Вардан Багдасарян

Октябрь 1917-го. Русский проект

© Багдасарян В.Э., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Введение

Принято считать, что «русская революция» привела сто лет назад к уничтожению выстраиваемой на традиционных ценностях российской православной цивилизации Империи. Но так ли это в действительности? Действительно, СССР отказывался, казалось бы, от прежней религиозной платформы ценностного самоопределения России. Более того, развертывалась антирелигиозная атеистическая пропаганда и гонения на Церковь. Новая мировоззренческая система стала базироваться на диалектическом и историческом материализме. Однако христианские в своем фундаменте ценности российской цивилизации были и под вывеской советского проекта сохранены. Сказывалась инерция тысячелетней православной исторической традиции, вошедшей в природу жизни русского /российского человека. Кроме того, и в рамках реализации самого советского проекта были найдены формы и подходы организации общественной жизни, которые можно было бы определить как православные по духу. СССР не перечеркнул преемственной истории России, хотя попытки такого рода первоначально и предпринимались. Советский Союз выступил одним из исторических воплощений российской, православной по своему ценностному фундаменту, цивилизации. Официальный атеизм являлся стратегической ошибкой советского проекта, выхолащивающей его потенциалы, имевшей для него роковое значение. Материалистическое мировоззрение противоречило выстраиваемой в СССР апеллирующей к идеальному идеократической модели. Соединить советскую социальную систему с религией было принципиально возможно. Но этого не произошло ввиду конъюнктурных обстоятельств, приверженности догматике диалектического материализма, победы соответствующего политического крыла в руководстве КПСС.

До недавнего времени в церковных кругах доминировала оценка революции и советского периода в целом со знаком минус. Но вот на Рождественских чтениях 2015 года патриарх Кирилл, говоря о преемственности российской истории как духовной основе единства современной России, говорит о необходимости включения в эту преемственную канву периода СССР. Но что в ценностном плане нес советский проект применительно к ценностному пакету православного общежительства? Патриарх в качестве важнейшего идейного наследия СССР указывает на ценности справедливости и солидарности. «Затем, – переходит он в изложении истории России от императорского к советскому периоду, – революция. Ни у кого не было стремления и желания представить лубочную картину этого страшного явления. Но возникает вопрос: а что-то хорошее было? Или только кровь? Только влияние иностранных центров? Только навязывание России иного, не свойственного ей в то время образа жизни? А положительное было что-то? Или только глупое, простите, тупое следование указаниям из-за рубежа через соответствующие политические силы внутри страны? Мы ответили – было. Стремление людей к справедливости. Если бы этого стремления не было, то никакая пропаганда бы не сработала. А в советское время? Как только начинаем говорить о советском времени, одни идеализируют, другие демонизируют. А было нечто такое, что это время породило и что сегодня мы смело можем принять, включить в собственную философию жизни? Было. Солидарность. И никогда не надо забывать подвиг нашего народа. И не только военный подвиг. А те самые комсомольцы, которые на целину ехали, БАМ строили, не получая за это никаких наград и привилегий? Это чувство локтя, чувство желания общими усилиями сделать добро для своей страны. Итак, солидарность».[1]

Во время «холодной войны» дехристианизация СССР использовалась как аргумент Запада по обвинению советской системы. Пафос этого обвинения присутствовал, в частности, в знаменитой речи Рональда Рейгана 8-го марта 1983 года об «империи зла».[2] В действительности дехристианизация Запада осуществлялась еще более высокими темпами. С исчезновением геополитической альтернативы, которую представлял СССР, она и вовсе пошла семимильными шагами. И вновь обратимся к оценке патриарха. О том, что Запад дехристианизован в гораздо большей степени, чем это имело место в Советском Союзе, сохранившем сущностную связь с христианскими заповедями, рассуждал он в беседе с митрополитом Детройта от Константинопольского патриархата Николаем Писарисом. «Откровенно я скажу, – обращался патриарх к американскому гостю, – нас, конечно, очень беспокоит то, что происходит сейчас в христианском мире, – заявил патриарх Кирилл американскому гостю. – Вы лучше, чем я, знаете о происходящей дехристианизации европейской и американской цивилизации. Это апокалиптическая картина, когда грех утверждается законом, когда поступки, абсолютно расходящиеся с христианской, а также иудейской и вообще богооткровенной нравственностью, поддерживаются силой государства. Вы знаете, что у нас в стране был государственный атеизм. Однако нравственная парадигма в целом оставалась христианской, и это нас спасло: наша литература, изобразительное искусство были проникнуты христианскими идеями, и мораль народа оставалась христианской. Коммунисты не смогли на это посягнуть».[3]

Что из идейного арсенала русского коммунизма (отличавшегося от коммунизма как западнического по своему генезису учения) указывает на его ценностное родство с русским православием? Таких составляющих довольно много. Выделим важнейшие из них:

– наличие устремленного в будущее общественного идеала, определяющего идеократические формы государственности;

– идея преображения грядущего человека на основе принципов нравственности;

– отрицание необходимости конкуренции для экономического развития;

– неприятие ростовщическо-спекулятивной экономики;

– скептическое отношение к богатству и собственности;

– негативное отношение к потребительским установкам, нестяжательство;

– интернационализм в идейном единстве человечества, борьба с восходящим к языческой платформе национализмом;

– императив спасения человечества от эрозии духовного разложения;

– реализация восходящего к Ветхому и Новому Завету принципа «кто не работает, тот не ест»;

– воспитание молодежи в духе альтруизма, взаимопомощи, взаимоуважения, других традиционных добродетелей;

– борьба с половой распущенностью, осуждение подмены сексом отношений любви;

– коллективизм, неприятие социального неравенства;

– вера в грядущую эсхатологическую победу сил добра.

Еще в 1937 году Н. А. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», выпущенной на английском языке и адресованной западному сообществу, открывал глаза Запада на иллюзорность произошедшей с Россией трансформации: «Произошло изумительное в судьбе русского народа. Вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал, и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима. Третий Интернационал есть также священное царство, и оно тоже основано на ортодоксальной вере».[4] Даже Ф. М. Бурлацкий, человек, стоящий явно не на христианской платформе, признавался, что включение в «Моральный кодекс строителей коммунизма» религиозных элементов был сознательным шагом его разработчиков.[5]

Понимание истории СССР как преемственного этапа в истории российской цивилизации имеет принципиальное значение для нынешнего поколения россиян. Если большевизм был историческим разрывом с прежней Россией, то, значит, в 1917 году пресеклось существование российской цивилизации. И чьими тогда достижениями была победа в Великой Отечественной войне, освоении космоса, выдающихся побед в спорте? Очевидно, ни российская цивилизация, ни имперское цивилизационное государство не перестали существовать. Они лишь модифицировались, сменили язык, обрели новые формы в соответствии с новыми вызовами времени. Российская империя и СССР были различными модификациями одного и того же цивилизационного российского проекта. Следовательно, для движения вперед возможен и необходим синтез обеих моделей в современном российском государствостроительстве.

Глава 1

Как и почему пала Российская империя?

Идеология Империи

О том, что представляла собой Российская империя в раскладе международных сил, какой идеологический месседж несла она миру, можно получить представление по Высочайшему Манифесту, подписанному Николаем I 14 марта 1848 года. Манифест был ответом на захлестнувшие Европу революции, утверждение на Западе нового секулярного миропорядка.

«Божиею милостию Мы, Николай Первый, Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всенародно: После благословений долголетнего мира запад Европы внезапно взволнован ныне смутами, грозящими ниспровержением законных властей и всякого общественного устройства. Возникнув сперва во Франции, мятеж и безначалие скоро сообщились сопредельной Германии и, разливаясь повсеместно с наглостию, возраставшею по мере уступчивости Правительств, разрушительный поток сей прикоснулся, наконец, и союзных Нам Империи Австрийской и Королевства Прусского. Теперь, не зная более пределов, дерзость угрожает, в безумии своем, и Нашей, Богом Нам вверенной России. Но да не будет так! По заветному примеру Православных Наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего, Мы готовы встретить врагов Наших, где бы они ни предстали, и, не щадя Себя, будем, в неразрывном союзе с Святою Нашей Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов Наших. Мы удостоверены, что всякий Русский, всякий верноподданный Наш ответит радостно на призыв своего Государя; что древний наш возглас: за веру, Царя и отечество, и ныне предукажет нам путь к победе: и тогда, в чувствах благоговейной признательности, как теперь в чувствах святого на него упования, мы все вместе воскликнем: С нами Бог! разумейте языцы и покоряйтеся: яко с нами Бог!».[6] Россия, судя по царскому Манифесту, позиционировалась как полюс сил, защитница традиций православной святости. На ценностном фундаменте противостояния глобальному злу выстраивалась модель имперской государственности. Эта модель соотносилась с православным учением о катехоне – державе, удерживающей мир от окончательного торжества в нем сил зла. Тогда многие в Европе считали, что реализация вызревшего еще в просветительской среде проекта построения секулярного мироустройства невозможна, пока существует на востоке Православная Империя.

Проходит семьдесят лет, и казавшаяся незыблемой Империя рушится в несколько дней. Такое обрушение, несмотря на свою скоротечность, не могло быть случайным. Конечно, враги вели против нее борьбу. Но одного этого было бы недостаточно. Русский философ, эмигрант первой войны Иван Ильин по отношению к попыткам конспирологической интерпретации Революции писал в свое время, что видеть в ней «просто результат заговора» – «вульгарный и демагогический подход»; «это все равно, что объяснять болезнь злокозненно сговорившимися бактериями и их всесильностью… Бактерии не причина болезни, они только ее возбудители; причина в организме, его слабости».[7] Чтобы рухнуло имперское здание, нужно было подорвать фундамент, на котором оно выстраивалось. Фундаментом империй как государств – цивилизаций являются прежде всего ценностные накопления и социальные нормы жизнеустройства. Они были подорваны задолго до семнадцатого года. Попытаемся разобраться, что и как привело к этому подрыву.

За двумя реформационными периодами закреплено в историографии понятие «великие реформы». Первый – реформы Александра II, второй – реформы П. А. Столыпина. Но в чем состоит величие преобразований? Один подход задает критерий величия с позиций универсальной теории прогресса. Великими в этой постановке являются те реформы, которые соответствуют неким мировым, в действительности западным, практикам. Но ведь сам по себе перенос управленческой практики не обязательно приведет к успеху, а может даже обернуться в других условиях катастрофой. Сила среды часто оказывается весомее силы реформ. Другой подход к величию реформ заключается в их оценке по критерию усиления или ослабления жизнеспособности страны. Здесь на первое место выходят уже не внешние рецепты, а собственные цивилизационно-ценностные накопления. Будучи великими в соответствии с первым подходом, оба реформаторских периода имели подрывное значение при рассмотрении их через призму второго подхода.

Либеральная идеология реформ Александра II и российский цивилизационный контекст

Реформы Александра II были побуждены существенным завышением в российском обществе масштабов поражения в Крымской кампании. Недооценивался тот факт, что Российская империя достойно противостояла в течение трех лет объединенным силам ведущих стран Запада. Реформирование было в значительной степени определено кризисом имперского сознания. Невыигранная война и – как результат – синдром непобедимости стремительно трансформируются в комплекс неполноценности. Морально-психологический эффект поражения оказывался более весомым мотиватором реформ, чем рациональное диагностирование состояния государственного механизма.

Мировая капиталистическая конкуренция национальных экономик актуализировала угрозы военных экспансий. Угроза отставания мотивировала переход к реформам. Перед Российской империей встал вопрос о необходимости системной модернизации. Но проблема состояла в выборе модернизационной модели. Сравнительно низкая производительность труда в помещичьем и крестьянском хозяйствах, отсутствие сформировавшегося рынка свободной рабочей силы, отсутствие частного капитала определяли обращение к казавшемуся успешным опыту стран Западной Европы.

Выбор был сделан в пользу либеральной (с оговорками, характерными для либерализма XIX в.) модели развития. Понятия «гласность» и «оттепель» прочно вошли в повседневный общественный лексикон. Царя окружила когорта либералов-реформаторов. Одним из основных программных концептов была идея децентрализации. Популярность среди элиты европейского образа жизни была фактором распространения либерально-западнических теорий. Группирующаяся вокруг ряда крупных журналов общественность обеспечивала соответствующую шумовую поддержку реформ. Восторженно приветствовал Александра II из Лондона герценовский «Колокол». «Мы, – декларировал А. И. Герцен, – идем с тем, кто освобождает и пока он освобождает»[8]. Одобрительно отзывалась о реформах в России иностранная пресса. К ней новая российская власть выработала привычку прислушиваться. Ошибка заключалась в игнорировании при проведении реформ российской цивилизационной специфики.

Россия шла, казалось бы, в том же универсальном направлении, что и выбранные как образец для подражания ведущие западные страны. Перспективы развития связывались в социально-экономической области с утверждением модели капитализма, а в общественно-политической – модели либеральной демократии. Однако реформаторские проекты сталкивались с реалиями российского цивилизационного уклада. Проектные перспективы оборачивались комплексом неразрешимых в рамках новой парадигмы развития противоречий и конфликтов. Революции начала двадцатого столетия оказались прямым результатом действия запущенных в ходе реформ процессов. Парадокс убийства «царя-освободителя» представителями освободительного движения находит свое объяснение. Самодержавие само вызвало к жизни те силы, которые стали представлять угрозу его собственному существованию.

Обнаружилось, что бывший крестьянин с трудом адаптируется к условиям городской жизни и конкуренции на рынке рабочей силы. Неадаптированность катализировала повышенную революционную активность новообразованного российского рабочего класса. Латентная ностальгия по общинному укладу деревни обуславливала особую популярность в России социалистических концептов. Возник феномен «русского социализма», специфика которого состояла в апелляции к коллективистским принципам функционирования общины.

Реформы были проведены таким образом, что материальное положение большей части российского населения существенно ухудшилось.[9] Крепостная зависимость заменялась на долговую. Социальная поляризация вызывала рост конфликтной напряженности между различными слоями общества. Пошедшее на обманную схему выкупных платежей государство теряло ореол сакральности и не могло более брать на себя роль третейского посредника (а уж тем более гаранта социальной справедливости).

Особые схемы проведения крестьянской реформы на окраинах Российской империи усугублялись различием экономических укладов в регионах с преобладанием русского и, наоборот, инородческого населения. Различие норм хозяйственного и социального быта приводило к снижению уровня этнической комплементарности.

Целевой ориентир реформ – усиление позиций модернизированной России в мире – не только не был достигнут, а наоборот – произошло резкое снижение ее мирового значения как в политическом, так и в экономическом отношении. Увеличить посредством экономических стимулов производительность труда так и не удалось. В основе провала России в мировом экономическом рейтинге успешности было самоустранение государства от ряда управленческих функций. Либеральная концепция децентрализации управления обнаружила свою неэффективность. Возрастание степени открытости российской экономики крайне негативно сказалось на положении отечественного товаропроизводителя. Усилились позиции иностранного капитала, увеличилась зависимость государства от зарубежных кредитов.

После 1861 г. применительно к России фиксировался определенный спад производства, что традиционно объясняется трудностями реструктуризации крепостного хозяйствования. В течение некоторого времени положение стабилизировалось, и наблюдался экономический прирост. Впрочем, темпы развития национальной экономики в период правления Александра II оказались в сравнении с передовыми странами Запада столь незначительны, что уместнее было бы говорить о стагнации. Занимая к середине XIX в. второе после Великобритании место по объемам промышленного производства, Российская империя, ввиду стремительного рывка своих конкурентов, безвозвратно утратила свои былые позиции. К концу правления Александра II ее доля в мировом промышленном производстве составляла лишь 2,9 %, что соответствовало пятой строчке в экономической иерархии государств. Вновь на второе место выведет ее в очередной раз ценой неимоверных усилий советская индустриализация.

В 1873-75 гг. российская экономика была поражена первым за ее историю «капиталистическим кризисом». Характерно, что он сказался прежде всего на мелкой промышленности, фактически не затронув государственный сектор. С 1878 года, давшего 20 % прироста промышленного производства, наконец-то начался подъем. Он соотносился с кардинальной сменой экономического курса, которая выражалась, во-первых, в существенном увеличении государственных заказов, обусловленных обстоятельствами русско-турецкой войны, и, во-вторых, резким ужесточением таможенной политики. Тем не менее экономический итог правления Александра II выражался в истощении платежных сил и всеобщем понижении благосостояния населения. Из двадцати шести лет александровского царствования только пять оказались бездефицитными. Общая же сумма дефицита превысила миллиард рублей.[10]

Две стороны крепостного права и двойственность процесса раскрепощения

Неодназначна, с точки зрения обеспечения жизнеспособности российского государства, и наиболее известная реформа Александра II, традиционно определяемая как отмена крепостного права. Она имела две противоположные смысловые составляющие. Противоречия, проявившиеся в ней, проистекали из двойственности самого феномена крепостного права. На эту двойственность указывал, в частности, в своем лекционном «Курсе русской истории» Василий Осипович Ключевский: «Крепостной крестьянин был крепок лицу землевладельца, но при этом он был еще прикреплен и к своему состоянию, из которого не мог вывести его даже землевладелец: он был вечно обязанный государственный тяглец».[11] Прикрепленность к землевладельцу-помещику не исчерпывала сути крепостного состояния крестьянина. Более значимым в крепостном состоянии являлось прикрепление крестьянина к своему крестьянскому тяглу в отношении государства. В этом отношении русский крепостной крестьянин не был точной аналогией европейского феодального крестьянина периода средневековья.[12] Соответственно, и раскрепощение содержало два различных аспекта – освобождение крестьянина от власти помещика и освобождение от тяглового состояния. Историография крестьянской реформы традиционно акцентируется на первой составляющей. Отсюда и оценка этой реформы с эпитетом «великая».[13]

Действительно, помещичье землевладение являлось анахронизмом, препятствующим развитию России. После предоставления дворянству права не служить при Петре III и Екатерине II возник феномен «праздного класса». Снятие с дворян обязанности несения службы, при сохранении крестьянства в крепостном состоянии, продуцировало социальный конфликт в российском обществе. Дворянство лишалось своей функциональной роли в сословном распределении тягловых обязанностей.[14] Все последующие попытки Павла I и Николая I вернуть дворян к службе оказались тщетны. Содержание «праздного класса» крайне дорого обходилось России. Кроме того, существовал еще и нравственный вопрос в сохранении личной крепостной зависимости крестьян – нарушение принципа христианского равенства. Отмена личной зависимости крестьян от помещиков была действительно исторически необходима.

Однако целесообразность снятия с крестьян тяглового состояния, сам отказ от модели государственного тягла не очевиден. Реформы Александра II не упраздняли ее единовременным манифестом, но задавали вектор детягловизации. Фактически тягловые функции переходили к общине. Реформы П. А. Столыпина были исторически преемственны реформам Александра II.

Через детягловизацию в России открывалась дверь для развития капитализма. Но насколько капиталистическая модель является цивилизационно универсальной? Применительно к методологии формационного подхода переход от феодализма к капитализму рассматривался, безусловно, как шаг исторического прогресса. Соответственно, и реформам Александра II давалась характеристика в качестве прогрессивных свершений. Положительно оценивались они, естественно, и в рамках либеральной объяснительной модели. Критика в обоих случаях состояла не в том, что были затеяны реформы, а в их умеренности. Совсем иначе эти реформы могут быть восприняты с позиций цивилизационного подхода. Попытка перенесения на российскую почву иноцивилизационного опыта капиталистических отношений оказывается в этом случае угрозой для Российской цивилизации. И капиталистическая модель в России, действительно, потерпела крах. Большевики восстановили в модифицированном виде под новой идеологической вывеской модель тяглового государства. Создаваемая впоследствии колхозная система во многом репродуцировала традиционную для России форму социального устройства села. Один из основоположников теории культурно-исторических типов О. Шпенглер определял такого рода трансформации, восстанавливающие культурно-идентичный тип системы, понятием псевдоморфизм.[15]

В нравственном плане идея всеобщности государственного тягла диссонировала с личностной зависимостью крестьян от помещиков. Одна составляющая крепостного права ценностно противоречила его второй составляющей. Всеобщность тягла с распределением по функциям общественных групп – в сущности, эгалитарный концепт. Личностная зависимость крестьян от помещиков, прикрепленность к лицу – выражение элитарной системы. Реформированы были обе стороны крепостного права, что было не обязательно и зависело от идеологического выбора властной команды.

Последствия реформ в ценностном измерении

Но главные негативные последствия реформ состояли, возможно, даже не в экономической, а ценностной сфере.

«На великий акт освобождения от крепостной неволи народ, свободный народ! – ответил: 1) быстрым развитием пьянства, 2) быстрым развитием преступности… 3) быстрым развитием разврата, 4) быстрым развитием безбожия и охлаждением к церкви, 5) бегством из деревни в города, прельщавшие… притонами и кабаками, 6) быстрой потерей всех дисциплин – государственной, семейной, нравственно-религиозной и превращением в нигилиста».[16] Приведенная оценка результатов реформ принадлежит видному консервативному публицисту Михаилу Осиповичу Меньшикову. Отмена крепостного права имела для крестьян эффект обрушения традиционной системы ценностей. Освобождение обернулось повсеместной моральной эрозией.

Распад системы традиционных социальных связей повлиял деструктивным образом на состояние идейно-психологического потенциала народа. Результатом испытанного им шока от ломки прежней модели социальной иерархии стало распространение различных форм девиантного поведения. В кризисном состоянии оказалась Церковь, столкнувшаяся с ростом безверия и массовой сектантской экспансией.

Модернизация России была, безусловно, необходима. Однако избранная либеральная модель ее осуществления показала свою несостоятельность и разрушительный характер по отношению к государству. Вопрос о корректировке модели модернизационного развития адресовался уже последующим царствованиям.

Столыпинское разрушение русской общины

Традиционным, органическим, цивилизационно идентичным для России институтом самоорганизации являлась русская крестьянская община – «мир». Определенное время в отечественных общественных науках доминировало представление об общинах как о препятствии для социального развития. Однако современный опыт ряда восточных государств указывает на принципиальную возможность осуществления развития с опорой на общинные традиции. Целесообразно говорить о двух моделях модернизации: одна осуществлялась через репрессинг в отношении общины, другая – через использование общины в качестве инструмента мобилизации. Указанный опыт позволяет вновь вернуться к вопросу об общинной (или квазиобщинной) модели развития. Особого внимания заслуживает связь между общиноцентризмом и солидаристским социальным проектированием.

Существование общины, как известно, обнаруживается в различных типах цивилизаций. Это преподносится как свидетельство в пользу универсализма мирового развития. Но идентичные ли институты скрываются под понятийно единым общинным маркером? Для ответа на этот вопрос феномен общины исследовался в ракурсе цивилизационной компаративистики. В качестве объекта анализа были взяты общинные структуры трех цивилизаций: российский «мир», западноевропейский «civic» и китайский «цзя».[17] Все указанные институты определяются как община. Однако ни по одному из используемых при сопоставлении базовому параметру (а таковых было шесть) совпадений не обнаружилось. Следовательно, налицо три принципиально различных социальных института, объединение которых под одним унифицирующим маркером является по отношению к каждому из них существенной деформацией.[18]

На Западе община, основанная на индивидуалистической парадигме хозяйствования, довольно легко распалась. В России же, базирующаяся на коллективистской традиции, коллективистских ориентирах совместной деятельности, она каждый раз, при всех попытках ее роспуска, воспроизводилась, репродуцировалась в новых формах. Не известным для Западной Европы являлся феномен уравнительного, периодически проводимого перераспределения земель. В России он получил название «черного передела». Даже в начале XX века процедура земельных перераспределений среди русских крестьян-общинников имела крайне широкое распространение.[19]

«Только благодаря своей уцелевшей общине, своему миру, – писал консервативный экономист С. Ф. Шарапов, – и стало Великорусское племя племенем государственным; оно одно из всех Славянских племен не только устроило и оберегло свою государственность, но и стало во главе общерусского государства… Община явилась хранилищем и Христовой веры, и народного духа, и исторических преданий…»[20] Общинное землевладение соотносилось с национальным идеалом соборного единения. Община брала на себя функции организации вспомоществования всем миром отдельным крестьянским хозяйствам. Другим ее назначением являлось решение социальных задач, что соотносилось с критериями социализированного типа экономики (рассмотрение экономических успехов с точки зрения социальной справедливости). Даже западник А. И. Герцен отмечал опровержение русской общинной системой хозяйствования теории мальтузианства.

Модель общины была положена в организацию «русской артели», представлявшей собой исключительно национальную форму хозяйственной самоорганизации и самоуправления. Не случайно А. И. Герцен называл артели передвижными общинами. Артельщиков связывала круговая порука, солидарное ручательство всех за каждого. Возведенное в принцип существования равноправие членов артели позволяет противопоставлять ее капиталистическим предприятиям (в литературе используется характеристика их как антикапиталистических организаций). Уместно также говорить об особом феномене русской трудовой демократии. В Российской империи были известны случаи, когда вся деревенская община составляла собой артельное объединение.[21]

О высокой трудовой эффективности артельного труда может свидетельствовать опыт форсированного строительства в течение 10 лет Великой Сибирской магистрали, проложенной главным образом руками артельщиков. Лишь 8 тыс. человек было задействовано в прокладке 7,5 тыс. км железнодорожного полотна.[22] Очевидно, что опыт общинно-артельной трудовой демократии в России может быть, в соответствии с национальными традициями экономической жизни, использован и в современной управленческой практике.

И вот этот базовый в историческом самовоспроизводстве российской цивилизации институт подвергся целевому разрушению в результате так называемых столыпинских реформ.

Столыпин по своему образованию и мировоззрению был типичным западником. Родившись в Дрездене, детство и отрочество будущий премьер провел в Литве. Но прибалтийская организация сельского уклада и агроэкономики отличалась от российской. Он обучался в Виленской гимназии, а на летние каникулы выезжал в Швейцарию. На формирование взглядов будущего реформатора, несомненно, оказал влияние и его дядя Дмитрий Аркадьевич, известный публицист – аграрник, одним из первых сформулировавший задачу роспуска общины. До сорока лет П. А. Столыпин служил в западных губерниях, прожив, таким образом, большую часть жизни вне исторической России. Оказавшись на посту саратовского губернатора в ментально чуждой социокультурной среде, Столыпин не нашел ничего лучшего, чем путь силовой ломки устоявшегося хозяйственного института. Несмотря на все усилия он не достиг в этом особых успехов, и критиками премьера справа указывалось, что именно в Саратовской губернии во время революции было сожжено больше всего помещичьих имений.[23]

Столыпинская аграрная реформа представляла собой попытку перенести прибалтийскую хуторскую систему на российскую почву, для которой та не была приемлема как по ментальным, так и по природно-климатическим причинам. Столыпин, в силу своей приверженности западному опыту, не понимал традиционных общинно-государственных механизмов функционирования российской экономики. «Идеалом для многих культурных стран» он считал Германию.

Известный публицист того времени М. О. Меньшиков назвал столыпинские аграрные преобразования «тихой революцией».[24] Столыпин полагал, что основой для складывания в России гражданских отношений является установление частной собственности на землю. Чувство собственности он оценивал как врожденное для человека. «Пока крестьянин беден, – говорил премьер-министр в одной из своих думских речей, – пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы».[25] По его убеждению, только крестьянин-собственник будет обладать трудолюбием, сознанием собственного достоинства, выступит проводником экономического и социального прогресса, привнесет в деревню просвещение и культуру, обеспечит гарантированный достаток своей семье. Имея в России свой экономический интерес, выражающийся в участке земли, крестьянин станет подлинным государственником и патриотом. Вначале, считал премьер, требуется дать народу экономическую свободу, и только затем наделить его политической. «Я полагаю, – заявлял Столыпин во время выступления в Думе, – что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина – собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена – гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва – гражданин, а потом – гражданственность. А у нас обыкновенно проповедуют наоборот».[26]

Указами от 9 и 15 ноября 1906 г. Столыпин пошел на беспрецедентный в истории России шаг – ломку крестьянской общины. Каждый крестьянин получал право на выход из общины и выделение своей земли, вместо традиционной для крестьянского мира чересполосицы, в виде одного участка-отруба. Столыпин рассчитывал посредством аграрных преобразований создать предпосылки для формирования мощного среднего класса. Он признавался, что правительство, разрабатывая законы, «делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и на сильных»[27].Тезис Столыпина «Народ сильный и могущественный не может быть народом бездеятельным» стал девизом реформ.[28] Идея общинного равенства Столыпиным не понималась и не принималась.

В полемику с премьером с позиций своего писательского авторитета вступил Л. Н. Толстой, полагавший сам факт земельной собственности проявлением вековой несправедливости. В ответном послании Столыпин писал: «Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие «собственности» у крестьян создает все наше неустройство. Нельзя любить чужое наравне со своим и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землею. Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нем врожденного чувства собственности ведет ко многому другому и, главное, к бедности. А бедность, по мне, худшее из рабств. Смешно говорить этим людям о свободе или о свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той, по крайней мере, наименьшей грани, где минимальное довольство делает человека свободным…»[29] Раздраженный Толстой на замечание дочери, что Столыпин влюблен в закон 9 ноября, резко отвечал: «Столыпин влюблен в виселицу, этот сукин сын».[30]

Весь этот комплекс мер в социальной политике был ориентирован преимущественно на средний класс. Но проблема заключалась в том, что среднего класса в России как раз и не было. Существовал колоссальный классовый раскол. Прежде всего в сложившейся ситуации необходимо было решение проблем беднейших слоев населения. Рабочий вопрос решался, главным образом, с учетом интереса классического квалифицированного рабочего. Однако в условиях стремительной урбанизации доминировал и все более возрастал контингент неквалифицированных кадров. Правильная по меркам типичной европейской страны политика П. А. Столыпина применительно к России давала сбой.

Столыпинские хутора не имели ничего общего с фермерскими хозяйствами капиталистического типа. Ни о каком фермерстве при 5–7 десятинах крестьянского землевладения не могло идти и речи. При ликвидации чересполосицы крестьянин попадал в зависимость от стихии. Следствием столыпинского реформирования стала приостановка начавшегося в конце XIX в. перехода сельского хозяйства от устарелой трехпольной системы к многопольным севооборотам. Раздробление крестьянского мира также стало препятствием технической инноватизации села. Тезис большевистской пропаганды, что, только вступив в колхоз, крестьяне смогут купить трактор, имел под собой определенную долю обоснованности. Провал аграрной политики Столыпина иллюстрирует голод в последний год его премьерства, охвативший до 20 губерний. Причем наиболее тяжелое положение сложилось именно в районах хуторского и отрубного землепользования. Если принято осуждать большевиков, препятствовавших деятельности политически чуждых им организаций по оказанию помощи голодающим Поволжья, то таким же образом надлежит порицать аналогичные препятствия, чинимые столыпинским правительством во время голода 1911 г. В частности, были пресечены попытки содействия голодающим Пироговским и Вольно – экономическим обществами.[31] Статистика свидетельствует, что в 1913 г. душевое потребление продовольствия было ниже, чем во времена, предшествующие столыпинским реформам. Так, москвичи в начале века потребляли ржаной муки 6,38 пуда в год, в 1912 г. – 5,55; пшеничной муки соответственно 5,16 и 4,85; крупы и пшена – 2,46 и 1,46; картофеля – 2,67 и 2,48; мяса – 5,12 и 4,59; рыбы – 0,88 и 0,74; сахара – 2,05 и 1,98; овощей – 2,19 и 1,93. С учетом растущей численности населения Россия шла последовательно к порогу продовольственного кризиса.[32]

Опасность демонтажа общины для России обнаружилась в Первую мировую войну. Вопреки предположениям, что частник будет более склонен к проявлению патриотизма как человек, защищающий свою собственность, открылась прямо противоположная картина. Крестьянин – единоличник не желал ни идти на фронт, ни снабжать армию продовольствием за бесценок. Ленин был совершенно прав, когда говорил о кулацком саботаже. Политика военного коммунизма была, как известно, еще до большевиков апробирована царским правительством. 20 ноября 1916 г. министр земледелия А. А. Риттих подписал распоряжение о введении продразверстки. Только с октября 1915 по февраль 1916 г. власти 50–60 раз прибегали к карательным реквизициям зерна, понижая ими же самими установленные твердые цены. Таким образом, отнюдь не большевики ликвидировали столыпинскую аграрную систему. Сама жизнь отвергла ее как несостоятельную.[33]

Общину было невозможно демонтировать премьерскими рескриптами, ибо она укоренилась на уровне архетипов сознания русского крестьянства. Несмотря на государственный натиск общее число крестьянских хозяйств, вышедших из общины за 1907–1915 гг., немного превышало 16 %. В центральных русских губерниях оно не было выше 2–5 %. Со смертью Столыпина показатели выхода сократились почти в 20 раз, что подтверждает политическую и искусственную подоплеку всей аграрной кампании.[34] За 1908–1914 гг. полиция зарегистрировала 1583 крестьянских бунта, что свидетельствует о неприятии столыпинской политики наиболее значительной частью россиян.[35]

Непременным аргументом в пользу столыпинских реформ является сегодня ссылка на прогноз ведущего французского экономиста начала 20 века Эдмона Тэри в его представлении парламенту: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 гг., как они шли между 1910 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе, как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношениях». Следует сказать, что, и проводя совершенно иной государственный курс, нежели при столыпинском премьерстве, Советская Россия действительно к середине века занимала доминирующие позиции на континенте. Начавшийся в 1909 г. промышленный подъем ни в коей мере нельзя классифицировать как экономическое чудо. Доля России в мировом промышленном производстве хотя и возросла, но незначительно – всего на 0,3 %, составляя к 1913 г. лишь 5,3 %, что соответствовало пятому месту после США, Германии, Великобритании и Франции. За тот же период объем представительства экономики Соединенных Штатов в выработке промышленной продукции увеличился на 5,7 %. Еще меньше была ее доля в мировом экспорте – 4,2 %. По темпам экономического роста Россия отставала не только от США, но и от Японии и Швеции. Она производила промышленной продукции в 2,6 раза меньше, чем Великобритания, и в 3 раза – чем Германия, хотя и опережала их по интенсивности роста. Ликвидировать отставание при существующих темпах развития в ближайшие сроки и даже в период, определенный Э. Тэри, не представлялось возможным. Представительство России в мировом промышленном производстве почти вдвое было меньше доли ее населения среди жителей земного шара (10,2 %). По производству промышленной продукции на душу населения она пребывала на уровне Италии и Испании, заметно уступая ведущим индустриальным державам. Так что столыпинский вариант модернизации существенно уступал по своим производственным показателям индустриализации большевиков.[36]

Большевистская революция была в известном смысле контрреволюцией. Она в применении к большинству крестьянского населения представляла собой реакцию на столыпинское разрушение общинного уклада. Реформы П. А. Столыпина выводили Россию за рамки цивилизационной модели, тогда как большевизм аккумулировал силы цивилизационного отторжения..

«Русь слиняла в два дня…»

Падение монархии в 1917 году – это был катастрофический системный обвал государственности. «Русь, – свидетельствовал философ Василий Розанов, – слиняла в два дня. Самое большое – в три… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом ничего».[37]

Повторно такой же обвал случится в августе 1991 г. И опять Русь, теперь уже в виде некогда могущественного СССР, «слиняет» в два-три дня. Не останется ни советской государственности, ни коммунистической идеологии, ни армии с КГБ, ни самой многонациональной общности. В самой повторяемости сценария стремительной гибели проявляется определенная закономерность. В этом состоит также и предостережение об иллюзорности стабильности. Гибель системы может наступить достаточно быстро. Накапливаемые противоречия рано или поздно должны проявить себя в виде кризиса. К 1917 г. такого рода противоречия достигли критического порога, но не были своевременно купированы. «Виноваты все мы, – объяснял случившееся по прошествии четырех лет один из политических эмигрантов, – сам-то народ меньше всего. Виновата династия, которая наиболее присущий ей, казалось бы, монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей, интеллигенция, оплевывавшая Родину…»[38] Рассмотрим далее те составляющие положения дел в стране, которые в совокупности проявились в феврале 1917 года в обвале государственности.

Экономика и финансы

Экономика Российской империи была предельно демонетизирована. Постоянно ощущаемый дефицит финансов сдерживал развитие. По количеству денежных знаков на одного жителя Россия отставала от Австрии в 2 раза, Германии и США – в 4,5 раз, Англии – в 5,5 раз, Франции – в 8,7 раз. Финансовый дефицит являлся удавкой экономического развития Российской империи. [39]

Демонетизация определялась в значительной мере высокой ставкой кредитования. Государственный банк Российской империи устанавливал сравнительно высокий учетный процент. В конце XIX – начале XX вв. ставка кредитования в России была самой высокой в Европе. Это заставляло российских промышленников кредитоваться на Западе. Стремительно рос внешний долг.

Естественной мерой в ситуации финансового кризиса является, казалось бы, понижение ставки кредитования в банках. Именно таким образом реагируют на кризисную ситуацию банковские структуры во всем мире. Банки Российской империи действовали принципиально иначе, повышая ставку кредитования в ситуации кризиса. В результате кризисное состояние только усугублялось.

Другая стратегическая ловушка – долговая зависимость. Российская империя в преддверии своей гибели все более взваливала на себя долговое бремя от Запада. Занимая четвертое-пятое место по объемам промышленного производства в мире, она была первой по внешним долгам. Погашение долговых обязательств имело разорительные последствия для экономики России. Современники говорили о ежегодной дани, выплачиваемой Российской империей мировому капиталу. Указывалось, что каждые шесть лет она выплачивает по долгам сумму, равную той, которую выплатила Франция в качестве репараций после поражения в войне с Германией 1870–1871 гг.[40]

В правительстве традиционно существовали группы, проводившие западнические либеральные идеи. Наиболее либеральным среди министерств являлось Министерство финансов. Оно традиционно оппонировало придерживавшемуся в большей степени государственнической линии Министерству внутренних дел. Российскую империю не принято характеризовать в качестве либерального государства. Но его финансовая политика осуществлялась в соответствии с канонами теории либерализма. Безусловно, это был специфический либерализм – с ограничением политических свобод и автократией. Но специфичность явления не упраздняет его родовой принадлежности.

Баланс между реформаторами и охранителями был нарушен с выдвижением на пост главы МВД либерально ориентированного П. Д. Святополка-Мирского. Его министерский срок характеризовался в оппозиционной печати как «эпоха доверия», «весна русской жизни», «министерство приятных улыбок». Именно тогда начались переговоры властей с земской оппозицией о создании всероссийского органа управления. Для царя приемлемость его связывалась с нарочитыми аналогиями с исконным допетровским земским представительством. Проект едва не был принят, и только вмешательство К. П. Победоносцева изменило в последний момент царское решение. Однако сама линия компромисса стала катализатором активности оппозиционных сил. Сочувствующий требованиям оппозиционеров министр внутренних дел нес значительную ответственность за начавшуюся революцию. Характерно, что уже 18 января, т. е. по прошествии недели после «кровавого воскресенья», он был отправлен в отставку.

«Странные принимали капитаны российской финансовой системы. Переход в 1897 году к золотому рублю, сам по себе ошибочный шаг, усугубляемый контекстом таможенных войн с Германией, привел к рублевой девальвации и оттоку золота за границу. Введение в 1897-98 гг. С. Ю. Витте золотого рубля само по себе свидетельствовало о достигнутом экономическом потенциале страны. Но начавшийся ввиду утраты государственного контроля обращения золота его отток за границу приводил к ослаблению национальной экономики. За русским «золотым рублем» шли целые контрабандные потоки галицийской бедноты. Даже продав товар ниже себестоимости, иностранец, получив золото, оказывался в финансовом выигрыше».[41]

Российская империя инвестировала Запад через вклады в западный банковский сектор. Масштабный перевод финансовых ресурсов Российской империи за рубеж происходил во время Первой мировой войны. Если к 1914 году за рубежом хранилось только 8 % российских золотовалютных резервов, то уже к началу 1917 года – почти 60 %. Создается впечатление, что кто-то знал о предстоящем крахе и к нему готовился.[42]

Занятие иностранным капиталом ключевых позиций в экономике страны объективно снижает ее суверенные потенциалы. Российская империя совершила эту стратегическую ошибку. По представляемому императору мнению министра финансов С. Ю. Витте, привлечение иностранных капиталов являлось единственным способом обеспечения ускоренного развития России. В итоге доля иностранного капитала в акционерном капитале в Российской империи на рубеже XIX–XX веков составляла почти половину. Особо ощутимым было поражение суверенности России по ряду стратегических отраслей, таких, как нефтедобыча. «Нефтяными королями» Российской империи стали представители клана Нобелей.

Экспортно-сырьевой характер современной российской экономики является притчей во языцех. Экономическое и финансовое благополучие зависит исключительно от экспорта нефти и газа. Колебания мировых цен на энергоресурсы способны привести государство к краху.

Но ровно в такой же зависимости находилась Российская империя. Роль нефти и газа выполнял хлеб. Современный образ «нефтяной иглы» корреспондентен с образом «хлебной иглы», на которую была подсажена царская Россия. На экспорт зерновых приходилось около половины всех экспортных поступлений. Тренд снижения цен на зерно на мировом рынке обескровливал российскую финансовую систему, ведя по наклонной к катастрофе 1917 года.[43]

И эта установка на экспорт не была объективно продиктована. Продажа на внешние рынки должна осуществляться тогда, когда насыщен рынок внутренний. В Российской империи было иначе, действовал принцип, сформулированный министром финансов А. В. Вышнеградским, «не доедим, а вывезем» – он сохранял свою актуальность[44]. Производимый хлеб в Российской империи мог бы быть направлен на внутренний рынок. В то время, как помещики торговали зерном в Европе, сама Россия недоедала, оказывалась не единожды поражена пандемиями голода. Голод повторялся в 1891-92, 1897-98, 1906-07, 1911 годах. Голодные смерти уносили тысячи, а в отдельные периоды – миллионы жизней.

Структура импорта Российской империи определяла тенденцию архаизации. Вывозили главным образом хлеб и сырье, ввозили – промышленные товары. Результат – усугубляющееся технологическое отставание. Импортная зависимость от Запада дала о себе знать в Первую мировую войну. В 1914 году обнаружилось, что Россия зависела от Германии – своего противника в войне, по многим комплектующим военной техники.

Экономика Российской империи характеризовалась разительными региональными диспаритетами. Ее чертой, в сравнении с другими ведущими странами мира, являлась сверхвысокая территориальная концентрация производства и капитала. Развитая промышленность и банковский капитал в Петербурге и Москве – и архаизированное пространство провинции. Европеизированные анклавы – в сочетании с сохраняемыми в регионах феодальными укладами. В. И. Ленин, писавший о многоукладности и военно-феодальном характере капитализма в России, акцентировал внимание на ее внутренней противоречивости как благоприятном основании для революции.

Региональные диспаритеты не шли ни в какое сравнение с диспаритетами социальными. Социальное неравенство было закреплено законодательно через сохраняемое сословное деление общества. Представитель дворянского сословия был уже в силу рождения выше человека сословия мужицкого. Фактическое поражение большинства населения в правах касалось образования, суда, государственной службы, выборов в органы управления. При расчете коэффициента Джини для Российской империи получается, что, при воображаемом существовании ее сегодня, она с показателем 64 условных единицы занимала бы абсолютно первое место в мире по уровню социального расслоения.

Социальное неблагополучие

Наряду с тем, что сохранялось сословное разграничение, либеральные реформы катализировали расслоение среди народа. Разбогатевшие крестьяне-«кулаки» становились эксплуататорами труда обедневшего большинства односельчан. Искусственно разрушалась властью основанная на идеалах равенства община. Разрушение соборной модели общинного мира было особо болезненно воспринято в народной среде. Ответом на насаждение порождавшего социальное неравенство капитализма явилось принятие народом идеологии революционного социалистического преображения.

Говорят, что в Российской империи в начале двадцатого века рос ВВП, росли совокупные доходы населения. И вроде бы, если судить по этим данным, социальные основания революции отсутствовали. Но дело в том, что рост производства заметно отставал от роста численности населения. В результате уровень среднедушевого потребления продуктов питания снижался. В потребительской корзине возрастала доля зерновых и картофеля, указывая в целом на снижение благосостояния населения.[45]

Политическая модель

Российская империя являлась автократическим государством. Даже после учреждения Государственной Думы сохранялась модель самодержавной монархии. Автократия дает преимущества, когда необходимо действовать быстро и решительно. Слабой ее стороной является зависимость судьбы страны от профессиональных качеств и даже эмоционального состояния правителя. Стране везет, если на троне оказывается гений. Но ее может ожидать катастрофа в случае слабого автократора. Таким слабым правителем оказался Николай II. Будучи хорошим семьянином, любящим мужем и отцом, он явно не соответствовал статусу российского самодержца.

Двадцать три года находился Николай II на престоле. Времени было предостаточно для решения самых амбициозных задач. И какие задачи были решены? Почти четверть века упущено. История такого расточительства не прощает. Из самой динамично развивающейся и социально успокоенной страны Европы Российская империя оказалась форпостом мировой революции. Результат – крушение государства, под обломками которого погибает и царь, и любимая им семья.

Царь, согласно сведениям мемуаристов, сильно переживал неудачи, много молился. «Государь молится и плачет», – реагировал монархист Лев Тихомиров на рассказы о меланхолии императора после «кровавого воскресенья». – Бедный!..Жалко его, а Россию еще жальче».[46] Вина императора в той кровавой трагедии, которая потрясла Россию, очевидна. Но очевидно также и то, что трагедию можно было бы предотвратить при иной политической системе, в которой бы принятие стратегических решений было перенесено с плеч слабого и некомпетентного человека на профессиональную команду.

Политическая система Российской империи подавляла наличие реальной оппозиции. Но никакое общество не может быть единомыслящим. Любой социум гетерогенен и аккумулирует разные интересы. Если официальная политическая система не отражает этих противоречий, то они все равно проявятся, но только уже не в формате парламентской полемики, а революционной борьбы.

Именно так и произошло в Российской империи. Социалистическая оппозиция на уровне Государственной Думы последних двух созывов была представлена минимально. Ее бойкотировали эсеры. В IV Думе из 442 депутатов было представлено только 6 большевиков. Партии, которые победят в итоге в 1917 году, оказались фактически вычеркнуты из официального политического поля Российской империи. Преобладали же в Думе «черносотенцы» – процаристские, правомонархические силы. Монархия создавала себе опору в виде лояльных партий, становящихся со временем «клубом благонадежности». И где оказались все эти партии в феврале 1917 года? Ни одна из них в критический момент не встала на защиту монархии и царя. Собранные под знамена монархических объединений конформисты и псевдопатриоты разбежались, сменили идеологические позиции и партийную принадлежность.

Сложившаяся как итог первой русской революции система Думской монархии не имела перспектив длительного существования. Она была внутренне противоречива. Дарованные свободы и представительство вступали в противоречие с сохраняемыми сословными преференциями. Новый конфликт был неизбежен.

Причем, если оппозиция извлекла необходимые уроки из революции, власть оказалась к ним абсолютно невосприимчива. Собственно от борьбы идей власть отказалась. Это была капитуляция.

Деградация государственной элиты

Распространение непотизма в Российской империи оборачивалось деградацией элит, падением профессионализма управленческих кадров. На высшие государственные посты приходили случайные люди. С одной стороны, существовал дворянский сословный фильтр занятия высших государственных должностей. Для выходцев из народных масс пропуск на уровень политической элиты был не заказан. Другой стороной явилось лоббирование своих креатур придворной камарильей. Большая императорская фамилия – «семья» – фактически подчинила своей воле мягкого императора. За влияние на царя соперничало несколько группировок. Отсюда зигзаги политического курса, шараханья между либерализмом и охранительством. Консервативный либерализм, взятый на щит правящей группировкой в современной России, мог бы характеризовать и режим последнего российского императора.

Предельное вырождение режима олицетворяла распутинщина.[47] Вокруг престола появлялись различные проходимцы, среди которых Распутин не был исключением. И эти проходимцы лоббировали назначение министров, влияли на принятие важнейших политических и даже военных решений. Итогом такого рода лоббирования явилось появление в руководстве страны фигур, фактически парализовавших в силу некомпетентности, прямой измены и даже непригодности по состоянию здоровья деятельность государственного аппарата в преддверии Февральской революции. Нарицательными в николаевское правление стали понятия «горемыкинщина» (по фамилии председателя Совета министров И. Л. Горемыкина) и «куропаткинцы» (по фамилии военного министра А. Н. Куропаткина). Неотъемлемой составляющей чиновничьего быта являлась коррупция.

Российская элита не была ценностно ориентирована на Россию. Представители высших элитаристских кругов жили на два дома. Один дом – Россия, второй – Запад. Поездки «на воды» за границу являлись обязательным компонентом жизни привилегированных сословий. Российская элита была вхожа в западные элитаристские круги, вооружаясь в них соответствующими идеями и отношением к России. В европейских центрах создавались идеологические квазипартийные анклавы российской политической оппозиции. Обычным делом являлось обучение в европейских университетах. В собственности князей и промышленных королей из России находились в Европе роскошные замки. Многие видные российские чиновники, предприниматели, знаменитые представители творческих профессий в комфорте заканчивали свою жизнь за пределами Родины. Языками общения в семьях элиты часто являлись иностранные языки (главным образом, французский). За счет России обогащались, эксплуатировали ее ресурсы и народ, в Европе прожигали жизнь, проходили курсы релаксации, находили «идейную отдушину от гнетущей атмосферы самодержавия». Иного отношения, чем чувства ненависти к этим русским европейцам, народ испытывать вряд ли мог.

Десакрализация монархии

При слабом царе ускорился процесс эрозии династической скрепы государственности. «Ходынская катастрофа» и «Кровавое воскресенье» стали роковыми для Николая II моментами, подорвавшими основы царского культа в народе. Происходила стремительная десакрализация монархии.

Постоянные уступки царя давлению обстоятельств подрывали основы его власти. Уступки в политике – вещь достаточно тривиальная. Однако по отношению к фигуре, почитавшейся в качестве Божественного помазанника, они были невозможны. Демонстрируя слабость, Николай II не просто лишал себя политического будущего, но подрывал теократическую природу русской монархии. Десакрализация монаршей власти в России предполагала ее близкую гибель. Как секулярный институт, по подобию монархий Европы, она существовать не могла. Идея самодержавия была религиозной. Самодержец не был верховным сувереном в его европейском понимании. «Самодержавие, – пояснял консервативный публицист Д. А. Хомяков, – ничего общего не имеет с абсолютизмом западно-кесарского пошиба. Царь есть «отрицание абсолютизма» именно потому, что он связан пределами народного понимания и мировоззрения, которое служит той рамой, в пределах коей власть может и должна почитать себя свободной».[48] Сам Николай II уже не мыслил в категориях религиозного понимания самодержавной власти. Запись его в анкете переписи 1897 г. «хозяин земли Русской» говорит о достаточно упрощенном, даже примитивном, вотчинном, но не теократическом рассмотрении монаршего призвания. Впоследствии, уже отрекаясь от престола в пользу Михаила, он писал: «Заповедуем Брату Нашему править делами Государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу». Исследователи не обратили должного внимания, что это было не просто отречение от престола, но и отречение от самодержавия.

Фактически же самодержавная модель была ликвидирована еще на первом этапе николаевского правления. Разрушенной де-факто оказалась прежняя идеология режима. Государственная власть вообще не имела четкого идеологического позиционирования.

Произошедшая трансформация отражается в изменении образов позиционирования царской власти. Режим дезавуировался через его карикатуризацию. Для русского революционного подполья основной фигурой такой карикатуризации являлся сам самодержец. После «Кровавого воскресенья» Николай II часто именовался в народе, казалось бы, в немыслимых для сакральной традиции царского культа терминах, таких как «кровопийца», «душегуб», «изверг», «злодей».[49] Инфернальные характеристики сменялись гротескными. Формировался образ выпивохи, рогоносца, находящегося под командой жены-немки. По свидетельству видного деятеля кадетского движения В. А. Оболенского, впечатление, что Россия управляется в лучшем случае сумасшедшим, в худшем – предателем, имело всеобщее распространение.[50]

В оппозиционной печати была предпринята массированная кампания высмеивания Николая II. Через развенчание его образа реализовывалась задача десакрализации самодержавия, лишение его легитимных оснований в массовом восприятии. Была создана серия фельетонов, в которых высмеивался жестокий и глупый монарх – царь Горох, царь Берендей, Ксеркс, Мидас, царь Додон. То, что подразумевался действующий российский самодержец, было достаточно очевидно. Широко обыгрывалась тема нанесения тогда еще цесаревичу Николаю Александровичу сабельного удара во время его визита в Японию. Характерный гротеск состоял в изображении маленького курносого мальчика с шишкой на лбу. Далее сам образ шишки – «еловая шишка» – устойчиво ассоциировался с Николаем II. Одна из карикатур, опубликованная в журнале «Маски», имела название «Нечто фантастическое, или черная сотня, провожающая еловую шишку, которая садится на корабль для плавания по морю внутренних волнений…»

Реакцией на слова С. Ю. Витте о «пламенном сердце» императора явилось появление карикатуры, где тот же маленький мальчик на рахитических ножках изображался с головой-сердцем. Художник И. Я. Билибин изобразил осла со всеми регалиями императорской власти. Выполненный по канонам монарших портретов билибинский рисунок получил широкую известность. Современным анекдотам про «Вовочку» предшествовали такие же анекдоты про «Коленьку» (или мальчика Колю Р.). А между тем присягали на верность именно императору, чья делигитимизация означала подрыв самой идеи государственного служения.[51]

Доставалось не только царю. Шла персональная проработка наиболее заметных представителей официальной политической элиты. В массовом восприятии складывалось устойчивое впечатление, что у трона сосредоточились исключительно «держиморды», бездари, посредственности, казнокрады, лжецы, люди с умственными и психическими отклонениями. Это были не реальные персоны власти, а именно символы режима.

Развращение высшего общества. Культура распада

Инструментом нравственного разложения общества стали новые, позиционируемые в качестве передовых, течения в культуре. С одной стороны – широкая пропаганда пороков, нормативизация греха. С другой – релятивизм, разрушение традиционных добродетелей, представлений о долге.

Впоследствии данный период был назван «Серебряным веком русской культуры». Действительно, это время выдвинуло целую плеяду выдающихся поэтов, художников, композиторов, философов. Но яркость угасания не отменяет общий тренд, ведущий систему к гибели. Декаданс – упадок, культурный регресс – стал аккумулятивной характеристикой этого периода в истории культуры. С одной стороны, пропаганда разврата, распространение порнографии, оргиастические кутежи, фактическая нормативизация на уровне элиты гомосексуализма. Члены императорской фамилии, включая великих князей, оказываются напрямую связаны с порочной субкультурой. С другой, поток россиефобии, высмеивание русской традиции и традиционных русских институтов, дискредитация царя и царской власти, агрессивное западничество, атеизм или подмена ортодоксального православия модернизированным богостроительством, гностицизмом и иным сектантством. Итогом всех этих культурных инноваций явилось обрушение веры и, как следствие, социальный и государственный распад.

Сколь эстетически непривлекательным выглядел образ российской элиты, иллюстрирует описание царского бала, проходившего за неделю до войны с Японией: «Придворные балы служили прекрасным экзаменом культурности высшего петербургского света. Не говорю о том, что пускались в ход всевозможные средства, чтобы попасть на бал, а попав, подвертываться почаще на глаза великих мира сего, – это обычные свойства людей, в долголетней материальной зависимости от правительства или Двора потерявших чувство собственного достоинства: обычные свойства профессиональной прислуги, одинаковой всюду, где сохранилась возможность их проявлять. Но что было поразительно, так это стадная жадность на такие вещи, которые у каждого гостя и дома могли найтись. Дело в том, что вдоль большой, прелестной залы Зимнего дворца, где свободно помещались тысячи две человек, тянулся коридор, сплошь занятый открытым буфетом с чаем, тортами, конфетами, фруктами и цветами. Считалось почему-то, что маленькие придворные карамельки в простых белых бумажках отличаются особенным вкусом, они пересыпались другими сортами, не привлекавшими алчного внимания приглашенных; фрукты же и цветы – самые обыкновенные гиацинты, гвоздики, кое-где ландыши, хорошие груши и яблоки, вот и все. Забавно было смотреть, как увешанные звездами и лентами сановники и нарядные дамы лавировали по залу, становясь так, чтобы и царский выход не пропустить, и к дружной атаке буфета не опоздать. И вот, когда кончался третий тур польского и царская фамилия скрывалась на минуту в соседней комнате, вся эта чиновная и военная знать кидалась, как дикое стадо, на буфет, и во дворце русского императора в конце XIX века происходила унизительная сцена, переносившая мысль к тем еще временам, когда ради забавы русские бояре кидали с высоких крылец в толпу черни медные монеты и пряники, любуясь давкой и драками. Столы и буфеты трещали, скатерти съезжали с мест, вазы опрокидывались, торты прилипали к расшитым мундирам, руки мазались в креме и мягких конфетах, хватали что придется, цветы рвались и совались в карманы, где все равно должны были смяться, шляпы наполнялись грушами и яблоками. И через три минуты нарядный буфет являл грустную картину поля битвы, где трупы растерзанных сладких пирожков плавали в струях шоколада, меланхолически капавших на мозаичный паркет коридора. Величественные придворные лакеи, давно привыкшие к этому базару пошлости, молча отступали к окнам и дожидались, когда пройдет порыв троглодитских наклонностей; затем спокойно вынимали заранее приготовленные дубликаты цветов, ваз и тортов и в пять минут приводили все в прежний вид, который и поддерживался до конца бала, так как начинались танцы, и от времени до времени государь проходил по коридору и залам, говоря по паре слов знакомым ему чинам».[52]

Никогда так не веселилась элитарная Россия, как на новый 1917 год. Побиты были все рекорды закупки шампанского. Прошло всего два месяца, и империи не стало.

Запрос на новую идеологию и неспособность власти к ее генерированию

К началу двадцатого века перед Россией встал вызов осуществления модернизации. Нужно было, соответственно, ее идеологическое обоснование. Прежняя идеология христианского имперостроительства в новых реалиях уже не работала. Требовалась ее модификация, соединение религиозных ценностей с ценностями развития. Выдвинуть нечто подобное элита Российской империи не смогла. Не была даже сформулирована задача такого рода. В итоге новая идеология оказалась выдвинута уже большевиками. Но этот идеологический переход был инициирован не сверху, а снизу, сопровождался уничтожением прежнего государства, прохождением через кровавый коридор Гражданской войны.

Между тем в Российской империи периода николаевского правления много говорили о патриотизме, организовывали масштабные празднества, связанные с историческими юбилеями. Без наличия отвечающей запросам времени системной идеологии все это оказалось тщетным. Миллионы дезертиров периода Первой мировой войны подвели итог провала николаевской пропагандистской кампании. Об этом провале свидетельствовал Иван Бунин: «Страшно равнодушны были к народу во время войны, преступно врали об его патриотическом подъеме даже тогда, когда уже и младенец не мог не видеть, что народу война осточертела».[53]

Без новой модернизационной идеологии царская Россия не смогла выдвинуть и новой аккумулирующей национальные окраины системы национальной идентичности. Данные по числу новобранцев показывают устойчивое сокращение православной и русской (с включением украинцев и белорусов) компоненты.[54] Сказать, что православные русские были единственным государственно-тягловым народом, было уже более невозможно. Следовательно, нужна была новая надэтническая и надконфессиональная идеология. Прежняя общерусская идея идентичности давала к тому же сбой ввиду одновременной трактовки русскости в прежнем наднациональном и новом, формируемом под влиянием европейского национализма национальном значении. Нужно было сделать выбор между концептами государства-цивилизации и государства-нации. Этот выбор, равно как и другие выборы определения пути развития России, сделан не был. В результате – рост напряженности в отношениях русского большинства и национальных меньшинств, внутренний распад русского народа, с отпадением от него украинцев и белорусов, межэтнические столкновения, погромы.

Состояние цивилизационного кризиса в поздней Российской империи иллюстрирует отношение к «армянскому вопросу». Армяне, казалось бы, выступали традиционно в качестве форпоста России на Кавказе. Они поддерживали Российскую империю в региональных войнах с Османской и Персидской империями.

Ухудшение позиции российского государства в отношении к армянам приходится уже на начало правления Александра III. Через год после вступления на престол император дает указание новому министру внутренних дел Д. А. Толстому предпринять действия против армянского национализма. Принятые меры касались, в частности, закрытия части армянских школ. Российская империя не нашла возможным выступить против Османской империи во время «хамидийской резни» армян в Османской империи в 1894-96 гг. Занимавшему в тот период времени пост министра иностранных дел князю А. Б. Лобанову-Ростовскому приписывались слова: «Нам нужна Армения без армян». На период с 1895 по 1905 годы приходится нахождение в должности наместника Кавказа князя Г. С. Голицына, единственного из череды российских наместников, занимавшего антиармянскую позицию, близкую даже к армянофобии. В публицистике того времени армянофобскую позицию с использованием расистских доводов занимали В. Л. Величко, А. С. Суворин, И. Г. Чавчавадзе. Величко писал, что неблагонадежность армян определяется расовым инстинктом ненависти к любой государственности.[55] Конфликт с российскими властями приобрел наибольшую остроту в 1903 году в связи с реализацией императорского указа о конфискации имущества армянской церкви.[56]

Режим не смог идеологически самоопределиться. Выбор между европеизационными и неославянофильскими установками так и не был совершен. В результате не только западники, но и сторонники православной монархии относились к Николаю II резко критично. Обратимся к оценкам ведущего теоретика российского монархизма начала XX века Льва Тихомирова: «Промелькнуло царствование Александра III. Началось новое царствование. Нельзя придумать ничего более противоположного! Он просто с первого дня начал, не имея даже подозрения об этом, полный развал всего, всех основ дела отца своего и, конечно, даже не понимал этого, так значит, не понимал, в чем сущность царствования отца. С новым царствованием на престол взошел «русский интеллигент», не революционного, конечно, типа, а «либерального», слабосильного, рыхлого, прекраснодушного типа, абсолютно не понимающего законов жизни. Наступила не действительная жизнь, а детская нравоучительная повесть на тему доброты, гуманности, миролюбия и воображаемого «просвещения» с полным незнанием, что такое просвещение. И вот началась за чепухой чепуха, началось все распадаться то внутри, то извне…» [57]

Казалось бы, царь лично тяготел к православной традиции. Одно время его даже посещала мысль оставить царский престол и стать патриархом. Но православие Николая II не имело глубоких мировоззренческих оснований. Его религиозность являлась в большей степени склонностью к суевериям. Этим объясняется влияние на царя западных эзотериков типа Филиппа Вашода и Папюса. Плохо увязывается с образом православного святого факт посвящения Николая II Папюсом в члены Ордена мартинистов. А без православной теологии сама идея самодержавной власти как помазанничества Божьего лишалась смысла.

Создаваемый сегодня в отношении Николая II образ православного государя мало соответствует действительности. Увлечение императора оккультизмом говорит о том, что воззрения его были достаточно далеки от ортодоксального православия. Отношения между ним и церковными иерархами были достаточно напряженными и противоречивыми. Царский указ об «укреплении основ веротерпимости» был воспринят в церковной среде крайне враждебно. С резким осуждением его выступил, в частности, св. Иоанн Кронштадтский. Лейтмотивом оценок царского указа были слова сенатора А. Н. Нарышкина: «Он предал православие».[58] Не любимая в народе царица Александра Федоровна, по-видимому, оказывала влияние на супруга не только в вопросах двора и политики, но и в мировоззренческом плане. А воззрения императрицы на православный клир являлись типичным взглядом лютеранки: «Духовенство не только не понимает церковно-государственных задач, но не понимает даже веры народной, не знает народных нужд и потребностей… Особенно архиереи… Служители Церкви… не умеют привязывать к себе ни интеллигенцию, ни простой народ».[59] Итак, для оппозиции Николай II был однозначно враг. Но и для консервативных сил он не являлся своим. Судьба его, по сути, была уже предрешена в 1905 г.

Развиваемая при Александре III идея русской национальной модернизации стала при последующем царствовании пробуксовывать. Эта пробуксовка была связана с отсутствием государственной воли для осуществления движения по намеченному пути. Главная, стоящая на повестке дня задача заключалась в синтезе модернизационных потенциалов развития с традиционными для России ценностями и институтами жизнеобеспечения. Именно такого соединения достичь не удалось. Намеченная при Александре III тенденция синтеза оказалась прервана. Во вторую половину 1890-х гг. страна по инерции прошлого царствования еще казалась достаточно успешной. К революции 1905 г. разбалансировка России между полюсами традиционализма и модернизма достигла критической точки. Далее из состояния кризиса Российская империя так и не вышла. Для этого выхода требовался соответствующий масштаб государственного разума и государственной воли. Ни того, ни другого у Николая не было.

«Либеральствующий интеллигент на престоле», – так оценивали Николая II консерваторы. Для них он «своим», лидером монархической партии не являлся. Обвинения в его адрес состояли не столько в том, что он не имел волевого характера или устранился от ведения государственных дел в пользу семейного очага. Его обвиняли за курс либерализации, извращении самого смысла самодержавной власти в России. История падения николаевского режима поучительна для современной российской власти – нельзя сидеть на двух стульях одновременно. Нельзя быть одновременно и либералом, и сторонником российского великодержавия. Сидение на двух стульях угрожает перспективой провалиться между ними, оказаться без какой-либо опоры. Так, всеми оставленный и преданный, был свергнут с престола в феврале 1917 года Николай II.

Наука и образование

Государственная власть не смогла не только опереться на идеологический фундамент, но и оседлать передовые достижения науки. Научные разработки при принятии государственных решений не брались в расчет, отсутствовала сама система связи власти и научного сообщества. Многие сделанные в России изобретения не были своевременно запатентованы и внедрены в производство. Их патентовали иностранцы, и Российская империя была вынуждена впоследствии ввозить соответствующие технические новшества из-за рубежа. Блокировался пропуск в академическую элиту наиболее передовых российских ученых, уступавшим продвигаемым вверх по служебной лестнице посредственностям. Среди академиков дореволюционной Академии наук нет имен Н. И. Лобачевского, Д. И. Менделеева, Н. Е. Жуковского, Н. И. Пирогова, С. П. Боткина, В. И. Даля, К. Э. Циолковского, А. Г. Столетова, А. С. Попова, П. Н. Яблочкова, А. Ф. Можайского, В. С. Соловьева, Н. Я. Данилевского, С. В. Ковалевской. Многие выдающиеся российские ученые, отчаявшись в борьбе с бюрократией и ретроградством, уезжали работать на Запад, где для них создавали специальные лаборатории, предоставляли широкие возможности творчества. А между тем Россия оказывалась все более в положении технологического аутсайдера. Русско-японская и Первая мировая войны воочию продемонстрировали связь технологического аутсайдерства с военными поражениями. Это наглядно видно, в частности, по темпам военного самолетостроения в воюющих державах, а также росту доли закупаемых Россией пулеметов у США на нужды русской армии.[60]

Россия предъявляла миру целую группу величайших ученых. Однако материальной и людской базы для внедрения их открытий не существовало. По совокупному числу научных работников Российская империя отставала от США в 3 раза. По такой важнейшей для третьего и четвертого технологического уклада отрасли хозяйства, как химия, отставание от Соединенных Штатов было и вовсе 12-кратное, а от Великобритании и Германии – 6-кратное. Инновационный прорыв был бы в этих условиях невозможен. Для осуществления модернизации на повестке дня стояла задача смены модели государственности. Власти между тем демонстрировали неготовность к таким изменениям. Модель традиционного общества могла показаться более нравственной, соотносящейся в большей степени с идеалом патриархальной семьи. Но ее сохранение в условиях мировой империалистической экспансии грозила России геополитическим разгромом.[61]

Устойчивый рост числа грамотных происходил и до революции. Но темпы этого роста были в свете мировых технологических вызовов неудовлетворительны. Россия принципиально отставала от передовых стран Запада, выходивших на уровень стопроцентной грамотности взрослого населения.[62]

Внешнеполитические просчеты

В целях поддержания высокого рейтинга власти Россия оказывалась все более перед искушением применения военной силы. Победа над внешним врагом представлялась самым простым и легким способом достижения популярности. «Бряцание оружием» все более усиливалось.

Среди российской элиты распространилась идея, что для отвлечения масс от революции и укрепления режима нужна «маленькая, победоносная война». Такой войной мыслилась военная кампания против Японии. Не известно, произносил ли фразу о маленькой победоносной войне министр внутренних дел К. Ф. Плеве, но идеи такого рода циркулировали в государственных кругах. Русско-японская война, как известно, не оказалась ни маленькой, ни победоносной. Бюджет был растрачен. Поражения подтолкнули к революции, едва не приведшей к падению режима. Проходит немного времени – Российская империя ввязывается в новую войну, подведшую черту под ее существованием.

Николай II в своих воззрениях на международные отношения был утопистом. Модель российской внешней политики, по меньшей мере, на начальном этапе его царствования выстраивалась вокруг императива пацифизма. Эта позиция отразилась в эпатировавшем весь мир российском меморандуме о всеобщем разоружении. Исключительно усилиями российской дипломатии была инициирована и проведена Гаагская мирная конференция. Ее решения, ставшие важной вехой в развитии пацифизма и формировании наднационального органа управления – впоследствии Лиги наций – собственно для России были скорее негативны. Что означала на практике конвенция «О мирном решении международных столкновений»? Спорный вопрос выносился в коалиционный арбитражный суд, где коалиция представительства западных стран проводила бы антироссийское решение. А что означала на практике конвенция «О законах и обычаях сухопутной войны»? В перспективе большой военной кампании тактика «народной войны» образца 1812 г. была бы уже невозможна. Аналоги возникают с дипломатическим курсом политики «нового мышления» М. С. Горбачева. Тогда, как и при Николае II, государственное руководство поддалось пацифистским иллюзиям, забыв об интересах своей страны. Крушение николаевской пацифистской утопии показательно. Вначале Русско-японская, а затем – и Первая мировая война, с небывалыми для конфликтов прошлого человеческими жертвами, дезавуировали значение российского антивоенного меморандума.

У Российской империи при Николае II отсутствовала стройная геополитическая стратегия. Император долго не мог решить, какой из союзов – с Германией или с Англией и Францией – ему более предпочтителен. Выбранный в итоге ориентир на союз с Британской империей, объективно основным геополитическим противником России, ставил страну в исходно проигрышную позицию при любом сценарии грядущего военного конфликта. Российская империя вступала в роковую для себя Первую мировую войну, не имея четкого представления о своих целях и интересах. Еще в меньшей степени было понимание тех ценностей, во имя которых империя жертвует сотнями тысяч солдатских жизней.

Во время Первой мировой войны Российская империя парадоксальным образом оказалась в союзе с чужеродными ей по идеологии и политической организации государствами – республиканской Францией и парламентской монархией – Англией. Напротив, в стане противников были режимы, сходные по своей природе с российским самодержавием. Пропаганда воюющих государств утверждала, что война идет не только за территории, но и за торжество собственных политических принципов, соответственно, либерально-демократических для стран Антанты и право-монархических для Четверного союза. Для России же война при существующем раскладе сил в идеологическом отношении была абсурдной. Российская империя оказалась волею исторических судеб не в том лагере, в котором она, казалось бы, должна пребывать в силу своих политических форм и цивилизационного содержания. Принципиальной ошибкой было заключение союза с главным геополитическим противником России – Британской империей. По-видимому, осознание этого, по истечении нескольких лет военных действий, стало приходить и к Николаю II. Но было уже поздно.

В результате войны четыре империи – Российская, Германская, Австрийская и Османская – рухнули фактически одновременно, в течение одного года. Каждая из них идеологически представляла одно из направлений традиционных религий, и потому их крушение было одновременно крушением оплотов именно религиозных. Это была победа в идеологическом плане – либерально-секулярных сил, в геополитическом – сил атлантистских. К Антанте в конце войны примкнули еще и Соединенные Штаты Америки. Российская империя, по сути, соучаствовала в собственном уничтожении.

Монархия не смогла оседлать объективно происходившие в мире и российском обществе модернизационные процессы. Препятствием на их пути оказалась архаическая система, в рамках которой продолжала функционировать империя. Модернизация, действительно, была для России жизненно необходима. Усиливалась геоэкономическая борьба и геополитическая борьба. По отношению к этой стадии мирового развития Дж. Гобсон в 1902 г. применил понятие «империализм». Начиналась серия войн за колониальный передел мира между ведущими экономическими державами. Русско-японская война была в их числе. И ее Россия проиграла. Задержка модернизации означала бы периферизацию Российской империи, вытеснение ее на положение аутсайдера, а в перспективе – гибель. На повестке дня стоял вопрос о переходе к новому индустриальному укладу. Однако программа и идеология модернизации у власти отсутствовала. Для Николая II она вообще не стояла в актуальной повестке. Единый политический курс, стратегия царствования вообще отсутствовали.

Глава 2

Большевики как контрреволюционеры

Цивилизационные истоки большевизма

У поэта Николая Клюева имелись такие строчки, датируемые 1918 годом:

Есть в Ленине керженский дух,

Игуменский окрик в декретах.

Как будто истоки разрух

Он ищет в Поморских ответах.

Мужицкая ныне земля,

И церковь – не наймит казенный,

Народный испод шевеля,

Несется глагол краснозвонный.

В рамках православной мысли всегда существовала революционно-коммунистическая тенденция: эсхатологическое сознание, идеократические утопии, противопоставляемые плутократическим системам, неприятие кальвинистского ангела Капитала, именуемого в православной традиции Маммоной, и т. п. В средневековой Руси подобные умонастроения выражали нестяжатели. Эсхатологическое мировосприятие находилось в основе старообрядческого выбора. Старообрядцы вели борьбу против инокультурных проникновений, в поражении которыми обвиняли падшее, с их точки зрения, имперское государство. Показательна и их сложившаяся еще с крестьянских войн восемнадцатого столетия тесная связь с революционным движением. К раскольникам как потенциальной политической силе апеллировали и революционные демократы (А. И. Герцен), и народники.[63] Большевизм исторически сформировался в продолжение этой традиции. Он сочетал, с одной стороны, радикальное, переходящее в русофобию, западничество, с другой, приверженность народной эсхатологии и представлениям об общинной справедливости. Эти компоненты объективно вступали в противоречие, что и было отражено в коллизиях внутренней борьбы в истории большевистской партии.

Увлеченная европейским просветительством императорская власть сама раздувала пожар революции, подготавливая собственную гибель. Затеянная Романовыми европеизация России отнюдь не имела объективной заданности и потому вызвала цивилизационное отторжение. Напротив, большевики, прикрываясь левой фразеологией, по существу, взяли на себя миссию имперостроительства.[64]

Царя свергли февралисты. Большевизм как отрицание феврализма

В современном массовом сознании утвердился стереотип о большевиках как демонической силе низвергателей русской монархии. Но надо напомнить, что царя свергла либерально-капиталистическая кадетско-октябристская революция, в которой большевики не играли сколько бы то ни было заметной роли. Инициированная Временным правительством Чрезвычайная следственная комиссия подготавливала судебный процесс о государственной измене Николая II.[65] Волна репрессий против лидеров право-монархического движения прокатилась по стране еще в дооктябрьский период. Особой доблестью среди активных представителей «революционных масс» считалось убить полицейского или черносотенца. На волне Февральской революции было убито 4 тыс. служащих Охранного отделения. Под арестом оказались общественные деятели право-монархического направления: А. И. Дубровин, Н. М. Юскевич-Красовский, Н. Н. Тиханович-Савицкий, И. Г. Щегловитов, Н. А. Маклаков и др.[66] В качестве общественной альтернативы царю в последние годы существования монархии рассматривались отнюдь не Ленин или Троцкий, а думские лидеры – П. Н. Милюков, А. И. Гучков, М. В. Родзянко. И если уж искать ответственных в гибели империи, то в большей степени, чем коммунисты, ее разделяют российские либералы.

Загадкой для историков является пассивность, проявленная в 1917 г. многочисленными сторонниками самодержавного правления. Ведь во время первой русской революции они активно выступили в защиту царского престола. По-видимому, народный монархизм на подсознательном психоментальном уровне в значительной мере трансформировался в большевизм. Октябрьская революция воспринималась в качестве возмездия узурпаторам царского престола. Ни что так не резало слух русского человека, как прилагательное «временное», вынесенное в официальное наименование революционного правительства. Временные, промежуточные, переходные формы противоречат монархическому принципу «предвечных устоев». Временщик – это узурпатор. Временному правительству не хватало политической решимости, чтобы раз и навсегда разрешить принципиальные вопросы государственного функционирования России. Его нерешительность укрепляла народ в подозрении о нелигитимности власти «временщиков». Другое дело большевики, которые твердой рукой вершили свою политику (без оглядки на всякого рода представительства, вроде Предпарламента или Учредительного собрания). Они сразу же дали понять, что власть им принадлежит по праву (народному пониманию права, определяемого в качестве особой харизмы божественного избранничества).[67]

Неприятие Государственной Думы восходило к архетипу отношения народа к Думе боярской. Старинный идеомиф о том, что бояре-крамольники изводят царя – народного радетеля, экстраполировался в контекст политической конъюнктуры Февральской революции. Министры Временного правительства – это думские бояре-узурпаторы, низложившие царя. За такими политическими декорациями, как Директория, угадывался образ «семибоярщины». Переезд А. Ф. Керенского в царский дворец, где он работал в кабинете и спал в опочивальне Александра III, укрепляли народ в правильности его догадки. Муссировались слухи, будто бы председатель Временного правительства даже примерял на себя тайно царскую корону и усаживался на престол. Большевистская же революция воспринималась через призму архетипа покончившего с семибоярщиной «народного ополчения». Оставалось в соответствии со сценарием смутного времени утвердить нового царя. А между тем на пост наркома по делам национальностей в первом большевистском правительстве был назначен И. В. Сталин…[68]

Большевизм, вышедший из среды социал-демократии, представлял собой отрицание конформистского социал-демократизма. Ленинизм выступал как синтез марксизма и народнической традиции. Несмотря на декларируемую приверженность большевиков марксистской идеологии, ее основополагающие принципы были выхолощены в ходе строительства реального социализма. Народническая версия построения общества будущего посредством обращения к традиционным институтам докапиталистической России, при усилении тенденций апелляции к прошлому, делала вероятным перспективу «консервативной революции» под социалистическими знаменами. Слово «большевик» вызывало ассоциации с привычным для крестьянского слуха термином «большак», обозначавшего руководителя общинным миром. «Красная» семантика также оказалась наиболее предпочтительной в контексте народной семиосферы. Принципы коллективного землепользования отражали традиционные эгалитарные нормы социального устройства русской деревни. Аграрный смысл революции заключался в ликвидации чужеродной частнособственнической модели обустройства села. Коллективизация была жестокой и неумело проведенной, но исторически неизбежной хирургической операцией по восстановлению национальных форм бытия общины. Система Советов также оказалась ближе народной ментальности, чем западно-европейский принцип организации власти на основе многопартийной выборности. С другой стороны, коллегиальная модель республиканизма подменялась цезаризмом как квазимонархической системой, основанной на архетипах царистской традиции патерналистского сознания народа. Цезарь и Советы были обозначением на новый лад институтов допетровской органической Руси – Царь и Собор. О парадоксальном характере народного восприятия Ленина как носителя идеи самодержавной Руси свидетельствует письмо на имя председателя СНК от И. Павлова: «Симбирскому дворянину Владимиру Ильичу Ульянову (Ленину).

Честь и слава Вам, Владимир Ильич! Как маг и чародей, Вы сумели заставить русский народ забыть и простить Николаю Второму все его прегрешения и властно повернули его вновь на путь Монархизма. Умело и незаметно, не словами, а делом Вы с очевидностью показали всему миру нелепость социалистических теорий и мудро, как сказочный змий, зажгли сердце русского народа непримиримой ненавистью к подлому и продажному племени иудеев. Да, пусть многое погибло! Но всякий, кто только может хоть немного смотреть в будущее, скажет, что это к лучшему. Сейчас разрешение проблемы социализма и вопроса о собственности, равным образом дело монархизма поставлено на верный путь и обеспечено на долгие годы. И это исключительно благодаря симбирскому дворянину Ульянову. Честь и хвала Вам, Владимир Ильич! Убежденный монархист Павлов. 26 декабря 1919 года».[69]

Большевики-черносотенцы

Практика строительства социализма в одной стране приводила к смене ориентиров от космополитического мессианства мировой революции к имперскому конструированию. Н. А. Бердяев писал о коммунизме в качестве русской идеи: «На Западе очень плохо понимают, что Третий Интернационал есть не Интернационал, а русская национальная идея. Это есть трансформация русского мессианизма. Западные коммунисты, примыкающие к Третьему Интернационалу, играют унизительную роль. Они не понимают, что, присоединяясь к Третьему Интернационалу, они присоединяются к русскому народу и осуществляют его мессианское призвание… И это мессианское сознание, рабочее и пролетарское, сопровождается почти славянофильским отношением к Западу. Запад почти отождествляется с буржуазией и капитализмом. Национализация русского коммунизма, о которой все свидетельствуют, имеет своим источником тот факт, что коммунизм осуществляется лишь в одной стране, в России, и коммунистическое царство окружено буржуазными, капиталистическими государствами. Коммунистическая революция в одной стране неизбежно ведет к национализму и националистической международной политике».[70]

Ленинская теория построения «государства нового типа» как глобализации опыта Парижской коммуны расходилась с практикой построения советской политической системы по образцу старорежимных учреждений. Сразу же после захвата власти большевиками некоторые из их либеральных оппонентов заговорили о термидорианской сущности октябрьского переворота и даже о его право-реакционной подоплеке. Уже 28 ноября (11 дек.) 1917 г. один из лидеров меньшевистского крыла социал-демократии А. Н. Потресов предупреждал, что «идет просачивание в большевизм черносотенства».[71] Приблизительно в то же время на страницах эсеровской газеты «Воля народа» публикуется статья В. Вьюгова с симптоматичным названием «Черносотенцы – большевики и большевики – черносотенцы», в которой автор пишет даже не о «просачивании» черносотенных элементов, а о черносотенной сущности большевизма. Политика Смольного усматривалась им в восстановлении «старого», т. е. дофевральского строя.[72]

Этический императив сменовеховской позиции, заключавшейся в рассмотрении имперского могущества России в качестве высшей ценности, также основывался на тезисе о большевистском термидоре. Призыв «В Каноссу!» являлся следствием оценки исторической миссии большевиков как «собирателей земли Русской». Разъясняя перед эмигрантской аудиторией консервативную трансформацию революции, С. Чахотин писал: «История заставила русскую «коммунистическую» республику, вопреки ее официальной догме, взять на себя национальное дело собирания распавшейся было России, а вместе с тем восстановления и увеличения русского международного удельного веса. Странно и неожиданно было наблюдать, как в моменты подхода большевиков к Варшаве во всех углах Европы с опаской, но и с известным уважением заговорили не о «большевиках», а… о России, о новом ее появлении на мировой арене».[73]

Евразийцы в рассмотрении глубинных основ большевизма шли дальше сменовеховцев, усматривая в русской революции не просто антифевральский термидор, а отрицание всего петербургского периода отечественной истории, обращение к основам почвенной самобытности. Таким образом, в евразийской интерпретации большевизм представал как не осознающее смысл своей исторической миссии движение «консервативной революции».

Историографический стереотип о том, что все без исключения черносотенные монархисты оказались в стане непримиримых противников советской власти, нуждается в пересмотре. В этом плане показательно отношение к большевикам одного из идеологов черносотенства Б. Н. Никольского. Уже в 1918 г. он обнаруживал в большевизме бессознательный монархизм. «В активной политике, – писал адепт право-монархической идеи в октябре 1918 г., – они с нескудеющею энергиею занимаются самоубийственным для них разрушением России, одновременно с тем выполняя всю закладку объединительной политики по нашей, русской патриотической программе, созидая, вопреки своей воле и мысли, новый фундамент для того, что сами разрушают… Разрушение исторически неизбежно, необходимо: не оживет, аще не умрет… Ни лицемерия, ни коварства в этом смысле в них нет: они поистине орудия исторической неизбежности… лучшие в их среде сами это чувствуют как кошмар, как мурашки по спине, боясь в этом сознаться себе самим; с другой стороны, в этом их Немезида; несите тяготы власти, захватив власть! Знайте шапку Мономаха!..»[74] Б. В. Никольский указывал, что враги у черносотенцев и большевиков общие – это «эсеры, кадеты и до октябристов включительно».[75] Конечно, он понимал невозможность скорого восстановления правильного монархического правления большевиками. Однако им предсказывалось утверждение красного имперского цезаризма.[76]

Большевики-космополиты

Большевизм являлся внутренне неоднородным течением. Наряду с имперским в нем существовало космополитическое крыло. Ярким представителем последнего являлся Я. М. Свердлов. Расказачивание и расстрел царской семьи – характерные вехи его политической биографии. Не случайно, что В. И. Ленин первоначально был категорически против введения Я. М. Свердлова в аппарат ЦК, и то, что о его кандидатуре велись «изрядные споры». Более, чем кто-либо из большевиков, Председатель ВЦИК смотрел на крестьянство как на реакционную массу. Небезосновательно, что его после смерти заменил по рекомендации В. И. Ленина на этом посту «тверской мужичок» М. И. Калинин. Высказано мнение, что причиной смерти Я. М. Сверлова стала не простуда на митинге в Орле, как гласила официальная версия, и не избиение рабочими, как утверждает неофициальная, а заговор партийных соратников.[77]

Окутан тайной и швейцарский вояж Ф. Э. Дзержинского в октябре 1918 г. Председатель ВЧК в сопровождении секретаря ВЦИК В. А. Аванесова инкогнито выехали за рубеж якобы за супругой Феликса Эдмундовича. Неужели у советского правительства не нашлось других людей, чтобы привезти в Россию жену одного из государственных лидеров? По свидетельству жены Ф. Э. Дзержинского, инициатором поездки ее мужа в Швейцарию выступил именно Я. М. Свердлова, о чем ей довелось узнать лишь в 1936 г. Зачем в действительности «железный Феликс» ездил в «страну банков и политических форумов», можно лишь догадываться.[78]

Историографические клише устанавливают в качестве ведущей фигуры ультралевого спектра большевизма Л. Д. Троцкого. Но в контексте теории консервативной трансформации его «левизна» выглядит не столь очевидно. Еще в период апогея «красногвардейской атаки на капитал» А. В. Амфитеатров написал статью под курьезным, на первый взгляд, названием «Троцкий – великоросс», в которой пересматривал предвзятое мнение в чуждости Троцкого России. С точки зрения автора, один из лидеров большевизма по своему умственному складу не просто великоросс, но великоросс – шовинист, большевик-черносотенец.[79] Показательно, что в зараженной антисемитскими настроениями среде красноармейцев военного комиссара к евреям не относили. Скорее в Ленине – кабинетном теоретике могли заподозрить семитскую кровь, чем в окруженном ореолом фронтовой борьбы Троцком. Один из красных казаков, уязвленный обвинением в служении еврейской власти, возражал: «Ничего подобного!.. Троцкий не жид. Троцкий боевой!.. Наш… Русский… А вот Ленин – тот коммунист… жид, а Троцкий наш… боевой… Русский!». Исследователь феномена «национал-большевизма»[80] М. С. Агурский считал Л. Д. Троцкого ведущим идеологом, «теоретиком красного патриотизма и едва ли не его вождем».[81] По своему образовательному потенциалу Л. Д. Троцкий как человек, уделявший много внимания изучению масонской истории и эзотерики, мог в большей степени, чем прочие соратники по партии, претендовать на роль коммуниста – традиционалиста. Именно под давлением Л.Д Троцкого на IV Конгрессе Коминтерна была принята резолюция о несовместимости работы в компартии и членства в масонских ложах.[82] Отношение к масонству как к буржуазной организации может служить индикатором определения традиционалистской подоплеки большевизма. Разрыв с масонством был в мегаисторической проекции символом разрыва с традицией Французской революции. Левый воинствующий антитрадиционализм Л. Д. Троцкого определился, лишь когда знамя консервативной революции было перехвачено из его рук И. В. Сталиным. IV Интернационал стал квинтэссенцией идеологической левизны. Прежние рассуждения Л. Д. Троцкого о национальных истоках большевизма были заменены приговором русской культуре, которая, по мысли автора, «представляла собой, в конце концов, лишь поверхностное подражание более высоким западным образцам… Она не внесла ничего существенного в сокровищницу человечества».[83]

В оценке некоторых исследователей, роль консервативного революционера частично взял на себя В. И. Ленин. По мере решения практических вопросов государственного строительства, он существенно скорректировал воззрения своей революционной юности. Проект демократизации партийного управления, известный как завещание В. И. Ленина, оценивается в качестве замысла отстранения на вторые позиции космополитической элиты бывших профессиональных революционеров. Нигилистов должны были сменить прагматики-аппаратчики.[84]

Ленин как анти-Столыпин

Подлинным революционером, если понимать под революцией смену модели жизнеустройства, являлся не В. И. Ленин, а П. А. Столыпин. Столыпинские реформы представляли собой не что иное, как попытку осуществления цивилизационной трансформации. Модель аграрных отношений Прибалтийского края автоматически переносилась на российскую почву, для которой она была неприемлема как по ментальным, так и по природно-климатическим характеристикам.[85]

Социально катастрофические последствия содержались в проектах отказа от государственного регулирования сельского хозяйства в такой стране, как Россия, где изобилие исключено в силу природных условий, и даже для крестьянина всегда актуальной являлась проблема физического выживания. При традиционно низкой, в сравнении с Европой, урожайности русское крестьянское хозяйство не могло быть рыночным. Поэтому для развития промышленной сферы, науки и культуры, а по большому счету, для выживания России, требовалось заставить крестьянина отдать часть необходимой ему самому продукции. Таким образом, элементы продразверстки «военного коммунизма» являлись действенным на всем протяжении русской истории, цивилизационным механизмом самосохранения.[86] Не случайно к программе изъятия излишков у крестьян еще до «красногвардейской атаки на капитал» обратилось царское правительство в 1916 г., ибо порожденный столыпинскими преобразованиями единоличник не был склонен к снабжению продовольствием сражающейся армии.[87]

Почему, задаются вопросом современные критики большевизма, дореволюционная Россия экспортировала хлеб, а при советской власти были введены карточки? Это объясняется порочностью коллективизаторской политики большевиков. В действительности причиной тому были объективные урбанизационные процессы. Превращение России из страны аграрной в промышленную предполагало резкий рост городского населения, а соответственно, и увеличение объемов валового производства сельскохозяйственной продукции для его обеспечения. За время Гражданской войны городское население бежало в деревни. К 1920 г. численность жителей Москвы сократилась, по сравнению с дореволюционным уровнем, в 2 раза, а Петрограда – почти в 3 раза. Аграризация социального облика страны и обусловила нэповскую экономическую либерализацию. Но по мере нарастания новой урбанизационной волны обнаруживалась необходимость возращения к методам аграрного этатизма. Количество товарного хлеба действительно было в 1927 г. в два раза меньше, чем в 1913 г. Но при этом валовой сбор зерна находился примерно на одном уровне с дореволюционными показателями, а городское население уже превышало численность горожан в царской России и возрастало в динамике 1,5–2 млн. человек в год.[88]

Как быть с немецким финансированием?

Не противоречит тезису об имперостроительской сущности большевизма и пресловутая теория о немецком финансировании Октябрьской революции.[89] Симптоматично, что в сотрудничестве с немцами Временное правительство обвиняло равно как Ленина, так и Николая II. Не следует ли понимать, что они в таком случае являлись союзниками?

Российская империя во время Первой мировой войны парадоксальным образом оказалась в союзе с чужеродными ей по идеологии и политической организации государствами. Напротив, в стане противников были режимы, сходные по своей природе с российским самодержавием. Пропаганда воюющих государств утверждала, что война идет не только за территории, но и за торжество собственных политических принципов, соответственно, либерально-демократических для стран Антанты и право-монархических для Четверного союза. Для России же война в идеологическом отношении являлась абсурдной. Российская Империя оказалась волею исторических судеб не в том лагере, в котором она, казалось бы, должна пребывать в силу своих политических форм и цивилизационного содержания. По-видимому, осознание этого по истечении нескольких лет военных действий стало приходить к Николаю II.

Германский континентальный вектор внешнеполитической ориентации большевиков в большей степени отвечал евразийской сущности российского имперостроительства, чем атлантистская линия «Антанты».[90] Однако гипотетическое сотрудничество с определенными военными кругами Германии не следует интерпретировать в качестве союза. Стоит напомнить, что дату рождения Красной Армии было принято связывать с боевыми успехами именно на германском фронте. Уступка же территорий по Брестскому миру оказалась, как и предсказывал В. И. Ленин, краткосрочной. В скором времени, не без участия большевиков, революция разразилась в самой Германии. «Брест-то вышел немцам боком», – рассуждал в ноябре 1918 года герой романа А. Толстого «Хождение по мукам» Вадим Рощин. Если даже немецкое военное командование и рассчитывало на исполнение В. И. Лениным каких-то «долговых обязательств», то в этих ожиданиях обманулось. Вербальные германские деньги были в конечном итоге аккумулированы на российское имперостроительство. Несмотря на космополитическую фразеологию, В. И. Ленин мыслил евразийскими параметрами. Он категорически отвергал сотрудничество с «буржуазными националистами». Отвергнутыми оказались, в частности, все предложения об альянсе большевиков с украинскими сепаратистами.[91]

Оказание неприятелем содействия оппозиционным по отношению к правящему режиму силам в противостоящих в войне государствах естественно. Российская империя во время Первой мировой войны поддерживала, в частности, движение этнического христианского сопротивления в Османском султанате, польскую оппозицию в Германии, панславизм в Австро-Венгрии.[92]

Другое дело, когда оппозиция получает помощь от союзнических держав. «Галифакский инцидент» свидетельствует о тайном американском, а «миссия Мильнера» – английском факторах в российской революции.[93] По-видимому, и Вашингтон, и Лондон, понимая, что исход мировой войны предрешен, не желали допустить Россию к участию в территориальных разделах. Союзники предали. Верность Временного правительства союзническим обещаниям оказалась политической близорукостью. Даже «западник» П. Н. Милюков признавал, что союзники пытались в откровенной форме реализовать программу «эксплуатации России как колонии».[94]

Еще до отречения Николая II от престола, 1 марта 1917 г. правительства Англии и Франции официально сообщили о поддержке Февральской революции. Через послов объявлялось о вступлении «в деловые сношения с Временным Исполнительным Комитетом Государственной Думы, выразителем истинной воли народа и единственным законным временным правительством России».[95] Ллойд Джордж, выступая перед парламентом, не мог скрыть охватившей его радости. «Британское правительство, – комментировал премьер-министр сообщения об отречении царя, – уверено, что эти события начинают собою новую эпоху в истории мира, являясь первой победой принципов, из-за которых нами была начата война».[96]

Тот факт, что реэмиграция В. И. Ленина и его соратников происходила транзитом через территорию Германии и Швеции, не являлся секретом. Осведомленность об обстоятельствах их возвращения не стала препятствием организации торжественной встречи на Финляндском вокзале. Только когда через несколько месяцев обнаружилась реальная перспектива захвата большевиками власти, их переезд через Германию стал преподноситься как свидетельство о государственной измене.

Помимо большевистских лидеров, из швейцарской эмиграции германским транзитом возвращались в Россию видные представители руководства ПСР, меньшевистского крыла РСДРП, Бунда, Анархо-коммунистов, Социал-демократов Королевства Польского и Литвы, Польской социалистической партии, Поалей Цион, Сионистов-социалистов, Социал-демократической партии Литвы и др. Среди реэмигрантов были и принципиальные противники большевизма (например, П. Б. Аксельрод или Ю. О. Мартов). Однако из всего спектра партий только большевиков заподозрили в особом немецком покровительстве.[97]

Постфевральский распад

Октябрьская революция ознаменовала смену центробежных тенденций новой фазой имперостроительства.[98]

При Временном правительстве резко ухудшилось экономическое положение в стране. Закрытию подверглись свыше 800 крупных промышленных предприятий. Валовый объем промышленной продукции сократился по сравнению с 1916 г. на 36,4 %. Выплавка чугуна снизилась до отметки в 2,9 млн. тонн (в 1913 г. – 4,2 млн. тонн). К октябрю 1917 г. из имеющихся на юге России 65 домен работало только 33, при средней загрузке в 65 %. Прекратили функционировать 47 из 102 мартеновских печей. Добыча каменного угля составляла 80 % от уровня 1913 г. В состоянии разрухи пребывала железнодорожная инфраструктура. Средняя еженедельная погрузка снизилась с 70 тыс. вагонов в январе 1917 г. до 43 тыс. в ноябре. Государственный долг России превысил 60 миллиардов рублей, что составляло семнадцать довоенных годовых государственных бюджетов.

Десятки газет и журналов отравляли сознание населения дискредитирующими клеветническими сплетнями об императорской семье, царском правительстве, генералитете, офицерах. Чрезвычайная следственная комиссия изыскивала факты о государственной измене Николая II, подготавливая суд над императором. Из тюрем по амнистии были выпущены тысячи преступников, в том числе уголовников, незамедлительно влившихся «в революционный процесс».

Население после Февраля 1917 г., по всеобщим оценкам, как будто взбесилось. Четкая грань между насилием и тривиальным хулиганством отсутствовала. Многие эксцессы происходившей смуты не вписывались ни в парадигму классовой, ни в парадигму идейно-мировоззренческой борьбы. Не в первый раз в российской истории проявлял себя императив воли, враждебной любым государственным и правовым устроениям русского бунта? Один купеческий сын так описывал в дневнике проявление своей революционности: «Был у тятеньки на фабрике и ночью… все до одного стекла перебил! Давно в уме я эту мысль лелеял!»[99].

Революция сублимировала самые темные стороны человеческой психики. Осуществляемая под лозунгом социальности, она в плане доминации этических ценностных установок была асоциальна. Мародерство началось с первых же дней Февральской революции.

В деревнях происходил стихийный «воровской» захват земель. Традиционная круговая порука оказалась надломлена практикой расхищения бывших хозяйских имений, где каждый из общинников стремился «ухватить лучший кусок»[100]. Дабы не искушать соседей, резали на месте племенной помещичий скот.

Вопреки советско-марксистскому концепту о том, что революция осуществлялась в первую очередь руками классово сознательной части рабочих, авангарда, пролетариата, ударные силы революционной стихии формировали не они, а маргинальные и полумаргинальные слои социума. Но и этот вывод не есть довод дезавуирования российского революционного движения. Маргиналы, студенты, иммигранты, криминалитет играют значимую роль едва ли не во всех революциях. Лица, вырванные из устойчивых ниш социальной статусности, априори более революционны.

В деморализованном состоянии пребывала армия. Страну захлестнул поток дезертиров с фронта. Широкое распространение на фронте имели случаи, когда солдаты расправлялись с собственными офицерами, грабили и убивали мирное население. Численность дезертиров оценивается на 1917 г. в диапазоне от 1 до 2 млн. человек. Именно они выступили впоследствии в качестве наиболее активных революционных элементов на местах. Только революция, всеобщий правовой беспредел снимал с них ответственность за дезертирство. А ведь бежали-то в основном с фронта, захватывая боевое оружие. На весах революции оказывалось до двух миллионов находящихся вне закона вооруженных лиц.

В условиях войны значительные слои населения оказались в положении беженцев и вынужденных переселенцев. Определенные группы «инородцев» власти принудительно переселяли из прифронтовой зоны, боясь их сотрудничества с неприятелем, в глубь страны. А были еще военнопленные – свыше двух миллионов человек – и трудовые иммигранты из Китая. Тектонические миграционные сдвиги объективно определяли рост масштабов криминального мира.

Широкая амнистионная политика Временного правительства еще более повысила степень криминализированности. По разным подсчетам, численность маргинализованной части общества оказывалась «никак не ниже 20 млн. человек».[101] А это – более 15 % российского населения.

Поведение масс в 1917 г. имело все симптомы коллективного безумия. Впечатление, что «все сошли с ума» – характерный мотив относящейся к Февральской революции мемуарной литературы («революционная эпилепсия»). «После Февраля, – реконструирует настроения масс в 1917 г. в ставшей классической в историографии революции книге «Красная смута» В. П. Булдаков, – на улицы городов выплеснулась волна самых разнообразных манифестаций. Это обычно для любой революции, хотя в России, по тогдашним погодным условиям (необычно суровая зима), ситуация приобрела «масленичный» характер. Февральская революция в ту пору менее всего напоминала «кровавый карнавал». На Невский выходили женщины, требуя уравнения в правах во имя демократии; подростки с лозунгами «Детский социализм!» (лишнее подтверждение тому, что с идеалом социализма связывалось государственно-опекунское начало); решившие «перевоспитаться» уголовники; наконец, многочисленные «инородцы» в экзотических одеяниях – это более всего умиляло «чистую» столичную публику. В Москве 3 марта был «сплошной карнавал, красный променад, праздник веселья неистощимого и восторга». Все это было в алых тонах: нет человека, который не нацепил бы себе красного банта». 12 марта известный дрессировщик В. Дуров не только «возил по улицам куклы Распутина и Протопопова», но и «водил слона», причем на слоне была «алая попона с золотой вышитой надписью: «В борьбе обретешь ты право свое»! (По-видимому, это была не шутка, а форма агитации)[102]».

Регулярную царскую армию уничтожила отнюдь не антивоенная пропаганда большевиков. Ее похоронил абсурдный, если не считать его преднамеренным, Приказ № 1. Показательно, что, по свидетельству военного министра последнего состава Временного правительства А. И. Верховского, приказ был отпечатан фантастическим по масштабам тиражом – в 9 млн. экземпляров.[103] До сих пор вопрос о его авторстве и тиражировании окутан мраком. Даже военный министр первого состава Временного правительства А. И. Гучков считал его «немыслимым». Обер – прокурор Синода В. К. Львов заявлял, что Приказ № 1 есть «преступление перед родиной».[104] Но «недоразумение» повторилось. Став военным министром, А. Ф. Керенский издал свой «Приказ по армии и флоту» (его стали называть «декларацией прав солдата»), фактически дублировавший содержание Приказа № 1. Еще 16 июля 1917 г. А. И. Деникин, выступая в присутствии А. Ф. Керенского, заявил: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это неверно. Армию развалили другие…».[105]

Вопреки другому современному стереотипу, распад России на национальные государства также не был инициирован большевиками. Еще в марте 1917 г. Временное правительство восстановило автономию Финляндии. В июле финский сейм принятием «Закона о власти» фактически провозглашал независимость. Компетенция российского правительства ограничивалась лишь вопросами военной и внешней политики.[106]

Несмотря на оккупацию территории Царства Польского германскими и австро-венгерскими войсками, Временное правительство сочло необходимым заявить о своем согласии на создание в будущем независимой Польши. Единственным условием к польской стороне было установление военного союза с Россией.[107]

Самочинно созванная на Украине Центральная рада стала ее фактическим правительством. Вопреки слабому сопротивлению российских властей, она в июне 1917 г. объявила универсал об автономии Украины и создание исполнительного органа – Генерального секретариата. По украинскому примеру в июле 1917 г. была создана Белорусская рада. Претендуя на роль национального правительства, она добивалась признания политической автономии Белоруссии.[108]

С сентября вслед за Украиной начал отделяться Северный Кавказ. В Екатеринодаре было учреждено «Объединенное правительство Юго-восточного союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей». По февральской инерции к концу 1917 года от России отделились Закавказье, Литва, Бессарабия и т. д. Демократическая энтропия дошла до провозглашения независимости отдельных регионов, губерний и даже уездов.[109]

Белые генералы не были «белыми»

Чиновничий аппарат и генералитет уже не обладал внутренним имперским потенциалом. Спасти Россию, как и своего Государя, он был не в состоянии. «Кругом трусость и измена, и обман!» – записал Николай II в дневнике в ночь отречения.[110] Только два генерала из высшего командного состава армии (хан Нахичеванский и граф Келлер) изъявили готовность применить силу для подавления мятежников. Зато многие представители генералитета оказались замешаны в антимонархическом заговоре. Командующий Северным фронтом генерал К. В. Рузский преднамеренно дезинформировал царя о происходящем в столице. Еще в начале февраля он обсуждал с думскими лидерами сценарий ареста императора по пути из ставки в Царское Село.[111] В руководстве заговором были и будущие лидеры белого движения М. В. Алексеев и Л. Г. Корнилов. По свидетельству П. Н. Милюкова, М. В. Алексеев еще осенью 1916 г. разрабатывал «план ареста царицы в ставке и заточения».[112] 8 марта 1917 г. начальник Генерального штаба первым объявил императору об аресте.[113]

В пресловутом корниловском мятеже не содержалось ничего монархического и контрреволюционного. Спасать монархию отнюдь не входило в намерения Л. Г. Корнилова. Напротив, именно Лавр Георгиевич объявил царской семье постановление Временного правительства об аресте. Уже 2 марта 1917 г. революционная власть доверила ему важнейший пост начальника Петроградского военного округа, что могло быть только при абсолютной уверенности в отсутствии у генерала монархических симпатий.[114]

Обласканы Временным правительством были и Деникин, и Колчак. После Февраля, на фоне отставки «реакционных» генералов, происходил их стремительный карьерный рост. А. В. Колчак пользовался в думских кругах репутацией либерала и оппозиционера.[115] Последний военный министр Временного правительства генерал А. И. Верховский оценивал выдвижение А. В. Колчака на пост командующего Черноморским флотом в качестве первой серьезной победы оппозиции.[116] В октябре 1917 г., незадолго до большевистской революции, будущий главковерх, пребывавший в то время в США, дал согласие выставить свою кандидатуру на выборах в Учредительное собрание от партии кадетов.[117] Вернувшись в Россию в ноябре 1918 г. после почти годового пребывания за рубежом, адмирал фактически сразу же был провозглашен Верховным правителем. Вне всякого сомнения А. В. Колчак являлся прямым ставленником Запада, что и обусловило его выдвижение на высший пост в белом движении. Сам адмирал определял свою миссию в качестве «кондотьера».[118]

Ни тени реставрационных вожделений не испытывал и А. И. Деникин. Его биограф Д. Лехович определял политическую платформу генерала как «либерализм». По представлениям А. И. Деникина, писал он, «кадетская партия… сможет привести Россию… к конституционной монархии британского типа».[119] Соответственно, «идея верности союзникам приобретала характер символа веры».[120] Во всех деникинских документах целью борьбы указывалось утверждение парламентского строя, а вовсе не реставрация монархии.

Парадокс белого движения заключался в том, что оно не было достаточно белым, т. е. монархическим. Белое дело было не более чем реакцией Февраля на Октябрь. Никто из белогвардейских главковерхов не предполагал проводить реставрацию самодержавного режима. Выступая под лозунгом «единой и неделимой России», руководители белых правительств на практике вели с Антантой торг о российских территориях в обмен на военную помощь. А планы союзников по разделу и колонизации России были гораздо глобальнее, чем требования немцев на Брестских переговорах. От Антанты исходила более серьезная угроза для российской государственности, нежели от Германии. Для белых главковерхов не являлось секретом англо-французское соглашение от 23 декабря 1917 г. (подтверждено 13 ноября 1918 г.) о разделе зон влияния в России: Великобритании предоставлялся Северный Кавказ, Дон, Закавказье и Средняя Азия; Франции – Украина, Крым, Бессарабия; США и Японии – Сибирь и Дальний Восток. Японское правительство не скрывало своих замыслов по отторжению от России Дальнего Востока, что не стало препятствием к сотрудничеству с ним А. В. Колчака и Г. М. Семенова. А. И. Деникин, будучи унитаристом, тем не менее в феврале 1920 г. признал суверенитет закавказских национальных республик. Н.Н Юденич не только признавал независимость прибалтийских государств, но и организовывал совместно с эстонским правительством военные операции против большевиков. П. Н. Врангель был вынужден отказаться и от унитаристской риторики, признав право наций на «свободное волеизъявление».[121]

Сформированные главковерхами белые правительства представляли собой не что иное, как перетасовку старой колоды кадетско-эсеровско-меньшевисткой коалиции. Омское правительство А. В. Колчака возглавлял кадет П. В. Вологодский, а после реорганизации в Иркутске – кадет В. Н. Пепеляев; «деловое учреждение», ведавшие «общегосударственными» вопросами у А. И. Деникина, – министр финансов «Южнорусского правительства» кадет М. В. Бернацкий; Петроградское правительство Н.Н Юденича – кадет А. Н. Быков. В возглавляемом А. В. Кривошеиным врангелевском Правительстве Юга России пост начальника Управления иностранными сношениями принадлежал одному из патриархов российской антимонархический оппозиции П. Б. Струве.[122]

«Сформировано Южнорусское правительство…, – писал в своем дневнике один из ближайших сподвижников А. И. Деникина генерал-лейтенант А. П. Богаевский, – вместе дружно работают – социалист П. М. Агеев (министр земледелия) и кадет В. Ф. Зеелер (министр внутренних дел). Я очень рад, что мой совет А. И. Деникину и Мельникову (новый глава правительства) назначить Агеева министром сделал свое дело… Итак, Глава есть. Правительство – тоже. Дело стало за Парламентом, как полагается во всех благовоспитанных демократических государствах».[123]

Как и во Временном правительстве, значительное число министров белогвардейских режимов кооптировалось по масонским каналам.[124] Показательно, что предававший анафемам большевиков патриарх Тихон вместе с тем отказался дать благословление представителям Добровольческой армии. По-видимому, святитель не имел оснований считать белое дело православным походом за реставрацию монархии.

«Все без исключения Вожди, и Старшие, и Младшие, – писал о руководстве белым движением командующий Донской армией генерал С. В. Денисов, – приказывали подчиненным… содействовать Новому укладу жизни и отнюдь, и никогда не призывали к защите Старого строя и не шли против общего течения… Не знаменах Белой Идеи было начертано: к Учредительному Собранию, т. е. то же самое, что значилось и на знаменах Февральской революции… Вожди и военачальники не шли против Февральской революции и никогда и никому из своих подчиненных не приказывали идти таковым путем.».[125] Так что не белогвардейский генералитет, а именно большевики выступали в условиях Гражданской войны в качестве наиболее национально ориентированной, имперской силы.

Красная Армия воевала за Россию

Индикатором евразийской сущности новой власти стала советско-польская война. Большевики воевали с поляками не как с классовыми антагонистами, а национальными историческими врагами России. Белые генералы оказывались в одном лагере с польскими сепаратистами. Не «нэповский термидор», а именно война большевиков с Польшей породила, по всей видимости, сменовеховство. «Их армия, – писал В. В. Шульгин, – била поляков как поляков. И именно за то, что они отхватили чисто русские области».[126]

В пропаганде среди красноармейцев большевики апеллировали к патриотическим чувствам русского человека. Л. Д. Троцкий в одной из прокламаций по Красной Армии заявлял, что «союзники» собираются превратить Россию в британскую колонию.[127] Со страниц «Правды» Л.Д Троцкий провозглашал: «Большевизм национальнее монархической и иной эмиграции. Буденный национальнее Врангеля».[128]

Даже великий князь Александр Михайлович Романов признавал, что имперскую миссию во время Гражданской войны взяли на себя большевики. «Положение вождей Белого движения, – писал он, – стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что они не замечают интриг союзников, они призывали… к священной борьбе против Советов, с другой стороны – на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской империи…»[129]

Естественно, что среди офицерского корпуса существовало и имперское крыло. По-видимому, многие из патриотически-мыслящих офицеров перешли на сторону большевиков. На службу в Красную Армию добровольно перешел легендарный командующий Первой мировой войны генерал А. А. Брусилов. По словам В. В. Шульгина: «Одних офицеров Генерального штаба чуть ли не половина осталась у большевиков. А сколько там было рядового офицерства, никто не знает, но много».[130] Согласно расчетам Г. А. Кавтарадзе, в Красную Армию перешло примерно 30 % состава российского офицерского корпуса (33 % офицеров Генерального штаба). Учитывая, что другие 30 % оказались после 1917 г. вообще вне какой-либо армейской службы, получается, что численность бывших царских офицеров среди белых и красных сопоставима.[131] Причем, убедившись в псевдомонархизме белой армии, многие из офицеров ее довольно быстро покидали, в т. ч. и переходя на сторону красных. Всего из Белой армии в Красную за время Гражданской войны перешло 14390 офицеров, т. е каждый седьмой.[132]

Наиболее ценны признания исторической правоты большевизма, исходящие от его противников. Выводы монархиста В. В. Шульгина по осмыслению опыта Октябрьской революции гласили о том, что именно «большевики:

1) восстанавливают военное могущество России;

2) восстанавливают границы российской державы до ее естественных пределов;

3) подготавливают пришествие самодержца всероссийского».[133]

Суверенитет и целостность России, вне зависимости от исходных представлений периода подполья, защищали в условиях Гражданской войны именно большевики.

Гражданская война в России сопровождалась традиционной для периодов русских смут внешней агрессией. Пафос этого противостояния, восприятия России в качестве осажденной крепости передают агитационные стихи Демьяна Бедного:

Еще не все сломали мы преграды,

Еще гадать нам рано о конце.

Со всех сторон теснят нас злые гады.

Товарищи, мы в огненном кольце!

Намерение осуществить расчленение российских территорий в западном политическом истэблишменте даже не скрывалось. На парижской конференции были определены зоны влияния держав Антанты на бывшем пространстве Российской империи.[134] Агрессия объединенного Запада против Советской России осуществлялась по трем основным направлениям деятельности: 1) поддержка разными способами белых армий и иных российских антибольшевистских сил; 2) содействие этническому сепаратистскому движению; 3) организация собственной военной интервенции. Всего в походе против России приняло участие 14 иностранных государств: Великобритания (включая Австралию, Канаду, Индию), Франция, США, Германия, Австро-Венгрия, Турция, Италия, Греция, Румыния, Польша, Финляндия, Япония, Китай, Сербия. Это была самая широкая за всю историю военная коалиция, направленная против России. Совокупно интервенционный контингент насчитывал к февралю 1919 г. армию в размере 202,4 тыс. чел. В их числе: англичане – 44,6 тыс. чел.; французы – 13,6 тыс. чел; американцы 13,7 тыс. чел.; японцы – 80 тыс. чел.; чехи и словаки – 42 тыс. чел.; итальянцы – 3 тыс. чел.; греки – 3 тыс. чел.; сербы – 2,5 тыс. чел. Совокупно это было меньше, чем численность войск у Колчака, но больше, чем у Деникина, Врангеля и Юденича.

Еще более значимым в противоборстве с большевизмом являлся финансовый рычаг Запада. Армия Колчака была фактически полностью вооружена и экипирована на западные, прежде всего английские и американские денежные средства. Огромные суммы от стран Антанты были получены и Добровольческой армией. «Было бы ошибочно думать, – разъяснял английскую политику в России У. Черчилль, – что в течение этого года мы сражались за русских белогвардейцев. Напротив, русские белогвардейцы сражались за наше дело».[135] Поддержка белого движения со стороны Антанты в условиях выхода Советской России из мировой войны позволила большевикам позиционировать себя как защитников национальных интересов.

Воспитанные в традициях революционного подполья большевики в своей риторике были первоначально ближе к русофобии, чем к русофильству. Однако логика избранной идеологии объективно заставляла большевиков все в большей степени переходить на государственнические позиции. Именно Гражданская война, в которой России пришлось противостоять не только и не столько «белым», сколько стоящей за их спиной объединенной западной агрессии, стала историческим контекстом этой идейной трансформации.

«Собирание земель русских» и проект СССР

Масштабы государственной дезинтеграции России периода Гражданской войны отразились в создании на разных ее этапах не менее 120 самостоятельных государств. Из них 59 были в конфронтации к большевикам. Никогда такого количества одновременно существующих в ареале российской цивилизации государств не было. Миссия большевиков заключалась в форсированном формировании новой интегрирующей модели государственного единства – советской.

И действительно, большевикам в поразительно быстрый срок удалось заново собрать воедино более сотни образовавшихся государств. Во многом под впечатлением этой интеграционной роли новой власти среди бывших белоэмигрантов формируется направление «сменовеховства». В деятельности большевиков обнаружилась миссия Ивана Калиты – «Собирание земель русских»[136].

Большевизм был признан сменовеховцами единственной на тот момент национально-державной силой, что и вызвало к жизни стратегию союза с советской властью. Главное, что сумели сделать большевики и не смогло временное правительство – это предложить народам бывшей Российской империи новую аксиологическую модель их интеграции. Их объединение ценностно обосновывалось теперь миссией утверждения идеалов коммунистического общества. Федералистская система СССР контекстуализировалась с задачами этого проекта. Она была своеобразным планетарным призывом к народам мира, пролетариям всех стран об объединении вокруг созданного ядра советских республик.

Большевики выстраивали новую государственность в соответствии с принципами федерализма, а не унитаризма. В свете того, что СССР распадется впоследствии по границам национальных республик, это может быть, на первый взгляд, поставлено большевикам в вину. Но не в федерализме самом по себе состояло дело, а в доминировании на различных этапах центробежных или центростремительных сил.

Преимущество унитаризма состоит в усилении позиций Центра, что особенно важно при наличии в обществе центробежных тенденций. Недостаток унитаризма – унификация национально-культурной жизни. Федерализм позволяет выстроить модель государства как мира миров, где уровень национальный гармонизирует с уровнем цивилизационным. Сторонником федерализма был, к примеру, Н. Я. Данилевский – основоположник теории культурно-исторических типов, заподозрить которого в подрыве российской государственности было бы весьма трудно. Автор «России и Европы» был убежден, что только через федерацию Россия сможет консолидировать вокруг себя другие народы, входящие в ее цивилизационный ареал. Вступление в эту Федерацию должен быть, по мысли Данилевского, добровольным, а выход – беспрепятственным. Иначе, полагал он, ничего не получится. Не железом и кровью, как учил Бисмарк, должна выстраиваться российскоцентричная модель единства, а любовью – провозглашал в своих великих стихах Федор Тютчев.

Контекстом создания советской федерации была атмосфера ожидания близкого свершения мировой революции. Замысел создания СССР был четко заявлен в Конституции 1924 года: «Воля народов советских республик, собравшихся недавно на съезды своих Советов и единодушно принявших решение об образовании Союза Советских Социалистических Республик, служит надежной порукой в том, что Союз этот является добровольным объединением равноправных народов, что за каждой республикой обеспечено право свободного выхода из Союза, что доступ в Союз открыт всем социалистическим советским республикам, как существующим, так и имеющим возникнуть в будущем, что новое союзное государство явится достойным увенчанием заложенных еще в октябре 1917 года основ мирного сожительства и братского сотрудничества народов, что оно послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в Мировую Социалистическую Советскую Республику».[137]

Советский Союз создавался не как региональный, а как планетарный проект. Ситуации 1922 года – времени создания СССР, и 1991 года – времени его распада – принципиально отличалась. В 1922 году большевизм был наступающей и побеждающей силой. Советский Федерализм был приглашением странам и народам мира вступить добровольно в создаваемую общность. В 1991 году КПСС сдавала позиции, отступала и единство страны удержать идеологически оказалась не в состоянии. Причина распада государства состояла не детонировавших минах, заложенных Лениным, а в идеологической инверсии, предательстве руководством КПСС советского проекта.

Да, Конституция СССР предусматривала право выхода любой из союзных республик из состава Союза. Но это было фактически невозможно. Не было самой законодательно закрепленной процедуры выхода.

Применение цивилизационного подхода позволяет переосмыслить историческую роль большевизма в истории России. Октябрьская революция не была историческим отрицанием дореволюционного прошлого, как традиционно оценивалась она и в рамках теории формаций – со знаком плюс, и в рамках либеральной теории – со знаком минус. Большевики взяли на себя объективно миссию – политически – восстановителей Империи, культурно – восстановителей идентичной цивилизационной общности. Созданное ими новое государство СССР явилось исторической модификацией российской цивилизационной государственности.

Глава 3

От русофобии – к национал-большевизму

Гражданская война продолжается

Гражданская война, если понимать под ней жесткое противостояние групп населения, в России, вопреки утвердившемуся историографическому стереотипу, не была окончательно завершена в 1920 г. с изгнанием войск П. Н. Врангеля из Крыма или с освобождением в 1922 г. Дальнего Востока. Это было завершением самого острого, военного этапа. В дальнейшем идеологическое противостояние, проецирующееся на вопрос о власти, о реформах то затухало, то вспыхивало с новой силой. Новая экономическая политика являлась в этом отношении временным социальным компромиссом. Кровавые события коллективизации и массовых политических репрессий объяснялись именно логикой этого противостояния, начавшегося в Гражданскую войну. Социальная среда в значительной своей части сопротивлялась реформам, взрывавшим сами основы жизни людей, привычные уклады, экономические основания, вероисповедание. По форме практически как масштабная война развертывался, в частности, процесс «раскулачивания». Кулаки не являлись исключительной жертвой происходившего социального конфликта. Борьба имела обоюдонаправленный характер. «Наших председателей волостных исполнительных комитетов и вообще сельских работников, – свидетельствовал И. В. Сталин в октябре 1927 г., – не всегда признавали и нередко подвергали террору. Селькоров встречали обрезами. Кое-где, особенно на окраинах, мы имели бандитские выступления. А в такой стране, как Грузия, мы имели даже восстание».[138]

Согласно официальным данным, отраженным в хрестоматийном издании «Истории КПСС», только за сентябрь-октябрь 1929 г. было совершено в Ленинградской области – 100 террористических актов, в Средневолжском крае – 353, в Центрально-Черноземной области за июль – ноябрь – 749. В РСФСР в течение одного года было зафиксировано около 30 тысяч поджогов имущества колхозов. И это не было исключительным протестом одиночек.

По всей стране формировалась сеть подпольных организаций сопротивления коллективизации. Только на Северном Кавказе действовали «Союз хлеборобов», «Союз за освобождение крестьян», «Добровольно-освободительная армия» и др. На Украине повстанческие силы подготавливали восстание, которое должно было начаться одновременно в 32 селах. Характерны лозунги подпольщиков – «Ни одного фунта хлеба Советской Власти», «Все поезда хлеба – под откос». Вооруженные восстания вспыхнули в Кабардино-Балкарии, Чечне, Ставрополье, Дагестане, Армении, Азербайджане. Боевые действия на Северном Кавказе после революции, по сути, не прекращались. Крупный вооруженный мятеж вспыхнул в декабре 1929 г. в Красноярском округе. Восставшие захватили несколько населенных пунктов. Партийные и советские активисты на захваченных территориях были расстреляны. Депортация «кулаков» стала мерой, определяемой условиями и логикой фактической войны.

Для сохранения советской власти в деревне туда была командирована армия партийцев – «двадцатипятитысячников». Сюжеты романа М. Шолохова «Поднятая целина» в этом плане исторически достоверны.

Отдельные диверсионные группы забрасывались на территорию СССР и из-за рубежа. Плацдармом таких забросок на Западе являлась Польша. В Средней Азии продолжали действовать басмаческие формирования. Плацдармом их дислокации выступала территория Афганистана. Из Финляндии в районы расселения финно-угорского населения направлялись пропагандисты панфинской идеологии. Диверсионные акции против советской власти составляли тактику Российского общевоинского союза (РОВС). Условия фактически продолжавшейся войны вызывали соответствующую военному времени реакцию. Тем более что не ушла еще из памяти победителей Гражданская война с ее «простыми» методами силового умиротворения.

Советский Союз существовал в условиях «осажденной крепости». Основной вызов формулировался и витал в воздухе в виде: «Если завтра война». И действительно, внешнеполитическая обстановка заставляла бить в набат. Большая война с Западом могла начаться уже в конце 1920-х гг. Разрыв дипломатических отношений с Великобританией, казалось, выводил на логику военного конфликта. И если бы война началась до осуществления Советским Союзом индустриального рывка, последствия могли быть самые катастрофические. Отсутствовала должная индустриальная база, которая бы позволила создать соответствующие вызовам времени новые образцы вооружения. Не готова к войне была и государственная элита, мыслящая в парадигме борьбы революционной эпохи. Отсюда вытекала постановка задачи форсированного рывка к достижению принципиально нового качества обеспечения государственной безопасности. Достичь его было возможно в той ситуации только в режиме общенародной мобилизации.

С начала 1930-х гг. геополитическая напряженность еще более усиливается. Формируются два очага потенциальной агрессии против СССР. На Западе – германский, а на Востоке – японский. В обоих случаях задача отторжения значительных территорий у СССР присутствует даже в публичных декларациях. Даже Н. И. Бухарин, главный идеолог «сбалансированного» (т. е. не мобилизационного) курса развития, в связи с новыми геополитическими вызовами имел основания заявлять: «Гитлер… желает оттеснить нас в Сибирь… японские империалисты хотят оттеснить нас из Сибири, так что, вероятно, где-то на одной из домн «Магнитки» нужно поместить все 160-миллионное население нашего Союза». Вероятным противником в будущей войне считалась и Польша.

Грянувший мировой экономический кризис (Великая депрессия) предоставлял Советскому Союзу благоприятный шанс на решение задачи ликвидации отставания от Запада. Коллапс западной экономики еще более убеждал в правильности советской плановой модели хозяйствования.

Переход от парадигмы мировой революции к парадигме строительства социализма в одной стране предполагал соответствующую идеологическую инверсию. Необходимо было выработать новую модель идеологии, синтезирующую идею коммунизма с идеей русской державности. Идеологический выбор в то время не был однороден и однозначен. Предстоящие гигантские преобразования могли существенно видоизмениться в своих планах и программах в зависимости от выбора тех или иных идеологических решений. Это в победившей в итоге версии предполагало относительный разрыв с прежней русофобской и атеистической риторикой. Созданная И. В. Сталиным система была, с подачи Н. В. Устрялова, определена как национал-большевистская.[139] Но путь мог быть и иным. Закончиться он мог также иным образом в последующей борьбе как внутри страны, так и в плане ее международного положения.

Сталинская партийная чистка 1937 г. – классический образец масштабной цезарианской трансформации. На первый взгляд, этот опыт неудачен. Сталинские репрессии стали одной из наиболее мрачных страниц российской истории. Но, прежде чем присоединиться к этому выводу, следует определить характер решаемых И. В. Сталиным в 1937 г. задач.

Обуздать анархию

Одна из главных задач нового красного имперстроительства было обуздать народную анархию. Сделать это представлялось достаточно сложно. Революция высвободила самые темные стороны человеческой психики. Осуществляемая под лозунгом социальности, она в плане доминанты этических ценностных установок была асоциальна. Мародерство началось с первых же дней Февральской революции. Массовые грабежи и погромы не прекращались в течение всей Гражданской войны. Отражением характера произошедшей социальной бойни может служить соотношение жертв среди военнослужащих (солдат и командиров белых и красной армий) и мирных жителей. 800 тыс. (из них 450 тыс. умерли от ран и эпидемий) против 10 млн. [140] Такого рода диспропорции в потерях наводят на мысль, что война между красными и белыми де-факто шла не столько друг против друга, сколько против населения. Политические установки руководства и реальные эгоистические интересы мобилизованного красноармейца (белогвардейца) кардинально расходились.

В деревнях происходил стихийный «воровской» захват земель. Традиционная круговая порука оказалась надломлена практикой расхищения бывших хозяйских имений, где каждый из общинников стремился «ухватить лучший кусок»[141]. Дабы не искушать соседей, резали на месте племенной помещичий скот. Комбеды стали своеобразной расплатой за своекорыстие.

На низовом уровне функционирования социума главным препятствием абсолютизации принципа свободы индивидуума выступали скрепы традиционной патриархальной семьи. На каждой из точек «смутных времен» в истории России фиксируются «походы» против семейных ценностей. Ликвидация «буржуазного института» семьи была одним из лозунгов революции. Эта задача, как известно, являлась одним из базовых программных положений Манифеста коммунистической партии[142].

Отражением гедонистских настроений в обществе стал рост половой распущенности. Как «тяжелую нравственную лихорадку русской молодежи» охарактеризовал эти тенденции посетивший Россию в 1920 г. Г. Уэллс[143]. Особенно стремительной в этом плане оказалась «эмансипация» российских женщин[144]. Данные социологических обследований учащихся Москвы и Ленинграда фиксируют стремительное снижение срока вступления в половую жизнь женского городского населения в период революции. Удельный вес женщин столичных городов, имевших половые отношения до достижения 18-ти летнего возраста, составил в 1923 г. 62,6 %, тогда как до революции он составлял всего 2,5 %.[145]. Только в 1930-е гг. посредством пропаганды морального ригоризма ранняя сексуализация советской молодежи была остановлена.

Тема половой свободы была одной из центральных в идеологии пролеткульта. Широкое хождение в период Гражданской войны получил текст изданного в 1918 г. «Декрета об отмене частного владения женщинами». Идут споры о его подлинности. Но фактом является то, что, восприняв документ как подлинный, в ряде мест (преимущественно комбедах) идея «национализации женщин» получила практическое воплощение. Разлагающее воздействие т. н. «свободной любви» в России стало в 1919 г. даже предметом обсуждения на заседании специальной сенатской комиссии в США[146].

Одним из первых декретов (принят в декабре 1917 г.) предельно упрощалась бракоразводная процедура. Пропаганда права женщины на развод привела к выходу некогда патриархальной России на первое место в мире по показателю разводимости[147].

Центральной темой молодежных диспутов стала теория «стакана воды», отрицающая чувство любви и сводящая отношения мужчины и женщины к удовлетворению сексуальных влечений. Как буржуазная мораль отрицались все условности добрачных ухаживаний. Совершение полового акта редуцировалось до уровня выпитого, ввиду естественной потребности человека в утолении жажды, стакана воды. В Москве и ряде других городов проводились массовые эпатирующие традиционалистов демонстрации под лозунгом «Долой стыд!». Уже в середине 1920-х гг. в столице при попустительстве властей активно действовало общество с аналогичным названием. Прямым следствием пропаганды половой свободы стали пандемии венерических заболеваний. Ситуация в городах 1920-е гг. была настолько опасной, что существовал риск эпидемиологического кризиса всей социальной системы[148].

Россия в 1920-е гг. находилась за весь период нового времени на историческом максимуме криминализации. В Москве к 1921 г. преступность, в сравнении с довоенным уровнем, возросла почти в 4 раза. При этом показатель таких «лихих» видов преступлений, как вооруженный грабеж, увеличился в несколько сот раз[149]. Стиралась грань между уголовной субкультурой и культурой массовой. Лексика уголовников прочно внедрялась в разговорную речь рядового советского человека. Среди молодежи повсеместно распространялась мода на уголовные татуировки.

Советские города оказались поражены синдромом молодежного хулиганства. Банды подростков фактически контролировали городские окрестности, парализуя нормальное функционирование общественных учреждений. Имелись случаи закрытия, ввиду боязни хулиганского террора, школ и клубов. Повсеместно совершались нападения на сотрудников милиции. Известны инциденты организации хулиганами настоящей «рельсовой войны». В результате действий одной из таких банд было пущено под откос три паровоза. В Новосибирске распоясавшимися хулиганами была разогнана комсомольская демонстрация. Распространенным явлением стала ломка станков и другого оборудования на производстве. Обычным делом было избиение молодыми рабочими шутки ради специалистов – производственников, инженеров, директоров (феномен «быковщины»). И все это – без каких-либо рациональных оснований. Немотивированная агрессия, как правило, являлась следствием психологического травматизма, характерного для периодов социальных потрясений и ценностных инверсий. Согласно данным проведенного в 1920-е гг. обследования, 56 % хулиганов диагностировались в качестве травматико-невротиков, а 32 % – неврастеников и истериков. При этом 95 % уличенных в хулиганстве представителей молодежи были пьющими, 62 % из них употребляли регулярно алкоголь, 7 % принимали наркотики. Для преодоления кризиса подростковой асоциальности, наряду с ужесточением карательных мер, потребовалась разработка государственной молодежной политики, организация борьбы с беспризорностью[150].

Свобода – liberte трансформировалась в русскую «волю». Об их категориальном различии писал русский философ – эмигрант Г. П. Федотов: «Никто не может оспаривать русскости «воли». Тем необходимее отдать себе отчет в различии воли и свободы для русского слуха. Воля есть прежде всего возможность жить или пожить по своей воле, не стесняясь никакими социальными узами, не только цепями. Волю стесняют и равные, стесняет и мир. Воля торжествует или в уходе из общества, на степном просторе, или во власти над обществом, в насилии над людьми. Свобода личная немыслима без уважения к чужой свободе, воля всегда для себя. Она не противоположна тирании, ибо тиран есть тоже вольное существо. Разбойник – это идеал московской воли, как Грозный – идеал царя. Так как воля, подобно анархии, невозможна в культурном общежитии, то русский идеал воли находит себе выражение в культе пустыни, дикой природы, кочевого быта, цыганщины, вина, разгула, самозабвения страсти, – разбойничества, бунта и тирании. Когда терпеть становится невмочь, когда «чаша народного горя с краями полна», тогда народ разгибает спину: бьет, грабит, мстит своим притеснителям – пока сердце не отойдет, злоба утихнет, и вчерашний «вор» сам протягивает руки царским приставам. Вяжите меня. Бунт есть необходимый политический катарсис для московского самодержавия, исток застоявшихся, не поддающихся дисциплинированию сил и страстей. Как в лесковском рассказе «Чертогон», суровый патриархальный купец должен раз в году перебеситься, «выгнать черта» в диком разгуле, так московский народ раз в столетие справляет свой праздник «дикой воли», после которой возвращается, покорный, в свою тюрьму. Так было после Болотникова, Разина, Пугачева, Ленина».[151] Период новой пугачевщины заканчивался, и его окончание было сопряжено с восстановлением порушенной Империи.

Русофобия левых

Решение второй задачи имперской реставрации связывалось с борьбой с космополитизмом элиты. Космополитизм и даже русофобия охватывали в 1920-е годы значительную часть новой революционной элиты. Главным внутренним врагом для лево-интернационалистского крыла большевизма являлось «русское великодержавие».

Принципу национальной (цивилизационной) идентичности противопоставлялась доктрина о слиянии наций. Еще народнический теоретик П. Л. Лавров декларировал утрату значения национального вопроса перед задачами социальной борьбы, для которых ни границ, ни языков, ни преданий не существует. Основоположник отечественного бланкизма П. Н. Ткачев подчеркивал несовместимость приверженности к социализму и национальной самобытности[152].

В рамках марксистской платформы проводилась дифференциация буржуазного и коммунистического вариантов денационализации. Первому из них соответствовало понятие космополитизм, второму – интернационализм. Большевики апеллировали к грядущему мироустройству без наций. Цель революционной борьбы заключалась, по словам В. В. Маяковского, в том, «чтобы без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитием». Даже разговоры о «дружбе» и «братстве» народов, противоречащие идее о полном исчезновении нации, классифицировались первоначально как проявление мелкобуржуазного национализма.

Характерно, что многие из видных российских революционеров считали себя людьми без какой-то определенной национальной принадлежности. Л. Д. Троцкий, отвечая на вопрос, относит ли он себя к евреям или русским, пояснял свою идентичность таким образом: «Ни тем, ни другим. Я социал – демократ, интернационалист». Не относил себя к еврейской национальности и Л. Б. Каменев. «Я не еврей, я – коммунист», – заявлял Л. З. Мехлис. Сам В. И. Ленин при заполнении паспортных данных записал: «Без национальности»[153].

Путь реализации интернационалистской модели виделся в дезавуировании и подрыве идентификационных основ государствообразующего народа. Это обосновывалось как необходимый противовес сложившегося, ввиду численного преобладания русских, фактического неравенства. Открыто и прямолинейно со съездовских трибун (например, выступление Н. И. Бухарина на XII съезде 1923 г.) выдвигалась задача искусственно поставить русский народ в более низкое, в сравнении с другими нациями, положение. Таким способом предполагалось компенсировать перед якобы угнетенными прежде народами великодержавный период русской истории[154].

Провозглашался массовый культурный поход против «старой России». Понимаемый таким образом интернационализм приводил на практике к разгулу русофобии. «Обломовщина» являлась, пожалуй, наиболее популярной маркировкой русского национального характера. Письменные распоряжения председателя СНК пестрили выражениями типа «русские дураки» или «полуварвары русские». Да и вообще само употребление слова «русский» вплоть до середины 1930-х гг. имело преимущественно негативный смысл. Один из партийных лидеров, Л. Б. Каменев, с сочувствием цитировал стихи В. С. Печерина: «Как сладостно – отчизну ненавидеть…»

Не следует это представлять так, будто инородцы – евреи прежде всего, придя к власти, обрушились с клеймением на русский народ. Размежевание внутри партии было обусловлено не этнической принадлежностью, а идеологической позицией. Грузин И. В. Сталин возглавлял русофильскую группу. Напротив, этнически русский Николай Бухарин был из партийного руководства особо жесток в характеристиках России и русского народа. Большевистский идеолог клеймил русскую «азиатчину», «кнутобойство», называл Россию «дурацкой страной», сравнивал ее с «широкозадой деревенской бабой» (и это говорил официальный государственный деятель). «Оно, – описывалось Н. И. Бухариным русское прошлое, – в темноте, оно – в мордобое, оно – в пьянстве, оно – в матерщине, оно – в дряблости, неуважении к труду, хулиганстве, оно – в «ладанках» и «иконках», «свечках» и «лампадках», оно – в остатках шовинизма… Оно – в свинском обращении с женщиной, оно – во внутренней разнузданности, в неуменье работать над собой, в остатках обломовщины, интеллигентского самомнения, рабского темпа работы… Нужны были именно большевики, чтобы из аморфной, малосознательной массы в стране, где обломовщина была самой универсальной чертой характера, где господствовала нация Обломовых, сделать ударную бригаду мирового пролетариата!» К созданному писателем Иваном Гончаровым образу ленивого человека Бухарин обращался не единожды, превращая его в персональный символ русского народа. «Русский народ, – заявлял он, – нация Обломовых, нация рабов, с рабским прошлым, народ-растяпа с присущей ему азиатской ленью». Клеймил Бухарин и культурное творчество, обращенное к русской национальной традиции. Под удар бухаринской критики подпала, в частности, есенинская поэзия: «Идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого «национального характера»: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще… Есенинская поэзия по существу своему есть мужичок, наполовину превратившийся в «ухаря-купца»: в лаковых сапожках, с шелковым шнурком на вышитой рубахе, «ухарь» припадает сегодня к ножке «государыни», завтра лижет икону, послезавтра мажет нос горчицей половому в трактире, а потом «душевно» сокрушается, плачет, готов обнять кобеля и внести вклад в Троице-Сергиевскую лавру «на помин души». Он даже может повеситься на чердаке от внутренней пустоты. «Милая», «знакомая», «истинно русская» картина!»

Реабилитация Н. И. Бухарина в перестроечные годы была сопряжена с созданием образа невинной жертвы сталинских репрессий, представлявшего демократическую альтернативу сталинизму. Вероятно, Бухарин и не участвовал в антисталинском заговоре. Но его идейная позиция была, если называть вещи своими именами, позицией русофоба.

Русофобия охватила в двадцатые годы и новую советскую литературу. Русофобские позиции иллюстрируют, в частности, стихи В. Александровского:

Русь! Сгнила? Умерла? Подохла?

Что же! Вечная память тебе.

Не жила ты, а только охала

В полутемной и тесной избе.

Костылями скрипела и шаркала,

Губы мазала в копоть икон,

Над просторами вороном каркала,

Берегла вековой, тяжкий сон[155].

В том же русофобском духе написаны стихи Демьяна Бедного:

Сладкий храп и слюнищи возжею с губы,

В нем столько похабства!

Кто сказал, будто мы не рабы?

Да у нас еще столько этого рабства…

Чем не хвастались мы?

Даже грядущей килой,

Ничего, что в истории русской гнилой,

Бесконечные рюхи, сплошные провалы.

А на нас посмотри:

На весь свет самохвалы,

Чудо-богатыри.

Похвальба пустозвонная,

Есть черта наша русская – исконная,

Мы рубили сплеча,

Мы на все называлися.

Мы хватались за все сгоряча,

Сгоряча надрывалися,

И кряхтели потом на печи: нас – «не учи!»,

Мы сами с усами!..

Страна неоглядно великая,

Разоренная рабски-ленивая, дикая,

В хвосте у культурных Америк, Европ, гроб.

Рабский труд – и грабительское дармоедство,

Лень была для народа защитное средство,

Лень с нищетой, нищета с мотовством,

Мотовство с хватовством.

Неуменье держать соседства…

Сталин уже в 1930-ом году, когда еще поворот на национал-большевистские рельсы не был очевиден, подверг Демьяна Бедного резкой критике, обвинив в клевете на русский народ. «В чем существо Ваших ошибок? – писал он в ответном письме на жалобу поэта. – Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлекши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… [Вы] стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что «лень» и стремление «сидеть на печке» является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата».

В общий русофобский хор новой советской литературы вливался поначалу из-за рубежа и голос пролетарского писателя Максима Горького. «Костер зажгли, – пишет будущий первый председатель правления Союза писателей СССР, – он горит плохо, воняет Русью, грязненькой, пьяной и жестокой. И вот эту несчастную Русь тащат и толкают на Голгофу, чтобы распять ее ради спасения мира… А западный мир суров и недоверчив, он совершенно лишен сентиментализма… В этом мире дело оценки человека очень просто: вы умеете работать?… Не умеете?… Тогда вы лишний человек в мастерской мира. Вот и все. А так как россияне работать не любят и не умеют, и западноевропейский мир это их свойство знает очень хорошо, то нам будет очень худо, хуже, чем мы ожидаем… Русский человек в огромном большинстве плохой работник. Ему неведом восторг строительства жизни, и процесс труда не доставляет ему радости; он хотел бы – как в сказках – строить храмы и дворцы в три дня и вообще любит все делать сразу, а если сразу не удалось – он бросает дело. На Святой Руси труд подневолен… отношение к труду – воловье».

Естественно, особое значение в борьбе с «русским великодержавием» придавалось подрыву исторического сознания. Само наименование «русская история» как «контрреволюционный термин одного издания с трехцветным флагом» исключалось из образовательных программ. Исторические национальные герои России подавались в качестве реакционеров. Более других, пожалуй, досталось Д. Пожарскому и К. Минину. В рамках пролеткультовского движения проводилась широкая кампания по демонтажу их памятника на Красной Площади. Под запрет как проявление мелкобуржуазного национализма попала идея «патриотизма».

Пасквильную форму интерпретации исторической миссии ведущих деятелей отечественной истории иллюстрируют поэтические строчки Джека Алтаузена:

Я предлагаю

Минина расплавить,

Пожарского.

Зачем им пьедестал?

Довольно нам

Двух лавочников славить,

Их за прилавками

Октябрь застал.

Случайно им

Мы не свернули шею

Я знаю, это было бы под стать,

Подумаешь,

Они спасли Расею?

А может, лучше было б не спасать[156].

Признанным лидером советских историков выступал в двадцатые годы академик Михаил Николаевич Покровский – жесткий критик российской государственности. Авторитет Покровского был столь велик, что его имя пять лет носил Московский Государственный Университет, ныне носящий имя Ломоносова. Взгляды М. Н. Покровского на российскую историю отражает следующий фрагмент из его сочинений: «Предлагаю всегда писать название страны «Россия» именно так, в кавычках, настолько оно скомпрометировало себя за тысячелетнюю историю, в которой не было ни единого светлого пятна, а лишь угнетение собственного темного, дикого и забитого народа и подавление стремления к свободе других… «Российская империя» вовсе не была национальным русским государством. Это было собрание нескольких десятков народов… объединенных только общей эксплуатацией со стороны помещичьей верхушки, и объединенных притом при помощи грубейшего насилия». Еще одна цитата: «Российскую империю называли тюрьмой народов. Мы знаем теперь, что этого названия заслуживало не только государство Романовых, но и его предшественница, вотчина потомков Калиты. Уже Московское великое княжество, не только Московское царство, было тюрьмой народов. Великороссия построена на костях инородцев, и едва ли последние много утешены тем, что в жилах великоруссов течет 80 % их крови. Только окончательное свержение великорусского гнета той силой, которая боролась и борется со всем и всяческим угнетением, могло послужить некоторой расплатой за все страдания, которые причинил им этот гнет».

Языковая политика заключалась в переориентации от кириллицы к латинскому алфавиту. Активно велись разработки языка эсперанто. В риторическом революционном запале левые пропагандисты доходили до отношения к русскому алфавиту как к «идеологически чуждой социалистическому строительству форме», «пережитку классовой графики самодержавного гнета, миссионерской пропаганды, великорусского национал-шовинизма и насильственной русификации». За весь продолжавшийся до середины 1930-х гг. период большевистской лингвистической дерусификации на латинскую графику был переведен алфавит 68 национальностей[157].

Основанные когда-то русскими города переименовывались в соответствии с фонетикой национальных меньшинств: Верхнеудинск стал Улан-Удэ, Белоцарск – Кизилом, Верный – Алма-Атой, Усть-Сысольск – Сыктывкаром, Обдорск – Салехардом, Царевокайск – Йошкар-Олой, Петровск-Порт – Махачкалой и т. д.

Уже после смерти В. И. Ленина в апреле 1924 г. создается Союз безбожников (позднее – воинствующих безбожников). Именно в этот период под руководством Емельяна Ярославского была развернута широкомасштабная антирелигиозная пропаганда. С высокой партийной трибуны звучали одобряемые руководством партии такие речи, как, например, заявление Н. И. Бухарина о генетической связи русского алкоголизма с природой православия[158].

Лево-коммунистическое наступление продолжалось еще в начале 1930-х гг. Осуществлялась кампания по снятию церковных колоколов и передаче их в государственные учреждения для использования в хозяйственных нуждах. Продолжалась кампания по переводу алфавитов национальных меньшинств от кириллицы к латинской графике. Еще в июне 1930 г. нарком просвещения, председатель Ученого совета при ЦНК СССР А. В. Луначарский заявлял: «Отныне наш русский алфавит отдалил нас не только от Запада, но и от Востока… Выгоды, представляемые введением латинского шрифта, огромны. Он даст нам максимальную международность»[159].

Сталинский идеологический поворот

Однако в 1933 г. ситуация в мире принципиально изменилась. Нацистская партия пришла к власти в Германии. Прежняя космополитическая идеология обнаружила свою непригодность в борьбе с новым идеологическим соперником. Нужна была новая идеология, аккумулирующая внутренние духовные ресурсы народа, превращающая в фактор государственной политики его исторические цивилизационно-ценностные накопления. Требовалось, соответственно, произвести смену приверженной прежним лево-интернационалистским догматам политической элиты. И этот поворот был совершен И. В. Сталиным.

Произошедший под прежней вывеской поворот был очевиден уже современникам. В ходе межпартийной борьбы в среде левой оппозиции был сформулирован концепт сталинского термидора.[160] Он стал основой выдвинутой Л. Д. Троцким теории «преданной революции». В качестве доказательств сталинской контрреволюции Лев Давидович ссылался на следующие метаморфозы 1930-х гг.: отмена ограничений, связанных с социальным происхождением, установление неравенства в оплате труда, реабилитация института семьи, приостановка антицерковной пропаганды, восстановление офицерского корпуса, казачества и т. п.[161] Троцкий объявлял сталинизм закономерным явлением контрреволюционной реакции: «Достаточно известно, что каждая революция до сих пор вызывала после себя реакцию или даже контрреволюцию, которая, правда, никогда не отбрасывала нацию полностью назад, к исходному пункту… Жертвой первой же реакционной волны являлись, по общему правилу, пионеры, инициаторы, зачинщики, которые стояли во главе масс в наступательный период революции… Аксиоматическое утверждение советской литературы, будто законы буржуазных революций «неприменимы» к пролетарской, лишено всякого научного содержания».[162]

Характерную реакцию левого крыла партии на происходящие перемены представляют гневные слова литературно-партийного функционера А. А. Берзинь, высказанные ей в 1938 г.: «В свое время в Гражданскую войну я была на фронте и воевала не хуже других. Но теперь мне воевать не за что. За существующий режим я воевать не буду… В правительство подбираются люди с русскими фамилиями. Типичный лозунг теперь – «мы русский народ». Все это пахнет черносотенством и Пуришкевичем».[163]

Напротив, бывшие царские офицеры не скрывали своих симпатий к происходящим политическим процессам. «Я счастлив, – заявлял один из них. – Тюрьмы полны евреями и большевиками».[164] «Неужели вы не понимаете, – завершал свою мысль офицер, – что речь идет о создании в России новой династии». Действительно, почти половину жертв сталинской партийной чистки составляли «герои коллективизации», победители в войне с крестьянством. Признание этого факта позволяет в исторических координатах трактовать тридцать седьмой год как «контрудар крестьянской страны». Сталин не был одиночкой-тираном, он олицетворял и претворял в жизнь масштабные социальные силы и их движения. К 1939 г. из причастных к коллективизационным процессам кандидатов в члены ЦК партии уцелел лишь один человек (Юркин).[165]

Будучи на прямо противоположных идеологических позициях, чем Троцкий, с его оценкой «сталинского термидора» соглашался и Г. П. Федотов: «Революция в России умерла. Троцкий наделал много ошибок, но в одном он был прав. Он понял, что его личное падение было русским «термидором». Режим, который сейчас установился в России, это уже не термидорианский режим. Это режим Бонапарта».[166]

Концептуально как контрколлективизация сталинские репрессии рассматриваются американским историком и политологом Р. Такером. Согласно его оценке, директивы вождя с 1935 г. приобретают «прокрестьянскую окраску». Проект «октябрьской революции на селе» провалился. Осознав его неудачу, Сталин занял позицию, противоположную той, на которой сам находился в 1929 г. Вопреки прежней классовой нетерпимости, он заявлял, что «не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти».[167] В то же самое время, когда прозвучали призывы к толерантному отношению к прежним записным врагам социализма, шло активное истребление бывшей партэлиты.[168]

«Большой террор», колоссальные жертвы и трагедии были объективно предопределены выбранной руководством страны логикой государственного строительства. Революционные кадры стали лишними в постреволюционную эпоху. По мере укрепления государственности все более обнаруживался их антагонизм по отношению к формируемой государственной системе. Победив в 1917 году, они по-прежнему отождествляли себя с революционной властью и отказывались признавать новые реалии. Имел место реальный социальный и политический конфликт. Сам переход от революционной эпохи к этапу государственного строительства предопределил, таким образом, их истребление.[169]

Перспектива мировой революции стала в глазах прагматически мыслящей части большевиков призрачной. Идея строительства социализма в одной стране противоречила марксистскому пониманию природы всемирного коммунистического строительства. Удержаться у власти представлялось возможным, лишь вернувшись к дореволюционным цивилизационным формам существования России. Б. И. Николаевский в доказательстве сталинского поворота апеллировал к секретному Постановлению Политбюро ВКП(б) от 24 мая 1934 г., протоколы которого попали в распоряжение немцев. Вероятность фальсификации не снимает определенное отражение в нем логики трансформации большевистского режима. «ВКП(б), – указывалось в документе, – должна временно отказаться от самого своего идейного существа для того, чтобы сохранить и укрепить свою политическую власть над страною. Советское правительство должно на время перестать быть коммунистическим в своих действиях и мероприятиях, ставя себе единственной целью быть прочной и сильной властью, опирающейся на широкие народные массы в случае угрозы извне».[170]

К середине 1930-х гг. стало очевидным, что Коминтерн потерпел идеологический крах. Фактическое упразднение данной структуры было лишь делом времени.[171]

Большая партийная чистка представляла собой одну из возможных форм кадровой ротации. Одной из ее причин была тенденция бюрократического перерождения советского режима. Из партработников высшего звена формировалось некое привилегированное сословие, новый «эксплуататорский» класс. По свидетельству современников, вместо купцов, фабрикантов и помещиков в ресторане «Арбат» стали обедать новые назначенцы власти.

Буржуазное разложение бывших героев революции и Гражданской войны достигло к середине 1930-х гг. столь значительных масштабов, что стало составлять угрозу для коммунистических завоеваний. Писатель В. Красильщиков вкладывает в уста Сталина, дискутирующего с Г. К. Орджоникидзе, следующее рассуждение: «Наши сановники губят наши благие начинания на корню путем чисто чиновничьего убийства живого дела… Объявляю им войну не на жизнь, а на смерть, до полного истребления – или я, или они. Можем ли мы либеральничать, когда в стране беспорядок, неорганизованность, недисциплинированность?.. Бюрократизм, хаос, ляпанье… Коррупция – уголовно наказуемое злоупотребление служебным положением. Семейственность и протекционизм, которые народ не прощает, которыми тычет нам в нос: «Блат выше Совнаркома!» Можем ли мы допускать все это вообще, и тем более зная, что до войны остаются считанные годы? Есть ли у нас время разбираться, какой удар необходим, а какой лишний? Можем ли мы позволить себе роскошь разбирательства, какой горшок поделом, а какой зря кокнули?»[172]

В соответствии с российской исторической традицией определяющее значение для внутренней политики, а соответственно, и кадровых ротаций, имел также военный фактор. Угроза мировой войны обусловила стремление Сталина обезопасить тыл. Репрессии обрушились на те элементы общества, от которых исходила потенциальная опасность для режима в случае развертывания на территории СССР военных действий. Террор парадоксальным образом стал трагической составляющей сталинского курса на укрепление обороноспособности государства. Характерно, что именно к такому объяснению тридцать седьмого года склонялся посвященный во многие закулисные стороны политики того времени В. М. Молотов. «1937 год, – говорил он в беседе с Ф. Чуевым, – был необходим. Если учесть, что мы после революции рубили направо-налево, одержали победу, но остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 37-му году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны».[173]

Трагична гибель, ломка жизни миллионов людей, во множестве своем индивидуально безвинных. З0-е были годами продолжения Гражданской войны.

Катализатором для Сталина в развертывании репрессий послужил опыт войны в Испании, где не последнюю роль в поражении республиканцев сыграл фактор «пятой колонны». Примеривание испанского опыта на СССР диктовало ему в той логике войны необходимость репрессий потенциальных предателей.[174] Поскольку сами советские лидеры сумели захватить власть в военное время, они более всего опасались войны на два фронта – с внешним противником и внутренней контрреволюцией. «Как показывают многие факты, – пишет исследователь сталинизма О. Хлевнюк, – кадровые чистки и «большой террор» 1936–1938 гг. имели в основном единую логику. Это была попытка Сталина ликвидировать потенциальную «пятую колонну», укрепить государственный аппарат и личную власть, насильственно «консолидировать» общество в связи с нарастанием реальной военной опасности (эскалация войны в Испании, активизация Японии, возрастание военной мощи Германии и ее союзников). Все массовые операции планировались как настоящие военные действия против врага, хотя еще не выступившего открыто, но готового сделать это в любой момент».[175]

Сталинские партийные чистки были вызваны не в последнюю очередь национальным перекосом в высших органах власти. Вероятно, левый уклон, троцкизм и этнический признак для него стали корреспондировать. Сложившаяся в постоктябрьский период управленческая система была наиболее преферентна к кооптации в высшие эшелоны власти выходцев из еврейской среды. Сам Сталин был если не идейным, то, во всяком случае, бытовым юдофобом. В кулуарных беседах он характеризовал партаппарат как «синагогу», а партийную чистку уподоблял «еврейскому погрому». Для его ближайшего единомышленника А. А. Жданова настольной книгой служили «Протоколы сионских мудрецов». На эзоповом языке идеологических дискуссий под троцкизмом подразумевалось еврейское крыло партии. Популярностью в околополитических кругах пользовалась шутка следующего содержания. Вопрос: чем Сталин отличается от Моисея? Ответ: Моисей вывел евреев из пустыни, Сталин – из Политбюро.

Обвинение в антисемитизме не преминул использовать в критике сталинской политики Л. Д. Троцкий. «В истории, – писал он, – трудно найти пример реакции, которая не была бы окрашена антисемитизмом. Этот особенный закон целиком и полностью подтверждается в современном Советском Союзе… Как могло быть иначе? Бюрократический централизм немыслим без шовинизма, а антисемитизм всегда был для шовинизма путем наименьшего сопротивления»[176]. Даже Н. С. Хрущев неоднократно намекал в своих мемуарах на антисемитскую подоплеку сталинской партийной чистки. Антисемитизм ставился им в вину Сталину как коммунисту. «Берия, – утверждал Хрущев, – завершил начатую еще Ежовым чистку (в смысле изничтожения) чекистских кадров еврейской национальности».[177]

Сталинские репрессии ознаменовали не менее, чем трансформацию советской системы. Для этого требовалось первоначально устранить космополитическую прослойку в высших эшелонах советской власти. «Большой террор» являлся в данной постановке вопроса походом национальных сил против интернационалистского засилья. Сталинский цивилизационно ориентированный концепт построения социализма в одной стране противопоставлялся идеологеме «мировой революции».

Стоявший на националистических позициях публицист-историк А. М. Иванов писал о двух контрударах, нанесенных Россией по примазавшимся к революции антирусским силам. Первый датировался им 1926–1927 гг., второй – 1936–1938 гг. «События на внутреннем фронте, – рассуждал он, – как бы предваряли сценарий грядущей войны: враг под Москвой – отброшен, враг под Сталинградом – снова отброшен»[178].

Кто оказал наибольшее персональное влияние на идейную эволюцию Сталина в направлении национал-большевизма? Р. А. Медведев отводил эту роль А. Н. Толстому. Вернувшись на Родину, писатель якобы пытался раздуть царистские настроения у генсека. Автор «Петра Первого» внушал Сталину мысль об его преемстве русских монархам. Другим источником влияния стали труды идеолога национал-большевизма Н. В. Устрялова.

Война стала завершающим рубежом начавшейся в 1930-е годы идеологической трансформации советской системы. Речь И. В. Сталина на параде 7 ноября 1941 г. ознаменовала выдвижение государственно-патриотических идеологем взамен революционно-интернационалистских. Отнюдь не всеми в партии лейтмотив сталинского выступления был воспринят позитивно. В опубликованном Р. А. Медведевым «Политическом дневнике» приводится письмо некого ортодоксально мыслящего большевика, выражавшего недоумение, почему генеральный секретарь в годовщину Октябрьской революции говорил не о Марксе и Либкнехте, а Александре Невском и Суворове.

Революция 1917 г. имела не только социальную, но и этническую составляющую, ознаменовав победу национальных окраин над метрополией. Политическим выражением интернационал-коммунистической парадигмы стало преобладание во власти нерусских элементов. Однако с середины 1930-х гг. возобладала противоположная тенденция. Под прикрытием чисток осуществился приход к власти новой кадровой прослойки, главным образом, крестьянского происхождения, уменьшившей в ней инородческие элементы. Трансформация 1930-х гг. представляла собой национальную реакцию преимущественно славянской страны на космополитические эксперименты предшествующих десятилетий. Исторические деяния Сталина подняли эту прослойку до уровня государственной власти.[179] Ценой трансформаций стали большие человеческие жертвы и трагедии. Результатом – последующие Победа и мощь СССР.

Глава 4

Сталинская реставрация

Проверка войной

Результаты сталинской трансформации в значительной мере «измеряются» Великой Отечественной войной. Не успей страна осуществить в 1930-е гг. индустриальный переход – само ее существование было бы под большим вопросом. Не была бы проведена элитаристская кадровая ротация, и плеяда советских маршалов и генералов жуковского призыва оказалась бы на третьих ролях, а руководство вооруженными силами осуществлялось бы по опыту Гражданской войны. Не будь реализована идеологическая инверсия национал-большевистского типа, и вместо сталинского обращения в 1941 г. к историческим ценностным накоплениям России имели бы место призывы к классовому революционному сознанию трудящихся. Сам И. В. Сталин, признавая жертвы, связанные с осуществлением индустриального рывка, объяснял их объективную необходимость следующим образом: «У нас не было бы тогда ни тракторной, ни автомобильной промышленности, не было бы сколько-нибудь серьезной черной металлургии, не было бы металла для производства машин, – и мы были бы безоружны перед лицом вооруженного новой техникой капиталистического окружения… Мы не имели бы тогда всех тех современных средств обороны, без которых невозможна государственная независимость страны, без которых страна превращается в объект военных операций внешних врагов. Наше положение было бы тогда более или менее аналогично положению нынешнего Китая, который не имеет своей тяжелой промышленности, не имеет своей военной промышленности, и который клюют теперь все, кому не лень. Одним словом, мы имели бы в таком случае военную интервенцию, не пакты о ненападении, а войну, войну опасную и смертельную, войну кровавую и неравную, ибо в этой войне мы были бы почти что безоружны перед врагами, имеющими в своем распоряжении все современные средства нападения… Ясно, что уважающая себя государственная власть, уважающая себя партия не могла стать на такую гибельную точку зрения».[180]

Именно в этот период создается исторически уникальный феномен советского государственного планирования. На фоне мирового экономического кризиса советские пятилетние планы стали принципиальным управленческим прорывом. Был осуществлен переход к новому – четвертому технологическому укладу. Советский Союз достиг положения одного из мировых лидеров по внедрению новых технологий. О сложности такого перехода говорит и то, что и 80 лет спустя Россия находится в парадигме того уклада, который был утвержден в 1930-е гг. Созданные в сталинские годы материальные фонды по сей день составляют основу функционирования российской экономики.

Осуществленный в 1930-е гг. идеологический поворот, затормозив период русофобского наступления, по сути, реабилитировал само существование русской цивилизации. Была отчасти восстановлена русская (российская) цивилизационная парадигма формирования несиловых оснований государственности страны. Реабилитируются национальные герои дореволюционного прошлого. Русскость становится ядром советской идентичности.

При государственном мегавременном масштабе цивилизационного существования России достижения эпохи очевидны. В гуманитарных рамках человеческой жизни оценки эпохи могут быть и принципиально иными. Массовые жертвы, принесенные на алтарь решения государственных задач, с точки зрения бытия отдельного человека, его семьи есть трагедия, и с этой позиции не находят оправдания. Но каковы были бы оценки с этой же позиции, если бы победил Гитлер? История не знает сослагательного наклонения, но сложные исторические процессы должны оцениваться со всех сторон.

О метаморфозе вождя

Как уже отмечалось, фигура И. В. Сталина прочно ассоциируется с национал-большевистским направлением развития СССР. Миф о потаенном православном монархисте возник еще в 1930-е годы в лево-интернационалистских рядах партии. В действительности И. В. Сталин в идейно-мировоззренческом плане принципиально не отличался от других своих соратников. Принятый им псевдоним «Коба» – отцеубийца – акцентировал скорее его антитрадиционалистское позиционирование.

Можно выделить по меньшей мере два сталинских периода в развитии идеологии советского государства. С середины 1930-х гг. И. В. Сталин действительно проводил политику возвращения к цивилизационно-ценностной матрице российской государственности. Реабилитация русских национальных героев и святынь, восстановление патриаршества, борьба с «безродным космополитизмом», – все это отличительные признаки второго сталинского периода. Но был и первый период.[181]

Кульминация большевистского антирелигиозного похода была достигнута в 1931–1932 гг., когда в Москве был взорван Храм Христа Спасителя, осуществлен снос Храма Параскевы Пятницы, ликвидировано 30 православных монастырей. 15 мая 1932 г. был опубликован декрет о «безбожной пятилетке». Ставилась задача полного забвения за пять лет имени Бога на территории страны[182].

Именно И. В. Сталин стоял в эти годы во главе партийной организации, а соответственно, и государства. Если его политическая карьера прервалась бы по каким-либо причинам в 1933 г., то сталинский исторический образ был бы совершенно иной. Он остался бы в истории как революционер – интернационалист, борец с «русским шовинизмом» и православием. Однако в 1933 г. ситуация в мире принципиально изменилась. Фашистская партия пришла к власти в Германии.

Обратимся к рассмотрению основных аспектов проявления сталинской имперской реставрации.

Высшая государственная власть

Сталинская модель государственности выстраивалась по цезарианским формулам. Характерно, что с 1934 г. И. В. Сталин не занимал никаких государственных постов. Его власть зиждилась не на должностных функциях, а на признании в качестве вождя.

Конституция 1936 г. закрепила руководящее положение ВКП (б) в системе государственного управления. Однако партийные структуры отодвигаются в этот период на второй план. Особенно это очевидно стало после не вполне удачного для И. В. Сталина XVII съезда. Формируется модель не партийно-коллегиального, а автосубъектного властвования. Усматриваются очевидные компоненты реанимации в модифицированном виде традиционного для России царистского культа.

В первое послереволюционное десятилетие благожелательное, тем более апологетическое, отношение к представителям царской фамилии считалось недопустимым. Обвинение в монархизме являлось наиболее клеймящей формулировкой определения «классового врага». Принцип вождизма, положенный в основу политического режима большевиков, восстанавливал де-факто монархическую власть, лишенную внешнего лоска царскосельского периода. Особенности государственного функционирования Римской и даже Византийской империй, прикрывавших неограниченный монархизм республиканской формой правления, представляют исторический прецедент, вызывающий ассоциации с монархической республикой большевистской власти. Сталинский авторитаризм являлся, по-видимому, осознанным генеральным секретарем выбором в пользу монархии как наиболее исторически приемлемой для России формы правления. Еще в 1920-е гг. Сталин рассуждал о царистской ментальности русского народа, что эпатировало партийных «коммунистов». Р. А. Медведев ссылался на слова генерального секретаря, произнесенные им еще в 1926 г.: «Мы живем в России, в стране царей. Русский народ любит, когда во главе государства стоит какой-то один человек».[183]

По другому свидетельству, Сталин за ужином на квартире С.М, Кирова на замечание хозяина, что после смерти Ленина осталось только уповать на ЦК и Политбюро, т. е. институты коллегиальной власти, возразил: «Да, это верно – партия, ЦК, Политбюро. Но учтите… веками народ в России был под Царем. Русский народ – царист. Русский народ, русские мужики привыкли, чтобы во главе был кто-то один».[184]

При Сталине происходит историческая реабилитация если не института монархии как такового, то отдельных представителей монархической власти. Создаются апологетические художественные полотна литературной и кинематографической продукции, акцентированные на деятельности Александра Невского, Дмитрия Донского, Ивана Грозного, Петра I. Любимый исторический персонаж Сталина Иван IV в одной из не предназначенных для официального использования заметок был оценен генеральным секретарем как учитель (не Ленин, а царь, жупел тираноборческой литературы!). В рекомендациях к фильму С. М. Эйзенштейна «Иван Грозный» Сталин сформулировал свое понимание смысла политического курса царя, подразумевая его как исторический опыт для конструирования собственной модели государственности: «Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния».[185] Сталин не был монархом, подобным императорам петербургского периода истории России, он возрождал архетип опричного царя старомосковской Руси.

Религия и Церковь

Несмотря на декларируемый в качестве идеологии советского общества диалектический материализм в период сталинской инверсии происходит реанимация православной идеи. Демонизации облика Сталина в литературе противоречит оценка генсека духовным писателем, отцом Дмитрием Дудко: «…если с Божеской точки зрения посмотреть на Сталина, то это в самом деле был особый человек, Богом данный, Богом хранимый Сталин сохранил Россию, показал, что она значит для всего мира… Сталин с внешней стороны атеист, но на самом деле он верующий человек… Не случайно в Русской Православной Церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память, так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он учился и в Духовной Семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем… Но на самом деле все-таки Сталин по-отечески заботился о России…».[186]

Вопреки распространенному клише, церковное возрождение началось еще в довоенные годы и потому не являлось исключительно следствием военной катастрофы и перспективы демонтажа режима в 1941 г. Еще с середины 1930-х гг. прослеживается тенденция возвращения в епархиальные ведомства изъятых прежде из патриархии храмов. Проводится историографическая переоценка миссии христианства в пользу признания значительного вклада внесенного православной церковью в становление древнерусской национальной культуры и в отражение внешней агрессии со стороны иноверцев. С 1935 г. «реабилитируется» табуированная прежде рождественская елка, которая, правда, став атрибутом новогоднего торжества, утрачивает прямую связь с христианской семиотикой. Посредством персонального вмешательства Сталина при разработке проекта Конституции 1936 г. были изъяты поправки к статье 124-ой о запрете отправления избирательных прав служителям культа.[187]

Вероятно, не последнюю роль в изменении политики советского государства в отношении Церкви сыграли материалы всесоюзной переписи 1937-го года. Вопрос о религиозной принадлежности был включен в опросные листы переписи по личной инициативе И. В. Сталина. Полученные результаты оказались настолько ошеломляющими, что опубликовать сводные статистические материалы власти так и не решились. Через два года была проведена повторная переписная акция, уже не содержащая пункта установления принадлежности человека к какой – либо религии. Важный вопрос отсутствовал и во всех последующих переписях.

Согласно полученной в 1937 г. статистике, большинство из согласившихся заполнить соответствующий пункт анкеты, самоидентифицировалось в качестве верующих – 56,7 %. К ним, очевидно, следует причислить и тех, кто на вопрос о своем отношении к религии отказался вообще от какого-либо ответа. Таковых от общего числа участвовавших в переписи насчитывалось до 20 %. Данная группа может быть идентифицирована в качестве скрытых верующих. Отказ от заполнения соответствующего пункта анкет, как и неучастие в переписи вообще, определялись религиозными мотивами. С одной стороны, имел место страх перед преследованием всех тех, кто признается в своей религиозности. С другой, запись в анкете в качестве неверующего означала религиозное отступничество. С призывами избежать участия в переписной акции обращались к народу религиозные деятели, представлявшие различные конфессии. Перепись проводилась в самый канун Рождества 5–6 января, что послужило дополнительным источником усиления экзальтационной напряженности верующей части населения. Таким образом, по меньшей мере, 76,7 % советских граждан оставались к 1937 г. в числе религиозно идентифицируемых. По всей видимости, их удельный вес был еще выше, так как для многих верующих соображения личной безопасности оказались при ответе на соответствующий пункт анкеты все же достаточно весомым обстоятельством.[188]

Не будет, таким образом, преувеличением утверждать, что победа в Великой Отечественной войне была одержана народом, сохранившим по преимуществу свою религиозную идентичность. Власти, надо отдать им должное, получив соответствующие статические материалы, смогли эффективно использовать ресурс религиозности народа в общегосударственных целях. Неоинституционализация патриархии явилась прямым следствием такой переоценки.[189]

С началом войны патриарх Антиохийский Александр III обратился с призывом к христианам всего мира о молении за судьбу России. И Сталин в наиболее тяжелые дни 1941 г. собрал в Кремле духовенство для проведения молебна о даровании победы.[190] В ознаменование первых успехов, весной 1942 г., после длительного запрета власти сняли табу на празднование Пасхи. Пасхальная служба 1944 г. уже имела де-факто статус общегосударственного празднества, собрав в Москве только на первой заутрене (в большинстве церквей было проведено несколько служб) 120 тыс. прихожан. Во время войны подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Ликвидировалась обновленческая церковь, именуемая не иначе, как «церковный троцкизм». На проведенном под покровительством Сталина поместном соборе РПЦ был восстановлен институт патриаршества. Возобновился выпуск печатного органа церкви «Журнала Московской Патриархии», открывались богословские учебные заведения.[191]

В послевоенные годы тенденция церковной реставрации усиливается. Происходит скачкообразный рост числа приходов РПЦ от 10544 в 1946 г. до 14477 в 1949 г. Работа на перспективу церковного строительства выразилась в учреждении 2 духовных академий и 8 семинарий. С пасхальных торжеств 1946 г. возобновляется богослужебная практика в Троице-Сергиевой лавре, и на повестку дня ставится вопрос о возвращении монастыря в ведение патриархии.[192]

К подготовленному в 1948 г. под общим руководством М. А. Суслова постановлению «О задачах антирелигиозной, атеистической пропаганды в новых условиях», в котором провозглашалась задача искоренения религии как непременное условие перехода от социализма к коммунизму, Сталин применил фактически санкцию вето. В послевоенные годы атеистическая пропаганда практически была сведена на нет.[193]. Именно тогда подвергся роспуску Союз воинствующих безбожников. Пытаясь повысить статус Московской патриархии во вселенском православном движении, Сталин добивался присуждения ей вместо пятой порядковой строчки первой позиции.

Реабилитация православия не подразумевала реализацию принципа религиозного плюрализма. Православный прозелитизм сопровождался гонениями на исторических соперников Московской патриархии. В постановлении Совета по делам культов от 1948 г. проводилась, вопреки тезису об отделении церкви от государства, дифференциация религиозных направлений по степени их приемлемости для режима. К первой группе относилась лишь православная церковь, которой надлежало оказывать содействие; ко второй – армяно-григорианская, исламская и буддистская конфессии, предполагавшие терпимое отношение; к третьей – католицизм, лютеранство, иудаизм, старообрядчество, объявленные учениями, враждебными советской власти. В 1946–1949 гг. упраздняется легальное существование в СССР униатской церкви, что осуществлялось в условиях вооруженного сопротивления террористических группировок сепаратистского движения. На московском совещании глав и представителей православной церкви, состоявшемся в 1948 г. по случаю 500-летия автокефалии РПЦ, были подвергнуты осуждению экспансионизм римской курии и экуменистические тенденции развития христианства на Западе.

Семинаристское образование Сталина говорит в пользу того, что обращение его, человека, знавшего тонкости догматики и культа, к православию не являлось исключительно квазирелигиозным популизмом. Еще в период апогея «штурма небес» Союзом воинствующих безбожников Сталин оценивал атеистическую литературу как антирелигиозную макулатуру. Он настаивал, чтобы агитки атеистической пропаганды были исключены из библиотеки, предназначенной для его личного пользования.[194]

Национальный вопрос

При Сталине реабилитируется сама русская тема. Будучи во власти он идентифицировал себя с русской, а не с грузинской национальной культурой.

Девизы «Пальнем-ка пулей в Святую Русь» или «Задерем подол матушке – России» сменились настроениями взять реванш над космополитическим лобби разрушителей устоев. И вновь процесс был гораздо более масштабным, чем только отражение свойств какой-то одной фигуры. Сталин отражал движение масштабов исторической трансформации страны и мира.

В государствостроительстве с середины 1930-х получили преобладание центростремительные тенденции.[195] Еще в бытность на посту комиссара по делам национальностей Сталин, несмотря на царедворческую осторожность, рискуя оказаться в опале, выступил против ленинского проекта административного устройства. Республиканскому принципу предоставления максимума самостоятельности национальной периферии он противопоставлял модель лишенных де-факто суверенитета автономных образований. Несмотря на декларируемый федерализм, реально сталинская административная политика основывалась на унитарной системе государственности.

В сталинские годы реабилитируется идея «патриотизма», обвинение в котором прежде приравнивалось к ярлыку «контрреволюционера» (была такая формулировка: «осужден как контрреволюционер и патриот»). Испанский полигон продемонстрировал бесперспективность классовой идеологии в опыте создания «интербригад», в военном соперничестве с фашистской армией, императивом которой являлось торжество национальной идеи.

Л. Д. Троцкий в духе левых идей предсказывал будущее столкновение СССР и Германии как новое издание Гражданской войны классов в мировом масштабе. «Опасность войны и поражения в ней СССР, – предупреждал он, – есть реальность… Судьба СССР будет решаться в последнем счете не на карте генеральных штабов, а на карте борьбы классов. Только европейский пролетариат, непримиримо противостоящий своей буржуазии… сможет оградить СССР от разгрома…».[196] Военно-патриотическая пропаганда И. В. Сталина была сосредоточена на ином, на апелляции не к классовому сознанию пролетариата, а к национальным историческим чувствам народа.

Вектор кадровой политики И. В. Сталина был направлен на обеспечение преобладающего положения в институтах власти лиц славянского происхождения. На авансцену идеологического фронта выдвигаются такие фигуры, как А. А. Жданов, которого митрополит С.-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) определил как «партийного славянофила»[197]. По воспоминаниям Л. М. Кагановича, Сталин не допускал ситуации, чтобы заместителем у управленца, представляющего национальное меньшинство, был бы другой представитель нацменьшинств. Через такие ограничения создавались реальные препятствия формирования этнических кланов.

В преддверии войны из РККА в массовом порядке увольнялись представители «иностранных национальностей»: поляки (26,6 % уволенных), латыши (17,3 %), немцы (15 %), эстонцы (7,5 %), литовцы (3,7 %), греки (3,1 %), корейцы (2,1 %), финны (2,6 %), болгары (1,2 %), венгры, чехи, румыны, шведы. Превентивной мерой стало переселение из приграничных районов «неблагонадежного» по этническим признакам населения поляков и немцев – с Украины, корейцев и китайцев – с Дальнего Востока, курдов – из Закавказья. Те же мотивы военной угрозы лежали в основе решения 1937 г. о расформировании признанных вредными национальных школ – финских, латышских, немецких, польских, английских, греческих и др. Утверждалось, что в них велась враждебная советской власти деятельность.

Закрытию подлежали Коммунистический университет национальных меньшинств Запада (имевшего в своем составе секторы – литовский, еврейский, латышский, немецкий, польский, румынский, белорусский, болгарский, итальянский, молдаванский, югославский, эстонский, финский) и Коммунистический университет трудящихся Востока. Постановлением от 7 марта 1938 г. расформировывались существовавшие со времен Гражданской войны национальные части и формирования РККА. Важнейшим политическим шагом по восстановлению национальной идентичности стало введение «пятого пункта» (о национальной принадлежности) в паспорта и официальную кадровую документацию (с 1935 г.). Следствием такой фиксации стало введение в преддверии войны национальных квот на занятие должностей, связанных с поддержкой государственной безопасности. Решением Политбюро от 11 ноября 1939 г. отменялись все прежние инструкции (включая указания В. И. Ленина от 1 мая 1919 г. о преследовании «служителей русской православной церкви и православноверующих»).

В годы войны и первые послевоенные годы осуществлялись спецоперации по депортации ряда народов, обвиненных в коллективном пособничестве немцам. Основанием для репрессий послужили факты сотрудничества некоторой части населения депортированных народов с оккупационными германскими силами во время войны. Безусловно, ответственность за отдельные проявления коллаборационизма неоправданно распространялась на целые народы, среди которых к тому же имелось немало представителей, героически сражавшихся на фронтах Великой Отечественной войны. Однако в контексте рассматриваемой темы важна констатация преемства с депортационной практикой, применявшейся (зачастую к тем же народам) во времена Российской империи.

Широкий резонанс вызвал произнесенный И. В. Сталиным 24 мая 1945 г. на торжественном приеме для советских военачальников в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца тост «За русский народ». Было два его важных смысловых контекста.

Первый контекст – акцентировка роли народа как истинного творца истории. Тост был произнесен на приеме не случайно среди представителей военной, политической и культурной элиты. Напыщенные генералы, писатели, номенклатура – все они позиционировались как триумфаторы. И. В. Сталин опустил их с небес на землю. Им давалось понять, что победителем в войне являлся народ, а не элита.

Второй контекст – акцентировка сталинского тоста на русской идентичности. Основные тяготы в войне легли, по оценке И. В. Сталина, на плечи русского народа. Советский Союз по-прежнему позиционировался как многонациональное государство, однако русский народ был выделен как главная государствообразующая и культурообразующая сила. Со слов об интеграционной миссии «великой Руси» начинался текст принятого с 1944 г. государственного гимна СССР. Формировалась идеология позиционирования русского народа как «старшего брата» в единой многонациональной семье.

Тост за русский народ был не просто тостом, а идеологической манифестацией. Бывшим космополитам, которых сохранялось еще немало в среде элитарной части советской интеллигенции, предписывалось теперь полюбить русский народ и его культуру.

Историческая память

Разгром «школы М. И. Покровского», сопровождавшийся реабилитацией «старорежимной» историографии, стал отражением феномена имперской реставрации 1930-х в сфере исторической науки. Из мест заключения в научную среду возвратилась когорта историков, обвиненных прежде в монархических симпатиях, а ныне оцениваемых как классиков отечественной историографии: С. В. Бахрушин, С. К. Богоявленский, С. Б. Веселовский, Ю. В. Готье, Б. Д. Греков, В. Г. Дружинин, М. К. Любавский, В. И. Пичета, Б. А. Романов, Е. В. Тарле, Л. В. Черепнин и др. Многие из них были удостоены высших правительственных оценок, как Ю. В. Готье, избранный в 1939 г. действительным членом Академии Наук, или С. В. Бахрушин, удостоенный в 1942 г. Сталинской премии. В 1937 г. было осуществлено переиздание работы скончавшегося в заключении, осужденного ранее в качестве руководителя диверсии на историческом фронте С. Ф. Платонова «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв.».[198]

На нигилистические опусы Н. И. Бухарина по отношению к русской истории «Правда» дала категорическую отповедь: «Партия всегда боролась против «Иванов, не помнящих родства», пытающихся окрасить все историческое прошлое нашей страны в сплошной черный цвет».[199] На страницах газеты воззрения лидеров оппозиции, осужденных на процессе 1937 г., были определены бывшим сменовеховцем И. Лежневым как национальная «смердяковщина». Императив позиции оппозиционеров формулировался словами персонажа «Братьев Карамазовых»: «Я всю Россию ненавижу… Русский народ надо пороть-с», – которые, согласно Лежневу, отражают душевное состояние подсудимых…».[200]

Сталин позволил себе даже выступить с кощунственной для партийной сферы критикой воззрений «классиков», адресовав в 1934 г. письмо членам Политбюро «О статье Энгельса «Внешняя политика русского царизма»», в котором указывал на ошибочность автора в трактовке внешней политики России как более милитаристской, чем у западных государств. В середине 1930-х гг. приостановилось издание Полного собрания сочинений Маркса и Энгельса в связи с тем, что стал очевиден русофобский характер многих сочинений основоположников «Интернационала».

Квинтэссенцией идеологического противостояния между левой историографической школой и державно – почвенным направлением стал конкурс 1934–1937 гг. на составление лучшего учебника по истории СССР. Постановлением Совнаркома и ЦК от 1934 г. осуждался отвлеченный характер преподавания истории, увлечение формационным абстрагированием и деперсонализацией прошлого. Н. И. Бухарин как один из членов конкурсной комиссии ратовал за то, чтобы в учебнике внимание было сосредоточено на описании дореволюционной России как «тюрьмы народов», «воплощения векового обскурантизма». В составленном в соответствии с данными рекомендациями пособии историческое прошлое дифференцировалось на основании исторической дихотомии: революционное – контрреволюционное, при которой к последней из категорий относились персонажи, укреплявшие российскую монархическую государственность и расширявшие ее владения, как, к примеру, Минин и Пожарский или Богдан Хмельницкий.

Но предпочтение было отдано проекту учебника А. В. Шестакова, ориентированному на рассмотрение советского периода истории в органической связи с героическими страницами «старорежимного» прошлого. Следствием сталинского пересмотра истории являлось декларированное в августе 1937 г. осуждение левого уклона в историографии, обнаруживаемого, в частности, в негативном освещении таких вех становления отечественной государственности, как христианизация Руси, соглашательская политика в отношении Орды Александра Невского, присоединение к России Украины и Грузии, подавление Петром I стрелецких мятежей. Сталин намеревался осуществить пересмотр исторической роли некоторых фигур советской эпохи, в частности, предполагал возложить на М. А. Шолохова задачу развенчания апологетического освещения деятельности Я. М. Свердлова в Гражданскую войну, прежде всего при проведении расказачивания.

Тенденцию имперской реставрации отражал киноэпос, такие фильмы, как «Петр Первый» (1937), «Александр Невский» (1938), «Минин и Пожарский» (1939), «Суворов» (1940), «Богдан Хмельницкий» (1941), «Кутузов» (1943), «Иван Грозный» (1945), «Адмирал Нахимов» (1946), «Адмирал Ушаков» (1953).[201]

Речь 7 ноября 1941 г., с апелляцией к памяти великих военачальников старой России, не представляла собой принципиально нового слова, произнесенного в конъюнктуре задач сохранения режима, а являлась логическим продолжением идеологического переворота довоенных лет. И. В. Сталин призвал помнить имена защитников Отечества – Александра Невского, Дмитрия Донского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Отнюдь не всеми в партии лейтмотив сталинского выступления был воспринят позитивно. В опубликованном Р. А. Медведевым «Политическом дневнике» приводится письмо некого ортодоксально мыслящего большевика, выражавшего недоумение, почему генеральный секретарь в годовщину Октябрьской революции говорил не о Марксе и Либкнехте, а об Александре Невском и Суворове.

С форзаца газетных номеров снимался прежний лозунг классовой борьбы «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». Его заменяла новая формула «Смерть фашистским оккупантам!». Сам факт провозглашения начавшейся войны как Отечественной свидетельствовал о существенном идеологическом повороте. А ведь еще в 1930-е годы академик М. В. Нечкина отзывалась о понятии «Отечественная война» применительно к кампании 1812 г. как о русском националистическом названии.

Характерно признание И. В. Сталина американскому представителю на московском совещании государств антигитлеровской коалиции: «Мы знаем, народ не хочет сражаться за мировую революцию; не будет он сражаться и за советскую власть… Может быть, будет сражаться за Россию». [202]

Позже был выдвинут девиз «добить национальный нигилизм в истории». Обсуждался вопрос об «исторической реабилитации» таких представителей консервативной политики, как А. А. Аракчеев, М. Н. Катков, К. П. Победоносцев и др. В исторических трудах русский народ преподносился создателем наиболее значительных достижений мировой науки и культуры.

Семья и демографическая политика

Православная общественность России выступает сегодня за ужесточение законодательства в отношении абортов. Аборт, в соответствии с христианской традицией, трактуется как убийство. Сторонники женской эмансипации говорят о праве женщин распоряжаться собственным телом. Выдвигается лозунг – «мое тело – мое дело». Вокруг темы абортов ломаются копья, происходит столкновение идеологических позиций. Сторонников их запрета однозначно связывают с консервативной ценностной платформой. Но ведь то, что сегодня пытаются сделать современные российские консерваторы, сделал в свое время И. В. Сталин. В 2016 году исполнилось восемьдесят лет знаменитому сталинскому указу «О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многосемейным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении наказания за неплатеж алиментов».

Чтобы понять, почему И. В. Сталин пошел на отмену легализации абортов, связываемой с ленинской политикой и преподносимой как проявление эмансипации советской женщины, необходимо восстановить контекст эпохи – мировой и внутригосударственный.

Реальностью двадцатого века стало ведение демографических войн. О целесообразности сокращения численности населения в странах – противниках говорилось сторонниками мальтузианской теории и ранее. Но тогда отсутствовали реальные механизмы такой регуляции. В двадцатом веке они появились. Аборты оказались важным инструментом демографических войн. Самоликвидация в результате абортивной практики части собственного населения в условиях надвигающейся новой мировой войны стало восприниматься как нечто недопустимое.

Показательно отношение к абортам, сформулированное руководством фашистской Германии. Для немцев они считались недопустимыми. Но для народов, рассматриваемых как враги Рейха – желательными. В постановлении Государственной комиссии «Germandom» об управлении в Польше от 25 ноября 1939 года указывалось: «Все меры, имеющие тенденцию к ограничению рождаемости, следует допускать и поддерживать. Аборты на остающейся площади (Польши) должны быть свободны от запрета. Средства к абортам и контрацепции следует предлагать публично без политических ограничений. Гомосексуализм всегда надо объявлять легальным. Учреждениям и лицам, профессионально занимающимся абортами, политика не должна мешать».[203] Мартин Борман, занимавший видный пост начальника партийной канцелярии НСДАП, пояснял содержание германской политики на восточных территориях следующим образом: «Ввиду многочисленности семей местного населения нас устроит, только если девушки и женщины там будут делать как можно больше абортов». В подписанном Борманом специальном приказе заявлялось: «В случае абортов на восточных оккупированных территориях мы можем только приветствовать это; в любом случае мы не будем препятствовать. Фюрер надеется, что мы развернем широкую торговлю противозачаточными средствами. Мы не заинтересованы в росте негерманского населения». Эксперт Министерства оккупированных восточных территорий Эрхард Ветцель предписывал: «Любое средство пропаганды, особенно пресса, радио и кино, а также фельетоны, брошюры и лекции надо использовать для внушения русскому населению идеи, что вредно иметь несколько детей. Мы должны подчеркивать затраты, которые они вызывают, хорошие вещи, которые можно приобрести на деньги, затраченные на детей. Надо также намекать на опасное влияние деторождения на здоровье женщины».[204] Сталин не хуже противников понимал, что аборты объективно подрывают демографические потенциалы страны.

В настоящее время в отношении сталинской демографической политики продуцируются различные мифы, вписывающиеся в теорию советского тоталитаризма. Характерным примером этой мифологизации являются слова известной российской феминистки Марии Арбатовой: «В период, не помню, с какого года, за десятилетие, кажется, при Сталине в момент запрета абортов за это было расстреляно 500 тысяч женщин и врачей-гинекологов. Я не хочу возвращаться в то же самое время». В действительности за аборты не только не расстреливали, но даже не сажали в тюрьму. Фрагмент Указа дает возможность понять, какие меры наказания предусматривались в действительности:

«2. За производство абортов вне больниц или в больнице, но с нарушением указанных условий, установить уголовное наказание врачу, производящему аборт, – от 1 года до 2 лет тюремного заключения, а за производство абортов в антисанитарной обстановке или лицами, не имеющими специального медицинского образования, установить уголовное наказание не ниже 3 лет тюремного заключения.

3. За понуждение женщины к производству аборта установить уголовное наказание – тюремное заключение до 2-х лет.

4. В отношении беременных женщин, производящих аборт в нарушение указанного запрещения, установить как уголовное наказание – общественное порицание, а при повторном нарушении закона о запрещении абортов – штраф до 300 рублей».[205]

Все это – мягкие меры в сравнении с известной практикой вынесения за осуществление абортов смертного приговора, как за убийство. Но в данном случае важен сам факт идеологического поворота от декларируемой эмансипации к прежней патриархальной системе отношений. Не случайно, что именно запрет на аборты вызвал особое раздражение со стороны Л. Д. Троцкого. Эти запреты были оценены им как наиболее яркое проявление сталинской контрреволюции. «Революция, – писал он, – сделала героическую попытку разрушить так называемый «семейный очаг», т. е. то архаическое, затхлое и косное учреждение, в котором женщина трудящихся классов отбывает каторжные работы с детских лет и до смерти… Взять старую семью штурмом не удалось. Даже оптимистическая «Правда» вынуждена подчас делать горькие признания. «Рождение ребенка является для многих женщин серьезной угрозой их положению»… Именно поэтому революционная власть принесла женщине право на аборт, которое в условиях нужды и семейного гнета есть одно из ее важнейших гражданских, политических и культурных прав… Обнаружив свою неспособность обслужить женщин, вынужденных прибегать к вытравлению плода, необходимой медицинской помощью и гигиенической обстановкой, государство резко меняет курс и становится на путь запрещений. Один из членов высшего советского суда обосновывает предстоящее запрещение абортов тем, что в социалистическом обществе, где нет безработицы и пр. и пр., женщина не имеет права отказываться от «радостей материнства». Философия попа, который обладает в придачу властью жандарма. Высокий советский судья возвещает нам, что в стране, где «весело жить», аборты должны караться тюрьмою, – точь-в-точь, как и в капиталистических странах, где жить грустно. Вместо того, чтобы открыто сказать: мы оказались еще слишком нищи и невежественны для создания социалистических отношений между людьми, эту задачу осуществят наши дети и внуки, – вожди заставляют не только склеивать заново черепки разбитой семьи, но и считать ее, под страхом лишения огня и воды, священной ячейкой победоносного социализма. Трудно измерить глазом размах отступления!.. Когда наивный и честный комсомолец отваживается написать в свою газету: «Вы лучше занялись бы разрешением задачи: как выйти женщине из тисков семьи», он получает в ответ пару увесистых тумаков и – умолкает. Брачно-семейное законодательство Октябрьской революции, некогда предмет ее законной гордости, переделывается и калечится путем широких заимствований из законодательной сокровищницы буржуазных стран. Как бы для того, чтоб запечатлеть измену издевательством, те самые доводы, какие приводились раньше в пользу безусловной свободы разводов и абортов – «освобождение женщины», «защита прав личности», «охрана материнства» – повторяются ныне в пользу их ограничения или полного запрета».[206] «Философия попа… в придачу властью жандарма», – так характеризует Троцкий сталинскую модель, воспринимаемую им сущностно как модель старорежимную.

Наряду с внешнеполитическими обстоятельствами сталинского поворота в демографической политике существовали также внутриполитические обстоятельства. Сталинское постановление «О запрещении абортов…» датируется 27 июня 1936 года. Это было время, когда подходило к кульминационной точке расследование по делу «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра».[207] Следствие велось с 5 января по 10 августа 1936 года. Троцкистско-зиновьевский центр – это было левое крыло в партии. Вопрос о семейных ценностях, как и сегодня, позволял особо четко дифференцировать левых – сторонников свобод, и правых – сторонников традиции. Левые – троцкисты рассматривали семью как институт эксплуатации. Правые – национал-большевики определяли семью как ячейку социалистического общества. Политический процесс над левым крылом в большевизме был для Сталина наиболее благоприятен, чтобы провести более четкие грани идеологического размежевания.

С 1933 года начинается кампания по искоренению гомосексуализма. Основанием послужила докладная записка наркома внутренних дел Г. Г. Ягоды Сталину о создании гомосексуалистами через салоны антисоветской заговорщической сети. Идеологически гомосексуализм был осужден как проявление морального разложения буржуазии. Прошли чистки от гомосексуалистов государственного аппарата, особо масштабные из которых затронули Наркомат иностранных дел. Широко тиражировалась фраза Максима Горького «Уничтожьте гомосексуализм – фашизм исчезнет». [208] Усиление негативного отношения к гомосексуалистам, рост гомофобии также отражали вектор реставрации традиционных ценностей.

Внешняя политика

Популярная мифологическая концепция о предполагаемом вторжении Красной Армии в Европу как претворении стратегии мировой революции не выдерживает проверки не столько в связи с военно-техническими реалиями, сколько при проведении ее исторической контекстуализации.[209] Агрессия мировой революции имела совершенно иное содержание, чем геополитический имперский курс сталинской эпохи. Доктрина интернационального проекта классовой борьбы пролетариата антиномична внешнеполитической доктрине Сталина, ориентированной на торжество России как исторического субъекта. Мифологизированное упрощенчество подводит под один знаменатель коминтерновский экспансионизм левого направления общественной мысли и имперский экспансионизм традиционалистской идеологии. Причем последняя в той же мере разнится и с правым империализмом как марионеточным механизмом политической воли олигархической закулисы. Еще в марте 1936 г. на расспросы американского корреспондента Р. Говарда о планах большевиков по осуществлению мировой революции генеральный секретарь ВКП (б) высказал удивление: «Какая мировая революция? Ничего не знаю, никаких таких планов и намерений у нас не было и нет».[210]

Симптоматично, что в разгар Великой Отечественной войны, когда, казалось бы, перспективно было задействовать механизм классовой борьбы в тылу Вермахта, Коминтерн был распущен. Вместо текста Эжена Потье как гимн СССР провозглашались стихи, имеющие русоцентристское содержание. Претензии на Финляндию, Прибалтику, Западную Белоруссию и Украину, Бессарабию и др. преподносились как восстановление исторических прав России на данные территории. В обращении к народу 2 сентября 1945 г., в связи с капитуляцией Японии, Сталин интерпретировал победу СССР как реванш за фиаско в русско-японской кампании: «…поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны… легло на нашу страну черным пятном… Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной…».[211] Если для левого интернационалистского лобби в ВКП(б) Цусима являлась основанием для торжества над дегенерирующим царским режимом («чем хуже, тем лучше»), то Сталин декларировал, что в течении сорока лет (!) вынашивал реванш за унижение самодержавия.

Судя по воспоминаниям В. М. Молотова, Сталин оценивал итоги своей деятельности на международной арене не как вождь мирового пролетариата, а как собиратель рассеянных земель старой России. «На Севере, – рассуждал он, – у нас все в порядке, нормально. Финляндия перед нами очень провинилась, и мы отодвинем границу от Ленинграда. Прибалтика – это исконно русские земли! – снова наша, белорусы у нас теперь все вместе живут, украинцы – вместе, молдаване – вместе. На Западе нормально. – И сразу перешел к восточным границам. – Что у нас здесь?.. Курильские острова наши теперь, Сахалин полностью наш, смотрите как хорошо! И Порт-Артур наш, и Дальний наш, – Сталин провел трубкой по Китаю, – и КВЖД наша. Китай, Монголия – все в порядке… Вот здесь мне наша граница не нравится! – Сказал Сталин и показал южнее Кавказа».[212] Из имперского прошлого вновь воскрешались планы освобождения Константинополя. По поручению Сталина Молотов прорабатывает по каналам ООН вопрос о переходе пролива Босфор и Дарданеллы под юрисдикцию СССР или, по меньшей мере, о статусе совместного с Турцией управления. Была даже предпринята попытка одностороннего введения в проливы советской военной флотилии, чему воспрепятствовало превентивное вхождение в территориальные воды Турции английских судов. Как восстановление исторических границ и этнической целостности народов Закавказья предполагалось осуществить аннексию у Ирана азербайджанских, а у Турции грузинских и армянских земель. Возвращение горы Арарат, первой тверди послепотопной цивилизации, как сакрализованного символа Армении могло выполнить не только миссию исторического реванша за геноцид 1915 года, но и явиться восстановлением российского геополитического и цивилизационного ареала в его максимальных исторических границах. Ленинская политика сотрудничества с кемалистским режимом заменялась традиционным еще для Российской империи отношением к Турции в качестве врага России.[213]

По предварительной договоренности с кабинетом Мао, рассматривался проект присоединения к СССР, в статусе республики, Маньчжурской области как зоны амбиций старой имперской политики и края, подвергнутого значительной русификации («Желтороссия»). По аналогии с замыслом царской дипломатии о создании славянофильски ориентированной Великой Болгарии, планировалось образование Балканской Федерации. Существовал также план федеративного объединения Польши и Чехословакии. Реализация этих планов фактически бы подводила к осуществлению надежд панславистов девятнадцатого столетия во главе с Николаем Данилевским.[214]

Литература и искусство

Сталинская имперская реставрация проявила себя и в сфере художественного творчества, привела к смене пролеткультовской парадигмы на традиционные жанровые формы. Модернистские эксперименты в духе левого авангардизма, бум которых пришелся на 1920-е гг., подвергались табуизации. Предпринятый по инициативе Сталина в предпасхальные дни 1932 г. разгон РАПП был встречен в мхатовской литературно-театральной среде аллегорическими приветствиями «Христос воскресе!»[215]

Сталинское искусство, с одной стороны, возвращалось от футуристических абстракций к «образу», зачастую к иконизации как структурной единице художественного сюжета, с другой, тяготело к монументализму, что привносило элемент сакрализации в динамику имперского строительства («сталинский ренессанс»). Аналогичное сочетание микро и макрокосмоса при создании идеократического мифа имело место в искусстве Третьего Рейха.

В контексте левореволюционного наступления 1920 – начала 1930-х гг. на старорежимную архитектуру лишь посредством личного вмешательства Сталина удалось предотвратить уничтожение некоторых памятников, являющихся символом национальной культуры, таких, как Собор Василия Блаженного. Храм Христа Спасителя был демонтирован, но ведь из кругов левой элиты звучали призывы и о расстреле Эрмитажа, и о расплавлении Медного всадника, и требовалось значительное лавирование, чтобы удержать разрушительную энергию футуристского крыла интеллигенции.

В период сталинского поворота авторы нигилистических по отношению к русской цивилизационной традиции произведений, такие, как Демьян Бедный, обличавший российскую «обломовщину», попадают в опалу. По сути «соцреализм» представлял собой модификацию старорусской апологетики «Святой Руси».

Военное строительство

В левой среде резко враждебное отношение вызывала атрибутика старорежимной армии. Саркастическое наименование «золотопогонники» служило синонимом классового врага. За хранение царских орденов и погон бывшим офицерам грозило осуждение как «контрреволюционерам». Казацкие войска воспринимались в качестве «церберов самодержавия», а область станичного расселения – «российской Вандеей».

Контрреволюционную смену принципов строительства вооруженных сил констатировал Л. Д. Троцкий: «Советское правительство восстанавливает казачество, единственное милиционное формирование царской армии… восстановление казачьих лампасов и чубов есть, несомненно, одно из самых ярких выражений Термидора! Еще более оглушительный удар нанесен принципам Октябрьской революции декретом, восстанавливающим офицерский корпус во всем его буржуазном великолепии… Достойно внимания, что реформаторы не сочли нужным изобрести для восстанавливаемых чинов свежие названия… В то же время они обнаружили свою ахиллесову пяту, не осмелившись восстановить звание генерала».[216] Но вслед за восстановлением в 1935 г. званий «лейтенант», «капитан», «майор», «полковник», в 1940 г. реабилитировался и чин «генерала». От красногвардейских колышков вновь возвращались к погонам, лампасам, эполетам. Инициатива одеть красноармейцев в старорежимное обмундирование исходила от Б. М. Шапошникова, бывшего царского генерала, не скрывавшего религиозных убеждений и симпатий к Старой России.

Принято считать, что репрессии высшего командного состава 1937–1938 гг. привели только к катастрофическим последствиям в начальный период войны с Германией. Но, с другой стороны, погром коснулся генерации военачальников, исходящих из классовой стратегии военного искусства, открыв простор новой плеяде полководцев. В конце Второй мировой войны А. Гитлер, объясняя причины успехов советской армии, говорил: «Правильно сделал Сталин, что уничтожил всех своих военачальников…»[217] Таким образом, в военном строительстве Сталина окончательно выхолащивался дух ленинского «Государства и революции».

Языковая политика

Левый послереволюционный вектор в языковой сфере выразился в процессе латинизации алфавитной графики. Сталинская имперская реставрация ознаменовалась и усилением позиций русского языка. Это нашло, в частности, воплощение в замене латинской и арабской форм письменности у ряда народов Средней Азии, Севера и присоединенных западных областей кириллицей.

Собственные изыскания Сталина послевоенных лет в вопросе языкознания приобрели для советских филологов догматический характер. Разгром марристской школы и сталинские положения означали разрыв с прежней классово-интернационалистской трактовкой природы. Внимание сосредоточивалось на идее славянского языкового единства, что, учитывая послевоенное распространение советского влияния на Восточную Европу, создавало перспективу реализации панславистской интеграции. По свидетельству В. М. Молотова, исследования Сталина в сфере языкознания были мотивированы стремлением придать русскому языку статус языка межнациональной коммуникации в планетарных рамках.

Борьба с «безродным космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом»

Впервые формулировка «низкопоклонство перед Западом» была выдвинута советской пропагандой еще в 1936 г. Она была связана с произошедшим в СССР идеологическим переломом, переориентацией на позиции почвеннического государственного строительства. Однако до войны точки над «и» в вопросах идеологии расставить так и не удалось. Новая актуализация вопроса о «низкопоклонстве» среди представителей творческой интеллигенции пришлась на послевоенный период. Издержками кампании стала излишняя научная и культурная замкнутость, когда даже ссылки на иностранных авторов, как и стремление печататься в зарубежных журналах, оказывались нежелательными. С другой стороны, решалась действительно актуальная задача формирования цивилизационноидентичной культуры и науки (прежде всего гуманитарных дисциплин). Воспитанная в традициях революционного движения советская творческая элита в значительной массе ориентировалась на левокоммунистические идеалы всечеловечества. Для нее категория «русскости» была синонимична обскурантизму и великодержавию.

Одновременно формировалось и другое течение, для которого Запад стал символом высокого качества жизни, средоточием желаемого воздуха свободы. Произошедшее за годы войны сближение с западным миром не могло не сказаться в сфере культурных коммуникаций. Одним из первых теоретиков борьбы с космополитизмом выступил бывший глава несостоявшейся Финляндской Демократической республики Отто Куусинен. Тот факт, что к борьбе с космополитической эрозией призывал этнический финн, снимает обвинения в националистическом содержании затеваемой кампании. Опубликованная в июле 1945 г. в журнале «Новое время» под псевдонимом Н. Балтийский статья имела название «О патриотизме». В ней О. Куусинен противопоставлял патриотизм космополитизму, который определялся как идеология международного банковского капитала и биржевых спекулянтов. Космополитический императив раскрывался латинской формулой – «ubi bene, ibi patria» (где хорошо, там и отечество). Характерно, что именно О. Куусинен ввел в большую политику будущего лидера советского государства Ю. В. Андропова[218]. Сам по себе этот факт частично приоткрывает завесу над истинными замыслами «андроповской модернизации».

Другим идейным вдохновителем осуждения практики низкопоклонства перед Западом выступил будущий нобелевский лауреат по физике П. Л. Капица. В датированном январем 1946 г. письме И. В. Сталину он обратил его внимание на книгу Л. Гумилевского «Русские инженеры», в которой излагалась череда выдающихся открытий и изобретений, сделанных отечественными учеными. П. Л. Капица обращал внимание на недооценку потенциалов русской национальной науки и неоправданное преувеличение научных достижений Запада. «Из книги, – подчеркивалось им в письме к И. В. Сталину, – ясно: 1). Большое число крупнейших инженерных начинаний зарождалось у нас. 2). Мы сами почти никогда не умели их развить (кроме как в области строительства). 3). Часто причина неиспользования новаторства в том, что мы недооценивали свое и переоценивали иностранное»[219].

Важно в этом комментарии, что давал его человек, долгое время работавший в научных учреждениях Запада и знавший не понаслышке суть различий сравниваемых систем. На И. В. Сталина, судя по его ответному письму, обращение П. Л. Капицы, как и книга Л. Гумилевского, произвели большое впечатление[220]. Многие почерпнутые в них идеи легли непосредственно в основание нового курса И. В. Сталина, направленного на переориентацию отечественной науки на национальные рельсы развития. Кампания борьбы за патриотизм в науке соответствовала идеям П. Л. Капицы: «Для того чтобы закрепить победу и поднять наше культурное влияние за рубежом, необходимо осознать наши творческие силы и возможности. Ясно чувствуется, что сейчас нам надо усиленным образом подымать нашу собственную оригинальную технику… Успешно мы можем это делать, только когда будем верить в талант нашего инженера и ученого… когда мы, наконец, поймем, что творческий потенциал нашего народа не меньше, а даже больше других… Что это так, по-видимому, доказывается и тем, что за все эти столетия нас никто не сумел проглотить»[221].

Широкое тиражирование понятия «безродный космополит» происходит после знаменитого выступления А. А. Жданова в январе 1948 г. на совещании деятелей музыкальной культуры в ЦК. «Глубоко ошибаются те, – указывал секретарь ленинградской парторганизации, – кто считает, что расцвет национальной музыки как русской, так ровно и музыки советских народов, входящих в состав Советского Союза, означает какое-то умаление интернационализма в искусстве. Интернационализм в искусстве рождается на основе умаления и обеднения национального искусства. Наоборот, интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину – означает потерять руководящую линию, потерять свое лицо, стать безродными космополитами. Оценить богатство музыки других народов может только тот народ, который имеет свою высокоразвитую музыкальную культуру. Нельзя быть интернационалистом в музыке, как и во всем, не будучи подлинным патриотом своей Родины. Если в основе интернационализма положено уважение к другим народам, то нельзя быть интернационалистом, не уважая и не любя своего собственного народа».[222] Расстановка акцентов здесь принципиально важна. Интернационализм в свете происходящих идеологических инверсий не отменялся. Напротив, интернациональные ориентиры поддерживались, но связывались не с отрывом от национального, а с опорой на него. Главное, в чем состоял пафос кампании борьбы с космополитизмом, было не потерять своего лица[223].

Космополитизм есть противоположность патриотизму. Обращение к патриотической теме логически предполагало критику космополитов. На встрече с писателями в 1947 году Сталин поднимает вопрос о пораженности сознания части интеллигенции космополитическими настроениями. «А вот есть такая тема, – говорил он на встрече с писательской общественностью, – которая очень важна, которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Эта традиция отсталая, она идет еще от Петра. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами-засранцами. Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия… В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело, и сам этого не понимает. Вот взять такого человека, не последний человек, а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов».[224]

Преемники не удержали Империю

«Вы слепые котята, что же будет без меня – погибнет страна, потому что вы не можете распознать врагов», – эта фраза была адресована И. В. Сталиным своему ближайшему окружению.[225] В значительной степени она оказалась пророческой. Эпигоны не обладали глубиной сталинского стратегического и геополитического мышления. Ими был совершен ряд принципиальных ошибок, имевших роковые последствия для советского проекта. Во многих случаях руководство СССР попадало в расставленные противником «стратегические ловушки». Сказывалось то, о чем предупреждал И. В. Сталин – неумение идентифицировать врагов и реконструировать домыслы противников. В большой стратегической игре СССР потерпел поражение.

Можно по-разному оценивать фигуру И. В. Сталина с точки зрения его нравственных качеств и вопроса о моральности политики. Бесспорно одно – это был один из величайших в истории стратегов политической и геополитической борьбы. Известный американский политолог Збигнев Бжезинский проводил в свое время параллели между политикой и шахматной партией. И. В. Сталин переигрывал в этой игре своих западных оппонентов. Не обладавшие сталинским стратегическим мышлением последующие поколения советского государственного руководства, напротив, тур за туром проигрывали в большой геополитической игре Западу.

Глава 5

Преданная Империя

Борьба внешних сил против СССР была борьбой с российской цивилизацией

Российское государство – цивилизация было восстановлено большевиками. Победа в Великой Отечественной войне явилась не просто победой СССР, а цивилизационным торжеством России. Российской цивилизации противостояла объединенная Европа, представлявшая цивилизацию Запада. Так преподносилась война и в пропаганде Третьего Рейха. Утверждалась идеологема о том, что немецкие войска сражаются за Европу против Азии.

Современная идея единой Европы отнюдь не нова. Достигнутое сегодня объединение имело и другие исторические воплощения. После Франко-прусской войны центр европейской интеграции переместился в Германию. Военная политика А. Гитлера шла в общем фарватере идеологии единства Европы.

Против СССР на стороне Германии воевали многие государства Европы. Италия, Норвегия, Венгрия, Румыния, Словакия, Финляндия, Хорватия официально объявили войну. Испания и Дания направили войска без соответствующего дипломатического заявления. Помимо регулярных сил вермахта и его союзников, на Восточный фронт воевать с Россией отправлялись тысячи европейских добровольцев. О факте существования такого рода подразделений ни в советской, ни в западной печати не принято было сообщать, а между тем их присутствие представляло устойчивую и значительную тенденцию. После нападения Германии на СССР формировались добровольческие легионы – «Фландрия», «Нидерланды», «Валлония», «Дания», преобразованные позже в дивизии СС «Нордланд» (скандинавская), «Лангемарк» (бельгийско-фламандская), «Шарлемань» (французская) и др. Как когда-то в Крымскую войну – фактически со всех европейских стран стекались добровольцы, чтобы сражаться против России. [226]

И собственно военными действиями общееевропейское участие не исчерпывалось. В тылу у немцев работали квалифицированные рабочие Европы. Даже нейтральные европейские государства активно участвовали в экономическом обеспечении боеспособности Третьего Рейха. Швеция поставляла руду, Швейцария – точные приборы. С точки зрения цивилизационной идентификации, немцы были своими для европейских народов, тогда как русские – чужаками.

Имеются данные о соотношении потерь среди европейских народов в период Второй мировой войны: 86 % потерь среди европейцев на стороне государств «Оси», и только 14 % – на стороне антигитлеровской коалиции.

Победив в войне Россия – СССР достигла исторического максимума геополитического и идеологического влияния в мире. Это вызывало, естественно, усиление противодействия со стороны противников. Противники четко отдавали себе отчет, что ведут борьбу не с советским марксизмом, а именно российской цивилизацией.

Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно ознакомиться с так называемой «длинной телеграммой» советника посольства США в Москве Джорджа Кеннана, неофициально прозванного архитектором «холодной войны». Она имела принципиальное значение в обосновании для руководства США конфронтационного курса. Среди аргументов Кеннаном был представлен довод, что «коммунистический империализм» базируется на особых ментальных чертах русского народа. «У истоков маниакальной точки зрения Кремля на международные отношения лежит традиционное и инстинктивное для России чувство незащищенности. Изначально это было чувство незащищенности аграрных народов, живущих на обширных открытых территориях по соседству со свирепыми кочевниками. По мере налаживания контактов с экономически более развитым Западом к этому чувству прибавился страх перед более компетентным, более могущественным, более организованным сообществом на этой территории… По этой причине они все время опасались иностранного вторжения, избегали прямого контакта между западным миром и своим собственным, боялись того, что может случиться, если русский народ узнает правду о внешнем мире или же внешний мир узнает правду о жизни внутри России. И они искали пути к обеспечению своей безопасности лишь в упорной и смертельной борьбе за полное уничтожение конкурирующих держав, никогда не вступая с ними в соглашения и компромиссы. Нельзя назвать случайным совпадением то, что марксизм, в течение полувека безрезультатно блуждавший по Западной Европе, задержался и впервые пустил свои корни именно в России. Только в этой стране, которая никогда не знала дружественного соседства или поистине устойчивого равновесия независимых сил – ни внутренних, ни внешних – могло получить отклик это учение, утверждающее, что экономические конфликты общества не могут быть разрешены мирным путем».[227]

В постановке Кеннана это уже была борьба не против идеологии коммунизма, а против российской цивилизации. Практически это указывало, что война ведется не против коммунистической системы, а против России. При обозначении противника и в кеннановской длинной телеграмме и в других документах используется термин «русские», а не «советские» и не «коммунисты».

Телеграмма Кеннана была направлена в Вашингтон за две недели до знаменитой речи Уинстона Черчилля, традиционно определяемой в качестве рубежного отсчета «холодной войны». Обращают на себя внимание два аспекта черчиллевской речи. Во-первых, обращение бывшего английского премьера не к человечеству и даже не к Западу, или «свободному миру», а к англоговорящим народам. Говорится об особой приверженности и понимании свободы и демократии англоговорящими народами. Выдвигается проект объединения Британского содружества и США в единую политическую общность. Во-вторых, утверждение о целесообразности, выражаясь современным языком, однополярного миропорядка. Черчилль заявляет буквально следующее: «Было бы… неправильно и неблагоразумно, чтобы вручить секретное знание или опыт атомной бомбы, который имеют Соединенные Штаты, Великобритания и Канада, организации [имелась ввиду ООН], которая все еще в младенческом возрасте. Это было бы преступное безумие, чтобы бросить это по течению в этот все еще взволнованный и не объединенный мир. Люди всех стран спокойно спят в своих кроватях, потому что эти знания и опыт по большей части находятся в американских руках. Я не думаю, что мы бы спали так крепко, имея противоположную ситуацию, когда этим смертельным фактором монопольно обладали бы некоторые коммунистические или неофашистские государства. Это обстоятельство было бы ими использовано для того, чтобы навязать тоталитарные системы свободному демократическому миру с ужасными последствиями. Видит Бог, что это не должно произойти, и мы имеем, по крайней мере, некоторое время для укрепления нашего дома, прежде чем мы столкнемся с этой опасностью, и даже тогда, когда никакие усилия не помогут, мы все еще должны обладать огромным превосходством, чтобы использовать это в качестве устрашения».[228] Новый миропорядок мыслился, таким образом, в глобальном доминировании англоязычных народов, опирающихся на ядерный кулак США.

Принципиальных отличий эта модель от модели германского глобального господства не обнаруживает. На роль, отводимую Гитлером немцам, Черчилль выводил англосаксов. Это и указывал Сталин по «горячим следам» Фултонской речи в интервью «Правде». И этот ответ столь же актуален в 2016 году, как он был актуален семьдесят лет назад: «Следует отметить, что г. Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира. Немецкая расовая теория привела Гитлера и его друзей к тому выводу, что немцы как единственно полноценная нация должны господствовать над другими нациями. Английская расовая теория приводит г. Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные должны господствовать над остальными нациями мира.

По сути дела, г. Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война. Но нации проливали кровь в течение пяти лет жестокой войны ради свободы и независимости своих стран, а не ради того, чтобы заменить господство гитлеров господством черчиллей. Вполне вероятно поэтому, что нации, не говорящие на английском языке и составляющие вместе с тем громадное большинство населения мира, не согласятся пойти в новое рабство».[229]

В логике Кеннана и Черчилля противниками в глобальной борьбе были, с одной стороны, русские, с другой, англоговорящие народы. Чтобы победить Россию, ее, по этой логике, следовало децивилизовать.

Но сторонники децивилизования России были и среди коммунистической элиты. Вряд ли всех следует зачислять, как это иногда делается, в агентов влияния. Агенты влияния, безусловно, были. Но были и те, кто стоял на космополитических позициях и считал необходимым очистить коммунистическую идею от национальных примесей. Поскольку же реально выстроенная Империя опиралась на фундамент российской цивилизации, децивилизование объективно вело к гибели СССР. Первым таким децивилизатором в постсталинский период выступил Хрущев, вторым – Горбачев. Остановимся далее на соответствующих аспектах их политической деятельности.

Троцкистский реванш Н. С. Хрущева

Конфликт интересов внутри правящей элиты в постсталинский период проходил по трем линиям. Н. С. Хрущев не являлся политиком цезарианского типа. Он не агрегировал интересы, а действовал в логике конфликта. Победа Н. С. Хрущева была победой стоящих за ним элитаристских групп.

Первый разлом – между партийной и государственной вертикалями власти.

Преклонявшийся перед сталинским гением В. М. Молотов считал главной ошибкой И. В. Сталина то, что тот не подготовил преемника. Очевидного номинанта на эту роль не существовало. После смерти вождя началась жесточайшая борьба в его бывшем ближайшем окружении за «сталинское наследство». Н. С. Хрущев включился в эту борьбу в череде многих. При этом его шансы на успех, если исходить из оценки политического веса вероятных конкурентов, были минимальны. Занимаемые им на момент смерти И. В. Сталина посты первого секретаря Московского областного комитета партии и одного из десяти секретарей ЦК КПСС не давали серьезных оснований для претензий на власть. В иерархических перечнях лидеров советского государства по случаю официальных приемов на начало 1953 г. фамилии Н. С. Хрущева отводилась только восьмая строчка. Летом 1953 г. – уже пятая, но все же не первая[230].

Утверждение Н. С. Хрущева в качестве первого секретаря, безусловно, повышало его статус, но не означало первенства в советском политическом истэблишменте. Важнейшие постановления подписывались сначала председателем Совета Министров – Г. М. Маленковым, а только затем первым секретарем ЦК КПСС Н. С. Хрущевым. Такой же порядок подписей существовал и в сталинские годы. Власть правительства считалась, таким образом, выше власти Центрального Комитета. Характерно, что после устранения в 1955 г. Г. М. Маленкова очередность подписей изменилась, обозначив переход верховных властных полномочий в руки партии.

За кулисами советского режима велась острая борьба между государственной и партийной властными вертикалями. В сталинский период в условиях чисток «ленинской гвардии» центр тяжести был перенесен в сторону государства. Занятие И. В. Сталиным с мая 1941 г. поста председателя Совета Народных Комиссаров окончательно оформило произошедшую трансформацию. Партийный съезд не созывался беспрецедентно длительный период – с 1939 по 1952 гг. Количество членов и кандидатов в члены партии сократилось за вторую половину 1930-х гг. вдвое. Для сравнения, за хрущевское десятилетие количество членов КПСС возросло сразу на 69 %.

Тезис Л. П. Берии в ответ на предложение о разграничении функций высших государственных и партийных органов – «Пусть Совмин все решает, а ЦК пусть занимается кадрами и пропагандой» – означал для Н. С. Хрущева закрепление на второстепенных ролях[231]. Шансы на личный успех появлялись у него при возвращении верховной власти в стране в руки партии. Его основные реформы и политические шаги диктовались именно этой стратегией – максимального ослабления структур государства и максимального усиления структур партии. Этим объясняется, в частности, абсурдная, с точки зрения управленческой логики, политика ликвидации министерств. В ходе создания совнархозов было, как известно, ликвидировано 141 союзное, союзно-республиканское и республиканское министерство. Разделение Н. С. Хрущевым партийных организаций на промышленные и сельскохозяйственные также исходило из идеи руководства партией экономикой.

Разоблачение «культа личности» также вписывалось в план хрущевских властных устремлений. Пафос осуждения сталинизма соединялся с продвижением идеи о негативных последствиях утраты партийного контроля. Резонансное разоблачение нужно было также для демонстрации Н. С. Хрущевым своего лидерства, захвата идеологической инициативы. В действительности процесс реабилитации был запущен не Н. С. Хрущевым, а Л. П. Берией. К XX съезду было амнистировано уже 80 % политзаключенных. Мотивы заботы о судьбе осужденных имели, таким образом, для Н. С. Хрущева второстепенное значение.

Второй разлом – между правым и левым идеологическими уклонами.

Проводимая в сталинские годы борьба с «правым» и «левым уклоном» отнюдь не являлась войной со сфабрикованными конспирологическими фантомами. Внутри партии действительно сформировались группы, выдвигавшие альтернативные подходы к дальнейшему развитию страны. Победа над условно левой оппозицией в лице Л. Д. Троцкого и правой – в лице Н. И. Бухарина не означала полного искоренения связываемых с ними концептов. Под их влиянием оказался определенный круг лиц в ближайшем сталинском окружении. После смерти И. В. Сталина левая и правая альтернативы вновь заявили о себе. Бухаринское направление («правый уклон») было представлено Г. М. Маленковым. Маленковская программа, предполагавшая возрождение нэповских принципов управления экономикой, была ориентирована на преимущественное развитие легкой промышленности и сферы обслуживания населения. Не случайно она была заклеймена Н. С. Хрущевым как «отрыжка правого уклона».

Хрущевская модель развития основывалась на троцкистских (если называть вещи своими именами) идеологических принципах. Сам Н. С. Хрущев выступал одно время в начале своей партийной карьеры как убежденный и активный троцкист. Троцкистское прошлое ставилось ему в вину Л. М. Кагановичем во время заговора антипартийной группы в 1957 г. Н. С. Хрущев говорил, что это было ошибкой молодости (если тридцатилетний возраст можно считать молодостью). Но, по-видимому, он по своим воззрениям так и остался в рамках троцкистской идеологической платформы. Все реформаторские шаги Н. С. Хрущева целиком вписываются в схему хрестоматийного троцкизма. Еще при жизни И. В. Сталина он выступил с программой создания агрогородов, за что подвергся сталинской отповеди. Наступление на приусадебные хозяйства, ликвидация частной промысловой кооперации, укрупнение колхозов и ликвидация «неперспективных» малонаселенных деревень, возрождение воинствующего безбожия, «дебюрократизация», осуществляемая путем демонтажа государственно-управленческих структур, дерусификация в национальных республиках, леворадикальная риторика во внешнеполитических апелляциях – все эти составляющие хрущевской политики были как будто списаны с заветов Л. Д. Троцкого. Характерен в этом отношении вывод, сделанный видным биографом Л. Д. Троцкого Исааком Дойчером, который в 1963 г. констатировал: «Эпигоны Сталина начали ликвидацию сталинизма и тем самым выполнили… часть политического завещания Троцкого»[232].

Третий разлом – между русофильской и национал-сепаратистской группировками.

Латентный конфликт возник по линии противопоставления русско ориентированной и автохтонной элитаристскими группировками в союзных и автономных республиках. Первые были связаны с центростремительными устремлениями, вторые – с плохо скрываемым этническим сепаратизмом. При И. В. Сталине, начиная с середины 1930-х гг., возобладал идеологический крен, связанный с восстановлением русских цивилизационно-ценностных накоплений (в частности, православия) и государствообразующей ролью русского народа. Сразу же после его смерти тенденция изменилась. Еще Л. П. Берия инициировал курс «коренизации» состава высших управленческих органов в союзных и автономных республиках.

Н. С. Хрущевым бериевский курс был продолжен. Вновь первостепенное значение приобрело понятие «пролетарский интернационализм», тогда как этноним «русский» фактически исчез из официального лексикона. По инициативе Н. С. Хрущева была отменена обязательность обучения школьников русскому языку, отнесенному к разряду факультативных предметов. Ряд населенных преимущественно русскими территорий передавались союзным и автономным республикам: Крым – Украине, несколько районов – новообразованным Чечено-Ингушской и Калмыцкой АССР. С помощью таких подарков Н. С. Хрущев заручался поддержкой национальных элит. Ободренное происходящими изменениями поднимало голос и открыто заявляло о себе националистическое подполье. В 1959 г. в Прибалтике дело дошло до демонстраций с призывом выхода из СССР и изгнания «русских оккупантов». Погрому подверглась восстановившаяся было за предшествующие два десятилетия Русская Православная Церковь. На уровне высшей власти формировались региональные и этнические группировки. В ЦК представительство работавших на Украине достигло небывалой цифры – 33,9 % – исторический максимум коэффициента клановости. Хрущевский период явился, таким образом, периодом реванша антигосударственнических сил в партийной элите.

Нельзя между тем говорить, что Н. С. Хрущев не имел никакой социальной опоры. Опору его составляла партийная элита, не желавшая более жить в состоянии перманентной мобилизации. Поддерживала Н. С. Хрущева и часть интеллигенции, получившая свободу слова (главным образом, свободу критики сталинизма). Позиции народа и элитаристских групп в отношении к хрущевской оттепели, таким образом, существенно разошлись. Но в этом и заключалась непрочность хрущевского режима. Когда пришло время, элита достаточно легко отстранила Н. С. Хрущева от власти. Поддержки от народа первому секретарю ждать не приходилось.

О троцкистских взглядах Н. С. Хрущева свидетельствовали многие, посвященные в расклад сил в советском политическом истэблишменте. Л. М. Каганович свидетельствовал, что троцкизм Хрущева был хорошо известен: «Я его выдвигал. Я считал его способным. Но он был троцкист. И я доложил Сталину, что он был троцкистом. Я говорил, когда выбирали его в МК. Сталин спрашивает: «А сейчас как?» Я говорю: «Он борется с троцкистами. Активно выступает. Искренно борется». Сталин тогда: «Вы выступите на конференции от имени ЦК, что ЦК ему доверяет». Так и было. – Этот эпизод я слышал в таком виде, – говорю я. – Уже после «антипартийной группы» Хрущев выступал и сказал примерно так: «Каганович хотел меня уничтожить. Когда меня выдвигали в МК, в последний момент Каганович встал и сказал: «Товарищ Сталин! Хрущев был троцкистом». А Сталин говорит: «Товарищ Каганович, мы об этом знаем». – Серьезно? – Да, так рассказывают. – Я пишу Сталину записку, кого я выдвигаю. И вот Хрущева выдвигаю. А он был троцкистом. Я должен выступать на конференции. Он подошел ко мне со слезами: «Как мне быть? Говорить ли мне на конференции, не говорить?» Я говорю: «Я посоветуюсь со Сталиным». Сталин сказал: «Ну, хорошо, он был троцкистом. Пусть выступит, расскажет. Потом ты выступишь и скажешь: ЦК знает это и доверяет ему…» Так и было сделано».[233]

Как троцкиста клеймил Н. С. Хрущева лидер албанских коммунистов Энвер Ходжа. Он писал о троцкистской ревизии, осуществленной в СССР при Хрущеве. По оценке Ходжа, широкая троцкистская группа существовала и в Советском Союзе, и в мировом коммунистическом движении.[234] А вот уже фрагмент воспоминаний еще одного посвященного человека, начальника 5-го управления и первого заместителя председателя КГБ Ф. Д. Бобкова: «Мое представление о Хрущеве… У меня был один очень хороший знакомый. Он был пожилой уже человек, был постарше меня лет на 20, заведовал кафедрой философии в одном из московских институтов. Старый большевик. И вот был у нас с ним такой разговор. Хрущева брали первым секретарем Московского горкома партии с Украины. Это 1951 год. Именно в это время шел у нас с ним разговор. Он мне говорит: «Что происходит? Ведь я с Хрущевым вместе голосовал за троцкистскую резолюцию в 1921 году. Меня тогда исключили из партии. И до сих пор не восстановили. Хрущев после меня еще трижды голосовал за троцкистскую резолюцию. А сейчас он член Политбюро. Как это возможно?» Почему Хрущев сохранился? Я думаю, потому, что Хрущев вместе с женой Сталина Надеждой Аллилуевой учился в Промышленной академии. Они дружили с ней. Хрущев бывал на обедах у Сталина. Надежда приглашала. Когда она застрелилась, то у Сталина, возможно, осталось в памяти чувство к Хрущеву как к близкому для Надежды человеку. И Хрущев не был тронут во всех этих троцкистских делах. Вот такое у меня ощущение. Я почему об этом говорю? Потому что, если вникнуть в то, что делал Хрущев, когда он пришел к власти, то это, в общем-то, троцкистский вариант. Первое. Это очень активная работа по ликвидации колхозов. Укрупнение колхозов. Превращение колхозов в совхозы. Это то, что было у троцкистов: сельские жители должны пройти через «рабочий котел». Хрущев очень активно начал этим заниматься. В результате индивидуальный скот был весь вырезан. Приусадебные участки все были отобраны. И люди остались ни с чем. Если раньше колхознику трудно было жить на трудодень, то ему помогала хотя бы своя картошка и овощи. А в данном случае он и этого лишился. Ему стали давать какие-то 20 рублей в месяц. Это деревня. Теперь возьмите партию. Он разделил ее на рабочую и сельскую. Фактически это была ликвидация единой компартии: партия промышленная и партии сельская. Две партии. Это сразу столкнуло людей. Эти шаги, которые предпринимал Хрущев, отдавали троцкистским духом… Как повел себя Хрущев в международной политике? Ведь столкновение Сталина с троцкизмом произошло на какой почве? Когда Сталин встал во главе партии (а перед этим он не раз просил убрать его, освободить от должности генерального секретаря, но его не освобождали), когда он увидел, что на него возложена такая ответственность, он какой вопрос выдвинул? Вопрос о строительстве социализма в одной отдельно взятой стране. А что это значило? Это был отказ от троцкистской идеи о мировой, перманентной революции. Первое столкновение с троцкизмом произошло на этой почве. А когда пришел Хрущев, то в своей внешней политике он, по сути дела, стал реализовывать идею мировой революции. Соцстраны – это одно дело. Но он стал брать шире. Африка, Азия, Латинская Америка. Колбасы не хватало, а мы строили стадионы в Индонезии, вооружали бесплатно разные страны. Зачем? Если бы эти деньги вкладывались в нужды нашего народа, нам жилось бы значительно лучше. Мы много раз об этом ставили вопрос. Особенно сложная ситуация сложилась, когда Хрущев разорвал отношения с Китаем в 1956 году. Это была стратегическая, тяжелая ошибка. Но это – троцкизм».[235] Троцкизм же в цивилизационном плане подразумевал борьбу с российскими цивилизационно-ценностными накоплениями, а соответственно, и демонтаж выстраиваемой на этом фундаменте имперской государственности.

Удар по Империи, удар по России

Одержав победу в войне, советский народ был готов к новым великим свершениям. Казалось, еще одно усилие и торжество СССР приобретет планетарный характер. Политическая и идейная инициатива принадлежала на тот момент Советскому Союзу, тогда как Запад являлся обороняющейся, сдающей шаг за шагом свои позиции стороной. Уровень пассионарности находился на максимальной высоте. Народ ждал нового призыва к штурму очередных высот. В этом отношении хрущевская оттепель совершенно не соответствовала народным ожиданиям. Вместо штурма новых высот народу была предложена рефлексия о правильности предшествующего пути развития, сомнения в прежних вождях и совершенных под их руководством подвигах. В результате пассионарный заряд был выхолощен, а оттепель плавно перешла в рутину.

Весьма индикативным показателем, иллюстрирующим реакцию народа на происходящие в стране изменения, являются данные демографии. Находясь в психологически комфортных условиях, человек живет сам и воспроизводится через потомство. Утрата же смысла существования напрямую ведет к падению рождаемости и росту смертности. Именно это и произошло в период оттепели.

Общий коэффициент рождаемости (число родившихся на 1 тыс. чел. населения) находился в сталинские послевоенные годы примерно на одном уровне, варьируя в диапазоне от 25 до 27 %. За период хрущевской оттепели он снизился с 25,3 до 16,9 %. Это, наряду с обвалом 1990-х гг., было самым стремительным падением репродуктивности населения за всю демографическую историю России. Характерно, что после ухода Н. С. Хрущева падение прекратилось, и показатели рождаемости стабилизировались.

Весь послевоенный период показатели смертности в СССР устойчиво снижались. Переломным стал 1960 г., когда кривая смертности вновь пошла вверх. Резко возросло количество самоубийств. Советские граждане своими жизнями ответили на тот психологический урон, который нанесло им хрущевское реформирование. В результате годовой прирост численности населения упал с 1,6 % в 1953 г. до 1,1 % в 1964 г.

Хрущевские годы ознаменовались одним из наиболее масштабных наступлений на религию. В постановлениях ЦК «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения» (1954 г.) и «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения» (1958 г.) давался сигнал к развертыванию атеистической агитации. Ее аргументация, как правило, носила вульгаризированный характер: «Гагарин в космос летал, Бога не видел». Усилились гонения на духовенство. За религиозные убеждения в период 1961–1964 гг. в места лишения свободы было направлено 1234 человека. Хрущев лично грозился показать по телевизору последнего попа. За хрущевское десятилетие количество церковных приходов сократилось с 20 тыс. до 8 тыс., были закрыты 31 монастырь и 5 семинарий. Церкви закрывались под предлогом их открытия по разрешению немецких оккупационных властей, близкого расположения от школы, помехи для транспорта и т. п. Вновь, как и в 1920-е гг., уничтожаются иконы, церковная утварь, богослужебные книги. Под предлогом реставрации власти закрыли на неопределенный срок одну из главных святынь православия – Киево-Печерскую лавру. Среди снесенных в этот период в Москве православных церквей – Благовещенья (1697 г.), Тихвинская (1746 г.), Иоакима и Анны (XVII–XVIII вв.), Николая Чудотворца (XVII–XVIII вв.), Преображения (XVIII в.).

Время Н. С. Хрущева – это период системного надлома государственности. Чтобы убедиться в этом, целесообразно обратиться к цифрам статистики. На первом этапе хрущевского правления статистические показатели сохраняли в целом динамику сталинского периода. Сказывался эффект инерции созданной до 1953 года системы. К концу 1950-х гг. прежние потенциалы оказались исчерпаны. Вернее, они были подорваны такими разрушительными мерами, как упразднение министерств. По авторитетному свидетельству председателя Госплана СССР В. Н. Новикова: «Государственная машина… продолжала работать и двигаться в основном вперед независимо от того, кто где сидел… и если бы тогда «там» вообще никого не было, страна продолжала бы существовать и развиваться по линии, намеченной ранее»[236]. Перелом в направлении системного снижения фактически всех показателей фиксируется с начала 1960-х гг.

По данным статистических расчетов, годовой прирост валового внутреннего продукта, составлявший в 1953 г. 10,8 %, а в 1960 г. – 10,6 %, упал до 7 %. Это было первое за всю советскую историю, за исключением военных лет, столь масштабное снижение темпов роста экономики.

Снизился с 11 % в 1952 г. до 8,7 % в 1964 г. годовой прирост основных фондов. Показатели валового промышленного производства упали с 12,3 до 7,6 %. Ввод новых предприятий в сфере промышленности сократился за первую половину 1960-х гг., по сравнению с предшествующим пятилетием, с 4,8 тыс. до 2,8 тыс. объектов.

Именно в хрущевские годы начался процесс переориентации страны на рельсы сырьевого развития. Если в 1950 г. доля топлива и электроэнергии составляла лишь 3,9 % советского экспорта, то в 1960 г. – 16,2 %. Позже будет значительно больше, но соответствующий вектор был избран в хрущевский период.

Именно при Н. С. Хрущеве осуществлялось строительство одного из крупнейших в мире нефтепроводов «Дружба», обеспечивавшего поступление нефти в Европу. Советские нефтяные поставки шли по ценам, значительно ниже установленных на мировом рынке. Популярностью пользовалась шутка: «Мы отдаем нефть по «Дружбе», которая улетает в трубу».

В стагнирующем состоянии, несмотря на все капиталовложения, находилось сельское хозяйство. Каждый второй год хрущевского периода давал отрицательные показатели по отношению к предыдущему по объемам сельскохозяйственного производства. Особо провальным в плане сбора зерновых оказался, в частности, 1963 г. Определенный прирост сбора зерна дали распаханные целинные земли. В то же время на традиционных посевных площадях, находящихся, главным образом, в РСФСР, производство зерна упало с 80,9 до 73,1 млн. тонн.

Непоправимый удар по русской деревне нанесла хрущевская политика укрупнения колхозных хозяйств путем их слияния. Если в 1945 г. насчитывалось 222 тыс. колхозов, в 1953 – 124 тыс., то к моменту смещения Хрущева – лишь 38 тыс. Механическое укрупнение населенных пунктов приводило к гибели сотен тысяч небольших сел и деревень, нанося удар по историческим традициям быта крестьянства. Усилилось наступление на личные приусадебные хозяйства, приведшее к сокращению его доли в товарной продукции животноводства с 50 до 19 %.

Снижались показатели не только в экономической сфере. Уменьшилось число существовавших в СССР вузов (почти на 100 учреждений) и средних специальных заведений. Сократилось количество массовых библиотек и музеев.

Посредством денежной реформы, при которой старые деньги менялись на новые в пропорции 10:1, а цены не имели пропорционального сокращения, существенно снизились реальные доходы населения. В 1962 г., под девизом увеличения инвестиций в аграрный сектор, были повышены розничные цены на важнейшие сельскохозяйственные товары. Стоимость масла увеличилась на 50 %, мяса на 25–40 %. После многолетнего регулярного снижения цен их рост шокировал общественность. Протестная демонстрация в Новочеркасске закончилась ее расстрелом.

Отражением социальной эрозии стал резкий рост разводов и числа уголовных преступлений. Вопреки распространенному стереотипу, общее число осужденных в СССР за хрущевский период принципиально не уменьшилось. В отдельные годы показатели сталинских времен даже перекрывались. Так, в 1952 г. общее число осужденных составляло 969334 человека, а в 1958 г. – 1078882 человека. Продолжали при Н. С. Хрущеве сажать и за инакомыслие.

При И. В. Сталине СССР достиг апогея своего геополитического влияния. Коммунистическая революция в Китае склоняла чашу весов в соперничестве с Западом на сторону советского альянса. Без КНР Москва такого рода перспектив уже не имела. В этом отношении произошедшее при Н. С. Хрущеве размежевание с Китаем было не просто стратегической ошибкой, а провалом самого советского проекта. Естественно, Запад всячески провоцировал такое размежевание. Н. С. Хрущев легко попался в расставленные для него ловушки.

Хрущевский суд над И. В. Сталиным должен был быть отменен уже хотя бы по тем соображениям, что он подрывал сложившуюся союзническую модель советско-китайских отношений. Одновременно с Китаем от СССР, протестуя против курса десталинизации, отпала Албания. Во многих странах начался массовый выход из коммунистических партий. СССР перестал играть роль основного носителя идеологического мейнстрима. Отчасти эта миссия перешла к маоистскому Китаю, отчасти к Кубе. Романтический образ советского социализма после учиненного Кремлем самобичевания померк в глазах пассионарной части мировой общественности. Образчик хрущевских высказываний о Мао Цзэдуне: «Наверное, здесь мама виновата. Если мама ума не дала, никто не добавит, даже школа…»[237]

Внешняя политика Н. С. Хрущева представляла собой череду уступок и экзальтированных конфронтационных выходок. Сданы были, в частности, позиции СССР по Австрии, откуда советские войска были выведены без каких-либо условий. На переговорах с японской правительственной делегацией Н. С. Хрущев заявил о готовности СССР передать три острова Курильской гряды Японии в обмен на подписание той мирного договора. Таким образом, был создан опасный и длительный в последующей истории дипломатический прецедент. Отдать часть государственной территории для Н. С. Хрущева было вполне допустимо.

Череда провалов по всем направлениям объективно предопределяла необходимость хрущевской отставки. Многие из этих провалов являлись следствием самодурства и непрофессионализма (необразованности) первого секретаря. Сам Н. С. Хрущев поговаривал о своей возможной отставке. Особенно резонансным стал продовольственный кризис. Росло отторжение народа от власти, разочарование в советской идеологии. А у Н. С. Хрущева между тем вызревали новые революционные идеи. Так, им планировалось осуществить перенос Сельскохозяйственной академии из Москвы в деревню, «поближе к практике». Ставился вопрос о расформировании Академии наук СССР. Высказывались идеи о тотальном сокращении военной техники – танков, артиллерии, вертолетов, не соотносившихся, по мысли Н. С. Хрущева, с реалиями ядерной войны.

Политическая элита, состоявшая из бывших фронтовиков, еще была способна мыслить и чувствовать в государственных категориях. Принятое Октябрьским Пленумом единогласное решение об отстранении Н. С. Хрущева, не исключая личных амбиций отдельных участников заговора, было продиктовано стремлением спасения государства. Характерно, что в народе по поводу свержения государственного лидера не было зафиксировано ни единой протестной акции. Народ и политическая элита в неприятии фигуры Н. С. Хрущева обрели на некоторое время былое единение. Это был шанс восстановления советского проекта. Но шанс был упущен.

Анонимная эпиграмма на свержение Н. С. Хрущева:

Товарищ, верь, придет она,

На водку старая цена,

И на закуску будет скидка —

Ушел на пенсию Никитка[238].

Историческая роль Н. С. Хрущева заключалась в частичном разрушении и дезавуировании советского проекта. На момент его прихода к власти СССР находился в апогее своего могущества. С начала 1960-х гг. был установлен тренд деградации по многим основным параметрам жизнеобеспечения. Хрущевские эпигоны смогли лишь на время сдержать динамику деградационных процессов, но не изменить сам тренд. Главное – не удавалось восстановить веру и энтузиазм народа.

Но СССР все еще являлся Империей и государством-цивилизацией. Российская цивилизационная основа существенно эрозировала, но все еще позволяла воспроизводить имперскую идеократическую государственность.

СССР – сверхдержава

Советскому Союзу к началу 1980-х годов принадлежал статус одной из двух сверхдержав. В глобальном противостоянии он имел все возможности одержать победу. СССР обладал планетарной идеологией, мощнейшими вооруженными силами и крупнейшим ВПК, экономической самодостаточностью, общегосударственными институтами мобилизации, лучшей системой образования, подчиненной решению задач национальной безопасности первоклассной наукой, значимыми квалификационными потенциалами населения, духовноориентированной культурой. Однако при всех этих преимуществах он потерпел поражение. В выявлении его причин историки все чаще называют фактор «предательства элит».

За год до начала перестройки видный американский экономист, один из разработчиков теории конвергенции Дж.-К. Гэлбрейт писал: «Русская система сдает экзамен, поскольку, в отличие от западной промышленности, она полностью использует человеческие ресурсы».[239] Представление об устойчивости модели СССР разделяли многие ведущие советологи, такие, как С. Биалер из Колумбийского университета. «Советского Союза, – утверждал он в 1982 г., – ни сейчас, ни в ближайшие десять лет не коснется настоящий кризис системы, потому что он является гордым властелином огромных неиспользованных ресурсов, которые могут обеспечить ему политическую и общественную стабильность и позволить пережить даже самые большие трудности».[240] Не верил в возможность скорого распада Советского Союза даже такой опытный стратег американской внешней политики как Г. Киссинджер. По прошествии многих лет он признавался, что так и не понял рациональных побудительных мотивов, заставивших М. С. Горбачева идти по пути государственной дезинтеграции.[241] О непредопределенности исхода геополитической борьбы свидетельствовала и Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании: «Благодаря плановой экономике и своеобразному сочетанию моральных и материальных стимулов Советскому Союзу удалось достигнуть высоких экономических показателей… Если при этом учесть огромные природные ресурсы СССР, то при рациональном ведении хозяйства у Советского Союза были вполне реальные возможности вытеснить нас с мировых рынков».[242] Сходное признание принадлежит директору ЦРУ Роберту Гейтсу: «Мы понимали, что Советский Союз ни экономическим давлением, ни гонкой вооружений, ни тем более силой не возьмешь. Его можно разрушить только взрывом изнутри».[243]

К началу процесса развала коммунистической системы совокупный военный потенциал ОВД был даже выше потенциала НАТО. Из различных видов вооружений преимущество Северо-Атлантического альянса имелось только по количеству боевых вертолетов.[244]

Сравнительные показатели военно-технической оснащенности позволяют констатировать, что гонки вооружений Советский Союз, по меньшей мере, не проиграл. Существует популярная точка зрения, будто бы СССР уступил Западу экономически. Однако при сопоставлении динамики экономических показателей Советского Союза и США легко убедиться, что коммунистическая хозяйственная система не только не проигрывала, но постепенно обходила американскую. Темпы роста в последние десятилетия существования СССР были не столь высоки, как, скажем, в эпоху индустриализации, однако на Западе они имели еще более низкую интенсивность.[245]

Таким образом, и в экономической гонке Советский Союз не проигрывал. Утверждение разработчика теории гибели цивилизаций П. Кеннеди об «имперском перегреве» как факторе дезинтеграции советской государственности статистически не подтверждается.[246] Экономических ресурсов у СССР было вполне достаточно для поддержания высоких геополитических амбиций, характерных для статуса «мировой империи».

Так в чем же в таком случае состояли причины гибели Империи?

Разрыв с религией

Реальный советский социализм связывался с атеистическим мировоззрением. Диалектический материализм был положен в основание официального взгляда на мир.[247] Церковь рассматривалась в качестве классового врага. Такая позиция была отчасти определена кризисным состоянием самой Церкви, прельщением ее материальными благами, легитимизацией социальной несправедливости. Для советского проекта конфронтация с религией имела самые негативные последствия. Из доктрины социального государства были изъяты идеальные основания, представление о вечной высшей жизни. Постепенно материалистичность становилась доминирующим основанием социума. Изъята была идеальная константа, которой в религиях выступал Бог. Идеал духовной солидаризации был подменен потребительством, идеей «большой колбасы».

Безусловно, и среди атеистов было много высокодуховных людей, готовых пожертвовать собой ради идеалов социальной справедливости. Но общий тренд консюмеризации был налицо. Консюмеризационный процесс был производен от процесса секуляризационного. Общество без трансцендентной идеальной перспективы посыпалось, подверглось эрозии нравственного разложения. Идеалы социальной справедливости к концу советской эпохи приобрели формальный, схоластический характер. Реально в построение коммунистического общества мало кто верил. Посещавшие по путевкам западные страны, да и страны народной демократии, восторгались материальным достатком при капитализме. Критерий материальной выгоды вытекал напрямую из отрицания объективности высшей духовной субстанции.

Но существовала ли приговоренность в конфликте социализма и религии? Такая приговоренность отсутствовала. Не то, что не было принципиальных противоречий между религией и социалистической идеологией, а сами традиционные религии утверждали в земной жизни принципы социализма. Использование христианской платформы для реализации замысла построения государства социальной справедливости было бы тем синтезом, который мог обеспечить устойчиво высокий уровень духовной мощи СССР. Требовалось соединить религиозное учение Христа и научное учение Карла Маркса. Но такое соединение не произошло.

Отказ от антропологического проекта: от человекостроительства к консюмеризму

Коммунистический проект являлся, прежде всего, проектом антропологическим. Построение государства социальной справедливости в СССР было сопряжено с проектом человекостроительства. Новый преображенный духовно человек сможет преодолеть рецидивы буржуазной несправедливости. Человекостроительство являлось главной задачей, по отношению к которой все остальное, включая и экономику, производное. Идея коммунистического преображения человека соотносилась с идеей преображения христианского и брала из нее истоки.

Пока в центре советской идеологии находился проект создания нового человека, СССР с очевидностью побеждал своих идеологических противников. Он побеждал их, прежде всего, в мегаэволюционном плане, представляя собой более высокую ступень социальной эволюции. И новый человек действительно формировался. И этот новый человек действительно побеждал, побеждал по всем направлениям. Популярность коммунистической идеи в первые четыре послеоктябрьские десятилетия была огромной. На этот период приходилась восходящая фаза советского проекта.

Нисходящая началась после того, когда на XXII съезде КПСС была принята новая Программа партии, взявшая ориентир – максимальное удовлетворение потребностей человека.[248] Коммунизм мыслился теперь не столько как общество справедливости, сколько как общество неограниченного потребления. Антропология советского человека была переакцентирована с духовной природы на природу биологическую. В этом виде советский человек уже не отличался от человека буржуазного. Это был эволюционный откат. И вместе с ним коммунистическая идеология в глобальной борьбе за умы и сердца начинает сдавать свои позиции.

В брежневские годы биологическая доминанта еще более усиливается. Разлагается элита. Потребительские настроения охватывают комсомол. Впоследствии именно из «комсомольских тусовок» выйдут циники периода первоначального накопления капитала. За фасадом государства справедливости выстраиваются анклавы, культивирующие в повседневной жизни прямо противоположные принципы.

Идеологическое обновление, возвращение к исходным идеалам человекостроительства было возможно. Вместо этого государство в период перестройки двинулось в прямо противоположную сторону, легитимизировав консюмеризм и делегитимизировав идеологию справедливого общества. Советский проект был свернут, СССР ликвидирован.

Итог был неутешительный. Человек-консюмерист и конформист не счел необходимым выступить в критический момент в защиту государства.

Численность КПСС неуклонно росло. К периоду распада Советского Союза количество членов партии составляло вместе с кандидатами на вступление порядка 19 миллионов человек. Численность комсомольской организации достигла почти 42 миллиона человек. Но грянул август 1991 года, и 60 миллионов конформистов ничего не сделали для спасения Советского Союза, коммунистической модели жизнеустройства. [249]

Советская система подменяется западной

Кризис позднесоветского общества являлся не следствием неуспешности советской системы, а, напротив, результатом отступления от нее. Болезнь вызвали привнесенные извне инородные элементы. Сама же система даже на излете советской государственности оставалась вполне жизнеспособной. «Застой? – выражал удивление в отношении современного идеологического клише бывший руководитель Госплана СССР Н. К. Байбаков. – Я этого явления не припомню. Несомненно, было замедление темпов развития. Но чтоб промышленность, сельское хозяйство топтались на месте – это не так. Кому – то, видимо, понравилось слово «застой», и пропагандистский аппарат постарался обыграть его на все лады. Но разве можно назвать застойным период, когда за 20 лет (1966–1985 гг.):

национальный доход страны вырос в 4 раза,

промышленное производство – в 5 раз,

основные фонды – в 7раз?..

Несмотря на то, что рост сельскохозяйственного производства увеличился за этот период лишь в 1,7 раза, реальные доходы населения росли примерно такими же темпами, что и производительность общественного труда, и возросли в 3,2 раза; приблизительно в 3 раза увеличилось производство товаров народного потребления на душу населения… Да, действительно, темпы экономического роста были ниже, чем в предыдущее пятилетие, но в сравнении с развитыми капиталистическими странами, кроме Японии, они были выше или равны».[250] Таким образом, идея демонтажа социализма диктовалась не столько экономической необходимостью, сколько субъективными соображениями новой генерации кремлевских прожектеров.

Часто говорят сегодня о том, что СССР понес поражение в «холодной войне», столкнувшись с новыми технологиями межгосударственной борьбы. Технологии, конечно, важны. Но дело не только и даже не столько в технологиях. Акцент на технологиях может привести к ложному выводу, что достаточно современной России взять на вооружение новый технологический инструментарий, и победа за ней. Так ли это?

Главный вопрос – это вопрос о системе. Прежняя советская система – успешная в борьбе с геополитическими противниками была деконструирована и заменена новой, программирующей поражение. Эта система была построена в соответствии с рецептурой западнических теорий.

Что же произошло? Существовало к началу 1980-х годов две мир-системы – западноцентричная и россиецентричная. Россия (СССР, а ранее Российская империя и Московское царство) находилась в альтернативе к Западу. Соответственно, Запад – в альтернативе к России. С конца 1980-х годов происходит глобальная трансформация. Суть ее заключалась в принятии Россией ориентира вхождения в мир-систему Запад. Что означало такое вхождение? Оно означало, прежде всего, принятие ценностной платформы западной мир-системы. А эта платформа, как указывалось выше, выстраивалась на альтернативности в отношении России. Получалось, что новая Россия оказывалась в альтернативе к самой себе, становилась «Анти-Россией».

Советское государство выстраивалось на определенной ценностной платформе. Утверждаемые им ценности, восходившие, действительно, к соборным идеалам православной Руси, противопоставлялись ценностям буржуазного мира.[251] Обнаруживаются девятнадцать такого рода пар ценностных противопоставлений:

коллективизм – индивидуализм;

солидаризация – конкуренция;

идеократия – деидеологизация;

мессианство (спасение мира) – интеграция в мировое сообщество;

трудовая собственность – частная собственность;

человек – социальная личность – человек – индивидуум;

альтруизм – прагматизм;

минимальность потребностей – потребительская культура;

герой – жертва – герой – супермен;

психологическая культура – культура развлечений;

воспитательная школа – школа образовательных услуг;

социальное равенство – социальная селекция успешных;

свобода во имя – свобода от;

государство как большая семья – договорное (контрактное) государство;

братское единение народов – толерантность;

надэтническая цивилизационная идентичность – неэтническая идентичность гражданской нации;

государственно-общественная мобилизация – приоритетность частного;

нестяжательство – прибыль – мерило успешности;

нелегитимность ростовщического капитала – приоритетность банковского сектора экономики.

Гибель Советского Союза программировалась отступлением от собственной цивилизационно-ценностной повестки. И не просто отступлением, а принятием ценностей альтернативного проекта.

Соответствующий тренд был задан еще с конца 1980-х годов. И в этом тренде мы находимся по сей день. Тренд выражался идеей десоветизации. Но ведь советская система возникла не на пустом месте, она продуцировалась определенной матрицей. Это была матрица русской цивилизации. Русская цивилизация, русскость возникла, в свою очередь, на основе православного христианского выбора.

Эта встроенность советского в русское, а русского в православное означала, что попытки деконструировать советское обернутся деконструкцией всего цивилизационного здания. За десоветизацией объективно последовала дерусификация. Дерусификация, в свою очередь, объективно ведет к дехристианизации.

Последовательность в осуществлении борьбы с проектом российской цивилизации выглядит следующим образом. Вначале уничтожается СССР как непосредственное воплощение цивилизационной государственности. Затем, следующим шагом, уничтожается Россия как матрица, порождающая проект социальной справедливости. Борьба против идеологии коммунизма оказывается и борьбой с Россией, имманентно связываемой с этой идеологией. Позднее прозрение было выражено словами: «Мы думали, что нас не любят потому, что мы «красные», а нас не любят потому, что мы русские».

Существует и исторически реализуется мировой западный проект. Его целевой ориентир – мировая гегемония Запада. Главным препятствием в достижении этой цели исторически выступила Россия. Достичь мирового господства без устранения данного препятствия было невозможно. Попытки его устранения военным путем не увенчались успехом. Разрабатываются новые технологии борьбы с российской (тогда советской) государственностью, акцентированные на подмене общественных ценностей и поражение коллективного сознания. Такая тактика борьбы привела к успеху.

«Перестройка» явилась рубежом, задающим западнический тренд развития страны. Позднесоветская элита приняла идеологию западничества, подразумевающую материальный комфорт. Ориентир социальной справедливости был снят с актуальной повестки. В 1991 г. произошла первая «цветная революция», следствием которой было принятие курса встраивания России в западноцентричную мир-систему. По мере этого встраивания российское государство лишалось своих суверенных потенциалов. Когда процесс становится уже необратимым, России дают понять, что в качестве самостоятельного и целостного геополитического субъекта ее существование подошло к концу.

Исходная точка, программирующая уничтожения России, обнаруживается в факте западнического выбора. Гибель СССР, оказывается, таким образом, не программируемым исходом нежизнеспособной системы, а отступлением от цивилизационно идентичной модели государства, соединении ее с системой, выстраиваемой на иной ценностной платформе.

Предательство элит

Целенаправленное деструктивное воздействие по отношению к СССР со стороны внешних противников является исторически естественным процессом борьбы за геополитическое доминирование в мире. Наличие такой борьбы прослеживается на протяжении всей истории человечества. Но сводить объяснение к оценке – СССР развалило Центральное разведывательное управление США – мало что дает для понимания причин гибели Советского Союза. Почему, возникает вопрос, в таком случае КГБ не смог развалить США? Почему он не смог или не захотел противодействовать операциям по развалу?

Для осуществления операции развала внешний противник должен был иметь силы, на которые бы он мог опираться внутри СССР. Но эти силы должны были откуда-то взяться. Почвы для их появления в рамках модели государства социальной справедливости объективно не существовало. Возникновение таких сил связывалось с вовлечением статусной части советского общества в мировую потребительскую сеть. Политические деятели СССР могли и оставаться убежденными ленинцами, но у них имелись семьи, дети, друзья. Из детей представителей коммунистической номенклатуры выйдут многие радикальные либералы-западники. Каналом распространения потребительской морали стала учрежденная в 1964 году сеть фирменных розничных магазинов «Березка», осуществлявших торговлю за иностранную валюту. Другим каналом являлись поездки за рубеж. Правоохранительные органы смотрели зачастую сквозь пальцы на деятельность «фарцовщиков» и «валютчиков». Создавался теневой бизнес «цеховиков». Традиционно создание этих анклавов капитализма объяснялось хроническим товарным дефицитом в СССР. Но год от года производство товаров народного потребления увеличивалось. Следовательно, причина дефицита заключалась не в объемах производства, а в опережающем росте потребительских запросов. А это уже было само по себе следствием усиления потребительской морали.

Индикатором характеристики морального состояния советского общества являлась динамика продаж населению ювелирных изделий. Роскошь в официальной коммунистической модели рассматривалась как проявление буржуазного образа жизни. Однако духовные идеалы коммунизма все более теряли привлекательность.

Позднесоветское общество и, прежде всего, элита оказались охвачены синдромом потребительского перерождения. Покупка ювелирных изделий являлась, кроме того, одной из форм латентного процесса первоначального накопления капитала. Золото было более надежно по своей стоимости, чем бумажные деньги. За пятнадцать лет, с момента занятия Л. И. Брежневым поста генерального секретаря, стоимость проданных ювелирных изделий возросла в 45 раз. Этот рост существенно превышал темпы увеличения зарплат и сбережений населения. Соответственно, речь шла о нелегальных источниках доходов.[252]

Возник элитарный слой, который мысленно ассоциировал себя с Западом, который прельстился западным материальным искушением, образами красивой жизни. Возникла развилка – либо войти в круг мировой элиты, либо оказаться в нише отверженных. Какие могли быть модели ответа в отношении данного вызова? Либо мы мобилизуемся и догоняем Запад, либо входим в западный мир в лице отдельных успешных представителей. Мобилизации никто не хотел. Принятие же второй модели, по сути дела, и означало крушение системы социальной справедливости.

В среде лиц, имеющих высокий, по советским меркам, уровень потребления, и складывались, главным образом, группы недовольных моделью социальной справедливости и равенства в СССР. Снятие соответствующих ограничителей давало бы им возможность легализации капиталов, перехода к образу жизни по лекалам преуспевающей части западного общества. В этой среде преимущественно и организовывалась работа ЦРУ и иных структур, связанных с задачами «холодной войны».

Особая роль в борьбе против СССР отводилась диссидентскому движению. Сравнительно недавно Майкл Ледин, специалист по внешней политике США, бывший консультант Совета Безопасности США и Государственного Департамента, сделал следующее признание: «Кто при Рейгане думал, что мы сломаем СССР? А ведь прошли какие-то 8 лет! Мы просто взяли на зарплату диссидентов и все. Случилась демократическая революция, и страна разрушилась. Если мы таким способом смогли сломить Советскую империю, поддерживая какую-то горстку людей, выступавших за реформы, а этих людей по пальцам пересчитать можно было, кто может сомневаться, что мы обрушим иранское правительство с таким же успехом!». Ровно в той же мере, в которой СССР поддерживал коммунистические группы на Западе, ЦРУ и другие западные спецслужбы поддерживали диссидентов в СССР. Безусловно, далеко не все советские диссиденты были связаны с иностранными государствами, но для определенной части эта связь имела определяющее значение. Задача диссидентства заключалась в формировании и расширении среды сторонников децивилизования. Из этой среды и вышли кадры, реализовавшие в дальнейшем курс перестройки.

Выдвижение на пост Генерального секретаря ЦК КПСС М. С. Горбачева, известного еще до 1985 года своими неортодоксальными взглядами, было встречено с надеждой на движение СССР в выгодном для Запада направлении. Запад не только приветствовал возвышение Горбачева, но и в определенном смысле содействовал этому. Интересы Запада совпали с интересами части партноменклатуры. Сросшиеся с «теневой экономикой» группы влияния негласно ориентировались на легализацию частной собственности.[253]

Не обошлось и без фактора «агентов влияния» в высшем политическом истэблишменте СССР. Шла «холодная война», и противники в ней пытались довести свою резидентуру до политически значимых высот. Новая генерация советской партноменклатуры оказалась достаточно восприимчива к такого рода обработке. Чаще всего в качестве ведущей фигуры американского влияния в Кремле называется «прораб перестройки» А. Н. Яковлев. О том, что реформы целевым образом были направлены против советской системы государственности, Александр Николаевич прямо признавался впоследствии в своих мемуарах: «Я много и въедливо изучал работы Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, Мао и других «классиков» марксизма, основателей новой религии – религии ненависти, мести и атеизма. <…> Давным-давно, более 40 лет назад, я понял, что марксизм-ленинизм – это не наука, а публицистика – людоедская и самоедская. Поскольку я жил и работал в высших «орбитах» режима, в том числе и на самой высшей – в Политбюро ЦК КПСС при Горбачеве, – я хорошо представлял, что все эти теории и планы – бред, а главное, на чем держался режим, – это номенклатурный аппарат, кадры, люди, деятели. Деятели были разные: толковые, глупые, просто дураки. Но все были циники. Все до одного, и я – в том числе. Прилюдно молились лжекумирам, ритуал был святостью, истинные убеждения – держали при себе. После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды «идей» позднего Ленина. <…> Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» – по революционаризму вообще. <…> Советский тоталитарный режим можно было разрушить только через гласность и тоталитарную дисциплину партии, прикрываясь при этом интересами совершенствования социализма. <…> Оглядываясь назад, могу с гордостью сказать, что хитроумная, но весьма простая тактика – механизмы тоталитаризма против системы тоталитаризма – сработала».[254]

В поражении советского проекта политически определяющую роль сыграл, таким образом, фактор «предательства «национальной элиты»». Предательство не как буквально государственная измена (хотя прецедентов такого рода было тоже предостаточно), а как измена в отношении поколенчески реализуемого Советским Союзом и его сторонниками проекта государства социальной справедливости. Дала сбой система фильтрации элиты, социального лифтинга. Получил преобладание принцип клановой кооптации. Все это также являлось отступлением от модели советского государства в ее чистом виде.

Экономические реформы периода перестройки как легализация капитала

Советская партноменклатура все более тяготилась узкими для себя рамками социализма. За ширмой социалистического строя были сколочены крупные капиталы. Легализация их объективно предполагала демонтаж социализма. К 1985 г. «теневой сектор» экономики СССР уже мог рассматриваться как альтернатива советской модели хозяйствования. Противоречия между «советским» и «теневым» сектором все более усугублялись. Замедление темпов роста экономики СССР в значительной степени обусловливалось выводом капиталов в негосударственные ниши. Видимых выходов из этой ситуации было два. Первый вариант предполагал наступление на теневой сектор, «закручивание гаек». Андроповский курс и ранняя горбачевская политика в духе «ускорения» соотносилась с обозначенным подходом. Второй подход состоял в легализации частного капитала, в постепенном отказе от социалистических принципов. Данное направление соотносилось с курсом «перестройки».[255]

Первоначально инициаторы реформ ориентировались преимущественно на преобразование экономической сферы на путях ускорения социально-экономического развития и научно-технического прогресса. На 1986-87 гг. приходится «ренессанс» идей НЭПа, выраженных в поздних работах В. И. Ленина. По мере «пробуксовки» реформ руководство СССР к 1987-88 гг. пришло к выводу, что в стране построен «тоталитарный социализм» и необходима политическая реформа для его устранения и перехода к демократии. С этого момента перестройка преподносилась на официальном уровне как революция. Вскоре были поставлены вопросы реформирования государственного устройства СССР и перехода к рынку. Эти реформы и стали фактически революцией, приведя к уничтожению советского государства.

С 1987 г. начинается осуществление реформ в экономической сфере, сводящихся к выводу ряда ниш из-под государственного контроля. Принятый в 1987 г. закон «О государственном предприятии (объединении)» предоставлял последним значительные полномочия, сводя к минимуму их ответственность перед государством. Предоставление трудовым коллективам права выбирать директоров способствовало тому, что руководители постепенно освобождались от ведомственного контроля, что подрывало управляемость экономики. Закрепление за предприятиями права бесконтрольного выхода на внешний рынок создавало почву для получения неучтенных государством доходов и снижало заинтересованность предприятий в плановой экономике.

Еще более разрушительные последствия для хозяйства страны имело принятие в 1988 г. закона «О кооперации». Под лозунгом возврата к идеям ленинского кооперативного плана фактически допускалось создание кооперативов при госпредприятиях. Эти кооперативы работали на государственном сырье с нанимаемой государством рабочей силой. Но при этом они получили полную свободу деятельности (выбор ассортимента продукции, установление цен и зарплат и т. д.) и практически освобождались от контроля со стороны государства. Как следствие, началось обналичивание денег, перекачка активов госпредприятий в кооперативы, рост цен на их продукцию, усиление дефицита за счет вымывания дешевого ассортимента и усиление недовольства кооперативами в обществе. Росла теневая экономика, появлялись соответствующие ей новые формы преступности. В 1990 г. начался острый кризис потребительского рынка: как в военные годы, страна была «посажена» на карточки и талоны. Фактически плановая экономика была разрушена, но реальные шаги по переходу к рынку так и не предприняты.[256]

Распад единого экономического пространства во многом спровоцировал дезинтеграцию союзного государства.

Советский Союз к концу перестройки столкнулся с опасностью утраты экономического суверенитета. Быстрый рост дефицита бюджета, размера внешнего долга, сокращение золотовалютных резервов делали все более актуальной экономическую помощь Запада. Но западную элиту устраивал вариант контролируемой деградации СССР.

Гласность – зеленый свет пропаганде противника

Политика гласности явилась на практике снятием цензурных преград перед пропагандой противника. В рамках гласности начался масштабный пересмотр отечественной истории. Конечно, интерпретация ее в советской историографии уже тогда устарела. Но на смену старым мифам нередко приходили новые. При этом, в отличие от прежних мифов, новые носили разрушительный характер по отношению не только к официальной идеологии, но и к государству в целом. Развенчание практически всех советских руководителей и практически всего, что осуществлялось под их началом – Октябрьской революции, военного коммунизма, индустриализации, коллективизации, якобы неумелого ведения Великой Отечественной войны, целинного проекта, гигантских строек и т. д. – подводило общество к выводу о тупиковости советского проекта и нереформируемости государственной системы. Отдельные попытки противостоять огульному отрицанию как советской, так и отечественной истории вообще (статья Н. Андреевой «Не могу поступаться принципами» в «Советской России») наталкивались на жесткую реакцию горбачевской команды. Гласность в ее перестроечном варианте стала фактором подрыва ценностных оснований государства. Смягчение отношения к Церкви, выразившееся в торжествах по случаю крещения Руси, сопровождалось, с другой стороны, с распространением оккультизма, магических практик, деятельности сект, иностранного религиозного проповедничества.

Впервые после 1920-х годов СМИ захлестнула волна русофобии. Протест против кампании русофобии заявляли в своем обращении к властям ведущие отечественные писатели – «Письмо 74-х»: «Под знаменами объявленной «демократизации», строительства «правового государства», под лозунгами борьбы с «фашизмом и расизмом» в нашей стране разнуздались силы общественной дестабилизации, на передний край идеологической перестройки выдвинулись преемники откровенного расизма. Их прибежище – многомиллионные по тиражам центральные периодические издания, теле– и радиоканалы, вещающие на всю страну. Происходит беспримерная во всей истории человечества массированная травля, шельмование и преследование представителей коренного населения страны <…> Тенденциозные, полные национальной нетерпимости, высокомерия и ненависти публикации «Огонька», «Советской культуры», «Комсомольской правды», «Книжного обозрения», «Московских новостей», «Известий», журналов «Октябрь», «Юность», «Знамя» и др. вынуждают заключить, что пасынком нынешней «революционной перестройки» является в первую очередь русский народ. <…> Люди русского происхождения – ежедневно, без каких-либо объективных оснований именуются в прессе «фашистами» и «расистами». <…> Русофобия в средствах массовой информации СССР сегодня догнала и перегнала зарубежную, заокеанскую антирусскую пропаганду. <…> Русский человек сплошь и рядом нарекается «великодержавным шовинистом», угрожающим другим нациям и народам. Для этого лживо, глумливо переписывается история России, так, что защита Отечества, святая героика русского патриотического чувства трактуется как «генетическая» агрессивность, самодовлеющий милитаризм. <…> «Прогрессивная» пресса, в том числе и органы ЦК КПСС, насаждает кощунственное понятие «русского фашизма»…»[257]

Межнациональные конфликты – сценарий дезинтеграции союзного государства

В Советском Союзе была создана уникальная система межнациональных отношений. Американское агентство «Stratfor» дает ей сегодня следующую оценку: «Советский Союз – самый успешный пример русской государственности за всю ее историю. В то время удалось создать новую идентичность, которая объединила всех без исключения жителей советского государства нового типа независимо от расовой, религиозной, национальной и прочих принадлежностей… Стратегия коммунистов была переменчиво успешной, но всеобъемлющая советская идентичность действительно сыграла важную роль собирателя большой части населения Советского Союза. Она создала новый вид патриотизма, массового энтузиазма и гордости быть советским гражданином, благодаря советской идентичности постоянно подпитывалось желание бороться за социалистическую родину и идеалы в тяжелые времена… Такие чувства обычно становились особенно интенсивными во времена больших кризисов, таких, как Великая Отечественная война и время от времени во времена Холодной войны. Создание советской идентичности было самой успешной попыткой Москвы объединить множество народов России под властью Кремля за всю историю России».[258]

Однако с началом горбачевских реформ межнациональные отношения резко обостряются фактически синхронно по всем союзным республикам. Причина столь быстрых изменений кроется в первую очередь в политике властей, фактически поощрявших сепаратистские тенденции как способствующие целям радикальной перестройки советского общества. Известны случаи, когда руководители партийных комитетов сами организовывали антикоммунистические и антигосударственные акции.

При вспыхивании межнациональных конфликтов повсеместно фиксируются факты провокаций. За счет провокаций, часто – с пролитием крови, национальные общности сталкивались друг с другом.

Высшее же руководство в таких ситуациях либо избегало применения силовых средств, либо уходило от ответственности за их использование. В этих и других подобных ситуациях виновниками кровопролития объявлялись армия и правоохранительные органы. Это подрывало их авторитет в глазах всего населения и способствовало тому, что в момент, когда для сохранения Союза потребовалось их вмешательство, эти структуры, наученные горьким опытом, отказались от выполнения своих прямых обязанностей.

Политическая реформа – процесс отстранения КПСС от власти

Одним из инструментов развала Советского Союза стала политическая реформа в том виде, в котором она начала проводиться с 1988 г. Сама идея освобождения партии от не свойственных ей функций и передачи власти Советам (как того требовала Конституция) казалась очевидной в условиях объявленной демократизации. Но Советы не были готовы к изменению своего фактического статуса. Ставший высшим органом государственной власти СССР Съезд народных депутатов был слишком громоздким для законотворческой деятельности в условиях быстрых изменений настроения в обществе. Съезд стал дополнительной возможностью заявить о себе на всю страну силам антикоммунистического и сепаратистского толка. В результате позиции КПСС и ее авторитет в обществе ослабевали, но и Советы не стали реальным институтом государственной власти. Попытки Горбачева найти выход в учреждении должности Президента СССР лишь дали новый импульс республиканскому сепаратизму, т. к. республики вводили аналогичные посты, а занявшие их лица, как правило, брали курс на суверенизацию.

Критические последствия для судеб советской государственности имела деидеологизация общественного сознания. Разочарование населения в идеях коммунизма началось задолго до перестройки. Но именно политика перестройки возвела антикоммунизм фактически на уровень новой государственной идеологии. И если Горбачев постепенно эволюционировал к социал-демократии, то все большая часть общества переходила на либерально-прозападные позиции. СССР как система, как общественно политический строй терял свою привлекательность в глазах населения в сравнении с Западом.

Предложенная на место коммунистической идеологии концепция приоритета общечеловеческих ценностей стала в скрытой форме признанием горбачевским руководством поражения в идеологической войне с Западом. Именно так это воспринималось и противниками СССР. Провозглашение новых ориентиров привело и к тому, что антигосударственные силы в самом Союзе, в мировом социалистическом лагере поняли, что могут действовать безнаказанно. Отдельные попытки власти применить силу для сохранения государственности расценивались в радикальных кругах и западной элитой как возврат к тоталитаризму. Горбачев в подобных ситуациях, как правило, предпочитал выводить себя из-под удара, перекладывая ответственность на армию и правоохранительные органы. Но такая позиция подрывала доверие и к лидеру СССР, и к его силовым структурам. В результате к 1991 г., когда от силовиков требовалось предпринять действия по сохранению Союза, в т. ч. и с применением насилия, не оказалось ни структур, ни руководителей, способных и готовых выполнить эту задачу.

«Новое мышление» – курс геополитических уступок

В политике перестройки выделяется внешнеполитическая составляющая, выраженная формулой «нового политического мышления». Она преподносилась как отказ от приоритета классовых ценностей в пользу общечеловеческих. В реальности это стало политикой односторонних геополитических уступок, сдачи позиций. На Западе эти уступки воспринимались как победа над СССР в «холодной войне». Лично М. С. Горбачев добился высокой популярности на Западе, оценок в качестве лучшего правителя в истории России.

Об отношении же союзников и сторонних наблюдателей к внешнеполитическому курсу Горбачева можно получить представление из приводимых ниже цитат.

Ли Куан Ю, премьер-министр Сингапура: «Михаилу Горбачеву следовало насторожиться, когда средства массовой информации враждебных государств стали хвалить его, вместо этого он следовал их увещеваниям и вызвал распад страны… так, как ЦРУ могло только мечтать».[259]

Эрих Хоннекер, генеральный секретарь ЦК СЕПГ: «Сейчас каждому стало понятно, что КПСС под руководством Горбачева сдала империалистам и Советский Союз, и все страны Варшавского договора. Сейчас все начинается снова, возможно, третья мировая война уже идет … По радио передали, что Горбачев прибудет в Берлин, чтобы получить титул почетного гражданина города. Какая же это двойная мораль! Бывшего Генерального Секретаря КПСС прижимают к груди те же люди, которые сажают в тюрьму другого генсека. Я надеюсь, что жители столицы ГДР отблагодарят его соответствующим образом за предательство. За уничтожение предприятий, ликвидацию рабочих мест, массовую безработицу… Меня тошнило от «общеевропейского дома», о котором трещал Горбачев. И потом его советник, этот Яковлев… Есть ли совесть у этого Горбачева? Я все еще хорошо помню этого мелкого буржуа от перестройки… Придя к власти, он сначала капитулировал как генсек, а потом погубил и всю КПСС. Сейчас он живет на деньги своих кредиторов, доллар стал тяжелее рубля. Все сторонники холодной войны от Рейгана до Буша встают на его защиту. Горбачев, очевидно, и сам не заметил, как превратился в подлеца».[260]

Мохаммад Наджибулла, президент Афганистана: «Ваш Горбачев нас предаст. Да и вас самих тоже. Но запомните – тогда больше союзного вам Афганистана уже никогда не будет. Потому что афганцы – не забывают предательства».[261]

Суверенизация союзных республик – курс распада

Идея региональной суверенности была доведена в перестроечной пропаганде до логического абсурда, когда суверенным по отношению к государству объявило себя образующее его ядро. Суверенизация России, тогда РСФСР, означала крах СССР. Принятие Декларации о государственном суверенитете было поддержано большинством делегатов I Съезда народных депутатов РСФСР. Против проголосовало только 13 человек, за – 907.[262]

Еще до «августовских событий» новое руководство РСФСР признало государственную независимость Литвы. Подписывались договоры между РСФСР и другими, объявившими о своем суверенитете республиками, о межгосударственном сотрудничестве. Процесс распада был, таким образом, запущен целевым образом и до Беловежского соглашения, и до «августовского путча». Государственный суверенитет самопровозглашенных в качестве независимых государств бывших союзных республик признавался и во внешнем мире. Первой признала независимость Литвы Исландия. В сентябре независимость Прибалтийских республик признали США. Политика Соединенных Штатов по осуществлению дезинтеграции СССР совпадала с курсом, проводимым новым антисоветским руководством РСФСР.

Импульс дезинтеграции перешел далее от союзных республик к автономным. Был запущен процесс распада РСФСР. О своем государственном суверенитете заявили в 1990–1991 гг. Чечено-Ингушетия, Татарстан¸ Якутия, Чувашия, Марий Эл, Бурятия, Калмыкия, Северная Осетия, Кабардино-Балкария.

Декларация о государственном суверенитете РСФСР пролонгировала целый пакет законодательных актов и политических решений, подрывающих единую советскую государственность. Были упразднены органы народного контроля РСФСР. Специальным законом о механизмах народовластия запрещалось совмещение партийных и государственных должностей. По сути, это означало отстранение партии от управления и декоммунизацию власти более чем за год до «августовского путча». Через месяц после принятия Декларации о суверенитете Верховный Совет РСФСР принял закон, объявляющий все банки, действующие на российской территории, включая Госбанк СССР, собственностью России. Законом «О собственности на территории РСФСР» и постановлением «О создании зон свободного предпринимательства» осуществлялся переход к рыночной модели экономики, противоречащей советской экономической модели. Принятая правительством РСФСР программа «Мандат доверия на 500 дней» предусматривала приватизацию государственной собственности и освобождение цен. Законом о защите экономического суверенитета РСФСР определялись незаконными любые сделки союзных ведомств с золотом, алмазом, ураном и т. п. на российской территории. Второй Съезд народных депутатов РСФСР принял закон о введении частной собственности на землю. Законом «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР» устанавливался российский республиканский контроль за природными ресурсами и промышленностью, находящимися на территории России. С принятия закона «О действии актов органов Союза ССР на территории РСФСР» устанавливалась процедура ратификации указов Президента СССР, Верховный Совет и Совет Министров получали право приостанавливать действие союзных актов. Все эти законы имели сепаратистский характер, и как проявление сепаратизма должны быть квалифицированы.

«Ликвидационный комитет»

Политика руководства СССР периода перестройки может быть охарактеризована как политика государственной самоликвидации. Возглавляемая М. С. Горбачевым команда реформаторов исторически выступила в качестве «ликвидационного комитета».[263] Одно за другим им упразднялись советские институты государственного жизнеобеспечения. Гибель Советского Союза являлась целевым программируемым результатом курса реформ. «Беловежские соглашения» не инициировали демонтаж СССР, а являлись лишь одной из вех инициируемого горбачевским руководством политического процесса.

Ликвидационный курс руководства СССР отражен в следующем хронологическом перечне:

24 февраля 1988 г. – ликвидация Министерства легкой и пищевой промышленности и бытовых приборов СССР.

10 апреля 1989 г. – ликвидация Госагропрома СССР.

27 июня 1989 г. – 14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства промышленных средств связи.

6 марта 1990 г. – принятие «Закона о собственности в СССР», допускавшего собственность иностранных государств, международных организаций, иностранных юридических лиц и граждан.

24 апреля 1990 г. – принятие закона «О языках народов СССР», предоставлявшего право республикам устанавливать государственные языки.

26 апреля 1990 г. – принятие закона «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами федерации», утверждавшего государственную суверенность союзных республик и вводившего понятие «субъекты Федерации».

1991 г. – ликвидация системы колхозов и совхозов.

25 февраля 1991 г. – ликвидация Организации Варшавского договора.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Государственного планового комитета СССР.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Государственного комитета СССР по ценам.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Государственного комитета СССР по материально-техническому снабжению.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Министерства тяжелого машиностроения СССР.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Министерства медицинской промышленности СССР.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Государственного комитета СССР по вычислительной технике и информатике.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Министерства станкостроительной и инструментальной промышленности СССР.

1 апреля 1991 г. – ликвидация Министерства лесной промышленности СССР.

10 апреля 1990 г. – принятие закона СССР «Об основах экономических отношений Союза ССР, союзных и автономных республик», предоставлявшего право республикам владения природными ресурсами на своей территории.

28 июня 1991 г. – ликвидация Совета Экономической взаимопомощи.

Август 1991 г. – переподчинение Отдела правительственной связи, 8-го главного управления (правительственная связь и криптография) и 16-го управления (радиоэлектронная разведка и криптография), выведенных из состава КГБ СССР и объединенных в Комитет правительственной связи СССР.

28 сентября 1991 г. – роспуск ВЛКСМ, отсутствие замещения комсомола в области молодежной политики.

4 сентября 1991 г. – упразднение 4-го отдела КГБ СССР, проводившего работу с религиозными организациями, что привело к неконтролируемости инорелигиозной пропаганды и распространению сектантства.

5 сентября 1991 г. – создание неконституционного органа управления страной Государственного Совета СССР, осуществлявшего непосредственно ликвидационную политику.

6 сентября 1991 г. – неконституционное признание Госсоветом СССР независимости прибалтийских государств.

Сентябрь 1991 г. – упразднение управления по защите советского конституционного строя КГБ СССР (управление «3», бывшее 5-е управление).

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства оборонной промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства авиационной промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства автомобильного и сельскохозяйственного машиностроения СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства судостроительной промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства металлургии СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства нефтяной и газовой промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства угольной промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства электротехнической промышленности и приборостроения СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства радиопромышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства электронной промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства химической и нефтеперерабатывающей промышленности СССР.

14 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства юстиции СССР.

26 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства общего машиностроения СССР.

28 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства гражданской авиации СССР.

30 ноября 1991 г. – ликвидация Министерства печати и информации СССР.

3 декабря 1991 г. – ликвидация Главного политического управления Советской Армии и Военно-морского флота.

3 декабря 1991 г. – снятия запрета на свободное хождение иностранной валюты, Внешэкономбанк начал свободную продажу иностранной валюты населению.

3 декабря 1991 г. – принятие закона № 124-Н «О реорганизации органов государственной безопасности», на основании которого ликвидируется КГБ.

14 декабря 1991 г. – ликвидация Высшей аттестационной комиссии при Совете министров СССР.

18 декабря 1991 г. – ликвидация Министерства внешнеэкономических связей СССР.

18 декабря 1991 г. – ликвидация Госстандарта СССР.

20 декабря 1991 г. – ликвидация Государственного банка СССР.

Государственный переворот. Политический демонтаж сверхдержавы

Произошедшее в 1991 году имело все признаки государственного переворота и противоречило действовавшей на тот момент Конституции СССР и советскому законодательству. Согласно статье 5 Конституции наиболее важные вопросы государственной жизни должны были быть вынесены на всенародное обсуждение и ставиться на всенародное голосование. Ввиду этого Беловежские соглашения не могли иметь юридической силы как антиконституционные.

До 1990 года право выхода республик из состава СССР хотя и обозначалось в Конституции, не было процедурно прописано ни в одном законе. Закон № 1409-1 от 3 апреля 1990 г. «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР» такие процедуры устанавливал. Выход республики из состава СССР предполагал проведение референдума, инициируемого республиканским Верховным Советом, на котором идею отделения должно было поддержать не менее 2/3 граждан, проживающих на территории республики и имеющих право голоса. Такого референдума в РСФСР никогда не проводилось. Во время же референдума 1990 года подавляющее большинство советского населения высказалось за сохранение Союза. Кроме того, закон устанавливал право каждой из автономий на самостоятельное волеизъявление о выходе из СССР. Это практически означало, в частности, что Крымская АССР, Абхазская АССР, Южно-Осетинская АССР должны были бы проводить самостоятельные референдумы. Отдельно следовало даже учитывать позицию компактно проживающих на территории республик и составляющих большинство на локальных территориях национальных меньшинств. Из этого следовало, в частности, что русские, компактно проживающие на территории союзных республик, при выходе их из состава СССР, могли высказаться за сохранение соответствующих регионов в Союзе. Очевидно, что при соблюдении этих правил даже в случае распада границы на постсоветском пространстве были бы совершенно другими.

Если решение о выходе из состава СССР по итогам народного волеизъявления не принималось, а именно это и произошло на референдуме о сохранении Союза 1991 года, повторный референдум мог быть проведен не ранее, чем по прошествии десяти лет, то есть в 2001 году. Если же на референдуме решение о выходе поддерживалось более чем 2/3 граждан республики, то устанавливался переходный период до пяти лет. За время этого периода должны были быть урегулированы вопросы границ, имущества, финансовых обязательств. Одним из пунктов предусматривалось установление гарантий республики о содержании исторических и культурных памятников, мест захоронений. На последнем году переходного периода мог быть проведен повторный референдум, и если он отменял решение предыдущего, республика оставалась в составе СССР. Республика окончательно выходила из состава Союза после того, как Съезд народных депутатов СССР подтверждал удовлетворенность сторон в согласовании интересов. Из закона «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР» в реалиях распада Советского Союза не было соблюдено, как известно, ничего, что позволяет давать ему оценку как юридически нелегитимного свершения.

Сложение с себя М. С. Горбачевым полномочий президента не должно было означать демонтаж союзного государства. Согласно статье 127 Конституции СССР, «если Президент СССР по тем или иным причинам не может далее исполнять свои обязанности, впредь до избрания нового Президента СССР его полномочия переходят к Вице-президенту СССР, а если это невозможно – к Председателю Верховного Совета СССР». При отставке М. С. Горбачева и.о. президента автоматически, в соответствии с конституционной нормой, становился А. И. Лукьянов.

«Беловежские соглашения» не упраздняли СССР, а констатировали, что он фактически прекратил свое существование. Советский Союз институционально продолжал существовать еще 18 дней. Решение о его роспуске и создании СНГ было принято Советом Республик Верховного Совета СССР и отражено в Декларации от 26 декабря 142-Н. Совет Республик Верховного Совета не имел право принимать такое решение как противоречащее результатам референдума о сохранении Союза и установленным процедурам, предусматривавшим созыв Съезда народных депутатов. Де-юре Советский Союз имел все основания продолжать свое существование. Упразднение его и перераспределение властных полномочий было связано с осуществленным государственным переворотом.

Политически распад СССР был инициирован сверху. Он был незаконный и противоречил действовавшей Конституции. Он противоречил волеизъявлению народа, высказавшегося в подавляющем большинстве за сохранение СССР. Между тем «прораб перестройки» Александр Николаевич Яковлев предсказывал: «За распадом Союза начнется распад РСФСР. Он неизбежен, и по той же самой схеме. Он уже начался. И никакая сила тут не поможет, ибо сила – это кровь».[264]

Уроки СССР

Таким образом, согласиться с современной идеологемой о фатальной обреченности советской системы невозможно. За семидесятилетнюю историю существования СССР были более тяжелые во всех отношениях времена, нежели кризис конца 1980х – начала 1990-х гг. Успешно преодолевая их, советская модель доказывала свою жизнеспособность.

К гибели государственности привело не сохранение системы, а, напротив, отступление от принципов ее функционирования, обнаруживавшееся в политике перестройки. Когда иносистемные новации превысили критическую массу, произошла парализация управления. К крушению СССР привело не отсутствие преобразований, а само осуществляемое на ложной идеологической основе реформирование. Советскому Союзу были нужны другие реформы, направленные на дальнейшее развитие модели государства социальной справедливости в свете изменившихся мировых вызовов.

Отрицательные исторические уроки советского проекта могут быть сведены к следующему. Для реализации идеи построения государства социальной справедливости в будущем необходимо предусмотреть:

– во-первых, наличие высшего идеала, поддержание высокого уровня духовности членов общества;

– во-вторых, принятие антропологической модели преображенного нравственного человека, субъекта построения справедливого жизнеустройства;

– в-третьих, поддержание сущностных характеристик системы, запрет на ее встраивание в идеологически иные системы или смешение с другими социальными системами;

– в-четвертых, обеспечение рекрутинга национальной элиты в соответствии с критериями государственной идеологии и обеспечения безопасности страны, недопущение ее перерождения;

– в-пятых, высокая мобилизационная готовность к борьбе с внешними противниками государства социальной справедливости.

Заключение

Российская государственность исторически выстраивалась на идентичном ценностном фундаменте. Этот фундамент был существенно отличен от того, на котором основывалось государственное бытие стран Запада. Сохранение собственных ценностных оснований являлось фактором успешности России, тогда как отступление от него оборачивалось периодами кризисов и катастроф.

Не единожды предпринимаемые попытки перестроить Россию по западным лекалам всегда оборачивались системными провалами. Очередная попытка такого рода была предпринята в ходе постсоветского либерального реформирования. Построить новую систему жизнеобеспечения так и не удалось.

Один из главных теоретиков неолиберального реформирования России начала 1990-х годов, соавтор гайдаровской политики «шоковой терапии» Джеффри Сакс по прошествии времени сделал в отношении своего реформационного опыта в России следующее признание: «Мы положили больного на операционный стол, вскрыли ему грудную клетку, но у него оказалась другая анатомия». Сакс не только признавал провал неолиберальных реформ, но и констатировал принципиальную невозможность преобразования России по западным лекалам – у ней другая анатомия. Фиксация наличия у России особой анатомии означает, что построить из нее вторую Америку или вторую Западную Европу принципиально невозможно. Исходом таким попыток станет или цивилизационная смерть, или цивилизационное отторжение реформ.

Цивилизации – это не только культурные различия народов, но и вырабатываемые тысячелетиями фундаментальные особенности жизни сообщества людей. В этом смысле можно говорить о социальных цивилизационно-ценностных генетических кодах, сходных, по существу, с биологическими кодами живых организмов. И если мы понимаем, что в биологическом случае генетические мутации приводят к уродствам и к гибели организма, то ровно так же попытки вторжения в социальный цивилизационно-ценностный генетический код приводят к не менее опасным последствиям. Как и в биологической природе, в цивилизационном поле действуют принципы наследственности, нескрещиваемости, ареальных условий обитания, существенно усложняясь и частично модифицируясь. Цивилизации подобны экосистемам, искусственное вторжение в которые необратимо приводит к их разрушению.

Было ли в исходных замыслах большевиков восстановить Империю? Очевидно, нет. Они вышли из западнической космополитической среды и реализовывали поначалу космополитический по своей сути проект. Однако необходимость решения управленческих задач, противостояние агрессии Запада все более сдвигало их на национальные рельсы. В итоге произошедшей трансформации большевики парадоксальным образом оказались восприемниками дореволюционной имперской государственности. Советский проект оказался проектом российского цивилизационного послания миру. Напротив, борьба с большевизмом была сущностно борьбой против России. Десоветизация в реальных планах геополитических противников означала дерусификацию и шире – децивилизование. Не случайно демонтаж коммунистической идеологии оказался сопряжен в реалиях политической борьбы конца 1980-х – начала 1990-х годов с национальным предательством.

Советский Союз был тем сильнее, чем он был ближе к фундаменту российской цивилизации. Отдаление от этого фундамента, напротив, снижало жизнеспособность СССР. Децивилизование, попытка замены идентичной системы жизнеустройства иносистемными привнесениями и стало в конечном итоге основной причиной краха Советского Союза.

Дважды в двадцатом столетии происходило обрушение российской имперской государственности. В обоих случаях этот крах был определен не кризисом системы цивилизационно идентичной государственности, а отступлением от нее. Российская империя рухнула тогда, когда иносистемные, западнические по происхождению институты и ценности подорвали ее социальный фундамент. Восстановили империю большевики, сумевшие предложить адаптивную для российской цивилизации ценностную повестку и систему жизнеустройства. Обрушение Советского Союза произошло тогда, когда в очередной раз элита прельстилась западническими рецептами. Первоначально это были идеи конвергенции – взаимослияния систем, замененные затем и вовсе ориентирами встраивания в западноцентричный мир.

Гибель СССР могла стать и гибелью российской цивилизации. И вновь, уже в двухтысячные годы, начинают проявляться тенденции новой цивилизационной сборки. Сегодня перед руководством России стоит, по сути, тот же вызов, который в свое время встал перед большевиками – вызов реставрации российского государства-цивилизации. И опыт большевиков в цивилизационном разрезе анализа их деятельности как реставраторов Империи, безусловно, должен быть учтен и в определенных проявлениях (ясно, что не во всех) быть взят на вооружение.

Примечания

1

Патриарх сложил пять ключевых элементов русской цивилизации // http://vz.ru/politics/2015/1/22/725742.html

2

Речь Рейгана 8-го марта 1983 года // http://www.coldwar.ru/raegan/evil_empire.php

3

Патриарх Кирилл обнаружил в СССР больше христианского, чем на современном Западе // http://www.ng.ru/faith/2016-05-26/2_patriarh.html

4

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С.118.

5

Бурлацкий Ф. Судьба дала мне шанс // http://kpss-ru.livejournal.com/94045.html

6

Полное собрание законов Российской империи: собр. 2-е. Т. XXIII. Отд. II. № 22087.

7

Ильин И. Мировые причины русской революции // Вече. Мюнхен, 1985. № 17. С. 44–45.

8

Герцен А. И. Собр. соч. в 30 т. М., 1954. С. 197.

9

Лященко П. И. История народного хозяйства СССР. М., 1956. Т. 1. С. 580.

10

Россия: Энциклопедический словарь. Л., 1991. (Репринт изд. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб, 1898). С. 190–192.

11

Ключевский В. О. Русская история. Полный курс лекций. М.: ОЛМА-ПРЕСС Образование, 2004. С.635.

12

Блок М. Феодальное общество. М.: Издательство имени Сабашниковых, 2003.

13

Великие реформы в России (1856–1874). М., 1992; Зайончковский П. А. Отмена крепостного права в России. М., 1966; Захарова Л. Г. Александр II // Вопросы истории. 1992. № 6–7; Захарова Л. Г. Великие реформы: поворотный пункт российской истории? // Отечественная история. 2005. № 4; Захарова Л. Г. Россия на переломе (Самодержавие и реформы 1861–1874 гг.) // История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX – начала ХХ в. М., 1991; Лященко Л. М. Александр II, или История трех одиночеств. М.: Молодая гвардия, 2002; Лященко Л. М. Царь-Освободитель. Жизнь и деяния Александра II. М.: Владос, 1994; Миронов Г. Россия на переломе: Александр II Николаевич (1818–1881) // Маркетинг. 1993. № 3; Николаев В. Александр II. М., 2005; Российские реформаторы, XIX – начало XX вв. / Под ред. А. П. Корелина. М.: Международные отношения, 1995; Христофоров И. А. «Аристократическая» оппозиция Великим реформам. Конец 1850-середина 1870-х гг. М., 2002; Чернуха В. Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х гг. XIX в. Л., 1978; Шумилов М. М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х – начале 80-х гг. XIX века. М., 1991; Эйдельман Н. Я. Революция «сверху» в России. М., 1989; 44. Яковлев А. И. Александр II и его время. М., 1992.

14

Фаизова И. В. «Манифест о вольности» и служба дворянства в XVIII столетии. М., Наука, 1999.

15

Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. Т. 2. Всемирно-исторические перспективы. М.: Мысль, 1998. С. 119.

16

Российский архив (История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX века). Вып. IV. М. О. Меньшиков. Материалы к биографии. М., 1993. С.34.

17

Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. – М., 1992; Вебер М. Аграрная история древнего мира. – М., 2001; Малявин В.В. Китайская цивилизация. – М., 2001; Милов Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. – М., 2001; Фэй Сяотун. Китайская деревня глазами этнографа. – М., 1989; Качоровский К. А. Русская община. Возможно ли, желательно ли ее сохранение и развитие (Опыт цифрового и фактического исследования). – СПб., 1900; Карелин А. Общинное землевладение в России. СПб., 1893; Кауфман А. А. Крестьянская община Сибири. СПб., 1897.

18

Сусоколов А. А. Культура и обмен: Введение в экономическую антропологию. – М., 2006. – С. 104–164.

19

Русское хозяйство. – М., 2006. – С. 669–670.

20

Шарапов С. Ф. Русские исторические начала и их современное положение. – М., 1908. С. 25–26.

21

Воронцов В. П. Артельные начинания русского общества. – СПб., 1895; Исаев А. Артель в России. СПб., 1872-73. Вып. 1–2; он же. Община и артель // Юридический вестник. 1884. № 1; Калачев Н. В. Артель в древней и нынешней России. – СПб., 1864.

22

Паталеев А. В. История строительства Великого Сибирского железнодорожного пути. Хабаровск, 1951.

23

Аврех А. Я. П. А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991. С. 17.

24

Рыбас С., Тараканова Л. Реформатор. Жизнь и смерть Петра Столыпина. С.70.

25

Сидоровнин Г. П. П. А. Столыпин: Жизнь за Отечество. М.: Поколение, 2007. С.231.

26

Сидоровнин Г. П. П. А. Столыпин: Жизнь за Отечество. М.: Поколение, 2007. С.306.

27

Петр Аркадьевич Столыпин. Нам нужна Великая Россия…. (Полное собрание речей в Государственной Думе и Государственном Совете). М., 1991.С.179.

28

Там же. С.163.

29

Сарнов Б. Зачем мы открываем запасники // Огонек. 1990. № 3. С.20.

30

Лев Толстой – Петру Столыпину. Ваша деятельность губит Вашу душу // Неделя. 1990. № 598. С.11.

31

Дякин В. С. Буржуазия, дворянство и царизм в 1911–1914 гг. Л., 1988. С. 13–14.

32

Данилов А. А. История России. ХХ век. М., 1996. С. 38.

33

Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 19, 26.

34

Сидельников С.М. Аграрная реформа Столыпина. М. 1973.

35

Там же.

36

Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995; Бовыкин В. И. Россия на кануне великих свершений. М., 1988; Данилев А.А. История России, ХХ век: Справочные материалы. М., 1996. С, 33–38.

37

Розанов В.В. Апокалипсис нашего времени // http://www.vehi.net/rozanov/apokal.html

38

Цит. по Кожинов В.В. Россия. Век XX-й (1901–1939). М., 1999. С. 187–188.

39

История Банка России. 1860–2010: в 2 т. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 396.

40

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1960.

41

Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия в пяти томах. М., 1994. Т. 2. С. 22–25; Власенко В. Е. Денежная реформа в России 1895–1898. К., 1949; Узденников В. В. Объем чеканки российских монет на отечественных и зарубежных монетных дворах. 1700–1917. М., 1995

42

История Банка России. 1860–2010: в 2 т. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010. С. 470–472.

43

Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границам. СПб., 1891–1915/16; Изместьева Т. Ф. Россия в системе европейского рынка. Конец XIX – начало XX в. (опыт количественного анализа). М., 1991. С.5, 164.

44

Советская историческая энциклопедия. М., 1963. Т.3. С. 917.

45

Россия накануне Первой мировой войны (Статистико-документальный справочник). М., 2008. С. 295; Потребление важнейших продуктов массового обихода в Москве. Статистический отдел Московской городской управы. М., 1916. Вып. IV. С. 14, 15; Миронов Б. Н. Развитие без мальтузианского кризиса: гиперцикл российской модернизации в XVIII-начале XX в. // О причинах Русской революции. МИ., 2010. С. 289; Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало XX в.): Новые подходы и оценки. М., 2003.С. 135–137.

46

Цит по: Острецов В. М. Масонство, культура и русская история. 1998. С. 408

47

Алмазов Б. Распутин и Россия. Харьков, 1990; Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. М., 1990; Палеолог М. Распутин: Воспоминания. М., 1990; Пуришкевич В. М. Убийство Распутина: Из дневника В. Пуришкевича. М., 1990; Святой черт: Тайна Г. Распутина: Воспоминания. Документы. Материалы следственной комиссии. М., 1991 Юсупов Ф. Конец Распутина. Л., 1991; Амальрик А. Распутин: Документальная повесть. М., 1992; Григорий Распутин. Сборник исторических материалов. М., 1997; Труайя А. Распутин. Ростов-на-Дону – М., 1997.

48

Хомяков Д. А. Православие, самодержавие, народность // http://providenie.narod.ru/0570.html

49

Буховец О. Г. Ментальность и социальное поведение крестьян // Менталитет и аграрное развитие России. М., 1996. С. 185, 187, 190.

50

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997. С. 51.

51

Березовая Л. Г. Сатирическая галерея Первой русской революции // Революция 1905–1907 годов: взгляд через столетие. М., 2005. С. 126–139; Боцяновский В., Голлербах Э. Русская сатира первой 1905–1906 г. революции. Л., 1925.

52

Обнинский В. П. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. М.,1992. С. 82–83.

53

Бунин И. А. Окаянные дни.

54

Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России: XVIII – начало XX века. М.: Весь Мир, 2012. С. 457–459.

55

Величко В. Л. Полн. собр. публиц. соч. В 2-х тт. Т. 1; Кавказ: Русское дело и междуплеменные вопросы. СПб., 1904; Т. 2: Русские речи. СПб., 1905.

56

Ковалевский М. М. Армянский вопрос // Вестник Европы. 1915. № 6.

57

Острецов В. М. Масонство, культура и русская история. 1998. С. 407–408

58

Епанчин Н. А. На службе трех императоров. М., 1996. С. 239.

59

Жевахов Н. Д. Воспоминания. М., 1993. Кн. 1. С. 71–73.

60

Белоусов Р. А. Экономическая история России: XX век. М.: ИздАТ, 1999; Бескровный Л. Г. Армия и флот России в начале XX века. М., 1986. С. 82; Авиация в России. М., 1988. С. 287.

61

Чуткерашвили Е. В. Кадры для науки. М., 1968 С. 35, 59; Бастракова М. С. Становление советской системы организации науки. 1917–1922 М., 1973 С.25; Булдаков В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного населения. М., 1997 С. 15–16.

62

Миронов Б. Н. История в цифрах. Л.: Наука, 1991. С. 135.

63

Зеньковский С. А. Русское старообрядчество: духовное движение XVII века. М.,1995.

64

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.

65

Страна гибнет сегодня. М., 1991. С. 163–164, 170–171.

66

Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995. С. 289; Дневник П. А. Лурье // Юность. 1990. № 10.

67

Полосин В. С. Миф. Религия. Государство. М., 1999.

68

Булдаков В.П. Красная смута: природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Безансон А. Советское настоящее и русское прошлое. М., 1998; он же. Интеллектуальные истоки ленинизма. М., 1998; Андреева Л. А. Религия и власть в России. М., 2001. С. 239–247.

69

ГАРФ. Ф.130. Оп.4. Д.247. Л.29.

70

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С.118.

71

Сегал Д. «Сумерки свободы»: о некоторых темах русской ежедневной печати 1917–1918 гг. // Минувшее. Исторический альманах. М., 1991. № 3. С.141.

72

Вьюгов В. Черносотенцы – большевики и большевики – черносотенцы // Воля народа. 1917. 3 дек.

73

Чахотин С. В. В Каноссу! // Русская идея. В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья. М., 1994. Т.1. С.74.

74

Звенья. Исторический альманах. М. – СПб., 1992. Вып. 2. С. 271–272.

75

Там же. С. 371.

76

Там же. С. 360.

77

Иванов А. М. Логика кошмара. М., 1993. С. 18–24; Назаров Г. Я. М. Свердлов: организатор войны и массовых репрессий // Молодая гвардия. 1989. № 10.

78

Дзержинская С. С. В годы великих боев. М., 1975. С. 283.

79

Амфитеатров А. В. Троцкий – великоросс // Петроградский голос. 1918. 17 янв.

80

Троцкий Л. Моя жизнь. Опыт автобиографии. М., 1991. С. 329.

81

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. С. 144.

82

Троцкий Л. Коммунистическое движение во Франции. (Речи, статьи, письма и др. материалы). [М.]: Московский рабочий, 1923.

83

Троцкий Л. Д. К истории русской революции. М., 1990. С.354.

84

Иванов А. М. Логика кошмара. М., 1993. С. 7–55.

85

Багдасарян В.Э. Оскал столыпинского капитализма // Армагеддон. 2002. № 12.

86

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М., 1993. С. 12–41.

87

Кондратьев К. Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М., 1990.

88

Кожинов В. В. Россия. Век XX-й (1901–1939). М., 1999. С. 239.

89

Кузнецов В. И. Был ли Ленин немецким агентом? Документы. СПб., 1994; Бунич И. Золото партии. Историческая хроника. СПб., 1993; Арутюнов А. А. Феномен Владимира Ульянова (Ленина). М., 1992. С. 80–111; Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995. С. 233–241; Фельштинский Ю.Г. Как добывались деньги для революции // Вопросы истории. 1998. №. 9.

90

Дугин А. Г. Основы геополитики. Геополитическое будущее России. М., 1997.

91

Булдаков В. П. Красная смута. С. 32, 144; Красный архив. 1929. Т. 2. С. 10.

92

Fedishyn O. S. The Germans and Vnion For Liberation of the Ukraine, 1917–1921: A Study in Revolution. Cambridge, 1977. P. 311–313.

93

Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. М., 1998.

94

Думова Н.Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром (октябрь 1917–1920). М., 1982. С. 337.

95

Биржевые ведомости. 1917. 5 марта. (утр. выпуск); Свет. Пг., 5 марта.

96

Новое время. 1917. 9 марта; Утро России. 1917. 9 и 2 марта; Биржевые ведомости. 1917. 8 марта.

97

Общее дело. 14.10. 1917; 16.10.1917.

98

Измозик В. Оглянемся на историю. 1917 год: легенды и факты // Наука и жизнь. 1991. № 2.

99

Гиляровский В. Л. От Английского клуба к Музею революции. М., 1926. С 51

100

Булдаков В.П. Красная смута. М., 1997. С. 115.

101

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997 С.19

102

Булдаков В. П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 1997. С. 63.

103

Верховский А. И. На трудном перевале. М., 1959. С. 207.

104

Старцев В. И. Внутренняя политика Временного правительства первого состава. Л., 1980. С. 69.

105

Деникин А. И. Очерки русской смуты // Вопросы истории. 1990. № 8. С. 78.

106

Бобович И. М. Русско-финляндские отношения накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Л., 1968.

107

Великая Октябрьская социалистическая революция: энциклопедия. М., 1987. С. 411.

108

Деникин А.И. Очерки русской смуты. С. 146–147; Танин-Львов А. А. Украинская Центральная Рада и Февральская революция // История национальных политических партий России. М., 1997.

109

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997. С. 140–156.

110

Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 625.

111

Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. М., 1990. С. 96.

112

Там же. С. 92.

113

Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. Л., 1927. С. 78–79.

114

Пайпс Р. Русская революция. М., 1998. Ч. 2. С. 113–140.

115

Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. Л., 1977. С. 248.

116

Верховский А.И. На трудном перевале. М., 1959. С. 118, 169, 233–234.

117

Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983. С.29.

118

Там же. С. 16.

119

Лехович Д. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992. С. 22.

120

Там же. С. 158.

121

Гражданская война и военная интервенция в СССР: Энциклопедия. М., 1987. С. 38, 121, 691.

122

Там же. С. 418–419, 460, 477, 693.

123

Источник. 1993. № 2. С. 27.

124

Берберова Н. Люди и ложи. Нью-Йорк, 1986; Николаевский Б. Русские масоны и революция. М., 1990.

125

Белая Россия СПб., 1991. С. 123.

126

Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 516.

127

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. М., 1991. С. 256.

128

Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1991. С. 82.

129

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. С. 257.

130

Шульгин В. В. Что нам в них не нравится… Об антисемитизме в России. СПб., 1992. С. 123.

131

Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988.

132

Там же. С. 174.

133

Шульгин В. В. Дни. 1920: Записки. М., 1989. С. 517.

134

Штейн Б. Е. «Русский вопрос» на Парижской мирной конференции (1919–1920 гг.). М., 1949

135

Из воспоминаний У. Черчилля о роли Антанты в организации интервенции против Советской России // http://www.histerl.ru

136

Смена вех. Прага, 1921; Агурский М.С. Идеология национал-большевизма. – Париж, 1980. С. 64 – 105.

137

Конституция (Основной Закон) СССР от 31 января 1924 года // http://www.rusconstitution.ru/library/constitution/articles/9571/

138

Емельянов Ю. В. Сталин: На вершине власти. М., 2002. С.13.

139

Устрялов Н. И. Избранные труды (составление тома, вступ. статья, комментарии). М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010

140

Иванов А. И. Демографические потери России-СССР // Русское возрождение. 1981. № 16.

141

Булдаков В. П. Красная смута. М., 1997. С. 115.

142

Маркс К., Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Избранные сочинения. М., 1985. Т.3

143

Уэллс Г. Россия во мгле. М., 1958

144

Лебина Н. Б. В отсутствие официальной проституции // Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е гг. XIX в. – 40-е гг. XX в.). М., 1994. С. 179–215.

145

Голод С. И. XX век и тенденции сексуальных отношений в России. Спб, 1996г

146

Дубинина Н. И. Победа великого Октября и первые мероприятия партии в решении женского вопроса // Опыт КПСС в решении женского вопроса. М., 1981. С. 14–34; Велидов А. «Декрет» о национализации женщин. История одной мистификации // Московские новости. 1990. № 8; «Женщина – друг человека» // Московский комсомолец. 2001. 11.04. С.3.

147

Декреты Советской власти. Том 1. 25 октября 1917 г. – 16 марта 1918 г. М., 1957.

148

Коллонтай А. Быт и семья // Огонек. 1923. № 20; Верховский П. В. Новые формы брака и семьи по советскому законодательству. Л., 1925; Залкинд А. Б. Половое воспитание. М., 1930; Вилькоцкий В. Комбесстыдство // Огонек. 1997. № 44.

149

Московская общеуголовная преступность в период военного коммунизма // Преступник и преступность. М., 1928. С. 365–373; Лунев В. В. Преступность XX века: мировые, региональные и российские тенденции. М., 2005. С. 151.

150

Панин С. Е. Повседневная жизнь советских городов: пьянство, проституция, преступность и борьба с ними в 1920-е годы (на материалах Пензенской губернии). Пенза, 2002; Абдурахманов И. В. Хулиганство в Советской России как феномен пролетарского правосознания. Ростов-на-Дону, 2006; Лебина Н. Н. Повседневная жизнь советского народа (20–30 гг.). СПб., 1999; Герцензон А. А. Рост хулиганства и его причины//Хулиганство и поножовщина: Сб. статей/под ред. Е. К. Краснушкина, Г. М. Сегал, Ц. М. Файнберг. М., 1927.

151

Федотов Г. П. Россия и свобода // Русские философы (конец XIX – середина XX века): Антология. Вып.3. М., 1996.

152

Вдовин А. Русские в ХХ веке. М., 2004. С. 8.

153

Вдовин А. Русские в ХХ веке. М., 2004. С. 10.

154

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.С.11

155

Шафаревич И. Р. Русофобия. Две дороги – к одному обрыву. М., 1991. С. 116.

156

Шафаревич И. Р. Русофобия. Две дороги – к одному обрыву. М., 1991. С. 76.

157

Вдовин А. Русские в ХХ веке. М., 2004. С. 63.

158

Мясников А. Л. Хроника человечества. Россия. М., 2003. С. 509.

159

Мясников А. Л. Хроника человечества. Россия. М., 2003. С. 518.

160

Признаки левого направления в идеологическом спектре того времени определялись следующим образом: в экономике – отрицание частной собственности и любых форм рынка, в политической – отрицание государства, в социальной – отрицание любого иерархизма, в идентификационной – отрицание наций, в мировоззренческой – отрицание религии, в стратегической – ставка на перманентную революцию.

161

Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. С. 94–95, 106, 107, 109, 110, 121–122, 127–129, 182, 185.

162

Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. Вып.1. С. 76–77.

163

Наш современник. 1992. № 6. С.157.

164

Разгон Л. Непридуманное. М., 1991. С.77; Медведев Р. А. К суду истории. О Сталине и сталинизме. М.: Права человека, 2002. С.413.

165

Кожинов В. В. Россия. Век XX-й (1901–1939). М., 1999. С.448.

166

Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Избр. статьи по философии русской истории и культуры. СПб., 1992. Т.2. С.85.

167

Такер Р. Сталин у власти. История и личность. 1928–1941. М., 1997. С. 296–297.

168

Там же. С.296.

169

Кожинов В.В. Россия. Век XX-й. (1901–1939). М., 1999. С.363.

170

Николаевский Б. И. Тайные страницы истории. М., 1995. С. 415–416.

171

Сироткин В. Трагедия Коминтерна // Московская правда. 1989. 20 апреля.

172

Красильщиков В. Звездный час // Новый мир. 1986. № 10. С. 102.

173

Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. М., 1991. С.390.

174

Khlevniuk O. The Reasons for the «Great Terror»: the Foreign-Political Aspect // Russia in the Age of Wars. 1914–1945. Milano, 2000. P. 159–170.

175

Хлевнюк О. В. «Большой террор» 1937–1938 гг. как проблема научной историографии. С448.

176

Цит. по Люкс Л. Еврейский вопрос в политике Сталина // Вопросы истории. 1999. № 7. С. 42.

177

Хрущев Н. С. Воспоминания. Избранные фрагменты. М., 1997. С.68.

178

Иванов А.М. Логика кошмара. М., 1993. С.77.

179

Агурский М. С. Идеология национал-большевизма. Париж, 1980.

180

Сталин И. В. Вопросы ленинизма. М.: Госполитиздат, 1953 С. 410.

181

Васильева И. Г. Российское государство и религии (1917-1920-е годы). Уфа, 1998; Ватлин А. Ю. Коминтерн: первые десять лет. Исторические очерки. М., 1993; Волков Ю. М. Становление идеократии: Истоки, ментальность, аппарат (1917–1929 годы). Иваново, 1993; Карр Э. Х. Русская революция от Ленина до Сталина: 1917–1929. М., 1990; Кашеваров А. Н. Государство и церковь. Из истории взаимоотношений Советской власти и Русской Православной Церкви, 1917–1945 гг. СПб., 1995; Красовицкая Т. Ю. Модернизация России: Национально-культурная политика 20-х гг. М., 1998; Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России, 1920-1930-е гг. /Под ред. Т. Вихавайнена. СПб., 2000.

182

Мясников А. Л. Хроника человечества. Россия. М., 2003. С. 524.

183

Медведев Р. К суду истории. М.: Права человека, 2002 С.628.

184

Диалог. 1991. № 1. С.81.

185

Марьямов Г. Сталин смотрит кино. М., 1992. С.85.

186

Сталин в воспоминаниях современников и документы эпохи. М., 1995. С. 733–734.

187

Сталин И. В. Доклад о проекте Конституции Союза ССР. М., 1936. С. 46–47.

188

Всесоюзная перепись населения 1937: краткие итоги. М., 1991. С. 106–115; Жиромская В. Б. Религиозность народа в 1937 году // Исторический вестник. 2000. № 5.

189

Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? М., 1992. С.174.

190

Слово. 1990. № 11. С. 31.

191

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. М., 1994. С. 125.

192

Цыпин В. История Русской Православной Церкви. 1917–1990. М., 1994. С. 149–150; Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? М., 1992. С. 202.

193

Алексеев В. «Штурм небес» отменяется? М., 1992. С. 201.

194

Болдин В. И. Крушение пьедестала. М., 1995. С.407.

195

Агурский М. С. Идеология национал – большевизма. С. 144–145.

196

Троцкий Л. Д. Преданная революция. С. 191–192.

197

Иоанн (Снычев). Самодержавие духа. Очерки русского самосознания. Саратов, 1995. С.291.

198

Брачев В. С. «Дело» академика С. Ф. Платонова // Вопросы истории. 1989. № 5; Перченок Ф. Ф. Академия Наук на «великом переломе» // Звенья. Исторический альманах. М., 1991. Вып.1.

199

Правда. 1936.10февр.

200

Лежнев И. Смердяковы // Правда. 1937. 25 янв.

201

Багдасарян В. Э. Образ врага в исторических фильмах 1930-1940-х годов // Отечественная история. № 6 2003

202

Цит по Вдовин А. А. Русские в XX веке. М.: Олма-Пресс, 2004. С. 143.

203

Как Гитлер устанавливал контроль над рождаемостью // http://www.aborti.ru/node/198

204

http://www.aborti.ru/node/204

205

Правда. 28 июня 1936 года.

206

Троцкий Л. Д. Преданная революция. Что такое СССР и куда он идет? М.: Директ-Медиа, 2015. С. 220–231.

207

Судебный отчет по делу троцкистско-зиновьевского террористического центра. М.: Народный комиссариат юстиции, 1936

208

Кон И. С. Клубничка на березе: Сексуальная культура в России. М.: Время, 2010. С. 132–136.

209

Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну. Нефантастическая повесть – документ. М., 1992.

210

Иванов А. М. Логика кошмара. М., 1993. С.134.

211

Сталин И. О Великой Отечественной Войне Советского Союза. М., 1946. С.182.

212

Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С.15.

213

Там же. С.102.

214

Там же. С. 100–1–3.

215

Вопросы литературы. 1990. № 10. С.45.

216

Троцкий Л. Д. Преданная революция. М., 1991. С. 182, 185.

217

Мельников Д., Черная Л. Нацистский режим и его фюрер. М., 1991. С.13.

218

Млечин Л. М. Юрий Андропов. Последняя надежда режима. М., 2008.

219

Капица П. Л. Письма о науке. 1930–1980. М., 1989, с. 247 – 248

220

Там же. С. 257–258.

221

Там же. С. 247–248.

222

В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией. Хрестоматия по истории российской общественной мысли XIX и XX веков: для вузов. В 2-х частях. Ч. 2. С. 232–235.

223

Фатеев А. В. Образ врага в советской пропаганде. 1945–1954 гг. М., 1999.

224

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения. М., 1989. С. 124–127.

225

Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 155.

226

Юрадо К. Иностранные добровольцы в вермахте. 1941–1945. М.: АСТ, Астрель. 2005

227

Кеннан Дж. «Длинная телеграмма» // http://www.coldwar.ru/bases/telegramm.php

228

Фултонская речь Черчилля // http://www.coldwar.ru/churchill/fulton.php

229

Интервью И. В. Сталина газете «Правда» о речи Черчилля в Фултоне (14 марта 1946 года) // http://www.coldwar.ru/stalin/about_churchill.php

230

Кожинов В. В. Россия. Век. XX (1939–1964). М., 1999. С. 320–324.

231

Известия ЦК КПСС. 1991. № 1. С. 153.

232

Дойчер М. Троцкий в изгнании. М., 1991. С. 358.

233

http://www.nnre.ru/istorija/tak_govoril_kaganovich/p66.php

234

Ходжа Э. Хрущев убил Сталина дважды // https://www.litres.ru/enver-hodzha/hruschev-ubil-stalina-dvazhdy/chitat-onlayn/

235

Филипп Бобков: СССР погубили троцкисты Хрущев и Горбачев// http://politikus.ru/articles/10369-filipp-bobkov-sssr-pogubili-trockisty-hruschev-i-gorbachev.html

236

Новиков В. Н. В годы руководства Н. С. Хрущева // Вопросы истории. 1989. № 1. С. 106.

237

Таубман У. Хрущев. М., 2008. С. 654.

238

Российская история за последние 300 лет в политических эпиграммах, частушках и сатирических стихах (17–20 вв.). / Сост. С. Белов. С. 71.

239

Швейцер П. Победа. Мн., 1995. С. 11.

240

Швейцер П. Победа. Мн., 1995. С. 11.

241

Киссинджер Г. Дипломатия. М., 1997; Панарин И. Информационная война и геополитика. М., 2006. С. 129.

242

Маргарет Тэтчер про развал СССР. О докладе М. Тэтчер (Советский Союз нужно было разрушить») //http://www.contrtv.ru/print/2025/

243

http://www.x-libri.ru/elib/vrnkv000/00000092.htm

244

Из заявления Комитета министров обороны ОВД от 30.01.1989.

245

Иоффе Я. А. Мы и планета: Цифры и факты. М., 1988. С. 89–90.

246

Кеннеди П. Возвышение и упадок великих держав. М., 1998.

247

Диалектический материализм / Под общ. ред. акад. Г. Ф. Александрова; Акад. наук СССР. Ин-т философии. М.: Госполитиздат, 1953; Ойзерман Т. И. Диалектический материализм и история философии. М.: Мысль, 1979.

248

Программа Коммунистической Партии Советского Союза // http://leftinmsu.narod.ru/polit_files/books/III_program_KPSS_files/III_program_KPSS.htm

249

Коэн С.. «Вопрос вопросов»: почему не стало Советского Союза? М., 2007; Нефедов С. А., Алексеев В. В. Гибель Советского Союза в контексте истории мирового социализма // Общественные науки и современность. № 6. 2002. С. 66–77; Панарин И. Н. Первая мировая информационная война. Развал СССР. – СПб.: «Питер», 2010; Сэттер Д. Век безумия: распад и падение Советского Союза. М.: Объединенное гуманитарное издательство, 2005; Черняев А. С., Вебер А. Б., Палажченко П. Р., Славин Б. Ф., Логинов В. Т., Пучкова Л. Н., Королева Н. Ф., Александрова Т. А. Союз можно было сохранить. Белая книга: Документы и факты о политике М. С. Горбачева по реформированию и сохранению многонационального государства. 2-е изд., перераб. и доп. М.: АСТ, 2007.

250

Байбаков Н. К. Сорок лет в правительстве. М., 1993 С.220

251

Багдасарян В. Э., Сулакшин С.С. Высшие ценности российского государства. М.: Научный эксперт, 2012

252

Народное хозяйство СССР. 1922–1982 гг. Юбилейный статистический сборник. М., 1983. С. 472; Торговля СССР. Статистический сборник. М., 1989. С. 130; Островский А. В. Кто поставил Горбачева? М., 2010. С.99.

253

Островский А. В. Кто поставил Горбачева? М.: Эксмо: Алгоритм, 2010.

254

Александр Яковлев: СССР можно было разрушить, только прикрываясь интересами социализма // http://aloban75.livejournal.com/1833102.html

255

Дикхут В. Реставрация капитализма в СССР. М.-СПб., 2004.

256

Катасонов В.Ю. Экономика Сталина. М., 2014. С. 215–219.

257

Письмо 74-х // http://golota-ufa.narod.ru/130.htm

258

http://politikus.ru/articles/3787-amerikanskie-eksperty-sssr-byl-samym-uspeshnym-opytom-russkoy-gosudarstvennosti-za-vsyu-istoriyu.html

259

http://www.kp.ru/daily/26357.5/3239534/

260

http://www.chitalnya.ru/blogs/14712/; http://vgil.ru/2013/07/08/erix-xonekker-est-li-sovest-u-etogo-gorbacheva/

261

https://kprf.ru/history/soviet/151389.html

262

http://comstol.info/att/election.pdf

263

Островский А. В. Глупость или измена? Расследование гибели СССР. М.: Крымский мост-9 Д – Форум, 2011.

264

Яковлев А. Н. Драма демократов – нет оппозиции // Куранты. 1991. 11 декабря. С. 4–5.

Content

Вардан Багдасарян
Октябрь 1917-го. Русский проект

Введение

Глава 1 Как и почему пала Российская империя?

Глава 2 Большевики как контрреволюционеры

Глава 3 От русофобии – к национал-большевизму

Глава 4 Сталинская реставрация

Глава 5 Преданная Империя

Заключение

Примечания