Катерина Яноух

Рядом с алкоголиком. Исповедь жены

© Katerina Janouch, 2004

© Издательство «Человек», оформление, издание, 2011

* * *

Роберту

Часть первая

Он ползал на четвереньках. Из носа на пол текла кровь. Алые капли падали на персидский ковер, пачкали одежду. Можно было подумать, что нос ему сломал какой-нибудь боксер. Правым крюком. Но все было иначе. Во всем виноват кокаин. Он не мог встать на ноги – не получалось. Пытался и снова падал. Чуть в стороне, под столом, лежала крошка, белое зернышко на ковре. Понятно, что это могло быть что угодно. Хлебная крошка. Обычная соринка. Частичка грязи, стиральный порошок… Не важно. Это мог быть и кокаин. Кокаин, им оброненный. На понюшку не хватило… Давай в рот, крошка! Как, черт побери, такое могло случиться!? Встреча. Завидная должность, которую ему предложили. Он расплакался. Снова попытался встать. Кровь текла, не переставая. Он вспомнил о детях, у него четверо детей. Потом наступил обморок.

1

Алкоголь и наша жизнь неразделимы. Мы спешим в «Систему»[1], магазин алкогольных напитков, надо успеть до закрытия. В ресторане нам предложат карту вин. Без выпивки не обходится ни одна тусовка. Как только что-либо отмечают, звучат тосты и льется алкоголь. Где мы увидимся? Конечно, в пивной. Или зайдем на стаканчик вина. Возьмем дринк. Сходим на коктейль-парти. С девочками на обед. Кто-то прощается с холостяцкой жизнью и устраивает мальчишник – надо отпраздновать…

И в жизни нашей семьи алкоголь играл значительную роль. Еда, приготовленная на вине. Вино, подаваемое к еде. Одной бутылки, как правило, не хватало, ведь ужин надо как следует прочувствовать. По выходным вечера проводились вне дома, часто «за горячительным» ходили и на неделе. Естественно, все дороги вели в бар или трактир, где – понятное дело – пилось.

Что употреблялось – это зависело от времени года. Летом к кофе – обязательно кальвадос или коньяк. Особенно за границей, там ведь все настолько дешевле! Можно пить, не переживая за счет. А кроме того, за границей все пьют больше, чем у нас в Швеции, а значит, мы только придерживаемся всеобщей традиции пития. Зимой отдавалось предпочтение виски. Горы, бар в отеле… Сначала один стаканчик, затем второй, третий. Бог любит троицу. Виски, говорят, не терпит одиночества. А пиво лилось рекой круглый год. Двенадцатиградусное, с белым куполом пены. Запотевший бокал. Большой бокал – вот это пиво! Еще разок, пожалуйста. Еще парочку бокалов…

Бывать в обществе означало пить. Без алкоголя – ну никак. Как будто все в этом мире вертится вокруг выпивки. Конечно, ссылка на светскую жизнь всего лишь попытка оправдаться, повод наклюкаться. Или одно с другим переплелось настолько, что уже невозможно и различить? В любом случае, у Рихарда это не получалось.

Когда мы встретились впервые, оба были навеселе. От нас несло пивом, вином, ликером. Носы щекотал резкий сладковатый аромат, молекулы запаха.

Поцелуи Рихарда имели привкус вина, трактира, свободы, и я влюбилась в него так, что было почти больно. Я так долго ждала его, и любовь, им подаренная, была чистой, без нотки фальши. То, что произошло с нами в день первой встречи, напоминало химическую реакцию. Сердце мое на какой-то момент остановилось, на лбу выступил пот, и закружилась голова. Я покраснела и не могла отвести от него глаз, а он чувствовал то же самое и не мог оторвать от меня взгляда. Что-то притягивало нас друг к другу, и с этим нельзя было ничего поделать.

От нас пахло алкоголем и табаком и, возможно, чуть-чуть кремом, купленным в «Боди шопе», который не тестируют на животных. Как влияет алкоголь на зверей? В Японии втирают в кожу коровам саке, чтобы получить более нежное мясо. Однажды какая-то кошка объелась забродившей черешней, опьянела и бегала вокруг с вытаращенными глазами. Как-то по телевизору я видела пьяную собаку – она не могла удержать равновесие. Но еще никто не исследовал, сколько алкоголя выдержит белка, прежде чем перестанет собирать орешки и свалится с ветки наземь.

И о нас никто не написал научный трактат. Мы были как подопытные кролики без права на гонорар, главное предназначение которых – показать, как далеко можно зайти. А может, нас и нашу жизнь издали все же наблюдали какие-то люди в белых халатах? Наши реакции. Наши чувства. Наше состояние утром следующего дня.

Рихард был пьян, когда я с ним познакомилась, да и на последующие наши встречи он приходил подшофе. Сначала я старалась не обращать на это внимания, но факт есть факт. В первый раз он был пьян до чертиков. Пьян как сапожник, вдрызг, дальше некуда. Лыка не вязал. Пьян до положения риз. Все вокруг, я полагаю, казалось ему каруселью. Расфокусированные глаза. На губах улыбка – и бессвязная речь.

И все же он был великолепен. Сиял своей пьяной красотой. Был настолько восхитителен, что заметно выделялся среди всех остальных. Рихард, мой Рихард обладал такой харизмой, что ее не могли уничтожить даже двадцать выпитых бокалов пива.

Природный инстинкт говорил мне – нет! Этот парень – нет. Мне уже доводилось встречаться с теми, кто выпивал. Так сказать, испытала, как пагубно может действовать алкоголь. Как тяжело бывает, если потеряешь над ним контроль. Казалось бы, этого достаточно. Но человек слаб. Вот вроде он разумен и мудр, а через мгновение уже на пути к беде, не подозревая, что стоит на краю пропасти.

Рихард и алкоголь были неразлучной парой. Они обожали друг друга. Любовь до гроба. Где бы ни оказался Рихард, алкоголь следовал за ним. Или уже поджидал его на месте.

В тот вечер, когда мы впервые встретились, нам едва удалось перекинуться парой слов. Но Рихард остался в моей памяти. Оставил там след. В тот вечер он ушел с кем-то другим. Мне бы поблагодарить за это судьбу и быть настороже. Но я поступила с точностью до наоборот. Как только мы встретились вновь, любовь атаковала меня всеми доступными средствами. Бах! Я увидела его. Это было на какой-то вечеринке в саду Музея современного искусства, где пиво плескалось в бумажных стаканчиках. Во всем виноваты его глаза. В тот момент опьянение еще не сполна овладело им. Я хлебнула пива и столкнулась с ним взглядом. Голос разума был мгновенно подавлен, отброшен. Да разве могла я подчиниться скучному рассудку, глядя в эти искрящиеся светло-зеленые глаза? Каждый нормальный человек поймет, что это невозможно.

Я смотрела в его глаза, и мы продолжали пить пиво. Был теплый майский вечер, и на сцене в саду Музея современного искусства играл какой-то малоизвестный оркестр, но мне было наплевать на то, что и как они играют, потому что происходившее со мной было намного важнее, чем любая музыка, важнее, чем пиво… А потом все приняло прямо-таки мифологический масштаб.

Я влюбилась.

Наше знакомство продолжалось уже несколько недель, и ни разу во время вечерних встреч Рихард не был вполне трезвым. Пил много, пил часто. Звонил мне и напрашивался в гости, а я пыталась сопротивляться: мне казалось безумием назначать свидание пьянице. Что оно сулило нам, что сулило мне? Я боялась, что он явится ко мне домой, я открою дверь, и он свалится на меня в коридоре.

И все же я не могла ему отказать. Неужели причина в извечной женской жалости? В стремлении кого-нибудь спасать? Возможно. Но здесь было и другое – я любила его. Я любила Рихарда как человека. Он был выдающейся личностью.

Иногда он не появлялся, но всегда звонил. Звонил часто. Бывало, засыпал на середине фразы. Рассказывал о том, что чувствует, я говорила о себе, и вдруг – в трубке молчание. Алло? Я слышала его дыхание. Алло! Он не отвечал, и я сидела с телефоном в руке. Иногда я долгие минуты слушала, как на другом конце города он отключается, погружаясь в алкогольный сон. Я пыталась представить себе, как он выглядит. Плоский живот без лишнего жира и слишком просторные трусы-слипы. Майка, которую он не успел снять. Лежит на кушетке или в постели? Накрылся одеялом или сидит где-то на полу? Возможно, он позвонил сразу, как только вошел в комнату. Первым делом – к аппарату. Позвонить, чтобы услышать мой голос. Потом заснул и остался лежать там же, в квартире одного из друзей, у которого иногда ночевал. Лежит под журнальным столиком, среди старых газет и коробок из-под пиццы, между пропитанными потом кроссовками и пустыми пивными банками, с телефонным шнуром, обмотанным вокруг шеи. Я откладывала трубку в сторону, а спустя четверть часа, вновь приложив ее к уху, слышала его ритмичное дыхание.

Разве я не видела симптомов? Не замечала тревожных сигналов? Осторожно, этот парень для тебя опасен! Не влюбись! Ну, конечно, все эти приевшиеся предупреждения… Но я ведь не наивная маленькая девочка. Вполне возможно, что именно эти, периодически вспыхивающие сигналы опасности и спровоцировали меня. Я хотела доказать им, что они не властны надо мной. Что им не напугать меня и я не сдамся. Я хотела сама избрать мужчину своего сердца. Я хотела его и никого другого. Все так просто!

Любовь была сильнее, чем все основания для беспокойства. Я влюбилась в Рихарда, хотя мы были такие разные. Честно говоря, мы вообще не подходили друг другу. Может, я хотела «спасти» его? Вернуть к жизни потерянную душу? Не исключаю. Я до конца так и не осознала, что мною двигало, но сказанное выше могло иметь место. Однако проблема состояла в том, что на самом деле Рихард вовсе не выглядел потерянным. Он был сильным и красивым и, казалось, не имел проблем. Он не походил на вечно пьяного попрошайку, к которому испытываешь жалость. Он был выносливым и самоуверенным, всегда делал то, что ему нравилось. И пил, когда ему хотелось. Спрашивается, кто имел право диктовать ему, сколько можно пить? Я считала его бунтарем. Человеком, который никому не позволит командовать собой. В какой-то степени он был составной частью моего собственного протеста. Протеста, который не имел четкой направленности. Разве что против меня самой.

Вначале мы виделись с Рихардом главным образом по вечерам. Дневное время отводилось другим делам. У меня, матери-одиночки, свободного времени было мало, да и Рихард, если честно, не страдал от его избытка. Мне приходилось заботиться о сыне Эдварде, я водила его в садик и забирала домой, писала статьи, вела хозяйство, выкраивая лишь немного времени для себя. Рихард был владельцем магазина грампластинок, а это требовало немалых забот, кроме того, он мотался по клубам и тусовкам. Такой молодой и уже такой занятый. Масса приятелей. Подающие надежды рок-группы, нуждавшиеся в помощи на пути к славе, в том числе и его друзья детства из «The Orphans», которым действительно удалось добиться успеха. То и дело рождались новые проекты и приходилось решать тысячу вопросов. Днем мы жили каждый своей жизнью, и только вечера и ночи были наши.

Он приходил ко мне домой. Всегда. Я оставалась на месте – перемещался он. Где бы я ни находилась, он умел разыскать меня. Расстояние роли не играло.

Словно некий современный бог, он спешил по мостам, мимо многоэтажек, мерцающих огнями, будто предвестник будущих несчастий. Он был солнцем, поднимающимся над горизонтом, солнцем, правда, пока тусклым и чуть заметным, но все же дающим надежду, что скоро станет светло.

Он приехал на велосипеде из южного пригорода. Или из западного? На нем были желтые клетчатые брюки и три майки на пару размеров больше, чем надо. Его бородка была подстрижена так хитроумно, что я от души рассмеялась. Рихард снял свои сношенные кроссовки и положил в сторону пластиковый пакет, из которого торчал велосипедный насос.

– Слушай… – сказал он, весь, как обычно, пропитанный запахом табака и алкоголя. Его волосы были стянуты в хвост при помощи белой ленты, одна нить которой выбилась и резко выделялась на фоне темных кудрей. Волосы пахли пивнушкой и свободой, молодостью, всем тем, что я успела подзабыть.

Он наклонился и привлек меня к себе. Я позволила обнять себя, только теперь, только на этот момент: в его поведении было что-то неотразимое, что-то притягивающее. Жизнь остановилась.

Он прикоснулся к моему лицу. Руки его знали, что им делать. Губы его были колодцем, в который стекли сотни литров пива, но когда он поцеловал меня, я была готова утонуть в нем. Он был нетерпелив и нежен одновременно. И хотел меня. А я хотела его. Его язык ощущался как язык незрелого юноши, но он был мужчиной. До меня он целовался уже, конечно, не раз.

Многие вещи, связанные с алкоголем, казались нам романтичными и забавными. Мы могли шалить по-разному, например, стоя у бара, биться об заклад, кто выпьет больше водки. С этим не было проблем. Прозрачная жидкость, напоминающая средство для дезинфекции, текла в горло. Этот дразнящий маслянистый привкус. Опьянение. Голова и холодна, и горяча одновременно. Ощущение тепла в горле, в животе. Мы развлекались ночи напролет. Позволяли алкоголю очаровывать нас, влиять на нас, соблазнять нас. Спокойно. Расслабься. Выпей рюмочку. Ты человек – пусть ничто человеческое не будет тебе чуждо. Мы пили и были веселыми и свободными людьми без обязательств. Ночь была нашей, и мир пивных был наш.

Рихард знал всех. Он решил создать собственный клуб. Я приобрела право получать все вне очереди. Сидеть на почетных местах в различных салонах для вип-гостей. Пить бесплатно бакарди, джин, кампари – что душа пожелает. В мой почтовый ящик слетались приглашения на новые вечеринки, которые я не посещала раньше. Кому бы это не понравилось? Рихард был из тех парней, с которым в школе мечтала дружить каждая девчонка. Этот мальчик, будь нам по четырнадцать лет, даже не взглянул бы на меня. Но теперь ему было двадцать, мне – двадцать семь, и он взглянул на меня и увидел. Увидел и восхитился мною. Полюбил меня. Я была для него королевой. Разве это не чудо? Любить его было легко и легко не замечать такую мелочь, как чрезмерное пристрастие к выпивке.

Не могу сказать, что мои родители пришли в восторг от моего нового друга. Нет, я бы заведомо говорила неправду, утверждая, что они обрадовались, когда я представила им этого темноволосого юнца в потрепанных джинсах и без высшего образования. Но разве моя мама не заявляла, что все мужчины хороши, если они порядочны? Повара в пиццерии, контролеры на транспорте, полицейские… Профессия роли не играет. Главное, чтобы мой друг был милым порядочным человеком. Наверно, все не так однозначно, когда дело дошло до меня. Но было уже поздно. Что могли сказать или сделать мои родители, чтобы заставить меня отказаться от любви к Рихарду? Ничего. Родители ничего не значат. Они только могут наблюдать, как их дочь выбирает свой собственный путь. А пристрастия Рихарда к алкоголю они вообще не заметили. Мне кажется, мы оба сделали все возможное, чтобы не выдать себя.

– Рихард ведь не пьет? – спросила меня однажды мама.

Я посмотрела на нее и рассмеялась.

– Нет, конечно, – сказала я. Даже не знаю, что заставило меня лгать. Может быть, я не была уверена, что смогу отстоять свой выбор? Проще было все скрывать. Я не хотела попасть в положение, когда за Рихарда пришлось бы бороться. Потому что он, несомненно, скоро перестанет пить. Возьмет себя в руки. Взросление и выпивка как-то связаны между собой, просто таков обычай, ничего особенного. Он еще так молод. Все вокруг нас пьют, и пьют довольно много. Как можно оставаться трезвенником? Время трезвости еще придет. В будущем. Может быть…

Справедливости ради должна сказать, что Рихард не пил беспробудно, двадцать четыре часа в сутки. Прежде выпивал в уик-энд, как и остальные. Потом были будни. По мере развития наших отношений мы иногда стали встречаться и в середине дня, и Рихард стал членом моей маленькой семьи. Мы играли в папу и маму, вместе решали практические дела. Мы жили в целом трезво и прилично, можно сказать, спокойно. Рихард начал отводить малыша в садик и забирать его, и я иногда задавалась вопросом, что о его молодой внешности и неукротимом поведении думают воспитательницы. Он делал покупки. Пылесосил. Казалось, что не слишком обременительная жизнь среднестастического отца семейства ему по душе. Мы ужинали за одним столом и даже не всегда покупали к ужину вино. Говорили о самых обычных вещах и смеялись глупым шуткам. Радовались тому, что мы вместе. Что, несмотря на теорию вероятности, наш союз удался. Все выглядело как надо. Чудесно. Прекрасно.

Я и представить себе не могла, что придет время и тусовки станут жизненно важной проблемой.

Но ведь пили все. Такова жизнь…

Когда я поняла, что Рихард пьет слишком много? Этот вопрос рано или поздно приходится задать. В какой момент возникает подозрение, переходящее в уверенность?

Когда потребление алкоголя чревато опасностью? Каковы признаки этого? Как и многие другие, я боялась ошибиться. А вдруг я излишне подозрительна? Может, то, что он пьет и на работе, в порядке вещей и я напрасно веду себя как истеричная моралистка. Я долго боялась что-либо сказать, обвинить его. Долго колебалась. Я не могла точно определить, где проходит граница. Но это надо было сделать.

Вообще-то все очень просто.

Если вам кажется, что кто-то слишком много пьет, вероятнее всего, это действительно так. Если вы нутром чувствуете, что с алкоголем не все в порядке – ваше предчувствие обоснованно. Алкоголь уже вышел из-под контроля. Если вы переживаете и нервничаете, значит, для этого есть причины. И точка. Близкий вам человек на грани опасности. Если вы напрягаетесь, как только речь заходит о выпивке, – внимание! – вы уже все знаете. Знаете точно, потому что внутренний голос, который вам это подсказывает, никогда не ошибается. Его нельзя обмануть. Вы можете поддаться самообману. Но тот слабенький голосок, живущий внутри вас и всякий раз просящий слова, прав. Его не обманешь. Он неприятен, но он не лжет. И мне стоило прислушиваться к нему чаще. Тогда я могла бы все осознать гораздо раньше.

На тусовках и в пивнушках Рихард пил больше и быстрее всех и, конечно, больше всех бывал пьян. Вскоре мне стало ясно, как выглядят те вечера, когда его нет дома. В большинстве случаев он заходил в кафе перекусить, проглотить, к примеру, гамбургер. Потом в ход шло пиво. Пол-литровые бокалы, которые он опрокидывал один за другим, одерживали над ним победу, благодаря своим пивной пеной накачанным мускулам. Пиво безжалостно бросалось в атаку, победным маршем проникало внутрь. Потом наступала очередь виски. Наконец он оставался на поле брани в гордом одиночестве – и пил. Стол заполняли пустые стаканы. Запах пива был вездесущ. Виски лилось с небес. А он продолжал пить с каким-то особым мужеством, без устали. Никогда не останавливался прежде, чем наступало мертвецкое опьянение.

В самом начале нашей «семейной» жизни и я, бывало, злоупотребляла алкоголем. Опьянение казалось мне прекрасным забытьём. Я могла произнести вслух то, что в трезвом виде никогда бы не сказала. Чувствовать себя сексуальной. Исчезали границы и барьеры. В этом не было продуманной стратегии, но я считала, что алкоголь вполне может присутствовать в моей жизни. Я пила, потому что подшофе на тусовках человек чувствует себя расслабленным. Мужчины выглядели красивее. Иногда я пила, чтобы забыться, в другой раз – чтобы что-то вспомнить. Но в самом процессе выпивки не было прямой осознанной цели.

Мне хотелось быть свободной. Не сдерживать эмоций. Смеяться. Мне нравилось пить, как пьют мужики. Падать под стол, выпив море текилы. Потом меня выворачивало в сугроб, и я клялась себе, матери и господу Богу, что больше никогда не возьму в рот ни капли. Но клятвы иногда имеют короткую жизнь. Назавтра был новый день.

Я не помню точно, когда произошел перелом, с каких пор я стала воспринимать алкоголь как врага, а не утешителя. С какого-то момента его «аромат» стал мне противен, напоминал наказание, запах мертвечины. У меня в желудке начинались спазмы, стоило выпившему пассажиру в автобусе дыхнуть мне в лицо. Однажды я не смогла сдержаться, когда в метро рядом со мной оказалась женщина, распространявшая запах вчерашней попойки. Он отравил воздух вокруг, и я не могла дышать. Не знаю, когда случился этот перелом. Но он произошел, и это продолжается до сих пор.

2

Для матери-одиночки все мужчины – потенциальные кандидаты на место Избранника. Но если бы кто-нибудь сказал мне, что им будет он, парень, которого я встретила в тот майский вечер и который выглядел таким юным и несерьезным… Я бы высмеяла его. Одинокая женщина-мать ищет опору и безопасность. И главное – ей ни к чему новые проблемы вдобавок к имеющимся. Но разве могла я знать, что встретила свою судьбу? Ну и ну, это звучит так глупо. Но, к сожалению, так оно и случилось.

Мы с Эдвардом, которому уже было четыре года, жили недалеко от центра, в квартире площадью семьдесят пять квадратных метров, на первом этаже, рядом с небольшим двориком. Квартира была немного темновата, но я любила ее. Эдвард спал в комнатушке, которую раньше занимала прислуга. Напротив нас проживал чокнутый таксист, каждую ночь менявший женщин. Дом состоял из маленьких квартир, в которых жили люди без партнера, одинокие матери и отцы и разные странные личности. Иногда в доме стоял такой гам, что я от него уставала. Бытовуха выпирала наружу, напоминала о себе, иногда довольно неприглядно. Гам заставлял понять, что человек в жизни должен быть готов ко всему. И приспособиться.

Добиться, чтобы все наладилось, – это настоящий бег на марафонскую дистанцию. Мне нужно было встряхнуться от ежедневных утомительных забот. Казалось, мой удел – раздвоение. С одной стороны, детский мир: детсад, игры с Эдвардом, минуты покоя на диване и «Спокойной ночи, малыши!» у телевизора в шесть. С другой стороны – стресс, ведь лямку фактически тянула я одна. Отец Эдварда помогал очень мало, а точнее, не помогал вовсе. Формально сын был отдан на попечение нам обоим, что в действительности ни к чему моего бывшего супруга не обязывало. Я развелась с ним из-за его непрекращающегося пьянства. Он никогда не мог мне этого простить. Конечно, я знала, что привязанность многих мужчин к своим детям зависит, прежде всего, от их взаимоотношений с женами, и коли они разладятся, то есть жена скажет: «Спасибо, не хочу, до свидания», то это отразится на отношении мужа к их общему ребенку. Думаю, что мой «бывший» хотел наказать меня, но наказал только Эдварда и, наверно, себя. Во время бракоразводного процесса мой адвокат предупредил меня, что борьба за ребенка может продолжаться вплоть до совершеннолетия Эдварда. Различные споры и недоразумения могли годами подспудно тлеть, чтобы вдруг по какой-то причине неожиданно вспыхнуть. А если бывший муж еще и алкоголик, то он мог совершенно спокойно исчезнуть невесть куда, а позже появиться как неприятный сюрприз и начать тяжбу снова.

Я зарабатывала на жизнь составлением рекламных текстов и писала для нескольких агентств. В основном это была реклама модной одежды. Короткие элегантные строчки об осенних куртках. Детская одежда для любой погоды. Иногда я сочиняла что-то о косметике. Крем для лица. Гель для душа. Косметические тампоны из чистого хлопка. В работе я была ас. Надежная. Вовремя сдающая заказы. Быть на вольных хлебах меня устраивало. Я могла позволить себе сидеть дома за компьютером и пописывать сказки, увеличивающие продажу мужских ботинок, дамских туфель и особенно качественных перчаток. Тра-ля-ля. И нет проблем. Даже мозговые извилины напрягать не приходилось.

Сдать заказ, затем забрать сына из садика. В пивной я была уже уставшей. Сказывалась раздвоенность существования матери маленького ребенка. На вечер черная юбка и ярко-красная помада. Надо развеяться. Завлечь домой мужика. Секс без обязательств. У тебя есть дети? Есть. Ой, какая прелесть! Но… Тебя это не касается. Я не хочу, чтобы ты «делал Эдварду папашу». Переспим, а потом – вон там дверь… Мы занимались любовью, и иногда получалось хорошо, а иногда – не очень. Каких-нибудь стоящих воспоминаний от этого не осталось. Случалось, я приводила их к себе сразу после знакомства. Если язык пришельца лежал у меня во рту словно дохлая крыса, парень не имел шансов совать что-либо в иные части моего тела. Дохлая крыса. Хватит, приехали. В мире столько ничтожных мужчин.

Рихард ничтожным не был. Он не считал, что дети всего лишь забавный придаток. В тот вечер, когда мы познакомились, он засмотрелся на мое ожерелье и сказал, что оно ему нравится. Я ответила, что это подарок от сына ко Дню матери. «От сына? У тебя есть сын?» – спросил он, и я кивнула в знак подтверждения. «Я думаю, что ты самая лучшая мама в мире», – сказал он с улыбкой. Он не испугался, узнав о сыне. И не комментировал это так, как будто речь идет о забавном щенке. «Я тоже хочу иметь с тобой детей», – заявил он после того, как мы стали встречаться, и я была уверена, что он не шутит.

– Он наверняка сумасшедший. Сколько, ты говоришь, ему лет? – спросила Шарлотта, моя сестра, старше меня на два года.

– Двадцать, ну и что?

– Двадцать! Он вообще не представляет, что это такое – иметь детей. Двадцатилетние пацаны детей заводить не должны. К тому же он пьет. Да он вообще еще недоросль. Во всех отношениях. Мариска, кошечка, остерегись. Ты уже раз обожглась.

Я мотнула головой. При всей моей любви к сестре я не могла с ней согласиться. Знала, что она ошибается относительно Рихарда. Я была убеждена, что Рихард умнее остальных, умнее, чем мой «бывший», умнее всех тех мужчин в возрасте около тридцати, с которыми мы обычно общались.

– Единственной проблемой, наверно, будет его чрезмерное пристрастие к выпивке, – ответила я Шарлотте, сидевшей у меня на кухне и наблюдавшей, как я готовлю подливку к спагетти.

Она покачала головой.

– Все кончится крахом. Причем серьезным, если хочешь знать мое мнение. Мариса, неужели ты не способна найти себе нормального мужика, выйти за него замуж и иметь с ним кучу детей, как ты всегда мечтала? От одного отца…

– Ты, главное, не говори маме, что Рихард пьет. Я ей об этом не сказала, – прервала я сестру, не ответив на ее вопрос.

Золотце ты мое, Шарлотта. Сестре не везло с мужчинами, пожалуй, еще больше, чем мне. Моя милая сестрица, столь же красива, сколь и умна. Но все еще одна. Сколько раз мы обсуждали это! И со всех сторон…

Какое счастье, что она у меня есть. Я могла быть с ней искренна, советоваться с ней, несмотря на то, что иногда ее советам была грош цена. Но сам факт, что она рядом, давал некую уверенность. Бедные девушки, не имеющие сестер! Если бы мы с сестрой могли жить вместе, я не сомневаюсь, мы были бы счастливы до самой смерти. Но Шарлотта мечтала о ребенке. О собственной семье. Она охотилась. И я знала, что от своей мечты сестра не откажется.

– Но ты ведь можешь сказать ему, чтобы он бросил пить, – вздохнула Шарлотта. – Он же не алкоголик, правда?

– Нет, – ответила я. – Конечно, нет.

В состоянии влюбленности довольно сложно выдвигать какие-либо условия. Пытаться изменить партнера. Я не хотела выглядеть занудой. Ведь я видела, как ему в пивной нравится. Там проходила вся его, если так можно выразиться, светская жизнь. Я чувствовала, что это неприкасаемо. В любом случае, прямая атака недопустима. Но прошло немного времени, и я попыталась дать ему понять, что мне не очень нравится, как он пьет.

Он явился ко мне домой как обычно, и мы улеглись в постель. В затемненной спальне воздух пропитался запахом алкоголя: Рихард пил.

Рихард под моим одеялом. Мои ноги переплетены с его ногами. Его руки на моем теле. Вдруг открывается дверь и просовывается голова моего малыша.

– Мама?

– Эдвард! Ты не спишь?

Будто сцена из фильма: двое взрослых резко садятся в постели, где все так живописно разбросано во время сексуальной игры. В голове мысль: Эдвард не должен вдыхать запах алкоголя. Рихард тогда только что стал моим партнером. Ночные пташки, как известно, не встают до рассвета, не варят кашку, не целуют детский лобик, вспотевший со сна. Он сказал, что сделает это с удовольствием, но я ему не позволила. Пока еще не позволила. Он был так молод, и у меня не было никакой уверенности в нем. Я не знала, что будет дальше, и хотела защитить Эдварда. Ему совсем не обязательно знать всех любовников, которых мама пускает в свою спальню.

И почему я выбрала себе мужчину, которому по виду и двадцати не дашь, который по ночам разносил приглашения на очередную тусовку, который ездил на велике с ободранным седлом, только и делал, что веселился, и выглядел столь несерьезно? Из-за этого и случилась наша первая ссора. «Тебе за меня стыдно? – выспрашивал он. – Стыдно, признайся!» «Не стыдно. Но мы очень разные, Рихард. Ничего у нас не выйдет».

Но в данный момент он лежал со мной, и все получилось намного лучше, чем я могла предположить.

– Кто это? – спросил еще сонный Эдвард, показывая пальцем на Рихарда.

И правда, кто он, собственно? Знакомый? Друг? Хороший друг, который… Да нет!

– Я тот, кто очень-очень любит твою маму, – ответил Рихард, прежде чем я успела собраться с мыслями, и вскочил с постели. К счастью, он еще не успел снять трусы-слипы. – Пойдем, я отведу тебя в кроватку, – предложил Рихард.

Эдвард, протестуя, завертел головой.

– Не-е-т… Я хочу спать с мамой.

Конечно, он добился своего. Одинокие мамы почти никогда не скажут своему любимому ребенку «нет». Дитя разведенных родителей… Невинный, побежденный в битве, развязанной супругами из-за своего эгоизма. Как можно ему в чем-либо отказать? Как его не баловать? Он залез ко мне, обнял ручонками за шею. Моя мама. Только моя и никого другого. Он бормотал что-то непонятное мне в ухо. И так мы спали втроем. С одной стороны от меня Эдвард, с другой – Рихард. Его рука на моем боку. Я чувствовала ее тяжесть, и мне это нравилось.

Сначала я осторожно попросила Алкоголь потерпеть. Просила Рихарда немного снизить скорость. Объясняла ему, что частично это из-за Эдварда. Мол, ни к чему ему все время вдыхать алкогольные испарения. Если ночью рядом с ним будет кто-то пьяный. Допустим, что мы собираемся иногда спать в одной кровати втроем. В таком случае лучше, чтобы Рихард почаще бывал трезвым…

Я позвонила ему и в разговоре затронула эту тему.

– Я не собираюсь бросать пить, – сказал Рихард. – Не могу себе представить жизни без выпивки. Без виски. И главное – зачем?

Через открытое окно в комнату проникала летняя жара. Доносилось позвякивание бутылок из-за ограждений у трактиров. И, словно наяву, я видела перед собой кружки, полные пива. Бутылки на столах. Толпы народа, курсирующие от банкоматов к бару и обратно. Такси, которые с трудом избегают столкновения. Очереди перед модными ресторанами. Я знала, что Рихард ночью собирается на попойку. Мне не хотелось идти с ним. Честно. Наоборот, хотелось испытать его, насколько он готов пойти мне навстречу. Уже тогда.

– Но, может быть, ты сегодня не станешь много пить? – сказала я, и это прозвучало просительнее, чем мне бы хотелось.

Молчание.

– Черт возьми, неужели ты не можешь пить минеральную воду или что-нибудь подобное? Меня уже перестало забавлять, что ты всегда приходишь ко мне в стельку пьяным. Кроме того, мне рано вставать.

– Отлично. Выпью только кружечку пива. Приду около одиннадцати, идет?

Конечно, идет. И на том спасибо. Я поверила ему и положила трубку. Спальня подождет – я смотрела телевизор. Раз он сказал в одиннадцать, значит, придет в одиннадцать, думала я.

Это было еще до того, как ночные ожидания стали для меня правилом: вот часы отбили полночь, затем час, два, три… Это было еще до того, как я привыкла испуганно просыпаться в полчетвертого и с тоской обнаруживать, что его нет. Это было еще до того, как я начала обзванивать его друзей, чтобы узнать, на чьем диване он спит. Да, это случилось еще до того.

Понятно, что одной кружкой дело не ограничивалось. Он пил, пока что-то не говорило ему: хватит. Это мог быть пустой бумажник. Или: сорри, закрываем. Думаю, значительно реже тормозом являлась мысль о том, что кто-то лежит дома в постели и ждет его. Что этот кто-то каждые пять минут смотрит на часы. Что этот кто-то напряженно вслушивается, не скрипнула ли дверь.

Он пил, и чем дальше – тем больше. Вот так безжалостно расставлены приоритеты в жизни алкоголика. На первом месте всегда стоит тот, кто пьет, тот, кого нет дома. А потом – пустота. И только где-то в конце смутно видна «та, другая». Женщина, которую бросили. Она всегда в невыгодном положении. Сидит и ждет у телефона. У аппарата, который никогда не зазвонит. Или стоит у окна. Стоит и наблюдает, как подъезжают такси. Ждет, когда из машины выйдет знакомая фигура и появится дома. Можно также сидеть за кухонным столом. Или на диване. Можно пить чай и волноваться, не случилось ли с ним чего. Нет, она ему не мама. Но ведет себя, как мама. Она в невыгодном положении ожидающего. В плену пустой квартиры. В плену неуверенности. В плену молчащего телефона. Она ждет, она не может куда-нибудь уйти. Ей отводится пассивная и в то же время унизительная роль. Нельзя покинуть свой пост, ведь он может в любую минуту вернуться. И женщина продолжает ждать. А ночь исчезает минута за минутой.

Но мы любили друг друга, а Рихард любил Эдварда, и тот отвечал ему взаимностью, и даже Шарлотта наконец признала, что Рихард необыкновенный парень. В конце концов она помогла мне поместить объявление по обмену квартиры, а о ночах бесконечного ожидания не сказала нашим ни слова. Я, собственно, и ей не всегда и не все рассказывала, но надо быть справедливой: иногда Рихард приходил вовремя и трезвым. Более-менее. Нет смысла преувеличивать. Не хочется сгущать краски. Наша жизнь была, надо признать, сносной. Во всех отношениях.

Мы нашли квартиру просторнее и переехали в отдаленный квартал, чтобы начать с чистого листа. Мы с Рихардом стали жить по-семейному. Мне уже недостаточно было встречаться с ним только по ночам, в постели. Пришло время, и он стал мне нужен и днем. С ним я чувствовала себя лучше. А пьянство? Да ерунда это, ничего страшного. Кто из нас не бывает иногда пьян? И я напивалась, бывало. Как я могу быть ему судьей? Мои оправдательные механизмы работали на полную катушку. И весьма эффективно. Вероятно, уже тогда я стала зависимой. Зависимой соучастницей, стремящейся к созданию прочной семьи. Все дохлые крысы – вон из моего дома! Я хотела иметь человека, которого знаю. Который любит меня. Я хотела Рихарда. Его – и никого другого.

– Ты всегда была невероятно твердолобой, – комментировала Шарлотта.

Быт всегда требует каких-нибудь конкретных дел. Рихард обладал талантом обустройства дома. Покрасил комнату Эдварда. Разработал проект и изготовил книжные шкафы, которые заняли стены нашей гостиной. Сверлил и свинчивал, а когда что-нибудь ломалось, умел починить. Он стал бывать дома чаще, ведь это был наш общий дом, а не мое временное послеразводное убежище. Новая квартира принадлежала нам обоим. Мы стали настоящей парой. Ему было двадцать один, мне двадцать восемь. Между нами лежало семь лет. Когда я пошла в первый класс, он только родился. Когда он учился ходить, я бегала по школьным коридорам. У меня впервые появились месячные, когда он вышел из детсада. Я получила первый сексуальный опыт, а он как раз прочитал свою первую детскую книжку. Ну и что из этого? Разница в возрасте. Такая мелочь. Фундаментом наших отношений была страсть. Не повседневность. Кроме того, речь шла о теперешней жизни. А не о том, что каждый из нас делал в семидесятые годы.

– Но если тебе больше подходит мужик, который будет тебя финансово обеспечивать – только скажи, – иногда шутил он, вороша мои волосы. – Милая, признайся, тебя ведь не устраивает, что мне только двадцать один. Тебе бы больше понравилось, будь мне, скажем, сорок.

– Да, так было бы лучше, – отвечала я. – И чтобы ты не пил так много виски.

– Но… Когда мы чуть состаримся, будем больше подходить друг другу, – сказал Рихард. – Я хочу жениться на тебе. Ты согласна?

Что я могла ответить? Сказать «нет»? Я этого не сделала. И мы поженились.

В тот год, когда Рихард стал пить больше, я научилась внимательно прислушиваться. У меня развилась невероятная способность издалека различать его шаги, еще на улице. Я даже могла оценить, насколько сильно он пьян. Все зависело от того, каким образом его каблуки касались тротуара. На тысячную долю секунды быстрее, на пару децибелов громче – значит, пьян вдребезги. Я лежала без признаков сонливости и слышала все, шаг за шагом. Открывается дверь в подъезд. Лифт едет вниз. Дверь лифта закрывается с агрессивным лязгом. Я почти видела, как Рихард расправляет плечи перед зеркалом в лифте. Как приглаживает рукой волосы. Как мнет глаза. Потом – ключ в дверях. Случалось, что с первого захода он не попадал в замочную скважину, и, казалось, проходила целая вечность, прежде чем ему удавалось вставить ключ в замок и открыть дверь. Тогда я лежала в темноте, напрягшись, и гадала, насколько он пьян. Правда, ответ был всегда наготове: очень. И тогда оставалась только мольба: ну, пожалуйста, хоть в этот раз немного меньше. Хоть чуточку.

Сначала я пыталась с ним говорить сразу по его возвращении домой. Меня душило раздражение, злоба. Изо рта вылетали обвинения. Было нечто привлекательное в возможности облечь свои эмоции в острые фразы.

Так я поступала вначале, когда еще считала, что его пьянство – это способ наказать меня. Наказать? Я точно не знала, за что. Это было похоже на борьбу, в которой каждый стремился выиграть. Победить другого. Пьяница или трезвенник. Я была полным эгоцентриком. Я всегда считала себя причиной его пьянства. Не понимала, что дело исключительно в нем самом. Что он не может перестать пить, но в то же время хочет быть милым и внимательным ко мне.

– Я не хочу бросать пить, – повторял он неустанно. – Не хочу.

И я его понимала. Вроде это нормально. Как он сможет жить, не прикладываясь к рюмке? Ведь вся его – наша – светская жизнь проходила в пивных. Мы общались с людьми, которые пили. Человек нашел работу, потому что встретил кого-то в трактире. Случайные встречи. Люди увиделись, выпили «за здоровье». Алкоголь развязывает языки, и легко завязывается разговор о каких-нибудь планах. Их начинают развивать. Человек знакомится с людьми, которые могут быть полезны, и скрепляет знакомство, предлагая новый тост. Пили постоянно и по любому поводу. За дружбу, за карьеру, за хорошую сделку, за любовь или секс.

Я вспоминаю, как до меня впервые дошло, что выпивка может представлять собой серьезную проблему.

Мы с Рихардом шли по улице Кунсгата и решили зайти на торжественное открытие нового клуба. Выпивка бесплатная. Возбужденное настроение. Мы молоды, красивы, любим друг друга, у нас все о'кей. Целуемся на улице перед клубом.

На вечеринке пьем, словно соревнуясь. И сколько же виски мы приняли на грудь? Я упилась в стельку, а Рихард еще больше. По дороге домой ссоримся с таксистом. Эта сторона характера Рихарда мне пока не известна. Когда таксист поехал не тем путем, Рихард разозлился. Повысил голос. Его аргументация понятна, но все равно неприятно. Он добился своего: таксист с нас не взял за проезд. Я почувствовала, что мне импонирует поведение Рихарда. Одновременно где-то гложет червячок сомнения. Такой молодой и уже такой жесткий. Проявление его силы застало меня врасплох. Смысл слова «манипуляция» я испытаю на своей шкуре позже.

Концерт в помещении бывшего склада. У Рихарда с собой в сумке бутылка виски. Пьем из горла, и софиты моргают красным, зеленым и синим. Он пьет больше, чем я, но не пьянеет. Наши поцелуи имеют привкус алкоголя. Я к нему привыкла, и он мне нравится. Он предсказуемый. Поцелуи Рихарда таковы всегда. Мне стало немного плохо. В туалете очередь. Мы выбираемся из зала, потому что я чувствую позывы рвоты. Спотыкаюсь и падаю на землю. Рихард поднимает меня. Мы стоим, обнявшись, под звездами.

Дома мне никогда не нравилось, как он выглядит пьяным. На улице с этим можно было смириться. Но дома, в нашей квартире, в пьяном виде он был мне противен. Я ненавидела его уставшие глаза и несвязную болтовню. Эту составную часть Рихарда я отвергала. Мне хотелось, чтобы он был трезвым, чтобы утром встал и нашел себе работу, чтобы был молодым, подающим надежды. Для меня не было секретом, что остальные девушки от него без ума. Но он выбрал меня. На мне сказался развод, внешне я выглядела сильной, но внутри было много боли. Одинокая Мать встретила Хулигана. И они начали жить вместе.

– Я хотел бы иметь с тобой ребенка, – сказал он. Сказано было серьезно. Он не боялся.

– Ты слишком молод, – ответила я.

– Это неправда, и я чувствую, что нашел свою единственную, – возразил он.

3

Следовало бы подыскать другое слово. Взамен слова «алкоголик». Какое оно мерзкое! Алкоголик. Перед глазами сразу возникает грязный мужик, лежащий где-нибудь в переходе под ворохом газет. Или в канаве. Вижу эдакую развалину средних лет, он шатается и матерится. От него несет мочой и немытым телом, к которому мыло не прикасалось уже несколько месяцев, возможно, лет. Вижу щетину на лице и мутный взгляд. Красный нос, спустившиеся, плохо сидящие, запачканные брюки. Вижу убогую женщину, роющуюся в буфете в поисках остатков вина. Чувствую ее одиночество и страдание. Она вся в морщинах, со спутанными прядями седых волос. Жизнь не удалась.

При слове «алкоголик» я никогда не вижу здоровых молодых мужчин с творческими способностями. Не вижу красивые руки и плоские животы. Белые зубы и ухоженные волосы. Мальчиков, которые на своих скейтах выделывают такие фигуры, что дух захватывает. Рокеров, которые ходят со сладкими девчонками в черном. Ребят из рекламы, зарабатывающих сотни тысяч. Звезд с широкими искусственными улыбками, целующих друг друга в щечки.

Когда я слышу слово «алкоголизм», я не вижу ни молодости, ни силы. Картинка, которая ассоциируется с этим словом, несправедлива в отношении данной болезни. Но и она правдива. Во всяком случае больше, чем можно подумать. Алкоголизм – вещь предательская и умеет скрываться за разодетым и спортивным фасадом. За молодостью. Люди бывают так поверхностны, считая, что красивый человек, имеющий хорошую работу, не может быть убогим алкоголиком.

Алкоголизм. Слово, которое больше подходит к другому поколению. К поколению, пережившему кризис тридцатых годов. К людям, которые искали противовес своим неудачам и несбывшимся мечтам в бутылке. К тем, кого хмель лишил всего. Кто пропил семью, жену и детей. Лишился работы и жилья. Потерял репутацию. Их лица огрубели, покрывшись сетью красных прожилок. Поры расширились и забились грязью. Они стали иным типом людей – алкоголиками.

Никто не говорил о новых алкоголиках. О тех, кто родился с лицом Януса. О тех, кто открыто насмехался над всем старым. Они непревзойденны. Они могли прекрасно выглядеть, делать карьеру, иметь нормальные отношения в семье (по крайней мере внешне) и одновременно проспиртоваться и пить до потери пульса.

Я никогда не употребляла слово «алкоголик». Во всяком случае в первый год знакомства с Рихардом. Его не было в моем словаре. Да что вы, Рихард! Повзрослеет и бросит пить. Ему надо созреть. Бросит из-за меня. Или из-за семьи. Он сделает это, если у нас будут дети.

Потому что он не такой. Никакой он не алкоголик.

Другие? Не исключено. Но не человек, за которого я вышла замуж.

Неизреченное вслух слово, возможно, не существует. Может быть, если не называть вещи своими именами, это расколдует их. Если я никогда не назову его алкоголиком, может, он им и не будет? Не настоящий алкоголик… Значит, все не столь страшно. Ал-ко-го-лик. Язык – это мощный фактор. С другой стороны: если я скажу, что он алкоголик, вдруг он возьмет и станет им. Если он уже до того не был алкоголиком. Я была до смерти напугана вероятностью того, что если я произнесу слово вслух, оно станет реальностью. Не хотелось накликать беду. Предрассудки. Если некое слово считается табу, то иногда табу становится и проблема, им обозначаемая. Проблема исчезает. Ее уже нет.

Почему одинокая мать не влюбится в порядочного, надежного и зрелого мужчину? Почему она не довольствуется приличным человеком, который был бы хорош для нее? Почему вместо этого выбирает себе человека, чрезмерно пьющего, у которого, вероятно, в запасе еще и наркотики? Почему с упорством безумца она призывает на свою голову новые проблемы?

Если честно, мне казалось, что большинство так называемых нормальных мужчин очень скучный народ. Да-да, такое было мнение. Мне не везло. Все были так заняты собой. Как правило, и в постели проявлялись слабо. Некоторые из них были образованны, но не имели никакой мечты. И обаяния. Другие имели все возможное, только не красоту. И не отличались красноречием, а значит, не могли заинтересовать. Даже простой разговор был для некоторых проблемой, и таковых я моментально списывала со счетов. В один прекрасный день я поняла, что некоторым людям надо дать больше шансов, чем один. Но в тот период скучные мужчины быстро утомляли меня.

Молодой бунтарь обладал достоинствами, которых не было у других.

Скажу вам напрямик: нет более привлекательного человека, чем выставочный экземпляр алкоголика – это молодой, суперсовременный мужчина. Он интересен. Способен взглянуть на себя со стороны. Искренен. Ворвется к вам и покорит вас. Если вы к этому готовы, то подчинитесь его обаянию, сами не зная как. Он джентльмен. Деньги – не проблема! Он знает, как подобраться, как вцепиться в свою добычу. Носит вам цветы. Подарки, нетривиальные подарки. После нашей первой ссоры Рихард купил мне в отделе-люкс универмага «NK» медвежонка, окрашенного в красно-белую шашечку. Медвежонка с любовью. Никогда раньше мне медвежонка в знак любви не дарили. Конечно, после этого я не могла на него сердиться долго.

Джентльмен – поначалу это великолепно. Милый мальчик покупает божественную еду. И вино. Живет на широкую ногу. Плевать на завтра, вечеринка сегодня! Сегодня всегда вечеринка, а завтра – это далеко. Едим и икру, и яйца перепелки, и вырезку. Пьем шампанское. Как же иначе? Маленькие конфеты с начинкой из белого шоколада спят под целлофаном в специальной коробочке. Туфли, которые давно очень хотелось, но нельзя было себе позволить. В один прекрасный день они лежат в красивой коробке на твоей подушке. Конечно, человека легко купить. Подношения располагают. Как это чудесно – позволить себя баловать. С матерями-одиночками такое случается нечасто.

После джентльменского периода наступает период мегаломании. Ведутся речи о дальних путешествиях. О собственной фирме. О том, как будет разрабатываться дизайн и производиться мебель высшего сорта, которая пойдет на продажу в Лондон, Париж и Милан. Об открытии своей галереи. Или о более скромных вещах, к примеру, как мы летом с караван-прицепом прокочуем по всей Европе. Планы! Они такие фантастические и щекочут нёбо точно так же, как пузырьки шампанского.

И уверенность. Чувство, что нет ничего невозможного. Что мы можем все. Мы вдвоем. Вместе. Мы на вершине, и весь мир лежит у наших ног. Купить дом на Бали – нет проблем! А Рождество можем отпраздновать в Гонконге. Можем отправиться в рай, не важно, где он находится. Вера мегаломана в свои способности не знает границ и препятствий. И вы утопаете в его великолепных мечтах. С благодарностью принимаете их. Думаете обо всех этих чудесных вещах, до которых рукой подать, и даже не отдаете себе отчет в том, что в данный момент еле бредете уставшими ногами по снеговой жиже. В магазин за рыбными котлетами.

Кому бы не хотелось, чтобы в его жизнь вошел чародей с волшебной палочкой? Однако под его магической абракадаброй часто скрывается другая, менее чудесная реальность. Большинство планов не превратятся в чудо. Дорога к солнцу приведет в тюрьму. Но мечты не умирают. Мечты – это, скорее всего, та движущая сила, которая превращает севшего на иглу человека – наркомана, алкоголика – в то, чем он оказывается в результате. Страшные слова. Алкоголик. Наркоман. Страшные и для того, кто с ним живет. Для «той, что рядом», которая сначала эти зловещие слова обходит стороной, но потом они становятся старыми знакомыми, входят в повседневную жизнь. Проходит некоторое время, и начинаешь постепенно употреблять их, не чувствуя при этом ничего особенного. Чем дальше – тем меньше страха. Я видела много подобных случаев. И перестала им удивляться. Должна признаться, что в конце нашего пути, первой части нашего пути, я даже испытывала чувство гордости.

Наверно, это слегка напоминает «стокгольмский синдром»[2]. Человек, взявший вас в заложники, вас очаровывает. Вам нравится, как он говорит, какие грандиозные у него планы. Никто не умеет изложить свои мотивы так, как он. Постепенно впадаешь в гипнотический сон и, словно в кино, видишь только картинки райской жизни.

В результате же вы застреваете в мире зависимости. И даже если вы попадаете в него с другой стороны, с позиции «партнера» наркомана, на вас это тоже отражается. Вы даже станете оправдывать его поведение.

Зависимый от наркотиков человек всегда носит ярлык – «тот, плохой». А его партнер, страдающий и вынужденный все терпеть, – это «тот, хороший». Конечно, в большой степени это правда. Алкоголик или наркоман – фактически отпетый негодяй, поведение которого уничтожает всяческое к себе доверие. Он теряет порядочность. Право на любовь. Со стороны все выглядит именно так, в том числе и в некоторых практических вопросах. Особенно в те моменты, когда он выпил алкоголь или принял дозу, в минуты химической зависимости. Однако не всегда все так однозначно. Он в то же время человек, которого нельзя просто выбросить на помойку. Человек, имеющий право на жизнь, как и все остальные. Кто хороший, а кто плохой? Ответ на этот вопрос легко дают только сказки. В реальной жизни все сложнее. В чем, собственно, кроется зло? В попавшем в зависимость человеке или в зависимости как таковой? Или это одно и то же? Зависимый человек, наркоман равняется зависимости? Если же нет, то что это такое? Легко забыть, что человек – многосторонняя личность. В нем есть некое внутреннее «я». И где-то там, под алкоголем и наркотиками, находится человек…

Думаю, что как раз поэтому столько женщин остаются со своими пьяницами и морфинистами. И я не была исключением. Потому что когда-то я встретила человека, которого позже все эти проблемы поглотили. Потому что я не верила, что Рихард – это всего лишь набор зависимостей. Я верила, что он выше их. Я не хотела отказаться от надежды, что однажды снова буду жить с тем первым Рихардом, с парнем, в которого когда-то влюбилась.

Возможно, это глупо, но люди не сдаются просто так. Вы все еще верите, что любимый человек станет тем, кем был вначале. Надеетесь и переживаете. Начнете ненавидеть «того, другого», постоянно пьяного, обкурившегося мужика, который победил в себе прежнего. Но не забываете, помните и того мужчину, которого считали своим. И это держит вас на плаву.

Но постойте. Я постоянно слышу какие-то возражения. Ведь он уже пил, когда вы познакомились. Да, это правда. Пил, но пил по-другому. Когда мы встретились, он в этом смысле особо не отличался от других. Большинство людей в нашем окружении пили так же. И он бывал трезвым. Как раз этого трезвого человека мне больше всего не хватает, того, которого еще не засосала трясина зависимости.

Другая проблема состоит в том, что человек, которого вы знали раньше, время от времени возвращается. Трезвое состояние в таких случаях кажется вам даром небес. Оно тешит вас, вы счастливы. Вы думаете, что на этот раз все изменится. Он пришел в норму, завязал. Сегодня же получилось, значит, так будет и завтра. Потому что хуже уже было. Этот ужас, конечно, не может повториться. Сначала так хочется в это верить!

И я каждый раз верила снова и снова. В первые дни я нервничала и беспокоилась. Но если он оставался трезвым, страх понемногу рассеивался, как туман. Я выбрасывала его в мусорный ящик.

Я хотела продолжения.

Наша жизнь стала будничной. Его деформация, исчезновение его настоящего «я» происходило по одной и той же схеме. На каждой неделе случались нормальные дни. И плохие. Плохими днями, полными тревоги, были четверги и пятницы. В воздухе висело смутное предвестие вечера, который будет проведен в каком-нибудь кабаке.

Он позвонил во второй половине дня. Я как раз забрала Эдварда из садика. Думала поужинать втроем. Например, в ресторане. Но все вышло иначе.

– Ты знаешь, я бы хотел вечером пойти с Симоном выпить пивка, – сказал он. В трубке слышался городской шум.

– Ну да.

– Ничего особенного. Только по кружечке.

– Ты бы не мог прийти домой пораньше?

– Нет проблем! Ну, конечно! Я не задержусь долго. Хочу тебя видеть. И Эдварда.

– И когда ты будешь?

– Около десяти, одиннадцати… Мы не собираемся засиживаться.

Он никогда «не засиживался». Всегда шел только «на кружечку». Или две. Давал оптимистические прогнозы относительно того, как долго будет отсутствовать. Кружка пива – это же такая ерунда! На кружку пива имеет право каждый!

Обычно я предчувствовала, что он не придет домой, как обещал. Но вместо того чтобы что-то предпринять, в тот раз я осталась дома. Уложила Эдварда, прочитала ему сказку, ощущая странные боли в желудке. Я постаралась потушить его ночник как можно скорее – мне хотелось покоя. Покоя для того, чтобы контролировать время. Жалеть себя. Я позвонила Шарлотте, но она не смогла взбодрить меня. Она только расстроилась, что я сижу дома, как мокрая курица. Она, мол, как раз собирается в город. Шарлотта считала, что мне бы надо найти для Эдварда няню или отдать малыша родителям, а самой пойти с ней. Но я отказалась.

Мне не хотелось. Если бы я натолкнулась на Рихарда, он мог подумать, что я слежу за ним. Какая глупость! Но мне так казалось. Кроме того, я не хотела быть свидетелем его пьянства. Наверно, это было главной причиной.

Когда он наконец где-то под утро явился домой, это был другой человек. С запавшими глазами. С чужой улыбкой. От него воняло. Упав в постель, он сразу захрапел. Я лежала в темноте рядом, вслушивалась в его громкий храп и молилась, чтобы он снова стал самим собой. Такое обычно случалось в воскресенье вечером. К тому времени Рихард успевал отоспаться, хмель проходил, и пару дней он был в норме. Да, в начале нашей совместной жизни, слава богу, было и несколько трезвых или почти трезвых дней в неделю.

Ну как можно было хотеть ребенка от такого человека? Оказывается, можно. Я даже не могла представить себе жизнь с другим. Я хотела иметь большую семью – один ребенок меня не устраивал. Может быть, это идет вразрез с нынешней тенденцией. Но и работа не доставляла мне удовольствия. Что, я должна посвятить жизнь писанине о вкуснейших дешевых колбасах? Суетность подобных рекламных кампаний всегда вызывала во мне внутренний протест.

Как-то Шарлотта взяла Эдварда на неделю к себе, ему всегда у тети безумно нравилось. А мы с Рихардом отправились в Лондон. Мы прогулялись по Ноттингхилл и посетили Кэмден. Накупили грампластинок и растафарианские шапочки, которые вручную изготовляли девушки в каком-то закутке, откуда тянуло дымком марихуаны. В гостиничном номере мы ели китайские блюда и занимались любовью под музыку Джимми Клиффа. Рихард пил сдержанно, это было приятно. И я забеременела.

В качестве будущего отца Рихард был бесподобен. Мои опасения относительно несоответствия его возраста отцовству не подтвердились. Подружки вздыхали и пророчили, что он оставит меня, как только у меня начнет расти живот. Ничего подобного! Он любил мое оплодотворенное тело и каждый вечер натирал кремом мой округлившийся живот. Беседовал со своим ребенком. Обожал меня и преклонялся предо мной. Богиня мать. Он очень гордился, что его сперматозоид нашел мою яйцеклетку, они слились воедино и сейчас из них создается наше и только наше дитя. Он даже выпивать стал меньше.

Я успокоилась. Вот оно, я была права! Он вел себя как нормальный молодой парень. Нет больше проблем с алкоголем. Он взял себя в руки. Доказал, что в силах преодолеть тягу к выпивке и быть ответственным мужчиной, как того требует ситуация.

Шарлотта поздравила меня, но было видно, что мою вторую беременность она принимает с трудом. Вроде бы теперь ее очередь. Теперь она должна была вынашивать ребенка. Ей уже перевалило за тридцать. А она все еще бездетна. Кто знает, не завидовала ли она, что у меня есть парень, который так любил пиво? Если и завидовала, то никогда не показывала виду. Обычно мы могли говорить с ней о чем угодно. Но только не об этом. Это была больная тема. Я чувствовала за собой вину, что ей не выпало счастье ходить в Дом матери и ребенка. Что у нее в животе нет маленького созданьица, сердце которого бьется так, что, кажется, слышно на всю комнату. Мне было не по себе оттого, что она не может разделить мое счастье.

Поймите меня правильно – я тогда была по-настоящему счастлива. Это был чудесный период. Казалось, что Рихард в норме. Радость ожидания будущего ребенка явно читалась на его лице.

В то время алкоголь не был на повестке дня. Наверно, затаился и ждал своего часа. Мне это и в голову не приходило. Я поглаживала живот и мечтала о нашем малыше – на моем небосклоне не было грозовых туч, которые портили бы мне настроение. Разве что ситуация с Шарлоттой. Не совсем справедливо, если младшая сестра рожает раньше старшей. Это причиняет весьма своеобразную боль.

Ультразвук. Мы держимся с Рихардом за руки. В приемной я целую его. Стоп… я что-то чувствую. Что-то типа запаха пива. Пытаюсь прогнать тревогу. Стараюсь никак не выдать своих подозрений. Не хочу испортить важность момента. Ничего не скажу. Не спрошу.

– Ты пил? – все же шепчу немного погодя.

– Бокальчик к обеду, – отвечает он тоже шепотом и невинно улыбается.

Бокальчик к обеду. Бокальчик к обеду. Так уж ли это страшно? Ну, успокойся ты, Мариса, не будь занудой. Бокальчик к обеду. Просто при беременности легко расстроиться. Любой из нас к обеду берет бокальчик пива. В чем тут проблема? Бокальчик к обеду…

Я больше ничего не спрашиваю. Но когда сестра на ультразвуке натирает мне выпирающий дугой живот холодящим синим гелем, я молюсь, чтобы она не почувствовала запах того проклятого пива «к обеду». Искренне надеюсь, что мы выглядим так же, как любая другая пара, интересующаяся, как поживает детеныш там, внутри. Запаху пива в мире беременных нет места.

В помещении приглушенное освещение. Рихард сидит рядом со мной. Сестра стоит возле аппарата у моей головы, а на экране появляется черно-белое изображение нашего ребенка. Глаза застилают слезы. Рихард смеется.

Наше дитя делает кульбиты. Свободное существо. Надежно привязанное пуповиной. Машет нам ручкой. Я слышу, оно говорит: успокойся, мамуля! Наш папа о'кей. Немного ребячится, но ведь держится. Я знаю. Поэтому я выбрал вас двоих. Вы оба о'кей. Вы молодцы. Жду не дождусь увидеться с вами.

У нашего малыша десять пальцев на руках, десять на ногах, бьющееся сердце и мозг, выглядящий как положено. И остальные органы, похоже, на своих местах. Одним словом, все о'кей.

Когда мы уходим, я чувствую себя так, словно у меня выросли крылья.

Жаль только, что Рихард к обеду не взял кока-колу.

Эдвард часто гладил мой живот и рассказывал, чему научит братика. То, что это будет братик, не вызывало у него никаких сомнений.

– Мы будем играть в футбол. И я разрешу ему поиграть с машинками, – поначалу обещал он.

Потом позиция его изменилась: он пришел к выводу, что братик будет помехой.

– Я хочу, чтоб этот ребенок исчез, – хмурился он. – Сделай так, чтоб живот больше не рос. Мне сопливый и плачущий брат не нужен.

Я погладила его по голове. Мой пятилетний малыш! Было и чудесно и одновременно страшновато сознавать, что вскоре к нам присоединится еще один человечек и будет жить с нами. У маминого принца-любимчика появится конкурент.

О том, что к нам уже кто-то присоединился, я понятия не имела. Имя его начиналось на букву А и кончалось на – изм.

Две недели по истечении подсчитанного срока родов. Давно пора… Последние дни с нами жила Шарлотта, помогала с Эдвардом. Пекла хлеб и делала блинчики. Ее грусть и мое чувство вины улетучивались по мере приближения родов.

В роддом мы приехали рано утром, но схватки начались только после обеда, несмотря на стимулирующий укол. Ожидание продлилось дольше, чем мы предполагали. Рихард все время был со мной и массировал мне спину. Говорил, какая я красивая и славная. Что уже скоро наш младенец будет дома. Боли нарастали. Схватки стали нестерпимыми. Я металась на родильном кресле из стороны в сторону и сильно вспотела. Схватки отнимали все силы. Уже некогда было думать. Это надо было выдержать. Кровь. Началось кровотечение. Акушерка осмотрела меня и сообщила, что матка открылась на десять сантиметров. Все идет как по маслу, пробормотал кто-то, стоящий сзади меня. Казалось, что-то разрывает меня на части – на свет просилась головка. Рихард начал громко смеяться. Я вдохнула «веселящего газа» и неожиданно тоже почувствовала желание похихикать.

– Чего это ты смеешься? – донесся до меня мой собственный голос.

– Потому что ты рожаешь нашего ребенка, – ответил Рихард. – Это такое чудо! Не могу поверить…

Без пяти минут два мне положили его на грудь. Это был мальчик, как и предвидел Эдвард.

– Йоахим, – было первое слово, сказанное Рихардом после родов. – Его зовут Йоахим, ты слышишь?

– Да, – ответила я и поцеловала маленький сморщенный лобик.

Процесс может идти медленно. А может и быстро. Регресс. Растущая зависимость. Наша новая семья была счастлива. Йоахим был прекрасным, изумительным ребенком. После родов у меня было все. Эдвард стал называть Рихарда папой. Своего биологического отца он видел редко, и, по-моему, ему хотелось чаще пользоваться этим словом. Он нуждался в ком-то, кого можно так называть. Папа! Рихарду вначале от такого страстного проявления любви было не по себе, но он очень быстро сжился с новой ролью.

Я кормила малыша и писала, если что подворачивалось. Надо было зарабатывать деньги. Рихард с удовольствием покупал дорогие вещи. Пришлось уделять внимание семейным обязанностям. Мы ездили в супермаркет за большими пакетами пеленок и консервированными помидорами. Занимались уборкой. Стирали белье для малыша и запачканные куртки из детсада. Часто вместе смотрели телевизор.

Рихард охотно ухаживал за Йоахимом. Он был от него без ума, обожал своего пухленького краснощекого первенца. Вел себя как гордый папаша. Ходил с коляской на продолжительные прогулки. В то же время хотел работать. На горизонте маячили новые клубы, новые тусовки, новые проекты. Жизнь не стояла на месте.

С малышом мне помогали мамы – моя и Рихарда. И еще Шарлотта. Она познакомилась с Петером, мужчиной тридцати пяти лет. Иногда приводила его к нам. Он мне нравился. Но я не решалась высказать свои надежды вслух. Несколько подобных ситуаций уже было – Шарлотта строила планы на будущее, а потом все шло в тартарары.

Восхищение младенцем постепенно сменилось будничной жизнью, вернулась знакомая рутина. Рихард снова работал по ночам. Проклятые пятничные вечера. Я уже успела забыть, как ненавидела субботние утра, когда он лежал трупом в постели и спальня была пропитана алкогольными испарениями. Ведь он уже перестал пить, зачем же начинать снова? Я поднималась и одна занималась детьми. Эдвард хотел к друзьям, в парк. Йоахим спал в коляске, но за ним надо было присматривать. Ради Эдварда мне приходилось делать веселый вид. Но меня выводило из себя то, что я должна делать все одна, а Рихард спокойно отсыпается после пьянки. Суббота и воскресенье до середины дня казались мне бесконечными. Часто шел проливной дождь, а ледяной ветер насквозь пронизывал одежду. Собачья погода настроение не улучшала, я воспринимала ее как изощренную муку. С завистью разглядывала других пап, которые вышли на улицу с детьми. Чем же занимаются их жены? Смакуют с подружками кофе? Зашли сделать педикюр? Отправились в «Н&М» за покупками? А мой муж в это время с похмелья спит и спит. Мне хотелось рвать и метать.

Случались, конечно, дни и получше.

Например, когда погода смягчалась и было не так холодно. Я кормила Йоахима грудью на лавочке в парке. Рихард позвонил мне на сотовый, сказал, что примет душ и сразу придет к нам. Явился через час, с еще мокрыми волосами. Поцеловал меня, и я почувствовала запах похмелья. Вскоре он пожаловался, что в парке больше не выдержит. Ему надоели все эти приличные родители и все эти дети, что поднимают пыль. Так жить он не хочет. Это его утомляет.

– Ну, а как же я? – позволила я себе спросить. – Как я?

Он не ответил. Наверно, считал, что меня забавляет стоять в одиночестве на детской площадке и монотонно качать Эдварда на качелях.

Раздражение все чаще овладевало мной. Ты сердишься, спрашивал он, и этот вопрос еще больше заводил меня. Я семимильными шагами шла к тому, чтобы превратиться в несносную фурию. Я знала об этом, но не могла совладать со своими эмоциями. Хоть бы пришел кто-нибудь и приготовил нам вкусный обед! Вместо этого мы шли в «Макдоналдс». Весь день я с тяжелым чувством ожидала вечера, когда мой Рихард опять становился другим человеком. Человеком, с которым я жить не хотела.

Я позвонила Шарлотте и расплакалась.

– Ты просто устала, – сказала она. – Неужели все так плохо?

– Не знаю. Тяжело мне с ним. Не могу точно описать свое состояние. Как будто жизнь остановилась.

– Но ты производишь впечатление упавшего духом человека. Ты хоть высыпаешься? Йоахим ночью не будит?

– Да нет, спит. Но я все равно такая уставшая… Потому что чувствую себя одинокой.

– Разве Рихард не помогает тебе с детьми? – спросила Шарлотта.

– В определенном смысле нет, – ответила я, вытирая слезы. – Это трудно объяснить. С одной стороны, он здесь, но с другой – его, собственно, и нет.

– Понимаю, – сказала Шарлотта, но мне было ясно, что она ничего не понимает. Да и как она могла понять? Даже я точно не знала, что происходит.

Что касается времени, то в этом вопросе Рихард был классическим оптимистом – мол, все успеется. Только много позже я узнала, что у пьющего человека первым разрушается чувство времени. Оно уже не является чем-то конкретным, на что можно ориентироваться. Время становится субстанцией, которую любитель выпить по своему усмотрению использует для обмана и манипуляций – даже не отдавая себе в этом отчета. Временная перспектива сдвигается. К примеру, Рихард говорил, что уйдет на час. И сам в это верил. Говорил всерьез. Во всяком случае не собирался лгать. Был стопроцентно убежден, что вернется через шестьдесят минут, как обещал. Без злого умысла. Но в отношении времени алкоголь очень ненадежный приятель. Даже больше: алкоголь – это самый заклятый враг времени. Он делает все возможное, чтобы перечеркнуть попытки сдержать слово, данное относительно времени. Алкоголь выкаблучивается, льстит, соблазняет. Алкоголь подталкивает к компромиссам. Пять минут ничего не решают! Рихард всегда проигрывал в таких ситуациях. Все рабы алкоголя эти битвы проигрывают. И час легко превращается в три. Вместо одного часа уходит половина дня и еще часть вечера.

Прежде чем я поняла, что на его временные прогнозы нельзя положиться, прошло немало времени. Сначала он не возвращался к обещанному сроку по ночам. Потом проблемы со временем стали возникать и днем. Рихард, например, мог сказать, что сходит выпить эспрессо. Ничего особенного – просто эспрессо. Дымящаяся чашка черного кофе. Шипение автомата, в котором готовится эспрессо. Аромат только что смолотых кофейных зерен. Красота! Он так любит черный кофе. Возможно, выпьет две чашечки. Это займет минут двадцать, не больше. Будет дома через четверть часа. Ну, ладно, через полчаса. Из-за получаса не стоит спорить, правда? Мне еще надо накормить Йоахима, а Эдвард на детском празднике.

Или ему захотелось заглянуть на барахолку, открывшуюся на другом конце улицы. Туда привезли хорошие стулья, которые подошли бы для нашей кухни. «Нам нужны новые стулья!» «Стулья нам не нужны», – ответила я. «Нужны! На старых краска уже совсем облезла». «Никаких стульев», – повторяю я. Все кончилось тем, что он ушел, хлопнув дверью. Расстались мы не слишком дружески. Естественно, стулья он не купил. Деньги истратил раньше, чем дошел до барахолки.

«Вот только помогу товарищу перенести кушетку. Забегу в клуб и заберу бумаги. Надо срочно проверить пластинки, оформить заказы». У него были сотни и тысячи различных мелких, не требующих значительного времени дел, которые не терпели отлагательства. Их нужно было сделать сейчас, в выходной, и чем раньше – тем лучше. Уже к полудню, к концу позднего завтрака (в уик-энд можно было поспать дольше), его охватывал некий зуд: срочно надо выпить эспрессо. И он исчезал.

Это как любовная связь. Как горячая страсть. Мне кажется, что стоило Рихарду подумать о том, как он после обеда выпьет, а еще лучше – в двенадцать, он чувствовал возбуждение. Позже мне сказали, что в радиусе пяти километров от нашего дома не было бара, в котором бы его не видели. В нескольких из них ему давали в долг. В большинстве – знали в лицо. И достаточно хорошо.

Не верится, что он действовал по продуманному плану. Не думаю, что хотел кого-нибудь обидеть. Просто-напросто не мог совладать с искушением. Он и алкоголь вместе плыли на облаке, сотканном из мечтаний и надежд. Его планы выглядели так реально, когда они опирались на стаканчик виски. В такие моменты он был свободным, сильным, бессмертным. Был в плену у бутылки. Не мог от нее отречься.

Алкоголь придавал ему отваги. Он мог чувствовать себя кем угодно. По крайней мере, верил в это.

– Мне надо принять стаканчик, чтобы родились идеи, – говаривал он иногда. – Тогда я чувствую прилив творческих сил. Что? Ты хочешь помешать мне встречаться с людьми и жить собственной жизнью? Собираешься запереть меня в клетке? Да что ты пристала, черт возьми!

Я не хотела приставать. Не хотела заставлять его, о чем-то все время просить. Я мечтала быть свободной, доброжелательной и приветливой. Я еще не осознавала, что аргументы Рихарда очень типичны для людей, которые пьют много и часто, пьют быстро и плохо. У меня не хватало отваги принять к сведению те признаки, которые сигнализировали мне, что в один прекрасный момент случится катастрофа.

Если первым из врагов Рихарда было время, то на мою долю выпало почетное второе место. Ведь именно я была противная, злая фурия, пытающаяся разбить его любовный роман со столь желанным алкоголем. Поэтому мы так часто ссорились. Конечно, Рихард вовсю защищался. Он не мог бросить пить. Не мог уступить, ибо это было бы доказательством того, что я права. Его поражением. Признанием, что у него есть проблема. Но этого от Рихарда не дождешься. В действительности он об этом и не думал.

Куда бы он ни шел, его сопровождали конфликты. Потому что я не могла спокойно смотреть, как он пьянствует. Я вмешивалась, и это неизбежно заканчивалось ссорой. Речь шла о принципах. Рихард отказывался завязать, настаивал на своем. Разве можно иначе? Разве он не мужчина, а слабак, который испугается утомительных истерик своей женушки?

К тому же виноват всегда был другой, то есть я. Это я провоцировала конфликты, надоевшая подруга жизни. Мешающая его счастью. Саботирующая то хорошее, что ему дает алкоголь. Можно поспорить, что я завидую его счастью и благосостоянию! Хочу уничтожить их гармоничное сосуществование. Не иначе, я озлоблена тем, что в своей ничтожной жизни ничего столь фантастического не прожила. Потому все мои усилия направлены на то, чтобы омрачить амурную связь Рихарда с алкоголем. Я искала его во всех возможных дырах, ругала его, допрашивала. Конечно, он злился. Конечно, был груб. Да и кто бы не был? Вы должны понимать, что Рихард в целом был хорошим человеком. Пьянство он воспринимал как благо. Это окружающий мир вел себя зловредно. Это я чокнутая. Ссоры были неминуемы. Потому что алкоголик – это не подстилка, о которую вытирает ноги каждый, кто захочет. У него есть свое мнение.

Согласитесь, он не может жить под гнетом…

Иногда мы ругались так, что дребезжали оконные стекла. Период снисходительности уже был пройден. У меня чесались руки взять сковородку и стукнуть его по голове. Хотелось размозжить ему челюсть и оставить на полу без сознания. Но потом я вспоминала об Йоахиме, и мне становилось стыдно. Ну, не могла я искренне мечтать о том, как проучу его отца. Я бы попала в тот же омут, в котором болтается он.

Потом мы мирились. В то время это было еще сравнительно легко. В воздухе летали оскорбления, но под ними скрывалось примирение. Он обвинял меня, что я злая, саркастичная и бесчувственная. Я угрожала разводом. Хотела вышвырнуть его за дверь. Потом наши взгляды встречались, и мы уже не могли друг друга ненавидеть. Мы обнимались и немного плакали. Потом предавались любви. Потом он уходил в город и, вернувшись, дарил мне новую куртку, брюки, тени для глаз, цветы, коробку с новыми авторучками, два модных иностранных журнала, японский соус из сои в оригинальной бутылочке, сверкающие серьги… Вещи, вещи, вещи. Подарки, подарки и еще раз подарки. Это могла быть кукла Барби, которую он нашел в магазине подержанных вещей. Точь-в-точь такую, с какой я играла, когда была маленькой. Я в изумлении качала головой. Парни не покупают своим девушкам кукол Барби. Ни один мужчина не купил бы Барби и не надел бы на нее вечернее платье, купленное отдельно. Ни один мужчина не стал бы водить куклу Барби по кухонному столу и не рассказывал бы при этом, что точно такое вечернее платье сейчас шьют в ателье, чтобы его могла носить самая великолепная жена в мире, которая красивее всех Барби, вместе взятых.

Наша любовь была страстной и душевной, и это было так чудесно, что не походило на правду. Я не хотела потерять его. Не хотела, чтобы он снова пропал в каком-нибудь кафе или бежал записывать нас на курсы танго. Я не хотела, чтобы он ушел в «NK», «случайно» забрел в отдел дамского белья и принес мне новую кружевную секси-комбинацию, вышитую золоченой нитью, за три тысячи крон. Я не хотела, чтобы он уходил, потому что не знала, когда вернется и в каком будет состоянии. Я хотела удержать его у себя под боком, в себе… И удерживала… Еще и еще… Кто знает, может быть, новый ребенок решит наши проблемы?

А потом, спустя какое-то время, когда я чистила зубы, мне стало плохо – желудок. На бумажке для теста на беременность появились две четкие синие полоски.

Вечернему платью придется подождать.

А может, это и есть стиль жизни очаровательно-оптимистической личности – иметь кучу детей, размножаться. В конце концов, нас соединяла любовь.

Мы поехали в Италию. Утопали в красном вине. Кьянти. Бароло. Амароне. Почему бы не пить, если все вокруг пьют? Но я видела, что Рихард выглядит иначе, что вино его не веселит так, как остальных пьющих. К тому же он пил больше других. После обеда заказывал виски и коньяк. Остальные довольствовались вином.

Мы снимали белую виллу, за которой росли апельсиновые деревья. Мраморные полы и кухня с газовой плитой. Мы играли в большое итальянское семейство, варили макароны и готовили овощной салат. Надо сходить за пряностями. Всегда возникала необходимость за чем-нибудь сходить. Как у нас с фруктами? Не нужна ли минеральная вода? «Сан-Пеллегрино». Отлично. Рихард всегда готов за чем-нибудь сбегать. Ничего нам не надо, хотелось мне закричать. Никуда ходить не надо! Пожалуйста, останься. Иногда я говорила это вслух. Осторожно. А он злился.

Потом все равно уходил и задерживался дольше, чем требовалось. Его отлучки пока не были длительными, но они были. Они были, в общем-то, незначительны, и, не будь я обременена прошлым опытом, на них можно было бы не обращать внимания. Но у меня уже проявлялись симптомы болезни. Интуиция человека, живущего с алкоголиком. Хроническое состояние, которое может ухудшаться. Или улучшаться, если ваш партнер какое-то время не пьет. Никогда не знаешь наверняка, что с вами эта болезнь сделает.

Рихард начал пить в Италии ежедневно. Вечером, к ужину. У него были отекшие глаза, и мне казалось, что черты его лица изменились. Я отказывалась спать с ним, когда он был во хмелю, и чувствовала, что поддерживать с ним контакт все труднее. Когда он пил за ужином, я бывало пыталась не позволять ему заказывать слишком много. Это всегда оборачивалось ссорой. Почти всегда.

Однако было бы неправдой утверждать, что весь наш отпуск прошел отвратительно. Это не так. Выпадали и светлые дни. Мы радовались солнцу, морю, друг другу и нашим мальчикам. Говорили о том маленьком комочке в моем животе. Это будет снова мальчик, не иначе. Мне бывало плохо, но я не переживала. Я знала, что меня ожидает. Ребеночек начнет брыкаться. Ультразвук. Биение сердечка. Громадный живот. Но я смирилась и с ним – он наш общий. Живот вселял надежду. У меня не было сил думать о куче пустых бутылок из-под кьянти, валявшихся под кроватью. Об исчезновениях Рихарда.

К счастью, у Рихарда не было водительских прав. По серпантинам горных дорог, по широким автострадам машину вела я. Рихард сидел рядом и «заведовал» навигацией. Ссорились мы редко. Могло показаться, что рядом со мной нормальный во всех отношениях человек – хороший, милый, беспроблемный мужик, который грешит только тем, что после еды выпивает кальвадос. Мы все еще находились в приемлемом алкогольном варианте. Еще не сделали «апгрейд» и не перешли на обновленную версию 2.0. Версию «Алкоголик». Более сложный вариант.

4

Шарлотта и Петер обручились и стали жить вместе. Шарлотта переживала, что еще не забеременела. Мне, конечно, вряд ли годилась роль утешительницы, ведь я снова вынашивала дитя, которое все чувствительнее барабанило в мой живот. Я опять чувствовала за собой вину. Почему мне так легко удается зачать, а она не может? Но Шарлотта держалась молодцом. Без стеснения говорила на эту тему. Мы вместе роняли слезы оттого, что ей так не везет. Какая несправедливость! Две сестры. От одного отца, от одной матери. Одна рожает, как на конвейере. У нее, правда, жуткий муж, но детей делает запросто. Другая старше, не намного, но все же старше. У нее порядочный, непьющий друг. Оба хотят ребенка. Но – не получается. Менструация, эта сволочная менструация, приходит каждый месяц. Точная как часы.

Я лежала в постели на последней стадии беременности. Дитя ворочалось во мне туда-сюда. Я не могла уснуть. Думала о Шарлотте. О себе. И о Рихарде. Куда подевался этот негодяй? Его все не было. Я мучилась бессонницей уже несколько часов, посматривала на красные цифры электронных часов и прислушивалась, не щелкнет ли в замке ключ. Но на улице царила тишина. Входную дверь никто не открывал. Никаких шагов в коридоре. Мужчина, оказавшийся на наклонной плоскости, домой не возвращался.

Я почувствовала новый удар ребенка в своей утробе и посмотрела на Йоахима, лежащего рядом со мной в супружеской кровати. Кровать выглядела опустевшей. На супружеской кровати должны лежать муж и жена, тогда все в порядке. Но мужнина половина пустовала. Как всегда в пятницу. Его клуб праздновал свои успехи. Конечно, без Рихарда никак нельзя.

Уик-энд начинался согласно старой знакомой формуле еще в четверг во второй половине дня, когда Рихарду требовалось что-то подготовить к пятничной вечерней программе. Домой он приходил где-то в пятом-шестом часу, спал до двенадцати, всю субботу был с похмелья противен, вечером опять пил, а все воскресенье, иногда частично и в понедельник, приходил в себя. С понедельника по четверг мы жили более-менее нормально. Случалось, Рихард начинал праздновать уик-энд уже в среду вечером, но это было исключение. А потом опять наступала пятница, и… круг замыкался.

Тогда, в пятницу ночью, мной овладело чувство, что я дошла до предела. На улице шел снег, я была беременна. Доколе я должна терпеть? Я знала, что клуб закрывается в три, потом его ждали еще какие-то бумаги, но не позже четырех он должен быть дома. Но только в пять часов я услышала, как открывается дверь в подъезд. Шаги.

Я тихо встала. Вышла в темную прихожую. Через тонкую дверь внутрь проникал холодный воздух, неся с собой явственный запах алкоголя и табака. Через закрытую дверь! Отвратительный запах. Возможно, у беременных обостряется обоняние, но все равно! До чего же он, наверно, напился, если от него тянет так, что я чувствую запах алкоголя сквозь закрытую дверь!

– Тьфу, ну ты меня и напугала! – сказал он, увидев меня.

– Где ты был? – спросила я.

– Ты сердишься? Очень сердишься. Господи, и чего ты пристала? Ты ищешь ссоры.

– Почему ты напился как свинья? Отвечай!

Я чувствовала, что мой голос срывается в истерику, чего я не хотела.

– Я вообще не пьян. Выпил пару кружек – только и всего.

Он чуть пошатнулся, и я взглянула ему в глаза. Нет, это не мой Рихард. Это кто-то другой. Кто-то, с кем я не хотела делить свою жизнь. Не хотела иметь с ним детей. Не хотела чувствовать на себе его руки. Я не хотела его. Я хотела одного: чтобы он ушел и никогда не возвращался.

– Я не хочу, чтобы ты вообще пил! Слышишь? Не хо-чу! – заверещала я и стукнула кулаком об стенку.

Он помотал головой и сделал несколько шагов вперед.

– У меня нет сил говорить с тобой…

– Тебе придется говорить! Ты, черт возьми, будешь слушать меня, это твоя обязанность! Еще раз так наберешься, и я с тобой жить не буду, понял? Все, с меня хватит!

Он не ответил. Открыл дверь в ванную и приподнял сиденье на унитазе.

– Что, ссать захотел, подлюга? Да? Ну, скажи, сукин сын, скажи что-нибудь! – я не могла сдержать себя. Ярость застила мне глаза красной пеленой. Мне хотелось рвать и метать. – Будешь ссать своим проклятым пивом, которым наклюкался, пока я здесь тебя ждала. Разве нельзя было позвонить, хотя бы позвонить, ты же знаешь, как мне плохо, когда тебя нет дома…

Он расстегнул ширинку и намеревался пустить струю.

Я толкнула его. Ненависть вырвалась наружу. Что-то сломалось внутри. Я жалела сама себя. Мне было нестерпимо больно. И это заводило меня все больше.

– Перестань, – пробормотал он и оперся о стену.

– Это ты перестань, пьяница несчастный, – зашипела я. Господи, как я его ненавижу. Хочу развода.

Он открыл кран и оставил воду течь. Она текла в раковину целую вечность. Наконец он ополоснул лицо. Мне показалось, что выглядит он страшно. Лицо припухло. Щеки неестественно покраснели. Жирные, слипшиеся в пряди волосы. И глаза! Глаза, которые якобы смотрели, но при этом были пусты. Я не выносила его взгляда, когда он был пьян. Это было самое ужасное. А еще смрад изо рта.

– И не надейся, что будешь спать в спальне, – сказала я.

– Помолчи, я страшно устал.

Я преградила ему дорогу, но он попытался проскользнуть мимо меня. Запах алкоголя, ударивший мне в нос, еще больше взбудоражил меня. Всегда, стоило ему дыхнуть, я с трудом сдерживала желание ударить его.

– Я буду спать там.

– Накося-выкуси! Ни за что! Иди, куда хочешь. Можешь спать на кушетке, сволочь!

– Я буду спать в своей постели. Это мой дом.

Я встала на его пути, а он попытался оттолкнуть меня. Но я была полна решимости – не позволю ему спать в одной постели со мной, с Йоахимом! В бешенстве я ударила его. Самой трудной оказалась первая пощечина, вторая получилась автоматически, а третья доставила мне наслаждение. Удар следовал за ударом. Звуки пощечин эхом отдавались в моих ушах. Я схватила его за волосы. Как мне хотелось стукнуть его головой о стену! Но что-то удержало меня. Некий внутренний барьер.

Он пытался сопротивляться.

– Ау-у! Прекрати! Мне же больно!

Я мотнула головой, чувствуя спазмы в животе.

– Ты это заслужил.

Я оставила его и легла в постель. Ладонь дрожала и пылала от ударов. С одной стороны, хорошо, что он уже дома. Я слышала, как он ходит по гостиной. Я надеялась, что он останется там и ляжет на кушетке. А если сунется в спальню, я ударю его снова.

Я не впервые пускала руки в ход. Но никогда еще моя ярость не была такой необузданной. Раньше, когда он был пьян, я изо всех сил трясла или толкала его. Однажды ущипнула его за руку так, что он, будучи пьяным, не удержался на ногах и упал. В другой раз ударила его ногой. Царапала его. Физическая атака как выражение активного неприятия того, что он настолько изменился. Я ведь била не Рихарда. Я била тело, в котором поселился «тот, другой». Я била алкоголь и сопротивлялась ему и черт знает каким химическим веществам, которые отняли у меня мужа и его душу, трансформировав его в зловещую тень.

Я не могла уснуть. Поднялась с постели и пошла в гостиную. С ненавистью внутри. Сама не понимаю, откуда она взялась. Я села на него, словно на коня. С моим животом это было не так просто.

Он с трудом открыл глаза, веки не слушались его.

– Ты бросишь пить. Обещай! – сказала я тихо и с угрозой. – Я хочу услышать от тебя, что больше это не повторится. – Я взяла его лицо в свои ладони и крепко сжала его.

Он попытался освободиться.

– Обещай! Немедленно! Повторяй за мной. Я. Не буду. Пить. Хотя бы месяц. Иначе я тебе не рожу ребенка. Иначе я выгоню тебя отсюда. Иначе…

Он взглянул на меня. Я надеялась, что он понимает, что на этот раз все всерьез.

– Брошу. Обещаю. Целый месяц не буду пить.

– С завтрашнего дня!

– Конечно. Сделаю так, как ты хочешь. Ну, пожалуйста, можно я посплю? Я страшно устал…

Любовь. Когда-то ее было столько, что не сосчитать. Когда-то мы вдвоем противостояли миру. Я любила его донкихотские идеи и фантастические планы. Когда-то я с удовольствием защищала его стиль жизни. Теперь уже нет. Я уснула под утро, одна на супружеской кровати, держа за ручку Йоахима.

5

Жизнь с человеком, предающимся пьянству, прямо нашпигована обещаниями. Нарушаемыми обещаниями. Быть в положении «той, что рядом», в частности, означает, что вы занимаетесь самообманом на самом высоком уровне. Лжете себе и всем остальным вокруг.

Я бессознательно видела все в розовом свете, преуменьшала опасность. Мне хотелось, чтобы жизнь была другой, лучше. Не считала ли я, что достаточно поверить в то, что мир выглядит так вот и так, и после этого, возможно, моя собственная жизнь преобразится?

Будучи женой, то есть самым близким человеком, «той, что рядом», вы очень одиноки на этом этапе. Оказываетесь на неизведанных космических путях. Не знаете даже, кто вы, собственно, есть. Не можете решить, о чем рассказывать другим, а о чем нет и насколько откровенно. Я считала этот этап, возможно, самым тяжелым. Трудно делать вид, что все в порядке, когда на самом деле все иначе.

Я не обсуждала свою жизнь ни со своей мамой, ни с матерью Рихарда. Об этом ни слова. Мы говорили о детях и обо всем другом. Единственной, кто о чем-то догадывался, была Шарлотта. Но я не хотела нагружать ее своими проблемами. Она сообщила, что они с Петером решили обследоваться, чтобы найти причину, почему она не беременеет. В ее голосе звучала надежда. «Женщины, решившие рожать после тридцати, иногда обнаруживают, что «завести» ребенка не так-то просто», – сказал ей один гинеколог. Не оставалось иного выхода, кроме как пытаться снова и снова. Они с Петером оба бредили ребенком и приняли бы его с распростертыми объятиями.

Будничная жизнь со своими малозначительными событиями медленно шла своим чередом. Казалось бы, в этом есть определенное ощущение безопасности, но в данной ситуации речь скорее шла о новом испытании на выдержку. Ежедневные рассуждения, переходящие в сложные монументальные планы. Ничто не делалось гладко. Что у нас к ужину? И это могло стать предметом ссоры. Мы наготовили, помыли посуду. Но не сошлись в том, как правильно расположить ножи в посудомоечной машине. Мы уложили детей спать, а я подумала, какой же Рихард дурак – не сварил кашу для Йоахима.

Но я все еще ненавидела его только периодически. Большую часть времени я его любила, хотя чувство стало несколько бледнее. Прозрачнее. Оно возвращалось, когда, например, Рихард подбрасывал Йоахима высоко в воздух, когда ему удавалось рассмешить его. Когда он сопровождал Эдварда в садик. Когда он стирал, мыл посуду, занимался уборкой. Когда звонил и говорил мне что-нибудь хорошее. Что-то забавное. Когда покупал мне цветы. Несмотря на то, что это была всего лишь попытка подмазать меня. Искупить вину. Избавиться от угрызений совести. Он тратил массу денег. Я пыталась не замечать этого. Главное, чтоб не пил. Рихард, любимый, пожалуйста! Больше не пей!

Конечно же, клятва, данная мне в полшестого утра мертвецки пьяным и побитым мною Рихардом, оказалась недолговечной. Конечно, он снова напился. Но пару дней он все-таки продержался, может быть, даже больше недели. За это время я молниеносно сумела состряпать еще одну фальшивую надежду. Ну, наша семейка снова станет нормальной. Благодаря новому ребенку Рихард успокоится. Я была стопроцентно в этом уверена. Ничего другого мне не оставалось. Иначе бы я в здравом уме девятый месяц не пережила.

Боли начались в одну апрельскую ночь. Мы как раз поругались. Он ушел вечером из дому. Я хлопнула дверью. Он отправился спать в детскую. Пришлось преодолеть злость и разбудить его.

– Началось. Надо ехать…

В роддом едем на такси. Ссора забыта. Как обычно, агрессивность выветривалась из нас, как только речь заходила о чем-либо значительном. Тогда мы еще умели объединяться. В такие моменты мы забывали о конфликте, сосредоточившись на самом важном, как в этот раз.

Схватки были все интенсивнее. Такси двигалось невероятно медленно. Я чувствовала, что дитя родится вот-вот, боли стали невыносимыми. Машина остановилась у роддома, Рихард поддерживал меня. Матка уже раскрылась сантиметров на шесть. Вскоре мне предстоит родить ребенка, но как-то не удавалось пробудить в себе состояние эйфории, счастья. Наоборот, я была насмерть напугана. Акушерка не вызывала у меня доверия. Ее сменила другая, такая же неуверенная.

– Что мне делать? – спрашивала я.

– Не знаю, – ответила она.

Хотя не поручусь, что ее ответ был именно таков. По правде сказать, точно уже не помню. Вполне возможно, что у нее дома был свой алкоголик. Какой-нибудь несносный пьяница. На которого нельзя положиться. Она вынуждена оставлять на него дом, детей, но вдруг он как раз пьет, когда она на ночном дежурстве? Хотелось кричать: «Помогите мне!» Но я не сделала этого. Я вела себя как послушная пациентка, вдыхала «веселящий газ» и пыталась выйти из своего земного тела.

Родовые схватки разрывали меня на две части. Мне хотелось умереть, я не выдумываю. А потом она появилась. В потоке крови и околоплодных вод. Миранда, девочка, наша первая дочь! Желанное дитя. Самый большой подарок, который может получить человек.

У меня есть фотографии из родильного зала. Рихард сидит, баюкая нашу доченьку, и смотрит в камеру своим обычным взглядом. Взглядом, выдающим проведенную на ногах ночь с изобилием алкоголя. Честно говоря, ему надо было отоспаться. А не сидеть в пять утра в родильном зале и делать радостное лицо по поводу появления на свет еще одного потомка. Конечно, он был счастлив. Но все же невозможно было избавиться от впечатления, что настоящее чувство, искренняя радость, которую он испытывал после рождения Йоахима, куда-то затерялась. Рихард замкнулся в себе. Да, он смеялся. Но был замкнут. У меня началось сильное кровотечение, и я плакала. Акушерка считала, что я плачу от счастья. Возможно и так. Возможно, я была счастлива. Счастлива оттого, что у нас прекрасная дочка. И в то же время я была в отчаянии. Смогу ли я простить ему, найду силы бороться?

Но в тот момент, когда Миранда нашла мою грудь и стала сосать молоко своим маленьким нетерпеливым ротиком, я уже знала, что прощу. Что буду прощать снова и снова. Разве рождение ребенка не является прекрасным поводом попытаться идти дальше?

Всегда есть шанс начать все сначала. И мы это сделали.

Люди имеют весьма ошибочное представление об алкоголиках. А между тем алкоголики – это не однородная группа. Точно так, как не одинаковы диабетики или аллергики. Они представляют весьма разнообразный срез всех социальных слоев и способов жизни. Молодость не дает гарантии, что алкоголизм не настигнет свою жертву. Существуют всевозможные типы забулдыг и пьянчужек, которые в обычном понимании не попадают в категорию «настоящих» алкоголиков, но они тоже пьют чрезмерно. Придет день, когда и они обнаружат, что попали в полную зависимость от алкоголя. Потому что алкогольную зависимость может «взрастить» в себе каждый. Каждый из нас может стать конченым алкоголиком, если употребляет достаточно много и достаточно часто. Собственно говоря, единственная вещь, объединяющая алкоголиков, состоит в том, что они не смотрят на алкоголь так, как его воспринимают обычные люди. Общее у них то, что в начале своей алкогольной карьеры, а некоторые – всю жизнь, они верят, что способны удержать алкоголь под контролем.

Алкоголизм – это классическая болезнь, поражающая всю семью. Жену пьяницы, находящуюся в положении «той, что рядом», окружение больной не считает, ибо мало знает о проблеме. Главным действующим лицом драмы является исключительно сам алкоголик. Его партнер по жизни считается второстепенной фигурой. Как-то не предполагается, что у него могут быть свои специфические проблемы. Но если случится чудо и алкоголик вернется к трезвому образу жизни, «та, что рядом» обнаружит, что ей по-прежнему плохо. Что у нее налицо все сопутствующие признаки, возникшие в процессе алкоголизации партнера. Иногда они могут и усилиться. Это тяжелая ситуация – ведь она надеялась выздороветь со дня на день после того, как ее алкоголик завязал со спиртным. Казалось бы, жить с бывшим алкоголиком не составляет труда. И бывает крайне больно, когда обнаружится, что эта надежда далека от реальности.

Появилась Миранда, русоволосое дитя весны. Вошла в жизнь так естественно, что нельзя было не восхищаться ею. И вот у меня уже трое детей, о которых нужно заботиться. Школьник, воспитанник детсада и маленькая девочка. Я гордилась своей прекрасной троицей и даже своим мужем, который иногда бывал весьма интересным и обаятельным. Своим фантастическим молодым мужем, у которого была одна маленькая, можно сказать, незначительная проблема.

Он пил больше, чем следовало.

Как добиться того, чтобы жизнь в семье с малыми детьми, отравленная постоянно растущей тягой к спиртному, шла относительно нормально и можно было выжить?

Это возможно. Качество жизни, понятное дело, нестабильно, все зависит от того, какую ее сторону иметь в виду. Я знала очень немного о проблемах других людей. Конечно, для меня не было секретом, что существуют семьи алкоголиков, живущие в страшных бытовых условиях, и что заботу об их детях постепенно берет на себя государство. Что существуют семьи, в которых дети должны содержать родителей.

С нами они не имели ничего общего. Мы относились к категории, которая умело скрывала зависимость. Она всплывала, когда детки спали. В выходные. В отпуске. Зависимость-шик, скрывающаяся под этикеткой «праздничная выпивка».

Я не думаю, что для жизни в семье алкоголика можно создать какую-нибудь универсальную инструкцию. У каждого свое. И в рамках отдельных категорий семьи алкоголиков сильно отличаются. Между ними существует столько же различий, сколько между нормальными семьями. И пускай будничная жизнь не всегда благоустроена, пускай дети перед ужином едят порой чипсы, пускай взрослые бывают в плену эмоций, все же иногда все идет как надо.

Наше семейство можно было бы включить в разряд семей неофициальных алкоголиков, хотя бы потому, что начальный период затянулся. Наша жизнь весьма походила на жизнь остальных семей с малыми детьми. Бывало, мы жили, можно считать, очень хорошо. Жизнь с алкоголиком – это не только одни тернии.

Дни приходили и уходили. Утром – подъем. Утро было для нас лучшей частью дня, потому что глава семейства был трезв, хотя время от времени страдал с похмелья. Он съедал бутерброд с чем-нибудь и шел под душ. Делал детям бутерброды в пакетах, собирал вещи на физкультуру и отводил их в садик. Часто после завтрака убирал посуду и стелил постель. После рождения нашей малышки долго держался трезвым. Жизнь нашего семейства протекала иногда довольно идиллически, несмотря на отца-алкоголика. Он часто приносил домой подарки и, бывало, просто так, ни с того ни с сего, мог накупить детям одежду за четыре тысячи, а жене чудесное новое ожерелье. Собственноручно стряпал ужин, будто для гурманов. Когда папочка был трезв, он улыбался, шутил и смеялся.

Может быть, вечера в семье алкоголика все же не такие, как в нормальных семьях. Собственноручно приготовленный ужин в нашем случае дело редкое, поэтому и казался вкуснее. С аппетитом пережевываешь каждый кусок и лишь боишься, чтобы глава семьи не смылся на какую-нибудь ночную экскурсию. Ну, пожалуйста, сегодня никаких прогулок! Даже на чердак. Или в подвал. В нормальной семье стирка в общей домашней прачечной обычное дело. В семье алкоголика она может обернуться катастрофой. Например, если в корзине для белья под кучей грязных простыней прячется бутылка виски…

Но наш семейный корабль часто уходил в море под фальшивым флагом трезвости. Мы с Рихардом говорили о нас и иногда касались болезненного вопроса его пьянства. Мы произносили много слов, чувствуя сопричастность, и уверяли друг друга, что мы с этим справимся, что мы семья, как другие семьи с детьми, разве у человека не может быть проблем? У нас, собственно, все хорошо. А потом мы гладили друг друга и целовались, а когда засыпали дети, обнимались в постели.

Подобных чудесных вечеров у нас было много, пока Рихард не уходил в город и не оказывался далеко от дома, от семьи, от меня. Тогда я еще верила, что все наладится.

Что все будет в порядке.

Но алкоголь – это злой господин с предательским умыслом. Сидит в засаде и готовит новое нападение. Ждет момента, когда между алкоголиком и «той, которая рядом» вновь возникнет доверие. Когда ослабнет бдительность. Он ударит, когда все беззащитны, не готовы к удару. И ударит немилосердно и жестоко.

Жизнь в семье, где один из партнеров алкоголик, похожа на прогулку по только что замерзшему пруду. Никогда точно не знаешь, выдержит ли лед. Сделав несколько шагов и не провалившись, думаешь, авось, пронесет. А потом – случайно наступаешь на тонкий лед и через долю секунды оказываешься в чертовски холодной воде. Проваливаешься под лед и тянешь за собой скатерть со стола, накрытого к завтраку, коляску со спящим ребенком, бельевую корзину, игрушки, няню и мальчика из садика, маленького школьника, и все это исчезнет в бесконечно глубокой ледяной воде, черной, как сама преисподняя.

Только мелкие пузырьки на поверхности дадут знать, что еще десять минут назад здесь была почти нормальная семья. Семья, которая только-только обретала надежду. Семья, у которой никогда не было такого же шанса, что у других.

6

И как это я могла согласиться с ролью в столь плохом сценарии? Кто в этом виноват? Я часто задавала себе этот вопрос. Сидела, кормила грудью и плакала. Я смотрела в младенческие глаза ничего не подозревающей Миранды, на ее ручки, сжимающие мою грудь, и посылала богу, имени которого не знала, тысячи молитв, касающихся всевозможных вещей. В любом случае мне было нехорошо.

Рихард занимался клубом, как обычно, окунувшись в хорошо знакомую рутину пьяных пятничных вечеров. Я не выносила его сборы в клуб. Его пятничную напряженность. Он не мог дождаться встречи со своей любовницей «Black Label», я это видела. Бегал по квартире, переодевал брюки, другие туфли. Искал гель для волос, чтобы держалась прическа. Отшвыривал один пиджак и брал другой. За ним шлейфом, по полу тянулись носки, трусы-слипы, портмоне, мобильные телефоны. Скомканные квитанции такси. Стаканы с выветрившимися остатками растворимых таблеток против головной боли. Все шло иначе, чем надо бы, а телефон названивал. Посреди этого хаоса дети хотели есть, и ужин для них приходилось делать мне. Рихард перемещался по другой орбите.

– Ты не видела мои ключи? Куда я положил деньги? Черт, я не могу найти тот шарф… И куда я его…

Он потел и нервничал.

– Ты не можешь просто так уйти? – вздохнула я, с нетерпением ожидая хлопка закрывающейся двери. Удаляющихся шагов. Но я ничего этим не добилась.

– Не будь противной. Ты же знаешь, сегодня пятница, – одернул меня Рихард, и глаза его выражали беспокойство. – Понимаю: ты собираешься вызвать во мне угрызения совести. Но я, дорогая моя, иду на работу.

В состоянии стресса он всегда был раздражен и агрессивен. Чувствовал жажду. Нуждался в регулярном потреблении чего-нибудь возбуждающего.

– Ну, конечно. Это я уже слышала. Только в пятницу ты всегда напиваешься как свинья. Вот в чем проблема.

– Черт возьми, это уже чересчур! Ты, наверное, спятила. Любая ерунда выводит тебя из равновесия. Успокойся, – сказал он, нанося гель на волосы. Темные пряди пригладил за уши. Полюбовался на себя в зеркало. – Выпей и ты бокал вина, когда уложишь детей, и расслабься. Я вернусь рано и потом смогу обнять тебя.

Когда он попытался поцеловать меня на прощание, я сжала губы.

– Хочу поцелуйчик от своей женушки, – настаивал он.

– Нет. Я не хочу. Не вижу в этом ничего забавного.

– Не дури! Ты же знаешь, что я люблю тебя.

Я немного смягчилась, приоткрыв беззащитные губки.

– Ты действительно должен быть там до пяти? Не можешь прийти немного раньше?

– Попытаюсь.

Последний взгляд в зеркало. «Хорошо выглядишь», – подумала я. Почти модель! Ну, а дальше что? Что толку, если Рихард выглядит хорошо? Его надраенный фасад стал мне безразличен.

А потом он исчезал. Внизу, на улице, захлопывалась дверца такси. Миранда верещала, а Йоахим наложил в штанишки. Эдвард хотел смотреть со мной телевизор. Я чувствовала себя одинокой и жалела себя. Разве это жизнь? Все время быть в роли жертвы? Ошибка скрывалась где-то во мне.

Алкоголь то и дело расставлял неожиданные ловушки. Он постепенно менял мое восприятие реальности. С увеличением проблем Рихарда я незаметно теряла над собой контроль. Теряла способность видеть вещи такими, какими они есть. Зависимость все больше влияла на меня. Медленно исчезала уверенность, что есть настоящее, правдивое, важное. С изменением личности Рихарда, по мере того, как Рихард становился кем-то другим, менялась и я. Нормальную жену сменила жена алкоголика. Наша метаморфоза происходила параллельно. Он превратился в другого человека. Я тоже. Я стала другой Марисой, не такой, какой была всегда. Трудно сказать, как это случилось. Но алкоголизм был вроде заразы. Некая ветряная оспа, с поражением глаз. И на внутренней стороне сердца у меня появились оспинки, которые затем слились в один большой волдырь. Отвратительный волдырь, полный жидкости неизвестного происхождения. Это нечто чесалось, щипало и болело. Меня лихорадило. Это было мучительно. Тот, кто ближе всех к алкоголику, и страдает больше всех.

Алкогольный туман никак не рассеивался. До прозрения было далеко. Я по-прежнему пыталась защищать Рихарда от него самого и от всех неприятных правд. Пыталась обелить его перед самим собой. Я так страстно желала, чтобы он был здоров. Чтобы оставался трезвым. Но это давалось с трудом, а моя собственная болезнь прогрессировала. Я все больше запутывалась в своей собственной зависимости.

Отрицание и оправдание. Самые ужасные симптомы поведения того, кто живет с алкоголиком.

Отрицание – страшная вещь. Оно укореняется в вашей душе так глубоко, что вы не способны на объективные оценки, даже если факты говорят о другом. Мой любимый не может быть алкоголиком! Я, к примеру, собственными глазами видела, как Рихард опорожнил большущую бутылку виски. А позже упрямо твердил, что он не мог выпить ее сам. Или что там еще полбутылки оставалось. Знание того, сколько он выпил в действительности, знание алкоголизма вообще причиняло такую боль, что проще было лгать и убеждать себя – это надуманная проблема. Ее просто нет.

Оправдание тоже не радость. Я была полна рвения заботиться о бедняжке-алкоголике, который сам не справится, я хотела помочь ему. Но своим постоянным вмешательством я полностью лишила Рихарда чувства ответственности. На некоторые последствия своего пьянства он даже не реагировал. Если человек может упиться в стельку и ему ничего за это не будет, какой урок он извлечет? Что напиваться в стельку – это норма. Но тогда я этого не понимала. Только позже я обнаружила, что жены алкоголиков часто звонят мужу на работу и сообщают, что он приболел, в то время как он отсыпается дома после запоя. Что любящие подружки отправляются на вечеринку одни и рассказывают, что их милый, то есть алкоголик, слег с гриппом и ему плохо.

Рихарду никогда не приходилось что-либо объяснять. Обычно задачу оправдания я брала на себя.

Я понятия не имела, что тем самым оказываю ему медвежью услугу.

Или имела?

Возможно.

Но и в этом случае все соответствовало общей модели поведения.

В отрицании я стала спецом. Ежедневно приходилось отрицать многое. Было так чудесно не видеть реальность и делать вид, что все идет как надо. В то время я часто встречалась с воспитательницами садика и болтала с ними о том о сем. Мне нравилось прогуливаться с Мирандой, спящей в коляске, рассматривать птиц на площади, наблюдать, как весна медленно переходит в лето. Миранда все больше обходилась без сна, видя меня, смеялась, и я ей отвечала улыбкой, но иногда чувствовала, что моей улыбке не хватает искренности. Как будто я задавалась вопросом: а чему улыбаться? Чему радоваться? Своей прекрасной дочери, конечно. Но что дальше? По существу, в моей жизни не осталось ничего, чему можно было радоваться.

Я надеялась, что боль, которая ни на миг не отпускает, со временем утихнет. Только бы Рихард бросил пить. Только чтоб на выходные не случилось запоя! Только чтоб…

Ах, больше вроде ничего и не надо.

7

Алкоголь поселился у нас надолго и устроил себе в нашей жизни собственный комфортный уголок. Взял власть в свои руки. В обычные дни недели это не было так заметно. Нет, Рихард не был беспробудным пьяницей, какие описаны в литературе. Таким, которые, придя домой, орут и бьют домашних, потом рыгают прямо на пол в гостиной и спят в собственной моче. Он все еще в основном пил вне дома. Я никогда не видела, чтобы его рвало. Он не угрожал ни мне, ни детям. Как раз наоборот. Детей он любил, по крайней мере всегда к этому стремился. Но алкоголь – жестокий тиран. Ему не нравилось, что Рихард делит свою любовь к нему с любовью к людям. Требовал для себя исключительности, и Рихард уже скатился так низко, что потерял способность сопротивляться ему. Разве можно? Алкоголь незаметно подкрался и своими щупальцами опутал всю нашу жизнь. Болезнь разъедала Рихарда изнутри, и я тоже заразилась. Насквозь прогнившая парочка. Внешне благополучная семейка с малыми детьми. Внутри же копошились черви.

В детском саду Йоахима считали очень спокойным ребенком. У Эдварда обнаружилось незначительное нарушение тонкой моторики, но в остальном, как мне сказали на квартальном родительском собрании, у моего первоклассника нет ничего, вызывающего беспокойство. Мой первенец был всегда дружелюбным и компанейским мальчиком. Он мог вспылить, но проявлялось это только на словах. В целом прилежный мальчик. А Миранда? Это был самый послушный и самый милый ребенок в мире. Я ее так любила! В дни, когда я едва не сходила с ума, она была для меня утешением.

Но, может быть, и тогда еще ситуация не была серьезной? Если детишки развивались нормально, если у них не было признаков стресса или нервозности, может быть, это означает, что я сгущала краски? Что если я просто обычная истеричка, не желающая позволить Рихарду спокойно трудиться в его клубе? Требующая от него бросить пить, во что бы то ни стало.

– Я иногда с удовольствием выпиваю виски, – разъяснял Рихард в ответ на мои настоятельные просьбы. – Мне от этого хорошо, я чувствую подъем творческих сил.

Я засомневалась. А вдруг прав он, а не я? Вдруг это моя большая ошибка? Может, меня и в самом деле подводит здравый смысл… Ведь пьют все. Все! Почему это именно мы должны жить так, будто алкоголя не существует? Во время наших дискуссий и ссор Рихард умел засыпать меня своими аргументами, и мои сомнения усиливались.

Но позже наступили времена, когда все сомнения развеялись и я обрела уверенность, что больной он. Несмотря ни на что.

Это случалось ночью, когда он возвращался домой. Отвратительный запах. Красные невидящие глаза. Моя ненависть, вырвавшаяся наружу и грозившая захлестнуть нас всех. Лед, который начал трескаться, как только я решила, что по нему можно пройти. Раздается треск, расщелины увеличиваются, и темная вода манит в свою успокаивающую и вечную глубь.

Это случалось во время наших ночных ссор. Я угрожала, просила, плакала. Ругала его. Осыпала его всеми мне известными оскорблениями. Простофиля, свинья, пьянчужка, сволочь, кретин, полный ноль, гадина, мерзавец, скотина… Все это я произносила с выражением, патетически, и… мне было неприятно. За такие слова бывает стыдно. Человеку ведь не хочется выглядеть слабым, сегодня ты мученик, завтра насильник. Но я верила в то, что имею право оскорблять его, раз он меня так обижал, раз не хотел бросить пить, хотя я его просила на коленях.

И как только я могла верить, что Рихард ради меня бросит пить? Ах, если бы кто-нибудь отвел тогда меня в сторонку, погладил по голове и по-дружески отчитал: «Ну что ты, девочка, разве ты можешь предложить ему что-нибудь взамен? Нечто такое, что может пересилить столь сладкий яд, каковым является алкоголь?» Логика вроде ясна: если ты любишь меня, значит, перестанешь делать мне плохо… На самом деле, формулы, придуманные человеком, не действуют на алкоголь – наше домашнее животное, которое нежилось в тепле, излучаемом нашими телами, которое росло и крепло от нашего отчаяния. От предательства, недоверия и обвинений. В такой среде алкоголь чувствует себя как сыр в масле.

Иногда нам казалось, что мы свободны, но убийственная жидкость просачивалась в наше кровообращение, разносила инфекцию по всему телу. У меня не хватило ума вовремя испугаться. Я все еще считала, что главное состоит в том, любит меня Рихард или нет.

Невозможно было строить планы на будущее. Абсолютно. Я не могла что-либо запланировать и быть уверенной, что задуманное осуществится. Не могла поручиться, что уложусь в сроки. Не могла взять на себя какую-либо ответственность. Я жила как на зыбком песке, который понемногу поглощал меня.

Например, на деловую встречу я опоздала, потому что утром мы поссорились из-за какой-то мелочи. Утренние ссоры в семьях алкоголиков, нарушающие нормальный ход вещей, это особая абсурдная глава. Алкоголика и его партнера не интересует, что ребенка надо отвести к девяти утра в садик, потому что иначе он опоздает на экскурсию. Без пяти девять мы начинаем перепалку из-за того, что один на другого косо посмотрел или же пытался уловить запах, идущий изо рта партера (ну что, Шерлок, чем пахнет?) Или ночное столкновение настолько забирало у нас все силы, что мы оба умудрялись проспать. Даже не сосчитать, сколько раз нам приходилось догонять на такси ушедшую вперед группу, чтобы Йоахим не остался без детского спектакля, который ему так хотелось увидеть.

И ужин в ресторане, где мы заказывали стол, не обходился без неприятностей. Иногда ссора вспыхивала перед самым выходом из дома, например, если я впадала в истерику, почувствовав, что от Рихарда тянет спиртным. Часы тикали, нам уже давно следовало сидеть за столом, но алкоголик Рихард и его жена Мариса в праздничной одежде орали друг на друга, а дети плакали. Так мы не однажды оказывались без ужина. Но, может быть, это было к лучшему.

Актуальные и заранее намеченные планы было легко использовать в целях шантажа. Если, скажем, Рихард хорошо знал, что некое событие для меня крайне важно, он мог из чистого злорадства заявить, что ему-то туда как раз не очень хочется! Он остается дома. Можешь идти сама, если тебе это так важно. Да-да, вот таким расчудесным образом он демонстрировал свою власть надо мной. Делал мне больно.

Раз уж я решилась жить с алкоголиком, о каких-либо планах следовало забыть. Если мы вышли вовремя, слава тебе, Господи! Если нет, ну, это не новость…

Летом Рихарду предложили работу в США. Это означало, что его не будет две недели. Турне его клуба, от которого не отказываются. Я собиралась уехать с детьми на дачу. Шарлотта обещала помочь мне. Между ней и Петером взаимопонимание значительно уменьшилось: невозможность иметь ребенка заметно поколебала любовь. Менструации приходили с железной регулярностью, и в отношения вкралась пустота. По-моему, дело шло к тому, что Шарлотта вновь останется одна.

– Кажется, я не люблю его, – сказала она мне однажды вечером, в конце весны, когда мы говорили «про жизнь». – Или люблю не так, как ты любишь Рихарда.

– Не так, как я люблю Рихарда? Да я сама не знаю, как я его люблю, – мотнула я головой. – Я не вполне уверена, хорош ли такой способ любви.

– Но у вас есть дети. Вы – семья, а это что-то значит. Я никогда ни с кем не жила дольше года. Мне так не везет в любви, – добавила она тихо.

Не могла же я ей сказать, что в действительности я завидую ее способности уйти, освободиться от отношений и не оглядываться назад. Возможно, стоило ей рассказать, что скрывалось за нашим браком, когда мы жили вместе на даче. Я, она и дети.

Отъезд Рихарда вызвал во мне двоякие чувства. С одной стороны, мне было ясно: он будет пить, как с цепи сорвавшись. С другой – в его отсутствие я надеялась отдохнуть душой от постоянных обвинений, от невыполненных обещаний. У меня часто болел желудок. Ночью я плохо спала. Я кормила Миранду и всегда с испугом просыпалась, когда подсознание подсказывало мне, что уже шесть утра, а мужнина половина постели пустует. Отсутствие его тела очень ощущалось. Нетронутая подушка. Холодная простыня. Сложенное одеяло. Бр-р-р, словно место последнего отдыха. По утрам над всем этим витал его дух и смеялся надо мной.

Наконец-то он сможет напиваться спокойно, без строгого присмотра своей сварливой жены. Я подозревала, что он мечтает об этом, как о празднике. Меня немного удивило, что ему предложили эту работу, хотя, с другой стороны, в своей области он уже был известным человеком и многие им восхищались. Молодой отец маленьких детей и уже успел прославиться… А то, что он носил в себе мину замедленного действия, на лбу ведь не написано. И если он мог выпить столько, что другому грозило смертью, это в глазах окружающих делало его героем. В его среде чрезмерное увлечение наркотиками и алкоголем цвело буйным цветом и считалось романтичным занятием. Ни один стоящий клуб не обходился без спиртного. Что за гулянка без сигарет? Что за тусовка без травки? Что за секс без «экстази»? И кого, спрашивается, интересовало, что Рихард, король клуба, принял стаканчик виски сверх нормы? Наоборот, на следующий день над этим можно было от души посмеяться. Эта молодежь еще не чувствовала дыхания смерти. Молодые бессмертны. Их тела способны выдержать все. Когда они валились без сил, непрерывно танцуя под музыку MTV, достаточно было принять дозу кокаина и можно продолжать.

И никому в клубе не было дела до того, что кроме искрящейся обалденной ночи, кое-кто может иметь личную жизнь. У кого-то есть ребенок? Это его проблема. Кто-то попал в переплет? So what[3]. Для них это не повод для беспокойства. Клуб пульсировал своей жизнью каждую пятницу, и его кайфующие посетители беззаботно предавались танцам под оглушительные ритмы «техно»-музыки. Несваренная каша, закончившиеся пеленки, ребенок, проплакавший всю ночь, – ничего из этого в их схему не входило. В клубе были свои любимчики, но условия были жесткие: играй с нами по нашим правилам. Иначе ты не нужен. Король клуба умер – да здравствует Король клуба!

У меня отлегло от сердца, когда Король клуба сел в самолет и исчез в Лос-Анджелес. Я по нему не плакала.

Мы провели с Шарлоттой и детьми две дождливых недели. Но они прошли спокойно. Малыши надевали резиновые сапоги и бродили по лужам, образовавшимся на дороге. Купались в море: несмотря на низкую облачность, было тепло. А Шарлотта вентилировала свои опасения, мол, быть ей старушкой без собственных детей. Я пыталась утешить ее, говорила, что определенным образом дети у нее уже есть. «Мои дети немного и твои, – утверждала я. – Ты же их тетя. Было бы хуже, если бы и я оказалась бездетной». А она заявила, что безумно хотела бы почувствовать беременность. Ощутить, что это такое, носить плод в животе. Она хотела быть толстой и необъятной и ходить, переваливаясь, словно утка, с ноги на ногу и подпирая руками поясницу. Но потом опускалась с небес на землю, сознавая, что их отношения с Петером начинают распадаться.

– У всех есть дети, на кого ни посмотришь, – вздохнула она, когда мы сидели в саду, благо дождь недавно прекратился. – Мне везде попадаются вздувшиеся животы. На днях в газетах писали, что София Бергстрем родила мальчика. Представь себе, и она. Это же надо!

– А кто это? – спросила я, думая о своем.

– Да ты ее знаешь! София, моя лучшая подруга по гимназии. Мы несколько лет не виделись, не слышались, и вот теперь я читаю это сообщение. Придется купить ей что-то в синих тонах.

Я кивнула головой в знак согласия и взяла на руки Миранду, которая проснулась в коляске.

– Человек ведь никогда не жалеет, что у него есть дети, – продолжала Шарлотта. – По крайней мере, ты всегда твердишь, что можно сожалеть о многом, но только не о детях.

– Да, я действительно так думаю, – подтвердила я и приложила Миранду к груди. – Но об ошибке в выборе мужа пожалеть можно.

Сестра промолчала. Возможно, побоялась развивать эту тему. И у меня не было сил заводить об этом речь. Мой алкоголик дал мне несколько дней передышки, и говорить о нем не хотелось.

Несмотря на то, что рядом были Шарлотта и дети, чувство одиночества не покидало меня. Время затаило дыхание. Одиночество, грусть – и это было своеобразным облегчением. Рядом не было никого, на кого можно направить гнев, к кому можно испытывать неприязнь. В ограниченном мирке моих деток была своя гармония. Я знала, что меня ожидает завтра. Каким будет наш вечер. Я знала, что ночью меня что-то разбудит: детский плач, мокрая простыня, плохой сон, кормление… но все это казалось пустяком. Когда меня будили дети, нуждающиеся в моей помощи, в этом не было проблем. Не было кого ненавидеть. Достаточно было убаюкать детей.

Мне больше не приходилось контролировать дыхание мужа и не надо было заботиться о его настроении. Я была матерью-одиночкой, на которой лежал груз ответственности за детей, но зато душа отдыхала.

А потом Рихард вернулся. Мои родители приехали на дачу и предложили, что они вместе с Шарлоттой позаботятся о детях, а я могу встретить мужа в аэропорту.

Я гадала, в каком он будет состоянии. Всего лишь под хмельком или во хмелю? Пьян в стельку? Я была готова к самому худшему. Но только не к тому, что он приедет в наркотическом дурмане. Вот это был сюрприз! А я-то думала, что меня уже удивить ничем нельзя.

Он обнял меня, и я сразу почувствовала запах спиртного. Но к нему примешивалось еще что-то. Я не могла определить, что именно, но оно там точно было. Что-то неуловимое. Его глаза как-то странно и неприятно светились, и это мне не нравилось.

Пришло время поприветствовать нового члена нашего семейства.

Мадам Кокаин.

Вот теперь Рихард ушел далеко-далеко…

Он уже не был моим. Он принадлежал ей.

Ms Cocain, running around my brain, прошла паспортный контроль незамеченной. Это была настоящая светская леди из Лос-Анджелеса, за поясом блестящие зеленые кинжалы. Ослепительно-белое меховое боа. Секси-платье, облегающее фигуру, словно змеиная кожа. Эффектная прическа из волос оттенка благородной платины. Длинные ногти. Она курила сигаретку в мундштуке из слоновой кости и шла, опираясь на руку моего мужа. Я почувствовала, как она очень острым локотком долбанула меня под ребра.

«Крошка, – прошипела она, выглядывая из-за плеча Рихарда. – Можешь собирать чемодан и сматывать удочки. И со своей грудью, разбухшей от кормления, и со своими обкаканными детьми. А о твоем бывшем мы позаботимся сами. Оставь это профессионалам».

Я взяла Рихарда под руку с другой стороны. Он повернул ко мне голову, но странное свечение его глаз не исчезло. А когда я везла его на дачу, он все время блаженствовал с мадам Кокаин. На меня даже не посмотрел.

Дача была маленькая, и когда там находились, кроме нас, мои родители, Шарлотта и дети, было тесно, как шпротам в банке. В воздухе пахло скандалом. По крыше барабанил дождь. Мокрый и сумрачный сад настроения не улучшал. Мы чувствовали недостаток кислорода. Рихард и его зайцем провезенная подружка за запотевшими окнами шведской реальности сразу впали в панику. Хватило того, что мой отец попросил Рихарда разуться, чтобы не наносить в дом грязи. Рихард что-то пробормотал про себя и со злостью ворвался в спальню.

– К дьяволу! И чего это твои родители все время так достают меня, а? – кричал он нарочно громко за дверью, которую я предусмотрительно сразу закрыла. Это была дача родителей. Их дом. Они уступили спальню мне и детям. А Рихарду дача казалась маленькой и неудобной. Он не выносил, когда ему приходилось жить по чужим правилам.

– Не будь неблагодарным, Рихард! Если тебе здесь так плохо, то почему в таком случае мы живем в этой хижине моих родителей, а не в каком-нибудь прекрасном отеле в Лос-Анджелесе?

Он недовольно теребил свои волосы.

– Чего ты так боишься своих предков? Единственное, что они умеют, – это клевать меня. Достала меня твоя вшивая семейка!

Какой-то он опухший, подумала я. Загорел, но припух. Волосы падают на лоб. Наверно, ему нужно выпить. Это можно было предвидеть. Я видела его насквозь, но говорить ничего не стала. Хотя это ничего не меняло: где-то в сумке у него наверняка припрятана бутылка.

– Послушай…

– Я ни в коем случае не хочу сидеть с ними за ужином! Я уезжаю, – заявил он и уселся на кровать.

Этого еще не хватало. Теперь он грозился уйти. И почему у нас все так сложно?!

Я села рядом с ним. Положила руку на его колено. Попыталась успокоить его. Я знала, что он просто хорохорится. Понимала, что он устал. Конечно, не так просто было ухаживать за мадам Кокаин целых две недели без отдыха. А в перерывах опрокидывать виски.

– Ты же только что приехал, – сказала я. – Возьми себя в руки, пожалуйста. Дети тебя так ждали.

Из него как будто выпустили воздух. Он сдался. Откинулся на постель и закрыл глаза.

Я вышла из комнаты, прикрыла за собой дверь и надела на лицо улыбку:

– Он просто устал с дороги, – сообщила я маме.

– Рихард немного устал, – объяснила я папе.

– Папа с дороги очень устал, – сказала я детям – каждый из них получил сумку с подарками: примерный папочка как всегда постарался привезти своим чадам что-то интересное. – А теперь идите играть. Только не будите папу, он отдыхает.

– Рихард не будет ужинать? – оторвался от газеты мой отец, читавший при включенном телевизоре. – Будет лосось под соусом.

– Звучит аппетитно, – комментировала я как можно тише.

В этот момент мне страшно захотелось опять стать маленькой девочкой. Сесть на колени своему трезвому отцу, прижаться к нему, как к надежной опоре, и почувствовать исходящее от него тепло. Хоть на одну маленькую секунду вернуться в мир детства, в котором папы не угрожают другим людям.

Совместная жизнь с алкоголиком или наркоманом – это гнусная и неблагодарная профессия. Это неблагодарный и беспросветный труд, продолжающийся двадцать четыре часа в сутки. Вы не имеете выходных. Не можете взять больничный и заявить: сегодня я плюю на все. Пусть поработает кто-нибудь другой. Найдите мне замену. Я пас. Я истощена. Считайте, что вы с ним навеки. И вам не дадут никакого пособия по уходу за близким человеком. Чтобы не попасть в дурдом, вам придется жить только сегодняшним днем.

8

Падение в преисподнюю началось медленно и приятно. Только без паники! Все сразу! Никто нас вроде не подгонял. Только иногда ощущался толчок в спину.

Рихард в это время имел полные карманы денег. Ворочал большими суммами. В Америке ему хорошо заплатили. Клуб приносил неплохой доход. Несмотря на это, на ежедневные траты денег оставалось мало. Счет в банке был на нуле. Мы жили в долг. Финансовое положение семьи оставляло желать лучшего. Я без устали работала. Получала новые и крупные заказы. Вела целые кампании. Мне поручили написать брошюру о детском питании, проспект о дезодоранте, статью для одного журнала… Я выставляла счета-фактуры на высокие суммы. А счет в банке был постоянно пустым.

Рихард все больше менялся в худшую сторону. Он стал вспыльчивым и подозрительным. Мы ссорились, можно сказать, ежедневно, случалось, и несколько раз в день. Могли сцепиться из-за любой ерунды. Уходя куда-нибудь, он брал с собой плоскую карманную бутылку. А я взрастила в себе еще одну болезненную особенность поведения, типичную для человека, живущего с алкоголиком: пристрастие к слежке. Я искала алкоголь. Искала наркотики.

Не помню уже, когда я впервые обыскала его карманы. Возможно, это произошло случайно – моя рука оказалась в кармане его пиджака в поисках того, что – в этом я была почти уверена – там непременно найдется? Мне нужна была улика. Когда он снова станет отрицать, что пил, я смогу вытащить из тайника пустую бутылку и показать ему: а это что в таком случае? Я хотела уличить его.

Я считала, что он сам виноват в моей подозрительности. Почему он не искренен со мной? Я нутром чуяла, что он скрывает от меня факты. Лжет о том, сколько выпил. Лжет, что не принимает наркоту, хотя делает это. Я требовала от него правды, а он изворачивался. Не хотел говорить, с кем встречается. Не признавался, сколько денег истратил. Всегда твердил, что выпил меньше, чем в действительности. Говорил, что денег у него больше, чем было на самом деле. Его мобильник названивал и ночью, после того как он, вдрызг пьяный, валился на кушетку. Незнакомый номер. Я не хотела поднимать трубку, но однажды сделала это. Неизвестный сразу отключился.

Я не выносила, когда он лгал. Хотела поймать его с поличным. А временами не была уверена в себе. Как долго меня водят за нос! Перед глазами выстраивался четкий ряд фактов. Все было предельно ясно. Несмотря на это, я пыталась найти подходящее объяснение. Нет-нет, мой муж вина не пьет, только пиво. Что вы сказали? Истратил все деньги, отложенные на продукты? Да вы, наверно, шутите. Поймите, мой муж любит меня и наших детей. Он бы никогда не поступил так безответственно.

Если такие «переговоры» происходят в вашей голове ежедневно, вскоре вы станете превосходным адвокатом своего алкоголика. И в то же время – собственным палачом.

Как я могла надеяться, что Рихард в случае «очной ставки» с пустой бутылкой автоматически расколется? Типичное заблуждение того, кто живет с алкоголиком. Алкоголик не признается никогда. Возможно, он и хотел бы, но не может. Он настолько пропитан отрицанием, что искренне станет вас убеждать, что бутылка вылилась сама. Пришел кто-то неизвестный, буль-буль-буль – и нет бутылки. Он даже способен перевернуть все с ног на голову: да ты сама все высосала, а на меня валишь! Подсунула пустую бутылку!

Подсунула? Зачем? Так далеко в своих рассуждениях он не заходил.

Но ему удалось вселить в меня неуверенность.

И, вдобавок, мне стало стыдно. Стыдно за то, как низко он опустился. Стыдно за то, что он пьет. Стыдно, стыдно, стыдно. Это ужасно, но мне было стыдно и за то, что я недовольна. Стыдно за то, что я живу с алкоголиком, пьющим «по-черному». Это чувство стыда было непосильным грузом. Из-за него у меня выработался комплекс неполноценности.

Я была словно тростинка на ветру, и мне было стыдно. Больше всего за то, что я не справилась с выполнением своей самой желанной миссии: найти порядочного мужа-трезвенника.

Я боролась за нашу с Рихардом любовь, и хотя на самом деле у нас было так мало общего, я позволила ему избрать меня. Мне не хотелось дать окружающим повод заявлять: «Мы же тебя предупреждали! Так бывает, если человек нарушит привычный ход вещей. Так бывает, если ты выберешь себе мужика, который не от мира сего. И видишь, каков результат, если ты к тому же нарожаешь кучу детей. И что ты мнишь о себе?»

Скорее всего, я боялась, что люди станут осуждать меня и показывать на меня пальцем. Значит, мне надо быть сильной и выйти из положения со щитом, а не на щите. Конечно, мой муж сильно пьет. Конечно, на всех тусовках он пьет больше всех. Конечно, он даже туда приходит уже под хмельком, да-да, конечно! Он осрамился? Конечно. Всегда напивался в стельку, и иногда кому-нибудь из компаньонов приходилось везти его домой. Но… SO FUCKING WHAT. Ну и что, спрашивается? Какое дело остальным до того, что происходит в моей семье?

Я была убеждена, что если человек, находящийся в положении «той, которая рядом», справляется сам, то он сильный. Я считала, что если «та, которая рядом» нигде не распространяет не подверженные цензуре семейные тайны, значит, она тактичная и порядочная. И верила, что со временем ситуация будет под моим контролем. Это как пить дать. Стоит мне немного поднатужиться…

Однако вместо этого я все больше теряла почву под ногами. Скользила. Теряла равновесие. Падала. И не было мне опоры. Только гладкие камни, скользкие, как мыло, которые с грохотом валились из-под моих ног.

9

Рихард на редкость часто умудрялся набивать себе шишки. То он ударится головой о притолоку. То порежется, шинкуя лук. Повредит ногти на пальцах ног. Придет домой с синяками на руках. С кровоточащими пальцами. С ободранными коленями.

Он стал принимать незерил, утверждая, что у него забит нос, что он простудился. Пил лошадиные дозы растворимого аспирина. Две таблетки с утра. Но коробка с аспирином была пуста всегда. Когда в аспирине нуждалась я, найти таблетку было невозможно – везде только пустые упаковки, во всех тумбочках. И почему он их не выбрасывал?

Бутылки. Стеклотару он тоже не выбрасывал. А я все это подмечала и стала настоящим экспертом по части бутылок.

Почему человек, впавший в зависимость от алкоголя, делает то, что делает? Я многому уже научилась, но правильный ответ на этот вопрос так и не нашла. Например, почему он не выбрасывал выпитые бутылки. Вполне возможно, что объяснение весьма простое – лень матушка…

Спустя некоторое время я поняла, что дома никогда не должно быть алкоголя, и все же то и дело забывала об этом. Я забывала, что поставлено на кон. Забывала о законе испарения спиртного в семье алкоголика: как только в доме появляется бутылка спиртного, ее содержимое испаряется. Иногда я пыталась спрятать бутылку, скажем, на случай, если у нас будут гости. Словно полицейская собака-ищейка он умудрялся найти ее. Единственный шанс поставить гостям на стол какой-нибудь алкогольный напиток – купить его непосредственно перед их приходом. В противном случае он исчезал.

У меня чесались руки провести эксперимент: попытаться поймать с поличным того невидимого домового, который при помощи хитроумной соломки высасывает из бутылки ее содержимое. Естественно, задумка не осуществилась. Я поставила новую бутылку прямо в буфет, как обычно. Когда на следующий день я открыла дверцу, бутылка была пустой. Ну, разве не чудо? И такие чудеса творились постоянно.

Кроме того, по пустым бутылкам я научилась распознавать своеобразный «почерк» Рихарда: он всегда оставлял на дне несколько капель. Я включила свой радар, предназначенный исключительно для тех, кто живет с алкоголиками. Настроила его очень точно. Мне хватало одного взгляда на бутылку или стакан, чтобы определить – здесь был Рихард. Оставил свои алкогольные отпечатки пальцев. Из меня бы вышел хороший детектив. Мне сразу становилось ясно, кто выпил именно эту бутылку. Я точно знала, сколько напитка должно остаться на дне, чтобы преступником можно было смело назвать Рихарда. Даже если это было не у нас дома. Я дошла до такой степени совершенства, что могла найти на стойке бара среди сотен недопитых стаканов и бутылок те, из которых пил Рихард. Возможно, он пил изо всех, но и это не оставалось для меня тайной.

Можете считать меня сумасшедшей. Но если вы проигрываете на всех фронтах, из вас может получиться профессионал хотя бы в чем-то, пусть самом бессмысленном. Эксперт по бутылкам. Профессор стеклотары. Меня радовало, что я умею то, что не под силу другим. Я щеголяла этим – полное безумие…

Проверка внутренних карманов пиджака стала обычным делом. Я знала, что найду в них алкоголь или хотя бы его остатки. Я стала одержима этим. Обыск продолжался до тех пор, пока в моих руках не оказывалась пустая бутылка. Улика равнялась уверенности. Во внутреннем кармане болталась плоская фляжка. Ясное дело, где же ей еще быть? Если ее не оказывалось в кармане, существовало одно объяснение – в нем была дыра. Моя рука проникала в дыру, искала под подкладкой, добиралась до шва и… конечно, находила искомое. А возможная неудача только подстегивала меня, и я превращалась в полицейскую ищейку.

Если Рихард отрицал, что пил, я шла в прихожую и опытной рукой находила карманную фляжку и констатировала, что она пустая. Его ложь было так легко опровергнуть! В этом я находила какое-то странное удовлетворение.

Вначале я скрывала, что занимаюсь слежкой, обыскиваю его карманы и ищу пустые бутылки. Некоторое время найденные улики оставались у меня. Позже я стала более небрежной. Шпионская деятельность, связанная с поиском припрятанного алкоголя, перестала смущать меня. Я стала искать доказательства в открытую. А когда находила их, тыкала ему под нос.

– Это старая бутылка, – слабо защищался он. – Она уже там давно.

– Не выдумывай! Этот пиджак был на тебе вчера.

– Да, но бутылка в нем с прошлогоднего Рождества.

По-моему, я придумала гениальный способ, как разоблачить его утверждение, что речь идет о «старых» карманных бутылках. Я прополаскивала фляжку столь тщательно, что там не оставалось и следа алкоголя. Даже запах исчезал. Последняя капля, вытряхнутая мною из бутылки, была чистой водой. Как просто! Когда я в следующий раз проверяла бутылку, можно было биться об заклад, что вытечет капля виски. Вывод? Вымытую мною фляжку он снова наполнял алкоголем. Ему и в голову не приходило прополоскать бутылку самому, чтобы обмануть меня.

Карманную бутылку он всегда выпивал до последнего миллилитра. Немного на дне оставлял только в обычных бутылках. И в стаканах.

Вот в такие игры я играла, в то время как наша жизнь медленно, но верно катилась в пропасть. Все начинается со слежки, а потом приходит черед более чувствительных ударов. Вы просите своего алкоголика завязать. На виду у других пытаетесь сохранить лицо. Мужественно улыбаетесь и гадаете, когда свалитесь с ног. Обнимаете детей и мысленно тысячекратно просите у них прощения за то, что не в силах укротить этого мерзкого вонючего паразита, который своими всеобъемлющими щупальцами тащит вас в свою нору. Ненавидите себя, потому что никак не отважитесь воткнуть нож в эту ветреную девку по имени Кокаин, которая лежит между вами в супружеской постели. Само собой, в тех редких случаях, когда там наш папаня вообще спит. Потому что теперь в большинстве случаев он спит на кушетке отдельно. Потому что от папочки несет спиртным, а маменька этот запах не переваривает. А на заднем плане все та же неумирающая надежда: боже, только бы он перестал пить.

Только бы.

Своих подруг я посвящала в ситуацию крайне редко. Мне кажется, большинство из них считали, что мы живем хорошо, только вот Рихард относится к богеме. Собственно говоря, я не знаю, что они думали. Люди в подобные ситуации вмешиваются неохотно. Не делятся своими подозрениями, что, наверно, не так уж все хорошо. Кому хочется наступать другому на мозоль. Вот мы и улыбаемся друг другу, а за спиной сплетничаем.

Только Шарлотта постепенно узнавала, что, собственно, происходит. Небольшими порциями я посвящала ее в нашу катастрофическую ситуацию. А перед друзьями я, наоборот, играла роль сильной, идеальной жены. У нас трое детей. У меня хорошая работа. У нас было то, что принято называть домом, и внешне он казался таким, как надо. Я все еще выглядела сносно и надеялась, что выйду победителем.

Я сцепила зубы – помощи просить не буду. Ах, гордыня! И откуда она берется? Но, возможно, так деформируется личность «той, что рядом», не видящей положение дел со стороны. Мне казалось невозможным что-либо у кого-нибудь просить. Для меня было более естественным, когда подруги просили совета и помощи у меня. Шарлотта иногда звонила и плакалась, какая она несчастная. Я была для нее «сильной младшей сестрой». И чтоб я сломалась под грузом своих проблем? Никогда.

И я еще долго продолжала играть в эту игру. Как-то я позвонила Мие, давней подруге, и мы зашли в бар поболтать о том о сем. Я пила только лимонад, так как хотела вернуться домой с незамутненной головой. За детьми присматривала мама. Мне претило прийти домой, поцеловать ее со словами «Привет, вот я и дома» и обдать ее алкогольными испарениями, как поступал Рихард со мной.

Я сидела в баре, ситуация обязывала вести дружескую болтовню, но я чувствовала себя неспокойно, как на иголках, и мне хотелось домой. По правде говоря, у меня не было ни особого настроения, ни времени встречаться и гулять со старыми друзьями, как в прежние времена. Я повзрослела. У меня теперь семья. Два сына и маленькая дочь – они нуждались во мне. Нечего рассиживаться в кабаке! Между прочим, у меня сложилось впечатление, что кабак – это отвратительное место для встреч. Я обвиняла бары, пивные и клубы в том, что Рихард опустился так низко. Предъявляла им иск. Посмотрите, во что эта сволочная кабацкая жизнь превратила моего мужа!

– Ты со мной никогда никуда не ходишь, – сказал Рихард. – А когда тебя приглашают на вечеринку, никогда не предлагаешь мне пойти с тобой. Ты ходишь везде сама. Сама, сама!

– Мне не интересно ходить с тобой и наблюдать, как ты напиваешься. Для меня это невыносимо, – ответила я.

И зачем ему это? Разве мне доставляет удовольствие видеть, как он опускается все ниже и ниже? Времена, когда мы были сыгранной парой у стойки бара, давно канули в Лету. Ничего веселого или забавного в его пьянках я уже не видела.

– Это только предлог, – реагировал он. – Я не пьянее других. Но ты разлюбила меня, не иначе. У тебя кто-то есть? Ну? Признайся.

Что это за внезапный переход к ревности? Пути алкоголика неисповедимы.

– Никого, разумеется. Откуда, по-твоему, у меня на это время? Трое детей, работа и наш дом, все остальное… Черт побери, у меня просто нет времени, чтобы завести любовника. Ты, наверно, тронулся, если тебе такое вообще пришло в голову. Только из-за того, что я недавно вышла в город с Мией!

Правда, дорогой Рихард! Хочешь слышать правду? Она заключается в том, что идти с тобой в кабак – это кошмар. Видеть происходящую с тобой метаморфозу – как ты на глазах становишься кем-то другим, вывернутым наизнанку. Как черты твоего когда-то прекрасного лица вытягиваются и ломаются, как щеки провисают и как из-за постоянной лжи удлиняется твой нос. Как с каждой проглоченной тобой каплей алкоголя у тебя брови встают дыбом, а глаза становятся злыми. Я не хочу быть свидетелем этого! Лучше уж предаваться самообману, что этого и в помине нет.

– Когда мне приходится идти с тобой куда-то, у меня начинаются боли в животе, это меня совсем не тешит – сплошное наказание. Если я иду в пивную, то только для того, чтобы забыться, забыть о нашей проклятой блядской жизни. Забыть, что ты есть на свете, – проорала я на одном дыхании и выбежала из комнаты.

В редких случаях, когда слово «алкоголизм» вставало на повестке дня, Рихард всегда подчеркивал, что его нельзя считать алкоголиком. Алкоголик ведь не отличается лоском, он не может быть на уровне. А у Рихарда все это было. Он носил до блеска начищенные туфли. Ходил к персональному парикмахеру. На его брюках были стрелки. Пиджак куплен у Армани. Вы видели когда-нибудь алкоголика в пиджаке от Армани? И Рихард не пил что попало, не пил просто так, без повода. Он ведь пил виски из хрустальных стаканов. Разве таков алкоголик? Алкоголик – это жалкая особа в пиджаке от Армии спасения, топчущаяся перед винным магазином, вливающая в себя дешевую водку…

Внешний вид. Этот внешний вид! Живя с алкоголиком, все время хватаешься за соломинку, и, если внешний вид можно считать смягчающим обстоятельством, вы благодарны ему. Видя, как блестяще выглядит ваш алкоголик, вы на минутку успокаиваетесь. Хрустальный стакан. Значит, дело не так плохо.

Я встречала на улице бомжей, сравнивала их с человеком у себя дома и с чувством облегчения приходила к выводу: вот он, настоящий алкоголик, здесь. Мне казалось невозможным найти хоть малейшее сходство между ничтожеством, опустившимся на самое дно общества, и моим Королем клуба, который по велению судьбы был моим мужем и который чувствовал себя о'кей.

А стоило прислушаться к тому тихому голосу, который исходит из невидимой души каждого человека, живущего с алкоголиком. Прислушаться к печальному опыту, дышащему мне в затылок. Сдавленному крику: «Эй, девочка! Да-да, ты, живущая с тем алкоголиком! Помни, внешний вид обманчив. Опомнись, пока не поздно… Болезнь под названием «алкоголизм» опасна для жизни и бывает смертельна. Она может постичь бомжа в парке, Короля клуба, а может, и тебя с детьми, даже не успеешь сказать «антабус». Болезнь под названием «алкоголизм» пытается обмануть нас своей многоликостью. Будь внимательна. Кажущийся блестящим внешний вид – это один из самых хитрых видов ее оружия».

10

Осень того года я помню весьма смутно. Что и говорить, это было непростое время. Миранда подрастала. Йоахим только начинал связывать слова в предложения и мог жутко разозлиться из-за любого пустяка. Зачастую он становился в позу и упрямо отказывался уступить. Нередко болел. Вирусы, принесенные из детского сада, приходили и уходили. Порой мы сами себе казались узниками, перемещающимися по квартире, без надежды выйти на улицу. Йоахим ужасно кашлял, и случалось даже, что от напряжения его рвало. Я уже давно не мечтала о том, чтобы попросить Рихарда встать вместо меня посреди ночи и убрать за Йоахимом. Когда он бывал трезвым, он и сам это делал, но чаще всего его не было дома, а если и бывал, то в таком состоянии, что кашель Йоахима разбудить его не мог.

Я ходила, сгорбившись, и все время ворчала, как старая бабка, постоянно хмурая и жалующаяся на свою судьбу. Тешила себя мыслью, что подам на развод, и мне нравилось представлять, как я выставляю Рихарда вон, но, на самом деле, я была не в состоянии это сделать. Глубоко в сердце я все еще чувствовала отголоски нашей любви, мои чувства к нему были все еще живы. Поэтому я смирилась и лишь постоянно жаловалась и хныкала, требуя от него, чтобы он меньше пил. Иногда он даже соглашался со мной, но, как правило, ничего не обещал. Мы продолжали ругаться целыми ночами. То из-за того, что он поздно пришел, то из-за того, что не позвонил. Как обычно, он обвинял меня в том, что я противна, зла и вспыльчива. Мы были молодыми, красивыми людьми, идущими в ногу с модой, имеющими прекрасных детей, отличную работу, которые, перешагнув порог своего дома, попадали в бесконечный ад.

Зачем мы терзали друг друга? Зачем мне все это надо было? Вопрос, который сидел у меня в голове и который я вновь и вновь задавала себе. Я не могла ни избавиться от него, ни найти на него ответ. Может, потому что я все еще глубоко и страстно любила Рихарда? Скорее всего, да. Где-то в глубине души я все еще хранила образ его настоящего «я». Кроме того, он умел манипулировать мной, как хотел. Я поняла это, но было слишком поздно. Он крутил мной, как тряпкой на швабре. Он был силен, отважен и не собирался подчиняться кому бы то ни было. Это был тот тип одинокого ковбоя, перед которым нам, девушкам, не устоять. Нам хочется заботиться о них, спасать их. Нам хочется, чтобы в нас нуждались. Никогда ранее такой мужчина, как Рихард, не проявлял ко мне интереса. И хотя он был младше меня, в клубной тусовке у него был такой авторитет, о котором мне не приходилось и мечтать. Прежде чем я окунулась в его мир, я и не предполагала, что мне нечто такое может понравиться, во всяком случае на первых порах. Благодаря Рихарду я почувствовала себя особенной. Я была Его женщиной. Избранной. И в горе, и в радости.

Почему же меня притягивал мужчина, у которого были такие проблемы с алкоголем? Скорее всего, разумного ответа на этот вопрос не существовало.

Насколько я знаю, в нашей семье ни у кого никакой зависимости не было, разве что моя тетя с маминой стороны несколько раз слегка перепила водки. Когда мне было четыре года, ее вырвало в нашей гостиной. Этот случай я, будучи ребенком, с большой охотой рассказывала всем, кто готов был меня слушать, чего мама очень стыдилась.

Мои родители относили тех, кто страдал зависимостью, к низшей категории людей. «Те». Открыто ничего не говорилось, но считалось, что интеллигентный человек умеет обращаться с алкоголем. Умеет пить аристократично. Умеет вести себя в ресторане. Умеет выпить бокал вина к ужину. Умеет выпить на вечеринке коктейль. Вспоминается, что когда мы в семидесятые годы ездили на Майорку, то родители всегда заказывали коктейль «Cuba Libre». Каждый – один-единственный бокал. И когда он был выпит, никому и в голову не приходило заказывать следующий.

– Ты так боишься своего отца, – сказал Рихард. – Прямо испытываешь перед ним какой-то трепет… Когда ты уже наконец освободишься от всего этого?

– Лучше испытывать трепет, чем не иметь никакого отца, – отсекла я и в ту же секунду пожалела о сказанном. Это была ошибка.

Одним из самых распространенных аргументов в пользу того, почему кто-то начинает пить, является отсутствие в семье отца.

Классика. Боль молодого мужчины. Боль мужчины среднего возраста. Боль старика. Женщины, которые вырастали без матери, не спиваются так часто, как мужчины. Уход матери из семьи оставляет после себя множество вопросов и печали, но от этого прежде всего страдает ее собственный имидж, имидж женщины в обществе.

Что касается отца Рихарда, то это действительно была неприятная тема. Иногда Рихард с удовольствием говорил о нем, но я как-то не особенно прислушивалась. Я не вполне понимала, что тем самым он хочет восполнить чувство утраты, живущее в нем. Может, я была слишком наивной, потому что мне было трудно представить, каким образом человек может потерять отца. Мой отец был рядом, и я, и Шарлотта всегда могли положиться на него. Мы никогда не чувствовали себя покинутыми. Я всегда боялась только того, что папа умрет, но даже в этом случае я не могла себе представить, что он перестанет быть частью нашей жизни. Должна признаться, что я никогда так и не сумела проникнуться этим Рихардовым чувством одиночества.

Отец Рихарда никогда не искал его, хотя был довольно богат и проживал всего в паре часов езды от Стокгольма. Он бросил мать Рихарда, Марианну, за два месяца до того, как Рихард появился на свет. Он так никогда и не установил контакт со своим сыном. Марианна же старалась всеми средствами восполнить своему сыну эту утрату, но ей так и не удалось заменить Рихарду отца, в котором он так отчаянно нуждался. Марианна была хорошей матерью. Она купила себе и Рихарду дом, отдала ему самую лучшую комнату, покупала ему самые дорогие и красивые фирменные вещи, словом, все то, на что он указывал пальцем, было его. Она экономила, чтобы приобрести ему модную кожаную куртку. Занимала деньги у друзей, чтобы купить Рихарду новые кроссовки на физкультуру. На Рождественские каникулы они ездили в горы, в Лондон на мюзикл. Но никакая забота матери не могла заменить ему отца, уход которого оставил после себя болезненную пустоту.

И все же я иногда старалась прислушиваться к пьяным тирадам Рихарда о его отце, бросившем семью, но мне казалось, что все это говорилось лишь для того, чтобы показать, как страшно это отразилось на нем, Рихарде. Казалось, он ищет повод свалить вину за свое пьянство на кого-нибудь другого, что меня очень злило. Недостаток понимания с моей стороны спровоцировал злость, которая сменила его плаксивое настроение.

– Стерва, да кто ты такая, чтобы выпендриваться? – он схватил меня за плечи и встряхнул.

– Ой, мне больно! Перестань!

– Хватит мне рассказывать о своих надутых родственниках, и не говори мне, что у меня плохой отец. Ты ничего не знаешь о моем отце!

– И ты не знаешь!

Эту последнюю фразу я сказала специально, чтобы сделать ему больно. Насыпать соль на рану. Крутануть воткнутым в тело ножом. Во мне появилась ненависть, которая породила страшную злость. Я хотела, чтобы мои слова убили его. Чтобы он сломался.

– Ну, ты и стерва! Как ты вообще можешь такое говорить! Неужели ты не понимаешь, как я несчастен, – заорал он.

– Ну, естественно, а как же я? Ты понимаешь, что и я несчастна от того, что ты превратился в настоящего пропойцу! Я жалею о том, что у нас с тобой появились дети, как отец ты ничтожество!

Я с треском захлопнула двери спальни и накрылась с головой покрывалом.

Миранда, которая спала на нашей постели, беспокойно зашевелилась. Йоахим во сне заворочался. Рихард резко распахнул двери и влетел в спальню за мной.

– В задницу! Так ты опять хочешь ругаться всю ночь? Я больше не могу! Утром меня ждет важная встреча, а я устал, как не знаю кто, у меня нет настроения ругаться, я хочу спать. Ты что, не понимаешь этого? Мне надоели твои постоянные сцены посреди ночи!

Кто бы говорил.

– Об этом надо думать тогда, когда ты торчишь до утра в своем дурацком клубе! И перестань, заткнись уже, орешь, как павиан, разбудишь детей.

Мне хотелось, чтобы последнее слово было за мной. Хотелось указать ему его место.

– Ну, ясно, ты будешь затыкать мне рот? Так я тебе этого не позволю! Я сам о себе позабочусь! Я ухожу и никогда больше не вернусь!

Бах, бум!

В прихожей он с шумом натянул на себя одежду, порылся в карманах. Я лежала и считала. Если я успевала сосчитать до тридцати, он обычно раздумывал уходить. Девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два. Черт возьми! Он не уйдет. Да и куда бы ему идти. Естественно, он мог пойти в пивнушку, но где бы он потом ночевал? Может, у Симона? Это был его самый близкий друг. Симон обычно его поддерживал. Рихард и раньше не раз ночевал у него на диване. Симон был слишком хорошим человеком. В определенном смысле, он тоже являлся созависимым. Но, тем не менее, у Симона появилась подруга, поэтому ему не очень нравилось, когда Рихард оставался у него ночью.

…Двадцать пять, двадцать шесть. Я услышала, как он потушил свет в прихожей.

Снова вошел в спальню.

Я сжала кулаки и закрыла глаза.

Он сел на край постели. Потянул к себе одеяло.

– Почему ты не можешь понять, что мне недостает моего отца? – зашептал он. – Черт возьми, разве это так трудно? Ведь я люблю тебя, я всегда любил тебя. И я не хочу ссориться.

Мне вдруг показалось, что он выпил меньше, чем я предполагала. Я почувствовала, как мои губы растягиваются в скептической улыбке. Я не собиралась мириться с ним, мне хотелось, чтобы он страдал, был в отчаянии. Точно так же, как он приводил в отчаяние меня. Мне хотелось вернуть ему все нанесенные мне раны, всю сказанную ложь, все его бутылки без капли алкоголя на дне. Я не замечала, что он борется. Может, мне не хотелось этого замечать. Могла ли я помочь ему каким-то иным способом, если бы хотела? Я так никогда и не смогла найти ответы на собственные вопросы. Все познавалось методом проб и ошибок: ошибка – опыт, опыт – ошибка. Но, в основном, только: ошибка, ошибка, ошибка.

Человек ко всему должен прийти сам.

11

Осень перешла в Рождество, Рождество – в Новый год. Новый год в нашей семье был вообще отдельной песней. Уже в сочельник у меня свело желудок от мысли, что Рихард планирует большую новогоднюю вечеринку, и от стресса и напряжения он будет сходить с ума все рождественские праздники. Естественно, в сочельник он выпил вина больше обычного, однако перед моими родителями вел себя сдержанно. Наше первое совместное Рождество было совершенно иным. Тогда он отличился «гусарским» поступком: напился до чертиков и забыл в такси подарки, на которые было потрачено несколько тысяч. В том числе платье, которое он заказал специально для меня и за которое заплатил кучу денег. Он никогда не отличался бережливостью, даже в самом начале нашей совместной жизни. Затем модель катера с дистанционным управлением для Эдварда, украшение для моей мамы (наверное, собирался произвести впечатление). Когда он позвонил в службу такси, ему сказали, что никаких вещей они не находили. Уже позже, много лет спустя, я подумала, что, скорее всего, никаких рождественских подарков не было. Видимо, он просто пропил те деньги, о которых думал, что потратил их на рождественские подарки.

Естественно, Рождество было для нашей семьи временем, полным напряжения. Запасы пива и крепкого алкоголя покупались в большом количестве. Запасы… ну, здесь я не могу удержаться от скептической улыбки. Весь алкоголь успевал исчезнуть раньше, чем наступал канун Рождества. А ежегодные ссоры традиционно разражались раньше, чем по телевизору начинали дневной показ Качера Дональда.

А все эти новогодние вечеринки… Это было нечто. Нужно было столько всего организовать, что Рихард пребывал в постоянном стрессе и вынужден был все время пить, так что пьяным он был двадцать четыре часа в сутки. На его половине постели я находила пустые спреи от насморка. Однажды у него под подушкой я нашла и окровавленную бумажную салфетку.

– От постоянной нервотрепки у меня пошла из носа кровь, – объяснил он.

Потом кровь из носа уже текла каждый день.

– На Новый год, где-то в девять-десять, мне нужно будет уйти, – предупредил он меня за пару дней до праздника. – Ты же понимаешь, это большая тусовка на тысячу человек. Сумасшедшие расходы, наверное, самые большие, которые у меня до сих пор были.

Огромные расходы были постоянной темой. Как и важность акции. Все это я понимала, но большего уважения к нему от этого не испытывала.

– Мы же собирались позвать на новогодний ужин Монику и Калле.

– Ясное дело, позовем. Все будет в порядке, увидишь. Мне просто жаль, что я не смогу быть с вами до полуночи, – сказал он.

Рихард с большим удовольствием организовывал вечеринки, обеспечивал тусовку едой и салфетками, прожекторами, цветами и безалкогольными напитками, множеством подливок к чипсам. Он обожал конфетти, серпантин и детские пищалки. Он украсил всю нашу квартиру и купил дорогую говяжью вырезку, спаржу и омара, хотя у нас не было денег. Я разнервничалась, подсчитав, сколько он выложил за все это денег. Интересно, откуда взялись деньги. Кредитная карта была пуста.

– Да ладно тебе, успокойся, ведь на дворе Новый год. Выпей бокал шампанского, – отмахнулся Рихард, поцеловав меня.

Счастливая семья. Вот и пришло время играть роль счастливой семьи. Миранда получила в подарок новое платье из «NK». Рихард обожал фирму «NK» и, имей он возможность, покупал бы все там, а не в «Карр Ahl» или «Lindex», которые нравились мне и где я покупала детям все вещи. Но нет. Папиной маленькой принцессе все самое лучшее. Естественно, она должна была нарядиться в ненормально дорогое платье фирмы «Кеnzo». То, что через две недели оно будет ей мало, никого не интересовало. Неужели он не мог купить хотя бы на размер больше?

– Ну, понятно, опять тебе что-то не нравится, я ведь все делаю неправильно, – заворчал он раздраженно, когда я высказала свое недовольство. – Так давай это барахло выкинем. Вот и все! – Он схватил платьице, скомкал его и швырнул в мусорное ведро.

Я кинулась к ведру. Восемь сотенных, выброшенных к остаткам хлеба с сыром и детского питания. Низ платья уже украсили кроваво-красные пятна от томатной подливки.

– Иди в задницу, Рихард, почему ты вечно все так воспринимаешь! Я ведь всего лишь сказала, что ты мог бы купить платье чуть побольше, раз уж хотел выкинуть за него столько денег. Миранде всего семь месяцев, ей пока не нужна такая дорогая одежда, ну, ладно, хорошо, раз ты все же решил купить ей что-то, то купи хотя бы нужный размер!

– Деньги, деньги, деньги! Ты, противная жадная корова, ты можешь думать о чем-нибудь другом? Человек пытается что-то сделать для семьи, и единственное, что он слышит: «Это ужасно дорого!» – аффектированно пародировал он меня, гримасничая при этом.

– Если бы ты проводил с ней больше времени, ты бы знал, что она не влезет в дурацкий шестьдесят второй размер, к тому же это французская фирма, их дети – как лилипуты, а Миранда уже сейчас весит больше девяти килограммов. Когда ты последний раз был с ней у детского врача? Единственное, что для тебя важно – что это одежда из «NK»! Тебя не интересует твоя дочь, ты что, таким образом хочешь откупиться от нее?

Я чувствовала, что мое раздражение переходит все границы.

– О'кей, тебе удалось испортить и этот Новый год. Позвоним твоим друзьям и скажем, что обед отменяется? Я им позвоню! Вот так!

Он вылетел из комнаты и кинулся к телефону. Я бросилась за ним. Нет, мне совсем не хотелось, чтобы он куда-то звонил и что-то отменял. Моника была моей подругой, и я не видела ее больше года. Калле, ее муж – вполне приличный и очень приятный человек. У них были две стеснительные девочки, четырех и семи лет.

– Только попробуй, – завизжала я и попыталась вырвать трубку из его рук.

– Я сейчас же позвоню им! Я не собираюсь терпеть здесь твоих сраных тупых подруг! Дай мне телефон!

Я вырвала телефонный провод из розетки.

– Прошу тебя, не надо никуда звонить. Никуда! Давай попробуем успокоиться. Почему мы вообще ссоримся? Потому что я сказала что-то о платьице, которое ты купил, и это тебе не понравилось? Это же глупо.

– Но это ты начала! Ты очень хорошо умеешь портить мне настроение. Только жалуешься, ноешь и ругаешься, и все тебе не так. Почему ты никогда не можешь меня поддержать, почему, черт побери, не можешь сказать ничего хорошего, хотя бы один-единственный раз! Например, Рихард, любимый, ты купил такое красивое платье. Но нет, ты этого не скажешь! Ты хочешь, чтобы я чувствовал себя идиотом!

– Да нет, я совсем не хочу, чтобы ты…

– Хочешь! Это ведь ты должна быть той самой-самой, и тебе надо держать возле себя какого-то дебила, чтобы на его фоне ты могла казаться себе еще более прекрасной. Но только, милая моя, ты здесь не начальник! Ты ничего не решаешь! Тем более в отношении меня!

Да, что касается его, я ничего не решала. Я могла решить настолько ничтожное количество вопросов, что самой было противно.

Я вообще ничего не решала, зато он бегал по миру, накачивая себя шампанским, и когда вдруг потребовалось всего лишь повесить на люстру в гостиной серпантин, он умудрился поскользнуться, сорвать люстру, упасть со стола, удариться головой и потерять сознание.

В момент все стихло и смолкло. Мы испугались. Ну да, верная подруга опять взяла на себя всю ответственность и положила ему на голову компресс, а он тем временем так и лежал на полу, даже не подозревая, какой вызвал переполох. Так, компресс на голову и быстренько собрать все осколки…

– Папочка умер? – спросил Йоахим беспокойно, увидев Рихарда лежащим на осколках разбитой люстры, посреди конфетти.

– Нет, миленький, папочка просто отдыхает.

Каким-то чудом нам удалось, спустя всего пару часов, принять гостей – Монику и Калле с детьми. Гостиная выглядела красиво и празднично, Рихард надел смокинг, а я выбрала маленькое черное платье, туфли на высоком каблуке и новогоднее украшение, отливающее золотом. Эдвард и Йоахим были одеты в красивую одежду, а Миранду нарядили в платье от «Kenzo», хотя оно было ей маловато. Мы все очень мило улыбались гостям и чуть позже с удовольствием съели и омара, и спаржу, и вырезку. На десерт подавалось мороженое, так что дети были счастливы. Мы ни разу не поссорились, хотя отношения между нами были натянуты до предела и сравнимы разве что с напряжением в тысячу вольт. И хотя Рихарду было неприятно, что, падая, он порезал себе лицо, он прекрасно справился с ролью радушного хозяина. Более того, он подтрунивал над собственной неловкостью. Чуть позже он извинился и ушел, ровно в десять: десять, когда черное небо со снежными облаками начал озарять первый праздничный фейерверк.

Вернулся он уже в новом году, ближе к вечеру.

12

Мне помогали выжить какие-то странные механизмы. Одним из них была, естественно, любовь. Но как я могла продолжать любить того, кто так открыто ранил меня и остальных? Но ведь он не бывал таким постоянно. Он бывал классным. Иногда. Не очень часто. Но чем дальше, тем реже.

Созависимая. Именно так называется мое состояние. Тело постепенно наполняется беспокойством, нервозностью, проблемами.

Иногда я подолгу смотрела на себя в зеркало, размышляя над тем, что я делаю. Это было безумием, так дальше продолжаться не могло. Но продолжалось. Дни превращались в недели, недели – в месяцы. Часы, тикая, убегали, готовились котлеты и тефтели, дети набирали вес и росли. Миранда начала ползать на четвереньках и, держась за стол или стул, могла даже стоять. У нее прорезались два нижних зубика, и она научилась говорить «мама». «Папа» она говорила редко, потому что папы вечно не было дома. И это меня устраивало, потому что я боялась его возвращений и радовалась, когда он отсутствовал.

Я понимала, что мне надо поговорить с ним, когда он трезвый. И как-то февральским днем, после обеда, я решилась на разговор. Мы оба были дома. За Йоахимом в садик и за Эдвардом в школу надо было идти только через пару часов. Миранда спала.

– Рихард, присядь, пожалуйста, на минутку, мне нужно с тобой поговорить. Я не хочу ругаться, но поговорить надо.

– Хорошо.

Он был осторожен и подозрителен.

– Понимаешь, милый, так дальше продолжаться не может. Это невыносимо. Целыми ночами мы ругаемся, а в последнее время орем друг на друга даже днем. Атмосфера ужасно напряженная. Давай сходим на консультацию. Думаю, нам это необходимо.

Он мгновенно вспылил.

– Не верю я никаким консультациям. Мы что, должны сидеть там и рассказывать о наших отношениях какой-то бабе? Ты все равно будешь переиначивать все мои слова, и я опять буду выглядеть, как…

– Как кто?

– Как… ну, откуда я знаю? Я только знаю, что во всех проблемах ты будешь винить меня. Но я уверен, что это не моя вина. Ты меня уничтожаешь.

– Да ладно тебе. Я тебя уничтожаю? А мне кажется, что все как раз наоборот. Я сижу с детьми, пока ты вечно где-то пропадаешь, поздно приходишь, причем выпивший… Думаю, все дело в том, что ты слишком много пьешь.

– Ну вот, опять! Ты мне просто завидуешь, что я живу, как хочу! Понятно. Ты просто не можешь смириться с тем, что мне хорошо. Тебе непременно нужно найти способ меня укротить.

– Но если мне кажется, что ты слишком много пьешь, может, у тебя действительно с этим проблемы?

– Нет у меня никаких проблем! Моя самая большая проблема – это ты, ты как вошь в заднице…

Наш разговор вошел в обычное русло. Как всегда. Мы на всех парусах мчались к скандалу, и ничто нас не могло остановить. Мы разговаривали на повышенных тонах, как всегда, когда касались проблемы алкоголизма.

– Но я хочу пойти в семейную консультацию, – я пыталась настоять на своем. – Думаю, что это важно для нас. Подумай о детях!

– «Подумай о детях! Подумай о детях!», – передразнил он меня. – Что ты опять начинаешь, естественно, я думаю о детях. Постоянно о них думаю. Я хочу для них все самое лучшее.

– Так давай я договорюсь, чтобы нам назначили время.

– Никогда!

На этом разговор закончился. Я решила расслабиться и попробовала по-рассуждать. А вдруг Рихард действительно прав и я просто цепляюсь к разным мелочам? Я решила оставить его в покое и не дергать по пустякам. Что если он прав и я не оказываю ему достаточной поддержки? И я изо всех сил начала поддерживать его, как только могла. Ночные вечеринки, поздние возвращения. Дурацкая комбинация. Запах виски в спальне. Разбросанные повсюду пустые упаковки от незерила. По привычке я продолжала контролировать алкогольную тару, и мои ожидания оправдались: я нашла бутылочку, промыла ее водой, а через пару дней принюхалась к ней. Я попала в цель! Как всегда, я попала в цель.

Это было безнадежно, грустно и одновременно очень болезненно, даже при том, что вполне предсказуемо.

13

Творческие личности, имеющие проблемы с алкоголем, зачастую превозносятся обществом, во всяком случае, когда речь идет о мужчинах. Они становятся почти легендарными фигурами. Одинокие герои, мечтатели. Они слагают красивые песни, печаль которых не оставляет человека равнодушным. Алкоголизм и наркотическая зависимость часто воспринимаются как нечто, тесно связанное с творчеством. И когда люди рассказывают о знакомых очаровательных хронических алкоголиках или наркоманах, часто в их голосе слышатся нотки восхищения. Даже я иногда чувствовала романтический трепет. В определенном смысле это было прекрасно. Художник пьет, в то время как его душа все теснее переплетается с ядом в единое целое… Стриндберг и абсент. Корнелиус и вино. Скотт Фицджеральд и… что? Шампанское? Джек Керуак и галлюциногенные грибы.

Талантливые и слегка сумасшедшие, они стоят особняком. Пьют и рыдают, а на фоне их страданий рождаются прекрасные произведения. Потом, уже после их смерти, ими восхищаются, о них говорят, о них пишут. Писатели, музыканты, художники. Драматурги. Поэты. Может быть, даже политики. Все они пожинают плоды славы у будущих поколений. Превращаются в легенды.

Если же алкоголичкой или наркоманкой становится женщина, то она, наоборот, умирает в одиночестве, как Дженис Джоплин. У Дженис Джоплин была пара любовников, но не было классического партнера, который носил бы ее на руках и заботился о ней. Зависимые женщины бывают очень одиноки. Их бросают мужья. Уходят. Это удобно! То же самое должны были бы делать женщины, которые живут с алкоголиками и наркоманами. Но многие из них остаются. Год за годом, пока все не кончится. Типичное женское поведение. Они смиряются со вторыми ролями, с тем, что будут играть вторую скрипку.

Жен алкоголиков никто не воспевает. Жены алкоголиков не подходят на роль героинь. В глазах окружающих это всего лишь глупые, восторженные гусыни, цепляющиеся за своих пропойц. Почему они не бросят их, ведь уйти так просто! Хлопнуть дверью. И идти, идти, идти. Бросить его. Или открыть двери и выкинуть его вон. Избавиться от своего проклятья. Но легко сказать, труднее сделать. Границы допустимого постоянно отодвигаются и отодвигаются, пока вы не растеряете все свои принципы и понятия о том, что является нормальным, правильным и разумным.

Творческая среда часто описывает алкоголиков как людей, порвавших все свои родственные связи. Поэтому мы не знаем, как наплакались их матери, как их милые целыми ночами лежали на кровати в ожидании, что вот-вот услышат звук поворачивающегося ключа в замке. Как их дети стояли у окна, веря, что отец вернется вовремя, как и обещал. Как мир вокруг них рассыпался и рушился прямо на глазах.

Алкоголизм заразен. Он распространяется вокруг больного, как круги на воде. Самым тяжелобольным обычно оказывается партнер алкоголика. Но не мужчина-партнер, если зависима жена! Потому что алкоголичку муж, как правило, бросает, особенно если она противна и некрасива, а он молод и силен. Он понимает, что продолжать отношения с любимой, закрутившей роман с бутылкой, противоестественно, что у этого нет будущего. У нас, женщин, все не так. Мы со своим алкоголиком останемся и в том случае, если уже давно понятно, что это безнадежный вариант, что он невменяем, что жить с ним семейной жизнью не получится. Мы пытаемся пробить головой стену, кровоточа при этом, но все напрасно.

Если бы мне кто-нибудь, когда я была помоложе, сказал, что именно так все со мной и будет, что я стану женой алкоголика, я бы никогда не поверила. Но уже позже, в зрелости или на полпути к ней, что-то должно было случиться. Когда человек молод, все вокруг воспринимается однозначно – черным или белым. Став взрослее, понимаешь, что большинство резких контрастов исчезло. Жизнь стала непонятнее. Некоторые чувства невозможно идентифицировать. Иногда вам даже собственное поведение кажется иррациональным. Вы хотите сделать одно, а делаете совершенно другое. Может, в глубине души вы и понимаете, что было бы правильно, но уже не способны руководствоваться собственными представлениями.

Я слушаю собственные слова, все свои объяснения, извиняющие мое поведение. Мне и самой интересно, почему все так получилось. Почему моя жизнь превратилась в то, во что превратилась? Почему я не была более решительной или, точнее, более рассерженной? Может, меня как-то изменили дети? Или я поддалась мечтам, которым на сто процентов верила? Мечтам о преданности и любви? Мечтам о том, что все у меня опять будет прекрасно?

Я умудрилась безумно влюбиться в него именно тогда, когда он был изрядно пьян. Так почему бы не жить с ним, не выйти за него замуж, иметь с ним детей, оставаться с ним рядом? Но я не желала, чтобы битву выиграл алкоголь. Я объявила ему войну.

Мы боролись оба. И воевали мы, черт возьми, жестоко. Ночные скандалы, побои – все это было лишь проявлением нашей беспомощности, хотя в тот момент мы этого не понимали. Мы отказывались принять то, что лишало нас жизни, делало ее неуправляемой. Мы были не готовы к поражению. Мы постоянно во все бросались с головой, молодость давала нам на это право. Мы ведь никогда не будем противными, мы не постареем, мы не разойдемся. Пусть это делают другие. Отчаявшиеся. Потерпевшие крушение.

Я и сама стала похожей на алкоголика, на такого, который ДУМАЕТ, что сам распоряжается своей жизнью. Что все у него находится под контролем. И который совершенно серьезно полагает, что выпьет всего лишь один-единственный малюсенький стаканчик и больше – ни капли! Вернется из бара в двенадцать, несмотря ни на что. И вдруг, через пару часов, он уже сидит на таком же стуле, но в другом баре и пьет тридцатое по счету виски. Неспособный оттуда уйти, неспособный говорить, с тысячью оправданий на устах. Сегодня мне надо выпить, потому что у меня депрессия. Сегодня мне надо выпить, потому что я очень счастлив. Мне нужно отметить это. Я раздражен. Мне очень грустно. Меня оскорбила жена. На улице так прекрасно. На улице так противно. Сегодня опять этот проклятый понедельник! Сегодня среда. Сегодня пятница. У меня отпуск. У меня много работы, надо расслабиться. Я зол на весь мир. Моя жизнь прекрасна. Я толст. Я нажрался. Я стар. Я выпью еще одну маленькую рюмочку.

«Та, что рядом» обманывает себя таким же способом. Сейчас не могу с ним расстаться, ведь на дворе Рождество. Лето. Пасха. Уик-энд. Еще один счастливо прожитый уик-энд! Теперь он уж точно не будет пить. Он исправится. Я люблю его. Несмотря ни на что, я люблю его, я не хочу его бросать. Все это моя вина. Он пьет из-за меня, так как же я его брошу? Он нуждается во мне. Я нуждаюсь в нем.

Самый настоящий эмоциональный винегрет.

Самая настоящая глупость.

Признаюсь: я не понимала всего этого. Скорее всего, не хотела понимать. Я отказывалась замечать все эти мелочи, которые накапливались, требуя к себе внимания. Они старались привлечь мое внимание. Рихард предоставлял доказательства, а я закрывала на них глаза. Я просто не хотела верить в то, что это правда! Что мы так низко пали. Это не соответствовало придуманному мною миру.

Элегантные мужчины чувствовали себя прекрасно и не могли быть алкоголиками. Во всяком случае, обычными.

Женщины вроде меня просто не могли быть женами алкоголиков. Только не такие, как я. Было ли во всем этом что-то другое?

И чему бы я отдала предпочтение?

Был ли у меня вообще выбор?

Долгое время я думала, что был.

Когда кто-то спрашивал меня, как я себя чувствую, я не знала, что ответить. Я не понимала вопроса.

Я онемела. Просто мой мозг решил не замечать определенных вещей. Он сосредоточился на отдельных ощущениях. На милых вещах, например, приятно проведенном вечере, утренних часах без скандала и без запаха виски… Все это я проживала с полной отдачей. Остальное, не очень приятное, падало в черную дыру забвенья. Я не очень хорошо помню все произошедшее, но когда пытаюсь вспомнить, что мы пережили, всплывают лишь обрывки воспоминаний, вырванные из контекста, которые я усилием воли, как мозаику, пытаюсь собрать в единое целое.

Ведь прошло так много времени. Вереница дней, когда на маленькие ножки надо было надевать детские пинетки, когда надо было чистить зубки. Когда детей надо было нянчить, обнимать, укладывать в коляску. Когда дети играли так, что вещи валялись по всему дому. Когда звонили телефоны, застилались постели и подметались летающие по квартире клочья пыли. Когда писались рекламные тексты, когда мы завтракали. Дни нанизывались друг на друга, как бусинки на нить, и не было никакой возможности отличить один день от другого. Все пьянки Рихарда слились в одно бесконечно длинное пьянство, которое накрыло всех нас удушающим покрывалом.

Мне бы хотелось знать, что делали алкоголики и их подруги во времена, когда не было телефонов? Тем более мобильных. В одной книге я прочла о жене алкоголика, которая посылала сына в пивнушку за папочкой. Сегодня это неактуально благодаря мобильникам. И их, и обыкновенные телефоны мы усердно используем.

Набирать его номер было безумным занятием, которому я предавалась долгими одинокими вечерами. Я звонила ему, слушая, как проходят гудки и включается служба голосового сообщения. Я понимала, что, скорее всего, он вне зоны досягаемости, но продолжала звонить. Иногда он отвечал, и тогда на заднем фоне был постоянно слышен один и тот же шум. Я почти чувствовала запах сигарет, слышала звон бокалов. По голосу я определяла, что он пьян. Тембр обретал более светлые, чем обычно, тона и был неестественно проникновенным. Я взрастила в себе излишнюю чувствительность – еще один признак совместной жизни с алкоголиком. Ему достаточно было съесть одну конфетку с ромом или выпить бутылку пива, как я по телефону могла определить любой самый низкий уровень промилле.

– Ты где?

– На улице.

– Понятно, где на улице?

– Какая разница? Просто на улице. Ты хочешь поругаться?

– Нет, просто хочу знать, где ты! И когда собираешься вернуться домой?

– Скоро. Я скоро приду. Понятно?

– Может, ты придешь прямо сейчас, ведь уже два часа ночи.

– Я уже иду, понятно? Я не могу с тобой сейчас говорить.

Во мне нарастало раздражение. В голосе начали появляться противные нотки, которыми отличаются голоса всех скандальных мегер.

– Не отключайся! Не смей выключать телефон…

Отключился.

Я позвонила снова.

– Что опять? Я не могу с тобой долго говорить!

– Мне ужасно грустно! Я хочу, чтобы ты сейчас же пришел домой! Черт возьми, как я тебя ненавижу.

Он снова отключился.

В таком стиле мы могли общаться часами. Иногда он терял мобильник. Часто не включал его.

Но я продолжала нажимать хорошо знакомые цифры снова, и снова, и снова, и снова.

Только затем, чтобы мне один и тот же голос, словно колыбельную, монотонно повторял:

Абонент временно недоступен, перезвоните позже.

Абонент временно недоступен, перезвоните позже.

Абонент временно недоступен.

Абонент временно недоступен.

14

Еще один ребенок. Ребенок нам поможет. И как только человеку приходят в голову такие идеи? Но оба мы твердо верили, что еще один ребенок нас снова сблизит. Еще один ребенок нам даст силы. Жизнь вернется в обычное русло. Это было, как заклинание для начала новой жизни.

Я что, так ничего и не поняла? Как я смогу заботиться о четверых детях, плюс муж – самый проблемный из всех детей?

Судя по всему, я действительно ничего не поняла. Скорее всего, я заблудилась в какой-то романтической дымке. В иллюзиях. Во мне клокотало страстное желание спасти хоть что-то из рассыпающейся в прах жизни.

Я не представляла себе, сколько Рихард способен выпить и в каких количествах он употребляет наркотики, но в чем бы я его ни подозревала, я все время пыталась убедить себя, что все не так страшно. Ведь он, собственно говоря, не так уж много пьет. Не принимает наркотиков. Я ведь никогда не видела у него наркотиков. Нигде не валялись ни порошки, ни таблетки.

Стать экспертом по кокаину было не так просто. Его трудно обнаружить. Он невидим. Маленькие незаметные плоские пакетики с белым порошком легко могли затеряться в изгибах внутреннего кармана пиджака. В бездонном кармане пальто. В заднем кармане джинсов. Плоский пакетик мог спрятаться в ежедневнике, за рамкой картины. Мог скрываться в книге. Он не был так неуклюж, как бутылка, которую заметил бы каждый.

Я и сама не подозревала, что ищу наркотики.

Мне казалось, что я совершенно обессилела в постоянном отслеживании алкоголя.

Не стоило недооценивать талант моего дорогого алкоголика в поиске новых ощущений. Мир ведь переполнен различными химикатами. У многих алкоголиков есть какой-то самый любимый наркотик – тот, что они предпочтут всем другим. Но это не значит, что их не привлекает нечто новое. Они спокойно могут перейти и на другие одурманивающие вещества, если их любимого дружка нет под рукой. Они способны экспериментировать, комбинируя одновременно самые различные химические вещества, влияющие на психику человека. Зависимость может завести в невообразимые дали. А я видела лишь единственного виновника всех наших несчастий – алкоголь и именно поэтому так долго позволяла водить себя за нос.

Кокаин не имеет никакого специфического запаха. Кокаин – это дама-невидимка между всеми наркотиками. Да, мадам Кокаин начала обустраиваться в нашем доме уже с лета. Или даже раньше. Проблема в том, что она не бродила, как вино, не пахла и не завоевывала позиции столь грубым способом, как алкоголь. Когда нас оккупировал алкоголь, о деликатности не могло быть и речи. Наоборот, своими бесформенными габаритами он грозил выбить нам все окна. Я привыкла засыпать, опутанная его склизкими щупальцами. Я теряла сознание от паров его ядовитого дыхания. Он лишил меня господства над собственной жизнью, над разумом, над инициативой и, прежде всего, над осознанием того, что мне нужно было сделать. Кокаин стоит денег. Огромных. Дорогие белые кристаллики. Эксклюзивная привычка, которая с самого начала воспринимается как роскошь. Кокаинист легко обретает чувство превосходства, полагая, что у него есть нечто, в чем иным отказано. Его идеалом является Аль Пачино в фильме «Лицо со шрамом». Прежде всего в той сцене, где он умирает.

Взять дозу. Принять ее…

После принятия наркотика у Рихарда бывал невидящий взгляд. Поначалу больше никаких признаков.

Наркотик не валялся на столе, и в карманах я его тоже не могла найти. Внешне казалось, что он не существует. Но я могла его слышать в пять утра, когда Рихард в ботинках ходил по квартире. Я пыталась цепляться за сон, накрывала подушкой голову, мне не хотелось слышать это клацанье обуви по паркету, неспокойное кружение вокруг стола, дивана, кресел. Он ходил туда-сюда, иногда останавливался, чтобы через секунду вновь начать свое нервное бесцельное блуждание. Я не могла понять, почему он это делает. Я не знала о беспокойстве и рассеянности, которые чувствует человек после принятия кокаина, о желании исчезнуть, намотать по обшарпанному паркету в пять утра тысячу километров.

Иногда к нам приходила мама Рихарда и помогала мне с детьми. Она переживала за Рихарда, но не представляла серьезности состояния своего сына. Она была милой и приятной. Бедная Марианна. Ей самой было нелегко. Рихарда она любила больше всего на свете, он был ее единственным сыном. Все его детство и отрочество они прожили в тесном симбиозе. В прошлом Рихард с удовольствием заботился о Марианне, помогал ей со всеми теми проблемами, которые она не способна была решить сама. Он гордился тем, что может помочь ей. Еще года два назад это было именно так, но все осталось в прошлом. Ныне все было иначе. Чем дальше, тем меньше он думал о Марианне, не давал о себе знать. Например, обещал ей, что придет и поможет побелить спальню, переставить мебель и убрать лишние вещи на чердак, но потом забывал о своем обещании и куда-то пропадал.

– Я не успеваю, – оправдывался он, когда я спрашивала, почему он так поступает.

Со временем его стали раздражать мои вопросы.

– Господи, как ты мне надоела! Я зайду к ней, понятно?

Я подала ему телефон.

– Так позвони ей! Она уже несколько раз звонила, сидит дома и ждет тебя!

Он не взял телефон. Вздохнул.

– Позвоню… Чуть позже.

Но потом уходил, так и не позвонив, не съездив к ней, не побелив спальню, не закинув ненужную полку на чердак, махнув рукой и на перестановку мебели.

В ситуации, в которой мы оказались, нужно было найти виновного. Я бы с удовольствием свалила вину на кого-то другого. Призвала бы его к ответу. Посмотрите, что вы с ним сделали. Он ведь всего лишь несчастная жертва. Пьет, чтобы утопить в алкоголе свою боль.

В общем-то, это было просто и логично. Тот, кого я любила, страдал, поэтому страдала и я, что приводило меня в неистовство. Я выходила из себя. Слепо молотила вокруг себя кулаками, пытаясь найти удовлетворительные ответы на все назойливые вопросы. Кто виноват? Может, к нему был несправедлив учитель в начальной школе? Может, его предали друзья? Может, виноват его безответственный папочка, который так жестоко бросил маленького мальчика на произвол судьбы? Может, мать была слишком холодна и эгоистична? Но нет ничего однозначно ужасного или однозначно прекрасного, черного или белого. И не существует никакой жертвы. Как не существует и простого объяснения. И сколько бы я ни разбирала с какой угодно стороны всю эту историю, я так и не сумела найти ничего, что могло бы пролить свет на роман Рихарда с бутылкой.

Мое подозрение совсем не вдруг пало на отсутствующего отца. Когда Рихарду бывало особенно плохо, я горела желанием позвонить этому мужику и высказать ему все, что я о нем думаю. Посмотри, что ты сделал со своим сыном! Как ты мог? Как ты только мог? Мне хотелось заставить его плакать, признаться – да! Это все моя вина! Я действительно была уверена в том, что признание отца Рихарда принесет тот самый катарсис, в котором мы так нуждались.

Мы были в курсе, что у отца Рихарда есть две почти взрослые дочери. Был ли он женат? Пил ли? Марианна говорила, что когда-то он иногда прикладывался к бутылке, но мы так и не поняли, сколько точно он выпивал. Она не могла с уверенностью утверждать, что он был алкоголиком. Более того – ясно сказала, что он им не был.

Рихард пытался искать истину уже в молодости. Первая встреча с алкоголем у него состоялась рано и была довольно существенной. В тринадцать лет он вернулся домой пьяный в стельку. Он хотел знать всю правду о своем отце, и Марианна ему рассказала. Вытащила старую фотографию, но ее воспоминания были пронизаны эмоциями человека, пережившего предательство. Она оказалась в плену жалости к самой себе и не способна была обрисовать образ отсутствующего отца, своего бывшего мужа, беспристрастно.

Рихард еще не раз напивался в молодости, но всегда умел так ловко замаскировать свое состояние, что Марианна жила с убеждением, что он выпивает лишь в исключительных случаях. Может быть, она до сегодняшнего дня верила, что та история с пьянством в тринадцать лет была первой и последней. Когда Рихард бывал пьян, он просто оставался ночевать у какого-нибудь школьного друга. Никто из взрослых не подозревал его в том, что он слишком много пьет. В школе он вел себя примерно, у него не было никаких проблем. Он был очаровательным, способным и пробивным. Учителя любили его. У него было море друзей, а от девчонок не было отбоя. На уроках он был внимателен, получал неплохие оценки. Не прогуливал, не хулиганил. Его тайная жизнь начиналась после занятий, в свободное от уроков время.

То, что я узнавала о Рихарде, ничего не меняло. Глубоко в душе он хранил чувство утраты и обиду, но я так и не нашла в его прошлом ничего, что могло бы оправдать пьянство.

Невозможность найти виновного усложняла ситуацию. Это было тяжело. В том, что Рихарду плохо, я обвиняла себя. Жалкая, типичная ситуация для многих женщин, живущих с алкоголиками.

Иногда из ниоткуда всплывал вопрос об ответственности за саму себя.

Не ответственности за него, а ответственности за себя.

Ответственности за то, как я себя чувствую. Ответственности за то, как я поступаю в той или иной ситуации. Ответственности за свою часть вины, выразившейся в нарушении собственных границ дозволенного.

Но этот вопрос часто оставался без ответа. О нем просто забывалось.

И потом, он был слишком болезненным, чтобы я постоянно задавала его себе.

Мою мамочку было не так легко провести. Она начала с как бы ничего не значащего разговора о том, что понимает, как и мне, и Рихарду сейчас трудно. Она, воспитавшая только двоих детей, считала, что заботиться о троих детях и муже очень непросто – так она выражалась. Часто она лишь качала головой, сокрушалась по поводу нашей семьи, которая не вписывалась в ряд среднестатистических. Трое детей. Куча работы. Иногда она высказывала надежду, что мы не соберемся заводить еще одного ребенка. Что я могла ей на это ответить? Что именно об этом и мечтаю?

Я, как обычно, обсудила это с Шарлоттой. Объяснила ей, как обстоят дела. Непросто было рассказывать любимой сестре, которая мечтала о ребенке, о своих планах. Сама она такого счастья все еще не испытала. Шарлотта спокойно выслушала меня. Думаю, что она давно уже перестала воспринимать меня в качестве некоего ориентира. К тому же она знала, что наши отношения с Рихардом далеки от той семейной идиллии, о которой она в глубине души все еще мечтала. То, что я планировала большую семью, было моим личным делом. Она благословила меня, сказав, что поможет нам с детьми, если вдруг мы не будем справляться.

– Может, это для меня единственный способ проявить материнские чувства, – сказала она с грустью.

– Ты же самая лучшая тетя на свете, – я постаралась успокоить ее.

– Быть тетей хорошо, но это не то же самое, что быть мамой, и ты это знаешь. Да все в порядке. Я справлюсь с этим. Если все получится, то я буду приходить к вам и позабочусь о Миранде. Буду менять ей подгузники и гладить животик.

– Конечно.

– У тебя все получится, ты счастливая. На тебя мужик просто глянет, и ты уже беременна. Хотелось бы мне иметь хоть десятую часть твоей плодовитости. Ты просто должна была получить все, а я – ничего.

Что я могла на это сказать?

– Вот увидишь, придет и твое время, и ты будешь иметь детей. Я уверена в этом. Врач ведь сказал, что у тебя все в порядке. Может, Петер тебе просто не подходил.

– Будем надеяться, – ответила Шарлотта.

Четверо детей. Нормальный человек не заводит четверых детей, особенно с мужчиной, которого вечно нет дома. Но некоторые женщины ведут себя, как камикадзе. Например, я. Я что, хотела пойти против сил природы, чтобы понять, насколько меня хватит? Может быть. Сама себя наказать за то, что выбрала «неправильного» мужчину? И это возможно.

Может, я специально выбрала человека с алкогольной зависимостью, чтобы на его фоне самой себе казаться еще более восхитительной? Чем больше он спивался, тем большую мощь и власть получала я, лучшая в нашем тандеме. Со временем, все легло на мои плечи. Я принимала решения – нет, вынуждена была принимать решения! – о том, что мы будем есть, во что будут одеты дети, в какой цвет будут выкрашены стены в гостиной. Я обустраивала быт, меняла старую машину на новую, решала, с каким страховым медицинским агентством мы подпишем договор, звала гостей и при этом совершенно не интересовалась мнением Рихарда. В рамках семьи я создала собственную сферу влияния.

Неожиданно Рихард оказался в стороне от всех дел. Он вдруг перестал быть в курсе, что в школе родительское собрание, что у Эдварда выпал очередной зубик. Он не имел понятия, что детей надо водить в парикмахерскую, что им надо делать прививки, не знал, сколько финансов съедает семейная жизнь. Я, «та, что рядом», добровольно взвалила на себя все обязанности.

Я совершенно перестала рассчитывать на Рихарда. Сначала незаметно, потом все откровеннее и грубее я отодвигала его все дальше и дальше, на обочину. Может, я всего лишь обманывала себя, считая, что он может просто не выдержать и сломаться? Но в глубине души я надеялась именно на это, что именно это и произойдет. Что он упадет и довольно больно ударится, а еще лучше – расшибется насмерть.

Полагаться только на себя – много проще. Проще, но, вместе с тем, труднее. Проще, потому что вы уверены в том, что не можете положиться на того, кто пьет и потому каждый раз вас подводит. А если вы сделаете все сами, то точно знаете, что все будет в порядке. Если это не сделаю я, то никто другой не сделает! Разделить обязанности, помогать друг другу. Я, в общем-то, уже давно не помнила, что означают эти слова. Чувство родства, соединяющее нас в борьбе с проблемами окружающего мира, постепенно испарялось. Таяло. Меня теперь удивляло, когда Рихард проявлял интерес к каким-то мелочам повседневной жизни. Мне казалось, что такого рода вещи уже давно выше уровня его восприятия. Но в то время все это меня не очень пугало.

Просто было тяжело.

И ужасно утомительно.

Мне очень хотелось четвертого ребенка. Я постоянно думала об этом. Верила ли я, что моя беременность «вылечит» Рихарда? Вылечит нас всех? Не было никаких оснований так думать, ведь рождение Миранды ничего не исправило: Рихард пил, как и раньше, может, даже больше… Но еще один ребенок все поставит на свои места, убеждала я сама себя.

Еще один ребенок – это будет нечто иное. Еще один ребенок даст понять, что все очень серьезно. Жаль, что мне никто тогда не объяснил, что еще большая ответственность только усугубит паническое состояние Рихарда. К тому же ничего бы не изменилось, так как в то время я не готова была что-либо подобное воспринимать.

Мой организм после Миранды пришел в себя, вернулся прежний цикл менструации, и я стала подумывать о том, когда бы забеременеть. Это было похоже на битву со временем. Рихард тоже принимал в ней участие, но активности не проявлял. Он часто говорил, что мечтает о большой семье и хотел бы еще одного ребенка, но как-то не особенно рвался в бой. Будучи трезвым, он обнимал меня, и мы вместе мечтали о братике или сестричке для Эдварда, Йоахима и Миранды.

– Мне хочется еще одну маленькую девочку, – прошептала я ему на ухо, когда мы занимались любовью.

– Она у тебя будет. Такая же красивая девочка, как и ты. Я хочу несколько маленьких принцесс, – ответил он.

Когда он был таким, все было прекрасно. Так, как должно было быть. На фоне самого обычного дня он казался таким ласковым и нежным! Любовь. Ах, как я в такие минуты любила его! В этот миг он бывал моим, мы снова оказывались в самом начале пути, у нашего первого опыта любви. Именно такие минуты помогали мне жить. Минуты, когда от него не несло алкоголем. Когда его глаза темнели, становясь бездонными. Когда его туфли спокойно стояли в прихожей, а не были на хозяине, лежавшем без сознания в постели. Когда он спал возле меня без всяких посторонних мыслей в голове. Когда он не приходил с улицы, где непонятно чем занимался…

Он вошел в меня, и это было прекрасное чувство. Такое необыкновенно обыкновенное и вместе с тем ужасно приятное. Я хотела обыкновенности. Я мечтала о приятных ощущениях. Я грезила о том, чтобы мы снова были мужем и женой и лежали друг возле друга на супружеской постели, обнимаясь. Все плохое должно было остаться где-то в другой жизни.

В подобные минуты я верила, что все позади, что мы, наконец, победили. Каждый раз я верила в это снова и снова. И совершенно забывала о том, что грядет день под названием пятница.

15

На Вальпургиеву ночь мы отправились на дачу. Я с детьми и Шарлотта – мой верный друг в тяжелые минуты. Две женщины. Две сестры, которые служили опорой друг другу. Было здорово, что она у меня есть. Рихард должен был сделать в городе кое-какие дела и чуть позже приехать к нам, как он обещал.

Шарлотта занялась едой. Я развела в камине огонь, чтобы немного прогреть холодное помещение. Дети откопали старую коробку с игрушками и мирно играли, сидя на полу. Минуту спокойствия внезапно нарушил телефонный звонок.

Еще не сняв трубки, я поняла, что это Рихард. Я уже знала, что он не приедет вовремя, и сейчас начнет искать отговорки.

– Послушай, я не успеваю на пятичасовой автобус, – сказал он проникновенным голосом, который выдавал его с головой, – он был пьян.

На меня обрушился ледяной душ разочарования. Было чувство, что меня окатили ушатом грязной воды.

Миранда подползла поближе к камину.

– Черт возьми! Подожди, мне надо присмотреть за Мирандой.

Я вернулась к телефону с Мирандой на руках. Йоахим продолжал играть с машинками, Эдвард уселся на диван и читал какую-то книжку. Тем не менее мне вдруг показалось, что комната опустела.

Хотя с нами была Шарлотта, у меня было чувство, что с нами нет кого-то важного. Моего мужа. Я была покинутой женой с тремя детьми, которая вдобавок ко всему продолжала мечтать о четвертом ребенке. Наверное, я просто сошла с ума.

– А не мог бы ты приехать шестичасовым автобусом? – спросила я.

– Я постараюсь.

Мы накрыли на стол и наблюдали, как дети едят колбасу и макароны. Нам с Шарлоттой есть не хотелось. Две сестры, у каждой своя тоска и груз собственных семейных проблем. Разговаривать не хотелось. К тому же в последнее время я чувствовала себя, как выжатый лимон.

Минуты убегали. Каждые пять секунд мне хотелось посмотреть на часы. В 17.55 я не выдержала и позвонила Рихарду на мобильник.

– Ты у автобуса?

– Да нет пока. Меня кое-что задержало.

– ЧТО ТЕБЯ ЗАДЕРЖАЛО?

Я заорала. Дети перестали есть и уставились на меня. Миранда уронила на пол кусок колбасы и расплакалась. Я не могла ей помочь. Мне казалось, что я умерла. Шарлотта поднялась и вышла из комнаты.

– Не ори на меня, черт возьми! Я должен был зайти в клуб, там сегодня вечеринка, а я обещал Хассе помочь с одним делом. Я попробую поймать семичасовой автобус, о'кей?

– Какое, на фиг, о'кей! Сегодня Вальпургиева ночь, и мы планировали, что проведем ее вместе! К тому же Эдвард с Йоахимом хотят идти смотреть костер.

– Ну и идите с Шарлоттой. Скажи им, что папа их очень любит, но он допоздна работает, скажи, что я завтра приеду.

– Скотина, так ты не собираешься приезжать! Я же тебя знаю! Тебе насрать на все, лишь бы…

– Я ничего пить не буду, о'кей? Просто не буду. Обещаю.

– Ты только обещаешь!

Миранда горько плакала, по ее щекам ручьем катились слезы. Йоахим тоже начинал кукситься. Я никак не могла взять себя в руки, чтобы успокоиться. Мне не хватало воздуха. Мне было очень плохо. Почему Шарлотта ушла именно сейчас? Она нужна мне! Надо успокоить ревущую Миранду. Я не могу, не могу, не могу!

Я была способна делать только одно – орать на Рихарда.

– Я должна быть уверена, что ты приедешь! Я отказываюсь сидеть здесь одна на Вальпургиеву ночь, если ты не собираешься приезжать. Иди в задницу, Рихард, кретин несчастный!

Миранда пыталась слезть со своего высокого детского стульчика и орала так громко, что я почти не слышала Рихарда. Я видела ее маневры, но ничего не могла поделать. Надеялась, что ей удастся слезть без моей помощи, ведь она уже проделывала это не раз. Я должна была ей помочь, но не могла избавиться от чувства злости и дурноты. Что, черт возьми, делает Шарлотта?

В тот момент, когда я уже собиралась помочь Миранде и плюнуть на этот дебильный телефон, малышка потеряла равновесие и упала.

Прямо на голову.

Моя девочка, как в замедленном кадре, летела на деревянный пол, я рванулась вперед, но не успела ее поймать. Она упала, и ее тельце выглядело странно скрюченным. На долю секунды наступила звенящая тишина, потом я заорала, как ненормальная.

В эту минуту я так ненавидела Рихарда, что у меня было желание выбросить телефон из окна. Но я не сделала этого, я все еще прижимала трубку подбородком к плечу.

– В задницу! Чтоб ты провалился! Миранда упала, ударилась, и это все твоя вина, ты, сраный дебил! Черт возьми, надо теперь ехать с ней в больницу! Пока! Надеюсь, что ты упьешься до смерти, ты, дерьмо…

Я грохнула телефоном и подняла всхлипывающую дочь. Наконец-то, высказав Рихарду, какой он никчемный отец, я могла помочь ей.

В комнату вошла Шарлотта.

– Где ты была? Миранда упала! Тебе обязательно надо было уйти именно в ту минуту, когда…

– Я была на улице, в туалете. Извини, я думала, что ты хочешь поговорить с ним без свидетелей.

– Да нет, я не хотела этого. Мне нужна твоя помощь. Ради всего святого, Шарлотта, ты нужна мне… нужна…

Только теперь брызнули слезы. Я рыдала, крепко прижимая к себе Миранду, и ее всхлипывания смешивались с моими.

Шарлотта опустилась на пол рядом со мной и обняла меня.

– Ну, ладно тебе, – тихо произнесла она.

Я расплакалась еще больше. Все плакала и плакала и никак не могла остановиться.

– Он… алкоголик, – выдавила я из себя в перерывах между рыданиями. – Постоянно… Только… Врет…

Шарлотта продолжала меня обнимать, и это было счастье, что она оказалась рядом. Мне было очень уютно в ее объятиях. Я убаюкивала Миранду, а Шарлотта успокаивала нас обеих. Эдвард же с Йоахимом и не знали, что им делать.

– Мальчики, идите к нам, – позвала их я.

Они пришли, и теперь мы сидели, обнявшись, все вместе. Сидели так долго, что у меня даже возникла мысль о счастливой смерти, вот такой, в объятиях тех, кого ты любишь больше всего на свете.

Всему приходит конец, и в мою душу снова вернулась ненависть. Я должна отомстить Рихарду. Это был яд – неукротимое желание отомстить ему, потопить его не покидало меня.

Через пару минут я снова связалась с ним по телефону.

– У нее идет кровь. Чтоб ты провалился! Как ты можешь оставить меня одну с покалеченным ребенком и даже не приехать! Что ты за чудовище такое!

– Что? Все так серьезно? Но ведь Шарлотта рядом с тобой!

– Шарлотта! Шарлотта не ее отец! Миранде, возможно, будут зашивать рану. Боже, боже, боже, почему тебя здесь нет?

На самом деле с Мирандой все было не так плохо, но ему об этом не обязательно было знать.

Я хотела насладиться его страхом. Его беспокойством. Я очень надеялась на то, что он перепугается. Я хотела, чтобы он почувствовал свою вину, чтобы был целиком и полностью раздавлен.

– Это что, на самом деле так серьезно? Почему ты за ней не присматривала? А что делала Шарлотта?

– Шарлотта была на улице, в туалете, и все это из-за тебя! Если бы ты не вывел меня из себя, ничего бы не случилось!

Я снова расплакалась. Я жалела себя более чем когда-либо. Только представьте себе: дело дошло до того, что жертвой стала моя дочь. Он виноват, что я не смогла ее уберечь, пусть даже я и видела, что она каждую минуту может упасть.

В тот вечер было еще много телефонных разговоров. Он звонил, когда я мыла посуду, когда пеленала Миранду, когда чистила зубы Йоахиму. Я звонила ему, когда дети играли, когда я убирала на кухне, когда стелила постели. Мы звонили друг другу, наверное, миллион раз. Я по телефону чувствовала, как он все больше и больше пьянеет. Мы уложили детей и до глубокой ночи смотрели телевизор. Шарлотта сказала, что устала и хочет лечь отдохнуть. Взяв полотенце, ушла в домик, где она обычно спала.

Я осталась одна. Одновременно желая и не желая, чтобы он приехал, я представляла себе, как он будет выглядеть. Как от него будет нести алкоголем. Спрашивала себя, зачем он мне вообще нужен. Для чего? Учитывая все обстоятельства, он мог спокойно остаться в городе. Наверное, мне нужно было просто выбросить его из головы.

Наконец он все же приехал ночным автобусом. Тем, который отправлялся в одиннадцать. Я лежала, как обычно, в постели и прислушивалась к тиканью часов, когда услышала его шаги на веранде. Улыбнись, Мариса. Твой муж дома. Ты не будешь его ни в чем упрекать. Сейчас он здесь. Возьми себя в руки, Мариса! Сжав зубы, я улыбнулась сама себе, чтобы отрепетировать улыбку. Радуйся! Он все-таки приехал. Ты не будешь придираться к его словам, не будешь ничего говорить…

– ГДЕ ТЫ БЫЛ ТАК ДОЛГО?

Я села на постели и зарыдала. В нос ударил запах виски. Он, не медля, что-то выпалил в ответ. Через секунду ругань неслась полным ходом.

Пришел заспанный Эдвард.

– Вы поругались?

– Да, дорогой, потому что…

– Нет, дорогой, мы с мамой просто разговариваем, – пробубнил Рихард.

– Иди, ложись спать, дорогой, ничего не случилось.

Он окинул нас оценивающим взглядом, покачал головой и вышел из комнаты. Как только двери за ним закрылись, мы снова принялись орать друг на друга.

– Ладно, я лучше свалю отсюда! Ты сумасшедшая. Я бросаю все только для того, чтобы приехать к вам, а ты на меня орешь! Не знаю, для чего я вообще приехал. Вызову такси и вернусь в город. Можешь оставаться сама со своими капризами, ты, бешеная дура!

– Давай, давай! Чего ты ждешь? Убирайся! Убирайся и больше никогда не возвращайся!

Он надел куртку и снял трубку телефона, чтобы вызвать такси.

Мне стало не по себе. Я испугалась. Внезапно я поняла, что не хочу, чтобы он уезжал. Я не хотела провести на даче еще одну ночь в одиночестве, без него.

Хлопнули двери. Я выпрыгнула из постели и побежала за ним.

– Пожалуйста, Рихард, прости меня, прости, прости. Меня просто всегда выводит из себя, когда ты не приезжаешь. Не уезжай. Что скажут завтра утром дети, если тебя здесь не будет? Эдвард…

– Мне все равно, что они скажут. Ты вообще уже сошла с ума! Ничего удивительного, что я иногда выпиваю! – он вырвался из моих рук и вышел на улицу.

На мне были лишь тонкая ночная рубашка и тапочки, но я побежала за ним. Неожиданно меня обуял страх, что он может бросить нас именно сейчас.

– Очень тебя прошу, останься! Я больше не буду противной. Иди сюда, пойдем, ляжем.

Была холодная апрельская ночь, деревья в саду еще не опомнились от зимы, и мы стояли там, как два упрямца, готовых до самого конца настаивать на своем.

Наконец он уступил первым. Думаю, что мне полегчало от этого. В крови у него бурлил алкоголь, он был уставшим. К тому же он не только пил, но и работал. Немного…

Мы обнялись. Я проливала невидимые слезы над своей трусостью и собственным эгоизмом. Я попробовала отвлечься и не вычислять, сколько он выпил. Ведь пьяный мужчина все же лучше, чем никакой, правда? Мы вошли в дом, я помогла ему разуться. Папочка устал. Я уселась на него верхом, помогла ему войти в себя и снова заплакала, когда мы занялись любовью. Теперь уже по-настоящему. Не думаю, что он это заметил.

В ту ночь я забеременела.

16

Ха, как мне могло прийти в голову, что отпуск что-то исправит? От алкоголя трудно улизнуть! География ничего не изменит. И от наркотиков никуда не денешься. Нам что, было бы лучше в хорошем отеле? Или в уютном бунгало? Или в огромном городе, далеко от дома?

Нет. Это была всего лишь попытка что-то изменить, но она не помогла. Во всем мире не было ни одного города, ни одной горы, куда бы водка, виски, пиво и вино не нашли дороги. Куда бы не проникли наркотики. Алкоголизм, как и наркотическую зависимость, человек носит с собой повсюду. Как изящный багаж, невидимый, но довольно ощутимый.

Непростительная иллюзия думать, что бегство от рутины даст нам новые силы. В то время я не знала, что любой свободный день, отпуск или путешествие могут активизировать спусковой механизм, который ведет прямиком в ад. Семьи алкоголиков всегда чувствуют себя плохо в ситуации, когда все остальные чувствуют себя прекрасно. Когда они на отдыхе, далеко от повседневной рутины. Когда у человека куча времени, в том числе и на употребление алкоголя.

Мамаша с чуть выступающим животом, спрятанным под цветастым платьем. Улыбающийся мужчина в светлых брюках. Загорелые до черноты дети на каникулах. Теплый ветерок. Песок, море, белые домики из известняка, рассеянные по побережью. Итак, мы поехали на три недели в Грецию, на остров Порос.

– Будем гулять по пляжу, и ты выставишь животик всем на обозрение, пусть видят, что мы верим в жизнь! Что мы не боимся иметь кучу детей, что мы не какая-то там обыкновенная семейка, – провозгласил Рихард и погладил меня по растущему животу.

Я возлагала на эту поездку большие надежды. Прочь от всего дурного! Жить в отеле и только купаться, загорать и наслаждаться отдыхом.

Наши апартаменты состояли из двух комнат, террасы и маленькой кухни. Рихард довольно быстро оккупировал одну из комнат. Я вместе с детьми должна была занять оставшуюся. Рихард спал на одноместной постели, я с детьми – на супружеском ложе. Но ведь на ней должны были бы спать муж и жена. И вот теперь я спала там одна, без мужа, зато с детьми.

Мы пытались играть в нормальную семью, вместе ходили на пляж, ели греческий салат в тавернах, крыши которых были обвиты виноградной лозой. Мы улыбались друг другу. Мы действительно старались изо всех сил. Мы оба хотели этого. Может, все еще получится?

Но уже через два дня идиллия закончилась. Рихард начал уходить под любыми предлогами. Уверял, что он должен выпить эспрессо. Что ему надо переодеть брюки. Пойти взять книгу. Позвонить домой в Швецию. На солнце слишком жарко. Ему плохо. Надо спрятаться в тени.

Он исчезал, а я сидела под зонтиком на этом длинном, белом пляже, смотрела на море и гадала, чем он может заниматься.

К вечеру он был раздражен. Ночью мы ругались.

Каждый раз, когда всходило солнце, в моей душе рождалась надежда. Каждое утро приносило надежду, что следующий день будет лучше предыдущего. Для нас это было самое приятное время дня. Рихард был полон оптимизма, весело болтал со мной и детьми. Но утро быстро проходило, и уже в одиннадцать это был совершенно иной человек. Вспыльчивый. Агрессивный. Раньше такого не было. Он иногда бывал агрессивным ночью, когда мы ругались, точнее, когда я наезжала на него. Но днем – никогда.

Я стала замечать, что он сильно изменился, но никак не хотела верить себе, в объективность своих оценок.

Я совершенно не понимала, в чем причина смены его настроения. Я привыкла к тому, что он пьет только вечером и ночью, и не понимала, что теперь алкоголь распространяется и на то время, в которое раньше он бывал трезвым. И, конечно же, кокаин. Не спрашивайте меня, где он его на Поросе нашел. Свинья грязь всегда найдет. Даже если бы он очутился на Марсе, в одном из кратеров, на сто процентов появился бы дилер, который бы обеспечил его дозой. Рыбак рыбака видит издалека. Барыга всегда чует, что где-то поблизости находится потенциальная жертва, и предстанет перед ней во всей красе, с лотком, полным различного товара. Доставка прямо на дом. Бесплатный сервис, через минуту мы у вас. И не спрашивайте меня, как все это работает. Я лишь знаю, что это так.

К тому же Греция – рай для тех, кто хотел бы напиться без лишних разговоров и моральных порицаний. Достаточно было войти в пивнушку, в таверну, в бар или кафе. За небольшие деньги можно было пить целый день. К тому времени, когда наступал вечер и мы собирались идти на ужин, мой дорогой бывал уже мертвецки пьян. Он старался не ударить лицом в грязь. Держал равновесие. Шел немного неуверенно и держался неестественно прямо. Со временем я начала понимать, что такая походка является результатом неимоверных усилий. Он изо всех сил старался не упасть, не потерять над собой контроль. Когда он выпрямлялся, он выглядел трезвым. Словом, ему неплохо удавалось обводить меня вокруг пальца.

Около четырех дня я начинала вести себя очень осторожно, ходила вокруг него на цыпочках, иначе мог случиться скандал. Рихард с ходу повышал голос. С ровной, как линейка, спиной, застывшим выражением лица, в облаке испарений от кофе, смешанного с коньяком/виски/ликером, он начинал собираться на ужин. Примерять разные рубашки и брюки. Очень любил ходить в белом. Цвет невинности. К тому же в сорокаградусной жаре в белом было прохладнее, особенно если учесть жар, исходящий от самого Рихарда.

И хотя я не понимала, что с ним происходит, сегодня, спустя время после всего случившегося, я знаю, как ему было тяжело. В глубине души он представлял себя известным путешественником, который в одиночестве странствует по теплым краям, щедро вознаграждая себя алкоголем. Я никогда не видела, как он сидит в баре или пивной, но уверена, что он держался вовсе не как мужчина, который приехал сюда с семьей, тремя крикливыми детьми и беременной женой в цветастом платье.

Я снова играла роль более сильной половины в нашем союзе, таща на руках в отель Йоахима и Миранду, когда мне надоедало их бесконечное копание в песке. Я была горда собой, ловя на себе взгляды, которые бросали на нас люди. Смотрите, какая я сильная! Я способна нести двоих детей одновременно, несмотря на то, что беременна! И я культивировала в душе представление о том, что я супермама, которая со всем на свете справится и которая не нуждается в мужском плече. Мне легчало от этих мыслей. Это было похоже на предварительную подготовку к кризисной ситуации, которая могла наступить в любой момент.

С Рихардом я старалась оставаться спокойной, но это было все равно что биться головой о стену. И все же я не хотела лишать себя последней надежды. Вдруг на сей раз все получится? Ведь все могло бы получиться!

Но тратить время на человека, который зависим от алкоголя, – это идея, заранее обреченная на неуспех. Стоило нам что-то начать делать вместе, как это оборачивалось катастрофой.

То, что задумывалось как милое, прекрасное и самое лучшее, как правило, заканчивалось как что-то ужасное и неприятное. И все из-за непредсказуемости Рихарда, мысли которого меняли свое направление со скоростью звука. Он как будто специально разрушал между нами все то, что было правильным и добрым.

Мы сели в машину и отправились на пляж, располагавшийся чуть поодаль от того, куда мы обычно ходили. По дороге Эдвард начал ссориться с Йоахимом. Из-за ерунды. Нормальные детские шалости. Я уже даже не помню, из-за чего все началось, но Йоахим вдруг расплакался.

Рихард моментально вспылил.

– Что ты там делаешь, Эдвард? – выкрикнул он раздраженным голосом с переднего сиденья. – Что ты, черт возьми, делаешь? Не видишь, что ему это не нравится? Ты же на несколько лет старше, так почему ты себя так ведешь?

Эдвард что-то забубнил в свою защиту.

Атмосфера сгустилась от неприятного напряжения. Хныканье Йоахима все только усугубляло.

– Перестань, Рихард, оставь его в покое, сейчас мы едем купаться, – я попыталась снять напряжение, но было поздно.

– Отвечай, когда я с тобой разговариваю! Черт возьми, почему ты балуешься? Не слышу ответа!

Рихард уже орал. Из уст у него рвалось тяжелое и неуправляемое зло. Он повернулся и уставился на Эдварда потемневшим от ярости взглядом.

– Остановись, – приказал он мне.

– Нет, – возразила я. – Ничего страшного в том, что они немного повздорили. Эдвард, ты мог бы получше относиться к Йоахиму.

– Ничего страшного? Он будет тиранить Йоахима, а ты будешь говорить, что ничего страшного не произошло? А? Сейчас же остановись, стерва, – заорал Рихард снова.

– Нет, я не буду останавливаться, мы едем на прогулку и совсем не обязательно…

Я продолжала ехать.

– Сейчас же остановись!

Ну, ладно, я сбросила скорость и съехала на обочину.

Рихард выскочил из машины, распахнул заднюю дверь и вытащил бледного Эдварда. Встряхнул его.

– Ты с нами не поедешь, понял? Ты уже надоел нам! Как ты относишься к своему братику! Это не в первый раз, тебе просто нравится портить мне настроение!

Я тоже вылезла из машины. И моментально взяла все в свои руки. Меня разозлило то, как он накинулся на моего сына.

– Господи, Рихард, успокойся, ты напугаешь его до смерти! Он же еще ребенок! Что ты делаешь?

– Заткнись! Ты только балуешь этого недоноска! Никто и слова ему не может сказать! Мне осточертело, что ты распускаешь сына!

Эдвард перебрался поближе ко мне. Я положила руку ему на плечо. Я старалась защитить его. Хотела, чтобы то, что произошло, не случилось. Мы стояли в облаке коричневой пыли. Мимо нас проезжали машины. Я не могла допустить, чтобы гнусное настроение Рихарда испортило нам целый день.

– Говори, что хочешь, но я собираюсь продолжить поездку, – сказала я наконец.

Рихард покачал головой.

– Только без меня! Будь добра, отвези меня обратно! Или я, или он, я с ним в одной машине сидеть не собираюсь!

– Никуда я тебя не повезу. Мы едем все вместе. Пойдем, Эдвард, сядем в машину, папочка придет позже.

Рихард сложил руки на груди.

– Сначала пусть извинится! Извинись за свое гнусное поведение! Иначе я не поеду! И ты все это недооцениваешь!

– Ну, понятно. Иди в машину, Эдвард. Иди. Не бойся.

Я захлопнула за ним дверь.

– Черт возьми, Рихард, к чему все это?

– К тому, что ты безмозглая! Ни в чем, что делает Эдвард, ты не видишь ничего плохого! Что ты вообще за мать!

– Да ладно тебе, успокойся.

– И он извинится! Извинится передо мной, когда поумнеет!

И почему только я не уехала? Почему не поступила так, как он хотел? Потому что я не собиралась сдаваться.

В большинстве случаев, мне это удавалось. Удавалось его успокоить. Я обещала. Я обнимала его. Держала в объятиях его напряженное тело. Брала вину на себя. Признавала свои ошибки. Говорила то, что он хотел слышать. Конечно, я ужасная мать. Конечно! Вся эта сцена произошла только из-за меня! Он недоверчиво посмотрел на меня, но милостиво дал себя уговорить. Он все еще был сердит, но все-таки сел в машину.

Десять: ноль в мою пользу. Ноль очков в пользу алкоголя. Пока он не выиграл, мы ехали дальше.

Солнце жарило вовсю, мы продолжали поездку. Новый пляж был красив, море отливало синевой. Но это уже не радовало меня. Но, как бы то ни было, мы были вместе. Все еще вместе.

На следующий вечер Рихард устроил сцену в ресторане. Эдварду принесли второе, но в нем не оказалось подливы, которая была указана в меню. Для Рихарда это было уже слишком. Официант не совсем понял, в чем дело, Рихард повысил голос и сказал, что хочет поговорить с владельцем. Хозяин, полный мужчина лет пятидесяти, подошел к нашему столу.

К тому времени Рихард был уже красным и неконтролируемо злым.

– Если мой сын заказал бифштекс с подливой, то подливу должны принести! Этот официант оскорбил меня и мою семью!

Остальные посетители ресторана поглядывали в нашу сторону.

– Так как мы решим дело об оскорблении нашей семьи? Ну? Как вы поступите? Я требую извинений! Я пришел в ваш ресторан как гость, а вы обращаетесь со мной, как с ничтожеством! Такого со мной еще не случалось!

Я подозревала, что в глубине души он смакует ситуацию. Наслаждается звуками своего злобного голоса. Тем, как лебезит хозяин ресторана, как ему это неприятно. Как на нас посматривают остальные. Эдвард не поднимал глаз от тарелки. Выступление Рихарда ему не нравилось так же, как и мне.

– Ах, приношу свои извинения, господин, – хозяин начал понимать, что этот сумасшедший турист не успокоится, пока он при всех не попросит у него прощения. – Мой официант не имел права так некрасиво поступать с вами и вашей семьей.

– Некрасиво? Это было ужасно! Скандал! Я прихожу в ваш ресторан, даю вам возможность заработать и что получаю в ответ! Плевок в лицо! Вы смеетесь надо мной! Унижаете моего сына! Меня еще никогда в жизни так не оскорбляли! Я подам на вас в суд!

Я молилась, чтобы он успокоился.

– Ах, уважаемый господин, может, я каким-то образом смогу вам все это компенсировать? – хозяин кивнул головой в сторону одного из официантов, который стоял поодаль с выражением растерянности на лице. На столе тотчас появилась бутылка коньяка. – В качестве примирения я хочу пригласить вас на рюмочку нашего лучшего коньяка. А мальчик может заказать себе все, что пожелает. Десерт? Вся ваша wonderful[4] семья может бесплатно выбрать из меню что угодно на свое усмотрение.

Нас обслуживали заискивающе и заботливо. Четыре официанта сбились с ног, только чтобы этот странный человек не начал орать снова.

Десерт был без вкуса.

А Рихард не остановился на одной рюмочке их лучшего коньяка и за десять минут влил в себя всю бутылку.

У меня было чувство, что я потеряла с ним контакт. Я старалась разговаривать с ним о самых обычных вещах, а он нес какую-то чушь. Глаза у него косили.

Однажды вечером он вообще перестал реагировать на обращение. Ничего не ел. Сидел с неестественно прямой спиной и пребывал в полной прострации.

Возвращаясь с ужина мимо живописной пристани, мы ссорились. Я с завистью смотрела на нормальные семьи, на мам, пап, детей. Все они шли и о чем-то разговаривали. Возможно, и у них возникали какие-то проблемы, но внешне это было незаметно. Может, взрослые выпили вместе бутылку вина, может, пили только безалкогольные напитки. Папочка обнимал мамочку. Впереди бежали двое детей. Они проводили свою жизнь вместе.

Мы нет.

Мы жили один возле другого, и наши миры уже давно не пересекались.

Чему меня не научили в школе, так это тому, что когда ругаешься с алкоголиком, будь готова взять всю вину за произошедшее на себя. Особенно если скандал был в присутствии детей. Дети во время ссор алкоголика с его половиной часто встают на сторону алкоголика, мать после ссоры получает клеймо злой женщины. Алкоголик прекрасно умеет этим пользоваться. Сценарий обычно одинаков для всех семей, в которых еще не поняли, что зависимость – это не просто так.

Жена ведет себя жестоко, алкоголику же нужно сочувствие. Именно поэтому ему необходимо пить. Исходя из вышесказанного, становится понятным, что симпатии многих вызывает именно алкоголик.

Все чаще в наших скандалах стал участвовать Эдвард. Самое интересное, что он, как правило, вставал на сторону Рихарда, который, по крайней мере в глазах детей, превосходно умел играть роль хорошего, забавного отца. Мне же в этих сценах всегда доставалась роль противной и скандальной матери, умеющей испортить любую шутку. И если я вдруг набиралась наглости и ставила под сомнение хоть что-то, например, его пьянство, это всегда оборачивалось против меня.

– Как человеку не раздражаться, если ты цепляешься по любому поводу! Ты все портишь! И мне, и детям! Ты что, не можешь хотя бы постараться вести себя по-другому?

– Да, мам, чего ты так кричишь на папу, – присоединился к нему Эдвард, – ты только и делаешь, что жалуешься на него. Он же ничего не сделал.

Я чувствовала себя обессилевшей. Как мне объяснить ему? Я не могла этого сделать. Я ведь была злой. Ужасно, ужасно злой.

– Неудивительно, что вся семья себя хреново чувствует, – продолжал Рихард, – ты все и всем портишь. Ну, кто начал? Ты начала! Потому что у тебя не все в порядке с головой!

– У меня с головой все в порядке! Как ты вообще смеешь говорить такое!

– Так это же понятно, мы все это видим, когда ты затеваешь скандал. Почему ты ругаешься при детях?

– Мам, перестань, – сказал Эдвард.

Мир перевернулся с ног на голову. Рихард говорил детям, что это я сумасшедшая, но именно он стоял перед ними до такой степени пьяный, что его дыхание можно было смело использовать в качестве слезоточивого газа. Им дышала сама смерть.

Очередной вечерний скандал. Рихард хлопнул дверью так сильно, что посыпалась штукатурка.

Йоахим и Миранда заплакали, а Эдвард, естественно, стал защищать Рихарда.

– Мам, ты сумасшедшая! Ты Злая Королева, – кричал он, и мне показалось, что я получила удар ножом в живот.

В то время я вынесла множество несправедливых упреков в свой адрес, но слышать, как твой собственный ребенок называет тебя «Злой Королевой», было выше моих сил. Большинство грубых слов я быстро забывала, но «Злую Королеву», наверное, буду помнить до самой смерти.

Примирение сексом? Это вполне возможно при нормальных супружеских отношениях. Люди мирятся в постели. Секс нейтрализует злость, снижает агрессивность. Лаская и гладя своего партнера, человек вспоминает все то, что он когда-то полюбил в нем. В свое время мы с Рихардом очень часто использовали секс в качестве примирительной игры.

Но зависимость вытеснила старые правила.

Человек, зависимый от алкоголя, не становится после секса ни лучше, ни приветливее.

Вы можете целовать его до посинения. Можете, лаская, довести его до двадцати оргазмов. Можете ради него показать стриптиз и станцевать эротический танец. Можете быть самой сексуальной на свете. Все напрасно.

Я очень долго не могла этого понять. Секс был инструментом, который я использовала в качестве щита против никогда не кончающегося ночного кошмара. Я все еще пыталась утихомирить Рихарда с помощью ласк. Близости. Неги. Я уже не чувствовала ничего, просто хотела заткнуть его. Я надеялась, что подниму ему настроение, если пересплю с ним, что после оргазма он расслабится и успокоится.

Я быстро уложила детей. Пришла к нему – он лежал в своей постели одетый, с открытым ртом. Улегшись на него, занялась с ним сексом. Механически двигалась вверх и вниз. Совершенно без чувств. Мне хотелось, чтобы он потерял сознание, растворился. Наконец оргазм на несколько часов перенес его в иллюзорный мир сновидений.

Таким образом я хотела откупиться и выторговать для себя хоть пару часов ночного покоя, не понимая, насколько это абсурдно.

Мне надо было выжить. Справиться с ситуацией.

Может, это тоже было наказанием? Я наказывала сама себя, свою тщедушную женскую сущность. Секс в отсутствие чувств приводил к отупению. Оральный секс – валиум. Мастурбация – рогипнол.

Мы уже не занимались любовью. Я просто совершала определенный физиологический акт, чтобы загипнотизировать его на сон.

Я никогда в жизни ни с кем не занималась оральным сексом так механически.

Никогда и никого не гладила так неистово и с такой расчетливостью.

Я никогда не думала, что секс можно воспринимать так безразлично.

Тогда мне было все равно.

Это была чрезвычайная ситуация.

Попытка выжить.

Так, как правило, не чувствуешь тоски.

Она приходит много позже.

Когда наконец понимаешь, что произошло.

17

Жизнь превратилась в сплошное ожидание. Ожидание чего-то лучшего. Изменений. Какого-то предела. Того, что Рихард опомнится. Что у нас родится еще один ребенок.

Когда-то я обожала Грецию и лето. Теперь, когда лето наконец подошло к концу, я поклялась, что никогда больше не вернусь в эту проклятую страну. Я ненавидела острова, яхты, ослов и баб в черных одеждах. Я понимала, что Порос не в ответе за наш отпуск, превратившийся в ничтожную пародию на отдых, но как обычно мне просто необходимо было ткнуть пальцем в возможного виновника. Мне показалось, что Греция вполне подходящий кандидат на эту роль. Смешно. Но я решила, что ноги моей в Греции не будет!

Мы вернулись в город. Я была на двадцатой неделе. Деревья надели свой желто-красный осенний наряд, воздух был чист и свеж. Бутылки продолжали обнаруживаться в самых неожиданных местах. Я стала следить за Рихардом, чтобы знать, чем он занимается. У меня даже выработалась привычка приближать нос к его рту и принюхиваться, когда он откуда-то возвращался. Даже если он отсутствовал пять минут, я все равно не отказывалась от своего ритуала.

– Ты что, принюхиваешься ко мне? – спросил он.

– Нет… Да. Нет…

– Так, черт возьми, кончай принюхиваться. Это ужасно. Ты как ненормальная мать, которая контролирует своего сына-подростка, – фыркал он.

И я научилась принюхиваться к нему незаметно. Просто тихо втягивала воздух. Но и он за это время стал излишне чувствительным и сразу понял, что я пытаюсь контролировать его. Это его рассердило. И мы опять закружились в своем абсурдном танце.

Она, самая близкая, и алкоголик.

Алкоголик.

Алкоголик.

Алкоголик.

Сначала осторожно, а потом с большей уверенностью я начала пробовать это слово на вкус, чтобы привыкнуть к нему. Не вслух. Не перед людьми. Сама с собой. Я старалась каким-то образом переварить то, что это касалось моего Рихарда, отца моих детей. Отца того, еще не родившегося ребенка, который рос у меня в животе. Девочка, сказали мне на ультразвуке. У нас должна родиться девочка, о которой я мечтала. Когда я думала о ней, я была очень счастлива. Миранда, моя маленькая Миранда будет иметь младшую сестричку! Миранда и малышка будут как Шарлотта и я. Сестра – это ведь целое богатство. Два мальчика и две девочки, разве человек мог желать большего?

Мог. Он мог бы желать, чтобы отец его детей не пил. Но я не желала этого. Я не верила, что такие желания могут исполниться.

Я не только шпионила за его дыханием, я контролировала все происходящее. Если он не был у меня на глазах и я не знала, чем он занимается, то чувствовала необходимость постоянно покрикивать: «Что ты делаешь?» Я кричала «что ты делаешь?» сто раз в день. Был в туалете. Что ты делаешь? Ходил выносить мусор. Где ты был? Ходил за молоком. Куда идешь? Когда вернешься? Через пять минут. Обещаешь? Я жила в ужасном напряжении. Чувствовала, что он может использовать каждую минуту, чтобы глотнуть, пригубить, выпить. Я боялась послать его в подвал за зимней одеждой. Я принюхивалась к нему, когда он приходил из магазина. Не влил ли он в себя по дороге домой пиво?

– Что ты делаешь?

– Чищу зубы.

– Что ты делаешь?

– Читаю книгу.

– Что ты делаешь?

– Навожу порядок на рабочем столе.

Я мечтала о том, чтобы видеть его каждую минуту, пока мы бодрствовали. Потому что только так он не мог выпить. Не мог меня обмануть.

Я и сама слышу, как все это странно звучит. У меня развилась настоящая мания. Мне хотелось следовать за ним повсюду, как тень, постоянно держать его в поле зрения. Не оставлять его ни на минуту одного. Потому что как только он оказывался в одиночестве, без моего преследующего взгляда, он тут же пил.

Теперь я была уже уверена: он начинал пить еще до обеда и напивался во время обеда. Я звонила ему на мобильник и по голосу определяла, насколько он пьян. Я уже перестала верить в трезвое завтра. Я перестала пытаться купить домашнее спокойствие за секс.

Наша кухня нуждалась в ремонте, и я, собрав детей, отправилась с ними к родителям. В пригород. Покой. Тишина. Тишина, естественно, лишь в определенном смысле. Рихард должен был остаться в нашей квартире и позаботиться о себе сам. В глубине души я надеялась, что он соскучится по нас и попросит, чтобы мы вернулись. Но, кажется, он был счастлив избавиться от контроля за своим дыханием и моей постоянной слежки. Наконец-то он мог спокойно наслаждаться обществом двух своих настоящих друзей – бутылки и белого порошка.

А это надо было отпраздновать.

Однажды вечером он приехал нас навестить, я была как раз в кухне. Мамы с папой не было дома. Он устроился в гостиной.

– Бар не трогай, понятно? – крикнула я ему.

– Да я и не собирался, черт возьми!

– Так что ты там делаешь?

Я почувствовала беспокойство.

– Просто сижу в кресле.

И все же на следующий день добрая половина бутылок в баре родителей была отмечена клеймом: «Здесь был Рихард». В каждой осталась лишь капля алкоголя на дне.

Я отвезла детей в детский сад, а мы с Рихардом поехали в парк Хага. Нам надо было поговорить. В рукаве у меня был припрятан ультиматум. Ты должен прийти в себя! Это должно прекратиться! Но он был неспокоен. Его как будто трясло. Положил мне на колено руку. Я остановила машину. Хотела что-то сказать, но он наклонился ко мне и поцеловал. У его губ был специфический привкус. Металлический. Горький. Он целовал меня как-то неестественно, крепко, и это испугало меня.

– Рихард, не надо…

Он скользнул руками под платье, погладил мне груди. Был нетерпелив.

– Да ладно, иди сюда, я хочу тебя.

Я попробовала высвободиться.

– Не сейчас. Сначала нам надо поговорить.

Он все еще ласкал меня. Его руки были под моей курткой.

– Поговорить… Поговорить мы можем и потом. Я хочу заняться с тобой любовью. Ну, давай, ты же моя жена.

Случай безнадежный. Ладно, хоть от этого отделаемся. Я уступила. Мы перебрались на заднее сиденье. Он прижался ко мне, вошел в меня. Был странно напряжен. Двигался быстро и жестко.

– Рихард, что с тобой? Ты в порядке?

– Да! Все классно! Я люблю тебя.

Я хотела помочь ему, дать ему хоть что-то, может, немного тепла. Он показался мне очень холодным. Мне не хотелось выглядеть глупой. Среди белого дня. Беременная. Секс в машине. Он все еще был во мне. Был во мне и вместе с тем где-то очень далеко.

– Хватит, Рихард!

– Ну, не будь бесчувственным поленом. Еще! Еще!

Что еще? Что он хотел этим доказать? Чего он, собственно говоря, хотел?

– Но сюда может прийти кто угодно. Я больше не хочу. Я ведь жду ребенка, мне не очень удобно лежать!

Вместо ответа он продолжал еще жестче и еще быстрей.

Я закрыла глаза и подумала, что он вот-вот будет готов. Скорей бы уж. Но это продолжалось без конца. Он все двигался, как робот, в которого вставили батарейки с максимально долгим сроком действия.

– Больше не хочу! Прекрати!

Наконец он остановился, хотя оргазм так и не наступил. В тот день мы больше не общались. Я высадила его в городе, и мы разошлись в разные стороны. Все произошедшее казалось мне странным и пошлым. Я была подавлена и разбита.

Он алкоголик. Наркоман. Я больше не могу закрывать на это глаза. Он нуждается в помощи. Мы нуждаемся в помощи. Вот такая картина открылась мне, когда я, наконец, поняла серьезность проблемы. Все просто. Конкретно. Теперь надо мыслить практически. То есть, это моя забота. Клокотавшая в груди созависимость буквально сжирала меня.

Я взяла больничный, сославшись на проблемы, связанные с беременностью, и невозможность в связи с этим подготовить обещанные тексты к рекламной кампании детских платьиц. Я лишила себя двадцати тысяч, хотя мы отчаянно нуждались в деньгах, в каждой копейке. Но я чувствовала, что не смогу. Я не могла придумать ни одного предложения. Когда я включала компьютер, буквы плясали у меня перед глазами. Ни с того ни с сего я расплакалась.

В справочнике я нашла телефон «Анонимных алкоголиков»[5]. Мне ответил приятный мужской голос. Я снова расплакалась, даже не поздоровавшись.

– Мой муж… мой муж алкоголик… я не знаю, что делать…

– Я понимаю, – просто сказал человек, – понимаю.

– Он все время пьяный! Он постоянно напивается, но всегда отрицает это. У меня такое чувство, что он принимает и наркотики, ах, боже мой, я в отчаянии, кто нам поможет? У нас маленькие дети, я снова беременна, а он только пьет, пьет и пьет… это ужасно, так страшно… – я говорила и говорила, все эти слова, которые я так долго носила в себе, буквально сыпались из меня.

– Вы когда-нибудь бывали в «Ал-Анон»[6]? – спросил меня мужчина из «Анонимных алкоголиков».

– Не-е-т…

– Там помогают семьям алкоголиков. Думаю, что ваш муж мог бы зайти к нам в «Анонимные алкоголики», а вас бы я послал в «Ал-Анон». Вам обоим нужна помощь. Алкоголизм – это болезнь, которая поражает всю семью, вы оба больны. Он зависим, а вы созависима.

Как он мог говорить такие вещи? Ведь это неправда!

– Но я не больна! Это он пьет! Я просто дошла до ручки, чувствую себя разбитой и нервничаю, но я не алкоголичка, – произнесла я не очень уверенно.

– Поскольку вы живете с ним, вы тоже под влиянием. У алкоголика страдает вся семья. И вся его семья нуждается в лечении, точно так же, как и сам алкоголик. Я знаю, вас это шокирует. Вам сейчас очень нелегко…

Я расплакалась. Мой муж алкоголик. Все. Правда вышла наружу. Одно дело поделиться этим с Шарлоттой, а другое – сказать об этом всему миру. Найти в себе отвагу искать помощи. И хотя это было ужасно, в то же время я почувствовала какое-то облегчение.

– Но он не пойдет к «Анонимным алкоголикам». Он уверен, что это всего лишь пустые разговоры о Боге… он в Бога не верит… и я тоже…

– И я не верил, когда впервые пришел туда, – произнес мужчина из офиса «Анонимных алкоголиков». – И я все еще не верю, что Бог – это дедушка, который сидит на небе и наказывает нас, когда мы делаем то, что ему не нравится. Но я верю в иные вещи. Человек волен верить во что пожелает. Я чувствую, что вы в отчаянии. У вас есть кто-нибудь, кто мог бы позаботиться о вас? Думаю, вам не следует находиться в одиночестве в таком состоянии. Вы можете позвонить какой-нибудь подруге или кому-то из родственников?

– В данный момент я не могу никому позвонить, – ответила я. – Мне надо заехать за детьми и забрать их. Но я поразмышляю над вашими словами. Спасибо, что выслушали меня.

Наконец я сделала то, что он мне посоветовал. Я нашла филиал «Ал-Анон» и поехала на одно из их собраний. Не знаю, чего я ждала. С группами помощи типа «Помоги себе сам» у меня не было никакого опыта общения. Я просто уговаривала себя не плакать без остановки.

Собрание проходило в маленькой, душной комнате. В основном здесь собрались женщины средних лет, что было вполне понятно. Как только все началось, я громко разрыдалась и проплакала до самого конца. Я сидела там, из глаз у меня катились слезы, и мне было стыдно за них и за свой огромный живот под черной заношенной футболкой, за свои отекшие ноги, за свой опухший мокрый нос. Я рыдала в платочек и все еще надеялась на то, что сейчас здесь произойдет настоящее чудо. Объявится кто-то, кто взмахнет волшебной палочкой, после чего все наши проблемы исчезнут. Только потому, что я пришла сюда. Только потому, что я сидела там. Только потому, что я «признала» это. Только потому, что я сказала «это» вслух.

Я ничего не знала о зависимости. Только чувствовала, какие болезненные раны она способна наносить. Я стояла в самом начале нашего пути к трезвости. И мне все еще трудно было воспринимать происходящее в естественной последовательности. День за днем.

Позже я позвонила Рихарду на мобильник.

– Рихард, приготовься к худшему. Ты алкоголик. Я…

– Брехня все это. Я могу перестать пить, как только захочу. Никакой я не алкоголик!

– Ты алкоголик, Рихард. Послушай. Я была на собрании людей, которые живут с алкоголиками. Я позвонила «Анонимным алкоголикам» и поговорила на эту тему. Там подтвердили, что ты алкоголик. Слышишь? Ты АЛ-КО-ГО-ЛИК. Ты сможешь перестать пить? Ты правда сможешь? Нет, тебе это не под силу. Так кто ты тогда? Веселый и вечно расслабленный праздничный пьянчужка?

Пару секунд он молчал. Потом вздохнул.

– Я не знаю, кто я, но на сто процентов я не ничтожный алкоголик. Только не это! Я не алкоголик! Я НЕ ЗАВИСИМЫЙ! Зачем ты звонила «Анонимным алкоголикам»? Они ничего не знают обо мне!

– Нет, но я им рассказала, как ты пьешь. Этого было достаточно. Сразу стало ясно, что ты алкоголик, даже если ты сам не признаешься в этом.

Мысленно я уже представляла себе, как он наливается злобой. Удивительно, но он не начал орать.

– Я туда никогда не пойду, – объявил он, прежде чем отключить телефон. – Это организация для настоящих алкоголиков. Я не такой. Я справлюсь с этим, докажу тебе, что могу перестать пить. Вот увидишь!

Позже он рассказывал мне, что в последующие дни пил еще больше, чем обычно. Я поняла, что он неистово пытается упиться до смерти. Но я не буду участвовать в этом. Если он собирается сдохнуть, прекрасно. Это его дело.

Я была полна решимости идти вперед. Пусть зашибает. Пусть спит с бутылкой. Мне надо прийти в себя и позаботиться о самой себе. Вылезть из всего этого дерьма, утопленного в виски. Я отказывалась слушать его рассуждения. Мне больше не хотелось тратить время на его обманы, на его ложь, на его выдумки. Я не могла больше поддерживать его, быть ему опорой.

Но через несколько дней после этого разговора он сам позвонил мне на мобильник. Было десять утра.

Он плакал.

– Еде ты? – зашептала я.

– Перед «NK». Ты должна приехать за мной. Я больше не могу, Мариса, я уже не могу больше пить.

Его речь была ясной, хотя он был в отчаянии.

– Я больше не могу. Ты права. Я алкоголик. Я больше не могу пить. Пожалуйста, приезжай за мной сейчас же. Пожалуйста. Отвези меня куда-нибудь. Отвези меня в больницу. Я алкоголик. Помоги мне.

– Уже еду, – сказала я.

Для молодого мужчины, который в десять утра, в рабочий день, посреди Стокгольма вдруг понимает, что он алкоголик, выбор учреждений типа «скорой помощи», в которые бы он мог обратиться, не особенно широк. Я отвезла его в Каролинскую больницу, но оттуда нас послали в другое место, но и там таким, как он, помощи не оказывали. Наконец его приняли в третьей больнице, где имелось отделение психиатрической «скорой помощи». После длительного ожидания нас принял нарколог. Сухая женщина средних лет с уставшими карими глазами, она производила впечатление разочаровавшейся матери. Строгой учительницы. Она посмотрела на нас и покачала головой. Она что, никогда не видела человека, измученного алкоголем?

Я пришла с уверенностью в том, что могу ей доверять. Меня все еще поддерживало на плаву чувство освобождения от того, что я, наконец, могу открыто говорить о нашей проблеме. Мне хотелось поделиться ею с кем-нибудь.

– Я жду ребенка. Дома у нас еще трое, – сказала я ей, но мои слова остались без ответа. Никакого спасительного «все будет в порядке». Никакого искреннего человеческого участия.

– Ах, Боже мой, – лишь вздохнула она, и, казалось, ее охватила паника.

Если я не паникую, то чего паникует она? Мне вовсе не хотелось выслушивать дурацкое «ах, Боже мой» от какой-то докторши. Я хотела знать, как мне помочь моему мужу, чтобы он перестал пить.

– Мы можем послать его на детоксикацию. Ничего другого мы сделать не можем, единственное – дать успокоительное.

– Успокоительное?

– Признаки абстиненции бывают ужасными. Думаю, вам следовало бы вернуться домой и позаботиться о детях. Можете оставить его здесь на ночь.

Что-то мне в ней не нравилось. Я ей не верила. Она ничего не знала о Рихарде. Ничего не знала о нас. Из всего этого я сделала вывод, что у нее нет никакого представления о том, что с ним будет дальше. Не спрашивайте меня, как я это поняла, просто почувствовала.

– Но что вы с ним будете делать? Вы что, напичкаете его какими-нибудь лекарствами?

– Он должен выспаться с похмелья. Скорее всего, чуть позже он получит собрил, мы можем ему дать и антабус. Потом отпустим его для амбулаторного лечения.

Все это выглядело так, будто здесь никто не занимается проблемами алкоголизма. Может, это заведение предназначено для людей, которые намереваются покончить жизнь самоубийством, для тех, кто на улицах выбивает стекла, слышит демонов и видит гномов? Для людей с манией, для людей с шизофренией, агрессивных, для людей с кататоническим синдромом? Не для хорошо одетых молодых мужчин, которые слишком долго и тщательно искали истину на дне бокала. Не для организаторов вечеринок, которые попробовали кокаин, не для парней и девчонок из клуба, мешающих алкоголь с наркотиками в дьявольский коктейль, который их одурманил настолько, что они не смогли вовремя остановиться.

Единственным человеком, в ту ночь имевшим проблемы с алкоголем, был бездомный, который с удовольствием принял предложение переночевать в чистой постели, а то, что за ним захлопнулись пуленепробиваемые стеклянные двери, ему было совершенно безразлично. Рихард тоже должен был остаться там на ночь. Я и сама впервые за последнее время спала спокойно, убаюканная сознанием, что в больнице он не найдет выпивки.

Позже я узнала, что у него в крови нашли 3,5 промилле алкоголя. Докторша сначала даже не верила, что он вообще что-то пил. Поняла только после того, как увидела результаты теста.

18

Это действительно счастье, невероятное счастье, что, несмотря ни на что, жизнь идет своим чередом. День за днем. Кто бы выдержал жизнь с алкоголиком, если бы ему наперед расписали все, что его ждет? Предложили бы ему законченную версию, сказав: «Так, девочка, перед тобой тяжелый и хлопотный путь. Тебя ждут приступы злости, вопли и слезы, тоска и рецидивы, долгие дни и еще более долгие ночи. Тебе придется сражаться с алкоголем и наркотиками, а твой муж будет относиться к тебе так гнусно, что ты будешь только удивляться, что такое вообще возможно. Он будет терзать тебя самыми разными способами. Именно сейчас, когда ты веришь в то, что все наладится, все, наоборот, станет еще хуже. Ты будешь плакать, тебя будет мучить совесть из-за детей, и ты будешь страшиться будущего…»

Нет, закричала бы я, я не хочу жить с алкоголиком! Не хочу играть в эти игры, я хочу иную жизнь, иное существование, иную идентичность. Я хочу найти себе другого мужчину, хотя это будет не так просто. Конечно, с технической точки зрения это возможно. Но не более. Ведь Рихард был отцом моих детей. Еще одного его ребенка я носила в себе. Как из всего этого человек мог просто так выпутаться? Возможно ли такое вообще?

Нет. Из жизни с алкоголиком никакой простой дороги на свободу не существует.

Вы должны пытаться сосуществовать, как только умеете.

Я позвонила Марианне. Нам обеим было грустно, но вместе с тем слегка полегчало.

– Это хорошо, что ему теперь помогут, – сказала она.

– Да, – поддержала я, – они помогут ему, и все наладится. Теперь, когда он, наконец, признался в том, что он алкоголик. Теперь он не может больше лгать. Теперь он уже знает, что и мы знаем…

– Собственно говоря, я это знала давно, с того самого времени, когда ему было тринадцать, – призналась вдруг Марианна.

– Но почему ты ничего не предприняла? Ничего не сказала?

– Наверное, на самом деле мне не хотелось признаваться даже самой себе, что все так серьезно, – сказала она просто. – Наверное, я приняла решение закрыть на это глаза. Только не мой мальчик. Не мой идеальный Рихард. Алкоголик – это звучит так ужасно. Другие могут быть алкоголиками, но только не мой сын.

– И не мой муж, – закрыла я тему.

– Рихард в больнице, – сказала я в тот вечер родителям. – У него алкогольная зависимость. Он алкоголик.

– Что ты такое говоришь? Алкоголик? Но ты же всегда говорила, что он не пьет! – Мама посмотрела на меня испуганно. Папа выглядел беспомощно. Я собралась с силами.

– Я лгала. Понимаете?

– Но это же ужас! Что мы будем делать? Что он с тобой сделал? – воскликнула мама. – А дети? И ты к тому же беременна! Я говорила, что рожать еще одного ребенка – это безумие. Ах, Боже мой, это катастрофа!

– Мамочка, успокойся. Все с ним будет хорошо. Все наладится. Перестань причитать. Больше всего он навредил самому себе, хотя и мне все это нелегко.

– Так что ты теперь будешь делать? – спросил меня папа.

Практично. Человек постоянно должен думать о практических делах. Главное – не сойти с пути. Не принимать слишком близко к сердцу. Теперь придется вести себя по-взрослому – родителей новость потрясла.

– Ему помогут. Вылечат. Он перестанет пить, – сказала я уверенно.

Мне вдруг захотелось рассказать об этом всем. Рихард – алкоголик. Я хотела выплеснуть это из себя, очиститься. Я хотела, чтобы люди это знали. Хотела рассказать, как обстоят дела. Может, это была реакция на постоянную ложь, приукрашивание действительности, попытки сохранить имидж. Рихард – алкоголик. Да, может, выпьем кофе? Рихард – алкоголик, а зеленая ветка метро ездит с опозданиями, и мне нужно уже через минутку бежать в садик, потому что потом начнется «Спокойной ночи, малыши». Ах, да, Рихард – алкоголик. Да, это так…

Я уже не жалела себя. Рихард наконец нашел в себе силы вонзить нож в желтое обрюзгшее брюхо алкоголизма, и теперь это чудовище корчилось в судорогах на нашем полу. Мы вместе отсекли этой бестии ее ужасную голову. Мы нашли тебя! Сдохни! Ты уберешься отсюда, мы позаботимся об этом. Так! Собери свои вонючие щупальца и выметайся из нашего дома!

Я и не заметила, что на диване сидит мадам Кокаин и курит, насмешливо щуря глаза.

Какое-то время я с детьми жила у родителей. Ремонт в нашей кухне совершенно остановился. Не было никого, кто мог бы заняться квартирой и рабочими. К тому же мне было страшно так быстро возвращаться обратно. Я боялась, что все вновь вернется в старое русло. Мне хотелось немного прийти в себя, прежде чем я, полная сил и с новым желанием жить, опять вернусь к семейной жизни. На это достаточно и пары недель. Иначе я не выдержала бы. Мы что, все еще не вытерпели свое?

В терминологии лечения алкоголизма существует понятие «бегемот в зале». Алкоголизм воспринимается как огромное, тяжелое, необъятное животное, и все же каждый делает вид, что не видит его. Я очень быстро дала понять, что не потерплю в нашем доме никакого чужого огромного бегемота. Против ненавистной фауны необходимо бороться всеми доступными средствами. Правдивость – вот тот яд, который она не выносит. Гнусное животное от нее сморщивалось и с шумом растекалось. В семьях алкоголиков, в которых делали вид, что проблемы не существует, – может, они действительно не видели ее, как ее не видела я? – уже давно расплодился целый зоопарк. Нет, у нас этого не будет!

Я включилась в свою информационную кампанию с энтузиазмом и страстью. Эдвард должен все знать. Ведь ему уже исполнилось десять лет, он видит напряжение в семье, слышит наши ночные скандалы. Многие взрослые считают, что с детьми очень трудно говорить о сложных вещах. Мне не хотелось относить себя к этому типу взрослых. Мне хотелось быть милой, доброй мамой-подругой, которая справится с любой проблемой и преодолеет любую сложную ситуацию.

– Эдвард, миленький, может, ты заметил, что папочка в последнее время вел себя странно, – начала я однажды вечером, когда мы смотрели телевизор.

Он не ответил.

– Эдвард! Ты слышал, что я сказала?

– Что? Нет…

– О папе.

– Где он, кстати?

– Ну, об этом я и хотела поговорить с тобой. Папочка…

Как такие вещи произносятся? Это оказалось труднее, чем я предполагала. Эдвард сидел и внимательно смотрел телевизор. Он явно не проявлял интереса к той важной информации, которую я собиралась ему сообщить.

– Эдвард, послушай…

– Ну, да-да, сколько можно? Я слушаю, но я хочу посмотреть эту передачу.

– Папа – алкоголик.

Бах. Я сказала это. Вон, противный бегемот, сгинь! Если я произнесу вслух твое имя, ты обещаешь мне, что исчезнешь? И никогда не вернешься?

Эдвард недоверчиво посмотрел на меня.

– Что? Алкоголик? Но папа не ходит в драной одежде. Алкоголики – это пьяницы, папа никакой не пьяница, он хороший, никакой он не алкоголик, зачем ты вообще говоришь такие вещи?

Я почувствовала обвинение в свой адрес, но постаралась сохранить нейтральный тон, вести себя педагогично и не позволить себе сорваться.

– Видишь ли, человек может быть алкоголиком, даже если на нем красивая одежда и он хороший. Алкоголизм – это болезнь. Она не имеет ничего общего с тем, добрый человек или злой. Да, некоторые алкоголики могут быть злыми, когда напиваются, но алкоголиками не становятся потому, что человек был злым. Тот, с кем это случается, чаще всего не способен справиться с этим без помощи. Папочка не хотел стать алкоголиком, но он им стал.

– А он может вылечиться?

– Да, может. И вылечится, вот увидишь. Как раз сейчас он в больнице, пьет лекарство и разговаривает с врачами.

– Мне не хочется говорить об этом в школе. Это неприятно.

– Ты никому и не должен об этом говорить. Ты не обязан рассказывать об этом.

– Мне очень стыдно.

– Зря, милый, тебе нечего стыдиться. В мире куча родителей-алкоголиков. Может, и в вашем классе есть кто-то, у кого мама или папа алкоголики.

– Нет-нет! Никого!

– Но ты не можешь этого знать! Именно потому, что люди об этом не говорят. Поверь мне, это случается чаще, чем ты думаешь.

Алкоголизм и жизнь с алкоголиком. Это весьма непривлекательная тема. Наше личное грязненькое дельце. Гнусный пустячок, который мы держим за закрытыми дверьми. Звук пустых бутылок, дыхание, пропитанное алкоголем, болезненные спазмы в желудке, бессонные ночи. Наша и только наша патетическая тайна. Постыдный секрет. Наша жизнь – карикатура на счастливое существование других. Мы – черная паршивая овца среди счастливых семей, члены которых между собой хоть иногда и ругаются, но не сталкиваются с проблемой зависимости.

Возможно, этого никто не хочет замечать! Возможно, люди лучше заткнут уши, когда кто-то попытается рассказать им об этом. А человек нуждается в том, чтобы поделиться с кем-нибудь своей болью, однако – оп-ля! – никто не хочет его слушать… Потому что это неприятно? Потому что я такой же человек, как и вы, все мы несовершенны. А что у вас? Ах, да, геморрой, да еще вы поглядываете на мальчиков, несмотря на то, что женаты и ваша супруга хороша собой? Хм, так вы ночью, когда жена уже спит, шарите в Интернете по порносайтам и онанируете у компьютера? А что у вас? Ах, так, вы крадете в магазине самообслуживания сладости, хотя ходите в галстуке и работаете в банке? А тетушка Бригита, ну да, она в молодости была неверна и у нее родился ребенок от другого мужчины. Зато мы! У нас в семье – алкоголик. Мой муж пьет! И вдруг оказывается, что эта скрытая проблема уже не так пикантна и интересна. Алкоголизм. Потеря контроля. Потеря самообладания. Между нами говоря, это отвратительно. Это на самом деле гадко, когда вам кто-то напоминает, что и с вами может случиться нечто подобное.

Потому что такое, по всей вероятности, случается с гораздо большим количеством людей, чем это можно себе представить. Тетушки по отцовской линии и тетушки по линии матери, отцы и братья. Дедушка и бабушка, двоюродный брат и двоюродная сестра. В некоторых семьях алкоголиков много, в других – лишь парочка. У детей высок риск алкоголизма, если один из родителей алкоголик, а если оба, то риск еще выше. Мы пока не знаем, насколько велика роль наследственности и среды воспитания, безопаснее ли вырастать рядом с алкоголиком, ставшим абстинентом, или это не имеет никакого значения. Что хуже: когда трехлетний ребенок плачет и кричит до тех пор, пока не уснет, несчастный и брошенный, или когда он в восемь лет вынужден смывать рвоту с одежды матери, в двенадцать – заботиться об оставшихся членах разрушенной семьи, а его детство уже давно кануло в Лету? Не знаю.

Алкоголик. Все ясно. Человек может заболеть. Человек может вылечиться. Много написано об угрозе алкоголизма, о том, какая среда может послужить почвой для развития алкогольной и наркотической зависимости, говорят также о генетике… Но теми, кто с алкоголиками вынужден жить, исследователи особо не занимаются. Что создает почву для того, чтобы человек, став взрослым, связал свою жизнь с алкоголиком? Есть ли к этому предрасположенность? Когда дети играют, репетируя свои будущие роли, никто не мечтает о том, что будет жить с алкоголиком. Я принцесса. Я вор. Я живу с алкоголиком. Нет, такое невозможно представить. Дети даже не знают, что такие люди ходят по свету. Они узнают алкоголика в пьяном мужике. Их собственный папа может быть немного странным, но он никакой не пьяница! Не говоря уже о маме, может быть, постоянно уставшей, иногда рассерженной, подозрительно пахнущей, частенько игнорирующей родительские собрания, но уж точно не пьянице. Человека, который живет с алкоголиком, дети не воспринимают как общественное явление.

Если бы меня кто-нибудь несколько лет назад попросил описать особу, живущую с алкоголиком, я, скорее всего, состроила бы брезгливую гримасу и только покачала головой. Ну, кто может быть таким идиотом, чтобы по собственному желанию жить с алкоголиком? Почему бы просто не уйти? Почему бы не бросить пьяницу, чтобы он упился до смерти? Я описала бы тех, кто живет с алкоголиками, как унылую серую массу людей. Переступая вперед-назад на тяжелых ногах, они заунывно поют какую-то жалобную монотонную песню. Это те, кто действительно проиграл в этой жизни. В основном, естественно, женщины. Несамостоятельные бедняжки, которые только и делают, что приближают собственную гибель.

Так я могла рассуждать пару лет назад. Теперь я уже не была такой гордячкой.

Я и сама не бросила своего алкоголика. Наоборот, я развила в себе сильную созависимость. Я осталась, я надеялась, я оберегала его, стискивала зубы. Я старалась жить с высоко поднятой головой, быть оптимисткой, я верила, что могу быть ему опорой, что могу ему помочь. И прежде всего я верила, что каким-то загадочным способом именно из-за меня он перестанет пить, что любовь поможет нам вырваться из этого безумного круговорота.

Я уже была на сносях. Погладив живот, я вздохнула, думая о своей наивности. Но что толку плакать над разбитым кувшином? Надо идти вперед…

Часть вторая

Say you 've been losing your mind, baby

A little bit at a time, baby

I should have seen the signs,

But I guess I've been blind doing your cooking and cleaning

All the words you said all the vows you made

I wish I'd known in time that you were lying

And your words have no meaning.

Tanya Stephens. «Kiss The Kids» (Sintoxicated)[7]

19

Лечебно-трудовой профилакторий изменил Рихарда. Он казался повзрослевшим. В нем уже не было ничего детского. Он побледнел и как бы потускнел. Неухоженные волосы. Пыльные брюки. Он выглядел так, как будто спал на полу в телячьем вагоне.

Внутри во мне боролись различные чувства. Одна моя часть испытывала жалость, другая – злость и бессилие. Одновременно в глубине души все еще теплилась надежда. И это при том, что я давно уже была не способна на какие бы то ни было чувства. Да, я определенно была в шоке.

Он посмотрел на меня и осторожно улыбнулся. Протянул руку. Немного смущенно пожал плечами.

– Иди сюда, – позвал.

Это было как в плохом фильме. Иди сюда, ну иди же и обними меня. Так. Теперь будет все хорошо, только хорошо. Отныне никакой печали. Я уже не пью. Все чудесно.

Я подошла к нему. Что мне оставалось делать?

– Я люблю тебя, Мариса, – сказал он, сжав меня в объятиях. – Боже, там, где я был, на самом деле жутко. Теперь я уже никогда не буду пить, обещаю! Теперь я буду именно тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Буду хорошим отцом нашим детям, буду вести себя как положено. Отныне никакого виски. Или чего-то подобного. Конец клубным вечеринкам. Начну новую жизнь.

Мы долго стояли, обнявшись. Нам обоим было очень хорошо. Я чувствовала давление его тела. Мне казалось, что это тело наконец очистилось от огромной массы лжи и мой муж вернулся ко мне. Да. Именно так. Это был мужчина, которого я ждала в течение всех этих безумных одиноких ночей.

Созависимый человек, живущий с алкоголиком, чувствует себя чем-то вроде застиранной тряпки. При всей своей человечности и порядочности он легко может оказаться на дне, в положении человека, который не может предъявлять никаких требований. Наоборот, он легко позволит себя облапошить и с благодарностью примет любые хорошие новости. Он их жаждет в прямом смысле слова. Ведь он слишком долго прозябал на диете, состоящей из лжи и обмана. Поэтому, если на подносе перед ним вдруг окажется приманка, сдобренная хоть какой-то частью правды, он проглотит ее, не раздумывая.

Но я и тогда со всем этим не покончила. Хотя по понятным причинам это было бы самым простым решением. Ведь развод – это так легко и современно! Сдаться. А проявить упорство, остаться – это не модно. Выбрать для себя самый трудный путь. Развод – это рядовое событие. Столько людей разводятся. Через год, через два, через четыре. Человек ловит себя на мысли, что его брак несколько затянулся. Встретит кого-то другого. Обретет самого себя. Скажет «С Богом!» и помашет на прощание платочком. Отсечет прошлое хирургическим скальпелем. Детей, семейный очаг, все семейные узы. Конец. Разрыв. Никаких сентиментальностей! Так он еще и зависимый? В таком случае развод просто неизбежен. Все зависит лишь от того, когда у той, которая не пьет, закончится терпение. Это так просто и легко – уйти.

Когда-то уйти от мужа считалось революционным поступком. Женщины этого не делали. Они оставались и терпели, не имея другой возможности. Ведь мужчина был господином в доме. Главой семейства. Он зарабатывал деньги. Был хозяином своей жены и своих детей. Если случалось, что женщина выбирала не того мужчину, – это была ее проблема. Бедняжка. Она должна была просто терпеть. О том, чтобы найти себе другого, не могло быть и речи. Не оставалось ничего иного, как идти ко дну вместе с тонущим кораблем. Стиснуть зубы, понимая, какой паршивый лотерейный билет ты вытащила.

Никакая нормальная современная женщина такого терпеть не будет. Если супружеская жизнь не клеится, мы разводимся. Возможно, возникнут финансовые проблемы, возможно, ее перестанут приглашать на ужины, устраиваемые только для супружеских пар (что для многих жен алкоголиков обстоятельство скорее хорошее, нежели плохое). Но от мужа надо избавиться. Для чего с ним оставаться, если ее ничто не держит?

Может быть, потому, что у человека есть на все собственный взгляд.

Может быть, потому, что человек не любит легко сдаваться.

Хорошо это или плохо? Этого не знает никто. Причем, вполне возможно, что мы не получим ответы на все эти вопросы до конца своей жизни.

Ведь я все-таки хотела, чтобы он вылечился. Хотела жить с ним трезвой, спокойной жизнью. Мы еще некоторое время обнимались, пока я не сказала ему, что, наверное, смогу его простить.

Мы собрали вещи и вернулись из пригорода обратно домой, где царил хаос из-за неоконченного ремонта. Шарлотта пришла помочь нам привести жилье хоть немного в порядок. Ее щеки были слегка румяны, когда она поделилась новостью, что накануне вечером познакомилась с новым парнем. В очередной раз. Пока все очень неопределенно. Нет, не хочу говорить, как его зовут. Да, она суеверна! Вдруг, если она скажет, все исчезнет? Чпок! Мужчина растворится, и от него ничего не останется. Я согласилась. Ладно, не говори ничего. Подождем. Пока любовь, если все будет хорошо, не пустит глубоких корней. Не будем трогать эту тему. Ни пуха ни пера, сестренка!

Вынимая из сумки пеленки, питание и детские футболки, я еле слышно напевала. Разобрала сумку с туалетными принадлежностями. Достала нижнее белье. Мне уже не нужно будет таскаться с сумками. Мы снова дома, пусть даже в грязной после ухода рабочих квартире. Скоро закончатся работы и на кухне. Она будет новой и красивой. Кухня. Сердце дома. Здесь мы будем готовить еду, игриво наталкиваясь друга на друга. Я остановилась, погрузившись в мечты. Я видела, как мы целуемся, пока готовится лазанья. Представляла себе, как наша любовь расцветает и становится все сильнее, как она начинает приобретать вкус душицы, базилика и тимьяна. Видела себя и Рихарда. Здоровыми. И наших счастливых детей с глазами, светящимися как звездочки.

Рихард, конечно же, принес всем подарки. Я понятия не имела, где он их взял. Но это было неважно. Человек не может в одночасье избавиться от старых привычек. Однако я терпеть не могла подарков, преподносимых в качестве взяток. Я отлично знала, почему он дарит мне все это. Потому что ему нужно было избавиться от чувства вины. Потому что хотел купить мое расположение. Потому что хотел попросить прощения. Так что мне было лучше без всех этих подарков. Зато детям нет. Чем больше они получали подарков, тем больше радовались.

Начиналась новая, пока еще очень нестабильная жизнь. В наполовину разоренной кухне Рихард готовил спагетти и подливу из молотого мяса, на нем был фартук, он шутил и целовал меня в нос. Мы все вместе поужинали, улыбаясь друг другу. Непринужденно. Наконец-то это не было наигранным. Мы все еще были способны улыбаться друг другу? По всей видимости, да. В любом случае, в тот вечер мы отлично с этим справились.

Рихард пил минералку. Было приятно на это смотреть. Я уже забыла о том, что он может пить что-то другое кроме пива, вина или виски. Теперь он пил минералку, и я не могла на это насмотреться. Я влюбилась в эту картинку. Я влюбилась в способ, которым он подносил ко рту бокал с водой. Отпил. Сглотнул. Жидкость, которая никак не влияла на его жизнь и не отравляла дыхания. Он выпивал бокал до дна.

Чтобы трезвость стала нормой нашей жизни, Рихард получил от женщины-нарколога с карими глазами целую кучу сильнодействующих лекарств. По всей видимости, доктора имели право щедро назначать алкоголикам лекарственные препараты, заменяющие наркотические вещества. Разрешенные наркотики. Наркотики по рецепту, против которых общество не возражало. Однако к употреблению этих, на первый взгляд невинных таблеток алкоголик быстро привыкал, поэтому это было очередным свинством, однако я в то время над этим не задумывалась. Для меня эти таблетки были друзьями. Добрыми феями, которые с помощью волшебной палочки помогли вернуть мне мужа, помогли ему снова встать на ноги.

Собрил, атаракс, терален, пропован. Но самое главное – антабус. Антабус был гарантией того, что Рихард не начнет снова пить. Этот препарат обеспечивал своего рода внутреннюю привязанность к трезвости. Антабус был укротителем алкоголя, живущего в крови алкоголика. Это был вахтер, отправляющий обратно нежелательных гостей. Могло ли это быть так просто? Антабус гарантировал, что Рихарду будет очень плохо, если он выпьет. Вначале следовало принимать лекарство каждый день, чтобы проявилось действие препарата. Через пару дней алкоголик был им буквально пропитан. После этого было достаточно принимать по одной таблетке через день.

– Хочу, чтобы мне вшили капсулу, – сказал Рихард вскоре после этого. – Думаю, это лучше всего. Мне не надо будет думать о таблетках, а у тебя будет больше уверенности.

Возможность вшить под кожу капсулу с препаратом антабус воспринималась, как абстиненция с еще большей гарантией.

Срок действия капсулы составлял десять-двенадцать месяцев. Существовал риск, что алкоголик будет чувствовать себя очень плохо, однако многие все-таки шли на это. В конце концов, даже антабус не может остановить желания снова броситься в объятия алкоголя. Мы выяснили, что вшить капсулу с антабусом могут в одной стокгольмской частной клинике. Рихард ждал этого, можно сказать, с нетерпением. Рассказывал о Дане, парне, которому, как он слышал, сделали такую операцию. С того времени Дан якобы вел трезвый образ жизни (однако, как я узнала позже, это не совсем соответствовало действительности).

Мы вдруг смогли говорить друг с другом о людях, которые много пили. Мне кажется, Рихард сам этого хотел. Я убеждена в том, что он надеялся таким образом исключить возможность остаться один на один со своей проблемой. Ему служило опорой, что есть и другие люди, кроме него. Что на самом деле есть и другие алкоголики. Начали всплывать имена людей, которые много пили. Их было больше, чем я предполагала.

– Я точно готов вшить себе капсулу с антабусом, – заявил он. И его слова звучали убедительно.

Его решение меня обрадовало. Я с удовольствием обсуждала эту тему. Я была в восторге от того, как он запросто признался в своей проблеме. Признался, что болен. Чувство, что мы избавились от лжи, приносило облегчение. Было так здорово, что он не приходит в ярость от каждого моего слова.

Постепенно я стала все ближе знакомиться с абстиненцией, которая пришла на смену длительной зависимости. Ох, она, эта абстиненция, воспринималось как свобода! Однако никто мне не открыл глаза на то, что ее улыбающееся лицо было всего лишь маской, за которой скрывается совершенно другое выражение.

Я сделала ошибку, поверив в то, что абстиненция – это просто трезвость. Что не нужно ничего другого – только чтобы алкоголик перестал пить. Что абстиненция – это постоянное, лишенное осложнений, освобождающее состояние.

И не нашлось никого, кто был бы так любезен и объяснил мне, как алкоголик проживает свою первую абстиненцию. И никто меня не ввел в курс дела о реакциях созависимого, каковы его перспективы в этом отношении. Усталая врач-нарколог, специализирующаяся на лечении алкогольной зависимости, по понятным причинам не соизволила подробно обсудить со мной эту тему. Да и почему она должна была это делать? Я ведь физически от алкоголизма не страдала. Я не страдала никакой химической зависимостью. В амбулатории, как правило, занимаются людьми, находящимися в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, или сумасшедшими. Тот, кто живет с ними, вполне способен позаботиться о себе сам.

Было бы здорово, если бы существовало какое-нибудь методическое пособие с подробным описанием отдельных стадий абстиненции. Но на такие вещи у государства никогда нет средств.

О том, что абстиненция обманчива, я никогда не слышала. Я не понимала, что жизнь с алкоголиком, который только-только встает на путь трезвости, крайне ненадежна. Трезвый бывший алкоголик отличается – особенно вначале – совершенно особым поведением.

Только что завязавший не живет нормальной жизнью, как и те, кто его окружает. Человек полон доверия, но вместе с тем он как бы еще не определился до конца. Карточный домик построен, алкоголик мертв, чудовище пронзили мечом… но все вдруг продолжается как в дурном фильме ужасов, когда экран погас, зажигается свет, все с облегчением встают, а чудовище вдруг возвращается. И не раз. Снова, снова и снова. То, что у многих алкоголиков рецидивы являются неотъемлемой частью пути к выздоровлению, ни докторша из больницы святого Гёрана, ни кто-либо другой мне не объяснили. Что нет смысла говорить «если» возникнет рецидив, скорее «когда» возникнет рецидив. Что рецидив – плата за трезвость, ее менее приятная, оборотная сторона. Понятно, что с нами такого не должно было случиться. В нашей семье рецидиву места нет! У нас вся ложь раскрыта, а алкоголик решительно встал на путь выздоровления.

Я все еще жила в розовой дымке, не боясь того, что придет. Моя мечта о нормальной семье стала наконец приобретать реальные очертания! Я победила, и мы снова контролировали ситуацию. Молодчина, молодчина Рихард! Мой милый Рихард так любит меня и детей, что решил бросить пить.

Так я думала…

Я посещала отделение для будущих мам, измеряла свой живот, поглаживая маленькую девчушку, которая росла внутри меня и становилась все сильнее. Ты родишься в трезвой, здоровой, замечательной семье, шептала я ей, когда вечером ложилась спать. Ты не будешь страдать. Мы тебя будем очень сильно любить. Ты наше маленькое чудо, наш ребенок, который спас нас от гибели…

Я как будто верила, что жизнь проста и предсказуема, как низкопробный любовный роман. Что наш будущий ребенок спасет нас. Могла ли я вообще быть такой доверчивой, будучи без пяти минут матерью четверых детей? Наверное, да.

Случается, что в период беременности женщина теряет способность здраво мыслить. Иногда ей может показаться, что она растворилась во Вселенной, она начинает сходить с ума, говорит с духами и тому подобное. Со мной такое бывало.

Собрил и пропован должны были оказывать на Рихарда успокаивающее действие. Терален ему прописали как средство для хорошего сна. Не знаю, каким образом в его аптечке оказался атаракс, но довольно скоро я обратила внимание на то, что муж как будто не в себе, хотя с виду трезвый. Он был нервным и каким-то перевозбужденным. Иногда по утрам он вставал очень рано, ходил в бассейн, плавал по два километра, затем возвращался, натянуто улыбаясь. Было ощущение, что он вдруг стал стариком. По-другому говорил, по-другому ходил.

– Ты принял антабус? – интересовалась я.

– Можешь дать мне одну таблетку, – отвечал он.

Никакой капсулы он, разумеется, не дал вшить себе под кожу. Мне пришлось снова взять всю ответственность на себя. Я должна была растворить таблетку в воде. Мне позволялось смотреть на то, как он пьет эту беловатую шипучую жидкость. Я хотела убедиться в том, что он выпил ее до конца. В стакане не должно было остаться ни капли.

Сначала я считала антабус фантастическим препаратом. Безусловно, другом всех алкоголиков! И почему его не принимают все лечащиеся алкоголики? Я не понимала этого. Однако со временем я поняла, что в обычной жизни все не так просто. Антабус был нашим другом, но только на первый взгляд. Антабус был искусственным дыханием. Тростью, на которую ковыляющий алкоголик, вставший в приступе паники на путь трезвости, может опереться; спасательным кругом, кинутым в тот момент, когда казалось, что утопающий непременно пойдет ко дну. Алкоголь ушел, но проблема осталась. Рихард был все еще у него на мушке, хотя не пил. Со сцены ушел алкоголь, но алкоголизм остался. Нелегко было это понять.

20

Живя с алкоголиком, я во многом стала разбираться. Например, в том, что абстиненция имеет несколько разных стадий. Лихорадочное состояние в первые двадцать четыре часа, которое сопровождается тревогой, страданием, ужасом, но одновременно ощущением счастья – мне это удалось! Не пил целых двадцать четыре часа! Час за часом. В первые двадцать четыре часа победой можно назвать каждую прожитую минуту, когда стакан не поднесен к устам. В рамках определенной программы «12 шагов» за первые двадцать четыре часа, проведенные в трезвости, дается награда. Потому что первые двадцать четыре часа без алкоголя самые тяжелые и не должны оставаться без вознаграждения.

Потом наступает абстиненция последующих дней. Сначала это радость. Рихард так прыгал от счастья, что даже я к нему присоединилась. Смотри, это уже больше, чем двадцать четыре часа! Но потом приходит сильное желание выпить. И тоска. И даже галлюцинации – вкус и запах любимого напитка. Первая трезвая неделя может быть очень тяжелой. И никто вам не пообещает, что в последующие дни все наладится.

Воздержание при помощи антабуса – это иной вид трезвости. Рихард не пил только потому, что принимал медикаменты. Он не мог пить, иначе ему стало бы очень плохо. Он не был на сто процентов добровольным трезвенником. Ему было нехорошо. Он постоянно боролся с собой. Он висел над пропастью и так судорожно цеплялся за край, что можно было заметить, как у него от усилий побелели фаланги пальцев. Этот вид трезвости не приносил ничего спокойного, ничего приятного, ничего обнадеживающего, и не только ему, но и нам, его близким, потому что мы не могли не замечать его разочарования. Трезвость на основе Антабуса – это всего лишь судорожные метания. Алкоголик, который надеется только на лекарство, напоминает рыбу, выброшенную на берег, чья борьба за жизнь подходит к концу.

После нескольких дней, проведенных в трезвости, эго Рихарда начало увеличиваться в размерах. Это был признак приближающейся «самоуверенной» стадии. Она не бывает лихорадочной. Она полна отваги. И крайне обманчива. Рихард, который был трезвенником без году неделя, чувствовал себя слишком уверенно. Да ладно, что в этом особенного! Понятно, что я могу обходиться без алкоголя! Он был уверен, что контролирует ситуацию, и на долю секунды ослабил внимание, что и явилось роковой ошибкой. Не успел он оглянуться, как заказывал девятое виски, а еще через пару часов лежал мертвецки пьяный на постели в вытрезвителе.

На стадии «жалости» бедняжка Рихард так скучал по своей дорогой, любимой бутылке, по своей соске для взрослых, что горевал так, будто потерял близкого друга. Он плакал, жалея себя. Какой смысл имела жизнь без алкоголя? Жизнь казалась ему бесполезной, никчемной и гнусной. Я была злой ведьмой, «да ну их, всех женщин, к черту, они только все портят». Он чувствовал себя разочарованным, обманутым, одиноким… Жизнь утратила все краски. Что плохого в том, что он пропустил маленький, малюсенький стаканчик? А что, нельзя? Его состояние так ужасно… Он просто нуждался в чем-то, что успокоило бы его, в лекарстве, которое бы сняло боль…

Печаль также могла трансформироваться в иные формы сильных эмоций, например, в ненависть. Ясное дело! Из-за ненависти можно было пить сколько угодно! У Рихарда бывали и периоды, когда он ненавидел алкоголь так сильно, что боялся, что эта ненависть убьет его. Но еще больше он ненавидел состояние трезвости… Он злился, наверное, на то, что именно он вынужден быть зависимым. Он просто сходил с ума при одной только мысли, что образ зависимого мог быть фальшивым. Почему именно он должен быть обманутым? Он ненавидел и все больше заливал свою ненависть. Ненависть была прекрасной эмоцией… И превосходным поводом к рецидиву.

Иногда наступала стадия, сопровождаемая паническим страхом перед отлучением от алкоголя, когда Рихард вдруг понимал – о, Боже! – что никогда в жизни не сможет больше выпить! Этот временной промежуток был для него невообразимым. Он позабыл принцип «шаг за шагом». Мысли о последующих сорока годах вынужденной трезвости его только толкали к тому, чтобы он выпил до дна виски семидесятипятилетней выдержки.

На какое-то время он входил в состояние фальшивой трезвости, когда абстиненция была одной сплошной ложью. Рихард вдохновенно лгал нам о том, что алкоголизм – это состояние, которое можно контролировать, что алкоголь можно употреблять нормально, просто стараться не напиваться до чертиков. Подтверждением этой теории являлись, кроме всего прочего, статьи, в которых терапевты, занимающиеся проблемой алкоголизма, развлекались мыслью о том, что алкоголика можно научить пить цивилизованно. Рихард обожал эти публикации. Если это могут сделать остальные, он тоже не останется позади. Достаточно, если он какое-то время будет трезвенником, а потом сможет все вернуть на старую колею.

– Однажды мы вместе с тобой выпьем за это фужер шампанского, – сказал он мне, улыбаясь.

Существует тысяча отговорок, миллион разных видов вынужденной трезвости, но большинство их уверенно ведет к рецидиву. К одному. Ко второму. Ко многим.

Со мной, как с созависимой, все происходило точно так же. Я будто сидела на карусели и перед моими глазами мелькала череда состояний, которые я в тот момент проживала. Моя созависимость отражалась в пьяных настроениях Рихарда, я этим жила. Когда он сопротивлялся изо всех сил, до белизны пальцев, я напрягалась вместе с ним. Когда он жалел себя, я рыдала за компанию из-за него (и из-за себя и детей). Когда его переполняла ненависть, я из солидарности тоже ненавидела. Когда он начинал фантазировать о будущих нереальных вещах, я с удовольствием давала ввести себя в заблуждение, веря, что однажды он сможет цивилизованно выпить, как все остальные! Это будет здорово!

И хотя мне было противно, когда он пил, все же слово «никогда» вызывало у меня чувство протеста. Нельзя недооценивать странного отношения «той, самой близкой» к алкоголю. Он что, уже никогда в жизни не сможет выпить? И как будет выглядеть наша жизнь, мы что, не сможем вместе выпить бокал вина, поздравить друг друга в день рождения, пропустить стаканчик на отдыхе? Эти мысли проносились у меня в голове. Но лишь изредка. Потому что наша жизнь была настолько пропитана алкоголем, что невозможно было представить себе его внезапное исчезновение.

– Я не говорю прямо сейчас, возможно, даже не через три года, но я, естественно, надеюсь на то, что смогу выпить бокал вина или пива, – мечтал Рихард. – Я верю в то, что человек может выздороветь и научиться пить нормально.

Я с тобой согласна, – кивала я и на самом деле верила, что это возможно.

21

Считается, что за каждым успешным мужчиной надо искать женщину. Тогда как за каждым «успешно пьющим» алкоголиком стоит кто-то из его близких. Или сразу несколько человек. Как минимум пять, если говорить о каких-то цифрах. Наверное, о себе я могла бы сказать, что стояла не «за», а «перед» своим алкоголиком. Защищала его собственным телом. Я раскинула руки, чтобы к нему не приблизилось ничего плохого. Алкоголик – мужчина, «та, самая близкая» – женщина. Если бы в роли главной героини выступала женщина-алкоголичка, книга была бы совершенно иной. Но моя история о том, каково это – иметь мужа-алкоголика, быть созависимой подругой или женой зависимого от алкоголя мужчины, каково это – иметь детей с человеком, который беспробудно пьет.

Об алкоголизме часто пишут в газетах и журналах. Проведите тест – много ли вы пьете. Дозы, которые указываются, просто смешны. Что знают люди, составляющие эти тесты, о том, как в действительности обстоят дела? Ушлые докторишки, не придающие теме зависимости особого значения, рассказывают сказки о «цивилизованном употреблении». Цивилизованное употребление, простите, что это за идиотизм? Для алкоголика не существует понятия пить «цивилизованно». Если человек умеет цивилизованно пить, значит, он не может быть алкоголиком. Он не придет добровольно в психиатрическую лечебницу с 3,5 промилле алкоголя в крови. Нормальный человек с таким показателем будет наполовину мертв, в отличие от алкоголика, привыкшего пить без меры. Алкоголик сжился со своим ядом. Он не умеет пить цивилизованно, по способу существования и по манере пить он, скорее, полный антиобщественный элемент. Критический порог толерантности по отношению к алкоголю давно перешагнул все дозволенные нормы.

Совсем не случайно у меня вдруг развилась аллергия на спиртное, которого везде было полно. Пили по телевизору, в газетах и журналах, в книгах, однако нигде нельзя было узнать хоть что-нибудь о людях, вынужденных жить с алкоголиками. Употребление спиртного вело к пьянству – дальше этого тезиса никто не шел. Единственное, с чем можно было соотнести стакан алкоголя, так это с довольными лицами. И крайне редко появлялось нечто иное. Взять, к примеру, «антиалкогольные» фильмы, снятые для молодежи в целях пропаганды здорового образа жизни. Из них можно было узнать, что алкоголь – опасный спутник, что если перегнуть палку, наступает неприятное алкогольное опьянение, что алкоголь разрушает мозг и так далее. Но ни слова не говорилось о том, что болезнь под названием «алкоголизм» постигает и всех близких алкоголика. Даже в фильмах для молодежи тех, кто живет с алкоголиками, обходили молчанием. Никто и никогда не использовал термин «созависимость». Никто не предупреждал девчонок, что они могут повстречать парня, который слишком много пьет. Никто их не предостерегал, как все это обернется и чем может закончиться. Бегите от него прочь, посоветовала бы я им. Бегите от него прочь, пока есть такая возможность, бегите от него прочь, пока вы молоды и не стали созависимыми. Чуть позже вы повзрослеете и окажетесь в этой западне, из которой нелегко будет выбраться.

Но нет, безликие подруги алкоголиков не интересуют общественность. О таких, как мы, почти не снимают фильмов. Кстати, я помню один: «Когда мужчина любит женщину» с Энди Гарсия и Мег Райен. Но там алкоголичкой была героиня Мег. Энди играл ее мужа. Естественно, все закончилось хорошо. Голливуд предпочитает показывать красивого, благородного мужчину, который никогда не оставит в беде слабую женщину. Идеальная сказка.

Меня приводили в ярость новости об авариях, преступлениях и тирании в семье. Мало когда акцент в этих новостях делался на том, что преступник был в состоянии алкогольного опьянения или под воздействием наркотиков. Но когда я получала более детальную информацию, например, об автодорожных авариях или пожарах, практически всегда на заднем плане маячил алкоголь. Те, что сгорали в своем доме, после того как курили в постели, в большинстве были пьяны и засыпали с сигаретой в руке (и Рихард частенько проваливался в сон посреди разговора! Хорошо, что он хоть не курил, иначе его имя уже давно фигурировало бы в статистике угоревших курильщиков). Большинство родителей, тиранивших своих детей, были зависимыми. Дорожные происшествия… Кражи… Истязуемые жены. Это что, в порядке вещей, когда кто-то в пьяном угаре колотит жену и детей? Или алкоголь был не столь важным фактором, чтобы о нем говорить? Но ведь журналисты были в курсе, полицейские это знали, больничный персонал тоже владел информацией. Об алкоголе, как о факторе, спровоцировавшем трагедию, открыто говорилось только тогда, когда общественность возмущалась тем, что пьяный водитель задавил насмерть беззащитного ребенка… В этих случаях алкоголь был в центре внимания. Но во всех остальных о нем практически не говорили. Я не совсем хорошо понимала, почему. Это выглядело, как заговор. Известно, что многие журналисты сами являются алкоголиками, но неужели то же самое можно сказать о полицейских, врачах, медсестрах и адвокатах?

Скорее всего, это так. Алкоголиков больше, чем можно предположить.

По всей вероятности, созависимая особа, живущая с алкоголиком, затуманивает действительность. Та, которая всегда рядом, которая сражается на передовой, как одержимая, чтобы только жизнь хоть как-то продолжалась. Она больна, временами сходит с ума, ее преследуют мании, она ведет себя странно, она угрюма и зла. Иногда она вдруг становится милой и доброжелательной. Разве поймешь… Она не единственная, таких миллионы. Но о них никто не пишет элегантных романов. Они просто где-то существуют.

Иногда, и не так уж редко, именно она толкает алкоголика к бутылке, далеко не всегда выступая в роли позитивной силы. Все те страдания, через которые проходит семья алкоголика, не обязательно являются только его виной. Кроме зависимости, могут существовать и иные проблемы. Но созависимая особа понимает это крайне редко. Возможно, это самое трудное в позиции «той, другой» – понять.

Рихард должен был регулярно посещать поликлинику, сдавать анализы крови и мочи. С течением времени он начал получать сначала каждый день, а потом через день дозы антабуса. Медсестра Ингегёрд, к которой он ходил, понимала его. Я тоже пару раз виделась с ней. Женщина в возрасте, стянутые в узел волосы, покрашенные хной. Джинсы и ортопедические сандалии. Она выглядела немного уставшей, может, и у нее в доме был алкоголик или сама она любила выпить? Я не спрашивала.

Судя по всему, Рихард обворожил медсестру Ингегёрд. Она выглядела приветливой хозяйкой, забота которой все поставит на свои места. Она согревала всех вокруг себя теплыми лучами любви. Она гордилась Рихардом, его успехами на поприще воздержания. Рихард все еще умел очаровать каждого. Люди, в особенности чиновники, обожали его. Он был почти таким же обаятельным, как и раньше, к тому же еще лучше овладел искусством манипуляции. Он улыбался медсестре Ингегёрд, шутил с ней, и, сказать по правде, меня удивляло, что она воспринимает его как солнце и проглатывает каждую из его шуток, которые он щедро разбрасывал налево и направо. Между тем медсестра Ингегёрд должна была видеть перед собой всего лишь накачанного антабусом Рихарда, который изо всех сил пытался не сорваться. Уже позже я поняла, что медсестра Ингегёрд видела множество людей, которые были его полной противоположностью. Мужчин, которые приходили небритыми и грязными, которые могли удержаться трезвыми лишь пару дней, которые успевали один раз сдать анализ мочи и исчезали, чтобы снова напиться. Усилия Рихарда удержаться трезвым производили впечатление на весь персонал.

Рихард – любимец социальных работников женского пола. Посмотрите на этого молодого, красивого алкоголика, который к тому же успешен в работе! Такой контраст со всеми теми грязными, запущенными пьянчужками, ночующими в парке. С финскими алкашами, бездомными, наркоманами, шастающими с тележками, наполненными барахлом из урн и мусорных баков. С мужиками, ночующими под мостом. С очумелыми беззубыми рецидивистами. С развалинами по кличке «Вшивак», «Метла», «Топор». С такими клиентами здесь встречались чаще всего. Обыкновенные алкоголики, проходящие курс детоксикации, приходили и уходили, летом ночевали в парке, а когда было холодно, где-нибудь в ночлежке. Ходили погреться в «Армию спасения», где их одаривали поношенными вещами. Были ли у них хоть какие-то близкие? Может, и нет. Может быть, именно поэтому они опустились на самое дно.

22

Жизнь с мужчиной, который пытается вылечиться от алкогольной зависимости, сродни состоянию сильной влюбленности. Человек счастлив, пребывает в эйфории, испытывает признательность. Ему легко дышится. Город кажется ему прекрасным. Я ходила вдоль реки, смотрела на Стокгольм и размышляла о нашей жизни. Я не нервничала, думая о том, где сейчас Рихард. Я была уверена, что с ним все в порядке. Такая простая вещь – быть уверенной в том, в чем обычно сомневаешься. Это был почти божественный экстаз.

И, тем не менее, первая эйфория быстро проходит. Исчезает. Она может длиться пару дней, пару недель, но потом начинает таять, становится все легче и легче, пока окончательно не развеется. Однажды она исчезает, и человек не может понять, что, собственно говоря, случилось. Понятно только одно – она исчезла.

В своей признательности Рихарду я допустила серьезную ошибку – мне не пришло в голову предъявить ему какие-либо требования. Когда он перестал пить, у меня камень свалился с души, и обо всем остальном я позабыла. Но потом снова наступили серые будни. Нужно было менять пеленки, утирать носы, чистить грязные ушки, укрощать собственную строптивость. Таскать домой тяжелые сумки с продуктами. По звонку будильника поднимать повзрослевшего сына в школу, а малышей – в детский сад. Привет, каждодневная реальность. Не прошло и полугода, а ты уже снова в дверях? Не могли бы медовый месяц и воздержание продлиться немного дольше?

Будничная жизнь была немилосердна. Как назойливый гость она дышала мне в затылок и выразительно указывала пальцем на мойку, полную грязной посуды.

Однажды утром я проснулась с неприятным ощущением, что в распределении домашних обязанностей у нас получился явный перекос. В семь утра усталость победило раздражение. Почему я должна вставать каждое утро? Он ведь сейчас не пьет, тем не менее продолжает лежать в постели и нежиться, хотя будильник уже прозвонил. Накрывается с головой. Громко храпит.

Я похлопала его по плечу.

– Рихард, слушай… – сказала я вполголоса.

Он слегка зашевелился во сне, но глаза не открыл.

– Рихард! Уже семь! Нам надо вставать.

Я не собиралась сдаваться.

В ответ он пробормотал что-то невразумительное и повернулся на другой бок, спиной ко мне. Опять все только на мне. А он будет валяться в постели. Бедный маленький алкоголик. Нет уж, сегодня утром ты встанешь!

– Эй! Пора вставать! – я похлопала его по спине, на сей раз немного сильнее.

Он резко обернулся ко мне.

– Черт, я не перевариваю, когда ты бьешь меня по спине! Я устал. Человек после этих лекарств чувствует страшную усталость! Ты что, не понимаешь этого? У меня нет сил. Я совершенно разбит.

– А я думаю, что нам надо помогать друг другу. Не такой уж ты и уставший, – сказала я как можно более спокойным голосом.

– Ни фига ты об этом не знаешь! Ты не понимаешь, как мне тяжело! Ну хорошо, сегодня встань ты, а завтра я. Будем вставать по очереди.

Я согласилась. Без дальнейших разговоров я встала, но раздражение во мне не угасло. Трудно было это переварить.

На следующий день он действительно встал, правда, с уговорами. Но когда снова пришла его очередь, он опять выкрутился и остался валяться в постели. Так оно и продолжалось.

Из-за проблем с алкоголем Рихард взял больничный лист. Но не распространялся об этом. Если кто-то спрашивал о причинах, отвечал, что у него язва желудка. Или что он истощен. Он был не в состоянии работать, как раньше, и это его угнетало. Он был постоянно зол и агрессивен по отношению ко мне.

Как я поняла, ему помогало плавание. Он плавал так, как будто готовился к участию в чемпионате мира. Я оставила его в покое – пусть плавает. Что угодно, только не эти пятничные вечеринки в клубе. Рихард сдержал обещание и на какое-то время оставил работу в клубе. Но уже через пару недель начал поговаривать о нем. Не то чтобы он хотел туда вернуться, но… Как это можно было провернуть, чтобы не пить при этом?

Новое понятие, которое надо освоить семье алкоголика, – рецидив. Он не приходит сам. Человек провоцирует его наступление. Хронического алкоголика легко отличить от пьяницы-новичка. Новичок думает, что рецидив – это нечто, что к нему придет, случится само по себе. Новичок скажет: «Получил рецидив». Что же это, он получил его, как подарок? Как какую-то гнусную посылку, которая свалилась ему прямо на голову? У человека случился рецидив. Шел себе в магазин за туалетной бумагой и вдруг – бац! – такой рецидив, что у него ноги подкосились. Он не может ничего с этим поделать. Это как простуда, сваливающаяся на нас, хотим мы этого или нет.

Алкоголик, считающийся профессионалом, и его столь же профессиональная партнерша знают об этом все, что им надо знать. Рецидив не является ничем, что человек получает в подарочной упаковке. Рецидив – это нечто, что человек провоцирует сам. Алкоголик просто осознает, что снова хочет выпить. И совсем не обязательно делает это всегда продуманно. Но все же это его решение, а не случайность. Зависимость активно принуждает его поднести рюмку к губам. Или отправить дозу кокаина в свой разбитый нос. Это его выбор. И он сам несет ответственность за случившееся.

Рихард и раньше пил много эспрессо, теперь же он пил вдвое больше. Кофе превратилось в заменитель алкоголя. То же самое было со сладким: желе, конфеты с малиновым вкусом, лакрицей.

– Мне это необходимо, мне нужно заменить желание выпить чем-нибудь другим, – объяснял он мне, когда я обратила на это внимание. – Я что, уже и сладкое не могу есть? Мне оно необходимо. Ведь это лучше, чем выпить виски!

Его обжорство сладким производило впечатление болезни. Но я считала, что так оно и должно быть. Я не замечала побелевших от усилий пальцев. Не слышала жалости, ненависти и преувеличенной самоуверенности.

В принципе я не хотела его ни в чем обвинять, чего-либо требовать от него, но в повседневной жизни этого не избежать. Я была на восьмом месяце беременности и все время чувствовала себя усталой. Большой, тяжелый живот, отекшие ноги, постоянное чувство голода и желание сходить по маленькому. Ночью я не могла спать. Ворочалась в постели, ощущая каждый свой позвонок. Я ложилась уставшей и вставала невыспавшейся. Последние самые тяжелые недели благословенного состояния! Финишная прямая. Головка спускается вниз. Тебя перевешивает то вперед, то назад. Маленькие ножки стучат в животе, хотя мамочка мечтает о покое. Изжога. Чувство, что уже больше не можешь. Я знала все эти признаки наизусть и понимала, что последние недели будут такими же долгими, как все предшествующие месяцы беременности.

Шарлотта нам помогала, чем могла. Как и Марианна, как и мои родители. Но проводить со мной все двадцать четыре часа они были не в состоянии. Не могли пребывать на службе постоянно. Не могли водить детей в школу и каждое утро готовить им завтрак. Не могли все время наполнять посудомоечную машину, а потом убирать из нее посуду.

Понедельник. Вторник. Среда. Четверг. Пятница. Эдвард должен был ходить в школу. Йоахим и Миранда – в детский сад. Груду белья надо было сложить в шкаф. Убрать игрушки. Следить за клочьями пыли, летающими по квартире. Комнатных цветов уже давно не было – все они завяли. Я перестала краситься и укладывать волосы, у меня не было на это ни времени, ни сил, ни желания. Я ходила в бесформенном черном балахоне, и считала дни до родов. Рихард говорил, что я красива. Говорил каждый день. В этом отношении он был прекрасным мужем. Но мне этого было недостаточно. Я хотела, чтобы он помог мне с тяжелой коляской, покупками и стиркой. Кроме домашней работы, я как бы проходила бесконечный курс обучения, расширявший мой опыт жизни с алкоголиком сведениями, которые мне надо было вдолбить себе в голову. Например, что активный алкоголик или алкоголик, находящийся в стадии абстиненции, максимально эгоистичен. Ленивый и отупевший, он ведет себя весьма неискренне. Ему все равно, что происходит вокруг, главное, что у него все в порядке. Таков уж характер алкогольной зависимости. Никогда не воспринимайте его внешнюю приветливость за его реальное расположение духа. К тому же красивыми словами сыт не будешь.

Я надеялась, что он сдержит обещание и будет проводить с детьми больше времени, будет хорошим мужем, но вместо всего этого он вел себя еще более эгоистично, чем раньше.

– Я не могу рисковать – вдруг опять начну пить, – отвечал он, когда я просила его помочь мне. – Я должен позаботиться о себе.

Ему необходимо было отдыхать. Необходимо было время для себя. Время на размышления. Чтобы он выздоровел, как он говорил. У него часто менялось настроение – то он впадал в задумчивость, то безумно шутил.

– У тебя странное настроение, – сказала я ему как-то вечером.

– Ты права, я чувствую себя немного странно.

Эта новая черта его характера мне нравилась еще меньше. Все выглядело так, что в гости пришел кто-то посторонний. Какой-то безумец. Кто-то невероятно приятный, но с проявлениями всех признаков сумасшествия. Иногда мне казалось, что он рухнет на месте или начнет орать и кидаться вещами. Сначала усмехнется, немного напряженно, примерно вот так. А потом без предупреждения протаранит окно головой.

Не то чтобы я боялась его, но эта его странная, застывшая полуулыбка была довольно неприятна. Сказал, что я красива, и погладил меня по щеке. Потом долго стоял, уставившись в пространство. Пришел домой. Ушел в поликлинику. Ходил туда-сюда. Возносился, как астральное тело, освободившееся от земного притяжения. Это было немного страшновато.

Но дети чувствовали себя прекрасно. Йоахим, который папочку всегда обожал, ожил. Он впился в отца, как клещ. Рихард вынужден был, укладывая его спать, ложиться рядом и по нескольку часов его усыплять. Йоахиму хотелось сказки, хотелось объятий, поцелуйчиков. Он хотел и во сне держать папу за руку. Ночью просыпался и звал папу. Меня ему было недостаточно. Хотел только папочку! Папочка, возьми меня на руки, посмотри на меня. Пап, я хочу чувствовать твое тепло. Папочка, где ты? Но папочка спал глубоким сном без сновидений, вызванным сильными лекарствами. Папочка был близко и вместе с тем далеко. Йоахиму приходилось довольствоваться мной.

Миранда была моим маленьким золотцем. Я обнимала ее при каждой возможности. Вдыхала ее прекрасный младенческий девчоночий запах. Но иногда я чувствовала такую печаль, что у меня выступали слезы на глазах. Ведь мы жили практически нормальной жизнью… Так почему же мне все казалось таким ненормальным?

Помню, как однажды после обеда я стояла в прихожей и смотрела на детскую обувь, сваленную без разбора в одну кучу. Песок, рассыпавшийся по паркету, неровно лежащий коврик с мокрыми пятнами, куртки, шапки, рукавицы, кинутые на пол. Корешки книг на полке, покрытые пылью. Перегоревшая лампочка, которую ни у кого не было сил поменять. Я стояла посреди нашей прихожей и чувствовала, как земля уходит у меня из-под ног. В прихожую скопом ворвались дети, они иногда так играли. Я воспринимала их крики и смех, как в тумане. Ребенок во мне медленно переворачивался, как маленький усталый тюлененок. Я не могла ничего поделать. Просто наблюдала за жизнью сквозь какую-то туманную завесу. Была я здесь или, может, нет? А где я тогда? И почему? Меня охватило чувство нереальности. Я оперлась о стену, чтобы не потерять равновесие.

23

Ответственность. Она вдруг стала важна для меня, хотя я не знала, почему. Мне хотелось иметь все под контролем. Если не чью-то выпивку, то хотя бы все остальное. Мне хотелось ощущать себя взрослой. В рамках своего нового чувства ответственности я решила, что рожу нашего четвертого ребенка дома. Я не могла даже подумать о больнице. Мне не хотелось производить на свет ребенка в этом стерильном, стрессовом и слишком общественном месте. Я хотела жить по-своему и распоряжаться своей жизнью. Это было важно для меня. Мне хотелось принимать решения самой. В Интернете я нашла контактный телефон медсестры, которая помогала при родах дома. Я позвонила ей. У нее был приятный голос.

ЛиАнн, легендарная повивальная бабка, ассистирующая при родах, жила в квартире, переполненной кошками, керамикой и хрусталем. Я влюбилась в нее с первого взгляда. Мне показалось, что мы с Рихардом ей тоже понравились. В туалете, возле раковины, у нее была повешена молитва о душевном покое:

Боже, даруй мне разум и душевный покой

принять то, что я не в силах изменить,

мужество изменить то, что могу,

и мудрость отличить одно от другого.

Я долго стояла там, мыла руки и читала молитву снова и снова. Я видела в этом знамение.

Мы говорили о моих предшествующих родах. Я рассказала ей, что у меня с Йоахимом были скорые роды и что я едва-едва помню, как родилась Миранда, потом мне было даже жаль, что я проморгала нечто важное. Она спрашивала меня, как рожала моя мать. Я не знала точно, мы никогда не говорили об этом. ЛиАнн говорила, что очень часто для женщины имеет значение, как она родилась сама, а также рассказы об этом. Роды – это как смерть. Как человек рожает, так и умирает. Некоторые орут криком, иные ведут себя спокойнее, тише. Слушать ее было – все равно что вступить в новый мир. Далекий от обстановки и практики городского роддома. Далекий от вечно работающего конвейера: беременна, сорок вторая неделя, стимуляция родов инъекцией окситоцина.

С ЛиАнн роды выглядели, как нечто иное, более духовное, возвышенное. Как нечто красивое и правильное. Нечто, что несет в себе любовь, силу. А нам эта сила была нужна. Ах! Да, я хотела, чтобы у нас было много сил. Добрых сил.

Естественно, на повестке дня снова встал вопрос об ответственности. Кто понесет ответственность? Во время родов, потом? Мы с Рихардом спорили об этом по дороге домой. Он считал, что рожать дома не стоит, потому что это слишком большая ответственность. Я верила – под влиянием разговоров с ЛиАнн, – что ответственность за наших детей несем мы. Может, я хотела, чтобы Рихард опять стал таким, каким был раньше. Я хотела, чтобы это был мужчина, на которого я могу опереться. Если он сумеет взять на себя ответственность во время родов, то его можно считать почти здоровым, разве нет?

Он немного подумал, а потом принял решение.

– Если ты хочешь рожать дома, если тебе это кажется правильным решением, то так мы и сделаем, – сказал он. – Я согласен. Конечно, ты знаешь, что лучше для тебя и для ребенка. Мы не можем избавиться от ответственности. Это наш плод любви, твой и мой, и мы несем ответственность за то, что он родится тем способом, который тебе будет подходить больше всего.

Наша маленькая девочка, зачатая в хаосе, должна была в хаосе прийти на свет. В хаосе, о котором я в то время думала, что это самый обычный способ существования. Мы протоптали свою собственную дорогу. Мы не развелись. Назло всему мы все еще держались друг за друга. Хорошо это было или плохо? Трудно сказать, но мы все еще были единым целым. На весьма шаткой основе, но все же вместе.

А мадам Кокаин тем временем терпеливо ждала подходящего момента, чтобы нанести удар.

Ежедневно я таскала в коляске двух маленьких детей. В автобус, из автобуса. Боролась с комбинезонами. Был декабрь, наступили морозы. Я с трудом могла натянуть на свои отекшие ноги сапоги, но мне это все еще удавалось.

Подсознательно я ждала какой-то катастрофы. У меня было ощущение, что надвигается буря. Торнадо, который нас сметет с дороги, как муравьев. Природное явление, которое уничтожит все, что мне было дорого и важно.

Я не была уверена, что Рихард принимает антабус. Он утверждал, что ему этот препарат дает Ингегёрд. Но что если ей он говорит, что дневную дозу ему даю я? С моей стороны было глупо, что я не нашла смелости уточнить это, но у меня не было сил ругаться.

А потом наступил рецидив. Проскользнул в нашу жизнь. Неожиданно. У меня было чувство, что Рихард просто хотел попробовать, может ли он все еще пить. Попробовать, можно ли ему хотя бы пиво. Маленький стаканчик виски. Чуточку вина.

Я снова начала принюхиваться, не пахнет ли от него алкоголем. Мне казалось, что от него исходит легкий запах спиртного. Но я не была в этом уверена. Боже, как я не была уверена! Мне казалось, что я живу во сне, полном неопределенности. Я ничего не знала. Так перестал он пить или нет? Может быть, запах алкоголя поселился у меня в носу? Разве я могла целиком положиться на свои собственные ощущения?

Маленькая школа рецидива – на что обращать внимание:

– на смену настроения или состояния, когда он не в себе;

– на увеличение приема «безопасных» лекарств;

– на склонность к «ритуальному» питью, пусть хотя бы воды или лимонада;

– на агрессивное поведение и желание спровоцировать конфликт.

Но самое главное правило – если вы чувствуете, что алкоголик пил, значит, он на самом деле пил. Это работает на 99,9 процента. Не дайте себя обмануть! Вы же это знаете. Разве нет?

«Что ты делаешь? – спрашивала я чаще, чем обычно. – Куда идешь? С кем? Зачем? Когда вернешься? Ты обязательно туда должен пойти?»

Подозрение на рецидив терзало меня. Разрывало на части. Мучило меня. Не давало покоя. Он стоял в дверях, собираясь уйти. Кинул в мою сторону затравленный взгляд.

– Я просто зайду куда-нибудь выпить эспрессо. Вернусь через полчасика…

Я считала минуты. Я не могла делать ничего другого, кроме как считать минуты, для того чтобы убедиться, что полчаса пройдут и он нарушит лимит.

31 минута. 32. Это смешно, но я вела себя как параноик. Впрочем, я такой и была. Я знала это, хотя ничего знать не хотела. Знала и умирала от страха. На поздней стадии беременности я была отдана на милость чему-то такому, с чем не могла справиться.

33 минуты. Я позвонила ему на мобильный телефон. Он был отключен. Я оставила ему длинное сообщение.

35 минут. Легла на диван и уставилась в потолок.

Я ждала.

Он вернулся только через три часа и вел себя странно в полном смысле этого слова. Вместе с ним в комнату ворвался характерный запах, а я делала все, чтобы он не заметил, как я ко всему принюхиваюсь.

Я обнюхала и его верхнюю одежду в прихожей. Дым. Определенно дым. Или мне это показалось? Я была уставшей от всей этой бесконечной борьбы со своими собственными противоречивыми ощущениями.

Я не хотела, чтобы он пил. Серьезно, я этого ничуточки не хотела.

Ребеночек меня сильно толкнул в районе ребер, как будто хотел сказать: «Проснись, мама, разве ты не видишь, что он с тобой делает?»

Я помолилась Богоматери, покровительнице будущих мам, просила, чтобы Рихард избегал алкоголя хотя бы до времени, пока я не рожу.

Схватки начались за неделю до срока. В тот день я притащила домой страшно тяжелую сумку с продуктами. Йоахим и Миранда не хотели надевать комбинезоны, поэтому я гонялась за ними по всему детскому саду. По дороге домой Миранда не хотела сидеть в коляске, и я несла ее на руках. Я позвонила Рихарду на мобильный телефон, хотела попросить, чтобы он вышел мне навстречу, но не дозвонилась. В четыре часа у него выключен телефон. Что он делает? У меня закружилась голова, и не успела я переступить порог своего дома, как почувствовала, что начинаются схватки. Это было радостное ощущение, но одновременно пришел и страх. А вдруг Рихард не придет? Тогда я не смогу родить дома! Я позвонила ЛиАнн. Она попросила, чтобы я описала свои ощущения. Когда поняла, что я уже почти не могу говорить, сказала, что сейчас же приедет.

Я также позвонила маме и Марианне, чтобы они приехали, забрали детей и оставили их у себя на ночь.

Села к компьютеру. В перерывах между схватками я хотела просмотреть электронную почту.

В это время раздался звук поворачивающегося в замке ключа. Рихард!

Не было времени на выяснение отношений. Только не сейчас, когда наш ребенок готовится появиться на свет.

Он приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но я его прервала.

– Я буду рожать дома. Звонила ЛиАнн, она уже в пути. Мне все равно, чем ты занимался, сейчас мы должны быть вместе. Ты меня слышишь… ай… сейчас мы должны, слышишь, тянуть одну лямку…

На минуту об алкоголе следовало забыть. Это было чудо, что в тот раз Рихард оказался на самом деле трезвым.

– Я звонила и моей, и твоей маме, – сказала я и встала из-за письменного стола. – Если бы они не могли…

– Понятно, я обо всем позабочусь, – сказал он. – Ни о чем не беспокойся. Теперь думай только о себе и о нашем ребенке. Иди приляг, я позабочусь о том, чтобы дети нормально собрались.

Я его послушала. Перестала суетиться. Думала только о себе. На какое-то время я забыла обо всем на свете.

Тело сотрясали родовые схватки. Пришла ЛиАнн, положив мне на живот руки, массировала его короткими круговыми движениями. Тепло ее сильных рук заглушило боль. Окунись в нее, Мариса, окунись в нее, говорила она мне, и я окунулась в боль. Не спрашивайте, как у меня это получилось, но я будто нырнула под огромную волну, ушла в спокойствие, под воду, под огромную шумящую массу. Там, внизу, было прохладно, спокойно и безопасно. Где-то в иной вселенной моя матка сокращалась, но боли грохотали высоко над моей головой. Боль оставалась, однако не приносила мне вреда. Зато матка работала с жизнеутверждающей силой. Я скользнула под поверхность и слегка двигалась вслед за своим телом. Боль утихла и ослабла. Схватки не ощущались. В тот момент даже мое сердце отдыхало… Я вдыхала и выдыхала, ЛиАнн меня массировала, а я все еще находилась в полусидячем положении. В состоянии вечного покоя, где-то в краю теней, на границе между жизнью и рождением, я вдруг увидела женщину, собирающую что-то на кроваво-красном поле. На небе клочьями висели тучи, но над ее головой соединялся небосвод…

Рихард позаботился о детях и теперь сидел рядом со мной, держа меня за руку. За окном шел легкий снег. ЛиАнн улыбалась мне. В комнате было тихо.

А потом родилась наша Юлия. Выскользнула на свет без боли и крика и теперь рассматривала нас своими темно-синими глазами. Это было прекрасное мгновение тихого семейного счастья. Впервые за последнее время Рихард и я чувствовали себя снова вместе. Мы были благословлены маленьким чудом, хотя обстоятельства были далеко не идеальными. В тот момент я ощущала огромное смирение.

Мы торжественно выпили лимонад и уселись в кухне, Рихард держал младенца на руках. Это было прекрасное мгновение. Тайм-аут от всех проблем и страхов.

Место нашего рождения – это уголок мира, где в какой-то определенный момент находятся избранные люди. Те, кто когда-либо побывал там, подтвердят, что это особое место. Незваные гости могут подсматривать, но вход им туда воспрещен.

Дни идут своим собственным чередом. Везде еще чувствуется запах плаценты и крови. Глазки открываются и закрываются. Малюсенький ротик жадно сосет, а матка все еще сокращается. Женская энергия. Мужская энергия. Детская энергия. В нашем вновь рожденном мире шел густой снег, а мы держали в руках теплый комочек новой жизни. Но дни после родов убегали слишком быстро. Засохший остаток пуповины отпал. Кожица на ножках и вокруг запястий слишком сухая, но в скором времени она станет крепкой и пухленькой младенческой кожей. Груди уже не тверды, как арбузные шары, из них льется животворящая влага. Младенец все спит и спит, и в какой-то момент он вдруг перестает быть новорожденным. Время идет. Движется. И иногда оно мчится слишком быстро.

24

Нам рассказали о частной клинике, в которой многим помогли перестать пить. Услуги были дорогими, но Ингегёрд сказала, что расходы может погасить «социалка». Хотя бы частично. Это был шанс.

Рихард не особо признавал свой рецидив, но согласился с тем, что заходить к Ингегёрд пару раз в неделю – этого мало. И все же он не хотел лечиться где-нибудь вне Стокгольма, провести хотя бы и пару недель в какой-нибудь дыре. Он хотел остаться в городе. Чувствовать под ногами асфальт, как он говорил. Я позвонила в «Либерти», так называлась клиника, и нас пригласили на консультацию прямо на следующий день.

«Либерти» занимала первый этаж кирпичного дома. Нас приняла высокая женщина в черном костюме, с красиво постриженными под пажа седыми волосами. Ее звали Гунвор, она была бывшей алкоголичкой.

Мы сидели и пили кофе, Гунвор слушала нас, кивая головой в знак того, что она знает, о чем идет речь. Потом она рассказала нам свою историю. О желании пить, которое все нарастало. Об утрате контроля. О том, как она прятала бутылки. О чувстве унижения. О походах от бара к бару. О сексе с незнакомцами. О пьянстве и многом другом, что пришло потом. О синяках и столкновениях с закрытыми дверями. Об абстиненции и боли. О тоске. Это была история о крутой и мощной любви, которую никто, сам никогда не страдавший алкогольной зависимостью, не способен понять.

Гунвор точно знала, что с нами происходит. Она говорила об алкоголизме, как о чем-то обыкновенном. Ее рассказ был очень впечатляющим. Она не стыдилась. Называла вещи своими именами.

В клинике люди распределялись по группам и работали на основе программы, которая называлась «12 шагов». Жившие с алкоголиками имели свой собственный день, когда должны были прийти и поделиться с остальными своим опытом.

По программе могли работать только те, кто удерживал себя в трезвости. Если человек срывался, его посылали домой. Всех участников каждое утро обходили специальные контролеры, чтобы с помощью теста на алкоголь узнать, не пили ли они. Получившие «зеленую карту» могли войти в овальную комнату и принять участие в дневной программе.

Когда мы ссорились дома, Рихард не раз орал, требуя, чтобы я приобрела тест на наличие алкоголя, а не ходила вокруг него и не принюхивалась. Теперь, наконец, он был под наблюдением иной инстанции, той, которую не мог обвести вокруг пальца.

Было приятно знать, где он проводит дообеденное время. Что его что-то заставляет встать, принять душ. Клиника была его работой с девяти до двенадцати, с понедельника по пятницу. После обеда туда по желанию могли приходить те, кто хотел принять участие в собрании Анонимных алкоголиков.

Гунвор зарегистрировала Рихарда. Он должен был явиться уже в понедельник.

В «Либерти» нам в определенной степени открыли глаза. Мы встречались с другими алкоголиками, наркоманами и их близкими. Матерями, отцами, братьями и сестрами, взрослыми детьми. Мы поняли, что мир алкоголиков гораздо шире и разнообразнее, чем принято считать. Мы также узнали, что алкоголизм – это болезнь, а не нечто, что можно просто стряхнуть, как засохшую грязь. Алкоголик стремится к трезвости. Но этого недостаточно. Он нуждался в активной помощи самому себе. В понимании болезни, называемой алкоголизмом.

Мне было полезно узнать, что алкоголизм всегда работает по трагикомично банальному шаблону. Алкоголик – не специфический случай, и его зависимость не является исключительной. В своем желании напиться он не оригинален и в этом отношении ничем не отличается от остальных. Каждый алкоголик своеобразен, но признаки болезни у всех одинаковы. Ложь, отрицание, сопротивление, утрата контроля. Новые попытки начать трезвый образ жизни, изменение характера, когда алкоголь все больше и больше внедряется в жизнь, когда человек все больше и больше теряет контроль над собой. Эта спираль регрессии одинакова для всех алкоголиков. То же самое можно сказать о рецидивах, которые являются неотъемлемой частью процесса выздоровления.

Когда родился Йоахим, Рихард ночью вставал, менял ему пеленки, танцевал с ним под песни Элвиса, когда младенец плакал. Йоахим обожал Элвиса. «Heart of wood» была классикой, как и «Love me tender». Рихард был самым превосходным отцом, о котором только можно было мечтать. Укладывал малыша спать, играл с ним, подгузники менял чаще, чем я, был своим маленьким сыном очарован.

Когда родилась Миранда, он уже не вставал так часто. Мало когда слышал, что ребенок плачет. Мы спали в разных комнатах: я и Миранда – в детской, Рихард и Йоахим – в нашей спальне. Мы разделились, что было удобно Рихарду, поскольку так он не должен был ночью вставать. Йоахим вполне мог проспать всю ночь.

Теперь, когда родилась Юлия, вся «ночная ответственность» оказалась на мне. Мы с Рихардом уже не делили обязанности, и я вдруг поняла, что забота обо всех четырех детях легла на мои плечи. Если Эдвард вдруг описался ночью, мне надо было встать и помочь ему. Если плакал Йоахим, мне надо было успокоить и его. Я должна была искать в темноте потерянную Мирандой соску. И, кроме того, я ночью кормила Юлию. Часто после кормления я замирала, глядя на ее маленькую головку в белом младенческом чепчике. Идеальное личико с закрытыми глазками. О чем она думала? Снилось ли ей что-нибудь?

Ночи были холодными. Из окон сильно дуло.

Мы метались в хаосе между четырьмя детьми, стараясь оставаться в рамках нормальной жизни. Дети снова болели, и я сбилась со счета, в который раз. Это была типичная зимняя простуда с температурой, им было плохо, их рвало, они хныкали. Мешки для мусора наполнялись использованными подгузниками и кучей непрочитанных газет и журналов. Была угроза, что кухня вот-вот станет непроходимой территорией. Мы покупали пиццу, потому что у меня не было сил готовить. Я мечтала о жизни в семье, где много взрослых. Эдвард приводил домой друзей из класса поиграть вместе, и мне было стыдно, когда потом за детьми приходили их родители. Мы живем в хаосе, говорила я себе. Я не представляла, как все наладить, чтобы жизнь шла нормально, но знала, что так должно быть.

Я даже не заметила, что на пороге уже Рождество. Помню лишь, что в гостиной появилась елка, а Рихарда охватила традиционная подарочная лихорадка. В Сочельник у меня пропало молоко, поднялась температура, и я с облегчением отдала себя в заботливые руки мамочки и Шарлотты. Шарлотта праздновала Рождество в одиночестве. На 28 декабря у нее была запланирована поездка на Бали, чтобы немного прийти в себя. Ее новое знакомство снова оказалось пустышкой.

Семья старалась не пить на праздники алкоголь. Это нервировало Рихарда. «Из-за меня не стоит этого делать», – говорил он нам. Но каждый лишь смущенно улыбался. Ни у кого не было желания обсуждать тему абстиненции и алкоголизма, ни у кого не было желания сыпать соль на рану. Это было жалкое Рождество. Даже новорожденный ребенок не принес нам покой и мир, в которых мы так нуждались.

Сразу после Нового года Рихард начал длительную антиантабусовую кампанию. Ха-ха-ха! Понятное дело, что ни один алкоголик в душе не любит антабус. Я что, была так глупа, что на самом деле поверила ему? Он говорил, что после антабуса у него болит желудок, что он чувствует себя уставшим, что у него ухудшается зрение. Плохое зрение! Как это ужасно! Кошмар, только представьте себе, что он может ослепнуть! Он чувствовал себя подавленным. Его терзали судороги. Да, у него проявлялись тысячи различных побочных явлений, и выводом была необходимость отказаться от антабуса, иначе он просто сдохнет. Показал мне официальный список продающихся лекарств с их описанием и специально обратил мое внимание на побочные явления, возникающие при употреблении Антабуса. Из пятидесяти возможных он имел сорок девять.

Как всегда, я проглотила наживку. Естественно, если ему после этого лекарства так плохо, надо прекратить его прием.

Так он отказался от антабуса. Позже Рихард так же быстро покончил с собрилом, пропованом и тераленом. Атаракс он уже и так какое-то время не принимал.

Теперь он был здоров. Совершенно здоров. Во всяком случае, он так думал.

Он все еще ходил в «Либерти», но чем дальше, тем более критично отзывался о программе «12 шагов». Ему казалось, что работники «Либерти» не понимают его специфических проблем. Он считал себя не таким, как другие. Исключением. Начал плохо говорить о Гунвор. Сука. Самодовольная гордячка.

25

Я уже смирилась с его капризами. Но никак не ожидала, что он начнет ревновать меня.

Теперь пришла его очередь устраивать мне допросы.

– Куда ты идешь? – спросил он однажды утром, когда я собиралась с коляской на улицу. В течение дня он частенько бывал дома, а вечерами, наоборот, уходил и подолгу задерживался. Иногда ночами он вообще не возвращался домой. Я уже не чувствовала его отсутствия в нашем супружеском ложе: Йоахим спал на папиной половине, Миранда посередине, я и Юлия – с краю. Я больше не ждала, когда он вернется. Я была рада, что его нет. Тешила себя надеждой, что он не пьет, но догадывалась, что это не так, он снова начал пить.

– Иду гулять с Юлией, – сказала я и взяла с полочки шарф.

– А куда? – Он пересек комнату и загородил собой входную дверь.

– Просто пройтись.

– С кем у тебя встреча?

– Ни с кем!

– Да ладно, с кем у тебя встреча? Чего же ты так расфуфырилась?

Я прихватила волосы заколкой.

– Боже мой, да ни с кем я не должна встретиться! – Я пожала плечами. – Просто иду погулять с ребенком. В парк.

Он мне не верил.

– Я знаю, что у тебя с кем-то свидание. У тебя есть любовник. Признайся.

Как такое могло прийти ему в голову?

– Опомнись, Рихард, какой любовник? У нас ведь две недели назад родился ребенок! На что мне любовник? У меня еще и кровотечение не остановилось!

Я видела, что он мне не верит. Не способен. Его логическое мышление буксовало.

– Холодно. Ты не пойдешь на улицу, встречайся с ним в помещении.

– Пойду! И хватит уже об этом. – Я открыла входную дверь и начала вывозить коляску с Юлией.

Он загородил мне дорогу.

– Ты никуда не пойдешь, пока не признаешься!

Я расплакалась. Отпихнула его, и мне удалось выскользнуть на улицу. Я захлопнула двери.

На улице мороз щипал мне щеки. Юлия безмятежно спала в своем спальном мешке из овечьей шерсти.

Не успела я пройти и пятидесяти метров, как зазвонил мобильник. Рихард.

– С кем это ты говоришь?

– Ни с кем!

– Так почему было занято?

– Я ни с кем не говорила! Клянусь.

– Ну, и где ты?

– Рядом с домом, гуляю, Юлии необходимо бывать на воздухе. Хватит тебе! Ты что, выпил, что ли?

– Нет, не пил. Но я знаю, что ты мне изменяешь. Из-за этого у меня нет ни минуты покоя. Моя жена с каким-то другим мужчиной. Я не вынесу этого!

Я отключилась. Он снова позвонил. И снова. Пальцы у меня все больше дубели. Прогулка становилась в тягость. Я надеялась, что Рихарда не будет дома, когда мы вернемся. Мобильник я выключила.

Я старалась ходить на прогулки каждый день, чтобы после родов побыстрее прийти в норму. Мне хотелось быть сильной, чтобы самой заботиться о детях. Рихард хоть и жил с нами, но наши семейные дела его особо не интересовали.

Я снова включила мобильник. Плача, позвонила той замечательной медсестре ЛиАнн.

– Ах, моя милая, я очень хорошо понимаю тебя, – сказала она просто. Судя по всему, мои жалобы ее не удивили. – Мужчины бывают невозможными, да и женщины тоже, но когда родился ребенок, а муж не понимает… Я знаю, какими могут быть алкоголики.

Было приятно довериться ЛиАнн. Она не критиковала, не давала оценок, не читала мораль, ни на кого не указывала пальцем, что могло еще больше все осложнить. Она просто выслушала и поделилась своей мудростью. Подала мне руку помощи, в которой я в ту минуту так нуждалась. Мне было жаль втягивать во все это маму, а Шарлотте я не могла звонить тысячу раз в день. Подруги? Ни у одной не было четверых детей. Ни у одной не было мужа-алкоголика. Во всяком случае, я таких не знала.

Но мои приятельские отношения с ЛиАнн не нравились Рихарду.

Ему не нравилось, что я с ней общаюсь.

Он принял решение разрушить и эту связь.

– Я никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким, – сказал он пару дней спустя, когда мы начали вспоминать с ним мои роды. – Все крутилось вокруг тебя. Ты и ЛиАнн, ЛиАнн и ты. Вы обе делали вид, что я пустое место.

– Но ты там был! Да и где бы ты мог быть? Я бы без тебя никогда не справилась!

– Но ты никому не рассказываешь об этом. Когда ты с кем-то треплешься по телефону, то говоришь только о себе и ЛиАнн. Она что, теперь твоя новая лучшая подружка или, может, даже Юлин папочка?

У него было плохое настроение. А у меня не хватило ума сменить тему разговора. Он разгорячился, начал трястись.

– Какая же ты гнусная лгунья, Мариса. То все говорила: «Рихард, милый мой Рихард, я тебя поддержу», но когда понадобилась твоя помощь, ты наплевала на меня. Я тебе безразличен.

Я старалась сохранить спокойствие.

– Это неправда, и ты это знаешь. Конечно же, я переживаю за тебя, но когда ты так дебильно ревнуешь меня! Звонишь мне и надоедаешь! Что с тобой происходит? У меня нет сил ссориться!

Был вечер, пришло время укладывать старших детей в постель. Бытовые вопросы могли разрядить обстановку. Я начала раздевать детей, чтобы посадить их в ванну, пустила воду. Он пришел за мной. Я надеялась, что игра с детьми его отвлечет. Я ошибалась.

– Ты не будешь никуда уходить, когда я с тобой разговариваю!

– Перестань!

Я закрыла двери ванной. Он резко открыл их.

– Оставь меня! Мне надо выкупать детей.

– Я хочу знать, что ты делаешь! С кем ты встречаешься?

– Ни с кем, прошу тебя, Рихард, оставь меня…

Я сумела запереться в ванной. Он начал бить ногами в дверь. Миранда и Йоахим смотрели на меня, вытаращив глаза. Юлия разместилась у меня на животе, привязанная платком. Слава Богу, она спала.

– А ну, пусти меня, – орал за дверью Рихард. – Или я выбью эти сраные двери!

Пришлось открыть. Я пожала плечами. Ничего не сказала. Он окинул меня взглядом, полным недоверия.

Потом ушел. Хлопнул дверью так, что от нее отлетел кусок краски.

Когда он приходил ночью домой, бывало мы ругались, например, от полуночи до пяти утра. Я снова начала искать спрятанные бутылки. В кухонном шкафу, который никто никогда не открывал, я нашла целый ящик пустой посуды от виски. «Johnnie Walker», «Red Label», «Black Label», «Bells», «Famous Grouse», «Jack Daniels». Была там и бутылка от вина, которое мне подарил на Рождество старый приятель. Она была пуста, не считая пары капель на дне.

– Я не пью! Понюхай! – Он дыхнул на меня.

Я уже не знала, чем от него пахнет.

Леденцами от кашля. Ополаскивателем для полости рта. Зубной пастой. Эспрессо.

Ну, конечно, от него пахло алкоголем.

Кроме всего прочего.

Воняло, как в винокурне.

26

– Мне надо в Нью-Йорк, – однажды заявил Рихард, как раз в тот момент, когда я только-только дотащилась с детьми домой по мокрым от растаявшего снега улицам. Комбинезоны детей были тяжелыми от воды, Юлия орала, требуя еды. Я молча посмотрела на него.

– Я уже забронировал себе билет. Мне надо помочь парням из «The Orphans» с выступлением.

«The Orphans» – его старые друзья. Рок-н-ролл, тусовки, наркотики.

– Серьезно? – Я воевала на грязном полу с балансирующей Мирандой и ее обувью. Чувствовала, как из грудей начинает течь молоко. В груди немного покалывало и булькало. По всему лифчику разливалось тепло.

– Ты что, не можешь хоть раз в жизни порадоваться, что у меня что-то получилось? – вздохнул он. – Вот если бы ты сказала: «Как КЛАССНО, Рихард, что ты поедешь в Нью-Йорк, тебе это пойдет на пользу». Ты только представь, как бы я тебя за это любил. Ты только представь, что Мариса хоть раз в жизни счастлива, что у ее мужа что-то получилось, черт возьми. Но нет. Ты не можешь быть счастлива. Ты завидуешь мне. Так хотя бы радуйся, что я уберусь отсюда и ты сможешь спокойно таскаться с мужиком, с которым встречаешься прямо у нас в доме!

Мне наконец удалось стащить с Миранды обувь. С раздражением я швырнула обувь к дверям.

– Я ничего не сказала. Мне просто кажется, что…

– Ну, что? Ну?

– Что тебе лучше не общаться сейчас с «The Orphans», ты ведь пытаешься не пить.

И тут же пожалела о сказанном. Почему я не умею держать язык за зубами? Ведь я была рада тому, что он уедет, действительно рада, серьезно. Мне хотелось, чтобы он уехал на пару дней и оставил меня в покое. Может, ему эта поездка пойдет на пользу. Я попробовала улыбнуться.

– Слушай, как-то все не так вышло… Я только хочу, чтобы ты был в порядке. Я просто немного устала, – попробовала я разрядить ситуацию.

Он махнул рукой. Вздохнул. Ситуация вдруг стала напряженной. Это всегда случалось очень быстро – от обыкновенного бесхитростного приветствия до ужасного скандала мы добегали за десять секунд.

– Ну, понятно, ты как всегда мне ничего хорошего не желаешь. Ты мечтаешь, чтобы я сидел здесь, держа тебя за ручку, чтобы превратился в нудного сухаря и умер со скуки, – сказал он раздраженным голосом.

– Так зачем ты тогда заводил со мной стольких детей? Ведь ты сам их хотел.

– Да, я хотел этого, но человеку иногда требуется немного свободы, чего-то другого, кроме спагетти с кетчупом, покупки кучи обуви и заботы о том, чтобы никто не остался без резиновых сапог! Это что, так трудно понять! У тебя что, нет никакой высокой цели?

Я тяжело поднялась. Включила Йоахиму и Миранде видео. Теперь, наконец, пришло время покормить уже истерически орущую Юлию.

– Иди сюда, – сказал Рихард, – я хочу поговорить с тобой.

Мы сели каждый в свое кресло. Юлия замолкла сразу, как только я дала ей грудь. Она спокойно и тихо лежала в моих объятиях.

– Я чувствую страшную депрессию, – сказал он. – Все остальные занимаются проектами и постоянно что-то делают, а я? Я будто оказался на запасном пути. В изоляции. Так что пойми, мне хочется использовать этот шанс.

Молоко текло ручьем, Юлия закашлялась.

– Ты меня, конечно же, не слушаешь, – обвинил он меня. – Ты не понимаешь этого, потому что не хочешь понимать и не хочешь, чтобы мне было хорошо! Ты хочешь, чтобы мне было плохо. Ты не способна радоваться моим успехам. Признайся в этом.

Разговор все больше и больше начинал походить на классический скандал. Рихард против Марисы. Я не хотела отвечать, потому что знала: любые мои слова обернутся против меня, поскольку это будет реплика не из его сценария. Мои сценарии он не признавал. Всегда оказывалось, что все, что я говорю, – плохо. Иногда мне хотелось попросить у него перечень мнений, которые он хотел бы от меня слышать. В этом случае я бы просто зачитывала их вслух.

Из детской послышалась музыка из «Робин Гуда»: «Фальши-и-вый коро-о-ль Англии…»

– Почему мы всегда все должны так разбирать? Да езжай ты! Езжай! Я не против, чтобы ты поехал. Я просто боюсь, что ты опять начнешь пить, понимаешь?

– Не начну, обещаю, – ответил он.

Одна женщина, с которой я познакомилась в «Ал-Анон», мне рассказала, что существует состояние, называемое «сухим опьянением». Сухое опьянение наступает тогда, когда алкоголик в стадии абстиненции начинает вести себя, как пьяный, хотя на самом деле он трезв. Я не знаю, как это состояние называется в официальной медицине. О сухом сексе я слышала. О сухом плавании тоже. Но о сухом опьянении? Оказавшись в состоянии сухого опьянения, абстинирующий алкоголик проявляет все признаки, характерные для вдрызг пьяного. Кричит, ругается, кидает вещи, хнычет и жалеет себя. Он может быть непредсказуемым, лабильным и, в целом, ужасно противным. Может трепаться и трепаться без умолку, как какой-то сошедший с катушек перпетуум мобиле. Сухое пьянство. В любом случае, это одно из самых неприятных словосочетаний, связанных с зависимостью. Именно потому, что в этом случае нет даже химического элемента, на который все можно было бы списать. Лабильность вылезает откуда-то изнутри, из психики, которая действительно нездорова.

Через три дня Рихард уехал, и наступил покой. Никаких контролирующих телефонных звонков на прогулках. В доме не было взрослого мужчины, на которого бы я злилась, что он мне не помогает. Я начала мечтать о том, чтобы он исчез навсегда, чтобы заблудился в Манхэттене, чтобы его самолет разбился. Ужасные, запрещенные мысли. Я мечтала, что зазвонит телефон и я услышу в трубку: «Ваш муж погиб при пожаре в ресторане». Я видела его перед собой неподвижного и мертвого. Бледное лицо. Щеки, вымазанные сажей. Он лежит спокойный и красивый, как Христос. На висках у него вьются колечки темных волос. Он мертв. Наконец-то он утих. Дождался покоя. И мы вместе с ним.

Естественно, он позвонил в пять утра, потому что, ясное дело, не имел представления о разнице в часовых поясах. Его это не волновало, как и то, что я устала, что все мы спим. Он позвонил и бормотал, что любит меня, но голос его был напряжен. Кажется, он напился. Он рассказывал, сколько накупил подарков мне, мальчишкам и маленьким принцессам. Он даже слегка развеселил меня, хотя я была уставшей. В этот момент я любила его. Пусть чуть-чуть, но я чувствовала, что все-таки не хочу, чтобы он умирал. Я знала, что это совершенно несносный человек, но все равно была бы рада увидеть его снова.

Рихард и кредитные карты были не самой лучшей комбинацией. Алкоголик и деньги не могут жить в согласии. И, конечно же, никак не сочетались жаждущий алкоголик и мой кошелек. Я уже ощутила это, когда напрасно искала деньги, которые только что взяла из банкомата и еще не успела потратить. Об алкоголике и дорогом украшении, которое он при случае мог бы сдать в ломбард, и говорить нечего, все и так понятно.

Зависимый человек постоянно нуждается в наличных. Бабки. Деньги. Доллары. Сто. Пятьсот. Мелочь из детских копилок.

Если он не мог найти денег, брал карточку. Дозволенный кредит был постоянно использован. Когда имелась возможность взять что-то в кредит, он с радостью пользовался этим шансом.

Рихард часто занимал деньги. Почти постоянно был в долгах. У алкоголиков вечно дырявые карманы. Деньги исчезают. Деньги – потребительский продукт. Зачем человеку экономить, если завтра он может умереть? Деньги уплывают сквозь пальцы. Твоя кредитная карта – это моя кредитная карта. Деньги – это все. Наличные – это король королей!

Он открыл двери. Полные руки пакетов и сумок. Естественно, все покупки сделаны на «American Express» и за деньги, которых у нас не было. У меня сжался желудок, когда я представила эту астрономическую сумму, которую мы получим по фактуре. Надо позвонить в агентство, чтобы найти дополнительный заработок. Может, вернуться к рекламной кампании косметики, над которой я работала еще две недели назад в качестве одной из ведущих целого проекта, но вынуждена была отказаться из-за постоянной усталости? Теперь я просто обязана это сделать. Нам придется собрать последние оставшиеся деньги.

Он привез футболки из «Urban Outfitters», духи, крошечные туфельки из розовой кожи для Юлии. Мальчишкам привез ковбойские костюмы, один больше, другой поменьше. Корону с блестящими камешками для Миранды, а мне – черное платье восточного покроя.

– Да оно мало мне! Я слишком толстая для него, ведь я еще не скинула вес после родов, – возразила я, увидев платье.

– Ну прошу тебя, надень его. Мне хочется увидеть свою красивую жену в этом прекрасном платье.

У меня не было сил сопротивляться. Нервозность, вызванная его безумными покупками, немного отступила, и я надела платье. Сняла джинсы и футболку и втиснулась в обтягивающее платье. Чтобы застегнуть его, мне пришлось задержать дыхание. Рихард помог мне.

– Ах, Боже, как тебе идет! Выглядишь классно, Мариса, – зашептал он и подошел ко мне.

Запах. От него исходила куча запахов. Чужая земля. Аэропорт. Такси. Табак с алкоголем. Свобода с наркотиками. Ревность с гормонами. Подавленность.

– Я не спал пять дней, – прошептал он. – Я совершенно измотан. И очень возбужден. Я хочу тебя. Прямо сейчас. Иди ко мне.

Я не хотела. Не сейчас. Не здесь. Не так.

– Нет, Рихард. Не сейчас. Скоро проснется Юлия, и мне нужно будет идти в садик.

Он поймал меня за плечи.

– Да ладно, давай по-быстрому. Здесь. Сейчас.

Я попробовала высвободиться.

– Но я не хочу! Прошу тебя, пусти меня!

Он отпустил меня с видимым раздражением.

– Так, ты совсем не соскучилась по мне, пока я был в Нью-Йорке! Что ты здесь, собственно говоря, делала! Спала с кем-то другим!

– Рихард, я ни с кем другим не сплю. Как ты себе это представляешь? На мне четверо детей, и когда тебя не было, я была с ними одна.

Он не верил мне.

– Я вижу по тебе, что ты лжешь! Я могу опять свалить! Только скажи, и я свалю, могу прямо сейчас.

Он схватил сумку и вышел, хлопнув дверями. На пол упал очередной кусок краски. Я начинала привыкать к подобным вспышкам, прощаниям и угрозам. У меня уже не было сил расстраиваться.

Я выглянула из окна. Он шел по улице как-то неровно, напряженно, с головой, наклоненной под странным углом.

Я немного постояла у окна в своем черном платье. Оно не очень приятно обтягивало бока.

НЕНАВИСТЬ. ГНЕВ. Этими словами можно обозначить дорогу алкоголика к рецидиву.

Он вечно голоден, ему надо удовлетворять свое желание, уровень сахара в крови все ниже и ниже. Ему постоянно нужно что-то держать во рту, что-то, что служило бы в качестве соски.

Он всех ненавидит. Окружающий мир к нему несправедлив! Жена его игнорирует! Он раздражен! Супруга отказывает ему в сексе, хотя не видела его несколько дней, а он приехал с полными сумками красивых подарков. Кто бы не был раздражен? В бешенстве? Кого бы это не привело в неистовство? Он так раздражен, что должен как-то разрядиться.

Он отдан на произвол судьбы. Чувствует себя изолированным. Одиноким. Кто утешит маленького мальчика? Мальчик плывет в лодке темной ночью совершенно один. Покинутый всеми. Очень печальный. В его одиноком сердце живет пустота. У него нет друзей. Никто его не ждет. Жена его бросила.

Он выжат. Он не может больше. Силы на исходе. Уставший. Один против всех.

ГНЕВ. Он испытывает гнев и ненависть.

Естественно, ему просто необходимо напиться, чтобы выдержать все это.

27

Я считала, что кокаин – в целом не страшный наркотик. Не самый опасный. Просто такая игрушка. Человек его принимает, когда хочет полнее ощутить вкус жизни, если ему не хватило для этого пары бокалов вина. Кокаин был модным. Клубная молодежь его употребляла, чтобы чувствовать себя «cool»[8]. От восьми сотен до тысячи за грамм.

Я как-то раз попробовала кокаин еще в конце восьмидесятых годов в одном нелегальном клубе. Это был горьковатый порошок, который щипал нос. Результат был моментальным. Я вдруг почувствовала себя красивой, сногсшибательной, сексуальной. Я была звездой вечера. Куда там кому-то до меня! Я была необыкновенно интеллигентной и вела себя как королева. Я знала, что меня все любят, и знала, почему.

Белый порошок насыпался на зеркальце или стол. Простукивался кредитной картой, чтобы в нем не осталось крупных частиц. Делился на более узкие или пошире дорожки. Линии. Две на человека – одна на каждую ноздрю. Затем нужна была банкнота, но если ее не было, то годилась и просто ладонь. Надо было быть внимательным, чтобы ни один кристаллик не пропал даром, чтобы человек втянул в себя все эти дорогие частички. Потом немного жгло в носу, во рту ощущалась горечь. Если что-то оставалось, то надо было аккуратно собрать все наслюнявленным пальцем и втереть в верхнюю десну прямо над зубами. Десна на какое-то мгновение немела. Все это происходило как в слегка замедленном фильме.

Большинство не шли дальше этого. Принимали одну дорожку за весь вечер в клубе. Когда человек употреблял наркотик от случая к случаю, ему больше и не надо было. Большинство народа принимало кокаин изредка. С менее великолепной стороной кокаина никому знакомиться не хотелось.

Мы, наркоманы-любители, встречались лишь с привлекательным лицом кокаина. С лицом, созданным для клубных тусовок. Мы приняли лишь пару дорожек, не больше. Мы познакомились с кокаином, лишь слегка поцеловав его в твердое, ледово-белое лицо легким прикосновением губ. Наркотик тут же потерял к нам всякий интерес. Не стал распыляться.

У него было множество других жертв, на которых стоило обратить внимание.

Так у него есть семья? Ну и что? Он будет принадлежать мне. Стоило лишь начать, и кокаин уже ничто не могло остановить.

Парочка сведений, которым вас не научат в детском саду: кокаин – ужасный наркотик, прежде всего потому, что деформирует личность со страшной скоростью. Еще одним его побочным эффектом является агрессивность. И мания. Человеку кажется, что его кто-то или что-то преследует. Паранойя. Люди, подсевшие на кокаин, ведут себя, как психопаты.

Еще одним неприятным последствием становится нарушение памяти. Человек может на самом деле потерять память, приобрести частичную амнезию. Одновременно наркотик разъедает перегородку носа, что может привести к утрате обоняния. Даже те, кто завязал с кокаином, часто имеют проблемы со слизистой оболочкой носа. Страдают хроническими простудными заболеваниями. Тогда как «наркоманы-любители» пребывают в блаженном неведении, все эти сведения остаются для них табу.

«Наркоманы-любители» не владеют достаточным количеством разумной информации, чтобы бояться последствий употребления кокаина.

Мой Рихард из праздного любопытства принял свою первую дозу кокаина намного, намного раньше, чем я думала. Он начал, и я об этом совершенно ничего не знала, играючи принимать кокаин задолго до своего визита в США, но не остановился на полпути. Он пошел дальше. Потерял голову от мадам Кокаин. Он сильно привязался к белому порошку, и чтобы чувствовать себя нормально, ему надо было все больше и больше увеличивать дозу. Он уже не чувствовал возбуждения, наркотик не возносил его к небесам, как было в начале их романа. А он все сильнее и отчаяннее пытался вернуть это чувство эйфории. Чувство бессмертия.

Кокаин расставлял ловушки своим жертвам. Рихард попался с торжественной помпезностью. Погоня за тем первым чувством упоения стала для него главным смыслом жизни. Незаметно ему перестало хватать одного грамма, чтобы просто пережить вечер.

Он все больше и больше покупал капель для носа, вливая их в себя по литру. Однако это не помогало, и из носа капала кровь. Легко начиналось кровотечение. Часто он жаловался, что ему тяжело дышать. Утверждал, что простыл. Я объясняла ему, что незерил уничтожает слизистую. Он лишь пожимал плечами.

Однажды поздно ночью, когда он, вернувшись домой, громко хлопнул дверью, я вылетела из комнаты. Мне показалось, что он сошел с ума. Я была очень испугана, но надо было что-то делать.

– Что ты принял?

– Ничего, – ответил он.

Меня не удовлетворил такой ответ. Я подошла к нему и поцеловала его, сунув ему в рот язык. Я почувствовала тот знакомый металлический привкус химии. Наркотик.

– Почему у тебя во рту такой горький привкус? Ты можешь мне объяснить, что это?

Он не ответил. Просто нервно переступил с ноги на ногу. Затрясся. Задрожал.

Я заметила на кончике его носа остатки белого порошка. Почти невидимый след, как будто кто-то дунул мукой и на носу остались пылинки. Сначала я никак не могла сообразить, что же все это значит. Но меня вдруг осенило! Меня захлестнула волна своеобразного чувства счастья. Конкретное доказательство принесло мне странное облегчение. Я сразу сообразила, где искать настоящего виновника. Это не мой Рихард. Это наркоман. Рихард вел себя так, потому что был под воздействием наркотика. Я рухнула на диван.

– Ты забыл вытереть нос, – сказала я резко.

Видно было, что он нервничает, что ему страшно.

– Ты, черт возьми, полная идиотка! Что ты плетешь? – отрезал он, но уже не держался так уверенно и выглядел слегка удивленным.

Я посмотрела на него, мне хотелось увидеть его настоящее лицо.

– О, господи, Рихард, – произнесла я, на сей раз ласковей, – господи, хорошо, что я узнала, что ты принимаешь наркотики. Потому что, знаешь, я была очень напугана. Я думала, что ты сошел с ума. Но теперь мне все понятно. Ты сидишь на кокаине. С этим можно бороться. Ты не сумасшедший, ты просто принимаешь наркотики. Слава Богу! Слава Богу!

Чувство облегчения было искренним, я не лукавила. Мой муж – не душевнобольной. Все это только следствие употребления химии. Именно химия воздействовала на его душевное равновесие. С этим можно было бороться.

Потом я замолчала. Отвернулась, а он ушел. Я легла в ожидании того, что он вот-вот распахнет двери, ворвется и устроит скандал, но он не пришел.

Он молча лег на диван. Ночь прошла без скандала. Это было так необычно, что я долго не могла уснуть. Просто лежала, наслаждаясь тишиной, прислушиваясь к тому, как он ворочается на диване, переваливаясь с боку на бок.

Через пару дней Рихард не пришел домой. Не дал о себе знать. Отключил мобильник.

В глубине души мне этого хотелось, но как только это на самом деле произошло, мне стало плохо. Я позвонила Марианне, сообщив, что ее сын уже пару дней не показывается.

Я обзвонила всех его друзей, с которыми, как мне было известно, он все еще общается. Никто о нем ничего не знал. Мое беспокойство нарастало.

Я приготовила ужин, уложила детей спать и немного посидела в Интернете. Позвонила Шарлотте. Пробило одиннадцать, потом полночь, а Рихарда все не было.

Он и раньше приходил домой поздно, но всегда предупреждал меня, даже если был сильно пьян. Что бы ни происходило, мы оставались в контакте посредством телефона. Но сейчас он действительно исчез. Около трех я проснулась от испуга – он так и не позвонил. Не позвонил он ни утром, ни на следующий день.

Шарлотта как всегда была моей опорой в трудную минуту. Если ее сестра, бывшая замужем за алкоголиком и наркоманом, надоела ей, то она не подавала виду. Засучив рукава, она взялась за ужин: сварила картошку, приготовила омлет и прибралась в кухне. Моя золотая сестричка. Она даже сумела немного поднять мне настроение.

– Думаю, он увлекся покупками, – сказала она и попробовала, готова ли картошка. – Что скажешь, может, детям лучше сделать пюре?

– Да все равно. Понятно, он где-то в магазине. Или по дороге в Рио.

– Не забывай, что он любитель приключений. И о-о-о-чень харизматичный. И вообще, были времена, когда мы с тобой вместе попивали вино.

– Ты же понимаешь, как у нас сейчас. В доме у алкоголика никогда не найдешь спиртного! – я покачала головой. В этот момент пришла Миранда и села мне на колени.

– Мам, кушать, – захныкала она.

– Тетя Шарлотта через минутку приготовит что-то вкусненькое, моя красавица.

Миранда рассмеялась, когда увидела, как Шарлотта пританцовывает.

Во всем этом веселье чувствовалась фальшь. Рихард исчез.

В кухню вошел Эдвард и приподнял крышку кастрюли.

– Фу, вареная картошка, – заворчал он. – Почему у нас никогда не бывает ничего вкусненького?

– Ну-ну, парень! Я требую к себе немного уважения. Ну-ка, подойди к тете и поцелуй ее, – ответила ему Шарлотта.

Она принесла с собой бутылку вина, и я выпила бокал, чтобы позабыть обо всех переживаниях. Чуть позже я выпила еще один. Мне вдруг стало хорошо. Было приятно ощущать, как в груди разливается тепло. До этого меня все время бил озноб.

Он позвонил поздно вечером. Из телефона доносилось пение Элвиса. На дисплее мобильника номер не высветился.

Шарлотта ушла. Дети уже спали.

Рихард не хотел говорить, где он.

– Я тебе все равно не нужен. Тебе без меня лучше, – бормотал он.

– Не строй из себя мученика! Может, без тебя в доме действительно спокойнее, но, тем не менее, я все равно хочу знать, где ты. Это, черт возьми, ненормально, что ты просто так берешь и исчезаешь!

– Я там, где ты меня не найдешь, понятно? Пару дней меня не будет. Мне надо побыть одному и подумать.

Он отключил телефон.

28

Сколько человек может выдержать? По собственному опыту я знаю, что довольно долго. Каждый раз, когда возникает нечто новое, границы допустимого отодвигаются еще дальше. Это немного напоминает жизнь в зоне военного конфликта. Человек радуется, что пережил нападение, что выжил, что обошлось без ранений. Хотя бы физических. Человек не обращает внимания на свою психику, не думает о том, как все это время губит сам себя. Не понимает, что он и сам болен, что у него горячка, что он чувствует тоску и больше всего хотел бы расплакаться, как маленький брошенный ребенок. Но вместо этого он собирается с силами и начинает думать о детях, которые требуют внимания. Ради них надо сделать глубокий вдох и… постараться сохранить голову трезвой.

Это был настоящий курс выживания молодого бойца, я не знала, к какой жизни себя готовлю. В любом случае, со всем, что касалось жизни семьи, я справлялась на пять баллов. Действительно держалась молодцом. Я ведь не могла подвести. Все вокруг меня рушилось, но я стояла насмерть, как скала. А разве не так должна вести себя каждая женщина? В то же время я сама себе удивлялась. Мне бы и в голову не пришло, что я справлюсь с чем-то подобным. Просто я никогда не относила себя к сильному типу людей. Я была избалованной эгоисткой, которая не встречалась с трудностями. Теперь, когда все стало с ног на голову, оказалось, что мне вполне по плечу подобный образ жизни. Удивительно, какие способности может открыть в себе человек. Как правило, все это выплывает на поверхность в минуты кризиса, когда ты отчетливо понимаешь, что не можешь свернуть с пути.

Рихард позвонил вечером следующего дня и любезно сообщил мне, что находится в отеле. В отеле без названия. В незнакомом месте. В отеле, в котором он может спрятаться от окружающего мира, особенно от меня. Он собирался оставаться там до тех пор, пока не поймет, что ему делать. Ему нравилось, что я нервничаю.

Он снова позвонил ночью. Позвонил, наверное, раз двадцать. Нашей ругани не было конца.

Я поняла, что в таком состоянии не смогу написать тексты для рекламной кампании по косметике. Рихард постоянно звонил, не давая мне сосредоточиться. Поэтому я решила, что узнаю, в каком отеле он живет, заеду туда и покажу ему, где раки зимуют.

– Нам бы не помешало приехать сюда на пару дней, – сказал он неожиданно во время одного из наших разговоров. – У меня здесь собственная сауна.

– М-мм, понятно. Зато у тебя нет красивого вида из окна.

– Есть! Еще какой. Между прочим, очень даже классный.

Назвавшись журналисткой, я позвонила в центр управления отелями и поинтересовалась, в каких из них есть апартаменты с собственной сауной. Мне повезло. В Стокгольме было всего два таких отеля. В первом о Рихарде никогда не слышали, но во втором администратор, услышав его имя, немного помолчала. Совсем немного, секундочку. Но все было ясно. Конечно же, она не могла знать, что невозможно обмануть того, кто живет с алкоголиком или наркоманом, кто сам созависимый и поэтому ко всему очень чувствителен.

– Я правильно поняла, что у вас зарегистрирована особа с таким именем? – спросила я.

– Мы не имеем право давать информацию о наших гостях, – ответила она.

– Значит, он гость вашего отеля?

– Я не могу ответить вам на этот вопрос.

Я поблагодарила ее и повесила трубку.

Я скинула с себя грязную футболку и домашние штаны. Влетела в душ, побрила подмышки, пах, ноги. Тщательно вымыла голову. Надела черное кружевное белье. Сорок пять минут я красилась: макияж, пудра, тени, тушь. Длинные черные ресницы обрамляли мои глаза, полные ненависти. Я хотела выглядеть красивой и сексуальной в тот момент, когда врежу ему. Он должен до самой смерти помнить обо мне. Как я замахиваюсь. Как бью. Последнее, что он увидит, прежде чем я свалю его на землю, будет мое выражение, стилизованное под Модести Блейз.

Что он о себе возомнил? Вонючий плейбой! Король! Отец маленьких детей, детей, которые еще ходят в детский сад, мой муж и, в общем и целом, обыкновенный и ужасно примитивный мужик. У него есть обязанности, на которые он наплевал. Спрятался в дурацком отеле-люкс в центре Стокгольма от жены и детей! Играет, видите ли, в Элвиса! Ему, видите ли, себя жалко!

Губы я накрасила ярко-красной помадой. Юлию взяла в переносное сиденье, к себе на грудь.

Вызвала такси.

Когда я вошла в холл отеля, кровь во мне кипела. Ноги дрожали. Сердце выскакивало из груди. Адреналин ударил в голову. У меня было желание расколотить эту их стеклянную стену из шведского хрусталя молотком. Мне хотелось выдрать у противной расфуфыренной администраторши ее налакированные волосы. Мне хотелось кричать, визжать, короче, просто спровоцировать ужасный скандал. Кто-то хочет поиграть со мной в войну? Пожалуйста!

Администратор подняла на меня глаза и улыбнулась. Она ни о чем не подозревала.

– Я иду к своему мужу, – сообщила я.

Ее улыбка погасла.

If you're loomng for trouble, you've come to the right place[9]. Тебе хочется проблем? Они у тебя будут.

– Он в курсе, что вы здесь? Иначе я не смогу сказать вам, в каком он номере, – произнесла она неуверенно.

Бах. Зеленый луч лазера. Ты мертва! Твой мозг вытекает прямо на стойку рецепции.

Я улыбнулась. Наклонилась к ней.

– Послушай, ты, – сказала я тихо, – ты не поняла, что я иду к СВОЕМУ МУЖУ и не собираюсь ставить об этом в известность ни вас, ни кого бы то ни было другого. Если вы мне сию же минуту не скажете, в каком он номере, я пойду наверх и лично открою двери каждого дебильного номера в этом вашем сраном отеле, пока не найду своего козла. И это будет ОЧЕНЬ нелицеприятная картина.

Она посмотрела в сторону своего коллеги. Я поняла, что она не собирается мне помогать.

Бах! Из моего специально сконструированного шлема выскочили две трубки со смертельным зарядом. Сейчас ты взорвешься, а потом и весь отель превратится в руины!

– Ну, и что в этом трудного? Дайте мне номер комнаты! – я топнула каблуком по мраморному полу.

Другой администратор поднялся и попробовал разрядить напряжение.

– Я не думаю… – начал он.

Я уставилась на него. Юлия слегка заворочалась.

– Тогда позвоните ему, – сказала я. – Позвоните ему, и он сам сможет сообщить мне номер комнаты.

Он наклонился и набрал номер. Подал мне трубку.

Рихард ответил своим обычным «алло?»

– Послушай, – сказала я, – ты еще помнишь меня? Я твоя жена. Я стою внизу в холле отеля и держу на руках твоего ребенка. И ты только представь, ты, сраный кретин, что меня не хотят пускать наверх. Будь, пожалуйста, так любезен и назови мне номер комнаты, иначе я устрою здесь такую сцену, что ты пожалеешь, что остановился в этом отеле и, более того, что ты вообще появился на свет! Может, я и сумасшедшая, но я в отчаянии, что вышла замуж за никчемного наркомана, мне нечего терять, со мной Юлия, и через пять минут все здесь будет ужасно, ужасно некрасивым. Считаю. Один, два…

– Но я не хочу, – раздалось в трубке.

Я повысила голос.

– Так ты хочешь сцену? Пожалуйста, я покажу все, на что способна. Пошел в задницу, сраный трус. Четыре, пя…

– Комната двести тридцать, – выкрикнул он.

Я грохнула трубку на рычаг и наклонилась над стойкой рецепции. Администраторы отпрянули, глядя на меня испуганными глазами.

– Я страдаю психозом кормящих матерей и чувствую себя, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ПЛОХО, – зашипела я. – Я, собственно говоря, вне себя. Психоз кормящих матерей – довольно серьезная болезнь. Еще немного, и я действительно устроила бы здесь цирк. Никогда не говорите недавно родившей женщине, что вы не можете сказать ей номер комнаты, в которой находится ее муж. И если вы мне сейчас скажете, как пройти к двести тридцатой комнате, то сегодняшний день закончится для вас неплохо. Во всяком случае, себе я его точно не дам испортить.

И я, не оборачиваясь, пошла к лифту.

За одной из темно-синих одинаковых дверей с золотистыми номерами скрывался мой муж. Мой муж-наркоман. Мой муж-алкоголик. Мой муж, который врал. Мой муж, который от нас сбежал. Мой муж, на которого я больше не могла положиться. Я постучала в дверь.

Она открылась. Я со всей силы врезала ему пощечину. Затолкала его в комнату. Отстегнула переносное сиденье и положила Юлию на постель. Элвис нам пел: «Take good care of her».

– Ты, ничтожный засранец, – завизжала я и снова его ударила, на сей раз кулаком.

Он не сопротивлялся, лишь слегка ухмыльнулся. Его ухмылка завела меня еще больше. Я схватила его за грязные волосы и притянула его голову к себе. Единственным желанием было стереть эту ухмылку с его лица, заставить его плакать, чтобы он упал на колени и пообещал мне все на свете. Я все еще готова была верить обещаниям. Из нас двоих именно я была большим безумцем. Это я вела себя как идиотка. Это мне требовалась взбучка.

Я колотила его, пока не выбилась из сил. Кулаки ударяли по его щекам, животу, горлу. Чем сильнее я его молотила, тем больше росло желание продолжать. Когда перейдешь границы физического насилия, трудно остановиться. Я его била и с каждым ударом все больше ощущала, как меня одолевает тоска. Как черный цветок с неприятным запахом, который распускается только для того, чтобы поглотить меня. Мои удары становились все слабее и слабее, пока, наконец, не утратили всю свою силу. Я стояла с повисшими в воздухе руками. Потом они беспомощно упали.

– Иди сюда, – сказал он.

Приблизился ко мне. Обнял меня. Поймал за руки. Он пах Рихардом. Только Рихардом. От его прикосновений я начала еще больше слабеть.

Мы легли на неубранную постель. Я закрыла глаза. Чувствовала на лице его руки. Кончики его пальцев исследовали мои брови, нос, губы. Он погладил мои виски, в которых все еще отчаянно пульсировала кровь. Потом поцеловал меня. Я чувствовала его язык, его щетина меня немного царапала. Я приоткрыла губы, разрешая ему поцеловать меня.

Он нежно раздел меня. Мы занялись любовью прямо посередине той неубранной постели. Быстро, нервно, в стрессе. Как будто оба боялись вспомнить, что с нами происходит. Как будто мы не хотели лишить себя краткого мгновения ностальгии. Рихард и Мариса. Снова вместе, до самого конца. Надолго ли?

Все это время Юлия спала на краю постели. В какой-то момент она проснулась. Я покормила ее, и она снова уснула.

Мы опять занимались любовью. Хотя в этом не было самой любви. Мы просто занимались сексом. Наши тела чувствовали, чего они хотят друг от друга. Ничего удивительного. Это были всего лишь телесные упражнения, которые мы столько раз делали в течение своей совместной жизни. Нам не требовалось размышлять на эту тему. Наши тела подчинялись естественному инстинкту. Это было так просто. И вместе с тем так невероятно сложно.

А потом… Потом пришло чувство нереальности. Мне казалось, что я лишилась последних сил. Хотелось уйти от всего этого, от этого затхлого, тяжелого запаха, от кучи его одежды, скомканных чеков на ночном столике и от Элвиса, который пел: «You Gave Me a Mountain».

– Согласись, классная комната. Если уж я решаю жить в отеле, то все должно быть в определенном стиле, – заявил Рихард.

– Ты полный идиот. Как ты мог просто так взять и исчезнуть?

– Мне хотелось исчезнуть. От всего. Я начал паниковать.

Он взял в прокате фильм «Покидая Лас-Вегас» с Николасом Кейджем в главной роли. Алкогольный романтизм наивысшего калибра. Пьяница, который нажирается до потери памяти, находит себе подругу, которая оказывается проституткой, но любящей его и готовой смириться с его жизнью в алкогольной лихорадке. А он пьет и пьет, и целый фильм, в принципе, – одна большая оргия, заполненная бутылками и алкогольным опьянением. Рихард этот фильм взял посмотреть. Как патетично, подумала я тогда.

И только позже он объяснил мне, почему взял именно этот фильм и почему именно тогда.

В его планах был просмотр фильма с одновременной передозировкой наркотика и алкоголя, чтобы отправиться на тот свет.

Не играет никакой роли, насколько близка «та, что рядом» человеку, подсевшему на кокаин. Нет никаких шансов, что она сможет вжиться в его состояние, ощутить его панику. Это невозможно. Нереально представить себе, как тысячи иголок впиваются ему в висок, как он пережевывает несуществующую пищу, чтобы избавиться от чувства жжения во рту. Никакой человек, сам не переживший всего этого, не знает, как трясется тело, зависимое от кокаина, и как оно дергается, потому что не в состоянии находиться в покое, как вдруг верхняя его часть выгибается дугой от судорог. Никто не проникнется его страхом от учащающегося сердцебиения, от собственного отображения в зеркале. Его болезненной зависимостью от очередной дозы кокаина – этой погонной силы, которая заставляет его продать собственного ребенка, жену, старую мать. Спокойно заложить дом и все свое имущество. Когда подписан договор с кокаином, а перо намочено в собственной крови из носа, то ты так крепко связан, что не можешь освободиться и, в принципе, не хочешь. Лишь иногда и не очень старательно он пытается избавиться от зависимости, стать чистым. Но время идет, минуты мелькают, и песок пересыпается не в его пользу. Он тихонечко мурлычет кокаиновую песнь, когда звонит своему дилеру. Сам не верит в правдоподобность происходящего, говоря с дилером, потому что только что обещал завязать. Договаривается о встрече. Ему не хочется идти, но ноги сами его несут. Только раз, напоследок, уверяет он себя, в последний раз. Он дрожит от наслаждения, когда кокаин своим белым острым языком проникает в его телесные отверстия. За наркотик он готов умереть.

От того, что вы ударите наркомана, он не перестанет быть наркоманом. То, что он употреблял наркотики и пил, автоматически не давало мне права избивать его. Но взбучка на долю секунды принесла с собой чувство облегчения. В момент удара. В тот миг удар казался мне чем-то, на что я имею право. Я не ищу для себя оправдания, лишь стараюсь как-то объяснить. Объяснить, как это я, любящая мама маленьких детей, обычно спокойная, образованная и разумная, в одночасье превратилась в фурию.

Я была готова его бить, пока не успокоюсь. Собственно говоря, я не имела никакого права его бить, сколько бы он ни употреблял наркотиков. Свое поведение я могу объяснить тем, что во мне что-то оборвалось. Ведь я постоянно была на грани нервного срыва, которому не было конца.

И хотя я порядочно избила Рихарда, меня это не успокоило так, как я себе это представляла и как надеялась. Я чувствовала опустошенность. Вину. Неуспех. Мне пришло в голову, что я совершила ошибку, но это его вина, разве нет? Так почему мне так плохо? Ведь он всего лишь получил то, чего заслуживал… Счет за ночь, которую он провел в отеле, нас уже точно угробит. Это была еще одна причина, почему я считала правильным дать ему взбучку. Это была месть за наш уничтоженный семейный бюджет. Наказание за ужасающую безответственность. Кулаки были единственным оружием, которое у меня осталось. Ведь никакие увещевания уже не действовали. Может быть, именно физическое насилие приведет его в чувство?

Тогда я не знала, что подобный метод совершенно непригоден. Но от понимания этого я была далека.

Мне нужен был совет. Неужели ничего нельзя сделать? Эта беспомощность была самым страшным злом. Просто беспомощно смотреть, как Рихард опускается все ниже и ниже. Как из-за него и всем нам плохо. Как его подминают под себя алкоголь и наркотики. Тогда я не могла его выгнать. Надежда все еще жила во мне. У нас был общий дом, и Рихард обязан был вернуться.

Мне кажется, что тогда у меня в голове не нашлось ни одной разумной мысли, это просто была не я.

Потом настал новый период, и некоторые подробности напрочь стерлись из моей памяти.

Я только помню, что пришли новые вечера с новыми порциями кулаков.

Мы все еще притворялись, что стараемся сохранить наш брак.

– Мариса, – сказал он мне однажды ночью, – Мариса, иди ко мне и ляг на меня. Мне необходимо почувствовать твой вес. Я не могу лежать спокойно. Меня лихорадит. Иди ко мне и успокой меня. Помоги мне перестать трястись. Я не смогу успокоиться, если ты не ляжешь на меня. Мне нужен груз, чтобы не подпрыгивать. Пожалуйста. Мне необходимо почувствовать твой вес. Мне необходим груз. Иначе, наверное, я сойду с ума…

Я легла на него. Прижала его руки к постели. Постаралась, чтобы он перестал дрожать, трястись, дергаться.

Свой вес я ему одолжить могла, но свою жизнь давать ему не хотела.

29

Если алкоголизм считался постыдным, то наркотики – постыдными вдвойне. «Наркоша». Теперь Рихард был не только алкоголиком, но и наркоманом. И, скорее всего, уже давно. Хуже уже быть не могло. Или могло? Кем еще он мог быть? Убийцей? Злодеем? Мог кого-нибудь мучить? Насиловать? Ограбить банк? Я пыталась представить, какое из всех этих преступлений могло бы быть относительно сносным. Какой вид противозаконных действий я могла бы считать более приемлемым в сравнении со всеми остальными. Я даже составила рейтинг возможных преступлений. 1. Ограбить банк. Вполне приемлемо. Главное, чтобы он никого не убил. 2. Кража. Здесь он должен был совершить действительно что-то серьезное, например, украсть редкую картину, а не обокрасть какого-то несчастного человека. Только государство. Или какое-нибудь богатое предприятие. 3. Убийство. Но только в том случае, если убитым будет отъявленный злодей. Не обыкновенный человек. Не девушка. Если убитым окажется наркоман или алкоголик, подобные ему, это можно хоть как-то понять. Издевательства над женщиной и изнасилования исключались, поэтому в рейтинге для них не нашлось места. Но Рихард и не был типом, который мог бы совершить преступление на сексуальной почве. Скорее он был грабителем банков в духе фильма «На гребне волны». Я даже представила себе, как он с помощью обворожительной улыбки очарует кассиршу, а потом, вместе с трусиками, утащит у нее и кассу с выручкой в пару миллионов. Все эти мысли действовали на меня успокаивающе.

Я все глубже скатывалась к своей созависимости. Любая мелочь могла вывести меня из себя. Я перестала следить за собой. Не могла адекватно оценивать обстановку. Я стала истеричкой.

Теперь Рихард принимал кокаин каждый день. Был ревнив и всех подозревал. Если кто-то звонил нам по ошибке, он тут же хотел узнать номер. Взял мой компьютер, закрылся с ним в подвале и просматривал все мои файлы. Заявлял, что за ним следит полиция и тайные агенты. Даже ФБР. Обвинил меня в том, что я сижу в Интернете на порносайтах. Что я позволила кому-то снять его голым, чтобы потом продать его фотографии в немецкие порножурналы. Иногда он стоял у окна в гостиной и записывал номера автомобилей, чтобы позже их проконтролировать в реестре. Он был уверен, что за ним кто-то следит. Уверял, что я наняла частного детектива.

Он рылся в моем нижнем белье. Рылся в моих вещах. Перевернул квартиру вверх дном. Наверное, собирался раскрыть заговор против себя. Был уверен, что больные – это все остальные. Что, в принципе, он единственный здоровый человек в этом сумасшедшем мире.

Однажды вечером мы сидели за столом и ужинали, я с детьми, мама и Шарлотта. Внезапно в комнату вошел Рихард. В руке он держал черное прозрачное боди, которое сам же мне два года назад подарил.

Я как раз собиралась заправить салат. Шарлотта начала рассказывать о театральной постановке, на которой побывала. Мама завязывала Миранде слюнявчик. Все мы были голодными и немного уставшими.

Зато Рихард был полон энергии. Так и кипел злобой.

– Так вот оно что! Теперь у меня есть доказательство! Трахаешься с кем-то, – завизжал он, махнув перед моим носом боди.

Все замерли. Я с вилкой и ложкой над миской с салатом. Мама около Миранды. Шарлотта осталась сидеть с открытым ртом и куском хлеба в руке. Эдвард и Йоахим выглядели до смерти испуганными. И только Юлия не стала свидетелем идиотской выходки отца. Она мирно спала.

Наконец я пришла в себя.

– Рихард, что ты делаешь? Подумай о детях!

– Еще чего! Посмотри на это пятно! Чья это сперма? Ну? Я жду ответа.

Он весь покраснел от злости.

– Секс, – заорал, – только секс! Ты, ебаная сучка! Кто тебе купил это порнобелье?

– Ты сам и купил.

– Врешь! Слышите, как она врет? – Он повернулся к Шарлотте. – Как ее сестра ты должна была знать об этом! Так, говори, с кем она снюхалась?

Шарлотта встала.

– Рихард, иди сюда. Ни с кем она не встречается. Тебе надо успокоиться.

Он вырвал руку из рук Шарлоты и разодрал боди пополам.

– Вот я и уничтожил твое проститутское белье! Ты, шлюха! Неверная сумасшедшая шлюха!

– Рихард, прошу тебя, перестань!

– И что это ты в этом порнобелье делала? Ползала на четвереньках. Ну? Это был какой-то мент, да?

– Прекрати!

Он вытащил из ящика кухонного стола ножницы и направился в гостиную. Разорванное боди в одной руке, ножницы в другой.

– Ты уже никогда не сможешь его надеть!

Он резал и резал, пока от боди не остались только узенькие ленточки. Потом швырнул ножницы и рухнул на пол, всхлипывая, как обиженное дитя. Я помогла ему подняться и уложила в постель. Его тут же сморил коматозный сон.

Я закрыла за собой двери.

Мама стояла в кухне и плакала.

В то время я постоянно испытывала чувство стыда. Больше всего мне было неудобно перед воспитательницами в детском саду. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, когда я с удовольствием приводила и забирала детей из детского сада. Ничто во мне не вызывало такого чувства стыда, как розовые беззаботные лица воспитательниц подготовительного отделения, их чуткое отношение к детям. С каким беспокойством они бросали взгляды на мое опухшее от плача лицо, когда после очередной бессонной и скандальной ночи я передавала им в руки своих потомков у зеленой детсадовской калитки.

Когда-то я любила этот нормальный и спокойный детский коллектив. Теперь же я не находила утеху ни в чем, даже в мысли о том, что не везде жизнь такая, как у нас. Судя по всему, я была основательно не в себе. Я притворно улыбалась, хотя на душе у меня скребли кошки.

Это не могло продолжаться вечно. Невозможно было и дальше притворяться, что все в порядке. Необходимо было с ними поговорить. Но я все откладывала и откладывала неприятный разговор. Завтра, думала я. Завтра я им скажу, как обстоят дела. Но наступало утро, и я отводила детей в сад, «пока, мой маленький, дай я тебя поцелую, мамочка за тобой скоро придет», и я крадучись, как побитая собака, исчезала.

Мне просто надо дождаться подходящего момента, повторяла я себе. Но этот момент все не наступал. Зависимость просто никак не вязалась с детским садом. Детсад существовал для серьезных мам и пап, которые увозили своих отпрысков в удобных спортивных колясках в уютные дома или квартиры, где лампы светились золотистым теплым светом, а на стол ставились тарелки с цветочным орнаментом, полные горячего супа, спагетти или какой-то другой вкусной домашней еды. Естественно, мамы и папы ругались, бывали неверны друг другу, даже разводились, однако не были ни алкоголиками, ни наркоманами.

Мне не приходило в голову, что в моей шкуре могло быть гораздо больше людей, чем мне казалось. Я действительно считала себя одинокой. Мне казалось, что я самый одинокий человек на свете, когда каждое утро я безмолвно лгала воспитательницам детского сада, с фальшивой улыбкой отдавая им детей и точно так же, не поделившись своей проблемой ни с кем, каждый вечер забирала их обратно.

Однажды, когда я пришла за детьми, ко мне обратилась милая девушка Стина, которой было около двадцати пяти лет. Она отвела меня в сторону.

– Послушайте, – начала она, – может, вам будет не очень приятно, что я об этом говорю, но Йоахим нам сегодня рассказывал, что мама с папой среди ночи кричат друг на друга и ругаются и что папа ведет себя плохо по отношению к маме.

Я смотрела в землю. Повисла тяжелая тишина.

– Да, – сказала я чуть погодя, – к сожалению, это правда. У нас… определенная проблема.

Она ждала, что я продолжу.

Было трудно найти подходящие слова.

– Собственно говоря… Рихард пьет. Сильно пьет. Да, это так. Он… он алкоголик.

Слова застревали у меня в горле.

Она осторожно кивнула, как будто уже давно все знала. Как будто я напрасно делала над собой такие усилия. Все так просто? Почему я считала, что этого никто не поймет?

– Я хочу развестись, – быстро сказала я, в тот момент мне казалось, что это звучит разумно.

– Хорошо, что вы доверились нам, теперь нам будет легче говорить с вашими детьми. А это нужно делать, – добавила она.

Я почувствовала, что краснею.

– Вы думаете, это причиняет им страдания? Я имею в виду не только то, что произошло сегодня. Они что… грустные? – Немного заикаясь, я едва выговорила последнюю фразу.

– Да нет, в общем-то, – ответила она и посмотрела на меня. – Нам просто показалось, что Йоахим ведет себя хуже, чем раньше, но это, возможно, связано и с возрастом.

Ведет себя хуже, чем раньше. Мой сын ведет себя хуже, чем раньше. Как хуже? Бегает по садику и играет в игру под названием «порву в клочья нижнее белье»? Играет в маму и папу «а-ля алкоголик»? Значит, это все влияет и на детей? Естественно, влияет, было бы странно, если бы не влияло. Развод. Нам давно уже надо было развестись. Я что, действительно так сильно люблю Рихарда? И вообще, можно ли все, что между нами, назвать любовью?

Я приняла решение посещать «Ал-Анон» чаще. Время встреч было не очень удобным для меня. Приходилось добираться через весь город, но мне было приятно туда ходить. Встречи в этой маленькой комнате наполняли меня покоем и вместе с тем мужеством. Девять из десяти присутствующих были женщины. Молодые и не очень, среднего возраста и совсем старые. Женщины, чьи отцы и матери, братья и сестры, мужья и племянники были алкоголиками и наркоманами. «Те, что рядом». Самые близкие. Я слушала их рассказы о разочарованиях и надежде, о том, как они проводили выходные и праздники, о рецидивах и обманутом доверии. И я делилась своей горечью и печалью, одиночеством, которое я иногда чувствовала, – словом, всем тем, что мне так трудно было объяснить детям.

Я полюбила их, этих женщин из «Ал-Анон». Полюбила, но все же не хотела быть одной из них. Их опыт, жизненные повествования наполняли меня смирением. Я читала литературу, издаваемую «Ал-Анон» и «Анонимными алкоголиками», и пыталась найти нечто, что принесло бы нам утешение.

Это был поиск некой духовной пищи, которая освободила бы нас от нашей земной ответственности. От нашей потребности иметь все под контролем. Рихард искал духовную пищу в наркотиках и алкоголе. Я – в программе «Ал-Анон». Оба мы блуждали во тьме. Мы нуждались в большом ласковом отце, может быть, Отце Небесном, который смог бы нас утешить, позаботиться о нас. Но все, что у нас было, – это я и он, он и я. При таком положении дел мы мало что могли исправить.

В самом начале нашего тернистого пути к трезвости мне пришлось повстречаться со многими женщинами, которые выглядели совершенно разбитыми, хотя их мужья перестали пить. Тогда я даже не представляла себе, как это – жить с абстинентом. Мой муж в те времена постоянно пил.

– Существует только одна вещь, которая могла бы быть еще более утомительной, чем жизнь с алкоголиком. Это жизнь с абстинентом-алкоголиком, – поделилась со мной Маргарита, умная и внимательная женщина, с которой я встретилась в «Ал-Анон». – Знаешь, мой Ганс-Петер мне нравился больше, когда пил. С тех пор как он стал трезвенником, у него всегда плохое настроение. К тому же он перестал спать! Пока пил, я знала, что как только он вольет в себя последние капли из бутылки, тут же заснет мертвецким сном. Я наливала ему и считала до пятидесяти. Не успевала досчитать и до тридцати, как у него начинала падать голова, а на сорока пяти он уже беспробудно спал, уронив голову на стол. Зато когда стал трезвенником!.. Мы никогда столько не ругались, как теперь, когда он перестал пить.

Ее слова меня расстроили. Я старалась убедить себя в том, что со мной такого не случится.

30

Наша семья в разбитой лодке. Маленькие дети с невинными глазками крепко держались за ее рассохшиеся борта. Юлия на руках. Нас раскачивал черный вихрь, не предвещавший ничего хорошего. Взбивая воду в реденькую грязную пену, он старался утащить нас на дно. Лодка ходила ходуном. У руля – папочка, пьяный наркоша. На корме – мамочка, у которой уже не было сил лгать. Мы на всех парусах неслись прямиком в ад.

Наша семейная лодка окончательно развалилась одним романтическим туманным вечером, когда небо смущенно краснело перед лицом наступающей весны, а городские крыши ярко блестели в лучах заходящего солнца. В доме царили дисгармония и напряжение. Как всегда, мы кричали, хлопали дверьми, обвиняя друг друга во всевозможных грехах. Не могу припомнить, с чего все началось. Помню только, что перебранка вышла из-под контроля и Рихард, наконец, пустился во все тяжкие. С грохотом хлопал дверьми и скидывал с полок книги. Дети ревели. Я бегала вокруг них, испуганная и злая. Наконец он поставил жирную точку, ударив по картине. Стекло с пронзительным звоном треснуло, и картина упала на пол.

Через пару минут кто-то позвонил в дверь.

На пороге стояли двое полицейских.

– Добрый день, нам позвонили ваши соседи и сказали, что у вас здесь идет бурная ссора.

При этом они пытались заглянуть в квартиру.

– Да, мы ругаемся. Знаете, это мой муж начал, – сказала я тихо, держа на руках Юлию.

Рихард бегал по квартире и все еще орал. Он даже не заметил, что в прихожей полиция.

– Послушайте, может, вы успокоитесь? – обратился к нему один из полицейских, полноватый мужчина лет сорока.

Рихард оторопел.

– Что вы тут, к черту…

– Нас вызвали ваши соседи. Они слышали крик и грохот.

Рихард надулся.

– Мы не нуждаемся в полиции! Это семейная проблема!

– Зато НАМ полиция необходима. Я ухожу, – сказала я, – благодарю Бога за то, что существует полиция.

Я надела обувь и собрала детей. Мне хотелось оказаться очень, очень далеко отсюда.

– Вы можете зайти к соседям, к тем, которые нам позвонили, – обратился ко мне другой полицейский. – Через минутку спущусь к вам. Сначала нам хотелось бы поговорить с вашим… хм-м… другом.

– Это мой муж.

– Отец этих детей?

– Да.

Наши хорошие, милые соседи, живущие этажом ниже, переживали за нас, они приютили и меня, и детей, угостили нас горячим шоколадом и сладкими булочками. Они улыбались нам, нисколько не давая понять, что я никчемная женщина, раз у меня такой сумасшедший муж, как Рихард.

– Надеемся, что вы не обижаетесь на нас за звонок в полицию, но мы уже не могли все это слушать, – сказала Сив, соседка. – Мы не впервые… слышим ваши ссоры.

– Нет, – ответила я коротко и впилась зубами в домашнюю булочку с корицей. Мне не хотелось выслушивать ее мнение о нашей семейной жизни, ее рассказ о нашей адской супружеской жизни. Хотелось иллюзий, будто мы сидим вместе только потому, что дружим, за окном прекрасный весенний вечер и мы просто хотим немного побыть в обществе наших милых соседей. А не потому, что в эту минуту в нашей квартире наверху находятся два полицейских, которые явились утихомирить ссорившихся супругов и вообще проверить Бог знает какие подозрения.

Полиция! Когда дело доходит до полиции, это уже не шутки. Я не привыкла, чтобы в нашу банальную семейную жизнь вмешивалась государственная власть. Я не была готова к тому, что закат нашей любви будет проходить на глазах правоохранительных органов, в чьи обязанности входит написать рапорт об ужасах домашнего насилия. В своих собственных глазах я все еще казалась себе, в целом, порядочной гражданкой, для которой самой важной проблемой, когда она шла гулять, было решить, какую майку сегодня надеть – голубую или, может, зеленую. Ну, хорошо, на самом деле все это было не так просто, но я точно не была готова к тому, что кто-то вмешается в нашу жизнь и позвонит в полицию. И полиция действительно придет. И что все это так серьезно.

Второй, более приятный полицейский через пару минут спустился вниз, чтобы поговорить со мной. Это был «добрый» полицейский. Другой, «злой», остался наверху. Это я понимала. В большинстве случаев женщины и дети являлись жертвами. Мы уже и так натерпелись, чтобы ко всему прочему нас еще допрашивал «злой» мент. Полицейский был милым и приятным, и его интересовало, что случилось. Пришлось объяснить ему, что Рихард – алкоголик и наркоман и что вся эта история достаточно неприятная. Он покивал головой.

На левом безымянном пальце у него было кольцо, и я живо представила, каково это – быть замужем за ним, а не за Рихардом. Быть женой этого приятного, молодого полицейского с добрыми голубыми глазами. Может быть, он был болван, как некоторых людей называл Рихард? Полный ноль, который не умел в клубах обходить длинные очереди и который вовсе не знал, какой ди-джей сегодня самый популярный. Такой тюфяк точно никогда не пробовал кокаин в порочно-злачной атмосфере Soho. Ах, как бы я хотела быть с ним только поэтому! Я хотела именно этого – простоты, обыкновенности. Мне хотелось броситься этому полицейскому на шею и умолять его, чтобы он унес меня прочь от моей нынешней жизни. Но, конечно же, я ничего такого не сделала. Я кормила Юлию грудью, гладила ее по маленькой головке и отвечала на вопросы: ударил ли меня или детей Рихард? – «нет», проявлял ли он агрессию до этого – «да». Все это уже было. В прошлый раз.

– Вам есть куда пойти? – спросил полицейский. – Чтобы вам не оставаться дома.

– Я могу поехать к родителям, – сказала я.

– Мы подождем, пока вы соберете необходимые вещи, вам лучше не оставаться наедине с мужем.

– Спасибо, – сказала я. – Большое спасибо.

Шарлотта, моя «скорая помощь», была, как всегда, готова помочь своей младшей сестренке.

– Это только переходная фаза, – сказала она. – Я знаю, что не всегда заканчивается так. Ненавижу его, но в то же время понимаю, что он болен. Я просто боюсь, что ты окончательно выбьешься из сил. Думаю, ему надо обратиться в какую-нибудь серьезную лечебницу. Стационар ему не поможет.

Кризисный штаб собрался в доме моих родителей.

– А что говорит Марианна обо всем этом? – спросил отец. – Она, должно быть, совершенно подавлена. Иметь сына, который приносит столько горя.

– Он делает это не специально, во всяком случае, я так думаю, – ответила я.

– Ты сообщишь обо всем этом, куда следует? – полюбопытствовала Шарлотта.

– Не знаю, – ответила я. – Не знаю.

Соседка Сив послала мне цветы.

– Не надо чувствовать себя виноватой, девочка моя, – сказала она мне через пару дней при встрече. – Если бы ты только знала, сколько людей находится в подобной ситуации! Алкоголь – это страшный крест. Множество детей вынуждены расти в семьях с такими проблемами. Я уже встречалась с этим.

Мне захотелось закричать: «Нет»! Только не это! Мы не такие! Моего мужа не рвет на диване! Но я молчала, чтобы не расплакаться в голос. Вот так это было, когда кто-то проявлял ко мне доброту. Нет, моего мужа не рвет на диване! Но до этого оставалось совсем немного. Такая «радость» могла случиться каждую минуту.

– Спасибо, Сив, – сказала я. – Большое спасибо.

Позвонила Марианна.

– Может, Рихард переедет ко мне на пару дней? – предложила она.

Что это даст, подумала я, но вслух ничего не сказала.

– Может быть.

– Я думаю, что после нормального семейного обеда мы могли бы поговорить с ним. Может, он неуверен в себе. Вся эта ответственность, столько детей и вообще. Может, у него стресс! И все это выражается в таких вот реакциях?

– Стресс? А как же наркотики?

– Мариса, слушай, ты не преувеличиваешь? Почему, собственно говоря, ты думаешь, что он принимает наркотики? Нет-нет, я этому не верю. Рихард не наркоман.

– Марианна, такие проблемы у многих: у молодых, у старых. Наркотики сегодня – это самая обычная вещь. Я не думаю, что…

Она перебила меня.

– Мне кажется, ты слишком нервная, Мариса. А в таком состоянии человек не то еще выдумает. Ты все видишь в черном цвете.

– Если человек не признает проблему, это не поможет ему избавиться от нее! Я надеялась, что все изменится к лучшему, когда он согласился с тем, что он алкоголик. Когда признал это. Но все стало еще хуже. И мы снова там, где мы были, он снова все отрицает, к тому же ты ему веришь.

– Нет, но человек сначала должен выяснить, как и что, прежде чем сделает какие-то выводы! Ты видела когда-нибудь, как он принимает наркотики?

– Не совсем…

Я не видела, как он принимает наркотики, Марианна, но я видела, как у него дергаются ноги, как будто через все его тело пропустили электрический ток. Видела, как из носа у него идет кровь. Как кровь брызжет на стену, Марианна! Как будто ему кто-то кулаком врезал по носу, Марианна. И кровотечение невозможно остановить. Квартира наша полна пустых бутылочек от незерила. Как ты думаешь, что за всем этим стоит, Марианна? Он без конца кашляет и чихает, и ему нужна целая тонна бумажных салфеток. Он разбазарил все наши деньги, и очень часто встречается с человеком, которого мы назовем, к слову, господин X. А о господине X. известно, что он дилер. Он торгует кокаином. Конечно же, все это совершенно не является доказательством того, что Рихард наркоман, не так ли, Марианна? Мы ведь, в принципе, можем делать вид, что все это лишь мои фантазии. Может, я просто злая стерва и всю эту историю выдумала, чтобы сделать свою жизнь интересней.

Конечно же, я ничего этого не сказала вслух.

– Думаю, что это все алкоголь, – сказала Марианна. – Не могли бы вы с Рихардом прийти ко мне на обед, чтобы мы поговорили? – спросила она.

Она так ничего и не поняла…

Вскоре после этого разговора произошла пара странных, доходящих до абсурда вещей. Во время очередной ссоры в машине Рихард открыл дверь и на ходу выскочил. Я ехала медленно и боковым зрением успела заметить, как он повернулся и идет в сторону машины. Внезапно Рихард бросился под колеса. Я ударила по тормозам, слава Богу, вовремя. Его лишь слегка задело бампером, но и этого было достаточно, чтобы он потерял равновесие и упал.

– Ты хотела меня убить! Вы это видели? – заорал он дурным голосом, показывая всем брюки, которые при падении порвались.

Люди останавливались, глядя на нас. Какая-то девушка помогла ему подняться.

– Ты хотела меня сбить! Сволочь, сука, ты, оказывается, опасная баба! Ты сумасшедшая! Она хочет, чтобы я умер! – он опустился на тротуар. Расплакался, как ребенок, закрыв лицо руками.

В этот момент я больше всего мечтала о том, чтобы его действительно кто-нибудь переехал. Не я, а кто-нибудь другой, далеко, в тысяче миль отсюда.

В семье алкоголика со временем все выходит из строя. Так оно и было! В нашей квартире царила полная разруха. Я уже давно не успевала прибираться. Везде было полно пыли. Осторожный весенний свет попробовал проникнуть в комнату, но окна были так грязны, что в помещении все время стояла полутьма. Постели не убирались. Я не могла, да и не хотела готовить. Дети ели в «МакДоналдс» чаще, чем хотелось бы. Мы заказывали пиццу, китайскую еду и сардельки из уличных бистро. В семье алкоголика со временем все выходит из строя. Вещи разбиваются. Ничего не ремонтируется. Наконец я плюнула на оплату коммунальных услуг. На необходимость позвонить в нужные инстанции. На друзей. Не читала газет. Всю свою энергию я направила на то, чтобы накормить детей и что-то съесть самой. Что угодно, хлеб с чем-нибудь, йогурт. Потом я позволяла смотреть им видео, пока не приходило время сна. Часто я мечтала о том, чтобы они, наконец, уснули. Чтобы было тихо. Чтобы я могла положить голову на подушку и провалиться в бесчувственный сон.

Я стала все чаще мечтать о смерти Рихарда. Воображение рисовало мне еще более сильные и яркие картины, чем когда он был в Нью-Йорке. Я представляла, как его переехал поезд метро, как он выскочил из окна, повесился, умер от передозировки. Я представляла себе, во что буду одета в день его похорон. Перед глазами у меня стоял маленький Джон Кеннеди у гроба отца. Эта картинка меня успокаивала. Только в нашем гробу будет лежать не убитый президент, а отец семейства, наркоман и пьяница, который ушел на тот свет в расцвете сил. На пике своей никчемной жизни.

Сам Рихард в разговорах о своей смерти находил какое-то особое утешение.

– Когда я умру, положи со мной вещи, которые мне дороги, – говаривал он. – Часы. Книги. Фотографии детей.

– Ты ведь так быстро не умрешь, крапиве не страшен мороз, – возражала я.

– Я умру раньше тебя, и ты накроешь погребальный стол. Я буду лежать в открытом гробу, чтобы каждый мог попрощаться со мной. А процессия с телом пройдет через весь город. Это будет похоже на похороны государственного значения.

Он страдал манией величия в самых разных ее проявлениях.

Ясное дело, он получит все, что захочет, только пусть помрет, сдохнет, сгинет с этого света. Исчезнет. Смерть – это такое простое решение, думала я тогда. Такой элегантный выход из положения. Пусть только умрет, оставит меня в покое, пусть все опять будет простым и обыкновенным. Он исчезнет, и дети смогут плакать по своему папочке, который находится на небе. Потому что в этом случае о нем никто не будет вспоминать как о сумасшедшем, который хлопал дверьми и разбивал картины, который орал и был уверен, что его дом находится на мушке у тайной полиции. О нем не будут вспоминать как о человеке, который в течение одного вечера принял рекордное количество кокаина, и о нем не будут помнить, как о папочке, приводившем всех в изумление количеством выпитого виски. Мои сексуальные фантазии крутились вокруг приятного полицейского, который принес известие о смерти Рихарда. Потом мы жили счастливо до самой смерти.

Хорошо, что мой любимый Рихард подарил мне хотя бы прекрасных детей.

31

Почки на деревьях должны были вот-вот раскрыться. Природа готовилась надеть на себя нежный зеленый наряд. Но мне не было дела до какой-то там весны.

У Рихарда появилась новая мания: его стали пугать все электрические провода, находившиеся в квартире. Он кричал о сетях, об агентах и о подслушивании. Угрожал мне, что разобьет компьютер как источник всего зла. Слышал голоса, видел чужих мужчин в черных плащах.

Я позвонила психиатру. Марианне. Его другу Симону. Позвонила маме. Шарлотте.

Рихард бегал туда-сюда, подслушивая под дверями. Я попробовала его уговорить, чтобы он сел рядом со мной на диван. Отказался. Начал собирать вещи, желая эмигрировать в Австралию. За ним следила целая Швеция. Его лицо было подозрительно вытянутым, бледным и опухшим. Черная рубашка, которую он во что бы то ни стало хотел иметь на себе, чтобы выглядеть безупречным гражданином, ему не шла, а стрелки на брюках были недостаточно острыми. Все вокруг него было разбитым на куски, которые он пробовал собрать воедино, но путался и забывал, что делает.

Кто-то позвонил в дверь. Рихард вздрогнул.

Это были люди из психиатрической помощи. Мужчина среднего возраста, Ларс. С ним женщина, я забыла, как ее звали. Кристина. Камилла. Гунилла. Какая разница? Я поприветствовала их как во сне.

Надо было позаботиться о Рихарде. Защитить его от самого себя. Я хотела, чтобы они увезли его. Они сказали, что не могут. Я отказывалась оставаться с ним в квартире. Попросила их объяснить, что меня ждет дальше.

– Это будет непросто, – сказала женщина из психиатрии. – Он сам должен почувствовать желание лечиться.

– Но ведь он не в себе! Вы что, не видите?

– Видим, конечно, – сказал Ларс. – Он выглядит психически неуравновешенным. Лабильным. У него проявлялось все это раньше?

– Он принимает наркотики, – ответила я. – Кокаин. Алкоголь. Лекарства. Бог знает, что еще. Я только вижу, что это совершенно иной человек, не тот, кого я знала. Это ужасно.

– Он раньше наблюдался у психиатра? – спросил Ларс.

– Он прошел курс детоксикации в больнице. Ходил на амбулаторное лечение. Давно. Ему было плохо, и он махнул рукой на лечение. Говорил, что оно не помогает.

Они взглянули друг на друга.

– Всегда можно спросить, не хочет ли он поехать с нами добровольно.

Ну, надо же, каким надо быть всегда деликатным! Мне снова показалось, что люди из психиатрической службы не имеют никакого представления о зависимости. Или их это просто не интересовало? Они что, получили инструкции, что в подобных ситуациях не стоит лезть вон из кожи? Или это стоит слишком дорого для общества? Люди среднего класса должны быть готовы справиться со всем самостоятельно. Ведь наркоманы по своей собственной вине оказываются на дне. Если у них есть деньги на очередную дозу, то у них должны быть средства на лечение в частной клинике. Мне показалось, что я нашла причину нежелания людей из психиатрической службы что-либо делать.

Рихард тем временем напоминал загнанного зверя.

– Я никуда не поеду! Вы с ума сошли! Зачем ты, стерва, звонила психам? – орал он на меня, теребя бумаги на письменном столе. – И здесь я не останусь ни минуты. Это ты сумасшедшая, не я!

– Рихард, езжай с ними в больницу. Тебе нужна помощь.

– Никогда! Они только хотят меня убить! Как и ты! Но я исчезну и уже никогда не вернусь.

Пришел Симон и попробовал поговорить с Рихардом по душам. Друга-то он слушать будет, наверное? Ведь Симону Рихард все еще верит? Наконец Симон предложил Рихарду какое-то время пожить у него. В этот момент появилась Марианна и присоединилась к нашей полной отчаяния компании.

– Мариса, наверное, будет лучше, если Рихард уйдет на пару дней. Вы сможете решить ваши проблемы позже.

Она все еще не понимала, как все плохо.

Наши проблемы… Ведь речь уже давно не шла о наших проблемах. Проблема была не в супружестве, не в разногласиях, не в различных мнениях или семейных ссорах. Но в тот момент я не выдавила из себя ни слова. Только кивнула. Я была благодарна Марианне, что она помогла Рихарду упаковать вещи.

– Вы всегда можете нам позвонить, – сказал Ларс. – Вот номер мобильного. Сообщите нам, если ничего не изменится.

Они казались мне совершенно беспомощными. Я хотела, чтобы они сделали ему укол, связали его и закрыли в камере с мягкими стенами, где бы он пришел в себя.

Сумасшедшим, которые сами спровоцировали свое состояние с помощью наркотиков, скорее всего, никакой помощи не оказывалось. И тяжело созависимым тоже. Может, скорее, это мне нужна была психиатрическая помощь? Мне, Шарлотте, Марианне и моей милой мамочке? Плюс всем детям: Эдварду, Йоахиму, Миранде и грудной Юлии? Нам необходимо было лекарство забвения, чтобы мы с полным правом отправились на полгода в лечебный отпуск на Гавайи.

Гунвор из «Либерти» мне дала координаты психолога, к которому я при желании могла бы зайти. Это была женщина, имеющая опыт общения с семьями зависимых. Я пошла на консультацию, но большую часть времени там проплакала. Я казалась себе усталой и опустошенной. Она дала мне бумажные салфетки, чтобы мне было во что сморкаться. Потом покачала головой и сказала, что все мужчины – мерзавцы. Она улыбнулась мне стальными серыми глазами, подведенными холодными бледно-голубыми тенями. На ней был костюмчик, в ушах поблескивал жемчуг. Мне казалось, что она вообще ничего не поняла. Какие еще мерзавцы? Мы же не обсуждали всех мужчин мира, всех мерзавцев во Вселенной? Речь шла о Рихарде. О моем Рихарде.

Марианна записала нас в городскую семейную консультацию. Она все еще думала, что проблема кроется в наших напряженных отношениях. Why not[10]? Хуже уже быть не могло. Прекрасно, Марианна.

С семейным консультантом Сиркой мы встретились в комнате, окрашенной в бежевый цвет, с серо-белой мебелью. На стене висела картина с зимним пейзажем. У Сирки были неухоженные волосы, губы покрашены бежевой помадой. Она выслушала нас и обратилась ко мне с вопросом:

– Как вы думаете, может, Робин недоволен вашей сексуальной жизнью?

– Его зовут Рихард. Да, может быть.

– Расскажите мне поподробней.

– Мне нравилось решать семейные конфликты в постели.

Бац! Рихарду не понравились мои слова. Он сразу почувствовал ложь. Конечно же, это было не так! Я все это выдумала. Все мои слова были сплошной ложью, я говорила глупости. Я хотела выставить его в неприглядном свете.

– Хм-м, ну да. Как? – спросила Сирка.

– Например, я пробовала успокоить его сексом, чтобы не допустить скандала.

Понятно, что итогом нашего разговора с Сиркой был дикий скандал с Рихардом. Он был в бешенстве. Наш визит в консультацию закончился криком и слезами, и я думаю, что Сирка избавилась от нас с облегчением.

Больше мы к ней не ходили.

Позже я записала нас к парочке дорогих терапевтов, проживающих в солидном городском квартале. Сюда приходили все местные крутые, и за высокую плату терапевтический тандем Ленита & Джейк решали проблемы знакомых и малознакомых супружеских и несупружеских пар. Они вели прием в клинике, которая выглядела, как уютная квартира: кожаные диваны цвета бычьей крови, мягкий свет ламп от Карла Мальмстена, на полу серо-белые элегантные ковры. Ленита и Джейк, судя по всему, не привыкли к парам, проблемой которых была зависимость. Кроме того, они были удивлены, когда на вторую встречу я пришла одна, поскольку Рихард лежал у Симона и разбудить его не было никакой возможности. За немалые бабки я сидела на диване цвета бычьей крови, и меня буквально рвало нашей семейной историей. Я рыдала, сморкалась и лила слезы, чувствуя огромную жалость к себе, детям и остальному человечеству.

Ленита и Джейк считали, что мы можем вернуться к ним, когда Рихард выздоровеет. Надо ли говорить, что ни Ленита, ни Джейк не рассчитывали на то, что мы пополним ряды их клиентов?

Мне позвонила чиновница из социальной службы и сообщила о своем намерении посетить нашу семью. Они получили бумагу из полиции и по закону должны были начать расследование. Теперь нас взяли на заметку. Нормально ли мы воспитываем детей? Может, мы наносим им серьезную травму? Может, мы плохо с ними обращаемся, бьем их? Может, мы разбили им сердце, принудив жить в предательских сетях зависимости, подорвав их психику, так как в нашем доме перевоспитывалось не только чудовище по имени алкоголь, но и мадам Кокаин. Может быть, они заслуживали какую-нибудь веселую, бодрую мамочку, которая бы пекла им булочки, а не эту неврастеничку, которая изо дня в день кормила их гамбургерами и чипсами. Может быть, они заслуживали беспроблемного папу в подтяжках, который строил бы для них шалаши и проводил с ними все выходные, а не спал как убитый целый день. Может быть, они должны расти в доме без видео? В голове у меня вертелось множество таких «может быть». Это было очень унизительно – знать, что в нашем доме, в нашей жизни будет копаться «социалка». Даже незваные гости из полиции выглядели на этом фоне вполне даже ничего.

Я попыталась дозвониться Рихарду, но он не брал телефон. Я отправилась к Симону и нашла там Рихарда лежащим в постели под одеялом. Глаза его были закрыты. Симон стоял возле постели и беспомощно качал головой.

– Давно он так лежит?

– Я не знаю. Кажется, со вчерашнего вечера.

– Он что-нибудь ел или пил?

– Насколько я знаю, нет.

Рихард слегка пошевелился, и из его уст вырвался стон. Я вновь позвонила в психиатрическую службу. Просто не знала, куда еще могла бы обратиться. Номер их мобильного был последней соломинкой, за которую я могла ухватиться. Там хоть кто-то ответит, и человек не должен будет выслушивать автомат, объяснявший, что как раз наступил обеденный перерыв или что-нибудь похуже, отчего как раз сегодня служба целый день не будет работать… Была надежда, что на этот раз они увезут его с собой. Я не знала, куда. Куда-нибудь. Например, туда, где для него найдется лекарство. Может, они оставят его там, так что ответственность за него ляжет на больницу.

Симон и я нервно ходили туда-сюда. Рихард действительно выглядел очень плохо. Наконец приехали из психиатрической службы, на сей раз это были две женщины в возрасте. Рихард ни разу не открыл глаза. Не отвечал на вопросы.

– Наверное, вам надо взять его с собой.

– Мы не можем.

– Но ведь ему очень плохо!

– Он переусердствовал и должен поспать, чтобы набраться сил. Все не так плохо.

Мне же, наоборот, казалось, что все очень плохо. Он еще никогда не выглядел так ужасно.

– Вы можете позвонить нам снова, если что-нибудь случится, – сказали они.

И уехали, оставив нас наедине с самими собой.

Это было сумасшествие. Что еще должно было случиться? Он что, должен был перестать дышать?

Я позвонила Марианне. Теперь пришла ее очередь забирать сына. Нельзя и дальше оставлять его у Симона в квартире как какой-то предмет. Симон работал и не мог ухаживать за ним. К тому же он и сам почти каждый вечер проводил в пивнушке.

Вот так и случилось, что Рихард, наконец, вернулся к матери. А я превратилась в мать-одиночку с четырьмя детьми, из которых троим еще не было и четырех лет. Мне было все равно. Я приняла этот факт с облегчением.

Не только я с детьми, но и все окружение Рихарда начало страдать от созависимости. Марианна, мои родители, Шарлотта и даже Симон. Мы ходили вокруг Рихарда, все более сужая круги. Все наши мысли, поступки, настроения вдруг оказались зависимы от того, как он себя чувствовал, что делал, напился ли, нанюхался ли или по чистой случайности ничего не употребил. Его жизнь захватила всех вокруг, пробивалась как мыльная вода из всех щелей, уничтожая слой за слоем тонны бумажных полотенец, которыми мы пытались осушить затопившее нас чувственное болото.

Рихард был нашей сверхурочной работой на полный рабочий день. Все остальное перестало существовать и было пущено на самотек. Нашим главным интересом и нашей главной проблемой стал Рихард! Ни о чем другом мы не могли думать. Мы были полностью поглощены, одержимы тем, что он и как он. Прежде всего, его болезнью.

Несколько раз в день я звонила Симону, который знал Рихарда почти так же хорошо, как я, и очень за него переживал. Разговаривать с ним было приятно, он все знал, и мне не нужно было ничего скрывать. И Марианна наконец поняла, как все серьезно. Жить с алкоголиком или наркоманом – это одно, но быть его матерью – это, в некотором отношении, еще хуже. Жена может подать на развод, разорвать все узы, человек ведь имеет право выбора, даже если у него есть дети. А мать – это мать, от материнства не отмахнешься. Она носила в себе Рихарда, дала ему жизнь, выкормила его, видела его первую улыбку, помогла ему сделать первый шаг. В своей прошлой жизни он никогда не забывал о Дне матери, о дне ее рождения, о ее именинах. Покупал любимой мамочке подарки. Они общались каждый день. В переходном возрасте все его друзья находили в доме его матери убежище. Она покупала кучу еды, и все приятели Рихарда могли остаться у них на ночь. Они приходили гурьбой, и сонная, в застиранном велюровом халате, Марианна открывала им дверь, пуская шумных подростков внутрь. Они могли усесться на кухне, за раз умять весь хлеб и выпить все молоко, которое было в доме. Марианна никогда не жаловалась. Она была рада, что Рихард дома, и отдала бы все на свете, чтобы и он, и его друзья чувствовали себя хорошо.

Ныне ее взрослый сын, отец ее маленьких внуков, звезда всех модных вечеринок, лежал у нее дома, досаждая ей своими галлюцинациями. Кричал, что за ним следит тайная полиция. Караулил под дверью, дергался всем телом, когда слышал любой, даже самый слабый звук. Закрывал шторы, запирался в квартире, не пуская Марианну внутрь, когда она возвращалась с покупками из магазина. На улицу он вышел только один раз, и когда вернулся, то утверждал, что в квартире за время его отсутствия побывали тайные агенты, которые рылись в его вещах.

Он звонил мне по нескольку раз в день, и чаще всего ночью. Твердил, что собирается вернуться домой.

32

Я начала запираться на ночь, оставляя ключ в замочной скважине. Немного поворачивала его, чтобы Рихард не смог открыть дверь снаружи.

Однажды он оказался под дверью. Я как раз собиралась в детский сад и не предполагала, что он поджидает меня. Я вообще о нем не думала. Он застал меня врасплох. Как только я открыла, он ворвался в квартиру. Дети испуганно спрятались за меня. Он выглядел жутко: взлохмаченные волосы, помятая одежда, невидящие холодные глаза.

– Где договор? – заорал он. – Дай договор! Эта квартира принадлежит нам обоим. Не думай, что ты так просто меня отсюда выставишь!

С грохотом он выдвинул один из ящиков письменного стола.

Держа на руках Юлию, я попробовала остановить его, но он с силой толкнул меня. Это меня шокировало. Раньше такого не бывало. Он успешно перешел еще одну границу. Надо было сохранить спокойствие и попытаться вывести его из квартиры.

– Послушай, я знаю, где договор, – сказала я осторожно. – Я поищу его, ладно?

– Он мне нужен прямо сейчас! Давай его сюда! А потом напишешь расписку, что я имею право на половину всего, что у нас есть, и что я буду брать к себе детей каждую вторую неделю.

– Но…

– Никаких но, сука! Делай, что тебе говорят!

Миранда расплакалась.

– Ты же видишь, я не могу сейчас искать, здесь дети. Поищу попозже. Сейчас это невозможно.

– ИМЕННО СЕЙЧАС! СЕЙЧАС! Ты хочешь меня обдурить! ДАВАЙ ИЩИ!

Я пятилась к входным дверям, с Юлией на руках и орущей Мирандой, повисшей на моей ноге. Йоахим просто онемел от шока. Эдвард, к счастью, был в школе. Повезло. Пока Рихард рылся в бумагах, я сумела выскочить на лестницу, где я встретила одного из соседей.

– Что здесь происходит, черт возьми?.. – Рихард выбежал за мной, но, увидев соседа, ретировался. Он выглядел испуганным. Завертел головой, бросив на нас полный ненависти взгляд. Потом сбежал по ступеням и исчез.

Тем же утром я вызвала слесаря и поменяла замок. Если кто-то теперь звонил, я сначала спрашивала, кто там. Я перестала открывать двери, не посмотрев в глазок. На улицу я выходила только если лестничная площадка была пуста.

К нам в гости пришли работники социальной службы. Мужчина и женщина. Я убрала всю квартиру, обрядилась в строгую одежду – юбку до колена и блузку. Дети были причесаны, в чистой одежде без малейшего пятнышка. На столе стояли свежие цветы. Играла классическая музыка. Из кухни доносился аппетитный запах гуляша. Дети послушно сидели у телевизора и смотрели передачу для малышей. Юлия что-то мило лепетала в своем стульчике для младенцев. Эдвард делал уроки. Я с очаровательной улыбкой пригласила гостей в гостиную. Предложила им чай с печеньем.

Черт побери, у них не должно быть ощущения, что они пришли в какую-то асоциальную семью. Понятное дело, муж алкоголик и наркоман, но чтобы семья жила нормально, достаточно ведь дельной, доброй и милой мамы?

Я видела, что сумела произвести впечатление. Их легко было провести. Они знали, что я неплохо зарабатываю, что работаю для нескольких престижных агентств в качестве автора рекламных статей. Как и все прочие, они видели только то, что лежало на поверхности. Купились на персидский ковер, вазу с цветами, иллюзию покоя и порядка. Я чувствовала себя главной героиней ибсеновского «Кукольного дома». Важно играть как можно более правдиво. Ведь речь шла о нашей жизни.

Потом мы пили чай и общались. Симпатичные люди, они были несколько удивлены тем, что у нас все так прилично выглядит. Наверное, они слышали сентенцию о том, что в семье алкоголика уже давно ничего не работает. На первый взгляд в нашей семье работало все. В квартире порядок, опрятно одетые дети. А разбитое сердце никого особо не интересовало. Я вполне заслужила «Оскар» за актерское мастерство. Мне блестяще удалось скрыть слезы, тоску и отчаяние неудавшейся жизни.

Я ознакомилась с официальным Законом об охране от алкоголизма и токсикомании. Особа, зависимая от алкоголя или иных психотропных веществ, по закону могла быть направлена на стационарное лечение, если амбулаторное не дало результатов и если эта особа представляла собой угрозу для себя и окружающих ее людей. Например, планировала самоубийство с помощью передозировки. Марианна согласилась с тем, что Рихард должен пройти курс лечения. Казалось, иной возможности нет. Амбулаторное лечение, программа «12 шагов», словом, все цивилизованные способы уже не действовали. Пришло время сильной руки. В виде смирительной рубашки и мягких стен. Рихард должен был очистить свой организм от яда, пережить абстиненцию под строжайшим контролем. Принудительное лечение казалось последней возможностью.

Теперь это была версия «Наркоман 2.1». Жесткая игра.

В соответствии с этим законом Рихарда отправили в лечебницу Катринехольме, как мы и хотели. Через пару дней он сбежал, естественно, прямиком домой. Колотил ногами в дверь, вне себя от злости из-за того, что ключ не подходил к новому замку. Орал так, что стены дрожали: «А ну, пусти меня, ты, мерзавка, гнусная стерва!»

Я вызвала полицию. Мне вдруг показалось это вполне естественным. Я наблюдала за тем, как полицейская машина остановилась на улице перед домом и как полицейские оттаскивают Рихарда от дверей. Слышала, как он сопротивляется, как борется с ними. Видела, как три крупных полицейских ведут его с заложенными за спину руками.

Я спокойно пошла в кухню и приготовила ужин – рыбные тефтельки с рисом. Дети ели с аппетитом. В этот вечер за столом было весело.

Я связалась с адвокатом. Подала заявление на развод с просьбой оставить детей на моем попечении, а квартиру в моем распоряжении. Юрист, худая пятидесятилетняя женщина, выиграла уже не один спор о детях. Развод должен был пройти без сучка, без задоринки. Неприятностей можно ждать только со стороны социальных служб, здесь надо проявить осторожность, поучала она меня. У нее был большой опыт, и она знала, что случиться может всякое, однако верила в положительный исход. Хотя бы потому, что я такая, какая есть. Что ко всему отношусь ответственно. Что у меня нет никакой зависимости.

К сожалению, о созависимости мало что известно. «Та, которая рядом», самая близкая, может быть, по-своему больна даже серьезнее, чем сам алкоголик или наркоман. И хотя это не та болезнь, которая бы произвела фурор в обществе, она все же существует, и особа, ею страдающая, находится в весьма непростом положении. Алкоголик или наркоман могут избавиться от зависимости, а что делать той, самой близкой? Она так и останется со своим, теперь уже «чистым» алкоголиком или наркоманом, который в нее вцепится мертвой хваткой. Она все еще больна. Она может выздороветь, но станет ли когда-нибудь свободной?

Я приобрела себе пособие Мелоди Битти «Освободитесь от созависимости» – своего рода библию людей, приближенных к особам, страдающим от алкогольной или наркотической зависимости, но я не нашла в ней ничего полезного для себя. Я не ощущала себя какой-то растерянной бедняжкой, находящейся в смятении, о которых рассказывалось в этой книге! Я не считала себя классическим примером созависимой. Ведь я его в конце концов выгнала! Конечно, мне понадобилось какое-то время, прежде чем это случилось, но все же я сделала это. Я поменяла замок. Отправила его на лечение. Вызвала полицию, когда он разбушевался. Я установила определенные границы.

Может, я уже на пути к выздоровлению? Или я просто отказывалась признать реальное положение вещей?..

По истечении десяти дней городской суд аннулировал решение о принудительном лечении Рихарда, постановив, что он должен лечиться на добровольной основе. Рихард наконец понял, что действительно нуждается в лечении. Серьезном лечении. Он готов был даже покинуть Стокгольм.

Он отправился в путь ранним утром. Позвонил, чтобы попрощаться, и немного рассказал о лечебнице в Катринехольме. Где угодно лучше, чем там, пожаловался он. Никакого лечения там не было. Только холодные стены. Больничные койки. Запертые двери. Мужчины без признаков жизни. Терапия? Шутишь? Никому это не нужно. Никто и не слышал о лечении. Никого это не интересует.

Забота об алкоголиках и наркоманах была там ужасающей. Скорее всего, общество хладнокровно надеялось на то, что его неуспешные представители сами уморят себя до смерти, и чем быстрее, тем лучше. Чтобы их содержание не слишком отразилось на государственной казне. Если пациенту предоставили камеру и голый бетонный пол, назвав это лечением, то, естественно, он долго не протянет и общество довольно быстро избавится от таких отвратительных типов.

Лечебница в Грёндале была полной противоположностью заведениям для принудительного лечения. Это было приятное здание семейного типа. Вилла шестидесятых годов, площадью около пятисот квадратных метров. Внутри она была отделана светлым деревом и укомплектована мебелью ИКЕА, со спортзалом в подвале. В кухне стоял бездонный морозильник, наполненный упаковками с готовой едой. Кофеварка была в постоянной готовности. Сестра-хозяйка выпекала сладкие булочки. Пациенты должны были основательно подкрепляться, чтобы не думать о глупостях. Здешняя группа состояла из нескольких молодых наркоманов с легким криминальным прошлым за плечами. Была здесь и пара алкоголиков среднего возраста и некий грустный господин из Ландскрона, подсевший на амфетамин.

В Грёндале всем правил Герт, в прошлом кокаинист. Все здесь было организовано на основе известной программы «12 шагов». Каждый вечер проводили вместе, в обсуждении очередного шага. Перед сном – обязательная молитва с просьбой дать душевных сил. Ежедневные оздоровительные прогулки в самых отдаленных местах, где-то у черта на куличках. Безлюдное место, где и весной, и осенью в четыре часа пополудни уже темно.

Я позвонила туда, чтобы поговорить с Гертом о Рихарде. Хотела узнать, как он доехал. Я нервничала. Разумеется, он прибыл готовеньким. Всю дорогу провел в вагоне-ресторане. Мертвецки пьяному, ему помогли выйти из поезда. Позже он не мог вспомнить ничего из своего путешествия на север.

– Понимаете, алкоголик обманывает вас, даже если просто говорит «привет», – объяснял мне Герт. – Нельзя верить ничему, что он говорит.

– Он уверяет, что во всех его бедах виновата я. Что я, страшная женщина, его и погубила, – поделилась я.

– Ну, понятно, они все так говорят. Им нужно переложить на кого-то вину. Но вам необходимо уяснить для себя, что если кто-то пьет или принимает наркотики, это не ваша вина. Вы не несете за это никакой ответственности. За все отвечает только он сам. Не забывайте об этом!

– Но…

– Он будет пытаться переубедить вас, доказывая, что это так. Ему удалось запудрить вам мозги. В этом они специалисты. Наркоманы – известные манипуляторы. Уговорят каждого. И вы ему верите. Я это знаю, – сказал он уверенно и убедительно.

Мне еще никогда не приходилось слышать, чтобы кто-то так прямо говорил об этих вещах. Что все это можно объяснить так просто.

– Я знаю, что вы страдаете от чувства вины, – продолжал Герт. – Избавьтесь от него. Не вы стали причиной проблем Рихарда. Теперь вы должны думать о себе и о детях. Забудьте о нем на время. Он сам должен позаботиться о своей жизни.

– А вдруг он вернется?

– Вы просто не должны пускать его. Я знаю женщин, которые приглашали домой какого-нибудь здоровяка и выдавали его за своего нового приятеля, чтобы наркоман испугался и оставил их в покое. Он будет стараться убедить вас в том, что его зависимость – это ваша вина. Будет делать все возможное, чтобы утянуть вас вместе с собой на дно. Помните, что я вам сказал ранее: он лжет, даже когда говорит «привет». Во всем, что он говорит, нет ни слова правды. Ни одного слова.

Было приятно знать, что Рихард находится на лечении. К тому же добровольно. Может, ему наконец придется по душе программа «12 шагов» и сеансы с Анонимными алкоголиками? Утром, в обед и вечером он впитывал в себя духовные ценности. Иные духовные ценности, отличные от тех, которые он пытался отыскать с помощью белого порошка и бутылки.

Я продолжала запирать двери, даже когда была дома. Иногда я стояла в прихожей и прислушивалась к шагам на лестнице. Принюхивалась, не пахнет ли на лестничной площадке алкоголем. Автоматически совала руку в карман его старой куртки, которая висела на вешалке. Я все еще находила какие-то бутылки. Пустые. Без единой капли.

Дети спрашивали об отце. Сначала я говорила им, что папочка уехал по работе. Мне казалось это самым простым объяснением. Потом мне расхотелось лгать, и я сказала им, что папа болен и находится в специальной больнице.

– Он вернется домой или умрет? – спросил меня серьезно Эдвард.

– Нет, милый, папа не умрет. Папа выздоровеет, – ответила я.

Остальные ни о чем не спрашивали. Их больше интересовал новый «Лего». К тому же отец так редко бывал дома, что являлся для них довольно смутной фигурой. Миранда была больше привязана ко мне, а Юлия слишком мала, чтобы что-то понимать. И только Йоахим иногда плакал, скучая по отцу, злился, что его укладываю спать я, а не любимый, обожаемый папочка. Иногда он заявлял, что больше любит папу, чем маму, чтобы проверить мою реакцию. Я старалась не реагировать, но каждый раз, когда он так говорил, мне было очень больно.

– Нет, папа не умрет, папа выздоровеет.

– Он потом будет с нами жить? – Йоахим на минутку отвлекся от своей игры.

– Посмотрим, пока это невозможно. Позже увидим, – ответила я.

Через пару дней от Рихарда пришла первая весточка. На ковре в прихожей лежали пять конвертов, подписанных его ершистым почерком. «Самому чудесному Йоахиму в мире» – было написано на одном из них. Внутри лежали две книжки. «Моей принцессе Миранде» – было помечено на другом. В нем была закладка для книг с ангелочками. «Моей необыкновенной маленькой звездочке Юлии» – это был третий, фигурный конверт с двумя розовыми сосками. На имя Эдварда пришел конверт с надписью: «Моему большому мальчику» и наклейкой Carhartt.

Я тоже получила конверт, подписанный «Моей прекрасной жене».

«Мариса… Боже, как мне тебя не хватает, не хватает твоего голоса, твоего запаха, твоих ног, запаха твоих волос, твоего носа, не хватает твоей противности, когда ты меня будишь, не хватает твоих фантастических блюд, и тех твоих настроений, и твоих прекрасных поцелуев. Как бы я хотел тебя целовать, гладить, наблюдая за тем, что ты все сильнее возбуждаешься… Как бы я хотел войти в тебя, в женщину, которую так сильно люблю. А потом лежать возле тебя, обнимать тебя, а потом размышлять о том, забеременела ли ты на сей раз, положить тебе руку на живот и желать, чтобы он еще раз начал расти. С каждый ребенком, которого ты родила, я любил тебя все больше и больше.

Я тоскую по тому моменту, когда ты пришла бы ко мне со словами: я беременна, я жду ребенка… Боже на небесах, как мне этого хочется, снова ходить на ультразвук, слышать стук сердечка, а потом увидеть первый образ ребеночка, нашего ребеночка, совместного плода нашей любви… Мечтаю наблюдать за тем, как у тебя растет живот, мне не хватает твоего противного настроения, мечтаю посещать с тобой консультации для будущих матерей и смотреть, как тебе натирают живот гелем, слушать, как нам стук сердечка говорит: «Я уже скоро приду в ваш мир, я скоро приду в мир, и здесь мне будет очень хорошо».

Мне не хватает твоего мурлыканья, мне хотелось бы наблюдать, как ты все больше раздражаешься, я тоскую по этому состоянию – ведь оно говорит о том, что ребенок скоро появится… и я смогу удержаться от улыбки, увидев, как из глубин твоего тела появляется темная головка, из моей фантастической жены… я знаю, что тебе ужасно больно, но в эту минуту уже ясно, что скоро все закончится и что у тебя будет ребенок, у нас будет ребенок. Я мечтаю увидеть тебя счастливой после рождения девочки. Я вспоминаю пуповину, которую мне доверили перерезать… и как я был этим горд.

Я люблю тебя, моя самая хорошая и самая прекрасная жена.

Р.»

Лжет, даже когда говорит «привет». Так утверждает Герт, повторяла я сама себе. Но все же не смогла удержаться от слез после прочтения письма.

– Дети, пойдемте, посмотрим какой-нибудь фильм, – предложила я, после того как раздела их. – Что вам поставить?

– «Книгу джунглей», – выкрикнул Йоахим. Он крепко прижимал свои новые книжки к груди и целый вечер с ними не расставался. Даже когда шел спать, все еще держал их. Наутро я нашла их спрятанными у него под подушкой. Там же лежала замусоленная фотография Рихарда.

33

Я связалась с симпатичным человеком из Ерста Вендпункта, организации, занимающейся помощью детям, родители которых пьют или употребляют наркотики. Он рассказал мне о своем собственном опыте зависимости.

Как из-за пьянства он потерял жену, детей, работу. Как пил, принимая антабус, и несколько раз оказывался на грани смерти. Но вот уже двенадцать лет, как он вылечился. Двенадцать лет! Такого длительного срока я не могла себе и представить!

– Как мне говорить об этом с детьми? – спросила я.

– Лучше всего сказать им правду, – ответил он. – В доступной для их возраста форме и в зависимости от того, что они будут спрашивать. У нас есть программа для детей и молодежи, разработанная специально для проблемных семей. Но к ней проявляют большой интерес, поэтому придется подождать.

Это как раз для Эдварда, подумала я.

Но Эдвард злобно сопротивлялся.

– Не пойду я ни к какому психологу! Забудь об этом! Достаточно того, что папа в психушке…

– Он в больнице.

– Это не важно. Все равно он псих. Я никакого психолога не хочу!

– Хорошо, только успокойся. Ты не обязан ни к кому ходить.

Мы старались просто жить. Воспитательницы в детском саду утверждали, что вроде бы у Йоахима и Миранды все в порядке, во всяком случае, так им казалось. Я надеялась, что это правда. Тяжело было тащить все на себе. Водить детей в детский сад, забирать их. Делать покупки, готовить, стирать. Но в то же время все складывалось не так уж плохо. Не надо было нервничать, что вечером домой вернется пьяница. Словом, я начала приходить в себя.

Я пригласила на ужин пять своих подруг. Мама и Шарлотта взяли детей на ночь. Я принадлежала самой себе. Вечер, проведенный с подругами, с отличной едой, вином… Эдакое бегство от обыденности. Я могла спокойно вымыться и намазаться кремом. Накраситься. Красиво одеться. Могла поразмышлять. Имела возможность немного прийти в себя. Квартира была убрана. У нас хорошо пахло. Меня захлестнула волна покоя. Я лежала в хорошо пахнущей ванне и блаженно шевелила пальцами на ногах. Я была молода, полна жизни. Я вылечусь. И чтоб мне провалиться, если какой-то дебильный наркоша мне в этом помешает!

Одна. Совершенно одна. Алкоголик и наркоман за решеткой. За детьми присмотрит женская часть моей любимой семьи. Дома все, как в сказке. Работа, которая только и ждет, когда я к ней приступлю. Конечно, мое сердце разбито, это так. Но рана заживет. Обязана зажить!

Я высушила волосы феном и гладко зачесала их. Тщательно подвела глаза. Я думала о вещах, о которых не думала уже несколько лет. Наконец мне захотелось что-то делать. Хотелось смеяться. Хотелось путешествовать. Хотелось радоваться жизни.

Я посмотрела на себя в зеркало. Своими собственными глазами. Не глазами кого-то другого. Я увидела себя. Марису. Я видела женщину, которая перешагнула порог тридцатипятилетия, но которая все еще молода. Я отметила пару мягких складок на лбу и веер мелких морщин вокруг глаз. Но в этом не было ничего плохого. Это была я. Я нравилась себе. Серьезно. Честно.

Когда через пару дней я праздновала свой день рождения, Эдвард вручил мне рисунок в рамочке. Под ним его детской рукой карандашом было написано:

Лучшая мама в мире

Кто у нас дома все может?

Ну, конечно, наша мама!

Кто в любое время выскочит из постели,

когда плачет ребенок?

Ну, конечно, наша мама!

Кто в первую очередь думает о детях?

Ну, конечно, наша мама!

А чья мама лучшая в мире?

Ну, конечно, наша!

Твои четыре сопливых шалуна

Как здорово, что мы помирились с Эдвардом. Он меня больше не обвинял в том, что все случившееся – моя вина. И он, скорее всего, начинал приходить в себя после жестокой болезни под названием «зависимость».

34

Путешествие на поезде. Семейная поездка. Я и двое маленьких детей, которые в вагоне крепко вцепились в поручни сидений. Чуть поодаль – мальчик постарше. Мы едем на север, в Грёндаль. Уик-энд для посещений. Мы едем шведским краем. Тук-тук, тук-тук. Судорожно сглатываю. Я не уверена в том, что это правильно – встретиться с мужчиной, в котором я больше не нуждаюсь. Является ли человек, зависимый от наркотиков тем же, что и сама зависимость? Нет. Но зависимость приносит огромную боль.

Уик-энд для посещений. Мы спим у Рихарда в комнате. На столе – наши фотографии. На окне стоит фигурка слона – на счастье. Запах ароматизированных свечей. Все иное. Неестественное. Его интересует, не встретила ли я кого-нибудь другого. Я отрицательно качаю головой.

Уик-энд для посещений. Дети могут навестить папочку. Они немного сдержанны. Он бросает на меня обвиняющий взгляд. Никак опять настроила детей против отца?

Уик-энд для посещений. Ночью он требует секса. Мне не хочется. Желание? Едва ли. Теперь он уверен, что я влюбилась в другого. Плачет. Не верит мне, когда я объясняю ему, что сыта мужиками по горло.

Хорошо, что уже воскресенье. Очередное путешествие поездом, теперь уже в обратную сторону. Мне полегчало, как только я покинула это место.

Рихард был недоволен, когда узнал, что я подала заявление на развод и опеку над детьми. Начал посылать еще более длинные письма, писать по электронной почте. Звонил так часто, как только мог. Нашел себе адвоката и, кроме всего прочего, грозился, что не даст мне так просто забрать у него детей. Я думала о том, что мне говорил Герт. Слова Рихарда отскакивали от меня, как горох от стенки. Он заметил мою отстраненность, отчего пришел в еще большее отчаяние.

Поначалу в Грёндале ему все нравилось, однако с течением времени выяснилось, что и здесь что-то не так. За короткое время он испортил отношения с Гертом. Понятно. Это была часть зависимости. Сначала воодушевление, потом ненависть. Рихард собрал вещи и сбежал. Автостопом доехал до Стокгольма. Вернулся к пиву. К виски. К кокаину. Снова напился до бессознательного состояния. Вновь кружился в танце смерти с мадам Кокаин.

И снова имел возможность следить за мной.

Я знала, что он в городе, но старалась сохранять хладнокровие, понимая, что все это – признак беспомощности и что дальше так продолжаться не может.

Мне позвонила Марианна, тоже в отчаянии. Сказала, что все ужасно. Звонил и Симон. Мы все снова сблизились, самые близкие родственники, созависимые. Вместе с тем каждодневная жизнь с мокрыми детскими комбинезонами и вечными ссорами, кто с какими игрушками пойдет купаться в ванну, продолжала идти своим чередом. Надо было чистить зубки и стелить постели. Я снова работала, принося в дом деньги. Я даже иногда заглядывала в бары. Немного флиртовала. В какие-то моменты я забывала, что у меня с алкоголиком и наркоманом общие дети, что я нахожусь в процессе развода и меня ждут болезненные споры о том, останутся дети со мной или нет. Я все еще жила и все еще имела право свободно дышать.

После короткого, но интенсивного загула Рихарда отправили в антиалкогольную лечебницу в поселке Норрбы. Находилась она в семистах километрах от Стокгольма. Далеко на севере, в краю темных лесов и кристально чистых ручьев. Дальше от клубных сцен человек забраться просто не мог. О Норрбы было известно, что это одна из самых лучших лечебниц. После окончания курса лечения многие бывшие пациенты оставались в Норрбы. Оставались жить в деревне. На севере человек мог приобрести недвижимость за пару сотен тысяч, причем большой дом. Бывший пациент становился владельцем целого поместья. В тамошних лесах наркотиков особо не водилось. Героин не тек в искрящихся ручейках, журчащих между скал. С величественных небес на бывших алкоголиков – ныне трезвенников – не падал водочный дождь, на склонах скал его не ждали бутылки с виски. Наркотики туда проникали, но найти их было гораздо труднее, чем в большом городе.

Казалось, в Норрбы Рихард нашел свой дом. Процесс детоксикации избавил его организм от яда. Он согласился с рекомендациями не читать ни газет, ни книг. Согласился есть вегетарианские блюда. Казалось, что он наконец нашел себя в программе «12 шагов».

В этот период я получала от него огромное количество писем по электронной почте. Вот одно из первых.

«Привет, Мариса. Я знаю, что ты устала от всего и не хочешь со мной разговаривать. Я очень обидел тебя, и мне самому от этого тяжело. Именно сейчас ты не хочешь обо мне даже слышать, и это понятно, но я по вас ужасно соскучился. Я слышал, что ты говорила с Тертом… Я не справлюсь со всем этим, если у меня не будет возможности поговорить с детьми. Вы получили прошлый раз мои письма? Я бы хотел попросить тебя благословить меня на моем пути к выздоровлению. Даже если мы разведемся, хочу, чтобы мы остались друзьями. Собственно говоря, я не имею права просить тебя о чем-либо, но все равно это делаю. Моя милая дорогая красавица, расскажи мне какую-нибудь сказку, я прошу тебя. Хотя она и не поможет мне вылечиться, зато немного развеет мою печаль и тоску по тебе… Ты всегда была моей самой лучшей подругой и женой… надеюсь всем сердцем, что ты дождешься меня… милая, пришли мне сказку, чтобы мне было, о чем мечтать… Я не решаюсь попросить тебя, чтобы ты мне позвонила…

Р.»

Алкоголик-абстинент или наркоман часто бывает дьявольски сентиментальным. Во всем мире вы не найдете человека, которого бы он жалел больше, чем себя.

Я написала ему:

«Привет, это здорово, что ты вновь пытаешься найти дорогу к самому себе. Это напоминает сказку о Спящей красавице, которая очнулась от столетнего сна. Ты был очень долго не здесь. Кто ты? Собственно говоря, я этого не знаю. Гунвор из «Либерти» однажды сказала мне, что нельзя бросать никого, кто пытается стать трезвенником, избавиться от наркотической зависимости, потому что никогда не знаешь, какого мужчину ты встретишь потом… Да, понятно, это так, а ты для меня – самый потрясающий мужчина на свете, когда ты в себе, когда в тебе говорит твое нормальное трезвое «я». Когда ты мил, разумен и спокоен. А не когда пьян и обкурен и ведешь себя, как псих! Тогда я тебя боюсь.

Ты сжег за собой множество мостов. Еще немного, и по твоей вине я могла оказаться на дне. Ты действительно лишил меня очень многого. Ведь когда ты исчез, ты унес с собой большую часть меня и моей жизни.

Понятно, и я иногда бываю сентиментальной, и я иногда думаю о наших детях и о том, как нам бывало хорошо, пока все не полетело к чертям. Но потом вдруг заколет сердце, и я вспомню о том, что уже миллион раз так себя чувствовала. Как я надеялась, как во мне загорался луч надежды, как ты меня гладил и обещал мне звезду с неба, как ты был нежен и мил… А потом, когда ты опять был «на коне», на мою шею вновь падала гильотина и отсекала голову. Ты хоть знаешь, сколько раз я вот так надеялась, молилась и верила тебе? И именно столько раз ты обманул, разочаровал меня. Я очень сильно обожглась. И не собираюсь еще раз проходить через все это. Говорят, что в жизни не бывает никаких гарантий, но, честно говоря, я уже не смогу обойтись без гарантий.

Боюсь, что если еще раз я почувствую даже самый невинный обман, то упаду и не смогу больше встать на ноги. Помнишь, как ты ворвался в нашу квартиру и грубо меня толкнул, хотя я держала на руках Юлию? Это была одна из последних ран, которые я позволила себе нанести. Тогда я зажала в кулак все свои эмоции и закрылась в себе.

Конечно, я не в состоянии вымарать из памяти все, что мы вместе прожили. Наш смех, наши слезы, рождение наших детей, наши мечты. Но рана все еще кровоточит, хотя сейчас уже не так сильно. Она уже не так болезненна, как в тот день, когда ее нанесли, она затянулась тонкой пленкой, которая ее хранит. Но при малейшем ударе она вновь откроется и начнет кровоточить. И я прошу тебя, не береди мне снова ту рану. Оставь меня в покое. Я буду стараться относиться к тебе максимально дружески, общаться с тобой, но только при условии, что ты не будешь пить и употреблять наркотики, что ты будешь лечиться. Тебя ждет длинная дорога, и во мне ты найдешь опору и друга, но не проси от меня ничего большего. Потому что я могу скончаться от потери крови…

Мариса»

35

Наконец-то я освободилась от Рихарда. Но я не смогла избавиться от чувства вины. Наоборот, чувство вины преследовало меня на каждом шагу. Моя хроническая болезнь, мое другое «я». Чувство вины не слабело. Я уже не помнила, как это – жить без чувства вины. Чувство вины. Я увязла в его липких объятьях по самые уши.

Чувство вины из-за того, что мой муж пьет. Чувство вины из-за того, что он наркоман. Чувство вины из-за того, что я ничего не смогла сделать, чтобы он вылечился. Чувство вины из-за того, что я его выбрала. Чувство вины из-за того, что я не разошлась с ним раньше. Чувство вины из-за того, что я его выставила за дверь. Чувство вины из-за детей. Чувство вины по отношению к себе. Чувство вины по отношению к окружающему миру. Чувство вины из-за того, что я вообще испытываю чувство вины.

Мужчина с алкогольной или наркотической зависимостью часто воспринимается как негодяй, однако у него есть хоть что-то в этой жизни. Его порок. Зависимость. И хотя это кажется странным, но в определенных кругах он приобретает некий статус. Это же мужчина! А что делать женщине, которая ему ближе всех, его жене, приятельнице, матери его детей… Что имеет она? Ничего. Она лишь одна из длинного списка женщин, которым не удалось найти себе нормального мужчину.

Существует глубоко укоренившееся заблуждение, что жена способна своего мужа алкоголика или наркомана заставить перестать пить или употреблять наркотики. Если ей не удастся избавить его от зависимости, то ее можно считать никчемной. Даже этого она не в состоянии сделать! Привести мужа в порядок!

К тому же это чаще всего ее вина, что с ним не все в порядке. Мой адвокат показала мне приписку от адвоката Рихарда, где было ясно сформулировано: «Жена довела своего мужа до регулярного употребления алкогольных напитков». Если бы в ушах до сих пор не звучали слова Герта, им бы удалось убедить меня в том, что это правда.

Я уже научилась справляться с повседневной рутиной без отца своих детей. Он продолжал посылать открытки, электронные сообщения, звонил. По решению городского суда, дети были переданы на мое попечение, как я и хотела. Я также могла и дальше жить в нашей квартире. Бракоразводный процесс должен был состояться через несколько месяцев, по окончании срока, данного нам на размышление.

Среда. Послеобеденное время. Группа, состоящая из женщин и двоих мужчин, сидит в маленькой комнате в одном из уголков Стокгольма. Молодые, среднего возраста, пожилые. С темными волосами, светлыми, седыми. В джинсах, костюмах, платьях, пиджаках. С сумками, портфелями, рюкзаками. В сапогах, лодочках, мокасинах.

Наступает моя очередь поделиться своим опытом. Сначала мне не хотелось говорить, но потом я передумала.

– Меня зовут Мариса, и я созависимая.

– Привет, Мариса, – приветствует меня остальные хором.

– Мой муж – алкоголик и наркоман. У нас четверо детей. На данный момент я живу без него пять месяцев. Кажется, что проблемам нет конца. Но я стараюсь сосредоточиться на том, чтобы преодолеть все самое важное. Шаг за шагом. Я счастлива, что могла сегодня прийти и поделиться своим опытом, познакомиться с вашим. Вы очень важны для меня. Спасибо.

– Спасибо, – ответили остальные. Некоторые улыбались.

На столе что, горит свеча?..

Жизнь продолжается, шаг за шагом.

36

Рихард пробыл в больнице Норрбы шесть месяцев, а потом ушел, поняв, что часть пациентов принимает наркотики. Чувствовал, что искушение велико. Поэтому принял решение об уходе, чтобы попробовать освободиться от наркотиков иным способом.

Он пережил несколько серьезных рецидивов. Встретился с человеком, который стал его спонсором в АА. Выздоровление было далеко не простым процессом – «шаг вперед, два шага назад». Рихард прервал отношения с дилером, который поставлял ему кокаин, перестал встречаться с сомнительными друзьями. Потерял кучу возможностей, связанных с работой по специальности. Покончил с тем, что ему нравилось больше всего на свете, – с клубными тусовками.

Следующим летом он обратился ко мне с просьбой дать ему еще один шанс. Ничего не обещал, просто сказал, что старается держаться. Я прожила без него уже целый год и была настроена скептически. И все же втайне надеялась на то, что наша семья опять станет полноценной. Я полагала, что в долгу перед нами обоими, поэтому решила поверить ему еще раз. Я никогда не переставала любить Рихарда-человека. Я покончила лишь с Рихардом-алкоголиком и наркоманом. Жить одной с четырьмя детьми – это как суровая битва. Я и сама начала пить вино в таких количествах, что даже Эдвард стал отпускать замечания по этому поводу. Я решила наплевать на то, что обо мне подумают люди. Пусть считают меня сумасшедшей, но я снова пустила Рихарда. Мое решение было подкреплено интуицией: на сей раз все будет иначе.

Рихард вновь стал жить с нами. И в какие-то моменты нам действительно было хорошо. Но перед самым Рождеством у него случился рецидив, который чуть не стоил ему жизни. По собственной инициативе он тут же уехал в Норрбы. Позже рассказывал, что он сорвался за это время впервые. Капитулировал перед наркотиками и алкоголем. Опустился на дно, обобщил он. Признал, что лицом к лицу с наркотиками и алкоголем он беспомощен, что его жизнь стала неуправляемой. В этом признании не было лжи и фальшивой надежды. В новый год он вступил трезвым. «Первый трезвый Новый год, начиная с тринадцати лет», – комментировал он.

Как человек может узнать, что алкоголик или наркоман что-то говорит серьезно? Мне кажется, на сто процентов этого никто не может знать. Зависимость не дает гарантий, как бы сильно «та, что рядом» ни нуждалась в них. Ну, как известно, и в обычной жизни вам по большому счету никто и никаких гарантий не даст.

Наркоман очень тесно связан со своей зависимостью. Рихард, алкоголь и кокаин представляли собой сплоченную троицу. Но на сей раз мне показалось, что он на самом деле хочет избавиться от зависимости. Я не чувствовала никакой горечи, никакой печали. Внезапно стало легко прощать. Я знала, что он или избавится от наркотиков, или погибнет.

В последний отъезд Рихард задержался в Норрбы на десять дней. Вернувшись, он начал серьезно работать над собой на основе программы «12 шагов». Нашел английскую общественную организацию, которая занималась помощью наркоманам-кокаинистом. Впервые он чувствовал себя, как дома. Наконец-то он видел самого себя в рассказах других. Это очень помогло ему.

Иногда я спрашиваю себя, не сделала ли я ошибку, приняв его снова. Может быть, мне надо было проявить стойкость и сказать «нет». Но я этого не сделала. Я приняла решение и дальше любить его, но при условии, что он избавится от зависимости. Условия были простыми. Наши отношения продолжатся только в том случае, если он будет далек от наркотиков.

Одна из моих подруг недавно влюбилась в мужчину, у которого были проблемы с алкоголем. Когда она узнала, что он пьет, весь ее мир рухнул. Я сказала ей, что она может его любить и так, даже если он сильно пьет. Это не грех. И в этом нет никакой трагедии. Это вполне реально. Будь готова к тому, что начнутся проблемы. Но с ними можно бороться. Это вполне возможно – любить алкоголика. Потому что он может быть классным мужчиной. И этот классный мужчина может вылечиться. Если Рихард сумел это доказать, то и другие смогут.

На сегодняшний день прошло десять лет с тех пор, как Рихард избавился от алкогольной и наркотической зависимости. За ужином я могу выпить вина. Он не против. Мы можем спокойно обсуждать тему кокаина. Мадам съехала от нас, но нельзя недооценивать ее притягательности. Зависимый человек должен до конца своей жизни быть начеку.

Рихард и я все еще любим друг друга. Довольно сильно. Но это не значит, что все прекрасно. Пока не совсем ясно, действительно ли мы выздоровели. Мы и сейчас ругаемся по телефону, по мейлу, в эсэмэсках. Рихард иногда орет и хлопает дверьми. Я действительно умею его завести. Дипломатия никогда не была моей сильной стороной. Но, даже рискуя ежеминутной аварийной посадкой, мы продолжаем оставаться вместе. А чья, скажите на милость, жизнь обходится без риска? Человек, собственно говоря, рискует постоянно.

Как почувствовать момент, когда человеку уже невмоготу? Этот вопрос я задавала себе много раз, но так и не нашла на него стоящего ответа.

Как почувствовать момент, когда человек окончательно потерял терпение? Что надо встать и уйти? Было бы замечательно, если бы он мог обратиться в какую-нибудь инстанцию, которая бы ему категорически сказала: «Сейчас! Сейчас чаша действительно переполнилась. Все! Эта выпивка – последняя. Он на финише. Пропустил свой шанс. Он потерял сознание. У него покраснели глаза. От него идет вонь. Он в патетическом настроении…»

Но такой инстанции не существует. Человек отдан на милость себе самому, своему здравому рассудку, который, предполагается, у него еще есть.

Вы нигде не найдете пособия, в котором бы вам посоветовали, когда надо уйти от наркомана или алкоголика. Какое время для этого самое подходящее? Нет никаких книг, по которым вы могли бы проконтролировать свое собственное положение. Нашли бы ответ на вопрос: «Я ненормальная или как»? Почему мне так тоскливо и грустно? Почему я кричу и крушу все вокруг себя?

Я искала такую книгу в библиотеке. В книжном магазине. В Интернете. Я нашла всевозможные пособия. Как похудеть, как правильно одеться, как разговаривать с домашними животными. Я выяснила, как обходиться с телесными недугами и научиться повышать себе настроение. Но я нигде так и не смогла прочесть, как разговаривать с алкоголиком, чтобы он не вышел из себя. Не существует книг, которые бы рассказали, какие темы являются уместными, когда мужчина вашей жизни оказался в кокаиновой зависимости. Я очень нуждалась в подобном пособии, но не нашла его, и это вынуждало меня рисковать. Поэтому я часто говорила не то, что нужно было, чем только усугубляла ситуацию. Мне действительно нужна была инструкция. Некая шпаргалка. Но таких не существует. На собственном горьком опыте я, наконец, научилась разбираться во многих вещах. Но идеальных инструкций вам не даст никто. И вы никогда не будете готовы к сдаче выпускного экзамена по предмету «Умение жить с алкоголиком и наркоманом».

Алкоголь и наркотики – как ядовитая вода, которая подтачивает берега любви. Волны перекатываются сквозь каждодневную жизнь, постепенно уничтожая все человеческое, называемое нормальным. Понятие «нормальный» в том виде, в каком его воспринимают люди без проблем с алкоголем, перестает существовать. Остаются лишь слова «хуже» и «плохо». Потому что «хорошо» исчезает, во всяком случае, пока алкоголик активно пьет.

Много раз я пыталась установить определенные правила, очертить границы. Я хотела его выставить. Захлопнуть двери. Запереть их на ключ. Сказать: «Так дальше продолжаться не может. Я больше не хочу тебя видеть! Моя жизнь принадлежит мне, а не алкоголю или наркотикам. Отправляйся куда-нибудь в другое место. Я не хочу быть женой алкоголика, жертвующей собственной жизнью ради его спасения. Я не за тем пришла в этот мир! Это разбазаривание моих способностей!»

Ни одна женщина не должна подвергаться подобному… Но я выдержала это несколько лет. Снова и снова давала ему новый шанс. Я надеялась. Ведь очень непросто избавиться от мужа, с которым у вас дети, с которым вы создали семью. Когда человек живет воспоминаниями о большой любви. О том времени, когда вы были друзьями, когда вместе смеялись и вместе противостояли всему миру.

Когда-то давно я не могла понять, как кто-то может жить с человеком, напивающимся до чертиков. Просто так сидеть и пялиться, как муж пьет, пьет и пьет? Как может смотреть на то, как он опускается, как может все сносить. Она что, желает быть жертвой? Бессонные ночи? Пустые бутылки? Ад, который приносит жизнь с алкоголиком? Почему же она все еще с ним?..

Я знаю, что некоторые люди, имеющие за плечами подобный болезненный опыт, часто твердят, что благодарны тому, через что им довелось пройти. Благодарны за боль, за утрату, за кризисную ситуацию, в которой оказались. Когда-то я этого не понимала. Как человек может быть благодарен за то, что с ним случилось что-то страшное? Но со временем я изменила свое мнение. Ныне об этой специфической благодарности я знаю немного больше. И все-таки я бы никогда добровольно не выбрала в партнеры человека, о котором бы знала, что он алкоголик. Я не вышла бы замуж за наркомана, если бы могла выбирать. Не просила бы о таком жизненном «подарке», если бы могла обойтись без него.

Одновременно с этим я понимаю, что полученный опыт изменил мой взгляд на мир. Возможно, мне нужно было именно это. Смирение, возможность оказаться лицом к лицу с вещами, о которых я ничего не знала. Благодарность за все те чудесные моменты, которые раньше воспринимались как естественные. Я не собираюсь разглагольствовать о том, какое это счастье, что все это с нами случилось. Но это оказалось в высшей степени поучительным.

Абстиненция не решает всех проблем.

Но именно благодаря ей утром приятнее просыпаться.

И в сердце у вас покой.

Послесловие

«Рядом с алкоголиком» – это именно та книга, которую я бы с удовольствием прочитала в то время, когда моя собственная жизнь катастрофически рушилась, когда я жила с алкоголиком и наркоманом в одном лице. Я решила поделиться своим опытом со всеми, у кого есть подобные проблемы. Эта книга – роман, поэтому в ней есть определенная доля художественного вымысла. Некоторые вещи происходили на самом деле, другие нет. Некоторые персонажи списаны с реально существующих людей, другие выдуманы. Но тот ад каждодневной жизни, который я описала, мне знаком не понаслышке. Я в нем побывала.

Всем созависимым я бы с радостью (и очень нежно) сказала: постарайтесь понять, что и у вас есть потребности. Требуйте для себя пространства. Начните думать о себе, перестаньте все время думать об остальных. И перестаньте жалеть своего пропойцу. Лучше выставьте его вон. Этим вы окажете ему услугу.

Эта книга не является инструкцией, как сохранить рассудок в ситуации, когда ваш милый пытается упиться до смерти. Она может послужить лишь опорой всем тем, кто живет с алкоголиком и кому нужно дружеское плечо. Потому что не все и не всегда должно быть ужасным. Потому что иногда информация о проблемах других может помочь именно вам. Помните, что вы не одни в этом мире.

Я от всего сердца хотела бы поблагодарить наших чудесных мам. Без вас мы ничего не смогли бы в этой жизни. Я также хотела бы выразить благодарность всем тем, кто в трудные минуты помогает нам держаться на плаву. Вы догадываетесь, кого я имею в виду. Я думаю, что все вы, каждый по-своему, совершенно замечательные люди. Спасибо вам всем.

К этому послесловию, написанному первоначально для шведского издания, мне хотелось бы добавить несколько слов для русских читателей. Я очень рада, что моя книга, имевшая большой успех в Швеции и в других странах, выходит наконец в России. Я была бы счастлива, если бы она оказалась полезной людям, столкнувшимся с подобными проблемами, которые когда-то, много лет тому назад, были у меня самой.

Катерина Яноух

Примечания

1

«Системболаг» – сеть государственных магазинов в Швеции, в которых разрешена продажа алкогольных напитков, включая крепкое пиво.

2

«Стокгольмский синдром» – психологическое состояние заложников, начинающих симпатизировать захватчикам. Термин возник в 1973 г., когда в Стокгольме двое рецидивистов при попытке ограбления банка свыше шести дней держали в заложниках четырех человек.

3

Ну и что? (англ.).

4

Прекрасная (англ.).

5

«Анонимные алкоголики» – всемирная организация по борьбе с алкоголизмом и наркоманией.

6

«Ал-Анон» – всемирная организация под названием «Алкоголизм – семейная болезнь».

7

Представь, что ты сходишь с ума, детка.

Понемногу каждый раз, детка.

Я должна была разглядеть знаки,

Но, наверное, домашние дела ослепляли меня.

Все, что ты говорил, все твои клятвы…

Жаль, я не поняла вовремя, что ты лжешь.

Твои слова не имеют смысла.

Таня Стивенс. «Поцелуй детей»

8

Крутой (англ.).

9

Если ищешь проблем, ты по адресу (англ.).

10

Почему нет? (англ.).

Content

Катерина Яноух
Рядом с алкоголиком. Исповедь жены

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Послесловие

Примечания