ВИТАЛИЙ АХРАМОВИЧ

"КОЛОБОК"

В далеко-давние времена, когда солнце еще было синим, произошла удивительная история.

С окошка небесного низринулось сусековое существо. Сферы сливались с кубами: рождались сегментики - сеги и ментики.

Звуки сливались с формами, чтобы изменяться.

Были тогда будни, но они никого не трогали и утомляли. Только самих себя.

В остальном все было, как теперь. Кстати, можно добавить, что тогда правила династия Теперь, но ее могущество исподволь клонилось к упадку и тайная оппозиция рода Всегда на самом деле была значительно могущественнее, хотя это могущество ничего общего с насилием и тиранией не имело.

Так вот, сусековой сущностью был колобок.

Однажды, катился он по лесу. Вдруг затрещало вокруг, загудело, словно миллиарды сучьев ломались вокруг пополам с оглушительным треском. К хрусту примешивались и шепотное шуршание, и тяжелое погромыхивание и едва уловимое подрагивание земли. Насторожился колобок и подумал: “Как жаль, что я пуст, что внутри меня ничего нет, что я слаб и что я - пирожок ни с чем”, - но в следующую минуту опомнился колобок: “Да что это я? Ведь прекрасно, что я пирожок ни с чем! Разве Пустота моя - ни богатство мое, разве Пустота не давала мне всегда силы, разве силы Пустоты кем-нибудь были исчерпаны?!”

Не успел колобок опомниться, как из чащи на поляну появился огромный мохнатый медведь и сразу к колобку и сразу зарычал:

- А ты кто такой?

- Я - колобок, - ответил колобок без страха, потому что в медведе ничего страшного не было, кроме огромности, хотя и облеченную в неизбывную мохнатость.

- Не хочу есть! - взревел медведь ни с того ни с сего, хотя это не совсем точно, это только на первый взгляд ни с того ни с сего, а взревел медведь из-за внутреннего драматизма, который он носил с собой, как незримую писанную торбу. Впрочем, он сам тут же все и объяснил:

- Итак меня боятся все. А я что? Я... У меня в груди горит! Мне... - он протянул к колобку огромные грязные когти, величиной с целого колобка каждый, - мне вот этими лапами грудь себе разодрать сладко! И сердце вынуть! И всему живому протянуть: Нате! Нате мое сердце, сердешные...

Медведь чуть не рыдал.

- А меня боятся все. Я - Данко в душе... У меня сердце горит... Выгорает, можно сказать...

- А ты съешь меня и успокоишься. Обретешь покой. Ты знал когда-нибудь покой? - колобок говорил тихо, как Красная шапочка. И еще в голосе колобка было что-то от евнуха. Гласные звуки колобок произносил, как Красная шапочка, а согласные, как евнух. И зачаровал своим голосом колобок медведя.

- Расскажи мне, колобок, о твоем покое, - попросил медведь.

А колобок очень любил исповедоваться. И так он любил свою исповедь, что она стала похожа уже на проповедь. И он начал сразу так, словно они с медведем всегда говорили:

- Я, медведь, частичка всего существующего и я счастлив от этого. Раньше во мне был страх и боялся я одиночества. Одиночество - это такое гадкое животное, которое может быть страшнее любого... - тут колобок запнулся в поиске сравнения, но быстро перестроился, плюнул на сравнение и сразу перешел к характеристике, - оно, одиночество норовило меня высушить и расслоить. Оно только тем и занимается. Поэтому я его очень боялся. А потом как-то вдруг понял, что одиночества нет, одиночество - это моя собственная галлюцинация. Все вокруг наполнено жизнью. Одиночество - это бред, глупый и лживый бред. Так я избавился от одиночества, но страх во мне остался. Страх, оказалось, существует сам по себе. Без всяких причин. Тогда я увидел своего настоящего врага. Мой настоящий враг - это страх. Когда я это понял, я стал выискивать место, в котором страх локализуется. В том смысле, где он живет. Я стал охотиться за страхом. Но это целая история. Поэтому я тебе, медведь, не буду рассказывать, как я охотился за страхом, а скажу тебе только, что я освободился и от него. Когда я освободился от страха, мне стало очень легко и весело. А легко и весело мне стало, потому что ко мне пришел покой... Да не один. Я разговаривал с десятью тысячью разных видов покоя. И покой мне сказал очень странную вещь. Он сказал мне: катись ты... Покой это великий учитель. Он мне дал целых два направления...

- Какие направления он дал? - спросил зачарованный медведь. Он спросил тихо, благоговейно и с придыханием.

- Он меня направил к Истине.

- Куда?

- Не куда, а как...

- Как? - моторно переспросил медведь.

- В английском языке, Миша, есть удивительная форма (ту ит), которая обозначает движение само по себе. Как бы к цели, но только как бы. Если бы движение не к цели, а само по себе - движение ради движения.

- Не понимаю, - взревел медведь.

- Не понимаешь? - в голосе колобка появились нотки евнуха.

Медведь сел, вытянув свои сильные короткие ноги с таким видом, словно он решил все сразу, раз и навсегда понять то, о чем ему говорит колобок.

- Объясни, - потребовал он.

- Миша, это трудно объяснить, если ты сразу не понял.

- Объясни, - тупо повторил медведь.

- Давай возьмем фразу, - в голосе колобка еще сильнее выделились модуляции евнуха, - возьмем фразу: “медведь направился в кусты”. Теперь мы сотрем последнее слово и поставим вместо него точку. У нас получится новая фраза: “МЕДВЕДЬ НАПРАВИЛСЯ В”. Здесь есть действующее лицо, его действие, направление, но нет цели. И вот в этом-то все дело. Загадка в том, чтобы устремиться со всею ответственностью, но ограничиться процессом, забыв о цели. Цель унижает действие. Обычно все стремятся из пункта А в пресловутый пункт Б. И все преграды, которые неизбежны по пути к пункту Б, делают живых существ несчастными, а ведь пункта Б может не существовать, он может оказаться гипотетическим. По существу, и нет ни пункта А, ни пункта Б - это лишь схемы нашего сознания для обоснования того или иного действия. Мы привыкли мотивировать наши поступки крайне серьезно, а жизнь гораздо проще...

- Врешь, колобок! Так не бывает, - взревел медведь. - Ты мне просто скажи: что тебе сказал покой. Ты дословно скажи.

- А он мне просто сказал: катишься и катись себе. Медведь встал на задние лапы и посмотрел на синее солнце. Что-то в нем поворотилось, в медведе, но как-то глухо и тяжело.

- А рычать можно? - что он имел в виду, так и осталось загадкой, потому что медведь хмыкнул себе в лапу и ушел в.

Заяц увидал колобка первым. Перед его изумленной мордой катило нечто ликующее, но ликующее очень сдержанно, ликование словно выбивалось изнутри колобка от переполненности. И когда заяц понял в чем тут дело, то изумился еще больше, потому что все, что должно было быть в живом существе ликом, в колобке претворилось в безликое, но очень интенсивное: лик колобка был у него глубоко внутри в качестве ликования, а тот избыток, который не удавалось колобку скрыть, оказывался на поверхности в виде интенсивного бликования. Строго говоря, зайца смутило невиданное бликование, и облик колобка мог смутить не только зайца, но и кого угодно.

Когда заяц разобрался в своем смущении, он сделал неожиданную вещь. Он спрятался, чтобы не попасться на глаза колобку, о котором уже был наслышан, но не имея возможности доселе встретиться с колобком, заяц решил повременить со знакомством. Очень осторожно он последовал за колобком в отдалении, стараясь оставаться незаметным. Хотя ему хотелось этой встречи.

Поведение зайца объяснимо только тем, что заяц почти со дня своего рождения был мироненавистником, но посколько постоянно ненавидеть нельзя - это отнимает очень много сил, - большую часть времени заяц мир презирал. При том, что разновидностей презрения очень много: от вульгарного хамоватого презрения до утонченного снобистского презрения с морщинками брезгливости в жестах. Презрительность зайца была интровертированной: как поговаривали в лесу, заяц презирал на самом деле себя, но аутогенная презрительность каким-то чудом сублимировалась и вывернулась своей изнанкой. Чуть что, при мало-малейшем предвидении возможного общения зайцу делалось не по себе и он торопился скрыться. Значительно позже привычка избегать общения нашла свое достаточное теоретическое обоснование, и заяц как бы заработал право на отшельничество: все знали и никто не удивлялся тому, что в мире живет заяц, который никого и ничего не желает знать и видеть. Стало нормой знать о некоем существе, как о существе всегда стремительно удаляющемся.

Однако загадка жизни вообще и судьбы зайца в частности заключалась в изумительной осведомленности всех обо всем. И когда заяц перестал линять, эта весть облетела всю вселенную в мгновение. Сам заяц еще не успел осознать, что с ним произошло, а по лесу прошла молва: заяц сподобился и не линяет. К слову сказать, это было давно. Прежде у зайца, как предписано, ежесезонно линька наступала в свое время и к зиме он становился белым, как снег с теми удивительными оттенками, которые дает синее солнце, а к лету вновь оказывался сереньким. Так оно и чередовалось до тех пор, пока в один из весенних паводков линька так и не состоялась. Зимняя шубка, правда, как следует оскудела, но цвет не изменился. Заяц навсегда остался белым. Это чуть-чуть смягчило его ненависть к миру, но прибавило презрения. Вся живность сим событием крайне оживилась. И если бы заяц не принял скорых мер, то оказался бы причиной всеподъемлющего паломничества. Заяц пресек эту напасть жестким затворничеством. Он избегал всех и вся.

Однако, если быть совсем точным, то нельзя приписывать особенности образа жизни зайца только его мироненавистничеству. Тут таится еще нечто, о чем знали очень не многие.

Я призываю в свидетели ежа и ворону. Ежа, потому что у зайца с ним всегда были, есть и будут доверительные отношения. Ну, в той мере, в какой отшельник может позволить себе иметь друзей. Еж не был близким другом зайцу, но они очень тесно сходились в вопросе корректности отношений. Ежа и зайца объединяла неуклонная приверженность к пацифизму. Еж преклонялся перед последовательностью зайца в данном вопросе, а заяц, в свою очередь, нисходил к ежу, хотя и ежа презирал за склонность к семейственности и за некоторые другие слабости, что, однако, позволяло ему время от времени намекать ежу на кое-какие свои сокровенности.

С вороной дело обстояло проще и иначе. Ворона в те времена была еще умнее нежели в наше время. Ворона до многого доходила сама. Она умела доверять себе и выигрывали от этого безмерно. Она сама догадалась, о чем мечтал заяц.

А у зайца была потаенная мечта, хотя надо сказать, что в те времена такого рода мечта пленяла не одного зайца. Это была довольно распространенная мечта многих существ. Короче говоря, заяц лелеял мечту стать тотемом. Он презирал жизнь и не желал быть просто зайцем, хотя бы и не линяющим. Ему хотелось быть Зайцем-символом, существом-тотемом, основателем и хранителем поколений родов. Некоторые приписывали этому желанию пошлое честолюбие, но в зайце не было даже намека на пошлость. Всей своей жизнью заяц уже доказал нечто противоположное. Возвышенная устремленность к запредельным принципам - вот что руководило зайцем. Тончайшее предчувствие иного качествования дано не многим. Эти избранники - они же одновременно мученики своего трансцендентного обаяния. Их ли страдальцев обвинять в честолюбии? Омерзение к своей биологической основе и устремленности к знаково-символическому бытию, когда ты уже не тварь, но знак - вот что может не давать покоя и терзать ионическое сознание. Тотемность - это существование несуществования, это бытийность, овеваемая небытием. Мироненавистничество зайца, таким образом, коренилось не в принадлежности к Смерти, оно коренилось в причастности к Жизни, но жизни Иной. И это неучастие никак не может быть причислено к тенденции самоуничтожения. Тотем - это иероглиф в Книге Жизни, и заяц дерзнул возмечтать об этом иероглифе.

- Что ты сделал, чтобы оставаться всегда белым? - неожиданно спросил колобок зайца.

- Ты меня видел? - в свою очередь спросил заяц.

- Конечно.

- А почему ты делал вид, что не замечаешь меня? подозрительно спросил заяц.

- Тебе же нравится прятаться, - ответил колобок.

- Я не прячусь, я избегаю, - уточнил заяц.

- Вот я и не мешаю, избегай, пожалуйста, если нравится. Каждый должен делать то, что ему нравится.

Зайцу почему-то захотелось препираться, он почувствовал в себе склонность к сваре. И ему стало обидно за себя. Ему не понравился колобок. Все складывалось не так как предполагал заяц: он надеялся, что колобок по своей природе вечно пожираемый, должен был чувствовать хищническое основание мира и потому избегать его и брезговать им, прочно и глубоко таить в себе надежду и упования на нечаянное открытие новых иных принципов самоорганизации, может быть веру во врата к тем аспектам вселенной, где царит беззлобие, радушие, безоглядная умиротворенность; заяц из того, что он слышал о колобке, верил уже было ему, он ждал брата, которому все можно высказать: весь драматизм своей судьбы, все усилия, ушедшие на самосохранение и самоорганизацию и, наконец, поведать понимающему о своей неизбывной мечте перестать быть тем, что, он, заяц, есть. И стать для мира чем-то совершенно пленительно иным: стать именем, а не существом.

И вот тут-то зайца уязвила догадка: он немо заподозрил, что колобок и есть воплощение той мечты, которая сопутствовала зайцу всю его жизнь, догадка о том, что колобок сущность, а не существо, что уже при самом своем рождении и появлении в мир, колобок больше имя, чем тварь, колобок - это ноумен, а заяц - все еще феномен. И тогда уже совершенно трезво заяц оценил и ситуацию. Ему стали понятными и раздражение, которое на него накатило так неожиданно, и нарастающая тяга в зайце к сваре - все это происходило от того, что встретились два существа принципиально различной организации, может быть даже субстанционально несовместимые космические ингредиенты, которые при других обстоятельствах просто аннигилировали бы друг друга.

И тут произошло совершенно чудовищное, чего заяц себе и представить бы не смог в других условиях: ему на мгновение вдруг стало жаль себя, своих потраченных впустую усилий на изменение себя, в следующий момент в нем, в зайце, по всему телу прокатил холодный судорожный страх, которого он не испытывал уже много лет, и затем его чуть не убила самого дикая неконтролируемая ярость, зайцу захотелось броситься на колобка, разодрать его и сожрать. Приступ был таким могучим, что у зайца заныли и одновременно как бы зачесались зубы, он не заметил, как шерсть его встала дыбом и посерела, глаза налились кровью. И если бы не уши, то он походил бы больше на оскорбленную рысь, чем на зайца.

При этом бликование колобка замерло и даже несколько помутнело - колобок созерцал, ему не трудно было увидеть, что происходит с зайцем, чуть труднее было понять почему это происходит, но что-то колобкововнедумное шепнуло ему ответ, словно сама тишина прошептала:

- Заяц, съешь меня и ты найдешь покой.

- Так нельзя! - истерично завопил заяц. - Нельзя так, я же не такой.

- Съешь меня, заяц, - спокойно настаивал колобок. - Это моя колобковая участь. Я есмь для еды и каждый, кто не съест меня, нарушает закон естества. Я не для дружбы и не для мудрости дан миру. Я пришел в мир, чтобы укрепить ваши силы и если ты съешь меня, ты станешь сильнее. И с новыми силами ты будешь скакать по миру в поисках мечты, сладости и горести. Съешь меня.

- Я не могу! - патетически воскликнул заяц. - Я пацифист и отшельник, я не могу съесть брата.

- Я не брат тебе, - ласково стал объяснять колобок. - Я не могу быть тебе братом. Я - булка. Простая, простейшая корка, которая как раз и годится для отшельника. Я - скудная часть мира. Завтрак для нищих, и ты лишь исполнишь закон, съев меня. Если бы я был роскошным пирогом, начиненным изощрённостями, вот тогда бы ты не имел на меня права: но право на сусековую корку у тебя неотъемлемо. Пойми, преступник только тот, кто выходит за границы предопределенного. Может быть потому я и вечен, что еще ни разу на своем пути я не встретил существа, прилепленного к своему месту и существующего по законам, определенным только для него. Я - цел из-за всеобщего беззакония, из-за склонности жить не своей, а чужою меркою, вы страдаете и я страдаю с вами из-за того, что едите каждый не свое, а чужое. Зачем, заяц, тебе то, чего нет: используй то, что есть, и ты окажешься в силе и в славе. И ты обретешь тогда, о чем так долго вожделел. Ты жаждешь тотемности, но ты же сам от нее уклоняешься. Исполняй свой закон и свершится: заяц да будет зайцем, а ты просто лидер пацифистов.

И колобок покатился дальше.

Приближались торжества, посвященные миллионолетию династии Теперь. Весь мир интенсивно готовился к сказочной дате. По этому поводу солнце было подреставрировано и вновь покрашено в хрустально синий цвет, в связи с приближающимися событиями всей живности была выдана новехонькая шерсть, а для существ наиболее преданных и устойчивых и особенно для малоподвижных с древесной плотью, им были влиты особого рода стимуляторы, чтобы они как бы невзначай, но и вовремя зацвели или, если цвести по каким-либо причинам не были способны, так, чтобы они выглядели и чувствовали себя бодро и возвышенно. Что еще было проделано - сказать невозможно потому что список мероприятий в компетентных органах был так велик, что достаточно сказать, что уже после празднеств половина комиссии по подготовке к торжеству была репрессирована из-за шуточек: список мероприятий называли то фолиантом, то фантомом. Впрочем, нам уже не понять их отдаленнейшей психологии.

И кроме того, у нас совершенно иная история. Оборотимся к ней.

Лиса стремительно, сокращая, где возможно, путь, можно сказать, летела к волку. Она была переполнена чувствами и впечатлениями. Ее переполненность нуждалась в новых событиях: она предчувствовала, что жизнь закручивается с такой интенсивностью, что должно произойти нечто очень значительное в ее судьбе, чего упустить она никак не могла себе позволить.

Лиса была женщиной очень молодой и очень умной. Она была так умна, что больше умна, чем молода. Любимейшим ее занятием было отслеживать запахи и рисунки событий, которые разворачивались или могли развернуться вокруг нее. Она очень переживала, когда события не укладывались в определенный рисунок, а происходило это тогда, когда событий не было. Некоторые ее знакомые удивлялись и спрашивали ее, разве может наступить момент, который будет лишен событий, но как только она слышала такого рода коррекцию, лиса переставала общаться с этим глупцом. Только волк понимал лису правильно.

Сколько дивных цветолетий провели они в утонченнейших беседах о природе и организации событий. Сколько было высказано оригинальных соображений о том, как надо выжидать пробивающегося еще в предчувствии события и как существенно не назвать этого предчувствия, а дать ему самому вырасти до той степени выраженности, когда событие дозреет до неминуемости, а потом сколько труда и умения должно быть для того, чтобы правильно организовать новорожденного для его грядущей монументальности. И уже когда событие развернется, благодаря стараниям увлеченного ума, развернется с наполеоновской неудержимостью - вот тогда-то (какой кайф!) предаться всем астрало-менталам, каждой мало-малейшей косточкой наслаждению переживания. Взращивать событие до его монументальности лиса научилась у волка, но сам волк мог наслаждаться даже фрагментами событий, а лиса этого никак не могла понять. Осколок, огрызок, фрагмент для лисы имели оттенок утилитарности, а утилитарность ей претила. Только монументальность могла удовлетворить духовные потребности развитой женщины, так утверждала лиса. Волк пробовал привнести к тому же сугубую утонченность возможности наслаждения от намека. Лиса легкомысленно полагала, что волк стареет и ему достаточно намека, с которым он по великоопытности может справиться умом, но по дряблости тела не способен овладеть полностью. Волк был джентльменом во всем. И тут он позволял себе только развивать мысль, но не настаивать на ней. Тем более, что развлечений у них и без того было предостаточно, а когда объективных развлечений долго не было по тем или иным причинам, тогда они разбредались по своим норам и погружались в мир друг друга. Надо для точности и приятности отметить, что мира, строго говоря, ни внутри волка, ни внутри лисы не было, а был внутри их космос - холодный, расчетливый, враждующий - где вражда всех со всеми, - иногда омытый хрустально-холодной радостью. Мир же это нечто такое же большое как космос, но теплое, мерное и менее дифференцированное - это отступление нам очень пригодится в последующем.

Лиса потопталась, как женщина умная, у входа в волчью нору, чтобы изменить скорость и приспособить свою к волчьей, но к тому же сохранить ситуацию спонтанности и случайности мироощущения. Она поменяла себя, как меняют обувь при входе в дом. Волк так никогда этого и не заметил.

- Чем обязан? - не успел врубиться волк. Он был элегантен даже с “Руководством по разведению зайцев в условиях, отдаленных от жизни” Дж. Маккарти.

Лиса небрежно взглянула на руководство, безнадежно махнула лапой. И закусив кончик роскошного хвоста, серьезно сказала:

- Я скучаю без тебя, волк.

- Я тоже, - лицемерно сказал волк. Они уютно свернулись в разных углах друг против друга и на секунду замерли перед изготовившимся блаженством игры.

- Скажи мне то, чего я не знаю о себе, - не выдержала наконец паузы лиса.

- Ну, лиса, разве так можно? Где вступление, прелюдия, пролог? Ты все знаешь о себе, даже с избытком, - волк уклонился.

- Хорошо. Ты знаешь, что медведь сошел с ума?

- Как?

- Он затих, он перестал рычать и бормочет какое-то...

- Ты же знаешь, он всегда был слаб... менталом, - волк произнес последнее слово так, что лисе почудилось, будто волчья пасть набита манталом. Он этого и хотел.

- Это колобок. Познакомь меня с колобком, - лиса смотрела на волка чистыми прозрачными глазами. И потихоньку грызла кончик своего хвоста.

- Зачем он тебе? - спросил волк.

- С вами так скучно.

- Когда я избавлюсь от бестактности. Перестань умножать бесчувственность на бестактность. Не мучь меня, - волк лицемерил.

- А ты не захотел сказать мне то, чего я не знаю сама о себе, - лиса любила делать первый шажок к скандалу.

- Я ничего тебе не скажу про тебя. Давай лучше подумаем, как нам поймать зайца.

- Он же не хочет ни с кем общаться, - безнадежно ответила лиса.

- В том-то и дело. Если бы он теперь пришел сам сюда, проблемы бы не было.

- Он, наверно, скоро придет. Он свихнулся. С ним что-то случилось, он совсем другой.

- Ты его видела? - волк встрепенулся.

- Нет. Козел говорил. Он его видел. Да-а-а, ты знаешь, козел опять устроился огород сторожить...

- Так что там с зайцем? - не отступал волк.

- Откуда я знаю. Говорят он встречался с колобком и весь изменился. А что ты затеял?

- Лиса, - торжественно начал волк, - близится миллионолетие Теперь. Официоз сам по себе, а я сам по себе. Я решил приурочить к дате свой праздник. Наше синюшное солнышко уже требует кровушки. Надо изловить зайца - это будет достойным жертвоприношением.

- А ты меня пригласишь на ритуал?

- Я приглашу тебя. Помоги мне поймать зайца.

- Как? - спросила лиса.

- Не знаю, - ответил волк.

- К этому надо тщательно подготовиться, - сказала лиса, как будто у нее уже был план готов. - Надо почитать литературу, надо полистать жития...

- Чтобы изучить повадки отшельников, - подхватил волк.

- Ведь существует же схема повадок отшельников...

- Надо поймать рака и расспросить его...

- Имея клише повадок, мы сможем разработать стратегию. - Оба надолго замолчали.

- А что еще нужно для ритуала? - спросила лиса.

- Забыла? - с болью в голосе спросил волк.

- Мне не нравится, что ты всегда повторяешься - это скудоумие.

- Ритуал же, - волк не мог уловить ее претензий.

- Ритуал - ритуалом. Ритуал - ведь не ради ритуала. Мне не нравится один и тот же ритуал.

- Слушай, ты не права. Задача ритуала дать силу, а сила таится в повторном действии. Репете, репете... - волк вошел в роль законоучителя.

- Все неправда. Ритуал, как месть - не может повторяться.

- Ха-ха-ха-ха, ух-ху-ху-ху, ох-хо-хо-хо, - волк зашелся в хохоте. - Ты... ха-ха-ха-ха... Ты перепутала... ха... ха... Ты думаешь, что ритуал - мужчина, да?

- Оставь, ты же знаешь, что я не женщина, я не только женщина. Просто я не люблю однообразия. Человек глупеет, когда делает одно и то же.

- Но ритуал, милая.

- И в ритуал можно привносить маленькие новые элементики.

- Согласен, - волк не мог спорить с лисой по существу. По существу она была права. - У тебя есть план?

- Давай так, зайца приносить в жертву не будем. На сей раз мы принесем в жертву колобка.

- Но в нем нет крови.

- Какой ты глупый, в нем есть большее. И нельзя жертвовать большим ради меньшего.

- Чего, куда жертвовать? Ты запуталась. Лиса, ты знаешь, что кровь - это единственная радость моей жизни, кроме того, кровь - это реальная сила, только кровь может связать меня, жертву и космос воедино. Ну, лисонька, так хочется кровушки. И тебе - я знаю - хочется кровушки.

- Я не кровушки хочу, ты знаешь, что мне нужна сила, а в колобке ее больше.

- Ну что за торговля: больше, меньше - это плебейство.

- Плебейство - у тебя. Ты не можешь понять, старый дурень, что личная сила решает все, а личной силы больше у колобка. И заяц-то теперь сумасшедший. Нечистоплотно совершать жертвоприношение с неполноценными. Солнце тебя накажет...

Тут-то волк спохватился, ему показалось, что лиса не зря отстаивает зайца. Мысль волка мгновенно переориентировалась. И перед его интуицией колом встал вопрос: для кого старается лиса? Интуиция молчала. Зато изо всех сил рявкнул опыт: лиса старается ради себя! Тогда таким же колом встал другой вопрос: что нужно лисе? Опыт рявкнул и умолк. Интуиция молчала тоже. Волк был в острой ситуации. Лиса обходила его. Это было недопустимо. Если лиса выиграет раунд, он, волк, может остаться без зайца. Не будет зайца, не будет и ритуала, без ритуала поломается жизнь, будет нанесен ущерб эмоционально-волевому комплексу - конец всему. Или начало конца.

- Слушай, лиса, а может быть миллионолетие достойно тотального жертвоприношения? - спросил волк.

“Фу, ты, старый изощренец! - подумала лиса. - Ужель он добирается до меня. Кто его маньячную душу знает. Однажды он уже выманил у меня три капли моей крови. Но тогда мне важно было получить доступ к ритуалу... а теперь? Он мне надоел, обойдусь и без него”.

- Я за тотальное жертвоприношение, но я себе не представляю, как? - лиса нашла способ спрятать свое опасение и недовольство. - Я могу себе представить всеобщее тотальное побоище, но тотального жертвоприношения не могу себе представить.

В глазах лисы была искренняя и трогательная беспомощность.

- Ты, как всегда, берешь слишком масштабно. Мы принесем в жертву зайца и колобка. Вот и вся тотальность.

- Так, - в лисе возникло чувство одиночества. И оно захватило ее целиком. - Ты лишил меня оргазма, - тихо пожаловалась лиса.

- Каким образом? - отупело спросил волк, потому что у него всегда возникало чувство, будто его накрыли скатертью, когда лиса впадала в меланхолию.

- Я напрягла все силы, чтобы пережить тотальное жертвоприношение, я собралась вся для борьбы, я хотела играть роль жертвы или жрицы, но играть величественно, со всем осознанием момента, я хотела по-настоящему раствориться в величественном ритуале всеобщего жертвоприношения, а ты опять... колобок да заяц... Давай лучше из колобка сделаем Мессию и развернем на всю вселенную таинство Голгофы.

- Какой еще голгофы?

- Той, которая неминуемо состоится. Только без нас. Потому что тебе захотелось только кровушки, потому что тебе приятнее копаться в психиатрических комплексах. И ты не хочешь напрячь мозги для великого сюжета.

Наверное, лиса была права - волк устал. Ему уже ничего не хотелось - даже ритуала. Произошло то, что происходило всегда, волк и лиса вместе - это ужасно.

Вдруг у волка что-то щелкнуло в затылочной области, и он обрел второе дыхание.

- Что такое голгофа? - спросил он своим подчеркнуто лицемерным голосом.

Лиса даже оцепенела: волк произнес слово “голгофа”, словно никогда в жизни с ним не встречался.

- Как тебе это удается? - изумленно спросила она.

- Что? - вкрадчиво спросил волк.

- У тебя это слово во рту не поместилось.

- Это потому что ты должна мне сказать, что такое голгофа. Если ты употребляешь слово, то в тебе должно быть и его определение.

Это заявление озадачило лису, и она нерешительно предложила:

- Обратись в Звездарий.

- А это что?

- Прекрати, волк.

- Не прекращу. Я предлагаю договориться: положим за правило, если я спрашиваю, ты должна отвечать. А если ты спросишь, я буду отвечать.

Лисе подобного рода уговоры очень нравились, ей нравилось устанавливать правила игры и следовать им; внутри этих договоренностей, в замкнутости их неожиданно открывалась невообразимая свобода, бесконечная свобода, временами напоминавшая даже праздничную разнузданность. Строго говоря, данная прихотливость напоминала клеть, но такую удивительную, которую можно было разбирать и собирать заново, всегда в новой комбинации - это могло назваться свободой творчества, но и клетью; лиса воспринимала разборную клеть, как свободное творчество. Волк придерживался других вкусов, но по каким-то своим соображениям с лисой не делился тем, что считал значимее и существеннее - это значимое и существенное предполагало свободу и от инженерных реконструкций клети, и от самой клети, и, в конечном итоге, он отказался бы от всякой комбинаторики, если бы не был джентльменом. Его устраивала и клеть, и программа внутри клети, его беспокоило лишь одно - успешное исполнение внутри и клети, и программы. Тайно он считал, что предельная успешность выполнения программы рано или поздно приведет к действительной свободе, к суперэффективности, которая выбросит его за пределы клети, при этом либо клеть распадется, либо он окажется внеорганизованным, то есть клеть будет сама по себе, а он сам по себе.

- Голгофа - это... - лиса была в явном затруднении, она слишком долго искала слов и, наконец, вышла из положения совершенно своеобразным способом:

- Волк, ты составь список вопросов, а я тебе потом отвечу на все сразу.

- Это мысль. Но я предлагаю составить сейчас же словарь наиболее употребительных слов в будущем, или наименее употребительных слов теперь...

- Лучше Энциклопедию, - подхватила мысль лиса, склонная к величию.

- Это много.

- Зато фундаментально.

- Но тебе же самой надоест.

- Нет, - настаивала лиса.

- Да, - предупреждал волк и тут же нашел компромисс: - Как мы назовем наш энциклопедический словарь?

- Как? - задумалась лиса. - Звездарию... Звездарию надо противопоставить.

- Давай начнем со Звездария. Что есть Звездарий?

- Что Звездарий? - переспросила лиса.

- Мы же условились, отвечаешь ты.

- Но мы же вместе составляем Энциклопедию. Ну ладно. Звездарий - это нечто рассыпанное вокруг нас, чтобы мы в голодные времена питались информацией.

- Я не знаю, что такое информация. Давай проще.

- Звездарий - это всеохватывающий информативный центр.

- Меня ничего не охватывает.

- Обволакивает....

- Не то.

- Содержит в себе...

- Нет.

- Можно так: это хаос, деформированный в экстазе до читаемости.

Волк, казалось, наслаждался. Лиса испытывала раздвоенное чувство: наслаждения и ответственности. Видя напряженность лисы, волк решил помочь:

- Скажем так, Звездарий - это Книга Хаоса, прочитываемая в экстазе (смотреть экстаз). А теперь скажи мне, как мы все-таки назовем наш Словарь.

- Энциклопедический словарь, - уточнила лиса, - я думаю - Плеварий.

- Почему?

- От плевел. Мы же умножаем плевелы.

- Это не то, - капризничал волк.

- Аппоссионарий?

- Ой-ой-ой, только не это. Что-нибудь ближе к плевелам, но воздушнее, чище, пенней...

- Пенарий!

- Изумительно!

- Хранилище пены духовной - Пенарий! Итак, Пенарий - энциклопедический словарь редко употребляемых слов Теперь.

Лиса торжественна повторила:

- ПЕНАРИЙ, ЭНЦИКЛОПЕДИЧЕСКИЙ СЛО-ВАРЬ РЕДКО УПОТРЕБЛЯЕМЫХ СЛОВ В ЭПОХУ ДИНАСТИИ ТЕПЕРЬ.

Лиса и волк хохотали так, что у них заболели животы, и им долго не удавалось отдышаться. Наконец, они успокоились. Лишь лиса по временам еще судорожно всхлипывала, пока волк ее снова не озадачил:

- Так что - голгофа?

- Голгофа - это самое истоптанное место в мире.

- Ура! - закричал волк, ему понравилось. Он долго катался на спине, взбивал воздух лапами и кричал ура. А потом вдруг спросил: - Тропа водопоя, что ли?

- Перестань. Давай лучше определим слово “дух”.

- Это просто. Это состояние преследующего, когда он знает что преследуемый крупнее, - бодро ответил волк.

- Хорошо, - сказала лиса. - Но ведь нам бы следовало придерживаться какой-нибудь систематики?

- Наверно. Ты имеешь в виду структурную систематику или логическую?

- И ту и другую.

- Хорошо, давай изберем такую систему: слова будут следовать по принципу иерархическому, я имею в виду распределение последовательности определяемых слов по их значимой ценности.

- Волк, что я слышу? Какая значимая ценность слов? От тебя ли слышу, волчуля?

- Лиса, так нельзя. Ты сама предложила низринуться в эту космическую помойку, а теперь не даешь копаться в мусоре слов и систематизировать их.

- Это не мусор! - возмутилась лиса. - Это, можно сказать, анти-антиквариат, бинарный квариат.

- Нет, квариат в квадрате, - поправил волк.

- Это красиво, но не верно: квариат в квадрате - это двойная степень устарелости, а наш Пенарий для слов старых, старинных, лучше сказать, но которые отложены до срока, как бы в нафталине, в сундуке бабушки Красной шапочки, которую ты не доел.

- Кого я не доел?

- Никого ты не доел - ни бабушку, ни Красную шапочку и, вообще, волк, плох ты стал. И перебиваешь меня. Давай выведем, у меня уже получается абсолютная формула нашего отношения к словам: квадратный корень из квадрата антиквариата. Красиво? Математически красиво и глоссалольно красиво! - зарделась лиса.

- Это же перевертыш, - у волка включился для анализа весь его интеллект. - Это можно представить себе, как муже-деву, ступнями опирающимися на свое зеркальное отображение - деву-мужа и вся эта молекула на берегу прозрачных вод смотрит на самое себя в отражении - псевдобинарная структура, удвоенно отраженная...

- А почему псевдобинарная - она просто бинарная: муже-дева - никакой псевдобинарности?

- Как это? Как это? - всполошился волк. - Конечно, псевдобинарная. Сама двучленность слова, где муж и дева дефисно противопоставляются, - уже есть некоторое псевдо, потому что это искусственное членение.

- Я не понимаю. Объясни, пожалуйста, подробнее, - пожаловалась лиса.

- Ну, Лиса, это же просто, и ты это знаешь. Слушай: мы взяли двоичную систему лиса-волк, или волк-лиса, если мы начали с муже-девы, а не наоборот. Лиса-волк - это псевдобинар, потому что эта двоица условна, поскольку безусловно только абсолютное существо, в котором заключены все прочие существа. Эти существа могут осознавать себя в группе, и тогда стадное сознание называет себя - Мы, - вот коровы все время об этом благовествуют; для них “М-мы-ы” это защита, молитва, символ веры и исповедания. Существа, единично воспринимающие себя, как некое обособленное Я, можно условно взять за первичную дробную единицу. Некоторая условность, которую можно назвать Адам; кстати, для словаря: Адам - технический термин для обозначения вещества, выпавшего в осадок в результате химической реакции.

- Волк, волк! - осадила лиса. - Волк, тебя заносит, ты путаешь семиотику, не надо мешать семиотические ряды.

- Да это описка, я перепутал всего одну букву, не придирайся. Ну, существа, а не вещества - это не важно. Все равно этим никто не пользуется.

- Ты лучше продолжи объяснение псевдодвоицы.

- Хорошо. Можно сказать с долей допущения, что Абсолютное существо состоит из потенциальных Адамов, или скажем, монад, монад-лимонад...

- Не балуйся, волк, ты нарушаешь правила игры, - лисе не терпелось услышать стройные логические схемы, очаровательно завязанные в красивые узлы, она очень любила хитросплетения и особенно ей нравилось это в исполнении зубоскала волка. Она была не против его отступлений, но часто он в них запутывался и рвал всю тонкую вязь построений дивных рисунков раскрепощенного, и надо сказать, сытого ума.

- Ну тебя, лиса, все просто: в абсолютном существе пребывают потенции всех существ. Их можно вынимать оттуда, актуализировать и сочетать в различнейших сочетаниях: волко-лиса, например, или волко-медведе-лиса. Если в первом случае, мы имеем дело с бинаром, а во втором, с триадой, то само собой разумеется, что могут существовать и кватернеры и невесть какие сложные сочетания - интегральные зоопарки на девятьсот девяносто девять посадочных мест...

- Это ГУЛАГ?

- Нет, это аэропорт.

- “Аэропорт” - роман? Я не могу вспомнить, кто его написал.

- Я, когда был человеком. Впрочем, не надо посадочных мест, очень много, лиса, лишних ассоциаций. Изберем, лучше, термин зверо-коек. Скажи, приятнее: зверо-койки звучат, как кое-как.

- Ну, продолжай.

- А что продолжать. В целом я все сказал: волк - одна зверо-койка, медведь - другая зверо-койка, лиса - третья и так далее. Зови дизайнера и пусть его сочетает. Древние сопрягали органически и получались кентавры, сирины, серены, русалки; в грядущем будут сопрягать математически и появятся телефоны, телетайпы, телевидение, загадкой станет телекинез, тело вытеснит плоть, плоть вытеснит дух. Дух вон, я устал, лиса. Ты же знаешь, все во всем. И нет ничего, кроме ВСЕГО.

- Негодяй! Это не честно! Так не поступают настоящие мужчины. Ты уже второй раз лишил меня оргазма! - лицемерно вспылила лиса, хотя и не без некоторой искренности.

- Я тебе отомстил, чтобы не перебивала. Не будет тебе стройных логических умозаключений с дивной семантической аранжировкой. Никогда не прерывай мужчину.

- Я исправлюсь, - обещала лиса.

- Ты мне отдашь зайцем, - постановил волк.

- Ладно, - кротко ответила лиса, а про себя подумала:

“Подождешь”.

Зрелость волка сбалансировала глубокий аналитизм его ума с исподволь выявлявшейся склонностью к созерцанию. Прежние его бурные исследования в области натуроведения как бы смягчились и сделали походку его сильной, степенной, преисполненной той уверенности в себе, какая присуща характерам, установившимся прочно из-за деятельно прожитой жизни. А если говорить об образе жизни, то никто из жителей леса не мог и подумать о том безразличии, какое нес в себе волк, когда выходил из своего логова на прогулку. Строго говоря, волк давно уже не жил - он прогуливался, и мир для него являлся обширным пестрым во всех смыслах и интригующим променадом.

Именно прогулка делала его сильным и, безусловно, неуязвимым. Он давно не выбирался из логова с целью добычи пропитания или самоутверждения. Жизненный опыт внятно ему показывал, что действительный образ жизни основан на правильном чередовании движения и покоя. Это было альфой и омегой жизнедеятельности. Именно в гармонии этих двух состояний рождалась внутренняя гармония, колыбель силы и неуязвимости.

Волк ни с кем не делился этой единственной реальной за всю его долгую суровую жизнь добычей. И потому все жители леса, видя его, видели прежде всего загадку, ту несказанную загадку, которую трудно вымолвить даже самому себе.

Загадка смотрела на них холодными чистыми глазами, которая не пугала и не ужасала даже, а парализовала, как сама судьба... Сильное крупное тело волка, медленно шествующего по своему пути, отличалось особой красотой, той красотой, которая складывается из серебристых отсветов на лоснящейся от избытка сил шкуре, из уже упомянутой гармонии, из неторопливой независимости, которая не была дарована даже медведю, хотя у него было больше прав, но там, где пыталась распорядиться жизнь, там распорядился по-своему волк. Именно он распорядился, разменяв некогда давным-давно безудержную ярость на холодную рассудительность, всучив медведю пустую и безумную эмоциональность. Медведю в результате подтасовки в волчьей игре теперь позволено было петь и кувыркаться, и он делал это с радостью, которая расцветает в сердце, волк же оставался магом даже тогда, когда смотрел на баловство безумца. Волк смотрел и ничего не ждал и уж тем более ничего не хотел, он просто был готов. Волчья ежемгновенная готовность поглотила и эмоции, и желания, и цели. Только неугасимая готовность наполняла волка и она же светилась в его прозрачных глазах. Это и парализовало все живое вокруг. Смотрящие в упор глаза волка не выдавали даже его безусловного ума - судьбе не за что было ухватиться и даже она отступала перед волком, когда он выбирался из своего логова на прогулку, которая была для волка не только способом организации времени, не только развлечением, и развлечением как раз в самой малой степени, но это был истинный труд - труд познания. Того настоящего познания, когда работает не ум и не сердце, и не память, и не что-либо в отдельности, но все в целом. То, что он легкомысленно называл для себя променадом, было безусловно активнейшим жизнеучастием. И хотя в его медленной, расслабленной походке не было ни малейшего повода к контактам, к тому беззаботному чириканью, с каким вылетают птенцы чтобы своим гвалтом заглушить собственный страх, тем не менее все живое, что скакало, сегало, летало и ползало, - все они знали о безотлагательной реакции волка, ибо он видел их. Он видел всех и все, что происходило рядом с ним. Он видел и никогда не рассеивался раздумиями, злобой или умилением, было уже сказано, что в нем, в волке, напрягалась только холодная готовность.

И когда он увидел колобка, в нем ничего не изменилось. Он отметил, что пути их пересекаются, и остановился. Колобок напомнил волку маленькую шаровую молнию, но если шаровая молния была сродни волку своей неумолимой холодностью, то колобок являл собою прямую противоположность. Пожалуй, впервые за многие годы волк был удивлен. Ему подумалось о том, что существо, которое катит ему навстречу, могло бы быть небывалым гибридом шаровой молнии с цыпленком, если бы когда-нибудь, в какой-нибудь биологической лаборатории в термопаре, под большим давлением, с помощью катализаторов и еще неизвестно каких-нибудь условий удалось бы вместо петуха подсунуть курице шаровую молнию, то непосредственно вместо яйца с зародышем курица снесла бы колобка. Волк даже склонил голову на бок и присел при приближении колобка. И когда колобок поравнялся с ним, волк спросил:

- Это тебя видел мой дед или твоего деда?

- Меня, - ответил колобок голосом Красной шапочки и остановился.

- Тогда вот что ты мне скажи, что за песенку ты ему тогда спел?

- Да это вовсе не песенка была, - засмеялся колобок.

- Я так и подозревал, - удовлетворенно кивнул волк. - А что же это было?

- Я уже не помню, - озадачился колобок.

- Вспомни, - сказал волк тихо и очень серьезно.

- Это было так давно... - колобок принялся вспоминать, и волк видел, как честно старается вспомнить колобок, и хотел было даже помочь наводящими вопросами, но потом передумал.

- Ты волк, - радостно вспомнил колобок.

- Да волк, - подтвердил волк. Что-то в нем начинало симпатизировать колобку. И какое-то странное ощущение, намек на некогда очень-очень давнюю встречу копошилось в волке, пока он ждал ответа колобка. И вдруг ему вспомнилась Красная шапочка, которую он некогда принес в жертву во время очередного ритуала. И теперь у волка связался голос колобка с голосом той девочки. Совершенно непостижимо по какой причине это бывает - волку стало не по себе. Нет, ему не было жалко девочку, ему не было жалко себя, что можно было бы допустить в данной ситуации. Совершенно непостижимо и недоступно было ответить на этот вопрос даже самому волку. И больше того, ему не хотелось теперь об этом думать, ему вообще в этот момент не хотелось анализировать что-либо...

- Вспомнил! - радостно воскликнул колобок. - Твоему дедушке я тогда рассказывал о его дедушке.

- Что же ты рассказывал, - волку не хотелось спрашивать и не хотелось слушать ответ, ему хотелось домой, в свое логово, ему хотелось побыть одному…

- Я рассказывал твоему дедушке о том, как его дедушка принес в жертву Красную шапочку, вернее я не рассказывал, а упомянул об этом, хотя при каких именно обстоятельствах я уже не помню.

- Ну и что дедушка? - вяло спросил волк.

- Он почему-то медленно развернулся тогда и пошел прочь, - грустно сказал колобок голосом Красной шапочки.

И волк не заметил, как он медленно повернулся и тихо пошел прочь от колобка.

Муравей полз тяжело. Он не замечал ничего вокруг. Горе тяжелело внутри его. И как бы ни был он привычен к тяжестям, теперешняя его тяжесть была несопоставимой ни с чем. Прежде ему было временами трудно, тяжело же оказалось только теперь.

- Ты куда? - спросила его лиса, которую муравей не заметил, хотя всегда прежде было наоборот. Лиса не замечала муравья, потому что он был мал, крайне мал, но и не только потому: его судьба была иной - он всегда был так устремлен и озабочен чем-то очень своим, очень незнакомым для лисы, что каждый раз, встречая его на пути, глаз ее проскальзывал мимо. Слишком легко касался взор ее утружденной малости. Постоянный труд, облеченный в малые формы, лиса не признавала. В муравье не жила монументальность, а следовательно, не существовало и самого муравья. Великое в великом, - если и не говорила, то всегда подразумевала лиса. Мы же не видим, чего не желаем видеть, и муравей знал это. И теперь внимание лисы его больше раздосадовало, нежели удивило.

- Тружусь, тружусь, - не то проворчал, не то пожаловался он.

- Что с тобой? - спросила лиса

- Жена больна, - глухо ответил муравей.

- И только-то? - изумилась лиса. На голубое солнце накатила малиновая истерзанно-истерическая туча.

- Как ты можешь, лиса! Ты же знаешь, что значит для меня жена. Для меня - она все. Это смысл моей жизни! Что я без нее? Для чего и зачем? Нет меня без нее...

Гадкая смесь зависти и презрения овладела лисой.

- Ты же не знаешь, лиса, какая она... Все ей и только для нее... А что я? Зачем я?..

- Перестань, муравей. Так неприлично.

- Горе не бывает неприлично, - с достоинством ответил муравей.

Лиса чувствовала, что в чем-то она права и очень глубоко права, а в чем-то и не права, но всегда живой и бойкий ум теперь не желал работать: все та же гадкая помесь зависти и презрения отравляли момент; очень явственный, очень очерченный момент, в котором ей положено было разыграть фарс мудрейшей жрицы Истины или, наоборот, комедию сочувствия, слиться своими чувствами с чувствами муравья, свои понятия окрасить его понятиями. И прежде она бы сделала то первое, что сделать ей было так легко, она сохранила бы ту дистанцию несоприкасаемости, которая прежде естественнейшим образом разъединяла их, лису и муравья, - легкость и трудность, большое и малое, значительное и незначительное. Она бы просто-напросто фыркнула бы что-нибудь наподобие: “Ты сам, муравеюшка, выбрал свою судьбу. Каждый любезный, играет в свои игры”. И тут же забыла бы об этой встрече, но все дело именно в том, что и встречи тогда не состоялось бы, она тогда не могла состояться. Своим широким легким аллюром ее пронесло бы по иным пространствам и измерениям, там, где не пролагается тропа муравья. И в этом она чувствовала, безусловно, правой, однако, теперь что-то в лесу случилось, и ее чутье, так любящее всякие чуточки и чуть-чуть, чутье, которое никогда не подводило ее, именно оно сейчас и сбивало ее с привычного пути и позволяло зависти коснуться ее по такому бессмысленному поводу. И в другое время, если бы она не поддалась соблазну фарса, то вся целиком предалась бы драме сочувственного проникновения и понимания. Что стоило ей для этого бедняги стать сестрой в горе и удручиться его удручением, чтобы взять часть его мытарств и поносить его, как глуповатый маскарадный костюм. Она бы тогда просто сказала бы себе: “Ну, что ж, мне все равно, а ему приятно”. Она бы позволила умилится его малости и хрупкости и величию его души - такой необъятной в таком крохотном тельце. И невесть что она бы позволила себе пережить и перечувствовать в угоду своему неизбывному капризу.

Муравью показалось, что лиса задумалась над его словами, и он решил поспешить своей дорогой.

- Постой, - лиса дернула из своего роскошного золотистого хвоста сверкающий волосок и подала муравью: - вот это ты должен отдать жаворонку, и он принесет тебе взамен еду и лекарства, - это было сказано просто и равнодушно, но именно это и ошеломило муравья. Если бы он знал что-нибудь о феях, он побежал бы с восторженными глазами и рассказывал бы всем подряд о том, что ему явилась фея в образе лисы, но он даже не подозревал о существовании фей, он не подозревал вообще о наличии незримых миров с их населяющими существами и словно бы в отместку за это он решил, что усовестил лису и своею находчивостью поворотил ее мысли в должном направлении, может быть, даже изменил ее душу и вразумил. Он даже был уверен в этом. Он спешил домой, чтобы поведать о случившемся жене, и время от времени повторял свою фразу: “горе не бывает неприлично, горе не бывает неприлично”. Иногда он фразу произносил наставительно, а иногда даже с заметной долей угрозы. И так, и так фраза ему нравилась. И сам себе, конечно же, он нравился и был уверен, что все это очень понравится жене. Ведь он же не только поставил лису на место, но и оказался некоторым образом наставником ее. Короче, не трудно себе представить, каким напыщенным он явился к домочадцам.

Тем временем лиса пристроилась довольно уютно, чтобы разобраться в себе и ответить себе на кое-какие вопросы. Гнильное чувство от встречи с муравьем постепенно ее оставило, но на смену ему пришло другое чувство: чувство одиночества одолевало ее. И оно имело основания: с появлением колобка вокруг исподволь незаметно менялось все и как-то неуловимо изменялось в сторону, но в какую? - Лиса чувствовала изменения, но не понимала их и теперь, как никогда ей хотелось с кем-то посоветоваться, обратиться к мудрому и сильному, но к кому? Все были сильнее ее, волк был и умнее ее, лисы” но мудрость... мудрых не было вокруг, да и умный волк... что-то и с ним произошло. Нет, он не поглупел, лиса это знала, но сдал как-то в общем, словно надломило его что-то. А самое главное, что причиной всему этому был колобок. Вот с этим лиса никак не могла смириться. Такое маленькое, никчемное, чем нельзя соблазниться никак... и весь мир сдвинут, больше нет привычности и комфорта. Надо что-то сделать, надо встретиться с колобком, но прежде так хотелось бы посоветоваться, получить хоть какую-нибудь информацию, но у кого - все посходили с ума. Лиса была в полной нерешительности. В какие-то мгновения приходила мысль, что на самом деле ничего не изменилось вокруг, всё остаётся и все остаются как прежде и только с ней что-то очень неладное, но лиса отгоняла эту мысль, потому что она волочила за собой непреодолимое чувство одиночества и безвыходности. Она отгоняла и отгоняла эту мысль, но она возвращалась. И когда лиса решила взять себя под контроль, а для этого ей нужно было всего-то навсего встать и двигаться - не важно зачем и не важно куда, лишь бы почувствовать свое тело, почувствовать смену впечатлений - вот тогда-то произошло неведомое: лиса не смогла встать; одна ее половина знала, что изменился мир, другая ее половина знала, что изменилась она, лиса, но эти половины не могли слиться воедино, каждая половина хотела знать лишь свое, и эти две половины вступили в противоборство, отчего в лисе парализовалась воля, знание было и только оно оставалось целостным, только оно одно, знание, говорило всему телу встань и иди, но как и куда идти: если изменился мир, то идти некуда, а если изменилась она, лиса, то идти незачем - чудовищная, незнакомая неподвижность пугала лису, но она была достаточно умна - центром своего сознания она еще и наслаждалась необычайностью состояния. Да, да, именно так и было. Опыт ей приказывал двигаться, чувства расслоились и воля парализовалась, но нечто глубоко центральное наслаждалось... И, честно говоря, неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы она не почувствовала прикосновение к себе. Перед ее мордой оказался кузнечик.

- Ты что? - спросила лиса.

- Ты, лиса, извини меня. У меня тренировка, прыгаю. И вот.

- Что ты прыгаешь, охломон! - возмутилась лиса.

- А может я и не прыгаю, может быть я летаю или бегаю. Мне сказали, что я спринтер... или стайер... - кузнечик, видимо, ошалел от страха и нес ему самому очевидную ахинею.

- Катись отсюда, идиот! - и тут лиса поняла, что ничего ни в мире, ни в ней не изменилось. “Подать сюда колобка”, - приказала она незримым слугам. Но колобок вдруг появился на самом деле перед самым лисьим носом.

Когда лиса поняла по-настоящему, что перед ней колобок, то она тут же сразу поняла и другое - и если бы это было только пониманием - это было настолько явственное ощущение, что понять его сможет лишь тот, кто его пережил сам, но поскольку никто, по всей видимости, такого рода состоянию не подвергался, то надо либо описывать его со всею тщательностью, либо бегло обозначить и увильнуть в сторону. Предаваться подробностям - значит составить своего рода клиническую картину, пространную историю болезни, которая может растянуться на многие и многие тома, которые потом когда появится человечество - не то чахлое зародышное, которое сомнительно украшает историю периода династии Теперь, но полноценное, цветущее силой, знаниями и добродетелями, то человечество, которое не стыдно показать Отцу; - так вот когда появится то человечество, которое сокровенно таится за гербом оппозиционного рода Всегда, тогда найдется светлая Голова и скажет: экой чушью перебивается сей летописец, и неудачный Пимен будет проклят или осмеян грибоедовски, чадски в зависимости от великодушия и долготерпения, а то еще и анафемски, авакумовски... А, впрочем, долой опасения, ибо суровее смеха, суровее анафемы - сама жизнь. Так вот лиса, на долю которой уже досталось много, при встрече с колобком пережила такое, что ни в сказке сказать, ни на машинке нащелкать. Ей показалось, что вся ее предшествующая жизнь бурелом галлюцинаций, а на самом деле она - Эвридика и вокруг нее кошмары умствований и страстей, но вот спустился в ад Орфей.............................................................................................

за ней..............................................................................................

Орфей, Эней и Галлилей... Тесто приготавливается смешением... Колобок, способ приготовления...

И теперь галлюцинации резко оставили лису, чары сгинули, и краткий миг ясности озарил лису, но уже в следующий миг она вспомнила сатори, и миг пропал, вновь все стало на свои места, лисе захотелось овладеть колобком. Она не понимала зачем он ей нужен, но то, что он ей нужен, не вызывало у нее никаких сомнений.

- Привет, лиса! - весело приветствовал колобок лису.

- Привет, колобок! - в тон ему ответила лиса, немного шалея от всего пережитого.

- Ждешь меня? - как бы спросил колобок, но это был не вопрос, это было больше похоже на приказ паралитику:

“Возьми немощь свою, встань и иди”.

- Жду, - покорно ответила лиса.

- Тогда задавай свой самый главный вопрос.

- Да, - сказала лиса и оказалась самой настоящей лисой, она заговорила конечно не о главном, она очень серьезно сказала: - Недавно мне повстречался муравей и сетовал на свою жизнь, он сетовал на то, что у него больна очень жена, что много детей, что ему много приходится работать и что света божьего он не видит - и ты знаешь, колобок, мне не было его жалко. Во мне таилась даже доля презрения. Я ведь не права, колобок? Я слишком жестока и бессердечна?

Колобок ровно бликовал.

- И вот я не могу найти себе покоя и оправдания, - лису понесло, она вошла в роль, и сердце ее трепетало перед чудовищностью ее жестоковыйности, ей становилось холодно от своих слов. И чем больше она говорила, тем гнуснее она выглядела перед собой, муравьем, колобком, всем миром.

- Да, лиса, все это гадко, - сказал колобок и - покатился дальше, но лису это не устраивало, она забегала вперед и говорила что-то еще, она говорила и говорила, и что она говорила она порой не осознавала сама, наконец, она спохватилась, что делает что-то не так, и резко сменила тему:

- Так вот, колобочек, ты видишь, что я не знаю, что творю - помоги мне, только ты способен утихомирить мои безумства, только ты в силах все поставить на свои места, только ты имеешь власть образумить меня, помоги мне, колобок.

- Иди, найди муравья и согрей его и его семью своим теплом, - голосом евнуха сказал ей колобок.

- Ты хочешь, чтобы я погибла на муравейнике, - изумилась лиса.

- А ты хочешь, чтобы я погиб в муравейнике твоих стенаний? - колобок в точности повторил интонацию лисы.

- Как ты мудр, колобок! Я хочу быть всегда с тобой! - вот и выговорила лиса самое свое заветное, выговорила и разом успокоилась. Тишина окутала ее, и ей уже было безразлично, что именно ей ответит колобок и как, ей были безразличны и отказ, и согласие. Свершилось главное - она выговорила то, что требовалось выговорить. В первый момент, когда еще не остыли первые звуки ее слов просьбы, она почувствовала, что эти слова ей нужно было произнести, они были необходимы сами по себе, она могла их сказать и не только колобку, но и дереву, кусту, облаку, солнцу, всему миру - направленность их не имела значения, имело значение их воплощение в звуковую реальность, их возвучивание. И именно эта полнота - не большая и не меньшая - была достаточным заклинанием, в результате которого рождалось нечто невидимое, неслышимое и даже, вероятно, не существенное, но однако же это заклятие действовало... пусть оно действовало через миллиарды лет, пусть оно действовало через миллиарды судеб, пусть оно связывало то, что никак не может быть прослеживаемым, пусть все тайные протяженности мира пролягут между причиной и следствием, то, что выговорила она как бы для колобка, легло неизбывным семенем, и то, что лиса прежде могла лишь растлить, теперь в присутствии колобка, с его внедейственного благоволения легло в основание того, к чему прикладывается более короткое и прямое слово, выражающее величайшую способность - растить.

Не только лиса, никто в те времена не смог бы понять, что произошло, но лисе не нужно было ничего понимать и никому не надо что-либо понимать - ей хватало вполне того избыточного чувства “сделанного правильно”, которого хватило бы на созидание целого созвездия прекрасных чарующих миров, где сила, радость и красота оставались бы непреходящими принципами.

Почти в беспамятстве лиса наклонилась к колобку и оба они словно одним дыханием, произнесли: “Надо быть всегда вместе”. Лиса не помнила, как она коснулась колобка, но в тот же момент он исчез, а следом за ним исчезла и лиса, и словно мир вывернулся изнанкой, где все было чисто, свежо и готово для появления нового мира.

Content

ВИТАЛИЙ АХРАМОВИЧ
"КОЛОБОК"