжения краны ТВ опечатываются. Крутить краны ТВ, снимать или менять смесители категорически запрещается! К нарушителям данного распоряжения будут применяться самые строгие меры (впл. выселение).

Подписи, естественно, не было.

Это средоточие глупостей забавляло весь дом.

Первое – и главное. Как это не покрутить то, что крутить запрещается? Не в ГДР живем какой-нибудь.

Во-вторых, а вот поди-ка ты проверь, крутил я или нет? И высели меня потом. А я скажу, что так и было!

В-третьих. Мой кран! Мой! Что хочу, то и делаю.

Кроме этих неопровержимых доводов, была еще и жизненная практика. Смесители ставили как попало. У кого-то кран горячей воды был слева, у кого-то – справа. Пришел сосед помыть руки, открутил не тот – что его, чистыми руками обратно заворачивать? Бумажные «печати» смылись через день-другой…

Кроме того, цены. Не на воду, конечно. Вообще цены. На выпивку, в частности. Одиноко живущие выпивохи продавали из дому все, что стоило денег. Продавали даже нужное. А уж ненужное – так немедленно. А что могло быть более ненужным, чем два смесителя в одной квартире, где все равно нет горячей воды? Пустую трубу забивали деревянным чопиком, на оставшуюся накручивали «сэкономленный» старенький медный кран.

Да и любопытство поначалу всех охватило. Что за такая «централь»? Что в ней происходит? Не помыться, так хоть послушать…

Но несколько лет слышно не было ничего. Дом стоит себе и живет, как прежде. И никаких вам централей и горячих вод. И все в баню с газеткой и кремом для бритья с красной полосой – по субботам.

У нас рано темнеет, и я люблю включать настольную лампу, а не верхний свет. У меня всегда играет музыка. Некоторые книги я перечитываю по нескольку раз. Новые книги выудить удается редко. А вот с музыкой все по-другому.

Появились «Аквариум», «ДДТ»… И я нередко притаскиваю домой все новые и новые кассеты с неизвестными доселе названиями.

Я засунул кассету в магнитофон, не успев прочесть названия. Пока разматывается ракорд, можно успеть прилечь, раскрыть книгу или взять в руки гитару и начать, когда заиграют, подыгрывать…

А тут захотел я поставить чайник и вышел в коридор. Что-то насторожило меня. Этот звук напоминал скрип двери и свист паровоза одновременно. Затем свист превратился в рев атакующего слона, мрачный и угрожающий квинтовый скачок труб Иерихона пронесся над домом, и отовсюду раздался пулеметный треск и отдельные гаубичные выстрелы, вой привидений и стоны убитых при падении стен иерихонцев…

Как хорошо, мамы не было дома!!!

Я трясся и хлопал веками от ужаса. Вошел в ванну. Из смесителя шипело и рокотало, он трясся, шевелился, как живой. Сунув нос в кухню, я увидел, что там смеситель повернулся хоботом вверх.

Я принялся крутить его обратно, но он вышел из повиновения и не поддавался, и я стал крутить оба крана, не понимая, в какую сторону их надо повернуть. С кухонными я справился и бросился в ванную.

Одновременно из крана и душевого рожка трубы плюнуло коричневым порошком, а затем из них, фыркая, вывалилась коричневая масса, напоминающая то, что должно течь по другой трубе, потолще. На кране надулся пузырь и лопнул тысячей брызг.

Ну и какого цвета на мне была рубашка, какие брюки? Да! Да! На оба вопроса! Голубые джинсы, купленные вместо сожженных кислотой, и белая водолазка… Я еще не успел переодеться в домашнее…

Я не помню, как справился с краном в ванной и вернулся в комнату, чтобы переодеться, а магнитофон орал голосом Петра Мамонова:

Миллион кубометров горячей воды!

Я войду незаметно, пока дрыхнешь ты!

Кипяток! Кипяток не оставит следов.

Я приду незаметно, будь готов!

А в подъезде уже орали люди. А по двору уже бегали старухи, дети, интеллигентные и неинтеллигентные мужчины. Чопики выбивало из еще вчера молчавших труб. Потоки кипящей ржавчины били, как гейзеры, в стены и потолки, текло, текло, по всей земле, во все пределы!

Ты думаешь, я согреваю тебя?

Не надейся, не жди!

Я теку до тех пор, пока длится труба!

Я теку до конца, погоди!!! –

– надрывался Мамонов, но рев труб его перекрыл…

Жэковские бабы орали, что «всех же предупредили и всем все опечатали». Их посылали на редкость далеко.

Где-то рухнул потолок: пьяница-сосед сверху продал смесители и ушел по обыкновению принимать амброзию во двор, не в одиночку же, и исчез. В первом подъезде орала в окно Танька Лобанова – у нее в квартире случилось короткое замыкание. Это притом, что навозного цвета мерзость хлестала в три ручья, а на улице уже было темно.

К дому устремились аварийки, люк во дворе замерз, и его отогревали паяльной лампой, чтобы повернуть вентиль…

Миллион кубометров горячей воды!!!

Один из аварийщиков, он же – один из тех самых долбежников, спустился в люк, и оттуда раздался дикий вопль. Аварийщик вылетел наружу не как ошпаренный, а именно ошпаренный. Фонтана не было, но лужа выросла мгновенно, и над ней поднялся абсолютно не пропускающий света пар…

Я теку до конца, погоди!

А у нас в подъезде все было тихо. Все были на работе…

Когда вечером пришла мама, ее чуть кондрашка не хватил. И что она спросила, вы думаете? Ну конечно:

– А я думала, дура, что ты уже взрослый! Что ты натворил!!! Господи, новый свитер… Джинсы… Ну сколько можно… Что это было? Что ты сделал, говори быстро!

Я сел на стул. Посмотрел маме в глаза. Долго смотрел. Она приготовилась к чему-то ужасному.

– Мама! Все хорошо. Нам дали горячую воду… Я только одного не пойму: как ты не заметила всех этих аварийных машин?..

Тут пришел папа. Он все понял еще во дворе. Осмотрел ванную и кухню. И вдруг как-то легко и радостно выдохнул:

– Ну бывает же! Я только что оторвал в хозяйственном пять банок эмульсионки. Без очереди! Ничего, закрасим…

А кипяток из люка продолжал заполнять дворы и улицы.

Вот так нам дали горячую воду.

Content

Андрей Цунский
Горячая вода

Дядя коста

«Трибунал»

Газовая колонка дяди Эйно

Банная весна

Синяя шляпа

Турист

Урок труда

Плейшнер

Чай

Триумф синей шляпы

Межсоседское единение

Яичница

Везучий дядя Лева

Кубок и ананас

«Пионерская зорька»

Первая тайна Юрия Львовича

Вторая тайна Юрия Львовича

Мама смеется в больнице

Папа дарит авторучку Александру Сергеевичу Пушкину

График № 2

Георгин

Ля минор

Fermata

Опасная фамилия

Модальные глаголы

Буйство трех стихий

Резонанс

Money! Money! Money!

«Tango»

Колька

«Голуби»

«Isolation»

Эмульсионка