Жанна Пояркова

Отступник

© Пояркова Ж. М., 2017

© Иллюстрации, Беспалова Е. Л., 2017

© Художественное оформление, «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2017

* * *

Посвящается Нгоо

Спасибо Елене Бычковой, Алексею Пехову, Наталье Турчаниновой за беседы, Hellstern – за талант и вдохновение и Ксану – за «Ворона и перекресток».

Автор

Прежде всего не полагайтесь на незыблемость правил.

Брюс Ли

Ибо сам человек совершает зло и сам оскверняет себя. Не совершает зла он тоже сам и сам очищает себя. Чистота и скверна связаны с самим собой. Одному другого не очистить. В небе нет пути, нет отшельника вне нас. Люди находят радость в иллюзиях, татхагаты лишены иллюзий.

Будда

Глава 1

Лагерь

Я оказался в мертвом городе потому, что Кари Годар собирала всякий сброд. Ей было совершенно все равно, кого набирать в свою армию, а мне было плевать, куда отправляться и что делать. Многие серьезные дела начинаются именно так – от отчаяния или скуки.

Слухи об армии еретиков под руководством блудницы и ее миньонов докатились даже до столицы, где я прозябал в унынии и бессмысленности, просаживая остатки монет в кабаках. Бог больше ничего не говорил мне, так что я не знал, насколько ей можно верить, руки молчали. На вид же Кари оказалась отчаянной, грубой и хитрой женщиной, коротко остриженной и одетой в мужскую одежду, что всех оскорбляло, включая и меня самого. У нее были дирижабли, динамит и стволы, также у нее хватало денег, которых мне начало сильно недоставать. Я искал наказания, божьей кары, жаждал расплаты, но, что бы я ни совершал, пустота оставалась пустотой. Подававший надежды инквизитор в армии тех, кого предали анафеме, – ниже опуститься невозможно. Мне казалось, что мы похожи: Кари ходила и думала, как полководец, но не могла избавиться от женской оболочки, а я уже стал ничем, но все еще носил черную шинель воинства Бога-отца, порядком теперь истрепанную. Может, я присоединился еще и поэтому. Меня начали привлекать люди в процессе метаморфозы.

Странно, как человеческие существа меняют этические предпочтения под давлением обстоятельств собственной жизни. Стоит потерять ногу, как начинаешь присматриваться к безногим. Еще немного – и я буду останавливать каждого безбожника, духовного калеку, спрашивая, что они чувствуют, потому что хочется расспросить самого себя.

Кари не была безногой, но редкие оставшиеся добропорядочные люди Сеаны также отводили взгляд, когда встречали ее с подручными на улицах. Ее не впустили бы ни в один приличный дом, но Кари не страдала, своими руками сотворив пародию на высший свет: сборище бунтарей, дезертиров и разбойников, изгнанных театралов, подозрительных изобретателей, стареющих стрелков, уволенных игроков и нервозных налетчиков. Впрочем, добродетельных семей в Сеане не осталось – они либо прокляли все и уехали в Радир, подальше от смуты, либо присоединились к еретикам, соблазнившись ярким блеском вольнодумства Кари Годар. Полумеры в Сеане не в ходу. И, должен признаться, спустя час после встречи я тоже горячо ненавидел ее – Кари взяла меня, пустого, ищущего потерянное человека, на место своего инквизитора.

– Я больше не чувствую правду. – Исповедь давалась трудно. – Не смогу понять, когда лгут. Я уже не инквизитор.

– Значит, придется научиться полагаться не на высшие силы, а на самого себя. На остроту человеческого ума, – передал ее мысли Каин да Коста, рослый черноволосый бугай.

Сама Кари не удостоила меня взглядом, сидя в пародирующем трон старом кресле и наблюдая бесцветными глазами за тем, как шумит лагерь. Что бы ни было у этой женщины на уме, это поглощало ее полностью.

Я – священник, потерявший веру. Избитый, никчемный персонаж. Как при потере ключей – ни за что не удается вспомнить, когда именно это произошло. Казалось, еще недавно каждый шаг был весо́м, а мир держался на миллионе невидимых струн, но все незаметно обесценилось. Мир без Бога очень одинок, в нем гораздо проще чертить маршруты. Отпадать, отворачиваться, бросать вызов – казалось, что так я узнаю о Боге больше. Что лжецы, цепляющиеся за ритуалы и обманывающие пустыми лицами, – мои враги. Но в какой-то момент я просто забыл, что враждую в шутку, шуточные доказательства стали настоящими. Я начал сомневаться, не были ли мои былые прозрения иллюзорны. В детстве я не мог понять, как люди отрекаются от своих трудных открытий, но стоило допустить возможность, что Бог никогда не говорил со мной, как жизнь начала представляться замечательно простой.

Люди говорят, что Бог их покинул. Но на самом деле это мы его покидаем, это я ушел. Сворачивая с дороги, чтобы испытать свою крепость, я забыл, как возвращаться. В погоне за опытом потерял невинность, которая позволяла обнаружить путь снова. Каждый раз я уходил все дальше и дальше, пока не исчез в бесконечном лесу. В мире Бога все обратимо, все можно исправить, мертвого можно воскресить, оступившегося – простить. В мирских же городах царит окончательность. Пустота. Необратимость.

Грубость окружения подавляла. Я не понимал, как да Косте и Лютеру удается удерживать лагерь в повиновении, почему Кари не растерзали и не выкинули в канаву, как она того заслуживает. Однако ее предложение сулило и статус, и деньги, пусть и ненадолго, так что я согласился. Даже в самовольном изгнании я не был готов устремиться дальше по карте. Без инквизиторов не бывает суда, ведь только они точно знают, солгал ли подсудимый или свидетель, но я ослеп. Еретики просили, чтобы я устанавливал правду, говоря с Богом, в которого больше не верил и которого не слышал. Или так они собирались еще сильнее раздразнить Армаду, насмехаясь над титулами духовенства и пародируя обряды? Что ж, я не видел смысла отказывать.

– А ты ведь думал, что можешь прикарманить Бога? Что он только твой, а? Ха-ха-ха! – засмеялся пьяный. – И теперь его слышат все, все, кроме тебя!

Он бредил, но лихорадочный смех пронимал. Лагерь был велик, страшен, находившиеся в нем люди – темны лицом. Они смотрели в небо и ждали, когда то взорвется и запахнет порохом; они спали, пили и задыхались от страсти прямо на краю затянутого туманом города мертвых, куда, по преданию шуай, трупы уходили, чтобы обрести покой. Но, в отличие от разбойников, воевавших лихо и весело, желающих трофеев и простой, понятной победы, здесь собрались люди, которых я до конца не мог понять. На пути сюда я встречал безбожников, видел подлецов, делил хлеб с теми, кто не может заглянуть за границы простой крестьянской жизни, видел разочарованных, потерявшихся, как и я сам.

Но армия Кари была другой. Они называли себя кхола, «людьми ясности», и хотели абсолютного неповиновения, холодной свободы без творца и без рая. Ими двигала гордость, неведомая мне одержимость. Я хотел занять этой одержимости, ража, совершить богохульство, втайне надеясь, что это привлечет внимание Бога, но никак не мог научиться.

– Тебе выделили шатер, инквизитор. – Ко мне подошел рыжий молодой бандит. – На самом краю обрыва, отличный вид.

Я молча кивнул, и мы пошли между кострами. Сбоку весело пела женщина, волосы переливались в отблесках пламени, а сидящие полукругом неторопливо отбивали ритм ладонями.

– Трудновато тебе придется, а, инквизитор? Я слыхал, такие, как ты, с детства учатся по церковным книгам, сплошные церковники рядом. Церковник за отца, церковник за мать, церковники в друзьях, повсюду святые образа – тут поневоле начнешь отбивать поклоны. Кари говорит…

Мне не хотелось ничего слушать, но рыжий продолжал. Речь вплеталась в рисунок, выложенный заревом костров, во вскрики спящих или обрывки разговоров. Что-то из сказанного я знал и сам, но из уст плохо образованного бродяги это звучало оскорбительно. Многолетнее обучение в боевом аббатстве и впрямь давало о себе знать. Что-то из его слов казалось страшной, неприглядной ересью, которую нужно затоптать и уничтожить, пока и другие люди с такими же простыми лицами не начали это повторять. Но я сдерживался, нарушая прежние запреты. Странно, что раны никак не заживали.

– Вот, инквизитор. – Рыжий довел меня почти до того места, где холм разрывала жесткая вертикальная линия; внизу расстилался невидимый город шуай. – Располагайся. Скоро начнешь вершить суд. Завтра к нам посол приедет, наверняка горазд приврать.

Когда я шел в войско бунтовщиков, то ожидал презрения, насмешек, злобы. Но, как ни странно, к изрядно истрепанной одежде дознавателя в войске Кари отнеслись уважительно. Люди здесь не соотносили способности инквизиторов с верой. Многие не раз видели, как инквизиторы с ходу отличают самую изощренную ложь от истины, и местные не ставили мне в вину несправедливые приговоры, вынесенные церковными судьями. «Определять правду – дело инквизитора, выносить приговор во благо церкви и Бога-отца – дело судьи», – любил говорить Робер Кре, но на деле судьи часто руководствовались не благом кого бы то ни было, а собственным кошельком или указаниями пастырей. Люди из войска Кари жалели, что полезное орудие побывало в плохих руках. Но теперь я, орудие, попал в нужное место, поэтому рыжий был доволен и, уходя, даже оставил кувшин вина.

Город мертвых был тих, я видел только глубокую черноту под ногами. Небо, сбрызнутое мелкими, колкими звездами, казалось бархатным, далекая темнота развалин – скорее холодной. Забравшись в шатер, я обнаружил там спальный мешок из твердой ткани и шкур, револьвер, мешочек с порохом, пули, нож и новую одежду. Оружие не раз использовалось, так что кто-то или умер, или одолжил мне его.

Отхлебывая резкое вино, я смотрел вдаль и собирал воедино то, что узнал о еретичке. Кари выступила в поход несколько лет назад, начав с небольшой группы заскучавших младших сыновей знати и духовенства Сеаны, которым по законам страны не светило ни наследства, ни славы. Родиться последним означало подчиняться старшему брату и обладать только тем, чем тот благодушно тебя наделил. Такой порядок вещей был освящен Богом и церковью, но Кари удалось довести недовольство до той стадии, когда разгневанные несправедливостью младшие сыновья становятся бунтовщиками. Сначала они приходили к ней, чтобы предаться запрещенному возмущению в кругу таких же, как они, и разогреться вином, затем – за развлечениями, потом – потому что сами придали Кари сил и не могли оставаться в стороне. Трубадуры насаждали легкомыслие и веселье.

Репутация Кари и без того не блистала чистотой, потому что бросать вызов порядкам церкви вошло у нее в привычку довольно рано. Ее отец находился в разъездах, а мать умерла, поэтому никто не мог приструнить странную девушку. После неожиданной гибели отца, весьма успешного промышленника и дворянина, она получила всю его собственность. Главным ее приобретением стали шахты по добыче серебряной и железной руды, которые желал получить каждый в городе. Ситуацию усугубляло то, что Кари отказывалась выйти замуж или нанять управляющего, как это следовало сделать по традиции, и начала заниматься управлением самостоятельно.

Мэр Сеаны не собирался терпеть такой беспорядок и отправил по вооруженному отряду к каждой из ее шахт, чтобы вернуть казне города то, в чем та определенно нуждалась. Из благородных побуждений мэр был готов выделить Кари содержание до замужества. Так мне рассказал у костра мужчина в заплатанных штанах, хотя выражался он попроще, а на слове «содержание» сплюнул комок слюны вперемешку с табаком.

Однако Кари предвидела такое развитие событий и заключила договор с младшими сыновьями знатных родов города, которые вскоре стали завсегдатаями в ее доме, сразу же после смерти отца. Лютер, да Коста, Мартир, Герма́ – перед этими фамилиями склонялись, но сейчас они стали символом ереси. Кари отдала их младшим представителям половину имущества взамен на защиту, и это было выгодное предложение, потому что в случае захвата шахт мэром эти мужчины так и остались бы нищими слугами своих высокопоставленных отцов и братьев. Теперь же они превратились в собственников, способных оплатить личную охрану.

Отряды мэра были уничтожены, и он не смог сказать ни слова, потому что надеялся на слабость женщины, а получил в ответ самодовольство владельцев. Мэр сделал вид, что ничего не произошло, но четверку наглецов раздосадованный епископ да Коста отлучил от церкви за противостояние властям, назначенным самим Богом. В ответ на отлучение, задуманное как временное, его сын взял себе новое имя – Каин.

– Ты кое о чем забыл рассказать, – перебила бандита яркая шлюха в длинной юбке, к которой пристала солома. – О том, что Каина да Косту раньше катали на деревянной коляске, потому что он был болезным и не мог стоять. А Доминик Герма кашлял кровью, и все ждали, когда он умрет.

– Не влезай, Шэнни.

Женщина замолчала, но продолжала нагло нас разглядывать.

– Да, младший сын да Косты родился больным, – согласился бандит. – Про Раймонда Мартира говорили, что у него с женщинами был полный швах, хе-хе… А теперь он постоянно с какой-нибудь бабой, все они по нему сохнут.

– И Лютер… – не выдержала Шэнни.

– Лютер был очень умен, все за книгами сидел, но рано стал слепнуть. От этих книг у кого угодно глаза вытекут! В двадцать три уже ослеп на один глаз, а потом его по городу водил слуга.

Я видел Тео Лютера издалека. Для слепого он слишком резво бегал возле дирижаблей, да и вряд ли незрячему доверили бы работу с легковоспламеняющимся газом. Найти правду внутри орды Кари оказалось еще сложнее, чем я предполагал. Люди начали окутывать предводительницу еретиков нелепыми легендами.

– И что же случилось? – скептически спросил я.

– Кари их исцелила.

Три слова выпорхнули изо рта Шэнни легко, как бабочки.

– Она сделала их снова целенькими.

По спине пробежали мурашки. Я встал и отошел от костра в сгущающуюся тьму. Лагерь бормотал в затылок, после пламени чернота ночи казалась непроницаемой, но постепенно глаза привыкали.

Эту историю я слышал в разных вариантах – из уст мрачного продавца пороха, от разбитных жонглеров, которые раскручивали горящие круги ради потехи, от бывшего крестьянина, от раскаявшегося мародера, примкнувшего к войску Кари, от надменного дворянина, ненавидящего церковников, и даже от дочери кузнеца. Каждый рассказывал историю по-своему, добавлял детали, забывал что-то или приукрашивал, но финал был одинаковым. В их понимании Кари по каким-то причинам обладала возможностью исправлять ошибки, допущенные Богом.

Так или иначе, получив союзников, она продолжала делать все, чтобы вызвать возмущение, зависть и ненависть городской знати и церкви. Кари стала собирать опальных механиков и изобретателей, чьи идеи показались церкви слишком смелыми, и построила свои дирижабли, что было строжайше запрещено. Механиков взял под крыло Тео Лютер, увлеченный науками, и вскоре ему было чем защитить беглецов. Годар повысила цены на железную руду из своих шахт, чем вызвала огромное недовольство мэра, и освободила каторжников, которые, по старому обычаю, трудились там за миску тухлых клубней. Не было людей более преданных, если не считать тех, что прогнили до основания и растеряли последние представления о благодарности. Эти бежали и еще долго оставляли трупы невинных и виноватых в окрестностях Сеаны. Стоит ли говорить, что бывшие каторжники ненавидели суд церкви, отправивший их на каторжные работы, точно так же, как и механики Тео Лютера?

Тогда я и услышал о Кари Годар впервые. Церковь никогда не дает усомниться в собственном авторитете, ведь когда Бог молчит, авторитет – это все, что у нее есть, поэтому вскоре в Сеану должен был прибыть крупный отряд братьев веры. Должен был… но выстрелы с борта дирижабля, заставшие рыцарей в пути, не позволили этому визиту состояться.

С этого момента стало понятно, что Кари либо обезумела, либо одержима, потому что бросать вызов церкви и ее Армаде мог только сумасшедший. Мэр Сеаны собрал доступных ему воинов, однако по неизвестной причине те повернулись против него. Каин да Коста спалил особняк отца и смотрел на то, как епископ спешно бежит, оставив позади прежнее богатство. Все благочестивые граждане покинули Сеану. Те же, которые не побоялись жить в новом городе, принадлежащем Кари, не боялись и Бога. Они не боялись ничего.

А вот я – боялся. Я ворочался на жесткой соломе, прокручивая в голове варианты того, как буду врать перед послом Армады и наглыми наемниками Кари, и испытывал острый страх.

Глава 2

Судьба Риона

Тристан Четвертый, прозванный в народе Терновником, смотрел на свои руки и видел, как на них расцветают кровавые перекрестья. Эта способность никогда не переставала удивлять – умение сочувствовать даже в воображении, погружаясь в чужие ощущения настолько глубоко, насколько это возможно. Горе было бесконечным, ошеломляющим. Сына Бога-отца распяли, гвозди пронзили драгоценное тело, а чернь лишь шумела и радовалась. Мало кто понял, кто умирает перед ними, и сейчас Терновник стал сыном Бога, переживая каждый удар, словно тот наносили ему. «Смог бы я поступить так же? Пойти на пытку ради спасения других?» – думал Тристан, глядя на сочащиеся кровью раны. Вряд ли. Ему недоставало решимости, а потому он негласно наказывал сам себя, размышляя о божественной жертве снова и снова.

Тристан делал это не в первый раз, доходя до умопомрачения, ужасаясь тому, насколько греховна его природа. Хотелось понять, почему Бог-отец отказался от милосердия и взялся за меч, чьи крестовины сияют с часовен по всему Лурду. Каждый день, следуя заветам пастыря Бэкера, он погружался в мысли о том, как несовершенен и лжив, моля о прощении.

Прежде случалось, что он мимолетно разделял чувства влюбленной девушки-горничной, щурясь от света чужого счастья, или нехитрые, повторяющиеся ощущения рабочих, строящих храм. Иногда Тристан неумышленно читал мысли других людей, если они подкреплялись сильными эмоциями. Но эти кустарные, ученические попытки наугад разобраться с непостижимым даром вскоре прекратились. Пастырь Бэкер не раз говорил, что способность читать чужие чувства, проникать в сокрытое – испытание, искус, с которым следует изо всех сил бороться. Тристан боролся. Но кипящие лавы ада казались королю близкими как никогда.

– Жуткое зрелище.

Дал Рион подошел незаметно. Лучи солнца распадались, проходя через мозаику, и разноцветный теплый свет делал церковь ласковым убежищем. Тем более странно было возвращаться сюда из видения, в которое Тристан погрузился. Раны на руках зарастали, как будто их и не было.

– Ты нарушил мое покаяние, Дал. Надеюсь, на то была причина.

– Причина в том, что тебя заказали.

– Ты пришел меня убить? – изумился Тристан, поднимаясь с колен.

– Если бы я согласился, то для убийства место отличное. Тихо, никакой охраны, ты безоружен, полностью погружен в… – Дал насмешливо подбирал слово, – в общение с Богом. Лучшего невозможно желать.

– Кто? – Король потер затекшую ногу и ощутил нехватку клинка.

Дал поймал его взгляд и положил ладони на рукояти прикрепленных к поясу кривых сабель, как бы усиливая ощущение перевеса. Однако король не опасался – если бы Дал Рион захотел отделить его голову от туловища и принести заказчику, то так бы и поступил.

– Не знаю, кто конкретно, но за заказ ответственна церковь. Они знали о тебе все, даже сколько раз в день ты ходишь облегчиться. – Убийца ухмыльнулся. – Чистая политика. Видно, после того, как Совет всенародно объявил тебя святым, стало сложно подписывать твоим именем неприятные указы. Не может же святой повышать налоги, правда? Люди не поймут. Посланник просил устроить тебе мученическую кончину. – Дал убрал руки с клинков. – Как видишь, не только святость приносит пользу. Заказчики не были достаточно информированы, чтобы знать, что у тебя друзья в гильдии убийц.

Дал Рион сильно изменился с тех пор, как Тристан видел его в последний раз. И без того хищные черты лица стали резче, тело огрубело от постоянных тренировок, длинные волосы были небрежно сколоты в пучок, напоминая прически язычников. Губы пролегли узкой чертой, постоянно изгибающейся в разнообразных усмешках. Одет он был функционально, но сохранил странный бандитский шик.

– Ты клевещешь на церковь, Дал.

– Я отказался, но другие возьмутся. Тебе стоит использовать святость как-то иначе, не только для того, чтобы уродовать себе руки и лоб. Я знаю, что святые многое могут, хотя пастыри запрещают делать это направо и налево. Тебе нужен учитель, а не самоистязание.

– Использовать силу напрасно запрещает Бог-отец. Пастыри – лишь проводники его слова, – поправил король, окончательно приходя в себя.

– Как пожелаешь, Терновник. Думаю, ты сможешь найти им сотни оправданий. Но тогда стоит просто подождать другого убийцу и занять место в потрепанных иконостасах. Где-то с краю, где никто не заметит. Что же так тебя изменило?

– Бог-отец, – сказал король и ощутил, как в душе разливается тепло. – Он указал мне, что я погрузился в мерзости жизни, указал выход, подарил вечную любовь.

– Не так уж я был и мерзок, – усмешка Риона казалась открытой и беззаботной, – но вечной любви, конечно, не обещал. Тут Бог-отец бьет мои карты влет.

– Уходи.

Убийца не настаивал. Такой, как сейчас, король ему неинтересен. Дал Рион помнил Тристана совсем другим – лихим, буйным, любопытным, готовым к риску и полным милосердия, сочувствия к слабым. В шестнадцать Тристан и Дал учились в знаменитой боевой школе Дирка, куда безродного пса Риона взяли благодаря исключительному таланту к фехтованию и стрельбе, а Тристана Четвертого, который впоследствии прославился как Терновник, – ради огрубления натуры и для обучения мастерству постоять за себя. Обе цели оказались с успехом достигнуты. Принц и нищий, закусив удила, сражались друг против друга, ни один не желал уступить. Дал хотел доказать себе, что лучше любой титулованной шишки, а молодой Терновник не мог проиграть простолюдину, как бы одарен тот ни был.

Они выбивались из сил, враждовали, дрались на дуэлях, связывались в тугой узел: где появлялся один, должен был быть и другой, ни одно достижение не оставалось неоспоренным. Любая победа Тристана встречала вызывающий взгляд ястребиных глаз Дала. Чем чаще Далу советовали усмирить честолюбие перед будущим королем, тем сильнее он противоречил. Чем больше духовники убеждали Тристана бросить недостойную гонку и показать мудрость перед простолюдином, тем менее мудро он поступал. Все закончилось, когда Тристан во время схватки так сильно сосредоточился на противнике, пытаясь понять его тактику и мысли, что вдруг оказался захвачен шквалом чужих чувств.

Расстояние между людьми, превращающее их в далекие острова, пропало. Разница между королем и наглым безродным псом растаяла. Они стали братьями, затем – чем-то большим. Тристан вдруг потерял границу между собой и другим человеком. Юношу всецело охватило искрящееся, насмешливое восхищение им самим, которое испытывал и отлично скрывал под маской задиры Дал Рион. Ярость, надменность, отчаянное желание победить, кипучий азарт и невыносимый восторг, превращающий каждое движение короля в обещание завоевать желанный приз. Тристан полностью растворился в сумасшедшей лавине юношеского, грубого вожделения. Он оказался в ловушке, выпивая эти чувства, словно вино, и совершенно от них пьянея.

Конечно, Тристан проиграл ту схватку. Споткнулся, потерял равновесие. Его ослепляла и оглушала чужая глубина. Дал вызвался отвести поверженного противника к лекарям, демонстрируя благородство. Он помогал Тристану идти и одновременно насмехался над слабостью знати, оскорблял изобретательно и без устали, но молодой король слушал не слова, а его сердце. Шальной, сумасбродный, пугающий голос ворвался в мир воспитанного церковью короля, словно штормовой ветер. Каждое прикосновение сбивало с толку. Мир стал насыщенным, влекущим, опасным, и Тристан не понимал, где его чувства, а где – чувства чужака, любящего преступать границы.

Вместо лазарета противники оказались в постели, нарушая церковные законы. Наутро же король рвал волосы в ужасе от того, что совершил. Он не понимал, как такое возможно. Его поработили чужие желания. С тех пор прошло лет семь, но бесшумная походка Дала Риона, стремительно и равнодушно покидающего церковь, резала грудь короля воспоминаниями, которых он бесконечно стыдился.

Он искал ответы у церкви, но та считала способности испытанием, посланным Богом-отцом, а зачастую – меткой дьявола, которую нужно всячески отмывать. Если дар можно было использовать в войне, людей забирала Армада и делала из них святых. Остальным же предлагался лишь один путь – покаяние. Кому охота держать рядом с собой человека, который читает желания? Любой дар считался опасным, через него душой могли завладеть демоны, а этот – и подавно. Неудивительно, что короля решили убить.

Что касается покаяния, то за прошедшие годы Тристан весьма в нем преуспел, так и не сумев себя простить. Для Риона, в дальнейшем с успехом закончившего фехтовальную школу Дирка и открывшего для себя теневую сторону Лурда, секс был еще одним увлекательным развлечением, которое дарила жизнь. Убийца был вольным, безнравственным безбожником, творящим добро и зло хаотически, по желанию. Он не слишком беспокоился о наказании или репутации, его влекли запреты. Но Тристана воспитывали иначе. Он пал в своих глазах, совершил непростительный грех. Чем больше он думал о жутком проступке, тем реже приходил на тренировочную площадку с мечом в руке и тем чаще молился, пока после череды постов и ночных бдений на руках и голове короля не появились стигматы. Так Тристан Четвертый и стал для народа Терновником, полным печали святым.

Шагая по аллее, ведущей в здание Совета, король принял решение, которому было суждено изменить многое в жизни Лурда. Великодушный поступок Дала Риона, небрежно подарившего Терновнику жизнь, лишний раз доказал, как зыбко спокойствие, как легко его разбить. Уединение и покаяние не приносят результатов, это лишь побег с поля боя с грехом. Короля мучили бесчестье, попрание божьего закона и собственная бесполезность. Ему все еще нравилась бесшабашность Дала. Если бы он смог забыть свой позор, они стали бы лучшими друзьями.

Но он не мог.

– Пастырь Бэкер ждет вас, король. Слава Господу, слава Лурду!

Армада не нуждалась в короле, ведь все решения принимались Высшим Советом церкви. Однако Тристан Четвертый служил вывеской, говорящей черни, что церковь не погрязла в мирском грехе, что ее руки не перебирают золото и не держат оружие. Вывеска отпето лгала – Армада обладала многочисленным воздушным флотом и крупной армией.

Церковная дисциплина позволяла муштровать братьев веры, добиваясь результатов, которые для обычных рекрутов были недостижимы. Святые совершали чудеса по указанию Высшего Совета, укрепляя преданность очевидцев. Одно дело – драться за деньги или ради сохранения верности неведомой знати, другое – сражаться за всемогущего Бога-отца, который наградит тебя после смерти. Истово, до фанатизма верующие сестры и братья Армады позволили за последние сто лет значительно расширить границы Лурда за счет восточных земель, где жили узкоглазые еретики шуай. Теперь плененные безбожники трудились на Лурд в поте лица. Такое распределение труда позволяло членам Армады не отвлекаться от насущных задач.

Тристан не питал иллюзий относительно важности своего положения, но подобный расклад прежде его удовлетворял. Глухие к истинной вере должны работать, сосредоточившись на смирении. От чрезмерной свободы в людях пробуждаются грехи. Те же, кому Бог-отец дал талант сражаться, должны пресекать заблуждения и вести обманувшихся к свету истинной веры. Кому управлять, как не Совету церкви, состоящему из пастырей, инквизиторов и святых? Кто может лучше охранить от греха? Если отдать светским лицам бразды правления, они погрузят страну в хаос, разврат, безумие…

Усмешка Дала Риона снова встала перед глазами короля. Конечно, Тристан не был дураком и видел, что почти каждый из Высшего Совета греховен. Если бы он сосредоточился и погрузился в их чувства, то узнал бы гораздо больше, но покрытый стигматами король всячески избегал своего дара. Бог создал мир совершенным, человек отверг совершенство, выбрав неповиновение и гордыню. Бог отдал им своего сына, но сына погубили неверующие. Даже после этого Бог-отец долго ждал, пока люди отвернутся от зла, а затем вырвал несколько городов из земли, расколол небо и швырнул их к безбожникам. Давняя история, трактовки которой сильно разнились, но одно было очевидно – только меч и вера помогут им выстоять. Терновник различал личные грешки членов Высшего Совета и те, которые они совершают во славу Бога-отца. Пятна на пастырях не пятнают церковь – так его учили с детства.

Когда Тристан отдал необходимые распоряжения и вошел в зал, обсуждали новую войну. Лорд-инквизитор Силье, командующий Армады, излучал высокомерный холод, пастырь Вик яростно ему оппонировал. Даже внешне они заметно отличались – сухой, непроницаемый Силье и обильный телом, легко краснеющий Вик, бородатый, одышливый. Пастырей было много, но пастырь Вик, хотя не сменил церковный титул из нарочитой скромности, мог приказывать любому из них.

– Акира – хороший выбор. Обычным дипломатам нечего делать в лагере еретиков, их выставят на посмешище, а головы насадят на кол. Тех сведений, которые нам предоставили, достаточно, чтобы понять, что Годар не собирается договариваться или потакать дипломатическим играм.

– Годар – лишь игрушка в руках да Косты и Лютера. Что может женщина, когда ее окружают знатные мужчины? Мне кажется, нам отводят глаза. А Акира – сам наполовину безбожник. Умно ли посылать к бунтовщикам человека такого происхождения?

– Тебе стоит отбросить предрассудки, Вик. Ею правит демон гордыни, а демон – мужчина, поверь. Дочь Годара удачно воспользовалась ресурсами, чтобы обзавестись сторонниками. И, судя по всему, она достаточно хорошо знает мужчин, чтобы ими управлять. За страсти легко уцепиться, а Акира – настоящий волк в шкуре ягненка. Ему давно пора себя проявить. И им не жаль пожертвовать.

Лорд-инквизитор и пастырь Вик редко соглашались друг с другом.

– О чем вообще можно разговаривать с людьми, которые едва не сожгли пастыря да Косту? Само ее существование – оскорбление Бога! – продолжал горячиться Вик.

– Бога нельзя оскорбить, пастырь. А позиция на краю города мертвых связывает нам руки. Не стоит его зря тревожить. К тому же я бы предпочел получить рабочие шахты, а не развалины, которые придется восстанавливать месяцами. – Лорд-инквизитор был непоколебим.

– Годар утверждает, что никакого Бога-отца не существует и что мы должны перестать досаждать шуай, раз уж попали в их мир, – не унимался Вик. – Их мир! Как будто язычникам что-то может принадлежать! Не говоря уже о том, что Годар идет против женского естества, владея имуществом и командуя людьми.

– Понимаю ваше возмущение, – сказал лорд-инквизитор, – однако мы должны подождать.

– Многие считают, что нам стоит отложить мечи ради милосердия, – заметил молчавший до этого пастырь, одетый в черное. – Господь не только суров, но и милостив, а об этом мы позабыли.

– Многие – это кто? Вы, пастырь Морган? Мы живем в суровое время, в суровых местах, и только на огонь сердца и меч Бога-отца можем мы уповать, – возмутился Вик.

Пастырь Морган поджал губы, но возражать не стал.

Тристан каждый раз поражался идеям, приходящим в голову еретикам. Они были неистощимы на вычурные фантазии. Он попытался представить мир, в котором нет Бога, нет порядка, нет высшей цели, и просто не сумел. Если нет Бога, то все позволено, мир рухнет.

– Король Тристан! – заметил его Вик. – Пастырь Бэкер очень ждал вас для разговора.

Все остальные участники Совета, которых набиралось около десятка человек, немедленно уставились на короля. Он вежливо раскланялся и закрыл за собой дверь.

Пастырь Бэкер являлся наставником Тристана с юных лет. В нем не осталось ни капли милосердия или участия, Бэкер – выжженная земля, пес Бога-отца, мыслящий только категориями наказания. Сначала король его ненавидел, но затем начал любить, как любят розгу, выбивающую дурные мысли.

– Меня пытались прикончить, – начал он разговор с Бэкером, раздраженный приемом Совета.

– Какие неприятные новости, мой мальчик. – Пастырь даже не поднял голову от бумаг.

– Я не боюсь умереть. – Тристан начал погружаться в глубину настроений Бэкера. – Но не как собака! Моя смерть должна принести пользу церкви.

Тристан читал человека после долгого перерыва, надеясь надавить на слабости пастыря, и потому плохо формулировал. Бэкер, казалось, ничего не заметил.

– Я – король-святой, а значит, могу начать масштабную священную войну против еретиков, искоренить зло. Сделать то, что выглядело бы жаждой власти у обычного правителя. Подумайте сами – разве можно запретить святому на троне взяться за язвы порока, которые расползаются по Лурду? Его непримиримость будет простительна, ведь вокруг столько зла…

Бэкер отвлекся от бумаг и посмотрел на короля. Лысый, морщинистый, коротконогий старик взвешивал «за» и «против», и ему нравилось предложение. Бэкер считал, что давно пора начать новые походы на земли шуай и устроить внутренние чистки, но не было ни повода, ни возможности. Горячность молодого святого и впрямь можно было использовать, свалив на него все просчеты и присвоив все достижения. По крайней мере, это стоило обсудить.

– Отзовите заказ гильдии убийц, – неловко выдавил Тристан, все еще надеявшийся, что Дал Рион солгал. – Вы рано списываете меня со счетов.

– А ваш незадачливый убийца наказан? – поинтересовался пастырь, вернувшись к бумагам.

Высказанное королем обвинение будто стало еще одной его оплошностью, которую Бэкер со вздохом простил.

– Убийце… удалось сбежать.

– Плохое начало, мой мальчик. Слова – неудачные доказательства решимости. Бог-отец судит людей по их делам.

Тристан вышел из кабинета Бэкера словно в тумане. Расклад прост: его жизнь в обмен на жизнь человека, играючи превратившего его в изгоя, в чудовище. Или на жизнь единственного друга? Король не хотел умирать, не искупив свой грех, не совершив чего-то значительного.

Он отправил отряд братьев веры в трактир, где любил бывать Дал Рион, и пошел в часовню. Минуты текли очень медленно, делая ожидание невыносимым. Убийца хорош, но вряд ли ожидает подвоха, беспечность и наглость его и погубят. Никому не под силу в одиночку справиться с таким количеством воинов.

Уже спустя несколько часов Тристан спускался по лестнице в подвал, в котором исчезло немало заключенных. Золотистые волосы растрепались. Чувство вины изъязвляло его.

По приказу короля с головы пленника содрали мешок.

– Что ты делаешь? – Дал был разъярен, но тут же получил в живот от стражи. – Я же назвал тебе заказчиков, Тристан!

– Ты наемный убийца и мужеложец. Я собираюсь тебя казнить.

Больше бывший друг короля не произнес ни слова. Не раз заглядывая в лицо смерти, он прекрасно понимал, что слова не принесут эффекта, – и к лицу пристала маска бесстрашного наглеца. Рион был отважен, силен и неглуп, он обвинял Терновника презрительным взглядом, смеялся над чувством вины, которое постоянно заставляет людей наказывать за собственные проступки кого-то другого.

Но когда меч короля вонзился ему в сердце, Дал Рион умер, как и все.

Глава 3

Появление посла

Ветер разбудил меня. Шорох сухой травы, обрывки которой стремились упасть с обрыва. Хлопанье ткани. Холодный воздух шевелил волосы, обдувал грязную кожу. Утром тоска заменяла в сосудах кровь, я хотел распасться до небытия. Лучше просто сдаться и смотреть, как ползет по раздавленной траве муравей. Лежать так долго, устало и бесстрастно наблюдая за течением чужой жизни, пока не станешь растением или камнем. Я уткнулся взглядом в линии на собственной руке и потерялся в равнодушном созерцании, безмыслии. Бытие не имеет никакого значения. Я так рвался покинуть лоно Армады, а когда меня исторгли, ничего снаружи не нашел.

– Тебя ждут! – крикнул кто-то, распахивая куски ткани.

Отсутствие выбора сильно упрощает расклад. Именно поэтому я не только встал, умылся пригоршней воды и натянул черную шинель инквизитора, но и постарался привести себя в порядок, чтобы выглядеть достойно. Помятое лицо, истрепанная одежда, грязные сапоги, отсутствие украшений, которые пришлось продать, – все это подходило находящемуся рядом войску. Но я опасался, что останусь чужим, что меня разоблачат.

Много раз я участвовал в судах, ощущая раскаленными ладонями, правду или ложь излагает подсудимый. Другие считают подобные ответы тайной, но никакой загадки нет – я просто знал, вот и все. Инквизиторы не более проницательны, чем остальные, они не разбирают людей на части с помощью наблюдательности и ума. Они читают мимолетные движения лица и тела, пытка требует излишних усилий и часто дает неверный результат. Обмануть глаза можно, обмануть Бога – нет. Теперь же предстояло положиться именно на глаза и слух, которые так легко провести, потому что вера ушла, а вместе с ней и доступное немногим умение отличать ложь от истины.

Доктор Робер Кре, мой наставник, кричал, что единственная заслуга инквизиторов – способность ощущать присутствие Бога-отца. За счет этого присутствия становится возможным видеть искажение, которое вносит в мир ложь. Чем сильнее веришь, тем отчетливее виден мир, потому что Бог-отец ближе к праведным. Но мне отчего-то вспоминался отрывок из священного текста, где праведники стоят на высоком выступе и смотрят, как внизу от боли корчатся грешники. Возникало сильное желание скинуть надменных святош с горы, потому что лишь обманщики стали бы наслаждаться вечными муками других.

Кре утверждал, что вопросы, ставящие под сомнение веру, церковь и Бога-отца, лишают ощущения инквизитора остроты, размывают их, ведут к ереси и потере управления, пока способности не увянут совсем. Я задавал массу вопросов, так что, думаю, он был бы доволен, увидев меня сейчас в гуще безбожников.

Допив вчерашнее вино, я вышел наружу. Обрывки тумана стремительно утекали прочь. Кхола, люди ясности, просыпались, лагерь начинал бурлить.

– Слушай, инквизитор, ты же из столицы. Ты короля видал? – спросил разбудивший меня парень, Сорро.

– Издалека.

– Говорят, он святой?

– Святой. Бог-отец дал ему возможность чувствовать чужую боль.

– Лучше б он ему достоинство побольше дал, – посмеялся Сорро. – Бог-отец, скажешь тоже. Может, ты и его видал где-то, кроме книжек?

– Нет. Но как тогда король может творить чудеса? – попытался я сбить его с толку.

– Не знал, что чувствовать боль, – это чудо. Если бы он оживлял людей, другое дело.

– Он мог бы узнать, что у тебя в голове, если бы захотел. Все, о чем ты мечтаешь. Бог-отец дал ему возможность читать других, словно книги.

– Что же он не читает, а во дворце сидит? Сколько всего мог бы сделать такой умный король, а он лишь разбивает лоб в молитвах. Кари тоже может читать людей. Она говорит – многие могут, если будут стараться, просто никто особенно и не старается. Это как с любым ремеслом – у кого-то выходит, у кого-то нет. Часть случая, часть происхождения, часть усердия. Для чего-то нужно тратить годы, а у кого-то выйдет и за месяцы. Хорошим стрелком тоже просто так не станешь.

– Кто же тогда создал мир? Кто дает тебе возможность думать, ведь отличаешься ты от козла или коровы?

– Таков порядок вещей.

– Кто создал порядок вещей?

– Никто. Мир сложился из кучи мусора и, может, станет ею снова.

– Ты хоть раз видел, чтобы мусор складывался в кролика?

– Неплохо было б посмотреть, – посмеялся проводник. – Но и как Бог-отец создавал кролика, я тоже не видел. И не увижу, зуб даю. В мире много сил, которые тянут в разные стороны крошки земли, воду, воздух, плоть. Живые существа хотят еды и охоты, рожают, умирают, как и люди. Все перетекает и становится чем-то новым. До нас было много стран и народов, веривших, что они избранные, что их боги самые лучшие, что они идут правильной дорогой. И где они? Все исчезли, никакие боги им не помогли. Круговорот жизни забирает и правых, и неправых.

– Кто создал эти силы, если не Бог-отец? Если все уходит в прах, разве не должно быть что-то вечное?

– Зачем кому-то создавать все это безумие? Кто в здравом уме придумал бы такой мир? – ответил вопросами на вопросы Сорро. – Если Бог-отец существует, то кто создал Бога-отца? У вас, церковников, все упирается в то, что есть нечто, от чего все началось. Почему б этому чему-то не быть просто силами, случайностью? Раз уж увидеть это нельзя, а можно только догадываться? Людям просто хочется, чтобы причина была похожа на человека, думала как человек, создавала законы. А твой кролик, если б имел мозги, думал бы, что все создал верховный кролик и что бог любит есть траву. А может, ничего и не начиналось?

– Как наши мысли могут быть случайностью? – спросил я больше себя, чем своего спутника. – Не могу поверить, что вся гармония вокруг – результат хаотического движения. Если нет первопричины, эталона, к чему стремиться? Зачем жить, если зло никем не карается? Это невозможно. Такой мир слишком страшен.

– Значит, ты выбрал Бога-отца потому, что другое объяснение заставило намочить штаны? – подколол Сорро. – Один пророк шуай говорил, что есть вопросы, которые не имеют ответа, а если и ответить на них, то жизнь от того никак не изменится. А раз все это лишь слова и домыслы, то оно никак не помогает жить, а только делает мир мутным, заставляет служить тем, кто лучше болтает. Мы же люди ясности, кхола. Мы не увлекаемся словами.

– Так говорит Кари?

– О, она говорит гораздо сложнее, – сощурился Сорро, шутливо разглядывая меня. – Но я не хочу привести инквизитора обоссавшимся от страха.

Мы вместе посмеялись. Для того чтобы объяснить ему, что я прежде ощущал присутствие Бога-отца, пришлось бы переизобретать словарь, так что я смирился.

Странно, что Сорро не злился, слыша мои вопросы. Он просто обдумывал и открыто говорил все, что приходило в голову, он не горячился, не пытался оскорбить. В итоге разбивать наивные построения казалось неуместным. В аббатстве Кре его давно бы казнили, потому что нетерпимость преподавалась там прежде всех дисциплин. Нельзя разрушать железное здание веры, нельзя позволять еретикам раскачивать основы своим свободомыслием, нельзя подвергать сомнению священный текст, ведь это грех.

– Как тебе удалось стать таким отпетым еретиком в Лурде? Ведь мы – народ Бога-отца, он сопровождает нас с самого детства.

– Я раньше был таким же, как остальные. – Сорро усмехнулся. – Не слишком богобоязненным, но приличия соблюдал, кланялся пастырям и не раздумывал на такие темы. Тебя ведь тоже что-то привело сюда, инквизитор.

– Кари – ваш вождь? В столице говорят, что она блудница, демон, кукла четырех наследников.

Сорро снова засмеялся:

– Она наш брат, инквизитор.

– Она женщина.

– Да. И она – наш брат. И лекарь. И любовница.

Я не понимал, о чем он говорит.

Когда мы добрались до места, четверка уже пришла.

Бестия Каин да Коста, высокий палач, чье мрачное лицо излучало недоверие. Может, он и освободился от воли отца, спалив дом, но душевного покоя это ему не прибавило: Каин только и ждал возможности пустить в ход плеть. Ноги младшего сына епископа были обтянуты черными лосинами, и я начинал верить в версию про деревянную коляску – получать такое удовольствие от ходьбы может либо прежде раненный, либо самодовольный до предела человек. Он неторопливо прохаживался туда-обратно.

Тео Лютер не привлекал к себе столько внимания – потрепанный жизнью, незаметный мужчина средних лет с плохо запоминающимся дружелюбным лицом. Один из рукавов Тео обгорел, русые волосы стояли торчком, подбородок и щеки покрывала щетина. Он сидел слева от Кари и смолил завернутый в сухой лист табак. Тео вполне можно было выпустить из поля зрения, если бы не умный, цепкий взгляд. Но я знал, кто создал дирижабли Кари, заставив Армаду заволноваться, и из поля зрения его не выпускал.

Раймонда Мартира я прежде не видел – и поразился элегантности узкобедрого дворянина. Напускная задумчивость не скрывала любопытства. Он был со вкусом, щегольски одет, противопоставляя свои манеры солдатскому равнодушию к этикету, которое выказывали другие. Романтический образ довершали светлые кудри и яркие зеленые глаза. Внешности Раймонда позавидовали бы даже фавориты пастыря Линса, который знал толк в притягательных мальчиках. Но Раймонд был для священно-служителей потерян – парень смотрел на блеклую, стриженую Годар с теплотой, достойной лучшего применения. Мне против воли стало интересно, спит ли она с ним.

– Инквизитор. – Раймонд коротко кивнул мне, демонстрируя вежливость.

Доминик Герма единственный из четверых походил на воина. Он, кажется, скучал, ожидая начала представления. Широкоскулое лицо, длинные темные волосы, зачесанные назад, серебряная серьга в ухе, как у наемников из Тирета. У пояса висела узкая сабля, и то, как он стоял и держал руку, показывало, что с оружием младший Герма знаком.

Каждый из них носил цвета герба Годар. У Мартира перевязь превратилась в алый шелковый шарф на руке, у да Косты – в красную ленту, обмотавшую рукоять плети, Лютер и Герма оставались в рамках традиций. Мужчины демонстрировали свою принадлежность Кари, будто они были ее подданными. Так давно никто не делал, церковь ввела собственную иерархию, во главе которой стоял Бог-отец. Я мог лишь гадать, чем вызвана такая личная преданность. Кари скользнула по мне взглядом и указала на место недалеко от да Косты. Похоже, все присутствующие станут свидетелями моего сегодняшнего провала.

Я никак не мог привыкнуть к маленькой, стриженой голове Годар. У женщин Армады волосы – отражение достоинства, их никто не обрезал, они беспечно стекали по плечам. Даже шуай ценили женскую красоту. Остричь волосы женщине – осквернение, позор, иногда так делали перед казнями еретичек или развратниц, чтобы лишить их остатков храбрости. Годар, наверное, решила упростить задачу будущим судьям. Я искал следы сомнения или ощущения неудобства на холодном лице, но она крепко, по-мужски расставив ноги, сидела на своем потрепанном троне. Кари было плевать на волосы, на Армаду и на меня.

– Рада приветствовать тебя среди кхола, людей без бога, инквизитор. Ко многому тебе придется привыкать.

– Меня зовут Дрейк, – из чувства внутреннего противоречия сказал я.

Не хотелось оставаться безымянным, как бы неприятны или опасны ни были эти люди.

– Что мне нужно знать о тебе, Дрейк?

Выражение лица Годар изменилось. Пустота и отрешенность исчезли, осталась только заинтересованность, которая согревала. Что ей нужно? Услышать, откуда я родом? Нет, она хотела знать что-то иное.

– Только не вздумай соврать, ишья. – Герма хотел помочь, что удивляло. – Здесь никому не нужно притворяться.

В войске Кари нередко использовали слова шуай, тогда как в столице их презирали. Язык покоренных считался низким, греховным, грубым, словно оплеуха.

– Я… Я набит пустотой настолько, что даже не чувствую раскаяния, – внезапно ответил я. – Как мертвая рыба, которую случайно выбросило на берег. У меня нет веры, чтобы оставаться инквизитором, и нет неистовства, чтобы кидаться на пастырей Совета. Не думаю, что смогу быть полезен, – вот что тебе нужно знать прежде всего.

– Случайно выбросило на берег… – повторила Кари. – Тебе пришлось долго идти, чтобы эта случайность стала возможной, Дрейк. У меня есть другое объяснение твоему появлению. Хочешь послушать?

– Пожалуй.

– Ты пришел туда, где чувствовал правду. Как и подобает инквизитору.

Она засмеялась, Герма хлопнул меня по плечу. Я ощущал толчки крови в висках.

– Чтобы отличать правду от лжи, не нужен бог, Дрейк.

– Тогда зачем тебе я? Ты и сама знаешь, кто лжет, а кто нет.

– Ты мне и не нужен, – ответила женщина. – Это мы тебе нужны.

Барабаны разорвали тишину. Я обернулся и увидел, что море еретиков нахлынуло, стянулось к месту, где сидела Кари. Углубившись в себя, я не услышал, что они бурлили рядом.

– Он здесь.

Кари запустила пальцы в остатки волос и взъерошила их, словно мальчишка.

– Не терпится увидеть, кого к нам отправили. – Раймонд искал развлечений.

Бунтовщики меж тем расступились перед послом Армады, словно толпу разрезал гигантский нож. На одном конце коридора сидела Кари, конец другого исчезал вдали. Ритм был устрашающ, спустя миг на грохот наложились вибрирующие, громкие звуки труб. Взвыл рог. В конце разреза показалась фигура в белом одеянии. Лицо скрывала вуаль.

– Что… – начал было я, но Каин да Коста нетерпеливо ударил сложенной плетью по ноге, чтобы я замолчал.

Кари надругалась над миссией посла, превратив переговоры в потеху. Она была женщиной, чье место в тени, а он – голосом Армады, покоряющей миры. Но в этой церемонии все перевернулось, и вот уже дочь Годара сидит на мужском троне, а посол облачен в развевающийся шелк. Жар опалил лицо. Армада разговаривала с позиции силы, избранности, воли Бога-отца и предлагала условия, которые можно было только принять. Но людей Годар не интересовали предложения или договоры, а потому послу указали на его место – место танцовщицы, на которую пришло посмотреть чересчур много публики. Невероятное унижение для мужчины, воина, верующего и посла.

Посол медлил, барабаны ускоряли темп, трубы гудели, рог ревел, словно толкая его в спину. Я хотел закрыть глаза, не желая наблюдать, как пришельца разорвут на части, но он вдруг двинулся вперед. Посол шел, словно гимнаст по канату, – так же осторожно и так же изящно, не оставляя шанса себя осмеять. Белый подол тонкой мантии развевался, ткань облепляла фигуру, но, казалось, он не чувствует ни капли стыда. Он пересекал коридор, ловя ритм и делая его соучастником. Кровавые капли камней сверкали на белом, когда пришелец спокойным движением откинул назад закрывающую лицо вуаль.

Кари подалась вперед. Посла Армады собирались унизить, но он превратил это в чествование. Остановившись перед нами, мужчина склонил голову – не слишком сильно, надо заметить.

– Вами решили пожертвовать, Акира, – вместо приветствия сказала бунтовщица. – Армада знает, что дипломатия здесь не принесет успеха, поэтому она отправила вас – малоопытного, очевидно незаконнорожденного, юнца. Но мы сделаем так, чтобы смерть хотя бы была эффектной.

Посол ничего не ответил. Его лицо, скуластое и острое, было по-дикарски привлекательным. Учитывая происходящее, он весьма неплохо держал себя в руках.

– У Армады есть что-то, что она может мне предложить?

Акира продолжал молчать. Раскосые глаза выдавали кровь шуай, но были ярко-синими, а не черными. Браки между шуай и жителями Лурда резко порицались и случались очень редко, потому что шуай не принимали веру в Бога-отца. Чистота крови играла большую роль при дворе и в церкви, тем удивительнее, что Акире удалось преодолеть традицию. Или же повезло с отцом.

– Совсем ничего? – Казалось, безмолвие облеченного в белое молодого мужчины развлекает Годар больше любой речи. – Он немой, инквизитор?

Кари с располагающей улыбкой повернула голову. Посол изучал странными глазами нас обоих.

– Нет. – В горле пересохло от возможности ошибиться. – Я уверен, что он может говорить.

– Жаль. Мне бы понравилась немота посла как знак того, что Совет способен на изысканные оскорбления. Армада скупа, но, может быть, что-то хотите предложить вы сами, Акира?

Кари махнула рукой – и барабаны с трубами стихли. Наступила многозначительная тишина. Посол, видимо, понял, что любая речь или предложение будут восприняты как повод, а потому решил не произносить ни слова или просто был лишен языка. Но и сказать, что он оставался безмолвным, трудно, – говорила поза, прямой взгляд.

Тишина отяжелела, Каин нетерпеливо постукивал себя по ноге плетью. Кари развела руками, как бы приглашая толпу поддержать ее негодование. В ответ люди начали звенеть оружием.

– Молчать, когда нечего предложить, разумно – так избежишь лишнего позора. Но это не позволит сохранить тебе жизнь. Раз церковь не нашла ни слов, ни подарков, дело за тобой, посол. Что ты дашь мне, чтобы я отпустила тебя назад живым?

Акира помедлил, затем начал расстегивать одежды. Он делал это легко, отрешенно, вызывая неловкость скорее у тех, кто смотрел. Звон стали прекратился. Тишина нарушалась только шорохом падающей ткани. Каин выругался.

Очень быстро посол Армады остался нагим. Он предлагал Кари себя в обмен на собственную жизнь, и делал это перед всеми без малейшего смущения. Разодетый куртизанкой посланник странным образом не утратил достоинства. Это было немыслимо.

– Самая отвратительная попытка дипломатии из тех, что я видел, – покачал головой Тео Лютер и отвел взгляд.

Акира выпрямился, абсолютно голый. Шрамы испещряли тело посла везде, даже на бедрах и в паху.

Кари подошла вплотную к посланнику, разглядывая шрамы. Ни следа смущения, ни намека на целомудрие или неприязнь – зрелище заворожило ее. Сомневаюсь, что пастыри церкви одобрили бы такой подход, но Акира знал, что никто не ожидает его возвращения, а потому предложил единственное, чем обладал. Возбужденные неожиданным поворотом еретики продолжили стучать клинками, создавая ритм, который становился все громче. Кари положила руку на грудь посла, украшенную узором шрамов, но почти сразу вернулась туда, где стоял помрачневший Каин.

– «Без красноречия Чжу-То и красоты сунского принца Чжао трудно избежать ненависти в наш век». Твое красноречие и, – Кари усмехнулась, – твоя красота нас всех впечатлили. Судя по шрамам, ты был рабом добропорядочных жителей Лурда, шуай. И остаешься рабом церкви и Бога-отца сейчас. Я приму твой дар, когда ты перестанешь быть рабом.

Посол Акира спас меня, не давая возможности трактовать его речь, и спас себя, сумев захватить Кари невиданной смесью дерзости и смирения. Он поклонился и не мешкая пошел прочь, не взглянув на сброшенную ткань. Так, нагой, он и покинул лагерь.

Глава 4

Королевская игра

Один, два, три, четыре. Когда ударов наберется тысяча, Акира остановится, но пока он продолжал выпады с клинком, методично отсчитывая очередной десяток движений.

Дипломатия шуай – тонкое искусство, больше похожее на мозаику уступок, игру ума, создание сложных, многозначных арок из предложений и сомнительных комплиментов, на философский спор. Они танцевали, кружили, никогда не опускаясь до прямых угроз. Шуай избегали схватки, отступая и устраивая на пути армии непреодолимые заслоны, горные обвалы или разлив рек. Дипломатия Армады – язык силы, постулаты и доминирование, нападение и давление. Религия Бога-отца не предполагала уступок. Армаде можно либо сдаться, либо сгореть в огне ее праведного гнева. Каждый должен был подчиниться и занять место у ног сурового бога.

Акира знал оба этих языка, равно удачно используя их, преуспевая в мастерстве намеков и в ремесле политического шантажа. Мало кто из верующих мог понять ход мыслей странных иноземцев, а во время плохого урожая церковь, скрипя зубами, торговала с шуай, и посол оказывался незаменим. Акира многое видел, путешествуя в детстве с занимавшим тот же пост отцом, но мир шуай не становился яснее, хотя вряд ли он готов был об этом кому-либо сообщить. Полукровка показывал только то, что могло вызвать желаемый отклик.

Все, что он имел, Акира воспринимал как инструмент, включая и тело. Акира и сам был инструментом Армады. К тому времени как достижения привели полукровку в школу знати, он многое успел испытать. Добродетель жителей Лурда доставалась только пастырям и близким, а с шуай никто не церемонился, особенно если инородцы оказывались умнее или сильнее большинства верующих. Высокий пост отца позволил Акире поступить в прославленную школу, но другие ученики этому не обрадовались. Для них он был дикарем, угрозой, и каждый стремился это показать.

Переборов их сопротивление с помощью меча и ума, Акира выучил, что человеческая жизнь ничего не стоит, мораль изменяется от народа к народу, а люди по большей части слабы и неумны, поэтому он не испытывал ни малейшего сожаления, манипулируя ими. Акира служил Армаде преданно и беспрекословно – насколько это может делать человек, набитый пеплом. Он не чувствовал влечения ни к чему, кроме оружия и вещей, требующих напряжения ума. Ему нравились сложности.

Практикуясь с клинком, Акира обдумывал последние слова Кари. Что это такое – не быть рабом? В мире шуай человек – раб круга вечного превращения материи, в мире Бога-отца – раб греха или раб бога. Никого из тех, кого встречал посол, нельзя назвать свободным. У Акиры не имелось ни одного желания, которое он не смог бы удовлетворить, оставаясь там, где есть, хотя у него в целом было крайне мало желаний. Восстание – бесцельное перемещение мусора из одного угла в другой. Годар не была глупа, поэтому он вращал в голове двойственные слова: она издевалась над ним и в то же время предлагала встать на ее сторону. Бессмысленное предложение.

Акира завершил упражнения и отправился в покои, чтобы приготовиться к встрече с королем. Посла долго допрашивали после визита в лагерь Годар, отмечая каждую мелочь, но Тристан Четвертый назначил послу отдельную аудиенцию. Обычно король получал сведения от пастырей, к тому же он недолюбливал язычников-шуай. Но бродящие в кабаках и на рынках столицы слухи, откровенно демонизировавшие как «блудницу», так и «четверку» отлученных от церкви наследников, наверняка распаляли любопытство. Что ж, Акире есть чем его развлечь.

Посол тщательно оделся и направился к зданию Совета, к которому примыкал и королевский дворец, в тени огромной статуи Бога-отца смотревшийся достаточно скромно. Вверху проплывали дирижабли, патрулирующие город. На металлизированных корпусах воздушных кораблей были натянуты полотнища с крестом, символом Армады. О значении символа велись богословские дебаты, но пастыри говорили, что это крестовина меча Бога-отца, священного оружия, которым он поражал нечестивцев и освобождал земли. Меча, которым он расколол небо, позволив людям Лурда провалиться вместе с их городами в новый мир, чтобы нести свет веры и там. Именно поэтому верующие мужчины старались быть воинами, как Бог-отец.

Терновник удивлял бледностью, он порывисто ходил туда-сюда, комкая в руках край белого с золотым плаща. В народе короля любили – говорили, он плачет кровавыми слезами, искупая грехи Лурда.

– Вы видели блудницу, посол? Говорят, они превратили Сеану в оплот разврата, где голые женщины бьют в бубны, распаляя бандитов, мужеложцы свободно разгуливают, держась за руки, а порабощенные демонами механики строят проклятые устройства. Невозможно представить, что такая язва разрастается на границе наших земель.

Король выглядел так, словно давно не спал. Запавшие голубые глаза ярко светились, голос срывался на крик.

– Слухи сильно преувеличивают, мой король. – Акира поклонился. – Но ваши опасения имеют под собой почву – лагерь еретиков действительно поражает необычными картинами.

– Не двигайтесь, – приказал Тристан.

Посол подчинился. Король приблизился, положил руки ему на плечи и начал пристально всматриваться в глаза Акиры.

– Как сладка и ужасна свобода, которую она предлагает, свобода демонов, мечущих молнии под небесами… – Лицо Терновника стало устрашающим, его выражение постоянно менялось. – Ее люди делают из себя богов, но разве получится из человека бог? Только сплошная гордыня, изъяны, жажда, похоть, страдание, а значит – демон. И я вижу в ваших мыслях инквизитора. Если самые чистые дети Бога-отца подвергаются влиянию скверны, мы должны действовать как можно скорее. Нельзя ждать ни минуты, посол.

– Разделяю ваше беспокойство. Однако мне известно лишь то, что он носил одежды инквизитора. Это не означает, что он в самом деле один из братьев. – Акиру поразили умения Терновника. – Они могли взять любого из толпы, чтобы досадить Армаде.

Король резко отодвинулся, словно Акира был прокаженным.

– А может, вам понравилось то, что она предлагала? – спросил он, поднимая бровь. – Вам хотелось остаться среди них, посол? Я чувствую ее следы на вас, они везде…

– Я не лучший из сынов Армады, но разнузданность еретиков меня не прельщает.

– На вас горит алое солнце греха. – Терновник начал бормотать и ломать руки, он был не в себе, но статус Акиры не позволял прекратить разговор. – Оно здесь… Здесь.

Палец короля ткнул посла в грудь.

– Все слабы, посол. Поэтому мы должны вырвать ростки, способные стать соблазном.

– Для искривленного ума любая вещь может им стать, – расплывчато ответил Акира.

– Довольно, шуай! Эта философия не приводит к подобающему итогу. Мы идем в зал Совета, где вы расскажете, что происходило около Сеаны. Мне тоже есть что поведать пастырям… И что показать.

Никогда прежде посол не видел короля в таком возбуждении. Тристан крутился и смотрел в небо, как будто ожидал, что Бог-отец появится среди облаков. Он казался надломленным. Внутреннее спокойствие, и без того ему несвойственное, окончательно покинуло короля.

Акира поднял голову – и в этот момент из-за шпилей столицы выплыл гигант, при виде которого захватило дух. Такого дирижабля посол еще не видел, это левиафан кораблей. Сияющий крест на боку металлизированного баллона ласкало солнце, на огромной вытянутой корзине, больше напоминавшей многоэтажную платформу, было написано «Господь воинств». Дула орудий угрожающе торчали по бокам, как будто взрывоопасность пороха существовала лишь в воображении трусов. Корабль внушал ужас своими размерами.

Жители Лурда покорили воздух, сделав легкой переброску войск между гористыми и болотистыми местностями чужих земель, и «Господь воинств» закреплял это преимущество окончательно и бесповоротно. Не важно было даже, крепка ли конструкция и эффективен ли корабль в бою, – одного взгляда на приближающегося «Господа воинств» хватало, чтобы по спине пробежал холодок. Летающая громада искрилась на солнце.

– Это мой корабль. – Голос Тристана зазвучал иначе, более уверенно. – Он может залить огнем любой город. Он может подниматься достаточно высоко, чтобы его было невозможно достать с земли, а мощи хватит, чтобы перенести над горами и обрывами целую армию.

– Достаточно ли он маневренный, мой король? – усомнился в эффективности чудовища Акира.

– Я поставил на него двигатели, о которых узнал от еретиков. Сведения об их изобретениях расходятся по Лурду гораздо быстрее, чем мы успеваем что-то предпринять. За время вашего путешествия в Сеану я уже обдумал дальнейшую тактику. «Господь воинств» хорошо нам послужит, не сомневайтесь.

Акира не мог понять, как частное лицо, которым являлся король, сумело нарушить закон о владении воздушными судами, но Тристан помог ему:

– Я отдал все свои земли и наследные ценности церкви. Никто из моих потомков ничего не получит, но у меня и не будет потомков – я дал обет. Народ поражен таким благочестием. – Король горько усмехнулся. – Все, за что мои предки себялюбиво боролись, я без боя отдал Совету. У меня не осталось ни имущества, ни привязанностей – ничего, что помешало бы творить волю Бога.

Ироничный взлет бровей Дала Риона появился перед его внутренним зрением. «Да ты отвязный тип, Терновник, – насмехался убийца. – Сколько страсти, сколько риска, чтобы стереть с лица земли людей, посмевших жить свободно».

Король дернулся, пытаясь избавиться от воспоминаний. Он был уверен, что убийство старого друга станет искуплением, и фатально ошибся. Чувство вины искажалось, увеличивалось, видоизменялось, становилось только больше, как будто все, что он делает, неправильно, повреждено. Живые люди наскучивают, а мертвые заполняют память, приобретают совершенство, которым не славились при жизни. «Господь воинств» позволит исправить это.

– Величественный корабль. – Звучный голос Акиры ворвался в пылающую голову Тристана. – Я впечатлен вашей силой духа, мой король. Это счастье – знать, что такой человек хочет защитить тебя.

В устах любого другого подобные слова звучали бы неправдоподобной лестью, но посол-шуай произносил их так, что учтивость превращалась в искренность. Тристан был уверен, что полукровка лжет, но никаких следов лжи не чувствовалось. Акира казался подлинным, хоть и совершенно холодным, чего о себе король точно сказать не мог. Читать в голове посла непросто – выпуклые, живописные воспоминания, лагерь еретиков вставал, словно живой, но ничего личного, никаких темных дыр, которые так страшили у остальных. Акира ускользал от восприятия короля-святого, выглядя чересчур прозрачным, и Тристану это нравилось. Если бы все люди внутри были такими же полыми, он мог бы не сдерживаться, опасаясь почувствовать их боль или желания. Однако чутье подсказывало королю, что он просто не научился достаточно глубоко копать.

– Да, я буду защищать вас от скверны, Акира. Как и весь Лурд, – пообещал он.

Оставив посла ждать снаружи, Тристан Четвертый зашел в часовню, глядя на суровое лицо статуи Бога-отца. Король едва заметно дрожал. Контролировать остроту восприятия стало трудно, каркас воли ослабел, а потому осколки чужих чувств то и дело просачивались, проникали внутрь дразнящим эхом. Узкие губы Дала Риона змеились на мертвом лице, и Тристан наблюдал в цикле памяти, как одеревенело и стало чужим тело, которое прежде так легко скользило в танце клинков.

Король никогда не убивал прежде. Может быть, отдавал приказы, но никогда не вонзал оружие в чужую плоть. Вместо того чтобы избавиться от Дала Риона окончательно, он сделал его избранным, особенным, первым в цепи убийств, которые намеревался совершить. В зеркале Тристан встречался взглядом с белокурым отпрыском королевского рода. Предки оставили ему превосходное наследство – внешность, которая располагала к себе. Он не мог понять, почему внутренняя боль никак не сминает черты, почему израненное нутро и благородный вид настолько контрастны. Кровь струилась по пальцам знаком совершённого греха.

В мантии, покрытой кровавыми следами, он вошел в зал Высшего Совета, сопровождаемый молчаливым послом. Тристан неуверенно остановился внутри залитого солнцем круга посредине зала. Хотелось зажмуриться, отступить. Ползущая по выложенной мозаике тень от медленно дрейфующего «Господа воинств», постепенно отъедавшая кусок светлого участка пола, была его единственным аргументом. Тристан осознавал, что лорд-инквизитор Силье никогда не даст ему командования, а его собственный голос слишком слаб, чтобы пастыри стали к нему прислушиваться. Но их можно подтолкнуть, вонзить кинжалы в тщательно скрываемые язвы.

Он перебирал доводы, пытался вслушиваться в разрозненные, нечеткие ощущения, идущие от собравшихся пастырей, инквизиторов, писчих, даже святых, но вместо этого вдруг сказал:

– Я требую присутствия Троицы.

В зале воцарилось молчание.

– При всем уважении, но я не заметил орд врагов, осаждающих наши города, мой король. Троица не зря проводит свои дни в уединении. Ее сила и знание Бога слишком велики, чтобы уделять время мирскому.

– Отчего вы так боитесь города мертвых, лорд-инквизитор? – наступал король, повторяя скрытые желания части присутствующих. – Это всего лишь суеверия язычников. Если нужно, я спалю его дотла вместе с бунтовщиками.

– Я совершенно согласен, – улыбнулся пастырь Вик. – Приятно слышать разумные слова истинно верующего.

Лорд-инквизитор Силье не смог удержаться от досадливого жеста.

– Простите, что вмешиваюсь в разговор почтенного Совета. – Тристана будто завернули в бархат. – Судя по рапорту посла Акиры, в лагере еретиков присутствовал высокий мужчина со шрамом на подбородке в одежде инквизитора. Его зовут Дрейк, и он хорошо известен в аббатстве. Я только что прибыла в столицу по приказу лорда-инквизитора, чтобы подтвердить эти неприятные новости. Ересь среди знающих правду – что-то совершенно новое. – Пришелица встала и оказалась в круге рядом с Тристаном, будто прикрывая его спину. – Дрейк не был стоек в вере, однако случившееся поражает. Возможно, Бог-отец подсказывает королю верные решения – больше нельзя стоять в стороне.

Король никогда не видел настолько привлекательной женщины. Черный корсаж плотно обхватывал грудь, амазонка и высокие сапоги подчеркивали изящество длинных ног. Пыль на обуви, коже и облачении, распахнутый плащ говорили о том, что незнакомка проделала долгий путь. Темное с фиолетовым – цвета женского братства, но ни следа бесконечных складок одеяний монашек, скрывающих все, на что стоило бы посмотреть.

Татуировка в виде креста на шее – женщины-инквизиторы встречались не часто, поэтому им необходимо было защищаться от невежд, реагирующих на чрезмерную свободу поведения. Знак Бога-отца делал их неприкосновенными. У пояса женщины даже висел тонкий клинок с украшенной рукоятью. Им запрещали вступать в брак и предаваться плотским утехам на время службы, и в случае с этой сестрой запрет вызывал сожаление. Смоляной поток волос водопадом покрывал плечи, фиалковые глаза бесстрашно смотрели на пастырей, сочные губы и чувственный голос завершали картину. Девственницы-воины, способные распознать любую ложь в чужих словах, – стилет Бога-отца.

– Мы не можем стоять в стороне даже из соображений осторожности. Дочь Годара заняла стратегически верное положение. Сеана находится на возвышенности, сзади ее прикрывают горы, перед городом – обрыв и река. Наш флот должен будет пересечь реку, и еретики смогут беспрепятственно бомбардировать его с утеса. Кроме того, внизу находится языческая святыня. Все это так, игнорировать расклад мы не можем, однако чистота инквизиции находится под угрозой. Не знаю, какие демоны дают Годар силы, но ее необходимо уничтожить, иначе народ начнет поддаваться сомнениям и скверне. Он уже поддается. Но что более страшно – сомнения появятся и среди нас.

– Епифания, женское волнение понятно, но его следует усмирить. – Лорд-инквизитор Силье обвел их взглядом, заставляющим повиноваться. – Все эти доводы мы многократно обсуждали. В документах присутствуют малоизвестные факты о старом городе язычников, которые заставляют нас прибегнуть к дипломатии. Они – неопровержимая правда, хотя я не вижу смысла в ее раскрытии. Годар должна выдвинуть свое войско за реку, чтобы мы могли сокрушить ее, не опасаясь за спокойствие Лурда. Я уверен, что посол сумеет сыграть на слабостях еретички, хотя полученные сведения говорят о том, что повстанцы осведомлены о возможной опасности со стороны города мертвых и именно поэтому не торопятся выдвигаться вглубь страны.

– Но…

– Женщине сложно нести бремя служителя Бога, – мягко произнес Силье. – И сейчас нет необходимости это делать, Епифания. В Лурде тихо, если не считать этого недоразумения с бунтовщиками в Сеане. Все ценят твою веру, но, как только мы завершим разбирательства, тебе стоит отдохнуть. Ты выполнила свою задачу, и мы тебе благодарны.

– Я бы тоже с удовольствием отдохнул, – вклинился пастырь Бэкер. – Уж я бы и садом занялся, и начал бы писать на старости лет. Но трудно отдыхать, когда совращают братьев и сестер. Если оставаться слишком терпимыми, можно дожить до того, что люди и молиться сочтут ненужным, и подати платить, начнут жениться на шуай и…

Епифания порывисто взяла короля за руку.

Он не успел удивиться такой вольности, как она крепко сцепила тонкие пальцы, не давая отстраниться. Сохраняя приличия, Тристан продолжал недвижимо стоять, к тому же пастыри пустились в долгие прения, накаляя воздух, и ничего не замечали.

Гордость – вот главная струна, звучавшая в Епифании. Главный грех, как говорили святые книги, но все же в нем не было слабости, которую так презирал в себе король. Ее чувства были сильны, беспримесны, они окутывали облаком желаний. Епифания ненавидела мудрость и силу Силье, сковывающую войска, ведь все, к чему она стремилась, – это бой. Удел женщин – рожать, быть покорными, повиноваться мужу и отцу. Ничего из этого Епифании не подходило, но, если нет преступников, нет нужды и преступать правила, разрешая женщинам становиться сестрами Армады. Прямая и гибкая дева-инквизитор больше всего на свете боялась потерять власть. Страх делал женщину уязвимой и притягательной. Сострадание охватило короля…

Он с усилием сбросил наваждение, не желая снова попадать в ловушку из принадлежащих другим чувств. Тристану становилось плохо от того, с какой легкостью он проваливается в чужие головы. Видимо, Епифания и впрямь бесконечно сильно желала остаться в рядах Армады, раз забыла о скромности и швырнула в чужого мужчину собственное отчаяние.

– Я умру за вас, мой король, – прошептала она, – только остановите его.

– Как я могу остановить лорда-инквизитора? – тихо рассмеялся Тристан, отбирая ладонь. – Никто во всем Лурде не имеет большего влияния.

– Никто, кроме Бога-отца.

Епифания указала на круг, в котором они стояли. Если бы не клинок в ножнах на ее бедре, можно было бы решить, что перед ним принцесса со старых картин. Принцесса-воительница, невеста Бога-отца. Тристану нужна была ее чистота.

Изображение на полу, искусно выложенное лучшими мастерами, представляло собой битву между двумя воинами, сошедшимися в схватке на мечах. На них не было доспехов, но благородные лица и гербы не давали усомниться в знатности рода рыцарей. По ободу круга святые взирали на поединок, а над ними золотились символы Бога-отца.

Внезапно король понял, чего хочет Епифания. Та билась изо всех сил, чтобы не кануть в небытие женской жизни. Сила ее жажды поразила Тристана – он всегда считал, что женщины мягки и стремятся лишь к тихим семейным занятиям. Король задал себе вопрос, достаточно ли он сам отчаялся, чтобы следовать ее безумному плану, – и довольно быстро ответил на него, нервно улыбнувшись.

– Я вижу, что лорд-инквизитор Силье сдерживает половину Совета, потакая еретикам, – громко произнес Тристан. – Любые обсуждения будут заходить в тупик, пока этот вопрос не решится. Поэтому я требую божьего суда. Здесь, сейчас, в этом круге.

Глава 5

Глаза

Никогда прежде я не работал столько, сколько в лагере кхола. В Армаде у каждого есть предназначение, люди не перескакивают с занятия на занятие. Ремесленники становятся ремесленниками, рабы остаются рабами, знать развлекается, церковь судит и правит. Инквизиторы во время обучения получают различные послушания для укрепления дисциплины, но в основном мы изучали военное дело и священные тексты, философию Бога-отца, полировали добродетель, словно меч. Участие в судах оставляло достаточно времени для раздумий. Материальный мир – шероховатость деревянной кружки пива, непокорное хлопанье паруса на ветру, прилипшая к спине рубашка, бадья с грязной водой, рваный плащ, голод – исчезал из виду, ведь инквизиторы особенные, их задача – отделять ложное от истинного, а не штопать портки.

В лагере Кари все было по-другому. Люди шли туда, где требовалась помощь, независимо от своих навыков. Изгои, наглецы и любопытствующие, оказавшиеся среди кхола, образовали новое сословие с новыми правилами, которые я пока не мог полностью постичь. Большую часть вещей приходилось делать самому, причем в темпе, не оставляющем возможности предаваться размышлениям. Женщины участвовали в работах наравне с мужчинами, они вели себя слишком свободно, даже развязно, не покрывали голову, носили рубахи и штаны. Я видел, как одна из них метала ножи в мишень, и делала это лучше, чем сумел бы я. Рабочие руки требовались повсюду, моя особость здесь не существовала.

Я помогал пропитывать ткань для дирижаблей под руководством Тео Лютера, разносил оружие, отмерял порох, копировал карты, даже учил других читать. Неугомонный Раймонд Мартир расставил мишени и показывал чудеса меткой стрельбы из револьвера выделенному отряду. Доминик Герма набрал небольшую группу подходящих людей для фехтования, чтобы те затем передали навыки остальным. Тео и некоторые из его механиков, обладающие ораторским даром, не забывая об основных обязанностях, успевали читать краткие лекции по устройству мира, в котором не было места божественным законам. Только Каина да Косту я видел редко – он был замкнут, мрачен, словно окружен стальной клеткой. Разговаривать с Домиником было проще всего, и я тоже учился у него фехтовать – у него было чему поучиться даже инквизитору.

Воздушный флот еретиков оказался невелик – всего пять дирижаблей, но поразительным было уже то, что их построили. Воздушные корабли разрешалось создавать только на верфях Армады. Отдельным, вызывающим удивление фактом оказалось производство пороха – его делали вдалеке от лагеря и привозили сюда под руководством Тео. Я быстро привык к Тео – он был вездесущ и держал в кулаке разномастную братию своих исследователей. В его лице они получили учителя и заступника. Тихий и незаметный, Тео мало говорил, больше слушал, но только не тогда, когда дело касалось науки, механики и изобретений. Меня вовлекли в кипучую жизнь кхола, не задавая вопросов.

Похоже, Кари делала ставку на изобретения Лютера, а вопиющее безбожие снимало ограничения – они проводили эксперименты над всем подряд. Несколько человек из его команды корпели над чертежами более удачных моделей револьверов. В столице грохочущим огнестрельным оружием баловались лишь франты, но армия не брала его на вооружение из-за дороговизны и громоздкости, к тому же порох постоянно отсыревал. Хорошо владеть клинком было гораздо престижнее, хотя Лютер говорил, что будущее за дистанционной войной. Часто он выражал сомнение и в эффективности дирижаблей, критикуя их за неповоротливость, плохую управляемость и опасность, но такое я уже всерьез воспринимать не мог – с детства я слышал, что воздушный флот Армады непобедим. Я знал, что они разметали шуай, я видел их сияющие бока, плывущие над столицей.

Вечерами жизнь не утихала. Особенно кхола любили «костры свободы» – зажигали большой костер, а затем устраивали представления, танцевали или пели. Многие вращали вокруг тел горящие обручи, жонглировали или устраивали бескровные дуэли. Последнее также напоминало обычаи шуай, высоко ценивших боевые искусства, но никогда не использовавших свое мастерство для того, чтобы убивать.

Я считал это ненормальным, не мог понять, как обычные люди Лурда вдруг превращаются в дикарей. Кари делала из них новый народ, крала их у церкви, она их портила. Но мое понимание нормального так часто травмировалось увиденным в лагере и Сеане, что постепенно я перестал испытывать острое возмущение. Это требовало слишком много энергии, а я чертовски устал. Как-то я обнаружил себя невероятно пьяным и танцующим около костра под песню Лавинии, местной актрисы. Работа исцеляла – времени на то, чтобы погружаться во тьму, просто не оставалось.

Единственное, что продолжало доводить меня до исступления, – это сама Кари. Я не мог смириться с тем, что женщине дана такая власть. Отсутствие необходимых приличий, открытое обожание Мартира, преданность де Косты, верность Лютера, дружеская симпатия, с которой к ней относился Герма, легенды о ее проницательности – все это было сложнее принять, чем отрицание Бога. Предельная самостоятельность, с которой вела себя Кари, надменность, самоуверенность, склонный к многоходовым интригам ум подошли бы пастырю или первому сыну знатных родов, но не женщине-сироте. В столице есть множество дам, которых вряд ли можно назвать добродетельными, но они, черт возьми, хотя бы делали вид! Лживая, но кроткая имитация соблюдения правил оказалась для меня предпочтительнее явного неповиновения, и за это открытие я злился на Кари еще больше.

То, что она говорила, являлось неприкрытой ересью, за которую в столице немедленно казнили бы. Но то, чем она сама была, сердило гораздо сильнее – в Кари не осталось ровным счетом ничего от воспеваемых священными текстами женских добродетелей. Она не была ни скромна, ни красива, ни участлива, ни целомудренна, ни молчалива, ни покорна; она не нуждалась в защите, не ходила величаво и грациозно. Но самое главное, что она не пыталась ничего из этого добиться.

Увидев обрезанные волосы, я уже испытал неудобство. Несмотря на осознание того, что неудобство вызвано воспитанием, оно царапало каждый раз, когда я видел Кари. Она превратила саму себя в символ сопротивления церкви. Кари могла ничего не говорить – внешний вид уже давал пощечину любому верующему.

– Вы спите с ней? – как можно более грубо спросил я Доминика, пытаясь изобразить простонародное любопытство.

Тот расхохотался в ответ.

– Вы, четверо, носите ее цвета, как будто она – король или ваша любовница… – попытался объяснить я.

– Неужели это тебя так задевает? – продолжил смеяться Доминик. – Кари спит с кем хочет. Но ее цвета мы носим не поэтому. Каждый из нас обязан ей спасением, и вряд ли оказанную услугу можно искупить иначе чем жизнью.

– Я не верю, что она вас вылечила, Доминик. Вы можете рассказывать это дурачкам в лагере, но я-то знаю, что это невозможно. Исцелять могут только святые, а Кари к ним не относится.

Герма наконец прекратил смеяться:

– Похоже, ты и впрямь потерял умение отличать правду от лжи. Тогда обдумай вот что, инквизитор: я умирал, пока не пришла Кари. Каин был беспомощен. Красота Раймонда оказалась бесполезна. Твой Бог-отец всласть поиздевался над ним – все женщины в городе хотели забраться к нему в постель, а он не мог взять ни одной. Тео ослеп, но сейчас проводит опыты с утра до вечера. И да – некоторые святые церкви действительно могут исцелять.

– К чему ты ведешь?

– Исцеление и вера в Бога-отца никак не связаны между собой.

Я был ошеломлен:

– Я не понимаю… Не понимаю.

– Церковь использует людей, способных совершать необычные вещи, чтобы поддерживать власть. Ради этого она делает «святых» своей частью, свидетельством мощи Бога-отца, отыскивает подходящих людей и воспитывает их в строгой вере. Но это обман. Это не святые могут творить чудеса за счет Бога-отца, это Бог-отец существует только потому, что церковь не дает разоблачить фальшивку, устраивая чудеса по праздникам. В том числе и за счет тебя.

Я хотел возразить, опровергнуть сказанное, но не мог. Слова Доминика звучали очень естественно, и они душили меня. Невозможные слова, настоящий яд.

– Ты злишься на то, что мы носим цвета Кари, страстно хочешь увидеть ее пороки. Кари оправдает твои ожидания, ханжа, – усмехнулся Доминик. – Она способна на жестокость, которая тебе и не снилась, это порой пугает. Но ты зол просто потому, что сам хотел бы быть предан кому-то так же, как мы. Люди нуждаются в преданности, основанной на действительной благодарности, а не на традиции. В этом суть кодекса кхола, суть подвига. Кто-то совершает невозможное для тебя, а ты совершаешь невозможное для него. Церковь запрещает невозможное всем, оставляя это для Бога-отца. Кому нужен такой мир? – Он пожал плечами.

– Почему же инквизиторы не чувствуют такой лжи? Этого не может быть.

– Что, если они не понимают, какие задавать вопросы? Мне тоже хотелось бы знать, почему, – серьезно сказал Доминик. – Но это ты инквизитор, а не я. Это твоя задача – знать верные ответы.

Я ушел, почти сбежал. Тяжесть сказанного грозила раздавить. Я не мог в это поверить, выталкивал услышанное, уверяя себя в том, что они лгут. Легко одурачить человека, который потерял способность вычленять обман. Невыносимо. Я сбил кого-то, мчась к своему шатру, совершенно уничтоженный. Может быть, я подозревал что-то подобное прежде, когда спорил с Робером Кре, когда уходил из аббатства, где запрещали задавать вопросы о Боге-отце, но никогда, никогда я не хотел, чтобы ответ был таким. Как могло оказаться ложью чувство близости Бога? Как жить в мире, где есть только люди, такие жалкие и такие несовершенные? Опровергнуть Доминика – вот все, чего я жаждал.

– Кари ждет тебя, инквизитор.

– Не сейчас.

– Это приказ. – Сорро развел руками.

В какой-то степени я был почти рад возможности двигаться, потому что никак не мог совладать с мыслями. Сорро довел до привязанных лошадей, и мы поскакали в Сеану, в поместье Годар. Город полностью принадлежал кхола, но пришельцы не спешили заселять оставленные бежавшими верующими дома – им нравился простор на окраине, покрытой шатрами и испещренной точками костров. При любых восстаниях мародеры первым делом выносили из домов знати звенящие люстры, дорогие ковры и серебряную посуду, но «людям ясности» до этого не было никакого дела. Серебро постепенно собрали и продали, но исключительно из деловых соображений. Люди Годар не примеряли на себя богатство духовенства, что тоже подспудно выводило из себя. Ведь чернь вечно искала лишь еды и денег, она шевелилась и поднималась только тогда, когда было нечего есть, а здесь отчего-то избегала чужого добра. Кхола не были обычными еретиками.

Как рассказал Сорро, Сеана раньше называлась Аш-ти и принадлежала народу шуай, поэтому некоторые старые здания так странно выглядели. Армада на время превратила Аш-ти в форпост, через который продвигалась вглубь чужих земель, но война вскоре завершилась, поэтому войска свернули, и город снова стал никому не интересен, превратившись в провинцию. Аш-ти означало «близнецы», и Сорро был уверен, что речь идет о городе мертвых, который лежал под скалой внизу, – что город живых и город мертвых были отражениями друг друга.

– Ты когда-нибудь видел мертвецов?

– Чтобы они ходили? Ни разу. Но я туда и не спускался, еще чего, – пожал плечами проводник. – Думаю, там просто красивые руины. Лютер все хочет снарядить несколько человек спуститься и проверить, но дел и без того хватает.

Особняк Годар вытянулся посреди аккуратного сада, ему не хватало шика. Очевидно, отец Кари строил его так же, как заводы, – исходя из соображений удобства, а не для того, чтобы впечатлять. Однако искусно высаженные деревья и кустарники искупали недостаток фантазии в архитектуре. Часовню Бога-отца, которая должна была располагаться справа от входа, убрали.

Кари вместе с Каином да Костой и парой его людей ждала в большом пустом зале, почти без мебели. Они разговаривали о последней партии ткани, купленной у шуай. Прежде это, вероятно, было место, где ее отец собирал промышленников и знать для обсуждения важных вопросов, но теперь в пустом прямоугольнике на темном паркете возвышалось лишь кресло за огромным черным столом, целиком заваленным книгами. Карты, чертежи, сочинения, среди которых я заметил технические учебники, трактат о добывании соли, «Заметки о стратегии» Айона Фойте, «Занимательное искусство фехтования для благородных целей» Кавино, словари, пособия по химии, даже несколько изданий священных текстов. Помимо книг здесь скопились пустые винные бутылки и несколько ламп. Вместе со столом они образовывали странный остров посреди пустоты.

В углу, рядом с окном, сквозь которое виднелись трепетавшие ветви деревьев, лежал небрежно брошенный матрац, покрывало и мягкие шкуры, образовывающие удобное, но примитивное ложе. Больше в комнате ничего не осталось, разве что длинная походная скамья, которую в случае надобности можно было взять и переставить, чтобы пришедшие сели. Маленькая стойка с клинками в пустой части комнаты завершала картину. Кари не принимала людей, а жила здесь, в непривычном гибриде кабинета, тренировочного зала и спальни.

Сорро сразу же вышел, оставив меня наедине с Кари и хмурым Каином.

– Я знаю, что Доминик рассказал тебе про святых. Он поторопился, но не соврал. Церковь действительно использует таких, как я и ты, завлекая их обманом. Мне жаль.

– Между нами нет ничего общего, Кари.

– Как хочешь, – пожала плечами она. – Церковь не только лжет, но и владеет святыми. Они могли бы совершить много удивительных и славных дел, помочь десяткам, если не сотням людей, но вместо этого сидят по аббатствам и пещерам, долбя бесполезные слова и ожидая приказов пастырей. Исключительное благочестие и возможность творить чудеса должны оставаться дорогим и редким товаром для избранных, не так ли?

– Мой дар ушел, когда я перестал верить. Как я ни старался его вернуть, я ничего не чувствую. Окружающее плоско и бессмысленно. Нас учили, что вера защищает способных от демонов.

– Демоны? – встрепенулся Каин. – Ты издеваешься, инквизитор? Спихивать собственные промахи на злую волю или демонов – как это похоже на попов! Мой отец только о них и говорил, хотя единственный его демон – это бутылка. – Он скривился. – Неопытные люди часто не могут справиться с видениями или необычными силами, но это человеческие ошибки.

– Мне плевать на демонов, да Коста, – отмахнулся я. – Есть они или нет, я действительно ни одного не видел, хотя знаю результаты – обезумевших людей. Но одно могу сказать точно – я потерял способности инквизитора и не могу их вернуть. И это словно вывалиться из-под защиты в звенящий ад, где ты глух и слеп, жалко пытаешься интеллектом постигнуть хаос, в котором нет ни смысла, ни направления.

Кари сдвинула брови, потянулась за вином и налила алую жидкость в стакан.

– Ты сбежал не просто так. Я оказываю тебе услугу, Дрейк, разоблачая членов Совета. Теперь ты знаешь, что пастыри и учителя, выбивавшие из тебя желания, – лжецы и ты бежал не напрасно. Такое должно воспламенять любого, кто знает слово «достоинство». А ты, словно овца, только блеешь о том, что Бог оставил тебя!

Рука сама потянулась к клинку, но Сорро забрал его, когда уходил.

Оказывается, я верил в Бога-отца, даже отказавшись от него. Он – жестокий центр миров, карающий и всевидящий, лишь благодаря ему вращались жернова, перемалывающие жизни. Слова, выученные наизусть, вскипали настоящим штормом. Праведный гнев был лишь фикцией, привычкой, но такой убедительной. Как легко ей отдаваться! Гораздо легче, чем отделять правду от вымысла.

– Люди ищут опеки, покровительства, но тебе это не нужно.

– Я пришел сюда не для того, чтобы стать оружием против Армады.

– А для чего?

Злость исчезла, уступив место опустошенности. Я направлялся в Аш-ти, чтобы закончить начатое и окончательно избавиться от веры, погрузившись в войско тех, кого предали анафеме, или с поражением вернуться назад, в объятия церкви, где каждый четко знает свое место и повинуется чужой воле.

– Я просто не хочу этого знать, не хочу ничего больше слышать… У всех есть предел. Это чересчур, Кари. Я был готов ко многому, когда отправлялся в путь. Но я не хочу верить в то, что мой Бог – это механизм, выдумка ради поддержания власти. Не хочу видеть такое огромное зло… Не уверен, что способен с ним совладать.

– Не хочешь видеть зло? – Поза Кари изменилась.

Она допила напиток, поставила стакан и сделала жест, после которого люди Каина скрутили меня.

– Что ж, это легко устроить.

Еретичка достала из-за голенища сапога нож, сняла стеклянный колпак лампы и начала раскалять лезвие в открывшемся язычке огня. Лицо ожесточилось, глаза потемнели.

– Что вы собираетесь делать?

– Держите голову крепче.

Прежде чем я успел понять, как избежать наказания, Каин стиснул мою голову так, что я не мог ею пошевелить.

– Каин, не надо!

– Зло нельзя игнорировать, нельзя на него не смотреть. Оно не создано демонами и не пришло извне. Оно – следствие наших и чужих поступков и слабостей, а потому существует и будет существовать всегда, если только сама природа людей не изменится. Так что единственная возможность не видеть зла – выколоть глаза, Дрейк.

Лезвие приближалось к глазу, я чувствовал его жар и бился, но против троих я был бессилен. Кто-то силой разжимал мои веки.

– Не надо… Я понял, отпустите… – хрипел я, но Кари вонзила раскаленный нож прямо в беззащитное глазное яблоко.

Оно лопнуло, и я потерял сознание, а когда очнулся, то оказался в горящей адской болью тьме.

– Ну что, Дрейк? – Голос Кари звучал устало. – Теперь ты не видишь зла, как хотел. Но ты все равно его чувствуешь, правда?

Я вопил как ошпаренный, кидался в темноту, надеясь найти эту женщину и задушить, но только падал на холодный паркет.

– Убежать нельзя, можно либо стараться уменьшить количество зла, либо умереть.

– Он был орудием церкви. Ты ждешь от парня слишком многого, – сказал Каин.

– Пребывать в иллюзиях сладко, тепло. Верить, что тебя кто-то когда-то вознаградит, ждать спасения от других, – продолжила Кари. – Но подумай, насколько ужасна покорность лжецам, если вознаграждение вымышленное. Если нет никакой небесной расплаты точно так же, как нет никаких святых Бога-отца. Что же ты тогда будешь делать, слепой дурак?

– Катись к дьяволу, там тебе самое место! Я видел много таких «учителей»… – Я то ли засмеялся, то ли заплакал. – Ты хуже их всех, ты хуже всех…

Оскорбления и угрозы били из меня, пока тело окончательно не обессилело и не осело на пол, пугливо ощупывая дерево дрожащими пальцами. Тогда Кари подошла и опустилась рядом.

– Что ты делаешь? Это еще одна пытка?

– Прости, Дрейк.

Ее пальцы раскалились, словно угли. Это было так знакомо, но я больше не мог спрашивать руки о правде, а Кари пылала, внутренний огонь прожигал плоть. Ладони легли на мои раны. Желание отомстить истощилось – невозможно повернуть вспять сделанное, я искал в глубине души остатки достоинства. Но взамен ощутил дрожь, бесконечный восторг, освобождение, чужое сожаление, провалился в горячечный экстаз, а когда вынырнул из него, то лежал на коленях у Кари, на ее мужских штанах, которые так ненавидел. Они были коричневыми, из грубой ребристой ткани. Пальцы чужой ладони касались щеки.

Я снова видел. Кари исцелила меня.

Глава 6

Алое солнце греха

Переливы колоколов ворвались в открытое окно вместе с ветром, отбросившим волосы с лица Епифании. Воздух казался таким же звонким и хрупким, как этот звук. С каждой секундой молчания Совета Тристан чувствовал, как план из безумного превращается в осуществимый. Тишина скрывала повороты внутренних колес, перемещения чаш весов, сложный анализ, происходящий в головах пастырей. Многие из них считали нападение на еретиков верным решением, но подчинялись мудрости и высокому положению Силье. Теперь же, когда его решения оспаривал кто-то другой, пастыри были не прочь посмотреть, во что выльется спор.

Дева-инквизитор улыбнулась королю – триумфально, как будто тот уже победил, и Терновник невольно ответил ей. Король внезапно понял, что Силье будет вынужден принять вызов, а он сам вполне может одержать верх – ожесточенные тренировки с Далом Рионом не прошли зря, а Силье постарел. Божий суд, когда правота соперников решается поединком, не был официально отменен, но к нему давно никто не прибегал, так как существовал суд инквизиторов. Зачем рисковать собой, когда есть люди, знающие правду?

– Вы всего лишь запутавшееся дитя, Тристан. Кроме того, вы многого не знаете о мире, в котором мы пребываем. – Силье не стал ждать решения Совета, доставая меч из ножен. – Ваши решения продиктованы не заботой о Лурде, а желанием разрешить собственные противоречия. Еще не поздно остановиться.

– Если я не прав, я паду в этом круге. – Тристан пожал плечами. – Все справедливо.

– Благословляю вас, братья мои. Да будет разрешен этот спор в соответствии с заветами Бога-отца, – прошелестел пастырь Вик.

Силье не слишком рассчитывал на поддержку пастырей, поэтому вероломство Вика, согласившегося на провокацию, его не взволновало. Лорд-инквизитор начал разминку. Он не любил тратить время зря.

Епифания двинулась прочь, освобождая круг. В каждом ее движении заключалась гармония, тщательно созданная с помощью воли, умения играть чужими ожиданиями и собственной красоты. Никто в зале не сочувствовал Терновнику, кроме нее, и это тронуло короля. Пусть сочувствие не было бескорыстным, все же оно оставалось настоящим. Его мир был бесцветен, полон вины и устрашающих приступов, а сейчас он впервые ощутил себя рыцарем, которого провожает на бой чистая дева. Акира, столь же чужой здесь, как и она, подал Епифании руку.

Противники встали друг против друга, заключенные в мозаичный круг. Терновник снял мантию, чтобы она не мешала, сделал несколько движений, заново привыкая к мечу. Лорд-инквизитор Силье также скинул верхнее облачение, оставшись в обычной одежде воина: высокий пост ничуть не повлиял на его готовность сразиться. Ему было около пятидесяти пяти, но он вел строгий образ жизни и ежедневно тренировался, как и полагалось инквизитору. Церковник такого ранга должен обладать и другими способностями, о которых рядовым людям знать необязательно. Король ощущал ледяную уверенность, струящуюся от плотной фигуры этого могущественного человека.

Силье не медлил, но и не торопился, сделав несколько тренировочных выпадов. Плотно сжатые губы в обрамлении коротко подстриженной бородки слегка раскрывались в едва заметной улыбке удовольствия, когда он напрягал мышцы. То ли он не считал Тристана серьезным противником, то ли просто любил бой, где бы тот его ни настиг. Король бы поставил на второе – лорд-инквизитор лучше всех знал, как сражаться.

Наблюдая за тем, как Силье разогревает мышцы, Тристан вдруг понял всю двусмысленность ситуации: желая вершить волю Бога-отца и карать за проступки, он собирался повергнуть на землю элиту инквизиции. Человека, которому Господь не только дал возможность отделять ложь и заблуждение от истины, но и позволил руководить другими такими же людьми. Сомнение нахлынуло на короля, моментально уничтожая позаимствованный у Епифании раж, смывая опьянение, вызванное изумлением на лицах пастырей, и оставляя короля наедине с отцовским, непреклонным взглядом Силье.

Тот моментально почувствовал смену настроения короля:

– Тристан, вряд ли Господь желает, чтобы его слуги переубивали друг друга. Ваши сомнения понятны, но Бог-отец дал мне умение понимать намерения других людей и отделять вымысел, миф от истины. Не стоит ли и вам довериться мне? – Сдержанный, повелительный голос Силье чуть расцвечивался насмешкой.

Король моментально вспылил. Он уже устал ощущать себя вечным сыном, рабом не Бога, а Совета, и меньше всего желал кому-то доверяться. Тьма внутри казалась невозможно глубокой, ее могли рассеять только подвиги. «Господь воинств» висел в воздухе напоминанием о том, что стоит на карте.

– Приступим.

Сжатый рот Тристана застыл на лице неприятным мазком высокомерия. Он отсалютовал переговаривающимся пастырям, безликой шепчущейся массе, жаждущей зрелищ. Не все смирились с поединком, многие негодовали, считая поступок короля наглостью, но никто не мог пойти против воли Вика, а толстяку надоело делить власть с кем-то еще. «Странно, – подумалось Тристану, – они больше думают о своих званиях, чем о Боге-отце».

Первый удар Силье был сокрушителен. Он попытался выбить оружие из рук короля прежде, чем тот вошел в ритм боя. Тристан хорошо фехтовал, однако ему нужно было настроиться, а лорд-инквизитор набросился на врага, как демон, надеясь ошеломить, выкинуть за границы мозаичного круга и бескровно победить. Епифания вскрикнула где-то сзади. Прежде такая атака отрезвила бы Тристана, но сейчас попытки Силье выкинуть его из круга, словно мальчишку, вызвали прямо противоположный эффект. Уйдя в глухую оборону и отбивая свирепые выпады противника, король кипел. До края круга осталось не так много, Силье усиливал натиск, мышцы горели.

– Господь со мной! – прорычал лорд-инквизитор не изменившийся за долгие годы клич, с которым поражал врагов Лурда.

Зрение подводило Тристана, превращая гнев и боевую ярость Силье в видения. Король даже не пытался держать видения в узде, бросая все силы на схватку. Силье сиял, словно поражающий дракона святой, он был соткан из веры и могущества. Тристан смотрел на золотого человека, гоняющего его по кругу, и этот идол казался непобедимым.

– Не думал, что король так долго продержится, – заметил кто-то за спиной.

– Сдавайтесь, Тристан.

Лорд-инквизитор разговаривал с ним, словно с загнанным в угол еретиком, которому осталось лишь признаться в своих грехах. Тристан же искал брешь в его доспехах – как в защите, так и в ослепительном сиянии брони самодовольства. Но он не мог сосредоточиться, прочитать Силье, занятый лишь тем, чтобы не вылететь из круга.

– Вам стоило бы исповедаться, – не удержался от укола жилистый инквизитор, отступив на пару шагов.

Силье демонстрировал достоинство старшего, подавлял уверенностью в том, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. Его, облеченного высшей властью, командующего войсками Лурда, вызвал на поединок светский правитель, оставленный церковью как символ, отсылка к давним временам. Но инквизитор не колебался, веря в собственную избранность всей душой. Мир не представлялся ему хаосом. Все несущественное отметалось как помеха, и Тристан был не угрозой, а лишь незначительной задержкой на пути к порядку. Много лет потребовалось лорду-инквизитору, чтобы так отполировать свою броню, но иногда судьба сталкивает даже лучших из людей с тем, чего они не ожидали и к чему не готовились.

Терновник пытался отдышаться, пользуясь предоставленной паузой.

– Исповедаться мне действительно не мешает, – рассмеялся он желчно и горько.

Каждый день король старался закрыться от проникающих отовсюду соблазнов и чувств, никому не выдавая того, что происходит с ним самим. Он обреченно расправил плечи и глубоко вздохнул, перестав сдерживать собственную боль. Угроза смерти добавила смелости. Тристану казалось, что теперь все узнают, какой он грешник, как он проклят и осквернен. Что стоит щитам упасть – и изъязвленное, грешное нутро откроется миру. Ему представлялось, что он светится, но если святых и Бога-отца изображали исторгающими белые лучи, то он стал черной звездой, которая затопила все вокруг сожалением и презрением к собственной судьбе.

Любовь Бога-отца нужно заслужить, так учили с детства, а он – сплошное разочарование. Ненависть к собственным грехам била вокруг Терновника нескончаемым фонтаном. Окруженный черной тучей, он стоял среди членов Совета, молчаливо признаваясь в совершённых преступлениях. На руках открылись раны. Силье на миг замешкался, наткнувшись на гордое, исступленное лицо короля, бросавшего в зрителей невидимую вину.

– Решили сдаться? – поднял бровь он, не понимая, что происходит, пока Тристан вглядывался в лица собравшихся, бросив бой.

Лица выражали только раздражение от того, что схватка остановилась. Епифания вцепилась в одежду Акиры, кое-кто недоумевал, некоторые жалели короля, другие молились.

– Вы ничего не видите? – изумленно спросил Тристан.

– Я вижу один из самых дрянных поединков в своей жизни, – сварливо сказал Бэкер. – Вы зря побеспокоили лорда-инквизитора, мой король.

Один из святых скорчился, оглушенный ощущениями, – он чувствовал, что произошло, но этот член Совета оказался единственным, кто по-настоящему заметил.

– Невероятно… – Король оглядывался вокруг. – Вы ничего не видите… Ничего… А-ха-ха…

– Совсем рехнулся, – прошептал кто-то. – Видно, Господь покарал за наглость.

Но Тристан овладел собой и змеиным броском выбил оружие у Силье, не ожидавшего такой смены настроений от вечно покорного короля. Оружие упало за круг, лишив инквизитора возможности ловко его подобрать. Меч противника оказался у горла Силье впервые за долгие годы.

– Кто бы мог подумать, что победа на божьем суде может достаться с помощью хитрости, – с глубоким презрением произнес старый воин.

– Вы снова сомневаетесь в промысле Бога-отца. Симпатии к еретикам не проходят даром.

Тристан надавил на меч, заставляя Силье сдать назад, к мозаичной черте, затем переступить ее. Жесткая шея лорда-инквизитора не желала поддаваться. Он сопротивлялся, сжимая кулаки, но текущая по одежде струйка крови только раззадоривала Терновника.

Совет абсолютно слеп. Они не могли видеть в душах, не умели читать чувства, как умел король, не распознали бы грех, если бы он совершался у них за спиной. Может, и убить его они пытались, чтобы обезопасить себя от разоблачения? Слова о добродетели, покаянии – сплошной маскарад. Столько лет Терновник боялся, что разогнется – и сожжет всех зрелищем собственных ран, преступлений, сомнений, а оказывается, никто из пастырей не способен это увидеть. Каждый из них совершал гораздо более худшее, но не казался измученным внутренними сомнениями. Король чувствовал себя обманутым.

– Сдавайтесь, лорд-инквизитор. Господь видит лучше смертных, и вы ему не по нраву.

Силье стиснул зубы, попытался кинуться в сторону и повалить Тристана на пол, но его снова встретил меч.

– Я неплохо фехтую, – сказал король. – Много тренировался… в свое время.

Волна страха и стыда снова окутала его, но среди окружающих не нашлось провидцев, умеющих прочитать такое признание и отправить его на плаху. Пастыри еще не осознали произошедшее, уставившись на побежденного Силье. Главнокомандующий флотом Армады проиграл божий суд.

– Прощайте… – прошептал король и взмахнул мечом.

– Нет.

Тристан в последний момент сдержал оружие, но клинок успел рассечь и одежду, и плоть Акиры, заслонившего собой лорда-инквизитора Лурда. Похоже, шрамов у посла прибавится. Синие глаза полукровки решительно смотрели на короля, запрещая ему продолжать. Снова эта непроницаемая пустота, которую Тристан не мог постичь. Тишина, воплощенная в человеке.

– Почему ты мешаешь, посол? Не прерывай божий суд! – вскричал король, взволнованный тем, что вместо Силье мог убить кого-то другого.

– Божий суд закончился. Теперь это ваше собственное правосудие.

– Что ты себе позволяешь, наглец?!

– Я приношу извинения. – Акира опустил взгляд, осторожно взял лезвие меча руками и отвел его в сторону. – Лорд-инквизитор мог ошибиться, но мало кто способен принести столько пользы Лурду. За одну ошибку не казнят.

– Да, проявим милосердие, – подхватил Вик, торопливо осенив крестом победителя и давая возможность Силье покинуть зал. – Бог-отец наградил вас победой и в чем-то нас вразумил. Это было… неожиданно. А теперь пора отдохнуть, помолиться и осмыслить то, что сегодня случилось.

Совет шумел. Кто-то требовал заключить короля под стражу вместе с лордом-инквизитором.

– Прошу вас, – с нажимом произнес посол.

Смелость Акиры заворожила Тристана. Сам он мог быть сколь угодно безрассуден, если его вынуждали обстоятельства, но смелость, которую он видел перед собой, была другого качества. Голос Акиры звучал так просто и убедительно, что ярость схлынула.

– Ты ведь видишь меня? – Король впился взглядом в раскосые глаза посла. – Видишь черную звезду?

– Я вижу благородного человека, которому служил мой отец, – холодно ответил Акира. – Победившего человека, которому нужен отдых.

Это не было ответом или было им – в зависимости от желания спрашивающего. Акира давал каждому то, что тот хотел услышать. Тристан нуждался в прощении и получал его, пусть и неокончательное, пусть лишь на час.

Инквизиторы окружили короля по приказу Вика и вывели прочь. Он не сопротивлялся, растеряв удовольствие от противостояния. Новость о том, что никто в Совете не способен видеть его суть, уничтожила молодого мужчину. Епитимьи оказались пустой тратой времени. Убийство Дала Риона стало выглядеть еще более жестоким и ненужным. Церковь заставила его убивать, но ничего взамен не предложила. Разве этого хотел Бог-отец? Все опротивело, но исправить ничего нельзя, пути назад не осталось.

– Вы невероятно храбры, посол. – Епифания склонила голову.

– Вы тоже, раз решили манипулировать королем. Или это называется глупостью?

Акира не отозвался на восхищение женщины, повернулся спиной и отправился в гостевую комнату, где никто не должен был его потревожить.

Судьба лорда-инквизитора не слишком заботила посла, но совершенный поступок позволял рассчитывать на благосклонность как смещенного Силье, так и короля, крайне нуждающегося в друзьях. Высший Совет тоже не был готов к казни Силье, и посол избавил их от замешательства и сожалений. Кроме того, лорд-инквизитор проводил самую разумную политику в Совете, руководствуясь больше логикой, чем верой, хотя умел ловко приправлять военные решения отсылками к священным текстам. Послу нравились рациональность и расчет, поэтому заручиться поддержкой Силье могло быть выгодно. Фанатизм мешал пастырям оценивать бесполезность противостояния с шуай, окружающих Лурд, словно море, а лорд-инквизитор смотрел на происходящее более трезво. Акира шел и в уме расставлял фигуры на доске, ощущая, что никчемная прежде и малозаметная фигурка Терновника оказалась значительно более интересной, чем все полагали.

В буйстве короля было что-то трогательное, словно крушение мечты невинного человека. Будучи зацикленным на своих грехах, он обнаружил, что те невидимы, никому не интересны, ничтожно малы. Терновник настолько яростно пытался вырваться из клетки, незаметно для себя выстраивая еще более ужасную, что это вызывало у Акиры любопытство. Он не обладал способностью проникать в чужое сознание, но умом Бог-отец его не обделил, так что Акира отлично умел читать намеки. В чем бы ни старался признаться король-святой, Совет этого не увидел.

Одежда, испорченная мечом Терновника, отправилась на пол. Посол посмотрел в зеркало – от плеча вниз шел новый порез, но не это привлекло его внимание.

– Проклятье!

Акира не мог поверить глазам. В самом центре груди, покрытой вязью людской жестокости, светлело пятно нетронутой кожи. Из сплетения белых жгутов шрамов будто вырвали кусок, вернув его в первозданную невинность, в те времена, когда Акира еще не знал, что такое пытка. Мужчина недоверчиво прикоснулся к следу, но это действительно произошло. Словно ожог наоборот – чистая кожа разорвала ставший привычным узор. На небольшом участке чуть правее сердца не осталось ни одного шрама – как раз там, где несколько дней назад лежала ладонь Кари Годар.

Глава 7

Рийат

– Ты заснул? А мне говорили, что свежий воздух бодрит. – Шутливый голос заставил очнуться.

Раймонд Мартир помахал перчаткой около моего лица. Он был вооружен до зубов – два револьвера, мешочки с зарядами, рапира, но оружие выглядело на нем так же органично, как кружева и оборки на столичной красотке. В отличие от меня, он наслаждался жизнью – холодным утренним воздухом с гор, близостью земель шуай, ветром, скрипом кожаного снаряжения. Раймонд был свеж, полон сил и азарта, слегка замаскированного присущим знати лоском и любовью к манерам.

Оказывается, я задумался и не заметил, что он о чем-то спрашивает. На высоте голова заполнилась воспоминаниями о том, как я покинул аббатство. Тогда друзья обещали пойти со мной. После того как каждый из трех горячо уверял, что не согласен с инквизитором Робером Кре и придет попрощаться, я ждал. Стоял на краю города, пока солнце не село, а с болот не пополз холод: думал, они выйдут из аббатства в темноте, чтобы их не обнаружили чрезмерно зоркие братья по вере. Ни один не пришел. Хлыщеватый Август, тощий, словно прут, Неро и сестра Епифания – все трое оказались слишком благоразумны. Несогласие с инквизитором не казалось им достаточно серьезным поводом лишиться покровительства церкви. Черноволосая Епифания – колючая ежевика, моя боль. Я счел их поведение дополнительным указанием на то, что Бога не существует, и ушел прочь, проклиная и их, и Робера Кре.

– Всего лишь устал. Несколько часов перевозил запасы в горы для испытаний Лютера. Он утверждает, что в схватке побеждает тот, у кого больше пороха. Не понимаю, где ему удалось раздобыть столько селитры.

– Понять Лютера? Для этого у нас недостаточно мозгов.

– Пожалуй. Но и Армада – это не просто слово, Мартир. Это армия сурово вымуштрованных фанатиков, перевес в обеспечении и…

– Ты назвал своих бывших братьев фанатиками. Видишь, мы одерживаем победу, еще не начав.

Столь подкупающая легкость перед лицом неминуемого поражения от Армады обязана быть либо продуктом исключительной самодисциплины, либо поразительной глупости. За несколько прошедших дней я понял, что молодой щеголь ничего не знает о том, что случилось в особняке Годар. Все, что занимало Раймонда, – это приключения, стрельба, драки, женщины и, конечно, сам Раймонд. Он идеально вписывался в типаж обаятельного повесы, с той разницей, что был не копией, а эталоном. Я слышал, что он обучался в столице, но, как еретику удалось сохранить стиль в дыре вроде Сеаны, не мог и предположить.

Я не успел ответить, как он заговорил:

– Тебе повезло оказаться здесь, Дрейк. Аш-ти станет местом, где каждый вдохнет запах звезд. Искусства, страсти, свободный поиск, изобретения – все это распространится, лишая Лурд силы. Нет ничего хуже скуки, а что может быть скучнее церквей? – Раймонд поднял бровь.

Мы висели над лагерем в гондоле небольшого воздушного судна под названием «Веселая блудница». До отказа наполненный газом баллон «Блудницы» выглядел неряшливо, но нагрузку выдерживал, доказывая верность расчетов Тео Лютера. Церковь запрещала производить порох и взрывчатку – монополия на них принадлежала пастырям. То же самое касалось и воздушных кораблей, так что «Блудница» с парой узких пушек на борту нарушала сразу оба нерушимых закона. Частным лицам не позволялось покупать или строить дирижабли, что сохраняло преимущество церкви в подавлении восстаний. Воздушные корабли в Лурде, пересеченном реками и горными цепями, означали свободу – свободу торговли, переездов, легкость войны и возможность скрыться от налогов и надзора. В землях, окруженных язычниками и еретиками, такая свобода опасна, поэтому пастыри забрали ее.

– Единственная стоящая вещь в религии – музыка, – продолжал мысль Раймонд. – Страсти рождают удивительную гармонию, в которой голоса и инструменты стремятся к небесам. Сладость церковных песнопений… Сколько там томления, сколько печали!

«Блудница» парила, ожидая команды Тео, Раймонд поддерживал беседу, а я забыл обо всем – и летел. Внизу ползли людские фигурки, распался на поля и площади Аш-ти, подпираемый сзади горой, расстилалась, омывая темный город под обрывом, река. Местные звали ее Ситом, что означало «полотно». Через Сит нельзя протянуть мост, лишь корабли или дирижабли могут его пересечь. Холодные воды несутся вперед, словно время.

На борту дирижабля земля утрачивала свое значение, детали сглаживались, города и горы рассыпались на элементы захватывающих узоров. Трудно поверить, что законы, придуманные далеко внизу, действуют здесь, где ты купаешься в облаках. Находясь в воздухе над Сеаной, я понял редких пиратов, пытающихся украсть дирижабли Лурда. Посягнувших на имущество церкви ждала казнь, но ради того, чтобы оказаться среди облаков, стоило рискнуть.

Город мертвых, ревниво охраняемый туманом, не открывал своих тайн и с высоты. Темные шпили под обрывом, окутанные пеленой, словно невесомым полотном, едва различались. Впервые мне стало интересно, как выглядят другие города шуай. Я осознал, что никогда не видел их селений прежде, не был в их землях и никогда не хотел, запертый в границах Лурда точно так же, как в границах доктрины Бога-отца. Эта слепота, равнодушие показались странными. Шуай, не признающие нашего бога, стояли ниже всех на лестнице сословий Лурда. Но черный город-близнец, скрытый речным туманом, спрятанный в прорези скал, выглядел нечеловеческим, огромным, полным тайн и мощи. Его строили не рабы.

– Что ты знаешь о нем? – Я показал Раймонду на город. – Только не говори про руины. Я видел необычные башни посреди тумана. Они уходят внутрь земли, словно стержни какого-то механизма. Туман тоже не похож на обыкновенный, он же никогда не исчезает! Странно, что я никогда раньше не хотел спуститься вниз…

– Похоже, ты внезапно прозрел, – усмехнулся Раймонд. – Кари ничего не говорила о городе. Только то, что мертвые спят и им нужна тишина. Я решил, что это кладбище шуай, чужая магия, куда лучше не лезть. Может, его опустошили в результате войны, сочли проклятым и бросили.

– Мы обязательно должны отправиться туда.

– Когда будет время.

Я чувствовал себя раненым.

Еретичка вернула мне зрение, не придавая этому значения, не обставляя происходящее как пышный церковный обряд или милость. Она сделала это безыскусно, будто подобное мог совершить любой. Словно ребенок, выпотрошивший жабу, мог пожалеть о глупой жестокости – и оживить испорченное тельце. Когда я плакал у нее на коленях, ошеломленный, безъязыкий, то разбился на части и восстал новым человеком, который еще не до конца осознал, кто он. Перед тем, что сделала Кари, я чувствовал детское преклонение, трепет человека, увидевшего настоящее чудо. Все выглядело иначе – резким, обжигающе реальным.

«Это искушение, с которым ты не справляешься. Праведник не станет совершать чудеса просто так. Дьявол соблазняет людей легкими дарами, – твердил внутренний голос, хорошо знающий священные тексты. – Твои новые глаза – глаза бесов. Теперь ты не сможешь видеть, как раньше». Такие мысли отравляли, терзали рассудок. Следовало понять, что Годар проклята, почувствовать нутром инквизитора и бежать подальше от Аш-ти, спасая душу. Но я не мог. Я должен был узнать больше.

Церковь учила, что чудеса существуют, что они во власти Бога, нужно только уповать на него, быть особенным, благочестивым. В результате никто не был особенным. Никто, кроме святых, не мог совершать никаких чудес, но и для них чудеса стояли под запретом, потому что свидетельствовали о чрезмерной гордыне. Кари Годар не опасалась ни гордыни, ни грехов. Бесстыжая грубость некрасивой женщины не знала преград. Она ожидала, что люди сами станут богами или хотя бы постараются ими стать.

Я попробовал представить себя богом, глядя на уходящие за горизонт земли шуай, и понял, что хочу делать то же, что и Кари, – сломать законы, проникнуть в суть вещей и лишить идею божьего наказания всяких оснований. Гордость, которую яростно бичевал во мне Робер Кре, считала бога-надзирателя лишним. Неужели это Кари и имела в виду, говоря о сходстве между нами?

– Что означает «ишья»?

– Чужак, – прищурился, вспоминая, Раймонд. – Но не чужак как кто-то изначально чуждый, а пришелец, который скоро станет своим. Чужеземный гость, который останется.

– Ты не думал, что Кари – демон?

Раймонд пожал плечами:

– Много раз. Но мне плевать, если это так. Если Кари – демон, я на их стороне.

Тео испытывал новые пушки, так что мы выпускали надутые газом шары и отлетали подальше, давая подручным изобретателя возможность тренировать стрельбу по небольшим целям. Усовершенствование дирижаблей интересовало изобретателя гораздо сильнее, чем игры в войну, но он покорялся необходимости, производя оружие. Траектории зарядов сильно разнились, и я опасался, что единственной жертвой их опытов в конце концов станет «Веселая блудница» вместе с нами на борту. Раймонда же происходящее раззадорило – он встречал каждый залп с земли довольной усмешкой. Впрочем, даже при условии точного и мощного огня из тщательно скрытых в скалах орудий у еретиков не было шансов. У Армады гораздо больше пушек, чем Тео сможет создать за год.

– Спускаемся, – внезапно сказал Раймонд, отдав сигнал капитану.

– Что случилось?

Раймонд посмотрел в подзорную трубу:

– Кажется, приехали изгнанники шуай, хотя отсюда ни черта не разглядишь. Такое я пропустить не могу. – Он развернулся. – Одержимые, рийат – выбирай, как больше нравится. Кари хочет уговорить их драться с Армадой. Как по мне, так это все равно что позвать на свою сторону смерч.

– Одержимые? – Неприятный холод пополз по позвоночнику. – Дай трубу.

Я торопливо поднес инструмент к глазу. Группа людей, которую я с трудом мог рассмотреть с помощью системы линз Тео, ничем не отличалась от остальных.

– Ничего особенного ты там не увидишь. Они не одержимы дьяволом, Дрейк, никакой серы и дыма, – посмеивался Раймонд. – Хотя пастыри наверняка будут другого мнения… Но приближаться к ним без надобности точно не стоит. Шуай говорят, что не рийат владеют силой, а силы владеют ими. Они чересчур… увлекаются. Даже собственный народ отправляет рийат в ссылку подальше от больших селений, чтобы изгнанники никому не навредили.

От того, как дипломатично Раймонд подбирал слова, я начал закипать. Не думаю, что он понимал, насколько меня оскорбляют такие уловки. Лишившись веры, я потерял возможность с легкостью указывать Раймонду на его умолчания, но даже логики и ума достаточно, чтобы увидеть, как он огибает правду.

– Силы? – Вспоминались рассказы пастырей о тех, кто позволяет дьяволу овладеть ими. – Изгнанники убивают? Шуай не воюют, они бесхребетны.

Раймонд покачал головой:

– Ты мало знаешь о шуай. Их народ не сражается с Лурдом не из трусости, а из желания дать пастырям шанс остановиться. Мы здесь гости. Не знаю, Бог-отец перенес Лурд из другого мира или произошло что-то иное, но мы здесь чужаки, опухоль. Когда шуай видят убийство, то испытывают глубокое сожаление, а не желание немедленно замараться тем же. Мир для них – хаос, им чужды наши моральные уроки, но убить – значит отобрать шанс развиваться. В итоге шуай стараются остановить Армаду, но не пытаются ее уничтожить. Единственная причина, по которой Лурд все еще стоит, – это терпение шуай.

– Это самая невероятная чушь, которую я слышал. Никто не позволит врагам убивать своих братьев и сестер, надеясь, что убийцы «исправятся». Язычники просто трусливы – вот и все. О каких «силах» ты говорил?

– Думаю, тебе это будет непросто понять.

«Блудница» стремительно спускалась, узоры растягивались и превращались в здания, шатры, лаборатории. Магия исчезала на глазах. Земля втягивала в себя маленький воздушный корабль, превращая нас из королей высоты в сухопутных человечков, опутанных узами законов и обязательств.

– Я постараюсь.

– Ты вряд ли поверишь, но Кари умеет… – издалека начал Раймонд.

– Проклятье, я прекрасно знаю, что она умеет! Она выковыряла мне глаза грязным ножом, а затем вернула их обратно и вышвырнула меня на улицу, как будто ничего особенного не случилось! А теперь просто скажи – что делают эти чертовы шуай? Какими такими «силами» они владеют?

– Прости, я не знал. Кари любит давать жестокие уроки. – Взгляд Раймонда стал странен, но он быстро справился с собой. – Шуай владеют силами, которые в Лурде приписывают святым. Но используют они их отнюдь не благочестиво, а так, как захотят.

Я словно мучительно трудно вылуплялся из твердого и плохо поддающегося моим попыткам кокона. Силы дает Бог-отец, вера, горячая молитва и вечное служение, а шуай были безбожниками, язычниками, покорными рабами, ничтожествами, предназначение которых – натирать полы пастырям Лурда. Неужели шуай тоже владеют крупицами сил? Если пастыри узнают об этом, они сотрут дикарей в порошок.

«Блудница» не слишком изящно плюхнулась на землю. На посадочной площадке нас встретил озадаченный Тео Лютер. Под глазами изобретателя виднелись синяки от недостатка сна.

– Каин хочет, чтобы инквизитор поговорил с рийат. А ты, Дрейк, веди себя осторожнее. Идори и его сестра почти безумны. Кари играет с ними в нехорошие игры, дает обещания, которые не собирается исполнять. – Тео неодобрительно пошевелил губами.

– Какие обещания?

– Пойдем! – Раймонд не собирался ждать.

Он на ходу пытался привести в порядок волосы. Золотистые пряди разлохматил ветер, но по сравнению с ним, причесанным или нет, все остальные выглядели плохо отмытыми крестьянами. Я не встречал ни Кари, ни Каина с того момента, как они выставили меня из особняка. Дела нас не сталкивали, и я был рад отсутствию неловких сцен. Трудно понять, как вести себя с тем, кто выколол тебе глаза.

Мы пронеслись мимо походных лабораторий Тео, мимо напевающего что-то отряда бродяг, мимо огромного деревянного колеса, которое построили ради забавы, – и вылетели на площадку перед шатром Кари, где Каин да Коста разговаривал с группой почерневших от солнца шуай. Кари стояла рядом, засунув руки в карманы мужских штанов и сосредоточенно разглядывая отставленную ногу в старом ботинке.

Изгнанников оказалось человек двадцать – жалкая кучка. Право вести переговоры взял на себя мужчина лет сорока, поджарый и высокий. Хитрые темные глаза и оскорбительное выражение на широкоскулом лице делали его нежеланным собеседником. Он выслушивал короткие реплики да Косты, но движения бровей показывали окружающим, как низко он оценивает умственные способности собеседника. Умение демонстрировать презрение изгнанник отточил до совершенства. Кисти колдуна – там, где пальцы соединялись с ладонью, – были татуированы сплошной темной полосой. Полосы походили на наложенные повязки.

– Вы люди тюрьмы, Каин да Коста. Здесь, в этом лагере, вы стараетесь от нее избавиться. Но ваша порода все время носит ее с собой. – Мужчина обернулся и посмотрел мне в глаза: – Ты инквизитор Армады? Человек, который видит правду? Ценный дар.

– Я ничего больше не вижу.

– А ты посмотри получше.

Воздух вокруг чужака пошел рябью, и я уже не мог различить черты. Человеческая оболочка предстала иллюзией, за которой скрывался голодный огонь. Он просачивался сквозь глазницы, поедал остатки тела, прокладывал дорожки ожогов на его руках.

– Какого черта…

Я выхватил револьвер, по привычке сотворив молитву внутри себя, но она показалась пустой и бездейственной, поза – смехотворной, решимость – ненастоящей. Даже я не был сам собой, а мог превратиться в кого угодно. Возможности сменяли друг друга за доли секунды. Каждый миг новая картина происходящего складывалась из мозаики. Меня поглотило море странных созвучий, где так легко вычленить фальшь. Когда мечущийся взгляд остановился на Каине, я будто увидел его насквозь, – немногословного палача Кари, еще недавно неспособного встать с обитого кожей кресла…

– Прекрати это, Идори.

Рука Кари легла на плечо изгнанника, вернув Идори его неприятное лицо. Кипучий, обжигающий мир исчез, люди снова выглядели обыкновенными.

– Ты не человек! – воскликнул я.

– Никто из нас не человек. Человек – это оболочка, форма, слово. Я показал тебе, для чего предназначен дар правды. Ты можешь видеть мир таким, какой он есть, – бешеный танец материи, звездной пыли, сплетающихся возможностей и поражений. Дар, требующий полного бесстрашия. Не отвлекайся на то, что тебе показывают глаза, человек Армады. Хотя глаза у тебя что надо, – подмигнул изгнанник.

Кари наконец перевела взгляд на нас, заинтересовавшись проницательностью Идори. В этот момент изгнанник загорелся. Он пылал, разбрызгивая языки пламени, а затем вбирал их в себя. Ничего подобного я прежде не видел, разве что в изображениях гневного Бога-отца, где художники рисовали его сходящим на землю в тучах и огне. Несколько шуай выделились из остальной группы и встали рядом, готовые защищать Идори, а он продолжал гореть – и не сгорал. Завораживающее зрелище, попирающее законы природы.

– Ты демон… – неуверенно произнес я.

– Идори, зачем ты возишься с ним? – позвала совсем молодая девушка-шуай, сидевшая чуть поодаль от основной группы.

Почти девчонка, а сколько надменности. Длинные черные волосы изгнанницы были крепко стянуты в уложенные вокруг головы косы. Широкий нос, узкие глаза, почти незаметные губы.

– Но разве не в этом смысл переговоров? – пожал плечами Идори. – Зачем, по-твоему, я учил этот собачий язык?

Огонь погас. На мужчине не осталось ни одной отметины.

– Это какое-то представление?

– Дрейк, не надо… – начал Раймонд, но девушка уже вытянула руку в сторону «Блудницы», будто пытаясь сжать ее татуированными пальцами.

Кари следила за рийат с затаенным восхищением. Она могла их остановить, но не хотела даже попытаться. Изгнанники ее развлекали, как может развлекать созерцание шторма или пожара.

«Веселая блудница» стояла на посадочной площадке, и никто не подозревал о том, что ей грозит опасность. Ветер меланхолично трепал обвисший баллон. Люди Тео сновали рядом, выполняя ежедневные поручения и не чувствуя никакой угрозы. Девушка-изгнанница напрягла пальцы сильнее, будто хотела выдавить из пустоты сок. Ее лицо побледнело от усилий, глаза поедали корабль.

Я ощутил необычные колебания воздуха, тугую вибрацию сжатых пластов, как при порывах ветра, и закричал, чтобы люди убирались… но было поздно. С отвратительным хрустом наш дирижабль лопнул, сломался, словно хрупкая игрушка из сухих прутьев. Дерево и куски обшивки разлетелись в разные стороны. Материя разорвалась от края до края, выпуская драгоценный газ. Вмиг от воздушного корабля осталась куча обломков. Робер Кре сказал бы, что дьявол сжал «Блудницу» в своих греховных объятиях. Я же слов не нашел.

Все смотрели на результат катастрофы и бегающих в изумлении рабочих Тео. Раймонд ругался, Каин тяжело дышал. Девчонка-одержимая даже не подумала о том, что кхола могут погибнуть.

– Да, мы любим фокусы, ххади, – с акцентом сказала она и осела на землю. – Как тебе такой?

Рийат не могла подняться – ноги подгибались, словно сделанные из мягкого теста. Идори неодобрительно и сухо отчитал ее на языке шуай. Наверное, осуждал плохие манеры. В отличие от шуай, которых я видел прежде, эти были надменны и дики, словно черти.

– Армада уничтожит вас всех, когда доберется сюда. – Разлетающиеся обломки дирижабля не выходили из головы. – Вы слуги дьявола. Пастыри не оставят здесь камня на камне, это я могу вам обещать.

– Если так, ты будешь сожалеть об этом больше всех, инквизитор. – От усталости ее акцент стал сильнее, лицо посерело, как будто она готова была упасть без чувств. – Некому будет научить тебя видеть. Сейет[1], – она повернулась к Кари, – старшие не дадут нам жить так, как мы хотим, а стать целыми не помогут. Армада уже летит сюда, словно туча. Нигде нет покоя. Мы всего лишь хотим городов, в которых будет действовать наш собственный закон…

Идори осторожно закрыл ей рот рукой:

– Сестра расстроена. Ты исполнишь обещание?

– Конечно, – ответила Кари.

И вот тогда я отчетливо увидел, что она врет.

Глава 8

Возвышение терновника

Все вокруг говорили о войне.

Самые спокойные горожане пылко спорили о столкновении армий, тактике и стратегии, неуклюже примеряя на себя личины полководцев. Бесконечные речи об атаке на шуай, глупые и поумнее, неслись из каждого угла. Споры перерастали в драки, несогласных поднимали на смех или позорили за недостаточную веру. На рынках среди продуктовых лавок и в тавернах за кружкой пива, после службы в церкви и в кругу семьи за столом, в перерыве между делами и после тренировок с оружием народ столицы перемалывал языками новость о священном походе против еретиков. Защитники морали и странствующие проповедники с утроенным энтузиазмом читали проповеди о важности правильного поведения и долге. Богословы препирались по поводу степеней благочестия. К мастерам-оружейникам и учителям фехтования потянулись очереди. Казалось, все только и ждали того, что война язычникам будет наконец-то объявлена, что неверующих сметут с лица земли, потому что за Лурдом сила Бога-отца. После королевского указа, подкрепленного решениями Высшего Совета церкви, столица пришла в движение.

Терновник угрюмо сидел в таверне, где взяли Дала Риона, накинув капюшон дорожного плаща на лицо. Это была затрапезная, грязная харчевня, где подавали сочное, жирное рагу из ягненка и наливали терпкое, почти ядовитое вино. Рион любил встречаться здесь с друзьями и заказчиками – ему нравились простые места, где легко можно кого-нибудь снять или быть снятым. Теперь святоша-король, скрываясь под капюшоном, пытался понять, каково это – быть наемным убийцей, распутником и еретиком, но ощущал он только одно – каково быть отчаявшимся человеком, который живет в аду.

– Эй, долей-ка нам настойки, хозяйка! – немного смущенно попросил раскрасневшийся бородач проносившуюся с подносом деваху.

Оставаясь неузнанным, Терновник слушал, как простой люд поднимает за него тосты. Слышал он и ворчание крестьян, приехавших продавать овощи из провинции, а затем зашедших пропустить стаканчик. Они не хотели кормить армию, но смирялись с волей церкви, ведь любые испытания посылались Богом, чтобы закалить дух. Дух этих жилистых работяг мог выдержать что угодно. Он пытался представить, что чувствовал Дал Рион, когда оставался здесь, на кого он смотрел, о чем думал. Пока в столице собиралась армия братьев и сестер веры, Терновнику хотелось примерить личину другого человека.

За прошедшие после поединка дни слово «соблазн» приобрело для короля новое значение. Пытаясь отомстить Совету за годы бесполезных епитимий, он начал вслушиваться и всматриваться в то, что предлагал ему дар. Бог-отец наделил Терновника силами святого, это не могло произойти без причины, ведь все в мире имело причину и следствие. Мир возбужденно гудел, распухал, будто набрякшая от воды губка. Король чувствовал желания так же ясно, как шероховатость песка или прохладную гладкость древесного листа, плыл в них. Тело вибрировало, словно в центре груди проросли чувствительные щупы, и Терновник не был уверен, что подобные чувства предназначены для человека. Может, так и живут демоны?

– Я – мореход, а ты будь моим морем. Я хочу исходить тебя вдоль и поперек, погрузиться в теплые волны… – Юнец в углу харчевни бормотал под нос, сочиняя письмо неизвестной прелестнице, и обрывки ощущений накатывали на Терновника так, будто письмо писал он.

Острое удовольствие охватывало короля, сменяясь ужасом и непереносимым омерзением по отношению к окружающим грешникам и себе самому. Все казалось невыносимо чувственным, притягательным, глубоким. Любая мелочь раздувалась, становилась весомой уликой. Каждый, кого Терновник встречал, топорщился обрывками нитей, за которые можно потянуть. Линии их тел, улыбки, даже построение фраз говорили о грехах, бесконечной череде проступков, которые люди хотели, но не могли скрыть.

Тексты писаний не раз распространялись о страстях, но вряд ли прежде Терновник понимал определение этого слова. Каждый, на ком он мимолетно сосредотачивался, казался по-своему отталкивающим или притягательным. Стоило задержать взгляд, как шторм чужого восприятия захватывал его. В пальцах кололо, охватывал экстаз или затапливали чужая боль и пустота. Терновник перестал быть обычным человеком и осознавал это слишком быстро, чтобы совладать с изменениями. К тому же никто не мог ему помочь, для короля Лурда не нашлось ни одного подходящего учителя, поэтому он тонул в темном океане сомнений. Измученный собственной виной, он и в других видел только вину, преступления, зло.

Единственный, с кем он мог остаться наедине, – непроницаемый Акира, но посол – наполовину язычник, изгой. Неподходящая компания для короля, который поведет Армаду к невиданным победам. И Терновник приходил в таверну и представлял себя Рионом, как будто, превращаясь в кого-то другого, смог бы спрятаться. Ему хотелось переродиться, стать таким же беззаботно-опасным, как мертвый наемник. Стоило смириться с тем, что люди – и он сам – грешны. Но король выбрал подвиги, искупление. Он собирался предложить Богу-отцу завоевания, каких Лурд еще не знал: разгром еретиков, захват городов шуай, казни язычников, костры для сомневающихся, океан крови, в котором утонут чужаки.

– Недолго им осталось! – Пивная кружка стукнула по столу, заставив Терновника обратить внимание на говорившего. – Все, довыеживались!

Простолюдина распирало от показной удали, которую ему одолжило пиво, и безадресной ненависти, легко оборачивающейся против кого угодно. Он швырнул пустую кружку в слугу-шуай:

– Принеси добавки!

Терновник сморщился – никакого изящества, никакого понимания, ради чего он ведет войну. Шуай одеревенел, пьяницы голосили.

– Бог-отец с нами, братья! – Мужчина обессилел и опустился на лавку. – Бей безбожников!

«Простолюдинам нет дела до Бога, их ведет похоть, кошелек и страх. – Терновник слышал голос умершего Риона. – Что бы ты ни затеял, все кончится тем, что одни оборванцы будут пытать и вешать других. Первое, что сделают твои священные воины, – на радостях отымеют женщин-шуай и преступят пару десятков заповедей». Терновник вышел прочь, кинув на стол плату за напиток, оставшийся нетронутым. Ему казалось, что Рион все еще где-то здесь.

Небо над столицей заполонили воздушные суда разных форм и размеров. Кресты на боках дирижаблей полосовали небеса. Розовые лучи заката делали флот Армады еще более тяжелым и внушительным. Шпили зданий, часто использовавшиеся как якоря для дирижаблей, возносились в высоту. Улицы разукрасили одежды братьев и сестер веры, можно было легко заметить и черное, вызывающе строгое облачение съехавшихся сюда со всех уголков Лурда инквизиторов. Суровые женщины инквизиции, непривычно простоволосые и свободные, заставили Терновника вспомнить Епифанию, но вряд ли кто-то из проходивших мог сравниться с ней. После отстранения лорда-инквизитора Силье и объявления войны ее статусу ничто не угрожало, а непримиримость в вопросах веры делала гордую красавицу стоящим союзником. Впрочем, других у короля не было.

Церковь у центральной площади готовилась к пышной службе. Статуи Бога-отца и сияющие крестовины меча Господня начистили до ослепительного блеска. Война еще не началась, но ее кипучее дыхание ощущалось повсюду. Многие маскировали страх излишним усердием, экстатическое воодушевление верующих кружило голову, а мошенники готовились снять сливки с показного благочестия.

Терновник улавливал чувства людей, искренне жаждавших получить земли язычников для своих детей, надежды добропорядочных верующих и неистовство святых. Он устал все это ощущать, его звало небо. Ветер сбросил капюшон с головы короля, разметал светлые волосы, но прохожие спешили в церковь и не узнавали Терновника. Уже утром он вознесется вверх, откуда сможет метать огонь и град на головы безбожников. Он надеялся, что враги будут такими же непоколебимыми и чуждыми, как Акира, чтобы битва стала достойным примером доблести Армады. Пока же он не знал, чем занять себя в последние часы, и отправился на площадь Трех.

Архитектура Лурда поражала своим размахом, мощью высоких зданий, богатством многоуровневых мозаик и строгостью храмов, делающих человека бесконечно маленьким. Архитекторы по мере своих сил старались провозглашать могущество Бога-отца и ничтожность человека, который может возвыситься только через искреннее служение. Приезжих столица ошеломляла размерами и высотой огромных статуй Бога-отца, будто создающих сеть, защищающую от греха. Словно гигантские белые свечи, эти титаны виднелись то тут, то там и приглядывали за городом. Столица вся устремлялась вверх, и остальные города Лурда выглядели жалкими придатками к этому центру великолепия. Возможно, поэтому практически никто не называл столицу данным ей названием. Она царила над остальными территориями так же, как Высший Совет – над общественной жизнью Лурда.

Улицы украшало бесчисленное количество скульптур, и каждая композиция была пропитана символизмом, становилась проповедью или рассказом о наказании. Даже сочетание цветов что-то означало. Художники не могли рисовать все, что им вздумается, для них был одобрен реестр разрешенных цветов, подходящих для благочестивых сюжетов. Король еще помнил суд над каким-то вольнодумцем, призывавшим отказаться от запрета на смешивание красок, что противоречило данному Богом-отцом порядку. Кажется, его сожгли как еретика.

На каждом углу змей соблазнял неверных, полыхал мозаичный костер адского пламени, пожирающего выложенных крохотными разноцветными стеклышками грешников, чтобы дать возможность изобразить святых, разнообразно поражающих зло. На площади Священного суда, например, зеваки частенько разглядывали раскинувшиеся на стене изображения нарушений заповедей Бога-отца. Кто-то поговаривал, что художник чересчур расстарался. Дьявол с блудницами и впрямь был нарисован очень колоритно, но на последних фресках и грешники, и дьявол низвергались в ад сверкающим мечом Бога-отца, как и было положено. Бесконечные шеренги праведников, бюстов членов Совета и соблазнительных фонтанов-грешниц, которые, конечно, были наказаны или обвиты змеем-искусителем, делали столицу неподражаемой.

Площадь Трех находилась немного на отшибе и проектировалась как место для публичных наказаний, но получилась противоестественно красивой. Отшлифованные руками ремесленников камни плотно прилегали друг к другу, их темный красноватый цвет по-особому играл в лучах заката. По ободу круга, врастая в здания, возвышались три фигуры. Они располагались с разных сторон, как бы окружая площадь, причем скульптор не расставил их, а создал ощущение, что они выламываются из каменных зданий, стремясь перестать быть просто изображениями.

Считалось, что каждая из них изображала сурового Бога-отца, но видение мастера отстояло далеко от канона. Один из богов-близнецов смотрел, сдвинув брови, и указывал пальцем прямо в центр площади, обличая грех. Другой был грустен, сжимая кулак у сердца, будто преступление казненных причиняло ему боль. Печаль на лице жесткого, дикого бога выглядела непривычно, а потому пробирала до печенок. Третий гигант так и вовсе не успел развернуться, зритель с площади видел только его сильную спину. Напряжение мышц как бы говорило о том, что вскоре колосс освободится и тогда грешнику не поздоровится.

По крайней мере, именно так трактовала памятники церковь, но некий привкус ереси, витавший над площадью Трех, привлекал сюда не только публику, желающую посмотреть на отрубание голов и сжигание ведьм, но и обычных гуляк, находящих тут отпечаток индивидуальности, которая отсутствовала в остальных уголках столицы.

Терновник относился к последним – он что-то искал, хотя никак не мог понять, что именно. Смятение завлекло его, направило вниз по переулку, и вскоре король оказался в толпе. На площади шла казнь, которую разогретые грядущим началом войны против еретиков люди горячо приветствовали. Посередине площади возвышался помост, на котором еретику с белым, словно мука, лицом на фоне шепотков публики зачитывали список смертельных проступков. Звучали слова «запрещенный текст», «подпольная торговля» и «чародейство».

Некоторое время король пытался совладать с мешаниной чувств и мыслей, у него слегка кружилась голова. Сквозь этот гул он посмотрел на преступника. Священнослужитель со списком бубнил себе под нос, а Терновник глядел на бескровное лицо жертвы с выпученными глазами и искаженным ртом. Тщетные попытки сохранить чувство собственного достоинства и дикое нежелание умирать. Король стоял далеко, но каждая морщина на лице осужденного, капля пота, пятно, прожилка в глазу виделись ему очень четкими. Чем дольше король смотрел, тем сильнее он понимал, что переживает грешник, и вдруг страх леденящей струей, жгучей, словно отрава, обдал Терновника, заставил его съежиться и онеметь.

Так страшно было этому незнакомому мужичонке, что от этого ужаса отнимались ноги, размякали мышцы, исчезала воля. Грешник в мыслях умолял не убивать его, но знал, что никто его не спасет, и от этой безысходности умирал быстрее, чем от меча. «Не убивай меня, не убивай, не убивай, боже, не надо, не убивай, не убивай, не убивай…» – Голос зазвучал в голове святого, будто бедняга обращался напрямую к нему. Терновнику стало до рези в сердце его жалко.

Король начал задыхаться. Чужой страх стал на время его собственным. Он хотел выпустить человека, раскидать палачей, сжечь помост, разогнать глупцов, которые здесь собрались, ведь это так низко, так нечестно – убивать человека…

– Чего толкаешься? – буркнул горожанин, не узнавший своего святого. – Вот пьянь…

Сострадание захватило короля всецело. Спасти грешника – вот чего хотелось более всего. И показалось ему, что первая статуя показывает не на преступника, а на палача, потому что именно на палача обращен гнев Бога. Что вторая статуя так же страдает от зрелища казни, как и он сам. Что третья статуя сейчас развернется и разнесет здесь все, все…

«Ведь ты веришь, что это твой Бог создал людей. Разве не он должен тогда сам их и карать? Почему же вы постоянно действуете от имени Бога, даже если просто хотите забрать чужой скарб?» – раздались слова Дала Риона, и Терновник сжал пальцы в кулаки. Он должен был сдержаться, ведь нельзя оставлять еретиков в живых, нельзя сострадать им – и терять веру, терять уважение. Кое-как король протолкнулся обратно к переулку и побежал прочь, всматриваясь в лица, ловя чужие чувства, чтобы забыть нечеловеческий ужас незнакомого мужчины.

Когда он вернулся во дворец, то провел несколько мучительных минут в четырех стенах. Сможет ли он убивать, если чувствует каждый вздох жертвы? Не сойдет ли с ума, если чужая агония проникнет в его голову так же легко, как видение чужих грехов? Не в силах думать об этом, он вызвал Епифанию. Ему хотелось увидеть человека, которому он небезразличен, пусть даже это только благодарность. Король ходил по дворцовому саду, крутя в пальцах сорванный лист.

– Приветствую, мой король, – склонила голову дева-инквизитор. – Я польщена тем, что вы назначили меня на лучший корабль Армады.

Черное с фиолетовым и вишневый цвет губ – изысканный ансамбль. Тугие ремни, стискивающие гибкое тело, блеск оружия, тихий шелест длинных волос, чарующая грация движений… Прежде Терновник не встречал ничего подобного. В мире церквей и епитимий женщин не было, их вычеркнули, укрыли покрывалами и нескончаемыми полотнами юбок. О них говорили как о досадной слабости, необходимом зле или сладком грехе, на них смотрели, когда на приемах знати жены расцветали в странных нарядах, словно диковинные цветы. Их пугливые повадки, глупость и непристойное кокетство отталкивали, и потому Епифания выглядела словно посланец неведомого мира.

Жесткость, интриганство и пламенная вера в Бога-отца странным образом сочетались в ней, это влекло Терновника. Он знал, что многие смотрят Епифании вслед, и знал, какую жажду и какие непристойные мысли она вызывает в мужчинах. Теперь дева-инквизитор принадлежала ему. Когда Епифания опустилась на колено, словно присягающий рыцарь веры, король запустил руку ей в волосы:

– Женщине не пристало копировать рыцарские жесты.

Поддавшись неожиданному порыву, Терновник наматывал длинные пряди на кулак, пока голова продолжавшей стоять на колене воительницы не вздернулась. Он ожидал гнева, но она просто смотрела ему в глаза:

– Вам нравятся рыцари, а я хочу понравиться вам.

Король попробовал прочитать ее, но день в столице его измотал. Усталость и волнение лишили проницательности, поэтому он мог лишь наблюдать.

– Почему?

– Потому что вы – король войны. – Женщина поднялась, и Тристан понял, что забывается. – Бог-отец – это бог войны, он давно зовет сокрушить виновных, но пастыри слишком любят теплые места в церквях, чтобы на это решиться. Я – инквизитор, молот Бога-отца. Мне не нужен слабый Совет. Мне нужен король войны.

Губы Епифании раздвинулись в улыбке. Она смотрела сквозь Терновника, видя полыхающие дома и виселицы. Дева-инквизитор встречалась со смертью гораздо чаще, чем король, и успела к ним привыкнуть. Кто знает, с чем она столкнулась за несколько лет в инквизиции, сколько еретиков или обвиняемых пытались ее обмануть – и проиграли? Можно лгать пастырям, но сможет ли король обмануть инквизитора? Ему стоит тщательнее подбирать слова. Терновник понял, что не знает о Епифании ровным счетом ничего.

– Король – всего лишь слово, Епифания. Новый лорд-инквизитор и церковь будут говорить нам, куда лететь.

– Сначала. – Голос Епифании звучал почтительно, но все же слишком властно. – Но народ полюбил вас, своего короля-страдальца, ведь слушать одного человека гораздо проще, чем целый Совет. Бог-отец дал вам победу над Силье, который был сильнее, – разве это не знак? На войне становится понятно, кто чего стоит.

– Мне кажется или я слышу нотки недовольства работой Совета? – поднял бровь Терновник.

– Высший Совет принимает решения слишком долго. Зачастую пастыри мешают друг другу. Им нужна крепкая, сильная рука, но лорд-инквизитор перестал ей выступать, опасаясь шуай.

– Был ли Силье прав, когда говорил, что мы не должны трогать Сеану?

Епифания передернула плечами:

– Он не лгал, мой король. Но этого знания, увы, недостаточно. Чтобы понять, почему он стоит на своем, нужно задать серию вопросов, докапываясь до истины, проводя судебное расследование. Бог-отец дает инквизиторам четкие ответы на однозначные вопросы. Но сложность жизни еще предстоит на такие вопросы разложить. Для этого необходим суд, а Совет не позволит судить Силье, это взволнует народ. Пастырь Вик знает то же, что и он, и придерживается другого мнения, потому и поддержал вас.

– Силье был еретиком?

– Конечно нет! – засмеялась Епифания. – Лорд-инквизитор Силье безгранично предан Лурду и Богу-отцу. Но он приложил бы все силы, чтобы шуай оставили в покое, хотя мне неизвестна причина.

– Вы рветесь в бой просто потому, что в столице вам нет места, – вдруг понял Терновник. – Никому не нужна красивая женщина с клинком. Это нелепость.

– Вы собрали флот по той же причине, – безжалостно ответила она. – Никому не нужен король, который ничего не решает. Но ничто не происходит без воли Бога-отца. Именно он позволил мне стать инквизитором. А вы позволили мне им остаться – и теперь я буду служить вам до самой смерти.

Когда Епифания ушла, Терновник закрылся в покоях и сидел в непонятном оцепенении до тех пор, пока в дверь не постучали слуги. Они начали процедуру облачения в парадные доспехи, в которой человек являлся лишь предназначенной для украшения куклой. Король окончательно превратился в миф, воодушевляющий рисунок, как того и хотели пастыри. Вымытый, вычищенный, покрытый футляром дорогих одежд, молодой король преобразился в героя сказки, где все мужчины – прекрасные воины, а женщины – покорные и счастливые ангелы. Трагическая надменность Епифании, равно как и убийство Терновником Дала Риона, не вписывались в эту фреску.

Собственный вид вывел Терновника из себя, и он запустил в зеркало блюдо с фруктами. Яблоки покатились по полу.

– Совет играет мной, словно раскрашенным солдатиком… Я хочу быть одет, словно бандит. Словно фатоватый бродяга из нижних кварталов.

– Мой король… – У слуги не хватало храбрости перечить, но слова короля показались ему страшными. – Обычаи… Народ…

– Мы идем сражаться, и я хочу одежду, на которой кровь не будет так заметна. Убирайтесь!

Когда перепуганные слуги покинули комнату, он открыл сундук и достал оттуда темный ком. Голый труп Дала Риона бросили в реку, потому что королю не хотелось объяснять, почему он решил казнить убийцу собственноручно, без суда и следствия. Одежду тюремщики собирались тут же поделить, но Терновник едва не заколол и их. Сейчас, полностью погрузившись в себя, он осторожно расправлял мятую одежду Риона на полу, будто собирая мозаику.

Спустя час король-Терновник вышел из парадного входа, горячо приветствуемый народом столицы. Еще никогда он не ощущал такого единения толпы, бурлящей криками, восторгом, искренним воодушевлением. Все глаза были обращены на него, люди ликовали, выкрикивая его имя. Черные перевязи Риона опоясывали Терновника, излишне игривую для короля-аскета броню покрывал белый плащ с огромным крестом, подаренный Советом. Волосы он перевязал грубым засаленным шнурком наемного убийцы. Тристан Четвертый выглядел дико, но его назначили символом войны, а потому никто из пастырей не сказал ни слова. Для народа он был разъяренным святым, готовым погибнуть за веру, человеком, доведенным ересью до праведного исступления.

Короля пропустили вперед по коридору из стражи и вопящей черни. Лепестки цветов усыпали его путь. Хор грянул молебен, хрустальная высота женских голосов разбивала сердце неземной гармонией. Пушки дали оглушительный залп, запах пороха и запах роз смешались.

Тристан Четвертый поднялся на борт устрашающей громады «Господа воинств», и корабль взлетел, направившись в сторону Аш-ти. Полотнища с суровым ликом Бога-отца плескались на ветру.

Так началась война.

Глава 9

Кодекс Годар

Кари стояла на берегу Сита и смотрела в марево над водой, где скрывались долины Лурда. Скалы нависали над берегом, волны захлебывались, ударяясь о них. В руке женщина держала бутылку вина и пила из нее, словно кабацкий пропойца. Рядом с Кари не оказалось даже Каина, которого прозвали ее тенью. Своей безопасностью она пренебрегала так же, как и приличиями. Холодный осенний ветер взбивал взъерошенные короткие волосы. Кожаная куртка, узкие штаны с поясом и оружием, высокие сапоги – она напоминала мальчиков-пажей с изображений коронаций в книгах.

– Ты лгунья, Годар.

В детстве я ненавидел ложь, чем докучал всем вокруг. Наверное, поэтому родители и отдали меня в школу инквизиции – то ли верили в призвание, то ли просто устали. Дело в том, что люди не так уж любят правду. Мать говорила, что мне самим Богом-отцом назначено выводить преступников и безбожников на чистую воду, что это предначертано на небесах. Деньги родителей перекочевали в руки церкви, и так я попал в аббатство Робера Кре. Казалось, путь предопределен – передо мной будут проходить вереницы преступников, я стану находить истину в их словах, слушая Бога, а пастыри примут решение, виновен обвиняемый или нет. Меч и молитва, прямая линия. Мечты оказались чертовски далеки от реальности, и вот я здесь – без веры, без способностей, без будущего. Но фальшивое обещание Кари на миг вернуло былой огонь, я не мог это так оставить.

– Неужели?

Она повернулась, отвечая то ли на заявление, то ли на мои мысли, и я убедился, что Кари Годар серьезно пьяна. Меньше всего она походила на пророка или освободителя. Кхола, «люди ясности», – настоящие разбойники и еретики, ей под стать, но врут они редко. В лагере говорили, что ложь – следствие страха, они же хотят быть бесстрашными. Похвальное качество перед лицом неминуемой смерти, однако я не понимал, зачем втягивать в самоубийственное восстание чужаков.

– Ты наплела рийат насчет городов.

– Так умения к тебе возвращаются? Славно, за это стоит выпить. – Так Кари и сделала. – Большинство из них не выживет, так что ответ не имел значения.

– Я думал, вы стараетесь стать ближе к шуай. Учите их слова, перенимаете их привычки. А теперь оказывается, что они всего лишь оружие? Пастыри называют тебя дьяволицей, но у вас много общего. Церковники тоже считают все вокруг орудиями для достижения воли Бога-отца. Правда, желания Бога-отца подменяют собственными.

Поразительно, какие надежды я начал возлагать на Кари, сам того не осознавая. Я хотел, чтобы она была права, чтобы все в лагере Аш-ти были правы… Глупец.

– Я слышу нотки проповедника, но не вижу тут подходящей паствы. – Она покрутилась, словно разыскивая и не находя зрителей. – Сколько страсти пропадает зря, Дрейк, так жаль… Найди себе женщину у костра и проповедуй ей жаркими ночами. Кхола любят только такие проповеди. Постные рожи тут не нужны.

– Странно тогда, что Каина до сих пор не изгнали, – ответил я, вспомнив постоянно стиснутые зубы и тяжелый взгляд да Косты.

Кари рассмеялась раскованным, пьяным смехом – женским, почти игривым. Уважаемые женщины так не смеялись. Ни разу не видел, чтобы девушка из хорошей семьи так закидывала голову, так беззаботно раскрывала рот, блестя зубами. Кари вела себя как набравшийся мальчишка, который вскоре станет искать приключений.

– Каина не назовешь весельчаком, но он мало говорит. В отличие от тебя, инквизитор. – Она перестала смеяться. – Рийат – люди-вспышки. Они расточают силу и гибнут, не умеют ею управлять. Думаешь, шуай изгнали их просто так? Если использовать рийат с умом, урон будет крайне велик, но это одноразовое оружие. Идори все знает и сам, он понимает опасность Лурда, а вот его сестра недостаточно умна.

– Что с ними случится?

– Для человека, всю жизнь повторявшего вранье из священных книг, ты слишком щепетилен, Дрейк, – снова начала потешаться Кари. – Рийат выйдут на сцену – и будут погибать. Падать, словно листья после порыва ветра, оставлять кровавые следы. Ты, наверное, думаешь, что Лойна обладает силой великана, но ее способность лишь в том, что она может видеть слабое место вещи, единственную точку из множества, на которую нужно надавить, чтобы запустить цепь событий. Ее сил хватает, чтобы разрушить слабое звено, и только. Дальше стены взрываются сами.

– Как можно видеть подобное? – поразился я.

– Правильнее было бы спросить, как ты можешь увидеть все это? Кто сможет тебя научить?

Кари предлагала знания, превращающие мир Лурда в выдумку, в ничто. В собрание устаревших текстов, которые пастыри трактовали как хотели. В изъеденные червями переплеты и бесконечное количество могил. Как бы ни манило любопытство, было трудно признать, что мое прошлое – просто жалкая скорлупка, заполненная обманом. Ничего маленького рядом с Кари не оставалось, и это злило – так же, как прежде меня злили изображения высокомерных праведников, смотрящих на грешников с высоты рая.

– Выпьешь?

Я выбил вино из ее руки:

– Ты утверждала, что каждый может стать богом. Но не слишком-то ты похожа на бога, Годар! Ты пьяница, шлюха и лгунья.

Это прозвучало грубо, но не было похоже, чтобы мои слова задевали. Гораздо больше ее интересовала судьба бутылки. Осознав, что вина больше нет, Кари наклонилась и зачерпнула в ладонь песок.

– Я – пьяница, шлюха и лгунья, – повторила она, делая каждое слово титулом. – Так и обстоят дела, Дрейк. Только таких «богов» ты и обнаружишь. Величие, прозрения, подвиги – все это вылупляется из довольно жалкой человеческой оболочки, если человек ищет и стремится. Ты убежал от одних «святых» и теперь разыскиваешь других. Но совершенства не существует. А вот то, как ты сердишься… это интересно. Будь я тебе врагом, ты бы вряд ли вел себя настолько грубо…

Зрачки Кари стали огромными. Покрытое легким пьяным румянцем лицо, изогнутые в дразнящей улыбке губы – в происходящем было что-то от святотатства, но образ разнузданной ведьмы промелькнул и исчез, оставив лишь неожиданные сомнения.

– Я не лгала рийат, я обманула Лойну. Разница между мной и пастырями в том, что я беру ответственность за каждый поступок, а не перекладываю неприятную ношу на богов или провидение.

Кари медленно раздвинула пальцы, наблюдая за разлетающимся песком.

– Я не собираюсь быть всеобщей матерью или пастухом. Напротив – я хочу, чтобы никому не требовались подпорки. Люди ищут пророка или спасителя и в этом поиске теряют самих себя. Годы идут, а они все бегают в поиске того, на кого можно положиться. Это непростительно.

Бунтовщица стряхнула остатки песка с рук.

– Вокруг множество тех, кому можно сообщить правду, но они не захотят ее знать. Сил немного, нужно с умом выбирать, на что их потратить. Если осмотреться, увидишь тысячи людей, которым можно помочь, но приходится отказывать, потому что ты один, а их – море. Избирательность со стороны может выглядеть жестокостью. Ведь так много мужчин и женщин, достойных правды, исцеления, дружбы или любви… На всех твоих даров не хватит, Дрейк. Выбирать между ними и оставлять кого-то в одиночестве преступно, но любить нескольких – разрушительно. Оттолкнув их, разобьешь сердце. Приблизив кого-то, уничтожишь остальных. Игра с равновесием невероятно сложна, каждый выбирает свой рисунок. Что сделаешь ты, инквизитор?

– Если речь о любви, то меня учили, что нужно выбирать кого-то одного.

– Учили… Ха! – прыснула Кари. – Я спрашиваю не залитые в тебя помои, а тебя самого.

– Мне не встречалось так много людей, достойных любви, – неожиданно ядовито ответил я.

– Ты уже привык к кхола, вскоре станешь одним из нас. И тогда встретишь.

Это не было предположением. Кари обещала.

В лагере говорили, что она знает, что нужно сказать каждому из кхола, что она смотрит прямо в сердце, но я не верил в ее всемогущество. Слишком уж по-человечески она пыталась согреть руки и ежилась от оплеух октябрьского ветра. Я подошел ближе, заслонив ее от резких порывов. Ладони Кари были маленькими, но грубыми и обветренными – мозоли от тренировок, зажившие царапины. Она снова зачерпнула песок и теперь пересыпала его из руки в руку.

– Я не верю в победу еретиков над Армадой. Но чтобы битва имела смысл, мы должны отличаться от пастырей. Отличаться от них всем, – сказал я.

Кари наклонила голову вбок, предлагая продолжить.

– Ты не можешь решать за других, к чему они готовы, а к чему нет. Легко просчитаться. – Я вспомнил Робера Кре. – Пусть Лойна знает, что никакая награда их не ждет. Это и есть холодная свобода, про которую ты все время твердишь. Почему ты делаешь для нее исключение?

– Почему это важно для тебя?

– Лойна будет воевать и умирать за «людей ясности» ради лжи, которую ты предлагаешь. Где же тут ясность? Я не могу этого выносить. Этого просто не должно произойти – и все.

Не знаю, почему чужаки стали мне небезразличны настолько, чтобы пытаться проповедовать свои идеалы остриженной под мальчика еретичке. Армада строилась на лжи и повиновении, но в лагере кхола я увидел нечто иное и стремился это сохранить. Кари кивнула, глядя на поток песчинок.

– Ладно, я расскажу Лойне, что они никогда не смогут жить в собственном городе, а ты посмотришь, к чему это приведет. – Кари словно пыталась чему-то меня научить. – Правда – прерогатива сильных, в Лойне же полно изъянов. Люди сложны и хрупки, их легко сломать. Они ненавидят что-то только потому, что так поступали предки, или любят идеи, в действительности любя внешний вид того, кто их высказал. Степени самообмана бесконечны. Те, кто собрался в Аш-ти, тоже такие. Раймонд переполнен благодарностью, она выходит из берегов. Каин стал моим цепным псом, потому что ему нужен стержень. Тео видит во мне друга, которым я не являюсь. Ты хочешь, чтобы я убила твоего бога.

– А ты можешь? – вырвалось у меня.

– Да.

Ответ оглушил. Годар произносила вещи, которые были немыслимы для человека, воспитанного церковью, и все же возможность бунта воспламеняла. Я потерял контроль и наклонился вперед, целуя губы Кари, которые так легко выносили вердикты. Хотелось, чтобы она смутилась, разозлилась, закричала, впервые повела себя как женщина. Я бросал вызов, я ее оскорблял. Но Кари отдалась поцелую легко, бездумно, будто мы давно были любовниками. Для нее это ничего не значило. Дыхание пахло сладким вином.

Поражало, что это возможно, – прикасаться к человеку, который исцеляет умирающих. Не помню, когда в последний раз ощущал рядом женское тело. Сильная спина Кари под холодной жесткой кожей куртки – я провел по ней пальцами, чувствуя каждый изгиб… Когда я отстранился, ошеломленный силой притяжения, бледно-голубые, почти стальные глаза бунтовщицы смотрели снизу вверх. Ее тянуло поцеловать снова. Кокетка соблазняла бы, крики добродетельной дамы сотрясли бы воздух, но блудница Сеаны лишь щурилась на ветру.

– Я изменила твои глаза, – отметила она глухим голосом. – Когда исцеляешь кого-то, трудно остановиться и не исправить что-нибудь еще.

Так вот о чем говорил Идори… Страхи накатили с новой силой. Я должен был видеть что-то новое, но не мог заметить разницы. Может, еретичка околдовала всех вокруг? Весь Лурд говорил, что она заслужила костер. Видимо, я изменился в лице, потому что Кари добавила:

– Если захочешь продолжить, я к твоим услугам.

К моим услугам? Какого черта?! Я не сдержался и расхохотался:

– Ты ведешь себя как заправляющий рубаху в штаны бабник, Годар. С тобой любой почувствует себя мужеложцем, так что вряд ли я попробую снова. Тебя увлекает хоть что-то, кроме войны?

Еретичка сделала шаг назад и опять уставилась за реку. Она ждала флот Армады, как ждут возлюбленного.

– Все вокруг увлекает меня, люди превращаются в ловушки. Мир невероятно красив, но я не могу позволить себе быть распятой этой красотой. Все звенит, кричит, молит о любви… Я каждую минуту слышу этот плач.

Налетел еще один порыв ветра.

– Настоящие святые Лурда удаляются от мира не потому, что он им неприятен, а потому, что он слишком громок, ослепительно ярок… Переживать сияние, которое они называют светом Бога-отца, тяжело. Выпивки, чтобы приглушить его, недостаточно. Но я не уйду, пока пастыри коверкают мир собственным невежеством.

Невысокая женская фигура одиноко и недосягаемо мерзла на осеннем ветру. Момент слабости закончился, и теперь я чувствовал неловкость за несдержанность.

– Я безумно желаю тебя, Дрейк, – вдруг сказала Кари, и признание пронзало. – Боль делает окружающих притягательными, от нее так хочется избавить… Ты покинут и разбит, словно падший ангел, наказан за непокорность. Если долго смотреть, это совершенно завораживает…

– Довольно. – Я оборвал ее, не желая ничего слушать, но Кари продолжала – отстраненно, безлично:

– В каждом, если приглядеться, я вижу что-то прекрасное. Любой человек, если уделить ему чуть больше внимания, становится бесценным… Но потом я отворачиваюсь и вижу кого-то еще.

– Да замолчи же, черт тебя возьми! Ты пьяна.

По странной причине я чувствовал себя оскорбленным. Все, что она говорила, было невероятно позорно, непристойно, слишком откровенно. Глаза Кари округлились, но вместо того чтобы возмутиться, она начала смеяться. Неприятный и неуместный смех резал слух.

– Я всего лишь говорю правду, и ничего больше. Правду, которую ты должен искать, даже если она разбивает сладкие иллюзии. Завтра на твоем месте окажется Каин или Раймонд. Любой, на ком взгляд задержится слишком долго. Но разве это имеет значение? Я сделала для тебя невозможное. Теперь твоя очередь.

Прежде Кари ничего не требовала.

– Человек боится любви. Она меняет состав крови, дыхание приобретает несвойственный ритм. Ты чувствуешь, что твоими легкими дышит кто-то другой, и становится страшно. – Она говорила отрешенно, тихо. – Ты все еще гость в Аш-ти, потому что ты боишься. Но бояться нельзя, нужно шагнуть в пропасть. Шагни в пропасть, Дрейк.

– Кари!

Доминик Герма избавил от необходимости отвечать, спрыгнув с лошади и бегом направившись к нам. Он сохранял выправку и пружинистость движений мечника даже вне тренировочного поля. Одетого в черное Доминика легко было представить отдающим приказы. Его доклад дал время прийти в себя, хотя новости нельзя было назвать обнадеживающими.

– Прибыл гонец с другого берега, он сообщает, что первые корабли Армады уже у Радира! Король объявил священную войну и сам возглавляет ее. Он летит на флагмане, «Господе воинств». Это дьявольски большой корабль, Кари. И это еще выражаясь дипломатически. Там полно святых, отрядов братьев и сестер веры, очень мощный флот… Это значительно больше, чем мы рассчитывали. – На лбу Доминика пролегла складка. – Похоже, они решили с нами покончить.

– Король Тристан либо более отчаянный, либо более властный, чем я предполагала. – Кари отряхнула руки об одежду. – Пастыри для таких действий слишком медлительны. Мне не терпится с ним встретиться. И я очень надеюсь, что король взял с собой посла.

Доминик поднял брови:

– Я сомневаюсь, что они будут вести переговоры, Кари. Понимаю, голый шуай тебя развлек, но время дипломатии закончено.

Еретичка усмехнулась:

– Доминик, король-святой ни за что не упустит шанс поглазеть на ведьму Аш-ти. Чем больше претензий на святость, тем сильнее любопытство. Поверь, без поучений не обойдется. А посол – лучшая часть их представления.

Доминик хотел возразить, но сдержался. Безусловное доверие, которым Кари пользовалась у Четверки, продолжало действовать даже перед лицом неумолимой гибели. Доминик что-то предлагал, кивнув мне в знак приветствия; Кари отвечала. Реплики складывались в невидимый, давно известный танец, из которого я был исключен.

Пока они разговаривали, над неразличимыми отсюда долинами Лурда нависли грозовые тучи. Угольно-черная клубящаяся тьма окутала горизонт, вода потускнела. Далекие вспышки молний резали облака. На Аш-ти надвигался суровый осенний шторм.

– По крайней мере, флот Армады потреплет грозой, – сказал я.

– О чем ты? – Доминик обернулся и поднял взгляд в небо. – День хоть куда.

– Если любишь бури.

Кари скользнула взглядом по реке и спросила:

– Что ты видишь?

Я непонимающе сощурился:

– Я вижу тьму. Грозовое облако, которое покрыло весь горизонт и движется в нашу сторону. Не заметить его может только слепой. Тьма растекается по тому берегу, словно чернильная клякса. Солнце исчезло. Ветер утих. Он набирается сил, чтобы разнести все в щепки.

Некоторое время женщина вглядывалась в даль, будто рассмотреть шторм было трудно, а потом на ее лице появилась непонятная усмешка:

– Это не гроза, Дрейк.

Доминик смотрел на нас, словно на сумасшедших. В его глазах отражалось солнце.

– Это король-Терновник.

Глава 10

Меч желаний

Акира спал в каюте «Господа воинств», и ему снился сон. Посол держал в руках меч, но не прямой и тяжелый, какие любили в Армаде, а слегка изогнутое оружие с сияющей кромкой. Невероятно острый и неожиданно легкий клинок заворожил Акиру. Он наклонял его из стороны в сторону, будто играл или резал воздух. Перья ангелов возмездия Бога-отца могли бы быть такими, как этот меч.

Во сне ему хотелось забрать клинок с собой, но хозяина оружия Акира не видел, а потому танцевал в пустоте, полностью увлекшись игрой света на стали. Меч стал его целью, другом, душой, и с каждым движением Акира достигал прежде неведомого уровня слияния с оружием, плавности движений и скорости. Мужчина пел, не издавая ни звука. Ему нравилось кружить с необычным клинком в руках, будто он стал скульптором, высекающим фигуры из пустоты.

«Что ты хочешь создать, Акира?» – спросил невидимый хозяин меча.

«Я не знаю», – ответил он, удивленный вопросом.

«Чего ты хочешь?»

«Я ничего не хочу».

«Тогда верни меч. Он тебе не пригодится», – спокойно проговорил неизвестный человек.

Слова казались разумными, и Акира потянул руку вперед, но она дрогнула, не желая отдавать чужое оружие. Слишком уж хорош был клинок, ни один воин не смог бы устоять перед ним. Посол замер, не отдергивая руку обратно, но и не разжимая пальцев на рукояти. Незнакомая прежде жажда обладания охватила странной сладостью – тягучей, ценной самой по себе. Искушение, детская тяга к красивой игрушке, мужская жажда женщины, желание исследователя получить ключ… Все, чего он не чувствовал прежде или о чем заставил себя позабыть.

«Я хочу оставить его себе», – изумленно сказал посол и проснулся.

Скинув шелка, опутавшие покрытое шрамами тело, Акира сел на постели, согнувшись, медленно вдыхая и выдыхая спертый воздух каюты. Черные ровные волосы змеились по плечам и падали на грудь. Птичий разлет бровей, острые скулы, слегка раскосые насмешливые глаза, полные синего льда, – посол выглядел совсем молодым, диким и диковинным. Волшебство меча все еще играло в нем, пело где-то глубоко внутри, но этот блеск быстро погас. Богатое убранство корабля Терновника подходило знати, и Акира вдруг почувствовал себя самозванцем, которого вот-вот выставят вон. Ему очень давно не снились сны.

Спустя несколько минут он снова был собран и холоден. Отдаленный шум улиц Радира встретил его на необъятной палубе корабля. Торговцы рыбой на разные голоса расхваливали утренний улов.

– Вы рано встаете, посол.

Епифания перестала рассматривать происходящее внизу. Радир был небольшим и аккуратным прибрежным городом, полным рыбаков и их кособоких лодок. Для воздушных судов Армады даже не нашлось достаточно элингов[2], поэтому инженерам пришлось спешно решать эту проблему. Кроме колокольни и рыбного рынка смотреть в Радире было не на что, зато взгляд приковывал полноводный Сит и возвышающиеся над ним горы. Флот церкви заслонил жителям Радира солнце.

– С непривычки я плохо сплю на борту, – безразлично ответил он.

– Неожиданно такое слышать. Со стороны кажется, что вы не способны испытывать неудобств. Вряд ли в наших войсках есть кто-то более необычный.

Наигранная мягкость и даже легкая толика смущения, которую изобразила дева-инквизитор, не обманывали Акиру. Днем раньше инквизиция прочесывала Радир, разыскивая пособников Годар. Людям задавали простые вопросы, требующие ответа «да» или «нет», и схитрить было невозможно – инквизиторы чувствовали обман. После прямого и жесткого допроса еретиков обезглавливали или вешали. Акира видел Епифанию, бесстрастно опускающую на шеи лазутчиков меч. Она могла выглядеть обольстительной женщиной, но прежде всего была солдатом церкви, а кроме того, посла беспокоила ее хитрость.

В основном эта хитрость рождалась спонтанно и вытекала из необходимости выживать в давящей церковной иерархии. В какой-то степени Акира уважал такую живучесть, стремление драться. Он и сам постоянно сталкивался с чужими интригами и предрассудками, так что неплохо понимал эту женщину. Единственным защитником Епифании оставался король, сам имеющий довольно шаткое положение в церковном мире, и ей не хотелось делить его внимание с кем-то еще. Инстинктивно, словно дикая лоза, оплетающая выступы и забирающаяся в провалы, Епифания пыталась зацепиться за слабые места соперников и обезопасить себя.

– Вместе с нами следует несколько святых Бога-отца, – усмехнулся Акира. – Любой из них гораздо необычнее меня и гораздо более интересен для благочестивой девы. Святой Франциск может видеть глазами птиц и направлять облака. Святой Картис вызывает молнию, святая Филиппа предсказывает будущее. При таком окружении интерес к моей скромной персоне – чрезмерная любезность.

– Вы не совершаете чудес, но ваше самообладание не может не привлечь внимания воина. Вы когда-нибудь видели земли шуай, Акира? – Ветер шевелил пряди волос Епифании, подыгрывая ей. – Города настоящих безбожников, а не таких, как в столице?

«Не таких, как ты», – читалось в ее словах.

– Был в нескольких городах, – уклончиво ответил посол, зная, что его собеседница легко распознает ложь. – Даже их здания не похожи на наши, а дороги мостят разноцветным камнем.

Акира собирался завершить разговор, но вопреки собственному желанию погрузился в старые воспоминания. Впервые посол увидел города шуай в поездке с отцом, когда Лурд вел переговоры о закупке продовольствия. В столице выдался голодный год, неурожай, а торговать больше было не с кем. Повзрослев, Акира и сам несколько раз договаривался с язычниками, что не мешало церкви планировать будущие завоевания сразу после получения зерна. Зеленые долины у гор, ночью сияющие золотой россыпью светлячков, высокие многоярусные треугольники зданий на фоне оранжевых небес, огромные площади, на которых не было ничего, кроме разрисованных камней… Акира хотел убежать к шуай в детстве. Все в неведомых городах выглядело очень простым, невесомым. Люди казались непривычно спокойными, уверенными и открытыми, их движения – свободными и точными. Никто не молился, никто ни за кем не надзирал, на площадях не нашлось ни одной плахи. Многие из них умели совершать поразительные вещи – и устраивали чудеса просто так, чтобы повеселить детей. Отец запретил Акире рассказывать кому-либо об этом, и он молчал, чтобы не прослыть еретиком. Но как же хотелось и самому сделать что-то подобное!

Ребенком он тянулся к чужакам, но мальчика ждало разочарование: шуай считали таких, как он, испорченными, сломанными, больными. Они смотрели на него с сожалением. Язычники всегда старались вызволить попавших в плен к Армаде, совершить любой обмен, чтобы вернуть своих людей назад, но порой церковь упиралась, показывая силу. Общество шуай больше всего ценило гармоничное развитие, своеобразно понимаемое ими совершенство, и попавшие в руки церкви в глазах соплеменников выглядели дефектными, отставшими в пути. Церковникам и впрямь удавалось сломать только молодых, еще не закончивших основное обучение шуай. Такие воины считались потерянными. Это отношение распространялось и на Акиру – полукровку, воспитанного в столице, сына плененной женщины.

Жители Лурда тоже считали Акиру нечистым и несовершенным, но они не жалели, а боялись и ненавидели его. Конечно, он мог сбежать, но почему-то остался, получая странное удовольствие от своего положения. Так он тренировал свою волю и силу. Посол предпочитал быть ненавидимым, а не жалким.

– Каковы они – эти средоточия греха и скверны? Я видела много грешников, но ни разу не оказывалась так близко от границы, за которой не почитают Бога. – Легкомысленность исчезла из низкого голоса Епифании. – Невыносимо думать, что мы так долго позволяли им оскорблять нашу веру беззаконием и порочностью. Но вскоре все изменится…

Что он мог ей сказать? Что по сравнению с Абунашваром столица Лурда – жалкий свинарник?

– Шуай очень много, моя леди, – ответил Акира, окончательно потеряв ощущение простоты недавнего сна. – Армада могущественна, но Лурд – лишь маленький клочок света в океане язычников. Мы уничтожим еретиков Годар, но война с шуай – другое дело, она истощит ресурсы страны.

– В вас мало веры, Акира, – сухо сказала женщина. – Я не думаю, что король остановится на клопах вроде еретиков Сеаны. Мы должны нести свет Бога-отца дальше, за горы. Этот корабль может испепелять города. Нельзя оставлять язычников прозябать в неведении.

Акира лишь сдержанно кивнул, не собираясь спорить:

– Я не так зорок, как вы. Но сомневаюсь, что уничтожение городов принесет кому-то свет, если не считать зарево пожарищ.

Он склонил голову, прощаясь, и отправился на верхнюю палубу искать короля.

За дни полета Акира пристально изучал корабль-левиафан, но постоянно находились новые уголки, двери, комнаты, склады, отсеки. «Господь воинств» был настоящим воздушным островом, летающим оплотом власти и войны. Превосходно отделанные каюты и походная библиотека духовной литературы соседствовали с гигантскими орудиями, накрепко приделанными к палубе цепями, и оружейной. Палуба была начищена до блеска, и ряды неумолимых братьев и сестер веры практиковались на ней во владении мечом. Некоторые имели и огнестрельное оружие, но оно не успело распространиться в рядах Армады – слишком громкое, слишком дымное, слишком ненадежное.

На нижней палубе работали насосы для газа, слышался шум лопастей, задающих направление кораблю, витали запахи кухни, где повара пытались удовлетворить вкусы рискнувших полететь с Терновником пастырей. Одним из них, к величайшему разочарованию короля, стал пастырь Бэкер, его желчный духовник. Пастырь Вик не хотел рисковать никем из верхушки Совета, однако оставить Терновника без наблюдения не мог. В этом конфликте Акира находился на стороне короля – тот достаточно возмужал, чтобы уйти от навязчивой опеки церкви. Однако с Терновником происходило что-то необычное, от него хотелось держаться подальше. Как будто король издает неслышный высокий звон, давящий и вызывающий головную боль.

Акира знал о святых немного. Пастыри и другие слуги церкви защищали их от внимания простого люда, занимались обучением и наставляли «избранников Господа», поэтому у обычного горожанина шансов повстречаться со святыми и услышать что-то, кроме легенд, не оставалось. Когда требовалось укрепить веру, церковь позволяла им поразить верующих своими умениями, а до этого момента их скрывали. Акира, хоть и вращался среди высших чинов Лурда, не был допущен к подобным тайнам, поэтому с удовольствием познакомился со святым Франциском. Старичок был не от мира сего, однако ветер с самого начала похода исправно дул в ту сторону, куда требовалось Армаде. Облака расходились перед воздушным флотом, а Франциск потом беспробудно спал, утомившись до полусмерти.

Король Тристан Четвертый не походил на святого. В нем с трудом можно было найти добродушие, равновесие, уверенность, которую иногда давала людям вера. Нет, Терновника грызли невидимые черви. В детстве Акира слышал сказки об отверженных, которыми владеют силы. «Представь, что не ты владеешь мечом, а меч владеет тобой и повелевает, куда ударить», – говорили слуги-шуай. Когда Акира смотрел на короля, ему казалось, что тот вот-вот хрустнет, разлетится кровавой пылью от внутренних противоречий.

Большую часть времени Терновник проводил на верхней палубе, на носу «Господа воинств». Там он сидел и в этот раз. Без белого королевского плаща, в новых доспехах, Терновника можно было принять за разбойника. Белокурые волосы и правильные черты лица дополнялись впавшими глазами и жесткой линией рта, который впервые за долгое время стал возражать пастырям.

– Доброе утро, мой король.

– Посол, – рассеянно ответил Терновник. – Надеюсь, вас послал не Бэкер. Этот старый мерзавец очень въедлив.

– Нет, я пришел сам. – Губы Акиры сложились в подобие улыбки. – Хотел скрестить с вами меч.

– Что?

Король резко развернулся, и выражение его лица совершенно не отвечало ожиданиям Акиры. Его величество испугался.

– Инквизиторы заняты, рядовые смущены вашим статусом, а пастыри слишком стары. Но вступать в схватку с еретиками без тренировок безрассудно, – пожал плечами посол. – Разве не вы должны вести армию церкви в бой?

– Это должен делать лорд-инквизитор, – ответил Терновник. – Но его еще не избрали. Так как у меня нет опыта военных действий, я снова завишу от Силье. Это так раздражает – постоянно зависеть от кого-то… Я здесь, на своем собственном корабле, но почти каждый его пассажир обладает большей властью и норовит мне указывать.

Снизу доносились боевые кличи тренирующихся братьев и сестер Армады.

– Бой избавляет от таких мыслей. Я слышал, вы были прекрасным фехтовальщиком.

– Что еще вы слышали?

Акира воспринял это как согласие. Ноги сами приняли стойку, меч выскользнул из ножен, кисти крепко сжали рукоять. В Лурде предпочитали одноручный меч, чернь дралась с мечом и кинжалом, но, будучи далеко не последним воином столицы, посол вскоре перешел на двуручное оружие. Оно нравилось ему больше, хотя двуручным мечам Лурда недоставало изящества. Солнце безжалостно высвечивало вязь старых ран на руках и шее молодого полукровки.

– Больше я не слышал ничего. Ваше уединение охраняет от слухов.

Терновник решился, блеснула сталь. Противники сошлись и нанесли первые удары, приглядываясь к тактике друг друга. Оцепенение, охватившее утром короля, начало проходить, морок – развеиваться. После нескольких дней состояния, близкого к безумию, он стал глухим, вялым, истощенным. Все виделось сквозь пелену, нечетко. Но меч Акиры разрубал туман, заставив короля прийти в себя. Тело само принимало нужные позиции, следовало лишь довериться себе.

– Откуда ваши шрамы? – вдруг спросил Терновник и атаковал.

– Их оставили враги.

Посол уклонился как от вопроса, так и от меча короля. Он фехтовал блестяще: чистые движения, великолепная скорость реакции и грация. Самообладание позволяло ему отходить ненамного, но достаточно, чтобы противник промахнулся и раскрылся. Ноги, казалось, были железными и не уставали. Терновник поневоле восхитился мастерством, которым обладал человек такого сомнительного происхождения. Но к восхищению и легкой благодарности за то, что Акира вырвал его из одиночества, примешивалось раздражение. Оно зудело, словно надоедливая мошкара, из зерна на задворках сознания вырастая в сочный ядовитый плющ.

– Странно было бы, если бы раны нанесли друзья. Я хочу знать больше.

Терновник начал ввинчиваться в Акиру, пытался его прочитать, но чувствовал только ритм принятия решений – вбок, вперед, быстрее, легче. Ум посла работал, словно механизм, королю не удавалось почувствовать греховное ядро, которое так утомляло и привлекало в окружающих людях. Казалось, что тело Акиры – оболочка, внутри которой нет ничего, только ветер. Его ум был текуч, словно прозрачная вода.

– Меня заставили пройти испытание.

Акира чуть отступил, давая передышку. Он вписывал фразы в рисунок боя, его дыхание не сбивалось. Раздражение Терновника выросло.

– Какое испытание? – Он отпрыгнул назад, ощущая, что устал. – В Лурде нет испытаний, оставляющих такие следы.

Сильные, четкие удары Акиры было трудно парировать. Терновник не видел такого стиля прежде – возможно, посол использовал приемы шуай или у него были необычные учителя.

– Нет. Но тогда я этого не знал.

Голос Акиры стал жестче, на миг он потерял внутреннее равновесие. Меч рассек воздух и остановился в опасной близости от головы Терновника. Еще немного – и король был бы мертв, но посол умел контролировать удары.

– Расскажи мне. Ты должен… – Терновник не замечал угрозы.

Его полностью захватила мимолетно открывшаяся брешь. Если он найдет ее снова, то сможет пробить непроницаемую скорлупу, за которой скрывался этот странный человек. «Что же там? Что находится под маской?» – спрашивал себя король, впиваясь глазами в холодные, равнодушные глаза Акиры, в его диковинное лицо.

Почему все поддаются, а он – нет? Почему этот полукровка, этот раб, недоступен взгляду Терновника? Грехи каждого бурлили и были очевидными, они душили короля. Почему же этот человек молчит? Почему он нем и не оставляет отпечатков? Проклятый еретик, чертов шуай… Почему он не кричит, не жаждет, не страдает?

Король сбил остановившийся меч Акиры своим, показывая, что поединок окончен. Взгляд Терновника стал испытующим, алчным. Волосы прилипли к потному лбу.

– Я твой король. Твой господин. И я хочу знать, кто и почему оставил эти шрамы. Я сломаю тебя, словно ракушку… Словно орех…

Жадно, капризно Терновник шарил взглядом по лицу Акиры, но трещина исчезла, осталась только стена. Посол вложил меч в ножны, выпрямился и без выражения смотрел на короля.

– Вы мой король, а не исповедник. Мне нечего сказать.

В этот момент голову Акиры сдавило в невидимых тисках. Король Лурда приблизился вплотную, ярость исказила, изломала его, превратив красивого юношу с картинки в чудовище. Он ненавидел отказ посла, а следом возненавидел и его самого, полностью отдаваясь чувству. Ненависть клокотала в Терновнике, переполняла его и рвала, но он не знал, как ее выпустить, а потому вскрикнул, почти взвыл:

– Рассказывай… Ты все расскажешь…

– Вами овладевает демон. – Из носа Акиры потекла кровь. – Боритесь с ним. Вы можете его победить.

Посол отступил от короля, готовый атаковать, если это понадобится.

– Почему ты не подчиняешься?.. – шипел Терновник. – Почему ты так пуст?.. Почему я не вижу твои грехи?..

Акира вытер кровь. Боль была такой, что глаза вылезали из орбит, но полукровка умел терпеть. Извивающийся, содрогающийся от злости и вместе с тем бессильный Терновник выглядел и жутким, и жалким. Он обладал устрашающей силой, и пастыри не должны были о ней узнать.

– Почему все это происходит со мной…

Внезапно Терновник заплакал, достигнув предела. Плечи короля сотряслись от рыданий. Он взглянул на Акиру и увидел неожиданное сострадание вместо презрения. Посол не зарубил его, как следовало, не убежал, а стоял и ждал, будто они переживают испытание вместе. Или не мог уйти? Воздух стал плотным, словно черная вода.

– Что здесь творится?

Голос Бэкера плетью хлестнул короля. Терновник вздрогнул. Старик оглядел обоих мужчин – вытирающего темную кровь и плачущего – и остался крайне недоволен.

– Кажется, я задал вопрос. – Пастырь скрестил морщинистые, сухие руки на груди. – Ваше неповиновение переходит все границы.

– Уходите… – прошептал король. – Я не хочу никого видеть.

– На вас устремлено множество глаз, и моя задача не допустить позора. – Бэкера было не так-то легко остановить. – Служить символом священной войны непросто. Бог-отец…

– Уходите!

У Акиры заложило уши. Чуть позже он понял, что из них тоже идет кровь. Бэкер оступился на половине шага, затем зашелся в конвульсиях, будто тело ему не принадлежало. Рот пастыря открывался и закрывался в последней проповеди, но наружу не вылетало ни слова. Глазницы начали кровоточить, а затем он упал на палубу и затих. Все это происходило в звенящей тишине, но на деле Акира просто на время оглох. Звуки возвращались медленно и неохотно.

Посол подбежал к телу пастыря и проверил пульс, но признаков жизни не было. Глаза Бэкера, все в кровавых прожилках, смотрели в небо. Рот разинулся, выставляя напоказ пожелтевшие, плохие зубы.

– Он мертв.

– Что?

Терновника наполнила блаженная пустота. Ненависть ушла – прорвала его, как лопнувший пузырь, и оказалась снаружи. Король всегда чувствовал то, что происходит внутри других людей, но теперь знал, что можно изменить направление и заставить их ощутить то, что чувствует он сам. Терновник убил пастыря Бэкера, не прикасаясь к нему. Стоило ужаснуться, но не хватило сил.

– Если обнаружится причина смерти, вам конец. – Акира посмотрел по сторонам, но преступление оставалось незамеченным. – То, что вы сделали, хуже ереси Годар. Это одержимость.

Терновник казался совершенно безразличным к собственной судьбе. Он просто радовался, что Бэкер наконец замолчал.

– Я не одержим… – Король сжал крест, висящий на груди. – Никто не говорит мне, что делать. Я делаю все сам.

– Мы на корабле, полном инквизиторов, – словно к ребенку, обратился посол. – Возьмите себя в руки. Бэкер был стар, его сердце могло не выдержать в любой момент. На нем нет следов ударов, так что если никто не будет вести серьезных допросов, вас не обвинят. Бэкера просто хватил удар.

Акира помог королю встать.

– Вы можете предать меня суду… Почему вы этого не делаете? – Терновник не понимал, почему посол не воспользуется возможностью отомстить.

Хороший вопрос. Вкус крови на губах Акиры и эхо боли живо воскрешали в памяти события последнего часа, когда взбешенный король пытался его сломать. Много лет назад другие люди уже пытались поступить так же, и послу не нравилось осознание того, как близко они к этому подошли. Акира умел забывать, но шрамы нельзя просто стереть, словно рисунки на песке. Вернее, он так считал, пока не вернулся из лагеря еретиков и не увидел свое новое отражение… Если короля признают одержимым дьяволом, флот вряд ли долетит до Сеаны, начнутся разбирательства, Силье станет тянуть время. А посол хотел снова оказаться в восставшем городе. Снова увидеть Кари Годар.

– Завтра штурм. Обвини я короля в убийстве, мое происхождение даст возможность расценить это как попытку защитить еретиков. Плохое время для подобных выступлений. – Посол пожал плечами. – Пастыри нетерпимы к ошибкам, но я не пастырь.

– Вы слишком добры… Я должен искупить все это… – Король-демон оттолкнул руки Акиры, внезапно испугавшись чрезмерной близости.

Самообладание полукровки пугало Терновника, но часть его насмехалась над детским ханжеством и страхом наказания, который сковывал тело. Пастырь Бэкер – всего лишь пешка, надоедливая муха, кусающая короля. Никому нет до него никакого дела. Желчный и дряхлый старик, не выходивший из кабинета, вполне мог умереть от одной из мучивших его болезней. Дал Рион даже не двинул бы бровью, увидев старика мертвым. Он придумал бы, как обратить все в свою пользу. И король должен поступить так же.

– Позовите Епифанию, посол. Скажите, что я ожидаю ее здесь. Если Бэкера обнаружит инквизитор, вопросы мне задавать не станут.

Голос Терновника окреп. Он посмотрел на неподвижное тело бывшего пастыря, и остатки ужаса окончательно растворились. Он – молот Бога-отца, бога войны, а сожаления и страхи – привычки слабых. Тристан Четвертый, король-святой, не должен испытывать ни того ни другого.

Акира откланялся и пошел выполнять приказ. Меч висел за его спиной, будто подпирая крестовиной гордую голову, ноги решительно и легко несли его прочь. Что-то нечеловеческое, непостижимое виделось в стройном, сухом теле, что-то чуждое Лурду – жестокость и красота молодости, варварская беспринципность, недоступность для простых человеческих грехов. В этот момент посол нравился королю.

Возможно, слишком нравился.

Глава 11

Зов потусторонней трубы

Я был безоговорочно уверен, что Кари струсит.

Какими бы силами ее ни наделили демоны или Бог, женщина не может не бояться войны. Никто не остается спокойным, когда полыхающие обломки падают с неба, ядовитый пороховой дым ест глаза, а дождь ядер разрывает людей в клочья. Время разговоров прошло – Армада принесла в Аш-ти настоящую, неприглядную и злую смерть. Сначала распухший флагман воздушного флота сжег поле, где прежде стоял лагерь, и это произошло быстрее, чем я мог сплюнуть. Палатки, остатки строительных лесов, посадочные площадки для маленьких кораблей Кари и костры, возле которых кхола соревновались в ловкости, – всему пришел конец. Пастыри не предлагали покаяться, они решили истребить ересь одним ударом. Если бы осталось куда бежать, половина армии Кари наверняка понеслась бы, роняя пожитки, но за нашими спинами высились горы и пролегали земли шуай.

Кари не струсила. Вместе с ней рвались драться и «люди ясности», которых я бы назвал «людьми безумия». Они выполняли приказы Годар и Четверки, залихватски бранясь и нетерпеливо хватаясь за оружие. В глазах каждого изгнанника, сбежавшего с шахт, или шлюхи с шомполом в руке сияли азарт и вдохновение. Схватку с церковниками еретики считали праздником, а не трагедией, и судьба будто подыгрывала им. Дальнобойные пушки Тео Лютера дали залп, размалывая не ожидавший такого поворота авангард Армады. «Господу воинств» пришлось торопливо набрать высоту и отступить в гущу флота. Пылающие обрывки ткани, обломки кораблей и трупы тех, кому повезло меньше, разбросало по полю.

Такая чувствительная и нежданная оплеуха от еретиков привела к тому, что Армада в ответ похоронила лагерь под непрекращающимся огнем. Церковники должны были знать, что у Годар есть собственный порох, но вряд ли рассчитывали, что его так много, и теперь карали еще и за это. Очередная наглость Кари действовала, словно красная тряпка, и пастыри начали демонстрировать неудовольствие с помощью немалого арсенала. Яростный шквал ядер загнал нас в пещеры и узкие щели в скалах, а затем король Терновник занялся Сеаной.

Флот не торопился. Пастыри быстро поняли, что наши пушки бьют дальше обычных, поэтому оставили горы в покое. Вместо этого их артиллерия молотила без устали, превращая усадьбы, улицы и даже местный небольшой собор своего собственного города в труху. «Вот что случается с теми, кто идет против церкви», – говорили ямы и закопченные кучи камня, остававшиеся на месте провинциальных улиц и каменных домов.

Раймонд Мартир был по-настоящему зол – он кричал что-то про коллекцию поэзии и переживал разрушение города сильнее остальных. Пришлые «люди ясности» не успели к нему привыкнуть, но для Раймонда Сеана была домом. Пороховой дым, зола, каменная крошка и обычная грязь покрыли армию Годар с ног до головы. Прежняя знать выглядела не лучше шахтеров. Все мы прятались в щелях скал, словно насекомые. Маленькие самодельные дирижабли еретиков ждали сигнала, скрываясь в извилистых ущельях, ими командовал Доминик Герма. Тео привычно дымил табаком в глубине пещеры и шелестел схемой атаки. Он заранее разместил самые ценные орудия в скалах, а актами устрашения, видимо, не интересовался. Что касается меня, то я приготовился к смерти. Мысленно я уже отправился в ад, испытывая противоестественное любопытство. Рийат тоже были с нами, но что они могли перед лицом такой мощи?

– Нам конец, – поделился своими мыслями я.

– Нет, Дрейк, – прогудел Каин. – Самонадеянность губит. Годар хороший стратег, к тому же к плану приложил руку Лютер. Бояться нечего. Церковники попробуют собственного адского огня. Готовься мыть бороду святой водой, инквизитор.

– У меня нет бороды, да Коста. И я давно уже не инквизитор.

Он пробуравил меня глазами, сплюнул и отправился по узкому проходу внутри скалы к другому участку. Годар подарила да Косте младшему новую жизнь – вряд ли в качестве наследника семейства этот человек снискал бы популярность.

Снаружи снова взревело, посыпалась земля. В предыдущие дни команда Тео не теряла времени зря, укрепляя переходы от обвала, но чувствовать себя в безопасности в забитой землей кишке тяжело. Мужчины и женщины ожесточенно заряжали пушки, дула которых высовывались из щелей в скалах. Становилось жарковато. Я побежал им на помощь.

– Давай, Идори! – откуда-то сверху крикнула Кари.

Ее нельзя было рассмотреть, слышался только требовательный, осипший голос. Приказы Кари сшивали сбежавших крестьян, мародеров, одержимых шуай, бродяг, свихнувшегося Каина, романтика Раймонда и меня в единое целое. Неожиданная вспышка света ослепила даже сквозь висящую в воздухе взвесь.

Мы забыли о страхе и поднимались на руках, высовывая измазанные лица в щель между камнями и пытаясь увидеть, что случилось. Над Сеаной вспыхнул горячий цветок огня. Он медленно раскрывался, меняя цвет от оранжевого до багрового. На мгновение он просто завис в воздухе, затем баллон одного из дирижаблей Армады взорвался, захватывая огненной волной и те, что находились рядом. Они пылали, превращая небо в адскую печь. Обрывки ткани кружили среди искр, словно красные голуби. Куски горящего дерева и раскаленного металла усеяли землю.

Кхола ликовали, издавая свирепый рев. Я тоже кричал словно умалишенный.

– Залп! – командовал Каин.

Снаряды не долетали до Армады, но и не подпускали дирижабли ближе к скалам. То, что прежде представлялось беззаботностью, оказалось неожиданным планом – Сеана была лишь приманкой. Настоящая оборона сконцентрировалась в горах, где люди Кари легко могли уйти по пещерам и ущельям туда, куда дирижаблям сразу не проникнуть. Пещеры находились глубоко под землей испокон веков. Армада могла вызвать обвалы со стороны Сеаны, обвалив узкие коридоры, но еретики просто прошли бы горную цепь и оказались с другой стороны. За набором нелепостей и недомолвок скрывалась строгая система обороны, в которую я не был посвящен. Вера кхола в своих предводителей стала понятной. В ней не было абсурдности преклонения, только расчет.

Словно в такт моим мыслям, Армада отступила, зависнув над Черным городом. Еретики самозабвенно голосили.

– Они будут высаживать пехоту, – проговорил Каин где-то в глубине скалы, и я пошел на звук, спотыкаясь о валяющиеся тут и там камни. – Нет смысла рисковать дорогими кораблями, если можно просто всех перерезать.

– Мечники попадут под огонь, – не согласился Раймонд. – И им придется стравливать газ, так что высадка будет выборочной.

– Наши пушки нацелены в небо и должны продолжать туда смотреть, иначе Армада подлетит ближе и обвалит к чертовой матери скалы. Так что готовь бойцов. Флот стоит пастырям денег, люди ничего не стоят. Не терпится размять руки…

Я согласился с Каином – Армада не отличается терпением. Церковники могли просто подождать, когда боеприпасы Кари закончатся, но корабли заполнены отрядами верующих воинов Бога-отца, которые не привыкли ждать. Каждый хочет испробовать остроту своего меча. Вряд ли их остановит отсутствие удобных причалов-мачт для дирижаблей – пастыри привыкли брать количеством. К тому же здесь, за Ситом, – чужая земля, где флот церкви не получит ни припасов, ни поддержки. Только сейчас я начал понимать, что вскоре придется сражаться с бывшими братьями и наставниками.

В темном углу пещеры, прикрывая глаза рукой, лежал Идори. Крохи света, проникавшие туда, причиняли ему боль. Он выглядел выдохшимся и пустым, словно мешок, но лицо оставалось таким же надменным. Я хотел научиться у него и презрению к собственному благополучию, и могуществу. Вот только выживет ли одержимый после того, как сжег корабли церкви?

– Смотри на поле, церковник… – с трудом сказал Идори. – Ты должен смотреть, как пульсирует хаос. Скоро крепость переполнится… Вот это будет зрелище!

Идори издал смешок и потерял сознание. Лойна, сидящая рядом с ним, вздохнула.

– Хорошо, что он умирает. – Она с трудом подбирала чужие слова. – Если убивал, нельзя возвращаться туда, где люди живут в мире. Когда возвращаешься, приносишь запах трупов.

– Крепость переполнится? Какая крепость?

Ответом стала тишина. Лойна насторожилась, словно дикий зверек. Свет дня сменился сумерками, откуда-то набежали тучи. Смена погоды вызвала у еретиков серию проклятий в адрес церкви. Кари прежде объясняла кхола, что такое возможно, и морально они подготовились к любым чудесам. Часть дирижаблей Армады направилась к реке, включая монструозный корпус «Господа воинств». Каин оказался прав – король не собирался ждать. Корабли планировали высадить воинов на берегу, на песчаном пляже около обрыва, за пределами досягаемости пушек Тео. Скоро отряды окажутся здесь, и начнется резня.

Под крики командиров кхола заряжали пистолеты и проверяли мечи. Им не терпелось помериться силами с церковниками, нарушить неприкосновенность инквизиторов, увидеть на лицах слуг Бога-отца страх. У кхола накопилось большое количество вопросов к пастырям, но богословских среди них не нашлось. Это были вопросы вроде: «Зачем вы сожгли мою мать?», «Почему за чертежи меня кинули в тюрьму?» или «Так ли нужно церкви было забирать мою землю?» Еретики хотели мира, но готовность зарезать слуг Господа и остаться в одиночестве под свинцовым небом от этого не уменьшалась. Церковь пришла убивать, и кхола не собирались отдавать ей ни свои жизни, ни свою свободу.

– Кто-то создает туман. – Лойна оставила обессиленного Идори и вышла из пещеры наружу. – Ищи его.

Никто не посмел остановить рийат, и я последовал за ней. Черные косы сжимали голову девушки тесным обручем, пальцы Лойны нервно шевелились. Закопченные лица кхола, тлеющие остатки дирижаблей, похожие на кости диковинных зверей, руины Сеаны, обожженные скалы, раны мужчин и женщин, плывущий в воздухе флот – я ясно видел все это, но не находил ничего, что могло бы помочь.

Заморосило. Подул ветер, подгоняя туман ближе к скалам. Лойна что-то бормотала себе под нос и трогала траву. Услышав за спиной еле различимые приказы Кари, я обернулся. Скалы вскипели прямо в лицо, развалились на комки. Их смыло, будто чернильный рисунок, и я увидел, как в камнях двигаются светящиеся нити. Всех нанизало на горячие стержни, исходящие из одного центра; им была Кари. Я не различал людей, только необычная иерархия точек и связок, двигающихся в темноте, но я был совершенно уверен, что это люди. Ритм их движений звучал музыкой, в ней был смысл…

Чужое прикосновение вернуло зрение в норму. Я моргнул и встретил взгляд холодных глаз Лойны.

– Ты не туда смотришь, – с досадой сказала она. – Сейет скрепляет всех вас, словно глина. Но это не открытие. Смотри в туман. Ты убил мою мечту о городе, так что осторожность ни к чему.

Похоже, Кари исполнила обещание. Лойна вцепилась в мое плечо худыми татуированными пальцами, стараясь повернуть меня в другую сторону.

– Ты должен найти его – человека, который создает туман. Вы называете их святыми. На земле он или на кораблях?

Я стоял посреди поля – мошка, точка, над которой летел флот Армады. Горящие обрывки все еще носило в небесах. На языке горчил пепел особняков Аш-ти. Из тумана слышались лязг и кличи, которые издавали инквизиторы перед битвой. Хор воинов читал молитву Богу-отцу, ветер приносил ее фрагменты, остальное тонуло в густой дымке. Я знал каждое слово молитвы, мог бы повторить каждое движение по памяти, воспроизвести каждую мысль братьев по вере.

Покинув столицу и отправившись к Кари Годар, я понимал, что покидаю церковь, но в глубине души веришь в обратимость поступков, надеешься, что изгнание временно. Что ты просто повернул не туда, но скоро поймешь, как выбраться, как вернуться в невинность, в незнание. Однако бог так и остался для меня лишь словом, каким стал в аббатстве Робера Кре. Теперь мое место здесь – прямо между двумя армиями, между жерлами двух пушек, с револьвером Тео в руке.

Артиллерия еретиков в скалах снова загремела. Несколько орудий могли бы косить пехоту Армады, но, если туман и дальше будет таким густым, в битве станет невозможно понять, где свои, а где чужие. Если же мы подпустим отлично обученных мечников церкви слишком близко к скалам – битва проиграна. Несколько дирижаблей начали движение в обход, надеясь зайти в тыл, но там горы слишком высоки для флота, а ущелья забиты ловушками Доминика.

– Я не стану убивать святого, Лойна.

– Просто смотри, ххади. – Она не слушала.

И я смотрел, ведь я считал, что задолжал тощей и злой девчонке-шуай.

Завитки тумана, ползущего по полю, извивались, словно белесые змеи. Невозможно было оторвать взгляд от того, как они шевелятся. Кто-то гнал их в спину, хлестал невидимыми вожжами, как воля Кари выталкивала к армии церкви меня. Тянуло обернуться и увидеть линии ее власти над людьми, но я из чувства противоречия начал глядеть вглубь тумана. Он исходил оттуда же, откуда и внезапно окутавшая тьма. Что-то пульсировало там, на песке: маленькое веретено, слабый старик, который с каждой минутой по капле терял жизнь.

– Он на берегу, далеко отсюда, – пробормотал я, не понимая, как могу творить подобные вещи. – Но он неопасен, опасна темнота.

Лойна кивнула и хрустнула пальцами. Спустя несколько секунд ее не оказалось рядом, а из тумана выступила первая линия войск Армады. Братья и сестры веры шли ровными, неотвратимыми рядами, их скрепляли черные фигуры инквизиторов. Туман тек у бойцов Армады в ногах, словно покорный пес; движения были отточены и схожи. За первой линией воинов показался белый плащ короля-святого. Он не закрыл лицо забралом, храбро или безрассудно глупо выступив во главе армии. Никаких знаков королевского происхождения, кроме бело-золотого куска ткани, я не различал, доспехи Терновника больше подошли бы людям Годар. Или пастыри не дорожили его жизнью, или исступленная вера короля не была легендой.

Близко от него, среди личной охраны, чеканила шаг дева-инквизитор. Кто угодно мог оказаться рядом с Терновником. Инквизиторов в Лурде хватало, но вот беда – я слишком хорошо знал Епифанию. Я изучил до последней мелочи, как она ходит, как держит оружие, как скручивает в пучок волосы, смеется и сгибает ноги, когда склоняется в церкви. Так бывает, когда учишься с кем-то с самого детства. Никто из женщин не превзошел бы ее в честолюбии и красоте. Не узнать ее мог лишь слепец.

Теперь Епифания, моя любовь, шла, чтобы казнить предателя веры. Чтобы казнить меня. Я онемел, почти ослеп от боли. Плотно окруженный убийцами, король надвигался, словно топор палача.

– Хватайте предателя! – Кто-то разглядел истрепавшийся знак на одежде, а я замер – один против войска, в оборванной и незаслуженной форме инквизитора.

– Бог и меч! Бог и меч! – слаженно повторяли бойцы. – Бог и меч! Бог и меч!

Ненависть к Богу-надзирателю и его не задающим вопросов куклам стала всепоглощающей. Причины, по которым я покинул аббатство, иногда казались вымученными – кому нужна правда, когда можно умереть от голода? Но сейчас они вскипели и ожили, облекая в броню. Я вскинул руку с револьвером и выстрелил в короля Лурда, который сломал мою женщину. Один против Армады, я будто стрелял в левиафана.

Первоначальный страх сменился опьянением боя. Из-за дрожи в кисти пуля прошла мимо, и я выхватил меч. Бойцы короля разорвали ровный ряд и помчались, разгоняясь с каждым шагом. Свист! Их отбросил град пуль. Спину омыла волна несущихся в бой еретиков.

– Свобода! Свобода!

Кхола бежали отовсюду, чтобы с лязгом схлестнуться с братьями и сестрами веры. Клинки поднимались и опускались, словно шторм стального моря. Крики сраженных раздавались тут и там, полилась кровь.

– Ты что, спятил?! – Раймонд теснил меня к скалам, скрывая в потоке стреляющих и бегущих кхола. – Ну ты даешь, ишья! Зачем лезешь на рожон?

В неразберихе начавшегося боя я потерял короля из виду, но знал, что Епифания там, и не мог решить, хочу ли я ее убить или спасти. Эта мысль поглощала, вытесняя все остальные.

– Там Лойна. Там святой, – вспомнил я. – Туман…

– Взять предателя!

Один из бойцов Армады оказался слишком зорким. По спине бежали мурашки: нельзя привыкнуть, что предатель – это я.

Раймонд выстрелил в кричавшего и уложил его на месте. Кхола пробежали по нему, брешь закрылась.

– Лойну мы искать не будем. – Раймонд толкал меня к укрытию. – Нужно отступать.

По земле прошла волна, будто твердь – всего лишь тонкая ткань, которую ребенок дергает за край. Я свалился лицом в истоптанную траву, в рот набились грязные комья, меч вывалился из пальцев. То же самое происходило вокруг – бойцы падали, ползли, пытались спрятаться, встать или впивались руками в горло обескураженных врагов. Поле ходило ходуном, горы дрожали, но самое страшное творилось где-то у реки.

– Это сатана! – крикнул кто-то из верующих. – Сатана защищает врагов!

– Это наверняка рийат… Сукины дети. – Раймонд кое-как поднялся. – Отступаем!

Я ковылял за ним, словно за проводником из ада. Грязные как черти, мы рывками и ползком двигались к скалам. Раймонд забыл о светском лоске – и рычал, ревел, приказывая кхола отступать. Землю продолжало потряхивать, небо грохотало, насыщенное ядрами, пулями и огнем. Цвета и звуки смешались в неистовую мазню. Показалось солнце, возвращая ранам алый цвет.

Обернувшись, я видел, как король-Терновник вытягивает руку с мечом и приказывает обескураженным воинам атаковать. Безумец! Белый плащ короля стал красно-черным, крест потонул в крови.

– Дрейк!

Раймнод звал, но мне хотелось посмотреть. В груди горький смех смешался с эдаким простонародным любопытством. Облик короля – фальшивка, вот что открывалось при долгом взгляде. Терновник – средоточие боли, жуткий нарыв, облаченный в кровавый плащ крик. Он напоминал смерч, который не осознает, насколько он смертоносен, и я перестал понимать, где мои фантазии, а где сверхъестественное зрение. Чем дольше я смотрел, тем сильнее шумело в голове.

– Дрейк! Да что с тобой?

Облик Терновника не так тревожил, как что-то за ним. Глаза как будто отказывались это воспринимать. Город… Вот в чем дело. Черный город больше не скрывался за обрывом, с легкостью выбравшись из пропасти. Пока мы обильно поливали кровью старые земли шуай, он расцвел цветком кромешной темноты. Я видел острые угольные башни, хотя этого происходить не могло – слишком уж далеко мы находились от срывающейся в реку кручи. Башни Черного города выросли, возносясь теперь над горящим и окровавленным полем. Флот Армады спешно огибал необычные постройки, смещаясь к западу.

– Ты только посмотри…

– Ни черта себе! – Раймонд разинул рот.

Туман постепенно рассеивался, потеряв своего ткача, а ветер сносил облако дыма прочь. Причудливые, чужие здания теперь отчетливо представали перед нами. Шпили Черного города вытянулись за несколько часов, словно побеги демонических растений. Он стал не только выше, но и шире; он наступал.

– Крепость переполнилась… – Я повторил слова Идори.

Город прежде спал – бледный, призрачный, туманный. Теперь же он ожил, обрел резкость, глубину цвета. Аш-ти, один из «близнецов», был уничтожен, но испепеленная материя будто перетекла в Черный город, как песчинки в песочных часах. И самое странное – от башен шел монотонный, густой рокот, похожий на звук вращения гигантских лопастей. Все услышали мощный зов потусторонней трубы, ход битвы окончательно нарушился.

Ошарашенные братья и сестры веры отступили на запад, в сторону и от остатков Сеаны, и от реки. Скорее всего, возвращаться им было некуда – Лойна могла уничтожить и святого, и кусок берега заодно с маленькой гаванью. Хорошо помня последние минуты «Веселой блудницы», я бы не удивился, увидев на месте высадки Армады гигантскую воронку, но и снова встретить Лойну я не надеялся.

Мысли о смерти рийат были горькими. Я почему-то исступленно желал, чтобы она выжила, чтобы все рийат жили, несмотря на их изъяны, гордость, опасную вспыльчивость. Было жаль и старика-святого, совершавшего немыслимое, и других запертых в монастырях святых, пытающихся овладеть силой на ощупь, по наитию, блуждающих в обрывочных цитатах писаний. Если верить Кари, я был на всех них похож. Единая сила текла через нас, позволяя мне иногда увидеть обман, а им – повернуть облака или взлететь над землей. Мы могли бы сидеть за одним столом или учиться у одних учителей, сделать жизнь небывалой, поразительной. Но всем нам мешал древний и никому здесь не нужный бог.

Я оглянулся в поисках Епифании, но нигде ее не находил. Вместо этого я увидел, как убитые встают с поля боя и шагают в сторону Черного города.

Глава 12

Соблазн

Танцуй, танцуй, танцуй со мной,

Танцуй на пепле, на обломках чужих городов.

Король думает, что сжег город ради Бога,

Но все для того, чтобы огонь освещал твое лицо.

Песня Лавинии зазвучала, когда стемнело. Отряды Армады разбили лагерь подальше от утесов и предавались спорам или осеняли крестом чудовищные башни, пока солнце не утонуло в реке и не скрыло Черный город с глаз. Здесь расстилалась хорошо просматриваемая каменистая равнина, неудобная и для людей, и для кораблей, но другого выбора не было. Дьявольские строения вдалеке сочились низким, вибрирующим звуком. Воины церкви были поражены безбожными трюками Годар. В будущем козни еретиков должны были их сплотить, но сейчас братья и сестры веры пытались заглушить звуки странного города и горечь потерь молитвами.

Часть кораблей Армады вернулась в Радир, но большая часть осталась здесь. Голос певицы на подушке горной темноты рассыпался хрустальными, сияющими брызгами, играючи преодолевая расстояния. Осенняя ночь, полная тревоги и неугомонного ветра, набухала, влекла сделать что-то немыслимое. Тлели остатки Аш-ти. Кхола праздновали свою победу, но так, будто ее не желали. Ночь шелестела, шептала, горы вздыхали, Черный город гудел, томилась река. Все здесь было неприрученным, полным неукрощенных страстей, и оттого каждый в Армаде ощущал свою неуместность, которую пытался оттеснить молебнами, спорами или сном.

Песню Лавинии слышали все, но понимал слова только Акира, и оттого ему казалось, что эта песня о нем. От тоски и откровенности голоса становилось сладко, но и беспокойно тоже. Он знал, что каждый мужчина, если бы мог разобрать фразы, считал бы так же, но язык шуай мало кому известен. Посол переводил про себя, перелагая гибкие, льющиеся конструкции на тяжелый и однозначный язык Лурда.

Как же ты красив, одинокий орел!

В мире чужаков, что не ценят доблесть, тебе нет места.

Твои глаза – война, на которую я хочу отправиться.

Лети прочь, лети прочь из земель слабых,

Туда, где воздух, как лед, и острые горы.

Возьми меня с собой, одинокий орел.

Снежные вершины растают,

Ведь моя любовь – чистый огонь.

Акира чуть заметно, почти ласково усмехнулся, будто видел певицу вживую и дразнил ее неприступностью. Он отошел чуть в сторону от костра. Не спеша направился к границе лагеря, к постам из понурых мечников. Каждый шаг Акира делал лениво, почти неохотно. Он сказал себе, что это что-то вроде прогулки или осмотра, но происходило это из-за желания замаскировать подлинное стремление. Посол обманывал сам себя. Ему начинали нравиться мятежники.

Изначально казалось, что людей Годар ожидает бойня, в конце которой Армада подберет выживших для показательной казни на площади столицы. Точно так же считали и пастыри. Вместо этого флот потерял пять кораблей у Сеаны, два – на берегу реки, семь – в горах. Церковь не привыкла к сопротивлению: обычно бунтующих крестьян, доморощенных пророков или захвативших дирижабль-другой пиратов карали, не испачкав рук. Пастыри намеревались одержать бескровную победу и здесь – и со всей силы напоролись на клыки Годар.

«Твои глаза – это война, на которую я хочу отправиться», – снова усмехнулся Акира. Куртуазные поэты Лурда назвали бы такие строки грубыми. Да, это было грубо, и именно поэтому нравилось.

Танцуй, танцуй, танцуй со мной,

Только танец над бездной стоит усилий.

Твое лицо жестоко, как правда.

Твое лицо красиво, как правда.

– Вот заливается! – буркнул один из воинов, но сильно злиться не мог. – Ничего, завтра петь им уже не придется.

– Давайте нашу затянем, – предложил его товарищ. – Наш Госпо-одь дает нам меч, чтобы веру по-бе-речь…

Другие члены отряда подхватили, хор низких мужских голосов заглушил гудение дьявольского города.

Посол прошел и мимо них, следуя за тонкой нитью голоса Лавинии. Как знатный человек он слышал певицу прежде – богатые люди часто посещали запрещенные церковью представления и злачные места. Там они становились донельзя разговорчивы, чем пользовался Акира. Голос Лавинии действительно стоило услышать – он лился, словно хрустальный ручей, очень высокий и притягательный. Пой она про воинов Бога-отца, верующие падали бы ниц в экстазе. Но Лавинию интересовало иное: внимание мужчин, драмы запрещенных поэтов, вольнодумство и страсть. Чернь стекалась, чтобы послушать чересчур откровенные куплеты певицы о любви, у молодых от них загорались глаза. В конце концов церковь решила ее заметить и сочла, что при такой известности Лавиния недостаточно благопристойна и оказывает дурное влияние на приличных женщин. Спасаясь от костра, певица пришла к «шлюхе Аш-ти» – Годар с удовольствием принимала актеров, жонглеров, поэтов и сочинителей памфлетов, которых другие считали вредными или бесполезными.

Песня заставляла посла делать шаг за шагом – в темноту, в область неизвестности, в руки демонов. Он хотел познать подлинную пустоту без лиц, которых у него были сотни, настоящую тишину, обещанную окружающей тьмой. Здесь посол чувствовал множество возможностей, точку сгущения событий, где от любого действия участников зависело, как повернется судьба Лурда. У всего есть свое время и место, чтобы поразить, и сейчас мастерство и вольность Лавинии ненадолго околдовали Акиру. Отвага еретиков притягивала посла.

Один шаг, второй… Сухая трава трепетала от порывов ветра, хрустела под ногами. Камни впивались в подошвы. Внезапно Акира понял, что стоит в темноте. Он вышел за круг света, в котором находилось все то, что он защищал, но ни капли не любил. Черные волосы Акиры слились с тьмой, только темно-синие глаза отражали свет костра. Ему хотелось, чтобы и эти отблески исчезли…

– Вот вы где, посол! – раздался полный облегчения голос Терновника.

Очень долгое мгновение Акире хотелось уйти вдаль по пустой равнине, но он не ушел.

– Эта черная крепость – ворота в ад, тут сомнений быть не может. Дьявол открыл их в наказание за наши грехи… – начал Терновник, полностью погруженный в переживание будущих побед, и вдруг осекся.

Желание освободиться, такое новое и странное для Акиры, кратковременно изменило его. Необычная притягательность полукровки сделалась невыносимой. Терновнику захотелось разбить изображение человека перед ним, словно стекло. Все в Акире воплощало мужественность – холодный взгляд исподлобья, стройная и крепкая фигура воина, но двойственность раскосых шуай делала его к тому же пластичным, неуловимым, легко меняющим обличья. Обманчивым, ненадежным. Терновник будто застал оборотня перед тем, как тот собрался изменить форму, или хищника перед прыжком.

«Как красиво…» – подумалось Терновнику. Он тут же выругал себя за эту мысль, но избавиться от нее оказалось непросто. Упоение чужой красотой заставляло забыть все, что обычно тревожило короля. Он не понимал, действительно ли Акира таков или это демоны показывают посла в подобном облике, но на короля накатило внезапное облегчение, он словно очистился. Нервозность исчезла. Созерцая выходящего из тьмы Акиру, он ощущал себя как в храме. Каждое движение посла застывало, будто нарисованное краской на холсте памяти короля-святого.

На короткое время Терновник просто восхищался чужаком, но тут же его настиг ужас. Не странно ли это? Его величество одернул себя.

– Я чувствую в вас грех… – с трудом произнес он.

– А я чувствую его в вас, – слова бездумно соскользнули с губ посла.

– Что?!

– Все мы греховны, – пожал плечами Акира. – Разве нет?

– Определенно, – успокоился Терновник, возвращаясь в знакомую колею. – Тут столько времени попирали Господа, что удивительно, как скалы не рухнули и не погребли эту нечисть под собой. Чем быстрее мы покончим с Годар и ее отребьем, тем быстрее все придет в равновесие.

– Пока это было не так-то просто сделать. У вас есть план?

– Я хочу совершить нападение на лагерь сегодня же ночью, пока еретики распевают песни и предаются греху! Нельзя ослаблять натиск, нужно их удивить. Пастырям придется согласиться, но мне нужен свой человек неподалеку на случай, если понадобится помощь. А ваши способности к убеждению широко известны.

Акира кивнул и последовал за Терновником. Он сомневался, что пастыри прислушаются к честолюбивому королю – слишком уж многое пошло не так, как ожидалось.

Терновник выглядел измученным, но к этому примешивалась изрядная доля самодовольства. Невесть откуда взятые королем доспехи гильдии убийц пострадали от прямых ударов клинка, на них виднелись царапины. Правда, выжил король не благодаря чудесам Господа, как считали некоторые братья и сестры веры, а из-за меча Акиры. Собственное мастерство короля заржавело от отсутствия должной практики, ему требовались верные люди. Несмотря на усталость, самоуверенность била из него ключом. Война явно королю понравилась.

Вдвоем они подошли к одному из спустившихся на землю дирижаблей, где собрались оставшиеся пастыри, бывший лорд-инквизитор Силье и несколько инквизиторов высших чинов.

Пастырь Морган был неглуп и достаточно мягок, но его послали сюда не для управления, а в знак опалы за нелюбовь к войне. Обычно он работал с архивами, что сделало его весьма эрудированным. Пастырь выглядел благообразно и располагал к себе. Борода еще сохраняла темный цвет, а пальцы постоянно шевелились, будто он перебирал невидимые четки. Видимо, именно знание архивов, часто заставляющее пастыря Моргана сомневаться в правильности политики Лурда, и вызвало неодобрение Совета. Теперь он должен был проявить рвение в желании покарать еретиков под присмотром остальных.

Пастырь Симон являлся старшим представителем церкви в этой войне. Он служил Богу-отцу очень долго, был потомственным священнослужителем, имел широчайшие связи и большое влияние. Мало кто так преуспел в трактовках священного писания, как он. На любое дело, благовидное или не очень, у него находилась подходящая цитата. Пастырю Симону почти исполнилось шестьдесят, и тучность не давала забыть о возрасте. Красное лицо, каскад щек, маленькие глазки и округлое тело делали его воплощением понятия «чревоугодие». Поесть он и впрямь любил, но невозможность владеть мечом компенсировал хитроумием и непрекращающейся деятельностью. Пастырь Симон любил власть. Настолько, что любая угроза его собственному влиянию становилась угрозой Богу-отцу. Близкий друг пастыря Вика и его правая рука, именно Симон отвечал за дальнейшие действия Армады.

Тощий, как жердь, пастырь Иона выделялся на фоне двух колоритных коллег как раз тем, что был совершенно незаметным. Но это если не знать список дел по выявлению ереси, которые он курировал. Иона вполне мог олицетворять радикальное крыло верующих Лурда. Безликие, скрупулезные и последовательные, они педантично находили и уничтожали все, что не соответствовало законам церкви. Они были беспощадны, чем заслужили как уважение, так и дурную славу палачей у остальных, но, на взгляд Акиры, также были невероятно ограниченными. Крыло Ионы сожгло немало старых текстов, чем вызывало неодобрение пастыря Моргана. Рябое лицо пастыря Ионы выражало скептицизм и уныние одновременно.

И это не говоря об отставном лорде-инквизиторе, без которого не обходилась ни одна военная операция. Не слишком удачный набор для того, чтобы Терновник мог их убедить.

– …если народ об этом узнает, не избежать волнений и бунтов, – слышался бас пастыря Симона. – Мало того что еретикам удалось уничтожить столько кораблей, так еще и проклятый город выпрыгнул как черт из табакерки! Клянусь, палубы буквально ветшают рядом с ним. Кто же поверит в силу Господа, когда перед глазами торчит… это? А, вот и наш юный завоеватель…

Терновника встретили неприветливо. Обрывочные, буйные мысли метались у короля в голове, пока пастыри пытались выпороть его с помощью слов. Они продолжали полагать, что могут диктовать ему, что делать, но после боя ситуация поменялась: каждый из братьев и сестер веры видел храбрость короля, они верили ему больше, чем вечно сидящим за кулисами членам Совета. Для владык церкви Терновник был ничтожеством, но для армии он стал святым, которого не берут пули. Мечники Армады смотрели на короля с восхищением, ведь того не испугали ни демоны, ни землетрясение, ни город из ада. Ситуация изменилась, только несколько бездарных пастырей, которых соизволил выделить ему Высший Совет, этого не осознавали.

В отличие от обеспокоенных церковников, Терновника все устраивало, а особенно ему нравилось ощущать их смятение. Сильная усталость приглушала странные силы, но токи страха и неуверенности, идущие от обычно упивающихся неуязвимостью людей, ласкали молодого короля. После «трагической утраты» пастыря Бэкера Тристан Четвертый начал обратный отсчет и ловил каждый знак их бессилия. Они были им серьезно недовольны, но что они могли сделать? Здесь и сейчас – ничего, и Терновник не был уверен, что пастырям удастся вернуться назад.

– Я предупреждал, что стоит держаться от языческих строений подальше, но вы предпочли пойти на поводу мальчишки и Вика, – раздраженно сказал Силье. – Мы в чужом мире, где работают чужие законы. Можно об этом забывать, но во всем хороша сдержанность. Если мы хотим жить так, как привыкли, не нужно лишний раз лезть к шуай.

Услышав Силье, Терновник очнулся. Бывший лорд-инквизитор был снят с должности, но не потерял ни капли своего влияния на окружающих, и это оскорбляло. Для короля настало время возвыситься, выбраться из грязи. Именно к этому готовил его Бог-отец. Не к кельям, не к епитимьям, нет. К тому, чтобы наносить удар по наковальне и выковывать из греха добродетель. Он – молот Бога-отца, и Бог-отец дает ему множество врагов, чтобы стать великим, множество искушений – чтобы их преодолеть. Чему же тут огорчаться?

– Не хотите ли вы сказать, что наша вера живет лишь в пределах Лурда? – возразил пастырь Морган.

– Оставьте сказки простолюдинам. Разве не очевидно, что здешние народы не слышали и не желают ничего слышать о Боге-отце? Я хочу сказать, что силы святых недостаточно, чтобы противостоять заклинаниям чужаков. Несчастного Франциска, мир его душе, разорвало в клочья!

– Это святотатство. Не следует ли нам направить гонца в Совет? Нам определенно нужны указания от Совета.

– Гонца уже отправили, но мы не можем позволить себе бездействовать. Что вы предлагаете? – поморщился пастырь Симон.

Терновник знал, что дожидаться ответа гонца нельзя. Необходимо ударить, отбросив всякий страх, начать убивать людей Годар, одержать победу и завоевать имя. Осторожность пастырей и сдерживание атаки лордом-инквизитором выводили из себя, он снова ощутил распирающую алую волну внутри. Никакого ожидания, только бой – лишь так он сможет вернуться в столицу не никчемным мальчишкой, а настоящим правителем.

Королю не терпелось опять отправиться туда, где Акира становился его улучшенным двойником, тенью на стене, делающей смертельные росчерки. Терновник научился подавлять мрак чужой агонии во время боя, слушая чувства посла, – сухие и стылые, словно мерзлая трава. Как сильно лихорадка азарта схватки и восхищенные взгляды рядовых бойцов отличались от стояния в храмах!

– Всем нам придется признать, что в текстах шуай было зерно истины. – Силье даже не считал нужным утаивать что-то от короля, так низко он его оценивал. – Они говорят, что сюда отправляются убитые. Это как чистилище, но только для тех, кто погиб не своей смертью. Там они доживают свой срок.

Пастырь Симон перекрестился:

– Шуай считают, что, когда начинаются войны, город переполняется и растет, а мертвые расходятся по миру.

– Да, я помню этот текст, – сдвинул брови Морган. – Но все это настолько противоречит учению Господа… Неужели все грешники, которых мы казнили, находятся там?

Силье поджал губы:

– Мне это неизвестно. Мы пытались проверять тексты, но все же мертвые слова – совсем не то что живой человек, чью ложь определить легко. Большая часть Высшего Совета, как вам известно, не признала сказанное справедливым. Однако….

– Что «однако»? Нам отказаться от своей веры в пользу языческих сказок, которые неизвестно кто переводил? Интересно вы поете, лорд-инквизитор, – негодовал Симон. – Если это так, нам пора переписывать священное писание.

– Может быть, – хладнокровно продолжил Силье. – Это не раз делалось прежде и наверняка будет сделано еще. То, что мы сейчас видим, священным писанием не охвачено. Мне неизвестно, как будут развиваться события, но мы не можем рисковать спокойствием страны ради каких-то завоевательных фантазий. Для меня спокойствие Лурда и возможность выживания нашего рода стоят на первом месте.

– Многие наши воины с вами не согласятся.

– Наши воины согласятся с тем, что им скомандуют. Как вы думаете, почему мы потерпели эту неудачу, которую еще придется нужным образом разъяснять в столице? Потому что позволили бездумному фанатизму и юношескому властолюбию победить мудрость и расчет.

– А я думаю, это потому, что в вас слишком много греха, – впервые за вечер подал голос Терновник, и его услышали.

Он поднялся, необычно спокойный и серьезный. Настало время сыграть на чужих чувствах, а не просто их ощущать.

– Грехи – вот причина. Господь нами недоволен. И особенно он недоволен инквизицией. Вы допустили, чтобы на границах разросся город сатаны, поверив безбожным легендам. Разве вы не видите, что это испытание? Правду знает только Бог. Низложенный лорд-инквизитор правды знать не может.

– Ты…

– Нам не нужна инквизиция, чтобы жить праведно. Разве в писании не сказано, что придет блудница и четверка всадников и что ад разверзнется на земле, потому что сатана выйдет оттуда, полный порока? Вот все это, перед вами. – Терновник показал на воображаемый город. – Все, о чем говорил Господь, здесь. Нужно лишь покаяться и поразить зло. Нужно сокрушить врагов Бога-отца.

– Довольно серьезные речи для такого молодого воителя, как вы, мой король, – усмехнулся пастырь Симон, но Терновник не дрогнул. – Вряд ли мы сможем провести реформу государственного управления здесь, в поле, за пару часов.

– Если даже в Высшем Совете знали про языческие сказки и не заставили их распространителей замолчать, неудивительно, что сатана так ярко проявляет себя в миру. Это, – он махнул в сторону Черного города, – плата за сдержанность, о которой говорит Силье.

Король знал, что пастыри в глубине души считают так же. Что они боятся наказания, боятся дьявола.

– Что тебе известно о шуай, мальчик? – разозлился лорд-инквизитор. – Ты видел, как сгорели корабли, как земля поднялась против нас по щелчку какой-то девчонки? Наши святые лишь пытаются научиться таким вещам, а шуай живут так тысячи лет. Мы должны искренне верить в Господа и держаться своих границ. Только так можно сохранить Лурд, наши традиции, наши города.

– Это ересь! Святые владеют силой Бога-отца, а не каким-то кощунственным колдовством!

– Высокого же ты о себе мнения, король! Святые – обычные люди, с которыми что-то делает неведомая земля. Мы лишь направляем их силы в нужное русло, чтобы защищать наших жителей. Иначе все разбегутся кто куда, и церковь исчезнет. Но, как видно, любой дикарь может сделать намного больше нас. – Силье устал изображать уважение. – Все, что принесло из мира наших предков, – там, за рекой, как ты не поймешь? Здесь же ничто нам не принадлежит, здесь только дикость, бездушные просторы. А теперь город мертвецов проснулся – и из-за твоей несдержанности пострадают все вокруг, проклятый глупец! – Силье дал королю пощечину. – Ведь еретикам все, что я говорю, известно! Куда, как ты думаешь, отправятся все, кого мы убиваем здесь?

Терновник остолбенел, ощущая, как жар от позорного удара растекается по лицу. Пастыри роптали – слишком уж смело изъяснялся бывший лорд-инквизитор, его властность отпугивала. Они не верили в выходящих из ада мертвых.

– Что вы себе позволяете, лорд-инквизитор? – пробормотал пастырь Иона.

– Я – святой. – Король поднес руку к щеке, касаясь места оплеухи. – И во мне – сила Бога-отца, он незримо шагает рядом. А ты – презренный еретик, лжец, пособник дьявола. Все, что ты говоришь, – безумие, за которое следует сжигать. Мертвецы не бродят по миру, они разлагаются в могилах.

– А что, если нет, король? – усмехнулся Силье. – Ты накажешь меня?

– Нет. Это сделает Бог-отец.

Эрнан Силье, крепкий и сильный мужчина, только пожал плечами. Он собирался вернуться к делам поважнее, чем препирательства с таким незначительным человеком, как молодой король. Так бы он и поступил, если бы вдруг не схватился за голову и не упал замертво, не успев додумать последнюю мысль. Темная, густая кровь потекла из его ноздрей.

– Что происходит? – Пастырь Морган пугливо прижал руки к груди.

Терновник наблюдал, как пастыри и инквизиторы пытаются оживить лорда-инквизитора, еще пару секунд назад являвшегося самоуверенным, непобедимым врагом короля. Пастыря Бэкера он убивать не хотел, но Силье, несомненно, заслужил такую участь. Голову прострелила адская боль.

– Мне как-то нехорошо… – Пастырь Иона, пошатываясь, пошел к выходу из каюты. – Нужно глотнуть свежего воздуха…

– Что с Силье? – растерялся пастырь Симон.

– Как я и предупреждал, его наказал Бог-отец, – поморщившись, развел руками Терновник. – Совершенно очевидно, что Силье был гордецом, забывшим свое место, считающим, что ему все позволено. Бог-отец карает таких людей.

Акира отошел к стене, стараясь не привлекать внимания и наблюдая за развитием событий. Король слишком щедро пользовался силой шуай.

– Это… Бог-отец? – благоговейно произнес пастырь Симон.

– Все мы должны сплотиться, – продолжил говорить король, – и ударить по башням сатаны, взорвать их, лишить Годар ее поддержки.

– Это не Бог-отец. Рядом с вами слишком часто стали умирать люди, мой король. – Один из подручных Силье потянулся к мечу.

– Это война, – усмехнулся Терновник, встретив его взгляд. – Здесь умирают.

Инквизиторы – элита церкви. Допрашивая человека, они знают, правду он отвечает или ложь, поэтому главное – правильно спрашивать, а этому дознавателей учили блестяще. Но невозможно допросить короля, не имея на руках соответствующего приказа, а знания инквизиторов, не подкрепленные протоколами допроса, не принимались во внимание ни судьями, ни пастырями. Конечно, любое их объявление было весомо, но сейчас король должен был выиграть время.

– Мы обязаны всех допросить, мой король… – Неизвестный Терновнику инквизитор оказался быстрее, чем можно было предположить. – Существует риск одержимости…

– Неужели? – Король не узнал своего собственного голоса, ставшего властным и холодным.

Все сомнения, страхи, грехи обвиняющего его человека лежали перед ним. Терновник смело встретил взгляд дознавателя.

– Раз так, вам обязательно следует подать официальное обвинение. – Он старался игнорировать боль, сверлившую где-то в виске. – Так как я король, процедура не будет обыкновенной, и вам придется дождаться вступления нового лорда-инквизитора на его пост. А это, в свою очередь, возможно только после одобрения новой кандидатуры Советом. Не так ли, пастырь Симон?

Плохо скрытая издевка в голосе Терновника ошеломила толстяка, но, в отличие от инквизиторов, тот не знал правды и не слишком верил в возможность убивать людей без оружия. Акира усмехнулся.

– Да, такие процессы требуют пристального внимания. – Симон покосился на труп Силье.

– Позволю себе напомнить, что Совет находится в столице, а мы – здесь, на острие битвы, – скрестил руки на груди Терновник. – И я не думаю, что боевой дух нашей армии повысится, если вы станете обвинять меня в одержимости демонами. Все и без того изрядно осложнилось.

– Вы опасны. – Инквизитор понизил голос. – Вы циничный убийца, прикрывающийся словом Господа.

– Мне нравится ваша озабоченность…

– Вы лжете!

Только присутствие пастырей останавливало бойца от желания изрубить короля на куски.

– Это называется вежливость, – светски улыбнулся Терновник. – Вы слышали, что говорил низложенный лорд-инквизитор. Это была неприкрытая, наглая ересь и хула на Бога-отца. Я не удивлен, что она закончилась для него смертью.

– Но…

– Силье и впрямь хватил через край, – собрался с мыслями пастырь Симон. – К тому же он проиграл божий суд, так что как бы мы его ни уважали, но Господь от него отвернулся.

– У нас нет времени на суеверия и разговоры об одержимостях, – повысил голос король. – Главный грех инквизиции – гордость, уверенность в собственном совершенстве. Но непогрешим лишь Бог, и он напомнил нам об этом, послав испытания. Все мои или чужие силы, будь они от Бога или от этой странной земли, – лишь обманка, соблазн. Важна лишь вера. Я сокрушу ересь! Мой меч – ваше орудие в этом городе грешников!

Терновник опустился на колено. Светлые волосы рассыпались по плечам, чуть впавшие от усталости глаза взывали к Симону. Король выглядел искренним – потому что больше всего на свете хотел отправиться в бой. Где-то в глубине души толстого старика еще сохранились кусочки мечты, и Терновнику оказалось нетрудно сыграть на разбитых витражах старых идеалов.

– После возвращения в столицу мы обязательно рассмотрим все ваши подозрения, друзья. – Пастырь Симон махнул рукой, приказывая инквизиторам удалиться.

Акира тоже воспользовался моментом, чтобы выскользнуть наружу и не видеть слишком многого. Излишнее любопытство сокращает жизнь.

На палубе на карачках стоял пастырь Иона – видимо, отголосок ненависти Терновника задел его. Посол подхватил тщедушное тело и понес церковника прочь от каюты, к костру. Из головы Акиры не выходили слова лорда-инквизитора об отсутствии святых.

Лурд появился в результате необычного катаклизма, который богословы трактовали как хотели, причем количество версий с годами росло. Чем меньше старых материалов оставалось, тем больше возникало трактовок. В результате изучения противоречивых источников было понятно лишь то, что довольно давно несколько городов перенесло в необитаемые равнины на краю земель шуай. Оправившись от шока, власти отправляли гонцов в разные стороны, но так и не обнаружили вокруг ничего знакомого. Их просто вышвырнуло в центр неизвестности. Люди оказались совсем одни посреди незнакомых мест, не знающих Бога.

Священнослужители объявили это испытанием веры. Окруженные неведомым, жители с легкостью сплотились вокруг идеи собственной избранности, а редких любителей приключений изгнали или казнили. Вместо исследований Лурд выбрал изоляцию, медленное развитие, а затем – священную войну. Хотя верующих было мало, изначально захвату земель помогало то, что шуай не сопротивлялись, а отступали, как бы оттекали, оставляя жителей Лурда одних. Это приняли за слабость. В итоге верующим в Бога-отца за триста лет удалось оклематься, развиться и заселить приличную территорию, заодно фактически обратив в рабство немногих захваченных шуай.

Взрослые язычники не поддавались ни на уговоры, ни на пытки, отказываясь признать Бога-отца и законы Лурда. Они сопротивлялись, дрались – и делали это блестяще, но не убивали противников, что ставило их в проигрышную позицию. Мастерство меча шуай стало легендарным, но они настойчиво отказывались лишать других жизни, и теперь стало понятно почему. Молодые же шуай, не закончившие обучение, были более внушаемы и под давлением становились слугами, вливались в новый порядок, теряя собственную свободу. Сначала чужаки пытались идти на переговоры, но логика церкви была им непонятна, так что они отошли за Сит и старались не пересекаться с людьми Лурда.

На воздухе и вдали от короля Ионе полегчало. Акира расположил пастыря около костра и некоторое время наблюдал за тем, как известный палач еретиков ползает, словно ребенок.

Если земля шуай давала людям странные, необычные силы, со стороны церкви самым эффективным решением было вбирать таких людей и делать бойцами за веру. Незнание, невежество толпы позволяло церкви с легкостью управлять ее взглядами. Похоже, эта муштра изменяла и инквизиторов, которые должны были отделять правду от лжи, хотя Акира не понимал, как такое возможно. В этом случае Терновник – просто жертва, без учителя превратившаяся в убийцу. Интересно, смог бы ему помочь нужный учитель? У кого еще есть возможность совершать что-то неописуемое, о чем он не догадывается?

– Что случилось? Господи, как же мне плохо…

Бормотание Ионы вернуло Акиру к реальности.

– У вас был припадок. – Посол помог пастырю встать.

Он и сам ощущал странное давление, идущее от короля, но мог терпеть его без таких удручающих последствий.

– Помогите!

Чей-то крик прозвенел и оборвался, словно истончившаяся веревка. Черный город завибрировал, в лагере раздались крики. Тонкая башня прорвала землю, раскидывая комья в разные стороны. В ночи ее трудно было разглядеть, но звезды на целом участке неба вдруг погасли. Мечников на краю лагеря засыпало землей, и они неслись прочь, опасаясь, что дьявол похоронит их заживо.

– Какого черта?..

Король выбежал из каюты, за ним показались пастыри. Пепельно-серое лицо Терновника казалось лицом мертвеца.

– Город растет! Город идет за нами! – кричали из темноты.

Лагерь церкви шумел, словно растревоженный муравейник. Командиры трубили сбор и быстрое отступление. Техники торопливо пытались накачать баллоны дирижаблей. Непривычная вибрация охватывала тело. Сначала она казалась почти приятной, но после нескольких минут начинала мучить. Кожа будто была готова слезть с тела.

– Смотрите, король!

– Что нам делать, святые отцы?

– Где лорд-инквизитор?

– Господи, спаси нас!

Люди собирались, желая понять, что происходит. Любая выдержка пасовала перед сумасшествием осенней ночи, полной урчащих башен и дьявольских искушений. Прежде чем пастырь Симон раскрыл рот, Терновник вышел вперед. Миг он колебался, но затем расправил плечи и окинул всех суровым взглядом.

– Лорд-инквизитор продал душу дьяволу и пытался хулить Бога-отца перед лицом членов Совета, – мрачно произнес король. – Прежде пастыри уже проявляли доброту и дали еретику шанс восстановить доброе имя. Но Силье защищал город ада, воспользовавшись оказанным доверием, и бесстыдно отрицал могущество Господа.

Пастырь Морган в изумлении раскрыл рот. Крики ужаса пробежали по толпе:

– Не может быть!

– Да что же тут творится…

– Мы отомстим, мой король!

Терновник поднял руку, без особой надежды пытаясь заставить толпу утихомириться, но голоса моментально стихли.

– К счастью, Бог-отец уже ответил бывшему лорду-инквизитору. Он поразил его на месте, – продолжил король. – Это чудо.

Он приложил руку ко лбу, испытывая сильную боль. Акира видел, что еще немного – и Тристан Четвертый тоже умрет. Какая-то часть души посла хотела, чтобы король и впрямь наконец отмучился, оставив его на свободе. Но Терновник собирался жить. Он стремился править, и возможность получить власть заставляла его сопротивляться неизбежному. Только эта жажда придавала ему сил.

– Мы все – преступники, порочные и алчные. Все мы недостаточно праведны, и поэтому дьявол подошел очень близко, – высоко поднял голову Терновник. – Инквизиторы загордились, решив, будто они знают то, чего не знают другие. Но разве вы не слышали о том, что рядом с Годар по своей воле находится бывший инквизитор? Теперь и Эрнан Силье пал жертвой своей гордыни. Даже лучшие из нас подвержены искушению. Всюду только порок и сомнения. Я чувствую ваши мысли… Там столько греха… Но я не дам вам погибнуть! – почти выкрикнул король. – Уничтожьте башни! Разрушьте город дьявола!

Толпа ответила свирепым воплем, она любила своего юного короля – короля войны. Все, что он говорил, было просто и однозначно, этому было легко повиноваться.

Армада находилась на чужой земле, полной скверны и чудес. В темноте вокруг каждый видел демонов. Кроме того, Акира не в первый раз замечал, что неопытность Терновника в речах, религиозный раж заставляли простых людей ему верить. В этот раз он превзошел сам себя, оттеснив пастыря Симона от принятия решения и выдав свою волю за желание членов Совета. После такого отклика в войсках Симон не сможет отменить приказ.

Терновник покачнулся, на руках появились стигматы, и Акире пришлось его поддержать. Войско бурлило. Оно состояло из людей, которых учили верить в грех, – и чем чище был человек, тем сильнее он себя обвинял. Каждый из них родился ради подвига, и теперь возможность свершений находилась рядом.

– Бог и меч! – из последних сил выкрикнул Терновник, вскинув клинок.

– Бог и меч! Бог и меч! Бог и меч! – отозвалась толпа.

Инквизиторы волновались, но их затыкали обычные воины, уставшие от исключительности дознавателей. Ночь около Черного города взвинтила всех. Наличие инквизитора около Годар, о котором так вовремя вспомнил Терновник, бросало тень на безупречную репутацию знающих правду. Фактом являлось и то, что Силье проиграл поединок с королем. Терновник посеял сомнение внутри Армады. «Что, если они нас все время обманывали, а сами заодно с еретиками? – спрашивали себя верующие. – Не потому ли мы проигрываем? Ведь мы никогда не проигрывали прежде». Рядовые члены инквизиции хотели смыть это пятно и рвались в бой не меньше остальных.

– Помоги мне, – прошептал Терновник, и Акира отвел его прочь с мостика корабля, на котором командиры желали получить указания пастырей.

Механизм Армады, где каждый знал, что ему делать, продолжил работать. С помощью сигналов команду атаковать передали кружащему в воздухе флоту, и дирижабли начали щедро поливать проклятые башни огнем. Локальная артиллерия повернулась к черному силуэту, факелы и взрывы заполонили равнину, превращая ночь в день, летели освященные снаряды. Утром атаки на Черный город продолжились, но ни одному выстрелу не удалось даже поцарапать зловещие строения. Вибрация рядом с ними становилась невыносимой, делая все хрупким, люди заболевали. Подкрепление, прилетевшее из Радира, также потерпело неудачу, и Армаде снова пришлось отступить, чтобы сохранить боеприпасы.

При свете солнца стало ясно, что город еще немного вырос, подбираясь к Сеане с одной стороны и уходя под воду с другой. Его рост устрашал, потому что никаких обычных причин такому придумать было нельзя. Посол провел ночь на «Господе воинств» и видел достаточно, чтобы убедиться, что их атаки не приносят результата.

– Стоит признать очевидное и перестать тратить боеприпасы. Мы не можем уничтожить город, – угрюмо произнес пастырь Симон. – Во имя Господа, что же здесь творится?..

– Нужно ударить по Годар. – Терновник скривился, пытаясь оставаться в сознании. – Мы должны спуститься и ворваться в пещеры.

– Еретики просто спрячутся в горах. Мы потеряем много людей. Не стоит ли дать бойцам выспаться? – Усталость усиливала подозрительность пастыря Симона.

– Если остановимся, у еретиков появится возможность не только совратить инквизиторов или заставить землю трястись, но и сотворить что-нибудь почище, – проговорил король. – Братьям и сестрам веры трудно, но прошу вас, не ослабляйте натиск, отец. Нам нужна голова ведьмы.

Терновник склонился и пошел прочь, не дерзая вступать в дальнейшие переговоры. Он держался из последних сил, изображая уверенность, которой не испытывал. Боль терзала, пальцы тряслись. Акира видел, что пастырь Симон не склонен принимать рвение короля за чистую монету, но пока оно ему выгодно. Все просчеты можно свалить на горячность молодого мужчины, а исследовать возможности Черного города все равно было необходимо. Но в этой игре трудно понять, кто победит, – пока пастырь Симон недооценивал противника, как и остальные до него.

– Вы же разбираетесь в шуай, посол. – Пастырь промокнул лоб платком. – Откуда все это прет? Вы тоже верите в город мертвецов?

– Я верю в Бога-отца и его царство. Города мертвых в эту картину не вписываются. – Акира чуть склонил голову. – Но у шуай действительно есть такая легенда. Если начать войну, количество мертвецов растет – и город переполняется. В нем не хватает места, владения мертвых расползаются по округе. Они выходят искать своих убийц.

– Прости, Господи, – перекрестился пастырь. – И что же, все святотатцы, которых мы поубивали, выйдут оттуда? И эта… и ведьма, которую сожгли месяц назад в столице? Вот визгу-то было! Нет, это не может быть правдой.

– Конечно нет, – задумчиво произнес Акира. – Но по легенде все они придут за нами.

– Эти язычники не знают удержу – чего только не наплетут, чтобы сбить человека с пути. Но как все это, – пастырь показал на башни внизу, – объяснять нашим людям…

Посол был уверен, что пастырь сумеет что-нибудь придумать, как это делали его предшественники. Но для себя он наконец-то связал концы с концами и ощутил, как по позвоночнику пробежал холод.

Еретичка не могла надеяться победить Армаду, для этого у нее нет ресурсов. Сколь бы храбры ни были ее люди, их количество конечно, а запасы пороха малы. Колдуны-шуай, идущие против правил своего рода, могут нанести войскам церкви серьезный урон, но не спасут повстанцев от поражения. Вместо этого Лурд уничтожит себя сам, потому что ни один из истинных братьев и сестер веры не пожалеет об убийстве, совершенном во имя Бога-отца. Мертвецы направятся в столицу, и та станет землей смерти.

Глава 13

Новый вассал

Кхола должны были думать о гибели, а думали о любви. Никто не готовился отправиться к Богу-отцу, перебирая грехи. Вместо этого они ловили каждый миг жизни, делали его сладким. Прежде я закрывал на все глаза и считал это распущенностью, но после видения с идущими мертвецами тяга человека к человеку стала казаться естественной. К счастью, больше я погибших не видел.

Вместо лагеря расстилалось выжженное поле. Оно было велико и тянулось до самого обрыва, словно плоская, покрытая травой спина гиганта. Путь взгляду преграждали выросшие шпили Черного города. Там, где раньше лежала только степь и стояли шатры, равнину то тут, то там прорвали клыки древней цитадели шуай. В лучах восхода зрелище растущего, словно гигантский спрут, города поражало. Огонь, который обрушила ночью Армада, ничуть ему не повредил. Поле битвы проткнули темные и длинные пальцы камней – верхушки будущих башен, всходы войны, побеги, которые пустила во все стороны мертвая крепость.

Но никого из кхола, казалось, не волновала смерть. Черный город шуай не являлся для них врагом. Он стал лишь предвестием великих схваток и поразительных побед, как цветы являлись предвестием лета. Каждый из людей Годар искренне жаждал чудес, и это тоже были чудеса, пусть и пугающие, тревожные.

Лавиния пела, словно диковинная птица, все высыпали из пещер. Женщины садились на колени мужчинам, уличные артисты пародировали пастырей у костров. Каин хлопнул по плечу железной ручищей и поблагодарил, хотя я не понял за что. Раймонд блистал, рассказывая историю, как я вышел против армии с одним револьвером Тео в руке и девушкой-рийат. Его красноречие подарило мне неожиданное уважение кхола и песню Лавинии. Никогда не думал, что стану героем баллады столичной певицы, но именно так и вышло.

Помимо раскаявшихся бандитов, бунтующих крестьян и искателей приключений здесь были поэты, сочиняющие стихи, полные дерзости и бесстыдных фантазий, художники, которым оказалось тесно внутри жития святых, жонглеры и танцоры. «Люди ясности» рисовали диковинных зверей, испещряли щиты странными изображениями. Актеры показывали сцены, которые оставляли внутри чувство тревоги и волнения. И, конечно, песни. В Лурде не было таких песен, таких текстов. Писание часто говорило о бесконечной любви Бога, но как раз любви в Лурде недоставало. Здесь же любовь кипела, будто расплавленное олово. Разнообразная, дикая и горючая, как порох, – безрассудная влюбленность висельников перед казнью, животная страсть-однодневка, жажда испытать все, что предлагает мир, бравада и смущенные взгляды девушки с ножом и лютней, а над всем этим – преданность своей предводительнице Кари.

Еретики воспринимали ее как пророка, чудотворца, способного принести новый порядок. Им нравилось уже то, что они бросили вызов и сумели ненадолго остановить Армаду. Кхола не боялись умереть, но не потому, что их за дверью смерти поджидал Бог-отец вместе с раем, а потому, что были уверены, что умрут навсегда, а значит, нужно прожить своей отрезок как можно ярче. Каждый хотел превзойти самого себя. И я начал понимать, что они делают это ради Кари.

Люди Армады напали утром, когда их никто не ждал. Они загнали нас обратно в пещеры, свирепо крича про ставшего мне чужим Бога. Метались тени, капли крови падали в почву. Легко идти на смерть, если веришь, что за тобой стоит Бог-отец, и трудно, если каждое решение – твое собственное. Любой верующий решил бы, что это похвала, но кхола лишь с презрением скривились бы от такой простоты ведо́мых.

С помощью рийат нам удалось отбросить мечников, и город завыл, получив еще одну гору трупов. Я не видел, как мертвецы встают и идут к темным башням, но каким-то внутренним чутьем я это ощущал. Война зашла в тупик. Еще немного – и Черный город подберется вплотную к пещерам, разрушая их своей вибрацией и лишая флот Армады возможности наносить удары.

Я не сомневался, что Кари знает о темном близнеце Аш-ти достаточно, чтобы включить его в свой план. Но я больше не собирался смотреть на мир чужими глазами, будь то взгляд Армады или Кари. Если чему-то я у кхола и научился, то этому. Ни правда Кари, ни правда пастырей были мне не по нутру, я хотел найти зерно без примесей и украшений. Я отправился к Идори.

Одержимый стоял в одиночестве у противоположного выхода из пещер, где начинались земли шуай. Вход был хорошо замаскирован, но корабли Армады курсировали в небе и периодически скидывали снаряды – наудачу, просто чтобы запугать. Один раз это вызвало обвал неподалеку, поэтому люди не стремились выбраться наружу. К счастью, узкие ущелья делали нападение воздушного флота очень неудобным, поэтому железный Доминик периодически осуществлял контратаки с помощью мелких суденышек Тео. Скромных размеров летающие лоханки здесь чувствовали себя как дома.

– Хочу учиться у тебя, шуай, – сказал я.

В лагере говорили, что рийат ценят прямолинейность, к тому же они не слишком хорошо знали язык. Идори мог умереть в любой момент, окончательно растратив силы в самоубийственной вспышке, так что стоило поторопиться.

В узких глазах блеснули сполохи пламени, но мне могло показаться.

– Рийат не берут учеников, но я могу ответить на вопросы. Трудно смотреть, как твоя сила пропадает зря.

– А почему вы не берете учеников?

Идори помял сухие татуированные пальцы правой руки:

– Чему может научить ущербный учитель? В каждом из рийат полно изъянов, через которые мы и видим мир. Они окрашивают все в оттенки, мешающие быть беспристрастными. Страсть к силе нас ослепляет.

– Разве можно быть беспристрастным? – пожал плечами я. – Кажется, все вокруг готовы учить других, как поступать. Так что человека, который этого не хочет, уже можно назвать учителем.

Идори посмеялся:

– Считай как знаешь. Что тебя интересует?

Вопросов у меня накопилось море, и часть из них было страшно задавать. Поэтому я начал с очевидного:

– Что за башни прорастают сквозь поле?

– Это Иш-ва, странствующий город.

– Как город может странствовать? – не понял я.

– Если все жители города уйдут и все здания уйдут, это и будет странствие.

Я предполагал, что рийат станет издеваться, и ответ действительно звучал как насмешка. Однако обветренное лицо Идори оставалось спокойным, он ожидал следующего вопроса. Рийат стал еще более худым, чем в первую нашу встречу. Кожу будто выдубили, а потом обтянули его заново. Слава Богу-отцу, он больше не горел, но сила ощущалась даже так.

– Разве в мертвом городе есть жители? Он пуст.

– Там живут мертвые.

– Как мертвые могут жить? – продолжил спрашивать я, принимая вызов.

– Мы родились, чтобы учиться. Любой урок важен. Но если ты убиваешь другого, то лишаешь его возможности получить урок. Он не может больше жить, но и покинуть этот мир не может. Он учится в Иш-ва.

– Чему может учиться мертвец?

– Это знание для живых бесполезно. Поэтому они им не обладают.

– Может ли живой отправиться в Иш-ва?

– Нет. – Идори покачал головой. – Можно соприкоснуться с его внешней оболочкой, но и то ненадолго – вибрации города опасны для тела. Да и кому такое может понадобиться? Мир живых и мир мертвых чужды друг другу. Не приближайся к Иш-ва слишком близко, сахри[3].

– Кто его создал?

– Мне это неизвестно, – пожал плечами рийат. – Для моей жизни это не имеет значения.

Такой ответ меня не устраивал, но было нечто, что беспокоило сильнее.

– Ты сказал, что город странствует. Куда он отправится?

– Если погибших становится слишком много, мертвецы уходят к тем, кто их убил. Здания пойдут вслед за ними. Иш-ва поглотит место, где нарушают закон. Оно прекратит существовать, и город заснет.

– Лурд? – Я опешил. – Черный город двинется в Лурд? Но ведь тогда все там погибнут!

Идори внимательно посмотрел на меня:

– Не сразу. Но в наших землях нет более безумной земли, чем твоя родина. Думаю, Иш-ва там самое место.

– Неужели Кари знает? – спросил я.

– Почему тебя это пугает, инквизитор? Наши правители считают, что нужно дать вам время, но вы лишь множитесь, не становясь умнее. Терпимость старших может их погубить. Они слишком совершенны, чтобы понимать, как мыслят изломанные существа. Нет ничего плохого в том, чтобы избавиться от Лурда. В этом ваша сейет мудра.

– Много ты знаешь, одержимый! – вскипел я. – Но ведь не все там злы и никчемны! Не все лжецы и подлые мошенники! Разве можно убивать всех подряд, не разобравшись, кто виновен?

– Ты горой стоишь за свой народ, – кивнул Идори. – Но сейет здесь не виновата. Невинных шум Иш-ва задевает не сразу, а вот убийцы более уязвимы к дыханию мертвых. Они словно колокол, в который бьют без умолку. Башни идут на этот неслышный людям звон. Не Годар убивает Лурд, он сам усердно приближает свой конец. Если бы не было ее, следующая война с еретиками пробудила бы Иш-ва.

– Но ведь и мы убиваем, – возразил я. – И к нам придут мертвые?

– Конечно, – согласился Идори. – Они будут ходить по пятам – и рядом станет засыхать трава, земля, деревья. Но нас здесь мало, а Лурд большой. Город перейдет туда, где убивали больше всего, а затем мертвые заснут. Если ты сможешь перенести встречу с теми, кого убил, продолжишь жить.

– Какое безумие! – воскликнул я. – Кто придумал такой мир?!

– Мир таков, каков он есть. Не мы разбудили Иш-ва. Город мертвых мог бы спать вечно, в нем много места.

Все, что Идори говорил, звучало настоящей дикостью, бредом сумасшедшего.

– Годар знала, – тихо сказал я. – Она все это планировала. Она просто чудовище…

– Вряд ли, – усмехнулся Идори. – Ты хочешь казнить лекаря за то, что он обнаружил болезнь. Не Годар сжигает на площадях десятки людей, не она перебила массу шуай. Ей просто повезло здесь родиться – подальше от столицы, поближе к остаткам нашего города.

– Как женщина может быть такой хладнокровной? Это противоестественно… – не мог успокоиться я. – Она ведьма.

Идори посмотрел на меня почти с жалостью:

– Все, что ты сейчас говоришь, бессмысленно. Ваша сейет действительно сильна, но она такая же, как мы, изгнанница. Несовершенство ее расшатывает, отсутствие равновесия – опаляет. Она слишком благородна, а ее враг не таков, и у нее нет для этого оружия. Годар недостаточно бесчестна, коварна и подла для Армады. Она лишь играет, словно непредсказуемый ветерок, но ее противникам недостает изящества, чтобы это оценить. Ее страсти ведут ее так же, как нас, но если они станут слишком сильными, то заслонят путь.

– Мне не кажется, что Годар нужно защищать. Все считают ее всеведущей. Я полагал, это чушь, но она просчитала ходы Армады наперед. Как такое вообще возможно?

– Ходы? – рассмеялся Идори. – У Армады есть лишь один ход – убивать тех, кто ей не подчиняется. Что касается твоего интереса, то Годар дала тебе глаза, которыми можно заглянуть ей в душу.

– Я ничего особенного не вижу, ничего не понимаю… – отмахнулся я. – Что мне делать? Как мне увидеть все, о чем ты говоришь?

– Люди Лурда учатся не замечать, не размышлять, а принимать сказанное кем-то другим. Ваши традиции учат отворачиваться от всего, что не подходит под слова священников. Тебе же нужно делать прямо противоположное – замечать и обдумывать каждую вещь. Ты должен стать бунтарем, подвергающим все сомнению. Ни один из лагерей не должен становиться твоим. Когда ты разрушишь собственные ограничения, из крупиц сложится новая картина. Научись замечать, не принимая привычное значение событий. Затем твоя сила поможет тебе видеть еще глубже. Конечно, люди постоянно меняются, будет меняться и картина, но ты все равно сможешь понимать рисунок бытия лучше остальных. Это не ви́дение, это – приходящее знание.

Идори искал нужные слова, периодически подменяя их выражениями из языка шуай. Ему было трудно объяснять, а мне – понимать, но мой собеседник старался. Слышались отдаленные взрывы. Идори стоял, прямой, поджарый и непознаваемый. Насколько он был старше меня, сколько прожил? Я не знал. Впервые за долгое время мне показалось, что кто-то заботится обо мне. И кто? Идори, горящий демон, изгнанный даже безбожниками.

Я ощутил, что он бесконечно одинок и устал от своей жизни. Глазами я ничего не видел, но я знал, что это так. Понимал, что он не сожалеет о смерти Лойны, потому что считает это закономерным, но скучает по возможности ее подразнить.

– Мне очень жаль. Это я рассказал Лойне о том, что не будет никакого города рийат, – сказал я.

– Ты сказал правду. Рийат не созданы для городов.

Идори отвернулся, показывая, что беседа закончена, и продолжил смотреть в небо.

– Инквизитор, тебя зовет Доминик. – Сорро вынырнул из тьмы пещеры. – У них там собрание. Хотят, чтобы и ты пришел.

Рыжий бандит был грязен, но бодр. Он уставился на меня и Идори, слегка раззявив рот в удивлении. Несмотря на оголтелое бесстрашие, кхола опасались огненного колдуна.

Я оставил изгнанника одного и последовал за Сорро вглубь горы, где находилась небольшая пещера командования. Почти вся она была завалена разнообразными припасами, но в самом конце располагался «стол», сделанный из ящиков, накрытых досками. За «столом», скрестив ноги на угловатом ящике, сидела Кари, она доедала рагу из миски, запивая его водой. За ней, опершись на стену пещеры, стоял Каин. Факел бросал на него зловещие отблески. Каин скрестил руки на груди и разглядывал отставленную ногу. Мне кажется, ему это никогда не надоедало. Тень Каина почти скрывала маленький силуэт Кари.

Тео проверял записи, лежавшие на коленях, изо рта торчала самокрутка. Рыжеватая щетина покрывала подбородок, пальцы были обожжены и усеяны мелкими шрамами. Заметив меня, Тео махнул рукой, но тут же снова провалился в записи, щуря глаза и силясь что-то разглядеть в полутьме. Доминик разговаривал с белокурым ловеласом Раймондом, пытаясь одновременно говорить и доедать кусок черствого хлеба с вяленой свининой. Раймонд что-то рассказывал, двигая бровями, а Доминик кивал.

– Все в сборе, – сказал Сорро. – Нашел инквизитора у одержимых.

Кари кивнула, отложила ложку и указала рукой на ящики – дескать, садись. Сорро испарился.

– Что мне делать на военном совете кхола? – буркнул я, чувствуя себя неловко. – Я просто бродяга.

– Все мы бродяги. – Кари улыбнулась. – Армада сожгла наш город. Вряд ли человек, умеющий определять правду, станет тут лишним.

Неожиданная теплота рассердила меня еще больше. Я пытался увидеть в Кари убийцу, желающего уничтожить детей, женщин, здания Лурда, но не мог. В ней напрочь отсутствовала мстительность. Кари могла быть невероятно холодной, но коварства я в ней не видел.

– Что за повод собраться, Кари? – Доминик Герма не собирался зря тратить время. – Черные башни кормятся трупами, растут как на дрожжах. Скоро Терновник поймет, что оказался в тупике. Нам пора уйти в земли шуай, пока остатки припасов не кончились, и предоставить Армаду ее судьбе. Их слишком много, чтобы сражаться.

Доминика я не видел с начала боев – он руководил маленьким флотом Кари, нанося Армаде неожиданные и чувствительные удары.

– Так вы знаете! – вырвалось у меня. – И вам все равно?

– Конечно, нам не все равно, – нахмурился Тео. – Но Черный город нам неподвластен. Мы и знаем-то про него ничтожно мало.

– Я собрала вас не поэтому, – прервала нас Кари. – Я хотела предупредить, что скоро уйду.

– Куда уйдешь? – не понял Раймонд. – Мы же побеждаем!

Тео поднял бровь и затянулся поглубже.

– Именно поэтому я и покину лагерь.

Кари почему-то посмотрела на Каина, но тот ничего не сказал, отступив в тень. Доминик провел рукой по темным волосам, потом тронул рукоять меча, но тоже промолчал.

– Я уважаю твои решения, Кари, какими бы странными они ни казались, – сказал Тео. – Уверен, что и это решение продумано. Но кто станет спайкой для всей этой толпы, если ты уйдешь?

– Любой, кто сможет, – пожала плечами еретичка. – Может быть, ты. Может, Доминик, он отличный командир. Любой из вас подойдет.

– Рийат не станут нам подчиняться, – вступил в разговор Каин. – Ни один из нас не умеет видеть, чего хотят люди. Я буду биться против Армады изо всех сил, но не думаю, что у нас получится одержать победу без тебя.

– Рийат мне не подчиняются. Они пришли сюда, потому что сочли это необходимым. К тому же инквизитор уже наладил кое-какие связи. – Кари усмехнулась. – Для вас пришло время самим выбирать, как быть, – уйти в горы к шуай, сразиться с Армадой или, может, что-то еще? Мне очень интересно, что вы решите. Все, что может понадобиться, уже в ваших руках.

– Ты издеваешься над нами, Кари? Мы не какие-то пешки, которыми можно играть, – возмутился Раймонд. – Куда ты уходишь? Зачем? Объясни хоть что-то…

Я не мог узнать вечно беззаботного дворянина. Голос стрелка-щеголя изменился, стал неподдельно серьезен. Он боялся потерять Кари. Но она была непоколебима:

– Есть вещи, которые я должна сделать. И на моем пути не встанет никто – ни враг, ни друг. Мы с вами собирались уничтожить религию и сокрушить Бога-отца. Цель пока не достигнута.

– Мне плевать на религию! Моя религия – это ты, – в отчаянии проговорил Раймонд. – Ты – вот мой образ жизни, мой бог, моя мораль. А ты хочешь бросить все, что мы здесь делали, оставить людей в руках Армады… Это просто немыслимо. Это невозможно…

Кари опустила взгляд.

– Как ты можешь так поступать со всеми, кто здесь собрался? Все они доверяют тебе. Я доверяю тебе… Это предательство!

Доминик что-то шепнул Раймонду, но есть моменты, когда мужчина неспособен прислушаться к голосу разума. Кари усмехнулась, услышав слова, которых ожидала.

– Я уже говорила, что я не ваш мессия. Может, ты думаешь, что младенцу нравится рождаться? Из тепла, в котором слышится стук сердца, он вываливается наружу, мокрый и грязный. Я не слышала, чтобы младенцы смеялись. Родиться страшно и больно, они кричат и плачут. Таково рождение. Но после страх проходит, и из мокрых младенцев получаются воины. То же происходит и с вами. Всем кхола пора родиться, хоть это и больно.

На Раймонда было страшно смотреть. Он боролся с собой, готовый то ли наброситься на Кари, то ли наложить на себя руки. Раймонд привык верить каждому ее слову, но в этот раз чувства слишком сильно расходились с тем, что ему предлагалось сделать.

– Я так не могу, Кари… Так просто нельзя… Так нельзя! Я пойду с тобой, куда бы ты ни собралась. Я должен тебя защитить.

Предводительница качнула головой:

– Мне не нужны попутчики.

– Раймонд… – Тео положил руку ему на плечо.

– Иди к черту! Ты не можешь так поступать с людьми… Твои уроки всегда чересчур жестоки, Годар…

– Мне очень жаль, кариа[4]. Но с собой я никого не беру.

– Лучше бы ты меня убила.

Раймонд оттолкнул друга и начал срывать с руки алый кусок шелка. Туго намотанная ткань не поддавалась, он дергал ее все сильнее и сильнее, а мы молча смотрели на то, как Раймонд пытается избавиться от цветов Кари. Я знал, что в любом случае ему это не поможет. Спустя вечность изорванный шелковый платок упал на пол. Некоторое время Раймонд ошеломленно смотрел на него, а затем быстро вышел вон.

Кари смотрела в угол, скрестив руки. Она как будто окаменела. Тео несколько раз раскрывал рот, чтобы как-то смягчить произошедшее, но не находил подходящих слов. Доминик Герма выглядел озадаченным, но из всех четверых его, кажется, меньше всего удивили слова Кари. На лице Каина появилось непонятное выражение, в котором можно было распознать сочувствие. И в этот момент я сделал то, чего от себя совершенно не ожидал.

Я наклонился и поднял алый лоскут ткани с земли.

– Какого дьявола ты творишь, инквизитор? – Каин окончательно утратил невозмутимость, потому что я медленно отряхнул и расправил порванную ткань.

Кари подняла глаза.

Я ответил ей вызывающим взглядом, не торопясь вытянул руку и накинул на нее остатки алого платка. Потом обмотал концы и связал их неровным узлом. Я осознал, что дико зол, – меня злило безмолвие Четверки, уязвимость Раймонда, упертость Кари, ее плотно сжатые губы, сдвинутые брови, взлохмаченные волосы. Хочет уйти? Прекрасно. Пусть катится к шуай или куда там она собралась, чертова еретичка, а мы завершим то, что начато. Я уже многому у нее научился, так что было смешно это отрицать. Ее цвета стали моими: черный с фиолетовым остался в прошлом, а алый мне подходил.

Возможно, судьба Раймонда заключалась в том, чтобы уйти. Но я – другое дело.

Я, черт возьми, только начал.

Глава 14

Исход мертвецов

Терновник лежал в каюте «Господа воинств» и ощущал всепоглощающий страх. Король устал, но заснуть не мог. Больше физической боли в измученном боями теле его терзали опасения, что его разоблачат. Что все увидят, как он никчемен. Все вокруг представлялись врагами, которые только и ждут, когда он выставит себя дураком. Он балансировал между желанием расплакаться, отдав себя в руки инквизиции, и необходимостью выживать. Воля к жизни не позволяла расползтись окончательно, но выглядел король жалким и потерянным. Убийство будто иссушило тело и душу. Триумф вытек по капле, оставив пустой сосуд.

Терновник не был способен сдаться. Под маской святоши скрывался гордец. Принадлежащие другим мысли утихли, но он знал, что вскоре они вернутся, с новой силой поселившись в центре живота, в пальцах, в горле, в голове. Сдерживать их было невозможно, но ему приходилось. Любой мог понять, что с королем происходит что-то странное, а наличие инквизиторов рядом усугубляло страх. Он хотел избавиться от инквизиции, но как? Вряд ли сомнения, которое он пытался зародить, будет достаточно. Король обхватил колени и начал раскачиваться, стараясь успокоиться. Он никому не мог довериться, ни с кем не мог поговорить.

Город мертвых снова гудел. Он углубился в воду, распространяя туман и смертельную вибрацию. Когда братья веры пошли зачерпнуть воды, она оказалась полна мертвой рыбы. Вся вода ниже по течению стала непригодной для питья, а значит, и земля вскоре будет отравлена. И во всем этом виноваты проклятые еретики. Никто не понимает, что творится и что с этим делать. Сит, самая большая река Лурда, может превратиться в темный поток смерти.

Пастыри планировали отслужить молебен, чтобы поставить преграду на пути Черного города, но пастырь Симон достаточно быстро понял, что не стоит подвергать авторитет церкви сомнению. Остроугольные башни не выглядели податливыми на чтение молитв.

Терновника отвлек уверенный стук и голос из-за двери:

– Мой король?

– Я устал, Епифания. И не хочу никого видеть.

«А особенно – инквизитора», – внутренне сжался он.

– Я понимаю, мой король. Но пастырь Симон хочет провести переговоры с еретиками, надеясь снять дьявольское заклятие с воды. И они не хотят приглашать вас, хотя мне это кажется неподобающим. Ведь даже Линд присутствует, старший из инквизиторов на корабле.

Терновник издал стон и сел на кровати. Еще одна битва с пастырями? Игра в витиеватую дипломатию церкви его вымотала не меньше видений, чувств и смертей. Но, как известно, когда люди говорят: «Я больше не могу», они могут еще достаточно, хотя это мало кого радует. Король отпер дверь, будто взобрался на эшафот.

Епифания смотрела на него с настороженностью и одновременным обожанием. Казалось бы, Тристан Четвертый сделал все, чтобы оттолкнуть от себя людей, но она прощала ему и убийства, словно простую необходимость, и обман, хотя должна была ощущать ложь, будто занозу. Короля переполняло омерзение по отношению к самому себе. Ему хотелось, чтобы Епифания видела то же самое.

– Я приношу извинения, мой король.

Терновник легко узнал страх, скрытый под маской сурового слуги. Епифания не хотела сердить короля войны, она подозревала, на что тот способен. Испуг подарил королю чувство власти над окружающими, только что полностью утерянное, и он сделал приглашающий жест:

– Входи.

Терновник впустил ее и закрыл дверь на засов. Так он ощущал себя увереннее. Король-святой ожидал появления отряда инквизиторов, готовых его арестовать. Маленькая роскошная каюта была его пещерой, в которой устанавливались его собственные правила, тогда как с «Господом воинств» это было не так очевидно.

– Я приношу извинение за беспокойство, мой король… – снова повторила дева-инквизитор, мимолетно остановив взгляд на расстегнутой рубашке короля.

Терновник совершенно забыл о приличиях – слишком болела голова. Неубранная постель личных покоев, беспорядок в одежде – все это было возмутительно с точки зрения морали и обычаев при дворе, однако женские опасения – последнее, что волновало Тристана Четвертого в тот момент.

– Никаких извинений не нужно, – произнес он, наблюдая за тем, как Епифания машинально кладет ладонь на рукоять меча. – Расскажите о том, на что готов пойти пастырь Симон, чтобы не выглядеть жалким дураком перед Советом.

– На многое. Победа или проигрыш в войне с еретиками – всего лишь набор событий, которые можно выгодно подать. Но отравленная вода и перемещающиеся здания… объяснить это будет сложно. Люди испугаются, ересь возрастет, начнется паника. Так что пастырь хочет прояснить хоть что-то.

– Я не могу отдать ему инициативу.

– Опыт пастыря Симона полезен, мой король, – уклончиво ответила инквизитор. – Переговоры в том или ином виде кажутся неизбежными.

– Значит, вести их должен я.

– Вы пугаете меня, мой король. Но позволить изолировать себя от принятия важных решений – действительно не лучшая стратегия.

– В последнее время я всех пугаю, – усмехнулся Терновник. – Говоря о страхе… я предпочел бы, чтобы вы перестали стискивать оружие, словно хотите отрубить мне голову. Считаете, это я убил лорда-инквизитора с помощью демонов?

– Мне больше нравится ваша версия произошедшего, хотя я знаю, что она далека от правды, – ответила Епифания. – Простите, это было неуважительно.

Ее черные волосы были убраны в пучок, оставляя открытой шею. Несколько прядей выпало из скрученного жгута волос – так привлекательно небрежно, что это казалось продуманным. Черное с фиолетовым, никаких поблажек. Дева-инквизитор всегда была безупречной.

Терновник не вполне осознавал, почему ему так хочется ее разоружить, но Епифания все поняла. Меч – единственное, что давало ей преимущество, и король хотел его отобрать.

– Почему вы никому не открываете правду? – спросил король. – Разве не в этом цель инквизиции?

– Правда не всегда служит благу. – Епифания не выглядела смущенной или огорченной его обвинением. – Часто она вызывает ужас. Я вижу, когда люди мне лгут, но бегать и указывать всем на каждую ложь? Смехотворно. Иногда ложь – часть стратегии для обмана врага. Важны мотивы поступков, а не мимолетный срез. Ложь может помогать, защищая неокрепший ум или сдерживая тех, кто слишком глуп, чтобы ее понимать. Я открываю ложь там, где это полагается, – в суде.

– Это объясняет, почему инквизиция не разрушила Лурд, – усмехнулся король. – Отдайте мне меч.

– Пастырь Симон готов пойти на многое, чтобы получить больше сведений о Черном городе. – Епифания продолжила говорить, надеясь, что король отвлечется и забудет о своей просьбе. – Даже на временный мир. Мне это кажется слабостью, нужно раздавить еретиков. Пастыря также пугает ваше возросшее влияние. Бог-отец улыбается вам. Но вряд ли молодому святому позволят обыграть старших.

– Бог-отец!.. – Терновник оперся на дверь спиной, закинул голову и засмеялся. – Мне не дает покоя одна вещь. Если все вокруг лгут, почему мы считаем правдивость нормальной, а свое поведение – греховным? Я думаю, потому, что удобно иметь под рукой повод объявить грешником кого угодно, чтобы расправиться с ним. Отдайте мне меч, Епифания.

Смех его был оскорбительным, обиженным, усталым. Не так должны произносить имя Бога, но Епифания смолчала, не переставая инстинктивно сжимать рукоять. Терновник замолчал и подошел к ней гораздо ближе, чем предусматривал этикет.

– Я отдам за вас жизнь. Но мой меч останется при мне. – Она смело встретила взгляд короля.

Он накрыл ее ладонь своей, испытывая, как далеко может зайти, и медленно разогнул один из пальцев на рукояти.

– Вы действительно не похожи на остальных женщин, да, Епифания? – Вторая его рука оказалась на ее талии.

Епифания вздрогнула, спина под мужскими пальцами напряглась. Король следил за девой-инквизитором, пока та решала, что ей делать, – оттолкнуть его, проткнуть мечом или подчиниться. Карта ее лица приковала к себе Терновника, словно самое увлекательное зрелище на свете. Епифания привыкла к интригам, ей было не впервой манипулировать чужими желаниями, чтобы спастись. Но как обмануть человека, который знает твои чувства? От происходящего веяло грехом. Она теряла самообладание, ненавидела Терновника, делавшего с ней это.

– Мы оба обещали хранить целомудрие, мой король, – жестко произнесла воительница.

– И это прекрасное обещание, – улыбнулся Терновник. – Но мне не нужно ваше целомудрие. Мне нужен ваш меч.

С каждой секундой ловушка становилась все глубже, страшнее. Тело Епифании натянулось, рука дрожала. Но хотя Терновник прекрасно понимал, что эта женщина может убить его, ему было решительно плевать.

– Отдай… мне… меч… – прошептал он, ощущая, как странные силы рвутся с цепи, толкают Епифанию туда, куда он хочет.

Сталь звякнула, упав на пол.

– Вот и прекрасно, – усмехнулся Терновник, отступив к столу. – Вы больше мне не нужны, Епифания. Я вскоре приду на встречу пастырей, можете им это передать.

Дева-инквизитор стояла и смотрела на упавший клинок, не понимая, что делать дальше. Король разоружил ее, подчинил, пытаясь получить приз, а теперь просто отступал, показывая, что она ничего не значит. Еще никогда Епифания не ощущала себя такой побежденной, и Терновника пронзил неожиданный стыд.

– Уходите… – Ему стало трудно дышать. – Мне так жаль…

Он только что растоптал восхищение единственного сообщника, оставив вместо незаслуженного уважения испуг и изломы. Человеческое страдание, такое всеобъемлющее и глубокое, затопило его, всколыхнув в душе волну сочувствия. Поруганные желания, раненая гордость Епифании – все это кипело в нем, и королю хотелось обнять черноволосую красавицу, гладить ее волосы и обещать счастье. Но он слишком далеко зашел. Гнев смешивался с милосердием, сожаление – с желанием сломать, и его колотило от противоречивых стремлений.

Епифания подобрала клинок и вышла прочь, не сказав ни слова. Дверь за ней захлопнулась. Едва ли она замечала, мимо чего проходила. Походка гордой девы-инквизитора потеряла грацию, она медленно и тяжело переставляла ноги. Обстановка «Господа воинств» ушла в тень, а на переднем плане замерло воспоминание о том, как она выронила меч. Как она сдалась.

Воительница чувствовала себя так, словно ее обесчестили. Ей не стать рыцарем короля. Она собиралась подталкивать молодого святого, пользоваться его силой, двигаться к славе битв, но вместо этого оказалась ненужной игрушкой. Ей нравились юношеская порывистость и вера Терновника, он может стать лучшим королем Лурда. Но, став им, Тристан Четвертый лишь посмеется над ней. Устранение Силье – глупая отсрочка. Любой последующий лорд-инквизитор сделает то же самое, отправив Епифанию домой после срока службы, и король вряд ли ее поддержит. Она вспомнила Дрейка, стрелявшего в Терновника перед целой армией. Кажется, тот обрел гордость среди еретиков, окончательно превратившись в отступника. В игре с судьбой никогда не знаешь, какие ставки верны.

– Он уходит под воду, – говорил неизвестный боец, глядя за борт «Господа воинств». – Как будто ползет куда-то. Какая-то чертовщина!

– Словно болезнь земли. Страшные черные наросты, – вторил ему другой.

Епифания поняла, что волочит меч по палубе, привлекая внимание. Она с трудом приходила в себя, как будто просыпалась после кошмара. Окружающее воспринималось словно сквозь пелену долгой бессонницы, реакции замедлились. Если Терновник начнет захватывать волю членов Совета, как проделал это с ней, что случится с Лурдом? Воительница с усилием вложила меч в ножны, но ощущала его оскверненным, чужим. Ей было неприятно касаться оружия и столь же неприятно о нем думать. Распустив волосы, женщина закрыла лицо руками, надавила на переносицу, чтобы сосредоточиться. Почему-то она не могла выкинуть из головы лицо Дрейка, когда тот наставил пистолет на Терновника.

Епифания, Неро и Дрейк. В аббатстве инквизиции их ничто не могло разлучить, пока в школу не пришел доктор Робер Кре. Блестяще образованный, холеный и высокомерный учитель богословия, которого сразу начали бояться все будущие дознаватели. Он казался проникновенным, беседы с ним увлекали, но те студенты, которые позволяли себе излишнюю откровенность, быстро исчезали из аббатства. Выживали только те, кто понимал, как приспосабливаться, и Епифании в этом не было равных. Проницательность Робера Кре и его интеллект сделали из него охотника, выявляющего слабые места студентов. Постепенно слава Робера Кре научила оставшихся избегать опасного внимания, но только не Дрейка.

Правда для него была важнее образа Бога-отца, важнее опасений за собственное положение или жизнь, важнее женщины. Там, где надо было смолчать, Дрейк вставал и спрашивал учителя. Там, где нужно было согласиться, Дрейк пытался разобраться. Он стремился знать о Боге-отце все, а нужно было знать только то, что разрешала церковь, какими бы противоречивыми ни становились эти знания.

У заслуженного инквизитора из знатного рода имелись все средства, чтобы подчинить дерзкую деревенщину, это было лишь вопросом времени. И Дрейк понял, что противостоит не Роберу Кре, а церкви, и его сил не хватит. Он сделал то, чего никто от него не ожидал: сбежал, предал церковь и сохранил жизнь и рассудок. Теперь он среди черных башен, в лагере ведьмы, среди чужаков, способных поджигать корабли на расстоянии. Жалкая судьба отверженного, и все же в ней было что-то величественное. Что бы он сказал, увидев, как Епифания уронила меч? Рассмеялся бы? Пожалел ее? Кажется, никто никогда ее не жалел.

– Я должна рассказать… – прошептала Епифания, думая о пастырях, которые могут стать следующей жертвой Терновника.

Но разве пастырь Симон так глуп, чтобы не видеть, что король одержим? Разве об этом не подозревают инквизиторы? Разве ее признание добавит что-то, кроме усмешек? Все знают об этом, и всем наплевать, пока это приносит победы. Дева-инквизитор потрясла головой, пытаясь прийти в себя.

– С вами все в порядке, леди? – поинтересовался проходящий мимо воин.

Волна темных волос окутала голову с острым подбородком и чувственным ртом, приковывающим взгляд. Татуировка-крест отчетливо выделялась на фоне бледной шеи. Епифания натянула на руки перчатки, чтобы не прикасаться к рукояти меча голой рукой. Темная кожа перевязи затвердела от холодного ветра. Красота девы-инквизитора выглядела слишком яркой для мира Лурда.

– Нет. – Епифания протянула руку, сжала плечо воина. – Мне нехорошо.

Каким же привлекательным внезапно он показался. Что сделал с ней король? Губы чувствовали прикосновение ветра, будто кто-то проводил по ним пальцем. Ей хотелось, чтобы тело, не знавшее чужих рук, оказалось в чьих-то объятиях, чтобы лицо прижалось к чьей-то щеке. Она вспомнила, как Дрейк смотрел на нее в церкви. Он любил ее, хотя они никогда об этом не говорили.

Епифания же не хотела любви, она жаждала свободы, а свободу в Лурде давала только власть. И сейчас Терновник доходчиво показал, что никто не собирается наделять властью женщину-рыцаря. Женщины Лурда царили лишь на кухнях и в постели. Сколько бы она ни старалась и как бы хорошо ни владела мечом, все, затаив дыхание, ждали, когда Епифания падет. Каждый считал, что ей суждено рано или поздно стать чьим-то призом. И сейчас, стискивая пальцами плечо неизвестного ей бойца, Епифания тоже желала падения. Ее терпение иссякло, обида, усталость и гнев смешались в подавляемый внутренний вопль.

– Я провожу вас. – Воин подхватил ее, словно сокровище.

Ее согрели тепло и участие, так не похожие на издевку Терновника.

– Спасибо, брат.

Пока они спускались вниз – туда, где располагалась ее каюта, Епифания катала в голове мысль, как же легко совершить грех. Но вместо этого она заставила себя закрыть за незнакомым бойцом дверь и сползла вниз, чувствуя руками шероховатость дерева. Впервые она жалела, что не ушла тогда из аббатства с Дрейком, что не поверила ему. Она ожесточенно молча плакала, будто пытаясь вымыть отпечатки чужой воли, в то время как король открывал дверь в зал для собраний.

– Мне сообщили, что вы настаиваете на переговорах с еретиками, – ответил Терновник на немой вопрос прежде, чем кто-то успел что-либо сказать. – Я поражен мудростью членов Совета, а особенно вашей, пастырь Симон. Конечно, мы должны дать грешникам шанс покаяться. Всем известно милосердие Бога-отца и Совета.

Пастырь Симон поперхнулся от такой наглости – Терновник одобрял то, что его никто не просил одобрять, но король отлично держался и всячески игнорировал тот факт, что никто здесь не обрадовался его приходу.

Пастырь Иона бросал на Тристана Четвертого враждебные взгляды. Пастырь Симон выглядел словно приветливый дядюшка, но за улыбающейся маской свились змеи. Пастырь Морган казался испуганным и неуверенным, его знания никто не хотел принимать в расчет, а все попытки заговорить о текстах шуай натыкались на стену отрицания. Старший инквизитор Линд просто прищурился. Он не был похож на Силье – более хитрый, менее эрудированный, но при этом очень цепкий, как и полагается дознавателю. Линд знал, что суетиться не стоит. Злоумышленник всегда выдает себя сам, и он был не прочь подождать, пока король не совершит что-нибудь непоправимое.

Здесь же расположился и Акира, встретивший Терновника вежливым кивком и изучающим взглядом синих глаз. Он был одет в просторную белую одежду, руки скрестил на груди и, казалось, мог стоять так вечно. Присутствие посла успокаивало короля – невозможно стать в большей степени чужаком, чем шуай, на таких собраниях. Слишком молодой, слишком непонятный. То, что посла пригласили, а короля проигнорировали, могло бы разозлить его величество, если бы он не помнил визит Акиры в лагерь. Тот единственный видел еретичку живьем.

– Покаяние? Милосердие церкви? – Инквизитор Линд вскинул брови. – Как же мы это сделаем? Сядем у Сеаны и станем проповедовать? Ваши идеи, король, становятся все более… необычными.

– Отчего же. Каждый человек здесь – раб божий, а Годар – вор, укравший этих людей у церкви. – Пастырь Симон с охотой взялся развивать идею, которая была удобным поводом пойти навстречу еретикам, не потеряв лицо. – Прежде чем окончательно обрушить на них гнев Бога-отца, стоит дать грешникам возможность вернуться к церкви. Мы устрашили их своим флотом, теперь нужно пожать плоды страха.

– Для еретички и ее миньонов спасения не будет, – мрачно добавил Терновник. – Но там много заблудших овец, которые пригодятся в войне с шуай.

Слова короля совершенно не соответствовали его статусу, и пастыри не знали, как реагировать.

– Война с шуай? – Пастырь Иона издал сухой смешок.

– Не слишком ли далеко ты заходишь, мой мальчик? – вторил ему пастырь Морган. – Церковь, – он выделил это слово, – поручила тебе служить символом священной войны, уничтожающей своих врагов. Видимо, ты воспринимаешь роль чересчур серьезно. Твой религиозный пыл всеми нами уважаем, но у тебя нет права принимать решения, которые принимает Совет.

Терновник сжал губы, но временно отступил:

– Среди мятежников много изобретателей и ученых, которые могут сделать Лурд и церковь сильнее. Разве не разумно отобрать у кощунствующих мощные орудия и обратить их во славу Господа? Вы все видите черные башни, наступающие на Лурд. Это порождение языческого мира, столбы ереси. Если еретики заупрямятся и ничего нам не скажут, придется разбираться с шуай. Вы не хотите смотреть в глаза правде.

– Мне нравится мысль о том, чтобы забрать имущество еретиков, – задумчиво кивнул инквизитор Линд. – Но иначе как силой захватить мы их не сможем. До этого они не выказывали никакого желания вести переговоры и нанесли нам значительный урон.

– Мы можем заблокировать выход с той стороны горы нашей огневой мощью и подождать, пока бунтовщики перемрут с голода, – отрезал пастырь Симон. – И Годар отлично это понимает. Лисице придется выйти из норы, если она хочет сохранить кучке своих бродяг жизнь. Переговоры в ее интересах. Пока остановимся на обмене их жизней на сведения.

– Она вас просто убьет! Они взорвут наш корабль, подожгут тут все! Нельзя давать сумасшедшим шуай приближаться к дирижаблям. Это же еретики, у них нет чести! – воскликнул пастырь Морган. – Я читал, что шуай способны на поразительные вещи…

– Годар – ведьма, но она не дура. – Иона пожевал губу. – Дьявол на ее стороне. Мы можем посулить им перемирие, но вряд ли она в это поверит. Они захотят гарантий того, что мы не убьем их во время переговоров.

– А какие у нее есть варианты? – пожал плечами Линд. – Не знаю, что будет происходить с башнями, отравляющими воду, но еретикам конец придет быстрее. Армада может позволить себе ждать, за нами целая страна. На их же стороне лишь кучка проклятых кудесников. Акира, Годар согласится на переговоры?

Посол задумался.

– Мне показалось, что Годар любит играть. Независимо от задуманного она не откажется от возможности высмеять вас и унизить. Но нас точно ожидают сюрпризы, – сдержанно ответил он.

– С каких это пор наш посол стал знатоком мыслей сумасшедшей шлюхи, хулящей Господа самим своим существованием? – едко поинтересовался Симон. – Уж не тогда ли, когда стоял перед ней без штанов?

– Оказавшись без штанов рядом с женщиной, можешь узнать о ней больше, чем наблюдая издалека в течение долгих лет, – насмешливо парировал Акира. – Когда стареешь, об этом забываешь.

Терновник рассмеялся.

– Отлично сказано, посол, – хмыкнул Симон. – Нам нужно понять, как избавить Сит от яда. И как остановить эти дьяволовы туманные столбы. Пастырь Вик не поверил моим донесениям! Считает, что я плету какую-то чушь. И я его не виню, пока не увидишь это своими глазами – не поверишь. Акира, вы снова отправитесь в лагерь, чтобы передать наши условия.

– Лучше пригласим Годар на «Господа воинств», – сказал посол, рассматривая резьбу на столе. – Она почувствует в этом слабость Армады и может что-то выдать. Но на корабль нельзя пускать изгнанников-шуай, пастырь Морган прав. Мы не знаем, на что они способны. Нельзя позволить им захватить дирижабли.

Долгое время они обсуждали детали переговоров. Пастырь Симон ругался, считая, что вытянуть что-то полезное из еретиков можно лишь в камере пыток. Линд предлагал план засады, чтобы схватить Четверку, Терновник настаивал на своем присутствии при разговоре с Годар, а пастырь Иона переключался на наказание, которое, по его мнению, заслужили дьяволопоклонники. Столкнувшись с необычными шуай, которые не отступали, а нападали, церковники были ошарашены. Акира наблюдал и утихомиривал вспыхивающие стычки, изображая услужливость и подбрасывая решения, которые спорщики начинали считать своими.

К тому моменту как Терновник вернулся в каюту, он зверски проголодался, но чувствовал себя удовлетворенным. Происшествие с Епифанией перестало казаться позорной кляксой. Вместо этого он начал различать в нем свою будущую стратегию. Если удалось управлять поведением воительницы, это сработает и на пастырях, не видящих дальше своего носа. Старики не замечают грехов, только злобно тычутся, находя грешников лишь потому, что таковы все вокруг. Терновник же видит людей насквозь, это именно он должен решать, куда двигаться Лурду.

Взяв в руки кусок хлеба, король с омерзением заметил, что тот покрылся толстым слоем плесени. Скатерть расползлась, будто лежала здесь доброе столетие и успела прогнить. Дерево стола, видимое сквозь дыры в ткани, потрескалось и постарело. Воздух стал спертым, неживым, и Терновник удивленно потянулся к задвижке, чтобы открыть окно. Похоже, слуги забыли, кто владелец «Господа воинств».

– А ты изменился, Тристан, – тихо прошелестел чей-то призрачный голос.

Обернувшись, Терновник увидел сидящего на постели Дала Риона. Его старый соперник не походил на духа или видение. Каждая черта сероватого лица выглядела до предела настоящей.

– Беги… – прошептал мертвец.

И Терновник побежал.

Глава 15

Песнь песней

Я хорошо запомнил тот день и каждый шаг странных переговоров. Кари вступила на палубу «Господа воинств» первой. Она никого не ждала, торопясь навстречу судьбе. Глаза смотрели безжалостно, уверенно. Она подвела их черным, сделав непривычно яркими. Еретичка готовилась к встрече с Армадой, словно к выступлению на подмостках, и в нас она больше не нуждалась. С того момента как ее нога ступила на палубу роскошного флагмана короля, мы стали прошлым Кари Годар. Она не говорила ни слова, но я чувствовал, что это правда. Видел глазами, которые она мне одолжила.

Терновник ожидал ее, скрестив руки на груди. Он напоминал церковные фрески, где герои старых времен стояли, окруженные воинами, только глаза короля запали, а пальцы то сжимались, то нервно постукивали друг о друга. Братья и сестры веры выстроились в шеренги на палубе и хранили безмолвие. Тщедушный пастырь с крысиным личиком округлил глаза, с негодованием глядя на Кари, обдавая ее презрением. Восхищаться и впрямь было нечем – Кари походила на наглого мальчишку с накрашенными глазами. За пояс она заткнула клинок и револьвер, шерстяное пальто протерлось на локтях. Никаких атрибутов власти, кроме предельной уверенности.

– Я – король Лурда, святой Тристан Четвертый, – сразу приступил к делу Терновник. – Церковь хочет предложить вам перемирие и возможность покаяния. Взамен вам предстоит объяснить, каким образом возник адский город и как избавиться от него. Сатанинские башни отравляют все в округе, они должны быть разрушены.

– Я – шлюха Сеаны, ведьма, – представилась еретичка, делая грязное прозвище титулом. – Меня зовут Кари Годар, и я всецело к услугам святого.

– Почему ты одета как мужчина? – брезгливо поинтересовался пастырь Симон, которого прежде представил нам посол.

Акира приходил в лагерь, предложил оставить в качестве заложника издерганного пастыря Моргана и огласил условия церкви. Я не сомневался, что пастырем с легкостью пожертвуют, но посол убеждал, что жизнь одного из членов Совета является знаком доверия. Что касается пастыря Симона, то я не раз о нем слышал, но даже не думал увидеть столько шишек из Высшего Совета так близко.

– Король любит мужчин. Так что я надеялась на снисходительность. – Кари пожала плечами.

Намек рассердил худого пастыря:

– У тебя грязный, лживый язык, ведьма! Но мы все здесь крепки в вере и готовы к любым заявлениям. На твоем месте я бы приступил к изложению того, как избавиться от Черного города. Куда он движется? Взамен мы смягчим наказание всем, кто захочет сдаться. Такова милость Бога-отца.

Каин фыркнул. О милости Бога-отца он был невысокого мнения. Капюшон прикрывал лицо палача Четверки, но я заметил, что его все равно узнали. Высокий рост, широкие плечи и угрюмый облик в целом делали это нехитрой задачей. Основное внимание церковников доставалось Кари и мне, но мятежный сын епископа да Косты тоже прославился своими выходками далеко за пределами Сеаны. Братья и сестры веры испепеляли меня взглядами. Для них я был худшим из людей – инквизитор, перешедший на сторону ереси. Я искал Епифанию, но ее не было видно.

Доминик без особого успеха пытался выглядеть расслабленным, я – даже не старался. Мне не следовало здесь появляться, но сильное, неодолимое желание увидеть крах или победу Кари заставило рисковать. Тео остался в лагере, он был слишком ценен, а Раймонд исчез. Что-то сломалось в любимом всеми весельчаке и игроке.

Церковники не позволили ни одному из рийат подняться на борт корабля, поэтому мы находились в руках врагов, окруженные превосходящим числом бойцов. Мощные дирижабли Армады курсировали рядом, чтобы пресечь возможные провокации с нашей стороны, так что и муха не пролетела бы мимо без благословения пастырей. Наверняка здесь же находились и святые, которые могли помешать совершить что-то необычное, хотя Кари не брала их в расчет. У пастырей изрядно поубавилось самонадеянности. Силы Армады были брошены на то, чтобы не подпустить рийат к месту переговоров, кхола заперли в горном укрытии, не давая им выйти наружу.

Кари не доверяла церковникам ни на йоту, даже зная, что пастырь Морган сейчас потеет от страха у костров кхола. Церковь всегда действовала по одной и той же схеме – объявляла врагов безбожниками, затем – грешными нелюдями, а там уже можно было совершать что угодно, так как бойцы переставали видеть в противниках людей. Армада с легкостью жертвовала любым, если это обещало выгоду. Но вероломство членов Совета вызывало у Кари гораздо меньше беспокойства, чем Терновник. Она предостерегала нас, призывая не привлекать его внимания. Однако сейчас короля трудно было счесть угрозой. Он выглядел как уставший до черта белокурый парень, на плечи которого взвалили слишком тяжелую ношу.

– Я хотела бы сесть. – Кари вопросительно взглянула на негодующего доходягу с крестом.

Тот оскорбленно замялся. Пастырь Симон с досадой кивнул кому-то – и еретичке принесли кресло.

– Черный город нельзя уничтожить. Вы ведь не пытаетесь убить смерть, правда? – Кари села, положив ногу на ногу, и сцепила пальцы на коленях. – Он переполнился, как кубок, в который слишком много наливают. Мертвым не хватает места, и они выходят наружу. Так что я не смогу сказать вам, как его уничтожить. Но я могу объяснить, что будет происходить с Черным городом в ближайшее время.

– Ересь! – не выдержал кто-то.

Кари устроилась поудобнее, выставив на всеобщее обозрение грязные солдатские сапоги. Широкое шерстяное пальто сползло с ее плеча.

Эта женщина любое место умела превратить в трон, в вершину горы, с которой она смотрела на остальных. Пастыри не знали, как с ней говорить, вся она – воплощенный вызов приличиям, но и Акире, который ее интриговал и мог бы заинтересовать, не доверяли. И голос достался молодому королю. Черный город выбил почву из-под ног, заставил церковников нас бояться.

– Что стоит за движением башен? – спросил король. – Вы погибнете, если ты не дашь ответов.

– Мы все рано или поздно погибнем. Ты уже видел мертвых? Думаешь, меня страшит такая участь?

Голос Кари наполнился неподдельным, почти ребяческим любопытством. Ее самообладание перед шеренгами братьев и сестер веры походило на полное безрассудство. Пастыри с недоумением воззрились на Терновника, тот только дернул плечами. И я, и инквизиторы вокруг поняли, что он лжет. Неужели он тоже замечал убитых?

– Должен был видеть, – с непробиваемой уверенностью продолжила Кари. – Вскоре они разбредутся по Лурду. Мертвые пойдут туда, где живут их убийцы. Вы ведь должны были задаваться вопросом, почему шуай избегают кровавых схваток. Причина проста – Черный город.

– Да что ты… – начал было король, но Кари перебила его:

– У вас нет времени на то, чтобы загонять кхола в угол. Припасов в лагере достаточно, чтобы продержаться довольно долго, а вот дирижаблям Армады вскоре станет здесь неуютно. Вибрации города разрушают механизмы, вы и сами могли это заметить. Если вам нужен совет, то вот он: чем меньше вы будете здесь убивать, тем быстрее он двинется за реку, в столицу. Башни покинут Сит и перестанут отравлять питьевую воду. Так что оставить нас в покое в интересах Лурда.

– Город двинется в столицу? Как город может перемещаться? – изумился Терновник.

Удивленное выражение лица делало короля очень юным, но он тут же взял себя в руки.

– Это похоже на попытку запугать, – равнодушно произнес Акира. – Без особых на то оснований. Кари, ваша задача здесь – предоставить нам сведения, а также сдать предателя-инквизитора для казни. После этого оставшиеся вправе искать покой, если таковой возможен для таких безбожников, как вы.

Я похолодел. Кари не сказала, что я тоже стал частью цены за перемирие. Неужели она сдаст меня церкви?

– Основания есть. Рийат готовы взорвать «Господа воинств» по моему сигналу, лишив армию Армады командования и основного боевого корабля. Мы тоже погибнем, но в лагере остается Лютер, у которого сохранилось немало подарков для церкви. Исход я не берусь предсказать, но одно очевидно – армия Армады будет сильно ослаблена, когда столкнется с многочисленными крестьянскими восстаниями и ересями, которые неизбежны при появлении проклятых башен. Вам не удастся сохранить порядок. Лурд падет.

– Вы сумасшедшие фанатики! Дьяволово отродье! – вскричал пастырь Симон. – Все ваши колдуны заблокированы в пещерах!

– Она лжет. – Один из неизвестных мне инквизиторов усмехнулся. – Размытые формулировки, осторожные слова. Никто не способен взрывать корабли, находясь у горизонта.

Кари рассмеялась ему в лицо.

– Вы правда хотите это проверить, пастырь? Я с удовольствием покажу вам что-нибудь новенькое, но обычно церковь неохотно идет на эксперименты. Скрыться от ваших войск – не такая уж трудная задача. И, кстати, достойна ли инквизиция того доверия, что вы ей оказываете?

Она одарила меня заговорщическим взглядом, смещая внимание на факт моего предательства, который и без того не давал церковникам покоя.

– Мы должны убить ее, – с отсутствующим видом проговорил Терновник.

– У меня есть другое предложение. Вы не получите ни инквизитора, ни кого-либо еще из кхола. Зато я сдамся, расскажу все, что знаю о Черном городе, и предстану перед судом в столице. Взамен вы отпустите посла с моими людьми, а флот Армады должен отступить, позволив кхола отправиться прочь. Среди них нет желающих получать прощение церкви. Ты сохранишь много жизней братьев и сестер веры и вернешься в город, любимый всеми. Что скажешь, Терновник?

Эскорт из братьев веры зашумел. Если Кари хотела их поразить, у нее это получилось.

Уголок губ Акиры дернулся:

– Ты обезумела, женщина. Все, что тебя ждет в столице, – костер.

Каин и Доминик выглядели потрясенными.

– Какого черта! – Каин то открывал, то закрывал рот, и мне казалось, что он сейчас просто разорвется от внутреннего противоречия.

Мысль о том, чтобы отдать себя в руки врагов ради какого-то чужака, выглядела невероятной. Почувствовав, что взрыв близок, Кари раздраженно взмахнула рукой, приказывая нам замолчать, хотя никто не успел ничего возразить.

– Ты сдаешься взамен на какого-то полукровку? Швыряешь на игорный стол собственную армию, чтобы Акира отправился в лагерь безбожников? – Голос Терновника прервался. – Какой в этом смысл? Что за выгоду ты хочешь получить? Он никто.

Лицо Акиры окаменело. Я уже видел, как отменно он владеет собой, но слова короля задели посла.

– Вот что происходит, если женщина командует войсками, – хохотнул пастырь Симон. – Поистине сатана пожирает сам себя. Грех похоти победил грех гордыни.

– В этом дело? – Король ткнул пальцем в посла. – Тебе мало бродяг и язычников, которые собрались на зов дьявола в твоем лагере? Но ведь тебя даже там не окажется, чтобы им насладиться. Тебя казнят!

Усмешка исчезла с лица Кари. Она смотрела сквозь короля – на посла, ничем не выдавшего волнения. Только его рука легла на рукоять меча и там осталась. Кари так погрузилась в себя, что не слышала насмешки и крики, раздавшиеся со всех сторон, и никак на них не отвечала. Все вокруг нее перемещалось и галдело, а Кари не шевелилась и смотрела на рукоять меча Акиры.

– Я не говорила, что отдаю тебе свою армию. Я сказала, что ты сможешь забрать меня.

Кривая, недобрая улыбка разрезала ее лицо.

– Решай быстрее, король, – потребовала Кари. – Через полчаса от твоего корабля останутся одни щепки, и я не хочу, чтобы посол погиб вместе с тобой. Итак?

– Зачем тебе Акира? Это какая-то ловушка. – Пастырь Симон недоумевал. – Он с тобой заодно?

– Разве нужна причина, чтобы спасти кого-то? – Предводительница еретиков встала. – В прошлый раз он выбрал тебя, король-работорговец, и твою церковь, хотя ему грозила смерть. Подобная верность встречается редко, и я не хочу, чтобы она исчезла вместе с такими, как ты.

– Король, я вижу, как горит этот корабль! – закричала святая Филиппа, выбегая из-за шеренги братьев веры. – Это скоро случится, мы должны…

– И ты готова умереть, чтобы он ушел с корабля? – тихо спросил король.

– Почему нет? Люди умирают и из-за более глупых вещей, – пожала плечами Кари, дразня Терновника. – Некоторые задыхаются, подавившись блевотиной. Акира – словно сокол, запертый в клетке. Вы завязали ему глаза и заставили охотиться тогда, когда вам хочется. Но не это предназначение сокола.

– И каково же его предназначение? – Усмешка Акиры была горькой. – По указке или нет, он все равно убивает.

Король не дал Кари ответить:

– Служить господину. Я не отдам слугу церкви, раба Господа, чтобы твои люди сделали из него еретика и преступника. Спасти человеческую душу – вот что важно, и пусть тут хоть все взорвется, но ты ничего не получишь, кроме заслуженной казни.

Он справился с волнением и ожесточился. Безучастность еретички и равнодушие к оскорблениям взвинчивали Терновника, а ее благородство обескураживало. Он не понимал, как она может пренебрегать волей церкви, как может нагло сидеть перед пастырями, не слушая никого и не боясь делать то, что вздумается. Все происходящее не вписывалось ни в какие рамки, было настолько возмутительным и неприличным, что поразителен сам факт того, что события продолжались, а слова говорились. Даже ее спутники стояли, ошеломленные таким безумным предложением, а стриженая дрянь как будто не испытывала ни стыда, ни вины, ни страха.

Когда-то та же дерзость и свобода пугали Терновника в Дале Рионе, и рождающаяся в глубине зависть, пройдя сквозь тиски вины и возмущения, превращалась в груди молодого правителя в страстное желание стереть Кари Годар с лица земли. Легко было согласиться и немедленно швырнуть самозванку в трюм, чтобы поджечь ее на площади столицы, но разве такого решения от него ждут люди? Играя на публику, Кари не давала ему возможности тут же снести ей голову. Терновник остро нуждался в одобрении своих людей.

– Один верующий стоит тысячи грешников, Годар. Акира служит Богу-отцу, и я никогда не обменяю его ни на тебя, ни на твоих бродяг.

– Похоже, я чем-то обидела тебя, король. Неужели для тебя жизнь никчемного полукровки важнее жизней истинных верующих, что стоят сейчас на этом корабле? Ты можешь всех спасти, но не хочешь этого делать. Почему же так, король? Разве этого хочет твой Господь?

– Я не иду на сделки с сатаной. Даже говорить с тобой было ошибкой.

В глазах Кари появилось сожаление. Я не мог в это поверить. Все, что она произнесла, походило на урок, который она хотела преподать королю. Что предводительница еретиков видела в этом изломанном человеке?

– Ты и сам можешь уйти отсюда, король-Терновник. – Уверенность в голосе заставила братьев веры пооткрыть рты. – Каждый из вас может быть свободным. Ты способен победить демонов, делать то, что тебе изначально было предназначено, – заглядывать в души и исцелять людей. Тебе, как и послу, тоже найдется место в лагере кхола.

Тщедушный пастырь ахнул, прижав руки к вискам.

– Нет, вы это слышали?! – затараторил он в ухо пастырю Симону.

Король побледнел, глаза широко раскрылись от изумления. «Сейет слишком благородна, но ее враги не таковы», – всплыли в голове слова Идори, и я впервые испугался за Кари. Происходящее здесь не напоминало воплощение ее расчетливых планов. Я хотел заслонить ее, спрятать, но не мог.

– Я никогда не предам веру в Бога-отца, – отчеканил Тристан Четвертый. – Ты можешь попытаться взорвать наши корабли, но ни меня, ни посла ты не получишь.

Кари сжала губы и порывисто встала, а потом улыбнулась – лукаво, чуть наклонив голову и смягчив взгляд. Вот теперь она выглядела как раз так, как ее живописали в тавернах Лурда, – чарующей ведьмой, актрисой дьявола.

– Чем любимый твой лучше других? – мелодично и требовательно спросила она короля. – Чем любимый твой лучше других… что ты так заклинаешь нас?

Она обвела взглядом присутствующих, ошалевших от такой смены личины, и подошла вплотную к Акире.

– Мой любимый светел, отличен из тысячи. – Ее голос стал ниже, приобретя бархатную глубину; она будто гладила им посла, произнося слова нараспев. – Голова его – золото, да… чистое золото. Кудри его – кисти пальмы, черны, словно ворон.

Она дотронулась до волос Акиры, осторожно расправила их пальцами, словно драгоценный шелк. Голос Кари тонул в сладости и томлении, глаза смотрели в глаза воина-полукровки, как будто тот был богом, а она – жрицей, опьяненной красотой. В прошлый раз Кари унизила посла Армады, в этот же – чествовала раба перед хозяевами, делая их ничтожными перед силой страсти.

– Глаза его – как голуби над потоками вод. – Я узнал известный священный текст, трактуя который, сломали немало копий.

Каждое слово священной книги в устах еретички превращалось в пламя. Пастыри утверждали, что это текст о завете между церковью и Богом, но какими смехотворными казались сейчас эти мнения. Кари погружалась в душу посла, словно в реку, смотрелась в магическое зеркало – и не могла оторваться.

– Скулы его – цветник, переполненный ароматом. – Рука потянулась к лицу Акиры, и он перехватил ее пальцы, но так и оставил в своих. – Губы – лилии… текущие жидкой миррой…

Бунтовщица перешла на шепот, и все же каждый слог раздавался в ушах звуком колокола. Она опустила глаза, будто не решаясь поднять взгляд и увидеть влекущие губы, о которых говорила. В облике Кари все смешалось – женщина, воин, мальчик. Изображала она покорность, разыгрывая это представление, или всерьез была захвачена диковинным спокойствием посла? Кто знает.

Терновник остолбенел. В висках билось жаркое облако, язык присох к небу. Как шлюха посмела играть роль церкви? Роль невинной невесты, посвященной Богу-отцу? Каждое слово символического гимна превратилось в грязь. Перед ними происходило невиданное святотатство, но король не мог пошевелиться, парализованный собственным неистовством. Да и были ли эти слова о церкви? Никогда больше они не станут прежними символами, превратившись в громкий стук сердца.

Акира поднял подбородок еретички вверх, заставляя на себя посмотреть. В лице непоколебимого, холодного посла появилась властность, синие глаза цепко держали Кари. В этот раз она смело встретила взгляд.

– Твои ноги – мраморные столбы на подножиях чистого золота, – продолжила она, повинуясь желанию мужчины и теперь обращаясь напрямую к нему. – Живот гладок, как слоновая кость, ты подобен высоким кедрам…

Они стояли так близко к нам, но ни для Акиры, ни для Кари никого больше не существовало. На глазах короля, пастырей и инквизиторов еретичка присваивала слова писаний и делала их совершенно иными. Она будто возвращала их во времена, когда никто их не толковал. Никаких иносказаний и трактовок не оставалось, только упоение чужой красотой, сметающее преграды.

Ветер развевал волосы Акиры, я видел, как взволнованно он дышит, словно не знавший седока конь, который желает унестись в степь. Он не был изумлен, но то, что делала Кари, его задевало. Я не мог представить, что он чувствует.

Терновник пристально глядел, как пальцы Кари сжимают руку полукровки. Простота, с которой она добивалась того, чего хотела, против воли завораживала.

– Нёбо его – так сладко! – Кари зажмурилась и тихо засмеялась от удовольствия. – И весь он – самый желанный…

Кари осмотрела посла так, словно тот был совершенен, а потом расплела пальцы и вернулась к королю.

– Вот таков любимый мой, таков мой друг, дочери Лурда! – горделиво и насмешливо закончила она. – Ведь так, король? Ты согласишься?

Звук пощечины прервал всеобщее оцепенение.

– Убейте ее! – взревел Терновник. – Дрянь!

Он мог бы зарубить ведьму сам, но вместо этого стоял, сжимая отвесившую пощечину ладонь так крепко, словно хотел продавить насквозь. Ему было страшно, что он мог заразиться от прикосновения.

Никто не шевелился и не торопился выполнять приказ короля. Все словно замерли в густой патоке времени, на которой выводил узоры дерзкий смех Кари.

– Мы не можем ее убить из-за чертовых шуай, – прошипел пастырь Симон, давая сигнал воинам. – Выкиньте еретиков к чертовой матери! Церковь держит свои обещания. Что касается посла, то пусть решает сам.

В этот момент я понял, что произошедшее до последнего слова было заранее написанной на основе характеров присутствующих постановкой, назначение которой шлюха Сеаны не побеспокоилась нам объяснить. Блеф, основанный на появившемся страхе пастырей перед неизведанным. Дерзость, вызывающая отторжение и не позволяющая членам Совета поразмыслить над тем, зачем вообще Кари сдаваться. Восторженное почитание красоты и яркая, сбивающая с ног ересь, вышвыривающая за границы мира Бога-отца. Она могла бы обойтись без спектакля, но не оставляла надежды заронить сомнение. Любые средства шли в ход, чтобы выбить короля и Совет из равновесия, подтолкнуть к скрытой за законами и ритуалами бреши.

Сильное, почти безумное желание Годар изменять людей приводило меня в смятение. Неужели она действительно верила, что Терновник откажется от иллюзорного трона и сядет у костра рядом с кхола? Неужто и впрямь считала, что, отдавая себя в руки врагам, сможет сломать лед внутри полукровки? Какая бессмыслица! Какая глупость, какое расточительство…

Неизвестный инквизитор заломил еретичке руки. Струя крови из ее разбитой губы потекла вниз, пачкая лицо. Терновник продолжал смотреть на ладонь, которой ударил Кари, будто не понимал, что с ней теперь делать. Я бросился зарубить его, но братья и сестры веры преградили путь. Последнее, что отпечаталось в голове так ярко, что я хотел бы это позабыть, – усмешка Кари:

– Выбор за тобой, сокол.

– Я не вещь, чтобы меня можно было обменивать, – произнес Акира. – Я сам выбираю, где мне оставаться. Как, очевидно, и ты.

Неужели никчемный посол стоил такого риска? Неужели я ради этого пришел на край света?

Поднялся шум, завязалась потасовка, послышались крики. Каин что-то рычал, словно измученная зверюга. Как избитая псина, неспособная доползти до хозяина, улетевшего на корабле в бесприютное небо.

Глава 16

Настоящая тюрьма Кари Годар

Кари чувствовала раненых, а они неосознанно тянулись к ней, не понимая зачем. Среди множества людей она безошибочно определяла тех, кого боль заставляла ощущать себя разбитыми, и хотела собрать их заново, сделать из сломанного целое. В нескончаемой внутренней битве с этим желанием проходила вся ее жизнь. Но боль мира нельзя вычерпать, никаких сил недостаточно, все вокруг несовершенно. И Кари знала, что стоит уступить желанию спасти каждого, как ее изорвут в клочья. Судьба знающих – наблюдать, как другие себя убивают. Но все же чужие пробоины глубоко задевали Кари, заставляя испытывать пронзительную печаль.

Церковники заковали ее в цепи, как будто женщина могла проломить борт дирижабля, и теперь она сидела у стены, ощущая, как болят ожоги и следы ударов палачей. Ее это не беспокоило – всерьез за Кари еще не принимались. Пастыри будто не могли решить, с какой стороны подойти, что выбрать. Сидя в глубине трюма «Господа воинств», Кари чувствовала, как вокруг сжимается кольцо. Король мучительно пытался сдерживать расхлябанные куски собственного «я», становясь убийцей. Жернова жизни перемалывали людей, они были запущены и работали без передышки, и теперь Кари оказалась внутри машины, потеряв преимущество наблюдателя.

Так много чувства вины, такое бездонное количество страданий… Бешеные глаза Каина, ее рыцаря и пса, не выходили из головы. Отчаянный крик Раймонда, который разбился, словно стекло. Бездна, поедающая короля Лурда. Мало кто мог понять людей лучше Кари, но это понимание давало также знание о том, что других людей нельзя спасти от страданий. Рано или поздно человек испытает боль, и не всегда это плохо, это лишь часть жизни. Кари умела наслаждаться тем, что предлагал мир, дарить, падать в чужой восторг, любопытство, любовь. Кхола были сильными, они обойдутся без нее. Многообразие мира ее устраивало. Кто-то сглаживал углы за счет богов, кодексов, морали. Кари смело принимала хаос, изучая все, что казалось интересным.

Сейчас ее привлекал город мертвых. Поразительное место. Кари знала, что ее довезут до столицы живой, хотя степень сохранности определить не решалась. Она пришла сюда потому, что «Господь воинств» был самым быстрым способом достичь столицы и цитадели Совета. Жесткое и опасное решение, как и большинство остальных ее решений. Кари собиралась провести время пути в надменном полусне, незаметно исцеляя самые опасные раны, но вместо этого ощущала все гораздо острее обычного. Оторвавшись от лагеря кхола, от роли вождя и наставника, она почувствовала себя свободной, но на «Господе воинств» оставалось самое сложное препятствие – Акира.

Мысли Кари были целиком захвачены полукровкой. Вязь шрамов неслась по его телу, упираясь завершением узора в пах, и ее рука хотела повторить каждый изгиб рисунка. Ей казалось, что Акира мог бы пройти через стаю птиц, не спугнув ни одной, – так незаметны и точны были его движения в бою. Он будто замедлял время за счет своей стремительности. Совершенство дисциплины – чистое удовольствие, льющееся безмолвной песней. Чувства остальных так неаккуратны, а Акиру еретичка воспринимала как нечто целостное, состоящее из одного куска. Нечто совершенно ей недоступное.

Кари сидела, опустив голову, завороженная игрой ума. Зрачки растеклись, делая глаза темными. Она перекладывала цепи с одного места на другое, и с каждым разом это действие наполнялось все бо́льшим нетерпением. Ей казалось, что Тристан Четвертый с легкостью избавится от посла и вынесет его за рамки происходящего, но король уперся, и теперь она заперта здесь рядом с Акирой. Палачи ушли, но она уже хотела, чтобы они вернулись обратно. Кто-то должен был ее занимать. Кто-то должен был ее отвлекать.

Посол… Идеальная ловушка для любого, кто умеет ощущать чужие чувства. Рядом с ним становилось спокойно, как будто на земле утихали все ветры, замирали все волны. Кари видела этот остров безмятежности посреди корабля фальшивых святош. Весь он – безбрежность, центр тишины. Только благодаря присутствию Акиры король не сошел с ума. Терновник держался за полукровку, хотя и не понимал этого.

Кари хотелось разбежаться и прыгнуть в недвижимую воду чужого безмолвия, вдохнуть дыхание раскосого воина – холодное, словно далекий источник. Горло перехватывало от лютого, скрипучего желания, но Кари знала себя и продолжала монотонно наполнять легкие воздухом тюрьмы, перекатывая цепи из одной стороны в другую. Она понимала, что последует дальше, – и лучше раньше, чем потом. Она звала – и терялась в этом зове.

Кари никогда не позволяла себе привязываться, потому что с ее силой восприятия это означало полную потерю свободы. У женщин Лурда и без того свободы оставалось немного, но даже оставшуюся забирало служение семье. Кари не служила никому и не нуждалась в служении других. За свою жизнь она любила многих, но оставляла их, как только начинала падать в лабиринт чужого разума и тела, когда они из повода действовать превращались в смертельные ловушки. Она хотела быть свободной от всего, в том числе и от своих союзников. Все было простительно, но ничто не могло управлять Кари – ни привязанности, ни родство, ни любовь, ни Бог, ни долг, ни жалость, ни собственные силы.

Однако решить так не означало перестать испытывать соблазны. Кари никогда не была по-настоящему спокойна. Моменты безмятежности случались столь редко, что она не смогла бы их описать, но она всегда заставляла себя быть спокойной ценой серьезных усилий. Потому и Терновник вызывал сочувствие, словно черный брат, учитель к которому пришел слишком поздно. Вместе с церковью он взрастил в себе демона, вместо того чтобы освободиться, и этот демон поедал не столько остальных, сколько самого короля. Не будь рядом полукровки, замедляющего процесс, Тристан Четвертый окончательно бы обезумел.

Желание увидеть Акиру стало всеохватным, словно океан. Внутри посла Кари видела рану, трещину, которая не давала ей покоя, звала прикоснуться. Ее покорила диковинная красота гордости и ошибок, не дававших полукровке шуай увидеть свой путь. Но Кари знала, что не опоздала, что он придет. Оставалось только дождаться, хотя умение ждать давалось ей хуже всего.

В это время на палубе «Господа воинств» пастырь Симон и пастырь Иона обсуждали грядущую судьбу еретички, выборы нового лорда-инквизитора, зловещие чудеса Черного города и другие вопросы, ответы на которые находить было поистине изнурительно. Пастырь Морган, которого подобрали недалеко от лагеря, в беседе не участвовал, закрывшись в своей каюте и отказавшись выходить к завтраку. Он бормотал, что видел мертвецов, но ему никто не поверил. Башни внизу продолжали издавать странный гул. На огромных черных зданиях виднелись то ли алые отблески, то ли узкие бойницы, заполненные адским светом, но разглядеть точно было невозможно, все терялось в густом тумане.

Пастырь Симон также размышлял над тем, как избавиться от Терновника, но весь свой пыл направлял на обсуждение иных предметов. Беседа приобретала возбужденную, нездоровую интонацию, потому что слишком многое скрывалось, а о многом нельзя было напрямую говорить.

Сдача Годар в плен являлась чересчур большой удачей. Пастырь Симон ломал голову, пытаясь разгадать планы еретички, но здраво рассудил, что в цепях она вряд ли сумеет им навредить. С одной стороны, что может какая-то жалкая женщина противопоставить сотням закаленных воинов веры? С другой стороны, никто не мог поручиться за то, что дьявол не наделил ее какими-то особыми, не поддающимися фантазии силами. И эта неизвестность действовала на нервы.

Посол присутствовал при разговоре, но по большей части смотрел на изменяющиеся пейзажи за бортом. Мысли его бродили где-то очень далеко.

– Не представляете, в какие мерзости ударяются грешники! – сочно возмущался пастырь Симон. – Вот, например, мне принесли книжечку. «Вдруг некий демон явился, невыразимо, даже постыдно прекрасный. От его лица и осанки исходило обещание любви, разнообразной и сложной, и обещание неизреченного, даже невыносимого счастья». Демон! Постыдно прекрасный! Это же прямое оскорбление Бога-отца! Как демон может быть прекрасным? Не говоря уже про разнообразную любовь!

– Да, про любовь – это возмутительно, – согласился пастырь Иона, поджав губы. – Тут каждое слово наполнено грехом. Источает грех, я бы даже сказал.

– Именно! – Симон брезгливо отшвырнул книжечку и наступил на нее тяжелой ногой. – Разврат зашел в лагере еретиков так далеко, что не хватает слов, чтобы внятно это описать. Рассказывали, что еретичка спит со всеми подряд – и с мужчинами, и с женщинами.

– С сатаной, – кивнул Иона, сжав кулак. – Совокупляется с сатаной. Я уверен, что все описанное Йоханом Ниссе в его трактате «Ведьмовство и продажа души дьяволу» в этом лагере происходило не раз. И, похоже, эта отступница не прочь развлечься с язычниками. Немыслимо представлять, что получивший крещение мечом знатный человек может совершить подобное.

Тощий фанатик все еще оставался рассеянным после смерти лорда-инквизитора, однако Акиру недолюбливал и не намеревался этого скрывать.

– Да, посол, – хохотнул пастырь Симон. – Похоже, ваша… необычная мужская привлекательность подарила нам возможность получить самого важного пленника за последнее десятилетие. Вы же слышали про отступника и пирата Кристофа Генса? Он попортил нам немало крови, однако эта девка впечатляет даже по сравнению с ним. Хотелось бы знать, что она задумала. Возможно, вас стоит привести на допрос. Обычно светских людей на допросы не допускают, но вы кажетесь крайне сдержанным, не так ли?

– Что вы чувствовали, когда она читала церковный текст? – вдруг поинтересовался Иона. – Каждое слово звучало, словно осквернение алтаря. Мне кажется, на мне до сих пор липкие пальцы.

– Разговор битый час касается того, в какой позе дьявол овладевает Кари Годар, – постарался отвлечь ищейку посол. – Не является ли это потаканием похоти?

– Если наша беседа вызывает у вас похоть, посол, то это лишь ваше прегрешение, – промурлыкал пастырь Симон. – И вы вольны удалиться. Мы же обсуждаем богословские вопросы, крайне важные для вынесения женщине приговора. Мы должны позаботиться о надлежащей милости и решить, что очистит ее лучше – костер или колесование. Вопросы это не праздные.

Акира впервые в жизни испытал омерзение. Еретичка была нагла, но чего в ней не находилось совсем, так это подлости. Пастыри продолжили обсуждать одно и то же, не уставая и каждый раз находя новые слова для порицания или описания непотребств. Они походили на деревянные гротескные фигурки с ярмарочной площади, которые ходят по кругу.

– Меня до сих пор интересует, зачем она хотела забрать вас в свой лагерь. – Пастырь Иона смерил посла враждебным взглядом. – Отдать свою жизнь за чужака… Сомнительный жест. Я бы решил, что вы ее сообщник здесь, на корабле. К тому же ваше происхождение и знание языка шуай говорит не в вашу пользу. Если хотите знать мое мнение, вас стоит допросить наряду с этой шлюхой. Может, вы вступили с ней в сговор? Этого требует безопасность церкви.

– Как пожелаете, – хладнокровно пожал плечами полукровка. – Мне нечего скрывать, и я к вашим услугам, пастырь.

В этот момент он понял, что ему придется бежать. Будучи поднятым, меч церкви всегда опускался вниз, а об оправдании еретиков посол слышал лишь пару раз за всю свою жизнь.

– Ну что вы, Иона! – хохотнул пастырь Симон, хотя глаза его оставались холодными. – Какая похвальная настойчивость. Но пока таких чрезвычайных мер не требуется. У нас есть блудница, ее и допросим. После нескольких бесед с мастером пыток она все нам поведает. А знания посла еще не раз нам пригодятся…

Акира откланялся под благовидным предлогом, чтобы не испытывать терпение Ионы.

Ночью, пока бойцы ворочались в своих постелях, посол, сосредоточенный до предела, спустился в трюм. Акира всегда быстро принимал решения. Если он хочет увидеть Годар, другой возможности не представится. Подозрения пастырей будут расти, ему придется прийти на допрос, а метка на груди вряд ли настроит инквизиторов в его пользу. Черный город сделал и без того подозрительных служителей церкви совершенно нетерпимыми и взвинченными. Если его заподозрят в связи с лагерем еретиков и воющими башнями, то немедленно казнят. Уже казнили бы, если бы не симпатии Терновника, который пугал пастырей ненамного меньше проклятого города.

– К пленнице никому нельзя, даже вам, – недовольно посмотрел на Акиру насупленный боец. – Приказ пастыря Симона.

– Да, я понимаю. Она – ценный пленник…

Послу пришлось быть крайне проворным. Его мастерство и скорость значительно превышали возможности среднего бойца, но охранников было несколько, каждый мог поднять шум, поэтому Акира стремительно нанес несколько смертельных ударов, пользуясь неожиданностью. Вряд ли кто-то еще осмелится сюда войти, поэтому некоторый запас времени у посла был.

Ключ от камеры лег в ладонь. Совершив эти убийства, посол поставил себя вне закона, но он не испытывал колебаний. В словах пастыря Ионы уже слышался приговор, дело просто во времени исполнения. Акира слишком долго служил церкви, чтобы позволить себе иллюзии по поводу забывчивости или доброты пастырей. Но сначала нужно получить ответы – и он готов был войти к Кари, если это понадобится.

Еретичка сидела на соломе, ее руки и загорелые плечи были покрыты ожогами. Одежду с нее сорвали, вручив рубище из мешковины. Лишенные украшений и одежд, женщины теряли уверенность и становились сговорчивыми, но Кари не выглядела сломленной. Он видел незащищенные ключицы над грубым срезом мешка, короткие пряди волос на обнаженной опущенной шее.

– Ты пришел. – Кари подняла голову и улыбнулась, словно увидела старого друга.

Посол растерялся. Улыбка была такой неуместной здесь, что обезоруживала.

– После твоего спектакля пастыри считают меня еретиком. Но ты оставила иллюзию выбора, чтобы я мог сохранить гордость и заставить себя поверить, что сбежать было моим собственным решением. – Акира усмехнулся. – Неплохой ход. Но ради чего? Не понимаю, как ты можешь это использовать.

– У меня есть для тебя дар.

– Дар? Не думаю, что могу принимать подарки от ведьмы. Ты уже оставила мне один.

Он расстегнул пуговицы на груди, показывая ей лишенное шрамов пятно. Акира держался предельно холодно. Молодое смуглое лицо с чертами шуай было непроницаемо, как камень. Он, как всегда, казался равнодушным, но Кари знала в своей жизни достаточно мужчин. Посол пришел на ее зов, и Кари хотела исцелить Акиру. Ее рука опять потянулась вперед, чтобы прикоснуться к телу, почувствовать его рельеф, гладкость шрамов.

– Чем еще ты удивишь?

– Твоя пустота, – сказала она. – Безразличие, которое все замечают. Это не изъян.

Акира пожал плечами. Он никогда не считал свою холодность изъяном, особенно в мире Лурда, где только она и позволяла ему выживать.

– Ты так сильно сосредоточен, что это не позволяет улавливать ход твоих мыслей другим. Но часто даже ты сам их не слышишь, отчего кажешься себе бесчувственным. Терновник не может тебя прочитать, я – тоже. Никто не может. Но это лишь следствие умения шуай, которое ты не используешь как должно. Твое мастерство сосредоточения поразительно. Ты – воин-легенда, способный пройти по канату в самый сильный ветер, потому что ничто тебя не отвлечет. Там, в землях за горами, ты мог бы найти подходящего учителя и вызовы, стоящие твоих талантов. Такому человеку не место здесь, среди кучки рабов. Я так хочу… так хочу освободить тебя.

Акиру ударило искренностью Кари. Что-то внутри пронзило. Никому в Лурде не было дела до его свободы.

– Ты такой же живой, как и все, Акира. Просто Армада заставляет тебя останавливать все – и страдание, и счастье. Ты прекрасно защищаешься, находясь в самом центре мира врагов, считая это доблестью. Но зачем нужна эта трата сил? Выйди прочь, выйди наружу. Ты чувствуешь слишком мало, хотя можешь ощутить что угодно, если опустишь щиты. Твои шрамы – вот твоя клетка. Лурд, эта ничтожная маленькая страна, – твоя тюрьма. Я не видела ничего прекраснее тебя, Акира. Возможно, ты единственный, кто может войти в Черный город, рассекая его туманы, словно невидимый для мертвых клинок. Сколько же невыполнимых и невозможных вещей припасено для тебя в этом мире…

– Я такой же, как ты? Одержимый?

Акира вспомнил шуай, вызывающих землетрясения и огонь. Он бы не отказался от таких умений. Возможно, тогда он сможет войти в Абунашвар с поднятой головой.

– Нет никаких одержимых, Акира. Так церковники называют тех, кого не могут использовать. Есть люди, которые научились владеть силами, и те, кому не повезло, наподобие твоего короля. Он мог бы делать людей счастливыми, а вместо этого очень быстро становится тираном. На это больно смотреть. Тексты Бога-отца выжимают силы, чувства, знания своими бессмысленными ограничениями. Или взять тебя… Ты мог бы стать самым свободным человеком в этом мире, а вместо этого стал самым мертвым.

– К чему ты это говоришь? – спросил посол, инстинктивно пытаясь защититься. – Ты здесь неспроста, пастыри – глупцы, позволяющие тебе осуществить первую часть плана. Не удивлюсь, если и я включен в него. Что случится, если я уйду? Пастыри недооценивают твой ум. Они даже охраняют тебя спустя рукава.

– Все верно, – не стала спорить мятежница. – Когда ты уйдешь, король Терновник потеряет последнюю опору, и церкви придется столкнуться с тем, что она постоянно порождает. Я нахожу это поучительным. Но это не значит, что я не могу дарить просто так.

Кари подошла вплотную к решетке. Акира видел волнение на ее лице, растрепанные короткие волосы и выразительные глаза. Пальцы обхватили прутья так близко, что он ощутил щекой тепло чужого тела.

– Я люблю тебя, – как-то отчаянно сказала, почти вытолкнула она. – Я хочу знать тебя всего. Я хочу убрать все твои шрамы…

Слова выпорхнули Акире в лицо, вылетели из глотки облаком невидимых лепестков. Ладонь Кари обхватила его руку, проводя пальцами по пальцам, сначала медленно и осторожно, затем все сильнее и быстрее, лаская их с неистовой жаждой, изучая каждую линию. Акира стиснул слишком смелые пальцы в своих, чтобы остановить, и женщина вскрикнула, словно испуганная птица. Она стояла, закрыв глаза и выдыхая ему в шею бесстыдные признания, каких он никогда в жизни не слышал. Акира притянул ее к решетке, цепи ударились о железо. Разгоряченные губы и зрачки, напоминающие расплавленное олово.

Акира отпустил ее и достал ключ. Замок упал на пол, дверь открылась – и он оказался в клетке. Даже не задумываясь о том, что делает, он подхватил пленницу, увлек вперед, вжал в стену своим телом, ударился о цепь на руках. Теперь Кари была так близко – без своих миньонов, без власти, даже без одежды, в одном лишь проклятом старом мешке. Акира стиснул ее шею ладонью, поднял подбородок и поцеловал – запуская пальцы в волосы, вжимаясь щекой, забываясь. Ее запах, ее шепот, ее стоны – она подалась навстречу, обхватила его ногами, задирая рубище, стараясь стать как можно ближе, как будто можно совсем потерять границу между телами. Каждое прикосновение Акиры заставляло ее стремиться вперед, будто он был чем-то необходимым. Руки Кари стаскивали с него одежду с досадой и яростным желанием, лязганьем холодных цепей, но даже без одежды он все еще оставался покрыт белым узором старой боли, тогда как она была совсем беззащитна.

Никто никогда его так пронзительно не хотел, и эта откровенность, эти всхлипы, эти опущенные ресницы, дрожащие от страсти руки, закушенные губы – всего лишь от того, что он так близко, от мимолетного касания – заставляли Акиру плавиться. Он содрал с нее мешок и опустил на тюремную солому. Ладони неслись по худой выгнутой спине, шее, гладили ее волосы – горячие и перепутанные, такие непривычно короткие. Кари следовала за любым его желанием, которого он даже не обозначал, как будто знала все, чего он хочет, и хотела того же. Она вскрикивала ему в плечо.

Кари любила его в этот момент – исступленно хотела темное, красивое лицо, с нежностью проводя по узким скулам пальцами, чтобы затем скользнуть ими ему в рот, как будто ей не хватало инструментов, доступных женщине для познания мужчины. Кари была неудержима, и Акира впервые забыл о том, что секс – это расчетливая механическая игра. Она впилась пальцами в его лопатки и выдохнула в уголок рта его собственное имя. Открыв глаза, Акира увидел, как Кари улыбается – так, будто в мире не существовало ни одного предела.

– Пастыри скоро придут за тобой.

– Да, – согласилась она. – Они придут за мной.

Кари осторожно трогала его брови и губы, будто хотела запомнить особенности лица. Посол взъерошил ей волосы, и в этот момент понял, что на его кисти больше нет шрамов. Рисунок на теле изменился, как будто прошлое можно просто стереть с помощью прикосновений. Кари изучила почти каждую его часть, и везде, где ее руки ласкали кожу, шрамы исчезли.

Если бы посол не был мастером лжи, он подобрал бы подходящие фразы, но слова не появлялись. Не могла ничего сказать и Кари, потому что впервые за очень-очень долгое время она чувствовала, что беспокойство покинуло ее. Путь расстилался впереди, словно осязаемая и совершенно очевидная равнина, которую можно рассмотреть с высоты. Никакие сомнения или страхи ее не тревожили. Близость Акиры дарила ни с чем не сравнимую безмятежность, чистую радость жизни, которая искрилась, как роса.

– Как ты собираешься уйти с «Господа воинств»? – наконец спросила она. – Когда охранников обнаружат, ты не сможешь обмануть пастырей и инквизиторов.

– Я прыгну в реку Риэль с дирижабля, когда мы будем пролетать над ней. – Посол встал и подобрал одежду. – Ты же говоришь, что я воин-легенда. Стоит это проверить.

Он усмехнулся, откинув волосы, и помог Кари встать. Какой непохожей на суровую, грубую захватчицу она сейчас казалась – широко раскрытые глаза, мягкие губы и полуулыбка, полная задумчивости.

– Я буду ждать песен шуай о тебе, Акира.

– Ты собираешься выжить. Я рад этому, сейет.

Оба они задумали совершить невозможное. Он сжал ее пальцы на прощанье и вышел. Ключ повернулся в замке. Между ними снова оказалась решетка.

Посол не хотел оставлять Кари палачам, но он достаточно разобрался в этой женщине, чтобы не пытаться заставить ее изменить решение. Кари не интересовали слова, а ему только предстояло испробовать, что такое свобода. Акира знал, что вернется, а Кари была уверена, что никогда больше его не увидит. Полукровка-шуай покинул камеру, положил ключ в карман обездвиженного охранника и поднялся на палубу. Воздух уже пах рекой.

Впервые со времен детства посол понимал свои чувства, мир перестал быть полым. Он мог отстраняться от их течения, но знал, что они существуют. Ветер казался наполненным запахами новых земель, которые ему только предстоит увидеть. Краски стали ярче. Акира был счастлив, подставляя смуглое лицо воздушным потокам.

– Посол!

Терновник вышел из каюты, держась за виски. Мантия волочилась по палубе и замедляла его. Король шел в темноте прямо к Акире, следуя звериному чутью или подсказкам дара, а полукровка наблюдал за нервными движениями одержимого, словно за повадками незнакомого животного. Терновника тянуло вперед, но он с трудом контролировал свое тело. Оно отказывало, обманывало, и это разъярило Тристана Четвертого до черноты в глазах.

– Я твой король, шуай… – зашипел он, хотя хотел попросить. – Я знаю, что Годар изменила тебя. Она изменяет всех, как болезнь… Ты!

Терновник смотрел на шею и руки посла в тусклом свете ночного освещения корабля, не находя шрамов, не узнавая полукровку. Акира скинул верхнюю одежду, проверил ножны. Король смотрел на приготовления воина, потеряв дар речи. Перед ним стоял новый человек, которого он больше не знал. Черные словно смоль волосы трепал ветер. Глаза не казались холодными, он как будто сбросил тяжелый груз.

– Что она сделала с тобой? – надломившимся голосом спросил король. – Неужели она действительно может лечить людей? Но это невозможно без сил Бога… Что ты делаешь?

Полотно реки раскинулось внизу серебристой лентой. Дирижабли летали так высоко, что различить детали было нельзя. Удастся ли ему выжить? Шуай не знал. Но теперь у него была цель, а значит – направление.

– Я собираюсь стать легендой.

Акира побежал к краю дирижабля, сильно отталкиваясь крепкими ногами, взлетел над поручнями, зависнув на краткий миг, а затем вес взял свое – и Акира начал падать вниз. Разрываемый воздух свистел и бил его изо всех сил. Посол закрыл глаза, думая лишь о том, как вспороть лежащую далеко внизу воду. Все мысли исчезли, время замедлилось. Он не видел, как птицы в испуге разлетаются прочь. Не замечал, как страшно приближается гладь воды. Не слышал крика Терновника, который повис на поручнях, пытаясь разглядеть судьбу посла-полукровки. Акира не слышал и не видел ничего, превратившись в клинок пустоты из трактатов старых мастеров меча.

Глава 17

Поход отверженных

Лагерь кхола поник, сдулся, словно проколотый баллон дирижабля. После отлета флота Армады мы остались наедине с Черным городом и затянутыми туманом горами, рядом с пепелищем Сеаны и изрытым боями полем. Шел мелкий дождь, ветер был бесприютным и колючим. Несколько дирижаблей с крестами все еще наблюдали за происходящим, но основной флот отошел за Радир. Хотелось бы верить, что так церковь демонстрировала соблюдение соглашений, но на деле пастыри просто не считали нужным рисковать дирижаблями – башни странно действовали на предметы и людей, их вибрация разрушала. В тумане, за черными отростками города мертвых, кораблей уже не было видно. «Люди ясности» приветствовали отлет флота церковников веселыми криками, но они еще не знали, что «Господь воинств» увез Кари с собой.

Я был убит ее поступком и ощущал себя брошенным, обманутым. Кари незаметно стала моим учителем, чем-то значительным, хотя я постоянно это отрицал. И вот теперь пришлось лицом к лицу столкнуться с собственной тоской, гневом, болью, даже ревностью. Я надел ее цвета, а она бросила меня. Бросила всех.

Обменять свою жизнь на наши – благородный поступок, но мы собирались стоять намертво, совершать подвиги, бросать вызов вечности. И я ненавидел ее до скрежета зубов, особенно потому, что не мог всерьез возненавидеть. Если произошедшее и являлось самопожертвованием, Кари напрочь забыла все нужные атрибуты: ни сожаления, ни возвышенности, ни смирения, только сплошная издевка и грубость. Она развлекалась, получала удовольствие, а не приносила себя в жертву. На что она надеется?

Беззащитность Кари на корабле церковников не выходила у меня из головы. То, как она смотрела на посла, и то, как ее утащили прочь, волоча по палубе. Я не мог думать больше ни о чем, даже мертвецы, выходящие из Иш-ва, перестали меня занимать. Методы дознания церковников были мне исчерпывающе знакомы, и полное безрассудство поступка еретички выбивало из колеи. Кто так ведет войну? Кто так принимает решения? Все отодвинулось на второй план, потонуло в ощущении невыносимости происходящего.

– Она избавилась от нас, словно от надоевшей, грязной одежды. Скинула – и пошла дальше.

Мы сидели в пещере, пытаясь согреться. Доминик мрачно жевал кусок хлеба, барабаня пальцами по колену.

– Кари выкупила у Армады нашу свободу, – произнес он. – Кхола не умрут в пещерах, а унесут с собой воспоминания о том, как испугались церковники. Они вольны идти куда хотят. Это едва ли не лучшее, на что можно было рассчитывать. Кари не раз говорила, что не собирается становиться нашим мессией или пророком. Она создала новое племя, новый народ. Мы должны уйти в земли шуай, оставив Лурд на волю мертвецов.

– Пусть так. Но что она собирается сделать? – не мог успокоиться я.

– Да заткнись ты уже, – огрызнулся Каин. – Вот завелся! Все мы уже через это прошли. Каждый назначал ее своим личным вождем, с нимбом, с идеалами преданности, и оказывался в полном дерьме. Она обманывает надежды всех вокруг – и врагов, и союзников, потому что ненавидит правила, кодексы. Годар плевала на твои представления о том, как она должна поступать. Мне кажется, у нее отдельное развлечение – заставлять всех таращить глаза.

Каин сплюнул себе под ноги, чтобы подчеркнуть мысль, и продолжил:

– Хочешь чего-то несбыточного? Годар это сделает запросто. Уверен, она считает, что мы уже на полпути к шуай, собираемся жонглировать огненными шарами. Лютер вон потирает руки, представляя, как начнет изучать рийат. А ты, у кого и так этой силы завались, все ноешь.

– Кари хочет стать богом, – зачем-то добавил Доминик, наконец-то перестав стучать пальцами. – Я бы не стал ей мешать.

– Превратиться в бога, оказавшись в руках палача Армады? Блестящая идея.

Какими же глупцами они мне казались в тот миг. В Кари не было ничего божественного, рядом с ней не пели ангелы, она не сдвигала горы. Но чем больше я злился, тем сильнее понимал, что для меня Кари давно стала человеком, за которого легко умереть. Любой вождь Лурда отдал бы за это все на свете, а она просто сбросила нас, словно надоедливых насекомых, и отправилась в неизвестную тьму одна. Я отчаянно хотел ей помочь, а Кари не нуждалась в помощи – и это было чертовски больно.

Тео Лютер начал скручивать папиросу:

– Ты зол, Дрейк, и я эту злость понимаю. Но Каин прав. В действиях Кари гораздо больше расчета и стратегии, чем тебе кажется. Посуди сам – раньше она говорила мне, что хочет добраться до столицы быстрее, чем это сделает Черный город. Ты знаешь для этого способ лучше, чем флагман Армады? Никто не сможет пересечь Лурд более стремительно, чем он. Пытки же вряд ли ее сломают. Кари умеет исцелять себя. Боль будет сильной, но она выдержит. Я мало видел столь же целеустремленных людей, как она. Кари что-то нужно в столице, а пастыри для нее – всего лишь извозчики.

– Но на что ей сдалась столица, если та все равно падет под натиском трупов? Я полагал, она рада, что Лурд погрузится в безумие. Что вообще может сделать один человек?

– Я не знаю, – честно признался Тео, устало посмотрев на меня. – Ты же видел, как она отказалась от помощи Мартира. Кстати, мы должны его найти, пока он не пристрелил кого-нибудь или сам не застрелился, услышав новости. – Тео закурил. – А то он горячий, молодой. Нужно разыскать парня. Что касается Годар, тут я одно вижу – то, что она собралась сделать, никому из нас не понравится. Она защищает нас от этого знания, – произнес Тео. – Или боится, что мы попытаемся ей помешать.

– Или ей просто на вас плевать, – сказал я из чувства противоречия. – Она нашла себе новые игрушки.

– Ты плохо знаешь Кари, – покачал головой Тео. – Я думаю, она хочет добраться до Совета. Поэтому она никого и не взяла с собой, ведь пастыри сами ее туда доставят. Казнь еретика такого масштаба позволит собрать в одном месте массу церковников. Посол тут – отвлекающий маневр, ведь для пастырей она – всего лишь сумасшедшая женщина, не знающая своего места. После провала у Сеаны, где они потеряли много кораблей, пастыри с облегчением обвинят ее в глупости. Но странно будет, если мы сделаем то же самое.

Спокойствие Тео немного разрядило обстановку. В его глазах поступок, совершенный Кари, был разумен и необходим. Но я не понимал главного – что понадобилось еретичке в обреченной столице? Сделать столько всего, чтобы Лурд начал пылать, а затем сдаться? Это не было на нее похоже.

Я вспомнил, как она просила меня прыгнуть в пропасть, пьяно улыбаясь.

– Разве мы не должны ей помочь? Одному человеку не под силу уничтожить Бога-отца.

– Большую часть работы за нее сделает Черный город. Самые яростные приверженцы веры, успевшие замарать руки в крови, будут отбиваться от мертвых. Мы же просто не успеем за флотом Армады, – покачал головой Доминик. – Я обдумывал возможность напасть на «Господа воинств», но наших дирижаблей слишком мало. В горах у нас есть преимущество, над равниной – нет. Патрули быстро нас заметят.

– Я должен хотя бы попытаться, – неожиданно сказал я.

– Ты инквизитор. В Лурде хватает дознавателей, и если они прозреют, начнут действительно видеть правду, а не отвечать на односложные вопросы, это полностью изменит порядок вещей, – хмыкнул Тео. – Но, похоже, тебе до сих пор не удалось разобраться со своим даром. Я мог бы изучить, как это работает.

Тео был совершенно самостоятелен, его интеллект вечно искал новые и новые задачи. Из всех нас он был лучше всего готов к жизни без Кари Годар. Тео ценил дружбу, но больше всего его занимали исследования, только они делали его счастливым.

– Отличное предложение, – отмахнулся я. – Но сначала я найду Мартира.

– Понятия не имею, как ты будешь его искать, Дрейк, – вздохнул Доминик. – Мне кажется, наш малыш-повеса ушел из лагеря навсегда. Но я буду рад, если ты его вернешь, другого такого стрелка найти трудно. Пойду сообщу остальным о решении Годар.

Доминик действовал как командир – брал ответственность на себя, и я ему не завидовал. Он был для каждого старшим братом, теперь он стал им для всех кхола.

Где искать Раймонда, я даже не подозревал, поэтому вышел из пещеры и побрел по полю в сторону Черного города, пытаясь увидеть хоть что-то в полумраке. Ветер люто шелестел остатками травы, иногда принося отдаленные звуки волн Сита. Почему-то мне казалось, что стрелок находится у обрыва, у самой границы. Где-нибудь, где стоять почти невыносимо, потому что плоть разрушается от соприкосновения с территорией мертвецов. Не уверен, что я успел достаточно узнать знатного весельчака, но было похоже, что отказ Кари вызвал у Раймонда кризис веры. Настоящий мужчина завершает жизнь в бою, сталкиваясь с превосходящей силой, которая сумеет его победить, и ничего более огромного и страшного, чем Черный город, найти невозможно. Раймонд спас меня от ступора на поле битвы во время столкновения с Армадой, теперь же он сам нуждался в том, чтобы его остановили.

Все эти мысли просто текли внутри, словно тихий поток. Возможно, я хотел снова оказаться рядом с башнями, погрузиться в их странный гул. Я не раз спрашивал себя, почему церкви так действенно удалось ограничить восприятие инквизиторов, муштруя их, надевая шоры, заставляя ощущать собственную глупость и чувство вины, как только дело доходит до попыток распознать истину в церковных книгах. Сама система обучения в аббатстве создавала людей по-бытовому очень въедливых, но даже не смеющих покуситься на церковные порядки или веру. Все, кто не вписывался, были отсеяны или казнены как еретики. В итоге недалекие дознаватели совершенно искажали понимание того, какое место занимает в неизведанном, странном мире Лурд, делали окружающее однозначным и понятным, но абсолютно фальшивым. Система отбора инквизиторов оставляла только людей, неспособных по-настоящему стремиться к истине. Всю сложность бытия заслоняло гигантское чучело карающего Бога-отца.

Идори предупреждал о необходимости быть наблюдательным и непредвзятым, чтобы ощущать, как вещи должны располагаться в мире, находить изъяны, видеть пульс жизни. Я чувствовал дефект где-то в дальней части выжженного Армадой плато, которое теперь превратилось в заросли угольно-черных зданий, но вскоре потерял ориентир и продолжил идти в направлении, которое казалось верным. Черный город невероятно тянул меня к себе. Он был живым воплощением слова «чудо», хотя чудеса получались неожиданно страшными и жестокими. Он служил лучшим опровержением всего, о чем нам рассказывали учителя, и вопросы жизни и смерти становились неведомыми и непонятными. Я боялся Черного города, но не панически, а словно опасного зверя. Я перед ним благоговел.

Постепенно царство мертвых окружило меня. Туман поглотил небо, толстые монолиты башен жужжали и искрились неизвестной, нечеловеческой жизнью. Иногда я замечал фигуры погибших. Кто-то из них оказывался пугающе близко, но в целом они оставались устрашающими фантомами, мороком. Я не был им интересен, но, скорее всего, они не могли как следует рассмотреть незваного гостя, так же, как я – их. В своей жизни я убил не одного человека, но пока они не жаждали встретиться. Возможно, за долгое время пребывания в Черном городе они тоже еще не привыкли к движению башен, не осознали, что могут вернуться в мир живых.

Но даже не видя мертвых отчетливо и ясно, я понимал, что мне нечего делать в Иш-ва. Остатки травы почернели и иссохли. Земля потрескалась, она выглядела бледной и неживой, словно солончак. Птицы не пролетали в небесах над Черным городом. По нему снова пронесся низкий звук, и мышцы сократились в неприятной судороге, отвечая этому зову. Мыслить становилось сложно, дыхание затруднялось. Сначала это походило на симптомы сильной усталости, но я понимал, что вряд ли смогу зайти глубоко в расползшийся над обрывом город. Я, словно жалкая мошка, был раздавлен масштабом огромных строений.

Маяк, который звал меня, окончательно пропал, потерялся. Отправиться сюда без сопровождения – какое безрассудство! Кажется, я и сам находился не в лучшем состоянии, чем вспыльчивый Раймонд. В каждом смельчаке есть это желание гибели, стремление к разрыву сосудов и к битве с непобедимым соперником. Глаза подводили, я наблюдал пульсации и вспышки, которые не мог понять.

– Раймонд! – крикнул я, не особенно надеясь на успех.

Крик был заглушен очередной волной потустороннего гула. Я потряс головой, возвращая зрение в норму, и увидел знакомую фигуру.

Раймонд медленно шагал через выжженное поле. Лицо, похожее на изображения ангелов, выглядело пустым. Лукавая улыбка повесы увяла. Зеленые, словно драгоценности, глаза слабо сияли, светлые волосы казались нимбом. Он проходил мимо проклятых камней, ступая по сгоревшим остаткам лагеря, и направлялся к краю обрыва. Руки лежали на рукоятях револьверов, пальцы поглаживали коричневое дерево. Я хотел окликнуть его, но не мог. Башни не причиняли Раймонду вреда, и я никак не мог понять почему.

Но вскоре я понял – Иш-ва поглотил моего порывистого друга. Раймонд погиб.

– Эй! – крикнул я, не будучи уверенным, что мертвый услышит.

Он повернулся в мою сторону, пытаясь узнать.

– Я собирался… – Город будто поглощал мой голос, делая его выхолощенным и непривычным.

Хотя какая разница, что я там собирался. Поздно.

– Кари говорила, что я гонюсь за счастьем. А счастье – всего лишь пыль, выдумка. Важно не стать счастливым, а знать, как устроена жизнь. – Раймонд усмехнулся. – Но теперь, кажется, я знаю, как устроена жизнь. Нет ни Бога-отца, ни цели. Миру на нас плевать, Дрейк. Вот как все функционирует. Мы вольны делать что хотим, и свалить вину не на кого. Чтобы с этим смириться, нужно иметь стальные яйца.

Я не нашелся что ответить – меня поучал мертвый стрелок. На такое я не рассчитывал даже в пьяных снах. И нельзя сказать, чтобы его поучение выходило мудрым.

– Ты умираешь, инквизитор, – сочувственно сказал Раймонд и слабо улыбнулся.

Эта улыбка ужасала. В ней не было ничего человеческого. Он будто хотел подбодрить меня, хотя совершенно забыл, как это делать и зачем.

Я побежал, натыкаясь в тумане на плохо видимые препятствия и не понимая, в какую сторону двигаться в густом лабиринте смерти. Воспоминания о побеге смешались в расплывчатый и невнятный клубок, в бессмысленную кляксу. Кажется, кто-то из мертвых узнал меня, выделил из клубов тумана и схватил за плечо. Однако очнулся я на земле, у края Черного города, где надо мной стоял, сузив глаза, Идори.

Пока я охлопывал и ощупывал свое тело, пытаясь понять, жив я или мертв, рийат рассмеялся:

– Я предупреждал тебя об Иш-ва. Живым нечего там делать. Зачем ты туда пошел? Тебе надоело бороться?

– Наоборот. Я хотел найти Раймонда и полететь в Лурд.

– Зачем?

Какой хороший вопрос.

– Я хочу остановить Годар, – неожиданно для себя ответил я. – То, что она собирается сделать, неправильно.

– И что же она собирается сделать?

В глазах Идори появился азартный огонек. Похоже, у него имелась своя версия событий.

– Понятия не имею! – признался я. – Но ты говорил – видеть изъяны. И я такой вижу.

– Ты слишком привык полагаться на интуицию, на веру, на знаки, – покачал головой Идори. – Не надо путать эти иллюзии с подлинным положением вещей. Это как твоя встреча со светловолосым стрелком. Ты не мог его видеть. В Иш-ва попадают насильственно убитые люди, чей цикл завершился по чужой воле, а не по стечению обстоятельств. Я думаю, ты просто упал под действием разлагающего дыхания города мертвых и бредил. Ты сам подсказывал себе ответы.

– Но мне не нравятся такие скудные ответы! – взбесился я. – Я хочу найти своего Бога. Может, в мире самодовольных титанов Бог никому и не нужен. Но я такой же титан, и я хочу, чтобы Бог существовал. Мне нужен Бог. Без него мир блеклый, пустой, его ничем нельзя оправдать! Но мне нужен настоящий Бог, ведь всю жизнь нам подсовывали неправильного, лживого, мстительного и мелочного божка, жалкого тирана. Кари научила меня в него не верить, показала его пустоту. Но также она распалила жажду найти великого, всеохватного, свободного и любящего Бога. Щедрого Бога, который одаривает силой, который позволяет стать лучше. Она дала мне глаза, чтобы я разбивал фальшивые изображения, – что ж, я посмотрел. И везде я вижу Бога, все дышит так, как дышит он; он – это я, это ты, это все мы, тщетно пытающиеся его увидеть или его убить. Ты говорил, что весь мир – это хаос, но я вижу, что весь мир – это Бог! Вся эта сила, вся эта красота…

Некоторое время рийат смотрел на меня. Его глаза, в которых иногда мелькали огненные сполохи, изучали мое лицо, а потом он расхохотался, очень свободно и весело, как не смеялся очень давно. Похоже, я сказал что-то, что искренне развеселило одержимого.

– Ты безнадежен, человек, – покачал головой Идори, отсмеявшись. – Все, о чем ты говоришь, не имеет для жизни ни малейшего значения. Это набор пустых слов. Вас пугает осознание случайности множества событий. Кому-то нужен суровый отец, тебе нужен добрый, но это всего лишь ваша личная нужда в отцах, а не нужды мира, который существует по другим правилам. Вы, жители Лурда, почему-то считаете, что то, что нужно лично вам, – это требования вечности, что это нужно всем на свете. На деле же ты просто выбрал один путь из множества и хочешь считать его единственно верным, освещенным, правильным. Но в жизни нет никаких «верных» путей, которые ты должен найти, как нет и никаких богов – ни жестоких, ни любящих. Есть только перекресток, и этот перекресток – ты сам. Всякий путь – верный, если последствия для тебя не являются сюрпризом.

Идори ушел. Я и сам не ожидал, что скажу что-то подобное, но мысль о том, что мир походит на одухотворенное полотно, сотканное из нитей силы, никак не отпускала. Было ли в этом что-то божественное или мир вовсе не нуждался в том, чтобы я заполнял его дыханием Бога? Был ли прав Идори? Я и сам замечал, что наши божества слишком походят на нас, что святые – всего лишь люди в коконе витиеватого обмана, что ничего сверхчеловеческого мы представить не можем, а когда представляем, то это всегда что-то несовершенное.

Несовершенство – наш бич. Мы не можем его принять, считая, что изначальное, когда-то существовавшее совершенство испорчено грехами. Мы всегда ищем виноватого, клеймим себя за понятные недостатки, которые всего лишь часть жизни. Но ханжеское стремление к выдуманной, недостижимой чистоте заставляет становиться жестокими глупцами. Возможно, мы просто пытаемся бороться с порядком вещей, который существовал и будет существовать всегда?..

Некоторое время я сидел и размышлял, разглядывая грязные ботинки. Их давно стоило заменить. Кхола вдалеке гомонили и пели что-то, этот шум умиротворял. Они были племенем Кари Годар, которое она вывела из Лурда и освободила. У меня оставалось свое – люди, которые могли знать правду, но вместо этого оставались рабами Бога-отца. Инквизиторы – самые храбрые, самые бескомпромиссные воины церкви. Они погибнут первыми, ввязываясь в бой за несуществующего Бога. Я не хотел, чтобы они погибали. И не хотел, чтобы погибла Годар.

– Вот ты где. – Снизу, где я сидел, фигура Каина казалась еще более гигантской. – Нашел стрелка?

– Нет. – Я покачал головой, чувствуя слабость. – Сам чуть не умер, пока шатался по полю. Похоже, я переоценил свои силы. Идори сказал, что я полный дурак. Не могу не согласиться.

Каин помолчал немного, потом запустил руку во взлохмаченные, грубые волосы, собираясь с мыслями, поскреб подбородок. Его плащ пропитался грязью и задубел, стал жестким, будто доспех. Некрасивый и суровый, словно старая скала, Каин да Коста всегда выглядел непоколебимым, непробиваемым. Но сейчас в нем появилась неуверенность. В отличие от Доминика и Тео, Каин плохо представлял себе жизнь без Кари, которой служил так преданно и слепо.

– Я полечу с тобой в столицу, инквизитор. Нам придется передвигаться ночью, но мы наверстаем. Эти мелкие дирижабли Лютера несутся как бешеные, к тому же мы не будем останавливаться, чтобы сжигать ведьм, – криво усмехнулся он. – И даже не вздумай ничего говорить, а то я расквашу тебе рожу.

Он протянул руку, помогая мне встать. Ручища Каина была поистине гигантской, и мне стало интересно, каково это – сразиться с ним один на один. Сила Каина позволяла носить тяжелый непрошибаемый доспех и драться клинком, способным разрубать людей надвое.

– Что ж, добро пожаловать в отряд смертников, – усмехнулся я. – Я полагал, что вы все стали философами и готовы смириться с любой затеей Кари, рассуждая про свободный выбор. Отрадно, что у кого-то все же остались собственные мозги.

– Я просто хочу посмотреть, как мертвецы пожрут Лурд, – прервал меня Каин. – Жутко тянет увидеть, как святоши получают по заслугам, а мой папаша визжит со страху, подобрав рясу.

Каин фыркнул:

– К тому же любопытно, что такого она решила сделать, раз пытается скрыться от друзей.

Не то чтобы Каин был приятным попутчиком, но я был рад. Он отличный воин и молчун, что лично меня устраивало.

– Этот чокнутый шуай тоже хочет лететь, – добавил палач. – Говорит, что перемещение Города мертвых – историческое событие, подобное которому происходило несколько тысяч лет назад.

– Идори? – Я поразился. – Его же сразу заметят.

– Он утверждал, что овладел искусством быть незаметным, – скривился Каин. – Но возможность подпалить патруль Армады мне нравится, так что я бы отказываться не стал.

Мы пошли к пещерам, чтобы собрать отряд и попрощаться с Тео и Домиником. Я не был уверен, что нам удастся выжить или даже просто добраться до столицы, но, приняв решение бороться, я почувствовал себя лучше. Мир стал более понятным, линии вновь начали сплетаться в какой-то осмысленный узор. Я больше не был одинок.

«Люди ясности» снова поразили меня. Я ожидал, что вернусь и услышу стоны и плач, увижу понурые лица и согнутые спины людей, оплакивающих Кари, но они пели и жгли костры, покинув пещеры и подставляясь холодному ветру. Кхола собирались покинуть границы Лурда и отправиться в путешествие, к которому их готовила Кари.

Возможно, дело было в том, что она оставалась с ними гораздо дольше, чем со мной, и они привыкли ей верить. Или же они, словно рыжий Сорро, отказались от Бога и церкви гораздо проще, чем это далось мне. Все же к Кари тянулись авантюристы, которые только и ждали момента шагнуть в неизведанное. Их смелость и отчаянность, эта веселая бесшабашность никуда не делись. Кари для них поднялась в небеса, чтобы сделать что-то удивительное, и они отпустили ее с легкостью, которой я не мог понять. В их мыслях она была неуязвима, а гудение города мертвых звучало призывом потустороннего рога, который заставлял рвануть в неведомые земли.

У кхола будто бы не было истории. Их не волновало, кем они были прежде, – гораздо интереснее, кем они могут стать.

Глава 18

Искусство раскаяния

Когда мертвые пришли впервые, пастырь Вик готовился ко сну, надевая мягкую пижаму. Старик дико мерз, кровь не грела старые кости, поэтому в кровать он отправлялся, основательно одевшись. Пастырь натянул носки из мягкой шерсти, пижамные штаны, рубашку со свободными рукавами, уложил на голову небольшую шапочку, а когда потянулся за стаканом воды, чтобы запить пилюли, увидел стоящего рядом мужчину. Все тело и лицо пришельца были покрыты жуткого вида ожогами, волос почти не осталось – только обгоревшие пучки рыжеватого цвета. От него исходили неприятный запах и какое-то давление, заставившее Вика нервно щуриться. Испугавшись, старик выпустил из рук стакан и закричал. Вода выплеснулась на теплые тапки.

Вызвав охрану, пастырь убедился, что остальные не могут видеть гостя, так что он был вынужден их отпустить, чтобы избежать паники. После донесений из Сеаны Вик ожидал чего-то подобного, но одно дело – ждать, а другое – действительно видеть. Прибывший недавно пастырь Симон в красках расписал угрозу, но поверить ему оказалось непросто. Кроме того, Вик – хоть ты тресни! – не мог вспомнить мертвеца. Изуродованное лицо в этом не помогало. Кто же это такой? Что ему надо? Вик не раз и не два убивал людей, а уж приказов об уничтожении еретиков через него прошло множество, поэтому личность первого из длинной вереницы трупов, направляющихся в столицу, оказалась для старика неведомой. Он нервно поднял графин, пытаясь составить план действий. Вода пахла затхло, противно. Спина пастыря заныла, ему стало нехорошо. Мертвый придвинулся ближе, и Вик попятился.

Пастырь выбежал на балкон и торопливо закрыл за собой дверь. Он не был уверен, что это подействует, но нужно же как-то отбиться от призрака, установить пусть непрочную, но преграду. Самым страшным казалось то, что мертвец не нападал, не пытался сомкнуть обожженные руки вокруг шеи Вика, выкрикивая фразы о мести, а просто приближался. В тот момент он стоял за стеклом балконной двери и молчаливо ждал. Людей можно обмануть, принудить, запугать, но мертвеца этим не удивишь, с ним все уже проделали. Знаки креста не производили на сожженного никакого впечатления. Вик попал в ловушку.

Повернувшись, старик увидел пугающий частокол затуманенных шпилей там, где еще вчера простирались желтые поля. Проклятый город шуай подполз под землей, словно грибница, и теперь готовился напасть. Сожженный еретик – лишь первая весточка, расплата за былые грехи. Его присутствие разлагало, заставляло ощущать себя смертным, слабым, ничтожным. Как же избавиться от ублюдка? Проявляя недюжинную для старика ловкость, Вику удалось обогнуть мертвеца, а затем он целую ночь разъезжал в экипаже по столице. Невыспавшийся, злой и постоянно ожидающий визита смрадного чудовища, пастырь теперь смотрел на то, как еретичка возит по полу цепями. Ее ответы погружали могущественного старика в уныние.

Зал Совета рокотал, переполненный спорами, проклятиями, ворчанием и призывами к карам. Пастыри набились сюда, как в крепость, которая должна была их защитить, но Вик подозревал, что Черный город не станет долго ждать. Некоторые из пастырей позорно сбежали из столицы, не в силах выдерживать соседство с жертвами. Расползались слухи, народ волновался. Инквизиторы постепенно приходили к логичным выводам, но служебные предписания запрещали им признавать подобную ересь, поэтому они стояли и с постными лицами смотрели на бунтовщицу. Но сколько еще их удастся дурачить? Все катится к чертям… Не стоило затевать процесс.

Пастырь потер сухие морщинистые пальцы.

«Мы можем сесть в дирижабли и улететь отсюда, – думал он. – Посмотрим, как ты догонишь меня в небесах, мертвяк!»

Годар сидела в центре зала, опустив на пол скованные руки, пока Совет галдел вокруг нее, словно стая голодных чаек. Она не пыталась скрывать то, что знала про Черный город, но лучше бы скрывала, потому что сказанное никому из присутствующих не нравилось. По причине секретности многих обсуждаемых сведений на собрании было мало святых и присутствовали далеко не все инквизиторы. Совет не хотел пугать и без того волнующихся людей откровениями преступницы, а они сыпались из женщины, словно из рога изобилия.

– Как остановить Черный город? – в который раз спросил Вик, чувствуя, что чертовски устал.

– Он сам остановится, – беззлобно сказала Годар. – Когда сожрет столицу и снова уснет. Если хотите жить, прикажите горожанам бежать и сами отправляйтесь прочь из столицы. Можно воспользоваться флотом Армады для эвакуации. Правда, дирижаблям нужно топливо, а Черный город заснет не скоро. Мертвые же, может, и не слишком быстры, но они не устают. Они будут вас искать.

Одеяние из мешковины делало шею Годар незащищенной, непривычно обнаженной, и пастырь не мог перестать смотреть в точку, где шея смыкалась с плечами. Справа от кресел Совета расположился молодой король – с напряженным лицом, расхлябанными движениями, с непростительным беспорядком в одеждах. Если все будут одеваться как попало, как отличить знатного человека от простолюдина? Каждый должен знать свое место. Пастырь поджал губы.

Стигматы больше не беспокоили святого, и пастырь Вик подозревал, что Терновник нашел более подходящее применение своим силам, чем самоистязание. Стоило прирезать его гораздо раньше, как Совет и намеревался. От молодых одни проблемы. Король сверлил бунтовщицу тяжелым взглядом, молотя пальцами по рукояти меча. Рядом с ним сидела Епифания, но лицо красотки потускнело – видно, сказались военные испытания.

Пастырю Вику не нравились новые привычки и поведение короля. Поза юнца потеряла скованность, он был слишком сконцентрирован на самом себе и забывал проявлять почтение. Но самое опасное заключалось в том, что молодой король явно узнал вкус власти. Видимо, война дала ему возможность ощутить собственную значимость, сделала фигурой на доске.

– Хватит пытаться пугать нас! – прервал еретичку пастырь. – Что нужно мертвецам? Зачем ты спустила их на нас, ведьма?

– Ну, наверное, это вас покарал Бог-отец, – саркастически ответила Годар. – Наслал наказание за грехи…

Почему-то фразы, многократно повторяемые церковниками по множеству поводов, рассмешили ее. Терновник дернулся, услышав знакомую риторику. Каждое слово еретички будто впивалось в него раскаленным шилом. Пастырь Симон хмыкнул где-то за спиной Вика. Глава Совета ощущал присутствие мощной туши своего помощника позади.

Наказание Бога-отца? За что же ему их наказывать? Вик всего лишь карал вольнодумство, бесполезных мечтателей и никчемных радикалов, зарвавшихся женщин, не осознающих своего места, или торговцев, не желающих приносить прибыль столице. Он наводил порядок, а в том, что происходит сейчас, виноваты лишь язычники и сама стриженая дьяволица. Заповеди даны для того, чтобы держать в узде чернь, а не пастырей. Законы пишутся для простолюдинов. Человек, находящийся на вершине власти, им не подчиняется.

– Пробуждение Черного города – исход ваших действий, бесконечных казней и бессмысленных завоеваний. Твоих действий, пастырь, и твоего Совета. Твоей Армады. Твоего короля. – Годар перевела взгляд на Терновника. – Обитатели Иш-ва сначала показываются только своим убийцам и кажутся безобидными. Но я заметила, что присутствие погибших постепенно разрушает все живое в округе. Находящиеся рядом с мертвыми заболевают и умирают. Чем больше убийц погибнет в результате, тем быстрее Черный город освободится от накопившихся там жертв и снова уснет.

– Это Страшный суд! – пробормотал кто-то. – Об этом рассказывалось в писании!

– Нет, дело здесь не в дряхлых сказках, – осадила говорившего Годар. – Просто мертвые и живые несовместимы. Переход Черного города с одного места на другое – механическое, абсолютно бездушное действие. Это правило мира, в котором оказались наши предки, но который вы усердно отказываетесь изучать. Все у вас запретно, ничего нельзя знать. Неужели это не надоедает?

– Замолчи! – не выдержал Вик. – Ты пришла сюда пошатнуть нашу веру! Но этого не произойдет.

Он встал и стукнул об пол посохом, на который опирался. Пастырь усердно делал вид, что все находится под его суровым контролем, а ничего из ряда вон выходящего не творится, но город утекал сквозь пальцы.

По закону каждый пункт обвинения следовало разобрать, а список преступлений Годар занимал не один лист. Старик привык к методичности, с которой каждый еретик вдалбливался им в землю. Сначала они тоже хорохорились и швыряли бесполезные оскорбления, чтобы к концу осесть и осознать свой печальный конец. Но ни у одного из тех, кого он осудил, не было настоящей силы. Все эти бесконечные ведьмы, колдуны, еретики, пираты оказывались всего лишь непокорными мальчишками и заблудшими женщинами, которых казнили по навету, ради денег или из-за чьей-то излишней настойчивости. Кто-то из них был испорчен, кто-то глуповат, кто-то слишком нагл. Но предел их влияния на реальность – способность поджечь пару спичек или прочитать чужие мысли. Годар была другой. Она пришла устроить настоящий бунт. Не стоило позволять ей раскрывать рот.

– Ты слишком высокого мнения о себе, старик. Пастыри – это хлам. Никому не нужные мешки с костями, способные лишь талдычить одно и то же, – скривилась еретичка. – Если ваша вера не пошатнулась, когда вы увидели убитых вами людей, расхаживающих по Лурду, вы безнадежны. С чего мне вами интересоваться? А вот святые и инквизиторы – другое дело. Хочу, чтобы они были счастливы подле моих костров. Я пришла показать, что совершать чудеса легко.

Терновник увидел ухмылку на губах инквизитора Линда. Ищейка отвлекся на еретичку, но, когда ее казнят, дознаватель вспомнит о странной смерти Силье, в этом король не сомневался. Подлец будет постоянно наступать на пятки, если его раньше не сожрут мертвецы. Что-то в нем беспокоило его величество. Линд не был таким монолитным, уверенным в себе псом церкви, как Силье. Гораздо больше амбиций, любопытства, а значит – опасных лазеек для ереси. Линд трогал скромную бороду, составляя умозаключения, вместо того чтобы негодовать.

– Почему же ты сама не сбежала? А, Годар? – поинтересовался свежеиспеченный лорд-инквизитор. – За тобой тоже должны ходить убитые. Толпы славных воинов Армады, уничтоженных твоим сбродом. Видно, способ спрятаться от них все-таки существует, не так ли?

– Умереть самому, – усмехнулась Годар, посмотрев Линду прямо в глаза.

– Тогда ты пришла по назначению, – едко заметил кто-то из Совета.

– Неужели вы не понимаете, что это испытание? Мы должны сплотиться, тогда Бог-отец даст нам победу! – воскликнул один из святых. – А ты – ведьма, сатана!

– Вам лучше знать, – пожала плечами Годар. – Дьявол – изобретение церкви, необходимое, чтобы стращать чернь. Вы сами его выдумали, а теперь перед ним дрожите и приписываете нечеловеческие черты тем, кого хотите убить. Зачем придавать всему, что вы делаете, признаки благочестия? Это слабость.

Пастырь Иона мотнул головой. Все, что делала церковь, было необходимо, чтобы сдерживать грех, даже если иногда и приходилось нарушать законы.

– Если тебе больше нечего сказать, не понимаю, зачем мы тратим время, – сказал он.

– Твое упорство ничем не завершится, – добавил пастырь Вик, сидящий на возвышении. – Тебе нужно признать вину и раскаяться. Неужели твоя гордыня так велика, что ты надеешься на победу? Грешнику не устоять перед гневом Бога-отца. Ты – лишь слабая женщина. Тебя сломят собственные грехи, список которых устрашает.

Годар запустила руки в волосы, уделяя этому все свое внимание. Руки еретички погружались в немытые пряди, играли с ними. На лице появилась легкая полуулыбка. Эти движения гипнотизировали, вызывали одновременно интерес и неловкость.

– Я надеялась увидеть Троицу, – невпопад произнесла Годар. – О них ходит столько легенд. С детства я слышала увлекательные рассказы. Главное оружие церкви. Мужи, исполненные благодати. Не то что остальные, способные лишь показывать фокусы крестьянам… Но мертвецы уже здесь, а вот Троица все где-то ходит…

Бунтовщица резко вынула ладони из волос и оперлась на руки, глядя на пастырей.

– И я вот думаю – может, я зря сюда прилетела? Похоже, никакой Троицы вовсе нет.

Годар негромко рассмеялась. Ей нравилось дразнить пастырей, но делала она это как-то вполсилы, без огонька, будто задавала вопросы, на которые отлично знала ответы.

Гневные крики снова заполнили зал Совета. Кто-то из стариков бросил в еретичку свой посох, не совладав с гневом, но тот не долетел, упал с сухим звуком на край мозаики и еще некоторое время катился по полу. Король следил за ним, завороженный однообразным вращением. Присутствующие собрались растерзать блудницу Сеаны, потому что богохульство переходило всякие пределы. Охране приходилось отталкивать особенно сильно негодующих поборников добродетели.

На лице Терновника застыла смесь презрения и изумления. Вряд ли он прежде видел настолько горячие прения между членами Совета, ведь его сюда не допускали.

– Обвинения в ведьмовстве уже были рассмотрены, но кое-что мы пропустили. – Пастырь Вик сделал вид, что не обратил внимания на кощунственные слова. – Зачем ты прокляла посла шуай и заставила его спрыгнуть с корабля, отняв собственную жизнь и совершив непростительный грех? Несмотря на происхождение, Акира верно служил церкви, пока не столкнулся с твоей ересью. Ты заставила его предать церковь.

Глаз Терновника дернулся. Он потер его, но тот продолжал подергиваться, отвлекая и раздражая. Черноволосая дева-инквизитор положила руку королю на плечо, пытаясь успокоить.

Годар мотнула головой:

– Я не убивала посла. Избавила от иллюзий, не более.

Впервые в ее голосе появился намек на досаду.

– Да неужели? Ты заставила Акиру спрыгнуть с корабля, и теперь он мертв! – Терновник вскочил, его терпение исчерпалось. – Разве это не называется «убить»?

– Ну, когда церковь сжигает еретиков, она говорит, что дарит им милость. – Годар пожала плечами. – Так что я не понимаю вашего негодования, мой король.

Тристан Четвертый разорвал оцепление, сделав несколько шагов и приказав его пропустить. Вопреки ожиданиям Вика охрана подчинилась, поражаясь собственной податливости. Вряд ли в этом было проявление демонических сил, только опасение перед одержимым, боязнь заразиться или военные легенды, пришедшие из ущелья Сеаны. Каждый из простых воинов хотел наказать еретичку ничуть не меньше, чем король, поэтому они просто поддались его величеству, позволяя сделать то, что не могли совершить без приказа сами.

Глаза правителя сузились. Бунтовщица сжалась, как зверек, с любопытством наблюдая, что будет происходить дальше. Между Годар и молодым королем-убийцей натянулись струны. Терновник оказался рядом с преступницей, продолжавшей сидеть на полу, неимоверно быстро. Шагая, он спиной чувствовал, как наконечники стрел стоявших по краям зала лучников повернулись в его сторону. Кто-то из инквизиторов целился из громоздкого револьвера, готовый выстрелить как в Терновника, так и в еретичку.

– Я убью тебя.

– Несомненно. – Годар прищурилась, не изменив позы. – Фактически я здесь именно для этого.

– Замолчи! – Терновник почти оглушил ее сильным ударом. – Считаешь, все продумала? Думаешь, в тебе нет изъянов? Воображаешь себя неуязвимой, черт тебя дери…

Он сопровождал каждое слово оплеухой, а потом просто схватил пленницу за плечи и начал трясти:

– Избавила от иллюзий!.. Да что ты можешь знать о мире? Об этом чертовом аде… Ты просто жалкая пешка, Годар. Ты – пешка. Никакой ум не выведет из этого лабиринта.

– Тристан, остановись! – вскрикнул пастырь Вик. – Она нам еще нужна!

Терновник взмахнул рукой, и старик осекся. Что-то мешало ему говорить.

– Они тебя не оценят, – произнесла Годар. – А вот лагерь кхола все еще может тебя принять, несмотря на… попутчика. По сравнению со многими здесь ты – просто невинный младенец. Ты ведь чувствуешь это, правда?

– Я никогда не поддамся, ведьма. Считаешь себя умнее всех? Думаешь, никто не сможет понять, что у тебя внутри? – Терновник продолжал встряхивать ее, словно хотел вытрясти душу.

Бунтовщица даже не пыталась дать отпор, и эта безучастность, нежелание принимать его всерьез доводили Терновника до безумия. Он был для нее помехой, не больше.

– Зачем ты убила посла? Это бессмыслица! В тебе нет ничего человеческого.

– Я бы никогда так не поступила, – мягко произнесла Годар, и тепло голоса, сочувствие в нем окутали издерганного Терновника. – Я люблю Акиру.

Король вздрогнул от неожиданности – и провалился в Годар, рухнул, словно в океан. Он собирался штурмовать, разбивать стены, раздавить эту женщину остатками силы или вызвать на бой, но вместо этого с разбега свалился куда-то в глубину. Годар даже не думала защищаться. Чужие ощущения испепеляющей силы ворвались в его голову, тело, затопили целиком, словно наводнение.

В кожу изнутри било бесчисленное количество маленьких родников. Не существовало ничего более невыносимого, чем эта обжигающая, всеохватная любовь, делающая каждого человека стоящим сострадания. Так хотелось прикоснуться к каждому лицу, прижаться губами к коже за ухом и прошептать, что все будет хорошо. Притяжение легко превращалось в страсть – и вот уже Годар горела от желаний, перевоплощалась в инструмент для удовлетворения любой жажды. Чувства сменяли друг друга так быстро и неуловимо, что Терновнику казалось, будто в него ворвалась целая толпа.

– Я люблю всех, – шепнула Годар и легко оттолкнула его рукой. – Даже тебя, Тристан.

Почти неощутимый толчок заставил ошарашенного короля вынырнуть из чужого восприятия. Он покачнулся, начал пытаться удержаться, чтобы не упасть. На поверхности – в зале Советов – не осталось тепла, только чужой страх и надсадное ожидание.

– Я не стремлюсь сохранить в себе человеческое, король, – пожала плечами еретичка, а Терновнику хотелось вернуться обратно, погрузиться в буйство слепящих желаний. – Человек – это сплошные ограничения.

Годар снова села на пол и посмотрела на пастырей. Те недоуменно переглядывались, пытаясь понять, что происходит. Пастырь Вик все еще сражался с собственным горлом, не желающим произносить ни слова.

Обвиняемая расположилась поудобнее, мотнула головой, а затем шлепнула ладонями об пол. Прислушавшись к безобидному звуку, ударила снова. Кожа ласково прикасалась к фигурным камням. Годар выглядела так, словно затеяла незнакомую игру. Только разбитые Терновником губы и ссадины на лице портили картину.

– Зачем ты здесь? – спросил король.

– Я могу исцелить любого человека. – Голос Годар смягчился, наполнился теплом и мечтой. – Могу сделать из разбитого целое. Я знаю, что вам всю жизнь говорили иное, но вера в Бога-отца не нужна, чтобы совершать нечто поразительное, как она не нужна, чтобы дышать. Кто-нибудь хочет увидеть настоящее чудо?

– Да как ты смеешь! – вскричал пастырь Симон. – Исцелять могут только святые, а не шлюхи вроде тебя!

Он отодвинул кашляющего Вика и выступил вперед. Необходимо было срочно что-то предпринять, иначе контроль над святыми ослабнет. А кто еще сможет защитить Лурд от мертвых?

– Пастыри не хотят терять своих рабов. – Годар обвела взглядом Совет. – Но инквизиторы и святые должны стремиться узнать правду. И я могу вам ее показать.

– Схватите ее и отправьте в подвал! – разъярился Терновник. – Она уже совратила одного инквизитора, на этом пора остановиться. Хватит с нас ярмарочных фокусов!

Братья и сестры веры зашумели.

– Если она все равно ничего не может, пусть попробует, – предложил лорд-инквизитор Линд. – Всем будет интересно увидеть, как дьявол в очередной раз попадет впросак.

– Я согласен, – прокряхтел какой-то сухой старик небольшого роста со скрюченной от болезни рукой. – Пусть покажет, на что способна. Вылечи меня, если считаешь себя такой всемогущей. Но дьявол только обещает, а ничего не делает. Чудеса подвластны лишь Богу.

– Да, но он запрещает совершать их, ведь это грех гордыни, – усмехнулась Годар. – Какой смысл в обладании властью, если ты никогда ею не воспользуешься? Разве не прекрасно гордиться тем, что можешь раздвигать волны моря? Видеть безграничную красоту любви? Зажигать пламя или направлять облака?

– Откажись, Трион! Твоя душа будет проклята, глупец! – крикнул кто-то.

– Исцели меня, ведьма. Я хочу знать правду. Хочу раздвигать облака.

Терновник обернулся на знакомый низкий голос. В этот раз Епифания пришла на собрание без меча, не в силах опять к нему прикоснуться, и ощущение скверны измучило ее. Король-тиран порабощал, превращал ее в слугу, и остатки гордости вскипели в ответ на вызов Годар. Лицо женщины-воина потеряло обычную самоуверенность, а глаза – блеск, но она совершала первый в жизни проступок с гордостью воина, которую Терновник старался у нее отнять.

– Тьфу ты, – сплюнул кто-то из пастырей. – На костер ее!

Годар ответила понимающим кивком. Она продолжила прикасаться ладонями к полу. Шлепки становились все громче, пока она не ударила со значением, прогнувшись над ладонями, будто припечатывала изо всех сил. Воздух пошел еле заметной рябью. Рябь тут же исчезла, словно обман зрения, – пробежала и растворилась, как мираж в жарком мареве лета. Терновник ощущал, как от тела Годар расходится невидимый шторм, который устремляется к пастырю Вику, к Симону, ко всем тем, кого он привык воспринимать незыблемыми столпами церкви. Будто трещина при землетрясении, разрывающая почву.

Непонятная ему незримая волна налетела на людей, находившихся перед еретичкой, охватила их целиком, но никто из них этого не понимал. Епифания дрожала, поднеся кулак ко рту. Проклятая ведьма творила колдовство, и Терновник не смог ей помешать. Не было никаких демонов, противостоять оказалось некому.

Все продолжили гомонить, затем по лицу пастыря Вика покатились слезы. Он начал раскачиваться и зарыдал, словно расстроенный ребенок. Руки старика тряслись от переизбытка эмоций.

– Уведите меня, уведите меня отсюда, – все просил и просил он, и пастырю помогли встать.

– Боже, мы все должны бежать, мы должны уйти…

Оказавшийся на пути необычной магии инквизитор побледнел, словно лист бумаги. Он осматривал каждого с изумлением в глазах. Что-то открылось молодому дознавателю, и Терновник жадно хотел знать, что, но голоса в его голове стихли. Не исчезли совсем, но спутались, смешались, превратившись в плохо понятный шум.

Годар обводила зал Совета спокойным взглядом. Суд над ней позволил собрать всех глав церкви вместе и нанести удар. Пастырь с больной рукой, осмелившийся согласиться на предложение ведьмы, шевелил гибкими розовыми пальцами и радостно плакал. Окружавших его членов Совета разрывало от противоречий.

– Она исцелила его!

– Невозможно! Это наваждение сатаны!

– Но это значит, что волшебство доступно любому грешнику…

– Замолчи! Это ересь! Кто знает, чем ему придется заплатить? Он отправится в ад! Мы все отправимся в ад!

Воцарился хаос. Епифания выбежала прочь, воспользовавшись моментом. Терновник не успел ее остановить.

– Что ты сделала? – выдохнул король. – И почему я ничего не чувствую?

Что бы ни происходило с остальными, Терновника это не затронуло. Он ощущал себя слепым. Все то же отсутствие равновесия и неконтролируемые волны чужих желаний. Можно ли исцелить человека от предрассудков, от чувства вины? Неужели их вера – болезнь, от которой можно вылечить? Нет, невозможно.

– Я уважаю чужие решения, король, – ответила Годар. – Я не раз предлагала тебе присоединиться к кхола, но ты каждый раз делал неправильный выбор. Это твой путь, и ты пройдешь его до конца.

– Все это… – Терновник обвел жестом безумствующий Совет. – Все это тебе не поможет. Завтра ты умрешь, и я лично прослежу за казнью, даже если Совет воспротивится. Если понадобится, я убью тебя собственными руками.

Король вытер со лба пот. Его трясло, хотя он только что это заметил. Неизвестный инквизитор схватил Терновника за плащ. Град слез поливал неровное, пористое лицо незнакомца. От него смердело раскаянием. Король оттолкнул его, как чумного.

– Черный город приблизился к границе столицы! – ворвался в зал запыхавшийся гонец. – Что прикажете делать?

Годар продолжала сидеть на полу, сухо изучая лицо Терновника острым взглядом. Может, не сегодня, но очень скоро Черный город нанижет зал Совета на пики своих башен, разорвет здание на части, как уже проделал это с множеством домов столицы. И король понял, что злорадно ждет, когда этот момент наступит, пастыри посыплются из окон, словно горошины из сломанного стручка, а он наконец-то станет настоящим монархом посреди смуты и ересей.

– Покинуть здание! – приказал король. – Отвести Годар в темницу!

Сохранившие рассудок инквизиторы выполняли приказы Терновника, словно их отдавал Линд. Сам же командующий дознавателями Армады пропал в бушующей толпе. Еретичке заткнули рот, как стоило сделать уже давно, и утащили прочь. Если в суматохе еще несколько членов Совета погибнут, никто не заметит. Постепенно все покинули зал и оставили Терновника одного. Никто не смел его беспокоить.

Король встал вплотную к креслу пастыря Вика. Он задумчиво поглаживал резьбу, отполированные старыми руками подлокотники, золоченую бахрому покрывала, витиеватую вышивку спинки сиденья. Затем Тристан Четвертый опустился на покрытый крестами трон и положил руки поудобнее. Он всегда хотел оказаться здесь, представляя себя главой Совета. Низкий гул Черного города заполнил уши, заставляя перепонки лопаться, но потом башни замолчали. Лучи вышедшего из-за облака закатного солнца осветили мозаику на полу.

Дал Рион безразлично наблюдал за королем с расстояния. Наемный убийца стоял, опершись на стену и подогнув одну ногу. Дал всегда был притягателен и расслаблен, но от него ничто не ускользало. Если бы не гниющая рана на груди погибшего фехтовальщика, тот мог бы казаться живым, настоящим.

– Иди сюда, Рион, – произнес король, показывая на пустующее место по соседству.

Мертвец грациозно уселся рядом, закинув ногу на ногу и сцепив руки на затылке. Дала Риона забавляло происходящее, если мертвые умеют забавляться. Закатные лучи освещали его и превращали в принца погибели, жестокого шута. Но Терновник не таил обиду, хотя близость убитого причиняла боль, делала воздух непригодным для дыхания.

– Хочу кое-что рассказать тебе, Рион, – начал он. – Это старая семейная история, о которой никто не любит вспоминать. Но мне она кажется поэтичной. Одному из моих далеких предков отец запретил жениться на простолюдинке. Нельзя сказать, чтобы тот беспрекословно подчинился запрету. Он много времени проводил у той девушки, возлюбленная родила от него нескольких сыновей, но женой стать не могла. Отец же будущего короля опасался такой привязанности и влияния безродной женщины на сына, поэтому позаботился о нем и в конце концов отдал приказ ее убить. Труп закопали в саду и даже поставили памятник, чтобы ублажить безутешного беднягу. И ты знаешь, что случилось потом?

Дал Рион покачал головой.

– Когда отец короля умер, он приказал выкопать труп, повелел надеть на него подвенечное платье и заставил священника провести обряд. – Терновник проследил за летящей птицей за окном. – Весь вечер разлагающаяся жена сидела рядом с королем, а придворные улыбались и пили вино под взглядами охраны. После завершения пира ее закопали обратно. Трудно сказать, насколько король любил ту убитую женщину, но вот то, что он ненавидел своего отца, сказать я могу точно. Да и вкус к мести у него явно был.

– История неплохая. Но тебе вряд ли удастся провернуть подобное, Тристан. – Голос мертвеца раздавался прямо в голове у одержимого. – Ты ведь сам приказал выбросить мое тело в реку, его не найдешь. Пастыри разбежались. Ты так страстно стараешься, чтобы тебя заметили, но никто не увидит спектакля. В жизни вообще лучше, чтобы тебя замечали пореже. Тогда никто не мешает делать то, что хочешь.

Дал Рион хмыкнул. Король открыл рот, чтобы что-то добавить, осекся, затем горько рассмеялся.

– Годар права. Ты все еще можешь остановиться. Нет никакой нужды создавать из себя чудовище. Во всем, что ты делаешь, виноват Совет, – добавил наемный убийца. – Предоставь их своей судьбе, отправляйся прочь.

– Нет, Рион, – жестко усмехнулся Терновник. – Нет. Все вроде правильно, но ты упустил из вида одну крайне важную деталь. С сегодняшнего дня Совет – это я.

Глава 19

Казнь

Страшно признаваться в вещах, после которых приходится придумывать себе свежую личность, новую историю. Люди легко себя одурачивают, но я выбрал правду, а значит, врать больше не мог. Правда заключалась в том, что я, преданный анафеме и ненавидимый всеми в Армаде инквизитор, вернулся в Лурд только ради того, чтобы спасти Кари Годар.

Я хотел переиграть Четверку. Но главное, я стремился вырвать Кари у церкви с таким неистовством, что это пугало. В глубине души я боялся, что им под силу ее сломать, а такого я выдержать бы не смог. Кари была пророком кхола. Моим пророком. В жизни раньше находилось место вере в Бога-отца, поиску истины, темно-синим глазам Епифании, сомнениям, падениям, но ничто не заполняло мысли так плотно, как противоречивые поступки Кари. Не удивлюсь, если только благодаря моей тяге разгадать их смысл мы и выжили, петляя от патрулей и скрываясь в охваченных смутой землях.

Никогда прежде я не был командиром, вождем, но теперь повел Каина и рийат за собой, потому что не оставалось выбора. Я просто слишком хотел снова увидеть мальчишескую фигуру, неуместные короткие волосы, безжалостные глаза – даже то, что искренне ненавидел. Желание узнать, ради чего все это, не отпускало, толкало под мечи и пули. Я готов был умереть за Кари сто тысяч раз подряд с улыбкой на устах. Но получилось иначе, и умерла она.

Когда мы попали в столицу, город трудно было узнать. По краям его опутали и сломали черные башни Иш-ва. Столица задыхалась в противоестественных объятиях обители мертвых. По ней носились алые псы. Улицы заполнялись призраками погибших. Деревья гнили. Раздавался монотонный гул башен. Молились юродивые. Грабили мародеры. Отчаянно, будто в последний раз, предлагали себя шлюхи. Инквизиторы хватали всех подряд, а потом шли в отдаленные кабаки, пытаясь понять, что происходит. Братья и сестры веры старались убежать от убитых ими жертв. Горожане богохульствовали, купцы опасливо собирали пожитки, которые тут же отбирали у них распоясавшиеся разбойники. Здесь горели костры самосуда и висели на столбах слуги-шуай, а поодаль благочестивые жители возносили хвалу Богу-отцу за испытания. Совет куда-то сбежал, рассказывали про захватившего власть короля-одержимого, который умеет подчинять чужую волю. Стержень Лурда сломался, но я не был рад это увидеть.

Прежде столица жила страхом наказания и помпезным блеском величия церкви. Каждый грех отмечался в небесной книге, так что все должны были соблюдать правила, чтобы их не покарал всеведущий Бог-отец. Но когда наказание перестает казаться неотвратимым, страх больше не сдерживает. И столица, в которую мы пробрались под покровом ночи, представляла собой место, где люди либо пребывали в ужасе и пытались не сойти с ума от того, что рушился их мир, либо наслаждались безнаказанностью перед лицом наступившего конца света.

– Проклятье! – Каин ударил кулаком о стену. – Что можно сделать за пару часов?

Мы опоздали. Казнь Кари была назначена на утро. Пока Каин бесился, Идори погрузился в себя, пытаясь восстановить равновесие. В царившем хаосе, да еще за оставшееся время, мы не могли ни с кем связаться, разве что стоило рискнуть засесть на крышах и попытаться застрелить палача, но для этого требовался меткий Раймонд. Идори был изнурен и не смог бы поджечь и мышь. Наши не слишком умело нарисованные портреты висели на каждом здании, растекаясь от капель тумана. И все-таки под ругань Каина и шелест слов Идори мне удалось подобраться значительно ближе, чем можно было мечтать.

Когда Кари вывели к помосту, окруженному толпой, я скорчился за трубой, скользя ногами по крыше, и пытался рассмотреть выражение ее лица. Недалеко от нас разместились стрелки, контролирующие подход к площади, поэтому приходилось сидеть беззвучно. Я достал револьвер. Долгое отсутствие сна делало происходящее похожим на кошмар. Черты лица слились в белое пятно, я не мог понять, что ощущает Кари, но поразительным образом почувствовал себя спокойнее.

– Почему здесь нет пастырей? – прошептал Каин, вглядываясь в толпу. – Надеюсь, Годар нашинковала сволочей.

Их действительно не было видно. Вернее, пастыри присутствовали, но лишь малоизвестные лица, рядовые. В ложе для знати сидел хорошо знакомый мне король, но остальные стулья пустовали. Странно, ведь публичное обезглавливание шлюхи Сеаны должно было стать нравоучительным спектаклем.

– Она потратила много сил, – пробормотал Идори. – Хотелось бы знать на что.

Каин ерзал, и я боялся, что он спрыгнет с крыши в самоубийственном порыве вытащить Кари. Все путешествие Каин был на взводе, и теперь глаза его ввалились, а руки до хруста стискивали оружие, пока неизвестный инквизитор зачитывал приговор. Список оказался таким длинным, что за время оглашения можно было ввести в столицу войска. Толпа жадно ждала казни, словно жертвоприношения, которое должно отменить Черный город. Башни выли. Мы же могли лишь бессильно наблюдать, не позволив Кари умереть в одиночестве.

– Давайте быстрее, черт бы вас подрал! – Ее голос звонко пронесся над площадью. – Я устала ждать.

– Зачем ты позволяешь делать это с собой? – прошептал я еле слышно.

Кари опустилась на колени, положив голову на плаху. Немыслимо было представить, как помертвеет тело, которое танцевало на берегу Сита, как она исчезнет навсегда, а теплые руки остынут. Каждая черта, даже раздражающая, вдруг стала драгоценной.

Мысли метались, словно бешеные, я пытался придумать выход, увидеть чудо, позволившее бы избежать смерти Кари. Мы с Каином были готовы на все, чтобы остановить ход событий, но они продолжали происходить, убивая что-то внутри с каждой секундой. Меня охватила горячка. Это было невыносимо, и я понял, почему Кари не хотела, чтобы мы шли вслед за ней. Стоило послушаться, но с этим знанием я тоже опоздал.

Горожане затихли, над площадью повисла напряженная тишина.

– К дьяволу! – Каин прицелился. – Я не позволю…

Он выстрелил, и пуля каким-то чудом врезалась в плечо палача, развернув его в сторону. Над Каином, делая его мишенью, зависло пороховое облачко. Он сиганул вбок, покатился по крыше, издавая оглушительный шум.

– Схватить еретиков! – прокричал Терновник, задирая голову и стараясь рассмотреть нас на крышах.

Я пальнул в ошеломленного стрелка Армады справа, пока он не сообразил превратить Каина в подушку для булавок. Раненый замахал руками и свалился с крыши, перепугав толпу. В этот момент оставшиеся арбалетчики выпустили добрый десяток болтов в нашу сторону, и я распластался за трубой, пытаясь не умереть.

– Лови их! Еретики здесь!

Раздался топот. Охрана, чертыхаясь, лезла по крыше. Идори поджег оставшихся арбалетчиков, и те вопили как оглашенные. Я надеялся, что он не погибнет, но монету бы на это не поставил.

– Продолжайте казнь! – приказывал снизу Терновник. – Какого дьявола вы стоите? Неужели вы позволите кучке бунтовщиков помешать планам церкви?

Палач не мог поднять топор и передал его помощнику. Кари обернулась, но ее тут же пригнули вниз. Мне казалось, что еще немного – и она сумеет сбежать, воспользовавшись заминкой, но вместо этого помощник палача замахнулся и уронил тяжелое оружие на ее шею.

– Нет! – закричал я.

Голова Кари Годар покатилась по помосту, пятная его кровью.

Глаза Каина да Косты остекленели, он перестал моргать и нервно сглотнул. Верный пес Годар не хотел смотреть, но продолжал, как будто наказывал себя за невозможность ее спасти, а я зачем-то впился взглядом в него. Снизу стреляли, толпа вопила. Каин вздрагивал всякий раз, когда тело учителя в последних судорогах шевелилось на помосте. Все кончено.

– Я же говорила, что мне не нужны попутчики. Так и знала, что ты не послушаешься, инквизитор.

Знакомый голос оставлял в душе незаживающие порезы. Медленно обернувшись, я увидел на крыше то, к чему невозможно подготовиться. Кари проскользнула границу между мирами, не потеряв самообладания. Идори тоже ее заметил, в этом не было сомнений.

Кари позволила себя убить, чтобы оказаться в Иш-ва и стать одним из неспокойных мертвецов. Она отправилась в смерть, будто в дальний поход. До тех пор пока Черный город не уснет, Кари останется бродить между сумеречных башен. Похоже, церковники во второй раз доставили ее в пункт назначения.

– Что ты задумала?

Она казалась такой живой, но мне становилось нечем дышать.

– Я хочу изменить город мертвых.

Кари Годар погибла на моих глазах. Кровь бунтовщицы застывала темной лужей на площади. Но не похоже, чтобы это ее остановило.

Сноски

1

Учитель. – Так шуай обращаются как к непосредственному наставнику, так и к тому, кто обладает большей силой, чем они. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Башня, к которой привязывают дирижабль, или ангар.

3

В переводе с языка шуай означает «ищущий».

4

На языке шуай уважительное обращение к другу и любовнику.

Content

Жанна Пояркова
Отступник

Глава 1 Лагерь

Глава 2 Судьба Риона

Глава 3 Появление посла

Глава 4 Королевская игра

Глава 5 Глаза

Глава 6 Алое солнце греха

Глава 7 Рийат

Глава 8 Возвышение терновника

Глава 9 Кодекс Годар

Глава 10 Меч желаний

Глава 11 Зов потусторонней трубы

Глава 12 Соблазн

Глава 13 Новый вассал

Глава 14 Исход мертвецов

Глава 15 Песнь песней

Глава 16 Настоящая тюрьма Кари Годар

Глава 17 Поход отверженных

Глава 18 Искусство раскаяния

Глава 19 Казнь

Сноски