Кирилл Привалов

Русский экстрим. Саркастические заметки об особенностях национального возвращения и выживания

© Привалов К. Б. 2008

© Издательство «Человек», оформление, издание. 2008

* * *

Лоле, Петру и пудельку Артоше, моим дорогим спутникам на пути в Итаку…

Чистый и нетленный,

Смерть познавший

И воскресший,

Господь наблюдает

За тобой, немощным.

Постарайся прожить так,

Чтобы ему было интересно.

Умей прощать. Люди таковы,

Какими их сотворил Господь,

Но иногда бывают хуже.

Жизнь – цени и люби.

Если она покажется

Страшной и натужной,

Все равно помни:

Альтернатива ее

Куда страшнее.

Никогда не проси.

Не жалуйся и не жалей.

И не бойся творить

Грехи и ошибки.

Бог простит и это.

Такова его работа…

И только Богу,

А иногда – и себе самому

Верь, верь, верь!

Аминь.

Из дикой молитвы

Часть I. Особенности национального возвращения

Ленин в багаже и один чемодан «Газпрома»

«Лучший выход из российского кризиса – Шереметьево-2».

Народная мудрость

Родину надо не любить – ее надо бояться. Об этом русскому человеку резко напоминают с первой минуты, как только он возвращается из-за границы домой. Уже на рубежах Отчизны, в аэропорту «Шереметьево», российского гражданина начинают изощренно испытывать на преданность Отечеству.

Только тот, кто без ума любит «отечество наше свободное», в состоянии выстоять жуткие очереди, с фатальной обреченностью возникающие в Москве перед паспортным контролем. Я вовсе не идеализирую Запад. Он совсем не наш, а значит – «дикий». Но там в любой стране есть в международном аэропорту отдельные воротца для «Граждан ЕС» и для «Всех остальных». Скажем, в Руасси, больше известном иностранцам как Парижский международный аэропорт «Шарль де Голль», у окна для «неевропейцев» непременно выстраивается длиннющая очередь, а вот у ворот для граждан Пятой республики и для «избранных» иже с ними обычно никто не стоит. Точнее: французы, немцы, итальянцы и остальные бельгийцы по их «национальному коридору» косяками снуют, но контроль за их паспортами осуществляется пограничниками очень быстро. На Западе границу контролируют профессионалы, с первого взгляда оценивающие пассажиров, их состояние и положение. Россия же и на этом фронте остается страной дилетантов. Профессия как женщина: мало выбрать, надо ею еще и овладеть.

…Мы прилетели из Парижа и сразу окунулись в хмурый и беспорядочный ангар «Шереметьево-2». Я никаких иллюзий на предмет того, как меня встретит Родина, не испытывал. Но моя жена наивно думала, что ей здесь будут рады. Ох уж это вечное возвращение на вечную родину вечной, никак не желающей вымирать, исчезать, самоуничтожаться российской интеллигенции! Ощутив полными легкими дым отечества, моя жена почувствовала, как у нее за спиной вырастают крылья. Она не догадывалась о том, что вскоре ей придется каркать…

После более чем часового стояния в очереди мы протерлись бочком, по одному, к воротам отечества. Граница была на пудовом замке: в будке восседала сонная, словно обкурившаяся или с крутого похмелья, девица-пограничница. Чувствовалось, что она страдает от ненависти к жизни. Ни «здрасьте!», ни «пожалуйста»… Когда моя жена напомнила ей, что у приличных людей принято отвечать на приветствия, хранительница российских рубежей настолько удивилась этой не то отвязной наглости, не то идиотской наивности что на мгновение даже выпала из спячки. Взгляд у нее в этот момент был пустой, как у кошки. «Все! Конец… Прощай, родимый край!» – подумал я. Молчание – мужество труса. И я молчал. Однако спящая некрасавица, хоть и проверяла нас чуть дольше остальных, но на Родину все-таки впустила.

Едва я пересек границу, над которой перманентно «тучи ходят хмуро», как мне стало смешно. Вовсе не потому, что меня охватила эйфория от встречи с Родиной. Просто в ожидании багажа, как обычно беспорядочно блуждающего по аэропортовским внутренностям, мне делать было нечего и я вспомнил моего духарного дядьку по отцовской линии. Ненавидящий любую форму заорганизованности, он в эпоху развитого социализма вел в одиночку необъявленную войну с аэропортовскими властными структурами. Принимала эта партизанская борьба самые неожиданные, порой гротескные формы. Например, проходит мой дядюшка воротца советского паспортного контроля и при этом чешет себе нос. Погранцы в Шариково (так советский изобретательный народ зовет Шереметьево в честь булгаковского Полиграфа Полиграфовича) – нелегальные психологи. Специально обученные люди, натасканные в секретных ведомствах, учат их определять и отсеивать особо подозрительных пассажиров. Согласно разработанному аккурат для этого служебному кодексу, тот, кто чешет нос – свой, обратите внимание, вовсе не чужой! – в ответственный момент проверки паспорта, наверняка в лучшем случае диверсант, если не сказать – шпион. Значит, ворога требуется любой ценой задержать и расколоть.

– Что-то вы не похожи на фотографию в вашем паспорте, – говорит пограничник моему дяде, запоздало убравшему палец с кончика носа.

– А так?! – Дядя любезно снимает шляпу с лысой головы и давит улыбку, как минимум, на тридцать отлично вставленных, искусственных зубов: «Сыр!»

– Так лучше, – криворото признается пограничник. – Поверните голову вправо!

Дядя поворачивает, но влево.

– Я сказал: поверните вправо! – громче повторяет бдительный преемник Никиты Карацюпы, а заодно – и его верной собаки Ингуса-Индуса.

Но мой дядя упорно крутит головой только в левую сторону и, преданно глядя в низкий, тяжелый лоб представителя высокой власти, признается:

– Налево поворачивать сколько угодно могу, а вот направо – никак не получается… Анатомия у меня такая, классовая. Если хотите, я вам следующий раз справку от врача принесу.

Немая сцена. И завершиться она могла бы, я не исключаю, вполне трагически, если бы не важное даже по тем временам «но»: у дяди с совершенно русской фамилией был абсолютно польский паспорт…

У резиновой дорожки для подачи багажа я посмотрел на жену и понял, что с глазами на мокром месте она уже готова к любому скандалу. Настроение у нее было напрочь испорчено Чтобы несколько тонизировать его, я принялся развлекать подругу жизни историями, соответствующими специфическому месту и моменту. И, конечно, вспомнил об этом самом заграничном дяде-«партизане», двоюродном брате отца.

Родившийся между двумя войнами в Польше от русских родителей, оказавшихся на польской территории после Октябрьской революции и образования польского государства, этого «уродливого порождения Версальского договора», он так и остался «обывателем польским» – польским гражданином. Ставший, как и все мужчины в нашей фамилии, журналистом, дядя Володя, он же по-польски – вуяк Влодек, добился немалых высот в союзе журналистов социалистической Польши и порой возглавлял профессиональные делегации, направлявшиеся в СССР. Одна из них после теплой, обильно сдобренной икрой и водкой встречи с советскими коллегами в Казани была награждена бронзовым бюстом Ленина. Как руководителю делегации моему родственнику доверили взять этот монумент к себе в багаж, благо чемодан был почти пустой: всю водку уже выпили. На обратном пути в Варшаву на стойке «Аэрофлота» после взвешивания багажа дяде было любезно сообщено, что у него ощутимый перевес:

– Просьба оплатить разницу!

– Не буду…

– Тогда я не смогу посадить вас в самолет.

– Попробуйте.

Аэрофлотчица демонстративно отложила билет моего дядьки в сторону, но переоценила свои возможности. Вся команда польских журналистов в знак профессиональной солидарности отказалась лететь. Послали за каким-то аэрофлотовским начальником. Тот пришел королем и сразу принялся накатывать на строптивых «братьев по классу»:

– В чем дело? Что за беспорядок? Вы что, товарищи, себе позволяете?

Мой же дядя спокойно объяснил, в чем проблема. Даже не дослушав, аэрофлотовец оскорбился:

– Конечно, надо заплатить за перевес!

– Вы хотите сказать: деньгами?.. – тихо задал дядя Влодек коварный вопрос.

Чиновник же, уверенный, что общается с тупым иностранным младшим братом, да еще плохо понимающим по-русски, решил покончить с затянувшимся разбирательством и поставил точку нал «i»:

– Короче, если хотите улететь, идите в кассу. Галя, выпиши ему счет за перевес! Сколько там?.. Тридцать пять рублей. Точка!

И тут произошло нечто совершенно невероятное и вряд ли виданное когда-либо не только в Шереметьево.

– Вы оценили Владимира Ильича Ленина всего тридцатью пятью рублями?! – с качаловским трагизмом вопросил польский дядя.

Он расстегнул молнию, и из чемодана выпал и встал пеньком, как ванька-встанька, на заклинившие весы «Аэрофлота»… бронзовый подарок из Казани! Представители авиакомпании окаменели с открытыми ртами, а вуяк Влодек с помощью товарищей бережно поднял тяжеленный бюст, протер ему блестящую лысину клетчатым носовым платком и водрузил памятник на стойку оформления:

– И это я слышу от коммуниста?!.. Всего тридцать пять рублей! Встать всем, встать сейчас же! Перед вами – Ленин…

Аэрофлотчики дружно повскакали с мест и вытянулись во фрунт, на всякий случай стараясь при этом не моргать и не шевелить пальцами в обуви. Напротив них застыли в демонстративном экстазе пролетарского единения поляки, едва не лопавшиеся от смеха. Торжественно помолчав минуту на глазах ничего не понимающих остальных пассажиров, сотрудники «Аэрофлота», плохо скрывающие свою растерянность, принялись сокрушаться:

– Какое недоразумение с польскими товарищами получилось! Ах, какое недоразумение!..

Позвонили куда-то наверх, в авиакомпанию, и на цыпочках прибежал еще более значительный летный начальник. Он долго тряс руку моему дядьке из Варшавы, вручил ему от московских властителей неба бутылку водки («На дорожку!»), приложил персонально от себя фирменный брелок с крылышками, серпом и молотом и заявил доверительно, как брат брату:

– Очень неудобно получилось, простите, пожалуйста! Виновные будут строго наказаны… Мы никак не подозревали, что в вашем багаже летит вождь мирового пролетариата.

Короче, все как в анекдоте: «Товарищи солдаты и матросы! Революция, которую так долго ждали большевики, начнется завтра. А сегодня – дискотека!»

…Багаж с нашего рейса, как назло, не подавали. Нам оставалось только ждать и наблюдать за картиной нравов. Особо забавлял одуревших от стояния пассажиров похожий на клоуна Карандаша маленький кинолог с бойким, деловым сеттером, увлеченно обнюхивающим сумки и чемоданы. Да, хоть и четвероногий, а на наркоту подсел!.. Но все равно уважают песика, уважают! Там, где он живет, даже государственную границу сделали. Я посмотрел на жену, ушедшую в созданный недавно для курящих спецугол у сортира, и подумал о том, что женщина – полная противоположность собаке. Собака все понимает, но ничего сказать не может… Мне стало ясно, почему моя жена так обостренно любит нашего пуделя Артошу. Они органично дополняют друг друга.

И вдруг вздрогнул резиновый конвейер – и медленно потекли вещи, прилетевшие из Парижа. Пассажиры сгрудились у ленты, оттирая друг друга бедрами и стараясь поскорее выхватить свой багаж. Моя жена, используя пустую железную тележку как таран, оказалась в числе самых первых. Едва завидев наши серые самсонитовские сумки, появившиеся из пыльного разгрузочного жерла, моя половина похватала их и бросила на тачанку:

– Опять ты застрял!.. Уходим побыстрее! Иначе я здесь задохнусь…

Мы понеслись по «зеленому коридору» навстречу Родине, но наш патриотический порыв был властно прерван. Толстый, импозантный мужчина в явно тесном ему мышином пиджаке с таможенными галунами осадил нас:

– Откуда самолет?.. Париж?.. Что-нибудь приобретали?

Жена аж задохнулась от неожиданности:

– О чем вы говорите? Да мы там жили!

– Тогда предъявите купленные предметы, – оживился красавец с влажными пятнами под мышками и зачесанными прямо со спины на голый череп волосами. Характерная закономерность: во всех аэропортах таможенные заставы располагают непременно с видом на выход из терминала. Наверное, для того, чтобы увеличить тягостность пытки для пассажиров.

– Я вся в этих предметах! – взвизгнула жена. И я понял, что надо спасать положение, становящееся неподконтрольным:

– Простите, моя жена устала в дороге… Что бы вам хотелось увидеть?

Если хочешь полюбить гаишника, познакомься с таможенником. Ибо таможенник это не профессия, а состояние души. Чиновник оценивающе мазнул взглядом по нашим баулам и задержался глазами на дамской сумочке:

– Это откройте! Драгоценности приобретали?

– Какие еще драгоценности?! – опешил я.

– Какие угодно… И счета показывайте!

Жена задрожала от брезгливости, а не теряющий достоинства таможенник, державший спину неестественно прямо, принялся – тоже не без брезгливости – ковыряться указательным пальцем в парфюмерном балагане моей супруги. Даже не поленился пролистать блокнотик с телефонами и заглянул в распечатанную пачку сигарет с ментолом. Открыл косметичку особо заинтересовался тушью для ресниц… Он делал все важно и даже царственно. Правда, его императорская выправка вопиюще диссонировала с куцым, пионерским пиджаком, словно с чужого плеча. «Пуик, пуик!» – пел желудок таможенника, как вокмен, сопровождавший сложными руладами досмотр. Во время всего процесса коридорный красавец со спинным начесом эротично втягивал живот и изгибался назад, надеясь таким образом подавить крик своего воспаленного естества. Если этот охотник за бриллиантами и страдал звездной болезнью, то только метеоризмом.

– Проходите! – устало разрешил он, не обнаружив в сумочке жемчугов и изумрудов и найдя из счетов только квитанцию на покупку в Париже телефонной карточки. Нам оставалось радоваться тому, что мы ехали не из Украины. А то бы пришлось не только давать отпечатки пальцев, но и подставлять для проверки анальное отверстие. Не спрятали ли мы там ненароком украинских апельсинов?

Вдоль шпалеры из разбойников с большой дороги, хватавших за руки и кричавших: «Такси, такси!», мы ринулись к старому другу, который встречал нас у справочного киоска. Смычка Запада с Востоком состоялась. Несмотря на колониальную ворожбу Киплинга, они все-таки встретились.

Дома я первым делом бросился распаковывать багаж, несмотря на то, что жена захотела сперва попить с дороги чаю. Почему я так торопился, не знаю. Но мне виделась в этом некая символика: почувствуешь себя дома, как только избавишься от замков. Я вставил ключ, повернул его, распахнул чемодан – и увидел… дубленку! Такую же, как моя, но только более старую. Впрочем, состояние шубы никакого значения не имело, ибо она все равно была не моя. Та преспокойно висела на вешалке в коридоре, да и я – черт побери! – приехал в ней. На всякий случай я взглянул на родную шубу зажмурился и почувствовал неладное.

В животе, как обычно бывает со мной в мгновения «дрейфа», противно заурчало. Меня пробил озноб.

Я откинул в сторону незнакомую дубленку и увидел какие-то свертки, тщательно упакованные в фирменные пакетики магазинов, в которых я никогда не бывал. Рядом со свертками лежала тяжелая папка, явно с документами, с выпуклой надписью: «Газпром». Этого мне только не хватало! Глаза бы мои этого не видели: чем меньше знаешь, тем легче сознаешься! Хорошо еще, что это не документы ФСБ или СВР… Я взглянул на аэрофлотовскую регистрационную наклейку на ручке и узнал фамилию большого деятеля из горячо любимой всеми россиянами энергетической монополии. (До сих пор не возьму в толк, почему этот великий человек не вышел из аэропорта ВИПовским коридором. А может, он-то сам вышел, только вот багаж его…). Короче, полный караоке! По ответной логике, наш чемодан должен был бы находиться сейчас у этого газпромовского деятеля. Засветились по полной программе! С репутацией «похитителя газпромовских секретов» меня и в гроб не положат…

– Ну, долго ты там? Опять где-то застрял! Иди чай пить, – как всегда требовательно позвала не подозревающая подвоха жена. Но мне было не до индийской заварки.

– Ты чей чемодан унесла? – возопил я.

– Наш. Иначе как бы ты его открыл!..

Резонно, ничего не скажешь! На самом же деле в расстроенных чувствах жена схватила чужой чемодан, который был полным близнецом нашего. Колесики, ручка, замочек, даже опознавательная наклейка от фирмы-производителя – все на том же месте! Один к одному – без вариантов! До боли знакомая по кино комедийная ситуация, но смешно мне не было:

– Если и другие сумки не наши, я руки на себя наложу!

Я в ужасе принялся открывать оставшиеся нетронутыми две сумки «Самсонит». Слава Богу, они были нашими на двести процентов. Посмотрел на часы: ровно полночь. Что делать? Звонить в аэропорт? Бесполезно, и не в такое время в Шереметьево никого по телефону не найдешь. Оставалось только одно: срочно возвращаться в аэропорт. В любом случае через камеру хранения невостребованных вещей надо было вернуть чемодан его хозяину и попытаться найти наш багаж.

Не буду более томить читателя. По ночной, пустынной Москве мы быстро домчались до Шереметьево-2, без труда нашли камеру хранения, разбудили ее сотрудницу и грузчика, которые легко обнаружили наш, «кровный», чемодан, никем – к счастью – не взятый. Как требует того порядок, составили протокол. Позднее я перезвонил, и мне подтвердили в аэропорту, что сданный нами чужой чемодан благополучно дошел до адресата…

Но каково же было мое изумление, когда при моем появлении в редакции мне поведали щемящую душу историю о том, что вчера на парижском рейсе у видного чина «Газпрома» неуемные злодеи – ясное дело: из псевдодемократической оппозиции! – похитили чемодан. Для справки: этот казус случился как раз в разгар кампании «Ходорковский, гоу хоум!» Высокий газпромовец, ставший жертвой столь отчаянной экспроприации, расценил это как преднамеренную акцию против его Большого дома. Как злостную провокацию, На самом же деле все оказалось гораздо тривиальнее. Новая «Ирония судьбы», но без легкого пиара. От всей души прошу прощения за причиненные неудобства. С кем не бывает? И на старуху бывает прореха…

Одно до сих пор не дает мне покоя: а что бы я сказал в Шереметьево красивому таможеннику с караоке в животе, если бы он попросил меня открыть газпромовский чемодан?

Сплошной «Бум-бум!» или Помоечный ангел

«Ателье приглашает на работу мужчину, умеющего гладить и пороть».

Газетное объявление о найме на работу

Ностальгия, даже если она под жирным знаком юмора, не лучший врачеватель. Настроение у жены упорно не улучшалось. Хуже – оно испортилось и у меня. Ничто так быстро и эффективно не избавляет от мании величия, как сфера обслуживания, утверждал мудрец. Без преувеличения: он был прав в планетарном масштабе! За годы жизни во Франции я смог неоднократно убедиться, что хваленый западный сервис зачастую бывает столь же ненавязчив, как и наш. Где-то в глубине души это приятно. Дескать, не только мы, совки, гнилым лыком шиты!

…Молодые люди в ярких комбинезонах, вызванные в Париже моей женой после того, как с подозрительным дымом перегорела в ванной лампа дневного света, браться за дело не спешили.

– Мадам, положение очень серьезное, – скорбным голосом начал один из знатоков электропроводок. – Где у вас «земля»?

Этот вопрос застал жену врасплох:

– Какая земля?

Парижские умельцы, будто заговорщики, переглянулись, и на их лбах прорезались морщины озабоченности:

– Мадам, электропроводка без «земли» – смертельная опасность! В любой момент у вас может произойти короткое замыкание. И того хуже!

Чтобы продемонстрировать, что может быть «хуже», мастера приложили к металлической раковине на кухне щуп прибора, который тут же тревожно пискнул.

– Мадам, стоит кафелю у вас на кухне слегка намокнуть, и произойдет непоправимое. Вам необходимо менять всю электропроводку. Срочно! Изоляция в аварийном состоянии… – Для пущей убедительности мастер дотронулся щупом до металлического порожка у кухни, он тоже пропищал что-то вроде «Кукарачи».

Трагизм достиг апогея:

– Вы – на грани катастрофы!.. Мой товарищ составит вам смету.

И верно. Второй специалист быстренько подготовил калькуляцию «капитального ремонта электропроводки» за скромную сумму в… 5 тысяч франков! Чуть меньше тысячи долларов.

– Пять тысяч?! – ужаснулась жена. – А как же лампа в ванной? Без нее и помыться нельзя.

– Да разве в ней дело, мадам! Главное: спасти человеческие жизни. С электричеством, учтите, не шутят!

– Как вам не стыдно! – только и произнесла жена, понявшая, что над ней издеваются. – Уходите. Я не хочу с вами разговаривать.

– В таком случае заплатите 200 франков за вызов, – без малейшей доли стеснения сказал тот, что занимался калькуляцией.

Дальше – больше!

…Пальто было темно-красным. Может, кому-то такой цвет был и не по душе, а нам с женой нравился. И пальто нравилось. Пока оно оставалось темно-красным, пока его случайно не облили йогуртом.

– Не беда, – вздохнула жена. – Отдадим в химчистку – будет как новое!

Однако когда через неделю пальто вернулось из химчистки, пятно от йогурта как было, так и оставалось. А на груди, начиная прямо от ворота, торжествующе светилось… еще одно пятно!

– Это пятно не мое! – обиделась жена. – Нижнее – мое, а верхнее – не мое.

И пошла в злополучную красильную лавку. К счастью, там артачиться не стали и признали свою вину:

– Мадам, у каждого может случиться технический брак. Оставьте ваше пальто еще на неделю, мы исправим.

Когда моя жена опять появилась в химчистке, девушка-приемщица, с энтузиазмом прощебетав несколько минут о дожде и хорошей погоде, объявила:

– Странное дело, мадам… Вашего пальто нет…

– Как нет? – опешила жена, окончательно сбитая с толку – А это что? – И она как главное вещественное доказательство протянула квитанцию.

– Только не волнуйтесь, мадам! – засуетилась приемщица с таким лицом, что с первого взгляда было ясно: у его обладательницы кривые ноги. – Не расстраивайтесь! Мы можем возместить вам стоимость паль то. Но для этого вы должны представить чек, который получили в магазине при покупке.

– Вы что, издеваетесь надо мной?! Я же пальто это год назад купила, не буду же я все это время чек хранить!

– Вот это зря, мадам!.. Чек – это документ С ним вы можете обратиться за помощью в Общество защиты потребителей.

– А это разве не документ?! – не сдавалась моя жена, показывая квитанцию.

– Тоже документ, – погрустнела «химическая девушка». – Знаете что? Я помогу вам. Но только не выдавайте меня! Это в рекламных объявлениях мы пишем, что чистим одежду «по индивидуальной системе обслуживания» и «только по особым заказам». На самом же деле нашей мастерской и в помине не существует, мы отправляем все заказы на завод, а там тысячи вещей чистят чуть ли не на конвейере. Это они потеряли ваше пальто… Я дам вам их телефон.

Дома жена сразу набрала заветный номер. На заводе-химчистке явно не ожидали, что на них может выйти кто-то из их анонимных клиентов.

– Позвоните через неделю, будем искать, – пообещал недовольный голос. Тот же самый ответ последовал и через неделю. Затем еще через одну!.. Только когда у моей жены лопнуло терпение и она пригрозила обратиться за помощью к адвокатам Общества потребителей, на заводе на самом деле начали поиски, увенчавшиеся нашей полной победой. Пальто наконец-то выдали нам затянутым в матовую пленку.

Жена застыла в недоумении:

– Это пальто – не мое. Мое – темно-красное!

– Ваше, ваше, – снисходительно махнула полной рукой «химическая девушка». – Вот и номера на квитанциях сходятся!.. Вы же хотели, чтобы на пальто пятен не было, вот их и нет. А за цвет мы не отвечаем!.. Впрочем, чем вам не нравится этот цвет? По-моему, веселенький – лиловый…

– Нет, морковный, – сказала жена, кусая губы и понимая, что обречена носить теперь этот «веселенький» цвет. Или не носить…

Каждое наше общение со сферой сервиса – это, конечно, катаклизм. Но переезд – это вообще трагедия, сравнимая лишь с вселенским потопом.

…Когда он вошел в мою квартиру, я понял, насколько заблуждаются те, кто думает, будто русские – народ рослый и крепкий. «Месье Паскаль» – как представился этот молодой человек, явно ведущий свою родословную от гиганта Гаргантюа, – возглавлял лихую ватагу из четырех молодцов, трудоустроенных в одном из многочисленных парижских агентств по перевозке мебели. Цепко оглядев мой скарб, месье Паскаль сразу оговорил условия переезда: с какого этажа спускать, на какой поднимать, есть ли у меня пианино, существует ли в доме грузовой лифт и т. д. Упомянул и о страховке. И тут я узнал немало нового для себя.

Оказывается, возмещение ущерба во Франции начисляется не в зависимости от ценности вещи, а в соответствии с ее… объемом! Так, телевизор, купленный за 680 евро, будучи «упущенным» перевозчиками со второго этажа, возмещается хозяину в виде чека максимум на 30 евро. Что ж, и на том спасибо!

Хваткие хлопцы принялись за работу споро. Месье Паскаль таскал шкафы и комоды. Маленький вьетнамец вязал узлы. Его помощник по имени Мишель необычайно ловко снимал люстры и выдергивал шнуры из электрических розеток. Четвертый член бригады, к которому его компаньоны ласково обращались: «Эй, Салопри!» («Эй, Гадость!»), суетился больше всех – то за лампу схватится, то за ящик письменного стола. Толку, правда, от этого было кот наплакал.

Да, я забыл самое главное! Единственным орудием малой механизации у этой гоп-компании была самодельная тележка на четырех колесиках, которую перевозчики называли «дьябль» – «черт». Месье Паскаль, крякнув и надув щеки, поднимал диван. Под него приседал угодливый Мишель и подсовывал юркую тележку на подшипниках. Тут же на подхвате был «Эй, Гадость!», который судорожно раскачивал и толкал месье Паскаля, а заодно – и поставленный дыбом диван.

Наконец бригада погрузила в фургон все, что было, и, звеня пивом, которое «Эй, Гадость!» прихватил между делом в ближайшей арабской лавке, отправилась на новую квартиру. Там, в шестнадцатом округе Парижа, в очередной раз вскрывали асфальт, вели какой-то кабель. Как раз у подъезда, где предстояло разгружать мой нехитрый скарб, тарахтел компрессор. Месье Паскаль с ходу взял его на буксир и, освобождая место для стоянки, одной левой прислонил к беспечно припаркованному маленькому «рено», капот которого тут же стал похожим на стиральную доску. После чего из фургона десантировалась вся команда, зря времени в ходе переезда не терявшая, о чем свидетельствовали пузырьки из-под пива и две фляжки из-под рома.

Чудеса продолжались! Гремела колесиками-подшипниками «чертова» тележка, которой, как фокусник, манипулировал Мишель. Чертыхался вьетнамец, помолодевший от пива с ромом и сразу ставший похожим на Рауля Кастро. Что-то мычал, совсем по-квазимодовски, деловитый «Эй, Гадость!», тщетно пытавшийся протащить одновременно в дверь и торшер, и ночник. В итоге чехол с торшера сорвался, а керамическая лампа треснула… Но царствовал в этом бедламе месье Паскаль. Единолично правил! Он, хотя и расцарапал напрочь обшивку лифта, совершенно не приспособленного для столь масштабных пролетарских акций, зато перетаскал на своем горбу комод и диван, кровать и шкаф, стол и бюро…

Наконец фургон опустел. Мебель, коробки, узлы были выгружены и свалены в кучу в прихожей и гостиной.

– Куда ставить будем, хозяин? – спросил не знающий устали месье Паскаль.

Я лишь развел руками. Откуда я мог знать, как моя жена расставит весь этот сонм вещей в новой квартире?

– Пока оставьте так, – только и смог ответить я.

– Тогда распишитесь! Вот здесь! – И месье Паскаль, старший, ткнул в серую казенную бумажку огромным пальцем с ногтем, напоминающим танковую броню. – Напишите: «Претензий не имею».

– Э, нет! – взвизгнул я. – Мне нужно проверить, все ли вещи целы. К тому же вы испортили две лампы!

– А я-то думал, что вы настоящий советский человек, – проявив политическую осведомленность, с укоризной покачал головой месье Паскаль. – Мы же рабочие люди, месье Попофф (во Франции русских часто зовут «Поповыми». – К. П.), Неужто пожалуетесь?

– А как же лампы?! – упорствовал я, становясь сам себе противен. – И сервировочный столик, смотрите, почему-то без ручки!

– И тебе не стыдно, камарад? – в голосе бригадира грузчиков появилась сталь. – Ты будешь фискалить хозяину на рабочих!

Потом мы еще не раз и не два встречались с месье Паскалем. Первый раз он пришел за моим автографом и принес ручку от сервировочного столика, которая – как он объяснил – отвалившись, закатилась в дальний и темный угол. (На самом деле эта ручка была не моя, командир грузчиков отломал ее у столика других своих клиентов, но меня и это устраивало – статус-кво должен был быть восстановлен любым путем!) Во второй – он склеил керамическую основу ночника. В третий – захватил с собой бутылку мартиникского рома. У меня в холодильнике обнаружилась бутылка водки. Мы выпили все, что можно пить в моем доме. Все – кроме воды из-под крана! И я затянул по-русски «Катюшу». Месье Паскаль обнял меня рукой-бревном и, проникновенно закатив глаза, подхватил припев по-французски неожиданно тонким для его внушительной комплекции голосом… Как, когда и где я подписал бумагу о том, что у меня к месье Паскалю «претензий нет», я не помню. Но подписал наверняка. Видимо, в конце концов дал о себе знать еще не вытравленный до конца рефлекс пролетарской солидарности бывшего советского человека.

«…Скупой платит дважды», – винил я себя. Каюсь, месье Паскаля и его штрафную команду я нашел много лет назад не в официальных «Желтых страницах», а в подозрительном боевом листке, подброшенном мне в почтовый ящик. Поэтому, обуреваемый благими намерениями и недобрыми воспоминаниями, я решил на этот раз обращаться только в солидные транспортные компании. И тем не менее влип по уши в Париже с отправкой в Москву наших вещей.

Недолго выбирая между транспортными компаниями, способными грамотно загрузить в свой трайлер наш багаж, я остановился на фирме – назовем ее – NNN. Ее представители с особой предприимчивостью окучивали меня с двух концов. Из Парижа, где явившийся в мою квартиру толкач из NNN обещал мне самый лучший в мире сервис и самый честный в Европе персонал, и из Москвы, откуда меня соблазнял по телефону милый молодой человек, оказавшийся моим тезкой и отрекомендовавшийся зятем моих давних знакомых, а заодно и представителем этой же фирмы в России. Вскоре обнаружилось, что оба змея-искусителя нагло врали. Впрочем, я сам виноват. Разве обещания касаются кого-либо, кроме того, кому они даются?

Когда в Париже в день перед отлетом в Москву ко мне приехал грузовик от NNN, мне стало не по себе. Группа захвата, присланная – казалось бы – стопроцентно французской фирмой, состояла из пятерых огромных негров. Какой яйцеголовый балбес придумал байку про пигмеев?! Рядом с этими сенегальскими стрелками истинным пигмеем был я с моими метр восемьдесят. Впрочем, очень быстро выяснилось, что к Африке эти гренадеры не имели ровным счетом никакого отношения. Трое из штрафного взвода были из Гаити, двое – из Гваделупы, заморского департамента Франции, а значит, почти чистопородные галлы, только очень смуглые. Командовал афро-американскими собратьями похожий на портовый кран средних размеров гаитянец цвета индиго, которого я прозвал про себя «дядей Томом».

Зачем эта экзотика: Гаити, Гваделупа?.. Позднее французские друзья мне объяснили, что рынок рабочей силы в сфере транспортно-погрузочных услуг держат во Франции гаитянцы, жестокие, властные и спаянные между собой. Они не пускают в бизнес конкурентов – африканцев и славян – и обычно набирают к себе в ватагу биндюжников из своего ближайшего географического окружения, иммигрантов с Антильских островов. Они и говорят на том же самом креольском диалекте, что и гаитянцы, и островной морали следуют той же самой. Одно слово: куль Твуду… Большинство из них работают нелегально, лишь два-три человека из экипажа – те, у кого есть французские паспорта, – официально зарегистрированы на рынке труда. Перевозочные компании это вполне устраивает: меньше социальных отчислений. Качество сервиса? Конечно, оно страдает от непрофессионализма и текучести персонала. Но, скажем, NNN возмещает это рекламной трескотней и активностью зазывал, способных пообещать с три короба, лишь бы получить от клиента заказ.

Когда я оформлял заказ, коммерческий агент из фирмы выставил счет и уточнил:

– Если вы не займете весь объем контейнера, разница в деньгах будет вам возмещена… Напоминаю вам: вы можете по причине отъезда оформить «детакс» – возврат таможенной пошлины – на купленные в последнее время вещи. Такова практика: на выезде из Франции наш водитель, специально обученный человек, ваши бумаги зарегистрирует, проштемпелюет, и таможенная пошлина будет вам возвращена… Это ваше право.

Люди нередко прибегают ко лжи, сами не подозревая, что говорят правду. Но, как выяснилось позднее, это был не тот случай…

С первых минут общения с шоколадной командой мне сделалось жутко неловко. Прежде всего: как к ним обращаться? «Господа негры»? Неполиткорректно, даже во Франции, где пофигизм и пренебрежение по отношению к иностранцам являются национальными чертами. «Товарищи черные»? Тоже не подходит: гусь славянину не товарищ. Просто «господа»? Тьфу восемь раз! Язык не поворачивался… Тем более что они все время чирикали между собой исключительно на диалекте «креоли», понятном мне в такой же степени, как язык гордых вайнахов, и демонстративно подчеркивали свою полную от меня отстраненность. Поэтому после раздумий я решил к ним обращаться исключительно демократично: «Ребята!» Как-никак я и сам – из бывших советских трудящихся.

Веселые ребята – и это меня обидно поразило – были потрясающе экипированы. В их распоряжении были разногабаритные ящики-крафт из прочного, плотного картона, специальная упаковочная труха из маленьких кусочков пенопласта, полиэтиленовая пленка с пузырьками воздуха и – самое главное! – огромное количество бумаги. В эту бумагу они, как машины, заворачивали все подряд. Получались пухлые, почти как снежные, шары, которые они складировали в картонки. Причем, как мне показалось, смуглокожие парубки соревновались в том, кто слепит шар побольше и пообъемистее. Когда я заглянул на кухню, увидел совершенно кафкианскую картину: первый чернокожий брал с полки по одному предмету, а второй с невозможной для человека быстротой закатывал его в ворох упаковочной бумаги. После этой операции оставалось только впихнуть пухлый ком в коробку – можно сказать, индивидуальную для каждого предмета. Так, пылесос оказался у меня запакован в целых шесть (!) картонок. Причем для каждой из щеток был предусмотрен свой ящик.

Эти манипуляции показались мне более чем странными. Я обратился за разъяснениями к дяде Тому, но тот, выслушав меня, принялся белозубо и заливисто хохотать в голливудском стиле Эдди Мэрфи. Затем выпучил на меня глаза с розовыми белками и сказал лишь одну фразу.

– Все должно быть хорошо упаковано.

Меня при всей моей любви к французской лапидарности такой лаконизм вовсе не устраивал. Я выразил недоумение, мотивируя тем, что перевозчики, работая так, грубо забивают объем, я же плачу как раз за место в контейнере. Но дядя Том из тропиков отличался непростым характером.

– Все должно быть хорошо упаковано, – медленно и тщательно повторил он и сжал кулаки, каждый из которых оказался в полтора раза больше моей головы.

Я вспомнил, как мой южноафриканский коллега Дирк Бота рассказывал мне когда-то об обучении на шахтах ЮАР бушменских горняков. Инструкторы-африканеры объясняли им самым доступным для туземцев способом, что из себя представляет взрывчатка, закладываемая в карьеры открытой добычи минералов:

– Видишь камень? Этот камень взрывается! Бум-бум!.. Зарываешь его в землю – и беги, как от зверя!

Диалог с дядей Томом получался приблизительно на этом уровне. Сплошной «Бум-бум!» И я махнул рукой на распределение места в контейнере, который чернокожие любители упаковочной бумаги загрузили под завязку. Неудивительно, что никакой обещанной разницы в деньгах мне в NNN так и не вернули. Зато потом я обнаружил для себя в Москве немало сюрпризов. Например, карибские парубки не поленились упаковать в отдельный крафт пакет с мусором, подготовленный в Париже моей женой на выброс. При этом аккуратно обсыпали его со всех сторон пенопластовой крошкой – чтобы он ненароком не разбился! Прихватили они в багаж и половую тряпку. Она, совершенно мокрая, оказалась тщательно завернутой в пленку с пузырьками воздуха. Видимо, островитяне перепутали тряпку с посудой… Кстати, антильская команда поразила меня тем, что из моей посуды ничего не разбила. Зато у потомков рабов-огнепоклонников были собственные счеты к осветительным приборам, с ними обошлись откровенно по-варварски. Лампы и торшеры были возвращены мне в Белокаменной в аховом состоянии: провода из плафонов выдернуты, контакты перекушены под самый корешок…

Прокол получился и с «детаксом». Переданные мной вандалам из NNN бумаги для оформления таможенной скидки оказались никому ровным счетом не нужны. Как признался мне потом под сурдинку московский представитель компании, не то водитель трайлера забыл зарегистрировать квитанции на границе, не то никто в основном офисе не удосужился передать мои бумаги с машиной, отправляющейся в Москву. Чего только не бывает! Любопытнее другое: никто в фирме даже не извинился передо мной и не попытался исправить ошибку. Я уже не говорю о возвращении мне денег Мои письма, написанные позднее руководству компании, так и остались без ответа. Наверное, я плохо их написал, непонятно. Рекламации на каком угодно языке составлять не просто. Так, я увидел однажды письменную претензию, выдвинутую одним москвичом к упорно не работавшей микроволновой печи: «Ну, не греет, блин!»

В этом и состоит расчет халтурщиков: авось, пострадавшие поленятся и не станут упражняться в эпистолярном жанре, выплескивая свои хозяйственные проблемы. Хам – вот истинный властелин мира, при этом диктатор интернациональный. А я, грешный, и не догадывался тогда, что французский экстрим – не путать, пожалуйста, с Гольфстримом! – вскоре органично перетечет в моей жизни в русский.

…Хочу залиться горючим на заправочной станции. Подхожу к кассе, даю деньги, называю номер колонки и октановое число бензина, – все чин чином, а мне в ответ:

– Бензин сливается.

При этих словах у меня перед глазами необычайно четко встают кадры одной из знаменитых лелушевских комедий-гротесков – «От приключения к приключению», – где носатый злодей, халтурящий на заправке, украдкой сливает бензин в спрятанный в кустах бидон, вместо того чтобы заправлять кабриолет героя Жака Бреля. Снисходительно воспринявший чистосердечное признание кассирши, я от щедрот душевных разрешаю:

– Ну, слейте там себе – только немножко… А меня заправьте девяносто вторым на пятьсот рублей.

Чувствую, меня не любят:

– Вы что, не понимаете, мужчина?! Бензин сливается.

– Пусть сливается, пусть! Меня это не волнует, я – не прокурор, – успокаиваю я невидимую мне женщину за непробиваемым стеклом. – Заправьте только меня побыстрее, пожалуйста! Спешу, видите ли…

Моя законная просьба почему-то выводит из себя королеву бензоколонки:

– Заправлять машины, пока сливается бензин, запрещено правилами безопасности! Отойдите, не мешайте!..

Сливай воду гаси свет! Ничего не понимаю… При чем тут правила безопасности и мелкие махинации кассирши, откровенно – в полный голос! – отсасывающей бензин? Какая между ними связь?

Шараду разгадал ражий дядя, стоявший позади меня во время этого абсурдного препирательства:

– Сливочная – не то место, где делают сливки, а где сливают дерьмо, мужик!.. Ты че, не видишь? Вон на задах цистерна стоит. Как весь бензин в резервуар сольет, так и начнут нашего брата заправлять. Ты че, парень, – глухой, контуженый или иностранец?

– Угу, – промычал я и предпочел сделаться совсем маленьким, прежде чем тихо ретироваться. К счастью, чисто языковой конфликт таковым и остался. Я же направился на другую заправку, где меня быстро заправили бензином – как установили на станции техобслуживания, куда я потом обратился для починки мотора, – обильно разбавленным не то мочой, не то еще какой-то гадостью.

В гараже, куда я приехал для прочистки мотора (по непонятной мне причине все гаражи в Москве почему-то гордо называются «автосалонами»), меня успокоили:

– Мотор стучит? Чепуха!.. Настоящий стук всегда себя покажет. Рано или поздно все ненужное в машине все равно отвалится…

А заодно и дали хороший совет. Дело в том, что накануне, когда я решил переночевать у тещи и опрометчиво поставил мой «опелек» у ее дома, неизвестные искатели приключений, разбив стекло, залезли ко мне в машину и увели у меня съемную панель с радиоприемника. Впрочем, я сам виноват: надо было спрятать ее в перчаточный ящик, а я забыл. Теперь нужно было найти точно такую же. Где? В магазине мне сказали, что панели отдельно не продаются – только вместе с приемником.

– Нет проблем! – заверили меня оптимисты из салона-гаража. – Поезжайте на Митинский авторынок! Купите там вашу же собственную панель.

Так я и сделал в ближайшее воскресенье. В одном из покрашенных в дикий цвет сараев, удивительно напоминающем барак погорельцев, мне продали то ли мою собственную панельку, то ли ее сестру-близняшку и ласково пригласили заходить еще. Я в ужасе поблагодарил и с тех пор снимаю и прячу радиопанель, даже когда выхожу из машины на три секунды.

Впрочем, если от салонных воришек упастись в Москве можно, то даже самые хитрые предосторожности не спасают от русских морозов. Когда ртутный столбик зашкалило на термометре на тридцати восьми по Цельсию, мой «опелек», – как выяснилось, сработанный из-за проклятой европейской интеграции в солнечной Испании, – чихнул пару раз, как простуженный пес, и решительно отказался заводиться. Он умер. Остекленел. Превратился в груду холодного металлолома. Трагедия эта была для меня тем болезненней, что ни один куцый жигуленок (заводящийся и ездящий, черт возьми!), от которого черноволосые, прокуренные, коренастые люди – все водители-бомбилы, к которым я обращался за помощью, почему-то оказывались кавказцами, – перекидывали к аккумулятору моего «опеля» «усы», не мог мне помочь. Как жалко, что в такие морозы под Москвой не было никакого врага! Мы бы победили и в этой войне…

– Не выпендривайся, оставь машину под снегом! – успокоил меня склонный к эпикурейству приятель. – Холода спадут, снега растают – и мы узнаем, кто где срал… Заведется твоя машина! Против природы не попрешь!

Так я и поступил. И совершенно напрасно. Морозы сжалились над «москвичами», но мой «опель» воскресать Лазарем все равно не хотел. Мне не оставалось ничего иного, как вызывать «Ангела». К счастью, заказ, по московским меркам, приняли быстро – мне назначили заветную встречу на послезавтра. Отпросившись с работы, я побежал к машине и издалека узнал желтый тягач «Ангела». Он перегородил всю Петровку и устроил на узкой улице жуткую пробку. Всего в двух шагах от Управления внутренних дел! Кошмар какой! Надо было срочно разруливать ситуацию.

У водителя «Ангела», как и следовало ожидать, крыльев не было. Да и схоластический спор о поле ангелов и серафимов был тут совершенно неуместен. Мой моторизованный спаситель предстал предо мной в виде румяного парня с лицом без единой приметы, не считая глаз-пупков. Он смолил пахнущую опилками сигарету и в ус не дул, несмотря на клаксоны рассвирепевших водителей, возмущавшихся пробкой.

– Вот моя машина, – указал я на «опелек». – Давайте грузить!

– Не могу, – лениво проронил ангел. – Надо движение перекрыть, чтобы я мог к вашей машине подлезть. – И указал на стоявшего на перекрестке бульвара и Петровки толстого, как тюлень, гаишника. – С ним сперва договоритесь.

– В каком плане «договоритесь»? – я и в самом деле не понял.

– Будет он за просто так из своей будки выходить?! – пришел черед удивляться ангелу. – У них на все тариф есть…

Гаишник и в самом деле меня замечать почему-то не хотел. Очнулся он только после того, как я помахал перед его глазами журналистской «корочкой» – красной, кожаной, по-номенклатурному значительной.

– Ну, ладно, – смилостивился на мою мольбу блюститель порядка и, как всемогущий джинн из «Тысячи и одной ночи», махнул палочкой и мигом застопорил трафик.

– Сколько взял-то? – по-сообщнически потом допытывался у меня шепотом ангел. – Неужто меньше сотни обошлось?

Но я не кололся, только важно и многозначительно дул щеки. Вскоре, однако, от моей важности не осталось и следа.

– А теперь можно грузить, – сказал ангел, подогнав под необходимым углом тягач к моему «опельку». – Начинайте!

Я на всякий случай оглянулся, не сообразив, к кому обращается грузчик. Но никого, кроме моей персоны, у машины не было.

– Чего волынку тянуть?! Видите, какая пробка выросла! Начинайте, грузите! – повторил команду далеко не шестикрылый серафим.

Сомнений не оставалось: он обращался ко мне.

– Как так «грузите!»? Куда?!.. А вы для чего? – возопил я. – Кто кого вызывал: я – вас или вы – меня?!..

– Ясное дело: вы – меня, – не выдержал очной ставки ангел. – Но я не успел вам сказать: я на этой машине первый день работаю. Мне, конечно, объясняли, как она фурычит, но я могу чего-нибудь напутать, и тогда вам хуже будет. «Опель»-то ведь ваш, а не мой, верно? Машина – аппарат хрупкий, бес ее знает!

Против правды не попрешь. Такому балбесу раскурочить мою машину, – что раз охнуть. И я принялся за дело. Вывернул колеса, подогнал трос… Испачкавшись по колено в снежной грязи, я с ужасом осознал, что – как назло – щеголял в этот день в черной костюмной тройке, которую надеваю только по особо торжественным случаям: как раз сегодня журналистская организация «Медиасоюз» должна была вручать свои ежегодные премии, а я был в числе номинантов. Однако сожалеть о чем-либо было уже поздно. Возила врубил мотор бобины-тягача, и моя машина нехотя вползла на помост. Я закрепил ремнями колеса и с наслаждением юркнул в теплую кабину:

– С Богом! Поехали! Шмитовский проезд, – назвал я адрес фирменного гаража «Опель».

– А это где? – продолжал испытывать мое терпение безрукий ангел.

– Как же вы работаете водителем в Москве, если города не знаете?! – взвыл я.

– Знаю, – обиделся шофер тягача. – Я микрорайон Отрадного хорошо знаю. – И сознался после паузы: – А больше ничего не знаю.

– Послушайте, дорогой друг! Вы откуда сами-то будете?

– Мордва мы. Из города Саранска… Я в Москве всего восемь месяцев работаю.

– Так… Одно другого не легче! А кем вы, позвольте поинтересоваться, работали все это время, если за штурвал этого чертова спасателя только вчера сели?

– Я всегда на мусоровозке катался, – ласково произнес падший ангел, и его пустое лицо неожиданно озарила нежная, младенческая улыбка. – В Отрадном такие помойки хорошие. Особенно – та, которая…

– Стоп! – ощетинился я. – Больше ни слова о помойках! Я опаздываю. Поедем на Шмитовский самым коротким путем. Слышите?!.. Прямо и сразу налево!

– Понял, понял, – забормотал бывший ангел, на самом деле оказавшийся врожденным золотарем, и повернул в нужном направлении. И тут же врубил по тормозам. – А вы уверены, что «опель» хорошо закрепили на платформе? А то мы вашу машину по пути потеряем!..

– Не потеряем! Закрепил все, как надо! – Я стиснул зубы. – Гони! Гони быстрее, голубчик!.. Иначе я за себя не отвечаю.

В кабине тягача обогрев работал на славу. Учитывая крепчавший мороз, это не могло не радовать. Правда, чем-то подванивало. Я покрутил головой и обнаружил точно позади себя огромный пластиковый пакет, от которого пахло, как от мокрой кошки на батарее.

– А это что такое? – обомлел я, подозревая самое страшное – как в американском фильме о маньяке с улицы Вязов.

– Да так… Разное… – уклончиво ответил не желающий расставаться с Чистилищем человек из Саранска. – Так вот, я и говорю: у нас в Отрадном такие помойки хорошие…

Воблер u «Хе из мясо»

«Не важно, какой зубной пастой ты пользуешься, важно, в каком доме живешь».

Из перетяжки, рекламирующей домостроительную компанию

Первое, что поражает российского неофита в Москве, это перетяжки. Под моим окном в Москве каждый день над проспектом вывешивают на бельевых веревках новую перетяжку. (Единого термина для определения этих странных предметов еще не выработано: одни называют их «растяжками», другие – «перетяжками»). Это не ленты материи, а гнойные бинты Истории. И в отличие от российских летописцев, передирающих друг у друга, эти ленты не врут. Весь смысл новорусской жизни сконцентрирован в них, чувствительных лакмусовых бумажках постсоветского бытия. Читаю их и не нарадуюсь. Решил поделиться очередным позитивом с давним товарищем, проезжающим каждое утро мимо моего дома по пути на работу. Говорю:

– У меня под окном повесили конгениальную перетяжку: «Купи квартиру и получи бейсболку в подарок!» Пальчики оближешь! Создателям наверняка обеспечена первая премия на мировом конкурсе рекламного идиотизма…

А приятель в ответ:

– Я на эту чепуху никогда и внимания не обращаю. Я и телевизор перестал включать из-за того, что там каждые двенадцать минут реклама идет. Ни одного фильма до конца посмотреть нормально нельзя… Мы здесь со всяким насилием пообвыклись. Времени нет на ерунду глаза пялить.

Но разве не в этой ерунде заключается эманация русской правды. По всей Москве развесили плакат. На нем изображена огромная и черная, как катафалк, машина «хаммер», под которой надпись на асфальте: «Прочь с дороги!..» Или, например, перетяжка на Рублевке, вывешенная накануне масленичного великого поста: «Постимся устрицами!» И тут же – адрес прикинутого ресторана… А чего стоит реклама пылесоса в сети магазинов «Эльдорадо»: «Сосу за копейки»! Это же крик души. «Сосу за копейки» – доподлинная картина наших нравов.

С этой картиной сравнимо только объявление на автобусной остановке в Москве: «Комната с хозяйкой, 70 долларов. Все необходимое имеется». Хочется понять: необходимое для чего? Какой там Достоевский! Федору Михайловичу ничего более захватывающего даже после проигрышей в казино Баден-Бадена не снилось…

В обувном салоне на московском проспекте Вернадского висит многократно растиражированный плакат: «Будь россиянином – покупай итальянское!» Самое смешное: к патриотизму по-апеннински призывает Джоконда на фоне Храма Василия Блаженного.

Выезжаю с Вернадского на соседнюю улицу и вижу кричащий билборд – чуть было не написал «биоборд». Первым делом в глаза бросаются слова – «Лошадиные силы. Мужская слабость», – а потом мощный автомобиль на втором плане. Грешный, сознаюсь, я поначалу решил, что кто-то из отечественных любителей сексуальной экзотики пропагандирует весьма недвусмысленную страсть к парнокопытным, потом понял, что это не что другое, как завинченная реклама мощной машины…

А сработанные в Питере консервы под спорно аппетитным названием «Клевый хавчик» – малосольный лосось в белом соусе? А реклама пива «Клинское» под программным лозунгом: «За общение без понтов!»? А многозначительное объявление: «Мобильная халява»? Что это означает? Что в стране все, что движется, является халявой? Или – что халявой являются теперь мобильные телефоны? Академики-руссисты рыдают в полном составе, а «зона» с урками ликует и поет. Богатыри сейчас не ученые мужи. Это блатная малина, составившая новый национальный истэблишмент, обогащает сегодня «великий и могучий».

И такие чудеса без решета, но порой из-за решетки – буквально каждый день. На Востоке утверждают: «Больная устрица рождает жумчужину». К России это никак не относится. На пространстве, где идеалом женской красоты является Верка Сердючка и где детенышей бурого медведя пытаются вывезти за рубеж с паспортами щенят кавказской овчарки, доморощенные устрицы рождают только «перла». Точнее: «перло» за «перлом» поперло! И это касается всех сфер жизни.

Самобытность России сочится из каждой щели, так и прорывается из любой поры, как грязь из панелей дощатых тротуаров на московских окраинах в конце марта. Где в другой стране про брак с иностранцем или иностранкой указывают в казенных формулировках: «брак, осложненный иностранным элементом»? Спасибо за политкорректность.

И вообще: я другой такой страны не знаю, где человек, услышав «пол-литра», не спросит:

– Пол-литра чего?

Русачу же и так ясно – не росы, не морковного сока и не птичьего молока. На вопрос: «Сколько будет десять раз по сто грамм?» девять человек из десяти в России ответят «литр», а не «килограмм». И это еще что?! Ибо в Ростове-на-Дону в одном из народных приречных ресторанов меня удивили шашлыком, который предлагали в меню… килограммами! И селедкой, которую давали в… литрах! Принесли гору мяса – «три кило шашлыка» – и пятилитровую банку с уже почищенной, аппетитно плавающей в масле селедкой! Литра селедки мне вполне хватило, чтобы запомнить ее на всю оставшуюся жизнь.

Впрочем, чему тут удивляться, когда по шоссе из Москвы в Сергиев Посад самый яркий из бесчисленных рекламных плакатов гласит: «Свежая водка». И зазывает водителей жирной стрелой куда-то в придорожные райские кущи. Любой обитатель России с молодых ногтей знает: вот чего-чего, а уж водки несвежей не бывает!.. Послушал зазывал с плаката, заехал за вечно свежим продуктом, сел вновь за руль – и небо в топазах! При таком раскладе единственное, что примиряет с преломленной алкоголем действительностью, это следующий дальше по маршруту ресторан «На тракте», который на скорости читается из машины не иначе, как «На теракте». Поверьте, я ничего не придумал. Сами можете убедиться в этом в окрестностях подмосковного Пушкино, прославленного – в том числе – и горячительными напитками с завода под названием «Топаз».

Где еще на пяти континентах периодическая передвижка управленцев во главе ликероводочного завода, в частности – московского «Кристалла», денно и нощно привлекает к себе самое пристальное внимание всей нации? От тинейджеров до аксакалов!.. Да и вообще: возможно ли пропить целый ликероводочный завод, причем – несколько раз?!..

Найдите мне другую страну где бы в числе экономических показателей называлась сумма взяток, полученных в год госчиновниками? Для справки: 319 миллиардов (!) долларов. Если верить статистике, это равно госбюджету Маврикия, Гренады, Коморских и Сейшельских островов вместе взятых. Могу даже прибавить сюда такие славные процветающие государства, как Сувалу и Доминика (задание для особо пытливых: попробуйте найти их на глобусе!)

Где еще в цивилизованном мире власти регулярно, из года в год, отключают на целые три недели – и это в лучшем случае – горячую воду под предлогом профилактического ремонта теплоцентрали и напорных станций? Ни в Швеции, ни на Аляске, ни в Канаде, ни в альпийской – а значит, холодной – части Франции ничего подобного не происходит (им достаточно для того же самого контроля коммуникаций и техники одного рабочего дня), а в России – делают и еще гордятся этим! Громогласно рапортуют! Дескать, раньше мы перекрывали обывателям воду на два месяца, а теперь – только на один. Причем коммунальные службы докладывают в высокие инстанции о выполнении профилактики «на две недели раньше, чем в прошлом году». Если же учесть, что в каждый из предыдущих годов коммунальщики рапортовали дословно то же самое и что эти опережения графика давным-давно накопились в несколько месяцев, получается после примерного подсчета, что большей части российского населения отопление отключают аккурат к Новому году. Но кто в стране не знает, что в ней давным-давно все врут календари?..

Где, кроме России, в обувном магазине напротив секции «Первые шаги» расположен отдел «Последняя пара», а в похоронной конторе висит на двери объявление: «Предлагаем надгробные плиты б/у. Предложение действительно только при предъявлении местной прописки». (Сам наблюдал в Ростове Великом). И это еще не все: приятель приехал с юга России и рассказал, что видел там еще более драматичное объявление – «Предлагаем гробы б/у». Он не поленился зайти в похоронное заведение, вывесившее эту сенсационную рекламу, и выяснялось, что услуга касается бомжей. За счет казенного бюджета их кладут в гроб и провозят от морга до ближайшего погоста, где выгружают вилами в братскую могилу. А «многоиграющий» гроб возвращают в морг, где укладывают в него очередного клиента. Дешево – сердито! «Экономика должна быть экономной», – как наставлял генсек Брежнев, даже и не мечтавший о таком виде народного сервиса. И это правда, а не духарство в стиле надписи на воротах кладбища: «А Минздрав предупреждал!» Кстати, о кладбище. Ходил недавно туда проведать предков и наткнулся на надпись на слепленном из бетона надгробном камне: «Биоотходы роддома N…» Комментировать не буду, слишком грустно.

А названия предприятий сервиса у нас – сказка братьев Гримм, а не названия! Недавно я увидел вывеску: «Бутик сантехники». Парижу такое и не снилось! А косметический салон под названием «Дитя порока»?!.. А реклама косметических препаратов под оптимистическим слоганом: «Молодость за полцены!»… А экзотический товар, выставленный в аптеке славного подмосковного города Истра! Цитирую дословно, так, как увидел в ценнике на прилавке: «Презерватив класса «Гусарский», модель «Кричащий банан» (с пупырышками и с резьбой)»…

Да, с такой амуницией от бесплодия методом тыка не вылечишь!

У метро «Юго-Западная» в Москве благополучно существует грузинский ресторан «Сам пришел». С этим сравнима только гостиница «Спи здесь» (лучше читать быстро, в одно слово). Еще интереснее магазин по продаже велосипедов под названием… ООО «Канабис»! Едва увидев красноречивую вывеску, я сразу зашел из любопытства в эту лавочку и попросил «травки». Дряблый азербайджанец, восседавший горой среди трехколесных велосипедов и детских колясок, не дал мне договорить и сразу замахал руками:

– Что за город такой?! Все с ума сошли!.. Всего неделю мы открылись, а каждый день сплошные наркоманы идут! Я детской коляской торгую, понимаешь…

Пришлось вульгарно объяснить ему масштабную разницу между голландским «кофе-шопом» и итальянским «кофе-эспрессо». Словаря – ни французского, ни латинского – у меня с собой, естественно, не было, но, как мог, я дал понять сыну Апшерона, что «канабис» по-латыни, а соответственно – и на большинстве романских языков, означает марихуану.

– Плохо шутишь, дорогой, если шутишь! – сперва не поверил кавказец.

– Сами решайте, – я не стал настаивать. – А кто название-то с «мариванной» придумал?

– Я сам придумал… Услыхал где-то это слово – «канабис», – и больно оно мне понравилось: гордое, красивое! – Коммерсант восторженно замолчал и после легкой паузы мечтательно добавил: – «Канабис» и на «велосипед» похоже, правда ведь?.. Вах-х-х, зря я это сделал! Надо было бы какого-нибудь ученого человека, профессора, вроде тебя, попросить проверить, а я – шайтан! – денег пожалел… Теперь заново придется регистрироваться.

– А как же вы с «Канабисом»-то регистрировались? Неужели никто вам ничего не сказал в инстанциях, не объяснил?

– Вах-х-х! Что они там знают?!.. Им только деньги давай. Получили на лапу и хоть крокодила зарегистрировали… В любой кухне фирму сделают!

К слову, о кухне. Не столь давно захожу в ресторан русской национальной кухни, а там в меню среди разных яств с претенциозными названиями указана и «Рыба по-зимнему». Подзываю официанта, показываю:

– Это что за блюдо такое заковыристое, милый друг?

Он в ответ:

– Сельдь под шубой…

Где еще можно услышать объявление по радио: «Читайте книгу о вреде алкоголизма, выпущенную издательством «Порог» («порог» звучит как «порок») в серии «Травы России»? Так и подмывает продолжить пропаганду в таком же ключе. Скажем: «Становись вегетарианцем – переходи на травку». А где еще можно увидеть телерекламу суперсредства для мытья посуды, начинающуюся с фразы: «Вспомним наш эксперимент по отмыванию денег»? А – праздник газеты, отмечаемый под знаком расставленного по всей Москве билборда: «Десять лет – не срок»? С последним я, например, не согласен. Это смотря как взглянуть: одно дело десять лет в Кремле, другое – у «кума» на нарах…

Кстати, о масс-медиа. Купил я тут намедни у метро авторитетный московский печатный орган и прочел леденящую душу историю о том, как бравые российские военные на Камчатке сдали – не даром, естественно, – в утиль… боевые снаряды! В пункт приема цветных металлов. Вполне официально. Все – как в частушке из репертуара полузабытых советских куплетистов: «Бабка деда не любила, в суп бензинчику подлила. Тот поел, курить собрался и, как примус, разорвался». Догадываетесь, что было потом? Когда двое специально обученных рабочих из очага вторсырья – как пишет федеральная газета – «занялись утилизацией»? Да-да, все – как в народном фольклоре: «лишь башмак остался…» Любопытна и реакция на трагедию, стоившую жизни двум людям, «нашего корреспондента»: «Как теперь выясняется, военные вообще не имели права сдавать снаряды в металлолом». А что, раньше – до того, как снаряды, приравненные к металлическим болвашкам, грохнули и снесли головы людям, – и военным, и пролетариям вторсырья и невдомек было, что боеприпасы рано или поздно могут взорваться? Если – нет, то для чего они тогда существуют, скажите мне?! Как говорится: я хренею, дорогая редакция!..

Умом нашу Нижнюю Вольту с баллистическими ракетами, понятное дело, не понять. Где еще специализированный магазин «Товары для отдыха» называется также «Дом оружия»?

Чего стоит только одна растяжка: «Брюки – одежда практичного мужчины»! Чай, не в Шотландии живем!..

Впрочем, зачем выпендриваться, изобретая слоганы и названия фирм?! Куда проще называть вещи своими именами. Так, на юго-западе Москвы открылся медико-эстетический центр под названием «Руки-ноги». При большом желании можно было бы довести этот лаконизм до полного апофеоза. Скажем, назвать этот медико-эстетический центр с «ручками-ножками» в Черемушках «Братская могила»… И это еще далеко не все из серии «Невероятное-очевидное». Еду в трамвае и слышу объявление по внутренней трансляции: «…Наши стоматологи-ортопеды окажут вам любые услуги». Это как же получается: стоматологи вставляют ножные протезы, а ортопеды – зубные? Или теперь одновременно лечат и зубы, и ноги?

Творить – так творить до упора! Каково объявление в магазине: «Сам заходи и приводи хозяина»?! Дело в том, что «объява» эта осталась от некогда бытовавшего здесь магазина кормов для животных, а теперь на том же самом месте – лавка «Эротика. Только для взрослых». Заведение – нельзя не заметить – с явным «доминантным» привкусом: на прилавке разложены хлысты и кожаные маски, черное и красное белье из латекса, какие-то вериги и колодки… Объявление же, выписанное несмываемой нитрокраской на стене магазина, осталось в наследство – вполне в стиле садо-мазо! «Сам заходи и приводи хозяина». Представляю себе: на пороге магазина появляется «раб» на четвереньках и с ошейником, обвешанный цепями и гирями, а ведет его на поводке «господин» в кожаной, дьявольской маске Ганнибала-каннибала и с хлыстом в руке…

Кстати, о «братьях наших меньших». На двери моего подъезда рядом с загадочным плакатом «Крепкая гражданская оборона» (суровый пролетарий на нем словно сошел с германского, трофейного плаката: «Рабочий – голосуй за фронтовика Гитлера!») какие-то натуралисты наклеили рекламное объявление клиники для животных под экзотическим названием «Бон пэт». Вероятно, по замыслу создателей сего учреждения его название должно было означать заимствование из французского. Для справки, bonne bete – читается: «бон бэт» – переводится как «доброе, хорошее животное». Однако, скорее всего, перепутав парижский с нижегородским, московские любители зверей назвали свое детище «Бон пэт», что переводится не иначе, как «громкий пук». Я имею в виду не пук травы или соломы, а выделение газов из желудка через, извините за натурализм, задний проход.

Ремарка для тех, кого вышеизложенное настраивает на игривый лад. Останавливаюсь не так давно у светофора на столичном Ленинградском проспекте и читаю броско выведенную записку, присобаченную липкой лентой к столбу «Нежная. Исполняю любое желание». На следующей балке вижу новую записку: «Страстная. Готовая на все». Через двести-триста метров другой светофор. Угодив в «красную волну», останавливаюсь и у него. На столбе тем же фломастером, на такой же синеватой бумаге выведено другое предложение: «ВИП-эскорт. Рафинированная девушка для состоятельных господ». Причем телефон указан на всех трех объявлениях один и тот же. Всего за несколько сотен метров «исполняющая любое желание» превратилась в «рафинированную девушку», да еще и «для состоятельных господ»! Такая стремительная метаморфоза и Царевне-Лягушке не снилась!..

Если раньше Россия была страной советов, то теперь это страна объявлений. На набережной Москвы-реки я увидел билборд: «Время новить». Велик «могучий русский языка»! Думаю, что бы это значило? Чего и как они там собираются «новить»? Не поленился и остановил машину у билборда. Оказалось, что это всего-навсего реклама новой сети мобильной телефонии. Это не больно. Новите себе на здоровье!

Люблю сладенькое, не скрою. Но – не до такой же степени, чтобы не останавливаться на красный сигнал светофора! На столбе, прямо у светофора, висит огромное панно: «Не тормози – сникерсни!» Не удивлюсь, если скоро увижу рядом или на следующей фонарной балке: «Каждому купившему у нас автомобиль, водительские права – бесплатно».

А на подъезде к Екатеринбургу, если ехать из местного аэропорта, висит огромная надпись: «Тропические уральские компании». А следом на заборе: «Окорока за углом». Это что, у нас, наконец-то, волевым решением открыли тропики на Урале? Или в уральских тропиках банально коптят окорока?

Кто еще, кроме нас, так ненавидят свой язык? Не диалект папуасского племени «мумбо-юмбо», состоящий из трехсот слов и не меняющийся на протяжении трех тысячелетий, а родную речь Пушкина и Толстого? Получаю на днях коммерческое предложение от московской компании с типично русским названием «Пласт лайн Итд», в котором помимо рафинированного сервиса – «Плоттерной резки» – предлагаются для продажи следующие товары. Цитирую, не шучу: «Штендеры. Блистеры. Воблеры. Лайтбоксы. Шелфтокеры, Диспенсеры. Тестеры. Акрилайты. Банеры. Менюхолдеры…» Здесь ничего и не добавишь, кроме как: «Ну, полный воблер. Итд!» Во Франции, где официальное употребление инородных слов, англоязычных заимствований, запрещено законом, на творцов подобного рекламного проспекта наложили бы такой штраф, что мало им бы не показалось. А в нашем Отечестве им и с гуся – вода! Русский язык, как и создавший его народ, все стерпит…

Где, кроме околосибирских палестин, можно купить в гастрономе загадочный продукт под названием «Дедушкины яйца» и полюбоваться революционным в мире гастрономии объявлением: «Пищевой алюминий и пищевая веревка входят в стоимость оболочки сарделек»? При упоминании «пищевой веревки» – до такого гастрономического феномена не додуматься ни французам, ни китайцам! – у меня перед глазами всплывает герой хрущевской поры ефрейтор Зиганшин на барже без руля и без ветрил, пожирающий с голодухи собственные сапоги. Как пели в западных ритмах на несанкционированных дискотеках в шестидесятых годах: «Зиганшин-вуги, Зиганшин-рок… Зиганшин съел второй сапог!» Приятного аппетита, господа-товарищи-баре новой эпохи!

Впрочем, обижаться на них дело совершенно напрасное. Еще бесполезнее доказывать им что-либо. Как гениально сказал Виктор Шкловский: «Бессмысленно внушать представление об аромате дыни человеку, который годами жевал сапожные шнурки…»

Но все-таки, с какой такой стати и статистики самый популярный в России сублимированный продукт «истинного вкуса», расхваливаемый одновременно по всем телеканалам, носит едва ли не фамилию французского президента: «Доширак»? Неужто Жак Ширак забыл об изысканной французской кухне и так сильно полюбил моментальную корейскую лапшу, что даже готов рекламировать ее теперь «дорогим россиянам»?

Впрочем, это ничто по сравнению с ценником, который предстал передо мной в отделе кулинарии большого гастронома, расположенного на московском Юго-Западе. Над одним из эмалированных судков с азиатскими – видимо, корейскими – яствами было обозначено: «Хе из мясо». Какого зверя это мясо, остается только теряться в догадках. А вот за «хе» обидно и больно. Зря отрезали!

Боитесь крови? Тогда вам остается питаться только «крабовыми палочками». В нашем отечестве это – судя по его соевому вкусу – самый вегетарианский продукт, при его приготовлении не пострадало ни одно живое существо, не говоря уже о крабах… Поговорим-ка лучше о насущном, потребном для повседневной жизни! Где еще, кроме как у нас, города строят так, что в новых домах ванна и туалет – так сказать, «гованна»: говно плюс ванна – находятся рядом с кухней? Тогда как во всем цивилизованном мире и ванная комната, и прочие удобства всегда располагаются непосредственно у спальни. Для физиологии человека, по-моему именно так логичнее и проще.

Кстати, о физиологии. Девяносто из ста опрошенных российских школьниц старших классов совершенно искренне убеждены, что вслед за дательным падежом сразу идет родительный…

И вообще: скажите мне, какой ушлый индоевропеец запустил в оборот понятие «евроремонт»? В Европе, что это такое, сколько я ни пытался выяснить, хоть убей, не знают. А наши левшы из Мухосранска и с платформы Сарынь-на-Кичке – знают. Хуже того: претворяют в жизнь то, что искренне считают «евроремонтом»… Народ им верит. Русский народ вообще любит верить в те вещи, которые он не знает, не понимает и не хочет понимать. На набережной Москвы-реки, в самом центре, я увидел недавно рекламу состоящую только из одного слова, но – какого! «Экофлэт». Что это такое и на каком языке сказано, никто мне объяснить не сумел. Однако звучит красиво, не по-нашему… А разве не это для россиян главное?

Рыбьи глазки и минералка «Эй, Вань»

«Одеваем одетых, искушаем искушенных».

Из перетяжки под окном

Анатолий, брат моей жены и процветающий бизнесмен, обожает анекдоты. Как и я – не скрою. Но, если я подхожу к этой форме фольклора исключительно как потребитель, Анатолий воспринимает анекдоты, как очкарик Шурик в народной комедии «Кавказская пленница». То есть – с научной точки зрения. Его можно понять. Когда братан Толян не пьет водку, не ездит на охоту и не любит женщин, он переживает депрессию: выходит в Интернет и обнаруживает, что пойти ему некуда. Освоив Интернет вдоль и поперек и убедившись в том, что в отличие от растленных неврастеников-западников, гуляющих в основном по порносайтам, у постсовков главным компьютерным хобби являются анекдоты и тосты, Анатолий задался глобальным вопросом. А именно: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней», как писалось в летописи – среди анекдотов нет. Откуда же они, эти анекдоты, у нас берутся даже после дефолта, при телевизионной самоцензуре и растущей инфляции?

Как человек практичный Анатолий поручил инженерам на одном из своих предприятий запустить в мощнейший заводской компьютер несколько тысяч самых разнообразных анекдотов, баек и хохм с заданием вычислить, кто их сочиняет. Если же это не получится, то хотя бы определить ареал проживания их создателей.

Мнения на этот счет в пестром окружении Толяна бытовали самые противоречивые. Одни считали, что анекдоты – творение нынешних «каналоармейцев», отдыхающих в местах не столь отдаленных и оттягивающихся таким образом от комплекса интеллектуального безделья. Другие валили все на проклятых «колдунов» из ЦРУ, окончательно добивающих интернетовскими сатирой и юмором бывших совков. Третьи приписывали авторство неиссякаемого потока российских хохм тщательно замаскированному андерграунду, связанному с оппозиционными партиями, чуть ли не с самим нацболовским гуру, властителем левых дум, скрытым французом Лимоновым…

Каково же было удивление бизнесмена, когда заводские яйцеголовые принесли ему ответ. Заумный агрегат постановил, что анекдоты придумывают и запускают на орбиту… инопланетяне! Таким образом они, оказывается, пытаются выяснить, насколько адекватны по отношению к космическому разуму пресыщенные печалями жители Земли.

И это – верьте мне, земляне! – не анекдот.

Впрочем, в России, которая, вполне вероятно, уже давно стала излюбленной подопытной лабораторией инопланетян, и впрямь трудно разобрать, где начинается анекдот и где кончается быль. Доказательства тому, как в Одессе при Брежневе, я получаю в Москве при Путине – Медведеве каждый Божий день. Только успевай выслушивать и записывать!

…У меня дома зазвонил телефон:

– Здравствуйте, это квартира?

– А вам кого надо?

– Нет, вы мне все-таки скажите! Это квартира или организация?

– Вам-то какая разница? Кого вам надо?

– Нет, мне нужна квартира…

– Какая?

– Любая. Мне нужна квартира, а не организация.

– Ну, вы в квартире…

– Надо же, какие люди нехорошие бывают! Что вы мне такое говорите, мужчина! Я же по голосу вашему чувствую, что вы организация.

…У меня в редакции зазвонил телефон:

– А девочек мне!

– Вы не туда попали.

Опять звонок. Тот же грубый мужской голос, с пьяной растяжкой:

– А девочек мне!

– Я же вам сказал, вы не туда звоните. Кого вам надо?

– Ты чего, мужик, ох…л?! Я тебе по-русски говорю: девочек давай!

– Каких таких девочек! Вы в редакцию попали.

– А мне пое…ть! Девочек давай! А то бузить начнем! Чего у вас в редакции девочек, что ли, нет?!

…У меня дома зазвонил телефон. Голос, гнусавый и картавый:

– Здгаствуйте! Это секс по телефону, да?

– Нет, не туда! Вы не туда попали.

Человек на том конце провода – в экстазе:

– Ох-о-о!!!

…В дверь нашего двухквартирного сусека в подъезде позвонили. За решеткой, укрепленной моими бдительными соседями настоящим сейфовым замком, стоял неплохо одетый, неуверенно держащийся на ногах человек, похожий на только что разбуженного ежика:

– Мужик, тут мне уехать надо…

– Ну и что?

– Дык, денег нету…

– Ну и что?

– Тебе что, мужик, денег на поезд жалко? Дай тогда хотя бы червончик на бутылку.

…Звонок по домашнему номеру:

– Ваш номер такой-то?

– Да, точно.

– Я нашел на улице ваш счет за телефон за январь.

– Ну и что? Он же оплаченный.

– Кажется, оплаченный. Но вам же он наверняка нужен?

– Зачем? Он же оплаченный.

– Может пригодиться. Для какого-нибудь отчета. Короче, я готов вернуть вам его за определенное вознаграждение. Соглашайтесь, иначе будет поздно!

– Уже поздно… Я этот счет сам выбросил.

…Звонок в офис моей жены:

– Вы будете участвовать в «Золотом созвездии»?

– Каком созвездии?

– В «Золотом». В «Роще».

– Какой такой роще?

– «Березовой». Будете?

– Это что такое?

– В санатории «Березовая роща» организуется семинар по преодолению трудностей малого и среднего бизнеса.

– А мы уже преодолели…

– Что?

– Трудности.

– А с кем я говорю?

– С директором по развитию… Крупного бизнеса…

Насчет малого и среднего бизнеса. Не столь давно я попал на форум «Деловой России». В числе выступающих на «круглых столах» был и известный телевизионный шоумен Владимир Соловьев. Так он сказал: «Малым бизнесом в нашей стране занимаются дети олигархов. Средним – их жены. А крупным – сами хозяева холдингов и банков».

Это так же небанально, как то, что на вопрос: «Где это можно купить?», в Москве, одуревшей от океана рыночных возможностей, друзья обычно отвечают мне: «Везде!» Коммерция в России вообще предоставляет человеку, исследующему бескрайнее явление «русского экстрима», такие же неисчерпаемые познавательные возможности, как атом – физику, занимающемуся элементарными частицами в Европейском центре ядерных исследований – ЦЕРН – в Женеве.

В ныне уже не существующем парфюмерном магазине «Сефора» на Новом Арбате моя жена пробует губную помаду. Наносит ее, как это обычно делают в цивилизованном мире, тонкой полосочкой себе на руку и просит продавщицу дать ей потом бумажную салфетку, чтобы стереть розовый след. Продавщица поражена:

– А вы на губы не попробовали?

– Нет.

– Почему? Вы же помаду для губ покупаете.

– Это, мне кажется, как-то не очень гигиенично. Что будет, если каждая станет пробовать образец помады на своих губах?.. Есть же масса заболеваний. Герпес и все такое…

– А у нас все женщины, как правило, только так и пробуют… Правда, потом нередко выясняется, что помада откушена.

– Как так?

– Да очень просто. Помада французская, дорогая. Вот они и откусывают под самый корешок, а потом выносят.

– Неужели во рту?

– Вот-вот… Мы долго не могли понять, почему у нас часто столбики помады откушены. Прямо со следами зубов. И тут одна женщина у кассы молчала-молчала, а потом чихнула – простуженная оказалась. У нее изо рта помада и выпала! Прямо на кассовый аппарат…

Напрашивается параллель. Несколько лет назад, когда во Франции еще существовала сеть больших универсальных магазинов «Мамут» (по-русски «Мамонт»), я заехал в один из них, чтобы запастись на всю неделю продуктами. Набрал полную телегу всякой снеди и встал к кассе. Обратил внимание, что у старичка в большой соломенной шляпе, стоящего в очереди передо мной, течет по голове – от затылка к шее – струйка крови. Спросил его, естественно:

– Вам плохо? Может, помочь?

– Мерси, все в порядке. – Дедок казался бодрым и подтянутым, как швейцарский гвардеец в Ватикане.

День был парниково тропическим, и, несмотря на дующие из труб под потолком кондиционеры, в ангаре супермаркета было душно и даже жарко. Когда мой сосед приблизился к кассе, кровь текла ему за шиворот из-под шляпы еще сильнее. Это заметила и кассирша, тут же предложившая вызвать пожарников, которые заменяют во Франции нашу службу скорой помощи. Но пенсионер решительно отказался от услуги и принялся суетливо выкладывать из красной пластиковой корзинки нехитрые покупки на ленту транспортера. Палку французского хлеба-багета, скрепленные клейкой лентой три банки уцененных сардин, стекляшку с конфитюром. По большому счету: за такой мелочью в супермаркет не ездят.

Кровь потекла ручейком. Это заметили все вокруг. Кто-то вызвал службу безопасности. Похожий на шоколадного зайца толстый креол с наушником на голове подошел к старичку, чтобы помочь ему, – и тут дедок принялся обороняться! Он оттолкнул охранника и резво бросился к выходу, успев при этом прихватить корзинку с уже оплаченными покупками. Подвела шляпа: от резкого движения она слетела, и все увидели лысый череп злоумышленника, увенчанный, как пунцовым париком, большим куском телячьей вырезки, завернутой в полиэтиленовый пакет…

Да, сервис не только в России – дело тонкое. В советские времена с успехом бытовал мини-анекдот о чукче, который, попав в командировку в Москву, зашел в валютный магазин «Березка» и попросил там политического убежища. Так вот, я однажды поймал себя на мысли, что ощущаю себя в Белокаменной адекватно только в супермакетах – «Ашане», «Метро», «Перекрестке»… Правда, насчет одного из подобных магазинов, не стану его называть, мне пришлось вскоре крепко разочароваться. Не зря турок так и не принимают в Европейский союз. Впрочем, «единая Европа» – не сказ «Единой России», рьяно отстаивающей низкие цены на хлеб и кефир!

Заходим с женой в один из таких супермакетов. Везем за собой захваченную из Парижа «кадди» – так французы на английский манер называют хозяйственную сумку на колесиках. Вещь это необычайно удобная, неспроста так любят ее во всех домашних хозяйствах – от Гренландии до Австралии. У турникета на входе бесцветный дядя в спецназовском комбинезоне – попробовали бы так нарядить магазинную охрану где-нибудь в Европе! – тормозит нас:

– В камеру хранения сумку надо сдавать или я опечатаю ее!

– Зачем? Ведь сумка пустая… – поразилась моя жена, готовая к чему угодно, но только не к этому. – Эта сумка специально предусмотрена для супермаркетов. Зачем ее опечатывать? Я же туда буду продукты класть.

– Не положено! Таков порядок. Берите тележку!

– Откуда вы взяли про «порядок»? Да и кто его куда положил?! – завелся я. – Во всем мире ходят за продуктами – и на рынок, и в магазин – с такими сумками.

– Не положено.

– Кем? Покажите мне в регламенте, что с сумками-тележками вход запрещен.

На шум нашей тяжбы явился администратор. Позвонил кому-то – неужто непосредственно в Стамбул? – и великодушно нас пропустил, предварительно проверив, пустая ли «кадди»… Хотя удивительным мне кажется во всей этой примитивной истории вовсе не то, что вышибала из бывших ефрейторов-контрактников, человек простой по определению, никогда в жизни не видал сей удобной домашней утвари, а то, что, сколько бы раз я потом ни являлся в этот магазин, меня постоянно останавливали у турникета и призывали сдать «кадди» в камеру хранения. Таков, наверное, по темпераменту наш человек нет для него выше кайфа, чем наступать на одни и те же грабли.

Не скрою, в этом магазине, самом близком из супермаркетов от моего дома, я отдыхаю. Причем – во всех торговых секциях без малейшего исключения. Здесь мир постоянных открытий. В кондитерском отделе с тортом под названием «Наполеон. Маленький Бонапарт» соперничает «Наполеон. Сладкий император». Интересно: кого бы выбрала Жозефина? В ликероводочной секции узнаю, что питерцы выпустили очередную новую водку. Я прочел витиеватую, стилизованную под древнерусскую старопись надпись на бутылке – по французской инерции, естественно, – латинскими буквами и ахнул: «BEDA». Водка под названием «Беда» это целое философское кредо всех времен и народов! (К слову, в Париже в подобных маркетинговых ляпах тоже дефицита нет. Кто из русачей не умирал во Франции со смеху завидев светящуюся рекламу банка «BRED», одного из крупнейших в Пятой республике!).

Не менее зрелищно и в рыбной секции, где на свежем льду лежат усталые и пыльные, как марафонцы после финиша, форели и дорады. У меня сложилось твердое убеждение, что, в отличие от рыб, лед в магазине периодически меняют. А рыбку я люблю, вот и приходится порой идти на компромисс с собственным гастрономическим эстетством. Прошу как-то жену купить форели. Моя лучшая половина подплывает, словно пава, к подносу со льдом и замечает, что форель пребывает в зоне недосягаемости для близорукого покупателя. Жена показывает на нее и обращается с парижской хваткой к отстраненно присутствующему за прилавком юноше с Апшерона (он похож на хрестоматийного бога Шиву, только в отличие от индуистского божества, у него, похоже, вообще нет рук):

– Молодой человек, не могли бы вы показать мне глазки!

Продавец, вмиг потерявший дар речи, хлопает большими, как опахала, восточными ресницами и пучит взгляд – на всякий случай – в сторону. А моя жена, не видя от рыбника ожидаемой реакции, продолжает, вглядываясь в далекую форель:

– Мне кажется, что глазки тусклые какие-то, совсем не красные… Неаппетитные какие-то…

Снулое дитя Кавказа трет запястьями рук в белых пластиковых перчатках, пропахших чешуей, свои выпуклые темно-вишневые очи и, наконец, решительно останавливается влажным взглядом на моей супруге. Оба напряженно молчат, выжидательно и тяжело всматриваясь друг в друга. Лишь форель, затерявшаяся в московских искусственных снегах, ни на кого не глядит. Ей уже недели три как глубоко на все наплевать, даже – на ее нынешнюю столичную прописку.

– Ну что там? – первой сдается жена. – Почему у рыбы глаза закрыты?

– Как «что там»? Спит, да…

– Покажите-ка мне ее!

Продавец берет рыбу и, с отвращением держа ее как можно дальше от себя, показывает.

– Да она же воняет? – ахает моя жена.

Джигит, наконец-то, проснулся:

– Слушай, а ты, когда спишь, себя контролируешь?!..

– Как вижу, у вас вся рыба такая, – с грустью констатировала жена.

– Какой там рыба?! Вот он, – продавец широким жестом коробейника из одноименной народной песни обводит рукой заснеженный рыбий погост и вновь впадает в спячку, из которой вывести его в состоянии только сюрпризный вопрос про глазки… В общем, как было написано на фронтоне одного московского ресторана: «Турецкая кухня, русский вариант».

Ресторан был устроен на месте бывшего гаража. Помню, едва я ознакомился с меню, как настроение мое поднялось. Тот, кто составлял этот выдающийся каталог гастрономических ляпов, был человеком поистине уникальным. Ибо из основных блюд мне рекомендовали – цитирую дословно: «Бистрогонов по-домашнему» (наверное, от французского слова «бистро»?), «Шашлык из баранины Семечки» (?) и – шедевр кулинарных шедевров! – «Жарко по-азейрбаджански. 120 гр… 100 руб.» Не хватало только «Курицы с рысью» и «Поросятины в собственном жилье». И это еще не все. В ассортименте присутствовала кроме всего прочего «Минеральная вода «Эй, Вань». Если вы не узнали знаменитую французскую минералку «Эвиан», что с берегов Женевского озера, я не виноват. Сельдь «У Васи» я уже в прежней жизни видел, но минералка «Эй, Вань» – это нечто новое! Апофеозом было бы появление на стене этого заведения в стиле «московский китч» портрета рыжего человека с отрезанным ухом и указания автора внизу Ваня Гога…

Игра для взрослых «Угадай маневр!», или Метровые страсти

«Всем шахидам собраться и подпоясаться!»

Из черного юмора

Интереснее, чем в продуктовых магазинах, в Москве только в общественном транспорте. С тем отличием, что, если в гастрономах ты рискуешь собственным желудком, то, путешествуя по Москве, подвергаешь угрозе все свое тело.

В первый раз я с необычайной остротой осознал это, передвигаясь с Юго-Запада от тещи до Киевского вокзала на маршрутке. Прежде всего меня поразила в этом такси, отдаленно напоминающем столыпинский вагон, табличка: «Сдачу не клянчить!». Непрост был – ой, непрост! – и сам водила. Этот кавказский гонщик «Формулы-1» очень своеобразно трактовал кодекс дорожного движения и предпочитал объезжать светофоры по тротуару. На одном из съездов на проезжую часть он так накренил «Газель», что я приготовился прощаться с жизнью, но затем водитель как-то поставил адскую машину на все четыре колеса и опять понесся по клумбам и газонам в объезд перекрестков. К несчастью, эти маневры не спасли меня от опоздания на рандеву. Рядом с Киевским вокзалом маршрутка уверенно встала для поворота не в тот ряд и, натурально, была поймана гаишником.

Водитель «Газели» то ли не говорил по-русски, то ли забыл, что, когда не хватает нужных слов, достаточно найти нужные суммы. А может, у него вообще никогда не было водительских прав. Но разборка непростительно затянулась. Одуревшие от ожидания пассажиры, не дожидаясь, пока машина опять тронется или хотя бы отойдет к обочине, начали – как десантники на поле боя – выпрыгивать прямо под колеса других автомобилей. Сбежал вместе с товарищами по несчастью и я, зарекшись никогда больше в маршрутки не садиться. Когда я, лавируя между машинами, короткими перебежками добрался до спасительного тротуара, оглянулся на прощание и не пожалел – заметил у заднего стекла злосчастной маршрутки залихватский плакатик: «Поучаствуй в интерактивной игре «Угадай маневр!»

Убежден, недалек тот день, когда водители маршруток объявят всероссийскую забастовку с требованием отменить правила дорожного движения. Парадокс в том, что народ этих бомбил поддержит: не из любви и симпатии, а по необходимости – ведь без маршрутных такси целые районы новостроек окажутся изолированными от цивилизации.

Однако в метро, как выяснилось, оказалось не намного легче.

Только американцам, баловням либеральной судьбы, могла влететь в голову шальная идея делать фильм «Послезавтра» о мировой техногенной катастрофе. В воспаленном сознании создателей этого блокбастера родился сценарий о наступлении океанов и льдов на крупнейшие мировые столицы… Зачем далеко ходить? Какие, к шуту замерзшие океаны вместо Пятой авеню и ледники на Бродвее, когда самые что ни на есть настоящие, реальные катаклизмы происходят всего в двух шагах от нас?!..

Раз в кои веки я оставил машину на приколе и решил поехать на работу на метро. Интересно бывает порой посмотреть, как живет туннельное Подмосковье. Впрочем, не скрою, в глубине души шевелился гаденький червячок: наверняка опять что-нибудь случится! Я заметил: стоит мне сесть в метро, как начинают твориться «чудеса»! То поезд застрянет между станциями, то какой-нибудь бедолага упадет на рельсы… Помню, я ехал как-то в парижской подземке, ужасно грязной и очень удобной, от Оперы на родной Монпарнас, когда поезд неожиданно встал между станциями. Паники не было, потому что машинист безотлагательно передал по внутренней связи о ЧП, произошедшем на ближайшей станции. Мы проторчали так минут десять. После чего двери открылись, и в темноте туннеля появились люди в униформе и с раскладными лестницами в руках: «Аварийная эвакуация!» Объявляя это, они почему-то глуповато улыбались – как китайцы на похоронах.

Без слов и сетований парижские обыватели обреченно потянулись к приставным трапам. Кто помоложе, тот прыгал или сам спускался по ступенькам, наиболее пожилым помогали общими усилиями… Я молодецки сиганул и, как всегда, подвернул, попав на шпалу, правую лодыжку. Потом мы долго брели чуть ли не ощупью, по стенке, за треснувшей шахтерской лампой аварийной команды. Поднялись на перрон станции «Сольферино». Она уже была перекрыта, никого в метро не пускали. В вечерней программе новостей сообщили, что этот бедлам был вызван самоубийством: под поезд бросился какой-то несчастный. Этот «честный буржуа», терявший веру в справедливость по мере того, как уменьшалась его зарплата, и в конце концов потерявший работу, обладал чересчур хрупкой для современного служащего психикой. Не постиг нашей кровной российской мудрости: если сложить темное прошлое со светлым будущим, получится серое сегодняшнее. Взглянув на станции «Сольферино» за спину спасателя из метро, я увидел на бетоне желобка поперек рельсов «портрет» погибшего. Он был нарисован мелком в виде контуров тела.

…В Москве же мое покорение метро поначалу шло на редкость гладко. Под радио, призывающее сообщать куда надо о «бесхозных предметах», я сполз обреченно, как фарш из мясорубки, по эскалатору станции «Парк культуры», сел без проблем – без потери пуговиц – в битком набитый вагон, вышел на перрон необходимой мне пересадочной станции… И только тогда началось!

Прямо передо мной на желтой деревянной лавке станции «Белорусская-кольцевая» лежала огромная сумка. Довольно грязная и туго набитая. Пассажиры дежурно текли мимо нее, и решительно никто не предъявлял прав собственника на багаж. Несколько человек остановились рядом, даже не думая, что у их ног вполне может быть… бомба! И тут, словно ужаленный, один из мужчин тревожно взглянул на «неопознанный нелетающий объект», вслед за ним – второй… «Бомба, бомба, бомба!» – зазвучали голоса, и реальная опасность материализовалась из влажного, спертого тысячами глоток воздуха, как наша Вселенная в миллисекунды Большого взрыва. От страха у меня, как обычно бывает в аховых ситуациях, засосало под ложечкой. Бежать, бежать! Но куда?!..

Надо было срочно искать милиционера. Интересная особенность у российских так называемых блюстителей порядка. Когда они нужны как воздух, их никогда не бывает в необходимом месте, когда же о них и не думаешь, они сразу вырастают из-под земли. Так было и на этот раз: ментов и след простыл! И тут я заметил вдалеке худосочного старшину.

– Товарищ милиционер!..

Даже не поняв, о чем речь, человек в форме метнулся испуганной дворняжкой от меня в сторону Видимо, он был если и не очень пугливым, то застенчивым – наверняка. Я же с упорством завзятого киллера принялся преследовать его и у самого эскалатора все-таки поймал за полу шинели:

– Товарищ милиционер, на лавке лежит бесхозный предмет, большая сумка! Надо срочно вызывать саперов! Может, это бомба…

Блюститель порядка дернул головой, словно намереваясь клюнуть мрамор пола, и поддал шагу. Ему явно не хотелось меня замечать.

– Товарищ милиционер, надо срочно сообщить в МЧС! Это может быть бомба!

– Нет, это не бомба, – остановившись на минуту, успокоил меня мент, голова которого – бывают же совпадения! – оказалась точно под плакатом с рекламой пастилок «Ментос».

– А вы-то откуда знаете? – поразился я, не в силах оторвать глаз от надписи над его головой: «Эффект ледяной свежести».

– Знаю, знаю… – отмахнулся от меня милиционер, понявший, что зря притормозил.

– Вы что, сами ее туда положили? – Страшная догадка пронзила мое репортерское, вечно ищущее сенсаций сознание. – Может, у вас учения идут? Как тогда в Рязани, с сахаром…

– Не был я в Рязани. Не был! – пролаял старшина и попытался высвободиться. – Я тороплюсь, отстаньте от меня!

– Но там же бомба может быть! – настырничал я, словно педант, готовый три дня кряду выяснять по газетам «фамилию» Романа Абрамовича.

– Отцепись, сука! – змеем прошипел защитник Родины, заметивший, что на нас начинают обращать внимание. Мент – а может, и диверсант? – совершил едва заметное винтообразное движение всем корпусом, после чего больно лягнул меня в щиколотку (этому его, видимо, обучали в специальной школе) и вскочил на ступеньку убегающего вверх эскалатора.

Застывший в позе журавля, я по-философски погрустнел. Да, россияне делятся как минимум на две категории: на тех, кто готов сложить голову за Отечество, и тех, кто готов найти ей другое применение… В конце концов, мне больше всех надо, что ли?! В конце концов, если это и настоящая бомба, меня там уже нет. Надо валить отсюда куда подальше, пока не поздно! И я поспешил, хромая, следом за всеми к лестнице перехода на другую линию. Но Господь не простил мне малодушия.

Я запрыгнул в вагон на «Белорусской-радиальной», а поезд, едва отошедший от платформы, вздрогнул всем своим корявым каркасом и застрял в черном подземелье. Мотор замолчал, и свет стал тусклым-тусклым. Ну и дела! Никаких объяснений происходящему не было, и в вагоне – естественно, переполненном, – начало назревать волнение. «Свят, свят, свят!» – мелко крестилась бесцветная женщина неопределенного возраста. Толстый мужик в кожаной куртке злобно и подозрительно сверлил взглядом двух деревенских теток из «плюшевого десанта»: в душегрейках из старого бархата и с огромными мешками за спиной. К счастью, внешность у белокожих, румяных поселянок, видимо, приехавших в столицу на рынок откуда-нибудь из-под Тамбова или Рязани, была самая славянская. Иначе их бы запросто записали в потенциальных шахидок. Деловитый парень рядом со мной принялся играть на кнопках мобильного телефона, но тот упрямо молчал. Именно это показалось мне наиболее странным во всем происходящем. Обычно на этой станции метро связь по «мобиле» устанавливалась без проблем: туннель прорыт не столь глубоко.

Я проверил свой телефон. Он работал, но, кажется, не работала вся сеть… В вагоне, лишенном вентиляции, стало тяжело дышать. Люди, уже не на шутку возбужденные, начали тревожно переговариваться. Самым диким в этой ситуации было то, что никто из московского метрополитена ни о чем пассажиров не информировал. Никаких объяснений происходящему. Что там? То ли непосредственно в метро форс-мажор произошел – не дай Бог, если в этой сумке на «Белорусской-кольцевой» и впрямь лежала бомба! – то ли наверху что-то глобальное и трагическое случилось?

Какой-то подвыпивший мужичок, как Кот Бегемот с примусом, не расстающийся с полупустой пивной бутылкой, – словно с талисманом из прежней жизни, решил взять инициативу на себя и пробрался к устройству аварийной связи с машинистом. Нажал кнопку и провозгласил с форсированной интонацией и отработанными смысловыми паузами, совсем по-дикторски:

– Внимание! Внимание! Машинисту поезда! Говорит пассажир вагона 030! У нас пропало электричество! У нас пропало электричество!..

Тишина. Никакого ответа.

Дядя не унимался:

– Повторяю! Говорит вагон 030! У нас пропало электричество!..

Все в вагоне затихли, осознав важность момента. Словно космонавт обращался из далекой, затерянной в безвоздушном пространстве туманности к Матери-Земле, в Центр управления полетами: «Беркут, Беркут, я – Сокол!..» А согретый пивом и вниманием публики дядя, почувствовавший возросшую собственную социальную значимость, отхлебнул из горлышка и опять с достоинством нажал на переговорную кнопку:

– Внимание! В вагоне 030 нет электричества! Свет пропал! Прием-прием…

Важный, как спикер Думы, дядя обвел взглядом соседей по вагону и прислонился волосатым ухом к дырочкам вставленного в пластиковую стенку громкоговорителя внутренней связи. И не напрасно – оттуда сперва что-то нечленораздельно прохрипело, булькнуло, а потом понеслось один к одному пивному дяде в тон:

– Внимание! Внимание! Говорит машинист поезда! Говорит машинист поезда!.. Слышно меня?!

– Слышно хорошо! Очень даже хорошо, товарищ машинист, слышно! – гордо отрапортовал поддатый дядя и молодцевато встрепенулся, преданно и самозабвенно глядя на мигом напрягшийся вагон. Словно космические позывные в эфире зазвучали: «Родина слышит, Родина знает!..»

А в ответ раздалось таким же важным, торжественным тоном:

– Щас я, бля, все брошу и пойду к тебе, козлу вонючему, в вагон лампочки чинить! Повторяю!.. Щас я, бля, все брошу и пойду к тебе, козлу вонючему, в вагон лампочки чинить!

Отбой.

После характерного треска связь прервалась. Да и говорить вроде бы было уже не о чем.

Инициативный дядя застыл, как статуя из пшенной каши. Люди в вагоне старались не смотреть друг другу в глаза. Наверно, если бы то же самое произошло в другое время, это выглядело бы смешно. Но сейчас, при непонятных, тревожных обстоятельствах, такие переговоры, похожие на древний клоунский диалог Бима и Бома, смотрелись совершенно сюрреалистически. Да, русский народ это не просто народ. Это – карма! А против кармы, как известно, не попрешь…

Сорок минут – я специально засек – мы стояли в туннеле при тусклом свете, в духоте. Потом поезд вздрогнул всем своим грязно-салатовым корпусом и решительно рванул вперед, Неожиданно резко остановился и качнулся, заставив пассажиров повалиться друг на друга.

– Уплотняет, гад ползучий! – сорвалось в адрес брутального машиниста у повисшей на моем локте старушки в рыжем салопе.

В конце концов мало-помалу, медленно наш эшелон дошкрябал до станции «Динамо», где я, не будучи клаустрофобом, все-таки не вытерпел подземного заточения. Забыв о политесах и толкаясь локтями и коленками, вылез на поверхность. Картина была апокалипсической: люди беспорядочно сновали, не зная, куда им деваться, троллейбусы застыли на проезжей части, автобусы брались штурмом, сгрудившиеся машины гудели в пробках… Только добравшись на перекладных до редакции, я сообразил, что наступил конец света: в этот день полетели генераторы в сети РАО ЕС. Опять Чубайс русскому народу подсуропил! Причем я еще хорошо отделался – потерял лишь полдня. Многим же моим коллегам, живущим на окраине Москвы и так не доехавшим до редакции, пришлось весь день провести в дороге, в очередях и в заторах.

Возвращался я из редакции в «день, когда погас свет», на такси. Так по инерции называют экс-совки любую левацкую легковую машину. Ведь французского выражения «такси-пират» в России не существует. Не устаю удивляться живучести некоторых советских понятий в нашем Отечестве. Уютных зеленых огоньков на привычных крутобоких «Волгах», которые и выпускать-то перестали, уж лет пятнадцать как в Москве не видно, а само понятие «такси» и по сей день живет.

Однажды мы с женой решили вызвать такси, чтобы вернуться в Москву из дачного поселка под Истрой. Долго звонили по трем телефонам, объявленным в справочнике как «Вызов такси». Хотели узнать, у кого дешевле услуги. Но, сколько ни старались, все равно попадали на одного и того же диспетчера. Оказалось, что таксопарки теперь совсем как центральное телевидение. Если в телевизоре достаточно посмотреть один канал, чтобы узнать, что передают по другим, то в таксопарках довольно позвонить в одну диспетчерскую, чтобы попасть во все остальные. Плюрализм, в общем.

Заказываем машину к даче, уточняем, что в Москве будут два заезда, правда, совершенно по пути – улица Лобачевского и Университет.

– Сколько будет стоить?

– Ровно тысячу рублей. У других, поверь те, такси рублей на двести дороже будет… Машина хорошая. Иномарку подадим! – ласково увещевала диспетчер.

– Хорошо, – согласились мы, довольные. – Ждем-с…

Чтобы скоротать время, я включил телевизор.

«В Москве около 19:30 на Шоссейной улице после четырех хлопков вырвало четыре канализационных люка, – с милой улыбкой начала бесцветная белокурая дикторша, похожая разом на Снегурочку и на снежную бабу. И тут же показали огромную черную дыру, окруженную толпой торжествующих зевак. А сладкий голос продолжал: – В результате на дороге образовался провал площадью около 60 квадратных метров. Как сообщил «Интерфаксу» источник в правоохранительных органах, в образовавшийся провал рухнула автомашина «Камаз»… В ГУВД подчеркнули, что никаких взрывов на месте происшествия не было…»

– Исторический оптимизм переполняет бывших советских людей! – изрекла моя жена. – Переключи, а то у меня изжога.

Я нажал на «давиловку» и попал на другой канал. Там плохо выбритый, худой, как смерть, молодой человек с горящим взглядом и в каком-то обдерганном пиджачке на птичьих плечах кричал в камеру:

«Из здания Министерства внутренних дел России, расположенного на Житной улице Москвы, вынесли два сейфа с секретными документами, которые содержали оперативную информацию департамента уголовного розыска… В ходе служебной проверки выяснилось, что во время ремонта сейфы выставили в коридор. После чего рабочие вынесли их во внутренний двор здания МВД, а затем «эти огромные железные шкафы» отправили на пункт сбора металлолома. Милиционеры выехали на этот пункт, но обнаружить сейфы не удалось, Наш источник заявил: «Остается надеяться, что их все-таки утилизировали вместе с документами, об ином исходе даже не хочется и думать»… Есть сведения о том, что в сейфах находились агентурные дела глубоко законспирированных агентов МВД, начиная еще с советских времен. В материалах имелись сведения не только о тех, кто был внедрен в преступные группировки, но и о многих ныне известных людях, некогда сотрудничавших с правоохранительными органами…»

– Мне сейчас дурно станет от этих ужасов! – простонала жена и брезгливо показала на телевизор. – Потуши эту гадость!..

Я выключил и с завистью вспомнил о знакомых, которые только что выбросили телик и поставили вместо него аквариум с такими же, как ненавистный телевизор, – китайскими – золотыми рыбками. Теперь наслаждаются: среди рыбок нет ни Пугачевой с Галкиным, ни Ксюши Собчак, ни даже Петросяна с семьей…

Жена взяла в руки вчерашнюю газету и произнесла с вызовом:

– Посмотрим-ка твою «Комсомолку»!

Сто лет назад я и в самом деле с восторгом трудился в этой газете, но теперь она была совершенно не моя. Очередное доказательство тому не заставило себя долго ждать.

«В попе глаз?! Да это же – алмаз! Анальная бижутерия завоевывает армию поклонников», – прочла заголовок моя жена и почему-то осуждающе посмотрела на меня. Я заерзал:

– Да это розыгрыш какой-то!.. Шутка!

– До первого апреля еще далеко, – пригвоздила меня жена.

– И что же там дальше? – со светской непринужденностью поинтересовался я, стараясь не замечать пущенных в меня язвительных стрел.

– Дальше – глубже! – многозначительно произнесла жена. И продолжила чтение: «…Несколько лет назад никто бы и не додумался отбеливать анус. А вот в прошлом году мода на подобную операцию захватила некоторых российских звезд. Первым обновил тылы народный артист… – жена ахнула и чуть не уронила с носа очки от удивления, произнеся имя неувядаемого певца, обретшего известность еще в пору премий ленинского комсомола. – После него в эту клинику съездили еще человек пять народных и заслуженных. В этом году любителей подобных экспериментов эротическая промышленность порадовала выпуском анальной бижутерии. Шикарные стразы по 79 долларов за штуку уже продаются в США. В российских секс-шопах украшения появятся в августе и будут стоить около 3000 рублей за штуку».

– Вот тебе и шутка! – расстроилась жена и брезгливо, двумя пальчиками, отбросила в сторону вчерашний комсомольский орган. – Фу, похабень какая!

Воцарилась тишина, сопровождаемая лишь шумом дождя за окном. Но мы зря расслабились. Как известно, если ты счастлив больше трех минут, значит, от тебя что-либо скрывают Подъехал «фольксваген», вполне приличный, но без малейшего намека на профессиональные черно-белые шашечки. За рулем – накачанный, толстый хлопец-ратоборец в цепочках и бранзулетках:

– Такси вызывали?

– Если вы и есть такси, то вызывали.

А дальше началась прессовка:

– У меня записан за тысячу рублей лишь один заезд… Кто ошибается? Выходит, я вру? За оскорбление в натуре ответите!.. Диспетчер не в курсе… Тогда платите 200 рублей за ложный вызов!

Короче, сторговались на 1200 рублях при двух заездах по одному маршруту и поехали в Белокаменную. Едва выехали на Рижское шоссе, как по громкой мобильной связи раздался знакомый голос женщины-диспетчера. Только уже совсем не любезный:

– Ну что, больше нет мудаков, которых надо в Москву трясти?

Качок за баранкой немецкой «народной машины» ничего не ответил. Только хмыкнул и «мобилу» отключил. На таком импровизированном такси, может, и все улицы близки, но больно уж опасны и дороги!

Жизнь, впрочем, прекрасна своей неожиданностью. Тогда я и не подозревал, что нам еще повезло с таксистом из клана бритоголовых. Чего не скажешь о моем приятеле Лене с экзотической фамилией Липкиндт. Он, бизнесмен средней руки и основатель ООО «Липки», специализирующегося на производстве «оригинальных турецких кальянов», – как-то загулял на серебряной свадьбе друзей. Когда оркестранты в ресторане повыдергивали гитары из усилителей и с дружным гоготом повалили керосинить на кухню, Леня взглянул на часы и охнул: было уже почти два ночи! А завтра рано вставать… Выпил с осоловевшим юбиляром на посошок и потрюхал нетвердой походкой в гардероб, но вовремя спохватился. Вспомнил, как его дважды ограбили после ресторана.

В первый раз – когда он, бухой до синей задницы, вибрировал на границе дороги и тротуара, пытаясь поймать ночного «левака», рядом остановился помятый жигуль. Из него вышли два гарных хлопца, один из которых с разбегу заученно дал липовому бизнесмену в торец, а другой споро очистил его карманы. Пока Леня считал звезды в глазах, разбитная таратайка благополучно умчалась в южном направлении…

А во второй раз вообще не повезло. После веселого банкета, устроенного одним из его многочисленных приятелей, Леня благополучно поймал такси, управляемое черным, жукообразным человеком. Обрадовался, словно выиграл лотерею по трамвайному билету. Сказал бомбиле свой адрес, залез на заднее сиденье и, пригревшись в пропахшем мокрой картошкой салоне, сладко заснул. Когда же раскрыл глаза, увидел за стеклами очков… только снег!

Дело в том, что мой друг Леня лежал в сугробе ногами вверх. Бесследно пропали не только его шапка из нутрии и бумажник, но и золотая цепочка, которую основатель «Липок» неизменно носил на шее. А заодно с ней – и православный крестик, и звезду Давида. Как истинный верующий, Леня их носил одновременно. Бог, в конце концов, един, а с кем придется вести вечером дела и переговоры, никогда утром не узнаешь – в нашем сумбурном мире кто только не курит «оригинальный турецкий кальян»! В общем, обчистили Липкиндта по полной программе, благо завезти его куда подальше – за Кимры или Вышний Волочок – злодеи поленились. Сгрузили на обочине Битцевского лесопарка, в двух шагах от азербайджанского ресторана, где Леня только что и гудел… Но и это было далеко не концом восхождения Липы на Голгофу…

Наученный горьким опытом, кальяновый коммерсант после серебряной свадьбы друзей решил не искушать судьбу в очередной раз и возжелал вызвать такси по телефону. Более того – непременно через администрацию ресторана. Так надежнее! Леня обратился за помощью к обходительной блондинке на стойке при входе, которая оперативно сделала все как надо. Ровно через пять минут ресторанный вышибала подошел к Липе и бархатным голосом сообщил, что «карета подана». Довольный Леня, опираясь на стену и стараясь идти как по струнке, потянулся к гардеробу, забрал дубленку и ввинтился в машину. Прямо на просторное заднее сиденье. Скомандовал: «На Покровку! Дом…» И радостно отправился в объятия Морфея!.. Резко вернулся к московским реалиям у родного подъезда.

– С вас пять тысяч, – ласково сказал таксист.

– Чего? – не понял Липа, который подумал, что ослышался.

– Пять тысяч рублей, – уже сухо уточнил водитель, дававший таким образом понять, что речь идет не о монгольских тугриках и не об итальянских, дореформенных, лирах.

– Как так! – опешил Леня, с которого весь суточный хмель как ветром сдуло. – Здесь ехать четыре километра – от Сухаревки до Покровки!..

– А вы на машину посмотрите!

Леня покрутил седой головой на хрусткой шее и обнаружил себя в роскошном салоне – на подушках невероятной мягкости, с поручнями, сработанными как раз под рисунок локтей… Сверху струился мягкий свет, пахло дорогой кожей и морским прибоем.

– Где я? – ойкнул калиф кальянов, заподозривший неладное.

– В ВИП-машине с водителем! – гордо произнес шофер. – Это автомобиль спецобслуживания по особым тарифам, «Мерседес»-600… Вы чего, не смотрели, куда садились?!..

«Влип! – подумал Липа, и ладони его стали липкими. – Кинули, черти полосатые!»

Липкиндт понял, кто его подставил. Наверняка блондинка на ресторанной стойке была в доле с конторой по извозу пьяных нефтеолигархов. Эта госпожа профессиональным взглядом легко определила, что у переотдыхавшего с веселыми друзьями Лени глаза – как у китайца, не раскрываются, и втюрила ему эту лайбу класса «Гипер-супер-экстра-люкс». Ой, влип Липа!

Леня полез за бумажником и мучительно отсчитал водителю пять синих березовых купюр. Делать быть нечего – он глупо и унизительно проиграл… Одно примиряло его с суровой действительностью – сознание того, что скоро выборы. Ведь, как гласит российская электоральная аксиома: чем хуже народу, тем легче выборы.

«Здесь вам не тут!» и слалом между люками

«К угону и ущербу готов!»

Из перетяжки под окном. Реклама автомобилей марки «Хаммер»

Если верить классикам русской литературы, в России две беды: дураки и дороги. Однако классики, вероятнее всего, никогда не ездили по Москве на автомобиле. Иначе они бы сказали, что истинное зло нашего отечества – это дураки на дорогах. Не говоря уже о дураках, которые прокладывают эти дороги и размещают на них указатели, и самых торжествующих и алчных из дураков – тех, которые делают вид, будто обеспечивают порядок на российских дорогах.

Автомобильное движение в России не может не поражать даже любителей экстрима. Только на родине вечно незрелых помидоров и больше нигде в мире тебе могут разнести вдребезги задний бампер машины на полосе встречного движения. И не исключено, что по встречной полосе ехал не ты, а тот, кто двигался тебе навстречу. Ибо определение рядности и направления движения зависит не от его организации и не от разметки, а от того, кто куда едет. Кто – с работы, а кто – и на работу. По негласному российскому водительскому кодексу, тот, кто спешит на работу, обладает преимуществом перед коллегами за рулем. Его жалеют, если не так, как в народе жалеют болезного, то как бедолагу, попавшего в неизбежную западню, запрограммированную катастрофу. Вот и получается, что некоторые уверенные в себе накачанные персоны на джипах и «мерседесах», постоянно находятся в привилегированном положении. Они всегда торопятся из-за того, что у них ненормированный рабочий день и не совсем ясно, чем они занимаются и где находится их рабочее место…

Недалеко от Ленинградского шоссе, там, где трамвайные пути лежат параллельно проезжей части, но совершенно отдельно от нее, в первые дни моего пребывания в Москве я увидел весьма странную картину (потом я видел то же самое много раз и уже привык). Несколько здоровенных мужиков раскачивали «мерседес», пытаясь разблокировать его тормозную колодку, застрявшую в креплении трамвайного рельса, Сзади выстроилась огромная очередь из машин. Водители в нетерпении ожидали. когда освободится дорога. Их возмущало не то, что огромный автомобиль оказался на трамвайных путях, а то, что рельсы, по которым они следовали вонючим табуном, были перегорожены. И тут из-за поворота показался трамвай. Кондукторша, увидев на рельсах препятствие, принялась истошно звенеть. Освободите дорогу! Но не тут-то было! «Мерседесы» дорогу трамваям не уступают – в России это норма жизни.

На разбитых «жигулях» появились два инспектора ДПС, толстые и мордастые, как все работники дорожной милиции в России. К счастью, оба были в бронежилетах, иначе бы пузо прорвало им мундир. Деловито пристав к месту происшествия, мастера машинного доения – доят владельцев машин! – окончательно перегородили еще и соседнюю, на сей раз чисто автомобильную дорогу и принялись наводить порядок. Один из гаишников не спеша, с чувством собственного достоинства, вылез из казенного автомобиля и взмахнул волшебной полосатой палкой: «Касса свободна!»

Избегая связываться с джипами – от их бритоголовых паханов можно и пулю в живот схлопотать! – они сперва налетели на хозяина белого «ауди». Но властитель колец, сам не будучи хилым, сунул коллегам центурионов какую-то важную ксиву – и те сразу скисли, как будто воздух из них сдули. Тогда менты ринулись к источнику затора – водителю шестисотого «мерседеса». Крупных габаритов дядя не растерялся и тут же вложил в большую длань старшего из блюстителей порядка несколько внушительных купюр. Стихийно назревающий конфликт был исчерпан сам собой… А трамвай подождет, баре и представители номенклатуры в общественном транспорте не путешествуют.

Москва не так уж и страшна по сравнению с тем, как ее проектировали. И тем не менее для иностранца – особенно по первости – езда по московским улицам это такая же боль, как для московского аборигена наблюдение за матчем российской футбольной сборной. В России на улицах и площадях между водителями продолжается гражданская война – только в ином выражении. Так, потертые и проржавевшие «жигули» почитают за боевую доблесть подрезать «фордик» или «опелек», а жирные «мерседесы» и массивные «лендроверы» упорно не хотят замечать какие-нибудь там «Нивы» или корейские «дэушки». И вообще: на родине Бориса-ратоборца и суперпрезидента Путина города создаются не для водителей и тем паче – не для пешеходов, на которых автомобилистами ведется охота, а для номенклатуры. В России жить хорошо тому, у кого на машине, как правило, темного цвета, есть заветная мигалка. А еще лучше, если перед машиной рулит патруль и разгоняет разную моторизованную шушеру, только путающуюся под колесами фаэтона важной персоны…

В этой стране не существует понятия пространства и времени, точнее – они совершенно пропорциональны друг другу. Для водителя в России самое важное – определить направление движения: указателей улиц в стране, где нет дорог, а есть только направления, естественно, не существует. Если название вожделенной улицы или площади все-таки висит на плакате-указателе, расположение которого отдаленно угадывается за бельевыми веревками растяжек-перетяжек, то оно наверняка написано так, что его не разглядеть за кривляющейся рекламой местных достопримечательностей: автомобильных салонов, сбывающих не утилитарные машины, а от кутюр на колесах, модных бутиков, торгующих китайскими подделками, ресторанов, по безумным ценам кормящих рыбой, уснувшей еще в прошлом веке, казино, экипированных двуспальными топчанами для «настоящих джентльменов»… Примерно так же дело обстоит и с нумерацией домов. С приятелем, приехавшим в Москву с Урала, мы как-то тащились черепашьим шагом по нескольким улицам и на спор глазели по сторонам – искали номера домов. Тщетно! Мы узнали, где находятся косметический салон и туристическое бюро, парикмахерская и зал игровых автоматов, но номеров домов – ни одного! – так и не разглядели. Решили продублировать себя по карте столицы. Но тоже не обнаружили нумерации домов на вожделенной улице. Правда, потешили душу названиями московских авеню. Моему другу, например, очень понравилась улица Маши Порываевой: «Любопытно, а что этой Маше порвали?!» Мне же, при моей простоте душевной, особо пришлось по сердцу шоссе Энтузиастов. Я увидел мысленным взором тысячи гедонистов, заселяющих местные хрущобы, и представил себе охватывающий их каждый вечер энтузиазм при виде пивного ларька и соседствующего с ним гастронома с неизменным ликероводочным отделом.

Другая проблема в России для водителя с европейским стажем – понять, как соблюдать рядность при практически полном отсутствии разметки на асфальте. После того как наивный водитель начинает осознавать, что познание двух этих вещей так же неисчерпаемо, как электрон или атом, и бросает всякие усилия в этом многотрудном направлении, управлять машиной на постсоветском пространстве ему сразу становится гораздо легче. При этом жизненно важно учитывать, что разметка на дорогах сделана не для того, чтобы упорядочить трафик, а для того, чтобы создать условия для вымогательства со стороны представителей власти. У меня сложилось твердое впечатление, что они специально так расчерчивают двойные и сплошные биссектрисы на столичных улицах, чтобы иметь возможность в самый неподходящий момент выскакивать по-казачьи из засады и срубать полтиннички и сотенки с водителей, повернувших не там, где почему-то, по совершенно нерациональным причинам, предусмотрено властями.

Парадокс ситуации в том, что эти самые власти тратят куда больше сил и средств на пиар собственного радения об увеличении пропускной способности московских улиц, нежели на создание в городе эффективных условий для здорового и надежного трафика. А по большому счету единственный запрещающий знак в России – это бетонный блок посреди дороги, все остальные – предупреждающие. Если ты их, мягко говоря, недопонял, всегда с полнощеким и красноносым инспектором ГАИ можно договориться. За исключением, конечно, тех раритетно редких дней, когда власти устраивают показательную охоту на «оборотней в погонах». В стране, где все покупается, продается и вновь покупается, чтобы опять быть проданным, и младенцу ясно, что никто этих чисток ни на прыщик не боится. Они лишь для пробуждения еще большей любви к справедливости в единой России. Они в некотором роде национальный вид спорта. Прослушав очередной выпуск новостей, обыватель, выковыривая пальцем из зубного дупла куриный хрящик, удовлетворенно сообщает жене: «Слышь, Мусь, а вчера в телевизоре посадили и выпустили вдвое больше ментов, чем в прошлый раз. Целых восемь штук!..» Борьба со взятками на всех уровнях в современной России занятие абсолютно бесполезное. Это такая же аксиома, как то, что лучший способ борьбы у нас с зарплатами в конвертах это запрещение… конвертов!

Если же серьезно говорить о физкультуре, то перетягивание каната – вот истинный русский спорт номер один. Не хоккей с шайбой, не фигурное катание и даже не футбол со смуглокожими армейцами от Абрамовича и с примкнувшими к ним хорватскими бомбардирами!.. Только перетягивание! Ибо все только тем и занимаются, что, упершись лбами и сцепившись чубами, борются друг с другом. Это вечное препирательство не имеет ровным счетом ничего общего со спортом, состязательностью и вообще с чем-то хотя бы отдаленно напоминающим цивилизованную конкурентную борьбу. Цель такой упертости – не доказать потенциальному сопернику, что ты лучше, умелее и совершеннее его, а унизить другого, как у них по-лагерному говорится, «опустить». Без понимания этой зэковской логики существовать в России практически невозможно. Как сказал странным образом почивший в бозе – напомню для любопытных, он почему-то взял и разбился на вертолете – генерал Александр Лебедь: «Треть страны сидела, треть сидит, а треть еще будет сидеть». Отсюда – и постоянная российская агрессивность: на дороге, в метро, в магазине, в разговоре по телефону… Когда ты не принимаешь эти пещерные правила игры, продолжаешь оставаться в общении с новыми «совками» предупредительным и вежливым, они в тебе сразу чувствуют нечто анормальное. Тебя преследуют, как ночную бабочку, принятую за моль:

– Ты чево, иностранец, что ли? Или тово?.. Типа недавно приехал из-за бугра?!

Дежурная западная улыбка вежливости на необъятном пространстве СНГ расценивается как символ слабости, проявление заискивания. Предупредительное обращение на улице к незнакомому человеку на «вы» равносильно тотальной капитуляции. Еще страшнее – если ты приветливо разговариваешь с прислугой: сторожем, дворником, горничной… С тем, кто в Москве по определению человеком не считается. Западную сердечность и открытость – пусть и совершенно казенную, выученную, а порой и вымученную с детства! – необструганные представители постсоветского сервиса воспримут как твою неуверенность в себе или извинительную тональность и непременно, при первой же возможности, отыграются.

Так, в диком паркинге под открытым небом, созданном дирекцией одного московско-мексиканского ресторана, в простонародье называемого «Дохлая лошадь», в роли охранников выступают два таджика, наряженные в дарованные с чужого плеча майки с медведем «Единой России». В народе этих номадов называют «вовчиками» – уменьшительное от «ваххабитов». Один из этих асфальтовых моджахедов со мной особенно строг. Видимо, я сам в этом виноват: ранее, лишь завидев его круглое лицо, я всегда радушно улыбался и приветственно кивал ему. Теперь пришла пора за такие демократические вольности отвечать. Прав был Антуан де Сент-Экзюпери с его «Маленьким принцем»: мы ответственны за тех, кого вовремя не послали.

Однажды вечером я, приехав поужинать, поставил мой «опелек» рядом с уютнейшей помойкой при ресторане и задержался немного – кажется, прятал в перчаточный ящик съемную панельку от приемника. В это время передо мной, в полутора метрах, запарковался «мерседес» серебристого цвета. Из него вышел крепкий парень, который, как и я, тоже не очень спешил домой. И тут ко мне подошел сторож-таджик:

– Подвиньте машину!

Я удивился:

– Почему я? – И показал на соседа: – Он же приехал позже меня!

Сторож посмотрел на меня, как на недоумка:

– Так он же на «мерседесе»!

Ничего не поделаешь: «мерседес» в России – первый пропуск в клуб небожителей. Если ты владелец мерина или бумера, ты, по российским канонам, автоматически переходишь в более высокую категорию существующих на Земле. Едва приехав из Парижа, моя жена переходила дорогу в Москве. Стандартная ситуация: пешеходная «зебра» на нерегулируемом перекрестке. Комсомольский проспект, мчащиеся автомобили… Жена, перепутавшая время и пространство и еще пребывающая под шармом Елисейских полей, смело пошла по обозначенному белыми «шпалами» переходу, как вдруг раздался резкий скрип тормозов! «Мерседес» остановился впритык к ногам моей жены! Она, еще не лишившаяся парижских привычек, опешила от такого бурного хода событий:

– Вы что? Пешеходов не видите?!.. Я же – на переходе!

А из лимузина выполз возмущенный толстый человек «кавказской национальности»:

– Ты типа больная, да?! Кому легче остановиться: машине или тебе?

В общем, переиначивая незабвенного Гоголя на новорусский лад: редкая женщина добежит до середины Комсомольского проспекта! Впрочем, и мужчине сделать это ох как непросто! Когда я в первый раз попытался пересечь Комсомольский проспект, полчаса простоял на разграничительной полосе двух потоков машин, мчавшихся в противоположные стороны впритирку ко мне на скорости – минимум – 120 километров в час. Во второй раз мне повезло чуть больше: я проторчал, не дыша и зажмурившись, на импровизированной нейтральной полосе всего двадцать минут. Ощущение более чем острое, я бы даже сказал – смертельно острое: если верить статистике, за открытый в России сезон охоты на пешеходов их ежегодно убивают аж целых 14 тысяч! После всего пережитого за эти минуты, показавшиеся мне вечностью, легко могу прыгать головой вниз в пропасть на резиновой веревке и ночевать в кровати, полной гадюк и тарантулов. Не случайно на боку одного московского микроавтобуса я как-то увидел лаконичную надпись: «Пешеход всегда прав. Пока жив».

Если же вернуться к сторожу из «вовчиков», то с ним мы в конце концов подружились. Случилось это при таких – как выяснилось – типично московских обстоятельствах, что фильмы ужасов рядом спят и отдыхают.

В разгар зимы я завел как-то раз мотор моего «опелька» и странным образом почуял, что нахожусь в машине не один, Не поддающееся пониманию ощущение ужаса пронизало меня иголочками с головы до пят!.. Я повертел головой – салон был пуст. На всякий случай привстал, обернулся и глянул за спинки передних сидений: никого! Но мандраж никак не проходил. Аж какой-то озноб начался. Почему? Не понятно.

Чтобы успокоить душу, я решил идти до конца. Дернул рычажок и открыл капот. Вылез, поднял крышку над мотором, закрепил ее на металлической штанге. Посмотрел на мотор и увидел между его агрегатами и раструбами незнакомый розовый болтающийся шнур:

– Это что такое?

Я протянул руку, чтобы достать оборвавшийся контакт – так я сперва подумал, – и в ужасе отдернул ее: хр-р-р!!! На меня кинулась огромная крыса! Ощерилась и захрипела. Мне показалось, что ее глаза-бусинки горели гневным огнем.

Мама дорогая! Я в панике накрыл страшного зверя крышкой капота и со всех ног бросился в салон. Принялся газовать, газовать – так, что машина у меня, казалось, запрыгала на месте. Надел перчатки – как я мог только что прикасаться к этому чудовищу голыми руками?! – и опять полез в мотор. Там уже никого не было. Я на всякий случай проверил электроконтакты и шланги, вроде бы все было в порядке. Посмотрел на теплоизоляцию на крышке капота и заметил на стали лысину размером семь на пять сантиметров, которая была выгрызена мелкими, острыми зубами. Видимо, крыса, спасаясь от холода, залезла ко мне в мотор вчера вечером, чтобы согреться, и, почувствовав себя как дома, принялась вить гнездо из подсобного материала. Сиречь, моей войлочной изоляции. Моей, не чьей-либо! Она решила явочным порядком поселиться в моей машине. Но почему именно в моей?.. Бр-р-р, кошмар какой!

Мне было страшно оставаться одному как в плохом ужастике, тысячи грызунов с минуты на минуту могли атаковать меня!.. Благо рядом невозмутимо кружился по асфальту с лопатой разгребающий снег «вовчик» Валера (потом он, в прежней жизни ведущий инженер на горнодобывающем комбинате в Таджикистане, признался мне, что его на самом деле зовут Валидом). Все еще дрожа от отвращения, я рассказал ему о крысе в моем «опельке», в ответ дитя Тянь-Шаня только рассмеялся:

– О, вам еще повезло!

– ???

– Тут рядом один чел «мерс» поставил на неделю. В командировку типа уехал. Вернулся, сел за руль, а зажигание не работает. Что за шайтан!.. Открыл капот, а там крысята снуют! Оказывается, в моторе крысы гнездо свили из ваты теплоизоляции и проводов. Какая там электропроводка?!.. Лишь бы крыс выгнать! Потом целую неделю машину ремонтировали… Нельзя в Москве машину ставить зимой на ночь у ресторана или у продуктового магазина – тут же крысы набегут. Еще хуже – у свалки! Я, когда ночую у себя в сарае, – Валера показал на импровизированную фанерную хижину размером с пенал, сооруженную ровно между «Дохлой лошадью» и помойкой, – накрепко закрываюсь и только слышу под утро рядом: шур-шур… Это крысы из ресторана и мусорных баков разбегаются по машинам… Так что вам еще повезло.

…Ну, хватит болтать о мире животных. Поговорим-ка лучше о мире людей. Еще более сермяжный и посконный национальный вид спорта у русских, во всяком случае – тех, у кого есть средства передвижения на колесах, это слалом между люками. Для меня неразрешимой загадкой, равной по своей таинственности лишь секрету египетских пирамид и мистерии Благодатного огня, нисходящего на православную Пасху в Иерусалиме, является расположение люков московской канализации. Одна их половина непременно уложена в хитроумные ямки-ловушки, а другая – построена наглыми грибками-нашлепками, столкновение с которыми почти наверняка грозит машине как минимум сносом картера. При этом созидатели московской канализации почему-то сделали так, что эти люки построены аккурат на проезжей части. Причем – в таком шахматном, хитром порядке, что кажется, будто гроссмейстеры столичных сточных и других канав специально конструировали их замысловатым зигзагом. Чтобы объехать эти дикие впадины и безумные оголовки, водителям приходится закладывать такие виражи, что впору позавидовать горнолыжникам!

Как-то я взялся считать, сколько столкновений на дорогах видел за день, – и со счета сбился!

Никогда не забуду, как моя машина приняла на московских автострадах «инвалидное» крещение. Я ехал от Войковской по Ленинградке и на подъезде к Третьему кольцу которое находилось в работах в районе Беговой, встал на «стрелку» у Первого Боткинского. Тут меня и прищучили! Бам-с! Неоднократно помятый по бокам жигуль с удовольствием вошел в зад моему «опельку» экзотической модели «мерива», само название которой вызывает у российского обывателя жгучую ненависть, ибо ассоциируется с вакациями на Балеарских островах. Когда я вылез из машины, то увидел за рулем в «четверке» испуганного мальчишку-татарчонка. На мой вопрос:

– Как же ты, джигит, сумел войти в стоящую на стрелку машину, да еще – в красную, с зажженными фарами?! Да еще – днем?! – Руслан, так его звали, только руками развел:

– А я рекламные перетяжки читал… Ничего и не заметил.

Потомок Чингисхана указал рукой на висящую над нашими головами очередную перетяжку. На ней броскими буквами было провозглашено энигматическое: «КИРПИЧ, БЕТОН И ВСЕ ИЗ МЕТАЛЛА».

И впрямь, тут было от чего остолбенеть!..

Ровно четыре часа мы ждали, пока приедет вызванный по телефону гаишник. Чего только я не насмотрелся за это время! Ведь дело в том, что по российским дорожным законам, согласно которым в каждом человеке кроется потенциальный жулик, машины ни в коем случае не должны покидать места происшествия. Они обязаны стоять как вкопанные, сохраняя статус-кво: иначе гарант порядка не в состоянии составить правильную картину произошедшего. В стране, где живут по принципу: «Обмани ближнего своего, а то приедет дальний и обманет вас обоих» и где мошенничество всякого рода считается настоящей доблестью, видом – прости меня, русский язык, – «драйва», никому нельзя доверять. Исходя из этого надо вести себя и на месте дорожного происшествия: тут требуется максимальная бдительность! Если расслабишься, рискуешь из пострадавшего легко оказаться в роли виновника столкновения. Иными словами: главное – не спускать с водителя, ударившего вашу машину, гипнотического взгляда! Не позволять его машине сдвинуться с места! А то пиши потом пропало…

Педант по натуре, я прежде всего попросил водителя, ударившего мою машину, выставить позади наших сцепленных, словно в любовном экстазе, автомобилей треугольник аварийного знака. Но мой обидчик только руками в недоумении развел:

– А у меня такой мудреной штуки и в помине не было!

Мне не оставалось ничего иного, как достать мой знак, для чего пришлось показать чудеса гибкости: ведь багажник моего «опеля» был наглухо заблокирован носом вражеской машины…

Впрочем, быстро выяснилось, что вся эта моя гимнастика совершенно напрасна. Не успели мы выставить аварийный знак на положенное расстояние – кажется, 15 метров, – как несущийся стремглав жигуленок благополучно опрокинул его. «Видимо, не заметил», – подумал я, привыкший во Франции думать только хорошее про род человеческий и большинство его представителей. Тогда мой товарищ по несчастью пошел на инженерную хитрость. Вторично выставил сияющий на солнце стеклышками красный треугольник, но на этот раз повыше – на пластиковом бидоне из-под моющей жидкости: чтобы лучше видно было! Но и этого оказалось недостаточно. Тут же какая-то разбитая жестяная банка на колесах наехала и на аварийную цацку, и на бидон – и понеслась дальше, безумно скрежеща днищем и давя наши сокровища.

Когда, в конце концов, появилась машина дорожной инспекции, я был счастлив, как будто за мной примчался крылатый архангел, готовый забрать меня в рай. Вышедший из пестрого «воронка» дядя очевидной мясной породы с трудом напялил на круглую голову фуражку-аэродром с выпадающими из нее сотенными бумажками – она использовалась как кошелек – и деловито приказал нам показать документы. Я достал свои парижские водительские права и гордо протянул их милиционеру. Недоверчиво взяв их, тот брезгливо поморщился:

– Это что такое?

Я принялся сбивчиво объяснять, как обстоит дело с организацией правового пространства в «едином европейском доме». Но инспектор рукой властно дал мне знак замолчать:

– Получается, мы ездим без прав!..

Тут уж я вспылил, видимо, сказались благоприобретенная галльская гордость и накопленная за часы дорожных треволнений усталость:

– Как так без прав?! Французские водительские права являются универсальными, общеевропейскими!

Мент вскинул на меня пустые глаза и решительно обрезал:

– Здесь вам не тут!

Я восхищенно застыл – против такого аргумента не возразил бы и Сократ. А блюститель порядка продолжал приколачивать меня к кресту:

– Это Россия, а не Европа!

Против нового аргумента, явно позаимствованного из кремлевской официальной доктрины, мне вообще нечего было возразить. Впрочем, надо отдать должное гаишнику. К моему нескрываемому удивлению, он оказался частично вменяемым человеком: видимо, вдохновленный моим солидным видом – костюм, галстук, седины и очки, – быстро сменил гнев на милость и даже согласился отнестись к розовой ламинированной книжечке, выписанной мне в далекой парижской префектуре полиции, с должным пиететом. Правда, при этом недвусмысленно намекнул о взятке, Но тут пришла моя очередь идти в атаку:

– Взятки унижают человеческое достоинство! И вообще, я – журналист…

Последний аргумент никакого впечатления не произвел, Наверное, блюститель дорожного порядка считал журналистом каждого, у кого есть журнальный столик. Как известно, эмоциональное состояние водителя влияет на безопасность движения, а на его стоимость – эмоциональное состояние гаишника. Неожиданно обладатель пухлой фуражки стремительно погрустнел:

– Мне до хрена, кто ты… Пойми, таково уж наше дело сиротское: взятки брать! Ну что может делать такой гарный хлопец, как я, за зарплату в шесть тысяч?

Понятно: ничего. И даже немного вредить.

Оставалось только согласиться: своим окладом в России довольны только святые на иконах. На шесть тысяч рублей в месяц «гарному хлопцу», а тем паче менту не прожить, это как дважды два!.. Кем является у нас милиционер, если не бизнесменом, который начал рисковое дело без стартового капитала, причем в условиях самого что ни на есть дикого капитализма? В конце концов, для должностных лиц, параллельно занимающихся еще и бизнесом, в России даже специальный термин изобрели: «долбин»…

По закону тяжелых ассоциаций мне тут же вспомнилась макабрическая история советской юности. Я приехал навестить заболевшую мать в госпиталь, а в его клиническое отделение только что доставили гаишника, попавшего под машину пьяного водителя. У раненого сержанта, как у героя из фильма о войне, по колено была отрезана правая нога. Точнее, она была раздавлена, словно танковой гусеницей, и болталась только на тонком куске кожи.

– Сапог! Где мой сапог?! – орал с носилок на колесиках раненый милиционер, которого состояние его ноги волновало почему-то гораздо меньше, чем сапог. Тем более что тот как был на ноге, так на ней и оставался – только на почти отрезанной.

Позднее мой друг-хирург, дежуривший как раз в злосчастный вечер в клиническом отделении больницы, рассказал мне историю, которой мог бы позавидовать любой голливудский фильм ужасов. Когда фельдшер в операционной принялся разрезать ментовской сапог, обнаружилось, что гаишник использовал его голенища как бумажник: складывал туда деньги от взяток. Пятерок и червонцев с ленинским профилем, полученных от водителей, было столько, что хирургические ножницы в них завязли. А сержант все это время кричал благим матом:

– Не трогайте сапоги! Только сапоги, суки горбатые, не трогайте!..

С большевистских времен в экс-Стране Советов многое изменилось, но только не взятничество на дорогах и вне их. Как-то мы с приятелем загуляли у него в столичном пригороде чуть ли не до рассвета. Пошли ловить попутку, которая могла бы доставить меня до дома, и обнаружили, что у меня нет мелочи – только один тысячерублевый билет. А где в такой час разменять? Ясный перец: у милиции. Благо патрульная машина ГАИ была запаркована в засаде, в тени редких фонарей.

Мы подошли к двум гаишникам, лениво, как сытые стервятники, оглядывавшим серый горизонт:

– Доброе утро. Тысячу можете разменять?

Ответ блюстителей порядка был более чем откровенным и, честно признаюсь, неожиданным для меня:

– Пока, ребята, еще не набрали… Только на смену заступили.

Или вот еще. Может, это и анекдот, но мой приятель утверждает, что это произошло именно с ним. Меня в данном случае успокаивает мудрость итальянцев, любящих приговаривать: «Si non е vero ma bene trovato» – «Если это и неправда, то придумано хорошо». А дело было так.

Мой товарищ, возвращавшийся домой с работы, был остановлен инспектором ГАИ. Просто так, без видимой на то причины. Гаишник скрупулезно принялся проверять документы водителя, долго принюхивался, попросил показать аптечку и огнетушитель… Короче, искал повод придраться – и не находил, жалость такая! Под конец он, видимо, решил вульгарно взять водителя, как говорят дворовые шахматисты, на-фук:

– А у вас, эта… В общем, выхлопная труба, кажись, неисправна! Или глушитель…

Приятель, большой педант и неисправимый копуша, в это время без дела на месте не сидел. Он достал Дорожный кодекс и демонстративно, на глазах инспектора, перелистывал его, будто бы силясь найти что-то важное в этой книге водительских судеб. И отрезал в ответ, словно думая вслух:

– Что-то не вижу я в кодексе ничего о вымогательстве служб ГАИ… Сколько ни читаю я правила дорожного движения, ничего о необходимости давать взятки милиции не нахожу.

Мент же, оскорбленный тем, что – казалось бы – верная добыча уплывает от него, не растерялся. Вероятнее всего, это был крик его истомившейся по мзде души:

– А ты, мужик, хоть Камасутру читай, а деньги платить надо!..

Имя этим вымогателям правопорядка с большой асфальтированной дороги – легион, примеров об их «подвигах» еще больше. «Бизнесмент» – термин, который перестал быть в нашем Отечестве неологизмом, но в толковые словари русского языка по причинам, непонятным для моего скудного разума, не вошел. Судите сами! Счетная палата, изучив итоги целевого использования средств федерального бюджета, выделенных в 2004 году на содержание вневедомственной охраны МВД РФ, установила, что только тридцать процентов сотрудников управления по охране объектов высших органов государственной власти и правительственных учреждений занимались непосредственно своим делом. То есть, охраняли указанные высокие объекты. Львиная же доля обвешанных оружием сотрудников оказывали услуги на стороне. Официально это называется: «услуги коммерческим организациям на основе договоров».

Неудивительно, что, если верить статистике, каждый десятый российский гражданин активного возраста задействован в службах безопасности и охранных организациях. Вдумайтесь в эту цифру каждый десятый! (Из цивилизованных стран больше подобный «профессиональный процент», вероятнее всего, только в Швейцарии. Но в альпийской конфедерации и бомб террористы не взрывают, и роддомы со школами злодеи в заложники не берут, и инкассаторов поточным методом бандюганы не колют… Неспроста, наверное, новые русские так любят селить в Женеве и окрест нее своих жен и детей, не забывая при этом брезгливо обзывать Швейцарию «большой заснувшей деревней». Русачам в Альпах скучно, в них там никто не стреляет). Исходя же из того, что в эту статистику, думается, не вошли члены организованных преступных группировок, процентаж «людей с ружьем» будет от Москвы до самых до окраин еще выше. Все как в телевизионной рекламе: «Добавь ночи огня!» Правда, на уверенности в собственной безопасности девяноста процентов российского населения, оставшихся безоружными, сие никак не сказывается. Напротив – чем больше нас охраняют и берегут, тем неуютнее и неувереннее подавляющая часть населения себя ощущает.

«Я стала государственной преступницей, чуть ли не террористкой, с легкостью, достойной времен Лаврентия Павловича, – рассказывала моя знакомая, деловая молодая женщина, не расстающаяся с рулем. – Еду как-то домой по Кутузовскому проспекту. Оказываюсь первой в ряду перед постовым, который властно приказывает потоку машин остановиться. Стоим в пробке десять минут, двадцать, тридцать… Милиционер никого вперед не пускает, на вопросы водителей: «Что происходит? В чем дело?», гордо не отвечает. Только прогуливается неспешно перед огромным затором машин и палочкой полосатой, как тросточкой, играючи помахивает.

Я посмотрела на часы: сорок минут в пробке! Дорога пустая, никакой опасностью и не пахнет. Подгадала, пока постовой с его неразлучной дубинкой отойдет в сторонуи тихо так съехала на боковую дорожку. И пошла не своим путем, а чуть в сторону. Подальше от затора! Не успела проехать и трехсот метров, как слышу голос в громкоговорителе:

– Водитель такой-то машины, срочно остановитесь!

И тут же:

– В противном случае будет вестись огонь на поражение!

Получается, огонь сам собой будет вестись, такая у него особенность. Причем – слышу – номер машины сообщается… мой! Я, конечно, встала как вкопанная. Впрочем, дальше ехать все равно не смогла бы. Сразу три милицейских автомобиля со скрипом тормозов преградили дорогу. Вытаскивают меня, тычут в живот автоматом и обыскивают. А потом отбирают водительские права. Через два дня обращаюсь в ГАИ с просьбой вернуть мне документы. А мне сообщают, что вчера состоялся суд – без моего участия и даже ведома! – и у меня конфисковали права. К тому же еще и штраф присудили. В вину же мне вменили – держитесь крепче за землю! – «срыв мероприятия по организации проезда президента России».

Так я и сделалась врагом народа. Террористкой… Благо правила игры с властями у нас понятны даже страдающему даунизмом. Если не нравится, что тебя считают моджахедом «Аль Каиды», дай блюстителям порядка взятку. Короче, путем простейшей манипуляции под названием «Из рук в руки» я скоренько вернулась в состояние добропорядочного гражданина. Права возвратили в милиции через несколько дней. Как там у Френсиса Форда Копполы в «Крестном отце», хрестоматийной саге российского Первого канала? Я сделала предложения, от которого нельзя отказаться, и это не более чем бизнес…»

Вот такая поучительная история, рассказанная мне дамой с рулем. Таких, как она, мужская часть российских автолюбителей называет «обезьянами с гранатой». И совершенно незаслуженно, надо сказать! За без малого тридцатилетний водительский стаж я заметил, что в отличие от мужчин, большинство из которых водит машину средне, женщины манипулируют рулем, скоростями и педалями или очень плохо, или очень хорошо. Середина отсутствует. Все остальное на дороге от Бога зависит – как вам повезет… Впрочем, что-то я мыслью по древу растекся, не на телевидении работаю: пора и честь знать… Поэтому перехожу к заключительному выводу.

Так вот: бизнес у нас ныне для всех бизнес. Без малейших исключений. Тот, кто этого еще не понял и пребывает в дорыночном состоянии, может легко и непринужденно выйти вон из самолета, летящего на высоте восемь тысяч метров и управляемого заслуженным мастером спорта по затяжным прыжкам с парашютом. У нас никто никого ни к чему предосудительному силой не принуждает. В том-то и состоит специфика России, что здесь человек добровольно вынужден делать самые невероятные, совершенно неприемлемые – по нормальной логике – вещи. Причем оценку им, людям и вещам, дают индивиуумы – без лупы видно, – не способные вообще ни к какому мало-мальски здравому анализу. Как их ни одевай в «Хьюго Босс» и среднюю ногу им ни крути! Что тут поделаешь, в единственной в мире стране с тринадцатью часовыми поясами незнание законов отнюдь не освобождает ни от контроля за их соблюдением, ни от самого законотворчества.

Вернемся, однако, в долгоиграющие путинские реалии. Короче, хоть акта коррупции при моем участии на этот раз и не состоялось, после моего первого дорожно-транспортного происшествия мы расстались с верным служителем ГИБДЦ-ГАИ-ДПС – как их теперь называть? – настоящими друзьями. (Скорее всего, я стал очередной жертвой «стокгольмского синдрома»). В конце концов, не зря паталогоанатомы из службы вскрытия в морге утверждают, что в каждом человеке можно найти что-нибудь хорошее. Я даже довез гаишника, которого – как выяснилось, – словно самого простого смертного, звали Юрой, до его отделения милиции. И на прощание он мне доверительно посоветовал:

– Слышь ты, блин, журналюга! А права ты эти, блин, гнилые, европейские, все равно, блин, побыстрее поменяй!.. – Гаишник употреблял «блин» (на самом деле его волшебное слово было еще более лаконично, из трех букв), как француз – неопределенный артикль, с той разницей, что артикль у мента Юры был совсем определенный, матерный. – С нашей совковой ксивой, блин, оно куда сподручнее будет. По-хорошему блин, говорю… Пока не поздно, понял, блин?

«Рашн-коннекшн» Эстреллы Поносовны и бравый лейтенант Собакин

«Вход посторонних лиц в 3-дневный срок после аванса и получки строго запрещен».

Из объявления

Блин в очках понял! Решив прислушаться к гласу одетого в казенный мундир народа, я принялся истошно искать ходы для срочного получения российских автомобильных прав. И нашел. Слава Богу, живем в городе-герое Москве, а не где-нибудь в Волкошкирии или Белкоруси.

Давний приятель-фотограф, в свете технического прогресса теперь гордо называющий себя «дизайнером», узнав о моих водительских заботах, оперативно откликнулся:

– Запиши телефончик! Скажешь, что от Оли, которая сама была рекомендована Аликом, который пришел к ней от Оси, получившего эти сраные права в январе прошлого года… Звать твоего ангела-хранителя Эстрелла Поносовна. Она враз тебе любые права нарисует! Вплоть до депутатского удостоверения!

Я ушам своим не поверил:

– Как звать, говоришь? Эстрелла, да еще Поносовна?!.. Ты что, издеваешься?

Однако мой товарищ только демонически усмехнулся:

– Отвык, видать, ты, братан, от наших советских имен! А мы давно так живем… У нас отечества и отчества не выбирают Что тебе за разница-заразница, как эту тетку звать?! Лишь бы она тебе права состряпала… Знай, такса у нее, по нашему больному формату, вполне божеская: 500 долларей. Ну будь! Звони ей скорее!

Так я и сделал. Пароль сработал, и низкий женский голос с непривычной, таинственной интонацией пригласил меня приехать на край Москвы. В хрущобе, где все время звонил телефон из яшмы, мигающий всеми цветами радуги, у меня взяли означенные 500 долларов. При этом не без грусти спросили:

– Медицинской справки у вас, конечно, нет?

– Какой такой справки?

Мне ласково пояснили:

– О том, что вы вменяемы.

С первого дня общения с Москвой я таковым себя, признаюсь честно, отнюдь не чувствовал, однако понимал, что без справки – мне каюк! Если ты личность, то обязан показать удостоверение.

– Такой справки у меня, конечно, нет, – обреченно вынужден был констатировать я.

– Раз нет справки, так платите еще 550!

– Долларов?! – ужаснулся я.

– Нет, рублей, – оказалась гуманисткой моя собеседница. – Да, не забудьте приложить две фотографии!

На том и порешили. Мои деньги стремительно перекочевали в сафьяновую сумочку, и мне обещали позвонить в ближайшее время. На мое наивное замечание, что было бы неплохо дать мне расписку о получении суммы, превышающей среднюю российскую зарплату, Эстрелла Поносовна только пренебрежительно проронила:

– Наша фирма клиентов не кидает! Мужчина, вы не в церкви, вас не обманут…

Уходя, я запоздало осознал, что лица всемогущей женщины, организовавшей целый «Рашн-коннекшн», подпольную сеть «Русской связки», так и не увидел. Во время нашего общения звездная дама усадила меня на жесткий диванчик таким образом, что лампа галогенки била мне прямо в глаза, сама же осталась в тени плотного абажура. Моему взору остались доступны только желтые брюки и мощные щиколотки, обильно поросшие мелкими волосиками – как лапки у паучка. Любопытно, в какой такой явно не богоугодной специализированной структуре раньше трудилась эта женщина?..

Так или иначе, вскоре мне позвонили. Это была незнакомая мне Лена, представившаяся подругой и помощницей Эстреллы Поносовны. Судя по голосу, девушка была длинноногой блондинкой. Лена назначила явку у далекой от центра станции метро: нужно было передать мне от Эстреллы Поносовны справку о «вменяемости». Когда я приехал к назначенному месту, никакой Лены там не было. Лишь маячила тенью старая, сутулая проститутка с увядшим лицом. Прождав минут с пятнадцать, я уже грешным делом принялся думать, что уставшая представительница самой древней профессии и есть та самая Лена – оставалось лишь найти подходящую моменту формулу, чтобы обратиться к ней, – как с визгом затормозил мощный джип. Жрица любви с неожиданным для ее почтенного возраста пылом ринулась к роскошной машине, но зависла в прыжке, заметив у руля женщину, к тому же – молодую и весьма хорошенькую. Та же царственно поманила меня наманикюренным пальчиком.

Не ожидая подвоха – даже в самом горячечном фантазме мне трудно представить себя в амплуа жиголо, – я подошел к крокодилу на колесах. Дверь распахнулась, и раздалось властное:

– Садитесь!

«Неужто киднэппинг?» – почуял я репортерскую удачу. Но красавица с места в карьер представилась:

– Лена, от Эстреллочки…

Не сбавляя хода стального коня, Лена протянула мне выписанную на мое имя справку из психдиспансера с фотографией и многозначительно произнесла с ментоловым придыханием:

– Завтра. Это будет завтра!

Неужто я, наконец, стану полноправным российским гражданином? Амазонка же продолжала:

– Будьте на месте ровно в девять ноль-ноль! Эстреллочка позвонит вам без трех минут девять и скажет, к кому обратиться…

Нет, все-таки действие определенно разворачивалось, как в шпионском романе! Ровно в назначенное время я был на явке. Аккурат без трех минут в моем «ручнике» – так в эмиграции зовут «мобилу» – прозвучал голос Эстреллы Поносовны (почему-то вспомнился древний, еще послевоенный, польский кинодетектив; в нем на бандитской «малине» телефон неизменно отвечал низким женским голосом: «Гонората слушает!»).

– Ничего не записывайте, а запоминайте! – приказала она. – Вы подниметесь на второй этаж и обратитесь к такому-то от такого-то… Повторите! Надеюсь, никого рядом с вами нет?

– Нет! – с пионерской готовностью отрапортовал я и повторил все слово в слово.

– Тогда ступайте! – благословила меня деловая женщина. – И запомните: если что – мы с вами не знакомы!

Интересно, что она подразумевала под многозначительным «если что»? Впрочем, все опасения оказались совершенно напрасными. Я потерял в ГИБДД половину дня, зато узнал о себе – и не только! – много интересного. Оказывается, за две недели знакомства с Эстреллочкой я времени зря не терял: окончил с отличием курсы автовождения, причем – ускоренные, экстерном, чуть ли не по переписке! Для обретения права на прохождение экзамена мне оставалось только заплатить символический налог по трем бумажкам, собственноручно выписанным эстреллочкиным подполковником. Но как это сделать? Где найти ближайшую сберкассу? Контора ГИБДД располагалась на таком отшибе, что до ближайшего очага цивилизации надо было добираться на перекладных.

Очкаристой сомнамбулой я выбрался сквозь частокол куривших кизяк мужиков на улицу перед конторой и тут же был вычислен разбитным дядей в индийских джинсах, протертых еще в эпоху перестройки:

– Такси не надо? В сберкассу съездить?!..

Ого, да он был телепатом! Видимо, ментовской сервис охватывал и сферу частного извоза. По отработанному маршруту за сто рублей меня доставили с ветерком (в машине не было ветрового стекла) до – как выяснилось – совсем недалекой сберкассы, а потом и довезли обратно. Теперь с полным основанием я мог продемонстрировать мои обширные водительские познания.

Подготовили меня так классно, что на экзамене, где требовалось нажимать на две кнопки на дурацком компьютере первого поколения, на все каверзы гаишников я отвечал без сучка и задоринки. Впрочем, как я заметил, на ять торжествующе прошли в этот сумрачный московский день и все остальные абитуриенты ГИБДД. Видимо, наш «выпуск» состоял из исключительно талантливых людей. Сердце радовалось за эту когорту исправных будущих водителей…

Но не тут-то было!

Когда пришла пора сдавать практический экзамен по вождению, нас сгрудили, как зэков, во внутреннем дворе грязного цвета здания ГИБДД. Глухая стена в три человеческих роста, с колючей проволокой на верхушке, снующие рядом кряжистые дяди в одинаковой форме и с демонстративно тяжелыми кобурами на причинном месте. О проходящей рядом улице оставалось догадываться, лишь были видны недалекие башни градирни, чадившие, словно крематорий в Освенциме… Не хватало только лающих псов да часовых с пулеметами на мирадорах. Наша пестрая группа, где по возрасту я оказался явным ветераном, сперва вела себя достаточно возбужденно после эйфории блестяще сданного экзамена, но очень быстро притихла и погрустнела. Видимо, дало знать о себе гнетущее биополе своеобразного места.

Все шло хорошо, только мимо… Казалось, о нас позабыли. Чтобы скоротать время, женщины по обыкновению принялись курить американские сигареты, слепленные где-то между Молдавией и Польшей, а мужчины – как и полагается сильному полу – обсуждать, почему-то вполголоса, достоинства иномарок. Когда все продрогли под мелким дождем до мозга костей, наконец появился начальник. Настоящий, долгожданный, обожаемый. Похожий разом на всех офицеров и генералов, прописавшихся сегодня в Кремле!.. Это был маленький кривоногий лейтенант в огромной фуражке-аэродроме и в безразмерных сапогах.

– Ну что, падлы сытые! – любезно обратился он к нам, и стало ясно, как божий день, что командир был с крутого похмелья. – Блатники-ботаники очкастые! Экзамен они, дескать, сдали!.. Знаем мы таких. Заплатили, жиды, бабло – а им компьютеры саботировали…

Видимо, последнее слово он выучил совсем недавно, поэтому произнес его с особым смаком. Я напрягся: сознаюсь, мне было неприятно, что меня из асов теории вождения мгновенно низвели до дилетанта-взяточника… А кривоногий лейтенант продолжал, злой, как перочистка:

– Они ловэ нашим паханам дали, а те компьютеры им перенасрали!

И тут до меня дошло: не зря во время экзамена по теории за пультом сидел рыжемордый старлей-здоровяк. Он был нужен не для того, чтобы следить за нами, которые могли воспользоваться шпаргалками, а – за компьютерами, которые, не приведи Господь, могли объективно сообщить о незнании гаишной паствой дорожного кодекса! Все в зале были одинаково блатными, все заплатили в долларах за то, чтобы не проколоться на теории. А значит, дежурный должен был так заблокировать примитивные компьютеры, больше похожие на детскую игру на корейской электронной приставке, нежели на серьезные машины, чтобы ни один из компьютеров – не дай Бог! – не ответил неправильно. Так и было совершено! Короче, мы оказались круглыми отличниками не потому, что стопроцентно правильно отвечали на каверзы для идиотов, а потому, что своевременно дали взятки благодетельнице Эстреллочке и ей подобным.

Чудес в России, где людей кормит начальство, а не работа, не бывает. Разоблачения похмельного лейтенанта, вещавшего нашей растерявшейся компании с пылкостью библейского пророка, услышал проходивший мимо подполковник. Тот самый, к которому незадолго до гаишного аутодафе я пришел с паролем от Эстреллы Поносовны. Услышал и озверел:

– Подь сюда, Собакин! Ты чево себе позволяешь?!.. Ну-ка, дыхни!

Кривоногий, большеухий лейтенант, внешне удивительно оправдывающий свою говорящую фамилию, подтянул кобуру от пистолета Макарова, которая жестко уперлась ему в ширинку, и на полусогнутых подобострастно подкандыбал к шефу. А тот, видимо, работая на нас, явившихся к нему от влиятельных, полезных знакомых, разбушевался похлеще Фантомаса:

– Стои-и-и и молчи-и-и, Собакин!.. Зачем, понимаешь, происходит задержка с приемкой экзамена?!

Начальник взял маленького лейтенанта за ремень и оттащил в сторону. Стоявший к ним ближе всех, я услышал краем уха:

– То, что у мудаков презервативы рвутся, тебе доказывать не надо? А, Собакин? – многозначительно вопросил командир.

– Никак нет, товарищ подполковник, – пробубнил подавленный Собакин, мысли в черепе которого были тяжелы, как жернова.

– Конечно, не надо! – взорвался начальник. – Ты на себя посмотри!..

Оттопыренные фуражкой безразмерные уши Собакина обрели пунцовый цвет и стали похожими на два сырых бифштекса.

– Есть начать приемку! – с ударением в слове «начать» на первый слог отрапортовал лейтенант и, топая сапогами, убежал в заднюю часть огромного двора.

Откуда ни возьмись, появился старый жигуленок, за рулем которого виднелась фуражка с кокардой Собакина. Он вылез и скомандовал:

– Первая четверка – в машину!

Стремясь поскорее отделаться, я подсуетился и влез в первую партию добровольцев на расстрел. Лейтенант усадил за руль молодую сельдеобразную женщину, демонстративно строившую подполковнику глазки как старому знакомому. Сам Собакин важно расположился рядом с рулем, привычно упершись сапогами в педали параллельного вождения. На заднее сиденье влезла бочком троица других кандидатов в самоубийцы, в том числе и я.

– Поехали! – совсем по-гагарински лихо произнес Собакин и махнул рукой.

Кокетливая селедка с глазками дала газ, но не отпустила во время сцепления – и жигуль заглох, даже не достигнув первой скорости. Собакин понимающе кашлянул. Опять скомандовал, на этот раз – скороговоркой, стараясь вложить в посыл всю свою сокровенную энергию. Мне даже показалось, что в это мгновение лейтенант стал похожим на знаменитого потомственного иллюзиониста:

– Выжимаем сцепление, заводим, ставим на скорость, даем газ!.. И поехали-и-и!

Но волшебного эффекта «Сезам, брекекекс!» все равно не последовало: дама за рулем упорно не могла разобраться со своими ногами и руками. Они у нее безнадежно путались и заплетались. Причем, чем больше она старалась скоординировать их импульсивные движения, тем нескладнее у нее это получалось. Машина прыгала на месте, утробно урча и изрыгая клубы черного вонючего дыма. Подполковник, сперва снисходительно наблюдавший за этим позором российской автомобильной мысли, решил ретироваться: дескать, пардон, мадам, государственные дела не ждут!.. И мы остались целиком и полностью на милость бравого лейтенанта Собакина.

– Да! – озабоченно крякнул тот и сдвинул фуражку-аэродром на несуществующий затылок.

Не надо было быть античным философом, чтобы понять: сельдеобразное существо сидело за рулем автомобиля максимум во второй раз. Однако, учитывая деликатность ситуации, уже проштрафившемуся перед подполковником Собакину надо было без промедления принимать командирское решение. Казнить нельзя помиловать. И бравый лейтенант нашел выход из, казалось бы, патового положения.

– Вы только ничего не трогайте, – примирительно посоветовал подопытной даме Собакин. – Я сам все сделаю.

Он посучил ногами по педалям параллельного вождения, одновременно крутанул ключ зажигания, перехватил левой рукой бесхозный руль – и благодарный жигуленок сперва ожил, а потом важно выехал за ворота нашего Гулага. Сразу за оградой Собакин остановил машину и попросил у экзаменуемой ее зачетную ведомость.

– Через месяц можете прийти за водительскими правами, – вынес вердикт лейтенант, стараясь не встречаться с дамой глазами. Видимо, он навсегда прощался с ней, при таких своеобразных навыках вождения обреченной поцеловаться на полной скорости с первым же телеграфным столбом. Мне вспомнилась старая водительская байка, вполне соответствующая ситуации.

…К заправке со страшным грохотом на всех парах подлетает учебная машина. За рулем женщина:

– Полный бак! Скорее!

– Подождите. Мотор сначала выключите!

– А я его уже выключила. Это инструктор дрожит…

Наша же дама – которая вовсе не из анекдота – заглянула на прощание в зеркало заднего видения, взбила легкой рукой воздушную прическу и побежала, довольная, ловить попутку. А Собакин, окончательно вошедший в роль, провозгласил поставленным голосом циркового конферансье-шпреха:

– Следующий номер нашей программы!

Представление продолжалось. Хоть без коней и медведей, но продолжалось!

Толстенький молодой человек с бачками-котлетками отлип от моего горячего бока и перебрался на водительское место. Наконец-то мы с соседкой-блондинкой, такой маленькой, что она вполне могла бы работать куклой на капоте лимузинов молодоженов, вольготно расположились на заднем сиденье. Мы расправили плечи и только собрались вдохнуть полной грудью, но миг тотальной свободы еще не наступил, Не успел новый подследственный Собакина отъехать от грязно-серого барака ГИБДД, как кресло под экзаменуемым трагически затрещало и обвалилось вперед – так, что водитель уперся носом в самый центр руля.

– Стоп! – возопил лейтенант, едва успев подстраховать экзаменуемого и заглушить мотор.

Обессилевший жигуль уперся в пышную кучу мусора у бордюра дороги. Если бы Собакин умел плакать, он бы наверняка разрыдался, как Мария Магдалина. А так из его птичьей груди лишь вырвалась ямбом невоспроизводимая тирада весьма красноречивого содержания. Облегчив похмельную душу, лейтенант выбежал из тарантаса и подошел к багажному отделению. Оттуда был извлечен… пустой фанерный ящик из-под марокканских апельсинов!

– Вылезай! – приказал возбужденно дышащий эфирными маслами Собакин молодому человеку с битками на висках.

Тот поспешно выбрался из-за руля, не понимая, чем это ему грозит. Собакин же приподнял обвалившееся кресло и брезгливо извлек из-под него раздавленный обильными ягодицами экзаменуемого дощатый ящик. Стараясь не занозиться, лейтенант выбросил эту важную запчасть жигулей на обочину столичной магистрали. Затем вставил в образовавшуюся пустоту деревянную коробку из-под апельсинов и со знанием дела поддал по ней ногой. Малая механизация надежно сработала: водительское кресло выпрямилось и вновь оказалось готовым принять седока.

– Давай, – устало сказал Собакин после того, как наш нехитрый статус-кво восстановился. – Поехали! И не обращайте внимания на мое лицо…

Вчерашнее лицо лейтенанта Собакина и в самом деле было испуганным.

Молодой человек вновь отправился в путь. Жигуленок зафырчал на первой скорости, водитель перешел на вторую… Мы славно ехали по разбитой дороге среди пустырей, заставленных ракушками частных гаражей и бетонными бункерами непонятного назначения. Несколько минут все протекало совершенно идиллически, пока впереди не замаячил грузовик, неотвратимо идущий нам навстречу. Причем – на немалой скорости. Наш водитель почему-то ударил по тормозам и трусливо завилял рулем.

– Ну, что там? – удивился Собакин. – Переходим на третью скорость, нечего ползти…

– Н-н-не могу! – натужно вырвалось у пухлого юноши с бачками. Стиснув зубы и подавшись всем телом вперед, он вцепился двумя руками в руль, не отводя взгляда от грузовика, приближавшегося грозно, как меч Немезиды.

– Поня-я-ятно! – философски протянул лейтенант, чувствуя, что настаивать бесполезно. – Даем мигалочку, тормозим!

После того как жигуль встал, Собакин отрапортовал в зачетной ведомости о еще одном сданном экзамене:

– Свободны. Приходите за правами!.. Следующий!

Наконец-то пришел мой черед. Осторожно опустившись на ящик из-под апельсинов, я подогнал под себя зеркало заднего видения и совершенно рефлекторно собрался чуть подвинуть кресло, как услышал отчаянный окрик Собакина:

– Не трожь! Только кресло, блин, не трожь!

Обученный на французский лад, я попытался накинуть на грудь ремень безопасности и тут же осознал, что сделать это категорически невозможно: замок для застежки начисто отсутствовал. Лейтенант милостиво прервал мои судорожные поползновения:

– Ремень не обязательно… Так поехали!

Дежурным движением я дал мигалку, потом взглянул в зеркало заднего видения, отжал сцепление, врубил первую скорость, тронулся, быстро перешел на вторую… И тут дотоле равнодушно величественный Собакин, как по мановению волшебной палочки, ожил. Кажется, он впервые увидел блатного экзаменуемого, которого не надо было бы ежесекундно дублировать.

– Куда едем? – не без гордости спросил я.

– Прямо, – выжидательно сказал Собакин и, тяжело вздохнув, добавил: – Пока…

Жигуль лихо перешел на третью скорость, а потом на четвертую.

– Куда гонишь?! – завопил Собакин и вцепился клещом в поручень. Мой наставник неожиданно осознал, что после сомнабулических «чайников» он нарвался на буйного автомобильного неофита. – Светофор впереди!

– Конечно, светофор, – согласился я, притормаживая и плавно переходя с одной скорости на другую, затормозил мотором. – Я же допустимую в городе скорость не превысил. В чем проблема, начальник?

Лейтенант с удивлением посмотрел на меня:

– Все нормально… Только прогазовываешь…

– Извини, последнее время я больше на автомате ездил. Отвык на «мерседесе» от механической коробки.

Собакин опешил:

– И давно водишь?

– Лет двадцать пять…

– Чего же ты тут делаешь? – не поверил своим ушам Собакин, вычисливший, что в день моего автомобильного крещения ему было максимум четыре года.

– Так уж получается, – не стал вдаваться в детали я.

– Даем мигалочку, тормозим, припарковываемся! – привычно скомандовал лейтенант.

– Можно остановиться вот там, подальше? – попросил я. – Там моя машина стоит.

– Можно, – великодушно позволил Собакин. – Через месяц придете за правами.

– Что ж, мне целый месяц без прав ездить?! – Я не мог не возмутиться.

– Это не моя проблема, – многозначительно протянул Собакин, которого, как я потом понял, удивило не то, что я преспокойно езжу по Москве без российских прав, а нечто совсем иное. В нашем общении с ним не была проставлена логическая для такой ситуации и для человека его и моего положения точка.

Глупый, избалованный Парижем пижон! Я не мог и представить себе, что мой гаишный профессор, как ворон крови, жаждал взятки. Не каких-нибудь там ста долларов, а банальной, рваненькой российской сотенки – и все было бы у меня с правами решено, не отходя от кассы.

Так, кстати, вскоре и поступит мой друг с недействительными в России калифорнийскими правами, которого я позднее вывел на Эстреллу Поносовну и ее подпольную милицейскую сеть. Ему благоволение Собакина обошлось – к слову сказать – еще дешевле: в бутылку водки из керосинового ларька. Спрятав ее за пазуху, благодарный лейтенант организовал дело так, что моему товарищу выдали права сразу же после сдачи фиктивных экзаменов. Мне же пришлось через месяц еще раз приезжать за правами в Гулаг для начинающих водителей. Сам виноват! Не зря утверждает наука: сколько советского человека не клонируй, все равно овца получается.

ОСА и ГО полярного агитатора, или Двести баксов за живой труп

«Не помогаешь милиции – помогаешь врагу!»

Из перетяжки под окном

После казуса с правами я поставил перед собой в жизни еще одну задачу без решения которой жизнь россиянина – и в том числе автолюбителя – категорически невозможна: надо научиться давать взятки! И то, что казалось мне раньше совершенно невыполнимым, вскоре стало делом абсолютно заурядным. Прости, Господи! Если я рискую угодить в иной жизни в ад, то произойдет это, вероятнее всего, из-за того, что я принял самое деятельное участие в дальнейшем коррумпировании постсоветской государственной машины – давал взятки гаишникам. «Прости, Всевышний, я не хотел, – скажу я Богу. – Меня заставили, меня вынудили, меня научили!..» Я вообще раньше умел неплохо учиться и был всегда человеком – как теперь в Москве говорят – «креативным». Правда, в России мне почему-то часто кажется, что в местном контексте слова «креативность» и «кретин» – одного корня.

Мне приснился символический сон. В ГИБДД придумали новые радары. Дуло аппарата направляется на машину – и водитель сразу видит на экранчике радара, какую сумму он должен заплатить инспектору дорожного движения в качестве мзды.

…Первый раз гаишники меня взяли с поличным в жуткую пургу. Как всегда, снег в Москве выпал совершенно неожиданно, и выяснилось, что столичные службы, только что отрапортовавшие Кремлю и народу о своей стопроцентной готовности к встрече с зимой, почему-то оказались беспомощными. Ленинградский проспект стоял без малейшей надежды на возрождение движения, Волоколамку занесло сугробами под самые бамперы… Поняв, что ждать милостей от природы и городской администрации бесполезно, я решил пробираться с работы домой «огородами» – объездными путями через Фили и Кутузовский проспект.

Со скоростью пешехода, почти на ощупь я долго полз в веренице ослепших от бесконечно падающих хлопьев машин и вскоре понял, что сбился с пути. Покрутился-покрутился и вдруг оказался на набережной Москвы-реки! Правда, ехал я почему-то в противоположном направлении – к Красной Пресне, а не к Лужникам. Час был поздний, машин стало меньше. Я осмотрелся, рядом и в обозримом пространстве никого не было. Свернул направо и развернулся, чтобы встать в правильном направлении. Остановился у светофора – и увидел кадры из мистического триллера: из снега под тощей елкой материализовался невнятный силуэт, который оказался человеком в комбинезоне и в накидке с капюшоном цвета хаки. Дэн Браун с его иллюминатами и асасинами может уходить на заслуженный отдых!

Фантом приблизился к моей дверце и жестом приказал опустить стекло машины:

– Ефрейтор Пупкин из такого-то батальона ГИБДД. Вы нарушили правила дорожного движения, повернув при двойной черте дорожной разметки. Предъявите…

Я стал собирать документы и при этом спросил:

– А где вы видите двойную черту? Да, кстати, и саму разметку тоже?

Все вокруг было завалено толстенным слоем снега. Дорог не было видно – не то что разметки. Однако героического ефрейтора, совсем недавно терпеливо, как финский снайпер-кукушка, ждавшего в студеной засаде своей добычи, это отнюдь не смутило. Он вышел на середину пустынной дороги и, как олень со стальными копытцами, разыскивающий в тундре росток моха-ягеля, начал раскапывать ногой снег, пока не обнаружил под его кашей следы позапрошлогодней разметки.

– А это что?! Вы совершили грубое нарушение… Я обязан составить протокол. Прошу пересесть в мою машину.

Кто-то из нас двоих явно был идиотом. Наверное, все-таки я. Полярный ефрейтор, почувствовав мою растерянность, принялся требовать от меня все новые и новые документы. На каждый из них он смотрел, как голодный в блокадном Ленинграде – на хлебную карточку. Он прогибал меня, как ноябрьский ветер липку. Известно, что опыт, как и импотенция, приходит с годами. Ах, кабы молодость умела, то и старость бы могла!..

И в тот момент я дал очевидную слабину. Тем более что очередной вопрос ефрейтора окончательно загнал меня в тупик:

– А где у вас квитанция ОСАГО?

– Какой ОСЫ, простите, ГО? – опешил я, всю жизнь относившийся к аббревиатурам как к сорнякам речи.

– Страховка есть у вас?

– Так я же вам ее уже дал. – Мне оставалось лишь удивляться. Ведь я только что вложил в рукавицу инспектора зеленый пластиковый квиток, выданный мне в славной страховой компании РЕСО-Гарантия, на котором черным по белому были указаны и сроки действия моего страхового полиса, и его номер, и всякое другое… В том числе там было четко указано, что страховка у меня стопроцентная, полнее не бывает.

– Выходит, машина надлежащим образом не застрахована, раз нет полиса ОСАГО, – радостно вынес приговор снежный ефрейтор.

– Постойте! Здесь же черным по белому написано, что у меня полная страховка: КАСКО. На все случаи автомобильной жизни! Вы что, не понимаете?

– Нарушаете, значит… – умело выстраивал свою властную вертикаль служивый. – Если у водителя нет документа о его гражданской ответственности, машина обязана быть иммобилизована.

Получается, гаишный снежный снайпер даже знал иностранные слова! Плохо дело…

Я ощутил себя обреченным, как житель Африки, которого посылают учиться в Воронеж. Но тут мой палач почувствовал, что уж слишком меня запугал. Видимо, ефрейтор решил, что несколько перегнул палку с «иммобилизацией» моего авто: еще чуть-чуть – и я брошу машину в голой тундре и убегу в пургу, чтобы в отчаянии зарыться с головой в снег… И великодушный Пупкин предоставил мне шанс для компромисса с совестью:

– Наверное, квитанция ОСАГО у вас есть, только вы ее не взяли с собой. А это и есть грубое нарушение… Вы можете позвонить домой и попросить, чтобы вам ее привезли. Но это вовсе не освобождает вас от ответственности перед законом… Закон – это основа нашей жизни…

Он говорил так же легко и обильно, как Фидель Кастро с трибуны, причем в отличие от кубинского «лидеро максимо» менту с московской набережной вовсе не нужно было народного ликования. По парню явно плакали обе «России» – и «Единая», и «Справедливая», – где на фоне нынешних пресных депутатов ефрейтор легко сошел бы если не за новоявленного Жириновского, то хотя бы за Цицерона. Но мне было не до ментовской элоквенции, мне надо было домой.

– Сколько? – хрипло выдавил из себя я.

– Чего сколько? – на всякий случай переспросил ретивый постовой.

– Рублей, естественно, – не скрывая усталости и раздражения, уточнил я и добавил извинительно: – Меня дома ждут.

– Попытка дачи взятки должностному лицу карается в соответствии со статьей… – начал накручивать красноречивый ефрейтор. Но я достал самую внушительную российскую банкноту – день выдался на редкость неудачным: меньше купюр у меня с собой, как назло, не было – и положил ее ефрейтору в бардачок, рядом со штопором, прозванным еще с советских времен «спутником агитатора». Словно не замечая моих манипуляций, ефрейтор отдал мне мои казенные бумажки, продолжая при этом непрерывно звучать:

– Я обязан составить протокол. Ваше нарушение облагается штрафом в сто… – Он приоткрыл перчаточный ящик, проверил на глазок, не прикасаясь, номинал положенной мною банкноты и поправился: – Нет, в пятьдесят рублей. Если, конечно, протокол о нарушении дойдет до вас по почте. Сейчас, знаете ли, почтовые службы так плохо работают…

Маска великого инквизитора на его скуластом лице растаяла, и вокруг хитрых глаз проявились лукавые морщинки.

– Мне надо вон в ту сторону, – показал я, опасаясь, что, если опять пересеку невидимую двойную разделительную линию, во второй раз стану врагом ГИБДД. – Как мне развернуться?

– Да делайте, что хотите, – благодушно разрешил Пупкин. – Мы кредитов не оформляем!

Его логика была проста, как капустная кочерыжка: раз я заплатил ему за индульгенцию, значит, мог теперь нарушать права, сколько моей душе угодно. Но исключительно на территории, подведомственной в этот вечер снежному ефрейтору.

Для справки: протокол о страшном нарушении так до меня и не дошел. Ефрейтор был прав. Сейчас не лучшее время не только для почтовых служб…

Так я потерял в Москве-столице мою водительскую невинность. С тех пор многие тонны мутной воды утекли в Москве-реке. Я освоил почти все хитроумно организованные гаишниками многочисленные платные повороты в городе и в области и научился давать взятки бравым инспекторам дорожной милиции с такой же непринужденностью, как достаю из кармана брюк носовой платок. А недавно увидел у сына категорически отечественную компьютерную игру «Накорми гаишника». Суть ее в том, что играющий управляет рукой стоящего на посту доблестного сотрудника милиции. По дороге мчатся машины, а задача играющего – так ловко вытягивать телескопическую руку гаишника, чтобы захомутать в трафике самые «денежные» автомобили. Например, жигуль приносит блюстителю дорожных нравов каких-то жалких два-три червонца, скромная иномарка – немногим больше. Зато джип – «Поджарый» или «Широкий» – или там «мерин» в случае превышения скорости может быть обложен данью до тысячи рублей. Побеждает тот, кто в короткий срок соберет как можно больше взяток, о чем свидетельствует лицо гаишника.

Дело в том, что, чем активнее трудится алчная рука, тем шире становится лицо гаишника. Оказывается, не такое уж это простое дело – собирать взятки! У меня, хронически бездарного в электронных играх, физиономия милиционера едва припухла. Зато стараниями моего сына, поднаторевшего в компьютерных забавах, она стремительно наелась на несколько десятков сантиметров. Получается, что в стране, где борьба с коррупцией периодически объявляется «главным приоритетом» государства, и собирать взятки нынешней молодежи куда проще, нежели нам, ветеранам филологической катастрофы. Что поделаешь? Гуманитарии – люди уцененные в эпоху Абрамовича и К°.

Ко многому я приучился на моей столь обильной на всякого рода сюрпризы исторической родине, но вот только к одному никак привыкнуть не в состоянии. Решительно не могу согласиться с тем, что инспектора ГИБДД, останавливающие мою машину, сразу лезут… целоваться!

Первый раз я заметил это, когда ехал вместе с женой от моего приятеля, живущего буквально в пяти шагах от меня. Шел дождь, и я – то ли по лени, то ли по глупости – поперся в гости к приятелю на машине. Попили чаю, поболтали о том, о сем… Несмотря на то, что на столе стояли две бутылки красного вина, я ни капельки спиртного не пригубил. Как в воду глядел: на обратном пути только я выехал на Остоженку, как узрел полосатый жезл дорожного инспектора, приказывающий мне остановиться.

Я встал, опустил стекло на водительском окне – и в ужасе отпрянул в сторону: здоровенный дядя в голубой милицейской униформе, дурно пахнущий прелыми сапогами, дешевым табаком и тройным одеколоном, просунул в мою машину голову в фуражке-аэродроме и полез на меня! Чем глубже я прятался в салоне, избегая его гнилостного дыхания, тем настойчивее инспектор змеей вползал за мной, словно страстно желал облобызать меня, как Брежнев Хонеккера. Мне, отличающемуся вполне банальной, вовсе не востребованной в нашей стране, сексуальной ориентацией, эта эротическая одержимость работника милиции показалась, мягко говоря, более чем странной.

– Что вам от меня надо? – взвизгнул я, сорвавшись на дискант.

– Документы, пожалуйста, – устало произнес инспектор, шумно, как примат в зоопарке, понюхавший воздух у моего лица и разом разочаровавшийся в жизни. – Проверка на дорогах.

И тут до меня дошло! Гаишник вычислял, не выпил ли я. Однако ни вином, ни водкой от меня – к его вящему сожалению – не пахло. После же того, как его первобытный офтальмологический тест не принес ожидаемых результатов, наша встреча и вовсе превращалась в пустую формальность. Правда, милиционеру еще предстояло с достоинством выйти из патового положения. Он так грустно смотрел на меня, что мне стало стыдно из-за того, что я не алкоголик.

– Понимаете, я не пью и не курю, – промямлил я извиняющимся тоном.

– Чего только не бывает, – философски протянул гаишник. – Если человек не пьет и не курит, значит, у него своей дури в голове хватает…

Пауза. Впрочем, тишина умиротворения царила недолго.

– Так, ладно, – произнес инспектор, убедившись в том, что все документы у меня в полном порядке. – А бортовая аптечка у вас есть?

– Есть, – кивнул я. – Сзади прикреплена. Показать?

– Не стоит… А запасное колесо есть?

– А как же? Показать?

– Не стоит… – грустно сказал гаишник, которому я теперь был совсем не интересен. И тут он взглянул на мою жену, сидящую рядом. – Это что такое? Почему пассажир на переднем сиденье не пристегнут?!..

Конечно, я легко мог бы начать быковать: доказывать, что абсолютное большинство водителей в Москве вообще никогда не пристегивается, что даже сами работники милиции чаще всего ездят без ремней безопасности… Но я покладисто признал меа кульпа: многозначительно развел руками – дескать, ну что с пассажиров, да еще с женщин, возьмешь?! И тут совершенно неожиданно ко мне на помощь пришла жена.

– А я тортик везу! – не без игривости произнесла она и показала перевязанную ленточкой картонную коробку, в которую друзья положили большой кусок вишневого пирога для нашего сына.

Инспектор ГИБДД не гадал, не чаял о таком повороте ситуации.

– Тортик! – мечтательно произнес блюститель порядка. И вдруг по его каменному челу промелькнула тень человеческих эмоций, которые слуга порядка поспешил подавить в самом зародыше: – Тортик это хорошо. Но пристегиваться все равно надо!

– Безусловно, надо! – заворковала моя жена. – Вот только тортик мешает… – Она приподняла коробку двумя руками и озорно покачала ее.

Растерянному инспектору ничего не оставалось, как разрешить мне убраться восвояси. Повернув на Садовое кольцо, я не без раздражения спросил у жены:

– Чего ты это ему про «тортик» понесла?

– Сама не знаю, – призналась жена. – Так получилось… Но, как видишь, даже гаишники любят сладкое.

Мораль этой короткой истории, являющейся исключением, которое подтверждает правило? Она проста: и в московском милиционере, если очень постараться, можно найти гуманное начало. Правда, это редко получается без банковских купюр внушительного номинала, но случаются исключения.

– Советский народ надо понимать! – внушает мне товарищ-коллега. – Если ты за рулем, то не пей вина. Не изображай из себя Гертруду ты не в Датском королевстве!.. Лакай водку и будешь с гаишником на одной спиртовой волне. Наверняка мент хлопнул стакан-другой «огненной воды» перед заступлением на государственный пост…

– С советским народом надо уметь разговаривать! – не устает наставлять меня товарищ-банкир, много лет ездивший по необъятным российским просторам вообще без прав. – Вдумайся только: гаишники – ангелы по сравнению с инспекторами налоговой полиции.

Как-то раз мы поехали с ним от Лубянки к Лужникам и, чтобы обойти три светофора, у которых скапливаются неизменные пробки, мой друг решил прокатиться ни много ни мало по… Красной площади! Естественно, первый же гаишник, а там их – тьма-тьмущая, радостно затормозил нас на выезде у Васильевского спуска. Не успел инспектор и рта раскрыть, как мой друг с широкой улыбкой доверительно продекларировал:

– Документы завтра у меня проверите!

Инспектор опешил и даже, как мне показалось, немного обиделся:

– Почему это завтра?

– А потому, что завтра я буду здесь опять проезжать и бутылочку вам интересную с собой захвачу…

Честно говоря, я ждал развязки: бури возмущения со стороны гаишника, тайфуна эмоций, самума оскорбленного достоинства… Инспектор же принял обещание моего друга как должное. Козырнул и отпустил нас на все четыре стороны. И впрямь: самая короткая дорога к сердцу гаишника ведет через желудок! Парадокс в том, что гаишник поверил, что мой друг на самом деле появится на следующий день и непременно с взяткой в руках. Впрочем, иногда, как учит опыт, удается достигнуть с милицией консенсуса и с помощью чисто символической мзды.

Одна моя знакомая – интересная женщина постбальзаковского возраста и весьма удачливый издатель – имеет обыкновение ездить едва ли не каждую неделю к массажистке, салон которой расположен недалеко от Лубянской площади, в двух шагах от основных зданий многочисленных и весьма специализированных структур, возникших на месте советского КГБ. Обычно моя знакомая паркует свой благородный джип в Лубянском проезде, у стен Политехнического музея. Так поступила она и в последний раз, но не тут-то было. Два самых рядовых, судя по погонам, милиционера с землистыми лицами в «бутонах» пубертатного периода подошли к ней, едва она заперла автомобиль:

– Вы знаете, что машину здесь ставить нельзя?

– Кто вам это сказал? Никакого знака, запрещающего парковку, в проезде не вывешено.

Менты замялись:

– Да, но в Москве накануне праздника Победы проводится антитеррористическая операция… Машину здесь ставить нельзя!

– А почему тогда все эти стоят? – удивилась моя знакомая и показала на длинный ряд запаркованных вдоль улицы машин, среди которых вполне органично смотрелась и ее собственная.

– Они давно запарковались, – не растерялись милиционеры. – Вот мы и ходим тут: ждем, когда появятся владельцы машин, чтобы выписать им штрафы за нарушение. Идет же антитеррористическая операция…

– Вы-то к ней какое касательство имеете? – повысила тон моя знакомая, имеющая связи в самых высших столичных сферах. – Это дело специализированных служб безопасности, прежде всего – ФСБ. Тем более – в периметре Лубянской площади. Где ваше дежурное предписание, доказывающее, что вы обязаны нести службу именно на этом участке?

– Но все-таки! – просительно гнусавили хором юные милиционеры. – Здесь, гражданочка, нельзя парковаться… Почему вы не хотите этого понять?

Водительница взглянула на часы и поняла: еще пять минут абсурдного препирательства – и она опоздает на прием к самой лучшей в мире массажистке! Пора было кончать с этой тягомотиной.

– Что вы хотите от меня? – спросила моя знакомая, требовательно глядя милицейским в водянистые глаза. – Говорите! Только быстро и конкретно! Я опаздываю.

Тот из инспекторов, который был чуть постарше, совсем по-мальчишески потер курносый нос и произнес не без стыда:

– Дайте хотя бы сто рублей! На мороженое…

Я русский бы выучил только за то! Ясно, как дважды два, что с такой милицией никакие террористы не опасны для москвичей. Два милиционера – деревенские мальчишки, призванные на срочную службу и отосланные в Москву, подальше от родного дома, – получили от тетеньки заветные сто рублей и поспешили наперегонки к мороженщице за пломбиром.

И в самом деле: «наша служба и опасна и трудна», как поется в знаменитой советской песне. Сегодня эти юные вымогатели в мундирах выпрашивают у прохожих сто рублей, а завтра, получив на плечи более внушительные погоны, начнут выбивать из коммерсантов тысячи долларов. В России такая метаморфоза многопрофильного племени блюстителей порядка никого не удивляет. Тем паче что о «бизнесментах» знают все и вся. Примеров тому – тьма. Вот один из них. И – заметьте! – это не кино, а самые что ни на есть реалии.

Один из моих приятелей по праву считается мрачным компьютерным гением. То он сделает так, что картинки на порносайтах начинают грузиться снизу, а не сверху, как у всех, то придумает мышь вместе с открывалкой для пива, то изобретет такую невероятную мышь, у которой курсор царапает экран… Вдохновение же для своих чернушных компьютерных экспериментов он черпает – в чисто русской манере – в водке. Причем спасается в эти критические моменты только за счет своей низкой общей культуры. Как известно, в том-то и состоит преимущество низкой культуры перед высокой, что первая в отличие от второй позволяет человеку оставаться самим собой, даже когда он напился до синих чертиков.

А как известно, все новые российские технологии сводятся – по большому счету – к одной старой, но не забытой – к технике производства и охлаждения водки. В общем, на очередном дне рождения, отмечаемом у подруги с традиционным русским размахом, мой приятель-компьютерщик, как всегда, перебрал. Да так, что не нашел ничего лучше, как упасть лицом в подаренный имениннице сливочно-вишневый торт. Верные друзья оказались рядом, выловили из заварного крема с вишневым сиропом голову провинившегося и решили отправить его, бедолагу, домой. Один из приглашенных, тоже компьютерщик, не пивший из-за того, что его лечили от бешенства после укуса тещиной собаки, вызвался отвезти до родных пенат совершенно разобранного товарища. Гости отнесли того за руки и за ноги в старый, боевой жигуль с патриотической надписью «Купил иномарку – продал Родину» на заднем стекле, погрузили, как куль, на сиденье и наивно подумали, что дело с концом.

Но не тут-то было!

Первый же ночной гаишный контроль остановил автомобиль, мчавшийся на скорости, недозволенной даже для Москвы. Едва инспектор собрался проверить документы водителя, как узрел в салоне… бездыханное тело! По вискам уставшего компьютерщика, благополучно пребывавшего в пьяном забытьи, тек вишневый сироп, на затылке его застыл желтоватый крем от торта… Кровь, мозги!.. Милиционер сперва потянулся к кобуре, а потом с ужасом вспомнил, что последний раз был на стрельбище незнамо когда. А что, если, почуяв опасность, «убивец» возьмет и его тоже прихлопнет, шутя, как виноградную мушку?! Скажем, топором – как незабвенный Раскольников?! Или – ледорубом, как Меркадер Троцкого?!..

Некоторым людям удается скрывать свой ум гораздо успешнее, чем собственную глупость. Водителя компьютерной машины вся эта сюрреалистическая картина в стиле «Не ждали» только забавляла. До смеха! До коликов! Видимо, это напоминало ему полузабытую виртуальную хохму под маркой «Мортал комбат». Чтобы довести действие спектакля до полного абсурда, компьютерщик взял и сказал гаишнику:

– Слушай, начальник! А у меня двести долларов есть.

Реакция блюстителя порядка не замедлила последовать:

– Давай их сюда и уматывай! Только жмурика побыстрее выброси где-нибудь на окраине… Нечего с трупом по городу кататься.

Итак, слушайте бесплатный совет от «оборотней в погонах»: граждане водители, от трупов избавляйтесь своевременно, в крайнем случае старайтесь не разъезжать с ними по городу! Ну и, конечно, держите наготове минимум – две сотни «бакинских рублей».

Ох, уж эти две сотни баксов! Сколько связано у каждого из совков с этой самой национальной российской валютой.

…Лежит мужик на пляже в Серебряном бору. Сунул руку в песок и нащупал среди окурков и пивных пробок странной формы сосуд. Вынул. Откупорил. А оттуда джинн вылетает:

– Слушаю и повинуюсь! Выполню любое твое желание, о могучий властелин…

Мужик, не долго думая, говорит:

– У меня заграничного паспорта нет, а оформлять его – замучишься. Достань мне такой паспорт!

– Нет проблем, – исполнительно ответствовал джинн. – Давай двести баксов!..

А теперь непридуманная история от московской Шахразады.

В очередной раз мою машину поцарапали во время стоянки. Я вспомнил о заблаговременно сделанной стопроцентной страховке и отправился в ближайшее отделение моей страховой компании. Там рекомендовать автомобиль для кузовного ремонта категорически отказались.

– Вам надо непременно зарегистрировать царапину на борту в отделении милиции по месту жительства, – сказал мне молодой человек со старым носом, похожим на кусок пемзы. – Одна вот только незадача: участковые милиционеры ничего даром не делают. Боюсь, что взятка, которую они от вас потребуют, будет превышать сумму, которую вы при правильном оформлении документов сможете получить на ремонт по страховому полису… И тем не менее попробуйте! Может, вам повезет. Но обычно исключений не бывает. Готовьте деньги!..

Без большого энтузиазма я направился в родное отделение милиции. Как говорится, старая лошадь дорогу в конюшню и зажмурившись найдет. Вспомнив место, где я когда-то регистрировал прописку и получал еще советский паспорт, я поехал по до боли знакомому адресу. Каково же было мое удивление, когда на пороге еще совсем недавно могучего бастиона российского правопорядка меня встретил… огромный сугроб! Не надо было вызывать Шерлока Холмса, чтобы понять: судя по отсутствию следов на грязном, покрытом городской копотью снегу, милиции в этом доме не было давно, как и ни одной живой души – тоже. К тому же в некоторых комнатах и окна смотрели на меня пустыми глазницами. Стекла оказались выбитыми…

Первым делом я подумал, что погорячился с адресом. Здания в Москве строили и строят по трафаретам, почти все они на одно лицо. К тому же я вполне мог ошибиться и попасть не на ту улицу. Ведь названия им давались чиновниками без особого вдохновения, под копирку: 1-я Парковая, 2-я Парковая, 3-я Парковая… На всякий случай я решил обойти по периметру дом: может, вход в отделение милиции, некогда расположенного на первом этаже большой кирпичной многоэтажки послесталинской застройки, теперь с другого торца?

Дедуктивный метод расследования подсказал мне, что я не ошибся. Здесь и впрямь когда-то была милиция, даже дырки от казенной таблички в стене у лестницы чернели – но от блюстителей закона не осталось ни малейшего следа! Не было даже объявления, записки какой-нибудь с указанием нового адреса отделения. Ничего! Пропали, «аки обры»…

Я подошел к весьма пожилой даме, выгуливавшей такую же пожилую болонку:

– Добрый день. Не знаете ли, где здесь милиция?

– Да вот же она!

– Как видите, здесь нет ни души… Если вы часто здесь гуляете с собакой, то наверняка должны были это запустение заметить.

– Ничего подобного! – ответствовала дама с собачкой. – Я, чтобы чертей не дразнить, вообще стараюсь мимо этого проклятого места побыстрее проходить. Стараюсь даже и не смотреть в сторону милиции. А то наверняка привяжутся… От них лучше подальше держаться, это все знают.

Поняв, что тут ничего полезного не добьюсь, я обратился к другой прохожей – к бабушке, пасущей замотанного в сто одежек румянощекого внучка:

– Не скажете ли, куда наше отделение милиции переехало?

– А шут знает, куда оно подевалось! – Старушка оказалась стихийным философом. – Только в один день разбежались они кто куда, все милицейские эти… Ну, и слава тебе, Господи! А то никакого спасу от них не было. То они на машинах ночью пьяные гонялись, то били в крик кого-то, то у алкашей квартиры отбирали…

И здесь у меня, как говорят новые русские, полный облом! Оставалась последняя возможность выяснить, куда исчезли милиционеры: крепкий, хозяйственный мужик запарковал у подъезда рядом с бывшей милицией потертую иномарку и принялся выгружать из багажника мешки с эмблемой супермаркета «Рамстор». Я обратился к домовитому водителю-любителю с тем же вопросом.

– Умотали менты отсюда, – устало сказал мужик. – Куда свалили, не знаю. Ребята говорят, что вместо ментовских сюда должны были эфэсбэшники въехать. Это, конечно, государственная тайна, но у нас об этом все пацаны во дворе знают… Сам, небось, слышал: эти шпионы питерские столько недвижимости в Москве понахватали, что теперь переварить до конца не могут. Обожрались, паразиты!.. Вот и стоит уже больше года целый этаж ментовской пустым.

– А окна-то зачем в милиции повыбивали?

– Пусть знают, гады, что русский народ еще жив!

На этой мажорной ноте мое журналистское расследование подошло к концу. Как было бы написано в очередном отчете российской прокуратуры: в интересах следствия личность преступника не была установлена… И тут я вспомнил, как вычитал в одном московском еженедельнике о необычном эксперименте. Два человека (славянской наружности, никак не кавказцы и не среднеазиаты – это очень важная деталь) изображали зэков, сбежавших из зоны. Они появлялись, запыхавшиеся и помятые, на вокзалах Москвы и обращались наобум к первым встречным за помощью: просили спрятать от идущей по их следам милиции. Так вот: девять человек из десяти прохожих, опрошенных таким образом, едва узнав, что беглецов преследуют силы безопасности, не пожалели ни времени, ни средств, чтобы укрыть псевдозэков. Только один невольный участник эксперимента не стал ничего делать, вообще. И никто – ни одна живая душа! – не поспешил сообщить о «преступниках» куда следует. Такова русская ментальность. Уверен на двести процентов: где-нибудь во Франции или в Германии, не говоря уже о законопослушной Швейцарии, в подобной ситуации первый же прохожий с энтузиазмом сдал бы властям беглецов со всеми их потрохами.

Поняв, что классическими следственными методами толку не добьешься, я решил действовать нетрадиционно. Во дворе неподъемным ломиком колол черный от грязи лед дворник-таджик. Кому, как не этому «нежелательному иммигранту», вряд ли даже и зарегистрированному должным образом в официальных инстанциях, было не знать, где тут милиция? Кто, как не гастарбайтеры, кормя денно и нощно российских блюстителей порядка, обложивших данью иностранных рабочих?!.. Так точно: мой вопрос о местоположении ближайшего отделения милиции попал в самую больную точку души сына памирских гор, истомленного алчной и холодной чужбиной.

– Шайтаны! – возопил он. – Ах, шайтаны! Сидят там и дэньги берут! На хорошей машин ездют и дэньги берут!..

Короче, на ломаном русском работник тротуаров быстренько объяснил мне, что ближайший «опорный пункт порядка» – так, оказывается, теперь называется околоток – расположен совсем рядом, во дворе соседнего дома. Туда я и направился с твердым намерением или добиться своего, или пропасть с концами в борьбе за страховой полис! На этот раз я обнаружил участок без труда. У подъезда висела доска с портретами нескольких мужчин. Я взглянул на свирепые морды с пустыми глазами и подумал, что это фотороботы рецидивистов, ударившихся в бега и разыскиваемых милицией. Потом поднял взгляд к верхней кромке доски объявлений и устыдился. Там было черным по белому написано: «Ваши участковые».

В трех тесных комнатах, отведенных в цокольном этаже под милицейский бастион, зазывно пахло шашлыками. Я сперва подумал, что этот аппетитный дух проник сюда из расположенного рядом, через стенку, грузинского ресторана, Но потом понял, что ошибался: свининку на вертеле ели в кабинете за обшитой черным дерматином дверью. Это я узнал, когда в обход длинной очереди, составленной помимо пострадавших автовладельцев из потерпевших разных мастей, заглянул в комнату. В ней сидели три молодых человека в штатском и, закусывая кока-колу свиным шашлыком с зеленью, вели неспешный разговор. Один из них должен был быть моим участковым, и его мне еще предстояло вычислить.

– Приятного аппетита и извините за беспокойство, – лихим придурком начал я. – Но мне надо поделиться с вами радостью!

– Вам кого? – опешили гренадеры и почему-то привстали. Я понял, что они за дверь меня уже не выставят.

– Видите ли, – начал я издалека, – я журналист. У меня вышла новая книга, которую я очень хотел бы вручить нашему участковому. Хочу поблагодарить его за мир и покой, которые царят в нашем доме по адресу, – я назвал адрес, – и позволяют писателю, то есть мне, плодотворно трудиться на благо предполагаемых гонораров и читателей.

Один из милиционеров напрягся больше остальных и прямой, как аршин, сделал шаг вперед. Он проглотил, не жуя, кусок мяса и сказал:

– Ну, я – уполномоченный участковый…

– Очень приятно, просто очень! – затараторил я не хуже булгаковского «штукаря Коровьева» и принялся трясти руку околоточного. – Вот моя визитная карточка… Позволь те получить вашу!

– У меня нету ее… этой, карточки, – окончательно опешил гарант квартального консенсуса.

Мне же никак нельзя было упускать инициативу. С упорством грузинского биатлониста, не попавшего в цель пятью пулями, зато поразившего мишень ножом, я продолжал рваться к финишу:

– Вы позволите, я надпишу вам мою книгу? Лично вам. Как ваше имя-отчество?

– Валерий Платонович, – тихо произнес милиционер и, как мне показалось, зарделся в смущении. Совершенно очевидно, отечественный литературный цех моего участкового вниманием не очень баловал.

Я достал из сумки книгу вынул из кармана дорогую американскую ручку, используемую исключительно для дарственных надписей, разразился витиеватым посвящением на титуле и с совершенно светским поклоном вручил фолиант участковому. Тот топтался на месте, не зная, как себя вести. Тем более что его коллега, видимо, более бойкий, оживился и сказал:

– На хрена тебе, Валера, эта книга? У тебя уже одна есть. Дай ее мне, я как раз в отпуск собираюсь…

Мой благодетель сделал вид, что не услышал этого издевательского обращения. Он повернулся к грубым собратьям спиной и подошел ко мне:

– Спасибо большое. Прочту с интересом! Если у вас есть ко мне какие-то вопросы, я готов помочь.

Боже мой, это же секретарь райкома КПСС, а не милиционер! Мной стала овладевать ностальгическая нега… Почувствовав, что счастье блуждает где-то совсем рядом, я было собрался поведать о моей незадаче со страховкой автомобиля, как случилось нечто совершенно непредвиденное: в кабинет ворвалась маленькая и крепенькая, похожая на питбуля женщина. Она кипела от возмущения и готова была вцепиться мне в глотку:

– Мы здесь по полтора суток в очереди стоим, а непонятно кто без очереди лезет! Устроили себе здесь Крышавель!..

Натиск рассерженной женщины получился настолько стремительным, что все трое участковых застыли, как в столбняке. Их к тому же поразило заграничное слово, напоминающее не то лыжный курорт, не то неизбежный для российского бизнеса – и не только для него! – обряд крышевания. Валерий Платонович, не пожелавший падать лицом в грязь перед интеллигенцией, пришел в себя первым и решил спасти положение.

– Почему в кабинете посторонние? – требовательно вопросил он и продолжил, повышая тон – Сейчас же выйти! Не сметь мешать милиции работать!

Питбульная женщинка присела от неожиданности. Потом в силу классического совкового рефлекса пугливо и исполнительно вняла начальственному окрику. Мелко затрясла выкрашенной в отчаянный пунцовый цвет головой и принялась пятиться к двери, не решаясь повернуться к нам спиной – как богомолка, отступающая в церкви от чудотворной иконы…

Ментам этот провинциальный театр одного актера явно понравился. Они, расслабившиеся после трапезы и ковырявшие ногтями мясо между зубами, дружно заржали.

– Прошу садиться, – уже по-свойски пригласил меня Валерий Платонович и обратился к коллеге: – Продолжай, Вася! Прессе это тоже будет интересно… Вали дальше! Мы тут обсуждаем с ребятами, как народ в нашем квартале устраивает монте-кристу автовладельцам. Отыгрываются на соседских машинах по полной программе.

Вася, крепкий конопатый парень с влажной рыжей каракульчой на голове, видимо, был специалистом местного масштаба по антиавтомобильному хулиганству.

– Ну, так я и говорю, мужики, у нас в районе ведется настоящая партизанская война против автовладельцев, – продолжил мент Вася мысль, прерванную моим приходом. – Вваливает тут ко мне один местный Хрен Иваныч и жалуется, что… его машина продается! Я ему говорю: «Ничего не понимэ! Чего же здесь плохого, если твоя машина продается?» А он мне: «Так я ж ее на продажу не выставлял… И вообще, продавать машину и в мыслях не думал». А ему, козлу, звонят по сто человек в день, даже ночью не успокаиваются – цену уточняют, о состоянии автомобиля интересуются.

– А машина-то какая? – уточнил Валерий Платонович.

– ВАЗ-1500 «Самара», цвета «мокрый асфальт». Продажная цена – обхохочешься! – 500 долларов. Не старая, всего два года бегала…

– Ни фига себе! – присвистнули участковые. – Паленая, что ли?

– Да нет, мужики, самое кошерное авто! И продавать хозяин ее не собирался… Это кто-то из соседей его подставил. Представляете, дали маляву в газету бесплатных объявлений: так, мол, и так, срочно продаю машину, звонить по телефону… Неделю спустя весь микрорайон висел на трубе: узнавал, где можно машину посмотреть. Классная месть! Чтобы это сработало, надо только телефон соседа знать…

– Это еще что! – перебил коллегу третий участковый, до этого молчавший. – В одном из моих дворов и не такое было. Сразу две машины подставили. Как обычно, автовладельцы сели в свои жигули и отправились поутру на работу, а их первый же патруль ГИБДД останавливает. И не только останавливает, но и задерживает: документы не в порядке! Выясняется, что ночью «доброжелатели» скрутили с каждой из машин по одному номеру и поменяли их местами. Гаишники аж на цыпочки привстали, когда увидели передний номер 97 рус, а задний – 50 рус. И – наоборот!

– Да разве это настоящее «западло»?! – почему-то обиделся Валерий Платонович. – Есть методы попроще и похлеще. Скажем, насыпать вечером на иномарку пшенной крупы. Птички так поклюют, что потом всю крышу надо менять… Можно зимой и яичко – необязательно тухлое – на крышу машины метнуть. Оно примерзает и по весне вместе с краской аккуратно так сходит.

– Яйцо вообще штука опасная, – подхватил со знанием дела мент Вася. – Тут одному моему корешу соседи по кооперативному гаражу отомстили. Пока мой приятель с тещей по мобиле лаялся, ему на машине капот подняли и влили в мотор, куда масло заливают, всего лишь одно свежее яичко – без скорлупы. Бабах! Двигатель завелся, а через полчаса где-то под Москвой заклинил… На автосервисе пострадавшего встречали с распростертыми объятиями: «Вам придется покупать новый мотор!»

– А откуда узнали, что это было яичко, причем – непременно без скорлупы? – поинтересовался я.

– На то мы и милиция, чтобы все знать, – поставил меня на место Рыжий. – Нашли мы ведь потом этого мастера западлостроения. Пенсионер-ветеран оказался, зараза такая. Мстил, брянский партизан, всему племени автовладельцев… У него для этого целый арсенал был заготовлен. То у стоящих во дворе машин гуашью дверные ручки извазюкает, то их вазелином намажет – гадость такая! Как дамочка какая-нибудь за такую ручку схватится, так верещит, как резаная!.. Особенно нравилось этому неуловимому мстителю работать с суперклеем. То дворники намертво зафиксирует к ветровому стеклу, то зальет клея «Момент» в замочные скважины, а то и на спойлере присобачит целый натюрморт: пластиковый стаканчик, битую тарелку и бутылку пива, куда еще и помочится… Так увлекался, старый большевик, этими монте-кристами, что однажды даже не заметил, как его милицейский патруль на месте преступления сцапал.

– Сложно как-то все это, – посетовал я. – Есть старый, как мир, способ автомести. Берешь картофелину, забиваешь ее подальше в выхлопную трубу – и через несколько сотен метров глушак начисто срывает! Кстати, в одной французской комедии Жан-Поль Бельмондо именно так и поступает. Правда, использует в качестве инструмента преступления палку сырокопченой колбасы.

После обмена подрывным опытом я почувствовал, что стал для участковых почти как свой.

– Какие проблемы? – душевно спросил меня Валерий Платонович. – У вас, кстати, не иномарка? Если у вас с иномарки фирменный знак свинтили, это даже хорошо. Это знаковое явление капитализма. Раньше, при социализме, с машин воровали щетки-дворники… По российским масштабам это уже прогресс.

Мне оставалось только изложить без преамбулы мою историю со страховкой автомобиля, и дело было положительно решено. Правда, участковый для выполнения всех формальностей и составления подробного протокола попросил меня показать ему автомобильную царапину. Благо, моя ласточка стояла как раз напротив «опорного пункта».

Увидев мой «опелек», Валерий Платонович обошел его кругом, сочувственно качая головой, заметил царапину и опечалился:

– Да, скромно у нас пресса живет!.. Не ценим мы еще нашу трудовую интеллигенцию… – Потом закурил и многозначительно сказал: – А теперь пойдем-ка мою посмотрим! Вон она, ласточка, рядом стоит…

«Два мира, два Шапиро, два сортира» – так в советское время называлась пародия на газетную рубрику, под эгидой которой сравнивалось несопоставимое, а именно – капитализм с коммунизмом. Сейчас на грязном асфальте московского двора разворачивалось нечто похожее. Ибо машина участкового представляла собой роскошную «восьмерку» ауди – с кожаным салоном, открывающейся крышей и всевозможными наворотами.

– Хороша канашка? – спросил меня Валерий Платонович, томно глядя на свое отражение в желтоватом боку хромированной германской канарейки.

– Хороша! – не смог сдержать восхищения я.

– Совсем еще девочка! – продолжал гордиться участковый. – Раньше у меня была «вольво». Я решил ее поменять: надоела – надежная, но дубовая… А эта – вне конкуренции! Красавица! И прет, как танк. Из-под геморроя вылетает!..

«Во сколько десятков тысяч долларов, интересно, она ему обошлась?» – подумал я. Понятно было, что околоточному надо было бы пять жизней прожить без еды и питья, как египетской мумии, если бы он покупал такую машину только на свою ментовскую зарплату.

А Валерий Платонович быстренько заполнил страховую ведомость на мой автомобиль, пообещал отдать мне ее с лиловой казенной печатью в ближайшую среду и суетливо взглянул на часы, которые, как российский президент, он носил – заодно со всеми российскими ответственными работниками теперь – на правой руке (это был дорогущий «патек-филип»):

– Мне пора! Дела, знаете ли…

Понимаю, как же, понимаю… Государственные заботы не ждут. Новенькая «ауди», швейцарские президентские часы… Трудно быть в России слугой правопорядка. При официальном заработке в двести долларов в месяц две тысячи долларов из них надо ежемесячно отдавать жене, еще две – любовнице, а на остающиеся три тысячи долларов выкручиваться самому.

Вот такая типично новорусская экономика!

Часть II. Особенности национального выживания

Пуп-звезда и «Вбрюхелес»

«Пиво «Охота» – услада для настоящих мужиков».

Из перетяжки под окном

Я люблю этот некогда дачный поселок. Той самой невостребованной и щемящей любовью, которая душит детдомовскую сироту жаждой любить и быть любимым. (После острого желания жить в достатке это самая распространенная из людских маний). Впрочем, Загрязнянка – так называется эта дикая подмосковная эманация земного рая – никого не любит. Даже – себя. Характерно, что так же, в полном соответствии с классическим комплексом «садо-мазо», относятся к себе и все, практически без исключений, российские города и поселки – все эти Недоделкины, Бармалеевки и прочие Жопино-Бубенцовски. Для лучшего понимания загрязнянских реалий рекомендуется взять на грудь грамм триста бормотухи шуйского розлива. Не зря же говорят коренные загрязнянцы: чего пить, того не миновать. Честно говоря, я бы вообще в загрязнянские Палестины никогда не ездил, если бы не значительное, сокровенное «но». У меня там живет друг Серега. Сам по себе один только этот непреложно положительный факт перетягивает все остальные, при тщательном рассмотрении весьма сомнительные в наше неверное время аргументы.

Сережа из разряда тех редких москвичей, которые еще нагло пооставались в некогда русской столице. Он – типичный новорусский бизнесмен, готовый заниматься чем угодно, хоть поставкой подгузников и гигиенических прокладок в подразделение воздушно-десантных войск. Искусствовед по специальности, он разочаровался в изучении безденежных муз итальянского Возрождения еще в самые первые годы перестройки и с тех пор обреченно носился по мутному океану российского бизнеса, то приставая к незнакомому, дикому берегу, то крепко садясь на дефолтовую мель. Знаний у Сереги после университета было предостаточно, а вот денег хронически не хватало.

Как раскрыл мне глаза на историю российского бизнеса Серега, начал он покорение джунглей делового мира с основания малого предприятия по сбору и продаже лекарственных растений. В нем не было бы ровным счетом ничего примечательного – ну, закупали у старушек зверобой и чистотел, перемешивали их с изобильно растущими в Загрязнянке сельдереем и петрушкой и расфасовывали пустую труху по пакетикам, – если бы не говорящее название фирмы: «Вбрюхелес». В конце концов, не дурью же торговали!..

Впрочем, с анашой у Сереги были свои давние счеты. На заре туманной юности мой друг разругался вдрызг со своей характерной бабкой и, чтобы досадить предкам, заявился в военкомат, где тут же был зачислен добровольцем в доблестную советскую армию. Его отправили в недалекую Ленинградскую область, где в воинской части непонятного рода войск он принялся вяло валять дурака. Правда – до той поры, пока к нему не заявился с «родительским визитом» под видом «единоутробного брата» Васька Малофеев по кличке Малофья, старый школьный друг. Надо сказать, ему всегда в жизни везло: как камень, брошенный в воду, Малофья непременно попадал точно в центр круга. Вальяжный, толстый, невероятно обаятельный и не по возрасту важный, он сразу после школы поступил в Институт международных отношений и выгодно женился на дочери какого-то не то вора в законе, не то большого дипломата. Васек привез Сереге вместе с пачкой заграничной жевательной резинки с подчеркнуто эротическим названием «Сперминт» бутылку мутной водки псковского розлива и вышитый бисером табачный кисет – только не с табаком, а с… семенами марихуаны!

– Солдат: твори, выдумывай, пробуй! – наставительно проинструктировал изобретательный Малофья, похожий на ангела в натуральную величину: в настоящих американских джинсах, в кожаной куртке, пахнущей не приговоренной к смерти свиньей, а французским одеколоном, с шелковым шарфиком на бритой шее, обнял Сережу, притянув его к себе за уши, и, насвистывая вечный шлягер «Анаша, до чего ты хороша!», умчался в столицу.

И в домовитом Сереге проснулись гены далеких предков-крестьян! Вскоре по всей казарме появились аккуратные горшочки, в которые были высеяны Васькины подарки. Не прошло и нескольких недель, как в гумусе, бережно орошаемом Серегиными стараниями, пробились первые зеленые росточки. А еще через несколько недель в горшках выросли небольшие, робкие кустики. Особенно мясистыми они оказались в Красном уголке, где вокруг портрета Ленина, вечно освещаемого горячими лампами, Сережа устроил целую теплицу. Местное воинское начальство, неожиданно осознавшее, чем оно теперь может отличиться на всеармейском смотре, извивалось от удовольствия и отметило Серегу перед строем за ударное озеленение казармы.

Но вскоре все листики у теплолюбивых растений оказались тщательно, словно под бритву, срезанными.

– Это что за браконьерство? – удивился старшина Кочержук, вызвав Серегу к себе в коптерку.

– Никак нет! – по уставу пролаял Сережа, пожирая командира глазами. – Просто растение оказалось однолетним. Поэтому и бережем его согласно правилам научной селекции.

– Ладно, если так, – сменил гнев на милость казарменный начальник, ровным счетом ничего не понявший из Серегиного объяснения. – Но только – беречь согласно официальным правилам!..

А в это время на плоской крыше казармы ребята, пользуясь первыми весенними деньками, с энтузиазмом сушили анашу. И вот в долгожданный вечер все прыщавые пацаны, вынужденные убивать свою молодость во славу сытых дядей из Минобороны, разом затянулись на жестких нарах и уплыли в страну райских кущей!.. Наутро старшина Кочержук зашел в казарму и почуял, несмотря на вонь от портянок, немытых тел и сапожной ваксы, незнакомый сладковатый душок.

– Курите, раздолбаи, черт-те что! – возмутился старшина. – Вам чего, «Беломора» не хватает?!..

– Никак нет, товарищ старшина! – тут как тут был предупредительный Сережа. – Но от этого сорта махорки комаров не бывает.

– Ишь ты?! – подивился доблестный старшина Кочержук из всех горячительных напитков предпочитавший керосин. – Дай-ка спробовать!

Серега ловко скрутил козью ножку из обрывка «Красной звезды» и угодливо сунул ее начальнику. Тот задвинул самокрутку себе в пасть, похожую на зев огромного кошелька, чиркнул спичками и затянулся. В казарме воцарилась напряженная тишина. Тут Кочержук резко и пискляво икнул. Так громко, что аж нары задрожали! Старшина смешался, по-черепашьи втянул голову в гимнастерку и брезгливо сморщился:

– Ни-и-и! Баловство все это. Такой первачок меня не забирает… Им только мух травить…

Тем не менее самокрутку досмолил, растоптал ее сапогом, бросил старательно в мусорку и встал, потянувшись до хруста в суставах:

– Ну, хватит, шпендрики, валандаться! Стро-о-йся!..

В общем, вот такой получился «Вбрюхелес»! Пока в советском министерстве обороны выпускали указы об обеспечении хоть какой-нибудь обороноспособности, защитники социалистического Отечества занимались селекционной работой с марихуаной похлеще самих голландцев. Впрочем, в дальнейшей жизни опыт этот Сергеем учтен не был. Если говорить о загрязнянском Сережином начинании с сельдереем и зверобоем, то было оно совершенно безобидным, таковым на века и осталось. Ибо Серега, натура метущаяся и азартная, стремительно запал на другую, как он до сих пор частенько говорит, «наработку».

До конвейерного выпуска портянок а-ля Рублевка он пока что не додумался, но лицом в грязь тем не менее не падал. Тем более что на одном из смежных с «Вбрюхелесом» предприятий, как грибы из-под земли, откуда-то образовались десять вакантных бочек с жидкостью непонятного цвета и еще более неясного назначения. Один из владельцев предприятия-смежника, в прежней, советской, жизни – комендант загрязнянского Дома глухонемых и нештатный автор газеты для глухих «В одном строю» (так еще при Брежневе лично Суслов переименовал газету «Жизнь глухих»), стал теперь лихим бизнесменом. По старой памяти он предложил Сереге эти пластиковые емкости – каждая по сто литров – забрать. Безвозвратно и бесплатно. Сказал доверительно:

– Делай с ними, Серый, что хочешь, только бочки потом уничтожь.

Сереже, сознаемся, это сразу не понравилось.

– Как же так? – напрягся он. – Сыр бесплатным бывает только в мышеловке, и то – в Чернобыле.

– Какая мышеловка, братан! Тут такая «фенаберия» образуется, что хоть кишки сам себе выкручивай! Одному суждено быть на бабах, а другому – на бобах… Понимаешь, братан, достались нам эти бочки от одного стремного предприятия. Привезли, кидалы хвостатые, тару к нам и говорят: «Пользуйтесь, мужики! Если захотите, можете даже и продать». Спрашиваем: «А что в бочках-то?» Они говорят: «Жидкость универсальная! От «военки» нам досталась… Так что делайте из нее, что угодно: от взрывчатки до космического топлива!» Мы сначала клюнули на халяву, а потом поняли: попали! Как палец в зад – попали под самое не могу И по-крупному!.. Куда эти бочки подлые девать-то?! Только место на складе занимают. Решили, блин, спустить эту гребаную жидкость в Речку, так она на двадцать сантиметров желтой пеной вспухла вплоть до Владимира.

– А как же рыба? – поинтересовался сердобольный Серега. – Флора, там, фауна разная?..

– Да откуда ей там быть, братан? – удивился экс-предводитель немых. – Рыба в Речке уж лет двадцать, как вся повымерла. Как в Швидково красильню построили, так вся плотва в одночасье и окочурилась… Короче, от сорока бочек мы, тем не менее, кое-как избавились. Пока пустые емкости жгли, два раза пожарники приезжали – они в жизни большего чада не видели! В общем, теперь осталось только десять бочек. Как брата родного прошу: забирай их к чертовой матери! А то полная жопа выходит. Куда хочешь, забирай от греха подальше!.. Мужик ты головастый, наверняка сообразишь, что с ними сделать.

– Допустим, – почесал сивеющую голову Серега. – А что в них все-таки?

– Хрен его знает! – признался бывший командир глухих и на всякий случай пятистопно выругался. Потом доверительно добавил, зачем-то понизив голос: – По-моему, что-то очень мыльное…

– Скажем: жидкое мыло, – подытожил Сергей. – Из этого и будем исходить в нашей коммерческой операции… Лады, беру!

Дальше, как рассказывал мне Серега, он, не долго думая, решил действовать по давно проверенному в эпоху демократического централизма методу социалистического соревнования. У пристанционного пивного киоска собрал на пару «огнетушителей» с портвейном загрязнянских алкашей и обратился к этим дежурным бойцам железнодорожного перрона с деловым предложением:

– Есть, кореша, товар. Десять бочек. Жидкое мыло. Дело чистое, без базара… Кто первым две бочки кому-нибудь затолкает, получит премию: ящик водки.

Задачи поставлены, цели ясны, за работу, товарищи! Неделю спустя к Серегиной даче явился Колян по кличке Циркач. После первого, разминочного, стакана он закусил с чувством собственного достоинства ириской «Крепыш» и поведал, что через подругу мужа тетки вышел на Лихоберецкий ассенизаторский центр, где согласились взять не то что две, а сразу три бочки! Правда, денег у золотарей хронически не водилось, зато – все по-честному! – они предлагали бартер: партию трусов с начесом. Причем, если бартер партнера устраивал, ассенизаторы, по самую маковку погрязшие за годы начинающейся разрухи в грязи и коросте, даже готовы были наладить с Серегой взаимовыгодное сотрудничество на долгую помывочную перспективу.

Сереге такое понимание исторического момента весьма понравилось. Ведь при его умении крутиться и желании заработать лохматые трусы можно было – в свою очередь – обменять на менее лохматые валенки, валенки – на совсем не лохматые, а даже напротив, эмалированные тазики, китайские же тазики – на вагонку, а уж строительный материал был чистым эквивалентом долгожданной валюты. Почти как нефть или газ. Нет, больше – как спирт! Так и поступили: за грузовик с инкубаторскими трусами Сережа втюрил труженикам фекального фронта все десять бочек – как одна копейка! Одна вот только незадача: у рабочих в Лихоберецком центре, говорят, после помывки Серегиным жидким мылом с рук вместе со специфической грязью стали сходить татуировки. У самых нежных из загаженных пролетариев – заодно и кожа. Как после мазей от чесотки «Три мушкетера» и «Три богатыря»…

Но ассенизаторы оказались народом как страстотерпким, так и тугоголовым: пока они совещались-рядились да собирались подавать в суд на Серегу, тот, как водится, «Вбрюхелес» закрыл, зато открыл новую фирму с иным юридическим адресом. Все – как в аптеке: шито-крыто!

Да, чуть не забыл! Слово свое Сережа, как человек кристально честный, сдержал. Колян-Циркач получил за проявленную инициативу обещанный ящик водки. Благо в пристанционном загрязнянском гастрономе очередной спиртзавод из солнечной Осетии начинал коммерческую акцию под оздоровляющим девизом: «Скажи наркотикам: «Дорого!»

И тут в приполярную державу, где – по земельному кадастру – семьдесят пять процентов территории официально отнесены к «оленьим пастбищам», каким-то случайным тропическим ветром занесло моду на… пирсинг пупка! Естественно, мой деятельный друг не мог остаться в стороне от экзотического веяния. Вспомнив, что в одиннадцатом классе загрязнянской средней школы он освоил специальность сверлильщика, Серега справедливо решил, что ему все равно, что дырявить – железные болвашки для строек нефтегазового комплекса или животы подмосковных красавиц. Тем более что у Сережи появился ценный компаньон – Валерка Цаплин по кличке Мохноног, сосед по улице Xулиана Гримау (Кем был этот знойный поселковый герой, загрязнянцы понятия не имели, зато с энтузиазмом передавали жестами его имя).

У Мохнонога, маленького и суетливого, похожего на черноморского рачка-отшельника без раковины, было лишь одно достоинство. Он отличался упорством в достижении жизненной цели. Правда, цель эта была у него только одна. Как у небезызвестного Родиона Раскольникова – срубить как можно больше бабок.

Мохноног, хулиган со стажем, в первый раз сделал ходку на нары еще в восьмом классе: вскрыл с малолетками чучмековскую клетку с арбузами и сожрал, не отходя от весов, сразу два полосатых кавуна. Сладкий криминал был в полном смысле слова у Валерки на лице, и щедрая на расправу советская Фемида среагировала на этот наглый беспредел безотлагательно. Теперь, выйдя на свободу и пополнив загрязнянский деловой бомонд, Мохноног крышевал с бывшими арбузными подельниками артель инвалидов, которая выпускала бижутерию из выносимых с военного завода цветных металлов. Иными словами: налицо была отправная точка для перспективного российского бизнеса. На пару с Мохноногом Серега и развернул свою активность: основал фирму под эротическо-патриотическим названием «Пуп-звезда» и даже напечатал объявление: «Тату и пирсинг. Пенсионерам скидки». Так бы и ходить всем зазнобам Загрязнянки и ее окрестностей с пупками, окольцованными нашими героями, если бы не досадный вираж сумасбродной российской Истории.

Неуемный Мохноног в разгар горбачевской антиалкогольной кампании как-то поздней осенью перебрал смородиновой бражки и залез, как заведено, за добавкой в одну из пустующих вне каникулярного сезона загрязнянских дач. Нашел ли Валерка там припасенный хозяевами заветный баллон с затирухой – кто в ту пору не баловался винным эрзацем?! – или нет, сие в летописи славного поселка не обозначено. Однако закавыка в том, что владельцем скромного утепленного коттеджа в три этажа с банькой, кирпичным гаражом, зимним садом, крытым бассейном, тренажерным залом и просторной верандой оказался глава областной дорожно-строительной службы. И началось!

Этот всемогущий человек оскорбился не столько тем, что Мохноног высадил острой задницей его забор и собрался переночевать явочным порядком на его любимом диване у камина, сколько из-за того, что Валерик, гурман чертов, пожрал заготовленный любимой тещей начальника клубничный компот и к тому же с особым цинизмом справил большую нужду в опустошенную в один присест трехлитровую банку. Злодея взяли с поличным, когда он заснул в обнимку с еще теплой тарой под включенный телевизор. По нему сладкие рекламные голоса несли на всю округу: «Затусуемся с друзьями, будем лопать пузырями…» И верх безобразия: Мохноног даже разулся, то есть окончательно почувствовал себя как дома в незаконно захваченном помещении! Рейдер несчастный!

На суде, на который с энтузиазмом явилась почти вся активно пребывающая без работы большая часть загрязнянского населения, Мохноног пришел не в лучшем состоянии. Он три дня не брился, и пиджачок сидел на нем, как с чужого плеча. Несмотря на это, Валерка вел себя по-большевистски возбужденно. Он начал свою речь словами, которыми приятно удивил окружающих:

– Граждане судьи, к выступлению я не готовился, поэтому буду говорить, что на сердце. Судите меня справедливо, потому что все равно буду жаловаться. За неуставной же казус извиняюсь. Он произошел исключительно по причине вздутия компота многолетней выдержки. Пока я не выпил четыре стакана, досадного присутствия алкоголя не заметил. Когда же почувствовал, было уже поздно, что у меня и подтвердилось вскорости, как обычно, отсутствием мыслей и злобным настроением. И вообще, консервы в стеклянной таре зимой могут полопаться, а потом с участковым будут искать виновного – кто их полопал…

Короче, как заявил Мохноног, виноват в случившемся не он, а тот, кто этот дутый компот изготовил и так беспечно определил на зимнее хранение. В том же, что у дивана на вскрытой даче Валерка по-хозяйски разулся прежде, чем перейти в задумчивость с легким храпом, вины его тоже нет. Просто таковы общеизвестные правила гигиены. Еще Лев Толстой учил, что босиком полезно и ходить, и даже спать. Да и он сам, Валерка, давно заметил, что, когда он засыпает в ботинках или в валенках с калошами, у него утром непременно болят зубы. А иногда – и вся голова, хотя и состоит она в основном из кости… В принципе же, человек он отроду стеснительный и даже стыдливый. Когда ходит на улице по-маленькому, старается отворачиваться к стене или – на худой конец – к столбу…

Потом Валерик проморгался, высморкался и внятным голосом провозгласил, что действовал не по злому умыслу, а исключительно потому, что ему за Отечество обидно: у одних денег куры не клюют, а другим почему-то на самогон не хватает. Быть богатым у нас в стране теперь не запрещено. В конце концов, что такое богатство, если не сбережения многих в руках одного? И вообще, Мохноног дал судейским понять, что в стране, где все сверху донизу двадцать четыре часа в сутки только тем и занимаются, что несут и сплавляют на сторону, его никак нельзя расценивать как вора. Ведь профицит бюджета в совейской России получается тогда, когда государство отбирает у народа больше, чем тот успевает у него стибрить.

И вообще: россияне, в принципе, отнюдь не ленивы и вовсе не против работы. Главное, сказал Мохноног, чтобы она не мешала запоям и другим национальным хобби… Вот и получается, что он, Валерка, просто такой, как все остальные граждане. Плоть от плоти трудолюбивого, но нетрудового народа. И к тому же – чрезвычайно метеозависимого, этот термин у нас за последние годы весьма прижился. Чай, живем в стране рискового земледелия, а не где-нибудь в Каталолонии или, там, на Канавских островах! Однако от этой географической неурядицы мы расстраиваться не будем, наоборот – напряжемся сообща и не станем впадать в черную меланхолию. Так, его, Мохнонога, тоже не раз и не два по-крупному накалывали. Возьмем, к примеру: месяц назад он купил с рук в Москве на площади трех вокзалов настоящий гонконгский презерватив в самой что ни на есть герметичной китайской упаковке, а это оказался… мозольный пластырь! И несмотря на это, он, Валерка, на судьбу-злодейку не сетует. Ибо понимает, что счастье – это когда тебе не надо каждый день доказывать самому себе, что оно – не в деньгах.

Такой краткий курс постсоциалистической экономики в доступном исполнении Мохнонога гражданам судьям почему-то не понравился. Особенно их смутило, когда кандидат в узаконенные злодеи в ораторском запале – Валерке в эти минуты не хватало только броневика вместо клетки-обезьянника – решительно выступил против… лизинга!

Чем это заграничное слово так сильно Мохноногу пришлось не по душе, нам не ведомо. Но надо отметить, что Валерка постигал основы загадочного отечественного менеджмента с поистине русской сметкой. Он заявил, что лизингом у нас занимаются только подчиненные и только со своими начальниками. Он же, как человек незамысловатый, но совестливый, до такой отъявленной пакости в жизнь не опустится. Практикуемый же Москвой метод поощрения рангами знатности и жалованьем – ключ к жизни или гибели страны. Мохноног так распалился, что заявил о хроническом неумении россиян учиться на ошибках. Более того, залудил, разошедшись, такую умную фразу, которую в телевизоре до полуночи и услышать-то невозможно: «Всякий новый метод изгоняет старые ошибки на новое место». Закончил же Мохноног, видимо, начитавшийся в КПЗ умных книг, вообще ссылкой на… Дарвина! Дескать, никто никому так сильно не обязан, как обезьяны – ему: Дарвин чуть не сделал макак людьми…

Этот антиобезьяний спич из обезьянника оказался явным перебором, и прокурор, необъемная женщина с кожей на лице, как от старой сумки, призвала Мохнонога «не ораторствовать всуе и впредь говорить только по существу». Ужасный грабило, впервые заподозренный в диссидентстве, скис, обмяк, несколько спутался, но все равно до конца держался молодцом.

– Пардон, блин! – интеллигентно извинился главный загрязнянский инакомыслящий, которому почему-то активно не понравилось прокурорское слово «всуе».

А потом Мохноног сказал, что он готов за перестройку и лично за Горбачева, в особенности – за жену его, Раису Максимовну, жизнь положить. А то, что он, Валерик-Холерик, Уголовный кодекс не безупречно соблюдает, так это, дескать, исключительно по слабости характера. А заодно – и из-за несовершенства отечественного законодательства, о котором всем известно: от Кремля до самых до окраин. Ведь Закон у нас в стране это право сильного, разве не так? Он же, Валерка, – вообще во всей этой перестроечной кутерьме главный пострадавший: слабый по причине голодного, дистрофического детства, проведенного попрошайкой в вагонных тамбурах, и тяжелого, послевоенного пубертатного периода. Пьяницей же себя он тоже не считает, ибо мужское достоинство страдает от сидячего образа жизни, а вовсе не от нетрезвого вида отдыха. Вот верблюд, говорят, целый месяц может не пить, но ведь потом все равно рано или поздно сорвется…

Пенсионерки в первых зрительских рядах сцедили вдовью слезу, судей же, однако, явления соцреализма в обезьяннике ничуть не проняли. Не убедил трибунал и назначенный Валерке общественностью защитник. Тот, бледный хлюст-очкарик, промямлил, что гражданин Цаплин грамотный и вежливый работник, однако имеет слабость к общественным местам в нетрезвом виде. А с трезвой стороны его хорошо знает и порой даже уважает широкая загрязнянская общественность. Короче, Валерка из разряда тех положительных мужчин, которых надо всегда поддерживать, потому что не такие уж они сильные существа, чтобы постоянно самостоятельно стоять на ногах…

Такие фрейдистские аллюзии окончательно раздразнили народных судей. Мохноногу со всей партийной назидательностью влепили за кражу со взломом срок на полную железку, и отец-основатель «Пуп-звезды» направился «лопать пузырями» туда, куда Макар телят еще не гонял.

Правда, через несколько лет после этого судилища Серега неожиданно получил от Валерика из зоны письмо-маляву. Тот писал химическим карандашом на листке из ученической тетради, что и вдалеке от родимой Загрязнянки не падает духом. Сперва сганашился с корешами по «хате» выпускать журнал для тех, кто еще в нашей державе не сел, под названием «Камера смотрит в мир». А потом предложил начальнику исправительно-трудового учреждения выступить с инициативой перед кремлевским руководством по превращению просто зоны в свободно-экономическую зону. Дескать, народ в Китае и не такое на волне всеобщих преобразований творит!.. Ведь, в конце концов, не совсем ясно, кто у нас на самом деле сидит за колючей проволокой: те, кто внутри зоны, или те, кто снаружи ее окопался? Все зависит от того, под каким углом зрения на отечественный пейзаж посмотреть. Как в итоге был решен Мохноногом и его собарачниками этот извечный российский философский вопрос, Сережа так и не узнал.

Труднее всего человеку дается то, что дается не ему. Исключение из этого правила составляет только судебный приговор. Получив от судьбы хлесткий подзатыльник – как иначе расценить потерю надежного компаньона? – Серега окончательно осознал, что с Фортуной надо быть настороже. Даже если ты поймал удачу за хвост, это вовсе не означает, что она стоит к тебе не задом. Решив впредь действовать без компаньонов и полагаться исключительно на самого себя, Сережа долго выбирал достойное приложение своим разнообразным талантам.

Был и «охотником за головами» в фирме «Томагавк» – психологом, специализирующимся в подборке персонала, – и главным технологом по приготовлению свинины в сети итальянских ресторанов «Шашлык-хаус», и строил финские домики на болотах от компании «Дворцы и хижины», и помогал организации экофашистов под названием «Свирепая репа», и страхованием занимался в конторе «Гарант-совок», и трудился менеджером по салатам из размороженного кальмара в сарайчике китайской фирмы под загадочным названием «Хули Хо»… Дошел однажды до того, что даже в местные депутаты засобирался.

Научился он за эти годы, нельзя не признать, многому Прежде всего – главному принципу российского бизнеса: «Если бесплатно – купим!» И, в конце концов, Серега сыграл беспроигрышно. Невероятное – очевидное! Мы-то с вами знаем, что случайностей не бывает, но моему лучшему другу помог именно слепой, а точнее – извините за натурализм! – безногий случай.

Цыплячий мутант и «Планета котлов»

«Пирожки диафрагмовые».

Из меню

В электричку Сережа вскочил в последний момент. Чуть не опоздал из-за того, что покупал у офени на вокзале напечатанный на газетной бумаге новый отечественный детектив по сценарию модного сериала. Его название говорило само за себя: «Кровавый оскал педофила». В последнем вагоне пригородного поезда никого не было. Не захотев садиться на густо размалеванную фломастерами тинейджеров желтую лавку Сергей вернулся в тамбур, собрался закурить, и стало ему не по себе: как же все вокруг было заплевано! Что за страна у нас такая напастная: выходишь покурить – а там наплевано, выходишь поплевать – а там накурено!.. Одна услада: в тамбуре уже курила о чем-то своем девушка в дутой китайской куртке и с не менее дутой шестиразмерной грудью. Упершись носом в эти сказочные буфера, Сережа поймал себя на мысли, что, чем выше грудь женщины, тем незаметнее ее лицо На всякий случай, чтобы скоротать время, спросил:

– Вы из Москвы, девушка?

– А як же?! – вымолвила красавица с оранжевыми губами и выпустила клуб едкого дыма.

От этого полтавского экзотизма Сережа, сам не понимая почему, погрустнел и решил не настаивать на продолжении знакомства. Он вспомнил, что женщины существа на ощупь приятные, но – по большому счету – бесполезные. К тому же затянувшийся экономический кризис крепко держал его за горло, и на дорожные приключения бюджет Сережин рассчитан не был. «Сколько ни говори «халява», а во рту слаще не станет», – подумал Сережа и спохватился: в том, что касается шестиразмерной красавицы, халявой и отдаленно не пахло. Что поделаешь?! Переходный возраст это когда до пенсии мужчине еще не близко, а девушки внимания на тебя уже не обращают… Так Серега и стоял на протяжении всего пути до Загрязнянки – смолил «Приму», прислонившись к стоп-крану, рядом с которым анонимный юморист написал: «Испытай судьбу. Сорви свой джек-пот!», и, чтобы не цепляться взглядом за грудь соседки, смотрел в дырку, проделанную вместо окошка, на мусорные залежи вдоль путей. Выкурил, не спеша, с достоинством, один за другим пять дукатовских гвоздиков.

Когда Сережа вышел вечером на платформу, оказался прямо у спуска к сарайчику, над которым витал пряный, призывный запах горячей куриной корочки. ООО «Грэнадэр», освоившее жарку бройлеров в помещении бывшей керосиновой палатки, несмотря на поздний час, как всегда, соблазняло загрязнянцев, еще не привыкших к пристанционному цыплячьему стриптизу. Крутились вертела, роняя на поддон с лоснящихся плотных тел терпкие капли золотого куриного пота. Белой, чуть ли не бельевой кипой лежал тончайший лаваш. В осеннем воздухе струился изысканный восточный фимиам. И Сережа не устоял. Подсчитав на ощупь завалявшуюся в куртке мелочь – душу ему грела заначка из нескольких купюр, спрятанных во внутреннем кармане, у самого сердца, – он решил гулять по-крупному.

Изогнулся, засунув невероятным крюком руку под свитер, и достал ельцинские «керенки» – в стране, по уши утопающей в инфляции, счет шел на миллионы рублей. Вдобавок выскреб из-за подкладки куртки полтинники и сотенные, выложил все деньги перед собой и попросил запаковать ему в лаваш цыпленка. Самого отборного. Поподжаристее!

Аморфная женщина – из тех, что обычно торгуют из цистерн водянистым пивом, – взяла с серого подноса двузубую вилку, пошуровала ею где-то под прилавком и принялась запаковывать в лаваш цыплячью тушку.

– Специи не забудьте, – напомнил Серега и – джентльмен всегда эстет! – добавил галантно, в лучших традициях бонтона: – Будьте любезны, сударыня.

От этого забытого политеса, совершенно для нее неожиданного на фоне придорожных нравов, трясущаяся всем рыхлым телом тетушка, красные руки которой заученно впихивали в фольгу послушную птичку, вздрогнула. По-зябкому всем существом – несмотря на вечный огонь под вертелами. Ее бесцветные глаза мазнули коровьим взглядом по невидимому горизонту и встретились на миг с глазами Сережи.

Этого куцего контакта было достаточно, чтобы матерый серый волк дачных танцплощадок почуял тревогу. Затылком, хребтом, спинным мозгом! Серый оглянулся: на пыльном асфальтовом пятачке с никогда не высыхающей зеленой лужей и облупленной рекламой на столбе: «Сок – здоровье в жидком виде» никого не было. В чем же дело? И тут он понял. Сто пудов, его дурили, как первоклашку-октябренка, разводили, как лоха, это было ясно. И тогда в, казалось бы, совершенно прирученном Москвой-космополиткой загрязнянском аборигене проснулся дикий зверь!

– Ну-ка цыпленка покажи! – в голосе Сергея зазвучала маршальская сталь. – Покажи куру, тебе говорят!

Продавщица с телом из бланманже задергалась, как ведьма на встрече с Инквизицией. А Сережу уже было не остановить:

– Распаковывай, мать твою! Считаю до трех… Раз, два, три!

Почему-то именно эти хриплые «раз, два, три» ввергли в ужас бройлерную тетю. Дрожащими пальцами, похожими на шпекачки, она стала снимать одну за другой цыплячьи рубашки. Сначала – фольгу, потом – лаваш… И взору остолбеневшего Сережи, жадно наблюдавшего за этим стриптизом, предстало невероятное, невообразимое даже народным академиком Трофимом Лысенко, воевавшим не на жизнь, а на смерть со «лженаукой генетикой», зрелище. У цыпленка, казалось бы, только что снятого с раскаленного вертела, была… всего одна нога!

– А где… – Сережа почувствовал, что у него сбивается дыхание. – А где вторая?

Воспользовавшись замешательством не в меру смышленого клиента, хозяйка куриного ада очнулась:

– Таких прислали… С птицефабрики.

И стала делать вид, будто увлеченно вытирает тряпкой шершавый, изъеденный грязью прилавок.

– С какой такой фабрики? – Серега посмотрел на других цыплят, в осеннюю ночь идиллически греющихся в рядок у пышущих синим пламенем газовых рожков. – А эти все, которые о двух ногах, что, сами прибежали строем из инкубатора?!

– Инвалид с рождения, наверное… В природе и не такое бывает. Особенно сейчас… – затряслась тетя из студня. – Прививки разные против птичьего насморка, есть такой в Гонконге…

Сережа опешил:

– Выходит, чихнул цыпленок, а у него и нога отвалилась!

– Ой, роднуленька, чего только не случается! – запричитала тетушка. – Радиация, понимаешь, окружающей среды загрязнение. И эта еще, как ее?.. Поллюция, в общем…

Сердобольная продавщица, явно следившая по «Маяку» за последними радионовостями, горестно развела руками. Но, судя по всему, выдавать Сереже нормального цыпленка вместо монстра, пострадавшего от Чернобыля, не собиралась.

На этом передача «В мире животных» решительно закончилась. В дальнейшем сценарий развивался по несколько не стандартной формуле отношений «покупатель – продавец».

– Ты что, типа сука?! Да знаешь ли ты, манципура, с кем разговариваешь! – понес пургу, не останавливаясь, Сережа, вмиг почувствовавший себя героем «Воров в законе». – Завтра же мои ребята твою халабуду спалят, а тебя саму, тлю коридорную, на вертел посадят… Меняй сейчас же курицу, говорят! Я здесь, блин, всех знаю… Не то Мохнонога с Фофаном к тебе пришлю!

Тетя, сроду не видавшая Мохнонога, Фофана, Мясика, Левы-Сметаны, Вали-Сики и других многочисленных туземных сидельцев в местах не столь отдаленных (для справки: в Загрязнянке в «зоне» рано или поздно отдыхал каждый третий), и в самом деле ощутила всем грузным телом, что за безвинным Серегой, как цыплята на вертеле, выстроилась целая когорта самых омерзительных мафиози местного розлива. Продавщица покорно отложила одноногого мутанта в сторону. Но менять его на полноценного дублера тем не менее не спешила.

И тут нежданно-негаданно к Сереже подоспела помощь.

Из-под заросшей крапивой в человеческий рост железнодорожной платформы появились двое военных с одинокими звездочками майоров на погонах и с совершенно обалделыми, оцепеневшими лицами. Один из служивых нес перед собой – скорбно и бережно, будто друга выносил из боя на плащ-палатке, – цыпленка на развернутой фольге. Офицеры подошли к куриному сарайчику и неуставно уставились на убогого Сережиного цыпленка, трогательно застывшего ржавой ногой к звездам:

– Мама дорогая, и этот – тоже?!..

Ба-а-а! Мой друг увидел, что у офицерского бройлера также не было одной ноги. Не цыплята, а однояйцевые близнецы из «Парка Юрского периода»!

– Ах, ты тварь! – заорал окончательно прозревший Серега, наваливаясь на окошко киоска. – Ты сама эти ноги отъела! А говорит: «Инвалид… Радиация…» Я тебе, блин, покажу поллюцию с насморком!

– Реально сожрала, сволочь толстая! – охотно подхватил один из майоров, тот, что постарше.

– И обе ноги – правые! – завыл другой офицер. Внимательный, наверное, из разведки.

– Натурально правые, – согласился первый майор. И грустно констатировал, видимо, в духе любимой спортивной передачи, – Обе ноги толчковые…

Олимпийская ассоциация явно поддатого защитника Отечества в фуражке, каким-то чудом лихо держащейся на затылке, была настолько ни к селу, ни к городу, что дама из палатки спохватилась и ринулась в запоздалую контратаку.

– Магазин закрыт, – объявила она и попыталась запереть окошко. – Вы, граждане, пьяные. Уходите, а то милицию вызову!

Но Серега, у которого все нахальнее сосало под ложечкой с голодухи, оказался начеку. Он успел засунуть руку по плечо в окно и схватить продавщицу за лацкан засаленного халата:

– Я тебе, фря паркетная, покажу милицию!.. Мужики, переворачивай палатку! Пускай все, на хрен, погорит!

Встрепенувшиеся военные взялись за углы деревянного сарайчика и дружно качнули его.

– Рату-у-уйтя-я-я! На по-о-омощь! Карау-у-ул! – истошно заорала хозяйка цыплячьей преисподней, увидевшая, как грозно накренился стоявший в лавке у горящих рожков длинный, похожий на жирную сардельку баллон со сжиженным газом. Но ответом на ее «SOS!», напоминавшим кваканье засохшего клаксона, была лишь тишина. Да бездомный барбос рванул от ночного всхлипа подальше в сторону и захрустел сухостоем в канаве вдоль шоссе – мимо белой энигматической надписи на заборе: «Колка и вывоз».

– Ой, стойте, ребятки! Стойте! – заквохтала куриная тетя, понявшая, что бомба вот-вот взорвется, а помощи ей, как Саддаму Хусейну, ждать неоткуда. – Подождите, мужчины! Произошло недоразумение…

– А ну, лягва, быстро цыплят гони! – скомандовал не на шутку разошедшийся Сережа, не выпуская липкого теткиного лацкана. – И лаваш жиром полей. И приправу с чесноком не забудь… А то, блин, все вокруг пожжем к ядреной фене!

Как часто бывает с ультиматумами, они органично приводят к установлению идеального консенсуса. Выдав в панике клиентам двух вполне ординарных, двуногих и двукрылых цыплят, запакованных по полной официальной форме в лаваш и фольгу продавщица даже позабыла про одноногого мутанта, который остался боевым трофеем у военных. Забрав свою законную добычу, Серега, отдышавшийся и совсем уже не грозный, пожал руки обоим майорам, угостившим его незнакомой сигаретой с филь тром, и деловито направился в сторону дома, но тут его окликнул один из офицеров:

– Как звать-то тебя?

– Сергеем.

– Прости, а ты русский?

– Судя по доходам – да, – не без грусти констатировал Сергей. И вспомнил объявление, только что увиденное на фонарном столбе: «Сниму комнату. Скромный, тихий, порядочный, русский».

– А у нас, Серега, сегодня праздник. Нам по звездочке подняли. Давай по маленькой с товарищами подполковниками! Тем более что теперь есть чем закусить… Слушай, а ты – вообще-то – пьешь?

– Скорее однозначно да, чем вряд ли нет, – в меру уклончиво ответил Сережа.

И понеслось! Эхма, давай-давай! Кто же на Руси выпить за чужой счет откажется?.. Выяснилось, что у экс-майоров, воинская часть которых располагалась в соседнем поселке, было под платформой свое, «прикормленное», место. Три камушка-стула и дощатый ящик-стол. Совсем рядом с редким для Загрязнянки неразбитым фонарем, так что в схроне было светло, как в сельском клубе на седьмое ноября.

– Что пить-то будем? Я, ребята, сегодня совсем пустой, – сразу уточнил Сережа.

– Не беда! – примирительно сказал старший Аника-воин и щербато улыбнулся. – А у нас в кустах стоял рояль… Рики, тики, алкотрон, выходи скорее вон! – Он хлопнул в ладоши и жестом массовика с большим затейником достал из пухлого дерматинового портфеля серьезную бутылку: спирт «Ройал».

– Инновации рождаются на стыке, – с энтузиазмом добавил второй стратег и вынул из-за пазухи бутылку спотыкача с неунывающим запорожцем на этикетке.

Кто понял жизнь, тот не спешит. Наливай, не зевай!.. Русское застолье состоит из трех фаз. Первая: один говорит, все его слушают. Вторая: все говорят разом, один слушает. Третья: все говорят одновременно, но никто никого слушать уже не в состоянии. К этому пленительному восхождению приступили и наши герои. Старший майор умело протолкнул стальным мизинцем пробку в бутылку спотыкача и начал разливать его вместе со спиртом:

– Фирменный коктейль «Скандал»! Эффект гарантирован в течение трех минут!

Выпивка без тостов – все равно что атака без артподготовки. Поэтому члены стихийно возникающего загрязнянского ордена одноногих бройлеров, прежде чем опрокинуть в нутро зажигательную смесь, выдохнули разом:

– Ну-у-у будем!..

Бум! И тишина…

Ах, чудненько! Ой, как хорошо!..

Серега зажмурился и натужно выдохнул, чувствуя, как тепло торжествующе разливается жадной волной от живота к груди и – дальше, дальше… К пяточкам, к носочкам, к коготкам!..

– Середочку напоил, и краюшки заиграли, – по-философски изрек главный из майоров, видать, бывалый, и начал деловито наливать по новой. – Между первой и второй и пуле не пролететь!

Они не заметили, как в перерыве между первой и второй успели выпить третью.

Опять крякнули разом в свое удовольствие. На этот раз уже закусили – еще не остывшим цыпленком. Вновь разлили по граммулечке.

– Один в поле не воин… – произнес верхушку нового тоста старший из майоров.

– …Один в поле по нужде! – ловко, отработанно поддержал второй майор, из сообразительных. И назидательно добавил, пропагандист хренов: – Береги печень смолоду!

– За сказанное! – крякнул Сережа.

Опять выпили. Опять сурово, по-мужски помолчали. Взглянули друг другу в глаза и поняли все, как и подобает настоящим воинам, без слов: вновь налили. Но торопиться пить на этот раз не стали. Выдержали паузу, так потом еще слаще будет…

Как патроны перед атакой, раздали сигареты. Многозначительно затянулись.

– Чем занимаетесь, ребята? – спросил Сергей после того, как из пластиковых стаканчиков, тоже появившихся загодя из полкового портфеля, было с пониманием опрокинуто по третьей дозе голландско-славянского коктейля: спирт вместе с настойкой на слезах Тараса Бульбы.

– Снабженцы мы. Обеспечиваем, как можем, хозматчасть родимой армии. Котлы, насосы, топливо разное… Поле непочатое! Красная Армия, которая – и дураку известно – всех сильней, гикнулась, теперь на нас, снабженцев, одна надежа. Штыков в хозяйстве позарез не хватает… А ты что, Серега, по жизни творишь?

– Котлы, говорите?.. Насосы?.. – Сережа будто не заметил их вопроса. Он думал, крепко думал… Почему бы и нет? А что, если ему самому сделать фирму по поставке в армию всей этой необходимой для жизнеобеспечения воинства дребедени? И назвать ее оригинально и без претензий: «Планета котлов»! Если существуют «Планета колготок», «Планета паркета» и «Планета вин», почему бы не быть и еще одной «Планете»?.. Таким образом, целая новая галактика у нас получается, а за Большим взрывом дело в нашей стране, как известно, никогда не станет.

Не прошло и куцей недели, как «Планета котлов» стала главным делом Серегиной жизни. И порой, благодаря новым друзьям-военным, – вполне денежным.

Бурлаки без «Волги», или Созидательная хроника поселка Загрязнянка

«Пиджак от Версаче для работы на даче».

Из перетяжки под окном, рекламирующей магазин одежды секонд-хэнд

Короче, Серега занялся обеспечением воинских гарнизонов всем необходимым для их выживания в условиях зарождающегося рынка и сразу поставил себя в зависимость от нерегулярного российского оборонного бюджета. Мой друг – из разряда тех многочисленных нациообразующих деловиков, у которых в кармане то густо, то пусто. Чаще, к сожалению, второе. Но он от этого не горюет, не грустит. Он занят типично русским делом: бесконечно строит дачу.

Она досталась моему другу в наследство от матери. Милейшая женщина, та – в свою очередь – унаследовала часть дома в Загрязнянке и несколько соток земли при нем от Сережкиной бабки, обаятельнейшей Салтычихи, имевшей много детей. Перед смертью она не придумала ничего лучше, как по образу и подобию средневековых феодалов поделить некогда огромный, просторный дом между тремя своими отпрысками. Вот и получилось, что каждому из них достались только рожки да ножки. Сережа, правда, попытался бросить вызов судьбе – предложил тетушке, младшей сестре матери, продать ему свою долю. Но та заартачилась, а потом пристроила свою часть дома по завышенной цене собирающейся на пенсию дантистке-надомнице из соседнего Швидково, столичного города районного масштаба… Фамильное гнездо в одночасье распалось, и птенцы оказались брошенными на волю хищного, хаотичного мира.

Когда я после лет, проведенных во Франции, в первый раз приехал к Сереге, старую дачу не узнал. По всему некогда немалому, уютному участку пролегла огромная стена наподобие Берлинской. Так соседка Фима Яковлевна, наварившая состояние на внедрении золотых зубных коронок в челюсти советских товароведов, спекулянтов из комиссионок и фарцовщиков, обособилась от загрязнянских аборигенов. На месте же куска дома, некогда оттяпанного Сережкиной теткой, возвышался настоящий замок из розового кирпича. Мой друг, правда, времени зря тоже не терял. Вовсю вел стройку века: завез кирпич, доски, раствор… Достроился до того, что однажды поймал себя на странной мысли. Сереге показалось, что, когда он покупает в магазине молоко «Домик в деревне», в каждом пакете с идиллическим изображением бабулькиной халабуды лежит кирпич.

Хозяйничали на Сережиной стройплощадке два белобрысых парня, похожих между собой, как презерватив и воздушный шарик. Они даже упакованы были одинаково – в сиротские тренировочные костюмы, завезенные челноками из Поднебесной в Белокаменную, и в сатиновые тапочки «Скороход».

– Колька с Вовкой – близнецы? Нет, ничего подобного: даже не братья! – объяснил мне потом Сережа. – Просто я их постриг под полубокс и одел одинаково. В целях экономии средств. А явились они ко мне, можно сказать, почти голыми.

– Новорожденные, что ли?

– Не новорожденные, а вновь рожденные, – гордо и многозначительно сказал Сережа. – Приходят такие челы в лохмотьях и в обмотках на ногах. «Хозяин, – говорят, – дай работу! Что скажешь, то и будем делать». Я и взял их работать. Ребята исполнительные. Скомандуешь им: «Рыть, хлопцы, отсюда и до полудня!», они и роются в земле, что твой трактор… Землю, кроты, просеяли на глубину штыка и английский газон посадили. Следить за ними, конечно, надо, но работать, черти, умеют. Денег им я не даю. Мы так наперед уговорились: все заработки отсылаются на Украину, там у них семьи живут… Я же их кормлю и за постой плачу. Правда, они и тут сэкономили: поселились у Штапикова.

Славка Штапиков являл собой персонаж, достойный итальянского послевоенного кинореализма. Мать Штапикова была фронтовой вдовой и фигурой в поселке уважаемой. Она работала почтальоншей и без устали разносила по дачному лабиринту не только письма и газеты, но и денежные переводы. В советское время, получив пенсию или инвалидное пособие, пенсионер или ветеран войны от щедрот душевных оставлял письмоносице то полтинничек, а то и рублик. Курочка по зернышку клюет. Почтальонша Штапикова аккуратно прятала накопления в многократно штопанный чулок, а потом вкладывала их, деловито, как белочка, в свое хозяйство. Было оно довольно крепким: теплый дом с подведенным к нему магистральным газом, курочки, сад с яблонями, подножный корм – редиска, морковка… Но ничто не вечно под Луной, тем паче – под подмосковной. Однажды осенью добродетельная вдова попала под ливень, вернулась с работы промокшей до нитки и простывшей, а к Старому Новому году умерла, бедолага, от воспаления легких.

Славка и при жизни матери баловался зеленым змием, а тут вообще пошел винтом. Привел в дом Вальку-тотошницу которую трезвой никто в Загрязнянке никогда не видел. Молва рассказывала, что она была в прежней жизни московской гранд-дамой, но однажды попала на ипподром, что на Беговой, и хронически заболела тотализатором. Ах, серые, каурые, гнедые!.. Валентина профукала на неумелых ставках все, вплоть до стелек в ботинках. Потеряла столичную квартиру, прежнюю семью и нашла последнее пристанище у Штапикова. Собутыльника, с которым – пьяней вина! – познакомилась у пристанционного кафе, символично прозванного загрязнянцами «Разлукой».

Неженское это дело – любить: потому что нелегкое. В редкие минуты просветления Валька-тотошница оправдывала свое перманентное хмельное состояние трудной любовью к Штапикову. Он же мадам Тото к каждому сучку в Загрязнянке ревновал, но при этом отличался нравом тихим и незлобивым. Славка был из разряда тех мужей, которые борются с любовниками жен путем отпиливания ножек у кроватей. У них с Валькой не было разделения на «инь» и «ян», оба они были пьянь. К тому же Славка отличался исключительной ленью. Если бы он знал что-нибудь о буддизме и переселении душ, он бы наверняка возжелал стать в новой жизни змеей: она, как известно, даже ходит лежа.

Прогуляв скромные материны накопления и нехитрую мебель, передушив и общипав всех кур, Штапиков с мучающейся неутолимой жаждой мадам Тото вплотную столкнулись с классической проблемой: денег нет, а выпить хочется! И тогда Славку посетила эпохальная и конгениальная идея, вряд ли ранее приходившая кому-либо в голову по обе стороны Атлантики. Тем более – обитателям страны, где двенадцать месяцев зима, а остальное – лето. Одно дело – такой в прямом смысле слова бизнес без крыши в тропиках, совсем другое – в России… Ибо Штапиков задумал продать… крышу собственного дома! Правда, не будем максималистами, не всю, где-то и продолжать жить надо. За бутылкой теплой «Стрелецкой», романтично прозванной в народе «Мужик с тяпкой», алконавты остановились на паллиативном варианте: загнать только половину крыши. Благо почтальонша с ее беличьим темпераментом при советском «царе Тимохе» все делала на славу дом был покрыт прекрасной оцинкованной жестью. Стараниями Штапикова и его подруги половина ее и была благополучно вырвана вместе с гвоздями, а потом затолкана нескрупулезному застройщику.

Не прошло и двух недель, как от «крышкиных» денег осталась лишь пустая тара. Перед Штапиковым вновь встала во весь сорокаградусный масштаб привычная дилемма: пить или не пить? И тут уже спасительная мысль пришла в задурманенную скачками и паленым спиртом голову Вальки-тотошницы: дом надо начать сдавать! Причем только ту половину, где вместо крыши небо. Кому? Не все в нашем многострадальном Отечестве безнадежно! Оказалось, в желающих разбить бивак по-загрязнянски дефицита не было. Благо в державе двух Шевченок – кобзаря и футболиста – отважные романтики и предприимчивые герои еще не перевелись.

…Когда мы с Серегой подошли к логову Штапикова, оно представляло собой весьма затейливый терем-теремок. Та часть дома, над которой сохранилась крыша, больше походила на заброшенный пункт приема стеклотары. Вся несложная биография сына почтальонши, любившего «огненную воду» не меньше, чем аборигены Огненной земли, читалась в штабелях пустых бутылок, расставаться с которыми Славка не решался, а сдать в пункт стеклотары не мог – дотащить посуду без гужевого транспорта сил не было… Другая же половина, без крыши, вовсе не зияла болью и безнадежностью, как яма в старушечьем рту после выпавшего зуба. Наоборот! Украинские гастарбайтеры, активно используемые на загрязнянских стройках, превратили штапиковскую половину дома то ли в дикий пляж под Одессой, то ли в ооновский лагерь африканских беженцев.

Отдав на откуп малороссийским постояльцам свою исконную территорию, Славка закрыл пьяные глаза на их модус вивенди. А дела творились в четырех стенах с набухшим от влаги потолком преживописные. Половина без крыши весело пестрела зонтами и тентами, под каждым из которых обретался со всем его скарбом заезжий пролетарий. На веревочках сушились трусы, рушники и портянки. На месте некогда аккуратных грядок почтальонши чернело костровище, вокруг которого восседали на чурбаках и перевернутых ведрах представители наемной силы из Ближнего Зарубежья. Только что повечеряв, как бурлаки на Волге, ложками из общего котла, они готовились беспечно отойти ко сну и отдали себя в полное распоряжение злобных загрязнянских комаров.

Если бы не ухо параболической антенны на соседней даче, картинка была бы совершенно идиллической, в стиле полотен передвижников. В нее, правда, не укладывались первобытные шалашики, сложенные работягами на улице – вдоль фундамента почтальоншиного дома. Эти строения, видимо, позаимствованные совками у разложившихся под воздействием западной цивилизации племен пустыни Калахари, представляли собой куски шифера и пластика, прислоненные под углом к стене. Под такими навесами были устроены лежанки из куч тряпья и старых матрасов. Как мне потом объяснили, места под бушменские шалашики Штапиков, оказавшийся прирожденным менеджером новорусского типа, тоже сдавал. Читать худо-бедно книжки он так и не научился, зато к печатной продукции относился с неподдельной любовью, особенно – к денежным знакам.

Трудившиеся у Сереги исполнительные Вовка и Колька на правах ветеранов загрязнянской перестройки жили у Штапикова в привилегированных условиях: непосредственно в доме, естественно, без крыши над головой, зато на деревянном полу. (Между нами говоря, Славка подумывал и его выломать, но ему вовремя объяснили, что покупателя на сопревшие старые доски он не найдет). Хлопцев такой образ жизни вполне устраивал. Жили они, конечно, грязно, но при этом сохраняли, как могли, душевную чистоту. С росистой зорькой парубки отправлялись на стройку, где Серегина дача росла, как опара из бадьи, а вечером возвращались в штапиковские спальни под холодными подмосковными звездами. За честную работу Сережа – добрая душа! – порой позволял бойцам дачного фронта принимать у него душ в вынесенной во двор кабинке-купальне с бочкой дождевой воды и устраивать в шайке легкую постирушку… Все бы так и шло – по живому сердцу и в добрую охотку – благо погоды стояли на редкость теплые и не дождливые, если бы не непредсказуемый нрав мадам Тото.

Штапиковская дама сердца пропала.

Эта сенсация облетела всю Загрязнянку со скоростью гонконгского гриппа и даже затмила новость о том, что Мытищинский районный суд в знак протеста против инсинуаций алчных американских акционеров «ЮКОСа» запретил продажу акций «Майкрософта» на нью-йоркской фондовой бирже. Если раньше Валька каждый Божий день канючила у прохожих между рынком и гастрономом рубли и червонцы, теперь у станционной платформы даже образовался временный вакуум.

Слухи о ее исчезновении блуждали самые разноречивые.

Одни загрязнянцы, наиболее оптимистично настроенные, предполагали, что, задумав начать новую жизнь, тотошница тайком от непросыхающего и категорически ревнивого Штапикова сдала часть заветной стеклотары в пункт приема пустой посуды и на деньги от этой классической коммерческой операции смотала в Москву. В столице же явилась королевой в изгнании на ипподром и враз выиграла на бегах целое состояние. А какой – скажите на милость! – шланг лакированный бешеными деньгами будет делиться? Баба она практичная: не раз утверждала, что любовь мужики придумали, чтобы женскому полу денег не платить.

Славка, правда, тоже был тот еще фрукт! Отстроил отношения с Валькой по жлобской вертикали: никогда не тратил деньги на вещи, которые дома можно иметь даром. Да и вообще: он ей столько раз изменял, а она ему столько раз была верна!.. Короче говоря, устала Валька от этого замудохонца. Вот прогуляет она шальные бабки и опять придет к Штапикову. Она же от него как-то раз уже уходила, но вернулась. Не могла видеть, как он без нее живет в свое холостяцкое удовольствие. Тем более что мужчина он – о-го-го! Как вечный бухала, Славка не нуждался в загаре: имел лицо уверенного кирпичного цвета, то есть выглядел почти по-ковбойски. И вообще, женщины для мужиков – как мобильный телефон: едва кончаются деньги, они перестают разговаривать…

Другие, романтически расположенные, склонялись к версии в стиле десятирублевых женских романов и жестоких индийских фильмов. А что если на буйно крашенные хной лохмы Валентины запал рослый и чернобровый летчик-полковник из отряда космонавтов, направлявшийся на электричке непосредственно из Кремля к себе в Звездный городок? Сошел этот герой, предположим, на платформе Загрязнянка, чтобы приобрести пачку «Примы» или «Пегаса», и остолбенел, пораженный в самое «не балуйся»! Ибо узрел в пыли у лабаза знойную подругу Штапикова! Валька-тотошница, конечно, собрать, как в былые, боевые времена, во рту кубик Рубика уже не могла, но все равно баба оставалась еще хоть куда. Как-никак, а грудь у Вальки сорок четвертого размера: Славка ее сам своими кроссовками замерял. К тому же, как любому известно, чем выше интеллект, тем ниже поцелуи.

Короче, Валентина и космонавт так сразу полюбили друг друга, что теперь на секретной, тщательно охраняемой специально обученным персоналом даче ходят даже мусор на помойку вместе выбрасывать. Дескать, скоро увидим рыжую Вальку-зажигалку на Байконуре на самой первой правительственной трибуне. А то, что Валька пьет, как биндюжник, так это не беда. Под определенным углом зрения этот факт можно даже счесть за положительный. Ведь сколько за дамой ни ухаживай, а подпаивать ее все равно придется…

Третьи же, наиболее реалистичные, не без резона полагали, что, если женщину долго не мучить, она неизбежно начнет мучаться сама. Дескать, по ночам Вальку начала мучить совесть, поэтому она принялась часто спать днем. Доброхоты выдвигали гипотезу о том, что сожительница Штапикова, в принципе не дошедшая до такой стадии оцепенения, чтобы поддавать в глухую одиночку, коварно решила изменить твердой морали и, наклюкавшись до синего копчика, закемарила где-нибудь на мостках у речки. А там, глядишь, могла и в воду чушкой свалиться. Получается, песня Офелии: «Мама, не горюй, скоро я всплыву!..» Как пить дать, жди завтра милицейского протокола о «самовольном утоплении в не предназначенных для этого местах»…

Так или иначе, но Штапиков, оставшийся без подруги и проверенной напарницы, поначалу места себе не находил – как выступающий на коне гимнаст, вместо витаминов накушавшийся по ошибке виагры перед выходом на помост Сперва сын почтальонши даже спортом увлекся в горестные дни: чтобы поддержать выход сборной РФ в финальный турнир чемпионата мира по футболу, Штапиков принялся собирать железные пробки от пива. Выпил «Старого мельника» ящиков десять, но даже это не помогло. Говорят, что в жаркий, летний день ельцинской Конституции сын почтальонши поймал себя на том, что навозные мухи у него во дворе пели, как райские птицы.

Все! Докатились! Белочка!

Но Штапиков, проявив в тяжелую годину настоящий советский характер, и тут не сдался. Затолкав кому-то из благополучных соседей побитый молью зипун, доставшийся ему трофеем от украинского бригадира, и незамедлительно совершив поход в гастроном, Славка попробовал лечиться от запоя подобным. Но – напротив – впал в полный пессимизм. И тогда, отказавшись из-за белой горячки раствориться без следа в постсоветской реальности, Штапиков взял и свершил сенсацию загрязнянского масштаба. Продал в одночасье денежному соседу Мишке Мизовцу дом с половиной крыши и со всеми хохлами вкупе.

Мизовец процветал давно и прочно: с первых лет перестройки кинулся в перепродажу азиатских телевизоров. Дело для Мишки было отчасти знакомым: дядя Костя – его отец – был мастером по сборке и ремонту еще допотопных отечественных телевизоров марки КВН: «Купил, включил, не работает». При маршале Брежневе не было в Загрязнянке ни одного телевизионного приемника – как тогда называли телевизоры, – за починку которого не наливали бы граненый Мизовцу. Освоил Мизовец-старший это умное ремесло в плену у немцев, о которых в кругу родных вспоминал у кухонного калорифера с неподдельной симпатией.

– Шпрехен зи трахен, – глаголил с рюмкой в руке дядя Костя после первой и второй. – Шлаффен цу дринкен…

Фрицы определили его на принудработы на завод «Телефункен», где дядя Костя научился понимать и любить технику. Вернувшись после Победы в родные пенаты и прямым ходом отправившись в бериевскую шаражку, умелец и в Гулаге занимался все тем же – собирал и настраивал мониторы и телевизоры. Так что Мизовцу-младшему нажить состояние именно на теликах сам Господь велел. А там, где большие деньги, – и большие амбиции.

Возжелав расширить свой участок, телебизнесмен, ставший в последнее время настолько ленивым, что, купив бытовые приборы, даже не пытался узнать, как они работают, без большого труда соблазнил жадного до водки Штапикова. Почем алконавт уступил соседу свою загаженную латифундию, никому не известно. Но, продав дом, сын почтальонши бросил коммунальный малороссийский курень без крова на произвол судьбы. В очередной раз оказались на улице и безответные Серегины Вовка с Колькой.

– Больше мы не встречались, – вспоминал об этих двух бойцах загрязнянского строительного фронта Сережа. – Рассказывали мне только, что оба они вернулись к себе в Сумы. Жизнь их сложилась, как у всех. Один из них, говорят, потом повесился, а другой зарубил топором тешу… – Серега ностальгически вздохнул. – Больно уж пацаны были задорные!

Впрочем, свято место пусто, как утверждают служители культа, не бывает. Вскоре у Сережи появился Сашка – истинный мастер на все руки. Тоже с Украины, кажется – из Чернигова, и тоже не без некоторых причуд.

– Денег мне, Сергей Иваныч, не давайте, – с самого начала поставил свое условие Сашка. – Когда закончим стройку, вы мне сразу все отдадите и тут же домой отправите.

Серега был идеалистом, он искренне верил, что любовь – это когда не спрашивают, откуда берутся деньги и куда они деваются. Он, естественно, на Сашкино условие согласился и, как жизнь показала, был не прав. Не сразу, но – в перспективе.

О себе Сашка рассказывал мало. Наследников у него быть не могло, это Сережа понял сразу. У человека с такими заработками, как Сашкины, могли быть только дети. Впрочем, мужиком он был деловым. Все, за что бы Сашка ни брался, у него в руках горело. Он на даче и электропроводку провел, и каминную трубу фигурно выложил (на сам камин денег у Сереги не хватило, монументальная труба, похожая на статую Церетели, без дела до сих пор стоит), и нагреватель воды со стиральной машиной в ванной установил, и тканью вместо обоев стены обтянул, и игривые наличники вырезал… Сашка был из породы тех работящих ребят, которые даже после секса, еще не встав с кровати, сразу начинают штукатурить. Четыре месяца парень пахал без малейшего баловства, а когда пришла пора прощаться, получил сполна положенную зарплату. И сказал сурово, будто на фронт отправлялся:

– Не поминайте лихом, Сергей Иваныч! Господь даст, еще, мабуть, и свидимся…

Взял поутру котомку, перекинул ее за плечо и обреченно пошел, сутулясь, к станции. Таков уж советский характер: мы прощаемся навсегда, ибо знаем, что трезвыми нас больше никто не увидит.

Ночью Сергей проснулся от того, что кто-то скребся – тихо, посапывая и постанывая, – во входную дверь. Сперва мой друг подумал, что это Дыма, вечно беременная, гулящая кошка, вернулась после полночного хоровода. Но когда после строгого, хозяйского окрика: «Кыш, сука!» шум не прекратился, а – наоборот – стал более настойчивым и явственным, Сережа вынужден был пойти посмотреть, в чем дело.

На пороге застыл на четвереньках грязный и исцарапанный Сашка. Как живой! От него громко пахло не то пищевыми отбросами, не то теплой водкой, которой только что вымыли пепельницу.

– Ого! – присвистнул Серега. – «Незваный гость хуже Гагарина», – сказали марсиане. И – в дым трезвый, как я понимаю?

– Иваныч, прости ради Христа!.. Пусти погреться… – взмолился Сашка, не поднимаясь с четверенек. И тут Сережа заметил, что Сашка был в одних семейных трусах в мелкий горошек.

Хлопнув залпом стакан спитого, холодного чая, оставшегося от ужина, разобранный на части мастер на все руки был «для сугреву» запеленут Серегой в старый, лиловый салоп и начал рассказывать историю, леденящую даже самую черствую душу. «Декамерон» отдыхал!

…С выпивкой Сашка давно завязал, когда-то даже за тридцать гривен к бабке из Конотопа с этим делом за заговором обращался. Однако с предотъездной ночи Сашку мучили нехорошие предчувствия.

На рассвете ему приснился жирный червяк, тянувший скрипучим тещиным голосом: «Эвон, как его, чумака с Привоза, развезло!», нагло подмигивавший и к тому же с волосатой бородавкой на щеке. Червяк разболтанно извивался и выписывал агрессивные восьмерки своим хрящеобразным, телескопическим телом. Сашка пробовал этого развязного червяка поймать, прихлопнуть, раздавить каблуком, но тот – жесткий и неуловимый, как намыленный карандаш, – ловко выскальзывал и при этом пищал. Пронзительно и мерзопакостно. Когда же Сашке все-таки удалось эту тварь прихватить, она взяла и обернулась краснорожим прорабом Кондратом Наливайко, у которого Сашка шабашил в поселке Негодяево-Первое до приезда в благословенную Загрязнянку. Наливайко, вполне оправдывавший по жизни свою говорящую фамилию, держал у жирного, похожего на волосатый пельмень уха оловянный портсигар вместо мобильного телефона и механическим голосом с явно заграничным, отъявленно шпионским акцентом грозил кому-то:

– Не уметь никто спать с мой законной супруг Светка Униат, а то я давай посылать поручик Уткин!..

Естественно, что после такой злобной фантасмагории сна у Сашки больше не было ни в одном глазу. Чтобы скоротать время, Сашка поднялся со своего жесткого, монастырского матрасика и направился за неимением альтернативы, можно сказать, на воздух – в отхожее место. Там и просидел до первых петухов, мусоля в руках обрывок полезной газеты «Труд» да пялясь то на заржавленные шляпки гвоздей в досках, то на слюдяные мушиные крылышки, запутавшиеся в пыльной паутине.

Утром, дойдя свинцовыми ногами до перрона, Сашка почему-то не стал на него подниматься. А поканал вдоль железнодорожной платформы к пивному киоску. Выпил там для примирения с действительностью две бутылки «Белого медведя» и косолапо двинулся по проулку, носящему доброе, близкое до детских слез название Тупик коммунизма, дальше, к рюмочной под языческим названием «Бухра». (На самом деле сие знаменитое в Загрязнянке заведение предприимчивые номады из Средней Азии окрестили «Бухара», но одна из фанерных букв на фасаде благополучно слетела и обнажила глубинную сущность учреждения). Будто кто-то Сашку перед этим сглазил! Руки отсутствовали, ноги были чужими, голову ломило. Чтобы совсем поправиться, он заказал стакан водки и с превеликой благодарностью его принял. И лишь тогда солнышко начало для Сашки запоздало восходить!

Он протер глаза, чуток приободрился, смахнул с плеч гнилую истому и направился только вперед – к безотказному гастроному, на фасаде которого было написано: «Рассвет 24 часа». По натуре Сашка был человеком нерешительным, но, если что-то решал, выпивал обязательно.

Сначала без труда убедил себя, что поедет в Москву, а оттуда – немного позже – домой. А потом об этом компромиссном благом намерении благополучно позабыл. Так и кочевал он до вечера по пристанционным питейным заведениям, где в целях упорядочения торговли алкогольными напитками были ликвидированы отделы по продаже Минвод и соков, пока не познакомился у обелиска полногрудой Матери-Родины, что у развалившегося Дома куль туры, похожего на дровяной сарай, с двумя клевыми ребятами.

Как они выглядели и как их звали, Сашка – хоть убей его! – железно не помнил. Зато сохранил ощущение, что ему было с ними интересно. Они были из разряда тех интеллигентных от природы людей, которые никогда не будут пить из горлышка, если рядом есть консервная банка. К тому же ребята сказали, что они тоже с «нэньки-Украины» и тоже строители и что они как раз собирают новую ватагу для выполнения очень важного заказа. Как известно, рецепт карьерного роста в России прост: карьера мужчины зависит от того, кто с кем пьет, карьера же женщины – от того, кто с кем спит. Но мужикам при этом гораздо труднее. Ведь достойно выпить с нужным человеком куда сложнее, чем с нужным человеком достойно переспать.

Общение с перспективными пацанами так духовно обогатило Сашку, что он впал потом в пограничное состояние. Но при этом успел накрепко зафиксировать в своей кудлатой башке, какие напитки вместе с ними употреблял: «Зверобой», «Перцовку», портвейн «Три семерки», пластиковое пиво «Оболонь», которое мужики почему-то называли «Оболвань», а потом еще, кажется, какую-то сладкую касторку с губастым негром на картинке… Сначала Сашку не брало, не брало, а потом взяло! Забраил пошел! Не зря в песне поется: кто ищет, тот всегда найдет. Найдет и выпьет!

В определенный момент Сашка спохватился: слишком много уже было на штанге! И собрался достойно ретироваться. Но новые друзья-полиглоты нестройным хором пристыдили его:

– Це ты що, Сашко?! Якщо людына нэ пье, вона хвора, або подлюка!

Совестливый Сашка, ясное дело, не причислял себя ни к одной из этих двух не лучших категорий рода человеческого и остался. На свою неминуемую погибель.

Сашку не смущало, что, чем больше он пил за чужое здоровье, тем больше терял свое. Хождение по загрязнянским достопримечательностям кончилось для него прискорбно: Сашка триумфально нагрузился до полного патриотизма. Классные друзья так его накачали, что унесли все заработанные им за пять месяцев на Серегиной «стройке века» деньги, да еще раздели до горошка на трусах и в трусах. А напоследок дали для профилактики по башке ручкой от мясорубки и в таком непотребном виде оставили в кустах. Там Сашка и очнулся с лицом в груде металлолома. Раскрыл глаза и в ужасе наткнулся на останки памятника Ленину, расплавленного голубями, которые наклевались зерна с поля у Швидковского химзавода.

– Избавьте от греха, Сергей Иваныч! – молил Сашка, колотя себя в выпуклую грудь, как в барабан, пудовыми кулаками. – Напился я, сволочь, до летательного исхода!.. Примите Христа для на работу! За что угодно возьмусь!

Теплая осень начиналась в Загрязнянке, как обычно, сразу после того, как в Америке затихали ураганы. Дачный сезон завершался, каникулы у детей заканчивались, Сереже с семьей надо было перебираться в Москву Ни о какой работе для Сашки в то время не могло быть и речи. Поэтому Серега, странноприимная душа, вовсе не томившаяся безответной любовью к деньгам, оплатил бедолаге проезд до нэньки-Украины. Как они договорились, сами в это особо не веря, – в долг.

На том и расстались, навсегда…

Денег Сереже Сашка так никогда и не вернул. Мудрость о том, что любое доброе дело не должно оставаться безнаказанным, подтвердилась в миллионный раз.

Керосинная муза и башня из мамонтятины

«Стучите громче. Глухая собака».

Из таблички на дачной калитке

Парадокс российских строек в том, что они даже при всех классических для страны перипетиях иногда подходят к концу. Сережин дом поднимался на земле предков, как гриб-свинушка после августовского дождя. И если бы не соседка, счастье моего друга было бы совершенным, как смех ребенка.

Приобретя часть дачи у Сережиной тетушки, экс-дантистка Фима Яковлевна Вагина, не так давно ставшая пенсионеркой и посему переехавшая из фабричного Швидково на природу, в Загрязнянку, превратила в свою жизненную миссию продолжение распри между разными владельцами большого дома. Но если у матери Сережи и ее сестры ожесточенные разборки когда-то были вызваны спорами за право наследования, то в случае с Фимой Яковлевной ее нападки на моего друга были только следствием дурного характера и неисправимо партийного темперамента.

Первым делом пенсионерка, как уже было нами сказано, возвела высоченную ограду между двумя оккупационными секторами, на которые поделили участок. Вторым – завела злющую, в черных подпалинах бельгийскую овчарку, которая по любому поводу лаяла на Сережиных домочадцев. К тому же стоило только Сереге включить радио погромче или засидеться допоздна за политическими дебатами с друзьями на лужайке, как особаченная соседка выбегала на крыльцо и угрожающе объявляла зычным голосом Юрия Левитана:

– Ща милицию вызову!

В конце концов эта нескончаемая «холодная война» Сережу достала, и он принялся разрабатывать тактику нейтрализации чересчур обременительной пенсионерки. Последняя капля Серегиного терпения растаяла без следа в предгрозовой загрязнянской атмосфере, когда он обнаружил, что у него на кухне пропал… газ! Несмотря на то, что газовые истории в нашу чудную эпоху происходят на всех уровнях – в том числе и на межгосударственном – едва ли не каждый Божий день, о загрязнянском казусе с энергоносителями мне хотелось бы рассказать особо.

«Газпром» – это наше все!» В справедливости этой национальной идеи в наши дни не сомневается ни один россиянин. А загрязнянцы, как истинные патриоты, ведущие свое начало аж от верного подельника Малюты Скуратова бесстрашного князя Сбитня Загрязнянского, который поражал воображение соотечественников «водочной двустволкой» задолго до того, как ее прозвали «ельцинской» (две одновременно вставленные в рот поллитровки выпиваются залпом), никогда не сомневались в верности этого постулата. Правда, убедиться в этом им посчастливилось далеко не сразу. Но разве не для того даются нам подарки, чтобы их ожидать мучительно долго?

В первый раз Сереге предложил провести газ на дачу южный молодой человек, представившийся Исмаилом Лаврентьевичем Мандакуняном. Это изощренно экзотическое анкетное сочетание сразу как-то насторожило Сережу. Но он постарался отогнать подспудную тревогу куда подальше – ведь посулы незваного гостя звучали так заманчиво. Тот, стремительным бризом пролетевший по всем обителям загрязнянских аборигенов, обещал им максимум через два месяца провести в их дома заветный голубой огонек. Причем – всего за триста долларов с хаты! Объяснял столь разумные расценки тем, что, дескать, обладал прямыми выходами на районное руководство и имел «сладкого» родственника в штаб-квартире самого газового из мировых концернов. Произнося слово «сладкий», Мандакунян многозначительно подмигивал левым глазом, похожим на перезрелую маслину, а при упоминании первого во Вселенной энергетического монополиста принимался медленно извиваться от уважения, смежного с удовольствием, – от пыльных штиблет вплоть до плоского затылка.

Пораженные зрелищем этого физиологического восторга, загрязнянцы, включая и Серегу, охотно повскрывали семейные кубышки, поддавшись на уговоры заморского змея-искусителя. А тот взял и со всей поселковой газовой казной канул без следа! Самые боевитые из сельчан потом некоторое время собирались на митинги и предлагали формировать «отряды народных мстителей». Они должны были, чтобы разыскать любой ценой – лучше бесплатно – негодяя и выбить из него захваченные обманом газовые деньги, начать прочесывать страну по всем ее неисчислимым часовым зонам. Но Сережа-то знал: рыбка берет, назад не отдает! Опять попали, как палец в одно место!.. Но все-таки, черт побери, как хочется народу иметь в доме газ!

Во второй раз Сергей едва не наступил на те же самые грабли уже исключительно по собственной инициативе, но – всем на удивление – новая Сережина бизнес-инициатива завершилась полным хэппи-эндом. Как-то Серега встретил в электричке по дороге в Москву Лесика Вертоградова, с которым в эпоху покорения космоса учился вплоть до пятого класса в загрязнянской начальной школе. В дальнейшем Вертоградов был из нее отчислен за неуспеваемость. Лесик, бывший некогда худеньким и бледным, на этот раз предстал перед однокакашником в образе атлета-тяжеловеса с наколкой на руке: могила, в надгробье которой с надписью «УК» воткнута не то стрела, не то лопата.

– Как живем? – спросил Лесика Серега, закуривая в тамбуре «Яву» явскую. – Чем занимаемся?

– Всем… – по-философски многозначительно ответствовал Лесик. – Большой бизнес рубим… Свободно…

– А-а-а! – кивнул Сережа, сделавший вид, что понял. – Свободный художник, получается?

Лесик же продолжил:

– Кому – палитра, а кому – и пол-литра. Понимаешь, машина, блин, сломалась. Отдал ее хачикам ремонтировать, вот еду забирать… Заходи вечерком на Некрасовскую. Там за бизнес и поговорим…

Улица Некрасова испокон веку слыла в Загрязнянке самой бандитской околицей: вот уж «кому на Руси жить хорошо»! Даже днем не каждый смертный из чужаков решался появляться на Некрасовке, не то что ночью. Но Серегу и тут знали и уважали. Поэтому, вернувшись вечером домой после трудов праведных, Сережа быстренько ополоснулся в бочке с дождевой водой и направился навестить друга Лесика. Память ног сработала безотказно. Нижние конечности, удивительным образом помнившие, как три с полтиной десятка лет назад они радостно выносили белобрысого Сережу в панамке к забору вертоградовской дачи, легко провели бывшего мальчика, превратившегося в седовласого мужа, по давнему маршруту. А по пути задержали его у ларька, где Серый купил огнетушитель с непонятного цвета балдвейном. Ясное дело: «по-сухому» к друзьям детства и в Загрязнянке не ходят!

Лесик словно ждал Сережу – сидел на корточках, опершись на пятки, у дороги, у входа на свой участок, и курил, изредка запивая дым пивом из мутной бутылки. Рядом с Вертоградовым расположился в позе орла здоровенный дядя в таком же, как Лесик, бело-красном олимпийском костюме с надписью «Раша». Спортивный дядя тоже курил, периодически цыкая слюной на пыльную траву, где застыла как Пизанская башня, другая бутылка с пивом. Лесик цепко оглядел Сережу, пребывавшего в своей обычной дачной форме – в динамовских синих трениках и в выцветшей на бледном загрязнянском солнце памятной майке «Олимпиада-80», – и оценил наряд:

– Чем рванее, тем клевее!.. – Показал на ражего дядю с «Рашой»: – Колян, возила мой.

И тут Сережа заметил мордастый джип, стоящий на участке, за оградой из сетки-рабицы. Лесик пружинисто поднялся:

– Пойдем-ка, Серый, на совещание!

Они сели в беседке под яблоней и разлили по стаканам Сережину затируху. Выпили.

– Ну?!.. – требовательно произнес Лесик, отлаженно глядя Сергее чуть повыше глаз.

Сережа не стал ничего говорить, только предложил товарищу сигарету. Опять разлил балдвейн. Вертоградов поднял стакан с маслянистой жидкостью, посмотрел сквозь него на свет и припечатал:

– Натуральный Ленин в Разливе! Где ты только такой скипидар достаешь?.. Ну, говори, Серега, какие проблемы?

Сереже стало так тошно, как никогда раньше не было. Какого черта он тут делает? Только время убивает. Унижается!.. На хрена ему сдался этот толстый мужик, похожий на мясника? Ностальгия по детству – наверное, только ему одному еще известно это забытое чувство.

Однако Лесик, словно проинтуичив Серегины фрейдистские переживания, неожиданно опустил тяжелую, мокрую ладонь на Сережину руку:

– Не парься, Серый… Говори! Мы тут, кореш, разные вопросы решаем…

И Сережу прорвало. Он не разразился рыданиями и не забился головой о стол со вспухшей краской, а просто рассказал тихо о своих долгих блужданиях по стране с неожиданно рыночной экономикой и завершил исповедь недавними газовыми проблемами.

– Да-а-а… – подытожил Лесик Сережино повествование. – Не так страшен черт, как его малютки. Вот что, Серый! С газом я тебе помогу. Как? Не скажу, но наши пацаны и там есть… – Он ткнул пальцем в крышу беседки, как будто именно на ней располагалась штаб-квартира «Газпрома». – Ты только собери из соседей по улице такую команду, для которой и газа не жалко. Сам за дело возьмись, никому не доверяй, понял?.. По весне будешь с газом, Серый, зуб даю!

Олимпийский Лесик свое слово сдержал. И в наше рациональное время случаются чудеса. Не мытьем, так катанием газ в Серегиной латифундии вскоре появился. Все соседи «подписались» под это обыкновенное чудо. За исключением Фимы Яковлевны. То ли она не могла принять, что инициатором благодеяния оказался Сережа, то ли денег вульгарно пожалела, но в число газовых пайщиков принципиально не вошла. «Ну и хрен с ней! – решил Сережа. – Меньше народа, больше газорода». И, казалось бы, принялся он жить-поживать да добра наживать, если бы не произошедшая с ним странная, почти детективная история в духе Эркюля Пуаро.

…Дождливым летним вечером Сережа с энтузиазмом влез в только что возведенную душевую кабину, намереваясь блаженно подставить спину горячему потоку, но вместо теплых струй водопада Виктория на его плечи обрушились воды студеной Ниагары.

– Что за мать твою?! – возмутился Сережа и пошел проверить итальянскую газовую колонку, самую дорогую и ценную вещь в доме. Она почему-то упорно не горела. Сперва Сережа в такую подлость не поверил, но, когда убедился в том, что и на кухне конфорки не фурычат, вообще пал духом. Едва газ провел – и уже такой раскардаш! Обидно.

Чтобы хоть как-то примириться с действительностью, Серега вышел покурить. Дождик прекратился. Сережа прошел в садик, опустился на влажную скамейку у стены, отделявшей его надел от соседского. Едва затянулся, как заметил между двумя рассохшимися досками полоску света. Любопытства ради припал к щели глазом и узрел Фиму Яковлевну чародействующую на кухне. Как обычно бывает после грозы, запахи чувствовались в воздухе с особой остротой. Они перемешались в озоне изысканным букетом. Сережа, последний загрязнянский могиканин, ощущал в их многоцветном коктейле и прощающуюся с коротким летом сирень, и свежескошенную где-то вдали траву, и мокрую землю с унавоженной грядки… И вдруг все перебил сладкий дух свежего, горячего варенья! Клубничного, конечно же!

Серега отбросил сигарету, зажмурился и потянул носом: сомнений не оставалось! Фима Яковлевна торжествующе творила варенье.

«Чудное дело, – подумал Сережа, – раньше, когда эта клизма включала все свои многочисленные электрические плитки и принималась за заготовки, свет в доме «садился» и едва ли не «глох». А теперь напряжение почему-то не понижается… Странно, очень странно! Что-то здесь не так. Явно не так…»

Движимый какой-то потусторонней силой, Сережа принялся крутиться на месте, как щенок за своим хвостом, и, наконец, сообразил, что ему надо сделать. В углу дачного участка прямо у ямы, вырытой для перегноя из сбора скошенной травы и вообще для всякого пищевого мусора, росла сосна. Взглядом опытного стратега Серега моментально вычислил, что, если забраться вверх на несколько веток, на окно соседкиной кухни откроется исключительная панорама. Оставалось только прихватить отцовский, еще фронтовой, бинокль, и можно отправляться в разведку Легким шагом следопыта Серый поспешил к дереву, подпрыгнул с разбегу и попытался, как в далеком детстве, полезть по стволу.

– Ой, блин! – Сережа влип пальцами в смолу и сломал носом корявую ветку, которую не заметил в вечернем сумраке. Удержавшись чудом, он принялся карабкаться по шершавому стволу, сдирая до крови кожу с ладоней о жесткую кору. Поднялся на два человеческих роста и повис на ветке потолще. Заняв выгодную наблюдательную позицию, Серега стянул с шеи завалившийся на спину бинокль, настроил его и принялся лорнировать диспозицию противника. Фима Яковлевна стояла в халате перед выстроенной на столе шеренгой стеклянных банок и плавно развешивала по ним серебряным половником тягучую, вызывающе красную клубничную массу. При этом соседка, глядя на розовую пленку пенок в глубокой глиняной миске, плотоядно сосала пухлую нижнюю губу и даже как будто содрогалась в эйфории всем телом. Впрочем, не исключено, что последнее Сереже, пребывавшему в охотничьем возбуждении, только привиделось. Зато ему совсем не почудилось другое. Фантастическое, невероятное! А именно: справа от Фимы Яковлевны всеми своими четырьмя голубыми огнями триумфально горела… газовая плита! Какие там пирамиды майя и дольмены друидов?! Какая там неразрешимая теорема Ферма?!.. Вот она истинная энигма российской цивилизации: газовые коммуникации к дому не подведены, а газовая плита все равно горит!

– Ах ты сволочь! – прошипел Сережа, разом осознавший глобальную, вселенскую степень соседкиного коварства. – Присосалась, пиявка проклятая…

Он весь задрожал от праведного возмущения и не заметил, как тревожно затрещала ветка, на которой он держался невесомо, как воробушек. Х-х-хрясть! И Серега рухнул вниз – туда, где благополучно догнивали прошлогодние отбросы. В компостной яме Серый попробовал подняться, оперся рукой на нечто вонючее и липкое. Но поскользнулся, поехал боком и уткнулся лицом в волглые капустные очистки, перемешанные с помоями. Не успел Серега выплюнуть заплесневелый огурец и чертыхнуться, как вынужден был замереть: услышал по ту сторону «берлинской стены», совсем рядом, тяжелые шаги. Продолжательница дела шкодливой старухи Шапокляк приблизилась, крадучись, к демаркационной линии. Остановилась, оценивая фронтовую обстановку, и перебросила через забор пакет из-под собачьего корма, туго набитый пищевыми отходами. Весьма ловко, надо сказать: выпущенный из рук Фимы Яковлевны мешок с гнилью угодил прямо в Сережин лоб! Попал и лопнул, вывалив на моего друга, как из легендарного рога, изобилие всевозможного дерьма.

И тогда в пацифистской душе Сереги проснулся серый волк! Он не был завистлив – избави Бог! Из всех людей мой друг завидовал только Адаму, у которого, как известно, не было ни тещи, ни соседей. Но смириться с тем, что он познал и испытал сегодня, было выше даже его сил. Возмездие! Возмездие! Где меч Нибелунгов?!..

Фулстоп. Ну, а газ-то откуда у этой клюшки все-таки взялся?

Серега вылез на карачках из родной клоаки и, не меняя позы, энергично принялся ползти, изучая на ощупь землю у основания ограды. Метрах в трех от компостной ямы британско-загрязнянский газон был не столь давно явно взрыт и вновь уложен на место. Серый запустил руку в еще не слежавшуюся землю и нащупал трубу уводящую на соседскую территорию. Ах, гадина! Выходит, пока он валандался на днях в Москве, эта жмотина проникла с какими-то киллерами к нему на участок и сделала к себе отвод от его кровного газа. Ох, змея!.. А сама-то: «Платить за газ я не собираюсь, он мне не нужен!»

Все! На войне, как на войне. Фима Яковлевна и не подозревала, какую могучую, титаническую стихию она в тот вечер разбудила у помойки…

Приехав в очередной раз проведать товарища, я застал его на недостроенном балконе, прицепившемся к третьему этажу дачи, с духовым ружьем в руках.

– Молодец, как раз вовремя! – оживился Серега, заметив меня. – Поможешь мне, а то я тут сафари затеял…

Он перезарядил духовушку и изготовился к стрельбе. Мишени вроде бы видно не было. Дичи – тоже.

И тут из-за угла показалась соседская собака, по-хозяйски обегавшая дозором вверенную ей территорию. Сережа оживился:

– Чем больше мы заботимся о животных, тем они вкуснее!

Он вскинул свой пластиковый «шмайсер» и нажал на курок: паф! После сухого, почти бесшумного выстрела алюминиевая пулька попала точно в овчарку. Та лихорадочно закрутила мордой, не понимая, какая тварь ее так больно жалит. Но на всякий случай продолжила нести караул – залаяла на забор. И абсолютно напрасно. Поднаторевший в стрельбе из духовушки Серега успел перезарядить «перданку» и снайперски всадил вторую пульку – паф! – аккурат в филейную часть зверя.

– Все как в тире: «Каждый стреляющий точно в цель получает пулю», – вспомнил Сережа объявление старой, еще досаафовской поры.

Фимина сучка закрутилась юлой, видимо, сообразив, что, если она не спрячется, шкура ее превратится в дуршлаг. Так оно и было! Антинатовская тактика быстрого реагирования и неядерного сдерживания по всем азимутам начинала приносить первые плоды. Пока «бельгийка» выбирала, в какую сторону ей мигрировать, третья Серегина пулька, срезав по пути долговязый, лелеемый Фимой Яковлевной подсолнух, впилась западному зверю в лапу… Собака загрязнянских Баскервиллей жалобно взвыла и рванула к будке.

– Кобеля буханкой не испугаешь! На полчаса как минимум нам покой обеспечен, – сказал довольный Серега. – Пойдем шашлык жарить!

Минут через сорок, забацав в глубоком, как ванна, осыпающемся ржавчиной мангале уголья и насадив на шампуры любовно приготовленную Сережей маринованную свининку мы вновь забрались на балкон и встали под плакат, которым мой друг пытался извести комаров. На куске ватмана было жирно начертано: «Товарищ Комар, помни о СПИДе!»

Начиналась новая фаза борьбы за дачную независимость. Правда, на этот раз все складывалось для загрязнянских патриотов гораздо быстрее и проще: едва овчарка нервно тявкнула на Серегины шашлыки, как получила две пульки кряду. Сперва – по спине, потом – по морде. Если бы это видели активисты Общества защиты животных, они бы умерли, не сходя с места, от эмоционального потрясения! Фимина собака, окончательно просекшая, что из нее упорно намереваются сделать февральские стельки, в ужасе ринулась к своему убежищу.

– Что ж, достаточно, – решил Сережа. И предусмотрительно осекся: – В крайнем случае повторим ритуал через пару часов…

В этот вечер собачка благодушно молчала. Однако на следующий день, начиная с утра, все повторилось с хронологической точностью.

– Я уже неделю над ней так работаю, – устало признался Сережа. – Упрямая сучка!

Но железо и камень дробит, как доказал академик Павлов. Если зайчика долго бить по голове, он научится не только зажигать спички, но и изготовлять сигары… К концу восьмого дня собачка, назойливая и вездесущая еще вчера, наотрез отказалась вылезать из будки, даже когда Фима Яковлевна притащила ей миску с костями. Хозяйка не понимала, что происходит, а мы с Серегой взирали свысока на свой Аустерлиц.

– Выиграно сражение, но не война, – в духе стратегов Второй мировой резюмировал происходящее Сережа. – Теперь из этой дырявой твари даже шапку не сошьешь…

И мы спустились со смотровой площадки, чтобы поставить на березовые уголья новую партию шашлыков. В гости как раз подошел Жора Королев, школьный товарищ Сереги и личность далеко не последняя в поселковом масштабе.

Розовокожий альбинос, жилистый и тонкокостный, он походил на заостренную пружину, готовую сжаться и взорваться в любой момент. Взгляд останавливало и его лицо: необычайно длинное, плоскогубое и с совершенно разными, воландовскими глазами. Один глаз был розово-серым, другой – почти белым. Рассказывали, что Королев увлекался в детстве сборкой радиотехники. Как-то взорвалась бракованная лампа и опасно ранила Жору в глаз. Он потерял часть зрения, зато приобрел новую страсть: начал старательно заниматься карате. И добился в этом рисковом по советским лекалам деле больших и странных успехов, за что получил от друзей кличку Сенсэй.

Мы сидели на английском газоне, посеянном украинцами, и, закусывая водку худосочной русской редиской, высаженной таджиками, любовались робким ростком кавказского самшита – Серегиной агрономической гордостью.

– Как деньги появятся, сделаю сначала японский сад камней, а потом русскую баню, непременно с душем Шарко, чтобы спину лучше мыть, – принялся маниловствовать Серега после того, как со смаком закусил «Облепиховую» листиком собственного, предварительно обглоданного тощими загрязнянскими улитками салата.

И тут через дорогу на соседнем участке раздался залихватский, разбойничий покрик:

– Всех, суки недорезанные, поимею! Всех, гофры замороженные, в жопу в. у!..

Королев сощурился, это означало, что он недоволен. Жора никогда не сквернословил и даже голоса не повышал. Он считал, что владение матом – как знание карате: настоящие мастера не применяют его без необходимости. Сережа рассказывал, что однажды, когда они с Сенсэем были на станции, тот сделал замечание трем залетным парням, изъяснявшимся только матом даже в присутствии женщин. Здоровенные деревенские мужики решили наказать белесого выскочку и сами не поняли, как мгновенно оказались на земле с разбитыми носами и расквашенными лбами. В критические секунды Сенсэй, обычно исключительно предупредительный и вежливый, превращался в машину смерти, в ракету «Сатана».

– Что за клоун там разоряется? – раздраженно спросил Королев.

– Это Вася Вихрев, – сказал Серега. – Видать, опять его жена заперла.

– Какой Вихрев? Поэт, что ли…

– Он. Наш классик.

– Тот самый классик, который все квасит, – неожиданно для меня в рифму сказал Сенсэй, потом покачал головой и снисходительно улыбнулся. – Все пишет, старик Похабыч, сказки про лису Пипису и кота Вонзилио?

– Все, Амудей, творит… – кивнул Серега.

Василий Вихрев являлся – как он сам о себе говорил – создателем нового литературного течения: «альковно-политического андерграунда». Он писал эротические мазаринады третьего тысячелетия в стиле символистов-геометристов Серебряного века:

Увлечение

Влечение

Лечение

Не гнушался и декларативными афоризмами, которые запечатлевал вместе с автографом на оборотной стороне своей визитной карточки. Например: «Если аборт убийство, то минет – людоедство».

Нельзя не признать, что творческий метод Вихрева отличался своеобразием. Жена запирала поэта в одной из двух комнат, которые они снимали в доме у Коминтерна Силовича Муфлонова, и страстно вдохновляла классика перед творческими исканиями:

– Пиши, паразит! И только попробуй мне, зараза, сбежать и нажраться! Если подохнешь в канаве по пьяни, домой не возвращайся… Комсилыча на тебя, аллигатора, нет!

Предупреждение было отнюдь не праздным. Муфлонов слыл мужиком солидным и строгим, жизнь любил размеренную и организованную. Как выгодного квартиранта он поэта вынужден был терпеть, но к его темпераментным выходкам относился критически. Комсилыч – так уважительно Коминтерна Силовича звали в Загрязнянке – проработал всю свою долгую жизнь главным инженером шахты на далеком Севере и теперь успешно доказывал, что Россия – родина слонов: подторговывал запасенной за полярным кругом мамонтовой костью.

Комсилыч принадлежал к той породе руководителей советского типа, которые, даже уйдя на пенсию, продолжали фонтанировать смелыми хозяйственными идеями в духе хрущевской семилетки.

То он приобрел где-то по случаю пивной аппарат. Целый заводик! В техническом пособии, деловито сопровождавшем мудреные заграничные емкости и змеевики, сообщалось, что при правильном соблюдении технологии каждый олух может сделать благодаря этой шарманке до четырех сортов великолепного пива. Причем – ничем не уступающего по качеству немецкому и чешскому. До четырехсот литров только за одну загрузку! Ослепленный рекламой, Комсилыч засыпал в жерло агрегата нужные ингредиенты и стал ждать обильных результатов. Но вместо обещанного «волшебного напитка» из крана сочилась лишь бледно-желтая жидкость, весьма похожая по консистенции и вкусу на мочу молодого поросенка.

Пытливый охотник на мамонтов решил проверить, не была ли случаем нарушена им хитрая технология. Открыл приложенное к пивному заводику изобилующее опечатками пособие, которое почему-то начиналось со слов «Туповое соглашение», и с ужасом обнаружил, что для получения первых декалитров райского нектара придется запастись недюжинным терпением. Оказывается, согласно заморской технологии, пиво делается минимум за… четыре недели! Ни дать, ни взять! Почти как беременность у слона!..

Это было уже слишком. Зажав сердце и печень в кулак, Комсилыч промытарился у чана с пивной бражкой адских четырнадцать дней, а потом решительно выкрутил кран и выдул в ночь с пятницы на понедельник все, что он потом стыдливо назвал «молодым пивом». Серега, надо сказать, энергично ассистировал магаданскому аксакалу в затянувшейся дегустации. Но сохранил о пенистом напитке, напоминающем по вкусу жидкость для мойки стекол, воспоминания не самые благоприятные.

А Комсилыч, после провала пивного эксперимента еще больше возненавидевший заграницу, – будь она неладна со своими регламентациями! – присутствия совейского духа не потерял и, очертя голову, бросился в новое, на этот раз исключительно отечественное начинание.

Родственники жены, занявшиеся фермерством в Сарапуле, прислали Муфлонову споры грибов. Для постановки на поток их выращивания Комсилыч, бывший когда-то «юным лысенковцем», сил не пожалел. Вычитав в патриотической газете «Строй и участок», что лучше всего питательные микозы произрастают не на плантациях, а на осиновых пеньках, Муфлонов – в целях экономии средств – приспособил под посадку спор столбы, на которых держалась массивная ограда его фамильного домена. Благо балки эти были осиновыми. Затем собственноручно прорыл колодец: выяснилось, что, если поливать грибы обычной, ржавой водой из-под крана, расти эти привередливые микозы принципиально не захотят. И, наконец, Комсилыч присыпал места посадки спор специально подобранным торфом, перемешанным с какими-то особенными, хитрыми опилками. Теперь ему, как Буратино, оставалось только обильно поливать рассаду и ждать произрастания многочисленных белковых гирлянд. Ждать стремительного обогащения.

К осени под толстым слоем удобрений что-то, наконец, принялось стыдливо проклевываться. Каждый вечер семейство Муфлоновых проходило вереницей вдоль столбов, в надежде узреть однажды жирные, маслянистые шляпки. И какова же была радость магаданского охотника на мамонтов, когда в сентябре он разгреб в заветном месте рукотворный мох и увидел влажную семейку грибов.

– Шуренок, свершилось! – трубно воззвал к жене Комсилыч, возрадовавшийся навозному Клондайку.

Александре Муфлоновой, выросшей в мордовских лесах и прозванной соседями за обильность форм Шура-Полтора мяса, не потребовалось и пяти секунд, чтобы вылить на желудеобразную голову мужа ушат студеной воды:

– Совсем, что ли, ку-ку, да?! Это же ложные опята, Силыч!

– Какие опята?! – обиделся главный инженер. – Никаких опят мы по плану не сажали… Вешенки это! – И добавил, несколько менее уверенно: – Рядовки, то есть…

– Какие, к лешему, блядовки?! – вспыхнула мстительная жена, понявшая, что пришел ее заветный бабий час. – И из-за этой плесени ты, фанера старая, весь забор сгубил, а-а-а?!

Она гоголем пошла вдоль осиновых столбов, поддевая ногой в резиновой опорке бережно сложенные Муфлоновым в маленькие, кургузые курганчики кучки перегноя, и почти под каждой из них предательски светились ядовитыми шляпками отъявленнейшие поганки.

– Ой, горе! Горе-то какое!.. И ради этой нежити я здесь уродовалась?! Ночей не спала, ключевой водой поливала! – причитала речитативом плакальщицы со стажем мадам Муфлонова-Полтора мяса. Уперлась красными руками в крутые бока и двинулась тучей по навозу и опилкам на мужа. Но поскользнулась в сердцах и, чтобы удержать равновесие, ухватилась за одну из балок.

И тут забор, изрядно подгнивший селекционными стараниями Комсилыча, устало и радостно, как наконец переставший шататься пьяница, рухнул! Громоподобно, как бомба! На остекленные ребра парника, на грядки с кабачками и патиссонами…

– Мичурин, мать твою! Грибник гребаный! Чтоб тебе это дерьмо всю жизнь жрать! – неслось с муфлоновской латифундии вековым проклятием по кривым загрязнянским проулкам…

Впрочем, вернемся к незаурядному муфлоновскому квартиранту и по совместительству – загрязнянскому поэтическому классику.

После того как Василий Вихрев оставался наедине с музой, его – как он признавался – «начинало рвать мозгами». С полуоборота художественный процесс шел полным ходом. Впрочем – не всегда. Иногда творец, не найдя консенсуса с сексуально озабоченной музой, отказывался от виртуальной эротики ямбом и хореем, высаживал плечом наглухо запертое окно и, одержимый похмельным синдромом, несся галопом к гастроному. Дело в том, что поэт Вихрев был горьким. Я имею в виду целеустремленным пьяницей. Нельзя не отдать ему должного: несколько раз Вихрев, одержимый таинственным недугом, чистосердечно пытался бросить керосинить и начать новую жизнь. Но, как назло, все время у кого-то случался день рождения – то у Моцарта, то у Грефа, а то и вообще у досточтимого Рабиндраната Тагора… Оставаться на выселках, когда передовое человечество отмечало красные дни календаря, поэт Вихрев в силу обостренного гражданского самосознания и своего шебутного творческого естества принципиально не мог себе позволить.

Какими только способами не пыталась жена приручить его жаждущую кайфа музу! И ботинки классика спрятала, и решетку на окно навесила, и замок в двери его творческой лаборатории врезала, и таблетками разными его закормила до такой степени отвращения, что он начал виноград принимать за вино в пилюлях… Но все равно загрязнянцы то и дело встречали Вихрева у ликероводочного прилавка магазина – босого, как Лев Толстой, одурманенного алкоголем, как Бодлер, здоровенного, как Маяковский, и возбужденно-шумного, как дядя Гиляй. Искусство видеть прекрасное вовсе не мешало Вихреву использовать глаза поэта по другому назначению: загрязнянские синюхи в транс выпадали, наблюдая за местным классиком, открывающим глазом пивные бутылки.

Каким образом Вихрев, подобно верблюду сквозь игольное ушко, выбирался на оперативный простор из своей башни из мамонтовой кости, одному МУРу известно. В последний раз мы встретили с Серегой поэта-прилюбоведа на поселковом майдане, у железнодорожной платформы, со школьным глобусом в руках, видимо, вынесенным из дома тайком от жены, учительницы географии в загрязнянской школе номер один. Вихрев, с чешуйками от подсолнечных семечек в бороде, порывался впарить глобус какой-то бабуле, напирая на то, что это не просто изделие из папье-маше, а «чучело Земли». Поразительно, что это ему удалось. И, получив вожделенный полтинничек, неуемный беллетрист-сексолог понесся за угол в поисках допинга для вдохновения.

– Лишь два поэта написали роман в стихах: Пушкин и я! – распинался пять минут спустя Вихрев перед алкашами, подливавшими ему многоградусный, мутный сиводер у москательной лавки. – Но у Сашки, кобеля лохматого, в «Евгении Онегине» куражу поменьше… Не можешь пить, не мучай горло!.. И современности ему, блин, малек не хватает. Название гнилое, не коммерческое – ну что это такое: «Женька Онегин, герой нашего времени»?! Не то что у меня, – Вихрев делал многозначительную паузу и вскидывал в известном хулиганском жесте правую руку со сжатым кулаком, – роман-поэма «Видение и введение»! Сила, да?..

Синюхи со знанием дела кивали плешивыми, нечесаными головами и плотоядно смотрели на еще недопитый стакан в руке заведенного, как Дракула перед кровопусканием, Вихрева. А загрязнянский классик, почуяв живой контакт с народной аудиторией, распалялся еще больше и продолжал витийствовать:

– Вован Набоков – тот вообще был девкалипт. Какая там, к лешему, Лолита! Эта прокурорская малолетка у него даже на телку не похожа. У нее грудь, как экран монитора – такая же плоская… За малолетку дают пятилетку… Если бы этот собиратель мотыльков увидал нашу певицу Лолиту, он бы, лох картонный, всеми копытами ох…л на оставшуюся жизнь!.. И что это за герой у него такой кудрявый: Гумберт Блумберг?! Не мужик, а Хеллоуин в натуре… Нет, у настоящего поэта стихи сами собой изо всех пор, как пот в бане, сочатся.

Вихрев вскидывал голову и выдавал с ходу на-гора:

Героев нам досталась доля,

Нам не прожить без алкоголя…

И продолжал, обводя водянистыми глазами пожухлые лица алкашей:

– У нас сегодня жизнь похлеще литературы: «мертвые души» – сплошняком… А народу-то, что вшей, понагнали в Белокаменную со всей России! И все только знай кричат: «В Москву! В Москву!» Чехову такое и с похмела не снилось…

Василий Вихрев жил на то, что получал от торговли «эротическо-политическими поэмами» собственного производства на Смотровой площадке, что на Воробьевых горах. От двадцати до пятидесяти рублей штучка. Основными клиентами были студенты МГУ и молодожены. Им и Амур с Гименеем велели!

Не гнушался поэт Вихрев и публичными импровизациями. Более того: это был его фирменный, коронный номер. Школяры и брачующиеся – хохмы ради – вкладывали Вихреву в ладонь несколько купюр-рванчиков с образами красноярских индустриальных свершений и задавали наугад рифму. Скажем: «пути – идти». Загрязнянский акын зажмуривался, набычивал шею, сжимал давно не мытые руки в кулаки и через пять секунд упруго выдавал нараспев не хуже Джамбула Джабаева и Сулеймана Стальского:

Нас никому не сбить с пути,

Нам по х…ю, куда идти.

Еще лучше получалось у поэта-прилюбоведа, когда прохожие ему заказывали тематическое четверостишие. Скажем, с учетом близкого спорткомплекса МГУ – посвященное здоровому отдыху, например, бане. Вихрев, написавший в свое время поэму о коитусе и пользе чая, не задумываясь, выдавал на-гора:

Говорят, что чай из липки

Укрепляет девам пипки.

Говорят, что чай из мяты

Укрепляет член измятый.

Народ, не выпуская из рук пивных бутылок, жидко аплодировал, а поэт-импровизатор задумчиво застывал в позе веселого Гоголя на московском бульваре и лишь довольно скалил редкие желтые зубы, захваченные прогрессирующим пародонтозом.

Обычно все «смотровые» гонорары у классика тут же, не отходя от столичной панорамы, экспроприировала жена, строго следившая за реализацией литературного дарования, Но порой сопернику А. С. Пушкина удавалось заныкать в кальсонах через дырявый брючный карман сотенку-другую рубликов, после чего у главного загрязнянского эротомана непременно наступал затяжной скандальный загул с не менее шумным последующим похмельем в дачном заточении:

– Всех, распиздяи поганые, урою! Всех, гондоны штопаные, ох…чу! Выпустите, волки позорные, меня!..

…Вихрев замолчал так же неожиданно, как только что трубно давал о себе знать. Наверное, вырвался из мамонтового плена или – наоборот – окуклился и перестал осознавать окружающее. Дотошная Фимина собачка, больше на оккупированной территории не появлявшаяся, тоже, видимо, собралась на боковую. Циклон «Вильма» приблизился к берегам Флориды, и в Москве злорадно объявили штормовое предупреждение. В бархатном же воздухе Загрязнянки царила закатная дачная благодать. Мухи угомонились. Вечерняя смена у комаров, смертельных врагов акробатов и канатоходцев, еще не началась. Над нашими головами вились веселыми шарами тучи толкачей, бескорыстных глашатаев завтрашней доброй погоды. Лепота и покой!..

– Милиционер родился. Здравствуйте, дорогие россияне! – Ельцинским голосом нарушил воцарившуюся тишину Сенсэй. – Слушай, Сереж! Я тут был намедни на Речке и, представляешь, кого вечером встретил? Твою соседку. Фиму Яковлевну. Как живую!.. Гуляет так вальяжно по нашему «взморью» и только от мошкары березовой веточкой отмахивается. Налево-направо, вверх-вниз!.. Не женщина, а настоящая Кондопога Райс!

– Скандализа, а не Кондопога, – поправил друга Серега. – Одна или с собакой?

– Одна, как геморрой. Прямо романтическая дама без собачки… Причем, как мне кажется, она регулярно так прохаживается. Моционит девушка.

Серега задумался, а потом отозвал Сенсэя в сторону:

– Жора, пойдем-ка покурим! Есть идея, дорогие россияне…

– Ого! Речь не мальчика, но мужа, – демонстративно удивился Синсэй. И завел сладким голосом:

Спят усталые подушки, мишки спят,

Одеяла и подружки ждут ребят,

За ночь мы устанем очень…

– Нет, не об этом речь, – оборвал его Серега. – Здесь дела пошли серьезные…

– А-а-а, понял. Ведете, сэр, партизанскую войну… – Королев кивнул в сторону соседского дачного участка. – Не перепутать ли вам, муздчина, йодистый кальций с цианистым калием?

– Тут не до шуток, Жора. Надо по-настоящему действовать! – принципиально не понял подначки друга Сережа. – Причем действовать надо и мыслить стратегически. Не зря французы говорят: «Из-под лежачего камня не бьет шампанское».

И они удалились в дом на секретное совещание.

Сплав ретирады, или Сенсации ривьеры Позорный берег

«Длина минуты зависит от того, с какой стороны туалетной двери вы находитесь».

Из ученого трактата о специфике времени

Я не обиделся на то, что друзья не стали меня посвящать в нечто по-загрязнянски сокровенное. К тому же я был готов поспорить на ящик «Бочкарева» или «Солодова», что Серега с Сенсэем говорили сейчас не о чем другом, как о загрязнянской ривьере.

Если не считать вырубаемой тайком местными властями реликтовой березовой рощи, обреченной на застройку дорогими коттеджами. Речка, протекающая по краю поселка – его главная достопримечательность. В прошлом полноводная и бурная, – по ней, как утверждают загрязнянские старожилы, к Волге пароходы ходили! – она после возведения околомосковских плотин и водохранилищ настолько затянулась ряской и обмельчала, что в ней стало – как уточняют загрязнянцы – «и воробью по яйца». Последний, смертельный удар региональному природному гидробалансу нанесло создание рыбохозяйства.

Кто-то очень влиятельный в Москве захотел иметь свой личный садок для карпов, вот и оттянули часть вод от Речки в огромный пруд размером в четыре стадиона «Лужники». Все – как учили: насыпали дамбу, наняли охрану, спустили катера… Впрочем, та же самая трагическая участь с определенными модуляциями постигает сегодня и все остальные подмосковные Вори, Мочи и Пахры. Тем не менее жители Загрязнянки свою Речку искренне любят. Правда, как выяснилось за последние годы, – не только они.

Предприимчивые джигиты из Гянджи и Баку появились на загрязнянских берегах уверенно и массированно. Из трейлеров выгрузили балки, тенты, навесы, столы, и в один миг у только что пустынных камышей выросли два шатра с типично кавказскими, изобретательными названиями: «Балтика-1» и «Балтика-2». В них азербайджанцы подавали бочковое пиво, шашлыки на подозрительных ребрышках, жесткую, как подметка, воблу и орешки со вкусом нафталина.

Чтобы придать этому восточному капернауму христианскую видимость, бизнесмены из Шемахи не поленились повесить на шестах растяжку. На ней было изображено агрессивно-пунцовыми буквами: «Не человек для субботы, а суббота для человека». И для вящей убедительности подписано: «Евангелие».

Неизбывный в творческих исканиях загрязнянский народ и тут подсуетился. В первую же ночь появления плаката кто-то сведущий в тонкостях Святого писания не поленился нашкрябать у нижнего края полотна танцующим, корявым почерком: «И вся неделя – тоже!»

Прямо у Речки можно было разжиться и паленой водкой. Чтобы оправдать этот гастрономический разгул на пленэре, местные власти повесили на усеянном выбоинами съезде к камышам огромное табло: «Зона отдыха Загрязнянская ривьера».

Местной публике это название понравилось, чего не скажешь о подступах к речке. Чтобы попасть в очаг цивилизации, созданный апшеронскими детьми солнца, любителям купания требовалось пройти вдоль такого количества свалок, что складывалось впечатление, будто весь поселок неумолимо погружается в море отходов, как мифическая Атлантида в разгулявшийся океан. Вдоль построенной обосновавшимся в Загрязнянке великим спортсменом (в прошлом олимпийским чемпионом, а ныне депутатом-единороссом) бетонки, ведущей к Речке, через каждые десять метров стояли черные полиэтиленовые мешки с каким-то вонючим компостом. Сизари из маломощных поселковых служб, кряхтя и переругиваясь, иногда собирали их, лениво устраивали рейды по поддержанию чистоты, но наутро злокозненные мешки с коварным упорством таинственным образом вырастали вновь. При этом еще более многочисленные и смердящие – они расползались, как раковая опухоль…

Когда же бетонная дорога кончалась, становилось еще интереснее. Тропку, бегущую вдоль обрыва, украшало объемистое объявление: «Бросать вниз!»

Оно означало, что прибрежные обитатели успешно разработали новый способ борьбы с мусором. Они больше не кидали его на дорогу с призрачной надеждой, что поселковые службы всю эту гадость рано или поздно подберут и увезут куда подальше, а с размаху, ухнув по-молодецки, спускали отходы вниз – к Речке. С глаз долой! Более того: предлагали поступать так всем. Скрюченная, паралитическая поросль осин и березок с трудом пробивалась сквозь плотный каркас из разнородного мусора. Ветры, спорадически налетавшие с карпового полигона, жонглировали над болотцем с музыкальными лягвами обрывками газет и тряпья. В кучах объедков рылись безродные полканы, вовсе не осознававшие, что являются носителями высшей совковой мудрости: они питались отбросами и при этом чувствовали себя счастливыми. Едко пахло гнилью, плесенью и характерным, выедающим глаза, помоечным дымом, каковой в городах бывает только у подожженных пьяными дебилами урн…

Ривьера Позорный берег на свой манер готовилась конкурировать с Флоридой, Коста-Дорада и Кот д'Азюр, пренебрежительно прозванным патриотически настроенными загрязнянцами Лазуркой.

Когда Сережа рассказал мне об этом самобытном коллективном экологическом порыве загрязнянцев, я сперва не поверил. Но когда мне показали многокилометровые склоны, заваленные заржавленными холодильниками и древними компьютерами, жестяными банками и битой посудой, арбузными корками и даже целыми автомобильными остовами, я понял, что опыту жителей Загрязнянки скоро будут обучаться на всех континентах. И впрямь: дешево и сердито! Не надо строить дорогостоящих комбинатов по утилизации отходов, не надо придумывать пластиковые пакеты, саморазлагающиеся от солнечных лучей, не надо содержать многочисленные коммунальные службы. Загрязнянцы смотрят на жизнь без комплексов и ложных принципов: да, мир загажен, он нечистый, а мы-то с вами – самые чистые, что ли?! Тем более что, как ни крути, а на наш с вами век зелени и воздуха на этой планете еще хватит. Точнее – должно хватить. Может быть… Все-таки…

Мимо моющихся в Речке автомобилей и собак, мимо пропитанных едким мылом паласов и ковровых дорожек, разложенных тут же, на берегу, мимо тщательно выполаскиваемых пылесосных мешков, мимо оставшегося с незапамятных времен реликтового плаката: «Лов рыбы запрещен всеми видами орудий лова, кроме удочек и мероприятий» мы шли с Серегой вдоль черных шрамов от кострищ туда, где кончается мусорный прибой – к пляжу.

Чтобы обозначить зону отдыха, власти разрешили джигитам вбить в поросшую осокой вечно влажную землю несколько колышков с красными флажками. Загрязнянские обитатели в прошлом поголовно читающие, а теперь поголовно пишущие, поспешили использовать эти колышки в их неожиданно гуманитарном назначении. На одном из столбиков белело трогательно привязанное шпагатом, написанное от руки объявление: «Потерялась собака. Педуль королевский».

Внизу местный остряк нацарапал красной шариковой ручкой хохму на актуальную тему в зоологическом стиле: «Меняю комнатную собачку на трехкомнатную».

Да еще в зарослях монструозных борщевиков, стоящих на слоновьих ногах, воздвигли дощатый туалет, декорированный украинским трезубцем на двери. Эта столь неподходящая месту и обстоятельствам «незалежная» символика заинтриговала меня. Но Сережа резонно предположил, что кавказские «балтийцы» прописали таким образом букву W из известной вульгарно латинской аббревиатуры WC, а до написания буквы С руки у них вообще не дошли. Что там усложнять жизнь! Если очень захочется в одно место, ты его и с закрытыми глазами, без букв найдешь.

Как раз вокруг этого дачного туалета и разработал Серега свою почти стратегическую операцию под кодовым названием «Мадам-амфибия».

…Фима Яковлевна Вагина была женщиной больной и при этом любвеобильной. Неудивительно, что она часто путала оргазм с приступом астмы. Впрочем, все это – как она считала – осталось в прежней жизни. Тогда она достаточно дарила мужчинам свою невинность. Теперь ее уделом сделались лишь воспоминания. И правда: курить вредно, пить одной неинтересно, а здоровой помирать противно. К тому же Фима Яковлевна была дуалистична, как все российские женщины: любила свою изящную фигурку и ненавидела слой жира, который ее покрывал. Но воспринимала эту двойственность по-философски, то есть – вполне смирилась с действительностью. Бюстгальтера с недавних пор не носила, заметила, что так быстрее разглаживаются морщины у нее на лице.

Тем более что нет ничего бесчеловечнее, чем занятие марафонским бегом или аэробикой после пятидесяти. Учитывая это и будучи обладательницей диплома медика, Фима Яковлевна решила изнурять свой еще сильный организм медленно – прогуливаясь перед сном грядущим. Когда свежеиспеченная пенсионерка в ходе традиционного вечернего моциона вдоль Речки решила по недавно сложившейся привычке заглянуть в ретираду, поставленную в стороне от пляжа, она не предчувствовала приближения опасности. Где-то вдалеке упоенно плескались в мутной воде бездумные и шумные, как шкидовские беспризорники, поселяне. В жирной траве ворковала любовная пара, по только ей известным причинам избегающая чужих глаз. Из кустов – поближе к помойке – слышались невразумительные голоса пьющих и поющих в терновнике. Изредка ветер доносил синкопы жизнерадостной до потери пульса турецкой музыки, без устали прокручиваемой апшеронскими рестораторами. Кажется, исполняли знаменитый пляжный шлягер «Сыграй, гормон любимый!»… Всюду жизнь!

Фима Яковлевна доела последний чипс с привкусом дихлофоса, выбросила в осоку пустой пластиковый пакетик с наледью оставшейся соли и расположилась поудобнее у овального отверстия, прорезанного в свежих, еще пахнущих лесоповалом досках. Едва она успела прочесть канканно-игривую надпись, недавно сделанную на стене туалета кем-то из праздно шатающихся: «Без женщин жить нельзя на свете, нет! Кто лучше женщин сделает минет?», как ощутила, что вокруг резко стало темно. Разом, словно в пропасть провалилось!

Сердце неумолимо екнуло.

«Неужто солнечное затмение?» – была первая мысль, посетившая молодящуюся пенсионерку. Не то чтобы она боялась, как мышей или – скажем – пауков-крестовиков, солнечных затмений. Бывшей дантистке-надомнице, прошедшей школу выживания при социалистической экономике, вообще мало что, кроме фининспектора, могло внушить страх. Просто она, как вынужденная историческая материалистка, не любила вещей непредвиденных и неожиданных, а ни о каком затмении ее никто не предупреждал. Впрочем, это немудрено. Как и девяносто девять процентов российского населения, газет и журналов Фима Яковлевна по причине дороговизны прессы и отсутствия почтовой службы давным-давно не выписывала. Ее радиоприемник марки «Угадай мелодию» много лет уже не работал. За новостями она следила только в телевизоре, но в том-то и беда, что ее преданный, когда-то самый новомодный и приобретенный в горкомовском распределителе по великому блату советский «Рубин» уже неделю показывал только убегающие за горизонт веселые синусоиды.

Гражданка Вагина попыталась заглянуть в щель между боковыми досками, но ничего не узрела, кроме антрацитовой, южной ночи. Причем – без единой звездочки на небосклоне. Подвела глаз к найденной указательным пальцем дырочке от выпавшего сучка – и там кромешная тьма! На ощупь Фима Яковлевна нашла дверь, толкнула ее, но та не поддалась. Пенсионерка нажала на дверь посильнее, но бесполезно: дверь держалась, как приколоченная. Стояла, словно вкопанная… Хоть грызи ее!

– Что за чертовщина такая! – подивилась Фима Яковлевна. – Бред кобылячий и только!

Она на всякий случай постучала по двери и заискивающе спросила:

– Есть там кто? – Потом зачем-то старательно добавила: – Алло! Алло!.. Ответьте!

Оскорбленная абсурдностью ситуации, энергичная пенсионерка принялась лихорадочно биться о дверь, как ночная бабочка в освещенное окно. Тщетно. Это было настолько реально удивительно и фантастически безнадежно, что Фима Яковлевна голос потеряла. А зря! Ибо ей сейчас оставалось лишь одно. Орать. Выть. Рычать. Вопить. Взывать о помощи. Посылать в космос: «СОС!»

Вагина напряглась и, собравшись с силами, попыталась прокричать:

– На помощь! Сюда! Сюда-а-а!

Поняв, что голосит она что-то неправильное и не очень правдоподобное, Фима Яковлевна осеклась и решила сменить репертуар. Тем более что в романе, читаемом ею обычно в электричке – не то у Марининой, не то у самого Акунина, – давался дельный совет: если хотите, чтобы вам помогли, кричите не «На помощь! Грабят!», а «Пожар! Горим!» Для привлечения прохожих и зевак это психологически надежнее и во много крат эффективнее.

Так она и поступила:

– Пожар! Гори-и-им!

Молчание.

– Пожар! Горим! – повторила скороговоркой Вагина, на этот раз – как будто более уверенно и убедительно.

Ответом была только тишина.

Нет, не то чтобы абсолютная. Совсем рядом – зубной техник явственно слышала – люди уходили гуртом с вытоптанного, лысого пляжа, глотали с отвращением теплое, прогорклое пиво, впопыхах занимались в кустах тоской-любовью, с восторгом шлепали противных, вездесущих детей, признавались в ненависти к требовательным тещам и свекровям… Но жизнь шла параллельно. Мимо текла. Ее же, некогда уважаемую Фиму Яковлевну, умевшую, как никто другой в городе Швидково, – кстати, далеко не самом поганом месте на Земле – устанавливать в прокуренных ртах дорогие мосты и золотые коронки, ни одна живая душа теперь не замечала. Словно бы ее, женщины вполне заметной, в природе и в помине не существовало. Она почувствовала себя такой же бесполезной, как ограда на кладбище. От этого Фиме Яковлевне еще больше сделалось не по себе. Стало пусто и противно до отвращения к самой себе. Старость далеко не всегда приносит мудрость, иногда она приходит с пустыми руками.

– Пожар! Горим! – упрямо прокричала пенсионерка, предварительно прокашлявшись, и вдруг увидела себя со стороны. Как в зеркале, на котором написано: «Другие – не лучше».

Но какой кретин тебе, скажи на милость, поверит?! На берегу реки, прямо у воды, без единого намека на малейший дымок, стоит сортир. В нем застряла на толчке старая, выжившая из ума, одинокая тетка и орет благим матом про огонь. О каком таком пожаре в подобном, мягко сказать, деликатном, положении вообще можно говорить? Если хочешь на что-то надеяться и потом не разочароваться в этом, уповай на худшее. Нет, геморрой явно не стоил свеч! Тем более что невероятный катаклизм стал еще более невообразимым. Чего-чего, а такого позволить себе не могли даже генерал Шаманов и Дима Колдун!

Фима Яковлевна почувствовала, как ретирада плавно оторвалась от земли, распростилась жар-птицей с выгребной ямой и… двинулась ковром-самолетом в неизвестном направлении! Фима Яковлевна обреченно планировала, как червяк, падающий в полную неизвестность с дерева вместе с яблоком.

Вагина вспомнила черно-белый американский фильм, который она смотрела лет тридцать назад, еще с живым мужем-проктологом. Жестокие и хитроумные инопланетяне, которые прилетали на космических кораблях, больше похожих на скороварки, прикидывались простаками-землянами и нагло похищали в техасской глубинке красивых женщин. А потом ставили над ними сомнительные – ясное дело! – завуалированно половые эксперименты. Причем предпочитали, маньяки членистоногие, голенастых блондинок с высокой грудью… Хотя ей тут бояться нечего: во-первых – она не блондинка, во-вторых – никакая не длинноногая, о высоком же, крепком бюсте и говорить нечего. Его как не было, так никогда – увы! – уже и не будет: груди висят, как уши у спаниеля… Впрочем, женщина она, безусловно, пышных форм, но только в нижней части. И вообще, начнем с того, что она уже лет тридцать, как совсем не молода. Тотальный пролет! Хоть бы один завалящийся инопланетянин нашелся, чтобы обратить на нее внимание… Ну, почему у нее нет пышного бюста?! Пышная грудь может сделать привлекательной даже самую умную женщину…

Фиме Яковлевне сделалось беспробудно грустно. Ей стало жалко самой себя. Вот, скажем, в Японии все романтично и красиво: гейши, саке, харакири!.. А что в наших палестинах? Шлюхи, водка и поножовщина… Как представительница условно слабого пола она обычно придерживалась в жизни трех линий поведения: сдаться сразу, сдаться чуть позже и бороться от начала до конца. Но ситуация была настолько нестандартной, что гражданка Вагина не представляла, как вести себя. Она только остро поняла справедливость слов давно усопшего супруга: интуиция это не что иное, как способность головы чувствовать задницу.

Надо сказать, Фима Яковлевна никогда не любила своего мужа-проктолога. Прежде всего из-за того, что он пил. Правда, не всегда. А только по дням, которые начинались на «с»: среда, суббота и сегодня. При этом философски оправдывал пьянку тем, что водка, дескать, удивительно полезна: миллионы российских мужчин не могут грубо ошибаться. Он был циничен в своей алкогольной неуемности, Осип Вагин, ненавидевший водку и уничтожавший ее путем поглощения… Однажды в последний день декабря явился домой в таком состоянии, что вместо: «С Новым годом!» сказал жене: «Говно с дымом!» Правда, на следующий день, засосав натощак полтора литра капустного рассола и несколько протрезвев, супруг принялся извиняться, объясняя вчерашний лингвистический казус обострением незалеченной с детства потомственной болезни под экзотическим названием «дислексия». Дурак! Начитался всякой мути от агентства «Интерфарс»… Впрочем, если бы Фима Яковлевна не была медиком, она бы этому козлу поверила.

А во-вторых, если муж не пил, то был невероятно, чрезвычайно, патологически скуп. Настолько был жаден, что в туалет по-большому ходил принципиально только на работе. Мужу нравилось, что ему за сидение в сортире – непременно с газетой или книгой! – еще и платили. Кроме того, таким образом он экономил на туалетной бумаге. Пределов у скупости, как известно, не бывает. Но Осип Вагин и тут преуспел: однажды сломал большой палец правой руки, выжимая из тюбика последние капли едкой зубной пасты «Поморин»…

Все женщины одинаковые, только некоторые из них это скрывают. В мозгах Фимы Яковлевны, сколько бы она ни шарила по их сусекам, не оставалось ни одной умной и радостной мысли – только голая правда. Точнее, сперва мыслей было у нее так много, что она даже не могла их выстроить по росту и прочесть, а потом, как всегда с ней случалось в критические моменты, в голову полезли неразрешимые, извечные вопросы бытия.

Каким образом ежихи выдерживают роды? Что случится, если в лифте застрянет капелла мальчиков-клаустрофобов? Каким образом «карла Бруни», о которой она услышала по радио, стала манекенщицей, если она – карла? Как блохи бегут с тонущей собаки? Что надо сделать, чтобы население Китая перестало увеличиваться? Почему руки моют каждый день, а ноги – раз в месяц? Кто раньше заболел птичьим гриппом: яйцо или курица? Почему калифонийская вилла Бреда Питта стоит целых три миллиона долларов, когда она расположена в восьми тысячах километров от Рублевки? Что такое «расстегай»: рыба, мясо или команда? И главное: на какой бок упадет кошка – на левый или на правый, – если ее бросить с третьего этажа, предварительно привязав к спине бутерброд с маслом?.. В конце концов, вся жизненная философия сводится только к одному: оптимист видит свет в конце туннеля, пессимист – только темень, а реалист – поезд, готовый превратить тебя в коровью лепешку.

Какой же отвратительной бывает у женщин память: они помнят все! Как истинная россиянка, Фима Яковлевна вынужденно доверилась судьбе, сулящей возрожденной России только славное будущее, и настроилась на философский лад. Почему женщины могут все, только некоторые из них стесняются? Почему женщины любят все, только некоторые из них боятся?..

И тут Фима Яковлевна услышала легкое шипение и почувствовала, как запахло не то эфиром, не то каким-то другим, вполне возможно, очень опасным и даже веселящим газом. Может, на ней новое медицинское средство испытывают: «Виагра-газ»?

– Неужели станут, гады коридорные, усыплять! – Некогда сильные руки поточного зубного техника, испокон веков не уважавшего педантов-анестезиологов, похолодели. Как в парнике с помидорами, ладони стали отвратительно мокрыми.

И тут она сообразила, что ночь, окружавшая ее, вовсе и не так темна. В дырке под собой она четко видела то помятую траву, то горку надкусанных окурков, то сдутый презерватив… И вдруг заметила в этом мелькании слегка затянутую тиной воду с пиявками и головастиками.

– Остановитесь! – заверещала Фима Яковлевна. – Слышите, прекратите сейчас же!

К головастикам боевитая пенсионерка относилась не то чтобы индифферентно, но вполне экологически лояльно, а вот конских пиявок с детства панически боялась.

– Кто вы? Что вам надо от меня? – спросила на живом нерве Фима Яковлевна, стараясь быть максимально убедительной. – Да говорите же, черт побери!

Ответ был настолько интимно абсурдным, что Вагина разом вернулась в исходное положение – опустилась на прицел очка.

– Здравствуйте, дорогие россияне, – произнес ельцинский голос.

Фима Яковлевна приготовилась потерять сознание…

Маразм крепчал, и танки наши быстры! Туалетный домик опустился на воду, едва покачался от ленивого течения и поплыл вниз по Речке, в сторону Краснознаменного кладбища. Если бы Фима Яковлевна знала хотя бы одну, пусть самую завалящуюся, молитву, она бы наверняка сейчас истово взывала к Богу. А так ей оставалось только бормотать неумело: «Свят, свят, свят!» и уповать на светлое будущее, обещанное Зюгановым и Анпиловым.

Сплав загрязнянской ретирады к Каспийскому морю длился не долго. Сортир застрял буйком на первой же мели. Продолжения фильма «Трое в лодке, не стесняясь собаки» не состоялось.

На домик посреди реки, истошно кричащий женским голосом, обратил внимание кто-то из прогуливающихся. Позвали на помощь. Спасатели – веселая компания, заседавшая в кустах на склоне, – сперва принялись истошно хохотать. Вероятно, вспомнили анекдот про грузина и избушку на курьих ножках, (Забредя в непроходимую чашу, кавказский человек вышел на жилище Бабы Яги и говорит: «Избушка, избушка, встань к лесу передом, а ко мне задом! Теперь, пожалуйста, немножечко присядь и наклонись…») Без спешки, сплевывая в ил прожилки от шашлыка, мужики закатали штаны и спустились в воду.

Оказалось, что на дверь туалета какими-то мистическими, наверняка инопланетными, силами был накинут прочный деревянный запор, а по бокам сортира кто-то умело вставил в специально приделанные – не поленились ведь, черти полосатые! – полозья ручки, как для паланкина. Кроме того: на весь домик таинственные злоумышленники накинули мешок из-под минеральных удобрений из плотной черной пленки, На ней крупно и ярко баллончиком с оранжевой нитрокраской было выведено: ВАГИНА.

Все – аккуратными прописными буквами.

Когда два жизнерадостных, хорошо подвыпивших доброхота наконец-то выпустили Фиму Яковлевну из заточения, она плюхнулась в воду с туалетного полигона, растопырившись, как квакушка, сиганувшая в болото с листа кувшинки. Едва собралась прокричать, что есть мочи «Тону!», как обнаружила, что Речка доходит ей ровно до колен. После того как Фиме Яковлевне помогли выбраться на скользкий берег, один из добровольных спасателей, решивший забрать для хозяйственных нужд ценный мешок из черной пленки, развернул его к себе и показал на надпись из шести букв:

– А это что такое? Вагина?

Фима Яковлевна напряглась от резкого ударения на втором слоге последнего слова и неожиданно для самой себя густо – пластом – покраснела. Ей страшно не хотелось ни с кем разговаривать, кому-то что-то объяснять, но обижать своих освободителей – видимо, незамысловатых работяг с одной из швидковских фетровых фабрик – она не решилась.

– Это – я, – тихо сказала пенсионерка, и ей остро захотелось стать совсем маленькой. Захотелось до вяжущей боли в животе вернуться на много-много лет назад. К маме с папой. К няне Капе из белорусской деревни Драчены… Тогда Фима еще носила свою, девичью, прекрасную, звонкую, как высокая субботняя нота в исполнении кантора, фамилию… Кацнельсон…

На следующий день после непонятного воскресного происшествия на ривьере, о котором только и судачили в Загрязнянке, Сенсэй входил в щедро экипированную засовами и шпингалетами калитку Фимы Яковлевны. Бельгийская собачка, возлюбившая Серегиными стараниями пацифистское спокойствие будки, сидела в ней обреченно и тихо, как свидетель Иеговы в военкомате. После пережитого на днях «духового» массажа она была готова безответно и преданно обожать любого человека с ружьем. Жора беспрепятственно дошел до террасы, где в укропно-смородиновом ореоле царственно солила корнишоны хозяйка с полными руками, призывно обнаженными закатанными рукавами китайского халата с драконами.

Она вздрогнула, увидев перед собой еще далеко не старого, подтянутого, высокого мужчину при галстуке на белой рубахе и в элегантном летнем костюме, сработанном явно не на фабрике «Красный ватник». В руках таинственного красавца с невероятно бледной кожей, чья белизна подчеркивалась тонкими дымчатыми очками в золотой оправе, был пышный букет еще покрытых росой георгинов, любимых цветов пенсионерки.

– Здравствуйте, Фима Яковлевна, – произнес сочным баритоном пришелец и улыбнулся тонкими, чуть приплюснутыми губами. – Меня зовут Георгий. Для близких – Гога.

Он снял плавным, величавым жестом заграничные очки, и дантистка заметила, как блеснул на его мизинце толстый перстень, украшенный непонятным, явно марсианским знаком. А может, даже и иероглифом?

– Здравствуйте, – неуверенно ответила Фима Яковлевна и взглянула на продолговатое лицо незнакомца. Взглянула и обмерла: глаза у него были совершенно разными! Дьявол?.. Нет – космический Бог! Почти Джо Дассен!

В принципе, каждую женщину мучат в жизни два глобальных вопроса: сначала – «Как найти мужчину моей мечты?», а затем – «Что с этим подлецом делать?» Но Фима Яковлевна в критические минуты своей зрелой жизни ни о чем подобном и думать не порывалась. Она осознала чисто женским наитием, что вот-вот – и наступит ее заветная минутка. Пусть короткая, но моя!.. Неужто скоро бабье лето? Сладкая истома, черемухи цвет… Усидеть ли дома в пятьдесят семь лет?!..

Пришелец же, весело глядя ей в глаза, протянул букет и сказал с горячим придыханием:

– Это вам. Можно войти? Мне очень хотелось бы с вами познакомиться и поговорить… Поближе познакомиться… Могу ли я называть вас просто Фима?

Отказать такому мужчине – будь он хоть черт, хоть космический вампир – Фима Яковлевна никак не могла.

– Конечно, проходите, – молвила она, зардевшись и по-девичьи опустив долу очи. Она не могла не вспомнить в такую решительную минуту, что некрасивых женщин не бывает. Бывают только ленивые. И хозяйка решила взять инициативу на себя:

– Я не могла видеть вас по телевизору?

– Да, я работаю на ТВ… – И после многозначительной паузы: – Охранником…

Фима Яковлевна, как и многие советские женщины, из-за обилия дурацкой рекламы с назойливыми гигиеническими прокладками до десяти вечера и с неизбежным пивом после десяти не любила телевидения, зато обожала телеведущих. Они казались ей небожителями. Особенно – Сбитнев, Звонидзе, Пупков и Тряпковский, с такой изысканной интеллигентностью призывающий камня на камне не оставить ради защиты российской куль туры. Незнакомец, явившийся, как голливудский призрак, к Вагиной на дачу, был явно из разряда этих великих телевизионных посвященных. А одет как! Как изысканно одет! Хорошо одетый мужчина это мужчина без обручального кольца.

Опять зависла напряженная пауза. На этот раз молчание первым нарушил таинственный пришелец:

– Представьте себе, у меня есть знакомый по фамилии Горынич, владеющий тремя языками!

Шутка, хоть и несколько вымученная, пришлась ко двору, Фима Яковлевна оттаяла, и разговор зажурчал, как апрельский ручеек.

О чем Сенсэй беседовал битый час с заклятой Сережиной «подругой», ни мне, ни моим современникам ничегошеньки не известно. Почему-то мне кажется, что разговор шел не об очередном повышении уровня жизни среднестатистических российских граждан и не о новой исповеди министра финансов, без устали сетующего по поводу слишком больших денег, поступающих в казну от бурной продажи дорогущих энергоносителей. Без лишних слов и дураку понятно, что в ядерной державе, не пополняющей своего населения даже за счет размножающихся методом клеточного деления азиатских иммигрантов, обывателям существовать становится с каждым днем все лучше и веселее… Очевидно же, как ясный день, что, едва Королев удалился, Фима, разрумянившаяся и похорошевшая, засобиралась в гости к соседу Сереге, пропиаренному неотразимыми Кориными стараниями едва ли не по полной кремлевской программе.

Фима Яковлевна взяла с собой малосольные – как она их называла: «малахольные» – огурчики домашнего приготовления, банку только что собственноручно сваренного земляничного варенья и… горшок с ноготками! Когда же явилась на половину дачи моего друга, беспорядочно шаркала похожей на подставку серванта ножкой в лакированной туфельке, суетливо извинялась за причиненное беспокойство и вообще вела себя как можно более мирно и дамовито мило.

Линия Мажино пала, так и не пригодившись. Стала совершенно никчемной и буйно зацвела жасмином и розами, частично рассыпавшись в прах.

Да, на этот раз Серега вместе с решающим сражением выиграл и всю войну… Двух мнений на сей счет даже у неисправимых скептиков не оставалось. На глазах многочисленных загрязнянских юннатов покрытая жестким волосом прожорливая гусеница по мановению волшебной палочки Природы-чародейки оборачивалась эфирной, райской бабочкой. Фима Яковлевна Вагина-Кацнельсон, магическим образом превратившаяся просто в Фиму, пригоршнями черпала и жадно пила живую воду. Ах, ах, Фима-Фима-фимиам!.. Какое вечное чудо – женщины постбальзаковского возраста!

Властолюбивая Ангела Меркель рядом с ней меркла, как гнилушка под лампой дневного света, несгибаемая Юлия Тимошенко в первый раз в жизни тушевалась и в знак полной капитуляции перед пассионарностью российской товарки отстегивала культовую соломенную косу, «железная леди» Маргарет Тэтчер добровольно отправлялась в пункт приема вторсырья… Бабье лето далеко еще не бабья осень! В эти пронзительные мгновения женщины всех континентов дружно завидовали Фиме Яковлевне. Ибо она в очередной раз порывалась начать новую жизнь.

Прочно установившееся в ее душе пугливо-восторженное настроение не испортило даже запоздалое открытие того, что, оказывается, любезнейший инопланетянин Жора-Гога принес ей в полдень в подарок георгины, срезанные ранним утром на ее же собственном участке.

Панегирик осечке, или «Тульский боржом»

«Ресторан «Сейджи»: императорская рыба самолетом Токио – Москва».

Из перетяжки под окном

Когда брат жены – бизнесмен из «новых русских» – позвонил мне и позвал на охоту, он застал меня за серьезным занятием: я выпивал на кухне с давним товарищем.

Сережка, друг по жизни, а значит – почти брат, приехал ко мне совершенно неожиданно. Он сразу попросил с морозца выпить и очень обрадовался, когда нашел у меня в привезенном из Франции, купленном в «Юзин сантр» за Парижем сундуке, заменяющем бар, бутылку «запарижской» – из Запорожья – перцовки с аппетитной хохлушкой на этикетке. Честно говоря, я в тот вечер сачковал: был с похмелья. Опять трескать водку мне не хотелось, поэтому практически всю бутылку опрокинул в себя Серега. С закусью у меня в доме дело обстояло туго. Короче, на голодный желудок, только под сладкие «берлинские печенья» из подмосковного «Ашана», мой друг загрузился под самую завязку. Тут-то и приспел звонок братана Толяна:

– Брателло, а не поехать ли нам на охоту?

По простоте душевной я поначалу решил, что мой «сродственник» зачитался шпионскими романами и маскирует таким образом зернистую идею оторваться по бабам. Дескать, ей охота и мне охота, вот и вся охота! Однако Толян был принципиален:

– Махнем в Тульскую область! Егеря обещают кабанчика… На крайняк – лося!

Сперва я от такой смелой идеи опешил: раньше я никогда в жизни не охотился, да и оружия у меня в доме сроду не водилось. Но Анатолию, уроженцу Урала, потомственному следопыту и стрелку танка в запасе, подобные доводы показались несерьезными.

– Брателло, что ты из себя хлюпика строишь! – пристыдил меня он. – Только представь: ты приходишь домой и, как первобытный добытчик, сгружаешь перед женой гору дикого мяса… Ты сразу истинным мужиком себя почуешь! Ферштейн?

Мне же достоинства «первобытной охоты» не показались столь очевидными:

– А что если никакой дичи у нас не получится? Что тогда?.. Кроме того, у меня и одежки подходящей нет. Тут нужны теплые, непромокаемые сапоги, свитер толстый…

Братан собрался обидеться:

– Ты меня позоришь! Чтоб я да остался без добычи?!.. Такого в жизни не бывало. Поверь, или кабанчика, или лося мы завалим – к бабке не ходить! Я дам тебе мой немецкий карабин… В крайнем разе заскочим на обратном пути на рынок и там мясом отоваримся! Скажем, что сами набили… А насчет одежды не беспокойся: у меня все, как на подлодке, в двойном комплекте, экипируем тебя не хуже Рэмбо.

Более возражать я не мог, да и – честно говоря – было ужасно любопытно, как я превращусь в Сталлоне, а братан станет «заваливать» настоящего кабана.

– Согласен, – дал отмашку я и тут же в лучших традициях фонда Брижит Бордо пошел на компромисс с непомерно интеллигентской совестью: – Чур только я стрелять не буду. Ружья мне не надо.

Братан был великодушен:

– Ну и отлично. Просто так посмотришь, а я – ясный перец! – за двоих отличусь…

Я принялся рассказывать об Анатолии и его лихой охоте Сереге, надеясь, что тот почувствует себя третьим лишним, быстренько хлопнет последнюю рюмку с хохлушкой и отправится, довольный, домой, но мой кореш был уже «под газом» и завелся не на шутку:

– Решать, конечно, тебе… Но я не ожидал, что ты меня вот так грубо выставишь! А я, может, тоже хочу на охоту! Или ты стесняешься меня с Толяном познакомить?

Последняя Серегина фраза была явным ударом ниже пояса, и мне не оставалось ничего иного, как перезвонить Толяну и попросить его прихватить вместе со мной на встречу с дикой природой еще и Сережу.

– Ладно, бери его, если парень стоящий, – был великодушен братан, судя по невнятному выговору успевший уже где-то стремительно наклюкаться. – Только учти: тебя обмундирую, но одежды теплой у меня больше нет. И вообще: обеспечить амуницией целый батальон я при всем желании не смогу.

Однако Серегу это никак не смутило.

– Я – человек сельский, – глубокомысленно произнес он, намекая на свою дачу в подмосковной Загрязнянке. – Морозов и снега не боюсь! Да и зима в этом году какая-то нерусская, теплая… Кроме того, у нас с собой будет, разве не так?

При этом Сережка подмигнул и звонко ударил себя двумя пальцами правой руки по горлу. У постсовков этот знак похож на пароль скрещенных антенн у муравьев: все ясно на уровне рефлексов! Значит, из теплых вещей у Сереги будет бутылка водки.

Я встретил предложение друга с пониманием и в ближайшем продуктовом киоске, торгующем всякой плохо перевариваемой желудком дребеденью двадцать четыре часа в сутки, купил литровую бутылку самарской водки с непорочным названием «Родник». Пусть будет на всякий случай. Так сказать, неприкосновенный запас – как средство от непредвиденного недомогания… На всякий случай еще прихватил пачку бумажных носовых платков и щетку с зубной пастой. Вот и вся экипировка! Правда, Серега было потянулся к пачке презервативов, но я его осадил:

– Без баловства! Мы же на настоящую охоту едем!

Теперь оставалось только встретиться с Толей.

– Мы готовы, – с задором ветерана скаутского движения отрапортовал я ему по телефону. – Ты где?

– В п. де! – Мой братан был поэтически настроен, и это, как я знал по богатому опыту общения с ним, не предвещало ничего хорошего.

– И все-таки, где встретимся? – настаивал я. – Или ты передумал с ней… с той самой… ну, с охотой?

Такой наглости Анатолий от меня не ждал:

– Как передумал?! Коллектив к разврату готов! Едем-едем! Вот только дай мне полчаса, я тут поздравляю с Новым годом руководство одного из наших смежных предприятий. И помчимся с ветерком!

Я отчаянно прозрел: Анатолий успел хорошенько надраться и с минуты на минуту перейдет на автопилот. Это означало, как говаривал мой сосед-лингвист, умерший от чрезмерной дозы денатурата, «тотальный фулл-стоп». Тогда с Толяном можно будет общаться с таким же успехом, как с тенью отца Гамлета.

– Толя, держи себя в руках! – с обреченностью супруги завзятого алкаша взвизгнул я. – Умоляю, больше сегодня не пей!

Но мой отчаянный призыв понимания не встретил.

– Я не пьянствую, а общаюсь с трудовым коллективом. Так сказать, выполняю свой долг как руководитель демократического типа, – неожиданно серьезно заявил братан, владеющий предприятием по производству металлической арматуры. И добавил в классическом советском фольклорном стиле: – Вот всю водку до конца допьем и больше сегодня уже не будем.

Под звон бокалов и далекие крики «Ура!» в трубке мобильного телефона мне удалось условиться с Анатолием о встрече у станции метро «Динамо». Не помню, кому пришла идея договориться о свидании именно у магазина «Игрушки», но мысль эта оказалась если не трагической, то – по крайней мере – опрометчивой. Снег валил валом, тротуар замесили грязной холодной кашей, пешеходы зверели от сырости и недоперепития. Мы с Сережкой, как кремлевские часовые, простояли полчаса у входа в пластиковый сарай с надписью «Игрушки» и продрогли хуже цуциков. В конце концов я вытащил негнущимися пальцами «мобилу» из кармана и набрал Анатолия:

– Ты где?!..

– В п. де! – продолжал оставаться в поэтическом регистре братан. – Где-где! У «Игрушек» этих гребаных! Уж полчаса тебя, паразита, жду…

Стоп, стоп! Выходит, здесь есть еще одна лавка с игрушками. Я пошел против автомобильного движения вдоль Ленинградского проспекта, с ужасом считая притулившиеся один к другому сараи, в которых почему-то дружно прописались именно магазины игрушек. (Если у российских детей по образу и подобию этих коммерческих уродов сформируется представление о детском мире, то он будет походить на городскую свалку). У четвертого или пятого из них я увидел братана, властно опирающегося на плечо шофера-охранника Юры. Если мы с Сережкой совершенно одурели от мороза, то Толя – наоборот – протрезвел от режущего лицо ветра со снегом, окурки выворачивающего вместе с челюстью.

Мы забились в машину и первым делом моя замерзшая рука потянулась к заветной бутылке. Мы припали к «Роднику» с жадностью бедуинов, вышедших вечером в рамадан к оазису с колодцем. Когда от литра водки осталась только половина, я почувствовал, что мы уже можем говорить с Толяном почти на равных.

– Закусить есть что-нибудь? – выдавил я, наконец оторвавшись от водочного горлышка.

– Ты, братан, или неизлечимо избалован, или уже вдребезги пьян. И то, и другое одинаково плохо и неприлично, – наставительно изрек Анатолий и властным жестом отобрал у меня бутылку. Брезгливо посмотрел на этикетку – «Опять паленую купили, жлобы!» – и отточенным жестом влил себе в горло одним махом граммов двести.

Короче, когда мы выехали за пределы Москвы, от чистого «Родника» оставалась только безнадежно пустая тара. И тут все мы жутко захотели есть. Благо на краю дороги вырос дурацкий теремок с очередной надписью «Русская сказка». Мы заказали в нем шашлыки, оставив в залог сто евро, а сами отправились к братану домой – собирать амуницию. Дом Толяна был скромным. Не то чтобы очень большим, но на его первом этаже вполне можно было бы незаметно разместить аквариум с бегемотами… Через полчаса мы опять заехали в недалекую «Сказку», забрали уже приготовленные для нас мясо с луком и грузинский лаваш и с наслаждением сожрали шашлыки прямо в машине, не останавливаясь.

Водитель-охранник Юра, переманенный Анатолием из какой-то из служб государственной безопасности, осуждающе зыркал на нас в зеркало заднего видения джипа, но вел машину по обледенелой дороге мастерски. Мы останавливались только для того, чтобы справить естественные потребности. Причем демонстративно делали это не у постов дорожных служб милиции, как другие, боявшиеся нападения контролирующих трассу многочисленных бандитских группировок, а с видом на природу – там, где нашим душам хотелось, в любом месте. Ведь мы ощущали себя истинными джентльменами с большой дороги. Мы были вооружены до зубов: у Анатолия был с собой фирменный карабин «Браунинг», плюс еще у Юры – его берданка и табельный пистолет Макарова под мышкой.

Сейчас я понимаю задним умом, что мне в тот вечер удивительно повезло. По какому-то счастливому, таинственному и неподвластному российскому разуму стечению обстоятельств придорожные лабазы и трактиры на протяжении всего пути от Москвы до Тулы, почти до брянской границы, были почему-то наглухо закрыты. Посему друзья-охотники добрались до заветной егерской заимки сравнительно трезвыми и сразу легли спать.

Правда, наутро я понял, что недооценил моих товарищей, Серега с Толькой, быстро нашедшие вокруг бутылки общий язык, каким-то образом опять сошлись ночью и сумели разыскать в закромах охотничьей «базы», видимо, оставшиеся от предыдущей егерской забавы две бутылки тульской водки с игривым названием «Мягонькая». До четырех утра они просидели за столом, одаривая друг друга прерывистыми хмельными воспоминаниями. Заснули оба тут же в одежде, упав лбами на столешницу в окурках.

Впрочем, это было единственным правильным решением: судя по серым простыням в подозрительных разводах и прокушенным наволочкам, постельное белье в охотничьем домике, попутно являющемся и гнездом придорожной любви, не было принято менять. Однако народ не роптал: все, что связано с охотой, предназначено исключительно для настоящих мужчин. И неспроста! Ибо очередное хмурое утро сулило нам немало серьезных испытаний.

Ода российской ретираде (Вместо лирической вставки)

– Друг мой, скажи мне что-нибудь мягкое и теплое!

– Дерьмо…

Народная притча

Я проснулся от громких мужских голосов и лая собак. Выглянул в тусклое окно и увидел могучие силуэты егерей в телогрейках. Я быстро натянул поверх кальсон штаны, накинул на плечи стеганую куртку и неверной рысцой рванул по морозцу к зеленому домику туалета, стоящему в стороне от «базы».

Холодно было так, что яйца приходилось из штанов выковыривать. Я дернул на себя дверь сортира и чуть не провалился в дыру гальюна, поскользнувшись на живописно замерзших экскрементах. Прямо передо мной чернела задумчиво-романтичная надпись, сделанная на занозистой стене фломастером безымянного поэта: «Пускай плывут мои фекалии от Сахалина до Италии!»

Я попытался запереться, но никакой щеколды, к удивлению своему, не обнаружил. Подумал, что просто не разглядел спросонья маленького шпингалета, пошарил рукой по притолоке и только наколол на гвоздь палец. Стараясь быть совершенно невесомым, я потоптался вокруг очка и, наконец, встал на сотворенных создателями сей незамысловатой ретирады два фанерных возвышения, точно фиксирующих по прицелу позицию ног клиента.

Я поднял глаза и увидел нацарапанное ножом почти философское изречение: «Все течет, все из меня…»

И ниже – неожиданная подпись. Почему-то: «Карл Маркс».

Из фанеры, как известно, слова не выкинешь. Сделав дело, с чувством старательно исполненного долга я собрался было вернуться в сторожку, как дверь вдруг широко распахнулась и впустила – как мне показалось – огромное тело. Все самые жуткие воспоминания разом вспыхнули в закромах моей памяти. Всплыла история, произошедшая еще в допотопную эпоху – в советское время – с моим дворовым другом Юриком Козловым по кличке Козлик. Он как-то дотрюхал из последних сил до знаменитого в ту пору поголовного дефицита общественного туалета у метро «Парк куль туры» (сейчас в этом подвале, естественно, приватизированном, сделали не то цветочный бутик, не то салон красоты) и опустился на замызганное трудящимися очко в как обычно не запирающейся кабинке. Едва Козлик успел расслабиться, как дверь открыл невзрачный мужичонка. Он улыбнулся гунявым ртом:

– Здорово, корешок!

После чего непринужденно снял с Юриковой лобастой башки прекрасную нерповую ушанку, недавно привезенную дядькой-моряком с Севера, и натянул вместо нее – не только по уши, но аж по самый нос! – засаленную, вонючую кепку. На прощание злодей толкнул моего приятеля пятой точкой в зловонный гальюн и был таков! Напрасно объяснять, что, пока Юрик поднялся, нашел штаны и привел себя в относительный порядок. Зорро социалистических сортиров безвозвратно растворился в зимней московской ночи вместе с лохматой добычей…

Я сжался до воробьиных размеров и приготовился к любым превратностям судьбы. Однако таинственный пришелец оказался человеком, берегущим время. Он деловито ринулся к соседней дырке в полу, гордо принял позу орла и блаженно остекленел рядом со мной. Локоть к локтю. В едином порыве наши дыхания слились!.. Вняв в кои веки рекомендации Франсуа Миттерана «дать время времени», я решил не совершать резких движений и положился на волю событий. Незнакомец же достал из кармана китайской «дутой» куртки пустую красную пачку из-под сигарет «Прима», порвал ее на несколько кусочков-лопаточек и с первобытным изяществом завершил свой таежный туалет. После чего подтянул «инкубаторские» – на вате – штаны и деловито ушел, даже не обратив на меня ни малейшего внимания.

Обмена визитными карточками не состоялось.

Я принялся лихорадочно искать хоть какой-нибудь клочок бумажки, но лишь натолкнулся глазами на эпическую надпись на внутренней стороне дверцы сортира:

Если вас поставить раком

И соски зажать в тиски,

И кувалдой дать по сраке —

Сразу выпадут мозги.

Не растерялся и редактор-аноним. Он зачеркнул показавшуюся ему чрезмерно грубой последнюю строчку четверостишия и написал поверх нечто более в духе социалистического реализма:

Вы умрете от тоски.

Я чертыхнулся в сердцах: какая только ахинея не лезет с похмелья в голову! Что поделать, если в башке заработал ассоциативный механизм: стали вспоминаться всевозможные вирши, увиденные мною когда-либо на стенах сортиров! Самой лучшей среди них была, безусловно, надпись в туалете Центрального дома литераторов в Москве:

Однажды, ев тушенку, я вспомнил Евтушенку.

А в годы моей юности, помню, в чеченском ауле Шатой, куда я попал в командировку, местный джигит нацарапал рядом с туалетным «прицелом»:

Темной ночью под окном на рукаве своем повешусь.

Видимо, это был крик воспаленной души будущего моджахеда, когда-то читавшего Есенина или только что познавшего хемингуэевский роман «Прощай, оружие!»… Однако надо было вылезать из этой ассенизаторской ловушки. И тут я нащупал в кармане куртки пачку бумажных носовых платков! Это было спасением – и для моих легких, которые срочно нуждались в кислороде, и для моей «пятой точки», уже начавшей превращаться в творение Снежной королевы. Айс!!!

Когда, звеня заледеневшими причиндалами, я выбрался крабом на свежий воздух, заметил, что егерей и иже с ними стало во дворе сторожки еще больше. Чуть ли не все мужское население окрестных сел, погрязших в пьянстве и воровстве, только тем и занималось, что организовывало охоту для «новых русских».

Я подошел к одному из аборигенов, державшемуся на «базе» совершенно по-хозяйски и показавшемуся мне вполне симпатичным, и спросил без обиняков:

– Скажите, почему у вас в сортире дверь не закрывается?

Боец был по-философски невозмутимым:

– А че ей закрываться? Чево там прятать?!..

– Понял, – только и сумел вымолвить я, пораженный глубокомыслием человека от природы. – Простите, а где тут у вас кран с водой или рукомойник?

Селянин выпучил на меня глаза, как солдат на вошь:

– Чево?

Я повторил, и только тогда он, махнув рукой по направлению к завалам сугробов, понял, чего я добиваюсь:

– Какая там вода? Снега-то вон сколько!

В тот декабрьский день я не только научился мыть в сугробе руки, но даже узнал, как можно обтирать снегом самые сокровенные части тела. В принципе, это похоже на человеческую жизнь: сперва неприятно и очень холодно, а потом, со временем и при определенной сноровке, привыкаешь…

Панегирик осечке, или «Тульский боржом» (Продолжение)

«Чем дальше в лес, тем больше нелегалов».

Народная мудрость

…Отправлялись мы на охоту кавалькадой. В голове нашей индейской цепочки ехал «батон» – микроавтобус-уазик – вместе с Петровичем, пожилым, носатым мужиком с вислыми усами и продувным взглядом темных глаз. Следом шел Толянов могучий джип, сразу уважительно прозванный местными мужиками Слоном. И замыкал караван «каблучок» с многочисленной егерской молодежью и с маленьким, вертким человечком по кличке Казик за рулем.

Двигались мы не спеша, как и подобает серьезным естествоиспытателям. Петрович задерживался в тех местах дороги, где на снегу у обочины виднелись цепочки звериных следов. Старший егерь иногда вылезал из кабины на дорогу глубокомысленно озирал окрестности и, выдержав значительную паузу, грустно излагал, махнув рукой в непонятном направлении:

– Туда пошли!..

Охотники в это время благоговейно замирали в глубокой тишине, словно солдаты перед штурмом или верующие перед причастием. Один лишь Серега, стыдливо морщась от призывных трелей голодного желудка, отчаянно дымил сигарету за сигаретой, тщетно пытаясь превозмочь сушь во рту и головную боль с бодуна.

– Тут! – наконец решительно изрек Петрович, узрев на снегу вязь очередных отпечатков, и приказал команде колоться по номерам.

– Вас поставим на лося, – кивнул он в нашу сторону.

Довольный Анатолий, похожий на ворошиловского стрелка под фронтовой Москвой, сморкнулся в белоснежный маскхалат, натянутый поверх обмундирования цвета хаки, и скомандовал верному Юре:

– Ты берешь Сережу, а со мной пойдет Кирилл Борисович!

Водитель-охранник почему-то воспринял это как оскорбление:

– Нет, давайте наоборот! Лучше вы берите Сережу с собой. От него так табаком и перегаром несет, что он мне за версту зверей распугает.

Но мой братан был неумолим:

– Я кому сказал?! Делай, как говорят!

Кончилось тем, что понурый Юра пошел в снега, за ним суетливо засеменил, стараясь попадать демисезонными ботиночками точно в глубокие следы от кованых сапог, Сергей в кожаной курточке на рыбьем меху. Мы же с Толяном остались на тропке. Всезнающий Петрович по каким-то приметам, ведомым только ему одному решил, что лосей погонят из овражка аккурат на нас.

Мужики тронулись дальше, а мы с Анатолием оказались вдвоем в звенящей морозной тишине. Метрах в четырестах от нас застыл, не подавая признаков жизни, водитель-охранник Юра с ружьем наперевес. Его статуарную неподвижность с лихвой компенсировал Серега, не желавший сдаться зиме без сопротивления. Он пританцовывал, тщетно стараясь согреться, притоптывал, выкидывал коленца и приседал так энергично, что вскоре образовал вокруг себя ровную и жесткую, словно заасфаль тированную, площадку. Серега сопел, как паровоз, но зверей это никак испугать уже не могло. Им было не до того. Ибо шум, который затеяли в буераке вошедшие в охотничий раж загонщики, неумолимо приближался волной к нам.

Тявкали собаки, орали что-то несусветное мужики. Братан Толян напряженно всматривался в белое пустое поле перед ним, кое-где усеянное вешками тощих березок. И тут сзади нас, на меже, показался уазик Петровича. Но за рулем был не он, а другой мужик. Он тормознул рядом с нами и начал кричать:

– Эй, ты, в красном! Уходи отсюдова!

Я принялся оглядываться, никак не полагая, что это относится ко мне. А мужик не унимался:

– Вали отсюдова, тебе говорят! Всех зверей, сука, распугаешь!

Я опешил: еще на куцых уроках ботаники в школе нам объясняли, что звери – все, кажется, кроме приматов – видят окружающее исключительно в черно-белых тонах. При чем тут моя красная куртка, купленная в давно почившем парижском «Маркс энд Спенсер» на бульваре Осман? Или мы собрались зимой под Тулой охотиться на обезьян?

На помощь пришел Толян:

– Они считают, что красный цвет зверей отпугивает. Надень ты эту куртку наизнанку! Так тебя и леший не узнает.

А какого цвета у меня изнанка? Оказалось, темно-синяя. Подходит. Дрожа от холода, я вывернул куртку и тут же превратился в Человека-невидимку.

И тут неподалеку, а потом совсем рядом зазвучали выстрелы. Один, второй, целая очередь!.. «Гринпис» отдыхал.

– Юрка, гад, палит! – не на шутку возбудился Толян. – Опять дичь на него повалила. Уволю, сволочь!

Братан выпучил глаза и лихорадочно озирал окрестность, где ровным счетом никого не было. Видимо, гон пошел левее нас, по распадку, нам же не доставалось ничего. Очень быстро шум стал затихать и вскоре возобновился снова – но на этот раз резко правее. Нас как будто дразнили. Толян, красный от возбуждения, завыл, как разъяренный хищник:

– Вот падлы вонючие! Ноги моей здесь больше не будет!..

Он рванул в ту сторону, где шел бой, но вовремя остановился: это было бы нарушением правил охоты, да и под пули можно было легко попасть. Чтобы разрядить обстановку и успокоить братана, я решил отвлечь его от лосиных реалий:

– Слушай, а волки тут бывают?

– Ты еще тигров вспомни… Какие, к черту волки! – огрызнулся Толян. – Ни хрена в этой дыре не бывает!

– А это что? – обомлел я, увидев огромную серую зверину, как по заказу выходящую из леска сзади нас. Прямиком на меня!

Толян вскинул карабин, мгновенно развернулся и обмяк:

– Фу ты, к лешему! Это же собака!

Это и в самом деле была охотничья собака, очень крупная лайка. Полкан решительно направился прямо ко мне, осевшему на снег, чтобы не попасть под Толянов прицел, и преданно лизнул меня в нос.

– Ядрена простокваша! – ахнул Толян. – То ли собака дурная, то ли ее хозяин… Вконец оборзели: собаки под пулями так и шастают!

Неожиданно, как по команде, все разом стихло. На дороге показался уазик Петровича. Он медленно ехал вдоль межи, прокладывая колеи мужикам, которые волокли косуль, оставлявших за собой на снегу тонкий красный пунктир. Приблизившись к нам, егерь вышел пузом вперед навстречу Толе:

– Трех баранов завалили и самочку!

– А где же твои лоси с кабанами, Петрович?! – взвыл, наступая, братан. – Где?!.. Я даже стволов не продул!

Но к Петровичу на козе было не подъехать:

– Продуешь! Еще не вечер, Лексеич! Вот чайку попьем, и я поставлю тебя на рельсы… Замочишь и кабана!.. – Старый боец не скрывал своего довольства: – Да ты посмотри на моих волчат! Ах, волчатки! Ах, хороши!..

Старший егерь гордо, как индейский вождь после поголовного избиения соседнего племени, озирал орлом свою «волчью стаю». Телогреечная, плюшевая команда едва ли не отплясывала дикий ритуальный танец вокруг уазика, через задние дверцы которого забрасывали трупики диких коз. Мне на мгновение показалось, что языческим разгулом вчерашних колхозников был покороблен даже Толян-братан, зачерствевший душой на крутых тропах российского большого бизнеса.

А Петрович твердой рукой вел свою партию:

– По коням, хлопцы! Айда на нашу опушку, чайку попьем! Традицию нарушать нельзя…

Все с гиканьем принялись залезать в машины, и тут я обнаружил друга Серегу, жалко притулившегося на заднем сиденье Слона.

– Н-н-не могу больше! – стуча зубами, как кастаньетами, с натугой выдавил он. – Окоченел до печенок, у меня даже нос не сморкается!.. Если сейчас же не дадут пожрать, я здесь полягу навеки…

К счастью, вскоре мы остановились. Из безразмерного уазика на полянку выпрыгнули человек десять охотников, двое последних вынули из нутра непомерно грязной машины дачный складной столик. Как на скатерти-самобранке, на его пластике появились миски, тарелки, картонные коробочки, Сережа оживился, ноздри его раздулись, почувствовав съестное. Глаза его ласкали салатики, колбаску, студень… Петрович величественно кивнул Казику, и ординарец тульского бога охоты поставил в снег у стола две больших – по полтора литра каждая – бутылки минералки. Сережа сразу скис после затяжных страданий на морозе он ожидал чего угодно, но только не «нарзана» «для сугрева».

– Надо было бы за водкой сгонять, – просящим тоном произнес он, следя за выверенными движениями Казика, разливавшего воду по мятым бумажным стаканчикам.

– Ну что ж, – не выпускал из рук бразды правления энергичный Петрович, – выпьем, мужики, за удачную охоту! Человек я, как знаете, конкретный. Как говорится, за двумя зайцами погонишься…

– От егеря по морде получишь! – угодливо подхватил верный Казик.

– Это точно! Ну, будем! – скомандовал Петрович.

– Будем!!!

Мужики влили в нутро бесцветную жидкость, дружно выдохнули, выпустив в серебряное небо клубы пара, и крякнули, довольные. Подобно утопающему, хватающемуся за последнюю соломинку и надеющемуся, что пока не все еще в жизни бесповоротно потеряно, Серега осторожно пригубил «минералку» в уже многократно жеванном до него стакане и разом помолодел. Да, праздник души только начинался! В пластиковых бутылках из-под воды хранился… чистый медицинский спирт!

– Ну, как наш тульский боржом?! – контролировал интригу Петрович. – Заборист?

А охотники разливали по второй. Я вспомнил утверждение одного моего старого знакомого, что в каждом российском городке или поселке все мужики делятся на три категории: алкаши, охотники и охотники и алкаши – одновременно. Причем последняя из указанных категорий самая многочисленная, чему и было свидетельством наше пиршество. Если бы мои спутники когда-нибудь слышали о философском понятии «эгрегор», то поняли бы, что были близки в этот момент к идеальному состоянию всеобщего, братского единения. Даже суровый Толян несколько примирился с действительностью. Все дружно выпили еще, и понеслись-поехали дежурные охотничьи рассказы.

Судя по всему, особым авторитетом у стрелков пользовался кряжистый человечек с рябым лицом, к которому мужики уважительно обращались «дядя Коля». Оказывается, это он поразил двух косуль из заваленных четырех. Мой братан с его роскошным «браунингом» брезгливо косился на громобой дяди Коли, вероятнее всего, привезенный его далеким предком с англо-бурской войны, в которой тот участвовал в числе русских добровольцев, и тихо завидовал удачливости неказистого друга-соперника.

– Значится, так… – протяжно начал дядя Коля, щедро пересыпая нелитературный язык и вовсе невоспроизводимой лексикой. – Приехали к нам вдругорядь гости из Москвы, ну, прямо как сейчас. Повели мы их на лося, вон туда – к речке… Петрович нас с Васьком выставил в ивняке, а рядом поставил одного из московских. Все как обычно…

Стараясь не отставать от других, я уписывал за обе щеки колбасу с ледяной и от этого кажущейся еще более хрустящей квашеной капустой и на какое-то время потерял нить тягучего повествования дяди Коли. Очнулся я только тогда, когда охотничий авторитет подошел к развязке драмы:

– Пацаны погнали лося в нашу сторону, а мы вдруг видим в ельнике на горке серый мех. Волчара! Не может быть!.. Я Ваську сказал: «Не стреляй! Подождем…» И тут слышу рядом выстрел, это московский пальнул. Когда гон затих, мы поднялись наверх, а там он, козел, и лежит.

– Какой козел? – скромно уточнил заметно осоловевший Серега.

– Московский, – отрезал дядя Коля, – сказали, что профессор какой-то известный. Так вот: его же собственный товарищ врубил ему прямо в лобешник, наповал! Дело в том, что он, козел, волчью шапку на охоту надел…

На миг воцарилась тишина.

– Да, мужики! Чего только на охоте не случается… Хорошо, что хоть не губернатора грохнули, – подчеркнуто игриво обратился к своей пастве Петрович, косящийся на нас и явно не знающий, как свести рассказ тульского преемника буров к невинной шутке.

И тут я заметил, что все осуждающе смотрят на Сережу, на голове которого красовалась неплохая пыжиковая ушанка. Сереге, несмотря на спирт и запоздалую реанимацию, явно стало не по себе. Бочком-бочком он спрятался за меня и просопел в мое ухо:

– С меня, блин, этого бардака с двустволками хватит! Я больше никуда – ни-ни! Буду в машине сидеть…

– Давайте, хлопцы, по последней – и на работу! – был четок командир Петрович, не пивший с остальными и остававшийся совершенно трезвым.

Все было выполнено по команде: раз – еще один тост за охоту, два – закуска, три – добытчики стали собираться опять пойти в бескрайние снега…

И тут на просеке показалась длинная череда автомобилей.

– Елки-палки, гнезда белкины! В нашем полку ваххабитов прибыло! – охнул Петрович. – Никак Аркадий Николаевич самолично пожаловали?!..

Невероятно, но факт: в глазах матерого егеря нарисовался ужас. Тульская область велика, но отступать Петровичу видно, было некуда.

Происходило же, судя по всему, нечто непредвиденное: из здоровенных машин-вездеходов высыпало горохом мужиков тридцать с карабинами наперевес. Возглавляли их могучий, поджарый старик с явно искусственным, плохо сделанным стеклянным глазом и толстая краснолицая женщина, плотно запакованная в новенькую форму спецназа. Решительно пожав нам всем руки, «стеклянный» дед и спецназовка по праву старых знакомых троекратно расцеловались с Петровичем и властно отвели его в сторону.

– Понял, нет? – вполголоса сказал мне Толян. – Это же конкурирующая фирма!

И правда: параллельно с нашим столиком стремительно накрывалась целая «поляна». Новоприбывшие достали из машин благоухающее мясо на ребрышках, соленья-коренья, копчености и паштеты… Волшебно выросли бочечки молдавского вина и ящик водки. Чувствовалось, что компания эта была давно спетая и крепко спитая. Тосты с пулеметной скоростью следовали один за другим. Судя по количеству выпитого, охота у этих ребят обещала быть весьма плодотворной.

– Не боись, Лексеич! – заискивающе обратился к Толяну егерь, по-дворняжьи, снизу вверх, заглядывая братану в глаза. – Зверья в лесу на всех хватит. Без проблем: я вас с этими городскими расставлю подальше друг от друга.

Он едва заметно кивнул на «конкурирующую фирму» и развел руками: дескать, обстоятельства сильнее нас. Нам не оставалось ничего иного, как смириться с реалиями и строго выполнять указания.

После переезда речки мы оставили Слона на меже у начала поля и заняли стратегическую позицию рядом с купой тощих березок.

– На этот раз ты свой «манлихер» продуешь! – многозначительно пообещал Петрович Толяну. – Без вариантов! Тут кабаны косяком реально снуют…

– Ну-ну… – скептически процедил Толян, почти потерявший доверие к велеречивому Петровичу. А я заученно опустился на корточки и приготовился скучать. Мне до остроты стало ясно, какие эмоции испытывает российский солдат в карауле: и спать до смерти хочется, и родину искренне жалко.

Вдруг вдалеке загоготали неутомимые загонщики. Все ближе и ближе! Братан встрепенулся и напрягся, как рысь перед броском.

Неожиданно сбоку, слева, вырвался на поле быстрый, черный силуэт! Он было заметался слегка по снегам, а потом зачертил стрелой по полю, слившемуся с молочного цвета небом.

Толян вскинул свой «браунинг», прицелился – раздался резкий, сухой звук, словно бичом щелкнули: осечка! Братан обалдел от такого подвоха: ну и дела! Передернул затвор, вновь нажал курок – и опять треск: осечка! Глаза у Толяна мигом вспухли и стали большими и круглыми, как у филина:

– Уходит, сука! Кабан уходит!..

Только когда зверь превратился на горизонте в маленькую чаинку, плавающую в студеном молоке, Толян изловчился выстрелить. В хвост! Впустую. По воробьям.

Братан был в трансе. Я боялся, что он разобьет винтовку о первый попавшийся пень, но стрелок, казалось, потерял последний интерес к жизни.

– Нет, такого не бывает, – только причитал он. – Лажа жуткая! Такого не бывает…

Рядом с нами в компании двух загонщиков показался из-за деревьев Юра. А зря! Ибо теперь у братана появилась жертва. Он накинулся на водителя, как ворон на кровь:

– Ты что молчал?! Что не стрелял?.. Кабана упустили!

Юра в ответ только еще больше насупился, не поднимая глаз от земли. А Толян не унимался:

– Ты же видел его! Почему не бил?!

У водителя желваки на скулах заиграли:

– Не бил, потому что не видел!..

Это показалось нам совершенно невероятным: зверь пробежал ближе к Юре, чем к нам. Здесь было что-то не то.

– Как не видел?! Ослеп, что ли? – ушам своим не поверил Толян.

А Юра, улучив момент, когда егеря немного отошли от нас, прошипел со свистом:

– Вы что?! Опозориться хотите?! Чтобы больше никто с вами на охоту не ходил?

– ?!.

– Это же был Баркас!

– Какой Баркас? – притупел братан.

– Собака егерская! Вы едва собаку Петровича не грохнули.

Анатолий перекрестился:

– Господи помилуй! Спас от греха!.. Ну, блин, дела! Едва барбоса жизни не лишил… Да и сраму не оберешься!

Я представил, как пуля из «браунинга» поражает милую лаечку только час назад трогательно лизавшую меня, и мне стало не по себе. Нет, охотничьи страсти не моя чашка кофе!..

Однако расслабляться не приходилось. Покой нам только снился.

Вжик! – над моей головой чиркнула пуля и сбила ветку с соседнего дерева. Фьюить! – прожужжала совсем рядом другая и впилась в осину…

Мы дружно присели.

– Война и немцы! – ахнул Толян. – Зуб даю, это – конкурирующая фирма…

Братан был прав.

Из рощицы вырвалось стадо разгоряченных «городских», беспорядочно стрелявших на ходу в сторону горизонта. Впереди всех несся лосем сухопарый дед со стеклянным глазом. Если бы под ним была лошадь, он бы походил на всадника Апокалипсиса. Замыкала расстрельную команду раскрасневшаяся «спецназовка», катящаяся кубарем по заснеженным кочкам, но не отстающая от спутников. Грохот, ругань, топот ног!.. Если бы не пули, летящие на все четыре стороны, можно было бы подумать, что это кучка истомившихся по физической нагрузке и острым ощущениям чиновников и технократов, которые выбрались на природу, чтобы поиграть «стенка на стенку» в безобидный, скаутский пэйнт-болл.

Но пули были самыми что ни на есть настоящими.

– Ложись! – скомандовал братан и присел, прикрыв руками голову.

Я слепо последовал его примеру. То же самое сделал и Юра. Мы застыли в позе буддистских обезьянок («Не вижу, не слышу, не скажу»), надеясь, что и на этот раз нас пронесет Однако команда «стеклянного» старика не унималась. «Городские» вновь появились из-за бугра, на этот раз они передвигались, рассыпавшись цепью. Сам же полководец остался на взгорке и отрывисто отдавал стрелкам лающие, нечленораздельные команды. Чувствовалось, что он эти места и с закрытым единственным глазом знает. Может, воевал когда-то тут и теперь, влекомый ностальгией, устраивает бои с воображаемыми гитлеровцами. Так сказать, в полный рост.

Темп стрельбы нарастал. У моих ног вонзилась в землю щепка, отколотая пулей с дерева. Вмиг я осознал, что жизнь дается человеку только один раз и, как правило, в самый неподходящий момент.

– Геть отсюдова! Геть! – прокричал Петрович из-за куста, под которым он застыл грибком. – Уходим, мать твою!

Не скажу, чтобы наш отход на заранее подготовленные позиции был организованным. Толкая друг друга в спины и пониже, мы – кто на четвереньках, а кто и ползком – добрались до Петровича, за которым была низинка, и, вжав головы в плечи, добежали гусаками до оврага.

– Что это было, Петрович? – переведя дыхание, спросил запыхавшийся Толян.

– Аркадий Николаевич всегда так охотятся, – потупив глаза, грустно констатировал егерь. – Очень уважаемый там человек, вот и чудит… – Говоря «там», он многозначительно указал большим сучковатым пальцем правой руки куда-то вверх. – Это еще что! А вот давеча у нас с ним та-а-кое было!..

Дослушать его нам не пришлось. На тропинке показался посвежевший Серега, все это время, несмотря на бедлам со стрельбой, благополучно проспавший в машине:

– Погнали туда! Мужики сохатого завалили!..

В двух сотнях метров от нашего убежища дядя Коля-африканер разделывал топором и охотничьим ножом здоровенного лося. Зверь был уже старым, с вздутым животом почему-то зеленого цвета. Рядом Казик таким же варварским способом расправлялся с дикой козочкой. Снег был подтоплен горячей кровью, которую азартно слизывали с льдинок собаки, в их числе – и Баркас, чудом уцелевший и обязанный теперь молиться всю отпущенную ему Толяном жизнь своему собачьему богу.

Я подошел к лосю, пристально смотревшему на меня удивленным и совершенно не стеклянным, как у старика-полководца, глазом, и мне захотелось потрогать зверя. Я положил руку на его мощную шею и ощутил ладонью, какая она бархатистая и теплая. И вдруг тело дернулось! Озноб прошиб меня – то ли от страха, то ли от непонятной брезгливости. (То же самое я ощутил однажды, когда искал в высокой траве детский мячик, заброшенный сыном, и со всего размаха прикоснулся к разложившемуся телу кошки, кишащей белыми червяками), На самом же деле дядя Коля дернул лося за ногу, чтобы сподручнее подойти к его животу. Широкий удар финкой – и на землю вывалились темно-красным зигзагом горячие внутренности зверя. Запахло газами…

Едва сдерживая комок, неумолимо подкатывающий к горлу, я бросился за сугроб. Не успел опереться на кривую, согбенную осинку, как меня переломило надвое. Меня долго трясло, выворачивало на снег. Потом, когда стало немного легче, я никак не мог собраться с силами, чтобы подняться с колен. Взял горсть мелкого, как персоль, снега и медленно обтер им лицо. Попытался пожевать его, но мне показалось, что снег соленый и остро пахнет кровью.

То, что обещало быть невинным приключением, обернулось испытанием на прочность. Впрочем, может статься – только для меня одного? Это как микроб: одного человека бацилла стремительно поражает, другого же никак достать не может. Иммунитет срабатывает, что ли?

Когда я вернулся к охотникам, они споро заканчивали разделывать добычу. В отдельный пластиковый пакет сложили печень. Я вспомнил далекий роман из западной жизни, в котором охотники после сафари вырезали у только что убитых ими антилоп печень и, едва поджарив, жадно поедали ее у костра… Толян будто прочел мои сумбурные мысли:

– Бери Слона, брателло! Дуй до ближайшего лабаза и купи побольше водки. Будем на «базе» печень жарить…

С молчаливым пареньком, выделенным мне в провожатые, я с облегчением умчался подальше от места заклания. Тот, кто считает, что русские медленно запрягают, грубо ошибается. Он просто никогда не ездил с русскими за водкой. Мы поплутали на Слоне по серым, изъеденным поземкой дорогам и вышли на магазин, где вместе со съестным торговали керосином, мышеловками и тайваньскими презервативами, «Мягонькой» в сельском лабазе не оказалось – несколько ранее ее запасы распатронила карательная рота под началом «стеклянного» старика, зато еще было в изобилии другой водки, с более тривиальным, но не менее нежным названием: «Беленькая». Я купил скромных восемь бутылок.

На заимке готовились к пиру горой. Толян уже сторговался с Петровичем, который отдавал нам козочку и половину лося. Выправили надлежащие документы – на тот случай, если нас остановит на обратном пути милиция, – и сделку, согласно охотничьей традиции, теперь предстояло обмыть. Посему на огромной, черной от копоти сковородке дядя Коля-африканер, зажав в углу рта вонючую сигаретку, жарил в каптерке на портативной газовой плитке печень, обильно сдобренную крупно нарубленным луком и черным перцем. Перемешивая печень, он ловко орудовал финским ножом как поварешкой, и я заметил, что на правой руке с лаконичной татуировкой «Раб КПСС» у него не хватает указательного пальца. Поймав мой заполошенный взгляд, мэтр тульского сафари демонстративно потушил о стальную ладонь домусоленную сигаретку и, поигрывая обрубком пальца, мило пошутил:

– Медведь откусил!

За окном сгущалась почти полярная ночь. Толян и Петрович, словно главы двух государств на светском рауте в дни саммита, по-путински вразвалку, торжественно вошли в столовку и ввели за собой свои команды.

На столе наподобие чугунка для поджаривания грешников чернела необъемная сковорода. У электрической печки восторженно отогревался Серега, развернувший розовым веером пальцы ног. Рядом, на колченогой тумбочке, водрузили спешно промытые граненые стаканы и китайские чашки в яркий горошек с отколотыми ручками. В газетном кулечке доставили алюминиевые ложки и вилки, все жадно их расхватали: какой добытчик без оружия? Когда я вгляделся в доставшуюся мне выщербленную ложку, то с удивлением обнаружил на ней надпись-наколку выдолбленную, видимо, в качестве завета грядущим поколениям финкой кого-то из предшественников-охотников. «Лови, сука, мясо!» – любезно рекомендовал безымянный доброжелатель.

И пир победителей пошел горой! Знак к его открытию подал, естественно, Петрович, который поднял китайскую чашку с водкой и прокричал незнамо отчего на чисто мандаринском наречии:

– Кампай!

«Беленькая» оказалась, надо признать, весьма кстати. Ее пили и за охоту вообще, и за егерей поочередно, и особо за Толяна как за главного спонсора мужской забавы, и лично за премудрого Петровича, и даже за выжившего в снегах, несмотря на капризы суровой природы и полное отсутствие рейтуз и кальсон, Серегу… Печень же дяди Коли-африканера, как и следовало ожидать, вызвала у публики бурный гастрономический фурор. Пригревшийся у калорифера, окончательно вернувшийся к жизни, умиленный Сережа мурлыкал, как кот, щурясь на лампу без абажура:

– Ей-богу, мужики, я в жизни ничего вкуснее не пробовал!

С ответным тостом не преминул выступить и братан Толян. Он запоздало рассмотрел счет, выставленный ему за дичь прехитрым Петровичем, и несколько припух от многозначности суммы. Тем не менее до конца остался истинным олигархом. Выдохнул с хрипотцей:

– Пусть бабло победит зло!..

А потом Петрович взял с топчана тульскую гармошку-трехрядку – и понеслось в темноту жизнеутверждающей россыпью: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!..»

Зверятина была разрублена по увесистым кускам и разложена в багажнике Слона по четырем черным мешкам, в каких обычно выбрасывают мусор. Наша охотничья добыча! Больше всех загрузился Сережа; он решил взять с собой еще и мослы лося и его голову. Как объяснил Серега:

– Для студня все сгодится. Особенно – мозги и губы… Надо только паяльной лампой волосы спалить…

Честно говоря, мне почему-то не хотелось брать мою долю: помимо экологических угрызений совести, недобрые предчувствия мучили меня. И не напрасно. Жена, увидев, как я поутру вхожу в дверь, опираясь на лосиную ногу, решительно отказалась впускать меня в дом, и мне пришлось сложить мясо в снегу на балконе. Никто у нас в семье так и не решился ни приготовить его, ни съесть. Всю дичь я в конце концов раздал под Рождество друзьям и знакомым…

Впрочем, это будет потом, позднее. А пока мы мчались по направлению к Москве по невидимой дороге, вновь вверив свои маленькие и кровожадные жизни Юре с его специальными, шпионскими навыками вождения.

Одну бутылку «Беленькой» нам удалось с собой заначить, и братан с Серегой не без моей спорадической помощи быстро водку оприходовали. Меня это не пугало: и на сей раз не пропадем! Земля круглая – сполземся!.. Толян первым отвалился на спинку сиденья и басовито захрапел, чуть запоздав, его поддержал тоненькой фистулой Сережа. Если руководитель нашей экспедиции спал плотно и основательно, Серега вскрикивал и всхлипывал во сне, а однажды, как мне показалось, вскинулся и даже проснулся. Правда, быстро опять забылся под убаюкивающее урчание Слоновьего мотора, Сережа только произнес совершенно внятно, не по-сонному:

– Мы рождены, чтобы сказку сделать… – И, словно извиняясь, уточнил: – Сделать пылью…

Не долго сопротивлялся общению с Морфеем и я. Мне приснился Петрович с кустистыми лосиными рогами, почему-то увешанными красными пачками «Примы». Он молодецки стоял у входа в таежный сортир. При этом старший егерь пил, прихлебывая, «Беленькую» из зеленой в белый горошек, купленной в сельпо, китайской чашки с отбитой ручкой. Заметив меня, бог охоты тряханул ветвистой головой и воинственно крикнул:

– Банзай! – А потом пригрозил мне извилистым пальцем, похожим на непомерно толстый, людоедский штопор, и наставительно изрек: – Некрасивых гейш не бывает, бывает мало саке.

Русская охота удалась, как и жизнь в этот морозный день…

Баксы в микроволновке и рогатая валькирия

«Зверь, если это дверь, в лес не убежит».

Из перетяжки под окном

Мой высокопоставленный друг из правления одного из крупнейших российских государственных банков выглядел уставшим и озабоченным. Более того: мне показалось, что на нем лица не было, когда я его встретил у одного нашего давнего общего знакомого. Я и раньше встречал Виктора не в самом лучшем состоянии, но тогда причины для сплина были более чем уважительные. Витя строил дачу и взял с собой в деревню для расчета с рабочими и для оплаты стройматериалов большую сумму в долларах и евро. Сосед позвал его к себе выпить, и, чтобы не таскать деньги по темноте в проулках, Виктор решил спрятать валюту в микроволновой печи. Так вот, вернулся вскоре мой друг домой и увидел сына, преспокойно за обе щеки уминающего гамбургер.

– Ты как его разогрел? – обомлел Виктор.

Ответ был страшен и разрушителен:

– В микроволновке.

Витя потянулся за деньгами и обнаружил свой клад пострадавшим ровно наполовину.

– Евро, – рассказывал Виктор, – распались на бумагу и металл, скукожились все, как туалетная бумага после химчистки… А вот доллар, молодец, хоть бы что! Хоть его в стиральной машине храни… Выходит, не зря наш банк все расчеты проводит только в долларах.

Теперь, однако, с моим другом-банкиром случилась история совсем иного рода.

– Не поверишь, – начал друг издалека, – на мои сорок пять руководство банка решило сделать мне подарок. Все сперва проходило в день рождения как обычно: в нашей столовке для избранных я организовал банкетик – специально пригласил повара-итальянца, приготовившего настоящие спагетти, коктейли разные с сырыми яйцами взбивали, водку пьянствовали… Все – как в лучших дворцах Рима и Флоренции. И тут президент нашего банка берет слово:

– Мы здесь посоветовались и решили сделать нашему дорогому Виктору Борисовичу подарок. Сознаюсь честно: несколько нестандартный…

Ни фига себе, думаю. Жди или космической ракеты, или голой блондинки в целлофане!.. Нет, не угадал, оказывается.

– Тут наш президент товарищ Владимир Владимирович Путин ставит перед бизнесменами большие задачи, – продолжает шеф. – В том числе – и в сфере дальнейшего развития российского села. Национальная программа, можно сказать. Так вот… – И драматическую паузу по системе Станиславского рубит, как будто ведет игру «Как стать миллионером» в телевизоре. Думаю, расщедрилось руководство и расшиблось мне на коттедж на буряковом поле или, на крайняк, на землю под застройку. Неужто по Рублевке где-нибудь? Или по Новой Риге? – Мы решили, дорогой Виктор Борисович, – говорит шеф и смотрит на меня так хитро и многозначительно, – подарить тебе корову. И не простую, а рекордсменку по надоям.

Мне сперва показалось, будто я ослышался: какую корову?! Куда я ее, блин, уродину рогатую, буду ставить-то?!.. А народ вокруг в восторге, аплодирует, целоваться лезет. Нет, думаю, меня так просто не купишь! Сто пудов, это розыгрыш…

А шеф видит мое замешательство и понимающе так говорит:

– Вижу, что ты рад, Витя. Но счастью своему еще до конца не веришь. Это по-человечески очень даже и понятно. А ведь счастью твоему нет конца… Вот тебе все полагающиеся официальные документы на корову датской, я бы даже сказал, – шеф посмотрел на записочку, – айширской, породы по имени Милка. Ты пока что у нас не латифундист, но уже, считай, весьма передовой фермер. А вот тебе еще наш дополнительный подарок: мы купили для твоей новой любимицы грузовик комбикормов, который сейчас стоит вместе с буренкой в Рязанской области. В течение месяца ты должен свою красавицу забрать и определить на постоянное место жительства, Не тушуйся, Виктор! Давай, быстрее вперед! Смело осваивай новое! Так нас учат администрация президента и партия «Единая Россия»… А мы, твои товарищи и коллеги, коровку эту будем к тебе приезжать проведывать… Дои ее на здоровье, дорогой друг и товарищ!

И что же мне теперь прикажете делать? В Москве на балконе у себя эту тварь селить?.. От нее ж одного говна будет сто тонн!

– Постойте, господа! – говорю. – Товарищи, может, еще не поздно назад переиграть? А в случае чего я подарок вполне готов и деньгами взять…

Чувствую, что-то неправильное сморозил. На всякий случай продолжаю примирительно:

– И вообще, я уже много лет убежденный вегетарианец!

А мне в ответ:

– Чтобы ты, Витя, так жил, как прибедняешься! Не срамись, Виктуар!.. Вегетарианцы еще хуже, чем все остальные. Вегетарианцы не едят животных, хуже – они их объедают и обрекают братьев наших меньших на голодную смерть… Нет, дорогой, хоть траву жри, но отказываться тебе никак нельзя.

– Так я, – кричу, – животных принципиально не люблю. У меня домашних животных даже в детстве никогда не было – только чучело совы!.. Если бы мы в Африке жили среди антилоп и газелей, это другое дело. А так, где мне держать корову в районе Кутузовского проспекта?!

– Даже тощая корова еще не газель, – заверили меня опытные товарищи. – А тебе, Витя, настоящую красавицу дарят: как минимум полтонны убойного веса… Не артачься, брателло! В конце концов, тебе же сам президент банка презент делает!.. Одно это дорогого стоит! Включай быстрее кумейкинг…

Правильно утверждают индусы: против кармы не попрешь. В общем, стал я таким неожиданным образом стопроцентным мичуринцем. Принялся копать среди знакомых: у кого есть участок земли с теплым сараем, чтобы корову от начальника с подобающим ей комфортом заселить. Первым делом – понятно! – позвонил ребятам в администрацию Президента. Где, как не там, у нас все стоящие дела разводят?! Но в Кремле и на Старой площади застать кого-либо было категорически невозможно: уже который день парни из Питера отмечали главный российский национальный праздник – День чекиста.

Умное – враг хорошего. Тут выяснилось, что глава администрации Ивановской области земли под сельхозугодья распределяет. Я через коллег из Ассоциации российских банков, естественно, нашел дорожку к нему. Говорю, что мне, как служащему государственного банка, конечно, нельзя частной предпринимательской деятельностью заниматься, но вот жена моя кандидатура для этого вполне пригодная: типичный фермер в законе. Короче, купили на Ленкино имя несколько десятков гектаров пойменной земли. Быстренько выписываю гуртом молдаван и возвожу на участке коровник. И вот настало время буренку мою перевозить из Рязанской губернии в Ивановскую. Отказываюсь от командировки в Европейский банк реконструкции и развития в Лондоне, бросаю к чертовой матери банковские дела, соколом лечу на машине в родные до боли степи и леса! Наблюдать за коровьей погрузкой и выгрузкой.

В Рязани весна. Благодать! В лесу уже щепка на щепку лезет. Каждое дупло любви просит… Поначалу надо сказать, все пошло у нас гладко. Коровка моя мужиков, которые в грузовик ее коленами заталкивали, в лицо и по запаху знала: свои, почти что родственники, дескать. Погрузились без проблем… А вот когда в Иваново начали разгружаться, получился полный атас!

Меня предупреждали, что коровы пьяниц не любят, но чтобы – так!.. Короче, из тех шести мужиков, которые мою красавицу из машины в хвост и в гриву выталкивали, не было ни одного трезвого. Вшивый же, как известно, трезвого не разумеет. Милка, натура тонкая, оскорбилась хамскому обращению с ней – и правым задним копытом со своих сотен килограммов как да-а-аст! В общем, раздолбала вдребезги коленную чашечку одному из ивановских мужиков… Слава Богу, что моей коровке еще в раннем детстве рога прижгли, а то бы она этих соединившихся вокруг стакана пролетариев всех губерний в труху разметала!..

В общем, несусветный бедлам в деревне творится: пьяный мужик враз оклемался и белугой орет – у него сапог хлюпает в крови, корова мычит так, что сердце мерзнет, плюс Ленка моя, новая фермерша, вся в соплях и в слезах требует нашатырю… Разрулили потом, конечно: где-то фельдшера почти живого после перепоя нашли, денег, кому надо, немножко вложили. Но нервов себе все равно пожгли прилично.

Наконец определил я коровку в стойло, закинул ей с запасом кормов и – самое главное – нашел в соседнем селе, почти уже вымершем, как лепрозорий, тетю Нюшу которая еще с советских времен помнит, каким макаром надо живую скотину доить. С успокоенной совестью укатил я в Москву. А зря! Потому как через два дня мне в банк во время заседания совета директоров звонят заполошенные мужики из бывшего сельсовета:

– Борисыч, корова у тебя слишком норовистая. Доярку хвостом отхлестала… И вообще, буренка твоя, сука привередливая, доиться принципиально не хочет.

– Как, – кричу, – не хочет? По документам она у меня чуть ли не рекордистка с ВДНХ. Двадцать литров в день – как одна копейка!

– Так-то оно, может, и так, – отвечают мне бывшие колхозники. – Только к ручному доению корова твоя не сподручная. Не дается – и все тут!

Вижу, что без научного подхода никак не обойтись. Начинаю расследование. Беру коровьи документы, дозваниваюсь до бывших Милкиных владельцев, распродавших по банкротству все стадо. И точно: ее, оказывается, с молодых копыт приучили доиться только машиной! Причем – заграничной!.. Делать нечего: покупаю через знакомых в торгпредстве итальянскую электрическую доилку за тысячу баксов. Отсылаю эту шарманку в Иваново – и сдается моя красавица. Стала давать молоко, как миленькая!

А что с ним делать? Это же двадцать литров каждый Божий день. Из деревни опять звонят:

– Борисыч, плохо дело!

Ну, думаю, что-то опять натворили, черти полосатые. Так оно и есть. Бесколхозные колхознички, наконец-то получившие у меня работу, так на радостях перепились, что перепутали на тумблере доилки плюс и минус и закачали в мою Милку… вчерашнее молоко!

Лечу в деревню спасать корову, которая раздулась, как клещ на псине. А мужики опять ноют:

– Молоко киснет. Куда нам его девать-то?

– В школу отдайте.

– Дык у нас в округе ни одной школы днем с огнем нету. Семей с детьми в деревнях не осталось…

– В детский сад отдайте.

– Дык его еще в начале девяностых закрыли… Мы ж тебе, Борисыч, толкуем: у нас в округе, как головой ни верти, а детей нет.

– Черт вас побери, тогда масло делайте! Творог, в конце концов!.. Сметану! Кефир…

– А у нас сепаратора нету… Пришли, Борисыч, сепаратор из города!

Ну что за народ такой! То понос у него, то золотуха!.. Посылаю водителя в специализированный магазин за израильским сепаратором, покупаю, отсылаю его колхозничкам. В общем, все старики в моей деревне теперь при твороге и при масле. На майские праздники я решил проведать мою коровку, узнать, как у нее самочувствие. Приезжаю в деревню, а ко мне мужики вприпрыжку бегут:

– Борисыч, купи корову!

– ?!

– Купи, не пожалеешь. Дешево!

– Да зачем она мне? Еще одна!

– Дык все равно без кормов у нас подохнет… А так хорошая коровка, правда, нетельная. Но на мясо сгодится.

– На хрена мне столько мяса?

А деды в ответ:

– Ну, ты даешь, Борисыч! Тыж банкир. Мы тебе верный бизнес предлагаем, а не какой-нибудь там дохлый менеджмент… Купишь у нас задешево, а продашь кому-нибудь задорого. Нечай не понял?! Это ж бизнес!

Ну, купил я эту буренку. Пожалел ее… Забивать не стал. Пусть так пока что ходит, жирок нагуливает. Вот и мычат они у меня дуэтом, две подружки. А скоро будут и втроем: буренка-то моя оказалась тельной! Скоро прибавления ждем. Роды я сам буду принимать: каждый мужчина в душе гинеколог Разве не так? Бычка еще откормим… Послушай, все-таки зря Горький написал «Муму» про собаку, надо бы было про корову…

Мой друг взял мобильный телефон и набрал номер персонального водителя:

– Коль, принеси-ка мне из машины мой альбом!

Вскоре в высокий кабинет вошел подчеркнуто учтивый, затянутый в костюм темных тонов шофер и принес пухлый альбом. Виктор любовно смахнул с него пыль и принялся листать страницы, сопровождая это трогательным присюсюкиванием:

– Вот она, наша красавица датская! Вот она, наша звездочка айширская!.. Тю-тю-тю!..

На каждой фотографии, любовно уложенной под целлофан, была запечатлена в задумчивой позе черная, в крупных белых пятнах корова с едва заметными сучками рожек. В анфас, в профиль, сбоку, сзади… Особенно много было фоток, снятых с позиции «спереди снизу вверх» – как часто изображают полуобнаженных моделей в глянцевых мужских журналах.

– А вымя-то какое роскошное, посмотри! Чистый пятый номер! Царское вымя! Что твоя Мерилин Монро! – продолжал, тая, как плавленый сырок, мой товарищ. – Однажды целовался с женой и поймал себя на мысли о том, что у нее язык, как у коровы: шершавый. Я даже жену теперь иногда, в приступах нежности, «моей коровкой» называю. Ленка, конечно, сперва обижалась, обзывала меня в отместку «зоофитом». А теперь ничего – пообвыклась… Нам с женой фермерское дело больно уж за последние месяцы по душе пришлось. Только имя буренке я решил изменить: Милка – это воинствующе банально. Да и на марку швейцарского молочного шоколада с коровой мертвецки лилового цвета на обертке похоже. Не корова, а магазин «Метро».

– А ты назови ее на французский манер: Вашкири, – предложил я. – Что означает: корова, которая смеется. Весело-сердито!

– Как французский плавленый сырок? – сообразил мой приятель, не раз отдыхавший с женой на Лазурном берегу и в Куршевеле. – Нет, такого гламура нашим азиатам и в жизнь не понять. – Виктор озабоченно потер подбородок: – Тут на днях был на рынке, а там гаврила выставил на прилавок молочные продукты. На одном из сыров написано: «Лаваш Кире». Ну что тут скажешь! Монгол шудан сплошной!.. К тому же «Вашкири» не пойдет из-за того, что корова все-таки не нормандской породы, а датской. Тип, так сказать, нордический… Лучше пусть будет Валькой, уменьшительное от Валькирии. Не правда ли, красиво?

– Правда, – согласился я. – И, самое главное, символично…

Года через полтора после этого разговора мы с Виктором опять столкнулись на очередном светском рауте.

– Ну, как твои рогатые подружки? – игриво начал я.

Однако Виктор был серьезен как никогда:

– С Валькой все в порядке. А вот с Леркой есть отдельные проблемы.

– С какой Леркой? – не понял я.

– Так у нас телочка родилась, – расплылся в отеческой улыбке товарищ-банкир. – Я назвал ее Валерией… Только не думай, будто это из-за любви к певице. Нет – в честь начальника отдела кадров нашего банка. Попросту: Леркой.

– М-м-м!… – растерялся я, совсем не готовый к развернутой беседе на животноводческие темы. И глуповато-опрометчиво добавил: – Ну, и как?

– С рогами я, старичок, понимаешь, опоздал, – грустно сказал Витя, на всякий случай крепко схватив меня за лацкан пиджака. – Рожки, видишь ли, пошли, а я к этому оказался не готовым.

– В каком смысле? – опешил я. Попытался запоздало ретироваться, но это оказалось делом напрасным. Виктор крепко держал меня на приколе: я крутился с грацией бабочки, пришпиленной к картонке булавкой, но без малейшей надежды на успех.

– Во всех смыслах, – скорбно признался финансовый селекционер. – Один пупырь обещал мне специальную мазь от рогов достать. Израильскую… Втираешь ее в лоб семь дней подряд, и рога вообще расти отказываются. Даже бугорков не остается!

– Прямо сам себе и втираешь? – недоверчиво уточнил я, пораженный нежданной параллелью с «Мастером и Маргаритой». Только Азазелло тут не хватало!

– Коровке втираешь – телке!.. Чудо, а не мазь! Так вот, заказал я евреям это волшебное средство. Привезли мне его, а втирать эту смрадную гадость моей Лерке я отказался. Засомневался, понимаешь. Внутреннего голоса послушался раз в кои веки. Пусть, думаю, сперва кто-то другой попробует…

– Логично, – согласился я.

– Ну вот, бабка Марфа за две врученных лично мной бутылки водки стала в соседнем поселке втирать иерусалимскую мазь своей телке. Представляешь, один рогу нее очень даже хорошо вырос.

– А второй? – наконец-то я проявил почерпнутые из парижских воскресных журналов знания биологии.

– Второй… – Банкир сделал многозначительную паузу, и зрачки его расширились от ужаса. – И вовсе нет! Вот теперь бабкина Пятнашка и шастает по лугам, что твой единорог!.. Дачники с грибниками насмерть пугаются.

– И что же теперь делать? – Я окончательно одурел от этих селекционно-поэтических откровений.

– Положиться на мудрость Природы, – глубоко вздохнул Виктор. – Если и вырастают рога, то надо найти в них воплощение мудрости и совершенства. Такова непростая судьба истинных валькирий.

…В самом деле, без валькирий, не обязательно мычащих, пятнистых и рогатых, российское сельское хозяйство в обозримом будущем никак не поднять. Ну, в упор никак!

Бегство вице-спикера, или Все о пожарной безопасности

«Ты не представляешь, Ляля! Мой так вчера наклюкался, что не понял, что смотрел по телевизору: не то «Бандитский Петербург», не то заседание правительства…»

Из разговора, услышанного в метро

Если я и смотрю телевизор, то первым делом – программу новостей. Наслаждаюсь думской политикой, как и все сограждане, восторгаюсь Путиным. В конце концов, оттого, что российский президент носит на правой руке «Ролекс», стоимость которого превышает его зарплату, никому у нас в стране хуже не стало. Хотя и случился у меня не так давно казус, после которого я к отечественным государственным мужам решительно охладел…

На Тверской – я двигался от центра за город – у последнего светофора перед Белорусским вокзалом образовалась небольшая пробка. Моя машина оказалась второй в заторе со стороны разделительной полосы. Не успел я и моргнуть, как раздался тупой звук удара металла о металл – и под резкий скрип тормозов черного «болида», пролетевшего рядом, совсем впритык, моему «опельку» снесли боковое зеркало заднего вида!

Фу ты, черт!

Как назло, зажегся зеленый свет на светофоре, и поток автомобилей нетерпеливо понесся вперед. Тронулся с места и злодейский черный автомобиль.

«Уйдет, гад!» – пронеслась в голове подленькая мыслишка. И, рванув вихрем с места, я объехал замешкавшуюся на мгновение огромную машину, снесшую мне зеркало, и встал прямо перед ней. Зажег аварийные огни и вышел. Странное дело: вместо того чтобы – казалось бы, по логике – броситься ко мне с извинениями (как-никак моя машина самым мирным образом стояла перед светофором в своем ряду и пострадала ни за что), водитель черного автомобиля с мигалкой, словно не замечая меня, принялся суетливо прятать в салон синюю лампу, присосавшуюся клещом к крыше, а заодно и номера автомобиля. Водителю помогал еще какой-то затянутый в такой же черный костюм бритоголовый молодец невнятной наружности. Попрятав все, они сами забились в автомобиль и замерли там.

Не понимая ничего и напоминая сам себе незадачливого спилберговского киногероя, воевавшего с автомобилем, в который вселился дьявол, я подошел к непонятному автомобилю со зловеще темными стеклами и попытался заглянуть внутрь. Но не увидел ничего, кроме мутного отражения собственного растерянного лица, вытянувшегося в противную, смертельно-бледную маску. Все происходило как во сне… Да и есть ли вообще кто-нибудь в этом чертовом лимузине?

Как обычно со мной бывает в критических ситуациях, по дурацкой ассоциации всплыл в голове забавный анекдот. Мимо поста ГАИ на страшной скорости пролетает жигуль, постовой триумфально свистит, машет волшебной полосатой палкой. Но машина, словно по инерции, проскакивает дорожный пост и останавливается в тридцати метрах от него. Тишина. Из жигуленка никто не выходит. Удивленный мент не спеша, вразвалочку направляется к нарушителю. Подходит, но и тут никто из машины не появляется. Гаишник скребется в водительское стекло, но опускается почему-то заднее. Перед удивленным ментом предстает чудная картина: четыре вдрызг пьяных мужика сидят друг у друга на коленях на заднем сиденье, спереди же в машине вообще никого нет.

– А где водитель? – спрашивает опешивший гаишник.

– Хрен его знает! – грустно разводят руками мужики. – Убежал, наверное…

Я постучал в стекло со стороны предполагаемого водителя и странным образом не ошибся. Оно нехотя опустилось, и я увидел патологически пустой взгляд персонального водителя, как минимум во втором поколении:

– Чего надо-то?!

– Вы что, не видите, что наехали на мою машину?

– С вами разберутся, – с неожиданной многозначительностью пообещал человек с глазами Буратино И бесшумно поднял совершенно черное стекло. Как он с такими слепыми стеклами еще машину водит?

Я вновь остался один на волнорезе между двумя противоположными потоками машин. Вспомнил о не столь давно составленной страховке и принялся набирать номер на оранжевом пластиковом квитке, врученном мне летом страховым агентом. Любезный молодой человек, напоминавший своей долгой статью стебель кукурузы, тогда явился ко мне домой, долго объяснял преимущества страхования автомобиля именно у них в компании. При этом упирал на то, что только в их агентстве представитель страховой компании выезжает на место происшествия по первому зову клиента, помогает составлять извещение о ДТП и т. д… и т. п.

Когда я с пятой попытки дозвонился по спасительному номеру, выдавленному на века на пластиковой карточке, на том конце провода проснулась далекая девушка. И сразу напряглась:

– Так это вы машину разбили или вам машину разбили?

– Мне, мне!.. Да какая разница? Запишите номер страхового контракта и присылайте сюда вашего агента!..

– Какого агента? – не собиралась оттаивать барышня на коммутаторе.

– Ясное дело: страхового, – опешил я. – Или я в аптеку попал?

– Нет, не в аптеку, – почему-то обиделась девушка. – Но в нашей страховой компании специалисты на места происшествий не выезжают.

– Помилуйте! – взвился я. – Мне же под эту услугу ваш агент контракт впарил!

– Не может быть, – обрезала жестокая страховщица. – Как звали агента?

И тут мне стало… стыдно! Я покраснел, как курсистка, при которой циничные подруги откровенничают о дефлорации. Оглянулся на всякий случай и вполголоса произнес фамилию продувного агента, заманившего меня в свои тенета.

– Как?! – переспросила коммутаторша, не расслышав мое бормотание за уличным шумом. – Повторите!

Мне сделалось окончательно не по себе. Я произнес фамилию обманщика чуть громче, но, видимо, все равно недостаточно для того, чтобы быть услышанным.

– Да перестаньте вы шептать! – взмолилась барышня. – Как звали-то его?!

– Срак! Вот как его звали! – взвыл я. – Срак! Срак!

Мне показалось, что в это мгновение все машины на Тверской приостановили свое движение. Конечно, лучше порядковый номер, чем такая фамилия. Но это же не моя вина, что его так звали. Кроме того, у тогдашнего агента, дышавшего замысловатыми алкогольными выхлопами, было идеальное русско-еврейское имя: Изяслав.

Итак: агент Срак, Изяслав Срак! Бонд, Джеймс Бонд может отдыхать как минимум до скончания нового века.

– Ах, Сра-а-ак, – протянула барышня на том конце провода, ничуть не удивившись. – Этот вам что угодно пообещает. Он и с раннего утра трезвым не бывает…

Запоздало осознав, что в очередной раз мне остается рассчитывать только на самого себя, я вновь постучал в темное окно черной машины. И вдруг задние дверцы «болида» разом распахнулись – и передо мной выросли, как чертенята из ларца, подстриженные под одинаковый жесткий бобрик два хлопца с запрокинутыми назад лицами. Бойцы невидимого фронта ловко оттеснили меня бронированными животами подальше от машины, из которой вслед за ними неуверенно, втягивая по-пингвиньи голову в плечи, показался толстый мужчина. Я сразу узнал этого вечного пупса – по пионерскому румянцу на пухлых щеках, мужественность которым не могла придать даже холеная ленинская бородка, по выверенной прядке на круглом лбу…

– Сережа! Вот это встреча! – вырвалось у меня. Когда-то он был вполне добрым малым, с которым мы дважды, совершенно случайно, оказывались рядом в салоне бизнес-класса на рейсе Париж – Москва. В самолете мы выпивали, разговаривали, шутили, даже – помню – условились встретиться когда-нибудь ненароком. Где-нибудь, как-нибудь, чтобы выпить что-нибудь… Впрочем, после этих наших далеких совместных вояжей он сумел лихо перейти из сослагательного наклонения в реальное время. Вовремя поменял ориентацию – партийную, я имею в виду – и сделал крутую политическую карьеру: из вечного кандидата на что угодно превратился в вице-спикера Думы. А это тебе, как говаривала моя мама, не мухры-хухры! И вот теперь получается, что машина доблестного слуги народа раздолбала мой «опелек».

– Сережа! – взмолился я по старой памяти. – Как же так?! Вашим избирателям средь бела дня машины бьют!..

Но народный избранник, видимо, именно встречи со своими избирателями на столбовой московской дороге боялся больше всего. Он был из разряда тех политиков, которые, если бы им предложили проголосовать в Думе за принятие заповедей «Не укради!» и «Не убий!», задушили бы голосование по этому поводу удавкой бесконечных поправок.

– Быстрее! – скомандовал вице-спикер одному из охранников (второй остался на всякий случай стеречь меня). – Бежим к метро! – И, выждав момент, когда поток машин на Тверской несколько утих, профессиональный политик (я чуть было не написал: «подлитик») понесся к спасительному тротуару, высоко, совершенно по-жеребячьи, задирая ноги. Впрочем, как мне показалось, даже в этой откровенно комической ситуации он стремился быть на высоте – нес свое студнеобразное тело фуршетного патриота с поистине императорским достоинством. Не успел его широкий затылок пропасть в толпе пешеходов, как у моих ног со скрипом тормозов остановилась черная «Волга».

– Ваши документы! – потребовали вылезшие из нее два тихих человека без особых примет, не считая одинаковых серых пиджаков.

– А вы-то кем будете? – удивился я. – Вас кто звал?

– Без разницы! – снагличал один из «тихих», а другой махнул в воздухе, как фокусник волшебной палочкой, удостоверением Федеральной службы безопасности.

– Ошибаетесь, любезный! Разница есть. – В ответ я достал из кармана свое журналистское удостоверение. – Машина вице-спикера нарушает правила дорожного движения, при этом сам народный герой, вместо того чтобы извиниться за своего водителя перед потерпевшими, бежит с места происшествия. Сенсация для первой полосы, не правда ли?! Да и «Эхо Москвы» за это ухватится…

– Я вижу, вы ищете неприятностей, – привычно принялся меня тромбовать второй «тихий», но осекся, запнулся: по разделительной полосе, мигая всем аварийным иконостасом, на большой скорости двигалась прямо на нас задним ходом роскошная БМВ, сопровождаемая машиной ГАИ. Автомобили остановились у вице-спикеровского «болида», и из БМВ вылез человек, похожий, как две капли воды, на известного диктора с телевидения.

– Где этот гад? – не путаясь в дипломатических оборотах, спросил сходу телевизионщик.

– Сбежал, – пояснил я.

– А вы что тут… – начали было «тихие», но их обрезал угодливый гаишник: – Вот и второй потерпевший. Машина с мигалкой им весь бок процарапала.

И тут я сообразил запоздало, что произошло. «Болид» вице-спикера, несшийся по центральной улице Москвы на жуткой скорости по встречной полосе, с трудом ушел от лобового столкновения с телевизионным БМВ и, уже останавливаясь, в последний момент раздолбал мой автомобиль. И если у меня – к счастью – пострадало только боковое зеркало заднего вида, у БМВ был основательно помят весь бок. Дожидаясь приезда инспектора ГАИ, водитель БМВ послушно оставался на месте происшествия, тогда как машина депутата хотела сбежать, но задела при этом и мой «опель»…

«Тихие» переглянулись между собой и поняли, что при таком раскладе качать права им особо не приходится. Тем более что гаишник изначально занял сторону нашего журналистского лобби. «Затрахали эти толстопузые на мигалках! – шипел он. – Разъездились тут!»

– С кем не бывает? – пошел на попятную один из офицеров, никак не ожидавший, что оба пострадавших от депутатской машины окажутся журналистами. – Страховые агентства во всем разберутся… Да и вы, судя по вашим авто, люди не самые бедные: не на жигулях ездите.

– Зато на своих ездим, а не на казенных! – взвыл телевизионщик. – Да что там разбираться! Ваш «пассажир» нам две машины разбил, а сам сбежал!

– Не он, а товарищ Иванов, водитель его, – примиряющее уточнил «тихий». – У этого кретина уже третье дорожное происшествие за месяц.

– А чего вы хотите? – удивился мой коллега. – Вы впредь водителей в ваш гараж не по фамилиям выбирайте – Иванов, Петров, Сидоров, – а по мастерству вождения. Неужто не ясно?!

Возражать полковник – не меньше! – ничего не стал. А в это время гаишник и второй эфэсбэшник вовсю общались с кем-то очень деловым по переговорному устройству, установленному в автомобиле офицеров в штатском, явившихся вызволять из беды знатного политика.

– Документы у них мы проверили. Проверили, говорю! – кричал в трубку милиционер. – Журналисты это, понимаете?!.. Ну, да, я и говорю: не рабочие-мастурбайтеры какие-нибудь, а самые настоящие журналисты. Один – с телевидения, другой – из газеты. Оба потерпевшие…

Услышав вместо становящегося все более привычным в России немецкого «гастарбайтер» для обозначения иностранного рабочего гаишное «мастурбайтер», мы с коллегой не могли не рассмеяться. Как утверждают мудрецы, от великого до смешного лишь один шаг. Но где его найдешь в нашей жизни, великое-то? Вот и остается довольствоваться удирающим вице-спикером с пупкообразными глазами. Смешное же творится с нами каждый Божий день: до слез обхохочешься!

…Помимо погоды истинная народная забота в бывшем «совке» – это противопожарная безопасность. По большому счету никто из «дорогих россиян» не знает, что это такое, но к борьбе с огнем все обитатели России относятся с необычайной серьезностью. Видимо, это рудимент языческого страха славян перед огнем. При этом такая антипожарная напряженка великолепно уживается с кромешным, абсолютно полным пофигизмом: «Господь дал, Господь взял… Все не погорит!»

Когда я пришел устраиваться на новую работу, в отделе кадров меня одарили листком-бегунком, который непременно надо было заполнить подписями надлежащих инстанций – иначе в редакцию не примут. И в числе автографов начальников всевозможных рангов стояла и подпись начальника пожарной охраны. Опрометчиво рассудив, что общение с главным пожарником учреждения это не более чем пустая формальность, я решил начать свой обход именно с него. Потомок Гефеста предстал передо мной в виде сморщенного человечка непонятного возраста и в малиновом пиджаке.

– Не хотите, значит, гореть-то? – не мудрствуя лукаво, прямиком начал он.

Что за бред?! Дядя явно не в порядке.

– Вот что, уважаемый, – осек я казенного пиромана. – Здесь не горячий цех и не патронная мастерская. Поставь те, пожалуйста, подпись на бумажке – вот тут! – и мы расстанемся друзьями… У меня на всякую ерунду нет времени.

– Ого-го, молодой человек!.. Пожар – это не ерунда, а большая трагедия. Вот как красиво на улице Правды «Комсомолка» сгорела! Щепочкой в одночасье спалилась!..

– Позвольте, но это же исключительный случай. Форс-мажор, можно сказать. Сколько пожаров в издательствах бывает – по пальцам можно пересчитать!

– Потому и не бывает, что такие, как мы, то есть, я, – всегда начеку! – гордо выпрямил спину человечек.

Я понял, что мне пощады не будет: угодил, словно кур в ощип!.. А московский правнук Гефеста раздумчиво, как толстовский герой, продолжал:

– От пожара да от тюрьмы не убережешься… Если у нас в издательстве что начнется, так еще хуже, чем на Правде будет. Там, когда «Комсомолка» ясным пламенем занялась, только один человек сгорел. У нас же жертв будут на десятки считать!.. Вот мы с вами, что на шестом этаже, наверняка не спасемся. Представьте себе: лифты встанут при пожаре, все ринутся на лестницу, а она у нас только одна. Что тогда?

– Неправда! – пресек я упадничество в самом зародыше. – В здании есть две запасных лестницы.

– Есть-то они есть! – вздохнул старший пожарник. – Но двери к ним заколочены. Напрочь! В целях экономии тепла в зимний сезон, надо понимать… Нет, те, кто сидит у нас выше третьего этажа, определенно не спасутся при пожаре. Никак не спасутся!

– А как же предусмотренная архитекторами обязательная система автоматического тушения? – Я показал на металлические соски, торчащие сучьим выменем тут и там из грязного, давно не беленного потолка. – Она-то должна сработать, – мне никак не хотелось расставаться с моим трусливым оптимизмом.

– Так эти краны у нас только для видимости, – признался пожарник. – Правда, есть еще одна система тушения. Но не приведи Господь, чтобы она сработала! – успокоил меня заочный борец с огнем.

– Как так? – обмяк я.

– Да вы, я смотрю, совсем не в курсах… – пожалел меня пожарник. – Дело в том, что создавали эту систему еще в тридцатые годы. При каких условиях, ответь те быстренько, огонь гаснет?

– Когда воздуха нет, – отрапортовал я аксиому, заученную еще на беспорядочных уроках физики в школе.

– А когда человек задыхается?

– Когда воздуха нет, – повторил я, правда, почему-то менее уверенно.

– Так вот: создатели нашего с вами здания не придумали ничего лучше, как тушить огонь углекислым газом. Видите дырки в потолке!.. А сколько секунд достаточно человеку, чтобы насмерть отравиться углекислым газом?

– И что же, никакой системы оповещения о подаче газа не предусмотрено? – Я, наконец-то, осознал подвох.

– Ну, зачем же так резко? Так пессимистично! – пристыдил меня человечек. – У нас все заранее предусмотрено. Видите стеклянное панно над входом в кабинет? По идее оно должно зажечься за пятьдесят секунд до аварийной подачи в кабинеты и в коридоры углекислого газа. Считается, что этого времени должно хватить, чтобы люди могли добежать до лестницы.

– Быстро добежать… – Я попытался сосчитать, с какой скоростью придется нестись сотрудникам газеты до мраморной лестницы, но сбился в подсчетах. Быстро придется бежать! Почему я в юности увлекался шахматами, а не забегами на короткие дистанции?!

– Не переживайте так, не надо! – Пожарник не мог не заметить моих моральных страданий. – Скажу вам по секрету: схема оповещения все равно не работает. С тридцатых годов, когда ее при Сталине смонтировали, все лампочки в панно оповещения давным-давно перегорели.

– И их ни разу не меняли? – не поверил я.

Борец с огнем оглянулся, поманил меня рукой к себе поближе, ухватил за лацкан пиджака и прошипел голосом отъявленного заговорщика:

– Ни разу. Вот те крест!.. В целях экономии. Последние силы покинули меня, и я опустился в продавленное кресло. Вот это да! Значит, мы и в самом деле обречены гореть, как грешники в аду.

– Как же тогда с пожарами бороться? – простонал я. – Как жить?

– По-ленински, товарищ! – был готов к чему угодно российский Прометей. – Итак, мой инструктаж, как я чувствую, не пропал зря. Теперь изучите памятку о противопожарной безопасности и поставьте подпись. Вот здесь, в гроссбухе! И – еще одну закорючку, в этой ведомости! Поставили? Вот и хорошо!.. А теперь идите, товарищ, трудиться и ничего не бойтесь, кроме начальства. Считайте, что пожары вам отныне не страшны… Бог не выдаст, свинья не съест!

…А рядом с нами продолжало происходить нечто непривычное даже для Москвы, казалось бы, видавшей все и всякие виды. Эфэсбэшнику видимо, остро не понравилось слово «потерпевшие» по отношению к нам в исполнении гаишника, и полковник принялся вправлять мозги могущественному в любой другой ситуации дорожному инспектору.

– Ты кино смотришь? – начал издалека блюститель российской безопасности.

– Смотрю-ю-ю, – протянул, не чувствуя кэгэбешного коварства, милиционер.

– Что делается с человеком, когда его вампир кусает? – не унимался офицер ФСБ.

– Как что?! Он сам вампиром становится…

– Вот-вот. А тебя, мудака, баран укусил!.. Ты должен на страже власти намертво стоять, а не поддаваться каким-то там журналюгам!

– Стоп, товарищ офицер! – напрягся хозяин разбитого БМВ. – Оскорблять нас вы не имеете права. Если вас прислали сюда, выполняйте свой долг, но без хамства.

– Да ладно вам! С кем не бывает?! – пошел на мировую эфэсбэшник, из-за спины которого вынырнул мент. Ему хотелось поскорее разделаться и с нами, и с депутатами Госдумы, и с кагэбэшниками заодно…

– Все, мужики! Все! Вот ваши документики, забирайте… – Выпоротый эфэсбэшником гаишник выдал нам наши паспорта с водительскими правами и назначил через два дня встречу в ближайшем отделении ГИБДД с абсурдным адресом Проектный проезд – для окончательной разборки и подготовки бумаг для страховки.

Мы переглянулись с телевизионщиком, и я почуял, что у него на душе, как и у меня, кошки скребли.

– Раз не повезет – так до конца не повезет! – сказал в сердцах мой товарищ по несчастью и витиевато выругался, – Бывают такие дни, что и на надувной кукле триппер поймаешь!.. Ну что, коллега? Раз день уже пошел насмарку, не пойти ли нам залить горе водкой? К счастью, я сегодня выходной.

– Водку в первой половине дня я не потяну, а вот пивка литрика два приму с радостью.

Мы поставили в переулке наши обшкрябанные машины – завтра заберем, в таком виде к ним ни одна собака не привяжется – и заглянули в ближайший пивной гадюшник, которых сейчас тьма-тьмущая. Взяли по кружаблику подмосковно-турецкого «Эфеса», хлопнули по половинке – «За знакомство! Будем здравы!» – и всепонимающе помолчали. Впрочем, за нас и за всех присутствующих шумела за соседним столом веселая компания молодых людей, которым достаточно было палец показать, чтобы их рассмешить. Телевизионщик заговорил первым – неожиданно резко:

– Оптимисты – самая многочисленная популяция идиотов в Москве. – Он мрачно кивнул на наших соседей.

– Ты не любишь этот город?

– А что тут любить? Грязь, суетня, хамство… Вкалываешь до посинения, а домой из конторы возвращаешься, как из Интернета выходишь – ничего вокруг не узнаешь. Раньше приходил с работы и еще успевал писать для себя, так сказать «в ящик». А теперь, как сажусь за клавиатуру только две буквы и получаются: «у.е.»… Решил от тоски начать учить английский. Так, обнаружил, что знание этого языка сводится в Москве к трем словам: гламур, пиар и креатив… Одно слово: Москвариум!

Мне понравился этот образ, и я продолжил игру словами:

– Читал аксеновскую «Москва-ква-ква»? – Коллега отрицательно мотнул головой. – Так вот, вдохновленный Василием Павловичем, я решил тоже пофантазировать. И получилось, что все московское население сегодня делится на «москвайеров», «москвакеров» и «москвачей». Представь себе! «Москвайеры» – это так называемая элита: олигархи разных калибров, политики всех мастей, номенклатурные чиновники, банкиры… «Москвакеры» – это средний класс: коммерсанты, банковские служащие, журналисты, рекламщики, врачи-частники… А «москвачи» – это все остальные, те, кто не живут, а выживают. Именно их подавляющее большинство в нашем муравейнике… Слушай, я телевизор редко смотрю. Напомни, ты чем сейчас в «ящике» занимаешься?

– Новостями, будь они трекляты!

– Тяжелый случай, – охнул я. – Какие ныне новости?! Сплошные геи с их запрещенным Лужковым «парадом», коряки с землетрясением, единоросы с выборами и мусульмане с террором…

Сосед кивнул и, пародируя самого себя, ведущего новостную программу, затараторил:

– …Никакого банковского кризиса не наблюдается. Правительство выполняет штатную процедуру изымает деньги у населения… Вопреки Конфуцию спасатели продолжают искать черные ящики от самолета в Черном море… В связи с акциями скинхедов против геев усилена охрана российского министерства обороны… – Потом прервал скороговорку и неожиданно провозгласил: – Рекламная пауза! Выпущены р-р-революционные гигиенические прокладки! Они задерживают не только влагу, но и звук!..

Он замолчал и как-то весь опал – словно из него весь воздух разом выпустили. Затянулся сигаретой:

– Ну что, коллега? Как я понимаю, ты такой же бисексуал, как и я: на работе выматываешься так, что сил остается заниматься сексом не более двух раз в год.

– Есть малость… – признался я.

Мы чокнулись кружками, допили пиво и заказали по новой. Расторопная девушка-официантка пришла быстро, но, едва она принялась сгружать пиво на наш столик, как рядом, у шумных, дотоле веселых соседей, вспыхнула ссора. Один из парней вскочил, увертываясь от удара, и толкнул официантку под руку. Наши полные, кипящие пеной, играющие прессованными гранями, такие желанные, заветные кружки взлетели в воздух, как две желтые петарды, и взорвались аккурат по центру нашего стола, залив нас по уши. До дужек очков! Все произошло как в замедленной съемке: я словно наблюдал за собой со стороны, но ничего поделать, чтобы избежать неизбежного, не мог. Бах! – и в душ ходить не надо. Что за жизнь такая неуемная?! То вице-спикерская машина с утра, то эти злосчастные кружки теперь… Русский экстрим не уставал проверять меня на сопротивляемость.

Я перевел взгляд на коллегу невольно ища поддержки, но не дождался. Телеведущий был в таком же аховом состоянии, что и я сам. Он догадался подтянуть видавшую виды скатерть, чтобы промокнуть ею лицо, смахнул с плеча кружечные осколки и вымолвил, стоически стиснув ровные керамические зубы:

– А ты хочешь, чтобы я полюбил эту страну!.. Я очень стараюсь, Бог свидетель. Но пока что у меня ничего не получается…

Волею судеб через неделю после инцидента у светофора на Тверской меня вызвали по профессиональным делам в высокий – представьте себе! – кремлевский кабинет. Пока мы с коллегой пили зеленый чай в мягких креслах «предбанничка», дожидаясь ответственного рандеву, из глубин коридора возник пухлый вице-спикер. Тот самый, который так резво убегал от меня, задирая колени, по бывшей улице Горького Трепетно приблизился к столу секретаря большого кремлевского администратора и заметил по пути нас. У знал или нет, не знаю. Но с отработанной улыбкой бросился пожимать нам руки. Скорее всего не потому, что определил в нас журналистов, а потому что увидел представителей равной с ним касты: раз мы вот так, no-домашнему почти по-хозяйски, сидим на пуфах, как тузики, и хлебаем казенный китайский чай, значит – мы свои. Или как минимум почти свои.

И тут розовощекий вождь попал впросак. Едва его пухлая, холодная ладошка, похожая на снулую рыбу, легла в мои тиски, она оказалась в ловушке. Думец дернулся в сторону, но я его крепко держал. Он с удивлением посмотрел сперва на наши сцепившиеся руки, потом – на меня и услышал вопрос словно из полузабытой советской картины «Государственный преступник». Там чудом выжившая жертва, встретившись глазами со злодеем, тихо спрашивает его:

– Вы меня узнаете?

Вице-спикер вздрогнул, и я увидел в его глазах страх.

– Вспомните! Тверская, череда машин у светофора, и ваш автомобиль с мигалкой разбивает две машины, – свистящим шепотом продолжал я. И после драматической паузы: – Вы тогда сбежали с места аварии…

– Ах, так это вы там тогда были?! – хлопнул себя по круглым бедрам госмуж. – Так я даже и не знал, что это вы!.. Да, нехорошо вышло. Но я так спешил… Встреча с избирателями, знаете ли. Пришлось ехать от Тверской на метро…

– В принципе, можно было бы и извиниться, – гнул свое я. – Вы-то хоть метро, наконец, в первый раз за многие годы увидели, а у меня целый день пропал. Да и ремонт машины пришлось делать.

– Мне потом рассказали, что две машины пострадали. Тогдашнего водителя я уволил… Готов искупить свою вину! – бодро перехватил инициативу политик. – Приглашаю вас поланчевать со мной в любое удобное для вас время.

– Хоть завтра! – оживился я.

– Не-е-е. Завтра не могу. Совещания, заседания, понимаете ли…

– Через неделю? Скажем, в пятницу, – не отставал я.

– Увы, буду в Питере. У меня конференция.

– Когда же тогда?

– Я вам позвоню… Как только освобожусь, так сразу – поверьте – и наберу. Или вы мне не верите?.. – Народный вожак, включил третью скорость профессионального обаяния и собрался обидеться: – Н-е-ет, нашей партии можно и нужно верить!..

В общем, как только – так сразу! Мы обменялись визитками. Нас с коллегой позвали на высокую аудиенцию, а наш герой, вырвавшись от меня, поспешил очаровывать секретаршу ответственного товарища…

Прошло два месяца. Мой «вице» после кремлевской встречи так и не позвонил. И тут – на тебе! Сталкиваюсь с ним нос к носу на очередном торжественном заседании. Мой политик поднимается по ковровой лестнице, а я спускаюсь:

– Здрасьте! Ну, и как у нас со званым ланчем?

А мой думец в ответ:

– Как-как?.. Я все жду, а вы все не звоните… Все не приглашаете! Думаю, сдерживают ли вообще эти журналисты свои обещания…

Это да! Вот что значит настоящий политик. Он и слона унасекомит. Вам, простым смертным, и не снилось!

Багровая косметика, или Полный паракало!

«Летите в Грецию. Отдыхайте, как Боги!»

Из перетяжки под окном

Раз в кои веки мы с женой воспылали желанием поехать отдыхать в Грецию, на чудесный полуостров Халкидики. С неприсущей ей педантичностью «моя половина» решила готовиться к поездке на берега древней Эллады заранее. И первым делом задумала купить пляжную «амуницию». Как назло, в одном из московских винтажных журналов прошла реклама «уникального солнцезащитного средства» под названием «Тотальный экран». Моей жене это дьявольское снадобье сразу пришлось по сердцу. Прежде всего – потому, что средство было французским. Его рекламировала с фотографии белозубая и загорелая мадам неопределенного возраста, обещавшая всем и вся «98-процентную защиту от ультрафиолетового излучения».

Именно эти «98 процентов» – не 100, а почему-то ровно 98, деловитых и конкретных! – и подкупили абсолютное доверие моей жены. Несмотря на предотпускную горячку, она не поленилась смотаться черт знает куда, в институт красоты с претенциозно экзотическим названием, от которого веяло бризом райских островов, и купила, не жалея денег, толстый, жабоподобный тюбик. Он жирно пах старомодным, хрущевским вазелином «Душистый горошек», был густо-зеленого цвета и пестрел многочисленными надписями на французском. Самыми главными из них являлись рядом стоящие жирные цифры 9 и 8, заслоняющие солнце. На солнечное затмение это было мало похоже, значит – начинались наши «грецкие каникулы»!

…Как заядлый турист я посмотрел на дерево в поисках юга. Увидел жирную пальму и понял, что мы уже на юге. В Греции, прежде чем пойти на пляж, мы крепко намазались магическим бальзамом. Лоснящиеся, как масленичные блины, мы залегли в шезлонгах с непоколебимой уверенностью в собственной неуязвимости. Если верить московской рекламе, мы должны были стать для греческого солнца совершенно невидимыми. Но не прошло и получаса, как я почувствовал, что меня всего пронзает иголочками. Словно колючий ежик прокатился по телу. Меня как ознобом пробило!

Подгорел!!! Но это категорически невозможно. А как же мазь от парижской мадам?!

Но жена держалась до конца, как триста спартанцев при Фермопилах в американском фильме:

– Не бери в голову! Ты не можешь обгореть на солнце, обмазавшись таким кремом. Пойми, это же «Тотальный экран»!.. 98 процентов гарантии. Надежно, как броня. Так в рекламе и было написано… Давай подождем. Сам знаешь, что у тебя все не как у людей. Возможно, твоя красная кожа это лишь своеобразная реакция на слишком соленую средиземноморскую воду.

Оставалось надеяться лишь на хмурую погоду. Кроме как от туч, ждать помощи уже было не от кого. Кстати, в увиденном мной в Москве прогнозе погоды на неделю метеорологи предсказывали в ближайшие дни густые облака над Элладой. Впрочем, Бог тоже любит юмор, особенно – метеосводки. Вопреки витийству фенологов надо всей Элладой зависло безоблачное небо, а это, если верить историческим параллелям, не предвещало ничего хорошего не только обитателям Пиренеев.

На всякий случай с обреченностью камикадзе я намазался «Тотальным экраном» еще раз и решил, чтобы не искушать судьбу, спрятаться под стоявший на пляже разлапистый зонтик. Жена же предпочла паллиативный вариант: вторично намазавшись самым настоящим парижским кремом из Москвы, она спрятала туловище в тени, а ноги выставила на солнце. Пусть покрываются, не спеша, ровным бронзовым загаром.

Однако не прошло и четверти часа, как я возопил:

– Нет, больше так не могу! Это хуже, чем пытка… У меня все тело словно открытая рана.

– Не кочевряжься, – пристыдила жена. – Ты прямо как ребенок малый. «Тотальный экран» – это 98-процентная надежность. Только представь себе: 98-процентная! В каком-нибудь салоне под названием «Свежесть 2» кремы способны лишь на 20–30 процентов защиты, а у нас – на целых 98! Чувствуешь разницу?

– Не чувствую, – уперся я. – У других какие-то дерьмовые кремы, купленные в бакалейной лавке, а у тебя дорогущая субстанция из знаменитого института красоты. А я горю у всех на глазах, как мотылек-однодневка над керосиновой лампой… Разве это нормально?

– Все тараканы у тебя в голове, – пошла ва-банк жена. – «Тотальный экран» – мазь, сертифицированная в самых престижных московских институтах красоты. Тебе этого мало?

– Мало! – вызверился я. – И вообще, еще Остап Бендер говорил, что все сертифицированные импортные средства изготавливаются не иначе, как в Одессе на Малой Арнаутской.

– Ну, знаешь ли! – фыркнула жена и, оскорбленная, ринулась с решимостью торпедного катера в море.

Сам я предпочел остаться в тени. Когда же «моя половина», как прекрасная Венера из морской пены, вышла из волн, я со злорадством обнаружил, что все ее тело было пронзительно пунцовым. Перехватив мой насмешливо-торжествующий взгляд, жена напряглась:

– Ну что там еще?

– Посмотри на себя. Ты похожа на большую-пребольшую вареную креветку. Мадам Креветка!

Сомнений не оставалось: мазь от парижской дамы не только не защищала от солнечных лучей, а, казалось, наоборот, притягивала их, как сахар мух. Двух мнений быть уже не могло: мы с женой в одночасье оказались самыми обгоревшими живыми существами на всех пляжах Эгейского моря. Все остальные отдыхающие сочились ровным шоколадным загаром. Мы же, словно кипятком ошпаренные, светились красными животами и коленками, не говоря уже о шеях и плечах. Это было жестоко обидно. Мы почувствовали себя не просто обманутыми, а обманутыми с особым цинизмом.

Семь раз поверь, на восьмой – зарежь! Ни на кого нельзя сегодня полагаться. Надо было срочно спасать катастрофическое курортное положение.

– Бросай все, и пошли в магазин, – принял я запоздалое командирское решение.

– Зачем? Оставь меня в покое. Мне плохо, – только простонала в ответ жена, окончательно распростившаяся с надеждой цивилизованно загореть.

– Мы должны быть как все, – не сдавался я. – Купим самый обычный, самый дешевый крем и враз перестанем обгорать.

– У меня сил нет, – алой свечечкой угасала на глазах моя супруга. – Я вся горю!.. Давай сделаем это завтра…

– Ну ладно, – сменил я гнев на милость. – Но завтра прямо с утра купим нормальную мазь. А пока пойдем-ка в гостиницу… Оставаться на пляже в таком виде, честное слово, стыдно.

Кое-как мы добрели до гостиничного номера. Нам казалось, что все с насмешкой взирают на нас. В лифте вокруг нас, пышащих мартеновским жаром, в мгновение ока возникла полоса отчуждения. Этот немой укор был хуже, чем поражение отдыхающего в его курортных правах. Нет, переносить такое унижение моя жена определенно не собиралась!

– Пойдем в лавку! – с неожиданной решительностью заявила она, словно обретя второе дыхание.

Мы дружно потрусили от приятного, пропитанного кондиционированной прохладой лифта в каптерку с громким названием «Мини-маркет» при отеле и купили там противосолнечную помазку со скромным коэффициентом – 20 – отражения солнечных лучей. Едва поднявшись в номер, принялись истово мазаться этим кремом, сгорая от желания вернуть невозвратное. Но, как потом выяснилось, войти необожженными в Эгейское море можно было только один раз. Мы же этот свой шанс безнадежно упустили.

На следующий день мы обгорели пуще прежнего. Видимо, французский крем обладал направленно долгоиграющим действием. Несмотря на греческие увлажняющие снадобья, все тело у меня пылало и страдало, как натертое наждачной бумагой. В висках стучали подозрительные молоточки, перед глазами летали искры, а икры кололо граммофонными иголками. Ян Гус в пламени костра Святой инквизиции чувствовал себя на порядок лучше. Без вариантов: мы окончательно окуклились, и пощады от природы в обозримом будущем не ожидалось!..

Видимо, французское снадобье из московского института красоты обладало таким пролонгированным действием, что загар упрямо избегал нас. Наши исстрадавшиеся тела никак не желали бронзоветь под небом Эллады. А как утверждал один французский мудрец, хрупкое людское сердце если не бронзовеет, то непременно разбивается. Первой дала слабину, как и полагается истинной женщине, моя супруга. Когда мы в очередной день в разгар поры солнечных ванн были вынуждены трусливо ретироваться в гостиницу, моя спутница жизни тихо, по-вдовьи, разрыдалась в мокрый, только что содранный с алой, вздувшейся кожи купальник:

– Нет! Больше я так не могу… У меня даже стопы ног горят. Лучше смерть, чем это!

Осознав, что медико-косметическими средствами делу не поможешь, я решил действовать проверенным русским, стародедовским способом. За неимением водки в ход пошла бутылка «Халкидики» – красного вина с одноименного полуострова. Я купил его лишь по той причине, что на контрэтикетке солнечного напитка было напечатано – почему-то по-немецки, – что это «любимое вино философа Аристотеля и его ученика Александра Великого». Судя по банальному качеству македонского шмурдяка, у Александра Филипповича и его наставника был весьма простецкий вкус. Однако моя жена в порядке лечебной процедуры дежурно приняла два стаканчика «Халкидики» и забылась тревожным сном.

Последовал ее примеру и я.

От мифологического продукта, предпочитаемого «царем философов», язык сразу стал деревянным. Правда, после принятой дозы контр-этикетка нравилась мне все больше и больше. Она напомнила мне появившуюся в приснопамятные годы гайдаровской разрухи в московских керосиновых лавках, кажется, бразильскую (!) водку «Пушкин». На ее бутылке было гордо написано: «Любимый напиток Распутина и писателя Достоевского». По сравнению с таким крутым тандемом куда там Аристотелю с его пышнопоножным выкормышем, сгинувшим без вести в стране ваххабитов!..

Соломоново решение было найдено само собой. Чтобы не смущать интернациональную публику, собравшуюся на солнечном пляже, нашими багровыми телесами, мы пошли купаться… ночью! В то время, когда остальные, запакованные с иголочки в вечерние наряды, отправлялись после ужина в дискотеку или в бар, мы, крадучись от колонны к колонне и прикрыв свежие ожоги полотенцами, пробирались короткими перебежками, минуя многолюдный лифт, к заветному морю.

Пляж был величественно пустынным, словно в зимнюю пору. Лунная дорожка обозначала на едва заметных волнах трассирующими всполохами маршрут нашего морского броска. Мы с разбегу врезались в густую, тягучую воду и почувствовали, как пучина вскипела от наших воспаленных тел. Мы взглянули друг на друга и обнаружили, что наши силуэты светятся в южной ночи розовыми фонариками. Магическое французское средство от загара и в кромешной балканской тьме не оставляло нас в покое.

Мы в ужасе встретились взглядами и, не сговариваясь, разом выдохнули:

– Ну, полный паракало![1]

Пронзительные земляки и коктейль «Промывка для поросенка»

«Работа не волк, народ зря не скажет».

Народная мудрость

Не примиряло с райской средиземноморской действительностью даже то, что рядом с нами упоенно принимали солнечные ванны прелюбопытнейшие особи. Наблюдение за ними вполне было бы достойно Брема и Фабра вместе взятых. Естественно, эти персонажи, кучковавшиеся на пляже локтем к локтю с нами, были пронзительными россиянами. Вот уж в самом деле: бомж бомжа видит и из-за рубежа.

Один из этих специфических соседей напоминал мне главного героя «Маугли» – только в постсоветском варианте. Того мальчонку – уточняю: вовсе не киплингского, – как утверждала одним хмурым первоапрельским утром российская печать, нашли в дельте Волги, под Астраханью, где он был подобран и выпестован раками.

Так вот: наш сосед с античного пляжа обладал тощими, маломощными ногами и длинными, могучими руками, приклеенными непосредственно к голове без шеи. Он проводил все часы в камнях у пляжа в увлеченных беседах с… крабами! Происходило это следующим образом. Несостоявшийся лысенковец с самого утра выковыривал огромным пальцем из-под булыжника серого, запуганного до смерти крабика, подносил его к своему плоскому лицу, увенчанному по-кайзеровски торчащими рыжими усами, и трогательно проговаривал:

– У-у-у малыш! А где же мамка твоя?

Краб, беспорядочно играя бисерными глазками, почему-то молчал, а дядя принимал это за готовность к диалогу и гундосил дальше:

– У-у-у, маленький! Давай твою мамку искать…

После такого сентиментального зачина рачий дядя плашмя плюхался могучим животом в воду и с совершенно звериной сноровкой вылавливал из подводной норы более крупного крабика, нежели отпущенный с прощальным поцелуем на волю предыдущий. И монолог заматеревшего Маугли из северной провинции повторялся с небольшими вариациями:

– У-у-у, маленькая! Где же мужик-то твой?..

После «мамки» был крабий «папка», после «папки» – «дедка» и так далее, по понижающейся степени родства. Вероятно, дядя-рачок в совершенстве знал бессмертную притчу о Репке… Крабий укротитель проводил столь насыщенно целый день и – по моим наблюдениям – лишь один раз удосужился искупаться. Меня поразило, что он заходил в воду спиной. Причем его тяжелые руки с грозно оттопыренными большими пальцами были напряжены и вытянуты горизонтально в сторону берега. Человека-амфибии из рачьего дяди при всем желании не получалось, но за переросшего лобстера-мутанта этот фаворит лангуст и креветок вполне сошел бы.

…Налюбовавшись на эту гармонию человека и природы, я сам решил окунуться в античном море. И едва не столкнулся на песке с кругленькой жещиной с кудряшками, как у болонки. Она вылетела ядром из воды, подкатила к бледному, макаронообразному дяде, застывшему в поэтичной задумчивости на рубеже суши и волн:

– Ну что, гад?! Хорошо тебе было, когда я купалась?

Длинный дядя опешил:

– В каком плане?

– Ты думаешь, я не видела, как ты тут без меня по бабам глазками стрелял?!

– Какими еще глазками?

– Твоими, срамными!.. По голым сиськам этих гречанок без бюстгальтеров стрелял! Я все заметила!..

– Каких бюстгальтеров? – продолжал пребывать в задумчивости дядя, чем вконец добил свою спутницу. Тетушка-болонка хлопнула себя руками по бедрам и озабоченно склонила голову набок:

– Слушай, Вась! А ты у меня и в самом деле мудак!..

Другой пляжный джентльмен явно следовал в своем бытии принципу: «Берегите Родину – живите за границей!» Он, чувствуется, предпочитал руководить своим холдингом издалека – в России любая контора у забора тут же называется «холдингом» – и никогда и нигде не расставался с мобильным телефоном. Даже в отпуске. В отпуске же, правда, очень деловом, он пребывал всегда.

– Почем уходит, говоришь? В Киеве, говоришь?.. Продавайте, продавайте, мать вашу! Не х…я без дела репу чесать! – орал он что есть мочи в трубку, вальяжно дефилируя по линии прибоя. – В Америке, братан, буду через месяц, не раньше. А потом – в Париж туситься!.. Петя обещал туда телок центровых подогнать. Строчку делают: первый класс! Полный Офигейрас устроим!.. Сплошной Потцвдам!..

Он затягивался сигаретой, делал легкую паузу, как бы сверяя с глобальными государственными планами дальнейший курс, а потом вновь принимался за непростую работу:

– Кто лягет?! У кого лягет?.. Я ему собаке, Пердускони легавому, лягу! Опилки станет у меня хавать за обе щеки. Порвем, как тузик гондон!.. Мочить их, хачиков черножопых, надо, душить когтями, – рекомендовал руководитель холдинга своим далеким подчиненным. – Что, обкешились уже? Клево, клево… Главное, чтобы гости не пришли. А то торт высоко придется заносить… Ну, давай! Будь!..

Язык его был примитивно-загадочен, как вся российская бизнес-элита. Он был в ковбойской шляпе, купленной во «фри шопе» Эйлата или Анталии, в просторных черных очках марки «Полис» и в рубашке-фиджийке отчаянно-райской расцветки. Вокруг него витал ореол брутального одеколона, «Труп врага» – типично мужской запах!

– Пусть мне, козел, позвонит, – приказывал дядя, делая в последнем слове ударение на втором слоге. – А что казахи сказали? Динамят, чурки узкопленочные?!.. Набери нашего генерала, он их, блин, влет разведет. На бабки конкретно поставит… Пусть порешает вопросы, он при делах… Таможня дает добро, неужто не понял?

Едва замолкал один титановый мобильник, как решительно брал слово второй. Непобедимый бизнесмен работал, не отходя от моря, по-македонски: с двух рук. Причем один телефон взрывался у него разбойничьим посвистом из мокрушного жутика Тарантино «Убить Билла», а другой – настраивал на лирический лад песней воровского одиночества из хрестоматийного отечественного сериала «Бандитский Петербург».

– Это еще, Иван Васильич, надо, блин, перетереть. Может, даже с самим папой, – загадочно говорил очередному далекому собеседнику курортный бизнесмен, на самом деле вовсе не похожий на богоугодного, покорного служащего Ватикана. – По моторам движение пошло. Так что стрелку будем забивать… Где-где? Да хоть в Салониках…

При упоминании вблизи с ее шезлонгом столицы греческой Македонии очнулась моя жена:

– Солоник?!.. Это тот самый жуткий киллер, про которого в телевизоре рассказывали? Который под контролем целовал в голову?.. Бандит настоящий, что ли?..

– Ты еще скажи «под народным контролем»!.. Молчи, грусть! – цыкнул я на проснувшуюся невпопад жену как можно незаметнее кивая на временно сомкнувшегося с пляжным плебсом большого человека. – Без паники! Тут государственные проблемы решают. Может, даже с участием «голубых касок».

– А зачем голубым каски? – удивилась жена.

Я взорвался:

– Ты что, не понимаешь? «Голубые каски» – это международный вооруженный контингент ООН.

– Понимаю, что международный, – обиделась жена. – Но почему все-таки этот контингент голубой?

…А над белоснежным македонским песком летели неиссякаемым пунктиром телефонные позывные Питера и Тель-Авива, Риги и Праги, Нью-Йорка и Тюмени. Выяснялось, что пляжный бизнесмен, как коммунистические бонзы когда-то, почему-то любил путешествовать именно по ленинским местам: Лондон, Париж, Женева, Берлин, Цюрих, Стокгольм…

В море бизнесмен так ни разу и не зашел, видимо, не дошел. В гостиничном ресторане принципиально не ужинал. В последний раз я встретил этого достойного представителя российской индустрии и коммерции вечером в холле нашей гостиницы. Суперделовик был в ослепительно-белых брюках рубашке-ковбойке от Версаче и по-прежнему в темных очках. Он вел за талию перламутровую блондинку с такой удалой грудью, что та и со спины была видна. Сладкую пару ждал у портика со стилизованными коринфскими колоннами «мерседес» цвета спелой вишни. Оставалось только догадываться, что они отправлялись не на научно-экономический коллоквиум. И вообще, складывалось впечатление, что этот эмиссар российского бизнеса любит в жизни только две вещи: кредитные карточки и женщин. Если бы такое было возможно, он бы наверняка совместил эти два интереса самым теснейшим образом и держал бы в своем пухлом бумажнике золотую или платиновую карту, скажем, на десять или двадцать оргазмов.

Больше я человека с телефонами «по-македонски» на пляже не замечал. Или он выбрал другие Палестины для претворения в жизнь российской идеи вставания с колен – еще в СССР было известно, что помирать лучше стоя, чем на коленях, – или в Салониках его постигла та же самая участь, что и сибирского киллера Солоника под Афинами когда-то: конкуренты по бизнесу даже труп его уничтожили – растворили в кислоте… Зато за соседним зонтиком у меня вскоре появился новый «неадекватный» сосед. Да такой, рядом с которым меркнут многие звезды новорусского экономического передела.

Познакомились мы у стойки пляжного бара. Мой новый приятель – толстый добряк, обвешанный золотыми цапками, – попросил вертлявого бармена налить ему в один стакан триста граммов греческой анисовой водки «оузу». Развязный халдей ушам своим не поверил: стакан был рассчитан ровно на двести грамм. Тогда клиент заказал три стакана по сто, что и было оперативно выполнено. Увидев перед собой три склянки, мой сосед слил их содержимое в один стакан – получилось ровно двести граммов – и залпом его хлопнул. Старый, классический трюк еще советской поры сработал в который раз!

– И здесь, пиндосы, недоливают, – огорчился сосед. – В России хоть все поголовно воруют, так что при такой норме жизни воровства уже и не замечаешь. А вот когда в Европе тебя дурят внагляк, глаза режет. Больно уж заметно и неприятно!.. Леха я! – Он протянул на удивление маленькую для его массивного тела руку. Так мы и познакомились.

Как и я, Леха оказался большим любителем моционов вдоль пляжа. С утра, пока солнце еще не было в зените, мы брели по кромке моря, и я узнал от моего нового знакомого немало любопытного. Прежде всего, он умел по-своему переиначивать знакомые каждому с детства русские поговорки. Когда я услышал от него: «Кто о чем, а Шива о бане», я пришел в бурный восторг. Тем паче что мы проходили по задам индийского ресторана, от мусорных ящиков которого пахло вовсе не мадрасскими розами. Потом, когда я как-то сказал: «У семи нянек дитя без глазу», Леха поправил: «Чепуха! У семи нянек… четырнадцать сисек!» Он был преисполнен житейской мудрости не хуже далай-ламы. Чего стоят только Лехины сентенции типа: «И последняя сволочь сгорает от желания стать первой» или «Чтобы провести вечер в обществе двух красивых девушек, нужна одна бутылка водки и одна некрасивая»!.. А поговорки, ах, Лехины боевые поговорки! «Без труда не сделаешь и туда-сюда» или «Тот, кто рано встает, тот и тару соберет»…

Однако фирменным блюдом Лехи были рассказы, которые я назвал бы «Откровениями неадекватного путешественника». Вот одна из этих непридуманных дорожных притчей:

– Если чайка летит задницей вперед – значит, ветер сильный. Ветер Истории, – начал Леха, как и полагается настоящему рассказчику, издалека. – А русскому человеку, чтобы не потерять в нашем сумбурном мире чувства реальности, непременно необходимо выпить. Если же русские люди перестают пить, происходит это исключительно по двум причинам. Или потому, что печень у них встает поперек горла и пульс уже не прощупывается, или из-за того, что деньги кончились. Но народ у нас, ядрена Матрена, крепкий, да и страна богатая: можем ханжу хоть из навоза гнать, не то что из опилок, и гвоздем при этом закусывать! Надо сказать, пью я давно и добросовестно, причем – в самых разных странах. И с моего тагильского детства отличаюсь одной особенностью: сколько бы первача на штанге ни было, я все равно на ногах держусь. Более того: торчу про себя и даже вида не подаю. Не человек, а несущая балка! Другой отгрызет из бутылки меньше моего и уже пьян в лоскуты, а я – хоть бы что… То есть, внутри себя ничего не соображаю и даже не чувствую – хоть утюг на спину клади, – но со стороны это абсолютно незаметно. Напротив: чем больше я в нутро засаживаю, тем важнее и солиднее становлюсь. Преисполняюсь гордости за себя и за наш героический народ, наверное…

Мы шли с Лехой по набережной и заходили по очереди в каждое питейное заведение. После пятого приема горячительного, разбавленного – со скидкой на средиземноморскую жару – холодным пивом, речь моего спутника стала необычайно афористичной. Я бы даже сказал – совершенно изысканной:

– В жизни все – как в отхожем месте: не важно, с чем ты пришел, важно, что ты после себя оставил. В Лондоне, Женеве, Мадриде и Париже я был чертову тучу раз. Но городов не помню. Хоть святых выноси! Зато помню, где что пил и чем похмелялся: ведь главное – не то, что в себя вливаешь, а то, чем приводишь себя на следующий день в относительный порядок.

В Каире я похмелялся излюбленным коктейлем российских туристов «Страдающий ублюдок»: надо смешать по две столовые ложки бренди, джина и сока лимона, добавить по вкусу лимонад и свежую мяту. Лед класть необязательно. Пить лучше молча.

А в Венеции я узнал чудный эликсир бодрости для потомственных аристократов под тонким названием «Промывка для больного поросенка»: надо не полениться смешать белое сухое вино с лимонным сиропом и минеральной водой. Сперва я потреблял этот дивный нектар в натуральном виде. Влил в себя литра два – не помогло. Тогда взял и укрепил слишком деликатный напиток замороженной водкой в пропорции пол-литра на литр – и сразу оттяжка пошла!

В Берлине немец-меннонит из Казахстана научил меня лечиться с бодуна коктейлем под красноречивым названием «Шерстинки того самого пса»: полстакана любого крепкого напитка плюс щепотка перца, ложка сливок и ложка меда. Пить залпом и стараться не смотреть на солнце.

Но изысканнее всего наш брат похмеляется во Франции, «Между двух простыней»: старательно взбитая в шейкере смесь бренди с лимонным соком и мелкими кубиками льда. Если не забирает, добавьте две ложки рома…

Леха мечтательно зажмурился, предавшись воспоминаниям. Самая сладкая из ностальгий – ностальгия по выпитому. Он затянулся сигаркой, пахнущей мокрой кошкой на горячей батарее, и мигом вернулся к реалиям:

– Как высаживаюсь в аэропорту или на вокзале, сразу хватаю тачку с шофером – и айда в гостиницу! А там, как понимаешь, сперва – минибар, потом – просто бар… И наконец: перебор! Что дальше, помню смутно: перехожу на свободное планирование и думать не успеваю. Ем мало. Только замечаю по мере выпитого, что в ресторане или порции становятся меньше, или зал раздвигается. Другой, шкет какой-нибудь, при таком раскладе в туалет ползет, как под пулями, а я иду к бару за добавкой гордо и прямо, как орденоносец, даже моргать забываю. Впрочем, никому, кроме меня, это не ведомо… Из-за такого специфического момента то тут, то там возникают деликатные ситуации. Кто-то в баре или ресторане взглянет на меня косо или там слово зайдет за слово, а я уже бью – или сразу в торец, или в глаз, как в бубен. Короче: рублю без казацкой шашки, но – в капусту!

Леха показал мне свой тугой кулачок. Он был похож на тяжелую гирьку, накрепко привязанную к жилистой руке-веревке. Такой созданный самой природой кистень венчали широченные плечи, которыми Леха грозно пошевелил, словно оживляя в памяти детали былых международных ристалищ.

– Сколько раз менты меня только не вязали! И в Мадриде, и в Лондоне, и в Женеве… То нары, то Канары!.. А все не из-за того, что я на пьяного похож. Нет, вяжут меня за принципиальность характера. Обычно просыпаюсь наутро в «обезьяннике», а мне из-за решетки дежурный мусор рукой помахивает: «Ступай на дачу показаний!» Меня допрашивают – я по-английски чуток балакаю, – а я из того, что мне в вину вменяют, ровным счетом ничего не признаю. Не потому, что в отказку иду а просто не помню! «Вы были в трезвом состоянии», – мне говорят. «Вы были неадекватны», – мне говорят… Слово-то какое придумали! Да как мне быть «адекватным», если я третьи сутки «дурную воду» глушу: начал с виски, потом перешел на джин без тоника, не говоря уже о водке с шампанским, коньяке с пивом и текиле с портвейном…

Но я не быкую, буром на стенку не лезу. Наоборот – вежливо так начинаю рассказывать инспектору про российско-испанскую, британскую или швейцарскую (в зависимости от обстоятельств) дружбу. И главное тут, поделюсь опытом, – не замолкать: раз рот раскрыл, так звучи Соловьевым. Вижу, от бесконечных упоминаний «традиционной дружбы и многоотраслевого сотрудничества» начинают зевать даже менты эти западенские. Я для них больше не враг народа. Значит, как говорил товарищ Сталин, победа близка. И тут я еще добавляю про завоевание космоса силами мировой науки и техники. Дескать, айм сори, айм рашн. Типа, наша свежедемократическая страна сталкивается с такими глобальными проблемами! Мы, может, после Интерпола с минуты на минуту еще и в ВТО вступим, а вы меня в карцер опускаете…

Наше дело, как нас с детства учили, правое, мы, как заведено, где угодно победим и за ценой не постоим. Так оно и есть: поутру отпускают меня на волю. «Только сваливай поскорее из нашей страны, – говорят. – Ты, парень, и впрямь неадекватный! Если еще раз попадешься, в полный рост в психушку определим». Иногда даже руку мне на прощание жмут: признают, значит, крепость нашего советского духа и характера. Понимают дикари, что вовремя предать, значит – предвидеть.

А вот в Париже, куда я приехал по туннелю из Лондона, у меня случилась незадача. Да такая, что до сих пор, как вспоминаю, мурашки по коже!

Керосин давить я в тот раз начал еще в Англии. После завтрака с пивом еще добавил виски на вокзале, потом шипучкой шампанской отлакировал в поезде. На парижском Гар дю Нор я сполз с товарняка уже совсем хорошим: хоть ложками собирай! Выпил на выходе с платформы для продления морального подъема пивка с каким-то горьким ликером и вижу, что на привокзальной площади стоит черный «мерседес», почти как мой в поселке Челси под Москвой, да еще с шофером. Снимаю этот лимузин на целый день – и вперед рулем! Водитель, хмырь болотный, косит под сицилийца.

– Хотите, – говорит, – месье, я вам весь Париж покажу? Я приехал из Сицилии давно, город хорошо знаю.

– Нашел чем удивлять… Погнали лучше по кабакам! Ты. мужик, «Крестного отца» по телику видел? Покажи-ка мне, синьор Спагетти, ваш преступный мир…

А он мне в ответ:

– Па де проблем! – что значит по-нашему: «Ноу проблемс!»

Приехали в забегаловку с макаронами на витрине. Заходим, а там нет никого. Только сидит за столом седой, старый мужик в роговых очках при черном костюме в легкую полосочку и морских гадов из кастрюльки не спеша специальной ложечкой с длинной ручкой вылавливает. Вроде бы среднего роста, но так кажется только в первые минуты знакомства. А позади него два бугая – руки в боки – торчат. Застыли пугалами и молчат утюгами.

Я сразу все смекнул. Ни дать ни взять: Дон Корлеоне собственной персоной! Как с ним не выпить! Подсаживаюсь, треплю его по холке:

– Давай засадим, Дон!

Охрана прямо остолбенела. Дон же только мизинчик в сторону отвел – показывает своим: мол, спокуха – все под контролем! А сам вежливый такой. Никакого амикошонства.

Выпили. Кажется, граппы – ну, чачи мафиозной. Крепка, сука! Но наша колганивка все равно забористее. Вальяжно зову официанта:

– Кузьма!

Мне один кореш, вор в законе, что в Париже под жениной фамилией осел, объяснял, что халдеев в Париже надо Кузьмой звать. Дескать, больно уж это на какое-то обращение французское похоже[2].

Показываю халдею на тарелку Дона:

– Кузьма! Мне того же самого тащи! Цузаммен. Давай-давай!..

А Дон молчит. Только протер бархоточкой запотевшие стекла очков и сигару в цилиндрике из внутреннего кармана вынул. Ну класс! Ну натуральный дон Вито собственной персоной!.. Чувствую, пауза у нас чего-то затягивается. Вспомнил я тогда про пережитое в вытрезвителях разных стран мира и понес по-английски, как пономарь, не останавливаясь, сицилийскому крестному папе такую чушь, рядом с которой мои байки для ментов о «традиционной дружбе» и «покорении космоса» – детский лепет.

– Российская братва шлет вашей мафии, брателло, горячий привет, – бодро говорю. – В новых, появившихся в демократической России условиях планов у нас – чем хочешь ешь! И мы открыты для плодотворного диалога с итальянскими коллегами! Братва и коза ностра – пхай пхай! Русский и киллер – братья навек!..

А Дон молчит. Важный, как член-корреспондент, по-итальянски – «пенис папарацци». Лишь смотрит на меня неопределенно. Мне же не по себе стало – как японцу на еврейском кладбище.

Дальше понесло меня по инерции о «многоотраслевом, взаимовыгодном сотрудничестве». Чем дольше звучу, тем быстрее трезвею. А значит – все страшнее мне самому становится. Раскусит, думаю, меня Дон, как устрицу в тарелке. Раскусит и выплюнет! Даже, сволочь челентанская, не подавится…

Линять надо. Валить по-рыхлому! Лучше синица на руку, чем журавль на голову.

А Дон, видно, по-английски чуток понимает. Врубается. Только все равно упорно молчит. Даже не кивает. Типа соображает, где его быкам меня сподручнее мочить: сразу тут или на кухне у хлеборезки?.. Вот-вот – и он прикажет суп черепаховый приготовить: из моих черепа и паха!

Гарсон приносит мне кастрюльку с горячими ракушками – «Буон аппетита!», – а я и как есть-то их не представляю. Мандраж пошел! Сучу по скатерти руками туда-сюда. Замечаю, гориллы сзади вытянулись в струнку, пиджаки чуть оттопырыли – а там кобуры толстые желтеют!

Уходить надо. Нутром чую… Я бегом когда-то серьезно занимался, поэтому с юности знаю: прежде чем принять низкий старт, надо удостовериться, не бежит ли сзади кто с шестом. Осмотрелся и вижу: пора! Сейчас или никогда.

– Айм сори, миль пардон, уважаемый, – бурчу, – но мне требуется на минутку кое-куда отлучиться. Очень надо! Туалет, сортир фор мен… – И за живот для убедительности хватаюсь. Вроде бы, идет форменная атака газами.

А сам – на кухню бочком.

– Зе бил?! – спрашиваю у мужика в фартуке. – Сколько с меня?

Он мне ручкой на бумажной скатерти цифры малюет. Отсыпал я ему, чаевых не пожалел и говорю этому мосье Фондю:

– Где у тебя, блин гороховый, черный ход? Цигель-цигель! Айлюлю!..

В общем, ушел по ботве, парижскими огородами. Несся быстрее, чем пожарник за зарплатой. Добрался до машины:

– Ну ты, баран салонный, мне и подсуропил! – кричу водителю. – Гони отсюда, гнида!.. Жми изо всех сил!

С тех пор пить меньше я не стал, – завершил свой рассказ Леха. – Но приключений в «неадекватном» состоянии стараюсь на свой копчик больше не искать. Ведь один Дон пяти ментов наверняка стоит.

С Лехой мы расставались большими друзьями, но визитной карточки своей я ему не оставил. Думаю, он на меня за это не в обиде. На то и даны солнечные каникулы, чтобы встречаться и расставаться, как в поезде дальнего следования, с легкостью и без сожалений. Разве не так?

Дискотека «Скальпель» и инопланетянин

«В доме все было в порядке, только пострадавший лежал на ковре, который висел на стене».

Из милицейского протокола

В первый же день после возвращения в Москву из Салоник подозрительно чартерным самолетом азербайджанских авиалиний «Русское небо» я пошел взять деньги из ближайшего банкомата и не заметил ступеньки, почему-то расположенной прямо перед железным ящиком, выдающим банкноты. Видимо, архитектор, придумавший подобное концептуальное излишество, хотел сделать из него нечто вроде ловушки на злоумышленников. Но пока что попался на рублевую наживку только я, грешный. Моя нога подвернулась на ступеньке – словно пуля в пятку попала! – и острейшая боль пронзила правую стопу.

Я упал на шкаф банкомата и повис на нем, зацепившись за углы руками… Барышня, стоявшая в полном одиночестве за стойкой банка, в ужасе аж присела и спряталась за пуленепробиваемым стеклом. Наверное, подумала, что это новая форма ограбления. Но потом бочком, боязливо, приблизилась ко мне:

– Вам плохо?

– Хуже не бывает, – только и прошипел я сквозь зубы.

Мне захотелось, чтобы отвести дурной глаз, постучать по дереву, но вокруг были только бетон и металл. В душе моей еще теплилась надежда, что произошло заурядное растяжение связок. Но когда я попытался встать, нога беспомощно отвалилась в сторону, как резиновый ласт. Без травмпункта не обойтись.

В дорыночные времена, лет тридцать назад, я уже обращался в подобное заведение. Тогда, помнится, я поскользнулся в русской бане – в четвертом номере Централки, от которой сейчас остались одни лишь воспоминания, – и основательно обжегся, прислонившись рукой к чугунной «грелке». В травмпункте меня несколько месяцев подряд так старательно накачивали противостолбнячной сывороткой, что я на протяжении всей перестройки проносил на ягодицах лиловые автографы брежневской интенсивной терапии.

Естественно, после таких страстей забыть расположение этого очага здравоохранения я никак не мог Поехал по памяти – утверждают, будто память ног и колес самая крепкая, – и неожиданно для себя обнаружил травмпункт ровно на том же самом месте, что и три десятка лет назад. Дивное дело! Целые кварталы Москвы стараниями коммунистов и ельцинистов, поповцев и лужковцев ломались и возводились, покрывались казино и ресторанами, небоскребами для новых русских и борделями для братвы, а травмпункт в полуподвальном помещении – и ныне там! Только одно изменилось в нутре этого динозавра большевистской эпохи: вместо чулана для швабр и грязных тряпок у входа в объект повального здоровья сделали пост вневедомственной охраны. Тщедушный парубок в мышиной униформе и с плашкой «Секьюрити» – русскими буквами! – на груди сидел клопом в стенном шкафу и напряженно смотрел «Крутого Уокера», не обращая ни малейшего внимания на входящих.

Врача в кабинете с надписью «Травматолог» не было, да и в других кабинетах – тоже. Правда, на одной из дверей был прикноплен листок из школьной тетрадки, на котором нацарапали шариковой ручкой: «Врач – на симпозиуме». В храме Асклепия пахло сопревшими тряпками, вареной картошкой и мышиными экскрементами. Сквозь молодецкие крики Чака Норриса, воюющего с американскими злодеями в чулане охранника, откуда-то издалека, из-за фанерных переборок, слышен был девичий смех, перемежающийся мужским гоготом и звоном бокалов. Видимо, травматологи слишком буквально восприняли латинское слово «симпозиум», означающее «совместная трапеза»…

Наконец доктор появился. Это был молодой крепкий парень со скучным, бесцветным лицом и в некогда белом халате. Завидев длинную очередь ожидающих, в которой я был – к счастью – первым, адепт Гиппократа скорчил брезгливую мину:

– Когда же только этот народ иссякнет?!..

– Надеюсь, никогда, – тихо ответил я, чем вызвал неприязненный взгляд переутомившегося эскулапа.

Впрочем, терять мне – по большому счету – было уже нечего. И без хирурга я давно понял, что у меня разрыв ахилла. Точнее – ахиллова сухожилия. Разве мог я так быстро отойти от обаяния Греции? Так и хотелось сказать: «Увидеть Элладу – и умереть! Увидеть травмпункт – и воскреснуть…»

Лекарь же, агрессивно пахнущий коньяком и маринованным луком, резво подтвердил на глазок – рентгеновский аппарат не работал – мой непрофессиональный, но весьма четкий диагноз:

– Встаньте на носок! Ну, быстрее! Не получается?.. Порван ахилл.

Ох, уж эти древние греки! И по сей день мы страдаем их вовсе не мифическими комплексами. В травмпункте мне выдали направление на операцию в один из крупнейших столичных госпиталей и посоветовали не затягивать: мышца могла сократиться и стать жесткой. Учитывая нарастающую боль в непослушной ноге, большого выбора у меня не оставалось, и я деловито поковылял на аутодафе.

Для начала мы поймали «левака». Это был седеющий представитель «кавказской национальности», бомбивший столичные улицы на старом жигуле. Как и другие джигиты, в изобилии появившиеся в Москве за последние годы и заменившие почти вымершее племя столичных таксистов, этот сын гор весьма сумбурно представлял себе карту Москвы и собрался везти меня на юго-запад через Калугу. Но я не дал разгуляться залетному Сусанину и резко взял инициативу в свои руки:

– Москву знаешь?

– Конечно, джан! – улыбнулся водитель «хач-такси» и затянулся сигаретой «Русский стиль». – К Первой градской поедем через проспект Вернадского…

– Что? – взвыл я. – Ты откуда сам будешь?

– Американец я, – неожиданно изрек водитель, потирая жесткую щетину на подбородке.

Чего-чего, а этого я не ожидал. Почувствовав эффект сказанного, джигит не без солидности продолжил:

– Точнее, ара-американец… Дочь с зятем в Америку уехали, а я уже уехал из Армении. Вот подработаю немного в Москве и сам поеду в Америку…

Почему бы после афро-американцев не появиться и ара-американцам? Но мне уже было не до этнических экзерсисов в стиле янки. Мне пришлось вести джигита через весь город от светофора к светофору, и, когда, наконец, он дотряс нас до больничных корпусов, у меня сложилось твердое мнение, что не «дикий таксист» доставил меня, а я – его. Однако сетовать на жизнь еще было преждевременно. Мое хождение по больничным мукам только начиналось.

Едва мы добрались до больничного корпуса, как вход заблокировала милицейская машина с истеричной мигалкой.

– Никого не впускать и не выпускать! – скомандовал старшина.

Оказалось, с полчаса назад у одного из больных в хирургических покоях украли мобильный телефон.

– У нас алиби, – объяснил я блюстителю порядка. – Мы только что вошли. – И он милостиво разрешил нам пройти по щедро забрызганной кровью и давно не протираемой керамической плитке к регистрационному окошку.

Оно было наглухо закрыто. Рядом на лавке скучал, тщетно борясь с икотой, краснолицый мужчина неопределенного возраста в синем халате. У него была внешность человека, изгнанного из семейного дома за хроническую непосещаемость.

– Чего надо? – любезно спросил он, обсасывая спичку-зубочистку.

Я объяснил и подал направление на операцию из травмпункта. Краснолицый, готовый у первого встречного снимать похмельный синдром материалом заказчика, судорожно проглотил комок в горле и всепонимающе кивнул.

– Эй, Иваныч! – прокричал он куда-то вглубь. – Это к тебе… – И поспешил нас успокоить: – Если найдем общий язык, все будет нормально. Кандидат наук будет оперировать.

Вождь краснокожих, мучимый алкогольной недостаточностью, добился противного результата: я на минутку представил себе, что он и есть обещанный кандидат наук, и мне стало не по себе. Но, к счастью, откуда-то из подсобки вырос милый молодой человек в сандалиях популярной модели «Обхохочешься», надетых на перекрученные зеленые носки, и сказал:

– Пойдемте в процедурную. Показывайте! Я – доктор.

В кафельной процедурной, украшенной лаконичным плакатом: «Одна прививка – и нет больного ребенка!», демонстрировать мне, по большому счету, было нечего. Все оказалось предельно ясно. Сшивать мой порванный ахилл решили сейчас же. Однако после вынесения Александром Ивановичем (так подчеркнуто солидно представился хирург и кандидат наук) этого приговора в комнате, выкрашенной в грязно-желтый цвет, воцарилась атмосфера недоговоренности. Все как в судебном трибунале перед вынесением вердикта присяжных напряженно молчали. Мне, прекрасно понимающему, что борьба с коррупцией в российском контексте только увеличивает сумму взятки, не оставалось ничего иного, как взять инициативу на себя:

– Сколько?

Доктор назвал сумму, которую мне необходимо заплатить по-черному за операцию, и пояснил, как бы извиняясь:

– Чтобы сделать хорошо, надо делать так.

Деваться было некуда, и я сказал:

– Первая половина суммы сейчас, вторая – после первой перевязки. Идет?

Мы с энтузиазмом ударили по рукам, мне приказали раздеваться… И тут в коридоре возникло небольшое замешательство.

– Куда претесь, мужчина?! – раздался пронзительный женский крик. – Вы обязаны обращаться за медицинской помощью по месту жительства. Вы прописаны в Южном административном округе – туда и обращайтесь!.. Не пускайте их!

– Как «не пускайте»?! Я – работник прокуратуры, – зазвучал на предельных тонах мужской голос. – Может, я в предсмертном состоянии… У меня сотрясение мозга. Меня проводник поезда на Киевском вокзале избил! Смотрите, какая шишка на голове…

– Вот и езжайте к себе на Киевский вокзал! – не унималась женщина. – Ходят тут всякие. «Южане», мать твою! Только работать мешают, а потом телефоны пропадают!

Этот последний, классический, довод окончательно добил «работника прокуратуры». Послышался шум падающего тела.

– Вот, зараза! Не мужик, а еще хуже! – обиделся женский голос. – Дайте этому хорьку нашатыря и тащите его на рентген!

Засопели бойцы больничной братской службы, и, судя по всему, «южанин» очнулся, еще не успев очутиться на носилках. Учитывая, что рентгеновский кабинет был рядом, снимки сделали весьма быстро.

– Вот видите! Вот видите! – все больше возбуждался мужской голос. – У меня наверняка сотрясение мозга… Глядите на снимок: у меня в голове целая дырка!

– Самозванец, симулянт! – возопило в ответ драматическое контральто. – У него только трещина в лобной кости, да еще маленький кусочек отвалился… Ничего такого серьезного!

– Как так ничего?! А кусочек?! – взорвался баритон и резко затих. Как оборвался.

– Опять, гад, в осадок выпал! Нашатыря ему!.. И «скорую» вызывайте, пусть отвезет его в Южный округ. Пусть там ему напишут: «Дообследование у судмедэксперта прошел, где получил тяжелое сотрясение головного мозга и перелом костей лба…»

Как гласит одна из аксиом российского здравоохранения: чем позже приезжает карета «скорой помощи», тем легче докторам поставить диагноз. Представляю, какую запись такие бойцы этому бедолаге сделают: «Больной был обследован. Был прооперирован. Был хорошим товарищем». В дальнейшем жестокая картина нравов развивалась уже без меня. Но, вероятнее всего, как только жертва распоясывавшегося проводника пришла в себя, ее погрузили в карету «скорой», чтобы увезти сражаться за жизнь на другой конец Москвы – к месту прописки. Как полагается. А может, при лучшем раскладе, – в какую-нибудь частную специализированную клинику под названием «Пятая конечность»…

Возможности медицины беспредельны. Ограничены только возможности пациентов. И операции у нас проходят, как правило, успешно, жаль только, что больные об этом чаще всего так никогда и не узнают. Я возлежал на пахнущих болью носилках, которые были установлены на суетливых колесиках, катящихся сразу в четыре стороны, и ждал дальнейшего решения своей участи. Краснолицый, чувствуется, зря времени не терял. Вернувшись с улицы, где он принял между двумя сигаретами стаканчик беленькой, дядя заметно повеселел.

– Ну что? Будем начинать? – услужливо спросил он Александра Ивановича и отточенным хирургическим жестом поднял к вискам руки с желтыми табачными разводами на пальцах. Они были длинными и тонкими. Вряд ли «вождь краснокожих» играл этими пальцами на рояле, но пробирки мыл наверняка хорошо. – Можно мочить! – заключил краснолицый и, как бы примериваясь, посмотрел на меня.

Я всей эпидермой почувствовал опасность и вздрогнул, пораженный таким откровенным и жестоким цинизмом. Мочить? Кого? Меня, любимого! Неужто?!..

Однако госпитальный индеец с пивным пузом вовсе не желал мне ничего плохого. Он начал снимать с дощатой полки мотки прогипсованной ткани и опускать их – бережно, один за другим – в кастрюлю с теплой водой. Мне слепили гипсовый сапог под самое бедро, который потом разрезали по всей задней части, словно по шву, и содрали с ноги. Затем, после этих приготовлений, меня перевернули на живот и повезли на аутодафе.

В последнем кусочке неба, промелькнувшем в окне, я только успел ухватить взглядом перетяжку над больничным проспектом:

«Торговый дом Бонапарт: кожи, меха, дубленки. Постоянные скидки 30 %».

По пути к операционной наш караван обрастал все новыми участниками предстоящего действа. Они дружно явились на клич Александра Ивановича, как рыцари Круглого стола на зов короля Артура. Это веселое шествие было бы похоже на стихийную подготовку к первомайской демонстрации, если бы не маленькое препятствие. Не успел я подкатить гордо, как граф на табуретке, к операционной, как обнаружилось, что на купание в лучах ее юпитеров претендует еще одна персона. Оказывается, пока я вываливался пельмешкой в гипсе, в службу скорой травматологической помощи привезли молодого человека в шортах и с мотоциклетной каской на голове.

– Оставьте! Не трогайте! – возмущался он, не желая расставаться с каской.

– Во, мясо, дает! Совсем сбрендил, – умильно удивлялся стоявший рядом с парнем медбрат. (Потом мне объяснили, что «мясом» зовут в службе «скорой помощи» мотоциклистов в касках, тех же, кто упорно ездит без каски, – «маринованным мясом»).

– Где моя кроссовка? Положите ее рядом! – требовал водитель мотороллера.

– Бери, бери, если так хочешь, – нежно положил кроссовку на носилки тертый медбрат. – Она тебе еще долго не пригодится… – Этот деятель российского здравоохранения, видимо, обладал большим жизненным опытом, запечатленным в том числе и в многочисленных наколках на обеих руках. В госпитале этот иконостас никого не пугал. Оно и понятно: не важно, сколько человек ты погубил, главное – как ты относишься к тем, кто остался жив.

– Доктор, я буду ходить? – тоненьким голосом гнусил мотолюбитель.

– Будешь, – щедро успокоил его медбрат и добавил в духе соцреализма: – Только под себя…

Наше соперничество с жертвой ДТП завершилось обоюдно успешно: его повезли в одну операционную, а меня – в другую. Там уже ждал Александр Иванович на пару с женщиной-анестезиологом. Оба – в масках. Дежурный расспрос: «Страдаете ли аллергией?», «Не было ли мозговых травм?», «Не жалуетесь ли на сердце?» – и меня принялись фаршировать обезболивающими препаратами. Попутно я узнал по голосу маски то самое драматическое контральто, которое только что воевало с «симулянтом-чужаком» из Южного административного округа.

Чтобы эмоции были только положительными, я решил на все решительно положить. И отдаться на волю фортуны.

Сознаюсь честно: несмотря на драматичность ситуации грустно в этот вечер не было. Тем более что в операционной во всю Ивановскую звучало радио «Ретро», запущенное в Москве французами. Начали меня оперировать под звонкую «Феличиту» очаровательной Ромины Пауэр и звонкоголосого Аль Бано, а завершилась операция под ностальгических «Медведей», которые, если верить Наталье Варлей и Аиде Ведищевой, трутся о земную ось. Полтора часа хитов и шлягеров – как в заправской дискотеке! К счастью, врачи и медсестры не танцевали с ланцетами и скальпелями вокруг моего распростертого тела, и дело шло своим отлаженным, кровавым чередом. При этом Александр Иванович еще успевал рассказывать анекдоты и постоянно спрашивал, нравятся они мне или нет.

Доктор проверял, жив ли я еще.

– Как вы себя чувствуете? – интересовался Иваныч, прежде чем перейти к очередной байке. Единственный показатель, по которому Россия перегнала все страны мира, включая Белиз и Папуа-Новую Гвинею, это количество анекдотов, придуманных в год. Правда, за некоторые из них еще Брут убивал Цезаря.

– Приходит Путин домой, – продолжал неиссякаемый Иваныч, – заглядывает на кухню, открывает холодильник и видит студень. «Не дрожи, я за кетчупом», – говорит президент… Или вот, еще один, тоже кремлевский. Встречаются двое. Один другого спрашивает: «Вы откуда будете?» – «Да мы из-под Питера». – «Мы все сегодня из Питера. Поточнее, пожалуйста! Откуда?» – «В общем-то, мы из Бишкека».

…Я лежал на животе с замороженной в заднем махе неестественно, по-балетному оттянутой ногой, упоенно нюхал нашатырь и думал под пугачевские «зайку» и «тазик» о неизбывной специфике российского здравоохранения в стремную эпоху братьев Зурабовых. В шедеврах русской литературной классики в критическую минуту перед глазами у героев обычно проносится пестрым шлейфом вся их прошедшая жизнь: розовое детство, первая любовь, дети, внуки, тещи и все такое… В моем же сознании, сколько я ни тужился, возникали только образы людей в белых халатах, увиденных мной за год общения со страной непредсказуемого прошлого.

Первой в этой фантасмагорической череде появилась доктор Оля из дорогущей платной клиники. Я попал к ней на прием с жуткой простудой, подхваченной жарким летом. Никого из терапевтов в путинской Москве я еще не знал и обнаружил Олину клинику на рекламной листовке в почтовом ящике тещи. Вместе с бумагой, прославлявшей ближайший овощной рынок – «Ешь морковку, лук и хрен, будешь, как Софи Лорен!» – лежал проспектик, который обещал жаждущим здоровья настоящие сады Семирамиды по доступнной цене.

Проверив, уплатил ли я предварительно в кассе кругленькую сумму за консультацию, доктор Оля – так я ее сразу назвал про себя – не спешила переходить к делу и обследовать меня. Она сперва поинтересовалась, кем я работаю, бываю ли в зарубежных командировках, и заметно возбудилась, когда узнала о моем французском прошлом. Она была невероятно, подчеркнуто предупредительна. А разве можно сегодня в России встретить вежливого человека, который ничего не пытается впарить вам?

– Гипертоник? Вас раньше неправильно лечили, – провозгласила доктор Оля, пощупав мой пульс и померив кровяное давление. – Кстати, у вас есть дома тонометр?

Узнав, что есть, она расстроилась:

– Кистевой тонометр, хоть и японский, вещь ненадежная… Нет, такому человеку, как вы, нужен солидный аппарат! Значит, так. Записывайте! Поедете на бывшую ВДНХ по этому адресу и купите вот такой аппарат. Только такой! И непременно скажите, что вы от меня.

Потом она составила мне на листке из школьного блокнота (рецепты в России не жалуют; врачи выписывают медикаменты на чем угодно – от туалетной бумаги до настольного календаря, моей теще однажды выписали медицинское назначение на кулинарном рецепте: мы тогда едва не сделали торт из баралгина и супрастина) долгий реестр лекарств, которые я обязательно должен сегодня же начать принимать, чтобы остаться в живых. Медикаменты, нельзя не признать, были какими-то странными по названиям, чересчур замысловатыми, что ли… Все это сопровождалось напутствием в духе набившей оскомину телевизионной рекламы:

– Каждый человек сегодня, чтобы быть здоровым, должен пользоваться пищевыми добавками. Только американскими! Вы их можете купить исключительно по такому-то адресу. Запишите обязательно! Когда приедете туда, не забудьте сказать, что вы от меня…

Завершился мой визит тем, что доктор Оля приказала мне вернуться к ней после первой фазы лечения заокеанскими пищевыми добавками – всего через три дня. Только к ней. К ней одной. И не забыть заплатить в кассу 800 рублей за новую консультацию.

– И сказать, что от вас? – попробовал отшутиться я. – А лечиться от бронхита, как я понял, мы так и не будем…

Мне кажется, она почувствовала – чисто по-женски, – что больше мы никогда не встретимся. Она выглядела не очень оригинально на фоне медицины по-московски, доктор Оля. В Белокаменной многие эскулапы округляют свои доходы тем, что подрабатывают наводчиками. Нет, не воровскими, до этого дело еще не дошло! Фармацевтическими: получают процент с экзотических – желательно дорогостоящих – лекарств, проданных специально присланным денежным клиентам. Чайникам вроде меня с берегов озера Лох-Принес.

Или вот еще доктор Сидоров. Друзья порекомендовали мне обратиться к нему после того, как у меня выпал один из поставленных в Париже зубных протезов. Московский дантист взглядом опытного лошадника изучил мои зубы и без труда определил закордонную работу:

– Хорошо сделано! – восхищенно цокнул он в ритм льющейся из громкоговорителя разбитной песенки. Загадочная закономерность: во французских зубных кабинетах обычно принимают клиентов под классические композиции: Равель, Вивальди, Григ, в российских же – непременно под Аллу Борисовну или Филиппа Бедросовича.

– Неплохая работа, – понизил планку доктор Сидоров и многозначительно добавил: – Правда, очень опасная для здоровья…

– Как так?!

– Видите ли, у вас во рту много металлических пломб. А ведь они с годами окисляются… Давайте я вам их все поменяю! Поставлю наши, родные!.. – Однако, заметив ужас в моих глазах, он поспешил пойти на попятную: – Не волнуйтесь, слушайте радио! Мы тоже работаем с иностранным материалом… Сделаю дешево, всего за два сеанса. За семь тысяч долларов.

– Не хочу! Если бы это было вредно, никто на Западе такие пломбы и не ставил бы… Все мои амальгамы из одного и того же материала и сделаны у одного врача, которому я полностью доверяю. Не буду ничего переделывать!

– А за пять тысяч? Согласитесь?

– Нет!

– А за три?

– Это уже слишком!..

Доктор Сидоров перестал меня окучивать, увидев, что я вылезаю из кресла. Но недели через две в моей квартире раздался звонок:

– Ну как? Еще не надумали амальгамы менять?

– Ну, знаете ли!..

– Да ладно вам… А жена ваша?

– У жены тоже все в порядке.

– А может, детишки? – не унимался доктор Сидоров.

– Оставьте нас в покое! – не выдержал я.

– Хорошо. Я позвоню позже.

И он исчез из моей жизни так же неожиданно, как и появился. Как чертик, выскочивший из картонной коробочки. Когда я рассказал про предприимчивого доктора Сидорова моей коллеге, она даже не удивилась и не посочувствовала:

– Ах, какие мы нежные! Когда моя дочь рожала, зять решил обратиться в одну клинику, обещающую роженицам комплексное обслуживание. А схватки у Людки начались раньше времени. Так врач с лаборантками бежали за каталкой, увозящей мою дочь в родильный покой, и кричали, хватая за руки: «Подождите! Не рожайте! Мы еще не все анализы вам сделали!» Они боялись, что их заставят возвращать деньги, заплаченные вперед за предродовые анализы… Впрочем, все равно этих денег так нам и не отдали.

Или вот еще. Другая байка. Совсем кратенькая, но тоже самая что ни на есть реальная. К рубашке больного, которого привезли на «скорой» в приемный покой хирургического корпуса, приколота записка: «Это эпилепсия, а не аппендицит, товарищи! Его мне уже вырезали трижды».

Я даже немножко закемарил, предавшись воспоминаниям о врачах и об убийцах…

– Как чувствуете себя? – вернул меня к реалиям хирург. И я очнулся.

– Долго там еще, Александр Иванович? – не мог не взмолиться я после полутора часов операции.

– Последняя дырка – и все! – успокоил меня эскулап.

Едва он это проговорил, как… свет погас!

– Что за черт! – взвыл хирург. – Дайте освещение!..

Я зажмурился: страшно представить, что и как они мне в темноте наоперируют! Нос к пупку пришьют!.. Когда открыл глаза, осторожно, один за другим, определил, что маленький свет все-таки лился – с потолка. Далекий и желтый. Но большая, плоская лампа из четырех белых глаз, только что в упор глядевших на операционный стол, теперь почему-то висела без дела.

– Вновь это сучье вымя накрылось, мать твою! – откостерила сломавшуюся лампу суровая женщина в маске, ассистировавшая хирургу. – Ну да ладно! Всего ничего осталось, так закончим…

В романтическом полумраке под неувядаемое диско о Распутине, «любовной машине русской королевы», Иваныч перестал перфорировать мою ногу хирургическим скоросшивателем и облегченно вздохнул:

– Ну и хватит! Увозите его, пусть «отмокает»!

Вы опоздали, доктор: больной уже реанимирован! И больничная таратайка потащила меня в обратный путь по лабиринту коридоров, пока не вывезла в знакомый покой с грязно-желтыми стенами. К жене! После того как она водрузила на мой нос очки, я почувствовал себя лучше. Не зря утверждают, что все познается в сравнении.

В двух шагах от меня поставили в коридоре носилки-каталку с… инопланетянином! У странного существа в фантазийной, полуободранной одежде на лбу росла шишка, похожая на рог, а под глазом висел огромный лиловый синяк. Отпечаток усталости на его лице очень походил на след от ботинка. К тому же под мышкой у пришельца был судорожно зажат батон, с которым тот ни при каких условиях, видимо, не желал расставаться. По зарубкам на хлебе без труда можно было определить, сколько ему лет.

Парень явно участвовал только что в съемках новой серии «Звездных войн». Одна нога была у него босой – с пятью совершенно человечьими пальцами, правда, почему-то бурыми, – на другой ноге болталась непонятная обувка: симбиоз лыжного сапога и баретки «Прощай, молодость!». Но самое странное и страшное зрелище представляла его грудь. Острая и вспухшая, напоминающая то ли киль корабля, то ли раздавленную птичью тушку. Каждый врач приемного покоя, проходя мимо этого пришельца, застывшего в полной неподвижности, непременно щупал эту грудь и уважительно произносил:

– Ого! Перелом ребер…

Скучающий инопланетянин при этом на несколько секунд оживал, как механическая заводная игрушка после запуска пружины, и издавал на всю длину коридора утробный, низкий звук:

– Ым-м-м!..

Обычно таких каучуковых пациентов выписывают, когда их кардиограмма становится прямой, как линия горизонта в степи.

И тут из госпитальных кулуаров возник уставший, как Господь после сотворения мира, Александр Иванович.

– Все в порядке, – сказал он моей жене. – Забирайте вашего!

– Как? – опешила жена.

– Да хоть на кресле-кончалке, – отмахнулся Иваныч. – Но учтите: минимум месяц наступать ему на эту ногу нельзя! Через неделю придете на осмотр.

– А у нас тут и машины нет, – растерялась жена. – И костылей тоже нет…

– Это дело поправимое, – успокоил хирург. – Пойдемте-ка!

Они отошли в соседнюю комнату. Через открытую дверь мне хорошо было слышно, что там происходит.

– Сколько? – задала дежурный вопрос жена.

– Ну, пятьсот, – раздался мужской голос.

– Сразу пятьсот рублей! – возмутилась жена. – Но это же совсем рядом… Мы живем тут недалеко. – Судя по всему, разговор шел с водителем кареты «скорой помощи».

– Цены такие, – наставительно сказал возила. – Не хотите ехать – не надо. Хоть на трамвай садитесь…

– Безобразие! – возопил я. – Обираловку тут, зурабовы, устроили…

Но мне спокойно ответили:

– А вы, товарищ без ноги, не кричите. Вон мужчина на носилках лежит. Он с четвертого этажа упал. Лежит себе степенно и не возмущается.

Надо было сдаваться. В конце концов, хорошо, что я еще жив. Последняя стадия больного состояния – когда клизма разговаривать мешает. Пока что это был не мой случай.

– Соглашайся! – крикнул я жене. – Хоть с чертом-дьяволом, соглашайся…

– Тогда поехали, – сменил гнев на милость шофер.

– Помогите, пожалуйста, подняться моему мужу – попросила жена. – Он же идти не может. У вас тут костыли, наверное, есть?

– Нет никаких костылей, – принципиально отрезал водитель. – Тут больница, а не аптека! Вместо костылей у нас медбратья есть.

– На что угодно соглашайся, только поехали! – взмолился я.

Откуда ни возьмись, появился уже знакомый мне медбрат с наколками, будто сидевший все это время где-то рядом в засаде:

– Пятьсот рублей.

– Сколько?! – переспросила жена.

– Соглашайся! Ты видишь, у них тут тариф такой… Только поехали! – У меня уже мочи не было наблюдать этот дурдом «Ягодка».

Пока мы торговались с пятисотрублевым медперсоналом, в коридоре стремительно возникли новые действующие лица. Целая компания. Впереди всех деловито несся чернявый мужчина в синей докторской робе и с прищепкой портативного телефона на ухе. За ним два раскрасневшихся, возбужденных медбрата волокли прыщавого юношу с нечесаными вихрами – совсем еще мальчишку – в обесцвеченной от многочисленных стирок байковой пижаме и в войлочных тапках на босу ногу. Его смирительная рубашка была явно с коротким рукавом.

– Вот он! Нашли-таки! Живым взяли, падлу! – орал чернявый. – Я тебе, сволочь! – подносил он волосатый кулак к носу подростка. – Суицида, гад, захотел?!.. Я тебе покажу суицид!.. Нашли мерзавца на чердаке, когда он уже себе петлю сделал, представляете! Все этажи прочесали и нашли… Я тебя, сука, в психушку засажу! В дурдом! В карцер! Только суицида нам для статистики не хватало…

Коллектив травматологической «приемки» увлеченно обсуждал вкус цианистого калия. Хичкок с его «Птицами» отдыхал: наши больные птичьим гриппом бурно топтали молоденьких медсестер. «Палата номер шесть» всей своей большевистской ячейкой дружно завидовала. Мы строем пролетали над гнездом кукушки.

Продолжалась эта макабрическая, полуночная история, слава Богу, без меня. Нескладно опираясь неверной рукой на плечо мощного медбрата, я забрался в карету «скорой помощи» и упал животом на носилки. Врубилась сирена, которую мне едва было слышно – звук летел трапецией за нами, – и машина, нарушая все и всякие гаишные запреты, в мгновение ока домчала нас до дома.

Я опять повис на медбрате, исколотом замысловатыми узорами, как каннибал с островов Кука, и на глазах абсолютно отстраненного водителя «скорой помощи», не сумевшего подъехать непосредственно к подъезду – он был заставлен брошенными на ночевку машинами, – допрыгал раненым кенгуру на одной ноге до лифта. К счастью, на нем не висело объявления: «Не работает. Ближайший лифт – в соседнем подъезде», и мне осталось одолеть всего шесть ступенек, чтобы попасть в рай. Сердце билось, как пестик в ступке, рот ломило от сухости, начала отходить от наркоза упакованная в гипс по пояс нога. Достаточно было ветерку подуть, чтобы я рухнул в прах, как карточный домик.

– Держись, братан! – подбодрил меня медбрат. И почему-то добавил по-философски: – Понос пройдет, и жизнь наладится…

И вот мы на пороге квартиры. Наконец-то! Я упал в постель и застыл лепестком, надеясь, что мое хождение по мукам хотя бы временно кончилось. В неравной борьбе с российским здравоохранением я остро нуждался в перемирии – хотя бы в краткосрочном! Но слишком наивно было бы ждать пощады от эскулапов. На следующий день моей жене предстояло направиться в знакомый травмпункт, оказывается, только в нем имели право выписывать мне бюллетень по болезни.

Выстояв дежурную очередь, жена попала к терапевту – новому, не тому, который вчера с истомой недоперепития изучал меня. Это был мужчина с едва уловимой бородкой и насмешливым темным взглядом новатора, мечтающего изобрести мыло с виагрой. Порок в человеке обычно виден так же четко, как и его порода. Но в определении породы легче ошибиться… Доктор посмотрел на заведенную его предшественником на меня медицинскую карточку, умело оценил не совсем старый возраст, престижную профессию и неплохой адрес клиента и направился точно к цели.

– Выходит, прямо так сразу взяли и определили у вашего супруга разрыв ахилла и прямо так сразу, говорите, на операционный стол больного положили? – недоверчиво переспросил врач.

– Да, так сразу и сделали, – кивнула жена. – А что здесь удивительного? На то и больницы, чтобы операции делать.

– Дорого, наверное, это вам стоило… Дорого! – демонстративно засетовал врач с нескрываемой ухмылочкой и выдержал драматическую паузу. – Ну и домой после операции, значит, больного отправили? Без госпитализации в палате на десять человек и с дыркой в полу вместо туалета? Сразу, прямиком, на машине «скорой помощи» – и домой?!.. Дорого, поди, вам это обошлось. Ай, дорого…

Моей жене стало более-менее понятно, в какую сторону этот клон эскулапа из травмпункта клонит. А тот отработанно продолжал:

– А я ведь не могу вашему мужу бюллетень по болезни выписать просто так, за ваши красивые глаза. Не имею права. Вы должны мне предъявить больного. Может, у него на самом деле и травмы-то никакой нету! И гипса – тоже нету!.. Кстати, для продления бюллетеня ваш муж будет обязан появляться в травмпункте каждые три-четыре дня. Таков порядок.

– Да он же в гипсе! – развела руками жена. – Он же в постели лежит и почти не передвигается.

– Это дело поправимое, – обрадовался человек в белом халате. – Сколько времени будет повязку носить, столько у нас и появляться будет. Это уж никуда не денешься! «Сине ква нон», как говаривал Асклепий, ха-ха!.. Впрочем, если хотите, мы машину за вашим мужем вышлем… Стоит только захотеть – и мы договоримся! – Он довольно потер руки. – Непременно договоримся! Завтра поутру машинку-то и вышлем…

– Уж, право, и не знаю, – растерялась жена, решившая на этот раз не спешить с сакраментальным вопросом: «Сколько?». – Я мужу о вашем коммерческом предложении скажу.

– Зачем же уж сразу «коммерческом»? – демонстративно обиделся эскулап и многозначительно улыбнулся…

На следующий день ровно в семь тридцать утра меня разбудил властный телефонный звонок:

– Это из травмпункта. Машина за вами придет в восемь ноль-ноль.

У того, кто скороговоркой звонил, и сомнений малейших не было в том, что я послушно сыграю в его игру. Меня это еще больше разозлило. Понимаю: для некоторых докторов лапша на ушах это тоже разновидность хирургии – эстетической, наверное. Но с меня довольно! И я наложил вето на дальнейшую перекачку денег из моего кармана:

– Нет. Никуда не поеду.

– Как так? Мы же договаривались! А бюллетень?! – попытался отчаянно воззвать к моей гражданской совести голос из травмпункта. Верные деньги уплывали у врачей-рвачей прямо из-под носа!

– Можете оставить эту бумажку себе на память…

В конце концов, коррупция кому угодно способна надоесть – даже «старым русским».

Я сухо попрощался, спасибо за предлагаемый сервис говорить не стал. Принципиально. Наконец-то я не сдался, не уступил! Главное – это вовремя поймать себя, когда язык чешется поблагодарить хама.

* * *

Кирилл Привалов, обозреватель журнала «Итоги», ведущий передачи «Елисейские поля» на Радио Культура и автор Интернет-сайта «Росбалт», – настоящий гражданин мира. Перу этого журналиста и писателя, много лет прожившего за рубежом и выступавшего на французском и британском радио и телевидении, принадлежит немало книг, написанных на русском и французском. Его сатирические эссе «Совок в Миттерандии» («Un Soviet au pays de Tonton»), выпущенные издательством «Робер Лаффон», стали одним из парижских бестселлеров начала девяностых. А вот и новая, невероятно смешная книга, на этот раз – на тему, до боли знакомую всем и вся в нашем Отечестве… Русский экстрим! По-о-олный экстрим!..

«Юмор Кирилла Привалова, москвича в Париже и парижанина в Москве, – особый. Он взошел на советских дрожжах, обрел пикантность во французской среде и созрел в насыщенной российской атмосфере. Приваловский «Экстрим» – это летопись нашего каждодневного бытия, напичканного политическими неожиданностями, социальными конфузами и достойного того, чтобы над ним посмеяться».

Андрей Дементьев

«Калейдоскоп реальных анекдотических историй и парадоксальных наблюдений, рассказанных в бешеном темпе, – в этом весь Привалов».

«Le Monde»

«По острой наблюдательности и сдержанной иронии Привалова можно сравнить с Зощенко, по умению превращать жизненные анекдоты в маленькие произведения искусства – с Довлатовым. Довлатов был свеж тем, что дал нам взглянуть на настоящий, неподцензурный СССР, ностальгируя по нему из-за Атлантики. Привалов же вернулся из двадцатилетней эмиграции, чтобы показать нам новую Россию. Россию, на которую мы не обращаем внимания».

Дмитрий Глуховский

«Кирилла Привалова знает немалое количество людей – это многолетний собственный корреспондент „Литгазеты“ во Франции, нашим читателям памятны его материалы из Парижа, особенно на темы культуры…»

«Литературная газета»

«Острое перо Кирилла Привалова попадает именно туда, куда надо… Юмор и ирония – вот его грозные орудия».

«Le Figaro»

Примечания

1

Паракало – по-гречески «пожалуйста». Если в России «волшебное слово» почти забыто, в учтивой по-европейски Греции оно является одним из наиболее ходовых. Поэтому оно в нас так и запало.

2

Excusez-moi! (фр.) – Извините!

Content

Кирилл Привалов
Русский экстрим. Саркастические заметки об особенностях национального возвращения и выживания

Часть I. Особенности национального возвращения

Ленин в багаже и один чемодан «Газпрома»

Сплошной «Бум-бум!» или Помоечный ангел

Воблер u «Хе из мясо»

Рыбьи глазки и минералка «Эй, Вань»

Игра для взрослых «Угадай маневр!», или Метровые страсти

«Здесь вам не тут!» и слалом между люками

«Рашн-коннекшн» Эстреллы Поносовны и бравый лейтенант Собакин

ОСА и ГО полярного агитатора, или Двести баксов за живой труп

Часть II. Особенности национального выживания

Пуп-звезда и «Вбрюхелес»

Цыплячий мутант и «Планета котлов»

Бурлаки без «Волги», или Созидательная хроника поселка Загрязнянка

Керосинная муза и башня из мамонтятины

Сплав ретирады, или Сенсации ривьеры Позорный берег

Панегирик осечке, или «Тульский боржом»

Ода российской ретираде (Вместо лирической вставки)

Панегирик осечке, или «Тульский боржом» (Продолжение)

Баксы в микроволновке и рогатая валькирия

Бегство вице-спикера, или Все о пожарной безопасности

Багровая косметика, или Полный паракало!

Пронзительные земляки и коктейль «Промывка для поросенка»

Дискотека «Скальпель» и инопланетянин

Примечания