Валентин Семенович Башмаков

За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

Пролог. Будущий космонавт расстается с городом

О Петьке Луковкине в его жизненных планах

Петька Луковкин жил в городе и мечтал стать космонавтом. Да, космонавтом! Таким, как Гагарин, Титов.

Некоторые, услышав о его планах, конечно, улыбались, а Юрка Бирюков из восьмой квартиры насмехался даже в открытую: далеко, мол, куцему до зайца! Только что он понимает, этот Юрка? Петька ведь думал стать космонавтом не сегодня и не завтра, а лет через десять. К тому времени корабли и космосе будут сновать небось сотнями. И по виду уйдут, конечно, далеко от теперешних. Получится что-нибудь вроде истории с железнодорожными локомотивами. Недавно вон ребята рассматривали книжку с картинками: на одной странице нарисован красавец тепловоз, а на другой допотопный драндулет. Труба у того драндулета длиннущая, тонкая, как шея у гусака, брюхо толстое, а колесики не больше, чем у детской коляски. И еще подпись под рисунком: «Паровоз Стефенсона «Ракета». Разве не смешно — «Ракета»?!

Да! Если так двинулась вперед железнодорожная техника, то о космических кораблях и говорить нечего. Когда Петька со сверстниками получит права космонавта, космодромы наверняка будут в каждом городе — приходи, садись в звездолет-легковушку и лети, куда хочешь. Через какой-нибудь час можешь попить чайку на Луне, в обед посудачить с марсианами, а потом, будто между прочим, заскочить на Юпитер, Меркурий или там на Сатурн.

Только Петька на корабле-легковушке работать не станет. Что в нем толку? Грузовик — вот это да! Он, хоть и тихоход, зато уж трудяга! Взять хотя бы такое: получил ты на земле фрукты или конфеты, везешь на какую-нибудь звезду, а сзади на тысячи километров яблочный или шоколадный дух. Явился к месту назначения — люди тебе радуются, каждый тащит в гости, жмет руку. И назад летишь тоже не порожняком. В кабину можно нагрузить, разных небесных финтифлюшек, руды, а то и золота. Ага, золота! Что удивительного? Сейчас его вымывают из песка по две-три крупинки на тонну. А в космосе, говорят, есть планеты, на которых это золото валяется, как галька на речке, не ленись только, подбирай. Если найдется свободный денек, Петька как-нибудь специально завернет на такую планету, наберет самородков, а потом приедет на Землю и скажет: «Пожалуйста, дорогие граждане! Берите на общую пользу. Не жалко».

Нет, что ни говори, а быть космонавтом — красота! Но, чтобы достичь этого, надо, конечно, готовиться — хорошо учиться, присматриваться к технике и закаляться. Петька так, собственно, и поступал. В последнюю четверть, например, из пяти троек, которые имел по разным предметам, исправил сразу две. Одну, правда, по пению, а вторую по рисованию, но разве суть в том? В будущем можно ведь подтянуться и по арифметике.

Для закалки организма зимой пришлось каждый день ходить на лыжах, а весной записаться в дворовую футбольную команду.

В смысле учебы и закалки дело обстояло, таким образом, более или менее благополучно. Что же касается технической подготовки, то тут вопрос был особый. Ни слова не говоря дружкам, Петька уже давно решил, что прежде чем стать космонавтом, он годика два-три поработает летчиком. А еще раньше сдаст экзамены на шофера и, как отец, поводит грузовик по Приморью.

Почему так, умному человеку догадаться нетрудно.

Кто видел космонавта, который не был бы сначала летчиком? Может, Гагарин не летчик? А Титов? Американец Шепард? Вот то-то и есть! Если хочешь стать космонавтом, так побудь сначала летчиком. Выйти же в летчики проще, если умеешь водить автомобиль. Недавно сосед-студент рассказывал, как он поступал в авиационное училище. Конкурс был, говорит, страшнущий, и приемная комиссия уже совсем было отказала — не набрал, мол, нужных баллов. На счастье один дядька заметил среди его документов шоферские права: он, дескать, водитель, а водитель — родня летчику, технику уже знает. Только вот это и спасло. Приняли!

Не учесть такое обстоятельство на Петькином месте может только дурак. И потом, разве быть летчиком неинтересно? Пятилетий мокроносик и тот, наверно, знает, что пилот — вольная птица. Сегодня он во Владивостоке, завтра — в Москве или в Одессе, а та глядишь, отправится и на Северный полюс. Летит себе, посасывает леденцы, а внизу от края до края — льдины и какой-нибудь медведь из-под лапы высматривает: кто это, мол, по небу разгуливает?

У шофера свободы, конечно, меньше. Вроде кузнечика из одного конца страны в другой он скакать не может. Однако обижаться не приходится тоже. Отец вон за неделю успевает побывать в десяти местах — и у рыбаков, и у лесорубов, и у шахтеров. За год, если пойти в шоферы, исколесишь весь край. Чего только не увидишь!

С пользой для дела Петька думал провести и летние каникулы. Мать обещала свозить его в город Горький, где живот дед Никифор. Он уже двадцать лет работает на автомобильном заводе. Побывать в гостях у такого человека для будущего шофера — настоящая удача. С одной стороны, можно высмотреть всю подноготную и познакомиться со знающими людьми, с другой — подсказать кое-что специалистам. Взять хотя бы машину ГАЗ-51. Кто скажет, что плохой автомобиль? Прочный, быстрый, разворотливый. Но маленький брачок, как говорит отец, все же имеет. Если на полевой дорого после дождичка дать тормоза, машина сразу разворачивается задом наперед. Разве непонятно, что это может привести к аварии? Почти такая же штука получается и с грузовиком ГАЗ-63. Все шоферы заявляют, что по силе это почти трактор. Никаких ухабов или бездорожья машина не признает. Да и капризничает тоже редко. А вот с крутыми разворотами — беда. Чуть где зазевался — глядишь, уже и на боку. Особенно, если на грузовике вместо кузова — будка.

Замечаний вроде этих наберется добрый десяток. Все их следовало бы довести до сведения конструкторов. Заодно не мешает обратиться и с одной просьбой. Ну да, с просьбой.

Шоферы ведь бывают на свете разные — одни большие, другие маленькие. Иной, если присмотреться, только на полголовы выше Петьки, и ему, чтобы управлять машиной, надо быть настоящим акробатом. Ну да! Полюбуйтесь, что получается! Залез ты, положим, на сиденье, взялся за руль, осмотрелся. Для завода машины полагается нажать на стартер. А где его педаль? Чтобы дотянуться, нужна не нога, а двухметровый костыль. Конструкторы должны непременно усовершенствовать автомобиль — педали поставить чуть повыше, руль опустить. Работы будет немного, но польза получится большая.

О крушении великой мечты, непрошеных попутчицах и божьей мухе

Да, отличные были планы у Петьки! Рассказать обо всем подробно — позавидовал бы каждый. Только съездить в Горький нынче так и не удалось. Вот сидят они с отцом в кабине. За окном мелькают поля и перелески, в кузове за спиной грохочет железо, ерзает тяжелая бочка с солидолом. Машина намотала на колеса, должно быть, не меньше сотни километров. А какая, спрашивается, радость? Никакой…

Все пошло вверх ногами три дня назад. Утром, сразу после завтрака, Петька отправился в кино. Потом с дружками смотрел, как тренируется на стадионе команда футболистов, сражался в пинг-понг. Когда вернулся домой, был уже третий час. Матери на кухне почему-то не оказалось. Вместо нее у стола чистил картошку отец.

Боясь получить нахлобучку за долгое отсутствие, Петька шмыгнул в ванную, умылся и тоже присел к кухонному столу. Но отец этого как будто не заметил и продолжал чистить картошку. Ленточка картофельной шелухи получалась очень толстая и широкая — совсем не такая, как у матери.

— Пап, а где мама? — спросил Петька.

Отец ответил не сразу. Сначала вытер зачем-то нож, повел вокруг взглядом, потом вздохнул:

— Нету, сынок. Остались мы с тобой одни. Придется холостяковать.

Петьке показалось, что голос у него дрожал, а на глазах навернулись слезы. Слезы у такого человека! У здоровяка, который руководит народной дружиной и может в одиночку справиться хоть с тремя хулиганами! Петька никогда такого не видел и потому испугался. В груди стало холодно-холодно, в горле запершило.

— Ты же знаешь, наша мама в последнее время прихварывала. Мы думали — это пустяки, а вышло не так. Утром, когда я ушел на работу, а ты в кино, у нее случился приступ. Пришлось отправить в больницу. Будут теперь делать операцию.

Больше они в тот день почти не говорили. Молча приготовили суп и молочную кашу, поели, а вечером чуть не с курами легли спать, и каждый долго думал о своем.

Потом отец куда-то ездил, о чем-то хлопотал, а вернувшись, положил на стол путевку и объявил:

— Поедешь на месяц в пионерлагерь.

— С ребятами из нашего класса? — спросил Петька.

— Нет. С ними устроить тебя не удалось. Путевки уже распределены. Эту мне дали в одном совхозе.

Ехать в лагерь, да еще в незнакомую компанию, конечно, не хотелось. Петька начал было отказываться, рассуждать о том, что дома надо готовить обед для отца, ходить к матери в больницу, убирать в квартире, но разве взрослых переспоришь?

— Никаких разговоров! — отрезал отец. — Без присмотру болтаться в городе нечего.

Так вот и решилась эта поездка…

Миновав развилку, машина сошла с асфальта и уже бежала по широкой гравийной дороге. Еще километров пятнадцать и будет районное село. Там они сдадут груз, возьмут новый и тогда уже отправятся в деревню, где находится пионерский лагерь.

Радоваться, конечно, нечему. Петька ведь о таежной деревушке выпытал уже все. Называется она просто-напросто Кедровкой. От районного центра расположена километрах в тридцати, а кино ее жителям показывают в клубе всего два раза в неделю, да и то не на выбор, а какое придется…

По сторонам дороги там и тут мелькали поля, небольшие рощи. Около одной речушки отец остановил машину, чтобы долить воды в радиатор.

— Видишь поля? — спросил он. — Это соя. А вон там, дальше, гречиха.

В другом месте показал силосоуборочный комбайн, потом ток, летний выгул для скота, дождевальную установку.

Пока путешественники беседовали о том, что попадалось на глаза, машина незаметно повернула влево, взобралась на пригорок, и впереди неожиданно открылось районное село. Перед ним в низине голубой лентой извивалась река. Белые домики то там, то здесь выглядывали из-за зеленых деревьев, а посредине, на самом высоком холме, словно часовой, поднималась не то пожарная каланча, не то водонапорная башня.

Проехали через широкий мост, покружили в тихих переулках и, наконец, остановились перед небольшим домиком.

— Можешь пока гулять, — разрешил отец. — Я зайду в контору.

Петька решил на улицу не выходить. Стоило ли в самом деле? Деревня ведь так деревней и останется. К тому же поманило вздремнуть.

Улегшись на пружинном сиденьи и подоткнув под голову отцовскую телогрейку, закрыл глаза и принялся считать в уме до тысячи. Однако, несмотря на счет и удобства, заснуть не удалось. В кабину, как нарочно, затесалась откуда-то здоровенная муха. Тяжелая, синяя, будто выкрашенная чернилами, она суматошно металась из угла в угол, билась о стекла и жужжала, как трактор. Петька пытался задавить ее, зажимал уши ладонями, пробовал даже открывать дверцу. Но незваная гостья не улетала. В конце концов пришлось выбраться из машины и отправиться за отцом в контору.

В старой приземистой хате по самой середине тянулся узенький коридор. В дальнем конце его затененное с улицы деревьями светилось крохотное оконце, а по обе стороны прохода, как солдаты в строю, темнели двери. За одной из них спорили мужчина и женщина. За другой кто-то щелкал костяшками счетов и монотонно приговаривал:

— Комбикорму для молочнотоварной фермы двадцать тонн — раз… Обрату девяносто центнеров — два… Сахару для пчел двенадцать центнеров — три…

— Хоть бы мальчишка попался. Поболтать, что ли? — недовольно проворчал Петька, направляясь опять на улицу.

Какой-нибудь мальчишка, конечно, нашелся бы, но в дверях случилась заминка. Входя в контору, Петька почему-то не заметил, что хата имеет два тамбура — один с выходом на улицу, а другой — во двор. Сейчас это обстоятельство выяснилось, и он не знал, куда податься. Пока разбирался да думал, одна из дверей распахнулась и сильно толкнула его.

— Простите, не остерегся, — извинился вошедший. Потом, разглядев, что перед ним мальчишка, нагнулся. — Никак, молодой человек, а?.. Сильно я тебя?

— Ничего, — буркнул Петька, растирая ступню. — Ногу вот отдавили.

— Ногу? Ишь, беда какая! — искренне огорчился человек. — Ну-ка, иди сюда.

Они вышли на дворовое крылечко и внимательно осмотрели ступню.

Ничего страшного, конечно, не обнаружилось. Но человек не ушел.

— Ты чей же такой? — спросил он. — Луковкин, говоришь? Шофера, который прикомандирован к нам от автобазы? Стоящий у тебя батька. Баклуши бить не любит… Ну а ты что? В лагерь, значит, едешь?

Петька удивился: откуда человек мог узнать о лагере? Однако на вопрос ответил охотно. Новый знакомый ему почему-то нравился. Он был морщинистый, седой и намного старше отца. Задав еще вопрос, другой, старик сошел с крылечка и поманил собеседника за собой.

— Видишь калитку? Чтобы не отдавили ноги начисто, погуляй-ка за ней, в саду. Захочешь — можешь полакомиться. Вон в том углу на грядках.

В городе, где жили Луковкины, фруктовые сады в коммунальных дворах были редкостью. Во дворы же к частным домовладельцам заглянуть удавалось только через забор, да и то лишь когда поблизости не было хозяев. Можно ли после этого удивляться, что предложение погулять за калиткой пришлось как нельзя более кстати? Через минуту Петька был уже в саду и с интересом рассматривал первое попавшееся дерево. Перед ним, облитая ярким солнцем, покачивалась на ветру молоденькая слива. Круглые, с горошину, плоды густо теснились на ее веточках. Деревцу было уже нелегко.

— А что будет месяца через два? — посочувствовал Петька.

Рядом со сливовыми деревьями росли грушевые. У земли, хватаясь усами за деревянные опоры, курчавился виноград, а на клумбах под окнами конторы — настурции, огоньки, анютины глазки.

Направляясь в угол сада, Петька увидел еще смородину, малину. В одном месте наткнулся на крыжовник, попробовал. Только напрасно. Кислятина оказалась такая, что глаза повело под лоб и уши зашевелились.

Подошел к длинным грядкам, на которые указал старик. Нагнулся — под листиками мелькнуло что-то красное. Петька догадался: клубника! Вот здорово!

Ягоды с утра, видимо, собирали. Спелые попадались сравнительно редко. Но минут через десять кепка все-таки наполнилась чуть не наполовину. Можно было бы собрать и еще, да тут за спиной, в каких-нибудь десяти метрах, раздался шум мотора. Автомашина? В саду? Может, по соседству расположилось какое-то хозяйство?

Недолго думая, Петька подбежал к забору и заглянул в щелку. Так и есть! По ту сторону ограды на широченной площади разместился гараж. Прямо впереди под деревянным навесом стояло с пяток старых, потрепанных грузовиков и тракторов. Слева белело здание мастерских, а вокруг просто под открытым небом громоздились всякие непонятные машины.

Сообразив, что вход на подворье должен находиться в той стороне, где стоит отцова машина, Петька пулей выскочил на улицу, завернул за угол и сам не заметил, как очутился перед мастерской.

В окно было видно, как у стены справа какой-то дядька точил на станке железину. Голубая стружка завивалась, скручивалась в спираль, а потом обламывалась и падала в ящик. Сосед токаря, надвинув на лицо маску с синим стеклом, тыкал стерженьками в металлический лист. Стерженьки с треском испускали молнии, и на железе оставался ровный красноватый шов.

Подолгу простаивая у каждого окна, Петька с завистью следил за работой, и на душе у него становилось все пасмурнее. Что в самом деле? Живут же вот люди — трудятся, отдыхают, и никто их ни в какой лагерь не запихивает. А что он? Уж если отец хочет избавиться от сына, так оставил бы тут, на дворе. Ну да, на дворе! Устроиться в таком месте можно небось не хуже, чем в лагере. Вон там, за мастерской, стоит разбитый «Москвич». Мотора и колес у него нету, капот покорежен, а кузову хоть бы хны. На месте и все подушки. Опусти спинку сиденья — кровать получится первый сорт. Пожить в таком домике месяц-другой — одно удовольствие. И питание тоже не проблема. Полтинника в день на столовую хватит за глаза. Если же истратишь и больше, жалеть не придется тоже. Чай, тут, в мастерской, за месяц можно научиться такому, чего не узнаешь и на заводе.

Горестные размышления завели бы, пожалуй, далеко, но их прервали. Почти под ухом рявкнул вдруг сигнал, и к воротам мастерской подкатил на машине отец. Навстречу ему с разводным ключом в руках выглянул чумазый дядька:

— Ура, хлопцы! Степан запчасти привез. Живем!

Пошли всякие расспросы. Петьке стало неинтересно, и он, сбрызнув у колонки ягоды водой, нехотя полез в машину…

В районном селе они пробыли до обеда. Пока отец улаживал всякие дела с рабочими мастерской, ездил по магазинам да складам, получая стеклянные банки и соль, Петька с грустью думал о будущей жизни в лагере.

Когда настало время отправляться дальше, сел в кузов.

— Обижаешься, значит? — догадался отец. — Ну что же, посиди на верхотуре. Может, спесь-то ветерком и повыдует.

Это было против всяких расчетов. Но что попишешь?

У самого выезда из села, возле памятника со звездой, на машину попросились какая-то старуха и две девчонки.

— Молодежь — в кузов, а вы, мамаша, со мной, — распорядился отец.

Но бабка отказалась.

— И-и, родимый! Спасибо тебе на добром слове, да я уж лучше с внучкой. В кабине-то от бензину, поди, угарно, а тут свежо, славно!

Перебросив через борт сумку, она начала карабкаться на колесо. За ней, будто сорока на забор, взлетела наверх меньшая девчонка. Сначала они укладывали багаж, осматривались. Потом девчонка повернулась и исподтишка показала Петьке язык. Он хотел ответить ей тем же, но не успел.

— А куда же вы, внучек, едете? До Мартьяновки-то нас довезете? — спросила старуха.

— Наверно, довезем, — не очень охотно откликнулся Петька. — Мы в самую тайгу поедом — в Кедровку.

— В Кедровку? — обрадовалась бабка. — Да это ж, почитай, до самого нашего дома. Вот как славно! Ты наше-то село видал?

— А что там смотреть! — хмыкнул Петька. — Такая уж интересная эта Кедровка, что ли?

Бабка поджала губы, затянула концы платка у подбородка потуже.

— Да ты, милок, чай и не рад, что едешь туда, а? Или не бывал в деревне-то?

Петька признался, что ни бывал, а заодно рассказал про мать и про лагерь.

Старуха сокрушенно вздохнула.

— Что ж, беде твоей радоваться грех. А на деревню ты, внучек, все ж не серчай. Она, деревня-то, теперь знаешь какая? Не то, что в старину. И школы есть, и электричество, и машины.

С минуту помолчали. Бабка достала из сумки всем по прянику, потом показала на мешки и ящики, лежавшие в кузове:

— Ты возьми вот хоть эта — посуду да соль. Думаешь, куда их везете? В Мартьяновку. В таежную деревню? А знаешь, что в той деревне? Завод!

Петька недоверчиво покосился на старуху. Про заводы, которые строят в тайге, он, конечно, слышал. Но те заводы были далеко — где-то у Байкала, в Сибири или на берегах Амура. Про них чуть не каждый день писали в газетах, печатали фотографии. На иной снимок посмотри — даже дух захватывает: домищи с гору, тракторы да самосвалы будто железные мамонты. А люди работают тоже особенные не просто желающие, а которые по комсомольским путевкам приехали.

Старуха пела свое дальше.

— И не в одной Мартьяновке. В том же районе вон, откуда едем, видал совхозные мастерские? Потом кирпичный завод, лесопилку, мельницу? Нашей-то матушке Кедровке до этих сел, понятно, далековато. Мала. Да ведь и она тоже не захребетница. Своим трудом живет. Таких деревень, ежели тебе сказать, внучек, может, во всей России не больше как пять либо шесть. И все тут, у нас, в Приморье.

— Ну-у… А что ж это за деревни? Что вы в них делаете?

— Делаем, дорогой, всякое. А кормит нас, не соврать тебе, божья муха.

— Муха? Какая же это муха? С гуся, наверно?

— Да нет. Самая натуральная — с лапками, хоботком да крыльями. И по комплекции обыкновенная. У меня, вишь, и ботинки, и кофта эта, — бабка показала на вязаную фуфайку, — и пряник, который тебе дала, — все от этой мухи.

В ответ на такое разъяснение можно было только рассмеяться. Но старуха, посмеявшись вместе с Петькой, сказала, что мухи, которых разводят в Кедровке, вовсе не мухи, а пчелы. В деревушке живет, оказывается, больше трехсот человек. И всех их кормят пчелы. Да и только ли их? Мед увозят из деревни и во Владивосток, и в Хабаровск, и даже в Москву.

О необычной переправе, огурцах для Чукотки и сюрпризе, в котором никто не нуждался

Разговорившись, Петька постепенно забыл о своих огорчениях.

Теперь они ехали по мягкой полевой дороге. С обеих сторон ее то там, то здесь мелькали рощицы, зеленые гривы. Скоро они слились вместе, и пошел молодой лес. То ли после недавно пылавшего дождя, то ли по другой причине сильно пахло полынью и ромашкой, лицо приятно холодил ветерок.

Машина подошла к речке. Судя по всему, раньше здесь был мост. Теперь же от него остались только сваи да несколько повисших на скобах бревен. Все остальное унесло наводнением.

— Веселая картинка! — почесал отец за ухом. — Где же тут трактор, про который мне говорили?

Никто не ответил, но ехавшая в кабине девчонка подошла к обрыву и стала прислушиваться. Она была высокая, стройная, с длинной косой и темной родинкой на щеке.

— Слышите? — сказала наконец она. — Кажется, переправляются. Вон том.

И правда, трактор ворочался и рычал в воде где-то справа. Вынырнув из-за кустов, он некоторое время полз вдоль противоположного берега, потом повернул и пошел поперек реки. За ним на канате, словно бычок на веревочке, тащился заляпанный глиной грузовик. Таким же порядком, на буксире, переправили и отцову машину.

За рекой ехать осталось уже немного. Вскоре дорога обогнула скалистый обрыв, вынырнула из леса, и впереди замаячила Мартьяновка. Деревня в общем была не маленькая, но какая-то бестолковая. Все дома в ней тянулись в два ряда, а улица получалась одна-единственная. Слева от селения, подмывая крутые сопки, текла река, справа зеленели огороды и луг, а дальше за ними поднимались опять сопки.

Бабка сказала сущую правду. Пока ехали по улице. Петька увидел в Мартьяновке и магазин, и почту, и двухэтажную школу. В большом дворе стояло с десяток разных сельскохозяйственных машин, а на крышах нескольких изб торчали даже телевизионные антенны.

Был в деревне и завод. Не автомобильный, конечно, не химический, но вполне приличный. Размещался он в просторном корпусе на берегу речки. С одной его стороны, как на часах, стояла высокая железная труба, виднелся вход в кочегарку, с другой была сделана пристройка, а чуть подальше темнели сараи.

Когда машина остановилась возле завода, Петька решил осмотреть его повнимательнее. Вместе с ним пошла и старшая девчонка, которую бабка называла Верой.

В ближнем сарае бородатый старик составлял в ящики банки с огурцами и тут же их заколачивал. Чуть дальше, под навесом, тетки разбирали жестяные крышки и резиновые колечки к ним.

— Наверно, тут делают консервы, — решил Петька.

— Конечно. Разве тебе не говорили об этом? — сказала девчонка. — В прошлом году из Мартьяновки отравили на продажу миллион банок. Понял? Сотни машин!

— Ну да! К нам, в город?

— И к вам, к в район. Даже на Чукотку, где очень холодно и овощи не родится.

— А какие консервы тут делают?

— Разные. Соленые огурцы, маринованную капусту, томатный сок, яблочное варенье.

Они подошли к двери главного корпуса. Но на ней оказался замок.

— Жалко, — сказала девчонка. — Придется в окно посмотреть.

В ближайшей ко входу комнате Петька увидел огромные корыта, барабаны и какие-то лотки. Дальше за стенкой, стоял станок с ножами, жаровни и котлы, а за котлами поблескивала никелем и лаком машина с ленточным транспортером.

— Сначала овощи моют в барабанах и корытах, — объяснила девчонка. — Затем передают по конвейеру на резку и отваривают или обжаривают. На заводе все делают машины.

— Все-все?

— Конечно.

— А ты откуда знаешь? Сама работаешь здесь?

— Нет. Я работаю вожатой в пионерском лагере. И ты зачислен в мой отряд. Ясно?

Девчонка взглянула на Петьку, гордо тряхнула косой и, не торопясь направилась к автомашине.

Окажись в ту минуту на Петькином месте классная руководительница, она наверняка сказала бы свое любимое: «Нет, нет, мне буквально везет! Полож-ж-жительно везет на сюрпризы!» Именно так выражалась Нина Захаровна, когда мальчишки насыпали в чью-нибудь чернильницу карбиду или расписывали стены чертиками. Только тут, конечно, не чертики и не карбид. Выходит, что человек еще не доехал до лагеря, а о нем уже все знают, давно зачислили в ненужный ему отряд и, не спросившись, подсунули вожатую!

Впрочем, против того, что у тебя будет вожатая, а не вожатый, возражать, пожалуй, неумно. Такая вот вожатая даже лучше. Ишь, какая красивая! Если бы училась в городской школе, старшеклассники небось навязывались бы в друзья пачками. Плохо только одно: очень уж она серьезная, им разу не улыбнется, не пошутит.

Когда выехали из Мартьяновки, дорога пошла узкой долиной. Поля исчезли, а по сторонам потянулись поросшие лесом сопки. Машина то и дело перебиралась через мелкие ручьи, ныряла под деревья, обходила колдобины. В одном месте между могучими дубами мелькнула полянка, красным пятном проступила черепичная крыша дома.

— Ну, вот и Филькина заимка, — вздохнула с облегчением бабка. — Еще чуток — и наша матушка Кедровка. Ну-ка, внучка, где наши сумки?

Глава I. В далекой Кедровке

О таежном селе, крокодилах, расцарапанном пупке и скуке зеленой

Как ни странно, но Кедровка оказалась не такой уж глухой и маленькой.

Петька на другой день после приезда нарочно пробежал по улицам и насчитал в селе сорок два дома.

А речек здесь было целых три, а не одна, как думал отец. Самая маленькая — не речка, а скорее ручеек — текла через деревню. Из-за мелководья в ней купались только утки да пузатые свиньи. Другая, шириной метров восемь или десять, проходила сразу за околицей. Она была зеленоватая, прозрачная и холодная как лед. Эта речка считалась в деревне поилицей: каждое утро и вечер к ее берегам, бренча ведрами, тянулись вереницы теток. И название у речки было такое же, как у деревни, — Кедровка. Один мальчишка из лагеря сказал, что в Приморье так и ведется — многие селения называют по именам речек.

Наконец, третья речка — самая большая и стремительная — петляла у подножия сопок и была голубая как небо. Чуть ниже деревни она принимала в себя говорливую Кедровку и беспрестанно шумела. Под одним берегом тянулась голубая, а под другим зеленая струя води. Они не смешивались и не блекли до самого мыска, за которым начинался поворот.

Ночью, когда ребята укладывались спать и в деревне все замирало, Петька долго слушал сквозь дрему гомон речек и ему казалось, что это шепчутся две подружки: шу-шу-шу, пль-пль-пль.

Тайга подступала к Кедровке со всех сторон. Вплотную к огородам теснились кусты шиповника и черемухи, за ними поднимались молодые березки и тополя, а еще дальше, как великаны среди лилипутов, возвышались могучие ильмы, дубы и клены.

В общем, Петька решил, что в Кедровке и вокруг найдется немало любопытного. Раз уж не удалось задержаться в городе или в совхозной мастерской, так почему бы не взяться за какие-нибудь исследования? Окрестности Кедровки сейчас — глухомань. Но лет через десять или пятнадцать тут будет, наверное, город. Разве плохо, если умный человек заранее определит, где и как его строить, куда протянуть дороги, заложить фабрики или заводы, создать космодромы? Нетрудно небось высмотреть и что-нибудь еще.

Да! Как ни странно, а, очутившись в деревне, Петька довольно скоро сообразил, что дела его не так уж плохи. Тем более нельзя было жаловаться на жилье и еду. Когда они приехали, вожатая Вера сразу повела Петьку с отцом в школу. Там было четыре светлых класса. В каждом стояло десять кроватей, десять табуреток и десять тумбочек, Вера прошла в дальнюю комнату.

— Вот твое место, — показала вожатая на кровать в углу. — А теперь в столовую. Полдник, правда, прошел, но у поварихи что-нибудь найдется.

Столовой в лагере называли четыре длинных стола на обрывистом берегу речки. Ножки этих столов и вкопанных рядом скамеек были из жердей, крышки — из грубых кедровых досок. Сверху столовую прикрывал легкий навес, а кухня размещалась в специальной тесовой загородке.

— Тетя Поля! — крикнула Вера. — Тут к нам новенький прибыл. Нет ли чего-нибудь поесть?

Маленькая проворная повариха, перестав греметь сковородками, с любопытством выглянула из загородки.

— Как не быть! Как не быть, красавица! Погоди чуток. Сполосну вот руки.

Спустя минуту перед Петькой стояла чуть не полная миска картофельного пюре, а в середине, будто ложка в каше, торчала жареная гусиная нога и зеленел мелко накрошенный лучок. Вдобавок к этому повариха подала кружку молока с пенкой.

— Ну и ну, брат! — присаживаясь на скамейку, улыбнулся отец. — При таком фураже ноги с голоду не протянешь.

— Да что ж, — откликнулась тетя Поля. — У нас с продуктами хорошо. Совхоз отпускает безо всяких. Гусятника эта с обеда осталась, не одолели детишки. И молоко тоже.

Пока Петька ел, а отец говорил, как надо вести себя в лагере, все было более или менее нормально. Но едва речь зашла о том, что отец к вечеру должен вернуться в город и заехать в больницу, как Петькино сердце сжалось, и на глаза набежали слезы.

— Эге, дружок! А это уже не по-мужски, — покачал головой отец.

Петька смутился, вытер глаза рукавом и, наверно, держался бы молодцом, да под конец допустил оплошность сам отец. Когда пришло время прощаться, он вынул из кармана свой заветный складной нож и будто между прочим сунул его Петьке.

— Только смотри не потеряй да не поранься по глупости…

Глянув на нож, потом на отца, Петька жалобно всхлипнул, хотел было сунуться в кабину, но дверца ее хлопнула, мотор чихнул, и машина рванулась с места.

Так вот и началось Петькина жизнь в деревне…

На следующее утро чуть свет сонную тишину лагеря разорвало звонкое заливистое пение горна. Вместе со всеми Петька побежал на зарядку, на речку, усиленно тер щеткой зубы и вообще изо всех сил старался поступать так, как наказывал отец. Помогал даже звеньевому, дежурным и поварихе. Однако старательности и усердия хватило все-таки ненадолго. Уже на третий или на четвертый день все вдруг надоело и разонравилось.

Разонравился, собственно, не лагерь, а порядки, заведенные в нем. Ну да, порядки! Пусть не думают, что Луковкин против горна, физкультуры или вечерних линеек. Можно привыкнуть даже к тихому часу и поминутным выстраиваниям. Не по душе была скучища и категорический отказ вожатой вести какие бы то ни было поиски и исследования.

— Что у нас сегодня по плану? — спрашивала она после завтрака. — Прогулка на поляну, да? Тогда давайте строиться.

Пионеры становились по двое и тянулись гуськом к Кедровке. На островок с вербой перебирались вброд. Затем через главное русло надо было пройти по подвешенной на канатах широкой доске. На каждом шагу эта доска прогибалась, раскачивалась, а иной раз даже задевала за воду и, захватив ее, обдавала ребят брызгами. Мальчишкам такое, конечно, нравилось, и они качались на мостике нарочно. Однако Вера была начеку.

— Опять качаться?! — кричала она. — Поймите же, наконец, что это опасно. Можно упасть, удариться о камни, утонуть.

Чтобы не связываться с вожатой, мальчишки уходили, но многие, отвернувшись, строили рожи: с обеих сторон мостика были устроены перила из толстой проволоки, и сорваться в воду мог только растяпа.

Переправившись на другой берег, несчастные путешественники проходили к опушке, и здесь Вера, остановив строй, заявляла:

— Теперь организуем соревнование. Пусть каждый наберет побольше разных растений. Только с условием: в кусты не заходить, рубашек не снимать, без разрешения не разуваться.

Пионеры нехотя разбредались по усыпанной галькой площадке и, словно гусята, начинали щипать редкую травку. Петька как-то попробовал обогнать других. С полчаса, как лопоухий, мотался из конца в конец, а нашел, не говоря плохого слова, шиш: два или три листка осоки, тощую лебедку да веточку шиповника с розовым цветком. То ли было, когда ходили на экскурсию с учительницей ботаники! В классе чуть не сорок человек, а каждый набрал по полсотни растений. И это не в тайге, а в городском парке!

Многим мальчишкам на сбор травы было, разумеется начихать. Они начинали перебрасываться камешками или играть в чехарду. Но Вера сейчас же пресекла и это.

— Мамаев! Краснов! Прекратите бросать камни! — кричала она. — Луковкин, не смей прыгать через Виноградова! Видишь, какой он слабенький?!

Если окрики не действовали, вожатая собирала ребят в круг и устраивала спевки. Пели больше про синие ночи да про барабанщика — такое, что надоело еще в школе. Книжка для чтения у Веры тоже была никудышная — про то, как мальчишка обрезал девчонке косу, а она в благодарность за это помогла ему стать отличником. Чушь, да и только!

После обеда и тихого часа время проходило не лучше. Правда, тут по распорядку дня полагалось купанье и занятия спортом. Но какой может быть спорт, если разрешалось играть лишь в волейбол да шахматы? Пробежаться к Филькиной заимке не позволяли — заблудишься; побороться с ребятами — по-Вериному значило порвать рубаху; а потренироваться в боксе и вовсе страх: выбьешь кому-нибудь глаз или зубы!

Но настоящий смех и грех был с купаньем. Боясь, как бы кто-нибудь не утонул, вожатая водила ребят освежаться к маленькому заливчику. Воды там было не больше, чем до колен, и мальчишки, чтобы ополоснуться, ложились плашмя. Посмотришь на другого пловца с берега — курсирует, будто кит: позади туча брызг, спина наружу, а брюхо елозит по дну. Из-за этого, когда Петька первый раз пришел на купанье, произошла уморительная история. Один лупоглазый мальчишка ползал, ползал, а потом как вскочит, как закричит:

— Рак!.. Крокодил!.. Кусается!

Многие испугались, бросились из воды. А Вера скорее к мальчишке.

— Что с тобой? Почему поднимаешь панику?

Дело оказалось простое. У лупоглазого был чересчур большой пупок — торчал, как кукиш. Мальчишка плавал, плавал да и чиркнул им по камням. А на камнях, конечно, песок. Царапина получилась пустячная, зато хохоту было на весь день.

Петька однажды решил утащить вожатую в тайгу.

За большой синей рекой на высокой сопке виднелась серая, похожая на башню скала. На верхушке ее с утра до вечера сидела какая-то птица. Иногда она поднималась, делала над долиной круг, падала, а потом возвращалась назад и снова застывала на своем месте. Ребята говорили, что это беркут и что у него там гнездо, столовая и наблюдательный пункт.

— Вер! А Вер! — стал клянчить Петька. — Пойдем посмотрим беркута.

— Какого еще беркута? Что выдумал?! — сдвинуло брови вожатая. — Знаешь, сколько времени нужно, чтобы добраться до скалы? В тайге же колючки, бурелом, заросли.

— Вот и хорошо, — продолжал твердить Петька. — Полазим, сделаем какое-нибудь открытие. А времени хватит. Можно обойтись без обеда.

— Нет и нет! Даже не думай. В тайгу пионерам ходить воспрещается.

— Это почему же?

— Потому, что там энцефалитные клещи. Не могу же я допустить, чтобы ты заболел энцефалитом.

— Так мне ж делали прививки! От энцефалита, от холеры, от оспы. Даже от насморка!

Насчет насморка он, конечно, приврал. Ребята засмеялись, а Вера даже не улыбнулась.

— Прививки делали каждому. А в тайгу все равно не пойдем, — заявила она.

Об удивительных камнях, охоте на краснокожих и о том, какие хорошие бывают чужие вожатые

Обиднее всего было то, что Вера запрещала ходить в тайгу и заниматься всякими делами только таким пионерам, как Петька. Младшим же — девятилеткам и десятилеткам — разрешалось почти все. У них вожатым был парень — высокий, широкоплечий, с белыми волосами и веселыми голубыми глазами. Звали парня Сережей. Ребятишки вились вокруг него, будто пчелы возле сладкого.

— Сережа, а это что?

— Сережа, а это едят?

— Сережа, а что мы станем делать после обеда?

Быть строгим вожатый почему-то не умел. Каждый день он куда-нибудь водил своих пионеров. Однажды, например, пошел с ними вдоль большой речки и поручил собирать камни. Девчонки и мальчишки тащили всякую всячину, а он отбирал, что ему нужно, и складывал в кепку. Когда вернулись и лагерь, Сережа собрал всех на лужайке.

— Видите, зюзики-карапузики, гальку? — спросил он. — Из таких вот оранжевых делают охру, а охрой красят заборы, полы, крыши… Вот это кусочек каменного угля. Речка, должно быть, размыла пласт и принесла образец, чтобы мы послали его геологам.

— А зачем геологам? — уставились на вожатого мальчишки и девчонки. — Чтобы открыть шахту?

— Ну да. Знаете, как бывает? Бродят в тайге люди, найдут интересный камешек и посылают ученым. Ученые-геологи покопаются в земле, посмотрят, а после, глядишь, на том месте вырос целый город — с заводами, школами, клубами.

— Ага! Вот здорово! Давайте и мы пошлем этот уголь.

— Оно можно бы, — согласился Сережа. — Только надо сначала посмотреть, какой пласт. Что, если в нем угля с гулькин нос? Не мешает разведать и другие ископаемые. Вот это, например, знаете что? — На ладони вожатого рядом с угольком появился серый камешек. Ребята склонились над ним.

— Голыш.

— Голыш? — улыбнулся Сережа. — Глядите.

Он чиркнул камнем по гвоздям каблука, и от них брызнули искры.

— Кремень! Кремень! — в один голос закричали ребята.

— Вот это другое дело, — сказал вожатый. — Из него люди в древности делали топоры. И огонь добывали.

— Да чего там в древности! — заволновалась курносая девчонка. — Наш дедушка и сейчас так добывает. У него одна штука есть — кресало называется. Ага! Вот такой камушек, стальная пластинка, а потом в большом патроне еще фитиль с обожженным концом. Фитиль загорается, и от него можно прикурить.

— Твой дедушка — древний человек, — засмеялись мальчишки. — В музей сдать надо.

— Ишь какие! В музей! — обиделась девчонка. — Он так прикуривал на войне, когда в партизанах был и спичек не выдавали. А сейчас кресало ему — память. Вот!

— Правильно, — подтвердил Сережа. — В войну с такими штуками в тайге ходили тоже. По-украински они называются кресало, а по-русски — огниво. Еще в ходу были зажигалки — с маленьким кремешком да стальным колесиком… А кто знает, зачем добывают кремни в наши дни?

Ребята зашумели:

— Ножи точить!

— Дома строить!

— В бетон мешать!

Кто-то сказал даже, что кормить уток: они, мол, гальку жрут. Но Сережа только смеялся да подзадоривал.

— Но спорю, в бетон кремень мешают. Бруски для точки инструментов из него делают. Шлифовальный порошок тоже. Ну, а нам с вами он разве не служит? Разве можем мы приготовить без него обед или завтрак?

— Обед? Завтрак? — разинули рты ребятишки. — Как же это? Может, из кремней кашу варят? Или блины пекут?

— Из самих кремней, конечно, не пекут и не варят. Но испечь без них блины или хлеб нельзя… А почему? Кто знает?

Ребята, переглянувшись, смущенно примолкли. Но один вихрастый мальчишка, видно, что-то сообразил и затанцевал на одной ножке.

— А я знаю! Знаю! Для блинов да хлеба требуется мука. А ее получают с мельницы. Правда, Сережа? Там есть здоровенные жернова. Они положены друг на друга, крутятся и все время жуют зерно. Жернова из кремней, да?

Купанье в речке Сережа проводил тоже не так, как Вера. Место он выбрал не на мели, а в заливчике за кустами. Глубина и там была небольшая, но в одном углу все-таки доставало до шейки. Нравилось Петьке и то, что вожатый не сидел на берегу и не кудахтал, как наседка, а купался вместе со всеми. Сбросив рубаху и брюки, он первым бросался в воду и кричал:

— А ну, налетай, зюзики-карапузики! Только не все вдруг по очереди. Будем учиться плавать.

Вообще Петька заметил: за что бы ни взялся Сережа, все у него получалось с шутками да прибаутками.

Самое последнее дело и то оборачивалось игрой.

Взять хотя бы войну с клещами. Вера боялась их больше, чем тигров. Стоило какому-нибудь парнишке или девчонке забежать в кусты, как она уже кричала:

— Пионеры старшего звена, становись в две шеренги!

Ребята неохотно выстраивались.

— Снимите рубашки и пусть стоящие во второй шеренге проверят, нет ли клещей на товарищах.

Мальчишки сопели и делали вид, что проверяют.

— А теперь повернитесь все кругом и повторите осмотр взаимно, — приказывала вожатая.

От такого серьезного занятия брала даже зевота. А вот Сережа проделывал то же самое по-своему.

— Ну что, зюзики-карапузики? — спросил он как-то. — Устроим охоту на краснокожих?

— Устроим, устроим! — захлопали в ладоши малолетки.

— Тогда ищите друг на друге клещей.

— Клещей? Да какие же они краснокожие?

— А вот какие. Поймаешь — увидишь.

Через минуту один из мальчишек с торжеством закричал:

— Поймал! Поймал, Сережа! И правда, краснокожий. Куда его, кровососа?

— Неси сюда и лови еще. Соберем всех — устроим аутодафе.

В ожидании чего-то непонятного и интересного охотники старались, конечно, изо всех сил. А когда осмотр закончился, вожатый собрал клещей на дощечку и сжег.

— Ну вот, — недовольно протянула стоявшая рядам девчонка. — Сказал, что устроишь авто… как его… автофе, а сам сжег. Зачем обманывал?

— Обманывал? — состроил удивленную мину Сережа. — Да кто тебе сказал, что я обманываю? Ведь сжигание на костре как раз и есть аутодафе. По-русски это значит очищение от грехов, в по-португальски аутодафе.

Один мальчишка сразу закричал, что он читал книжку про Тиля Уленшпигеля, у которого сожгли отца, другой вспомнил об издевательствах проклятых монахов над Галилеем и Джордано Бруно. Потом вожатый рассказал, как клещи заедают насмерть дроздов в бурундуков, как распространяет энцефалит. Всяких таких разговоров хватило до вечера.

О друзьях-товарищах, разочаровании и стычке с ретивой начальницей

Присмотревшись к Сереже, Петька при каждом удобном случае стал пристраиваться к малышам — вместе с ними бегал умываться, завтракал, играл в футбол. Однако от Веры это не ускользнуло.

— Луковкин, ты почему отделяешься от сверстников? — строго спросила она. — Товарищи из звена тебя не устраивают, да?

Петька промолчал и отвернулся. Ребята у них в звене были разные. Некоторые, особенно девчонки, ходили у старших на вожжах и чуть что жаловались: «Вера, чего Луковкин дергает за косички? Вера, пока мы купались, Петька на рукавах навязал сухариков». Такие товарищи только и годились на то, чтобы их дразнить. Другие были чуток поживее. Когда Вера отворачивалась, могли и побороться, и в чехарду сыграть, и даже в речку залезть поглубже. Но почему-то душа не лежала и к ним. Очень уж несерьезно относился народ к жизни. Только бы им хихоньки да хаханьки. Никакой тебе цели впереди, никакого соображения.

Из всей лагерной компании, если говорить откровенно, стоящими людьми были только двое — Юрка Дроздов да Алешка Морозов. Над Юркой, правда, Петька сначала посмеялся: высокий, худой и немножко сутулый мальчишка в очках показался смешным. Рубашка на нем было тонкая, белая, без единого пятнышка, короткие штаны со складкой, а на ногах всегда носочки.

Говорил Юрка тоже не так, как другие, — правильно, рассудительно, будто читал по книге.

— Хм, интеллигентик в очках! — встретив мальчишку впервые, усмехнулся Петька. — Хочешь, разрисую рубашечку сажей?

— Валяй, попробуй! — встал рядом с Юркой крепыш в сатиновых шароварах и клетчатой ковбойке — Алешка Морозов. — Посмотрим, как у тебя получится.

— Не стоит, Алеша, — взял своего защитника за локоть Юрка. — Ты же видишь: никакой сажи у него нет. Просто бахвалится. А интеллигентиком пусть дразнит меня сколько угодно. Этим ведь можно только гордиться.

При таком обороте дела продолжать разговор в насмешливом тоне было бы глупо. Кому, в самом деле, надо из-за пустяков затевать драку? Да и какой интерес дразнить человека, если он не обижается? Петька сразу пошел на мировую, а на другой день даже подружился с мальчишками. Выяснилось, что Юрка здорово играет в шахматы. За какой-нибудь час он воткнул Петьке четыре мата. Воткнул бы, наверно, и пятый, да не захотел позорить партнера окончательно. Будто невзначай подставил ферзя под пешку и сдался.

Как и Петька, Юрка имел твердую цель в жизни.

— Космонавтом или летчиком мне не быть, — говорил он. — Очки мешают. Но это еще ничего не значит. На свете есть и другие профессии. Я решил стать ученым-энтомологом.

— А что это такое «эт-но-молог»? — по слогам повторяя и все-таки перевирая трудное слово, спросил Петька.

— Да как тебе сказать понятнее? Это человек, который изучает насекомых: бабочек, жуков и всяких других.

— Бабочек да жуков? Вот так здорово! Значит, ты хочешь стать чудаком вроде доктора Паганеля? Помнишь кинокартину «Дети капитана Гранта»?

— Разумеется. Но быть энтомологом — не обязательно попадать в смешные истории.

— Ну, это понятно. А польза от твоих энтомологов какая-нибудь есть?

Юрка снисходительно улыбнулся.

— Польза? Об этом можешь не беспокоиться. Видал когда-нибудь хороший парашют? Ну вот. Он, к твоему сведению, сшит из шелка. А шелк получается из коконов тутового шелкопряда. Если бы древние энтомологи не заметили и не изучили эту бабочку, люди, может быть, и не создали бы парашютов… Могу привести и другой пример. До революции в Туркмении тучами летала саранча. Сядет такая туча на поле, посидит, и через десять минут на том месте черная земля. Люди потом умирали с голоду. Энтомологи присмотрелись, как живет саранча, и нашли яд, который ее убивает.

Рассказывая, Юрка достал из тумбочки легкий фанерный ящик и поставил его перед Петькой. Внутри ящика на картонных листах сидели наколотые рядами мотыльки, кузнечики, божьи коровки и жужелицы. Это была коллекция для школьного уголка зоологии и для обмена с любителями энтомологии. Юрка уже два года переписывался с ребятами, которые, как и он, интересовались насекомыми. Ему присылают письма из Ташкента, Киева, Москвы, а один написал даже из Чехословакии. Был у Юрки и взрослый корреспондент. Притом не какой-нибудь любитель, а настоящий профессор, доктор наук.

В лагере Юрка тоже собирал насекомых и всякий раз, когда попадалась новая стрекоза или кузнечик, отмечал в тетради, в какое время они пойманы, какая стояла погода, что делало насекомое и так далее.

Алешка во всем поддерживал друга. Один парнишка говорил, что мальчишки дружили и в школе. Юрка как отличник помогал Морозову по арифметике и русскому языку, а тот защищал дружка от разных задир и охотно выполнял работу, которая требовала силы и ловкости. Только мечта у Алешки была своя, не такая, как у товарища. Он намеревался стать известным спортсменом, ездить, как Юрий Власов, по всему свету и сажать в лужу заграничных чемпионов. Заодно, конечно, рассчитывал получать всякие медали, фотографироваться на пьедесталах почета и собирать охапки цветов, которые дарят болельщики. Чтобы подготовиться к будущим победам, мальчишка уже сейчас старательно тренировался на спортивных снарядах, закалял организм и изучал приемы мастеров, описанные в газете «Советский спорт». В лагере никто лучше Морозова не выполнял склепку на перекладине, стойку на кольцах или какое-нибудь упражнение на брусьях. Что же касается бега или ходьбы на лыжах, то по ним Алешка завоевал даже первое место в районе.

Когда Вера упрекнула Петьку в неуважении к товарищам из звена, он хотел выложить о них все, но передумал и сказал лишь одно:

— Скучно же.

— Ах вот что! Ему, видите ли, скучно! — захлебнулась от негодовании вожатая. — Другим ничего, а ему…

— Другим тоже скучно. Только они молчат, — пытался оправдаться Петька.

— Ну, знаешь ли! Это уже чересчур. Ты слишком много рассуждаешь. А старшие, наверно, разбираются не хуже твоего. Будь любезен стать в строй и больше от товарищей не отделяться. Если отстанешь еще хоть раз, я приму серьезные меры.

В тот же день она отчитала и Сережу. В тихий час, когда ребята улеглись спать, Петька, ворочаясь на своей кровати, вдруг услышал за стеной приглушенный разговор. «В школьной канцелярии, — догадался он. — Там, где живет вожатая».

— Скажи, Сергей, зачем ты переманиваешь к себе Луковкина? — возмущалась Вера. — Неужели тебе мало своих пионеров?

— Никто его не переманивает. Сам приходит, — защищался парень. — Это, во-первых. А, во-вторых, что плохого, если мальчишка из старшего звена послушает, о чем говорят малыши?

— Вот тебе и на! Да разве ты не понимаешь, что это не-пе-да-го-гич-но? Что получится, если за Луковкиным потянутся все остальные?!

— А что? Ничего. Если им интересно со мной, я могу заниматься сразу со всеми. Лагерь-то у вас небольшой — каких-нибудь сорок человек.

— Так-так-так! Правильно! А меня, значит, за борт, да? Как негодный элемент, да?

Сережа начал что-то говорить, оправдываться, но Вера перебила его.

— Нет, нет! Ты буквально ничего не понимаешь. Подумай! Водить ребят в лес, где кишмя кишат клещи и змеи! Позволять им купаться на глубоком месте! Обучать приемам какой-то дурацкой борьбы! А что за обращение к детям — зюзики-карапузики!

— Ну вот! Нашла к чему придраться! Я же называю их так любя. Они понимают и не обижаются.

— Не хватало еще, чтобы обижались! Удивляюсь я тебе, Сергей! У тебя все, все не-пе-да-го-гич-но.

Она еще и еще повторяла это словечко, но Петька уже не слушал. Зачем? Раз уж вожатая распекала Сережу, то о мальчишках и говорить не приходится.

Не желая терпеть притеснения, Петька пожаловался завхозу — немолодому молчаливому дядьке, которого почему-то называли начальником лагеря.

Тот сочувственно качал головой, но под конец вздохнул и почесал в затылке:

— Знаешь, браток, ты уж с этой докукой иди лучше к самой Вере или Сергею. По воспитательной да культурной части все дела за ними.

Бесславно сорвался и самовольный поход в тайгу. Когда Петька предложил друзьям потихоньку отколоться от ребят и пробраться к Орлиной скале, чтобы провести там исследования, Алешка вроде бы согласился.

— Думаю, можно, — тряхнув чубом, сказал он. — Зарядка по альпинизму получится что надо.

— Я бы с удовольствием, — сказал и Юрка. — И к скале и на Филькину заимку. Там ведь бабочек больше, чем здесь. Но если вожатая запрещает, не пойду, нарушать дисциплину не стану.

— Тогда нечего и рассуждать, — заявил Алешка. — Раз Юра не идет, я не пойду тоже.

Огорченный и злой Петька поплелся прочь.

— Ладно, маменькины сынки! Обойдусь я без вас.

И он действительно обошелся.

О самовольной отлучке, собачьих подковах и приятном знакомстве

Первым долгом Петька решил еще раз обстоятельно осмотреть деревушку и по возможности познакомиться с людьми, которые могли бы составить компанию. Он дождался тихого часа, улегся в постель, а когда ребята начали посапывать, поднялся и, неслышно ступая, подошел к окну.

Во дворе школы не было ни души. Дежурный тихо подметал коридор, а вожатая, должно быть, дремала у себя. Задуманному мог помешать только Юрка, читавший книгу. Но он делал вид, что ничего не замечает.

Петька осторожно спустил ноги с подоконника, оглянулся и, перебежав через дорожку, юркнул в насаженную во дворе кукурузу. По кукурузе нетрудно было добраться до клуба, шмыгнуть через улицу к магазину, а за магазином текла уже Кедровка и начиналась тропка к купальне. Обрадованный тем, что удалось так ловко удрать, он задержался на миг у большой вербы и погрозил и сторону школы кулаком. Пусть все дрыхнут, как сурки! Пусть Вера думает, что утерла нос Луковкину. А он вот ушел и может полтора часа бродить, где ему вздумается. Хочет — пойдет в тайгу к Орлиной сопке, хочет — на речку купаться. И никто не укажет.

Впрочем, идти на речку одному не хотелось. На первый раз лучше было прогуляться поблизости, где-нибудь у околицы.

Петька подумал, оглянулся и, заметив узенькую дорожку, зашагал вдоль речки. Дорожка сначала привела к мосткам, с которых черпали воду, потом взметнулась на невысокий обрыв, обогнула старый покосившийся плетень и здесь, спустившись вниз, нырнула к деревянной кладке через какое-то болотце. Это местечко с кладкой так понравилось Петьке, что он остановился и даже присел на бревно.

Болотце было, кажется, старым руслом Кедровки. По берегам оно уже поросло акром и лопухами, украсилось желтыми кувшинками, но посредине оставалось еще чистым. Зеленоватая поверхность воды спокойно, как в зеркале, отражала в себе и высокое голубое небо с плывущими облаками, и танцующих в воздухе стрекоз, и белую кладку с сидящим на ней мальчишкой.

Петька нагреб в кармане хлебных крошек и бросил в воду: авось в болоте водится рыба? С полминуты возле приманки не показывался никто. Но вот в глубине мелькнул какой-то червячок. Проворный головастый малек ухватил крошку и стремглав умчался в сторону. За ним вынырнули другие. Рыбешки суетливо толклись на месте, выпрыгивали из воды, дрались.

— Что? Мало? — смеялся Петька. — Эх вы зюзики-карапузики! Нате еще! Знайте мою доброту… Опять не хватило? Ишь, какие прожорливые! Ну, погодите, я сейчас наловлю вам кузнечиков.

Он уже выскочил на лужайку и присел, чтобы прихлопнуть кузнечика ладонью, как вдруг совсем рядом раздались тяжелые и звонкие удары. Казалось, кто-то изо всей силы колотил ломом по рельсу.

Сразу же позабыв о рыбах, Петька огляделся. Тропка, по которой он шел, перебежав через кладку, извивалась по зеленой луговине, потом заворачивала вправо и карабкалась на невысокую горку. На вершине горки метрах в пятидесяти от деревенских: домов рос кряжистый тополь, а под ним, привалившись боком к стволу, чернел бревенчатый сруб. Ни окон, ни дверей строеньице как будто не имело, но звуки неслись именно оттуда.

Одним духом перемахнув через луговину и взобравшись на пригорок, Петька очутился возле сруба и осторожно глянул за угол. После бегства из лагеря на каждом шагу почему-то чудилась всякая ерунда.

Однако бревенчатый сруб оказался просто-напросто деревенской кузницей. В левой стене ее, не видной от кладки, была низенькая сильно закопченная дверь. За порогом бородатый старик плющил молотом какую-то поковку, ярко пылал горн, а на улице, почти у самой двери, стояли четыре деревянных столба с перекладинами, и между ними на канатах была подтянута пегая лошаденка. Три ее копыта едва доставали до земли, а четвертое, повернутое подковой кверху и охваченное веревочной петлей, висело в воздухе. Черноглазый худенький мальчишка, на вид таких же лет, как и Петька, старательно ощупывал копыто и широким, похожим ни сапожный, ножиком обрезал его.

Петька сел на корточки под стеной кузницы и стал с интересом следить за работой. Мальчишка же равнодушно глянул на гостя, шмыгнул носом и продолжал свое дело. Кроме копыта да конского хвоста, который по временам хлестал его по плечу, ничего другого на свете для него, кажется, не существовало. «Ну и пожалуйста, — обиделся Петька. — Я могу молчать тоже».

Так, наверно, и шло бы. Но тут возле кузницы показались новые гости. Это были толстый карапуз с волочившейся по земле помочью от штанов и рыжий кривой пес. Малыш, не говоря ни слова, забрался в лужу и принялся гонять в ней щепку. А пес, вильнув хвостом, вкусно зевнул, поцарапал передними лапами землю и, подойдя к лошади, обнюхал обрезки копыт.

— Ну, чего лезешь, Валетка? — недовольно спросил мальчишка. — Хочешь, чтобы тебя подковали, как мерина, да?

Петька подумал, как выглядел бы пес, подкованный на все четыре лапы, и прыснул.

— Чего смеешься? — покосился на него мальчишка. — Думаешь, как собака, так ее и подковать нельзя?

— Конечно. Она ж без копыт!

— И пускай. Верблюды тоже без копыт. Можно сказать, с одними ногтями. А спроси вон деда Савелия, как он в войну расправлялся с ними. За милую душу! Ковал сотнями. Да еще и благодарности от командиров получал.

— Ну да! Как же это?

— А так. Верблюжья подкова не из железа, а из песка делается. Да! Берут песок, смешивают со смолой, а потом намазывают горбатым подошвы. Когда мазь застынет, на ногах получается шершавина. Хоть по чистому льду танцуй — не склизко.

— И ты хочешь подковать так Валета?

Мальчишка на минутку задумался.

— Да нет. Теперь это ни к чему. Вот зимой другое дело. Тогда, может, и подкуем.

— А что зимой?

— Как что? Охота ж. Думаешь, наш Валетка дармоед? Как раз! Такого кобеля по всему району нету. По какому хочешь зверю работает — и по белке, и по медведю. А на барсуков другой раз и без отца охотничает. Вытащит из норы, задушит, и потом домой на порог волокет.

— Барсуки ему, наверно, и глаз покалечили?

— Глаз? Нет. Это зарубка ему от секача — дикого кабана, значит. Так долбанул проклятый, что Валетка чуть слепой не остался. Да ничего! Придет пора — он с секачами посчитается. А сделаем подковы — и вовсе. Не поскользнется уже…

Из кузницы выглянул старик.

— Ну как, Николка? Расчистил копыто?

— Расчистил, деда. Давай ковать.

Дед вышел с еще теплой подковой и примерил ее к копыту.

— Как тут была! Давай-ка молоток.

Но Коля спрятал молоток за спину.

— Не дам. Твои были три копыта. Это мое. Сам обещал.

Старик смущенно потер бороду.

— Обещать-то, конечно, обещал. Только тут, брат, какое дело? Конь-то этот для ученья больно неподходящий. Трудноватое копыто. Как бы не испортить.

— Не испорчу, деда, — упрашивал мальчишка. — Я же знаю, как надо. И ты будешь рядом.

— Ну ладно, — согласился наконец кузнец. — Однако держать подкову буду я. И бить по гвоздю с моего разрешения.

Коля засуетился, доставая из кармана заранее приготовленные подковные гвозди. Они были длинные, острые, но не круглые, а четырехгранные и походили на маленькие железные клинья.

— Вставляй в эту дырку, — показал пальцем старик. — Теперь наклоняй на меня. Бей…

Один за другим они загнали шесть или семь гвоздей. Потом обкусали концы их клещами, зачистили рашпилем и вывели лошадь из станка.

— Молодец, внучек! — похвалил помощника дед. — Скоро произведем тебя в ковочные мастера. Старайся!

Петька попросил разрешения осмотреть кузницу.

— Валяйте! — кивнул головой кузнец, свертывая козью ножку. — Не цапните только поделки. Горячи.

Мастерская деда была небольшая. Слева у подслеповатого оконца на грубом деревянном столе возвышались губастые тиски, лежали разные зубила и напильники. В углу в железной бочке поблескивала вода, приготовленная для закалки железа, а рядом валялись только что откованные, синие от огня скобы, дверные навесы и крючья.

Тиски и слесарные инструменты Петька много раз видел в школьной мастерской, даже работал с ними. Наковальня не была диковинкой тоже. Однако возле нее ребята все же задержались. Установленная на деревянном чурбане, вкопанном посредине кузницы, она показалась очень уж тяжелой и прочной.

— Ты железо ковать тоже умеешь? — спросил Петька Колю.

— А что особенного? — сплюнул тот. — Подкову либо крючок, конечно сварганю. Только маленьким молотком. Эту дуру, — он ткнул ногой кувалду, — одной рукой не поднимешь. Потом еще искры. Деду они сыплются на фартук да в бороду. А таким, как мы, порошит в глаза. Можно окриветь, как Валет.

Больше всего Петьке понравился в кузнице мех, подвешенный над горном. Сделан он был из двух длинных треугольных досок, обтянутых по краям кожей. Нижняя доска с маленьким отверстием посредине находилась над огнем, а верхняя приподнималась над ней на пружине. Когда она оказывалась наверху, мех наполнялся воздухом, а когда дергали за веревочку, доска опускалась и из нижнего отверстия меха вырывалась сильная струя воздуха. От этого огонь в горне ярко вспыхивал, подложенная в него железка краснела, разгоралась белым пламенем и становилась мягкой как воск.

Подергав за веревочку, Петька решил, что это интересно, и тут же предложил кузнецу свои услуги в качестве горнового.

— Оно бы ничего. Парень ты, видать, дельный, — пыхнув цигаркой и усаживаясь на порог, улыбнулся старик. — Взять такого в помощники не факт. Беда только с лагерем. Ты ж поди удрал из отряда без разрешения. Так, что ли? Ну вот. Это знаешь, чем пахнет? Прибежит твоя вожатая и начнет меня чистить. Ты что, скажет, Савелий, пионеров к себе приспосабливаешь? Им отдыхать надо, а ты их в копоть да в сажу? А?

Это было верно. Отколоть такую штуку Вера могла очень просто. А при чем тут, спрашивается, кузнец?

Чтобы не подводить человека, пришлось уйти. Вместе с Петькой из кузницы отправился и Коля. А за ним хвостиком поплелись малыш и собака.

— Это кто? Чего он бродит следом?

Коля нахмурился.

— Брат. Андрюшка. Чтоб ему лопнуть!

Малыш, услышав эти слова и уловив тон, которым они были произнесены, испуганно остановился. Вид у него был такой беззащитный, что у Петьки от жалости дрогнуло сердце.

— Ну за что ты его? Он же ничего плохого не сделал.

— Да, не сделал! Видишь вон — мокрый. И помочь опять по земле таскает. Как полезет через прясло за морковкой, так пуговка и долой. Уж я их пришивал, пришивал — счету нет.

Отойдя метров на сто, они оказались возле ямы, в которой на высоких столбах был сделан деревянный настил, а кругом, громоздились кучи опилок.

— Тут зимою бревна пилили. На доски, — объяснил Коля. — Хочешь, попрыгаем?

Не дожидаясь ответа, он тут же разбежался, лихо кувыркнулся и в следующий миг уже закопался во влажный, пахнущий смолой ворох. Петька, конечно, последовал его примеру. Опилки сыпались дождем. Валет недовольно фыркал, а мальчишки все кувыркались.

Наконец, устав, оба выползли на пригорок, вытряхнули из волос древесные крошки и уселись на бревнах.

— А я тебя знаю, — сказал Петька. — Ты каждый вечер катаешь в тележке какую-то девчонку.

— Ага, — кивнул Коля. — Это Галя Череватенко… А тебе Верка-вожатая дала взбучку за то, что ты хотел уйти к Сережке.

— Правда. Ты откуда знаешь Веру и Сережу?

— Вот еще! Сережка ж наш, деревенский. А Верка — директорова дочка.

— Какого директора?

— Ну совхозного ж. Какого еще? Контора-то у нашего совхоза в районе, а тут, в Кедровке, отделение. И в Мартьяновке тоже.

— Значит, она с нами из дому ехала? — догадался Петька.

— А то откуда же? Там у нее родители, а тут жених — Сережка.

Разговор получался интересный, но тут, как назло, заиграл горн.

— Тихий час кончился! — испугался Петька. — Я побежал, а то вожатая заметит — крику не оберешься… Сегодня девчонку катать будешь? — уже на ходу крикнул Петька. — Я приду. Ладно?

— Ладно, — согласился Коля. — Я тебя подружу с Митькой. И с Галей тоже.

О малыше Андрюшке, Тамарке Череватенко и деревенских приятелях

Отлучки, как Петька и надеялся, никто не заметил. Юрка продолжал делать вид, что ничего не знает, дежурный и вожатая в комнату не заглядывали. Кое-какие подозрения возникли только у одного мальчишки, который заметил, что сосед явился заправлять постель с улицы. Но их рассеять было нетрудно.

— И что ж? — пожал плечами Петька в ответ на ехидный вопрос. — Пока вы потягивались да протирали глаза, я успел бы сбегать и в город.

Послеобеденные «мероприятия» в этот день тянулись на редкость нудно. Вожатая снова читала книжку, затеяла какую-то игру в фантики, выдумывала загадки. По правде говоря, Петька едва вытерпел. Зато перед ужином, когда по распорядку полагалось заниматься спортом и личными делами, скучать уже не пришлось. Едва Вера отвернулась, как он нырнул за угол.

Обычно Коля катал коляску на широкой лужайке, через которую протекал ручей. Однако на этот раз парнишки на месте почему-то не оказалось. «Не пустили родители, — с сожалением подумал Петька. — Придется идти назад». Ноги уже сами понесли к школе, но тут на глаза попался Андрюшка. Забравшись в бурьян, он боролся с Валетом. А рядом, на дорожке, стоял игрушечный автомобиль, груженный морковками и луком.

— Стой, дур-р-ра! Тпр-р-р-ру! — твердо выговаривая букву «р» и подражая кому-то из взрослых, ворчал мальчишка.

— Андрюшка! Ты что делаешь? — спросил Петька. — А где Коля?

Прекратив возню с собакой, карапуз нахмурился. Но тут же, поняв, что Петька обижать его не намерен, несмело улыбнулся и, подтащив Валета за ошейник, попросил:

— Подержи. А?

Петька погладил пса по голове, взялся за ремешок. Андрюшка метнулся к автомобилю, подкатил его ближе и начал привязывать веревочку к собачьему хвосту.

— Зачем привязываешь? Думаешь, Валет станет возить грузовик?

Андрюшка не ответил.

— Хочешь из собаки сделать лошадь?

Малыш опять промолчал, но, справившись с делом, ткнул пальцем в сторону двора, у которого они стояли.

— Колька там. За хатой.

Петька повернулся и хотел уже толкнуть жердяную калитку, как вдруг сзади раздался грохот, визг и крики.

— Тпру, тпру! Не считается! — вопил Андрюшка. — Назад, Валет! Назад!

Однако Валету до того, что считается, а что нет, дела не было. Запряженный в машину, он рванулся, услышал грохот колес и, вообразив невесть что, взбесился от страха. Петька увидел, что собака несется по улице, морковка и лук разлетелись, а перепуганные куры и поросята улепетывают кто куда.

Андрюшка погнался было за собакой, хотел схватить грузовик, но под ногу, как на грех, подвернулась какая-то палка. Мальчишка шлепнулся и, словно чурбашок, покатился под горку — прямехонько на гусиное стадо, пасшееся у воды. Здоровенный гусак, увидев это, зашипел и, расстилая шею по земле, пошел навстречу.

Гвалт и крики прекратились лишь после того, как ошалевший Валет с разгона влетел в ручей и зацепил грузовиком за корягу. Хвост намок, и веревочная петелька с него соскользнула.

Петька долго хохотал, держась за живот. А когда немного успокоился и опять повернулся к калитке, перед ним как из-под земли выросла девчонка. Она, должно быть, убирала в комнатах да так и выбежала во двор с веником.

Не зная, что сказать, Петька нерешительно отступил и взглянул на девчонку. Она была высокая, голенастая, с длинными, как паровозные шатуны, руками и круглыми кошачьими глазами. В клубе, где ее встречал Петька, девчонка смело спорила с парнями, а с обидчиками расправлялась как повар с картошкой.

Сейчас задира стояла у калитки и смотрела на незваного гостя. На ресницах ее еще дрожали слезинки, — должно быть, от смеха, но взгляд был уже колючий.

— Что надо, рыжий? Чего подпираешь ворота?

Петька опасливо покосился на веник. Кто знает, не пустит ли задира его в ход?

— Я вовсе не к вам. К Коле. Андрюшка сказал, что он тут.

— К Гальке, значит? Новый приятель отыскался, что ли?

— Никакой не приятель. К Коле я, — обиделся Петька.

Девчонка пренебрежительно скривилась и, крутнувшись на пятках, пошла к дому.

— Галька! Слышишь? Тут к тебе рыжий явился.

Однако вместо Гали из-за дома выкатился Коля.

— Айда сюда!

За домом под старой липой в землю был вкопан небольшой столик и две скамейки. Чуть в стороне, прямо под открытым небом, дымила сложенная из кирпича печурка, лежала иссеченная топором колода.

Коля подвел товарища к сидевшей за столом худенькой бледной девчонке.

— Это Галя Череватенко. Помнишь, я тебе говорил? А то Тамарка — ее сестра.

Галя улыбнулась.

— А ты — Петя, из лагеря. Да? Мы тут с Колей книжку читали. Называется «Остров сокровищ». Хочешь посмотреть?

Они вместе полистали книгу, посмотрели картинки. Потом Петька рассказал, как Андрюшка запрягал в грузовик Валета. Галя хохотала, а Коля только усмехался. Петька заметил, что новый его знакомый почему-то никогда не смеется. Лишь изредка улыбнется, да и то невесело.

— Это Андрюшка овощи на заготпункт отправлял, — перестав смеяться, сказала Галя. — Узнал, что мартьяновские шоферы возят в район морковку, вот и придумал.

Вспомнив о том, что Коля обещал познакомить его с кем-то из приятелей, Петька спросил:

— Где же твой друг?

— Митька-то? Да, наверно, на улице отирается. Сейчас увидишь.

Мальчишка шмыгнул за сарай, повозился там и подкатил к столу большую тележку.

— Ну-ка, давай посадим Галю, — распорядился он.

— Посадим? — удивился Петька. — А она что? Сама не может?

— Кабы могла, так я бы и не говорил, и не катал.

Петька посмотрел на девчонку и, вздрогнув, понял: Галя была не просто бледная и худая. Она не могла ходить.

Пока Коля подвозил тележку, а он сам рассматривал дом и двор, девчонка передвинулась на руках к краю скамейки и теперь ждала, когда ей помогут. Обе ноги у нее были совсем тоненькие и темные.

— Шесть лет назад я болела полиомиелитом, — потупившись, объяснила она. — Получилось осложнение, теперь…

Петьке сделалось до того больно и неловко, что он не знал, куда деться.

Чтобы подавить растерянность и смущение, стал усердно помогать Коле — осмотрел колеса тележки, открыл ворота, убрал в поленницу раскатившиеся по двору чурки.

Катали Галю в дальнем конце деревни. Побывали сначала возле кузницы, наведались к яме с опилками. Потом промчались вдоль цветущих огородов и свернули к речке. Галя, беспрерывно вертя головой, смеялась, просила нарвать цветов, собрать цветных камешков.

— Вот хорошо-то! — радовалась она. — А то сидишь во дворе, как Кутька на привязи. Кроме цыплят, никого и не видишь.

Митька прискакал, едва завидев тележку. Это был крепкий, коренастый мужичок с круглой, как шар, головой и оттопыренными ушами. «Будто ручки у самовара, — подумал Петька. — А башка и вовсе на щетинковый мячик похожа: белобрысая, стриженая, волосы растут, как иголки у ежика».

Заложив руки за спину и широко расставив ноги, Митька некоторое время с независимым видом следил за коляской издали. Но скоро это, должно быть, наскучило, и он, вооружившись обручем с палкой, стал бегать вслед за ребятами.

— Бип-бип! Бип-бип! С дороги! Берегись!

Петька, глядя на это, долго молчал. Наконец не выдержал.

— Скоро горючка-то кончится?

— Какая еще горючка? — не понял Митька.

— Да в баках твоих. Бибикать когда перестанешь?

— А тебе какое дело? Ишь, указчик нашелся!

— Я не указчик. Нравится — мети пыль хоть до Москвы. Можешь взять в компанию вон Андрюшку. Только лучше сменил бы Колю. Видишь, он устал?

Митька посмотрел на Колю, на Галю и презрительно фыркнул.

— Была охота! Нанялся я коляску таскать, что ли? Возишь сам — и вози.

— Не коляску. В ней же кто?

— Ну кто? Галька безногая. Может, мне на нее молиться? Раз калека стала — пускай не рыпается. А хочет кататься — есть родители да сестра.

Петька такого хамства не ожидал и нашелся не сразу. Когда же собрался ответить, его удержала Галя.

— Не обращай, Петя, внимания, — сказала она. — Митька ж у нас такой — плевал на всех. Только если задачку решить, тогда бежит: «Колька, как у тебя получилось? Галька, дай переписать!»

— Кто? Я? — возмутился Митька. — Да ты что врешь?

Но Петька с Колей его слушать не стали. Подхватили тележку и покатили дальше.

Озадаченный таким равнодушием, Митька подобрал обруч, зачем-то осмотрел его и, плюнув, швырнул в сторону.

— Андрюшку в компанию? Ладно! — крикнул он. — Погоди, чучело конопатое! Запросишься еще в дружки, да я погляжу!

Когда Петька с Колей, набегавшись, подвезли Галю ко двору и передали Тамарке, Митька появился на улице снова. На этот раз в руках у него была надетая на гвоздь катушка. В верхнем торце ее торчали рожками две патефонные иголки, а на место ниток наматывалась веревочка. Стоило надеть на иголки жестяной пропеллер и дернуть за намотанный шнурок, как жестянка срывалась и улетала высоко в небо.

У Коли загорелись глаза.

— Вот здорово! Попускаем еропланчики!

Петька нерешительно покачал головой: Митька делал вид, что не замечает его, и в компанию не приглашал.

— Да плюнь ты на его задавачество! — догадался, в чем дело, Коля. — Это же он так. Покочевряжится, покочевряжится и перестанет. Айда!

Так оно, конечно, и получилось. Белобрысый дулся недолго, и компания пробегала с катушкой чуть не дотемна.

О голубях, старом партизане и деревянной музыке

У Митьки было множество всяких игрушек. То он являлся к друзьям с самодельной свирелью или дудкой, то приносил манок и дразнил на ручье уток, то, сделав из бузины похожую на насос брызгалку, обливал водой карапузов.

Однажды, собравшись у него во дворе, друзья решили слазить на чердак, где жили голуби. Едва мальчишки показались в слуховом окне, как птицы, громко хлопая крыльями и ударяясь о крышу, начали выскакивать на улицу. Только три или четыре голубя осталось на месте. Сидя в небольших проволочных ящиках, они тревожно вертели головками.

— Эти не улетят, пока не тронешь, — объяснил Митька. — Сидят на яйцах. Скоро будут голубята.

— Много? — спросил Петька.

— Как всегда, по две штуки. И почти у всех родителей один голубь и одна голубка.

— Ну-у, — усомнился Петька. — По заказу, что ли?

— По заказу или не по заказу, а так у них водится. Не веришь — спроси у Коли.

— Правда, — кивнул Коля. — А кормят они молодых тоже по-чудному. Не как воробьи и не как курицы.

— А как же?

— Птичьим молоком, которое у них в зобу…

После голубятни Митька показал мальчишкам коллекцию птичьих яиц. Каких только диковинок там не было! Огромное гусиное яйцо нанизано на нитку рядом с утиным и круглым, как шар, совиным. Конопато-зеленое сорочье соседствовало с кроваво-красным кобчиковым. Тут же молочно-белое — голубиное, небесно-голубое — скворчиное и множество, множество других. Митька сказал, что собирал яйца добрых три года. Некоторые ему привозили даже с озера Ханка и с Амура. А чтобы нанизать яйца на нитку и сделать коллекцию-ожерелье, он прокалывал скорлупу иглой и выдувал содержимое через дырочки.

Коля похвастать какими-нибудь сокровищами не мог. У него не было ни голубятни, ни игрушек, ни тем более коллекций. Зато он прекрасно знал совхозное хозяйство и, куда бы ни шел, всегда находил что-нибудь интересное.

Как-то раз он привел Петьку в бондарную.

В мастерской их встретил дед Панкрат. Маленький, сухонький, он возился в углу, выбирая клепку.

— Никак сам Трофимыч явился? — спросил старик, щурясь. — Должно, по стружку соскучился, а? Или мать прислала по делу?

— Да нет, деда. Давно не был, так проведать зашел, — солидно объяснил Коля. — А еще товарища привел. Хозяйство твое показать. Можем, конечно, и сделать что, если дашь.

Дед улыбнулся.

— Видал ты, дело какое! Ну что ж, за привет да за ласку, гостюшки, спасибочко. А что руки до работы охочи, то и вовсе замечательно. Не зря ж говорится в народе: кому труд не в тягость, у того душа великая.

Немного осмотревшись, Петька решил, что в мастерской Панкрата даже интереснее, чем в кузнице. Она, во-первых, много больше и чище, везде расставлены пузатые и звонкие, как бубен, бочки, разложены штабелями сухие клепки. Солнечные лучи, вливаясь потоком в широкое окно, золотят пороха легких стружек, а пахнет в бондарке, как и хвойном лесу.

Посредине мастерской был вороток, на котором гнут боковины бочек, под окном верстак с разложенными на нем столярными инструментами, а рядом с верстаком поблескивала настоящая наковальня с мотком обручного железа, накинутым на ее рог.

— Приглянулась моя обитель? — спросил Панкрат. — Славная квартирка. Другую такую сыщи-ка! В городах-то про дедов, вроде меня, небось как рассуждают? Что, мол, она за профессия такая — бондарь! Древность одна! А на поверку, ежели посмотреть, штука выходит не та. Возьми, к примеру, рыбное дело. Куда рыбаку без бочки? Ни селедочки тебе посолить, ни икорки приготовить. Виноделу настоящему труба тоже. Много ли того вина в бутылки распечатаешь? А и распечатаешь, так сколько побьешь в дороге? Бочка, она идет и под соленьица разные, и под пивцо, и под маслице. Даже под цемент и то требуется.

Старик сделал паузу, подмигнул я весело заключил:

— То-то вот, голубь, сизый! Покамест добрые люди пьют, едят да всякими своими делами занимаются, без бочечки им не управиться. А будет требоваться бочечка, дед Панкрат в накладе не останется — и на хлебушко заработает и на маслице. Да! А для душевного увеселения у нас и музыка есть. Гляди-ка вот, какой ксенофонт!

Он показал разложенные на ящике поленья. С одной стороны были чурбашки потолще, с другой — самые тонкие. Взяв в руки деревянный молоточек, Панкрат принялся выстукивать по поленьям.

«Во са-ду-ли, в ого-ро-де», — чисто и громко прозвучала в мастерской знакомая мелодия.

— Как, как, дедушка? — ухватил Петька старика за руку. — А ну-ка, еще раз. «По долинам и по взгорьям» можно тоже? А пионерскую походную?

Панкрат охотно выстукал «По долинам и по взгорьям».

— Это, внучек, наша партизанская, дальневосточная! Такую песню не знать мне грешно. А за пионерскую со старика не взыщи. В пионерах-то да комсомольцах, сам знаешь, таким, как я, ходить не довелось. Они ж на свет появились, когда у меня уже борода выросла.

Шутя и посмеиваясь, бондарь поручил Коле шмыговать клепку, а Петьку, расспросив, что он проходил в школе по столярному делу, поставил выпиливать из досок круглые донья.

Друзья работали, но не забывали и слушать. А дед, отойдя от ксилофона, или «ксенафонта», как он говорил, принялся составлять в обруч клепки и толковать о том, какими должны быть бочки.

— Для каждого дела полагается посудина особая. Под один продукт, к примеру вам, дубовая либо ясеневая, под другой — осиновая, а под повидла или там вареньице обязательно липовая — чтоб, значит, без лишнего духу и чистенькая. И работа на каждый случай тоже своя. Ежели говорить про овощ, так для него большая плотность в клепках не требуется: от рассолу-то деревцо разбухает. С другой посудинки спрос уже строже. А всего мудренее, я вам скажу, сделать бочечку нашу, медовую. Тут тебе перво-наперво подай клепку кедровую. И не какую-нибудь, а самую что ни на есть певучую да сухонькую. И непременно без сучочков. Ежели в бочке будут сучки, а между клепочками малейшая прощелина, медок, значит, поминай как звали. Он вещество знаешь какое? Недоглядишь — пробьется, где ни маслицу, ни воде ходу нету…

За несколько дней Петька успел побывать с Колей всюду. На конюшне они чистили и купали лошадей, на пекарне таскали дрова и смотрели, как тетка Настя месит тесто, на электростанции с монтером навинчивали на крючья фарфоровые изоляторы.

Научившись обманывать вожатую, Петька даже перестал на нее сердиться. Зачем, в самом деле, сердиться? Такая уж у нее служба!

Но, как ни досадно, привольное житье продолжалось недолго.

О прогулке на речку, Митькином невезении и сумасшедшем рачьем клеве

Однажды, когда Петька снова улизнул в окно и прибежал к деревенским друзьям, Коля с Митькой собирались на рыбалку.

— Вот это правильно! — обрадовался Петька. — Пошли на кладку за кузницу. Знаете, сколько там рыбы! Я видал.

Митька скривился.

— Вида-а-ал! На кладку! Ну, что ты там видал? Головастиков, да?

— Чего головастиков! Мальков разных. Их под кладкой как мошкары в лесу. И большие рыбы есть — с палец!

— С палец? Ох-хо-хо! А вот таких ленков ты видал? — Митька раздвинул руки по крайней мере на полметра.

— Ну да! Такие разве бывают? — не поверил Петька. — Ленок ведь не сом, не сазан.

— Ну и что? Не веришь? Спроси у Коли.

Коля скупо улыбнулся.

— Бывать-то бывают. Только нам не попадались.

— Не попадались! — возмутился Митька. — Тебе-то, конечно. Разве ты рыбак? А я на прошлой неделе знаешь, какого подхватил? Санька Варакшин как увидел, так от зависти даже поперхнулся. Да и ты рот разинул бы. Сорок сантиметров! Во!

— Уж и сорок! Еле-еле двадцать. Мне ж говорили.

Наспорившись, решили отравиться по другую сторону Кедровки — туда, где на большой речке устроена купальня. Петька, опасаясь вожатой, пробрался к переправе задворками. Оглядываясь, быстро перебежал по доске и сразу же спрятался в кустах. За ним с белыми ивовыми удилищами на плечах перешли Митька с Колей, а сзади, замыкая процессию, как всегда, плелся Андрюшка с Валетом.

Вокруг купальни стеной стояли молодые ильмы и клены. В редких просветах между ними мелькали белые стволы берез и осинок, с берега в воду смотрелись кудрявые ивы и черемухи, а на самом обрыве, в том месте, где обычно раздевались купальщики, росла бархатная, будто сеянная кем-то, трава-мурава.

Сняв рубахи, Митька и Коля осторожно спустились с кручи и размотали лески. Коля насадил на крючок червяка, поплевал на него и, резко махнув удилищем, бросил леску в воду. Стремительный поток, подхватил капроновую нить, быстро понес ее вниз. «Эх, и прет же! — подумал Петька. — Крючок до дна, конечно, не достанет. А наверху какая рыба?»

Коля, присев на корточки и внимательно глядя на леску, одной рукой держал удочку, а другой старался зачерпнуть воды, чтобы смыть с пальцев землю. Вдруг кончик удилища дрогнул, леска натянулась. Мальчишка на миг замер, а потом ловко подсек, и на крючке затрепыхалась серебристая рыбка.

— Есть! Есть! — заплясал на обрыве Петька. — Давай ее, голубушку, пущу в чайник.

Скоро Коля поймал второго, потом и третьего пескаря. А Митьке не везло. Когда у Коли был уже десяток рыб, у него на кукане (в чайник складывать улов хвастун отказался) болтались только две.

— Эх ты, рыбак! Сорок сантиметров! — поддразнивал его Петька.

Митька злился, дергал плечом и с ожесточением хлестал леской по воде.

— Ори больше! Из-за тебя ж и не ловится. Всех ленков распугал.

Петька отошел и, усевшись возле Андрюшки, стал следить за друзьями издали. Теперь, казалось бы, никаких помех не было. Но положение не изменилось. Коля таскал рыб, как и прежде. А Митька лишь ворчал да размахивал удилищем. Не выдержав, он сошел с камня и встал рядом с Колей.

— А ну, посторонись! У меня там несчастливое место. Сейчас знаешь какую рыбину зацеплю!

Однако не помогло и это. Забросив удочку, великий рыбак поймал пескаря, да на том и осекся. Вместо рыбы на крючок ни с того ни с сего начали цепляться раки. Одного из них мальчишка выволок на землю. Другие, очутившись в воздухе, бросали наживку и плюхались в воду.

Теперь уже Митьке ничего не оставалось, как заявить, что у него не в порядке удочка и что ее надо переделать.

— Петька, давай меньший крючок! — принялся распоряжаться он. — Андрюшка, тащи червяка! Эй, Колька! Обкуси грузило!

Ничего особенного в этом, конечно, но было. Мало ли приходится мальчишкам помогать друг другу? Но скоро Петька заметил, что Митька гоняет их не столько для дела, сколько для того, чтобы сорвать зло и показать свое превосходство. Вот так же помыкал он товарищами и в тот вечер, когда они знакомились. За жестяным пропеллером бегали больше Коля да Петька. А сам Митька лишь прохаживался да покрикивал.

Припомнив это, Петька разозлился и в ответ на требование принести ножик отрезал:

— Сам не барин. Поднимись на кручу да и возьми.

— Так мне ж по глине склизко, — попробовал схитрить Митька, — ноги мокрые.

— У меня не сухие тоже.

Митька засопел, потом повернулся к Андрюшке и приказал:

— Эй, ты! Неси ножик. Живо!

Малыш послушно оставил Валета и, опустившись на четвереньки, начал задом наперед сползать с обрыва.

— Ну! Шевелись! Шевелись! — понукал Митька. Взяв нож, он зло щелкнул Андрюшку по лбу.

— Но-но! Ты легче! — закричал сверху Петька. — Не на ком досаду сорвать, да?

— А тебе что? — огрызнулся Митька. — Хочешь дать сдачи, что ли?

— И дам! Думаешь, испугался?

Коля, прижимая к себе плачущего братишку, обиделся было тоже. Но, увидев, что мальчишки вот-вот подерутся, испугался и стал уговаривать их.

— Да не надо, Митька! Да плюнь ты, Петька! Ну чего вы не поладили?

То ли поэтому, то ли почему-то еще Митька все-таки поостыл и, швырнув удилище на землю, рубанул:

— Ну и черт с вами, с такими дружками! Раз не даете удить ленков, наловлю раков.

— И правда! — обрадовался Коля. — Давайте нахватаем раков. Их же тут знаете сколько! Не зря клюют на удочку.

Они достали из чайника несколько уснувших рыбок, насадили на короткие куканчики и расставили приманку вдоль берега. Сидя возле кукана, Петька уже через две минуты увидел рака. Сначала тот прятался под камнем и принюхивался издалека. Сквозь воду было видно лишь, как шевелятся длинные усы да поворачиваются в ямках-щелях черные, похожие на сосисочки глаза. Потом, осмотревшись, рак медленно пополз к рыбке. Брюшко его было поджато, коготки лапок цеплялись за гальку, а клешнями рак размахивал, будто мечами. Вот и гольян. Ухватившись за его хвост, разбойник еще раз осмотрелся, устроился поудобнее и принялся с ожесточением терзать добычу.

К Петьке подошел Коля. Дав раку войти во вкус, он опустил руку в воду, осторожно подвел ее из глубины и вдруг прихлопнул его сверху.

— Ага, попался, санитар! Слыхал, кого горе красит?

— Санитар? — удивился Петька. — Почему санитар?

— А вот потому. Раки ж в речке, что вороны на земле, — всякую падаль жрут. Оттого вода и чистая.

— Фу! — брезгливо сморщился Петька. — Зачем же люди едят их?

— А что тут такого? Если рака хорошенько промыть да прокипятить, он ничем не хуже рыбы. Возьми вон щуку. Она ж и лягух, и мышей, и гадюк лопает. А свинья разве чище?

Разговор прервал Митька.

— Коля! Скорее! Скорое! — закричал он. — Тут на одном пескаре сразу три, нет, уже четыре рака! Гляди, вон! Гляди!

В пылу охоты мальчишки забыли о ссоре и бегали по берегу как ни в чем не бывало. За какую-нибудь четверть часа поймали полсотни раков. Петька сложил их в чайник, залил водой и, присев, стал смотреть, что делается в посудине. Раки беспрестанно возились, шептали и, казалось, держали какой-то совет.

Неслышно подошел заплаканный, но уже успокоившийся Андрюшка. Склонив ухо, прислушался и спросил:

— Чего они шепчут, а?

— Не знаю. Выбирают, наверно, начальника.

— Начальника? Ишь ты! — Малыш подумал, провел кулаком под носом и нерешительно попросил: — Дай одну штуку, а?

Петька дал два. Обрадованный такой щедростью, Андрюшка отнес раков Валету.

Пес, вывалив язык, лениво посмотрел, моргнул кривым глазом и отвернулся.

— Чего ж ты? — вполголоса пристыдил его Андрюшка. — Это ж видал что? Не каждый день бывает.

Валет виновато вильнул хвостом. «Ладно уж, — думал, наверно, пес, — штука эта, конечно, несъедобная. Но, если тебе хочется, я понюхаю». Чтобы угодить хозяину, он даже лизнул раков. Разве мог простофиля догадаться, к чему это приведет?

Раки, оказавшись на земле, начали было неуклюже разворачиваться, чтобы уползти в реку. Но, когда над ними склонилась голова чудовища (ведь собака должна была показаться им чудовищем!), оба остановились и, приподнявшись на лапках, грозно выставили вверх растопыренные клешни. Оскаленная пасть взбудоражила храбрецов еще больше. Один из них, жертвуя собой, ринулся в атаку. Острые как иголки кончики клешней впились в собачью морду. Валет от неожиданности пискнул, вскочил и начал неистово бить себя лапами по морде, но рак болтался на нижней губе и впивался все больнее и больнее.

Андрюшка и Петька поняли, в чем дело, не сразу. А когда поняли, упали на траву и схватились за животики.

К ним прискакали и Коля с Митькой.

— Ах-ха-ха-ха! Ох-хо-хо-хо! Их-хи-хи-хи! — надрывался Митька. — На секачей с медведями ходил, а рака победить не может!

Сдержанно хихикал и Коля.

О нечаянной ссоре, неслыханном в истории хамстве и жестокой потасовке

Рачий клев постепенно кончился. Ни одного рака у приманок больше не было.

— Какие жили и ближних ямках, наверно, выловились, — рассудил Коля. — А новые пока наберутся, пройдет дня три.

— Ну и ладно. Давайте тогда искупаемся, — предложил Митька.

Идею поддержали охотно. Коля с Митькой сразу же затеяли соревнование — кто быстрее проплывает от купальни до ближнего переката. Петька разок проплыл тоже, но, ударившись ногой о камень, решил, что лучше поплескаться у берега и поучить плавать Андрюшку. Малыш потешно болтал руками и ногами, глотал воду и кашлял, но, довольный тем, что с ним возятся, лез в речку снова и снова.

Барахтались и играли, пока не посинели от холода. А потом выбрались из воды и растянулись на траве.

Митька придвинул к себе чайник.

— Ого-го-го! Вон сколько набралось их, дружков! И все я! Кабы они мне ни удочку не попались, мы бы ни за что не догадались ловить раков.

— Конечно! Ты ж у нас герой! — не удержавшись, поддразнил Петька. — Ленок в сорок сантиметров!

— А что? Чего подкусываешь? Может, неправду говорю? Да? Про ленка тоже не поминай. Тогда не поймал, а сейчас вот возьму и поймаю. Мелочь всякий после нашего купанья небось разбежалась. А крупные рыбины не испугались.

Схватив удочку, он опять спустился к берегу и принялся хлестать по воде леской. На его беду рыба не бралась. А Петька, придвинувшись на животе к обрыву, продолжал насмехаться. Ну да! Самоуверенный и нахальный Митька почему-то вызывал все большее и большее раздражение. Он корчил из себя героя, а что сделал геройского по-настоящему? Может, и в самом деле, наловил раков? Как бы не так! Ловил-то их Коля. А задавака только бегал от кукана к кукану да орал: «Ой, скорее, Коля! Скорее! Уползет!» Схватить хоть одного собственными руками было боязно: что, если цапнет клешнями?

Убедившись, что ленка ему не поймать и обещания не выполнить, Митька начал нервничать тоже.

— Коля! На червяка не клюет. Лови кузнеца! — распорядился он. — С грузилом ничего не получается. Давай поплавок…

Когда был пойман кузнечик и привязали поплавок, зачем-то потребовалась рогулька под удилище. Потом помешала ветка черемухи.

К Петьке к Андрюшке, помня давешнюю ссору, Митька теперь не обращался. Зато Коле доставалось без конца. Едва сделав одно, он тут же принимался за другое, потом за третье.

Петька некоторое время смотрел на это молча. Но скоро не выдержал:

— Да пошли ты его к чертям собачьим! — крикнул он другу сверху. — Чего он командует тобой, как нанятым?

— Ну что там! — миролюбиво возразил Коля. — Мы же товарищи. Помогать надо.

— Товарищи! Помогать! — возмутился Петька. — Да какая ж это помощь, если он из тебя прислужника делает, в лакеи пристраивает? Кулачина это. Барин!

Митька, услышав такое, побагровел и напыжился.

— Но-но, ты полегче! За кулачину и в морду дать можно.

Язвительные насмешки, заступничество за Андрюшку и неудача с ленками уже всерьез настроили его против Петьки. В голосе мальчишки слышались злость и угроза, в карих, слегка желтоватых глазах загорелись мстительные огоньки.

Однако окончательно рассорились они позже. Бросая леску то в одну, то в другую сторону, Митька в конце концов зацепил крючком за корягу. Лезть в воду, конечно, не хотелось, и он, не задумываясь, потребовал:

— Колька, ныряй! Запасных крючков нету.

Коля, только что прилегший возле Петьки, замялся. Маленький, худой, он промерз во время купания сильнее всех. Только-только начал согреваться, а тут опять в воду. Петька, конечно, понял, о чем думает мальчишка, и взял его за руку.

— Не ходи! Зацепил — пусть сам и ныряет.

Но Коля, опасаясь новой ссоры, покачал головой и поднялся. Тогда Петька вскочил на ноги.

— Не пущу! У тебя ж зуб на зуб не попадает. Вдруг судорога? Потонуть хочешь, да?

Митька, увидев, что происходит, вспыхнул тоже.

— А-а! Не пустишь? Не пустишь?

В два прыжка взмахнув на обрыв, он сжал кулаки и как петух закружился возле Петьки.

— А откуда ты такой взялся? А кто такой, чтоб распоряжаться?

В груди у Петьки ёкнуло. Белобрысый задира был плотнее и крепче. Но отступать в такую минуту значило струсить. Трусость же в семье Луковкиных считалась позором. Еще давно, когда Петьке было лет пять, отец учил: «Первый никого не обижай, в драку не лезь. Но если обидят, колоти задиру, как сумеешь. Достанется самому — не беда: в другой раз все равно не тронут».

Видимо, так надо было поступить и сейчас. Петька покрепче уперся ногами в землю и, заложив руки за спину, не отступил.

— Я-то никто. И другими не распоряжаюсь. А вот кто тебе разрешил распоряжаться?

Митьку такая невозмутимость озадачила и обозлила еще больше. В душе он считал городских хлюпиками. А тут выходило, что городской на него плевал.

— Мне? Мне? — дрожа и заикаясь, переспросил он. — Да ты знаешь? Знаешь, кто мой отец?

— Ну и кто?

— Управляющий совхозным отделением. Вот кто! Захочу — нынче же получишь по шеям и из лагеря, и из деревни!

— Ну и пожалуйста. Захоти. Можешь дать по шеям даже сам. Только сдачи получишь тоже.

— Сдачи? Это мне сдачи, да? От тебя, да?

Митька сжался, скрипнул зубами и двинул Петьку в ухо. Левая рука тут же потянулись, чтобы схватить недруга за волосы, но промахнулась, и острые ногти прошлись по лицу.

— Ага! Выходит, ты драться? Драться? — забормотал Петька. — Тогда ладно! Ладно!

Отпрыгнув от обрыва (можно было скатиться в воду), он выставил вперед руки и, пригнувшись, приготовился к новому нападению.

А Митька, распаляясь все больше и больше, продолжал наскакивать. Крепкие кулаки его замелькали в воздухе, как молотки. Удары один сильнее другого сыпались почти беспрерывно. Однако теперь Петька увертывался от них. Зимой он частенько бывал в спортзале и, конечно, не раз наблюдал, как дерутся боксеры. Случалось, тренировался с друзьями и сам. «Ничего! Танцуй, танцуй! — сжав зубы и принимая удары на руки, твердил он теперь. — Я подожду, когда откроешься. А как откроешься, дам такого крюка, что небось не зарадуешься». Ужасно хотелось сбить нахала одним ударом — так, чтобы в нокаут и не дрыгал ногами.

Удобный момент представился довольно скоро. Запыхавшись и не чувствуя особого сопротивления, Митька на какой-то миг подался назад, чтобы перевести дыхание. Петька уловил это и, сделав выпад вперед, нанес удар в лицо. Митька от неожиданности всхлипнул, дернул головой и тут же шлепнулся толстым задом на землю.

— Получил? Хочешь еще? — наклонился в азарте Петька.

Но Митька не хотел. Лежа на спине и опираясь на локти, он бессмысленно крутил башкой, моргал и, должно быть, никак не мог понять, что с ним случилось. Наконец боязливо ощупал расквашенный нос, увидел на руке кровь и вскочил как ошпаренный.

— Ви-и-и, убили! Ви-и-и-и, зарезали!.. Ой, мамочки, зарезали! Ой, мамочки, убили!..

В следующую секунду он уже мчался по дороге домой и, беспрерывно взвизгивая, повторял:

— Ой, убили! Ой, мамочки, зарезали!

Коля и Петька ошарашенно смотрели ему вслед, а голозадый Андрюшка, хлопая себя по бедрам, повторял:

— Вот звезданул, так звезданул! Вот звезданул!..

Когда сынок управляющего скрылся за поворотом и крики смолкли, Петька глубоко вздохнул и полез с обрыва обмывать расцарапанное лицо. Потом они вместе с Колей собрали разбросанные удочки, сменили воду в чайнике и, сунув под мышки одежду, уныло поплелись в село.

Всю дорогу молчали. Только уже под конец Коля, не поднимая головы, обронил:

— Говорил тебе не связываться! Что теперь будет?

Петька думал об этом и сам. Боевой запал уже прошел. И стало ясно, что ничего героического в драке не было. Болела каждая жилка, в ухе звенело, будто там поселился комар, царапины на лице горели. А что могло ждать в лагере? Следы от ногтей на лице ведь не сотрешь и не замажешь. Любопытные мальчишки сразу начнут допытываться, что да как, девчонки побегут к вожатой. Не промолчит, конечно, и Митька. Он небось уже теперь дома, уткнулся в материн подол и жалуется.

Да! Куда ни кинь, получался клин. Хорошая взбучка была обеспечена. Могли, чего доброго, отправить к домой. Что же касается отлучек в тихий час, то на них приходилось ставить крест и вовсе. И это было, пожалуй, самое обидное.

О горечи душевных терзаний, чрезвычайном судилище и ненароком заработанной морковке

К подъему Петька, разумеется, опоздал. Когда перебрался через Кедровку, пионеры уже строились.

— В кино! В кино! — радостно приплясывали девчонки.

— У-у, чтоб вам пусто было! Не могли уж поспать как следует, — пытаясь незаметно проскользнуть мимо вожатой, пробормотал Петька.

Самое разумное было бы пробраться на школьный чердак или в сарай и просидеть там до сумерек. Но это не удалось.

— Нет, нет, Луковкин! Не ловчи. Из этого ничего не выйдет, — раздался голос Веры. — Сейчас же иди сюда.

Волей-неволей пришлось стать перед товарищами. Увидев, как исполосованы его лоб и щеки, мальчишки и девчонки сразу притихли. Вожатая же отчитывать не торопилась. Окинула беглеца внимательным взглядом, тряхнула косой и только потом строго спросила:

— Значит, на дисциплину тебе наплевать? Да?

Петька, насупившись, угрюмо молчал. Что можно было ответить на такой вопрос?

Вера подождали, прошлась вдоль строя.

— Что же молчишь? Моего авторитета для тебя, значит, недостаточно? Хорошо. Если не хочешь говорить с вожатой, я умываю руки. Будешь объясняться с другими.

На первых порах такой оборот дела обрадовал. Каждому ведь известно: если человека не наказали под горячую руку, можно надеяться, что скандал потихоньку замнется. Но вспыхнувшая было надежда оказалась напрасной. Пока механик налаживал киноаппарат да возился с лентами, Алешка Морозов рассказал, что в школу прибегала какая-то возмущенная тетка. О чем она говорила с вожатой, пионеры не знали, но Вера очень расстроилась и даже всплакнула. Потом она расспрашивала мальчишек о Луковкине и, конечно, догадалась, что он вылез в окно.

Да! Никакого выхода, кажется, не было. Если вожатая не сочла нужным дать взбучку немедленно, значит, она придумала какую-то каверзу и приберегает ее, чтобы нанести удар покрепче. Сразу припомнилось предупреждение: «Будешь объясняться с другими»… Уж не тут ли зарыта собака? С кем это можно говорить с другим? Неужели повезут в район? А что, если возьмут и вызовут в лагерь отца?

Измученный неизвестностью и догадками, Петька даже не смотрел на экран. Ждал только окончания сеанса. Но ничего нового не случилось и после кино. Вера не обращала на драчуна никакого внимания ни во время полдника, ни позже. Лишь перед самым ужином вышла на крылечко и распорядилась:

— Ребята, мойте руки и отправляйтесь в столовую с Сережей. А ты, Луковкин, подожди. Пойдешь со мной.

«Начинается, — с тоской и в то же время с каким-то облегчением подумал Петька. — Хоть бы уже скорее…»

Вера зачем-то вернулась в школу, поговорила с дежурной девчонкой и лишь после этого направилась… к дому Митьки.

Сердце Петьки, едва он понял, куда ведет дорожка, упало. Совсем не страшно получить головомойку от вожатой. Не такое важное дело вытерпеть насмешки ребят и девчонок. Но перенести унижение на глазах у врага и к его удовольствию — это уж слишком! «А что, если не ходить?» Но тут же трусливую мыслишку сменила другая: «Нет уж! Умел заварить кашу — умей и расхлебывать…»

На чисто выскобленном крылечке Митькиного дома сидел человек. Не очень крупная фигура, слегка подернутые худые плечи и выгоревшая на солнце кепочка его показались знакомыми. Подойдя ближе и присмотревшись, Петьки к немалому удивленно узнал в дядьке Якова Марковича. С утра и до позднего вечера он как заведенный то хлопотал по хозяйству, то мчался на машине в район или в Мартьяновку, то распоряжался в бондарке. А следом за ним, будто на привязи, тянулись со всякими вопросами и наказами совхозные рабочие.

— Яков Маркович, подпиши наряд.

— Яков Маркович, откуда брать доски?

— Когда будешь у директора, не забудь про дымари да сетку!

Петька не раз видел все это, но то, что Яков Маркович может быть управляющим да еще Митькиным отцом, в голову не приходило.

Сейчас Яков Маркович, поставив на тапки босые ноги (они, наверно, здорово ныли от дневной беготни), неторопливо вертел в руках спичечный коробок и разговаривал с младшим сынишкой. Заметив, что в калитку вошли Вера и Петька, он оставил свое занятие и повернулся к двери в дом.

— Митька! Слышь? Ну-ка, топай на расправу.

Мальчишка вышел из комнаты и, набычившись, задержался у порога.

— Ну нет, приятель. Ты в спину-то мне не сопи. Иди вперед.

Драчуны стали локоть к локтю и, стараясь не глядеть друг на друга, уставились и землю. Яков Маркович прощупал их строгим взглядом, неласково усмехнулся.

— Та-а-ак… Один с латаным рылом, другой — как зебра полосатая. Хороши… А теперь докладывайте.

Митька, захлебываясь, начал было жаловаться. Но отец, подняв ладонь, перебил его.

— Стоп, машина! Тебя уже слыхали. Посмотрим, что скажут другие.

Хочешь не хочешь, пришлось исповедоваться Петьке. То и дело переводя дыхание и сбиваясь, он начал рассказывать, как ловили рыбу, как Митька командовал, как купались и таскали раков. Яков Маркович, облокотившись на колени и сцепив пальцы рук, внимательно слушал, изредка покачивал головой.

Незаметно и как-то потихоньку вокруг собрались любопытные. К сбитым из жердей воротам и калитке отовсюду набежали деревенские ребятишки. Чумазые и вихрастые, в пестрой летней одежде, а то и просто голопузые и босоногие, они лезли друг другу на плечи, толкались и обязательно хотели занять место поудобнее. Из дому вышла старшая дочь Якова Марковича, десятиклассница Варя. Мимо Петьки от летней кухни в сени и обратно то и дело шныгала с мешочками и банками — она готовила ужин — вторая сестра Митьки Любка. Весь этот народ сначала просто прислушивался к тому, что говорится на крыльце, да шушукался, а позже начал вмешиваться и в разговор.

Пробегая в сени, Любка зло бросила:

— Да чего с ним разбираться! Он же, рыбий глаз, ничего делать не хочет. Сказала нарвать травы теленку, так смылся, с собаками не сыщешь. Уток оставил голодными нынче тоже. — Девчонка ткнула пальцем в стриженую Митькину голову и добавила: — У-у, поросятина белесая!

— И правда, папа, — поддержала сестру тоненькая улыбчивая Варя. — Митька совсем от рук отбился. Вчера вон надо было картошку полоть. Зовем его, а он и слушать не хочет. Пошел только после того, как получил по горбу от Любы. А работать не стал и тут. Выдернул две осотины, покрутился, до скорей за лук со стрелами. Вы, говорит, полите, а и нас от змей охранять буду. А сколько там змей, ты сам знаешь. Нашел несчастную лягушку, пригвоздил к земле и давай глаза выкалывать…

Яков Маркович помрачнел еще больше.

— Что скажешь? — посмотрел он на Митьку.

— Да чего они брешут, — испуганно заныл тот. — Самим делать лень, так на меня валят. То им воды принеси, то уток накорми, то еще чего…

— Понятно. Сестры — лентяйки, работой беднягу заездили. А отцу за тебя заступиться некогда. — Достав из кармана кисет и книжечку бумаги, Яков Маркович начал свертывать цигарку. — Давай, Петро, дальше.

Чувствуя, что настроение Митькиного отца портится, Петька заторопился, стал заикаться еще больше. Когда дошел до того, как Митька гнал в воду замерзшего Колю, а потом бросился в драку, от ворот крикнули:

— Он завсегда так! Еще и грозится: знаешь, говорит, чей я сын?

Цигарка в руках Якова Марковича дрогнула. Не прикурив, он потушил спичку.

— Это кто там? Ты, что ли, Санька?

Долговязый, худой мальчишка, на котором были только полотняные штаны да старая соломенная шляпа, испугавшись, принялся торопливо выкарабкиваться из толпы. Но, увидев, что гнаться за ним не собираются, тут же успокоился и вернулся назад.

— Ну да. Из-за этого ж, дядя Яша, с ним никто и не дружит. Один Колька терпит.

Теперь в глазах управляющего загорелся уже настоящий гнев. Видно было, что он сдерживается с трудом.

— А тебе, Петро, он такого не говорил?

Петька растерянно переступил с ноги на ногу. Кто знает, из-за чего сердится человек? Вдруг скажешь невпопад? Однако раздумывать было некогда.

— Говорил, — кивнул он. — Сказал, что, если захочет, то вы мне дадите по шеям и из лагеря, и из деревни.

— Если захочет? Так и сказал?

— Угу. Спросите Колю.

Яков Маркович тряхнул головой. Смуглое лицо его то ли от возмущения, то ли от чего еще покраснело, пальцы правой руки с крепкими, пожелтевшими от табака ногтями сжались, и кулак неожиданно с силой опустился на колено.

— Так ты вот как, скотина бесхвостая?! — крикнул он. — Опять за старое? Мало я перед учителем краснел? Теперь срамить отца перед всем селом?

Испуганный Митька шарахнулся было к воротам, но отец опередил его. Поднявшись, он схватил его за руку.

— Нет, не удерешь, руководящий сынок! Теперь уж я не спущу тебе, как бывало. Научу и трудиться, и людей уважать.

Яков Маркович шумно передохнул и неожиданно отрубил:

— Молодец, Петро! За дело набил морду лодырю. А я еще добавлю…

Больше говорить было не о чем. Угрюмый, сгорбившийся Яков Маркович, тяжело ступая, поднялся на крылечко и ушел в дом. За ним, скуля, потащился Митька.

Раньше всех опомнилась Любка. Увидев, что отец скрылся в доме, она подошла к Петьке и, сунув ему только что очищенную морковку, по своему обыкновению проворчала:

— Ну, чего хлопаешь глазами? На вот за храбрость да уматывай. Теперь Митька у нас будет шелковый.

Тихонько, чтобы не услышал отец, засмеялась Варя. Словно по команде, загалдели за воротами ребятишки. Не одобрила Якова Марковича только Вера. Взглянув на девчонок, на Петьку, они недоуменно пожала плечами и распорядилась:

— Луковкин, в лагерь!

Об очередных передрягах, странном поведении друга и размолвке с Верой

В тот злосчастный вечер узнать, какое будет наказание, так и не удалось. Всю ночь Петьку мучили разные догадки да кошмары. А утром, как это ни странно, все решилось очень просто. Выстроив ребят на завтрак, Вера объявила, что пионер Луковкин отдежурит без очереди по лагерю.

Услышав такое, мальчишки с девчонками, конечно, разочаровались. А Петька от радости чуть не закукарекал. Ну да! Ведь дежурство по лагерю — ерунда. Разве это наказание? Только радоваться, как потом выяснилось, было нечего.

Вера решила во что бы то ни стало удержать Петьку от новых проступков. Зоркий глаз вожатой неотступно следил за каждым его шагом не только во время прогулок или купания, а и в столовой, в спальне, на умывании. Стоило, например, завернуть за угол, чтобы поймать Юрке кузнечика, как сзади уже раздавалось:

— Луковкин! Опять убегаешь?

Если рука тянулась пощекотать товарища, окрик повторялся опять. Тут же следовала и нотация.

Но еще досаднее было оттого, что теперь не удавалось встречаться с деревенскими ребятишками. Всякие исследования в окрестностях Кедровки прекратились раз и навсегда. Бегать в бондарку или к кузнице запрещалось. Ловить рыбу тоже. Лишь изредка, когда Вера занималась какими-нибудь делами с тетей Полей или уходила в свою комнату, можно было убежать на четверть часа к Гале Череватенко.

Как ни удивительно, но Петька очень скоро убедился, что эта больная и слабенькая девчонка в некоторых делах могла заткнуть за пояс двоих, а то и троих здоровых.

Как-то, например, она показала ему альбом для рисования.

— Видишь? Это рачка Кедровка с вербой и кладкой. Это магазин — дядя Гриша привез новые товары. Это телята, а дальше гараж и тракторы.

Все было очень похоже. Из городских ребят, которых знал Петька, нарисовать вот такую речку или лужайку с телятами не смог бы, наверно, никто.

Пробовала Галя писать и стихи, занималась шитьем, вышиванием.

Приходя изредка к девчонке, Петька охотно слушал ее рассказы, показывал шахматные ходы, учил даже переговариваться и переписываться по азбуке Морзе.

Только у Гали удавалось теперь увидеть и Колю. Но, к сожалению, после ловли раков с мальчишкой стало твориться что-то неладное. И без того скупой на слова, он будто разучился говорить вовсе, часто сидел задумавшись, хмурился. Если же приставали с расспросами, отворачивался и уходил прочь.

Из-за постоянных придирок Веры я непонятного поведения друга Петька стол дурить еще больше — нарочно дразнил и шпынял девчонок, смешил ребят во время тихого часа, отказывался участвовать в общих играх. Вожатая, конечно, все это видела и старалась воспитывать его.

Однажды в наказание за то, что он сел на совхозную машину и самовольно уехал кататься, она лишила Петьку прогулки и объявила, что посылает его на кухню топить печь.

Обычно кочегарил на пионерской кухне старик пенсионер. Еще на заре он выгребал из поддувала золу, готовил растопку. Затем колол подвезенные с вечера чурки, а когда являлась повариха, разжигал огонь и садился чистить картошку. На этот же раз дед на работу не вышел, и Вера решила поставить на его место мальчишку.

Сообщение об очередном взыскании Петька выслушал спокойно. Подумаешь, испугала! На прогулке ничего особенного все равно не будет. Потолкаться на кухне даже интересно: в печке всегда полыхает, в котле бурлит. Если хорошенько присмотреться, то у тети Поли можно даже кой-чему и поучиться.

Часов до двенадцати Петька трудился с увлечением — то и дело подкладывал в топку поленья, таскал воду. Потом палил на костре щипаного гуся, чистил лук и свеклу. Неприятности начались пород самым ободом. Повариха, должно быть, не рассчитала, и первое блюдо к положенному времени не поспевало.

— Шуруй, сынок, шуруй! — командовала она. — Не ровен час, опозоримся.

Петька старался, как мог. Да что сделаешь, если дрова вдруг кончились? Минут пятнадцать он усердно рубил и таскал к печке хворост да мелкие ветки. Но тетя Поля, заметив это, упрекнула:

— Ну что таскаешь солому-то? Она же пыхнула — и нету. Расколи чурку.

Сделать замечание да распорядиться сумеет, конечно, всякий. А вот справиться с чуркой было потруднее. Поначалу топор никак не хотел идти в дерево — отскакивал, как от резины. Потом, как нарочно, увяз, да так, что невозможно было выдернуть. Взмокший и запыхавшийся Петька долго барахтался с чурбаном. Кончилось дело тем, что чурка отскочила и сильно ударила по колену.

«Увз-з-з!» — зашипел Петька и, покрутившись на пятке, полез под обрыв, чтобы остудить ногу в речке.

Боль проходила медленно. Между тем повариха, не дождавшись дров, вышла из загородки.

— Эй, сынок! Ты где? Никак убег? Ах, шельмец мокроносый!

Петька обиделся: «Мокроносый? Ну и ладно. Хозяйничай тогда сама!»

Он был уверен, что повариха побежит разыскивать вожатую, чтобы пожаловаться. Но тетя Поля поступила иначе. Наскоро вытерев руки о фартук, она взяла топор и принялась колоть чурки. Петька некоторое время с удивлением следил из кустов, как быстро растет перед ней куча золотисто-желтых поленьев, потом почувствовал неловкость: что ни говори, а повариха ведь старалась не для себя. Сопя и вздыхая, он полез на обрыв.

— Ага! Явился не запылился! — не очень-то ласково встретила его тетя Поля. — Посылают за дровами, а ты, значит, в бега?

Петька виновато потупился.

— Да я ж, тетя Поля, зашибся. Что надо делать?

— Зашибся? Это как же? Ну-ка покажи, — повернулась повариха. — Ну, ничего. До свадьбы заживет… А делать, сынок, больше нечего. Скачи к своим. Заругается Вера? Не бойся, не заругается. Выполнил, мол, задание — вот тебе и весь сказ.

Подхватив охапку поленьев, повариха разогнулась и неторопливо пошла к кухне. А Петька с минуту стоял в нерешительности. Можно было, как сказала тетя Поля, пуститься на розыски ребят. Еще проще сыграть в шахматы с дежурным по лагерю. Но ни то, ни другое не соблазняло. Не манила даже прохладная рейка.

— А! Будь что будет! — решил Петька и, не раздумывая, пустился к Гале.

Она сидела на крылечке дома и, высунув от усердия кончик языка, переводила на салфетку какой-то рисунок. Петька придержал материю, чтобы она не ползла за карандашом, а когда работа была закончена, рассказал о дежурстве на кухне и о том, как опозорился с чуркой:

— Так и не поборол, значит, чурку? — смеялась Галя. — Вот смешно-то! А?

— Ага, смешно! Это ж тебе не картинки переводить.

— Да ты не сердись, Петя. Я ведь смеюсь не со зла. Просто ты не умеешь колоть дрова. Ну да! Хочешь научу?

— Ты-то? Научишь?

— Конечно. Будешь колоть не хуже наших мальчишек. Может, даже ловчее, чем тетя Поля.

Петька усмехнулся.

— Не заливай! Не заливай! Сама-то где научилась?

— Да вот тут же, во дворе… Вон там у нас поленница. Видишь? Потом колода и топор. Когда папка колет, я всегда сижу тут, смотрю, а он еще и объясняет.

Это на похвальбу уже не походило. Пришлось почесать в затылке и согласиться.

— Ну ладно уж. Учи.

— Ну-ка выбери, вот там чурочку без сучков. Вот так… Теперь неси сюда. Как думаешь колоть? Напополам, да?

— Давай напополам.

— Смотри тогда на черту, которую я провела вот тут, на торце. Но можно провести к не так. Только обязательно через центр. Теперь ставь чурку и руби по черте — сначала с одного края, потом с другого.

Петька тюкнул топором раз, второй. Удары получились не очень сильные, но, когда он повторил их и сделал замах покрепче, чурбак вдруг хрустнул и, как орех, развалился на две части.

— Раскололся! Раскололся! — даже подпрыгнул от радости Петька. — И совсем нетрудно.

— А я тебе что говорила? — улыбнулась Галя. — Теперь ставь половинки и коли опять. А если попадется чурка с сучками, руби топором между ними…

Полено за поленом ложилось в кучу, а движения Петьки становились все увереннее и увереннее. Потный, красный, но довольный, он прыгал вокруг колоды и только приговаривал:

— Ага! Вот тебе! Вот! Мало? Получай еще! На! На!

И вдруг радость погасла.

— Хорошо! Очень хорошо! — послышался строгий голос. — Товарищи надеются, что Луковкин готовит для них обед, а он, видите ли, считает это ниже своего достоинства.

Петька растерянно повернулся и оказался лицом к лицу с Верой.

— Что же ты смотришь? — продолжала вожатая. — Может быть, я не права?

— Ну конечно… Я ж… Я ж сделал все. Пускай скажет тетя Поля.

— На тетю Полю, пожалуйста, не ссылайся. Она тебя, насколько мне известно, сюда не посылала. Кроме того, ты убедил ее, что ушиб ногу и не умеешь рубить дрова. Не так ли?

— Ну да. Я ж и правда не умею…

— Не умеешь? — Вера сделала большие глаза и всплеснула руками. — Луковкин! Да неужели же ты не понимаешь, до какой низости доходишь? Ведь ты обманул тетю Полю, убежал от нее, а теперь пытаешься обмануть еще и меня! Кто колол вот эти дрова? — Она толкнула ногой полено. — Может я, или эта больная девочка?

Рассердившись, она не только не стала слушать оправдания, но и обещала принять против лжеца самые решительные меры. И это оказалось не просто угрозой.

О коварном решении пионера Луковкина, кровной обиде Коли и о том, к чему это все привело

После полдника Юрка Дроздов подсел к Петьке.

— Вера сказала, что больше терпеть твои выходки не станет. Обязательно пошлет письмо отцу, — сообщил он. — Сережа пробовал отговаривать, да только напрасно.

Этого Петька опасался больше всего. Хуже письма родителям только одно: немедленная отправка из лагеря.

Удрученный, готовый расплакаться, он ушел от ребят и, присев под забором на бревна, задумался. Сначала представилось, как отец читает письмо и торопливо собирается в дорогу. В родительский день, который был позавчера, приехать в Кедровку ему не удалось: написал, что посылают в срочную командировку. А теперь вот, хочешь, не хочешь, бросай все и отпрашивайся у начальства в пионерлагерь…

Потом эту картину сменила другая: Вера с возмущением рассказывает о случившемся отцу — большие черные глаза ее сверкают, голос дрожит, а коса болтается, как телячий хвост. «Красавица! — вспомнил он день знакомства с вожатой. — Старшеклассники навязывались бы в друзья!» Тьфу! Дурак дураком и уши холодные! Надо же было такое придумать?! Не в друзья к ней навязываться, а за десять километров обегать, как чумную. И не уважать полагается, а ненавидеть.

Чем дальше, тем обида зрела все больше. А вместе с обидой, рождалась и жажда расплаты. Хотелось выбрыкнуть что-нибудь такое, от чего Вера испугалась бы, побледнела, даже заплакала. Но что? Учинить новую драку? А с кем драться? Нельзя же ни с того ни с сего съездить по уху невиноватого. Может, объявить голодовку, как делают в тюрьмах революционеры? Это было бы, пожалуй, неплохо. Вожатая переполошится, начнет соблазнять вкусными штуками. Только голодовка ведь продлится дня два — не больше. Приедет отец и затею придется бросить. Кроме того, отказываться от пищи — значит терпеть мучения и портить здоровье, нужное для полетов в космос. И потом, надо разобраться, что такое голодовка. Революционеры в тюрьмах применяют ее против кого? Против жандармов да империалистов. И это, конечно, правильно. Жандармы да империалисты — самые настоящие паразиты. А Вера хоть и злючка, придира, но все-таки вожатая — поставлена от комсомола.

Петька не надеялся уже придумать что-нибудь стоящее, как вдруг… Мысль показалась до того простой и удачной, что он даже засмеялся. Ну да! Вожатая носится со своим письмом. Око у нее вроде козырного туза. А что, если взять и одним махом убить этого туза? Может, нельзя, да? Дудки! Можно! Надо только сегодня же вернуться домой и решительно заявить: «Хватит! Ни в какой лагерь назад не поеду!» Отец, конечно, рассердится, начнет кричать. Да куда денешься? Как-нибудь смирится. А письмо вожатой, если потом и придет, никакой силы иметь уже не будет. Пускай Верочка покусает локти!

Да, именно так и следует проучить задаваку! Загвоздка только в одном: как убежать из лагеря?

Загоревшись, Петька тут же хотел посоветоваться с Юркой или Алешкой. Но передумал. Очкарику затея придется, конечно, не по вкусу. А с ним согласится и Алешка. Разве не так было, когда речь зашла о походе к Орлиной скале? Чего доброго, приятели расскажут еще обо всем старшим. А тогда уж не сбежишь… Нет! Лучше всего пробраться, пожалуй, к Коле. Этот человек не выдаст. Наоборот, даже разузнает, пойдет ли сегодня машина в район, подскажет, как сделать, чтобы шофер подобрал на дороге. В деревне-то ведь в кузов или кабину не заберешься: увидят.

Стоило принять твердое решение, как на душе сразу повеселело. Петька приободрился и стал ждать удобного момента, чтобы отлучиться из лагеря.

Перед самым ужином кто-то из взрослых, проходя мимо школы, крикнул, что Веру вызывают к телефону.

«Вот это нам и надо, — смекая, в чем дело, и прячась за угол, обрадовался Петька. — По здешнему же телефону меньше чем за полчаса не переговоришь…»

Коля был дома. Сидя не завалинке, он как бы нехотя мял в руках кусок хлеба и тут же бросал крошки под ноги. По земле под присмотром большой белой курицы суетились черные, словно вымазанные в саже, утята. Длинноносые, шустрые и прожорливые, они ловко хватали хлеб, толкались, пищали, а наседка, прохаживаясь, квохтала и недобро поглядывала на лежащего в стороне Валета.

— Здравствуй! — приветствовал друга Петька.

Коля не ответил. Лишь искоса взглянул на приятеля и тут же потупился. Петьке показалось, что глаза у мальчишки красные, а лицо заплаканное.

— Здравствуй, говорю! Или ты на меня рассердился?

Ответа не последовало и на этот раз. Освобождая товарищу место, Коля подвинулся и вдруг, не сдержавшись, всхлипнул. За первым судорожным движением последовало второе, третье. Худенькие плечи мальчишки затряслись, голова уткнулась в колени.

Для Петьки это было настолько неожиданно, что он сразу забыл о себе и, присев, в недоумении стал прикидывать, почему друг расхлюпался. Уже в первые дни знакомства он заметил, что выжать у Коли слезу дело почти безнадежное. Молчаливый и неулыбчивый мальчишка не хныкал даже тогда, когда случалось ударить себя молотком по пальцам. А тут вот пожалуйста!

Всхлипывания раздавались долго. Наконец Коля немного успокоился и вытер лицо рукавом.

— Ты чего? — осторожно спросил Петька. — Обидел кто, да?

— Не-е, — протянул Коля. — Мать дерется…

— Дерется?

Мать у Коли и Андрюшки была высокая, красивая, но почему-то всегда хмурая. Она не болтала с соседками, а здоровалась с человеком только тогда, когда сталкивалась с ним нос к носу. Придя домой с работы, она делала все как-то рывком, будто со злостью. Ведра у нее гремели, чашки и ложки летели на пол. На что куры и те разбегались в панике по двору.

— Дерется? — переспросил Петька.

— Ну да. Каждый день. Лупит как Сидоровых коз да еще и ругается. Навязались, говорит, проклятые, на мою голову. А кто ей навязывался? Разве я виноват, что он нас бросил?..

И тут Петька услышал целую историю.

Еще недавно семья у Коли с Андрюшкой была такая же, как у всех. Отец работал в Кедровке механиком и постоянно возился с машинами: то ремонтировал и водил тракторы, то ехал в Мартьяновку подменить комбайнера. В свободные же дни гулял с ребятами, делал для них игрушки, охотился. Жизнь, в общем, шла неплохо, но родители почему-то не ладили. Мать то и дело фыркала, бранилась, отец угрюмо отмалчивался, а потом стал все чаще и чаще напиваться пьяным.

Последний и самый серьезный скандал случился с полгода назад. Отец в тот день получил зарплату и принес домой водку. Мать закричала, швырнула в него веником. Он тоже рассердился, хлопнул дверью и к вечеру, даже не простившись, уехал в район. А теперь у него там другая жена.

Коля опять всхлипнул. И Петька ему посочувствовал. Шутка ли!

— За что ж она бьет вас?

— Да за все, — махнул рукой Коля. — Забыл притащить воды — подзатыльник. Оставил немытую чашку — ремнем. Я-то еще хоть вывернусь да убегу. А что делать Андрюшке?

Вдруг Коля с силой швырнул коркой в курицу и ударил себя по колену.

— Сбегу!

— Как? Что ты сказал? — не понял Петька.

— А то и сказал. Брошу все и убегу. Пускай тогда говорит, что навязался на ее голову!

У Петьки захватило дух. Это же невероятно! Он явился к другу, чтобы посоветоваться о побеге, а тот, оказывается, сам думает о том же! Если составить компанию, дело пойдет как по маслу.

Торопясь и глотая слова, он рассказал обо всем, что произошло в лагере, и тут же предложил Коле отправиться вместе в город.

— Сначала поживешь у нас, а потом отец устроит тебя в ремесленное или в интернат. Хочешь в ремесленное на связиста? Неделю будешь учиться, а в воскресенье приходить ко мне. Ага! Не бойся, деньги на пропитание да на дорогу у меня есть. Три рубля!

Коля слушал друга, и в заплаканных глазах его загорелся даже радостный огонек, но тут же пропал.

— Нет, — решил он. — В город нельзя. В ремесленное ведь таких, как я, не берут. Мал еще. А в интернат надо кучу документов. И потом в городе родственники — тетки, дяди. Сгребут — не возрадуешься.

— А куда ж тогда, если не в город? Может, в тайгу?

— Конечно, в тайгу. Думаешь, нельзя? Сейчас же лето. Каждый кустик ночевать пустит. Харчей на первый случай можно прихватить, а кончатся — наловить рыбы, собрать ягод. Читал, как жил Робинзон Крузо?

Петьке показалось, что друг придумал неплохо. В тайге, правда, бродят звери, не мешало бы иметь ружье, но кто не знает, что от зверей отбиваются и без ружья? Зажег на ночь костер — и спи спокойно. Коля к тому же разъяснил:

— В лесу ведь будем не вечно. Побродим с неделю, а потом к нашей бабке и деду. Они верст за десять живут. На пасеке.

Петька понял, что план Коли значительно лучше его собственного. В самом деле, если убежать в тайгу, то неприятное объяснение с отцом отодвигается, а может, отпадет и вовсе. Вожатую побег напугает так, что она забудет небось не только о письме, а и вообще обо всем на свете. Потом надо учесть и возможности, которые тебе представляются. Живя в лагере, удавалось вести исследования только в деревне да в ближайших окрестностях. А тут можно вырваться в глухую тайгу и развернуться, как хочешь. Хочешь — ищи в горах угольный пласт, про который говорил Сережа, хочешь — высматривай место для города с космодромом. А надоест такое занятие — изучай разные растения, зверей да рыб. Только рыб с растениями изучать будет, пожалуй, трудновато. Тем более зверей. Их ведь голыми руками не поймаешь. А и поймаешь, так куда денешь? В рюкзак сунешь, что ли? Нет, лучше всего заняться геологическими исследованиями. Чтобы собирать интересные камни, никаких особых инструментов ведь не надо. А откроешь залежи серебра или железа — кто не скажет спасибо?

В конце концов Петька так и решил: бежать с другом в тайгу и не возвращаться до тех пор, пока не будет сделано серьезное геологическое открытие. А как только открытие совершится, вернуться в Кедровку и заявить о нем в лагере. Пусть тогда Верочка потанцует, пусть напишет в город. Ни один умный человек слушать ее не станет. Где это видано, чтобы судили победителей? Тем более таких, которые делают открытия для государства.

Колю решение приятеля обрадовало. Он тут же заявил, что в тайге всяких руд и полезных камней — пруд пруди.

Оставалось только ударить по рукам и приступить к сборам.

Однако в последнюю минуту Петька заколебался.

— Ага! А как быть с родителями? У меня ж мать не такая, как твоя злюка. Да еще и больная. Если узнает, что я сбежал, помереть может.

Столь веский довод Колю, кажется, озадачил. Тем не менее, подумав, он нашел выход и тут.

— А ты напиши отцу. Ну да! Верке не говори, а ему сообщи: ушли, мол, на пасеку… Принести бумаги?

Сочиняли письмо минут десять. Зато получилось оно что надо — короткое, деловое и серьезное.

«Здравствуй, папа! У меня все в порядке. Я жив и здоров. Только разругался с вожатой и решил бросить лагерь. Ты не удивляйся и маме про мое решение не говори. В нашем несчастном лагере только и остается, что беспрестанно есть да поправляться. Ничего интересного вожатая с ребятами не делает, а грызет всех с утра до вечера. Я и решил убежать из отряда. Если Вера напишет вам, что я пропал без вести, ты ей не верь. Просто мы с одним мальчишкой с недельку побродим в лесу, а потом отдохнем и на пасеку. Искать меня, когда ты приедешь, надо будет не в лазере, а в тайге у Матрены Ивановны Турыгиной. Она пасечница. Дорогу к ней в Кедровке покажет всякий.

Вот и все. Большой привет маме. Не ругайся».

Письмо должен был опустить Коля. Решили еще, что Коля возьмет Петькины деньги, соберет все необходимое для путешествия и утром спрячется в кустах за конюшней. Петька же, которому предстояло дежурить по лагерю, будет следить за Верой и, как только подвернется удобный случай, прибежит к товарищу.

О заготовке провианта, малыше, брошенном на произвол судьбы, и спешном бегстве из деревни

Побег! Мало ли на свете романов и повестей, в которых рассказывается про то, как мальчишки удирают из дому? В одной такой книжке десятилетний Гек Финн, например, обманывает пьяницу отца и пускается в лодке вниз по реке, в другой — легковерный барабанщик отправляется путешествовать со шпионом, а в третьей — целая компания гавриков забирается на пароход и решает плыть в жаркие страны.

В жизни подобное случается, конечно, реже. Обычно мальчишки, сочинив грандиозный план, неделями собирают сухари, запасают снаряжение, деньги. А когда дело доходит до побега, обстоятельства вдруг мешаются. Какой-нибудь Степка или Гришка стыдливо заявляет, что ему жалко маму и что он ехать не думает. Степкин дружок некстати вспоминает про билет, купленный в кукольный театр, а Гришкин брат, не мудрствуя лукаво, объясняет, что дома собрались стряпать пирог с курагой и что бежать, не отведав этого пирога, просто глупо.

Если бы Коля с Петькой имели на раздумье двое-трое суток, их план, наверно, постигла бы та же участь. Но времени у заговорщиков было в обрез. В довершение ко всему в тот же день произошли события, которые не только не поколебали намерения друзей, а, наоборот, укрепили их еще больше.

На вечерней линейке выяснилось, что Юрка, говоривший о коварных замыслах вожатой, не соврал. Вера во всеуслышание объявила о своем решении и даже показала конверт, в котором лежало злосчастное письмо. При этом, правда, было сказано, что конверт опустят в почтовый ящик не сразу, а лишь после очередной провинности Луковкина. Но кто не знает, что такую провинность подстеречь проще простого?

Что касается Коли, то ему после разговора с Петькой суждено было пережить новую трепку. Сходив после работы на огород и обнаружив, что сыновья забыли полить капусту, Степанида на обратном пути выломала для них длинный ивовый прут. Андрюшка, заметив это, с перепугу забился под кровать да так и прохныкал там, пока не заснул. Коле же улизнуть не удалось, и он чуть не до полуночи ворочался на постели, растирая бока и спину. Разве такое не обидит?

Утром, притворившись спящим, Коля не слезал с печи, пока мать не ушла. Зато, услышав скрип калитки и убедившись, что во дворе никого нет, времени уже не терял — скатившись с печи, разыскал в кладовой старый солдатский вещмешок и котелок с кружкой, смотал на палочку две лески с крючками, приготовил одежду, спички.

Труднее оказалось купить провизию. Сделать это хотелось так, чтобы ничего не заметили ни соседи, ни знакомые. В магазине же, как нарочно, все время толпились тетки. Одной приспичило с утра отмерить ситцу, другой потребовалась селедка. Кто-то еще просил перцу, соли.

Покупательницы схлынули только к половине десятого. Коля сделал озабоченное лицо и переступил через порог.

— Дядя Гриша! Дайте две булки хлеба и триста грамм барбарисок. И еще банку сайры да печенья.

Продавец взял деньги, но вдруг подозрительно глянул на мальчишку.

— Эге! А зачем тебе сразу две булки? То брали одну на два дня, и то…

Коля от неожиданности растерялся: кто мог подумать, что у дяди Гриши возникнет такой вопрос? К счастью, мелькнула хоть и не очень удачная, но в общем-то спасительная мысль.

— Так мы ж… Так у нас же, дядя, кончилось просо. Хлеб это курам. А вечером мамка съездит в Мартьяновку и привезет ячменю.

— Курам? Это как же? — продавец нахмурился, хотел что-то сказать еще, но, подумав, махнул рукой и только предупредил: — Ладно. Нынче, так и быть, отпущу. А в другой раз вашим курам хлеба не будет. Ишь, нахлебнички отыскались!

Опасаясь новых расспросов, Коля схватил покупки и поскорее убрался из магазина. Теперь оставалось только сложить все в мешок, добавить пяток огурцов, картошки и, крепко завязав, снести в назначенное место.

Для Петьки проблемой были не сборы, а, как всегда, подходящий момент для отлучки. К величайшей досаде, этот момент наступил не так скоро — только когда отряд собрался на прогулку и купанье. Услышав команду на построение, дежурный по лагерю уже не зевал. Стоило последнему пионеру скрыться за поворотом дороги (Вера на этот раз повела ребят в сторону Мартьяновки), как он схватил мешок и, боязливо оглядываясь, помчался к конюшне.

Коля уже добрый час прятался в кустах под старым ильмом.

— Ну, как? — продираясь сквозь стену цветущего шиповника, спросил Петька. — Порядок?

Приятель, не отвечая, показал на туго набитый мешок.

— Ничего, подходяще, — взвесил его в руках Петька. — На неделю, а то и на полторы хватит.

Забравшись еще глубже в кусты, они разделили груз на двоих и стали укладывать снова. Петька рассовывал кульки и свертки, рассказывал, что говорила и делала Вера. Но Коля слушал его почему-то рассеянно. Улучив минуту, он вынул из кармана деньги и, не глядя, протянул их другу.

— Осталась вот сдача. Возьми.

— Сдача? — Петька посмотрел на монеты и хмыкнул. — Вот еще! Зачем оставил? В тайге же магазинов нету, покупать нечего.

— А что делать? Больше ведь ничего не надо.

— Не надо? Еще много бы кой-чего надо. Знаешь, что? Давай купим пряников! Разожжем вечерком костер, согреем чайку и будем распивать, как короли. С пряничками!

Коля против пряников и королевского чаепития не возражал, но идти в магазин еще раз отказался. Петька пошел сам.

Когда он выбрался к самой дороге, сзади послышался робкий оклик:

— Петь! А Петь!

— Ну, чего еще!

— Я хотел попросить… Купи Андрюшке бутылку ситро. Ладно?

— Андрюшке? А он где? С нами идет, что ли?

— Да нет. Я его я хате запер. С Валетом… Только ведь до вечера просидеть одному, понимаешь?..

Петька укоризненно покачал головой.

— Эх ты! Еще брат называется! Ситра и то не купил!

— Да как же я куплю? Деньги ведь не мои.

Поход за пряниками, вопреки опасениям, окончился благополучно. Вожатые и ребята с прогулки еще не вернулись, а другим до Петьки никакого дела не было. Дядя Гриша отпустил товар, даже не взглянув на покупателя: мало ли ребят из лагеря приходило каждый день в магазин за конфетами да водой?

— Ну, как Андрюшка? Был у него? — увидев друга, еще издали спросил Коля.

— Да был, был! И пряников дал, и воды купил. Только не ситра, а крем-соды.

— А он что делает? До спичек с керосином не доберется?

— Не доберется. Не бойся. Я ж его выпустил.

— Как выпустил? Куда выпустил? — ужаснулся Коля. — Да ты очумел, что ли? Андрюшка же хитрюга. Он вот сунет Валета мордой в землю да и прикажет: ищи Кольку. А Валет знаешь какой? За сто верст сыщет.

Такого Петька не предвидел и потому струхнул.

— Так я ж сказал ему, что мы пойдем на рыбалку под Мартьяновку.

— Ага, сказал! Так он тебя и послушался! Бери мешок. Айда скорее!

Коля вскинул котомку на плечо и шагнул по направлению к дороге. Но тут же остановился и замер как вкопанный: где-то за кустами раздался топот и голоса.

— Нашел мокроносый! — все еще думая об Андрейке, прошептал Петька. — Что теперь делать?

Коля сердито мотнул головой.

— Цыц ты! Не Андрюшка это.

— А кто?

— Конюх с дедом Панкратом. Запрягают Лыска, поедут, наверно, в Мартьяновку. Сиди тихо.

Ничего другого не оставалось.

Двинулись вперед только после того, как телега прогромыхала где-то за кузницей.

Глава II. Таежные скитальцы

О радостях полной свободы, первых удовольствиях и некоторых неудобствах походной жизни

Выйдя к дороге и осторожно разведав, нет ли поблизости кого-нибудь из деревенских, они со всех ног пустились в лес.

Скоро за деревьями блеснула Кедровка. Река делала в этом месте крутой поворот и почти вплотную подходила к высокой скале.

— Скидывай обутки, — распорядился Коля. — Будем переходить.

Речушка выше скалы была довольно широкая и, видимо, поэтому имела глубину не больше полуметра. Перебрели через нее без труда, но выйти на берег Коля разрешил не сразу.

— Пойдем по воде вон до того куста. Видишь? — сказал он. — А дальше потопаем тоже не дорогой, а по траве. Чтоб Валет не учуял, если перелезет сюда.

— Так он же учует и на траве.

— Учует. Только не так. Там лягушки разные, мыши бегают. Потом, кто догадается, что мы крюк по воде сделали?

Километра полтора друзья шагали лесной долиной и любовались полянами. На некоторых таких полянах стояли островерхие копны, на других волновалась под ветром высокая трава. Вдоль дороги и старых заросших кюветах рос ивняк, поблескивала вода.

Коля сказал, что кедровцы в этих местах косят сено. Сюда же приезжают зимой рубить на сопках сухостойные деревья и собирать валежник.

Вскоре долина начала сужаться и повернула между гор вправо. По этому пути, как объяснил Коля, можно было попасть в город, но не в тот, где жили Луковкины, а в другой, в котором строилась электростанция и большая мебельная фабрика.

Беглецам предстояло повернуть влево по тропе, на которой виднелась лишь неглубокая тележная колея да изредка проступали не смытые дождем следы гусеничного трактора. Этой тропой добирались к себе жители дальней таежной деревушки Березовки. Она же вела в верховья Кедровки.

— Вообще тут везде — и в Березовку, и в город — веской да в дождь можно проехать только на тракторе да на коне, — сказал Коля.

Свернув с дороги и почувствовав себя вне опасности, друзья вздохнули и осмотрелись уже обстоятельнее. Вместо зеленой и довольно просторной долины перед ними лежала теперь узкая, но, казалось, бесконечная и словно по шнурку вырубленная просека. По самой ее середине деловито шагали телеграфные столбы с белыми изоляторами, а справа и слова непробиваемой стеной стоял лес. Смотря по тому, где шла просека, деревья встречались разные. На косогорах у края вырубки, словно зрители возле барьеров стадиона, толпились, трепеща на ветру, осинки, кудрявые яблони. Над ними поднимали к небу узловатые руки-сучья кряжистые дубы и клены, а еще выше горделиво потряхивали остроконечными шапками пихты и ели. В распадках по берегам ключей и мелких речек, перебегавших дорогу, опустив к земле гибкие ветви, грустили черемухи и вербы, а на светлых полянках зеленели увитые виноградом калина, жасмин, бузина.

Да, чудесен был лес в эту пору! Погода выдалась тоже удивительно теплая, ласковая и ясная. От этого все вокруг радостно ликовало, смеялось и тараторило. Из-под ног друзей, громко стрекоча, зелеными и красными искрами прыскали кузнечики, над головами с криком перепархивали сойки и голубые сороки. Где-то вдали басовито каркали вороны и стучали дятлы, а ближе, в непролазной чаще кустарников, испуганно фыркали и посвистывали бурундучки. Из всего живого безмолвно плавали в воздухе только пестрые бабочки да большие синие махаоны.

Неторопливо отмеривая по просеке одну сотню метров за другой, друзья иногда останавливаясь, валялись в траве, гоняли шустрых белок, а то и полоскались в каком-нибудь прозрачном, будто стеклянном, ручье.

У поворота просеки, где решили сделать очередной привал, Коля на минутку отошел и вдруг махнул Петьке рукой.

— Айда сюда! Да быстрей ты! Гляди!

Петька подумал, что он нашел еще один интересный камень (их приятели подобрали уже немало), но ошибся. У подножия телеграфного столба прошлым или позапрошлым летом копали, должно быть, яму. Затем ее забросали землей, и на мягкой почве, как раньше, поселились дикие травы. Как они назывались, Петька не знал, но на одну неожиданно обратил внимание. Листья у нее были лопаточкой, небольшие, тройные — точь-в-точь такие, как на грядке в совхозном саду.

— Земляника! Вот здорово! И ягоды. Только мелкие.

— Мелкие? — усмехнулся Коля. — Сам ты мелкий. Не видишь разве? С вишню! Где такие видал еще?

— Как где? В совхозном же саду. Там они раз в пять больше.

— Ага, больше! И велика Федора, да дура. Эта лучше. Сорви вот, попробуй. Понял, какие сладкие да пахучие?

Собирать землянику было интересна. Краснощекие круглые ягодки, усыпанные мелкими точечками семян, походили на конопатые мордочки. То высовываясь, то ныряя от ветра в траву, они как будто дразнили: «А вот не найдешь! А вот спрячемся!»

Ягод набралось пригоршни две. Усевшись на землю, друзья хотели уже съесть их, но Коля передумал.

— Давай сначала пообедаем, — предложил он. — Я утром-то, покамест мотался по делам, не попил даже молока.

Петьке согласился. Какая разница — поесть сейчас или позже? Аппетит у него был в любое время. Тем более после хорошей прогулки.

Чтобы не возиться с костром, решили обойтись консервами. Ловко вскрыв ножом банку, Коля поставил ее на газету, нарезал хлеба. Петька разостлал на земле плащ, достал пряники. Все было как у настоящих путешественников, но когда сели за еду и отломили по куску хлеба, неожиданно выяснилось, что в Колином мешке всего одна ложка. Пришлось кинуть жребий, кому есть первому. Зато потом никаких недоразумений не было. Для пряников и ягод ни ложки, ни вилки не требовались.

— Кр-расота! — бросив в рот последнюю землянику, хлопнул себя по животу Петька. — Теперь минут сто вздремнуть — и топай дальше.

Место для отдыха беглецы выбрали в тени под боярышником. Заснули быстро. Однако уже через несколько минут Петька начал почесываться и, открыв глаза, увидел над собой тучу комаров. Чтобы спастись от них, натянул на голову куртку. Но это не помогло: крылатые кровопийцы стали жалить ноги, добирались до тела сквозь тонкую рубашку и штаны.

Так же несладко было и Коле. Он вьюном вертелся на своем месте, брыкался, даже скулил, но потом, не выдержав, вскочил и начал хлестать вокруг веткой.

Походная жизнь, оказывается, имела и свои неприятные стороны…

О незадавшейся рыбалке, спешных поисках пристанища и королевском ужине

Когда друзья прошли по просеке километра три и оказались в настоящем лесу, Петька сказал:

— Знаешь что, Коля? Давай-ка поудим. Пока рыба наловится, сколько пройдет времени! А нам еще на ночь устраиваться.

Река была рядом. Ее глухой шум слышался не дальше чем в двухстах метрах слева. Туда же стекали и ручейки, пересекавшие изредка просеку. Отыскав что-то похожее на тропку, беглецы начали спускаться вниз. Некоторое время шли прямо, потом повернули, сделали замысловатую петлю и, только перебравшись через небольшое болотце, уткнулись, наконец, в поросший ивняком берег.

— Кедровка, да? — взглянув на товарища, не очень уверенно сказал Петька.

Коля с сомнением покачал головой.

— Нет. Течет-то не туда, откуда мы шли. И шире.

Для рыбной ловли полагалось найти подходящее место. А это было не просто. У тропы, где стояли друзья, река имела слишком малую глубину. Выше по течению в русле торчали коряги, а ниже нельзя было забросить удочку из-за кустов. Удобную полянку присмотрели, лишь пройдя километра полтора по берегу. Зато тут было все: и перекат, и глубокие омутки, и даже теплый заливчик, в котором можно искупаться.

Сложив на траве вещи и предоставив Коле вырезывать удилище, Петька бодро направился за наживкой. Для начала ковырнул землю у берега, там, где рос тальник. Не найдя ничего, выбрался на обрыв и покопался в корнях у тополя, потом перевернул несколько камней. Казалось бы, что такое червяки? Ерунда! Когда не надо, они лезут в руки десятками. А тут будто нарочно не попадалось ни одного. Можно было даже подумать, что такая живность в здешних местах и не водилась.

Встревоженный Петька сказал о неудаче товарищу.

— Ни одного? — удивился Коля. — Вот так да! А черная земля есть?

— Есть-то есть, да мало. Посмотри сам.

Несколько минут безрезультатно рыхлили дерн вдвоем. Устав, Коля плюнул:

— Хватит! Они ж, паразиты, живут в черной земле да в навозе. А тут что? Одна галька с песком.

Посоветовавшись, решили ловить рыбу на оводов. Но, к сожалению, ни оводы, ни кузнечики, ни тем более стрекозы пескарей не соблазняли. Что же касается таких деликатесов, как жуки, бабочки или сороконожки, то на них речные обитатели чихали и вовсе.

Часам к восьми вечера на ивовом куканчике у Коли болтались лишь три несчастные рыбешки, да и те были не больше пальца. Жалкого улова не хватило бы, наверно, даже на закуску заморенному котенку. А между тем солнце клонилось уже к закату. В глубоких таежных распадках легли суровые тени. Холодный ветерок поддувал под рубашку и нет-нет да и заставлял зябко ежиться.

Погода быстро менялась. Чистое до того небо покрыли белые облака. Эти облака постепенно сбивались в стайки, поднимались выше и незаметно превращались в серые тучи. Остро запахло речной тиной, травой и цветами.

Рыбаки заметили приближение ненастья только после того, как над сопками зарокотал гром.

— Слышишь, Петька? Гроза! — гляди на друга широко открытыми глазами, воскликнул Коля. — Не зря парило!

Петька, с трудом сообразив, в чем дело, кинулся одеваться.

— Так бежим! Чего сидишь?

— А куда бежать-то?

— Да куда ж? На дорогу, конечно.

— А на дороге что? Дворец с пуховыми перинами, что ли?

Замечание было резонное. Петька испуганно заморгал и вдруг со всей отчетливостью представил себе, что ни единой живой души вокруг нет. Справа, слева и сзади — горы и тайга. Над головой неласковое вечернее небо, а под ногами сырая земля. Весело, да?

У Коли на душе было не легче. Однако, заметив волнение друга и чувствуя ответственность перед ним (кто придумал бежать в тайгу?), он постарался, должно быть, взять себя в руки и, насупив брони, решил:

— Ладно. Нюни распускать нечего. Будем искать крышу.

— Какую крышу? Откуда она тут возьмется? — уставился на приятеля Петька.

— Может, и возьмется. Дед говорил, что на тутошних ключах в войну жили солдаты — стерегли от японцев небо. А еще раньше ваши городские рубили лес. Авось, какая халупа и осталась.

Не теряя времени, они собрали вещи и торопливо пошагали от берега. Днем, когда искали червей, Петька заметил недалеко что-то похожее на поляну или на луг. Было решено сначала осмотреть это место, а потом уже идти дальше.

Усердие, с каким друзья искали убежище, впору сравнить с усилиями людей, спасающихся после кораблекрушения. Мальчишки без устали рыскали из стороны в сторону, и, надо сказать, нашли в конце концов многое. В лесу и на полянах валялись срубленные деревья, то там, то здесь попадались расчищенные от кустарника площадки, вырытые кем-то ямы. Возле вывернутого с корнями дуплистого тополя Коля наткнулся даже на старое кострище. Видимо, люди бывали в долине не так уж редко. Но какого-либо жилья или хотя бы плохонького навеса после них не осталось.

Убедившись, что дальнейшие поиски бесполезны, приятели в унынии присели на подвернувшуюся валежину.

— Куда теперь? — с трудом сдерживая в голосе дрожь, спросил Петька. — Пошли назад.

— Какое назад! — отмахнулся Коля. — Может, ты скажешь, где тут зад, а где перед?

И правда, после того, как они столько мотались туда-сюда, определить нужное направление было не просто. Тем более, что в лесу все больше темнело.

На минуту-две установилось тягостное молчание. Коля что-то сосредоточенно обдумывал, потом схватил друга за руку и решительно потянул через поляну.

— Бежим к пихтам. У них ветки — все равно что крыша. Если дождь небольшой, не промочит. Можно и костер разжечь — дров много.

Однако ночевать под пихтами не пришлось. Когда до намеченной цели осталась сотня шагов, Петька вдруг остановился: в полутьме глаз нащупал что-то похожее на крутой холмик.

— Может, землянка?

Коля, не отвечая, пошел к холмику и — надо же! — уткнулся в… копну. Да! Это была старая, слежавшаяся и обдерганная со всех сторон копна. Два, а может быть, и три года назад кто-то косил на поляне траву. Все заготовленное сено потом вывезли, а одну копешку почему-то забыли или просто бросили. Месяцами ее мочили дожди, ерошили злые ветры. В зимние ночи даровым сенцом не раз подкармливались пугливые косули или кабарожки. И все же это была настоящая, сложенная человеческими руками копна! Разве не удивительно?

— Ур-р-ра! Живем! — закричал Петька. — Пускай теперь хоть дождь, хоть что. Сделаем в сене нору, заберемся и — спать. Люди ж так и зимой ночуют. Читал в книжках?

Но Коля особого восторга не проявил. Сначала ткнул ногой в сено, прислушался. В ответ на толчок внизу что-то пискнуло, зашуршало.

— Видал? Тут одних мышей тыщи. А может, есть и гадюки.

Петька представил, как обвивается вокруг шеи змея, и содрогнулся. А что, если под рубашку вместе с гадюкой залезет еще и мышь?

— Но-о, гадюки! — растерянно и боязливо протянул он. — Что ж нам тогда делать?

— А вот то. Надевай плащ! — распорядился Коля. — Теперь рюкзак. Да не на одно плечо, а на два, чтоб руки свободные… Дергай сено. Во! Да не сверху, а из середины…

Когда набралось две добрые охапки, друзья подхватили их и молча пошагали туда, где только что были.

Разглядев в сумерках кострище и сваленный тополь, Коля бросил ношу на землю, взял камень и постучал им по валежине. Потом зашел со стороны комля и принялся осматривать выгнившее в нем отверстие. В дупле валялись пустая консервная банка, раздавленная спичечная коробка, клочки бумаги. Косари или охотники, должно быть, складывали сюда свои вещи да продукты. Но дупло с успехом могло служить и для других целей. Похожее спереди на огромную граммофонную трубу, оно постепенно сужалось и было длиной метра в три.

Обследовав колоду на ощупь и поковыряв ножом, Коля повернулся к другу.

— Тащи сено.

— Будем ночевать внутри, да? — обрадовался Петька.

— А чего ж? Чем хуже землянки? Тепло, сухо.

— А змей тут нету?

— Может, и были, да теперь уползли. Разведем костер — вовсе разбегутся.

Петька с энтузиазмом принялся за работу. Пока Коля очищал дупло да расстилал в нем сено, он набрал валежнику, сбегал к ручейку за водой, разжег огонь.

Плохо ли, хорошо, а к наступлению полной темноты бивак был оборудован. Для пробы друзья тут же забрались в дупло и решили, что в нем и уютно, в довольно просторно: если не забиваться очень глубоко, можно даже сидеть. Вздохнув, Коля пожалел только об одном: нечем прикрыть на ночь вход, а сделать это не мешало потому, что в тайге бродили звери.

— А что, если сделать дверь из плетня? — предложил Петька.

— Из какого еще плетня? — не понял Коля. — Его ж всю ночь плести будешь.

— Зачем плести? В кустах ость готовый. Я собирал дрова — видел.

— Видал, а молчишь! Пошли!

Плетень оказался небольшим, легоньким. Собственно, это был даже не плетень, а связанный из мелких жердей щит. Он лежал на шести вбитых в землю колышках и, видимо, служил когда-то столом.

Ребята живо сорвали плетень с кольев, подтащили к валежине и прислонили стоймя к входу. Затем оба взобрались наверх и крепко привязали щит к обломкам тополевых корней. Полностью закрыть широченное отверстие дупла плетень, конечно, не смог — с боков остались довольно широкие щели. Но это были уже пустяки.

— Порядок! — стряхивая со штанов труху и кусочки коры, сказал Коля. — Сидеть будем как за каменной стеной.

— А ужинать, как короли, — повторяя полюбившееся выражение и весело суетясь у костра, подхватил Петька.

Желая чем-нибудь отличиться, он решил напечь картошки, а в котелке вскипятить чай. Разве плохо, в самом деле, поработав, закусить горячей картошечкой или похлебать чаю? Но, как это ни досадно, приготовление даже такого простого ужина потребовало и умения и сноровки. Уже раскладывая костер, Петька обнаружил, что у них нечем разрубить дрова. Целиком же толстые сучья не горели. Без топора не удавалось забить и рогульки, чтобы повесить котелок. В конце концов пришлось поставить котелок с чаем в костер. Прямо в огонь бросили и картошку.

— Ничего, — сказал Петька. — Обойдемся как-нибудь без топора и без рогулек. Не так уж важно.

Коля не возражал. Однако картошке до рассуждений поваров дела не было. Сколько ее ни переворачивали, она так и не испеклись. Сверху клубни покрылись угольной коркой, а внутри оставались такими же твердыми, как и раньше. Явно издевался над голодными путешественниками и закоптившийся котелок. Вода в кем долго не закипала, а когда наконец закипела, радоваться было нечему тоже: от кипятка невыносимо разило дымом, а сверху плавал пепел и угольки.

Недовольно сопя и стараясь не глядеть друг на друга, друзья вывернули мешки. По расчетам, а них было еще много вкусных вещей. Но судьба-злодейка, словно в насмешку, приготовила сюрприз и здесь. После тщательных поисков на разостланную газету рядом с хлебом легло лишь три пряника, два огурца да горстка леденцов. От сахарного печенья, завернутого в газету, остались одни крошки. Перемешавшись с мусором и землей от геологических образцов, которые Петька совал в мешок, они годились в пищу разве только рыбам.

Так в первый же день тайга отказала беглецам почти во всем: ужине, чае, дровах. Коварно внесла поправку даже в пословицу о том, что летом каждый кустик кочевать пустит.

Угрюмо пожевав хлеба с огурцом и закусив конфетами, друзья собрали пожитки и полезли в дупло спать.

О ночевке в дупле, хищных зверях, разбойниках и всякой нечисти

В дупле улеглись так, чтобы головы приходились к выходу. В изголовье приспособили завернутые в куртки вещмешки, а вместо одеяла накрылись Петькиным плащом. Получилось тепло и удобно.

— Ну вот. Теперь дрыхни, — буркнул Коля.

Петька вздохнул и прикрыл глаза. Уставшие за день ноги ныли, в висках постукивало, щеки горели. Заснуть, конечно, было бы хорошо. Но дрема не брала. Настороженное ухо почему-то улавливало каждый звук, каждый шорох.

Сначала душу пронзило комариное пение. Проникнув в дупло, комары толклись в неподвижном воздухе и без перерыва тянули одну и ту же щемящую ноту. Звон крохотных крыльев был до того тонкий и нудный, что хотелось скрипеть зубами и топать ногами.

Будоража ночную темень, где-то у реки грохотал гром. Злые раскаты его, казалось, били в вершины сопок, с треском раскалывали камни и тут же сметали их в пропасть. За каждым ударом на минуту наступало полное безмолвно, а потом мгла наполнялась таинственными шорохами, возней и непонятными всхлипываниями. Слышался приглушенный топот, крик разбуженной или погибающей птицы, чье-то глухое бормотанье, визг.

Где-нибудь в зверинце или в кино, когда показывали всяких хищных зверей, страху перед ними не было. Они казались безобидными. Но вот здесь, в тайге, лежа в дупле старого, гнилого тополя и прислушиваясь к загадочным голосам ночи, Петька понял, что это совсем не так. Лес жил и в темноте. Звери рыскали по нему, нападали на слабых и неосторожных. И это пугало. После каждого хруста чудилась оскаленная морда медведя. При всяком непонятном вздохе в воображении рисовался пирующий над жертвой волк, и даже безобидный шелест травы на поляне наводил вдруг на мысль о легких шагах зеленоглазой рыси или пятнистого леопарда…

Как нарочно, в голову стала лезть еще всякая чертовщина. Несколько дней назад, бродя по Кедровке, Петька случайно подслушал один разговор. Деревенский мальчишка захлебываясь рассказывал, какие ловушки расставляет деду в тайге лесовик. А босоногая вихрастая девчонка клялась, что ее душил домовой. Лапы и тело у домового, рассказывала девчонка, косматые и черные, морда с зубами — собачья, а живет он на чердаке за старыми оконными рамами и выходит на прогулку только ночью.

Не веря ни в бога, ни в черта, Петька ребят, разумеется, высмеял. Однако сейчас их рассказы почему-то припомнились и показались не такими уж глупыми. Нет, он, конечно, понимал, что никакой нечисти на свете быть не может. Но одно дело понимать, а другое — чувствовать. Кто не знает, что даже дома, когда идешь в темную комнату, и то страшновато? А тут тебе не дом и не комната, а самая настоящая лесная глухомань. Если лешие в ней и не водятся, то кто же тогда шуршит и бесится на поляне? А вот вскочил на дерево, безжалостно треплет ветки и воет: «Во-о-о-он из моего дупла! З-з-задуш-ш-шу! Пр-р-рочь! Пр-р-рочь!»

От такой чепухи Петьке стало до того жутко, что он открыл глаза и, повернувшись, нарочно толкнул Колю локтем. Тот лениво потянул плащ и зашлепал губами — не лезь, мол, сплю. Но Петька догадался, что это только притворство.

— Ну и ладно, представляйся, — проворчал он и, немного успокоившись, прополз вперед, чтобы посмотреть, что делается снаружи.

Сквозь щели в плетне виднелся костер. Сейчас он еле-еле тлел. Лишь изредка, когда вспыхивали мелкие сучья, можно было различить порхающих в воздухе бабочек. Несколько раз над самым огнем бесшумно пронеслась летучая мышь. Петька рассмотрел кожистые крылья, загнутый ковшиком хвост и широко разинутую зубастую пасть. Мышь была уродливая и противная, но вовсе не страшная, потому что Петька видел ее и знал, что это за существо. А когда что-нибудь видишь и знаешь, страха уже меньше.

Не так получилось, когда взгляд оторвался от костра и качал обшаривать подступы к поляне. На первых порах увидеть, правда, ничего не удавалось: впереди стояла сплошная черная стена. Но постепенно в стороне реки на фоне неба медленно проступили едва различимые силуэты гор, замельтешили вершины деревьев. Присмотревшись к ним и окончательно успокоившись, Петька хотел уже отползти назад, как вдруг почувствовал, что покрывается холодным потом. В чернильной тьме неожиданно загорелся и потух золотой огонек. Через две секунды вспышка повторилась несколько ближе. Что это? Рысий глаз? Но почему тогда один? Волки? Тоже нет. Ой ты! Так это же… Это же папироса! Ну да! Человек крадучись идет по тропинке и время от времени затягивается папиросой! Не исключено даже, что таким способом подает сигналы сообщникам.

— Разбойники, Коля! Окружают!

— Какие еще разбойники? — Коля старался казаться спокойным, но голос его дрогнул. — Откуда им взяться?

— А я знаю? Смотри сам: идет и курит…

Коля придвинулся к щели и, поглядев во тьму, недовольно фыркнул:

— Вот заяц-то косоглазый! Это ж светлячок летает. Их в тайге другой раз тыщи бывает.

Он хотел сказать что-то еще, но неожиданно вздрогнул, осекся. В лесу совсем недалеко раздался свист. Ну да! Точнехонько такой свист, каким обмениваются разбойники с большой дороги — не очень громкий, отрывистый и многозначительный.

Шарахнувшись в глубину дупла, друзья, как по команде, хватились за ножи.

«Вот тебе и светляки!» — с ужасом подумал Петька.

В томительном ожидании прошло минут двадцать. Однако разбойники почему-то не появились. Вместо них пришел дождь. Крупные я тяжелые капли, взметая золу и шипя на угольях, щедро посыпались в костер, забарабанили по голым бокам валежины, зашуршали в траве. Постепенно монотонный шум льющейся и хлюпающей воды, смешавшись с завываниями ветра, поглотил все звуки. Не стало слышно даже, как поют над головой комары.

Переволновавшиеся мальчишки незаметно для себя смежили веки и начали похрапывать. Однако тот, кто сочтет, что на этом их ночные волнения закончились, будет неправ.

Часа через полтора после того, как прошел дождь, Петька проснулся, услышав какое-то царапанье. Неизвестный зверь, боясь заглянуть в дупло со стороны костра, пытался проникнуть в него сзади. Когтистая лапа скребла валежину то сбоку, то сверху, но делала это как-то осторожно и, пожалуй, даже робко. Немного позже, когда зверь ушел и ребята успокоились, ни с того ни с сего раздался ужасный треск. Что-то огромное с силой хлестнуло по земле, колода, в которой лежали мальчишки, дрогнула, покачнулась, и почти в ту же секунду по лесу, отдаваясь эхом, прокатился дикий звериный рев. Ничего похожего на вой волка, злобный рык медведя, а тем более не верещанье кабана или мяуканье рыси в нем не было.

— Тигр! — решили беглецы и чуть по час дрожали в ожидании того, что вот-вот в дупло сунется усатая морда и раздастся сопенье полосатого хищника. — Что теперь делать?

О том, как легко бывает забраться в лес и как трудно из него выбраться

Из-за всех передряг проснулись наутро поздно. Когда Коля глянул наружу, было уже совсем светло. Дождь перестал, но по небу по-прежнему неслись серые тучи. В траве стояли лужи, а над рекой и в распадках плавал туман.

Осторожно, стараясь не стряхнуть на себя дождевые капли, беглецы отодвинули плетень, выбрались из дупла и, оглянувшись, застыли в изумлении. Колоды, приютившей их на ночь, больше не существовало. Вместо нее на поляне валялось три обломка, поверх которых немного дальше того места, где прятались мальчишки, лежал толстый ствол упавшего ильма. До вчерашнего вечера сухое дерево стояло, должно быть, еле-еле. Когда пошел дождь, земля под ним отсырела, и великан под напором ветра с размаху грохнулся на поляну. Большой сук, сломавшись, ударил валежину в бок и перебил ее на части. Вокруг во множестве валялись гнилушки, обломки ильмовых ветвей, куски содранной коры.

— На пять метров левее — и нам бы по ногам, — поеживаясь и боязливо шмыгая носом, сказал Петька.

Коля нахмурился.

— Если бы да кабы… Собирай лучше дрова. Будем разводить огонь.

Стащить к костру сучья упавшего ильма и сунуть под них зажженную бумажку дело нетрудное. Однако бумажка, пыхнув, сгорела, а дрова даже не занялись. Пытаясь оживить гаснущее пламя, друзья сунули в него сена, разыскали под валежиной клочок сухого мха, но это не помогло. Костер, чем бы его ни пичкали, некоторое время дымил, а потом гас снова.

— У-у, чтоб вам! — обозлившись, пнул сучья Коля. — В коробке пять спичек осталось. Грейся, Петька, физзарядкой, потом в дупло. Будем ждать, когда прояснится.

Попрыгав и нехотя поборовшись, они опять нырнули в убежище.

Жуя под плащом сухую хлебную корку (конфет и пряников уже не было), Петька с грустью думал о завтраках и обедах, которыми потчевала ребят тетя Поля. Перед глазами, как во сне, проплывали то тарелка жирных щей, то поджаренная и пахнущая чесноком котлета, то большая чашка какао с пенкой.

Не забывалось и пережитое ночью. В ушах опять и опять звучали звериные крики, грохотал гром, раздавался треск падающих деревьев. Сплетаясь и путаясь, мелькали тревожные мысли о пяти спичках, оставшихся в коробке, о неудачах на рыбалке, разбойниках. Сколько страхов за один день и одну ночь! А что будет дальше?

Петька хотел было спросить об этом товарища, но не успел. Выглянув из дупла, Коля неожиданно дрыгнул ногами и полез наружу.

— Солнышко. Айда греться!

Небо, и правда, прояснилось. Серые тучи и поднявшийся из распадков туман медленно уползали вправо. Веселое солнце, взобравшись на самую высокую сопку, пригоршнями разбрасывало свет и тепло, а обрадованные пичуги подняли в лесу такой трезвон, что хоть в пляс. Похорошевшими, свежими и праздничными выглядели и деревья. На каждом листике, на каждой веточке, словно жемчужины, дрожали и переливались всеми цветами радуги крупные капли дождя.

— Хорошо! — взбираясь на исходящую паром колоду и поворачиваясь спиной к солнцу, вздохнул Петька.

— Хорошо-то хорошо, да ведь есть же надо? — буркнул Коля. — Что будем делать?

Подумав, решили вернуться к речке, пройти по знакомой тропке к дороге, а оттуда без задержки топать к Колиной бабке. Ночевка в дупле, рыбная ловля и другие таежные удовольствия больше не соблазняли.

Времени на сборы потребовалось немного. Закинув мешки за плечи и нахлобучив на головы кепки, приятели уже через минуту были в пути.

Приободрившийся и повеселевший Петька попробовал даже затянуть знакомую песенку:

— Друзья шагают в ногу широкою дорогой…

Однако допеть до конца не удалось. Уже в сотне метров от валежины — там, где кончалась вытоптанная людьми площадка, — Коля остановился. Высокая, чуть не по пояс, трава, покрывавшая поляну, была, как и деревья, осыпана бисером. Холодные, словно каленные на льду, капли роем обжигала тело не хуже крапивы.

— А знаешь что? — подумав, сказал Петька. — Давай разденемся.

— Как разденемся? Догола, что ли?

— Ну да. Оставим одни рубашки.

— Так замерзнем же.

— И пусть. Зато выйдем на дорогу — одевайся в сухое. А росу можно сбивать палками…

Размахивая хворостинами и на каждом шагу увертываясь от летящих во все стороны брызг, спустились в ложбинку, обошли рощицу черемух. Еще один поворот — и впереди должна открыться знакомая поляна. Но… ни поляны, ни омутка, ни вчерашнего переката мальчишки не увидели. Вместо небольшой ворчливой реки их встретил бешено ревущий, клокочущий и плюющийся пеной поток. Высокие кусты тальника, стоявшие раньше на берегу, сейчас, сгибаясь и трепеща, окунались в мутную воду чуть не на самой середине реки…

Это было неожиданно, страшно, но понятно. Ночью, во время дождя, над сопками вылились миллионы бочек воды. Она скатилась в долину, и река, выйдя из берегов, залила не только тальники, но и тропинку, которая вела к людям.

Друзья в растерянности постояли на пригорке, поглазели по сторонам, а потом возвратились на валежину и, как лягушата на щепке, еще долго грелись, подставляя бока солнцу.

При дневном свете приютившая их поляна казалась больше, чем в сумерках. У самого края ее, огибая колоду, тянулось что-то похожее на старую заброшенную дорогу. Во многих местах эта дорога поросла уже мелким кустарником и осинками. Однако высокая трава на твердом грунте укоренялась плохо. Мягкий гусятничек будто специально оттеснял ее в сторону, чтобы случайный прохожий, заметив это, мог догадаться, где ездили люди.

— Может, двинем по этой дороге? — предложил в конца концов Петька.

Коля сначала промолчал. Потом цыркнул сквозь зубы слюной и согласился. Да и как было не согласиться? Выбора ведь не оставалось.

Когда прошли с полкилометра и старая заросшая колея начала избираться на косогор, Петька уловил какой-то странный звук.

— Ну-ка, постой, Коля. Слышишь?

Коля прислушался, и в черных его глазах мелькнул огонек.

— Ух ты! Собаки! Честное слово, собаки! Грызутся, наверно. И тявкают.

— А может, не собаки? Другой какой зверь?

— Какой же еще?

— Да лисицы, например…

— Ага, говори! Я ж лисиц как облупленных знаю. Они и Кедровку кур воровать приходят. Лисицы лают не так — звонко, заливисто.

Лай прекратился я больше не повторялся. Не зная, что предпринять, путешественники оглянулись, и их глаза, будто по команде, остановились на старом мохнатом кедре. Вершина пристроившегося на косогоре дерева высоко поднималась над лесом и над долиной. Можно было подумать, что великана специально посадили тут для наблюдения за таежной мелюзгой.

Торопливо сбросив мешок и сандалии, Коля попробовал вскарабкаться по стволу. Раза два сорвался, расцарапал живот и руку, но до ветвей так и не добрался: они торчали высоко, а толстый ствол дерева был мокрый и скользкий.

Неудача заставила избрать кедр поскромнее. Он рос чуть ниже, был меньше, но имел своеобразную подпорку — тонкий и хилый стол другого кедра, поднимаясь от корней, дотягивался вершиной до нижних ветвей и вполне мог послужить верхолазу лестницей.

Осмотреть окрестности с дерева было тоже не просто. Коля долго шнырял между ветвями, искал место поудобнее. Но зато, когда нашел, чуть не свалился на землю от неожиданности.

— Ой, Петька! Да там же избушка!

— Ну-у! Какая еще избушка? — не поверил Петька.

— Да самая настоящая. С трубой и окнами.

— А люди есть?

— Людей нету. Одни собаки мотаются, да костер горит.

— Если костер, значит, есть и люди. А где избушка?

— Да где же ей быть? В том самом месте, где мы ночевали. Лезь сюда. Сам увидишь.

— Ой и врешь же ты! — снова усомнился Петька. — Мы ж там облазили все кусты.

— Ага! Так уж и все! — возразил Коля. — Дальше-то поляны с валежиной разве ходили? А избушка за поляной. По течению речки.

Нечего и говорить, как рады были путешественники. Шутка ли, в самом деле, после всего пережитого попасть сразу к людям?

Они уже шагали назад, как вдруг Петька дернул товарища за рукав.

— Постой. А что, если в избушке разбойники?

— Но-о! Какие еще разбойники?

— Да вчерашние. Те, что свистели.

Коля нерешительно почесал переносицу: должно быть, показалось, что Петька прав. Но над головой сияло солнце, в кустах щебетали птицы, и лес и горы выглядели так мирно, что ни о каких разбойниках не хотелось и думать.

— А, ерунда! — махнул мальчишка рукой. — Пошли!

О таежной избушке, ее странном хозяине и мирной трапезе на лужайке

Миновав место ночевки, а затем поросшую кустарником луговину, друзья уже через двадцать минут оказались у цели. Избушка, как Коля и говорил, стояла на лесной вырубке у крутого берега речки. Рядом с нею на деревянных столбах возвышался бревенчатый амбар, а чуть поодаль из земли торчало несколько длинных жердей, скрепленных вверху перекладинами.

Определять издали, есть ли хоть одна живая душа в домике, было невозможно. Во дворе же бродили только собаки да темнело что-то похожее на серый пень. Неожиданно этот пень шевельнулся, подпрыгнул и сам собой передвинулся в сторону.

— Да это ж мальчишка! — присмотревшись, воскликнул Коля. — Он разглядывает чего-то на земле, вот и прыгает, как лягуха.

Так оно я было. Странный обитатель таежной избушки приближения гостей как будто не замечал — скакал на корточках из стороны в сторону, взмахивал локтями и задержался на секунду лишь тогда, когда собаки бросились на пришельцев.

— Та! Та! — сразу же раздался над поляной звонкий повелительный окрик.

После этого всякий нормальный человек, по мнению Петьки, должен был бы подняться, окинуть незнакомцев взглядом и спросить, что им надо. Однако мальчишка, убедившись, что собаки успокоились и уже начали ловить в своих шубах блох, спокойно вернулся к прерванному занятию.

Озадаченные таким приемом беглецы стояли на дорожке и растерянно хлопали глазами.

Наконец хозяин, как бы нехотя, повернулся и встал во весь рост.

— Здравствуй, — не очень-то смело произнес Петька.

— Здравствуйте, — кивнул мальчишка. Ни удивления, ни особого интереса на его лице не отразилось по-прежнему. — Где старшие?

— Старшие? Какие еще старшие? — не понял Петька.

— Которыми вы пришли, — обходясь почему-то без предлога, уточнил мальчишка.

— Мы? Так мы ж без старших. Сами! В дупле ночевали. Вон там!

В черных глазах мальчишки мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Дупле? — снова проглатывая предлог, переспросил он.

— Ну да. Если не веришь, можем показать.

— А штаны тоже дупле оставили?

Приятели посмотрели на свои обутые в сандалии ноги, провели руками по голым ягодицам и, смутившись, стали стаскивать с плеч мешки.

— Да нет. Это мы так. Роса ж…

Пока шло одевание, новый знакомый, как и раньше, занимался своим непонятным делом. Заинтересовавшись, Петька поскорее натянул штаны и осторожно подсел к нему.

— Я погляжу. Ладно?

Мальчишка кивнул и молча показал на порхавшее над дорожкой насекомое. Тельце у насекомого было длинное, узкое, а брюшко в ярких оранжевых и черных поперечных кольцах. Насекомое держало в лапках маленького паучка и непонятно почему рыскало то вправо, то влево.

— Оса? — догадался Петька.

— Угу. Наездник.

— Почему — наездник?

— Потому. Садится гусеницу верхом, ездит.

Петька живо представил себе осу сидящей в седле на волосатом червяке, подумал, как она щелкает хлыстом, и хихикнул. Мальчишка улыбнулся тоже. А когда рядом сел Коля, не поленился объяснить, что наездники взнуздывают пауков да гусениц не для забавы, а для того, чтобы кольнуть жалом и полуживых отнести на прокорм будущим детям.

Насекомое, за которым следили ребята, должно быть, потеряло норку и потому беспрерывно металось над дорожкой. Посмотрев на него еще немного, мальчишка поднялся, расправил плечи и спросил:

— Есть хочется?

Признаться, что они не завтракали и по-настоящему даже не ужинали, было, конечно, неловко. Однако под ложечкой сосало так, что Петька не утерпел и вздохнул:

— Так хочется, что в брюхе петухи кукарекают.

Мальчишка ушел в дом и через минуту появился на пороге с котелком и двумя чашками. Чашки он поставил на столик у стены избушки, а с котелком направился к костру, в котором еще дымилась головня.

— Ты что? Варить, да? — спросил Петька.

— Нет. Греть. Кашу мясом.

— Кашу с мясом? — У Петьки даже скулы свело. — Знаешь что? Не грей. Ну да! Мы ее так, холодную… Правда, Коля?

Коля, проглотив набежавшую слюну, только кивнул. После того, как друзья вышли из лесу, он опять как-то сжался, угас и не произносил почти ни слова.

Во время еды разговаривать было неудобно: язык едва успевал управляться с кашей. Зато после завтрака Петька разошелся вовсю. Расстелив плащ на траве и улегшись животом кверху, он рассказал мальчишке и о том, как они убежали из деревни, и о рыбной ловле, и о поисках жилища. Не постеснялся вспомнить даже о страхах, которые пережили ночью.

Мальчишка сидел на кедровой чурке, строгал палку и до поры молчал. Вообще Петька заметил, что в поведении нового знакомого с самого начала чувствовалось что-то серьезное, даже чуть-чуть снисходительное. Парнишка слушал, смотрел, а сам как будто посмеивался.

Когда Петька кончил рассказ, мальчишка покрутил головой и прыснул:

— Ох, путешественники! Пошли тайгу, а боятся. Бурундуки норах хохочут.

Петька обиделся.

— Ага! Тебе-то в избушке хорошо. А будь на нашем месте, небось штанами потряс бы!

— Штанами? Потряс?

Парнишка опять засмеялся, отложил нож и вдруг, сунув в рот пальцы, свистнул. Свист получился точь-в-точь такой, какой раздавался в лесу ночью. Петька от неожиданности вздрогнул и даже сел. Вытаращил глаза и Коля. Шутник же, не обращая внимания на удивление ребят, приладил к губам ладони, нагнулся и заревел тигром.

— Ух ты! Здорово! — восхитился Петька. — Значит, это ты пугал нас вечером?

Мальчишка хмыкнул, и лицо его снова стало серьезным.

— Нет. Лесу пугает дурак. Я не дурак.

— А кто же тогда ходил возле дупла. Кровожадные?

— Угу. Кровожадные.

— Кто?

— Да кто ж? Сначала пятнистый олень. Потом козел.

Это было настолько невероятно, что беглецы не поверили. Можно ли, в самом деле, поверить, что олень свистит, как разбойник, а козел ревет страшнее тигра? «Заливает, — решил про себя Петька. — Хочется похвастать, вот и выдумывает».

Однако вслух свои соображения он не высказал. Зачем портить отношения с человеком? Мальчишка же, подметив сомнения ребят, разубеждать их не стал. Доказательства и споры по пустякам, судя по всему, были у него не в чести. Любую мысль он излагал коротко, двумя-тремя фразами. Зато деловито и толково.

Точность и разумность замечаний мальчишки Петька оценил уже во время своего рассказа о побеге. Узнав, например, что беглецы насовали в мешки хлеба, пряников да печенья, парнишка скептически улыбнулся и назвал их телятами. Он считал, что настоящему охотнику или туристу надо брать в лес муку, крупу, сало, а вместо конфет да печенья запасаться сахаром и солью. Петька с Колей над этим сначала посмеялись, но потом подумали и согласились, что мальчишка прав. Стакан пшена ведь не то, что килограмм пряников — места в мешке занимает самую малость, если же сварить из него кашу, можно наесться сразу двоим. А крохотный кусочек сала заменит по питательности не то что килограмм пряников, а даже хорошую банку консервов.

Услышав, что Петька и Коля не смогли из сырых дров разложить костер, мальчишка поднял с земли несколько палочек.

— Такие кругом были?

— Были, — кивнул Петька. — Сколько угодно.

— Тогда смотри.

Он очистил палочку от коры и начал быстро строгать ножиком так, что стружка не отлетала, а постепенно закручивалась колечком. Получился похожий на цветок венчик. Когда таких деревянных цветков набралось штук пять, мальчишка сложил их на куске бересты, прикрыл тонкими веточками и поднес горящую спичку.

— Видали?

Огонь разгорелся самое большое за две минуты.

О древнем племени лесных людей, таежных промыслах и хозяйстве охотников

Все, что ни делал мальчишка, получалось ловко, скоро и красиво. Петька почувствовал к нему уважение.

— А тебя как зовут? — спросил он. — Ты кто?

Мальчишка улыбнулся, но ответил охотно.

— Лянсо Кэмэнка. Вот кто. Ребята зовут меня просто Лян. Я удэге.

— Удэге? А это что такое? Народ, что-ли?

— Ну да. По-русски — лесные люди.

Лесные люди! Отец когда-то рассказывал, что в тайге живут нанаи, тазы и другие народы. Петька слушал его рассказ, как увлекательную повесть о каких-нибудь племенах Африки или Австралии. Но вот теперь рядом с ним сидел настоящий удэге. И не взрослый, а мальчишка.

Сообразив, что на его долю выпала неслыханная удача, Петька мигнул Коле и начал рассматривать Ляна еще внимательнее. По глупости думалось, что в нем откроется что-нибудь особенное, совсем не такое, как в других людях. Но Лян оказался, конечно, мальчишкой, как все. Ростом он был примерно с Петьку, разве чуть-чуть стройнее да худощавее. Смуглым лицом с черными смышлеными глазами смахивал на Колю. А одежду и обувь носил и вовсе обыкновенные — кирзовые сапоги с широкими голенищами, простые штаны да ситцевую рубаху. Единственное, что отличало его от беглецов, это головной убор. Вместо кепки или тюбетейки маленький удэге носил накомарник. Задний матерчатый клапан накомарника, как матросский воротник, спускался на спину, а сетка была заброшена на затылок.

В иное время, в другой обстановке такой неромантичный вид лесного человека Петьку, наверно, разочаровал бы. Какой же это лесной житель, если он почти в точности похож на городских мальчишек? Но в эту минуту было не до разочарований.

Пока ребята таращили на него глаза, Лян рассказывал о колхозе «Таежный следопыт», где работают его родители. Входят в этот колхоз, говорил мальчишка, только удэге да нанаи. Занимаются они охотой да рыболовством и живут не где-нибудь возле города, а в самом глухом районе края, у большой речки. В зимнюю пору охотники — и молодые и старые — уходят на сотни километров от дома, ловят в тайге капканами соболей, стреляют белок, бьют на мясо медведей да кабанов. Всю добычу сдают потом государству, а государство обеспечивает их хлебом, одеждой и прочим.

Летом, по закону, охотиться не полагается. Однако мужчины-удэге без дела не сидят: ремонтируют в лесу зимовья, заготовляют продукты. Заодно изучают звериные тропы, — узнают, где держатся белки, соболь.

Нынешней весной правление артели решило построить зимовья в той самой долине, где находились ребята. Лет двадцать назад здесь рубили лес, и зверя из-за этого водилось мало. Но потом заготовки древесины прекратились, и, когда охотники приехали сюда на разведку, они увидели, что в распадках развелись и соболя, и норки, и даже редкостные пятнистые олени. Тут же, у речки, была старая избушка. Охотники привели ее в порядок, завезли снаряжение, а потом уехали по делам домой. Вот уже с неделю, дожидаясь их возвращения и охраняя колхозное добро, Лян жил в домике один.

— Ты, наверно, член бригады? — полюбопытствовал Петька.

— Сказал! Я ж учусь школе.

— А почему приехал с охотниками?

— Так. Выпросился отцом каникулы.

— И не боишься один? Ночью же темно, кругом звери. И речка ворчит.

— Хо, ворчит! Я ж сколько раз ночевал тайге без крыши.

— Ну да! Зачем?

— Ходил охоту. Домой далеко, вот и ночевал.

Беглецы спросили, сколько километров до удэгейского поселка.

— Прямиком — двести, может, двести пятьдесят, — сказал Лян. — Плыть речками — семьсот будет. Только это ерунда: хорошей лодке мотором три дня ходу.

По словам мальчишки, в прежние времена удэге передвигались по таежным речкам, как черепахи: стоит человек в лодке-бате, отталкивается шестом и идет куда надо. Даже сильный молодой охотник проплывал таким способом пятьдесят километров в день. Да и то по течению. А теперь у каждого удэге и наная на бате подвесной мотор. Поставил его, закрепил как следует на корме и несись птицей.

Еще быстрее и проще переезжают лесные люди с места на место в холода. Поздно осенью, когда пройдет праздник Октябрьской революции, в поселок прилетает вертолет. Охотники грузят в кабину ружья, собак, садятся сами, и их развозят по зимовьям. В каждой таежной избушке остается четыре-пять человек. А потом вертолет время от времени наведывается к ним — привозит продукты, забирает пушнину. Прошлой зимой в каникулы Лян летал в гости к отцу. Доводилось ему кататься и на самолете.

Когда Петька услышал, что Лян летал по воздуху и что у него есть знакомый пилот, сердце заныло от зависти. Что, в самом деле? Мальчишка-таежник, не видавший ни паровоза, ни автомобиля, курсирует за облаками, как у себя дома, ты же всю жизнь провел в городе, с утра до вечера провожаешь глазами всякие ТУ да ИЛы, а пощупать руками, что оно за такое, и не можешь. Если так пойдет дальше, космонавтом разве станешь?

Рассказывая о своем житье, о колхозе, Лян показал гостям и хозяйство охотников.

В амбарушке, куда мальчишки заглянули, забравшись по приставной лесенке, лежали пузатые мешки с продуктами, под крышей белели перекладины для подвешивания оленьих туш. На разлившейся речке у берега, будто горячий конек на привязи, танцевала легкая оморочка. А о жердях, вкопанных в землю за домом. Лян сказал сначала коротко:

— Это вешала. Сушить рыбу.

Однако, увидев, что Коля с Петькой ничего не поняли, объяснил подробнее.

Промышляя рыбу, лесные люди особенно много ловят кеты — морской рыбы, которая поднимается по Амуру, заходит в Уссури и потом нерестится в мелких речках. Сейчас, правда, кеты стало меньше, чем раньше. Чтобы она не перевелась, приезжим жителям Приморья ловить ее в речках запрещают. Но удэге жить без рыбы, конечно, не могут и ловят ее по-прежнему. Только не где и как попало, а по специальным разрешениям.

«Таежный следопыт» в этом году добудет пять тысяч рыб. Из них пятьсот штук заготовят Лянов отец и его товарищи. В сентябре, когда кета подойдет к нерестилищам, охотники выловят рыб, разрежут на пласты, подсолят и развесят на вешалах для просушки. А потом вяленую рыбу перевезут домой и разделят между семьями.

— Фи! Пятьсот штук! Разве ж это много? — скривил губы Петька.

Ляна это задело.

— А мало, да? Каждая кетина — пять килограмм. Четыре охотника — две тонны. Понял? Потом будут звериные шкурки, орехи, мясо…

В сенях избушки ребята увидели капканы. Тут были и небольшие плашки для бурундуков, и хитроумные приспособления для ловли каких-то других животных покрупнее, и даже здоровенные пасти с зазубренными стальными дугами для волков. В углах стояли и висели остроги, багры, ловчие сети, проволочные решетца. Каждую такую вещь можно было рассматривать без конца.

А вот обстановка самой избушки, к великому Петькиному разочарованию, оказалась самой обыкновенной. Входя в домик, он думал о чучелах, тигриных шкурах и коллекции охотничьего оружия, а увидел всего-навсего стол со скамейкой, вешалку да широкие нары. Из оружия на стене висела одна-единственная старенькая двустволка, а из шкур, если не считать облезлой шкурки на полу перед нарами, не было ничего и вовсе.

Вздохнув, Петька повернулся и хотел уже выйти, но натолкнулся на Колю. Мальчишка стоял на пороге я не сводил глаз с ружья.

— Это чье?

— Да чье же? — стараясь казаться равнодушным, но явно гордясь, ответил Лян. — Мое, конечно. День рождения подарили.

— Но-о? Насовсем?

— Ну да.

— И ты уже стрелял?

— Сто раз!

— А в кого? Просто так, в воздух?

— Зачем воздух? Воздух стрелять — патроны тратить.

Мальчишка, оказывается, владел ружьем уже два года. Не раз ходил на промысел, убил сорок белок, много рябчиков, а прошлой зимой подкараулил даже козу и енота.

— Выходит, ты уже настоящий охотник, — с завистью сказал Коля. — Можешь промышлять сам.

— Нет, — покачал головой Лян. — Настоящий считается, когда убил медведя, кабана. А мне отец не разрешает. Говорит, рано.

О лесном озере, ловкости маленького удэге и метровых ленках

Пока завтракали, говорили да осматривали охотничье хозяйство, промелькнуло, должно быть, часа три. Выйдя опять во двор, ребята увидели, что солнце уже поворачивает к западу. Однако до вечера было еще далеко.

— А теперь что? — спросил Петька. — Может, спать?

Лян ответил не сразу. Посмотрев на небо, на речку, что-то прикинул, сощурился и только после этого ответил:

— Зачем спать? Можно рыбачить.

— Рыбачить? — посмотрел на него Коля. — В такое половодье? В речке ж одна грязь.

— Ничего. Пусть.

— Да как же «пусть»? Может, ты думаешь, острогой или сеткой?

— Нет. Острогой надо ночью, чистой воде. Будем ловить удочкой.

Коля с Петькой заявили, конечно, что ничего не выйдет — вода мутная, червей нет. Но Лян в ответ на это только посмеивался. Потом наловил кузнечиков, взял удочку и, закрыв избушку, зашагал вдоль речки.

Тропинка была узкая и неровная. Они то и дело натыкались на скрытые в траве валежины и корни, попадали и оставшиеся от дождя лужи, скользили в раскисшей глине. Петька два раза шлепнулся, Коля наколол ногу, разорвал штаны.

Когда, наконец, добрались до небольшой полянки, Лян сделал знак остановиться, а сам нырнул в кусты и пропал. Вернулся бесшумно, махнул рукой.

— Ползите пузе сюда. Тихо! Так… Теперь лежите. Я буду там, — показал он и тут же исчез опять.

Улегшись, друзья примяли траву и осмотрелись. В нескольких шагах за стеной лещинника был обрыв. Под ним, слоимо в огромном тазу, колыхалась вода, а по ту сторону открывался пологий, усыпанный галькой и поросший кустами бережок. Петька думал, что Лян привел их к старому речному руслу. Но скоро понял, что это не так. Справа в гуще зелени звонко пел небольшой ручей. Почти такое же, только более глухое журчание доносилось и слева. Видимо, это была крохотная таежная речка. Под обрывом она вымыла в грунте яму, и яма, наполнившись до краев, превратилась в озерко. Вода и нем даже после дождя была чистая и прозрачная, как стекло.

Петька вытянул шею и стал высматривать, нет ли где-нибудь под обрывом кувшинок. Неожиданно среди листьев и травинок, кружившихся внизу, блеснула яркая полоска. Казалось, кто-то пустил зеркальцем зайчика. Через минуту зайчик мелькнул опять, но уже ближе. Поперек озерка метнулись синие тени…

— Ой, Коля! — шепнул Петька. — Это же рыбы!

— Ага! — восторженно и так же тихо отозвался Коля. — Здоровые, как кони!

— Наверно, сазаны, да?

— Ну, нет! Скорее хариусы или ленки.

Перешептывание прервал шорох на другой стороне озера. Пригибаясь и осторожно раздвигая кусты, Лян медленно подходил к берегу. Вот до воды осталась метра три-четыре. Не выходя на открытое место, мальчишка осторожно присел, размотал леску и начал насаживать на крючок приманку.

— А вдруг зацепится рыбина на полпуда? — прошептал опять Петька. — Разве удочка выдержит?

— Не знаю. Может, и нет. Видишь, Лян думает?

И правда, приготовив снасть, Лян сидел на корточках, смотрел на воду, но удочку не забрасывал.

Прошло минут пять. Заедаемый комарами, Петька начал уже ворчать, как вдруг Лян размахнулся и ловко послал леску вперед.

Шлепнувшись в воду и шевеля лапками, насаженный на крючок кузнечик погнал волну. Испуганные рыбы прыснули в стороны. Однако уже через секунду одна из них как будто одумалась и, сделав петлю вокруг приманки, сверкнула серебряным боком. За ней мелькнула вторая, третья. Кузнечик ушел ко дну, леска натянулась, и под обрывом раздался плеск.

Сообразив, что рыба попалась на удочку, Петька вскочил на колени, хотел заорать, но получил тумака и лег снова.

— Тебя шилом колют, да? — зашипел Коля. — Надо орать под руку?

Тумак был, конечно, заслуженный, обижаться не приходилось. Но молча следить за тем, как Лян борется с рыбой, сил не хватало. Она ведь могла сорваться, уйти и оставить всю кампанию без ухи! В азарте Петька бил кулаком о кулак, дрыгал ногами и даже скрипел зубами.

К счастью, Лян действовал хладнокровно. Он не тащил рыбу к берегу, а дал ей сначала пометаться. Чего она только не выкидывала — и ныряла в глубину, и прыгала в воздух, и била хвостом! А мальчишка только старался не ослаблять леску да не давал подвести ее под корягу.

Наконец рыбина выдохлась, и Лян без труда выволок ее на траву.

— Ну, все! — облегченно вздохнул Петька. — Теперь насаживай нового кузнечика и начинай сначала.

Но Лян сделал почему-то иначе. Он снова притаился в кустах и стал выжидать.

— Хочет, чтобы рыба успокоилась, — догадался Коля. И не ошибся. Леска легла на воду второй раз лишь минут через десять. И все повторилось как по писаному.

— Вот здорово! — восхищенно шептал Петька. — Он же до вечера наловит столько, что вари ухи хоть бочку!

Но Лян, вытащив вторую рыбу, поднялся и начал сматывать леску.

— Выходите дорожку! — крикнул он. — Я сейчас.

Встретив мальчишку, приятели первым долгом бросились к рыбам. Это были и в самом деле ленки. Темные, с серебристым отливом, они трепыхались в траве. На солнце сверкали то оранжевые плавнички, то малиновые жабры, то молочно-белые брюшки. Ленок, пойманный первым, уже засыпал. Движения его были беспорядочные, вялые. Зато второй боролся еще изо всех сил. Лежа в нескольких шагах от речушки, он норовил скатиться к воде, извивался, юлил. Когда же Петька нагнулся, чтобы рассмотреть его поближе, вдруг прыгнул и мазнул его хвостом по губам.

— У-у, чтоб тебе! — плюнул Петька, вытираясь ладонью. — И угодит же!

Коля измерил большего ленка пядью и заявил, что он по крайней мере с полметра. На вес же рыба, по его мнению, тянула чуть ли по килограмм.

— Вот это великанище! — восхитился Петька. — А я думал, что ленки больше селедки не бывают.

— Ага, великанище! — усмехнулся Лян. — Отец наш ловит разве таких?

— А каких? Еще больших, да?

— Конечно. Попадаются восемьдесят сантиметров. Три килограмма. Видал?

Ребята спросили, почему Лян поймал всего две рыбины.

— Да зачем больше?

— Ну, чтоб хватило на завтра, на послезавтра.

— Хо! — махнул рукой Лян. — Завтра придет — поймаем опять. Живую, как эта.

— А вдруг не поймаешь? Не каждый ведь раз удача.

— Каждый раз. Голова, руки есть — тайге голоду не помрешь.

— Ага, не помрешь! — продолжал упираться Петька. — Вот не попадись эти ленки да не будь у тебя крупы на кашу, что бы нам есть?

— Не знаю. Может, сома, может, рябчика.

— А если бы не добыли ни сома, ни рябчика? Тогда что?

— Тогда козла, дикого голубя, ягоду. Мало что!

Выходило, что пищи в лесу хоть отбавляй. Надо только уметь ее взять да быть настоящим хозяином — не стрелять самок и молодых животных, не пугать зверей зря.

Назад, к избушке, Лян повел гостей не вдоль реки, как шли раньше, а звериной тропой по склону. Правда, при этом пришлось сделать солидный крюк, но мальчишки в накладе не остались. В глубокой ложбинке, полазив среди бурелома и камней, Лян показал им барсучью нору. В густых зарослях бузины разыскал птичье гнездо и спугнул колонка. По пути набрали ягод жимолости.

Не забыли беглецы и о своем деле, из-за которого оказались в тайге. В одном месте Петька подобрал кусочек цветного мрамора, в другом — тяжелый, будто налитый свинцом голыш. Коле попалась черная, похожая на стеклянную, галька, потом осколок какого-то странного камня.

Узнав, что мальчишки решили открыть залежи ископаемых, Лян взялся помогать им — сводил к ближайшей каменной осыпи, показал яму с глиной. Но по-настоящему камнями не заинтересовался.

— Охотнику они зачем? — сказал мальчишка. — Это городским да геологам нужно. Нашем поселке геологов целый отряд…

Возвратились с рыбалки уже в сумерки. Голодные и продрогшие, поскорее сварили уху, поели и полезли на нары. А как только оказались на нарах, откуда-то сразу навалился сон. Петька, правда, пробовал было противиться, хотел рассказать что-то Ляну, но не успел. За стеной, как и вчера, гулял ночной ветер, ревели и ухали звери, а он себе посвистывал носом и до утра даже не перевернулся с боку на бок.

О честолюбивых снах, вертолете и злосчастной звезде, под которой родились друзья

На следующее утро по плану, составленному и обсужденному заранее, беглецы под руководством Ляна должны были разыскать дорогу на пасеку, а потом перевалить через ближнюю сопку и заняться геологическими исследованиями. Однако этот план так планом и остался.

Под утро Петьке пригрезилось, будто он уже космонавт, Герой Советского Союза, и находится не где-нибудь в лесной избушке, а на настоящем большом космодроме. Над головой сияет солнце, справа и слева — бетонированные посадочные площадки, а сам Петр Степанович Луковкин похаживает вокруг корабля «Восход-300», примеривает космический шлем и только посвистывает: через час отправление на Юпитер! От такой картины радостно стало даже во сне. По потом тут же охватил и страх: вверху что-то зарычало, загудело, и в небе огромной птицей мелькнул звездолет. Машина сделала несколько кругов и ни с того ни с сего ринулась не к посадочной полосе, а прямо на корабль «Восход-3000». Вот она уже в какой-нибудь сотне метров. Еще секунда, миг — и все разлетится вдребезги!

Петька в ужасе закричал, рванулся и, шлепнувшись на землю… проснулся.

Никакого космодрома в действительности, конечно, не было. Знаменитый космонавт Луковкин, скатившись с нар, сидел на полу и держался за ушибленное колено. Испуганный Коля, свесив ноги с топчана, тер глаза, а Ляна нигде не было.

Вокруг творилось что-то странное и непонятное. Домишко дрожал, посуда на столе звякала. В раскрытую дверь вместе с ветром и пылью врывались какие-то щепки, клочки шерсти.

И вдруг, как по волшебству, все смолкло. Тишина такая, что стало больно ушам. А из-за порога в тишине голос Ляна:

— Вертолет! Приехал отец!

Петька в последние дни ко всяким сюрпризам и подвохам уже привык. Обвались небо или залей тайгу море, он, наверно, пожал бы только плечами и сказал, что так надо. Но тут… Он опрометью выскочил за дверь и замер от удивления. На поляне, в каких-нибудь тридцати метрах, стоял вертолет. Машина только что опустилась и еще покачивалась на амортизаторах. Винт ее медленно проворачивался, а освещенные солнцем стекла горели, как жар.

Дверь вертолета сразу же отворилась, и на землю полетели рулоны толя, связка оконных навесов, какие-то пакеты. Потом, придерживая большой ящик со стеклом, осторожно спустились пожилой удэге и молодой русский парень. Не торопясь сошел одетый в кожаную куртку пилот.

Отец Ляна прилетел не из удэгейского поселка, а прямо из города, где покупал строительные материалы и инструменты.

Лян помог перетащить в амбар груз, проводил всех в избушку, схватился за чайник. Петька же и Коля, пользуясь тем, что на них не обращают внимания, прилипли к вертолету. Да и как было не осмотреть это чудо техники? Как не потрогать тугие резиновые катки, обтянутый парусиной винт?

Еще больше удивительных вещей обнаружилось внутри машины. В помещении для пассажиров к стенам были прикреплены откидные сиденья, над ними блестели круглые, как пароходные иллюминаторы, окошки. На полу, накрытые брезентом, громоздились железные трубы, а рядом с ними на переборке горели красным какие-то цифры и стрелки. Коля хотел присесть, чтобы рассмотреть их поближе, но Петька дернул его за руку.

— Да брось ты картинки! Гляди вот! Видал?

Он стоял у кабины пилотов и от восхищения не решался перевести дух. Чего-чего только не было здесь! Горячие лучи утреннего солнца, свободно проходя сквозь стеклянный купол, ярко освещали кабину, дробились в никелированной оправе приборов, зайчиками дрожали на полу. Руки так и чесались потрогать разные кнопки и повертеть рычажки. Тут же, в кабине, было два пилотских кресла, и перед каждым на металлической тумбочке торчала похожая на мотоциклетную рукоятка.

— Руль! — догадался Петька. — Включил, повернул и… Попробуем, Коля? А? Ты тут, я — там.

Загоревшись, он шагнул вперед.

— Эй, эй! Мушкетер! Ты куда? Вертолет тебе примус, да?

Петька вздрогнул, втянул голову в плечи и повернулся.

— Да я ж… Да мы ж понарошку… Только подержаться за руль…

— За руль? — рядом с мальчишками вырос тот самый молодой парень, который помогал отцу Ляна таскать ящики. — А где он тут руль, по-твоему?

— Да вот же, — заторопился Петька. — Разве неправда? Разве не этой штукой управляют, когда вертолет летит?

— Управляют-то, конечно, этой, — улыбнулся парень. — Да только рулем она никогда не называлась. Это шаг-газ.

— Как-как? Шаг-газ? А почему?

— Так уж назвали. Если летчик повернет ручку вверх, мотор прибавляет газу, а винт увеличивает шаг и быстрее тянет машину к небу.

Парень поднялся на ступеньку и прошел в кабину. Невысокий, худощавый и темноволосый, он выглядел бы совсем взрослым, если бы не глаза. В серых живых глазах ею светилось что-то озорное, веселое, пожалуй, такое же, как у вожатого Сережи. Подметив это, Петька смекнул, что парень не из строгих, и осмелел уже окончательно.

— Дядь! А дядь! А вы кто? Летчик! Командир экипажа, да?

— А то кто же? — многозначительно кивнул парень. — Только не командир, дружок, а бери выше — второй пилот, штурман и ответственный за загрузку. Один бог в трех лицах! Понял?

Петька даже подпрыгнул от радости.

— Ответственный за загрузку?! Значит, вы можете посадить нас в кабину и покатать? Да? Покатаете, дядя?

Парень отказал.

— Ну хоть три минутки. Хоть только поднимете да опустите, — клянчил Петька.

— Ага! Только строньте вертолет с места, — робко поддакивал Коля.

Уговоры не кончились бы, наверно, до вечера. Но штурман слушать не стал. Все так же посмеиваясь, он разыскал папиросы, закрыл кабину и без церемоний выпроводил дружков из машины.

— Вот так-то, мушкетеры. Хотите кататься — проситесь у дяди Егора. Только мы вам не извозчики, а вертолет не Савраска.

Огорченные мальчишки поплелись к избушке и устроились возле поленницы. А тут, как нарочно, подлил масла в огонь еще и Лян.

Приготовив завтрак и усадив всех за еду, он взял свою чашку и подсел к беглецам.

— Ну? Чего говорил вам Вася?

— Вася? Какой Вася?

— Да штурман же. Знакомый мой.

— А-а, тот? Да что ж, хвастал, что бог в трех лицах, а покатать не взял.

— Не взял? — Лян сочувственно помолчал, хлебнул из чашки и, будто между прочим, обронил: — А я сейчас полечу.

— Ой-ой! Ври больше! — поднял глаза Петька. — Куда это?

— Поселок. Домой. Мать требует.

— А зачем? Соскучилась, что ли?

— Не знаю. Говорит, новый костюм мерить.

Помолчали опять.

— А как же мы? — сказал Коля. — Хотели собирать камни, искать дорогу, теперь…

Лян почесал ногтем нос и задумался. Но ненадолго.

— Ничего, — сказал он. — Камни найдете сами, дорогу покажет отец. Хотите — можете даже ждать меня тут. Приеду назад понедельник.

— Как приедешь? Опять вертолетом?

— Ну да. Дядя Егор и Вася везут геологам наш поселок трубы. Видали? Завтра, послезавтра возить будут тоже. Потом вернутся. Я прилечу ними и буду жить тут самого сентября.

Выход из положения получался, конечно, хоть куда. Пожить в тайге со старым охотником, посмотреть, как он выслеживает зверя, — разве это не интересно? Однако, услышав о геологах и о том, что вертолет вернется дня через два, Петька подумал совсем о другом.

— Ой, Лян! — схватил он мальчишку за руку. — У вас же там геологи! А у нас с Колей камни. Видал, сколько набрали? Что, если в коллекцию попало что-нибудь важное? А?

— Может, попало, — согласился Лян. — Так что ж?

— Как — что? Разве ты не понимаешь? Нам же позарез нужно повидать знающего человека, показать ему камни. Поговори с дядей Егором да Васей, попроси взять нас с собой.

— Ну, как же я? — заколебался маленький удэге. — Разве они послушают?

— Послушают! Послушают! — принялся уверять Петька. — Ты же — хозяин, зовешь нас в гости. А главное объясни: люди, мол, не на прогулку, а по государственному делу — открытие сделали!

Лян, наконец, решился: пошел в избушку, рассказал все отцу. Но и просьба старого охотника тоже не помогла. Пилот везти беглецов в удэгейский поселок наотрез отказался.

— Дядя ж Егор, знаете, какой? — оправдывался Лян. — Посторонних пассажиров, говорит, возить не стану.

— А про государственное дело ты ему объяснял? — напомнил Коля.

— Объяснял.

— И что же?

— Да что? Самое государственное дело, говорит, выпороть их.

О трубах с ногами, воздушном путешествии и еще одной неприятности

Завтрак закончили невесело. Напившись чаю и отодвинув кружку, Петька спросил:

— Ну что, Коля? Может, сходим на речку?

— А что там?

— Да ничего. Просто так. Посидим, подождем, пока улетит вертолет.

Река продолжала бурлить, хотя уже и не так сильно. У берега на гальке широкой полосой темнел осевший за ночь ил. Сидя у обрыва, Петька бросал в воду камешки и тяжело вздыхал:

— Эх, жизнь! Рядом такая машина, а ты гляди и не смей прокатиться. Разве дело?

Коля поддакивал, но скоро примолк.

— Ты чего? — заметил это Петька. — Живот заболел, что ли?

— Да нет. Я… я, знаешь, чего придумал? Что, если прокатиться тайком? Без разрешения?

— Ага! Как же прокатишься? Вертолет ведь не корабль с трюмами. Не спрячешься.

— А вот и спрячешься. Ты железные трубы да ящик на полу видал? Они чем накрыты? Брезентом. Залез под брезент и сиди, пока не пролетишь полдороги. Потом уже не выбросят. И назад не вернутся.

Петька с удивлением уставился на приятеля. Надо же! Маленький, щуплый, при чужих боится слово сказать, и как дойдет до опасности или до настоящего дела — ума да смелости не занимает.

Идея была, конечно, одобрена. Воспользовавшись тем, что взрослые еще чаевничали да курили, а Лян кормил собак, приятели вынесли из сеней вещички, подстерегли удобный момент и незаметно шмыгнули в машину.

— Теперь лежи и не ворошись, — уже накрывшись брезентом, сказал Коля. — Чтоб ни слуху ни духу.

Приготовления к отлету начались минут через десять. Сначала раздались голоса. Кто-то тяжело прошагал к пилотской кабине, щелкнул дверью. Потом повернулся, стал возле мальчишек.

— Гм… Наваждение, что ли? — проворчал человек и, должно быть, выглянув из машины, крикнул: — Эй, Вася! Скоро ты там?

— Да иду, иду, дядя Егор! Чего спешишь?

— Небось заспешишь тут. Нас вон не то что геологи, а и трубы уже заждались.

— Трубы? — удивился штурман. — Шутишь!

— Не шучу, а так и есть. Пешком в дорогу собрались и ноги уже отрастили. Видал?

Мальчишки почувствовали, что их тянут на свет, а в машине раздался такой хохот, что зазвенели железные переборки.

Оказывается, Коля, предупреждая об осторожности Петьку, опростоволосился сам: высунул ноги из-под брезента, и пилот, проходя мимо, увидел их.

— Эх ты! Не ворошись! — зло буркнул Петька, поднимаясь с пола и косясь на приятели.

Вася хохотал так, что брызнули слезы. Глядя на него, не удержался от улыбки и командир.

И вот эта-то веселая минутка все и решила.

— Ну, что ж, приятели? — перестав улыбаться и проводя рукой по темным волосам Коли, сказал дядя Егор. — Что прикажете делать с вами? Не знаете? А как думаешь ты, штурман?

Вася, начавший было поправлять брезент, разогнулся, глянул на командира, на мальчишек и вдруг подмигнул Петьке.

— Да что, дядя Егор… Давай, и правда, захватим их с собой? А? Пускай посмотрят, каково в воздухе…

Петька счел это за очередной розыгрыш. Но первый пилот почему-то не рассердился и даже не нахмурился. Только как бы засомневался.

— Хм… По-твоему, значит, взять? А вдруг какая закавыка? Что тогда? Впрочем, ладно. Зови-ка Ляна. Пора… Ну, а вы, мамкины дети, — это уж относилось к мальчишкам, — садитесь и ни гугу. Будете болтаться по кабине — выброшу в речку.

Как отрывались от земли и ложились на курс, Петька на радостях не заметил. По-настоящему опомнился только уже в воздухе. А когда опомнился, задохнулся от восторга.

Где-то далеко-далеко внизу спичечным коробком чернел домик. Рядом с ним, будто муравьи, суетились собаки, махал рукой человек. В отдалении мелькнула и сразу же пропала просека с телеграфными столбами, сверкнуло зеркальцем таежное озерко. А дальше без конца и края потянулись лишь поросшие лесом сопки, голые скалы да редкие маленькие болотца. Даже самые высокие горы сверху казались холмами. Крупные и мелкие речки, будто змеи, петляли между ними, а деревья и кусты были похожи на хлопья зеленой пакли, разбросанные и перепутанные ветром.

Не отрываясь смотрел на землю и Коля. От волнения, а может быть, и от страха мальчишка беспрестанно теребил ворот рубашки.

До поры до времени в кабине было тихо. Раздавалось лишь ровное жужжание винтов вертолета. Но постепенно ребята освоились и стали потихоньку переговариваться. Петька сказал, что речки почему-то не голубые и не зеленые, а какие-то серые, мутные.

— А какими же им быть? — откликнулся Коля. — После дождя всегда так.

Но Лян не согласился.

— Нет, — сказал он. — Речки, когда смотришь сверху, серые всегда.

— А болота какие? Рыжие, да? — спросил Петька.

— Ага.

— А почему?

Лян задумался.

— Наверно, ржавчина плавает, гнили много.

Долина кончилась, и вертолету пришлось перевалить через сопку. Земля вдруг приблизилась, и мальчишки отчетливо увидели под ногами скалу, огромный кедр. На зеленой лужайке у кедра испуганные ревом мотора забегали и сбились в кучку какие-то звери — один большой и два маленьких.

— Глядите! Глядите! — закричал Коля. — Свинья с поросятами. Или косуля с детьми.

Маленький удэге, присмотревшись, усмехнулся:

— Ага! Косуля! Медведица это. Искала медвежатами муравьев.

— Медведица? Откуда ты знаешь?

— Откуда. Видал, дыбы стала. А медвежата ей ноги лезут…

Из кабины вышел Вася.

— Ну что, мушкетеры? Нравится путешествовать на железной птице?

— Еще как! — крикнул Петька. — Лучше не надо.

— Тогда радуйтесь да мотайте на ус, что увидели. Скоро вашей прогулке конец.

— Как конец? — насторожился Петька. — Уже прилетели? Двести километров за двадцать минут?

— Зачем двести? — возразил штурман. — Или ты думаешь, тебя и впрямь везут к удэгейцам? Перевалим вот через сопку — и прощай.

— Почему «прощай»? Куда же вы нас денете? — взволновался Петька. — Сдадите, значит, в совхоз? Отправите назад в Кедровку? Как же это?..

Новость была как снег на голову. Столько ловчить, клянчить, а в результате оказаться в лагере и опять попасть под начало к Вере! Разве это справедливо?

Представив себе встречу с вожатой, а потом порку, которую задаст Коле мать, Петька возмутился, хотел наговорить Васе неприятных вещей, но штурман, не говоря больше ни слова, ушел в кабину.

— Правду он сказал? — повернулся Петька к Ляну. — Не заливает?

Лян покраснел.

— Нет. Он же сам говорил дяде Егору, чтобы вас взять. Пускай, говорит, покатаются. Попутно завезем их Колин совхоз. Родители скажут спасибо.

— Спаси-и-бо! — передразнил Петька. — А ты, значит, все знал и молчал? Товарищ!

— Да я что ж? Я хотел сказать. Только вы спрятались…

Ни на землю, ни на небо смотреть больше уже не хотелось. Беглецы рады были бы, чтобы все поскорее кончилось.

Но не вышло и это. Судьба, будто нарочно, затеяла с приятелями игру в кошки-мышки и накрутила в этот день столько всяких происшествий, что и не разберешься.

О срочной смене маршрута, серебряной горе и разведении паразитов

Когда стало ясно, что возвращения домой и очередной порки не избежать, Коля тяжело вздохнул и повернулся к окну. Повернулся просто так — посмотреть, не снижается ли уже машина и не следует ли приготовиться к выходу. Но никакого поселка не было видно. Наоборот, сопка, через которую они вот-вот должны были перевалить, почему-то стала уходить назад и в сторону. Изменили маршрут?

Не зная, что и подумать, мальчишка сказал об этом ребятам.

— Да ну! Выдумываешь! — не поверил Петька. Однако, убедившись, что друг прав, перепугался: — Вынужденная посадка! Ищем подходящее место.

Лян усмехнулся.

— Сам выдумываешь. Мотор же работает. Поднимаемся.

— И пусть! Разве не знаешь: когда в баках кончается горючее, а сесть некуда, летчик поднимает самолет как можно выше. Потом планирует, ищет место.

— То ж самолет.

Можно было обратиться за разъяснениями к пилотам. Но Петька этому воспротивился.

— А ну их! Лучше не связываться. Слыхали, что было сказано: по кабине не шляться?!

Будто в потемках, летели до тех пор, пока на горизонте не показались какие-то строения. Глазастый Петька первым различил множество домиков. Деревянные, с белыми шиферными крышами, они выстроились в три улицы по пологому склону сопки. Большим четырехугольником выделялась площадь, а рядом, вдоль речки, изгибалась железнодорожная колея.

Вертолет повис над поселком и, как гусеница по паутинке, стал спускаться на площадь. Со всех сторон к нему уже бежали мальчишки и девчонки. У приземистого, похожего на контору, здания собирались взрослые.

В другое время Петька и его друзья, оказавшись в незнакомом месте, постарались бы первым долгом познакомиться с ребятами. Но сейчас надо было держаться взрослых: следовало выяснить, почему вертолет свернул с дороги, и узнать о дальнейших планах пилотов.

Дядя Егор вместе с Васей и встречающими прошел в контору. За ними в дверь, на которой висела табличка «Директор леспромхоза», незаметно шмыгнули и мальчишки.

Навстречу прибывшим шагнул пожилой мужчина.

— Ага, вот и долгожданные вертолетчики. Молодец, Егор. Живо развернулся.

— Разворачиваться-то не привыкать, — вынимая из кармана папиросы, ответил пилот. — Да вы бы хоть объяснили, что тут стряслось. Летишь как угорелый, а зачем, и не знаешь.

Директор леспромхоза махнул рукой:

— А! Что тут объяснять!.. Ты про новый лесопункт слышал? Ну вот. Час назад оттуда на Кислый Ключ к телефону прискакал парень — пожар. Сгорели, говорит, продовольственный склад и бензохранилище. Двоих рабочих обожгло, одного придавило. Нужна срочная помощь.

— Делишки! — сразу посерьезнев и закладывая за ухо незажженную папиросу, протянул пилот. — Если такая штука, засиживаться нечего. Что будем делать? Решили?

— Решение простое. Берите вот доктора, — директор кивком показал на сидевшую рядом женщину, — и летите за перевал. А мы тут пока подготовим продукты. Доставите пострадавших в больницу — сразу возвращайтесь. Будем возить сахар, муку…

Дядя Егор направился было к двери, но у порога натолкнулся на мальчишек.

— Эге! А как же нам быть с пассажирами? — взглянул он на штурмана. — Не таскать же с собой?

Вася смутился, сдвинул фуражку на затылок.

— Это ты верно, дядя Егор. Получилось неладно… Хотя что тут такого? Давай оставим мушкетеров на месте. Пока будем работать за перевалом, они побродят по поселку, посмотрят, как живут лесорубы. А потом мы заберем их и дальше.

На том и порешили. Вертолет опять ушел в небо, а Петька, Лян и Коля отправились на экскурсию.

Первым делом их заинтересовали разделочные цехи — три больших сарая, в которые через большие ворота свободно въезжали самые настоящие вагоны. И первом сарае стояло в ряд несколько машин. Рабочие пропускали через них обыкновенное бревно и через минуту получали уже готовую шпалу. В другом помещении так же проворно распиливали колоду на доски, а в третьем делали телеграфные столбы.

Осмотрев разделочные цехи и склад, на котором огромными штабелями лежали кедровые и ясеневые бревна, мальчишки побывали еще возле электростанции, покатались с рабочими на дрезине. Потом играли с поселковыми мальчишками в футбол, купалась в речке, читали в клубе «Пионерскую правду».

Дядя Егор и Вася вернулись из-за перевала только после полудня.

— Вот и порядок! — пообедав в столовой и допивая кофе, сказал командир экипажа. — Пострадавшие в больницу доставлены, продукты на лесопункт завезены. Осталось перебросить трубы геологам, и можно на отдых.

— Это так, — поддакнул Вася. — Только надо поторапливаться. От удэгейцев-то до базы не близко. Как бы не прихватила ночь.

— Не прихватит. Ты иди к машине, а я загляну к директору насчет горючего. В баках — на донышке.

Обрадованные мальчишки побежали было к вертолету. Но план пилотов сорвался. Дядя Егор вернулся из конторы хмурый и недовольный.

— Что? Не дали? — встревожился Вася. — Неужто пожалели хоть ползаправки?

— Да не в том дело! — поморщился командир. — Дают хоть три. Только горючее-то у них во такое, как нам надо. Лесорубы!

Положение, как сообразил Петька, получалось не из приятных.

— И как же теперь? — спросил штурман. — Вызывать заправщика? Во что обойдется? А время?

Дядя Егор молчал.

— А что, если… — неуверенно начал Вася. — Что, если махнуть в Лиановку? Перелет небольшой, я горючее в совхозе какое угодно.

Командир, покосившись на парня, усмехнулся.

— Хитер дружок. Где бы ни был, чем бы ни занимался, а в Абрамовку так и метишь…

Вася почему-то смутился, стал уверять, что никакой задней мысли у него не было.

— Да ладно уж! Не оправдывайся, — махнул рукой дядя Егор. — Ничего другого все равно не придумать… только, если в Лиановку, то придется там и заночевать. Надо заглянуть в мотор…

Новый совхозный поселок, в который они попали, ничем особенным от других не отличался, и мальчишки решили остаться у вертолета.

— Так-так. Хотите, значит, заняться ремонтом авиационной техники? — догадался дядя Егор.

— Ну да, — подтвердил Петька. — Чего болтаться зря? Может, чем и поможем.

— Дело, — как будто согласился пилот. Но тут же добавил: — Беда только, что нам такие помощники все равно что Барбосу блохи.

— Как это? — уставился на пилота Петька.

— Да так. Без блох Барбосу-то рай, а с ними — один зубовный скрежет. Слыхал?

Это было, конечно, обидно. Но что поделаешь? Мальчишки забрались на штабель бревен и с полчаса глазели по сторонам. Потом Коля не выдержал.

— Айда на прогулку, — предложил он.

— На какую еще прогулку? — неохотно отозвался Петька. — Ночь же скоро.

— Ну и пусть. Успеем. На все про все час-полтора надо.

— А куда?

— Да хоть туда? Разве не видишь? — показал мальчишка на гряду сопок.

Там, куда показывал Коля, сверкала какая-то гора. Нет, это была, конечно, не гора, а просто скала. Но скала такая, каких не видел еще ни Петька, ни Коля, ни даже таежник Лян. Остроконечная вершина и крутые бока ее в лучах солнца сияли, словно серебряные. Казалось, кто-то нарочно взял огромную глыбу, обернул фольгой и на удивление миру бросил в зеленую чащу.

Петька вспомнил про полезные ископаемые:

— А что? Это дело! Пошли спросимся…

Дядя Егор, услышав, куда собрались ребята, пожал плечами:

— Если уж вас потянуло туда, возьмите с собой и Васю. По крайней мере что-нибудь расскажет.

Петьке показалось, что штурмана это удивило.

— Ну-у, дядя Егор? — отрываясь от работы, протянул он. — Зачем это? Я как-нибудь потом.

— Чего уж потом! — проворчал пилот. — Иди, иди, раз пускают.

Вася больше спорить не стал. Быстро вымыл руки, собрался, а когда отошли подальше, покрутил головой и даже прищелкнул от восхищения пальцами.

— Вот дядя Егор, так дядя Егор! Золото человек!

— Ну да, золото, — скептически усмехнулся Петька. — Только самоварное.

— Это почему же? — Вася даже приостановился. — Что он тебе плохого сделал?

— А что хорошего? Весь день только и знает, что хмурится да подкусывает. И за что ни возьмись, все нельзя да нельзя.

— Во-он оно что! — хмыкнул штурман. — А ты, приятель, не думал, что другие на его месте жучили бы вас, мушкетеров, еще хлеще?

— Ну да! За что это?

— Да все за то же. За ваши проделки. Ведь у дяди Егора еще недавно был такой вот герой, как ты. Все, бывало, ему нипочем, все знает лучше родителей. А что получилось? Убежал на речку, полез в омут — и поминай, как звали… Может, отцу приятно, глядя на вас, вспоминать про это?

Петька покраснел. Вот что получается, когда судишь о людях с наскоку, по одному виду!

Чтобы как-то выпутаться из неприятного положения, он отвел взгляд в сторону и недовольно спросил, почему Вася называет ребят мушкетерами.

— А что, разве неправильно? — будто не замечая Петькиной уловки, ответил вопросом на вопрос штурман. — Самые настоящие мушкетеры и есть.

— Да какие ж мушкетеры, если у нас ни шпаг, ни мушкетов? И королей сейчас тоже нету.

— А-а, ты, значит, думаешь о королевских мушкетерах? А я, брат, не по ним, а по другим вас равняю. По мушкетерам, которым не сидится на месте и которые ищут приключений. Про них еще сложена песенка. Слыхал? — И Вася негромко пропел:

Зовут, зовут мушкетеров дороги,

Манят, манят чужедальние страны…

Перебравшись по мостику через речку, пошли по склону горы.

— Видите, поля? — показал Вася на раскинувшиеся зеленые участки. — Знаете, что там растет?

— А чего знать? — равнодушно откликнулся Коля. — Пшеница небось, кукуруза да соя.

— А вот и не угадал, — засмеялся штурман.

— Тогда, значит, картошка, свекла, помидоры.

— И опять не то. Цветы! Ромашка, мята, гвоздика. А вон там колосится рожь. Думаете, она даст зерно? Совсем нет. Придут рабочие, заразят колосья грибком, и в них вместо зерен вырастут рожки спорыньи. Слыхали про такую вредную штуку?

Мальчишки, конечно, не поверили: где это видано, чтобы нормальные люди нарочно заражали посевы паразитами? Разгорелся спор. Вася поддразнивал ребят, смеялся, а потом объяснил:

— Лиановский совхоз уже много лет выращивает на полях не пшеницу и не овощи, а всякие лекарственные да пахучие травы. Сельскохозяйственный вредитель спорынья и ромашка — тоже лекарственные растения. А мята и гвоздика дают пахучие вещества. Без них нельзя приготовить ни хороших духов, ни туалетного мыла.

Миновав ржаное поле, мальчишки хотели свернуть к серебряной скале, но Вася их задержал.

— Куда? За серебряными камнями? Успеете. Да и на ночлег устроить вас надо.

— На какой ночлег? — удивился Петька. — Где же тут спать? В поле, что ли?

— Зачем в поле? Видите тропку? На ней за поворотом избушка на курьих ножках. А в той избушке баба-яга да заколдованная царевна. К ним и пойдем.

О сказочном домике, бабе-яге, священном корне и Петькиной удаче

Лесной домик, и правда, был похож на сказочную избушку. Сложенный из крупных бревен, с крутой двускатной крышей и высоким крылечком, он стоял на пригорке. Сзади над крышей, будто копье, целилась в небо огромная сломанная ветром пихта, а перед домом, разделенные узкой дорожкой и прикрытые сверху деревянными щитами, тянулись узкие гряды.

Выйдя на поляну, Вася помахал рукой сидевшей на крылечке женщине и подошел к ближней грядке.

— А вот этого красавца вам, мушкетеры, не узнать ни за что. Такие в Советском Союзе растут только в двух-трех местах. Да и те переселены от нас, из Приморья. Видали? Листья как растопыренные ладошки, а над ними стрелочка. К осени на стрелочке вместо цветов красные ягоды появятся, и тогда все грядки будут как кровью обрызганы.

Петька с Колей слушали парня серьезно. Но Лян с первых же слов заулыбался.

— Ох, задавака же ты, Вася, — сказал он. — Думаешь, один все знаешь. Другие — совсем дураки.

— А что? Может, скажешь, как называется растение? — взглянул штурман на мальчишку. — Видал его раньше?

— Конечно, видал. Всегда вижу, когда хочу.

— Где же это? На школьном участке?

— Нет, — крутнул головой Лян. — Наше растение тайге. Отец нашел, говорит: кончишь восьмой класс — выкопаем. Деньги, которые него дадут, купим пальто, сапоги, шапку.

— Ишь ты! Тогда, дружок, объясняй сам, что это такое.

Лян объяснял долго. Еще совсем недавно, как понял его Петька, это растение считалось у восточных народов священным. Выкапывать его корни могли только самые безгрешные люди и притом не лопаткой или ножом, а обязательно костяной или деревянной палочкой. На поиски счастья в тайгу человек шел без оружия, терпел всяческие страхи и нужду, а находил за лето каких-нибудь два-три корня. Но и это считалось удачей. За один грамм корешка торговцы в Шанхае или Пекине давали двести пятьдесят граммов серебра: китайские да корейские доктора считали таежное растение не просто целебным, а чудодейственным. Корень жизни, женьшень — вот как называли они его.

— Правильно я говорю? — спросил Лян у штурмана. — Но вру?

— Не врешь, — кивнул Вася. — Забыл только, что женьшень как лекарственное растение ценят сейчас во всем мире, а советские люди научились выращивать его на грядках… Ну, ладно, мушкетеры. Полюбовались и хватит. Пойдемте теперь поздороваемся с хозяйкой.

— Бабой-ягой? — усмехнулся Лян.

— Ну да. Это я называю ее так в шутку. На самом же деле она большой человек: научила людей выращивать женьшень.

Хозяйка избушки встретила гостей все так же сидя на крылечке. Склонив голову, внимательно посмотрела на мальчишек поверх очков, забавно шевельнула кончиком носа и неожиданно улыбнулась. Улыбка вышла такая теплая и добродушная, что ребята невольно улыбнулись тоже. «И никакая она не колдунья и не злюка, — подумал Петька. — Просто обыкновенная маленькая старушка».

— Это кто же, Вася? Начинающие пилоты? Твои ученики, что ли? — спросила женщина. А когда штурман рассказал, кто такие мальчишки и чем они занимаются в тайге, покачала головой и как будто даже позавидовала: — Ишь ты! Исследователи, значит? Ловко устроились: на вертолетах летают, проводников имеют. Я вон в двадцать лет и то пешком путешествовала. Бывало, так обдерусь в тайге, что я мать не узнает.

— А вы кто тут? Начальница? Ученая, да? — вступил в разговор Петька. — Правильно говорят, что это вы научили людей выращивать женьшень?

— Правильно или неправильно, а грех за мной такой водится, — улыбнулась опять женщина.

— А сами-то вы откуда все знаете?

— Да оттуда же. Раз ученая, значит и знаю. Тридцать лет присматривалась, где и как растут корни. Сама разыскивала их в тайге, сама описывала.

— Одна-одна?

— Ну нет, зачем же? Одна только начинала, а потом нас собралось много.

Знакомство завязалось как-то с ходу, без околичностей. Мальчишки так и сыпали вопросами. Время от времени вставлял в разговор словечко и Вася. Однако очень скоро Петька заметил, что парень приуныл и начал оглядываться. Не ускользнуло это и от женщины.

— Что, Вася, осматриваешься? — спросила она. — Потерял Зиночку, да? Не везет тебе, дорогой. Уехала невеста в командировку.

— Ну во-о-от, Маргарита Ивановна! — упавшим голосом протянул штурман. — Стоит появиться на часок, как вы обязательно ушлете ее по делу. Не зря я сказал ребятам, что вы баба-яга.

— Как, как? — засмеялась Маргарита Ивановна. — Баба-яга? Вот так удружил! Тогда и не обижайся, что нету невесты. Так тебе и надо! — Но, увидев, что парень огорчился всерьез, успокоила: — Ничего, ничего! Не горюй. Прискачет твоя Зиночка к ужину. Будет тут как тут.

— Правда? — просиял Вася. — А может, она уже приехала? Может, надо встретить? Помочь?

Он нахлобучил фуражку и чуть не бегом помчался обратно к поселку.

Рассказ о женьшене взволновал Петьку. «А что, если провернуть одно дельце?» — подумал он и тут же подступил к крыльцу.

Перед Маргаритой Ивановной на ступеньках лежали женьшеневые листья. Она измеряла их обыкновенной сантиметровой лентой, а потом расправляла на бумаге и обводила карандашом.

— Зачем вы это делаете? — спросил Петька. — На память?

— Вот именно, — кивнула Маргарита Ивановна. — Надо узнать, где растениям живется лучше — здесь или там, где их выращивали раньше. Если сравнивать рисунки со старыми, которые у меня есть, все будет видно как на ладони.

— А правда, что женьшень вылечивает человека от всяких болезней?

— Да как тебе сказать? Чтобы от всяких — это, конечно, чепуха. Но корешок все-таки замечательный. Лекарства из него поднимают силы человека и хорошо помогают тем, кому сделали операцию…

Закончив работу с листьями, Маргарита Ивановна пошла по плантации. Мальчишки двинулись следом. И, конечно, опять начались расспросы. Щиты над грядками были положены, оказывается, потому, что женьшень не любит солнечного света. Удобрялись растения на плантации, как ни странно, не навозом и не химическими веществами, а черной сажей да соевыми жмыхами — теми самыми жмыхами, которыми кормят свиней и коров!

— Есть у нас и настоящая лаборатория, — сказала Маргарита Ивановна. — Вот там, в домике…

Когда возвращались к избушке, Петька уже совсем собрался задать решающий вопрос. Но тут, как нарочно, Маргариту Ивановну окликнули рабочие, и она ушла к ним.

«Эх, дурак, дурак! — обругал себя Петька. — Дособирался…»

Оставшись одни, мальчишки вспомнили об экскурсии и отправились к серебряной скале.

Скала и в самом деле была удивительная — вся из какою-то серебристо-серого и очень тяжелого камня. На крутых боках ее не росли ни деревья, ни кусты, ни даже трава. Светлели только пятка голубого лишайника.

Коля с Ляном набили образцами все карманы. Петька взял камень тоже. Но на этот раз находка его не радовала. Он все думал, что так и не попросил у Маргариты Ивановны корешок.

В сумерки, закончив дела, все сидели у сложенной за домом печурки.

Вечер выдался тихий и прохладный. Высоко-высоко в небе сияли звезды. Дремал, погружаясь во тьму, лес, тянуло сыростью. Лян и Коля совали в печку поленья и орудовали кочергой. Лица их, когда открывалась дверца, отливали бронзой, и огромные плечистые тени плясали по всей поляне и, казалось, упирались головами в поднебесье. Маргарита Ивановна была почти не видна. Позвякивая посудой у маленького стола, она готовила ужин и негромко, как бы для себя самой, вспоминала о прошлом.

Петька, лежа на теплом шершавом стволе сваленной пихты, с удовольствием вдыхал запах жареного лука и смолистой хвои, жмурился и, вопреки обыкновению, не донимал никого ни вопросами, ни замечаниями. Только после того как рассказ был окончен, он пошевелился и негромко спросил:

— Маргарита Ивановна! А вы мне корешок не дадите? А?

Маргарита Ивановна перестала греметь посудой.

— Корешок? А зачем он тебе? — в вопросе было удивление.

Петька рассказал о болезни матери, об операции.

— Да-а, — задумчиво произнесли Маргарита Ивановна. — Если была операция, то женьшень, пожалуй, понадобится… Только дать тебе корень, Петя, я не могу. Плантация-то ведь не моя, а совхозная. Да и незачем вам возиться с корнями, — засохнут они. Договоримся лучше так: если доктор скажет, что женьшень маме полезен, я пришлю не корешок, а уже готовое лекарство. Купить его пока трудновато, но я достану…

Вот как здорово! Утром ты считал себя самым несчастным человеком, готов бил обозлятся на весь мир, а наступил вечер и сразу выяснилось, что день-то прошел лучше не надо. Еще бы! Вволю накататься на вертолете, побывать у лесорубов и возле серебряной скалы, а потом добыть еще и драгоценное лекарство для матери — разве это не настоящая удача?

Счастливый, Петька поблагодарил Маргариту Ивановну и вприпрыжку помчался к избушке за хлебом и табуретками.

О живом пулемете, уссурийских тиграх и сородичах Ляна

Как ни хмурился дядя Егор, как ни старался побыстрее отправить Петьку с Колей домой, это ему не удалось. Прямой дороги из Абрамовки в Кедровку, как и из леспромхоза, не было. А везти беглецов к себе и отправлять домой по железной дороге командир экипажа не хотел.

— Очень уж дальний крюк, — объяснил он Васе. — Да и опасно вывозить дружков на бойкое место: затеряются вовсе.

— Это как пить дать, — согласился штурман. — Отвезем к удэгейцам и баста. Оттуда бежать ведь некуда. А будем возвращаться — прихватим с собой.

Так они и сделали.

Вертолет снялся из Абрамовки и прилетел на место ранним утром, когда палаточный городок геологов как раз просыпался. На большой, изрытой канавами и уставленной машинами поляне пилотов и мальчишек встретили человек двадцать. Петька, схватив вещмешок, хотел уже нырнуть в толпу, чтобы поскорее разыскать специалиста и показать свои геологические находки, но Лян дернул его за руку:

— Чего спешишь? Убегут люди, да? Пойдем сначала поселок, поедим. Потом можно прийти опять.

Но так не получилось. Сразу после завтрака мать Ляна принесла к порогу тяпки и сказала, что надо окучить картошку. Сын спорить, конечно, не стал, и вся компания очутилась на огороде.

Какое-то время тяпали траву молча. Потом хозяин расхвастался.

— Вот! Видели, сколько картошки? Выкопаем — всю зиму есть хватит. А там капуста, помидоры, лук. Растет еще, знаете что? — он поманил друзей к дальней грядке и показал три или четыре кустика с кружевными листочками. — Арбуз! Поняли?

Коля потрогал растение и пожал плечами.

— Ну и что ж такого? Думаешь, у нас в Кедровке огороды хуже? Не беспокойся — еще хлеще!

Маленького удэге это обидело.

— Вас, вас! — передразнил он мальчишку. — Вы ж русские. Русские огороды сажали всегда, удэге нанаями — нет. Старики говорили: землю ковырять грех. А теперь вот картошку поселке сажают все. Лук тоже. Мы следующий год посадим даже баклажаны. Да!

— Лянсо-о-о! Ты где тут? — раздалось вдруг с улицы. За плетнем зашуршало, и между кольями просунулась черноволосая девчоночья голова. — Ты уже прилетел, да? Насовсем, да? К вам можно?

Лян нахмурился.

— Ну иди. Кто не дает? Калитка ж где, знаешь?

Девчонка скрылась, а Петька уставился на удэге.

— Это кто?

— Да кто? Нинка Пулемет. Учится нашем классе.

— Пулемет? Такая фамилия, что ли?

— Да нет. Так прозвали.

— А почему?

— Узнаете сами.

Обежав вокруг двора, девчонка юркнула в калитку и появилась на огороде. Петька посмотрел на нее и рассмеялся: маленькая, черноглазая, с кривоватыми ногами и короткими тоненькими косичками, она удивительно напоминала куклу-растрепку. Совсем кукольное было на девчонке и платье — широкое, колоколом, все в горошках.

— Значит, ты уже прилетел? Насовсем, да? — подбежав к Ляну, быстро повторила вопросы Нинка. — А эти мальчишки? Они к вам в гости, да? Они городские, да? Прилетели вертолетом тоже?

Лян покрутил головой.

— Захлебнешься же, Нинка! Говори, как люди.

— А чего — как люди? Чего — захлебнешься? Жалко что ли, что я говорю быстро? — ничуть не смутилась растрепка. — Ты лучше не прицепляйся.

— А-а, — махнул рукой Лян. — Говори, зачем пришла.

— Зачем? А ты небось не знаешь, да? Позавчера ваши охотники поймали тигра.

— Тигра? — глаза маленького удэге загорелись, губы дрогнули. — Где же он? Колхозном дворе, да?

— Нет… — девчонка хотела что-то сказать, но, спохватившись, прикусила язык и прищурилась. — Ага! А вы меня с собой посмотреть возьмете? Тогда скажу.

— Кто тебя не берет? — удивился Лян. — Хочешь — иди, не хочешь — не надо.

Тигра держали в старом поселке. Чтобы добраться до него, пришлось спуститься по косогору, переплыть на лодке через широкую речку и выбраться на зеленую поляну.

— Это не поляна, а колхозный аэродром, — объяснила Нинка. — Сюда прилетают самолеты. А все удэгейцы жили раньше вон там, справа. Видите хаты? Только эти хаты в половодье заливает водой. Оттого народ и переселился на другой берег.

— А ты удэгейка тоже? — спросил Коля.

— Ну да! Чего еще! — тряхнула косичками девчонка. — Наша семья русская. В поселке сколько хочешь русских — и учителя, и прораб, и кузнец. А мой папа пасечник. Мы приехали сюда, когда колхоз купил пасеку. Понял? Сами-то удэгейцы ухаживать за пчелами не умеют, вот и пригласили нас.

— Чего не умеют? Выдумываешь небось? — не поверил Коля.

— И вовсе нет. Не веришь — спроси Ляна. Правда, Лян, что удэге еще не умеют ухаживать за пчелами? Вот тебе! Слыхал? Они раньше и коров не держали и молоко не пили. В колхозе и сейчас только две коровы: купили, чтобы детсаду молоко было. А доят коров все равно русские…

Когда девчонка подвела ребят к одному из домов и стукнула калиткой, на пороге появилась закутанная и платок старуха. Она долго говорила с Ляном по-удэгейски, что-то ворчала, но в конце концов махнула рукой и ушла и дом.

— Чего она? — спросил Петька. — Ругается, да?

— Ага, — кивнул Лян. — Зверя, говорит, нельзя беспокоить: подохнет разрыва сердца.

— А посмотреть разрешила?

— Разрешила. Только тихо.

На цыпочках они бесшумно приблизились к бревенчатому сараю и остановились у большой некрашеной двери. Ни окошка, ни какой-нибудь дыры в ней не было. Дощатые створки прилегали друг к другу плотно, а посередине, продетый в железные скобы, висел огромный амбарный замок.

— Ложитесь землю, — шепотом скомандовал Лян и показал под дверь: — будем смотреть щелку.

Глаза привыкали к полутьме постепенно. Сначала Петька различал только какие-то корыта, ящики да бревна. Потом в углу вырисовалась сколоченная из жердей клетка, а в ней кто-то живой. Зверь бил себя хвостом по бокам, топтался и злобно фыркал.

Ребята замерли. Стало совсем тихо. Тигр лег на брюхо, прижал голову к лапам и застыл, будто мертвый. Можно было заметить только, как шевелятся его усы, горят глаза да изредка то приподнимаются, то снова ложатся круглые уши. Вот так, наверно, хищник выслеживал в лесу лосей — подкараулит в кустах, прыгнет — и готово: несчастный не успеет и пикнуть.

Представив такое, Петька поежился и тихонько шепнул про это Ляну. Но тот улыбнулся.

— Нет. Такой лося не убьет. Молодой еще. Глупый.

— Ага! — поддакнуло Нинка. — Охотники говорят, нету двух лет. Он по дурости-то и попался: душил собак, которые отбивались от дому, задрал теленка. Кабы не это, никто б его даже не трогал — гуляй себе на воле.

— А теперь куда его? Зачем держат в клетке?

Нинка, захлебываясь и глотая слова, стола объяснять, что живых зверей возят на самолетах в Иман, а потом еще дальше — в Москву. Там их отдают в цирк, зоопарк. А некоторых отправляют за границу, чтобы обменять на слонов да жирафов…

Возвращались в поселок не спеша. Когда вышли на речку, к берегу в легонькой оморочке пристал старик. Он был худой, длинный, с тощенькой седой бородой и в каком-то странном длиннополом сюртуке. По обшлагам рукавов и по борту сюртука шла красивая вышивка, а воротника не было вовсе. Вместо сапог или ботинок на старике были подвязанные веревочками меховые чулки, на голове болтался волосяной накомарник.

— Наверно, древний шаман, — шепнул Петька Коля.

Дед вытащил оморочку на берег, закурил трубку и, присев на корточки, поманил Ляна пальцем.

О чем шел разговор, ни беглецы, ни Нинка понять, конечно, не могли. Лян сказал, что дед спрашивал об отце и о делах охотников. Потом посочувствовал:

— Скучает Майсан. Хочет тайгу, да нельзя.

— А он разве охотник? Не шаман? — удавился Петька.

— Какой шаман! Шаманов давно нету. Дедушка Майсан — самый знаменитый охотник поселке.

— Точно, — подхватила Нинка. — Какого хочешь зверя возьмет! Одних медведей, знаете, сколько убил? Шестьдесят два. Вот! Только последний, проклятый, его покалечил. Видали небось, как левая щека расцарапана? И веко пластырем к брови приклеено. Это оттого, что оно не поднимается, мешает смотреть.

Петька спросил, почему у старика шаманская одежда.

— Да кто тебе сказал, что она шаманская? — возмутилась девчонка. — Самая настоящая удэгейская. Раньше так ходили все. А теперь больше ходят старики. Дед Майсан во всем живет по-старинному.

— А почему ему нельзя в тайгу? — спросил Коля.

Лян ответил по обыкновению коротко:

— Да так. Не пускают его.

Но Нинка вмешалась опять.

— Ага. Его не пускают, а он не слушается. Летом еще ничего — сидит в поселке, учит молодых охотником. А как придет зима — не удержишь: возьмет жену на веревочку, станет на лыжи — и в тайгу.

Это было похоже на шутку: лес, высокие сопки, по белому снегу, жмурясь от солнце, бредет длиннобородый старик, а за ним, как коза на привязи, — закутанная в платки бабка. Петька прыснул. Глядя на него, улыбнулся и Коля. Но на самом деле ничего смешного, оказывается, не было. Майсану, сказала девчонка, уже больше восьмидесяти лет. Правление артели назначило ему пенсию и в тайгу с молодыми охотниками не пускает: боится, как бы старик там не умер. Только деду такая жизнь не в жизнь. Чтобы охотиться, он придумал брать с собой к жену. Уйдет в тайгу километров за двадцать, поставит шалаш из корья и промышляет — сам бродит по распадкам, настораживает капканы, а бабка готовит еду.

— Ну, это ладно, — сказал Петька. — А зачем он сажает старуху на веревочку? Она не хочет? Норовит убежать? Да?

— Куда убежать? Она ж привыкла, и рада. Подышу, говорит, вольным воздухом, послушаю, как шумят кедры. Веревка потому, что бабка слепая. По поселку дед водит ее за руку, а по лесу на лыжах разве так поведешь?

На другом берегу реки компания задержалась у колхозного катера, который привез товары для магазина, потопталась возле конюшни и жеребят. Когда же поднялись по скрипучей деревянной лестнице на обрыв и оказались на главной улице поселка, Нинка и Лян наперебой стали показывать:

— А это колхозная контора…

— А там почта и стадион…

— А тут больница…

Петьку с Колей ни то, ни другое, ни третье, конечно, не заинтересовало: больницы да почты были ведь в каждом селе. Но Лян, заметив это, обиделся еще больше, чем утром на огороде.

— Думаете, это пустяки? Да? — спросил он. — Думаете, нас такое всегда было? Как же! Раньше удэге шалаше жили, грамоту даже не слыхали. А теперь поселке все молодые семилетку кончили. Врач больницы — удэге, бухгалтер конторе — удэге. Есть даже писатель. Вон том домике живет. Видите синие окна?

— Ври! Писатель! — не поверил Коля. — Настоящий?

— Конечно. Какой еще?

— А какую он написал книжку? — вставил вопрос Петька.

— Обыкновенную. Сказки удэге.

— И он тоже удэге?

Этот вопрос Ляна смутил: писатель был не удэге, а нанаец. Однако товарища выручила Нинка.

— А чего — нанаец? Чего — нанаец? — зачастила она. — Не все разно, что ли? Если хотите знать, так писатели-удэгейцы тоже есть. Да! Даже Ляновы родственники. Вот! Расскажи им, Лян, про книжку, которая в школьной библиотеке.

— Про какую книжку? — взглянул Петька на Ляна. — Правда это?

— Конечно, правда, — все еще обижаясь, подтвердил тот. — «Там, где бежит Сукпай» — вот какая книжка. Написал Джанси Кимонко. Мой родич.

— А какой родич? Дядя, брат, дедушка?

— Нет. Человек одного рода.

— Почему — рода?

— Потому. Каждая фамилия удэге значит род. Канчуга — род. Кялундзига — род. Кэмэнка — тоже. Джанси да я — Кэмэнка.

— Ишь как! Но Джанси же не Кэмэнка, а Кимонко. Ты сам сказал.

— Нет. Так написали книжке русские. Правильно надо — Кэмэнка.

О бурильных станках, приморских самоцветах и письме на фабрику сувениров

Осмотр поселковых диковинок, работа на огороде да всякие тары-бары-растабары отняли у мальчишек все утро. Петька с Колей заметили это, лишь пообедав. И, конечно, сразу же засобирались к геологам. Лян пробовал удержать их, говорил, что лучше всего пойти к геологам вечером, но беглецы не соглашались. Мало ли что может случиться с людьми до вечера? Вдруг дядя Егор и Вася вернутся не завтра или послезавтра, а уже сегодня? Может получиться и так, что нужный тебе человек уйдет вечером в кино и не захочет тратить время на разговоры.

На знакомой поляне в этот раз было шумно. В дальнем конце, корчуя пни, натужно рычал трактор. Чуть ближе тарахтела, пуская дымок, передвижная электростанция, трещали, круша породу, отбойные молотки, ухали кувалды.

Не зная, к кому обратиться, ребята остановились у площадки, на которой монтировали какое-то сооружение. Огороженное деревянными щитами и решеткой, оно напоминало большой железный станок. Рядом громоздились пять или шесть мощных дизелей, а на тонких металлических подпорках лежала собранная из труб ферма, похожая на поваленную телевизионную вышку.

— А это вышка и есть, — охотно объяснил мальчишкам рабочий, копавший огромную яму. — Только не телевизионная, а буровая. Мы ведь ищем нефть.

— Нефть? А почему вышка лежит? Она же должна стоять торчком?

— Будет и стоять. Сейчас ее пока собирают. А соберут — зацепят за верхушку тросом, поднимут.

Петька попросил рассказать, как бурят скважины.

— Да рассказать-то что! Не жалко, — берясь за лопату, сказал рабочий. — Только на слух такую штуковину вам не понять. Сходите лучше вон к той треноге да поглядите собственными глазами. То ведь не просто тренога, а вышка тоже. Только поменьше. И не для нефти, а для воды.

Срубленная из толстых бревен тренога, о которой говорил дядька, стояла неподалеку. Низ ее был забран досками и представлял собой как бы сарайчик. Впереди, у самой двери этого сарайчика, стоял станок, а сзади деловито постукивал и фыркал дизель. Обе машины, соединенные широким и толстым ремнем, дружно вращали поставленную вертикально трубу, и эта труба на глазах уходила в землю. За установкой присматривали двое рабочих. Один из них вышел покурить и, не торопясь, объяснил ребятам, как крепится труба вверху, как грызет землю. Показал вынутые из нее глиняные и каменные колбаски.

Решив, что перед ним как раз и есть человек, с которым следует посоветоваться, Петька достал камни. Но бурильщик на них даже не глянул.

— По этой части, дружки, я вам не советчик, — придавливая окурок каблуком, сказал он. — Да и другие, кто тут есть, разбираются в камнях не лучше. Придется подождать Константина Матвеевича.

Константином Матвеевичем звали начальника геологического отряда. Он с утра ушел с товарищами в тайгу и возвратился в лагерь лишь часов в пять пополудни. Заждавшиеся и уже заскучавшие от безделья приятели встретили его у самых палаток.

Но начальник отряда заметил их не сразу. Сначала сбросил рюкзак, разделся и долго умыкался за кухней. Потом разговаривал с рабочими, отдавал какие-то распоряжении, посвежевший и довольный, появился перед ребятами минут через тридцать.

— Ого! Да тут, оказывается, гости! Полпреды молодого поколения, так, что ли? — притворно удивился он, поглаживая розовую лысину.

Петька, выступив вперед, принялся излагать свое дело. Константин Матвеевич послушал, шевельнул густыми бровями и поднял руку:

— Стоп, стоп, приятель! Соловьев баснями не кормят. Идемте-ка в столовую да пообедаем. А заодно и разберем, какая у вас там докука.

Пока он обедал (приятели от угощения отказались), Петька и Коля раскладывали на столе камни и рассказывали, как их нашли. Константин Матвеевич кивал головой, изредка задавал вопросы. А когда мальчишки умолкли, сказал:

— Та-а-ак… Решили, значит, осчастливить человечество? Да?

— Как осчастливить? — не понимая, куда клонит геолог, спросил Петька.

— Ну как же? Сбежали из дому, поколесили три дня по тайге и готово: получайте открытие! Стройте, мол, шахты да рудники, а нам даешь славу. Так, что ли? Герои!

Петька, конечно, надулся. Столько мотаться по дебрям, от всей души стараться для государства и вдруг…

— Смеетесь, да? Мы ж делали дело. Видали вон, сколько камней?

Константин Матвеевич скользнул взглядом по коллекции.

— Что же? Камней в тайге бери хоть вагоны. А толку? Надо же точно звать, где залегает порода, сколько ее, что находится рядом. Полагается вести подробные записи. А вы что скажете?

Геолог взял камень.

— Этот где взяли?

— Возле того ручья, в котором ловили ленков, — припомнил Петька.

— А этот?

— Этот, кажется, в леспромхозе.

— А тот?

— Тот? Тот, наверно, на речке возле Ляновой избушки. Правда, Коля?

Константин Матвеевич покачал головой и засмеялся.

— Вот видите? «Кажется! Наверно! На речке!» Ничего по-настоящему не известно. Все приблизительно. А ведь камень, который вы нашли на речке, могло принести за триста километров. Искать по нему месторождение — значит, тратить время напрасно.

Константин Матвеевич помолчал, потом хитровато прищурился:

— Хотите, я сам скажу, где вы взяли эти камни? И назову их…

Мальчишки недоверчиво переглянулись.

— Да, да, не удивляйтесь. Скажу все, как есть. Вот это знаете что? Касситерит — оловянная руда из Абрамовки. Камешек лучше не надо. Жаль только, что у Серебряной скалы его мало. Ни рудника, ни шахты там не поставить… А вот это — мрамор. Видите, какой чистенький да прозрачный? Вы подобрали его на лесосеке в леспромхозе… Это гранит…

Один за другим образцы пород ложились перед мальчишками, и Константин Матвеевич называл их, указывая, где находится залежи, какие они по величине, для чего могут быть использованы.

Оказывается, отдельные скалы да горы приморских геологов интересуют уже мало. Все они давным-давно изучены и занесены на специальную карту. Константин Матвеевич сам сочинял эту карту и чуть не на животе облазил всю тайгу. Теперь геологов интересуют месторождения посолиднее. Разные руды они обнаруживают специальными приборами с воздуха, а минеральные воды да нефть нащупывают глубокими скважинами. И на каждое открытие отряды ученых и рабочих затрачивают не сутки, не месяцы, а целые годы. Где уж тут отличиться мальчишкам!

Скиснув, Петька долго сидел понурившись, переживал: с чем вернешься в лагерь? Как козырнешь открытием перед вожатой? Потом разозлился и, вскочив, начал швырять камни, куда попало:

— Пропадай моя телега, все четыре колеса!

За две-три минуты от коллекции не осталось бы и следа, но его остановил Константин Матвеевич.

— Зачем же бросать добро? — прихлебывая чай, спросил он. — Собирал, собирал, а теперь на ветер?

— А куда же их еще? — удивился Петька. — Сами же сказали, что они вам не нужны.

— Мне-то, разумеется, не нужны. А вот тебе да таким, как ты, пригодятся. Если камни положить на полочку да написать к каждому ярлычок, знаешь, какая получится коллекция? Учитель географии оторвет с руками.

Это была мысль! На худой конец Вере ведь можно сунуть под нос и коллекцию. Совсем неплохо изучить минералы и самому.

Камни тут же были собраны снова, и мальчишки попросили геолога помочь описать их. Константин Матвеевич, разумеется, не отказал, но о чем-то задумался.

— Да-а… Можно было бы сделать и еще одно дельце, — сказал наконец он. — Вот только боюсь, не подведете ли…

Петьку и Колю такое недоверие обидело. Они стали уверять, что никогда в жизни еще никого не подводили.

— Ну хорошо, хорошо! — согласился геолог. — Несите тогда мою полевую сумку. Напишем моим знакомым.

Письмо получилась короткое и деловое:

Дорогие товарищи!

Месяца два назад вы просили меня собрать и прислать для пробы хотя бы немного приморских самоцветов. Рабочим отряда и мне самому сбором камней заниматься, конечно, некогда. Но сейчас у нас здесь появились друзья, пионеры. И они вызвались помочь вам. Вместе с этим письмом ребята высылают первую партию камней. Если посылка вас устроит, поблагодарите мальчишек и напишите им снова. Они — народ стоящий, помогут.

С уважением начальник геологического отряда К. ВАНИН.

— Вот вам и дельце, — вырвав листок из блокнота и передавая его Петьке, сказал геолог. — Наберите в тайге камней, сложите в ящик и вместе с этим письмом пошлите на фабрику сувениров. Понятно? Только уговор: меня не подводить.

— А чего это — сувениры? — спросил Лян. — Какие-нибудь машины, да?

Константин Матвеевич улыбнулся:

— Да нет. Сувенирами называются памятные вещички. Человек, который побывал в дальних краях, обязательно хочет привезти домой какую-нибудь вещицу — шкатулку занятную, игрушку, значок. Это и есть сувениры.

— А из камней сувениры разве получатся? — неуверенно подал голос Коля. — Они же тяжелые.

— Из тяжелых да некрасивых, конечно, не получатся, — сказал Константин Матвеевич. — Но из таких, как вот этот, можно делать и бусы, и брошки, и серьги. Видишь, какой он желтенький да прозрачный? Это наш, приморский, янтарь — халцедон. А вот это — кальцит… Вон там кусочек граната, кристалл флюорита. Их и собирайте…

О бесплодном ожидании, генеральном совете у карты и заветном рубле, которого не хватало на кашу

Два дня мальчишки только и знали, что осматривали колхозное хозяйство, катались на оморочках да вертелись около геологов на стройке. Казалось бы, чем плохо? Отдыхай себе, веселись. Однако если у серьезного человека нет настоящего дела, то никакие развлечения устроить его, конечно, не могут. Рано или поздно он заскучает. Так случилось и с Петькой. Уже на третий день он почувствовал на душе какую-то тяжесть и бродил вслед за Ляном и Колей без всякого настроения. А тут еще одолели тревожные мысли.

Дядя Егор сказал, что вернется самое позднее через сутки. Но прошло двое, потом трое суток, а вертолет так и не появлялся. Воскресенье, в которое Петька назначил отцу свидание на пасеке, давно прошло. Дома наверняка забили уже тревогу, а он сидел за двести километров от условленного места и даже не знал, как туда добраться.

Коля чувствовал себя неспокойно тоже. Днем он, правда, еще крепился, только изредка, будто невзначай, вспоминал Андрюшку. Но ночью — Петька слышал — говорил во сне, звал мать.

— Эх, был бы в кармане хоть рубль! — с ожесточением швыряя под ноги кепку, сказал на четвертый день Коля.

Они вдвоем стояли на веранде колхозного клуба и вот уже с полчаса рассматривали вывешенную там карту охотничьих угодий удэге. Надо было что-то предпринимать, а ни одно путное соображение в голову не приходило.

— Ну и что, если рубль? — неохотно отозвался Петька. — Довез бы он тебя до Кедровки, что ли?

— Не надо меня довозить. Я и сам бы дошел. Ясно? Плюнул бы на всякие твои оморочки, взял в руки палку и айда.

Намек на оморочку был не случайным. Петька только что предложил сесть в лодку и спуститься по реке до железной дороги. Но Коле план не понравился. Взять лодку без разрешения, сказал он, — значит украсть. И потом, горная река — не шоссе: перевернешься — еще утонешь.

— Да как же ты пойдешь? — возразил Петька. — До твоей бабки отсюда ведь двести километров. И все по дремучей тайге.

— И ладно, — упрямо топнул Коля. — Сидеть на месте да ждать, по-твоему, лучше? И не такая уж тайга дремучая. Смотри вот! — Он повернулся к карте. — От поселка к этому зимовью идет тропка. Видал? Расстояние — двадцать километров. От зимовья дорога — к сплавному пикету. Там дом. Еще дальше — старая пасека, потом Абрамовка и леспромхоз. Если хорошенько рассчитать, так в дупле ночевать не придется. И через неделю будем в Кедровке.

— Но идти же двести километров! — опять возразил Петька. — Заблудимся.

— Да чего ты заладил: двести, двести! — совсем уже разозлился Коля. — Или тебя заставляют их бегом пробежать, что ли? И заблудится тут только дурак: все же время по речке.

Петька вынужден был признать, что товарищ прав. Все дело, и правда, сводилось только к рублю, необходимому на пропитание, — именно к рублю, а не к трешке и не к пятерке. Коля считал, что разную мелочь из съестного, вроде жимолости или земляники, можно найти в пути. Не исключено, что на удочку попадется ленок или гольян. Но в основном рассчитывать надо было все же на пшенный или гороховый концентрат. На рубль такого концентрата в сельмаге можно купить восемь пачек. А из пачки выходит две порции каши…

И Петька сдался. Только сказал, что концентрата хватит не больше чем на три дня, а идти на пасеку по крайней мере неделю.

— И пускай, — ответил Коля. — За три-то дня мы где уже будем? В Абрамовке, у Маргариты Ивановны! А еще через два или три дня заявимся в леспромхоз. Неужто там не дадут на дорогу по рублику.

Было решено занять деньги у матери Ляна или у кого-нибудь из геологов.

Петька уже напал срисовывать будущий маршрут в подаренную Константином Матвеевичем тетрадь, как вдруг услышал:

— Петька, Колька! Вы чего тут расселись? Все сбились с ног, ищут их, а они прохлаждаются. Вот еще шалапутные!

Вывернувшись из-за угла и поднимая босыми ногами пыль, к клубу мчалась Нинка.

— Ну да, чего смотрите? — продолжала девчонка. — Айда в контору! Вот уплывут без вас, будете знать, раззявы!

— В какую еще контору? Кто уплывет? — нахмурился Петька. — Ты, Пулемет, без толку не трещи, говори по порядку.

— А я разве не по порядку? — обиделась Нинка. — Вас же Лука Иваныч требует. Председатель колхоза. Вот! Домой отправлять будет.

Луку Иваныча Петька и Коля уже знали. Дядя Егор, улетая из поселка, наказывал им в случае чего обращаться к председателю колхоза и во всем слушать его. Однако хорошие отношения с пожилым рябоватым нанайцем у приятелей не наладились. Позавчера, например, когда они пришли в контору справиться, почему не прилетает вертолет, Лука Иваныч просто-напросто рассердился.

— Вертолет! Вертолет! — закричал он. — Провалиться бы вашему вертолету вместе с Егором. Летают тут всякие, денежки получают, а как до расчета, так сразу в кусты! Не ходите ко мне, не спрашивайте.

— Да куда же нам? Что делать? — чувствуя, как дрожит голос и навертываются на глаза слезы, сказал Петька.

— А то вот и делать, — заявил председатель. — Слыхал поговорку: зайцы скачут — зайцы плачут? Это про вас. Как прилетели, так и улетайте.

Вспомнив об этом неприятном разговоре, мальчишки Нинке, конечно, не поверили, обозвали ее вруньей. Нинка возмутилась, замахала руками. Они бы, наверно, совсем поссорились, да прибежал Лян и объяснил, в чем дело. К зимовью, где остался его отец, идут моторные баты, и председатель колхоза решил отправить беглецов с охотниками. Лян едет тоже. Только надо торопиться: охотники ждать не станут.

Приятели со всех ног пустились за пожитками, но Петька и тут еще пытался доказать, что Лука Иванович вспомнить о них не мог.

— Ну вот еще: Лука Иванович, Лука Иванович! — рассердился Лян. — Я ж говорил: он всегда ругается, кричит. А самом деле добрый. Да! Прошлом году брат собрался институт, пошел контору документами. Лука Иванович стучал кулаками тоже: жулики, говорит, город убегаете, зверя ловить не хотите. И прогнал. Только после принес справку сам. Еще дал и денег — премию. Хороший, говорит, охотник был, жалко.

— Ага! То ж он со своими. А мы для него чужие. Как хотите, говорит, так и уезжайте.

— Так что ж? Он обиделся дядю Егора. Дядя Егор обещал прилететь, а не прилетел. Теперь вези вот груз батами.

Председатель колхоза был на берегу. Охотники таскали из склада ящики, укладывали в покачивающиеся на волнах баты, а он проверял моторы, подсказывал, как лучше разместить груз.

Лука Иванович подозвал мальчишек и строго предупредил:

— Поедете не вместе, а каждый отдельно. И чтобы без фокусов. Ясно? Вздумаете бежать — охотники разыщут. Но тогда уж не пеняйте — сдадим в милицию.

О походе на батах, трудностях лоцманской службы и прочем

Охотники в последний раз осмотрели груз, переложили кое-какие вещи поудобнее и, сделав каждый на своей лодке круг по воде, ушли домой.

— За продуктами и попрощаться с родными, — объяснила Нинка.

В ожидании взрослых компания устроилась на перевернутом вверх дном бате. Петька, вытащив из кармана тетрадь — ту самую, в которую перерисовывал план охотничьих угодий, — заявил, что будет, по совету Константина Матвеевича, вести подробный дневник. Такой документ, мол, может пригодиться в будущем.

Коля сказал, что хочет собирать камни и научиться водить лодку. Но Лян дружков высмеял.

— Напланировали! Размечтались! Думаете, будет время играть камешки да писать?

— А что? — посмотрел на него Петька. — Не будет? Лодка ведь плывет, а ты себе пиши да пиши.

— Ага, пиши! А кто станет смотреть коряга, камни? Кто будет таскать валежник, варить кашу?

В дороге, объяснил Лян, праздных пассажиров и ротозеев не бывает. Каждая пара глаз и рук на счету, и каждый должен знать свои обязанности…

С удэгейским поселком и его обитателями распрощались примерно в полдень. Поблагодарив Лянову мать за гостеприимство, Петька с Колей забрались в лодки, помахали кепками Нинке, и маленькая флотилия отчалила от берега.

Уже в каком-нибудь километре от пристани, подходя к повороту реки, баты выстроились в нитку. Впереди, показывая дорогу, на тяжело осевшей посудине шел старый неразговорчивый удэге. Пристроившись на носу бата и внимательно глядя в воду, с ним плыл Лян. Вторым, стараясь не попадать на волну и в то же время не отставая, шел скуластый стриженный под машинку парень с Петькой. А в конце, замыкая процессию, на самой быстроходной лодке выписывали по воде зигзаги невысокий крепкий охотник и Коля.

Быть впередсмотрящим на таком маленьком корабле, как бат, оказалось, и правда, непросто. Широкая и с виду спокойная таежная река на самом деле была очень коварной. На каждом километре она раз пять поворачивала то вправо, то влево, разбивалась на множество проток и чуть не ежеминутно меняла и скорость течения, и глубину. Вдобавок к этому часто попадались коряги, камни и перекаты. Затонувшие деревья с торчащими во все стороны корнями и ветвями встречались даже в самых глубоких местах. Гранитные глыбы коварно подстерегали путников у высоких скалистых берегов, а перекаты грозили разбить баты как раз там, где скалы расступались и река катилась по ровному жесткому ложу из гальки.

Все это Петька должен был своевременно заметить и заранее предупредить рулевого об опасности. Подводные камни и затонувшие деревья они осторожно обходили стороной, на мелких местах сбавляли скорость, а достигнув очередного переката, нередко выключали мотор и даже выбирались из лодки, чтобы провести ее за собой.

Если бы так пришлось плыть до самого вечера, не выдержал бы, наверно, никто. Шутка ли целыми часами таращиться в воду? Голова кружится, в глазах рябит — того и гляди вывалишься за борт. Но, к счастью, уже километров через пятьдесят река стала глубже. К тому же Петька приспособился: смекнув, что их бат идет строго за батом старого охотника, он начал смотреть не столько в воду, сколько на Ляна. Достаточно было мальчишке поднять руку и показать вправо или влево, как Петька повторял сигнал, и вторая лодка обходила препятствие так же, как первая.

Когда выбрались на настоящий речной простор и немного передохнули, Петька поднялся с сиденья и осмотрелся. Перед ним до самого горизонта расстилалась река. Она искрилась, играла серебром и как зеркало отражала в себе все: и высокие берега, и крохотные, поросшие тальником островки, и длинные, высовывающиеся из воды сучья. Над головой, в высоком прозрачном небе, медленно плыли белые облака, сияло солнце, а на горизонте, как нарисованные, поднимались синие-пресиние горы. Да! Если бы раньше кто-нибудь сказал Петьке, что горы могут быть такими синими, он, наверно, никогда не поверил бы.

На высоких обрывистых крутоярах стояли стройные ясени, шелестели под ветром узорчатыми листьями дубы и клены. На склонах сопок треугольными пятнами темнели острые вершинки елей, цвели, обвитые виноградом и лимонником, кусты бузины, а вдоль заболоченных тихих проток щетинились тальники.

У крутых поворотов река подмывала песчаный берег, и огромные, еще живые деревья, свисая вниз, цеплялись за землю всего одним-двумя корнями. Стоило, казалось, крикнуть, бросить камень, как они оборвутся и с треском, ломая ветви, рухнут в пучину. Многие и падали: в реке возле обрывов часто попадались коряги с еще зелеными листьями.

— Что, красиво? — заметив, что Петька любуется окрестностями, впервые за всю дорогу улыбнулся его спутник. — Нравятся наши горы?

Петька кивнул.

— Вот и запомни, — сказал парень. — Это Самурские горы. Потом до самой Кедровки пойдут Синие. Так и называется: Синий хребет. Я нашу тайгу да речки с сопками люблю тоже. Везде ездил, все повидал. А вот вернулся, и больше уже не уеду…

Если бы Петька вздумал писать в дневнике обо всем, что увидел во время путешествия на батах, ему не хватило бы и пяти тетрадей. Но он в подробности, конечно, не вдавался, и поэтому изложил все на нескольких страницах.

«2 июля. На ночь остановились у охотников за растениями. Их тут целая семья: отец, мать и двое мальчишек. Все лето они собирают полынь, багульник да ландыши, сушат их, а потом сдают в аптеку.

Утром позавтракали и почти сразу выплыли в большую реку. Я даже растерялся: не река, а речища. Вода от солнца блестит, глаза режет, а другой берег из лодки чуть-чуть виден — только песчаная полоса да голубые горы.

Коряги встречаются теперь только под берегом. Но мы плывем стороной и на них не наскакиваем. Баты против течения проходят за час не больше как пятнадцать километров. Ползем черепахами.

На большой реке через час или два старика с Ляном, а потом и нас остановили пограничники. Все они были в зеленых фуражках и с автоматами. А один вел здоровенную овчарку.

Пока солдаты разговаривали с охотниками, мы с Колей и Ляном рассматривали автоматы. Только подержать их пограничники не дали. Посредине речки, оказывается, проходила граница. Солдаты были в наряде.

Коля хотел подружиться с овчаркой и бросил ей конфету. Только собака так клацнула зубами, так рыкнула, что он отскочил как ошпаренный. Не зря пишут, что шпионы боятся овчарок больше, чем пистолета.

Потом весь день плыли и разговаривали про диких животных.

Охотник, с которым я плыву, — его зовут Толей — показал мне журавля и полосатых поросят, которые возились в болоте. В одном месте на песчаной косе пила воду и все время оглядывалась серенькая косуля с козленком. А перед вечером я заметил на круче горелый пень и сказал, что там был пожар. Толя посмотрел, засмеялся и повернул бат к берегу. Вот, говорит, сейчас посмотришь, какой там пожар. А потом как свистнет! А пень как прыгнет, как рявкнет! И сразу вниз! Земля кругом сыплется, листья летят, а он только кувыркается да визжит. Так и плюхнулся в воду.

Оказалось, что это не пень, а самый настоящий черный медведь. Он собирал на круче ягоды и на речку не смотрел. Когда же Толя свистнул, медведь с перепугу скакнул и сорвался.

3 июля. Опять плыли по большой реке. Видели три парохода и плот из бревен. На плоту жгли костер и варили кашу. А позади было здоровенное весло — руль. Им поворачивали плот, куда надо.

Потом стали попадаться села, большие и маленькие. Толя с охотниками ходил в магазин за табаком. А мы смотрели, как рыбаки тащили невод. Невод был на целых двести метров. И люди волокли его не то что руками, а даже лошадями…

В одним месте над высокой сопкой и над деревьями, когда мы плыли, выросла вдруг желтая церковь. Сначала показалось, будто она висит в воздухе. Но потом речка повернула, и рядом с церковью на горе завиднелись большие дома и сады.

Толя сказал, что это знаменитый курорт. А до революции был монастырь.

Монастырь — это значит поповская артель. Живут в артели только мужчины или только женщины. И не по квартирам, а, как солдаты, в казармах. Столовая у них общая, а одежда у всех одинаковая, будто в армии. Только, конечно, не гимнастерка и не шинель, а черная ряса.

В старину считалось, что монахи и ночью и днем молятся за людей, упрашивают бога простить им грехи. Но на самом деле это было вранье. И монахи, и их монастырские начальники служили в церкви для обмана — чтобы верующие несли им за молитвы деньги. А потом заставляли еще верующих работать у себя на полях и в хозяйстве.

Толя сказал, что у монастыря были тысячи гектаров земли. Потом мельницы, лесопилки, свечной завод. Монахи без конца торговали награбленным, занимались обдираловкой, жульничали.

Советская власть правильно сделала, что разогнала их, а в монастыре устроила санаторий.

4 июля. Сегодня лодки свернули с большой реки в меньшую и поплыли в горы. Опять стало трудно. В одном месте старик с Ляном не доглядели и налетели на корягу. Бат перевернулся, и все полетели в воду. Хорошо еще, что было неглубоко. Все начали нырять и таскать вещи на берег. А дедово ружье искали целых полчаса, потому что его отнесло течением.

Места пошли опять дикие и красивые. Лес на берегах, как и вокруг удэгейского поселка, стал очень густой и высокий. Чуть не на каждом повороте попадались скалы. А кое-где лодки плыли между ними по коридору. Сверху светилось небо, а справа и слева поднимались каменные стены.

Теперь старик плыл очень осторожно и часто останавливался на отдых.

На одной остановке Толя повел нас к водопаду. Ух и красотищи же!

Большой ручей тек по тайге. До речки оставалось уже немного — шагов пятьдесят. Но тут на дороге попался обрыв. Человек или зверь его, конечно, обошел бы, а воде что? Она как текла, так и потекла. Над обрывом получилась зеленая водяная стена. Ниже она разрывается, пенится, и, белая, как молоко падает в яму. А и яме… Ух, что там делается! Все бушует, клокочет и кружится. Шум такой, что не слышно своего голоса. А вокруг еще брызги и радуга. Ну да! Дождя нет, а над водопадом самая настоящая радуга — синяя, зеленая, красная!..

В другой раз, когда остановились на отдых, старый удэге показал нам маленький ключик. Вода в нем кипела, как в котле, но была холоднущая-холоднущая. И с газом. Толя сказал, что это нарзан и что охотники-удэге нашли нарзанных ключей штук сто. Такой же ключ, только большой, бьет из земли и в санатории.

Коля с Ляном высмотрели на реке песчаный обрыв. Он был, как слоеный торт, весь из темных да желтых пластов. И постепенно обваливался. А в песке под обрывом блестели камни. Попадались и такие самоцветы, какие показывал Константин Матвеевич. Мы насобирали их целую сумку. А по обрыву лазить взрослые не разрешили. Как бы, говорят, не получился обвал, не задавило землей».

О возвращении восвояси, зловредном Валете и неожиданном посетителе

На четвертые сутки и полдень маленьком флотилия была почти у цели. До охотничьей избушки оставалось каких-нибудь тридцать — сорок километров, как вдруг старик удэге причалил к берегу и приказал таскать ящики в лес.

— Будем строить тут зимовье, — объяснил Толя. — Разгрузимся и поедем за бригадиром. Заодно доставим и вас.

Через несколько часов Лян уже рассказывал отцу о матери и домашних делах.

Бригадир охотников и старый удэге, доставивший ребят на бате, как и полагается истым таежникам поговорили, подымили трубками. Но засиживаться долго не стали. Надавав сыну всяких распоряжений и сказав, что вернется дня через два, отец Ляна сел со стариком в лодку и уехал. А мальчишки остались на берегу и задумались, что делать дальше.

Коля предложил двинуть сразу на пасеку. Петьке хотелось того же: ведь на пасеке ждало письмо от отца. Но наступал вечер, а дорога была неизвестна. Что, как заблудишься?

Лян сказал, что идти сейчас нельзя: отец не разрешил оставлять избушку вечером. А завтра он сможет проводить их до самой пасеки. И это даже будет лучше: взрослые при посторонних бранятся меньше и, может быть, накажут беглецов не так строго.

Так и решили.

Лян сходил за водой и картошкой, разжег костер. Коля взялся за топор и дрова, а Петька сел у колоды и начал чистить сома — его поймал отец Ляна и оставил в садке.

— А все-таки в городе интереснее, — сказал Петька. — Скорей бы уж домой!

— Чем тебе не интересно у нас? — спросил Лян. — Мало всяких деревьев, зверей, ягод?

— Да нет. Я не про то, — поспешил поправиться Петька. — Здесь же, хоть к интересно, да глухомань, лес. В городе кино, машины.

— А нас нету кино, машин? Нету моторов лодках, да? — загорячился Лян. — А бурильные станки?

Петька попытался схитрить, сказал, что в городах больше образованных людей.

— Там можно стать даже космонавтом, — заявил он.

Но тут не смолчал и Коля.

— И чего ты, Петька, врешь? Чего расхвастался? А Маргарита Ивановна тебе не образованная, да? А вертолетчик Вася или Константин Матвеевич? Может, они не сумели выучиться на кого хотели? И про космонавтов не болтай тоже. Если Вася-вертолетчик захочет, так небось полетит на луну раньше, чем ты…

Теперь уже Петька не знал, что сказать, и растерянно молчал.

Вдруг одна из собак, спокойно дремавших у порога, подпрыгнули и, громко залаяв, бросилась к лесу.

— Та! Та! — закричал на нее Лян.

Собака нехотя вернулась, а маленький удэге вышел вперед и, приставив руку козырьком ко лбу, начал всматриваться в кусты.

Сначала ничего видно не было. Но потом на повороте тропы в траве замелькало что-то рыжее.

— Собака, — определил Лян.

— Ага, — подтвердил и Петька. Он тоже поставил ладонь козырьком, прищурился и вдруг узнал: — Ой, Коля! Да это… это ж… Валет!

Коля бросил палку, которой подправлял костер, и присмотрелся:

— А я тебе не говорил? Он же, проклятый, и под землей сыщет.

— И правда. Только как же он через речку?

Валет приближался медленно и устало. Голова его была опущена, язык чуть не волочился по земле, а поврежденный глаз беспрестанно то открывался, то закрывался. Подойдя к хозяину, пес искоса взглянул на него и тут же улегся на землю.

— Явился? — недружелюбно спросил Коля. — Не сиделось дома, да? Или, может, тебя кто увел?

Валет виновато вильнул хвостом и оскалился.

Коля со злостью плюнул в угли и отвернулся. Вдруг Валет приподнялся и залаял. Его тотчас же поддержали остальные собаки.

— Ну, чего разошлись? Зверь там какой, что ли? — выходя вперед, сказал Коля.

— Не зверь. Человек, — объяснил Лян. — Не слышишь разве?

— А чего слышать? Они ж все равно гавкают, что на людей, что на зверя.

— Нет, — сказал Лян, — не все равно.

На фоне кустарника вырисовалась фигура высокого крепкого мужчины. Петька заметил, что на плече у человека ружье, а на руке то ли плащ, то ли пальто.

— Неужто дед? — гадал Коля. — Не похоже… Может, кузнец?.. Тоже нет.

Петька узнал человека первым.

— Чего там гадать? Это ж вожатый, Сережа!

— Сергей? Брось!

— Не брось, а так и есть. Сейчас мне отломится.

— Ага, как раз! Тебя-то ему трогать нельзя. А меня…

Опасливо поддернув штаны, Коля отбежал в сторону и сел за костром. Петька, глядя на друга, сошел с дорожки тоже. Но отгораживаться костром не стал.

О вечерней ухе, недовольстве Сережи и потрясающих новостях, которые он принес

Подойдя к избушке, вожатый серьезно, как с равным, поздоровался с Ляном, снял с плеча ружье и, присев к костру, сразу же принялся стаскивать с себя одежду и обувь. Старенькие, уже порядком разбитые сапоги парня были облеплены грязью, рукав рубашки разодран, а шея и лицо изъедены комарами. Петька подумал, что Сережа всю неделю искал их в тайге. Но, к счастью, ошибся.

В тот день, когда мальчишки удрали из села, о Петьке в лагере вспомнили только в обед. Ни тетя Поля, ни ее помощник сказать, куда девался дежурный, не могли. Сережа с Верой подумали, что Луковкин по обыкновению сбежал с деревенскими друзьями и отирается где-нибудь в мастерской или на речке. Но когда мальчишка не вернулся и к полднику, вожатая переполошилась. У Коли дома, куда оно забежала, никого не было. Галя Череватенко о побеге друзей не знала. А другие деревенские мальчишки или девчонки каким-то Луковкиным не интересовались и вовсе.

Перепуганная и заплаканная Вера разыскала Андрюшку.

— Где Коля с Петькой?

Малыш неопределенно махнул рукой.

— Там. На пасеке.

— На какой пасеке? Чего выдумываешь?

Андрюшка исподлобья глянул на вожатую.

— Не веришь — спроси Валета. Он небось сам водил по следам. Умнее тебя.

— Валета? Это собаку-то? Как же я ее спрошу?

— Как хочешь.

Вожатая решила, что малыш плетет вздор, и хотела бежать дальше, но потом все-таки задержалась и допросила его до конца.

— Куда же он тебя водил?

— Туда, куда надо. За конюшню.

— А почему дальше не пошли?

Андрюшка потер кулаком глаза и всхлипнул:

— Речка ж… Утопнешь…

Вера рассказала о разговоре с Андрюшкой Якову Марковичу.

— Что ж, такая штука быть может, — подумав, сказал Митькин отец. — У Кольки в тайге бабка и дед. Да и некуда бежать огольцам, кроме как на пасеку. По дороге в Мартьяновку их сцапали бы…

Тут же было созвано срочное совещание. А через час Сережа уже сидел на велосипеде и в сопровождении Валета катил в тайгу. Ехал парень не торопясь, то и дело останавливался, чтобы осмотреть кусты и полянки, покричать. Но беглецов до наступления ночи так и не нашел.

Безуспешными были поиски и на второй, и на третий день. Вожатый, Колин дед и еще два пасечника без устали обшаривали раскисшие после дождя зверовые тропки, взбирались на кручи, бродили по берегам речек. И отовсюду возвращались ни с чем. Напали на след мальчишек только после того, как Сережа увидел пролетевший вертолет и, придя к тому месту, откуда он поднялся, обнаружил охотничью избушку.

— Нынче-то я хоть и находился по разным делам, а все не так, как тогда, — по-прежнему обращаясь только к Ляну, сказал вожатый. — Досталась нам та прогулка. Век буду помнить…

Петьку и Колю Сережа с самого начало, казалось, не замечал. Лишь изредка сердито ощупывал взглядом и тут же отворачивался. Коля, поймав такой взгляд на себе, каждый раз боязливо ежился, а Петька только сокрушенно вздыхал да крутил головой.

Впрочем, настроение парня изменилось довольно скоро. Посидев у костра и немного отдохнув, он взял мыло и отправился к речке. Вернулся оттуда уже бодрый и веселый.

— Что у тебя, Лян, на ужин? Уха? Дело! У меня вот тут сотовый медок да вареники с клубничкой.

За едой сидели, как в раньше, разделившись на группы: Сережа с Ляном устроились за столом, а Петька и Коля, прихватив ложки, отошли к костру и хлебали из мисок, пристроив их на коленях. Небольшое неудобство, с которым это было связано, друзей не смущало. Солоноватая, пахнущая лавровым листом и луком уха была такой вкусной, что ее всякий с удовольствием ел бы даже лежа на животе.

Сережа ел, похваливая хозяина за отличную уху.

А Петьку одолевало беспокойство. «Что с матерью? — не первый уже раз спрашивал он себя. — Был ли отец на пасеке?»

От волнения он заерзал на чурбаке:

— Сережа! А Сережа! Ты записку мне от отца не принес, а?

Парень, уже принявшийся за чай и горячо обсуждавший с Ляном какую-то проблему зверового промысла, хмуро взглянул на мальчишку.

— Записку? Кабы отец знал про твои художество, он бы тебе такую записку накатал на известном месте, что нескоро бы смылась.

Петька вспыхнул.

— Ага! Он у нас не дерется. И про мое путешествие знает.

— Знает! Ишь ты! Это каким же образом?

— А таким. Я ему сообщил.

Сережа насмешливо свистнул.

— Уж не тем ли письмом, которое бросил в ящик? Увы, дружок. Письмо твое добрые люди вынули. И скажи им за то спасибо. Не вмешайся Вера да Яков Маркович, пришло бы оно к отцу как раз в тот день, когда матери делали операцию. Как ты думаешь, приятно было бы ему узнать в такую минуту, что сын потерялся в тайге?

Услышав, что матери сделали операцию, Петька струхнул и разволновался.

— Операцию? А как она?.. Как себя чувствует?

— Да так вот и чувствует, — уже спокойнее ответил Сережа. — Вчера отец звонил в Кедровку. Сказал, что дела идут на поправку. Спрашивал и о тебе.

— Ну и что же? Что вы ему сказали?

— То и сказали: живет, дескать, нормально, цел и невредим. Посылает привет.

— Ну-у. Зачем же обманывать человека? А вдруг мы с Колей пропали бы и правда?

— Что же нам оставалось делать? — пожал плечами парень. — Да если разобраться, мы и не врали. Знали ведь, где вы гуляете.

— Ну да! Знали! Откуда могли знать? Сорока на хвосте приносила, что ли?

Но оказалось, что вожатый говорит правду.

Первое сообщение о беглецах в Кедровке получили уже в тот день, когда мальчишки сели в вертолет. Поднявшись в воздух, дядя Егор связался по радио с аэродромом, а оттуда вызвали по телефону Якова Марковича. Через день о приключениях приятелей написали в лагерь работники леспромхоза. А потом с вожатыми держал связь председатель удэгейского колхоза. От него же узнали они и о том, когда охотники привезут ребят обратно.

— Понял теперь, сколько людей возились с тобой да с Колькой? — спросил, хмурясь, Сережа.

— Так я ж что? Я ничего, — потупился Петька. — Я б и не сбежал, кабы не Вера.

— А что Вера? Только и свету в окошко, что ли?

— Конечно. Она ж распоряжалась, как хотела. Ни в лес сходить не разрешила, ни покупаться, ни кузнечиков половить.

— Ну! Вспомнил! — махнул рукой вожатый. — Это было, да быльем поросло. Тот, кто не убегал и не выкидывал, вроде тебя, всякие штучки, ходит теперь и на речку, и в тайгу, и даже в Мартьяновку.

— Ага! Так уж и ходит! И Вера не прицепляется? Не кричит?

— Не кричит. Поговорили с ней умные люди — вот и не кричит. Даже сама придумывает, куда повести ребят, чтобы интереснее было.

На этом неприятное объяснение, собственно, и кончилось. Сережа опять взялся за чай и вареники, а Петька вздохнул, подбросил в костер сучьев и, прихлебывая из кружки, задумался.

Надо же такому случиться! Ты убежал в тайгу и уверен, что путешествуешь по собственной воле, а на самом деле за каждым твоим шагом смотрят не хуже, чем дома. Ты думаешь, что мальчишки в лагере, как всегда, изнывают от скуки, а они гуляют себе, где хотят. Ты, наконец, планируешь сделать одно, а на деле выходит совсем другое… Очень нехорошо получилось и с матерью. Кто мог предполагать, что ее станут оперировать именно в тот день, когда сбежишь из Кедровки? Куда кинулся бы отец, получив злосчастное письмо?..

Занятые каждый своим, ни Сережа с Ляном, ни Петька с Колей даже не заметили, как землю окутала мгла. В зыбком сумеречном мареве потонули сначала дальние горы. За ними, словно задернутые темным занавесом, исчезли во тьме река, ближние деревья, а под конец расплылись и тонкие вешала, четко вырисовывавшиеся на фоне серого неба. Красноватое пламя костра, то угасая, то на минуту вспыхивая, скудно освещало лишь ближний угол избушки, стол, заставленный посудой, да беглецов, у ног которых дремали собаки.

Сережа, отставив пустую кружку, хотел, кажется, спросить Ляна о чем-то еще, но вдруг поднял голову и прислушался. Где-то у реки, в той стороне, где было озерко, раздался шорох. В первый момент неясный и еле слышный, он постепенно усиливался, ширился и неудержимо приближался к избушке. За соседней сопкой зарокотал гром, сверкнула молния. Несколько тяжелых капель, сорвавшись сверху, упало в костер. Уголья зашипели.

— Та-а-ак, — поднялся с места вожатый. — Днем духота, а ночью…

Потом без церемоний распорядился:

— Эй вы! У костра! Ну-ка, марш под крышу!.. И чтобы завтра все у меня было чин по чину, никаких проволочек. Вещи собрать заранее….

О Колином бунте, немом спектакле на берегу и пользе азбуки Морзе

На другое утро Сережа проснулся очень рано. Солнце было еще где-то за сопками, а он уже бродил у речки, что-то недовольно прикидывал и чуть не ежеминутно посматривал на небо. Петька догадался, что парня беспокоит погода. Ливший всю ночь дождь наделал в лесу луж и ручьев. Небо было затянуто облаками, а в ложбинах между горами плавал туман.

Как только солнышко поднялось повыше и разорвало плотную пелену облаков, вожатый вышел из избушки и крикнул:

— Эгей! Путешественники! Ну-ка, топайте сюда! — А когда Петька и Коля подошли, приказал: — Живо ешьте и собирайте вещички. Пора!..

Лян провожал гостей до поляны, на которой беглецы ночевали в дупле. Пошел бы, наверно, и дальше, да остановил Сережа.

— Не стоит, — сказал он мальчишке. — Дорогу я тут знаю и мокнуть тебе незачем. Видишь, сколько воды на траве? Когда вернутся охотники, передай спасибо. И скажи, что ждем вас в Кедровке.

Петька и Коля расстаться с Ляном вот так просто не могли. Шутка ли: столько пережить вместе, подружиться и вдруг сразу — прощай! Они долго жали мальчишке руку, оглядывались, махали кепками. Но сколько, говорят, не маши и не жалей, а конец приходит всему…

Когда зверовая тропка, которой пробиралась компания, вышла на знакомую дорогу, вожатый остановился, отжал промокшие брюки и повернул к Кедровке. Петька направился было за ним, но его дернул за рукав Коля.

— Все, Петька! До свидания, — сказал он. — Мне ж не туда, влево надо.

— Куда? Куда ты собрался? — услышав разговор, обернулся Сережа. — Влево? Топай, дружок, куда ведут. И не рыпайся.

— Не пойду! — уперся Коли. — Мне к бабке надо.

— Не к бабке, а иди, куда сказано. Понял?

Спор быстро перерос в ссору. Всхлипывая и дрожа, Коля стал кричать, что ни в какую Кедровку не пойдет, что Сережа ему не начальник, а под конец разрюмился и даже заявил, что возьмет и убежит.

— Убежишь? — усмехнулся вожатый. — Ну что ж, давай. Попробуем, кто шустрее.

Крепкий, длинноногий и большерукий, он мог бы сладить с мальчишкой одной рукой. Коля это понял и сдался. Всхлипнув еще раз, вздохнул, вытер кулаком слезы и медленно поплелся к деревне.

То ли из-за размолвки, то ли по другой причине остаток пути проделали в полном молчании. Вожатый был занят какими-то мыслями, Коля пережинал обиду, а Петька на досуге пробовал представить себе встречу в лагере. Вера, всплеснув руками, сделает, конечно, большие глаза и закудахчет: «Ах, какой испорченный! Ах, какой безнравственный!» Девчонки будут прятаться друг за дружку, тыкать в его сторону пальцами и шушукаться. Не похвалят приятеля даже Юрка с Алешкой. А вечером, как всегда, ребят соберут на линейку, расскажут об очередной провинности Луковкина и объявит о его отправке домой…

Продолжая рассуждать в том же духе, Петька скоро увидел себя приехавшим в город. Мысленно поднялся по лестнице на второй этаж, взялся за ручку двери и вдруг… уже не в мыслях, а наяву ткнулся носом и спину Сережи. Парень стоял среди дороги и, почесывая затылок, угрюмо смотрел перед собой.

Смущенный неловкостью, Петька повел глазами и разинул рот от удивления.

Оказывается, они были уже недалеко от Кедровки. Оставалось только переправиться через речку, обогнуть рощицу и выйти к конюшие. Но переправиться-то как раз и нельзя было. Скромная, хотя и шумливая в обычное время, Кедровка после дождя увеличилась раз в пять. В тех местах, где раньше зеленели открытые лужайки, тянулись галечные отмели, сейчас бурлил и гремел стремительный поток. Кружась и сталкиваясь, неслись обломки веток, гнилушки, сухая трава. По самой стремнине, солидно покачиваясь, проплывали колоды и пни, а всегда зеленовато-прозрачная, как бутылочное стекло, вода стала до неузнаваемости грязной и мутной.

— Эк тебя раздуло! — плюнул с досады Сережа и, не раздумывая, шагнул с дороги в кусты.

С полкилометра шли вдоль Кедровки. Чуть не на каждом шагу попадались заросли малинника и шиповника. Два раза пришлось перелезать через завалы из камней, потом карабкаться на гнилые валежины. Наконец, выбрались на какой-то пригорок, и мальчишки, оглядевшись, сообразили, что вышли на ту самую поляну, где обычно пионеры состязались в сборе травы. Только сейчас это была уже не поляна, а озеро. Косматые вербы, стоя в воде, походили на идущих вброд старушек, а подвешенная на канатах кладка качалась и как заведенная черпала и черпала серебристые брызги.

На противоположном берегу Кедровки у самой воды играли малыши. Сережа начал кричать. Заложив в рот пальцы, свистнул. Из-за шума воды и грохота камней в реке его долго не слышали. Какой-то голопузый мальчишка увидел путешественников лишь после того, как вожатый догадался выстрелить из ружья.

Первой на берег, как и следовало ожидать, примчалась из села Вера. За ней, покуривая, подошел Яков Маркович, показались Колина мать. Между взрослыми, как горох, раскатилось по пригорку десятка два мальчишек и девчонок. Все в возбуждении что-то кричали, показывая на речку. А Сережа поставил Петьку с Колей возле себя и положил им на плечи ладони. Это было, должно быть, его докладом об успешном выполнении задания.

Яков Маркович и Вера, поняв парня, дружно ему закивали, а Степанида стащила с головы косынку и прижала к лицу.

Сережа сразу же попытался спросить у управляющего, что ему делить дальше: минут пять крутил головой, гримасничал, разводил руками. Самому ему собственные жесты и выкрутасы казались понятными, но Вера и Яков Маркович в ответ только пожимали плечами. Точно так же стал пожимать плечами и Сережа, когда пришла очередь махать руками Вере и управляющему.

— Эх! Чтоб она пропала, эта грамота! — хлопнул кепкой о землю вожатый. — Разве так о чем-нибудь договоришься?

Раздосадованный парень даже не стал смотреть на тот берег. Мальчишки молчали тоже. Но потом Петьку неожиданно осенило.

— А что передать? — живо обернулся он к Сереже. — Я мигом.

— Слетаешь, что ли? — насмешливо спросил Сережа.

— Не слетаю, а передам. Говори, что.

— Ну, если мастер, спроси тогда, как нам перебрался через Кедровку.

Петька разыскал среди вещичек пионерский галстук, взял в другую руку носовой платок и, подойдя к самой поде, деловито замахал ими над головой.

— Постой, постой! Да ты никак шпаришь морзянкой? — удивившись, приподнялся Сережа. Но тут же, махнув рукой, сел снова. — Какая польза? Думаешь, Вера или Яков Маркович твои сигналы поймут?

Петьке такое в голову не приходило и он, разумеется, растерялся.

К счастью, на том берегу к Петькиной затее отнеслись серьезнее. Едва красное и белое замелькало в воздухе, как к Вере бросились двое мальчишек (Петька без труда узнал в них Юрку и Алешку). Посовещавшись с вожатой, а потом и с управляющим, мальчишки тут же умчались в деревню. Зачем? Что им там было нужно?

Это стало ясно минут через десять, когда Алешка и Юрка прикатили к берегу… тележку с девчонкой.

— Ага, ага, что? А ты говорил — не поймут! — обрадовался Петька. — Это же Галя Череватенко.

— Ну и что? Она тут при чем? — не понял Сережа.

— А вот при том! Я же сам записал ей азбуку Морзе в тетрадь. И мы уже тренировались. Гляди!

Он вышел вперед и снова замахал галстуком и платком. Галя поняла его не сразу. Но постепенно связь наладилась, и сигнальщики, хотя и с трудом, начали обмен телеграммами. Петька под диктовку вожатого ответил на все вопроси Веры и Якова Марковича, а потом спросил, как им перебраться на другую сторону. Только этот вопрос лучше было бы не задавать. Вера и управляющий замахали руками, заволновались. Старенькую лодку, которую на всякий случай держали в деревне, оказывается, сорвало с привязи и разбило о камни, а плыть в половодье на плоту, да еще недалеко от слияния двух потоков, значило рисковать.

Яков Маркович приказал Сереже идти с беглецами к Колиной бабке и жить там до конца наводнения.

Когда Петька буква за буквой расшифровал этот приказ, Коля взглянул на вожатого и хихикнул:

— Ага, схлопотал? Меня к бабке небось не пускал, а теперь вот потопаешь туда и сам.

Сережа с сожалением вздохнул.

— Ох и дурак же ты, Колька! Думаешь, мне жалко было пустить тебя к бабке? Да? А о том, что я обязан показать тебя матери, ты хоть разок подумал? Она же тут столько пережила! Видишь вон, плачет?

Степанида, и правда, стоя рядом с Яковом Марковичем, все еще вытирала глаза косынкой. Коля покосился в ее сторону и виновато побрел в кусты…

Разговор через речку продолжался еще довольно долго. Потом Сережа поднял с земля плащ, ружье и весело объявил:

— Шабаш, Луковкин! Хоть ты и непутевый, а с телеграфом своим выручил. Догоняй Кольку. Я сейчас…

Коля сидел на камне под старой черемухой и выковыривал из пятки занозу. Увидев товарища, вскочил, топнул ногой и обрадованно затараторил:

— Вот здорово! Будем жить на пасеке, купаться, загорать. Пошли скорей! Чего рассиживаться! — Однако, увидев, что приятель за ним не спешит, приостановился. — Да ты чего? Ждешь Сергея, что ли? Брось! Он же теперь два часа пропрощается с Веркой. Мы куда уж ускачем!

— Ну! Чего ему прощаться! — возразил Петька. — Выдумываешь все.

— Выдумываю, да? Не веришь, да? — обиделся Коля. — Тогда смотри сам.

Он схватил Петьку за руку, подтащил к берегу и раздвинул кусты.

По ту сторону речки у большой вербы, где недавно толпились люди, было почти пусто. Серая кепочка управляющего и цветная косынка Степаниды, удаляясь, смутно маячили за высоким плетнем. Пионеры неторопливо шагали по переулку к школе. А у берега по-прежнему оставались только Вера да две-три девчонки. Вожатая шла по дорожке в направлении кузницы и махала носовым платком. Сережа, отвечая ей, шагал вдоль речки, тряс над головой рукою и не замечал ни луж, ни палок, ни даже камней, которые попадались под ноги.

— Видал? — спросил Коля. — А ты мне — выдумываешь! Я ж тебе говорил, что они жених и невеста! А невесты да женихи, знаешь, как прощаются?

Петьке стало неловко.

— Да ладно, Коля! — отходя от берега и краснея, сказал он. — Люди думают, что они одни, а мы…

— А я что? — ничуть не смутился Коля. — Я ж тебе первый сказал — брось! Айда к бабке!

Они выбрались опять на тропинку, отряхнулись и через минуту, позабыв обо всем, уже бодро шагали своей дорогой. Над лесом и сопками сияло солнце, кричали сойки, а на душе было светло и спокойно.

Глава III. И мы не лыком шиты!

О лесной пасеке, цыплячьем пастухе и негаданной встрече

И что за удивительная эта штука — жизнь! С тех пор как Петька попал в Кедровку, с ним чуть не каждый день случалась какая-нибудь история — то грустная, то веселая, а то и вовсе не поймешь какая: со всякими приключениями, головоломками и прочим.

Поход на пасеку, если разобраться, оборачивался приключением тоже. И приключением небезынтересным. Ведь посмотреть, какая она, пасека, да как люди обращаются с пчелами, любопытно всякому. Не мешает, между прочим, полакомиться и свежим медком. Только в общем-то это не главное. Даже дураку ясно, что осмотреть пасечное хозяйство да наесться сладкого можно за два часа, а жить у Колиных родственников придется не час, не два, а, может, целую неделю. И это тебе не фунт изюму. Много ли в таежной избушке или возле ульев полезных развлечений? Тем более что старшие будут на работе. Коля, правда, уверяет, что все это выдумки: если, мол, надоест, можно организовать экскурсию в тайгу или на речку. Но рассчитывать на это всерьез не приходится. Дело уже показало, что самовольные экскурсии в тайгу — штука рискованная: можно и заблудиться.

Так, или примерно так, рассуждал Петька, шагая позади Сережи и Коли в день переговоров на берегу Кедровки. А между тем до цели путешествия оставалось уже недалеко. Свернув с проезжей тропы на узенькую дорожку и пропетляв сотню метров в кустарнике, путники неожиданно вышли на большую, поросшую гусятничком поляну.

Впереди, ярко вырисовываясь на фоне леса, стоял белый дом с верандой. Справа и слева перед ним возвышались какие-то хозяйственные постройки, а в самой середине поляны, взобравшись на штабель бревен и примостив на коленях корзинку, восседал пятилетний карапуз.

— Коля! Гляди, кто там! — воскликнул пораженный Петька.

Коля, успевший рассмотреть малыша еще раньше, шмыгнул носом и недовольно сплюнул.

— Я ж говорил тебе, что он с Валетом под землей нас сыщет. Вот и сыскал. Возись теперь.

Андрюшка — это был он — кормил кур: склонив круглую голову к корзинке, брал по горсточке зерен и, что-то бормоча, скупо бросал на землю. Крапчато-серые цыплята с янтарно-желтыми ногами и красными, как кровь, гребешками живо подхватывали корм, дрались, а потом, не дождавшись новой подачки, с писком прыгали мальчишке на колени, на плечи, лезли в корзину, а некоторые в нетерпении норовили даже усесться на затылок.

Увидев, что приятели остановились возле него, Андрюшка обиженно глянул исподлобья.

— Сбежали, да? Бросили меня?.. А я все равно тут. Вот!

— Вижу, что тут, — буркнул Коля. — Как очутился у бабки? Прилетел, что ли?

— Ага. На ливисапете. С Сережей…

Из дома навстречу гостям выбежала девчонка. Остановившись на верхней ступеньке крыльца и мельком осмотрев пришельцев, она ни с того, ни с сего насмешливо дернула плечами и уставилась на Петьку.

— Хо! Рыжик!.. Ты чего к нам явился?

В задаваке не трудно было узнать ту самую вертушку, которая ехала недавно на отцовской машине в Кедровку. Петька собрался уже показать ей кулак, но девчонка отвернулась, подбежала к краю веранды и, перевесившись через загородку, закричала:

— Бабушка! А бабушка! Идите скорей! Отыскались беглецы несчастные. Поглядите, какие грязные да ободранные!

Сначала никто не отзывался. Потом послышались неторопливые шаги, и из-за угла показалась полная, еще крепкая старуха. Она, как и следовало ожидать после появления девчонки, оказалась тоже знакомой. Петька с первого же взгляда узнал в ней бабку, которая рассказывала ему про Кедровку и божью муху.

Выложив из передника на крылечко несколько огурцов и морковок, старуха отряхнула подол и пристально глянула на мальчишек:

— Ну что, бродни? Рады, чай, что живые остались? Радуйтесь теперь. Радуйтесь! Кабы я была на месте Сергея, бросила бы вас где ни то в болоте. Пускай доедали бы комары. Кому такое добро надо?..

Сердитый взгляд старухи на миг задержался на лице Петьки.

— Постой-ка, постой! Да мы, никак, милок, с тобой уже знакомые? Ты, стало быть, и есть тот городской, который убег от вожатой?

— Угу, — смущенно потупил взгляд Петька.

— Та-а-к. Хорош гусь!.. Мать страдай, значит, на операции, отец холодный-голодный мотайся по командировкам, а тебя кобели по лесу гоняют?

Отчитав Петьку, бабка еще усердное принялась за Колю. Чего только она не припомнила внуку! Раза два бралась и за хворостину. Но, к счастью, дальше слов дело не пошло. Прислушиваясь к разговору, Петька даже подумал, что пасечница сердится только для виду и что на самом деле ее, как и Сережу, возвращение беглецов скорее радует, чем сердит. Тик же думала, должно быть, и девчонка. Вместо того, чтобы притихнуть и спрятаться где-нибудь за углом, она стояла за спиной у бабки и показывала Петьке язык.

Разнос кончился тем, что пасечница отправила друзей умываться, а внучке наказала слазить в погреб за молоком и подать на стол обед.

Нечего и говорить, что аппетит после пятнадцатикилометровой прогулки и почти беспрерывного купанья в лужах по росе у всех был превосходным. Уплетая картофельное пюре с огурцами да прихлебывая молоко, Петька даже не слышал, как дразнятся девчонка. А когда путешественники выбрались из-за стола, руки и ноги почему-то одеревенели, и потянуло ко сну.

— Баба! А баба! Мы полезем на сеновал. Ладно? — спросил Коля. — Чуток отдохнем, а потом поможем тебе. Польем капусту, нарубим дров.

— Поможете, как же! — все еще хмурясь, но уже совсем добродушно проворчала старуха. — Кто ее, капусту-то, после дождя поливает? Да и дров без вас наворочено… Полезайте уже на свой сеновал. Полость там положена. А одеяло я потом принесу. Сейчас под ним все одно не улежишь. Жарко. А к вечеру — другое дело.

Солнце и в самом деле стояло высоко. До заката оставалось еще часа три. Но друзей это не смутило. Забравшись на клеверное сено, покрытое мягкой кошмой, они прикрыли глаза и через десять минут уже спали.

Последнее, что услышал Петька в тот день, был разговор пасечницы с Сережей.

— Значит, Маркович прислал тебя вместо деда? — как бы раздумывая над чем-то, спрашивала старушка.

— Ага. Дед, говорит, вернется от соседей и, пока наполнение, поедет смотреть места для кочевки. А ты, мол, поможешь Матрене Ивановне. Да и боязно женщине там одной.

— Ну что ж, пускай едет, — согласилась пасечница. — Одной-то мне тут не сдюжить. А с тобой как-нибудь управимся. Только придется, сынок, постараться. Видал, какая погода наладилась? Ночи все паркие, дни — ясные, солнечные. Пчела, родимая, так и жужжит, так и жужжит. За вчерашние сутки контрольный улей полпуда показал, а нынче поди наберется и того больше…

— Ну, это не беда… Даже хорошо, — поправился Сережа. — Чем больше взяток, тем лучше. У меня только одна докука: как мы потом школьную заимку обстраивать будем? Время-то не ждет…

Кочевка… Контрольный улей… Школьная заимка. Незнакомые слова сыпались одно за другим, но до сознания Петьки они уже не доходили. Мальчишки заснули.

О задире Простокваше, холодном душе и хомуте, в котором оказались приятели

Следующее утро началось с возни и перебранки. Перед тем как проснуться, Петька почувствовал, что ему стало холодно. Не открывая глаз, он нащупал край одеяла и потянул на себя. Приятная теплота как будто вернулась, но не надолго. Уже через минуту спина оголилась снова. Стаскивая одеяло, Коля, казалось, нарочно дразнил приятеля да еще сам же и хныкал. В конце концов он не вытерпел, дрыгнул ногами и, усевшись на кошме, загнусил:

— Ну чего ты, Петька, привязался? Зачем раздеваешь? Холодно же…

— Я раздеваю? — возмутился Петька. — Сам раздевает да еще и жалуется.

Ссора разгорелась бы, наверно, всерьез, но за дверью сарая раздалось насмешливое хихиканье. Мальчишки переглянулись.

— Людка! Ах ты ж, Простоквашина несчастная! — догадался Коля. — Лови, Петька! Она ж нарочно то с одного, то с другого одеяло тащила. Чтоб мы разодрались.

Скатившись с сеновала, друзья бросились за девчонкой, но впопыхах не остереглись и попали в новую неприятность. Людка, отбежав к стоящей во дворе печке, схватила со стола кружку с водой и с размаху плеснула из нее в лицо Петьке. Коле такой же гостинец достался на крылечке. Мокрые, дрожащие от утреннего холода и всерьез разозлившиеся мальчишки хотели намять девчонке бока, но помешал Сережа.

— Что за визг? Хо-хо-хо! Кто вас так? Ты, Люда, что ли?

— Ну да. Ты же сказал разбудить их. Я сначала тащила одеяло, а они не встают. А потом как вскочат и за мной! Я и облила их.

— Правильно! — похвалил вожатый. — Пусть не дрыхнут по двенадцать часов в сутки.

— Чего — правильно! — насупился Коля. — Тебе бы такое. Холодно ведь…

— Холодно? — усмехнулся Сережа. — Эх, Николай, Николай! Не выйдет из тебя, видно, мужчины.

— Это почему же?

— Да потому. Митька помыкает тобой — ты не возражаешь. Девчонка плеснет водой — кричишь.

Расправляясь с поданными на завтрак сырниками и вареными яйцами, мальчишки завели разговор о том, что надо, мол, организовать экспедицию по обследованию окрестностей.

— Это какую такую экспедицию? — подавая на стол засахарившийся мед, поинтересовалась Матрена Ивановна. — Хлебайте-ка вот чай да и за дело. Покудова мы с Сережей да Людой будем завтракать, вам задача — нарвать борову травы да огурцы собрать.

— А ишшо налить в корыто воды да покормить курей, — добавил со своего места Андрюшка.

— Правильно, внучек. Золотая головушка! — похвалила старуха карапуза. — Пускай и воды натаскают. Это вот и будет им экспедиция.

— Ага! Еще кур кормить! — забыв о вчерашнем обещании помогать бабке, запротестовал Коля. — Раз он в куриные пастухи записался, пускай сам и кормит.

— А что ж! И покормлю! — чмокая, невозмутимо согласился Андрюшка. — Только воды я разве достану? Как пойду к колодезю? Баба ж ругается.

— Ругается на тебя — не заругается на Людку. Пускай достанет она.

— Не! — качнул головой Андрюшка. — Люде нельзя. Ей жа картошку чистить, обед готовить.

У каждого, оказывается, были свои обязанности, каждый делал свое дело. Коле волей-неволей пришлось умолкнуть, Петька же и вовсе не думал спорить. Трудиться так трудиться. Надо же отрабатывать свой хлеб? К тому же труд оказался не из тяжелых. Крутить колодезный ворот да наблюдать, как из зыбкой глубины поднимается на поверхность ведро, если говорить откровенно, было даже интересно. В огороде мальчишки не скучали тоже. Здесь свежо и остро пахло укропом, помидорной ботвой, а крупные, зеленые, с пупырышками на глянцевых боках огурцы приятно холодили ладонь и, казалось, сами просились в корзину.

Хлопоча с другом по хозяйству, Петька осмотрел все постройки.

В доме, как он заметил, кроме открытой веранды, имелась небольшая кладовушка, зимняя кухня и зал. На кухне вдоль свободных стен тянулись прибитые ножками к полу узкие скамьи с решетчатой спинкой. В дальнем углу стоял покрытый клеенкой рабочий стол, а правее и ближе к выходу громоздилась, удивляя горожанина широкой лежанкой и сводчатым устьем, русская печь. Между печью и дальней стенкой кухни в полуметре над полом виднелся дощатый настил.

— Поло́к, — объяснил Коля. — Зимой под ним держат картошку да тыквы. А сверху можно спать. Вон Людкина постель лежит. Видишь?

Петьку больше всего заинтересовала печь. По словам Коли, в нее можно было зараз поставить добрый десяток чугунов. В той же печи, если требовалось, пекли хлебы, а при случае и парились. Да, парились, как в бане! Для этого угли выгребали, на горячий под клали доски, а потом уже брали шайку с водой, забирались в устье и, высунув голову наружу, поворачивались, как котлета на сковороде.

Рассказ о невиданной парилке Петьку позабавил. Понравилась и печная лежанка. С такой штукой зимой или осенью — разлюбезное дело. Помотался на улице, замерз, как бобик, — лезь и грейся. Дрова в печке потрескивают, огонь гудит, а ты себе лежи да поджаривайся — хочешь спиной, хочешь брюхом.

В большой комнате дома, в которую Петька заглянул как бы между прочим, ничего интересного не оказалось. Там, как и в любой избе в Кедровке, стояли стол, несколько стульев да комод с расставленными фотографиями. Из других вещей обращал на себя внимание только простенький батарейный приемник, пристроенный на тумбочке, да легкий диванчик.

Недолго задержался взгляд и на надворных постройках таежного хуторка. Из них ближе всех к дому был приютивший мальчишек сарай, в котором, кроме сена, хранились пустые бочки, ящики и огородный инвентарь. Метрах в двадцати от сеновала стоял огороженный жердями коровник, а напротив возвышались две обмазанные глиной закуты, занятые повизгивающим в одиночестве боровом да кудахтающими курами.

Центром всей жизни на пасеке была сложенная посредине двора кирпичная печка. Возле нее постоянно вертелась Людка, играл Андрюшка и бродил, принюхиваясь, Валет. Тут же был колодец со скрипучим воротом и штабель бревен, с которого Колин братишка кормил цыплят.

— Ну что? Кончена ревизия? — заметив, что мальчишки возвратились на веранду, спросил Сережа. — Порядок на палубе или как?

— Порядок, — отводя взгляд в сторону, улыбнулся Петька.

— А раз порядок, берите тогда ноги в руки и марш за мной на точок.

Об угощении дохлыми пчелами, сортах меда и трагической участи трутней

Против похода на пасечный точок возражать не приходилось. По правде сказать, Петька поглядывал на стоявшие за домом ульи уже давно. Но подойти близко не решался. Не хотелось, во-первых, получить замечание от старших, а во-вторых, было боязно: пчелы беспрестанно толкались у летков, срывались в воздух и, тяжело курсируя над пасекой, будто предупреждали: «Подож-ж-жди, подож-ж-жди! Ж-ж-жигану — вз-з-звоешь!»

Опасливое чувство шевельнулось в душе и сейчас.

— Сережа, а вдруг они начнут кусаться?

— Кто?.. Пчелы-то? — не сразу сообразил, о чем речь, вожатый. — Не бойся. Если не будешь бегать да махать руками, не тронет ни одна. Приморская пчела, брат, мирная. Да и некогда ей с тобой возиться. Видишь, как к работе готовится? Тучей в тайгу идет.

Присмотревшись, приятели убедились, что Сережа прав. Если раньше все поднимавшиеся на крыло пчелы кружились над пасекой, то теперь, оказавшись в воздухе и сделав два-три круга над ульем, они сразу уходили в лес. Гул и жужжание усилились настолько, что, закрыв глаза, можно было подумать, будто где-то вдалеке шумит водопад.

Ребята приоткрыли жердяные ворота и, пройдя по узкой дорожке, остановились у дверей небольшого домика. Отсюда пасека открывалась, как на ладони. Больше сотни голубых и зеленых ульев стояло рядами на аккуратно выкошенной поляне. По краям поляны тянулась такая же, как ворота, жердяная изгородь, а среди ульев там и здесь росли невысокие деревца лип, амурского бархата и кленов. Полностью укрыть пасеку они не могли, но легкую тень давали. А это, наверно, как раз и требовалось.

Глядя на ульи, Петька неожиданно засмеялся. Передние стенки их почему-то напомнили ему смешные рожицы: двускатная крышка сверху, — будто чепчик, вентиляционное отверстие в середине — нос, а облепленная пчелами узенькая лётка внизу — рот.

— Сообразил! — узнав, чему он смеется, улыбнулся вожатый. — Дай вам волю, так вы чего не напридумываете! А работа, между прочим, стоит.

Он открыл дверь и ввел друзей в домик.

— Вот это омшаник. Зимой в большой комнате стоит ульи, а в прихожей в специальных ящиках держат запасные соты. Ваша задача — сделать уборку. Доски и рамки, какие есть, вынести и поставить под навесом на улице, стружки вымести, а окна и подоконники вытереть чистой тряпкой. Завтра в омшанике будем откачивать мед. Надо, чтобы в него не попала ни одна пылинка. Понятно?

— Понятно! — принимаясь за работу, весело ответили друзья.

— Ай! Чуть не забыл, — вспомнил парень. — Вон там, в углу, сметен мусор. Его, смотрите, не выбросьте. Соберите все на газету или на фанерку и отдайте Матрене Ивановне.

Петька посмотрел на кучу, указанную вожатым, и обиделся.

— Чего ты нас разыгрываешь? Это ж дохлые пчелы. Матрена Ивановна нас кормит, ухаживает за нами, а мы в благодарность ей — нате, мол, старушка, угощайтесь мусором! Да?

Сережа от удивления разинул рот, потом ухватился за живот и расхохотался.

— Ну и Петька! Ну и Луковкин! И откуда ты все выкапываешь? Ульи у тебя с обмазанным ртом, дохлые пчелы — угощенье. Не зря Вера боялась твоих выдумок.

— А что, не правда? — смутился Петька.

— Да какая ж правда? Ведь мертвые пчелы и пчелиный мусор — богатство. Если их прокипятить в воде да отжать в горячем виде, можно из пуда получить два, а то и три килограмма воску. А за кило воску государство платит пять рублей. Понял?

— Ну да! А сколько тех пчел надо на пуд? Два воза?

— Неважно. От каждой пчелиной семьи за год получают полкилограмма такого мусора. А на пасеке сто двадцать семей. Считай!

Парень ушел осматривать медовые бочки. А Петька все еще стоял посредине омшаника, не решаясь поверить тому, что услышал.

— Как ты думаешь? — повернулся он к товарищу. — Разыграл нас Сережа или как?

— Не знаю, — пожал плечами Коля. — У нас же дома пчел нету… А на пасеке я бывал редко… Да ты не сомневайся. Вот уберемся и спросим у бабки. Она врать не станет…

Так с ходу приятели включились в работу. После уборки в омшанике наперегонки с вожатым готовили под мед бочки, сооружали деревянный настил для чанов, регулировали медогонку.

К вечеру все было расставлено по местам, а утром, едва пчелы пошли на взяток, все приступили к откачке меда.

«Ох, какой труд! — насмешливо фыркают некоторые, когда им говорят о работе на пасеке. — Вынул из улья рамку, покрутил в медогонке — и пожалуйста! Что ни на есть стариковское занятие!» Но когда такие знатоки попадают на точок, они начинают петь по-другому. Сережа, чтобы добраться до пчелиных запасов, сначала снимал с улья крышку с подкрышником, потом окуривал пчелиное жилье дымом, вынимал по очереди каждую рамку и ставил в ящик-переноску. В одном улье стояло по двадцать четыре рамки, а парень обслуживал за день сорок ульев. Нагрузка получалась совсем не стариковская — почти три тысячи поклонов! И это не когда-нибудь, а в самую жарищу, с закутанной в сетку головой да еще среди пчел, которые, хоть и в дыму, а все-таки норовят кольнуть тебя жалом.

У Коли с Петькой нагрузка была, конечно, не такая большая. Они таскали вынутые рамки в омшаник, вставляли в большой эмалированный бак-медогонку и осторожно крутили барабан. Но и это требовало выдержки. От мелькания барабана рябило в глазах, голова шла кругом. Тяжелая, похожая на плоское ведро, переноска оттягивала руки, на ладонях вскакивали волдыри. Какой-нибудь маменькин сынок от такой сласти сбежал бы за тридевять земель, а приятели терпели. Терпели день, два, три, а потом возня с пчелами стала им даже нравиться. Ну да, нравиться. Оказалось, что на точке можно узнать множество всяких диковинок. Сережа, когда проверял работу мальчишек, показал, как надо крутить барабан, чтобы не выпадала из рамок детка, объяснял, в каких ячейках выращиваются пчелы-работницы, а и каких — матки. Однажды, убрав из-под медогонки белое эмалированное ведро, показал его Петьке.

— Видал, какой медок? Бесцветный, как слеза. А засахарится — станет белый, как молоко. Это, значит, липовый. Кленовый бывает черный, гречишный — коричневый, а цветочный, который пчелы берут с разных трав, — зеленоватый… Бывает еще медок ивовый, с амурского бархата, с леспедецы…

Устав, Петька с Колей выходили из омшаника. Тут их встречала Матрена Ивановна. Она тоже показывала мальчишкам интересное, учила, как обращаться с пчелами.

Как-то раз, нахлобучив на головы шляпы с сетками, приятели подошли к пасечнице. Матрена Ивановна пристально всматривалась в леток.

— Кто там, баба? Вор к пчелам забрался? — присел на корточки Коля.

— Какой еще вор! — не глядя на внука, проворчала старушка. — Вишь, как бьют крылом-то?

Десятка три пчел, и правда, сидело у отверстия улья и беспрерывно жужжало.

— Попеть собрались после обеда, — предположил Петька.

— Вот-вот, вроде вас, артистов, — усмехнулась Матрена Ивановна. — Жарища кругом, силушки нету, а вам бы одно — петь да плясать.

— Ну а что ж они делают?

— А то… Вентиляцию устраивают, вот что. Крылья у них заместо вентиляторов.

Приятели удивленно переглянулись.

— А зачем вентиляция? Если жарко, можно ж погулять на улице.

— Можно-то можно, да разве об себе тут забота?

И Матрена Ивановна объяснила, что в жаркую погоду без ветра воздух в улье становится, как в бане, — горячий, сырой. Вода из наношенного цветочного нектара испаряется, и пчелиная детка от этого задыхается. Чтобы спасти малышей, пчелы и бьют крыльями у летков — устраивают сквознячок.

Осмотрев улей снаружи, пасечница сняла с него крышку и, фукая дымарем, начала выставлять рамки в переноску. Петька следил за ее работой. Вдруг внимание его привлекла невиданная пчела. Она была толстая, неуклюжая и намного больше товарок.

— Кто это? — спросил он.

Матрена Ивановна присмотрелась, взяла очумевшее от дыма насекомое на ладонь и покачала головой.

— Отъелся, сердешный. На даровых-то кормах не накладно… Нате, глядите!.. Да не бойтесь! Трутень это, без жала.

Мальчишек удивили глаза трутня. Они были огромные, выпуклые и, как у стрекозы, заходили на затылок.

— Ну да, гляделки у него знатные, — кивнула песенница. — Сергей, скажи-ка, сколько у трутня глаз.

— Да я же говорил вам, — откликнулся работавший недалеко вожатый. — Сложных два, а в каждом сложном тринадцать тысяч простых, точенных.

Коля вспомнил, что трутнями зовут бездельников и тунеядцев.

— Баба! Они что ж, эти трутни, совсем бесполезные, да? — спросил он. — Только жрут, и все?

Старушка подумала.

— Сказать-то, что совсем, нельзя. Ежели без них, так матка одни трутневые яйца класть станет, ни рабочая пчела из них, ни новая матка не выклюнется.

— Так зачем же тогда говорят, что трутни зря корм едят?

— А того и говорят, что оно так выходит. Для дела-то два-три трутня надо, а в улье их другой раз до двух тысяч выводится. И все жрут. За лето целый пуд меду слопают.

— Глупые, значит, пчелы, что нянчатся с ними.

— Пожалуй, что и так. Только по-настоящему, ежели разобраться, они с ними не нянчатся. Пока идет взяток — терпят. А как дело к зиме, так сразу и расправляются с нахлебниками.

— Как расправляются? Заставляют работать?

— Ничего не заставляют. Берут под крылышки и выставляют на улицу.

— А если они назад полезут?

— Тогда крылья обгрызут.

— Ну, а если они и без крыльев явятся?

— Бывает, что являются. Да как жала-то попробуют, так уж не лезут. Лежат под ульем и лапы кверху…

О пустопорожней словесности, истребителе кузнечиков и потрясающей новости

Почти весь день мальчишки проводили теперь на точке и в омшанике. Приходилось еще собирать огурцы и помидоры, копать для еды картошку, кормить борова. Коля часто возмущался этим, называл Сережу и бабку эксплуататорами, повторял, что они нарочно загоняют ребят в ярмо. Но, если разобраться по-честному, так все это было не что иное, как пустопорожняя словесность. Ведь в распоряжении мальчишек и Людки оставались все вечера. Перед обедом Матрена Ивановна отпускала троицу на часок искупаться, а нередко выкраивалась свободное время и перед завтраком. Мальчишки шныряли вокруг дома и пасеки, осматривали полянки, кусты и, конечно, сделали немало открытий.

За дорогой, идущей из Кедровки в Березовку, среди высокого бурьяна они уже в первые дни обнаружили заброшенный дом и несколько полуразвалившихся сараев. В одном постройке под кучей хлама и прелых листьев валялся моток металлического троса, в другой громоздились обломки рельсов и совсем разбитый дизель-мотор. Позади сараев тянулось засеянное свеклой и кукурузой поле, а еще дальше, у самой опушки леса, маня песчаным бережком, плескалась речка.

— Вот это да! Прямо как по заказу! — обрадовался Петька. — В доме на чердаке устроим штаб — будем собираться на совещания и прятать вещи. А на речке будет купальня.

Кое-что любопытное нашлось и у ручья, на который мальчишки ходили умываться. Начинался этот ручей, как сказал Сережа, где-то в глухой тайге. Вода в нем едва лепетала, и крупной рыбы, должно быть, не водилось. Но зато на берегах и особенно вокруг омутов, будто в хороводе, теснились и плясали на ветру усыпанные кистями зеленых ягод черемухи да калина. Чуть повыше, на взгорках, стояли увитые виноградом березки и пихты, а на влажных местах там и тут попадались кусты малины, смородины и голубики. Все это со временем должно было созреть и обещало неплохую поживу.

В один из прохладных дней, закончив работу раньше, чем всегда, мальчишки решили покататься и попросили у Сережи велосипед. Сначала Коля повез Петьку в сторону Кедровки. Потом они поменялись местами, и Петька покатил по дороге к Березовке. Когда отмерили километра полтора и обогнули небольшую дубовую рощицу, Петька заметил впереди в бурьяне что-то желтое.

— Кто там? — спросил он у друга.

Коля присмотрелся.

— Наверно, корова. А рядом, на лужке, видишь, еще кто-то?

Встретить к тайге человека — разве это не событие? Петьки нажал на педали и уже через минуту рассмотрел возле коровы мальчишку. Он вертелся на одном месте, подпрыгивал и с неистовством хлестал веткой по земле.

— Укусила гадюка, что ли? — предположил Коля, но тут же, повернув голову, толкнул друга локтем. — Гляди! Знаешь, кто это?

— А кто?

— Да Митька же! Голова как арбуз. И вихляется, как ненормальный. Только он так и может.

Заметив велосипедистов, Митька остановился и взволнованно задергал облупленным носом. На земле вокруг него, распластав зеленые, красные и оранжевые крылышки, валялось десятка три истерзанных кузнечиков.

Остановившись и нескольких шагах, друзья долго молчали. Наконец, Коля заговорил.

— Мешали, да? Зачем бьешь?

— А чего?.. Летают тут… Траву жрут…

— Тебе не хватает, да?

— Не не хватает, а скучно…

Было заметно, что Митька смущается. Разговаривая с Колей, он отводил глаза в сторону, делал вид, что не замечает Петьку, но в общем-то встрече с ребятами был, кажется, рад.

Выяснилось, что Яков Маркович за чванливость и лень отправил сына к родственникам на пасеку да еще и наказал, чтобы они посильнее загрузили его работой. Митька вот уже неделю жил у дяди, целыми днями пас корову и, не встречая, кроме родственников, ни единой живой души, томился в одиночестве.

Когда друзья засобирались обратно, лопоухий покраснел и, моргая белесыми ресницами, попросил:

— Коль! А Коль! Ладно, я пригоню завтра корову к вам? Она попасется, а мы поиграем.

Коля хмыкнул с сомнением и посмотрел на него.

— Ага! Поиграем! Мы ж работаем. Знаешь ты это? Мед качаем.

— Ну и хорошо. Я тоже буду, — боясь как бы мальчишки не укатали, заторопился Митька. — Что скажете, то и буду делать. А?

— Да разве ты сможешь?

— Смогу. Честное пионерское! У нас же дома пчелы есть. Я все делал.

Коля подумал, переглянулся с Петькой.

— Ладно. Так уж и быть. Только гляди, у старших спросись. И если будешь с кулаками лезть да командовать, мы тебя сразу вытурим. Понял?

— Да не буду я! Чего ты! — обрадовался белобрысый. — Сказал, не буду — значит, не буду. Не бойся…

На следующее утро, едва позавтракали, на дороге раздались громкое хлопанье бича и крики. В высокой траве мелькнула рогатая голова коровы, а вскоре, размахивая кнутом, выкатился на тропинку и пастух.

— Митька! Да, никак, это ты? — удивилась Матрена Ивановна. — Приволок корову в такую-то даль?

— А какую даль, бабушка?! — дернул подбородком босоногий гость. — Три ж километра — пустяк! Я и дальше гонял.

Когда Коля и Петька ушли в омшаник, Митька отогнал корову подальше от кукурузы и примчался к ним.

— Ребята! А ребята! Знаете, какую я новость узнал? Закачаетесь!

— Так уж и закачаемся! — закрывая край медогонки, хмыкнул Коля. — Опять наврешь с три короба.

— И вовсе нет, — обиделся Митька. — Зачем мне врать? Лучше угадай, про что новость.

— А и угадывать нечего. Сам скажешь.

Увидев, что ребят не раззадоришь, Митька сдался и выложил уже без всякого энтузиазма:

— У нас в Кедровке будет строительство рудника. А в Березовке… этой… как ее… богатительной фабрики. Вот…

У Петьки екнуло под сердцем. Вот оно! Он мотался с Колей по тайге, искал всякие залежи и удобные участки под поселки, а все, оказывается, очень просто. Рудник строят в той самой Кедровке, в которой он жил. И никто не обмолвился об этом ни словом.

— Откуда знаешь? — подступил он к Митьке. — Если выдумал…

Митька струхнул и отступил на шаг.

— Да чего ты! Чего ты! Разве я сам? Дядя ж Кузьма тетке рассказывал. Теперь, говорит, пчеловоды зимой без дела сидеть не будут. Подзаработаем на руднике. И школа кедровская из-за того рудника расширяется. Вот! Не веришь — спроси у Сергея. Он пионервожатым будет и что-то там начнет строить. Заимку, что ли…

По правде сказать, Петька все еще не верил услышанному. Но последние слова Митьки заставили задуматься. Заимка… В тот день, когда они пришли на пасеку, Сережа говорил о какой-то заимке с Матреной Ивановной. Эх, досада, задремал и не слышал, чем кончился разговор!

Надо было расспросить пионервожатого. Но парень, как нарочно, возился за омшаником с бочками, а пасечница уже начала осмотр ульев и бранилась, что мальчишки не берут рамки с медом. Пришлось включиться в работу. И лишь к обеду обитатели пасеки собрались под навесом возле омшаника.

— Сережа, — усевшись на бочке с медом, спросил Петька, — правда Митька врет, что у вас в Кедровке будет строиться рудник?

Парень пил воду. Напившись, зачерпнул из ведра еще кружку, вылил себе на голову и только потом, приглаживая мокрые волосы, ответил:

— В Кедровке, не в Кедровке, а строительство уже идет. По ту сторону большой речки, километрах в двадцати, ставят жилые дома. Потом приедут по путевкам комсомольцы к заложат оловянный рудник.

— Ну-у… Самый настоящий рудник? Почему же ты тогда не рассказывал нам про это, когда мы были в лагере?

— А потому, что я и сам ничего не знал. В районе Якову Марковичу сказали про рудник только недавно. Да еще и задачу поставили, будто нам без нее тут делать нечего…

Светлые брови Сережи сдвинулись, лицо выразило озабоченность и досаду. Петьке показалось, что парень хочет поделиться какой-то мыслью. Но тут в разговор, по своему обыкновению и как всегда невпопад, впутался Митька.

— Ага! Сережа! Про задачу я им уже говорил. И про школу, и про ферму, которую будут строить вот тут, на пасеке. И про все другое тоже.

— А про что другое? Про что другое? — услышав наглую ложь, возмутился Коля. — Про школу говорил, правда. А про что еще? Ну! Про что еще?

— И про школу ничего не говорил, — затрясла косами Людка. — Я ничего не слыхала.

— И про ферму на пасеке наврал, — помакнул Петька. — Скажешь, нет?

В спор вмешался Сережа.

— Цыц! — топнул он ногой. — Дай вам волю, так раздеретесь, как петухи, и опять разбежитесь по тайге.

Потом повернулся к Митьке и приказал:

— А ну, рассказывай все по порядку. Ты откуда все это взял про ферму на насеке?

Хочешь, не хочешь белобрысому пришлось повторить рассказ про беседу тетки и дяди. Только теперь он говорил более связно и толково.

В тот день, когда Сережа нашел потерявшихся мальчишек, сказал Митька, пасечник Кузьма ездил по делам в контору совхоза. Зачем-то понадобилось ему зайти в партком. И вот там, в этом самом парткоме, ему и сообщили все новости. В рудничном поселке, по словам совхозного начальства, должны построить большую школу-десятилетку — со всякими там химическими кабинетами, буфетом, спортивным залом и прочим. Только будет это не скоро — года, наверно, через четыре, а может, и через пять. Пока же мальчишек и девчонок, которые приедут на стройку с родными, решили направлять на учебу в Кедровку. До нее, мол, ближе всего, и в селе есть условия для создания восьмилетки. Все нужное для постройки школы и интерната даст, конечно, рудничное начальство, но скотину, землю, семена и прочее, что требуется для трудового обучения ребят, обязан представить совхоз. А он что представит? В Кедровке земли мало — едва хватает рабочим на огороды. До Мартьяновки далеко. Да и стоит ли таскать туда учеников, если в селе своя школа? Директор с секретарем парткома долго ломали голову, как поступить. А потом один умный человек подсказал: постройте, мол, школьную ферму на пасеке, где работают Колины дед да бабка. Там и дом, и сараи готовые. Только отремонтировать…

Выслушай Митьку, Сережа долго молчал. Наконец, вздохнул и безнадежно развел руками:

— Вот так оно, Матрена Ивановна, и бывает. Не успеет человек о чем-нибудь заикнуться, как о том рассуждает уже весь район. Мокроносые зюзики вон и те со своими соображениями.

— Ишь, как ты на них рассерчал! — присаживаясь на пустой улей и стискивая с головы платок, улыбнулась Матрена Ивановна. — Чем же детишки тебя раздосадовали?

— Да нет, я не про них, — мотнул головой парень. — Обидно за Кирилла Антоновича. Секретарь парткома, а разнес все не хуже базарной кумушки. Как мне теперь оправдываться перед Иваном Андреевичем?

И тут мальчишки стали свидетелями разговора, который надолго запомнился каждому из них.

О расчетах вожатого, сомнении Матрены Ивановым и о создании лиги настоящих мужчин

— Это перед каким же Андреичем тебе оправдываться? — спросила Матрена Ивановна. — Перед школьным директором, что ли?

— А то перед кем же? — не глядя на старушку, буркнул Сережа. — Он же спит и видит, что под школьную ферму отдадут Филькину заимку. И близко, мол, и удобно. А совхозное начальство, как нарочно, упирается, отдает заимку другим. Я в спор не лез. Но потом как-то прикинул и говорю Кириллу Антоновичу: школьную ферму можно, мол, построить вот тут, на пасеке, в пустых сараях. Разговаривали, конечно, не всерьез, между прочим, а получается, слыхали, что? Если Митька не врет, Иван Андреевич меня с сапогами съест. Не успел, скажет, на работу взять, а он мне с ходу палки в колеса…

Матрена Ивановна вздохнула.

— Может, оно и так. Только сдается мне, что горевать, тебе, сынок, нечего. Андреич-то человек с головой. Ежели дело решится на пользу, коситься на тебя не станет… Скажи лучше другое — как вы с тутошней фермой управитесь? От Кедровки-то до нас десять верст. Разве детишкам такую даль каждый день набегаться?

— Да зачем каждый день? — удивился Сережа. — Если разделить учеников на бригады да посылать бригаду сюда на три дня, кто станет возражать? Пробежаться же в компании на лыжах или велосипедах — одно удовольствие.

— Вишь ты как! Ловко придумал. А кого заставишь строить ферму? Сараи ж — сам видал — дыра на дыре.

— Это верно, — согласился вожатый. — С рабочей силой получается неважно. Все кедровцы заняты на пасеках, а мартьяновцы на полях. Но я тут кое-что надумал…

— Сам будешь строить с Иваном Андреевичем, что ли?

— Зачем сам? Разве в Кедровке мало старшеклассников? Все комсомольцы. Найдутся такие же и в Березовке. Если собрать всех вместе, получится человек двадцать.

Тут же, забыв про давешнее огорчение, Сережа с жаром стал объяснять, как будет руководить бригадой, откуда возьмет строительные материалы, какие постройки отремонтирует раньше.

Ребята догадались, что парень уже давно обдумал каждый шаг и только ждет, чтобы начать работу.

Неожиданно пасечница спросила, чем он будет кормить строителей.

— А! Об этом позаботится Иван Андреевич, — беспечно махнул рукой Сережа. — Будут давать продукты из совхоза или соберут по родителям.

— Соберут? — усмехнулась Матрена Ивановна. — Ты ж, сынок, деревенский, сам знаешь, как получается. По домашнему делу, ежели семья вкупе, накормить детей не задача: плеснул щей, дал стакан молока — и гуляй себе. А послать парня со щами в тайгу разве можно? Надобны и мясо, и сало. И не на один небось день, не на два.

— Да-а, — насторожившись и подумав, вынужден был согласиться вожатый. — Понадобятся еще и хлеб, и сахар, и крупы… Может, собрать с родителей на прокорм деньгами?

— Нет, родимый, — возразила старушка. — Деньгами тоже не выйдет. В Кедровке-то народ не больно денежный. И зарплата у каждого наперед рассчитана: одному сапоги требуются, другому одежка, а третий, глядишь, путевку на курорт купил. На школьную стройку расходы не планировались.

Сережа растерялся.

— Что ж тогда делать? — спросил он.

Женщина ответила не сразу.

— Сказать точно не скажу. Только, на мою думку, надобно бы вам с Андреичем добыть деньжонок в районе. Будут деньги — купите продукты в сельпо. Подсобит небось и совхоз — выпишет молочка, яиц, меду…

Остаток дня Сережа думал над задачей, поставленной Матреной Ивановной, — не шутил, не посвистывал, как всегда, не рассказывал о жизни пчел. А Петьке с мальчишками тоже было не до него. Они с жаром обсуждали назревающие события, составляли всякие планы. Лишь вечером, когда кончили работу и Митька угнал корову на свою пасеку, Коля подстерег момент и спросил у вожатого, возьмет ли он его с Петькой в строительный отряд.

— А как же? — насмешливо откликнулся Сережа. — Разве я могу отказать таким великим специалистам и богатырям? Тебя назначу архитектором, Петьку прорабом, а Людку — главным бухгалтером и по совместительству рассыльной.

Услышав такое, Коля от возмущения плюнул и даже отказался идти на речку. Искупавшись и прибежав с Людкой обратно, Петька нашел его на сеновале. Мальчишка лежал на полости и угрюмо смотрел в потолок.

— Ну чего ты надулся? — спросил Петька. — Стоит из-за пустяков переживать, травить себе душу?!

— Из-за пустяков? — еще больше нахмурился Коля. — Не понимаешь, да? Он же специально насмехается над нами: «великие специалисты», «голопузики»! Будто мы и вправду ничего не понимаем… Кабы не история с отцом да не жалко Андрюшку с бабкой, я б доказал…

Насмешки вожатого обижали и Петьку. Но, поразмыслив, он решил, что сердиться на парня все-таки нечего. Разве вожатый виноват, что дела так складываются?

— И правильно насмехается, — сказал он. — Размазни мы с тобой.

— Чего — размазни? Если сам размазня, так на других пальцем не показывай.

— И ладно. Не хочешь — не буду. Только ты от моего молчанья лучше не станешь. Сережа ведь не один над нами смеется. Помнишь, что говорил Лян, когда у него были?

Коля отвел взгляд в сторону.

— Вот видишь? — продолжал Петька. — Там разговор был про одно, а тут про другое.

— Про что другое?

— А про то. Умываться в холодной речке боимся? Боимся. Когда работы много, хнычем? Хнычем… Пчел кусачих не любим?

Он хотел продолжать, но приятель понял и так.

— Ладно. По-твоему, значит, пускай Сергей смеется и дальше?

Петьке такое в голову, конечно, но приходило. Кому, в самом деле, нравится быть шутом — терпеть насмешки?

— Нет, зачем же? — возразил он. — Надо, наверно, заставить, чтоб перестал.

— Заставить? — криво улыбнулся Коля. — Как же ты его заставишь?

Не зная, что ответить, Петька собрался уже перевести разговор на другое, но передумал и прищурился:

— Надо доказать, что мы не игрушечные, а настоящие мужчины… Да! Как те мушкетеры, помнишь?

Коля удивленно взглянул на товарища.

— Какие еще мушкетеры? Те, про которых говорил Вася-летчик?

— Да нет, другие — которые из книги «Три мушкетера», а потом «Десять лет спустя» и «Двадцать лет спустя». Рыцари без страха и упрека! Я ж тебе рассказывал про них, когда жили у Ляна. Помнишь: шпагой раз-раз — и десять врагов на тот свет. За железную решетку взялся — полетела, будто из хворостинок!..

Потом Петька объяснил, что им с Колей нужно внимательно следить за собой и делать так, чтобы ни у Сережи, ни у других не было причин для насмешек.

На какой-то миг у Коли загорелись глаза.

— Оно хорошо бы, — сказал он. — Да разве ж угадаешь, над чем будут смеяться?

— Хо! Это же пустяки! — мотнул чубом Петька. — Если все делать, как настоящие мужчины, небось не подкопается ни одна душа. Надо только стараться.

Коля согласился и с этим. Не сходя с места, они принялись выяснять, что значит быть мушкетером и что нужно сделать, чтобы заслужить гордое звание мужчины. Но каждый рассуждал, конечно, по-своему, и потому получилась путаница.

— Нет. Так ничего не выйдет, — сказал Коля. — Нужно бумагу. Запишем все по порядку, тогда разберемся.

Он сбегал в дом, принес тетрадный листок, карандаш и, пристроившись у бочки, приготовился вести запись. Каждую строчку будущего документа обсуждали долго, подробно, а когда совещание пришло к концу, на листке значилось следующее:

Быть мущиной:

(закон мушкитеров)

1. Ни кого и ничего не боятся

2. Закалятца, чтоб Стать здоровым и сильным

3. Не хныкать когда трудно

4. не трепаться

5. не задаватца

6. Не нюнить, если больно.

— Вот и все! — перечитав написанное, хлопнул ладонью по листку Петька. — Повесим над постелью и за дело. Что забудем — можно заглянуть.

О расширении лиги, предложениях Митьки и о подарке, который был преподнесен Сереже

На следующий день, выбрав удобный момент, мальчишки зазвали Митьку на сеновал, рассказали о своей затее и предложили вступить в лигу. Любой серьезный мальчишка на его месте ухватился бы за такое обеими руками. Но белобрысый встретил предложение без воодушевления:

— Подумаешь — затея! — фыркнул он. — Я и без ваших выдумок стану настоящим мужчиной. Да!

Петьку такое бахвальство обозлило.

— Станешь? — прищурился он. — Как станешь?

— А вот так! Буду расти — и все. Как вырасту с отца или Сергея, так и стану.

— Думаешь, если большой, так уже и мужчина? Да?

Спорили горячо, долго. И кто знает, чем бы все кончилось, если бы Коля не рассердился и не заявил:

— У тебя, Митька, вечно всякие возражения. Не хочешь в нашей компании — катись тогда на все четыре стороны. Не держим.

Белобрысый такого оборота дела не ожидал и, как при встрече на таежной дороге, сразу стал шелковым.

— Да я ж, Коля, что? Я ж ничего. Если за компанию — пожалуйста. Только сам, чай, знаешь: Сергея такими штуками разве прошибешь? — Митька кивнул на листок с заповедями мушкетеров.

— Это почему же не прошибешь? — удивился Коля.

— Да потому. Сергей ведь сам никогда не нюнит, не задается. И если ты будешь делать так же, он твое геройство и не заметит. Подумаешь, скажет, достижение! Так и должно быть.

— А какой же штукой прошибить тогда Сергея? — спросил Петька.

Митька похлопал белыми ресницами, подумал.

— Вот кабы… Кабы сделать такое дело, с каким он не справится сам, хоть и взрослый. А?

Мысль понравилась. Разве плохо, в самом деле, щелкнуть насмешника по носу? Да не каким-нибудь пустяком, а настоящим делом!

— А каким делом? Каким делом? — придвинулись Петька с Колей к мальчишке.

Митька, почувствовав, что попал в точку, приосанился и расправил плечи.

— Ну каким?.. Взять и построить, например, школьную ферму. Да! Он вон вздыхает, не приложит ума, как с этим делом управиться, а мы раз — и построили!

— Втроем?

— Ну да. Скажешь, нельзя?

— А думаешь, можно? Дурак ты, Митька! Разве не видал, какие в сараях дыры? Сколько нужно поставить столбов, сделать дверей! А крыши, всякие кормушки да корыта? Сережа собирается месяц работать с двадцатью старшими ребятами, а ты вздумал обскакать его втроем. Так только больше опозоришься.

— Тогда надо придумать другое, — согласился Митька.

— А что другое?

— Ну хотя бы продукты… Во! Точно! Достать продуктов, чтобы кормить строителей. Слыхал, что говорила Матрена Ивановна?

Мальчишки ухватились за эту мысль, но опять ненадолго. Митька стал предлагать такие проекты, что умному человеку ничего не оставалось, как только развести руками. Сначала он заявил, например, что нужно убить кабана. Потом отказался от кабана и предложил поймать тигра: его, мол, можно продать в зоопарк и купить на деньги, что требуется. Еще позже придумал собирать в тайге птичьи яйца, мед диких пчел.

Петька, слушая бестолковые разглагольствования Митьки, на какое-то время отвлекся и начал перебирать в уме собственные соображения. В глубине души, на самом донышке, как муравей в песчаной ямке, копошилась какая-то мысль. Было ясно, что мысль эта очень удачная и ценная. А вот в руки она никак не давалась. И вдруг…

— Есть! Ура! Есть! — закричал он, хватая Колю за локоть.

Коля от неожиданности вздрогнул и уставился на друга, решив, что он спятил с ума.

— Да! Есть продукты для строителей! Правильно Митька придумал! Молодец!

— Какие еще продукты? Откуда они взялись? — недовольно проворчал Коля. — Вечно ты, Петька, с какими-то выдумками. И никогда не скажешь ничего по-человечески.

— Да что же тут не по-человечески? — удивился Петька. — Я ж говорю про наши с тобой камни! Непонятно, что ли?

Коля не спеша полез в угол под сено. С минуту возился там, чихая от пыли. Наконец, выбрался и, стряхивая с рубахи сенную труху, поставил на землю туго набитый вещевой мешок. Это был тот самый мешок, с которым он путешествовал в поселок удэге и обратно. По приходе на пасеку друзья ссыпали и него собранные самоцветы и спрятали подальше от Людки и Андрюшки, которые непременно бы их растащили.

— Вот. Про это говоришь, что ли? — спросил Коля.

— Конечно. Про какие же еще? Хватай мешок за уголок, потащили!

Сережа сидел на чурбаке возле крылечка и помогал Людке чистить картошку. На веранде возилась с крынками Матрена Ивановна.

Когда мальчишки поставили перед ним мешок и распустили завязку, Сережа отложил нож и с интересом запустил руку в камни (раньше мальчишки свое богатство ему не показывали).

— Хо! Красивая коллекция! Для школьного уголка собирали?

— Да нет же! — волнуясь, затряс головой Петька. — На пропитание комсомольцам, которые будут строить ферму.

Вожатый искоса взглянул на него и усмехнулся.

— Это как же прикажешь понимать? Будем кормить ребят камнями?

— Ага! — злорадно подхихикнул из-за спины парня Митька. — На первое — два камешка белых, на второе — три красных, на третье — один желтый.

Засмеялась и Людка.

В другое время Митька и языкастая Простокваша получили бы за издевку по шее. Но тут Петька с Колей их даже не заметили. Перебивая друг друга, принялись рассказывать о Константине Матвеевиче, о фабрике сувениров, о своем путешествии на батах и прочем. А под конец Петька выложил и самое главное.

— Константин Матвеевич дал нам записку и сказал, что сувенирная фабрика за камни заплатит целых двадцать, а то и тридцать рублей. Вот!.. На эти деньги можно купить и хлеб, и сахар, и все другое.

Надо думать, что это получилось у него очень здорово.

Примолкли не только Людка с Митькой, но и взрослые. Сережа какое-то время продолжал перебирать в мешке камни, потом отряхнул руки и покачал головой.

— Да-а, зюзики-карапузики… Хорошо бы вашими устами мед пить… Да только вся эта история с фабрикой — пустой звук. Журавль в небе. А нам нужна синица в руки.

Петька с Колей повесили головы. Эх! Так они и знали, что парень повернет все по-своему!

Коля шагнул уже к мешку, собираясь тащить его обратно на сеновал, как вдруг с веранды раздался голос Матрены Ивановны.

— Это чего же ты, сынок, такой разочарованный? — обращаясь к вожатому, спросила пасечница. Она разливала молоко по крынкам и хорошо слышала, о чем говорили на крылечке. — Сдается мне, что детишки говорят тебе дело. И камни ихние никакой не журавль, а самая, что ни на есть птица в руках.

— Ну! Какая же это синица. Матрена Ивановна? — не согласился парень. — Камни нужно упаковать в посылку, послать в Спасск. Сколько пройдет времени! Да и кто поручится, что геолог не подшутил над ребятами?

— А это уж и совсем зря! — укоризненно покачала головой старушка. — Геолог-то, чай, не мальчик. Какой ему резон такие шутки шутить? Да и записка на фабрику не выдумка. Живым людям написана. — Матрена Ивановна подумала и закончила: — А насчет посылки не сомневайся и вовсе. Мед-то совхозные шоферы с пасек куда возят? Разве не в Спасск? Кончится наводнение — и от нас повезут. Ежели отдать камни им, все дело в один день решится.

Уверенность пасечницы подействовала на Сережу. Парень покраснел, хотел сказать что-то еще, но потом крутнул головой и засмеялся.

— Ну, ладно, зюзики! Сдаюсь. Беру камни и обязуюсь превратить их в деньги. Тридцать рублей — это, знаете, что? На десять дней хлеба для всей бригады!..

Нечего и говорить, что Петька с Колей в тот день чувствовали себя героями. К ним, как к настоящим, серьезным людям, отнеслась сама Матрена Ивановна — старший человек на пасеке!

Испортила настроение только Людка. Подкараулив момент, когда рядом не было взрослых, она не то с завистью, не то с уважением спросила:

— Петька! А Петька! И не жалко тебе было отдавать камни?

— А чего жалеть? — пожал плечами Петька.

— Да как же? Ты же хотел купить велосипед.

Это была правда. Как-то, показывая девчонке самоцветы, Луковкин проговорился, что собирается израсходовать свою долю денег на покупку подросткового велосипеда. Для его приобретения дома было уже собрано двадцать рублей. И Петька, не говоря о том приятелям, уже не раз представлял себе, как выведет железного коня во двор, усядется на него и начнет гонять по кругу: новое седельце поскрипывает, спицы сеют радугу, а мальчишки столпились у подъездов и с завистью говорят о том, что вещичка-де куплена не на мамкины деньги, а на свои, кровные…

При воспоминании об этом на душе стало как-то холодно и пусто. Но вспомнив, что нужно быть мужчиной, Петька взял себя в руки и ответил девчонке, как следовало:

— А что велосипед? Жил же я без него? Поживу и еще. Тут дело поважнее. Школу выручать нужно!

— Ха! Школу! Она ж разве твоя? Ты ведь в город уедешь.

— Ну и пусть. Зато останетесь вы — Коля, Митька, ты!

На это у Людки возражений не нашлось, и она только скривилась. Молчали и другие. Митька, кажется, вообще не понимал, что происходит. А когда понял, вскочил и, будто оглашенный, хлестнул по земле кепкой.

— Правильно, Петька! Где наша не пропадала! У меня дома в копилке три рубля есть. Скажу, чтоб привезли сюда. Пускай привозят и комсомольцы. Если каждый по рублю даст, сколько получится?!

О Людкином прозвище, стриженой Нюрке и вздорных претензиях девчонок

Передача самоцветов Сереже перевернула все вверх дном. Теперь у мальчишек была цель. Они чуть не каждую минуту сходились, чтобы подумать, как добыть еще денег на продукты для строительной бригады, посоветоваться, поспорить. И чего-чего только не было в их планах — и поиски золота, и сбор коры бархатного дерева, и охота на лосей! Кто-то предложил даже отправиться в лес за дикорастущим женьшенем. Только золото почему-то не попадалось ни в лесу, ни на речках. Снимать кору с деревьев мальчишки не умели (Петька пожалел, что не научился этому, когда жил в гостях у удэге), а искать женьшень и охотиться на лосей было, оказывается, рано.

Надо сказать, что очень мешали серьезным занятиям и девчонки — Людка Простокваша и ее подружка Нюрка, зачастившая на пасеку.

Людка, как известно, весь день вертелась у печки, во дворе и беспристанно шумела. Не зная, как приготовить борщ или кашу, чуть не каждую минуту кричала:

— Бабушка! А бабушка! Картошку я уже положила. Теперь что? Класть капусту, да?.. А крупу для каши мыть надо?

Рассовав по кастрюлям продукты, стряпуха начинала распевать песни. Потом бежала в омшаник и принималась задирать мальчишек. Если же Петька или Коля в отместку запускали в нее помидором или огурцом, оглушительно визжала и звала на помощь старших.

Надо сказать, что задирать мальчишек да устраивать им разные каверзы Людке правилось больше всего.

Одному она вместо яйца подкладывала на тарелку наполненную водой и замазанную воском скорлупу, другому незаметно привязывала сзади мочальный хвост, третьего заставляла пробежаться к Сереже, говоря, что тот звал его.

Чаще всего обманутым оказывался легковерный Коля. Обнаружив, что девчонки опять надула его, он грозился:

— Ах ты, Простоквашина несчастная! Постой вот, доберусь до тебя. Будешь знать!

Как-то Петька поинтересовался, кем доводится Людка приятелю.

— Да кем же? — хмурясь, ответил Коля. — Матери у нас — сестры. А мы, значит, двоюродные. Только Людка живет с родителями в городе, а мы тут.

— А Простокваша — ее фамилия?

— Какая фамилия! Дразнят так, — объяснил мальчишка. — За то, что наряжается да выламывается. Сам, чай, видишь: в день по три платья меняет.

О платьях Петька, разумеется, знал. Людка постоянно выдумывала все новые и новые наряды, вертелась перед зеркалом, а то и красилась. Из-за этого с ней происходили даже смешные истории. Как-то раз, наводя порядок в комоде, девчонка наткнулась на забытый одеколон и губную помаду. Недолго думая, тут же нагримировалась, обрызгала себя одеколоном и явилась на точок. Чего задаваке хотелось, известно — поломаться перед мальчишками, показать, какая она красивая. А вышло совсем не то. Едва она, надушенная, показалась возле ульев, как над ней закружились пчелы. Сердито жужжа, они выписывали в воздухе петли, сновали туда и сюда и вдруг с размаху, как пули, стали бить девчонку в лицо и в грудь. Людка запрыгала, заверещала и под веселое улюлюканье мальчишек пустилась к дому. До самого вечера ее больше не видели. А потом ломака еще сутки или двое потешала всех своим видом. Глядя на ее заплывший глаз и распухший, как картошка, нос, добродушно похохатывала даже Матрена Ивановна.

— Покрасовалась, модница? — спрашивала она. — Наперед будешь знать, что пчела — насекомая чистоплотная. С одеколонами да пудрами к ней, как с чесноком да водкой, не суйся. И с крашеными губами тоже. Кабы таких-то вот, как ты, в улей на выучку, добро бы было.

Кроме этой истории с одеколоном, Петьке припомнилось еще несколько. Только понять, почему девчонку дразнят Простоквашей, ни одна история не помогла. Пришлось спросить Колю опять.

— Ну это ж просто, — объяснил тот. — Видал, какая Людка черномазая? Таким, как она, всегда хочется стать белее. А как станешь? Подружки сказали, что нужно, мол, умываться кислым молоком. И Людка послушалась. Пришла раз из школы домой, налила в кружку простокваши и давай размазывать по щекам до по шее. Отец увидел — расхохотался и рассказал всем родным. После того и прозвали Людку Простоквашей…

Подружка Простокваши — Нюрка Барыбина — по характеру и ухваткам была совсем другая.

На пасеке Матрены Ивановны она появилась через день или два после того, как туда стал ходить Митька. Однажды утром Людка проснулась ни свет, ни заря, пошепталась о чем-то с бабкой и тут же исчезла. Коля с Петькой думали, что она по обыкновению стирает на речке. Но девчонка, оказывается, о том и не думала. Когда друзья поели и вместе с подошедшим Митькой собрались идти в омшаник, на тропинке, ведущей к заброшенным сараям, показались две девчонки. В одной из них все сразу узнали Людку, а другая была совсем незнакомая — невысокая, коренастая и, как солдат, стриженная под машинку.

— Вот! Это Нюра Барыбина. С пасеки по Серебряному ключу, — поставив гостью перед карапузиками и задрав нос, объявила Людка. — Она недавно приехала туда с родителями и будет дружить со мной. Поняли? Теперь не хвастайтесь, что вас больше.

Что можно было сказать на это? Мальчишки сделали вид, что им наплевать и на Людку и на ее приятельницу. Но Петька исподтишка все-таки присматривался к новой знакомой.

Надо сказать, что эта толстая, в заношенном ситцевом платье, девчонка была не такой уж растяпой, как казалась сначала. Несмотря на медлительность и кажущуюся неловкость, она делала все на редкость основательно и прочно. Если бралась полоть грядку с луком, так уж не оставляла ни одной травинки, а если чистила картошку или готовила корм для свиньи, то управлялась за двоих. К тому же стриженая отличалась завидной покладистостью и добродушием. Стоило по-хорошему попросить ее о чем-нибудь, как она, не тратя лишних слов, откладывала свои занятия и принималось выполнять просьбу. В ответ на шутки и сюрпризы ребят только улыбалась да приговаривала: «Вот еще привязались!» Лишь изредка, когда шутники переходили положенные границы, она хмурилась, показывала обидчику крепкий кулак и предупреждала: «Во! Видал?»

Сразу же после появления на пасеке Нюрка удивила всех тем, что выбрала для себя занятие, которое другому и в голову не пришло бы.

— Знаете, что? — кашлянув в кулак и обведя взглядом собравшихся, сказала она. — Давайте, я буду глядеть за коровами? Ага! За своей, за Митькиной и бабушкиматрениной. Доить стану тоже. А вы за это, когда нам с Людкой захочется, будете пускать нас гулять.

Митька, которому до смерти не хотелось гонять корову на обеденную дойку (после этого его часто уже не пускали к друзьям), подпрыгнул от радости…

— Правда, Нюрка? Не врешь? Это ж… Это ж, знаешь, какое дело! Хочешь?.. Хочешь, подарю свисток? А то сделаю прыскалку — брызгаться водой.

Нюркина затея понравилась и Коле с Петькой. Им ведь тоже приходилось присматривать за коровами. А разве интересно каждую минуту выглядывать, где они бродят и что делают?

Только Матрена Ивановна усомнилась.

— А ты доить-то умеешь? — спросила она. — Коров не испортишь?

— Ну, бабушка! Скажете тоже! — обиделась девчонка. — Мы ж с мамой, когда жили в другом совхозе, вместе на ферму ходили. Она была дояркой, а я помогала. За один раз по пять коров выдаивала. И свою дою тоже.

— Ишь ты! Совсем, значит, опытная?

— Может, и не опытная, а доить умею.

Матрена Ивановна улыбнулась.

— Ну ладно. Ежели мастерица, подои тогда Маркизу. Она вон уже мычит.

Нюрка посмотрела на пасечницу и, прикрыв рот ладонью, засмеялась.

— Маркизу? Так зовут вашу корову?

— Ну да. Нешто плохо?

— Да нет. Смешно только. Знаете, как в одном романе написано? «…Маркиза взглянула на графа, высоко подняла голову и прошла мимо…» Ваша Маркиза, выходят, вроде дворянки.

— А что ж, — засмеялась песенница. — Дворянка и есть. Почитай весь год на дворе живет.

Услужливые мальчишки тут же пригнали корову, накинули на рога веревку и привязали к пряслу. Нюрка в это время приготовила подойник и скамеечку, налила в кружку воды, взяла полотенце. Когда Маркиза успокоились и, помахивая хвостом, принялась пережевывать жвачку, девчонка подошла к ней и, ласково поглаживая бока и живот коровы, запела:

— Марки-и-и-изушка… Хорошая. Ишь, какая красивая, какая гла-а-адкая!.. И совсем молодая, а-а?

Корова нехотя обернулась, равнодушно глянула на девчонку блестящими глазами.

— Гордая, значит? Не хочешь разговаривать, да-а? — Нюрка притворно надулась, вытащила из кармана посоленную корку хлеба и протянула Маркизе. — А это ешь? Ого! Еще хочешь? Нет уж, голубушка! Хорошенького понемножку… А нюхать можешь, сколько угодно. Ага! И руку, и платье. Вот… Теперь познакомились, да?

Она потрепала корову по шее, поставила перед ней ведро с пойлом и теперь уже совсем по-хозяйски присела у вымени. Дойка прошла нормально. За все время Маркиза дернула ногой только раз, да и то из-за оводов, которые норовили впиться в брюхо.

— Вот так внученька! Вот так доярка! — принимая чуть не полное ведро молока, похвалила девчонку Матрена Ивановна. — Видать, и вправду есть в тебе искорка божия. Знаешь, как к скотинке подладиться. Маркиза-то у нас не из покладистых.

— Хо, бабушка! Да я ж разве таких обламывала! — похвастала Нюрка. — Бодливых и то доила.

— Ну уж и бодливых! — погладив маленькую доярку по голове, засмеялась песочница. — Не они ли тебе косы отжевали?

— Да нет! Это мне доктора состригли. Я на ферме играла с телятами, а у них оказался стригущий лишай. Чуть не полысела. Теперь уже все прошло, волосы отрастут…

Девчонки мешали серьезным занятиям мальчишек, конечно, не потому, что доили коров или возились с кастрюлями. За это, если разобраться, им даже можно было сказать спасибо. По-серьезному никто не обижался и на мочальные хвосты, которые подружки привязывали товарищам.

Война разгорелась совсем из-за другого.

Когда Простокваша узнала, что приятели добывают продукты для строительной бригады, говорить с ней стало сущим наказанием. Девчонка требовала, чтобы мальчишки приняли ее в свою компанию. А за подругой, как водится, ту же песню тянула и Нюрка.

Поначалу Коля и Петька урезонивали девчонок, говорили, что добыча продуктов и денег дело не женское. Потом обозлились и стали прятаться от нахалок. Но это тоже не помогло.

Однажды, явившись на обед, Петька с удивлением отметил, что ни его, ни Колиной, ни Митькиной тарелки на столе нет.

— Можете варить себе сами! — с торжеством объявила Простокваша. — Я вам готовить не нанималась.

Петька было растерялся. Но на его счастье девчонку услышала Матрена Ивановна.

— Это ты что там вытворяешь? — спросила она от плиты. — Мальцы с утра спины не разгибают, а ты их на зеленые огурцы да морковку сажаешь? Вот ужо возьму хворостину да нажигаю по мягкому месту — небось не станешь выкомаривать.

Тогда Людка придумала новую каверзу: в одну тарелку набухала перцу, в другую соли, а в третью налила одного бульону. Рассчитывала она как будто правильно: Колька, мол, во вкусах не разбирается, а Петька с Митькой, хоть и разбираются, да промолчат — за чужим столом привередничать не полагается. Только эта уловка не удалась. Митька деликатному поведению в гостях не обучался и церемониться не стал. Придвинув тарелку с бульоном, он поболтал в ней ложкой, хмыкнул и возмутился:

— Одна вода! А где же картошка и макароны?

— А у меня один перец, — поддержал приятеля Коля.

Матрена Ивановна насторожилась и, конечно, поняла, в чем дело.

— Ах ты ж, паршивка! Опять над товарищами изгаляться! Добро переводить? Вот я тебе!

Простокваше ничего не оставалось, как поскорее убраться с веранды и спрятаться в огороде. Но своего в войне с мальчишками она все-таки добилась. Хотя и не сама, не своими силами.

На следующий день после истории с бульоном Нюрка ни с того, ни с сего заявила, что не будет доить коров.

— Свою подою, — объявила она, — а других не хочу.

— Да ты что? — изумился Митька. — Тогда же мне топать с Зорькой домой. И тетка больше сюда не пустит.

— Вот и хорошо, — хихикнула Людка. — Погуляешь возле своей пасеки.

Нечего и говорить, что такой поворот дела не устраивал не только Митьку, но и Колю с Петькой. Надо было приступать к серьезной работе, а много ли сделаешь, если лопоухий будет являться на пасеку на три-четыре часа в день?

Приятели обступили Нюрку и принялись на все лады уговаривать ее, но девчонка стояла на своем.

Удрученные и расстроенные мальчишки отошли в сторону и долго не знали, что делать. Наконец, Петька решил слукавить. Не говоря ни слова, приблизился к девчонкам, засунул руки в карманы и как бы с сожалением покачал головой.

— Эх, девчонки, девчонки! Глупые же вы, глупые!

— Это почему же? — исподлобья глянула на него Нюрка. — Может, ты умнее?

— А потому, — не обращая внимания на вопрос, ответил Петька. — Мы смеемся, а вы думаете, что не принимаем вас в компанию. Если хотите знать, так вы уже давно в нашей компании.

— Ну-у! — в один голос удивились подружки. — Как же это?

— Да так. Разве не вы готовите нам обед? А кто доит коров и поит нас молоком? Раз вы работаете на нас — значит, половина наших заработков ваша. Да! Если мы намоем золота — значит, половину намыли вы. Убьем лося — половина ваша. Понятно?

Девчонки переглянулись и захихикали.

— И не нужно ходить ни в какой лес? — спросила Людка.

— Конечно.

— И незачем думать, как достать продукты?

— Факт!..

Коровы были выдоены тут же, мир восстановлен, и мальчишки потом не раз восхищались дипломатическими способностями Петьки. Кто бы мог подумать, что, схитрив и слегка польстив девчонкам, можно добиться таких успехов?!

О счастливой обмолвке, последней горстке крупы и о том, что сказал маленький охотник

На добыче золота, заготовке женьшеня и коры бархата, как уже сказано, пришлось поставить крест. О таком можно было только мечтать. А дело между тем стояло. Продукты для строительной бригады сами собой в кладовку не шли.

— Эх, горе-горькое! Нет у нас Ляновой хватки, — с досадой обмолвился как-то Коля. — Сколько б можно было сделать!

Петька сначала пропустил эти слова мимо ушей. Но потом посмотрел на друга и почувствовал, как глухо и жарко заколотилось в груди сердце.

— Ой, Коля! Да это ж… Это ж, знаешь, какая идея!

Коля не понял приятеля.

— Какая еще идея? Чего придумал?

— Да с Ляном же! Пригласить его к нам и назначить главным охотником. А?

Теперь от изумления открыл рот Коля. В компании карапузиков — настоящий удэгейский охотник, убивший не одного зверя и походя выхватывающий из реки килограммовых ленков! О таком можно было только мечтать. А Лян, конечно, с удовольствием согласится быть главным охотником. Ведь не зря же он с таким интересом расспрашивал о пасеке, пчелах, о том, как живут кедровцы?!

Вопрос упирался теперь только в то, как связаться с мальчишкой. Не бросать же работу на глазах у старших? Да и кто тебя пустит опять в тайгу?

Выручил против ожидания, случай.

Утром, подавая на стол завтрак, Матрена Ивановна с сокрушением спросила:

— Что будем делать, ребятушки? Дожди по ночам все льют да льют. В Кедровку никакими путями-дорогами не пробиться, а продукты, почитай, все вышли. Масла в бутылке вон на донышке, крупы с фунт осталось, а муки и того меньше. Молока-то да картошки у нас, конечно, вдоволь, — продолжала пасечница. — Да разве ж с таким харчем в рабочую-то пору перебьешься?

— Что и говорить! Без хлеба да жиров не работа, согласился вожатый. — А нельзя ли подзанять у соседей?

— Навряд, сынок, — покачала головой женщина. И тут же повернулась к подошедшему мальчишке: — Митрий, ты, случаем, не знаешь, как у тетки с мукой? Есть запасец или нету?

— Да какой запасец, бабушка! — откликнулся Митька. — Вчера она последнюю замесила. Еще ругалась на дядю Кузьму: почему, говорит, мало купил, когда ездил в сельпо?

— Видишь?.. Ежели нету у Насти, так у Нюркиной матери и спрашивать нечего. Они недавно приехали, еще не обжились.

Петька, прислушиваясь к разговору старших, не вытерпел.

— А у охотников мешки, помнишь? — тронул он локтем друга.

Коля понял намек и живо повернулся к бабке.

— Ага, баба! Слышишь, что говорит Петька? У Ляна ж в амбарушке, знаешь, сколько продуктов? Мы сами видели: и мука, и крупа, и соль.

Пасечница и вожатый переглянулись.

— А и впрямь, Матрена Ивановна! — поднялся из-за стола Сережа. — Лян — это мальчишка, у которого я нашел беглецов. Там живет целая бригада. И продукты, конечно, есть… Что, если мне смотаться туда? Утро как раз прохладное, пчелы на взяток пойдут не скоро.

Пасечница заметила, что идти не близко, но Сережа махнул рукой и через десять минут с рюкзаком за спиной уже шагал по знакомой дороге. За ним увязались, конечно, и Петька с Колей.

Маленький охотник, как и в первый раз, встретил гостей сдержанно. Поблагодарил за принесенные в подарок мед и овощи, предложил позавтракать. Но когда Сережа заговорил о деле, смутился.

— Продукты-то есть, — сказал он, отводя взгляд в сторону. — Да как дать? Колхозные ж. Отец уехал, меня сторожить оставил…

Такого никто не предполагал. Всем стало неловко. В самом деле, разве может человек делиться общественным добром?

Сережа хотел извиниться. Но Лян крутнул головой, нырнул в избушку и через минуту выволок во двор два небольших мешка.

— Вот. Это берите… Оставили мне самому.

В первом мешке было килограммов пятнадцать муки, а во втором, наполненном до половины, — с полпуда круп.

— Ого! Так нам же и половины этого за глаза! — обрадовался вожатый.

После этого, как водится, пошли всякие расспросы.

Поговорить с приятелем о своем деле мальчишки смогли только перед самым уходом, когда Сережа занялся подгонкой лямок рюкзака.

Ляну предложение прийти на пасеку и стать главным охотником понравилось. Обрадованный этим Петька тут же стал заверять друга в том, что они с Колей заранее приготовят удочки и все необходимое для рыбалки. Но Лян только усмехнулся.

— Зачем удочки? — сказал он.

— Да чтобы ловить рыбу, — объяснил Петька. — Помнишь, как ты хватал ленков? Теперь ведь их нужно будет не два и не три, а, может, десяток. И каждый день.

— Удочек не надо. Глупости.

— Да как же не надо? Как ты будешь ловить рыбу без удочек?

— Найду как. Увидите.

Догадавшись, что маленький удэге готовит какой-то сюрприз, мальчишки не стали донимать его расспросами. Справились только, когда он придет на насеку.

— Через три дня, — сказал Лян. — Отец товарищами приедет — тогда и приду.

— У-у, как долго! — разочарованно протянул Коля. — Значит, нам сидеть и ждать у моря погоды? Да?

— Зачем ждать? Можно работать.

— Да, работать! А что работать? Может, ты скажешь?

Лян потеребил чуб, подумал и предложил заняться сбором самоцветов.

— А-а! Мы это уже пробовали, — отмахнулся Петька. — На пасеке ж речка совсем не такая, как те, по которым плыли на батах. Ни одного красивого камешка не найдешь.

— А других речек нету? — поинтересовался Лян.

— Да откуда им взяться? Только ручей, на который мы ходим умываться. Но он совсем мелкий, тихий. Песчаных обрывов нету.

— Ничего, что нету, — возразил Лян. — Поискать надо.

Знал бы маленький удэге, что найдут мальчишки на том ручье и в какую передрягу попадут из-за этого!

О незадачливых следопытах, осадном положении и медвежьих удавках

Перед вечером, приставив к медогонке Митьку и Нюрку, Петька с Колей отправились вверх по ручью. Мирно беседуя, они отошли уже на добрый километр, как вдруг впереди мелькнуло что-то темное. Раздался шорох и всплеск.

— Зверек! — присев на корточки и выглядывая из-за куста, прошептал Петька. — Коричневый, мордочка острая, глазки черные.

— Колонок? — предположил Коля.

— Не знаю. Посмотрим следы.

Приблизились к камню, возле которого мелькнул зверек, исследовали берег. Но ничего особенного не нашли. На гальке следов не было, а на земле под большой, нависшей над водой кочкой виднелось лишь две-три царапины да лежала задушенная лягушка.

— Наверно, водяная крыса, — решил Коля. — Задушила, а потом придет и сожрет.

— Нет, — возразил Петька. — Сережа говорил, что водяные крысы бывают серые и бурые.

Чтобы узнать, кто хозяйничал на берегу, решили спрятаться в кустах и подкараулить зверька. Героически кормили комаров минут десять. Но осторожный лягушкоед так и не пришел. Вместо этого неподалеку раздался скрежет гальки и чье-то ворчанье.

— Митька! — подмигнул Коля. — Бросил работу и ищет, куда мы девались. Сейчас я его пугну…

Мальчишка прокрался вперед, сунул голову в кусты, но вместо того, чтобы крикнуть и пугнуть Митьку, вдруг попятился, взмахнул, как птица, руками и… что есть духу пустился вниз по ручью.

Много ли наберется на свете пятиклассников, которым довелось испытать в жизни настоящий, взаправдашний ужас? Петька до этого момента тоже не имел о нем никакого представления. Все пережитое, например, в темной комнате, в стычках с хулиганами или при падении с крыши сарая (было и такое), показалось бы в ту минуту ерундой. Ни гроша не стоили даже страхи, навалившиеся на друзей в таежном дупле. Ведь там мерещилось что-то знакомое — хотя бы по рассказам да книжкам. А тут перед глазами было сначала только бледное, перекошенное лицо друга, а потом мелькающие впереди пятки. О том, кто ворочается и ворчит за кустами, приходилось только догадываться.

Натыкаясь на деревья и камни, сбивая о валежины ноги, бежали до тех пор, пока не очутились возле пасеки. Только когда услышали голоса людей, Коля остановился и в изнеможении плюхнулся на траву.

— Ну чего ты! — загнусавил Петька. — Несешься, как угорелый. Вдруг я отстал бы, сломал ногу?

Товарищ не отвечал — не мог перевести дух.

— Ну кто там? Страшный?

Коля смахнул с лица пот, взглянул на друга и с трудом выдавил:

— Медведь…

— Медведь? — Петька оторопело переступил с ноги на ногу и оглянулся. — Настоящий?

— Нет… Плюшевый… С пуговичными глазами…

Коля еще долго тряс головой, хватал воздух ртом. Когда же дыхание вошло и норму, принялся рассказывать сам.

— Он, бродяга косолапый, знаешь, как сделал? Съехал на заду с обрыва, шлепнулся в воду и давай топить улей. Одной лапой держит рамки, чтоб не уплыли, а другой от пчел отмахивается.

— Какой улей? Где он его взял?

— Я почем знаю? Наверно, спер на пасеке. Пчелы его кусают, а он топит. Когда потопит, тогда начнет есть.

— Кого? Пчел?

— Тьфу! Ну чего ты из себя дурачка строишь? — рассердился Коля. — Сдались ему твои пчелы! Мед, конечно.

— С воском и деткой?

— А что ж такого? Он все равно муравьев ест. И лягушек, и червяков. С медом-то они небось еще вкуснее.

— Ну-у-у…

Кое-как обмыв в ручье царапины, друзья поспешили с новостью к старшим. Только их сообщение опоздало. Матрена Ивановна бродила вокруг дома, хлопала себя ладонями по бедрам и сокрушенно причитала:

— Ах, окаянный! Ах, идол косматый! Да что ж это деется, люди добрые? Уволок, вражина, улей! А в улье-то мед неоткачанный, рамки совхозные…

Сережа угрюмо возился у поваленного прясла, копал для столба яму. Узнав, что мальчишки видели медведя у ручья, схватился за ружье, хотел бежать в лес, но пасечница не пустила.

— Куда еще снарядился? — проворчала она. — Не видишь, ночь на носу. Да к какой резон гоняться за зверюгой, ежели он сам сюда явится? Нынче-то, конечно, нажрался, спать будет. А завтра…

Так оно и получилось. Назавтра Валет и спущенный с цепи Кудлай волновались уже с утра. Они то и дело нюхали воздух, ставили дыбом шерсть на загривках, рычали.

— Не зря собаки бесятся! Ох, не зря! — вздыхала пасечница. — Выглядывает вражина из-за дубов, караулит!

Взрослые старались не уходить с точка. Сережа держал под рукой заряженное ружье, а Коля с Петькой и Людкой (прочим было наказано на пасеку не являться) помогали стеречь дом с веранды и со двора.

Если бы медведь ходил в школу и закончил хоть один класс, он, наверно, сосчитал бы, что за ним следят сразу пять пар человеческих глаз. А в дальнем конце точка были привязаны еще и собаки. Но косолапый арифметикой не занимался и, должно быть, потому перехитрил сторожей.

Случилась это перед самым закатом солнца, когда Матрена Ивановна стала доить корову, а мальчишки с Людкой затеяли возню у печки. Возле ульев в это время оставался один Сережа. Он сколачивал на дереве дощатый помост для ночного дежурства и зашел зачем-то в омшаник.

Увидев, что спина караульщика скрылась за дверью, косматый любитель сладкого выскочил из кустов, схватил первый попавшийся улей и опрометью кинулся назад. Спустя какое-то время он наверняка сидел бы уже в ручье и, как вчера, лакомился медом. Но на его беду случилась заминка. То ли по своей звериной привычке, то ли по другой причине медведь атаковал пасеку с того самого места, что и раньше. А забор между тем в этом месте был исправлен. Вместо старых поваленных столбов Сережа поставил новые, крепкие. Заменил и перекладины.

Косолапый, когда бежал к точку, этого не заметил — свободно пролез между жердями. А с ульем, конечно, застрял. Деревянный ящик в дыру не лез. Медведь вертел его и так и эдак — скреб когтями поверх забора, тащил за собой, — но все напрасно.

Собаки учуяли зверя, подняли лай. В один голос с ними завизжала Людка, а Сережа не растерялся, выскочил из омшаника и прямо с порога пустил в вора пулю.

Медведь кинулся в кусты…

Посмотрели бы, что натворил косолапый на пасеке! Кроме украденного улья, который валялся теперь у изгороди, он попутно опрокинул еще два. Земля и трава у прясла были истоптаны, жерди исцарапаны, а потревоженные пчелы так и вились над головами.

Спать в эту ночь Сереже не пришлось. Забравшись с ружьем на помост, устроенный на дереве, и дожидаясь нового нападения, он даже ужинать не спустился. Только медведь, должно быть, знал, что его караулят, и до утра не являлся. А с рассветом началось почти то же, что и вчера. Собаки все время волновались, рычали, в кустах что-то трещало. Отойти от ульев нельзя было ни на минуту.

— Обложил, проклятый, как ворога, — сокрушалась пасечница. — Как в крепости обложил! Так за каждым шагом в подглядывает. Так и подглядывает!

До обеда старушка что-то соображала. Потом подозвала Сережу и сказала:

— Вот что, сынок. Мараковала я, мараковала, и выходит, что надо идти к Кузьме.

— Зачем? — не понял вожатый.

— А затем, что пора с ведмедем кончать. Полюбуйся на себя в зеркало. Ночь не спал — опух. А наперед все то же. Одному тут не сдюжить, а из меня помощница никудышная. Заберу-ка я корову да и пойду. Там с Настей да Митькой мы как-нибудь управимся. А Кузьма придет к тебе. Вдвоем-то чего-нибудь надумаете. А не надумаете, так хоть дежурить станете по очереди.

Сережа не возражал.

— Только не напал бы на вас медведь по дороге, — заметил он.

— Ну! — отмахнулась старушка. — Такого отродясь не слыхали. За ульями ведмеди спокон веку охотятся, а чтоб человека драть — в наших краях не бывало.

Кузьмой звали Митькиного дядю. Высокий, седой и худощавый, он пришел на пасеку часа в три. Присев на порог омшаника, закурил, обвел всех взглядом и попросил рассказать, как было дело. Сережа описал вчерашнюю сцену. Коля, глотая слова к сбиваясь, сообщил, что он видел на ручье.

— Медведь, говорите, небольшой? — попыхивая цигаркой, уточнил Кузьма. — С белым галстучком?

— Ну да. Черный.

— А шкура? С проплешинами?

— Какие там проплешины! Косматая, чистая.

Дядя Кузьма еще раз спросил, откуда нападал косолапый, прошел с вожатым по ближним звериным тропкам. Вернувшись к омшанику, сел на старое место, задумался.

— Может, позвать еще Нюркиного отца? — спросил Сережа.

— Да нет. Зачем отрывать человека от дела? — все еще думая о чем-то, ответил Кузьма. — Справимся, чай, и сами.

— Будем караулить на пасеке?

— Пожалуй, что так. Был бы капроновый трос, тогда другое дело.

— А что тогда? Петли?

— Ну да. Слыхал небось, как прошлым летом поймали бурого медведину? Если попался бурый, почему не поймать черного?

Услыхав о тросе, Петька моргнул Коле.

— Дядя Кузьма! А железный трос можно? Железный у нас есть.

— Не болтайте, — повернулся к приятелям Сережа. — Откуда он взялся?

— А вот и взялся! — продолжал Петька. — Лежит в старом сарае под мусором. Пойдем с нами…

Трос и в самом деле был на месте — лежал в углу под кучей старых листьев и обвалившейся штукатурки. Сверху металл давно заржавел и запылился. Но Сережу интересовала толщина каната. Она же была солидной — добрых три или четыре сантиметра.

— Да-а, — огорченно протянул парень. — Веревка хороша, да не для нашего дела.

— Почему ж не для нашего? — возразил Петька. — Ее ж можно расплести.

— Расплести?

Сережа опять повернулся к канату, отыскал конец и попробовал жилки пальцем. Проволочки под нажимом сгибались, а пряди троса, хотя и с трудом, разъединялись.

— Ура, зюзики! Годится! — закричал радостно Сережа. — Хоть вы и мелюзга, а другой раз дело придумаете. Влезет медведь в петлю — шкура ваша!

Когда петли были изготовлены, пасечник и вожатый натерли их пихтовой хвоей (чтобы не так пахли железом) и выставили на тропках, по которым бродил медведь. Концы троса прикрепили к древесным стволам, а удавки расположили на дорожках так, чтобы они не лежали, а стояли. В нескольких местах устроили еще и свисающие с деревьев петли: авось зверюга сунется головой.

— Вот и все, — возвратившись на пасеку, объявил Кузьма. — Ты, Сергей, бери ружье, подушку и лезь спать на помост. Надо, чтобы к ночи глаз у тебя был верный, рука не дрожала… А вы, мелкота, — повернулся он к ребятам, — как поели, так сразу и по местам. Двери в доме и на сеновале на задвижку и ни гугу. Будет стрельба, крики — носу не высовывать. Шутки со зверем плохи. Да и под пулю угодить можно…

О ночном концерте, метких выстрелах и о том, как Петька обзавелся медвежьей шкурой

Петьке и Коле приказ Кузьмы пришелся, конечно, не по вкусу. Сидеть взаперти да слушать, что делается снаружи, не очень-то весело. Но разве поспоришь?

После ужина мальчишки забрались на сеновал и решили, что не сомкнут глаз до рассвета. Чтобы скоротать время, начали вспоминать истории про медведей, рассказывать сказки. Потом и сами не заметили, как заснули.

Вскочили с постели глубокой ночью от какого-то воя.

— Увр-р-р… Ыр-р-р-р… Р-р-ря! — разносилось над пасекой.

Не понимая, в чем дело, Петька подполз к щели в стене. Но ничего не увидел. В ночной мгле против сеновала смутно белел только птичник. Когда луна выкатилась из-за туч, можно было рассмотреть и дом. А рев между тем становился все громче и громче.

— Да это же медведь! — сообразил Коля. — Наверно, опять тащит улей.

Петька в страхе шмыгнул к двери, потрогал запор. Задвижка была на месте. Толстый брус, подпиравший дверь, — тоже.

Успокоенный, не торопясь, вскарабкался на прежнее место.

— Ага. Только не тащит. Когда воруют, разве так орут?

— А вдруг разозлился и идет на нас? Слышишь? Кажется, ближе стал.

Приятелей прорвал приглушенный говор у крыльца.

— Цыц, Валет! Молчать, Кудлай! — прикрикнул кто-то голосом Сережи. Потом помолчал и доложил: — Готово, дядя Кузьма. Отвязал.

— Добро. Давай поводок сюда. Теперь становись правее. Ружье проверил?.. Главное не дрейфь и не забывай глядеть по сторонам. Он сидит крепко. Вишь, как повизгивает?

В реве медведя, и правда, стало проскальзывать что-то новое. Сначала ворюга просто ворчал. Потом недовольство сменилось удивлением и злостью. Еще через какое-то время злость переросла в ярость. А теперь в голосе зверя все чаще и чаще прорывались растерянность и страх. Медведь подвывал, по-щенячьи скулил и жаловался.

Сережа с Кузьмой перебросились еще словом-другим и протопали мимо сарая. Догадавшись по разговору, что медведь попал в петлю, мальчишки примолкли.

Время тянулось томительно долго. Вдруг в лесу раздался выстрел. За ним почти сразу прогремел второй, потом третий. Зверь странно вякнул, захлебнулся и смолк. Над сеновалом и пасекой повисла пронзительная тишина. Было слышно только, как шуршит по крыше ночной ветерок да ведут бесконечную песню сверчки.

— Мальчишки-и-и! Вы живы-ы-ые? — раздалось с веранды.

Людка, должно быть, приоткрыла дверь и кричала в щелку.

— Нет. Мертвые, — отозвался Коля. — А тебя медведь не задрал?

— Не задрал. Его ж убили. Слыхал?

— Да! Убили! Сейчас он небось в окно лезет.

— Не путай, Колька, — захныкала девчонка. — Я и так боюсь. С самого вечера вся дрожу.

— Так тебе и надо. А еще спишь со светом.

— И что ж, что со светом? С ним же, если хочешь знать, еще страшнее.

Говорить с Простоквашей было не о чем, и Коля повернулся к товарищу.

— Давай выйдем во двор?

— Ну да! Слыхал, чай, что сказал Кузьма? Подумают в темноте, что медведь, и пальнут из ружья.

— А чего пальнут? Они ж далеко. И мы туда не пойдем. Заберемся на ильм возле курятника и будем смотреть. Оттуда при луне небось видно.

Мальчишки осторожно отодвинули засов, перебежали через лужайку и, приставив к ильму лестницу, взобрались на нижние сучья. Почти сразу же возле них оказалась и Людка.

— Ты чего, Простоквашина, явилась? — напустился на сестру Коля. — А ну слезай, пока не спихнул.

— Попробуй только! Как закричу, так и сам полетишь. Думаешь, Сережа тебя по головке погладит?

— Ладно вам, — вмешался Петька. — Вечно чего-то ругаются! Лучше глядите.

Усевшись, как воробьи, на ветках, стали высматривать, что делается за точком. Коля и Петька наперебой доказывали друг другу, что видят какой-то огонек, освещенную полянку, тень человека. Но, по правде сказать, ничего такого видно не было. В ночной мгле отчетливо вырисовывались только ряды светлых ульев на точке да беленая труба дома. Если из-за туч выкатывалась луна, за пасекой на минуту вставала кудрявая стена леса, осколком зеркальца на черной вате сверкала какая-то лужа.

— А! Увидишь тут, — проворчал, нащупывая ногой нижний сук, Коля. — Айда на крыльцо! Там лучше.

Петька собрался уже последовать за товарищем, как вдруг уловил какие-то звуки.

— Тс-с-с, слышишь? Кто-то идет! Может, медведь?

Во тьме мелькнуло что-то белое, и все трое увидели, что по дорожке к дому движется человек. Открыв ворота, он подошел к веранде, взял заранее приготовленный фонарь, чиркнул спичкой.

— Сережа! — тихонько позвал Петька.

Парень, не поняв откуда доносится голос, глянул на дверь дома, на сеновал. В недоумении повернулся к курятнику.

— Вы где?

— Да здесь, на ильме…

— Что за новость? Ну-ка, сейчас же на свои места! Слышите?

Тон, которым было отдано распоряжение, ничего хорошего не обещал.

Взобравшись на веранду, послушно расселись на табуретках.

Сережа осмотрел ребят и, насупив брови, предупредил:

— За порог ни шагу. Если увижу, что увязались за мной, не жалуйтесь.

Петька с Колей мечтали посмотреть, как зверь запутался в петле, а тут…

Впрочем, горевали недолго. Вожатый взял носилки, фонарь и через четверть часа с помощью Кузьмы притащил медвежью тушу к дому.

Ребята, конечно, тут же бросились к ней и принялись ахать.

Ростом медведь был небольшой — примерно с Петьку или Колю. А вот весил, наверно, раз в пять больше любого из них. Шерсть его отливала черным шелком, а когти были крепкие, загнутые крючком и каждый никак не меньше, чем палец взрослого человека. Из украшений у медведя было только одно — белый галстук-бабочка.

Вожатый сказал, что косматый угодил сразу в две петли — задней лапой в ту, что лежала на земле, а передней — в верхнюю, свисавшую с дерева.

— Ну и дурак косолапый! — удивилась Людка. — Выбраться ж было легче легкого. Посидел бы спокойно, дождался, когда трос ослабнет, и тащи лапу из петли.

Сережа засмеялся.

— Вот-вот. Если бы медведь был такой рассудительный, как ты, его бы не то что петлей, а и сетью не поймали бы. Только у зверей обычай звериный: тянут сзади — значит, рви вперед, дергают вперед — тяни назад. Это-то их и губит…

Передохнув, взрослые принялись свежевать тушу. Кишки зверя отдали собакам и борову, мясо разрубили на куски, а шкуру развесили на прясле. Мальчишки все время вертелись возле вожатого, помогали Кузьме, сыпали вопросами.

Пока шла эта работа, небо посветлело, над тайгой занялся рассвет. Дядя Кузьма, не спеша, переобулся, уложил в мешок большой кусок медвежатины и, попрощавшись, ушел домой.

— Хо! А это, выходит, нам? — глядя на оставшееся мясо, спросила Людка.

— А то кому же? — улыбнулся Сережа. — Видишь, какое жирное? Пуда четыре будет.

— Можно жарить на завтрак?

— Не то что можно, а даже нужно. Чем глазеть, берись-ка лучше за дело. А мальчишки перетаскают мясо в ледник.

Отправляясь с Колей умываться, Петька на минутку задержался у прясла.

— Сережа, а что же делать со шкурой? Ее ведь порвут собаки. Да и куры вон прицеливаются, клевать хотят.

— Ну, это уж ваша забота, — пожал плечами вожатый. — Раз отдали вам вещь, вы и распоряжайтесь.

— Как отдали? Кто отдал?

— Да я же. Вчера после обеда. Забыл, что ли?

Вот оно как вышло! Мальчишки думали тогда, что парень шутит, а он, оказывается, не шутил.

— Да что же нам с нею делать? — растерялся Петька. — Разрезать пополам, что ли?

— Придумал тоже! — буркнул Коля. — Про трос-то кто вспомнил? Можешь брать себе все.

— Ага! Сережа с Кузьмой охотились, ты помогал, как и я, а шкуру одному?

— А что ж, можно и так, — прерывая спор, сказал вожатый. — Если Николай не возражает, других ты не обидишь. Доху из летней шкуры не сошьешь. А потом нужно еще и мездрить эту шкуру.

— Мездрить? Что это такое?

— Очищать, значит, от мяса и жира. Чтоб не гнило.

— Хо! Это ж пустяки! Лян поможет.

При мысли, что у него будет самая настоящая медвежья шкура, Петька доже вспотел. Слыханное ли дело, чтобы двенадцатилетний мальчишка имел подобный трофей! Если такой счастливчик и есть еще, так только где-нибудь на Чукотке или в Сибири. В Ленинграде или Москве даже и не ищи. Да что в Москве! В родном приморском городе и то будут завидовать. Взять того же Юрку Бирюкова. Хоть он и с коломенскую версту, а язык небось прикусит. А мальчишки в классе? Некоторые из зависти начнут, конечно, кривиться: не ты же, мол, стрелял, не сам выслеживал! Но таких отшить проще простого. Да, не стрелял! Да, не выслеживал, скажет Петька. Зато нашел канат, помогал делать петли, свежевать зверя! Может, вы заслужили трофей больше? Может, слышали, как ревет медведь в тайге, или держали его за хвост?.. Для пущей важности можно сшить шкуру нитками, забраться внутрь и явиться на новогодний утренник. Лапы да когти на ней остались, голова с ушами тоже. Надо только вставить пуговичные глаза.

Об оленьем окороке, строительстве заездка и о том, как должен вести себя настоящий охотник

Из-за хлопот с медведем Петька и Коля чуть не забыли про Ляна. А между тем назначенный день уже наступил.

Маленький удэге пришел на пасеку ранним утром, чуть не затемно. Мальчишки с вожатым и Людка еще спали. Только Матрена Ивановна, поеживаясь от утренней свежести, тихонько звякала ведром у колодца. Она-то и встретила незнакомого парнишку.

— Ты чей же будешь, внучек? — услышал Петька сквозь сон голос старушки. — Охотников, которые с Бикина? Колькин приятель? Вишь как! А чего ж ты так рано поднялся? Уж не стряслось ли какой беды?

— Ничего, бабушка. Все порядке, — отвечал мальчишка. — Утром прохладнее, идти легче. И время беречь надо. Сереже дело есть.

Петька и Коля кубарем скатились с сеновала и кинулись к приятелю. За ними, не спеша, спустился с лестницы и Сережа. Чтоб стряхнуть дремоту, он потянулся, взмахнул руками и, поздоровавшись с Ляном, спросил, какое у него дело.

Лян ткнул ногой мешок, к которому уже принюхивался Валет.

— Мясо вот. Прислали охотники… Потом строить заездок…

Сережа присел к мешку, распутал завязки к вытащил олений окорок.

— Изюбрятина? Здорово! Уж не бьют ли ваши оленей летом?

— Ага, бьют, — кивнул Лян. И сразу же, чтобы отвести подозрения, объяснил, откуда мясо.

Удэгейский колхоз, сказал мальчишка, кроме пушнины и лесных плодов, добывает по специальному разрешению оленьи панты. Летом, когда у изюбров отрастают молодые рога, охотники выслеживают быков, убивают их и выпиливают панты на лекарство вместе с лобной костью. Отец Ляна и его друзья по заданию артели убили трех пантачей. Рога быков, как и полагается, отправили на заготовительный пункт, а туши доставили в охотничью избушку и заморозили для питания. Узнав от маленького удэге, что Сереже нечем кормить строителей, охотники отрубили олений окорок и послали в подарок школьникам.

— Стало быть, не зря говорится, что между добрых людей с голоду не помрешь, — взглянув на вожатого, сказала Матрена Ивановна. — Ежели к медвежатнике добавить эту оленину, твоим ребятишкам-то недели на две поди и хватит.

— К какой медвежатнике? — не понял Сережа.

— Да все к той же. Которую вы с Кузьмой добыли.

— Но-о! — словно испугавшись и не веря своим ушам, воскликнул парень. — Эта ж медвежатина ваша. Медведь разорил ваш улей, значит и мясо ваше.

— Еще чего! — берясь за ведро, махнула рукой пасечница. — Никакой улей не наш, а совхозный. И медвежатина нам со стариком без надобности. Ешьте на здоровье.

Щедрый подарок пасечницы до того обрадовал вожатого, что он даже забыл поблагодарить ее. Выхватив из кармана блокнот, принялся что-то считать. Потом сгреб Петьку и Колю в охапку и закричал:

— Ура! Если давать на брата двести граммов в день, мяса хватит не на две, а на все три недели. Вот!

— А еще надо ставить заездок, — подсказал маленький удэге.

— Что? Какой заездок? — поворачиваясь к гостю, спросил Сережа. — Рыбу ловить, что ли?

— Ну да.

— Так я же, брат, на такие дела не мастак. В жизни никаких заездков не видел.

— И пусть. Я видел, покажу как.

На широком, загорелом лице Сережи мелькнуло сомнение.

— А будет ли толк? Может, только провозимся?

Лян энергично тряхнул черной, давно не стриженой головой.

— Будет! Рыбы речке много. Каждый день полпуда поймаете.

Строить заездок отправилось все мужское население пасеки. Хотела было бежать и Людка, да Матрена Ивановна прикрикнула:

— Стыдобушки нету! Чай, Нюрка не в пастухи к тебе нанялась.

Маленький удэге повел друзей незнакомой, давно нехоженой тропкой вдоль речки. Шли с полчаса, а может, и больше. Дорогу то и дело перегораживали обросшие мхом и лишайником валуны, мелкие ручейки, болотца. Над головой роями вились комары, а на деревьях и на земле то там, то тут попискивали рябчики.

Остановились у неширокой протоки с пологими берегами. Воды в ней было, если прикинуть на глаз, не больше, чем по пояс. И текла она неторопко, ровно.

— Тут и будет заездок, — сказал Лян, стаскивая со спины рубашку. — Я посмотрю дно, а вы рубите толстые колья — чтобы метра полтора, рогулькой.

Когда колья были готовы, маленький прораб и вожатый принялись забивать их в два ряда поперек протоки.

Работа оказалась не из легких. Галечное дно реки сопротивлялось, как железное. Заостренные колья лезли между камнями через силу. Зато, когда сделали дело, Лян, хлопая себя ладонями по голым бокам (комары-то не дремали!), радостно объявил:

— Вот! Главное есть. Дальше надо длинные жерди. Чтоб через протоку. Потом хворост, тонкие колья.

На жерди Сережа срубил две стоявшие недалеко березки. Хворост и колья притащили мальчишки.

Общими силами уложили жерди на забитые колья, скрепили прочными вицами, а самые концы бревнышек обложили камнями и прикопали.

— Ха! Вот и кладка. Можно переходить на другую сторону! — обрадовался Митька.

Лян тем временем просовывал колышки между жердями, забивал в дно и постепенно городил под водой частокол. А потом все вместе начали заплетать частокол хворостом.

— Плотней, плотней! — предупреждал маленький удэге. — Чтоб рыба плетень не пролезла.

— И что ж, что не пролезет? — пожал плечами Петька. — Какая нам польза? Она ж повернется, вильнет хвостом — и поминай, как звали!

— Ничего не звали, — коротко возражал Лян.

Скоро плетень поднялся над водой. Мальчишка отошел к берегу и стал выплетать в верхней части изгороди небольшое окошко. Вода, напирая на преграду, слегка поднялась и зажурчала, сливаясь в отверстие. Когда же строители подвели плетень под самую кладку и обложили снизу галькой, крохотный водопад заиграл еще веселее. По ту сторону окошка заклубились даже маленькие пузырьки и пена.

— Ага! Догадался! — обрадовался Петька. — Теперь повесить под водопадом сетку — и вся рыба наша.

— Зачем сетку? — насмешливо сверкнул глазами Лян. — Можно подставить подол. Сомы да хариусы перегонки прыгать станут.

Все засмеялись, а маленький удэге отобрал пучок длинных прутьев и стал прикреплять их толстыми концами к краям окошка. Потом связал свободные концы прутьев снопиком. Позади плетня получилась штука, похожая на ивовый мешок или на узкую корзину. Нижняя, довольно плотная, стенка этой корзины была слегка утоплена в речку, а верхняя — редкая и ребристая — поднималась до самого верха изгороди. Вода врывалась в горловину, просачивалась между прутьями и текла дальше уже спокойно.

Лян для крепости оплел корзину посредине двумя хворостинами, обмыл руки и выбрался на берег.

— Все! Завтра можно приходить рыбой.

— Ну-у! — оттопырил губу Митька. — Какая ж тут рыба, если палец сквозь прутья пролезет? Надо заплести плотнее.

— Не надо, — запротестовал Лян.

— Так гольяны ж удерут. И пескари. Вся мелочь!

— И пускай. На здоровье. Когда вырастут, тогда поймаем.

— Да мало ж будет рыбы, — настаивал Митька. — Ребят ведь сколько соберется на стройку!

— Хватит! Мы грабители, да?

Петька дернул Митьку за рукав и спросил Ляна о другом. Ему показалось, что в ловушке мало воды: рыба в корзине может задохнуться.

— Нет. Дышать хватит, — сказал Лян. — Когда воды много, — плохо. Рыба разгонится — прыгнет окошко.

— Прыгать она будет и так, — возразил Коля.

— Угу. Будет. Только не окошко — боком вверх. Это совсем другое…

После трудной и утомительной работы с полчаса отдыхали, грелись на солнышке. Сережа, потрепав Ляна по плечу, пошутил:

— Молодец, парень! Если заездок даст рыбу, комсомольцы тебе памятник поставят.

Лян скромно промолчал, сделал вид, что всерьез шутку не принимает. Зато уцепился за слово Митька.

— А что? И надо поставить! — затараторил он. — И, если хочешь знать, не одному Ляну, а нам всем. Видал, что сделали? Самоцветов насобирали, медведя убить помогли, заездок построили. Мы, брат, не тьфу-тьфу, не лыком шиты!

Коля с Петькой обиделись на Ляна за то, что он скрывал свою затею от них.

— Почему не сказал про оленину и про заездок раньше, когда мы были у вас? — спросили они.

Маленький удэге, натягивая сапог, пожал плечами.

— Как же сказать, если сам не знал?

— Почему не знал? — удивился Петька. — Про мясо не говорю. Его могли не дать. А про заездок-то знал?

— Не знал, — рассматривая стершийся каблук, все так же спокойно возразил Лян. — Подходящая протока разве везде есть? Надо было смотреть.

— Видишь! Ходил смотреть, про все думал, а нам не сказал. Почему?

— Потому. Раньше дела говорят болтуны. Настоящий охотник сначала делает, потом говорит…

Глава IV. Даешь звено пионеров!

О живом ровеснике киевских князей, двойке за грамотность и рождении кодекса юных

После того как убили медведя да построили заездок, работы на точке поубавилось. Вместо тридцати — тридцати пяти ульев Матрена Ивановна с Сережей проверяли уже в день по десять — пятнадцать, а потом и того меньше.

У мальчишек и девчонок нежданно-негаданно появилась уйма свободного времени. Некоторые от этого даже растерялись. Но потом, конечно, привыкли и стали чуть не целыми днями пропадать в тайге — выискивали и осматривали в кустах птичьи гнезда, подкарауливали у валежин бурундуков и бесхвостых сонь, гонялись за стрекозами, рогатыми жуками да ежами.

Часто вместе с ними шел в лес и вожатый.

— Это кто кричит? — спрашивал он возле реки. — Слышите: царэ-тэрэ-тэк-тэк?!.. Не знаете?.. Камышевка. Маленькая серенькая птичка. Не больше воробья, а видали, как громко и четко выговаривает? Ну-ка, попробуйте повторить…

На вершине крутой сопки Митьке на глаза попалась однажды странная елка — невысокая, с редкими лапками и красной корой.

— Елка? — засмеялся Сережа, когда белобрысый подвел его к дереву. — А ты посмотри лучше. Есть на ней шишки? А смола в щелках?.. Нету? Вот то-то. Вместо шишек у этой елки красные ягодки, а хвоя очень ядовитая. И называется дерево не елкой, а тисом остроконечным. Очень редкое растение в наших краях. А в других оно и вовсе не встречается… Особенно удивляет людей долголетие тиса. Этому дереву, хоть оно и не толстое, наверняка тысяча лет. Оно росло еще тогда, когда на Руси правили киевские князья, а у нас тут бродили древние охотники-бохайцы — с деревянными луками, кожаными пращами и каменными топорами…

Каждый раз, когда Сережа рассказывал новую историю, Петька слушал его с раскрытым ртом. И, признаться, все больше завидовал: надо же, сколько интересных вещей знал вожатый! Хотелось и самому вот так же изучить лес, землю, зверей.

С удовольствием слушали вожатого и другие ребята. Стоило ему вспомнить про бохайцев, как девчонки начинали наперебой расспрашивать, какая у них была одежда, дома, украшения, потом растопыривали сарафаны и показывали, как бохайки кланяются друг другу, как наводят перед медным зеркалом брови, ходят в гости. Мальчишки делали «бохайские» луки и стрелы, привязывали к затылкам мочальные косы.

Если Сережа показывал сороку и спрашивал, о чем она кричит, начинали выдумывать:

— Сороке шубу пошили! Сороке шубу пошили! — кричали Нюрка и Людка. — Хвастает задавака своим нарядом.

— А вот и врете! А вот и врете! — напускался на подружек Митька, — она не хвастает, а жалуется: «Скоро кошки всех передушат! Скоро кошки всех передушат!» Поняли?

Но… Как ни веселились, как ни радовались ребята, а от Сережиных шпилек избавиться им все-таки не удавалось. Вожатый хоть и не зло, но подтрунивал над ними. Однажды он высмеял Петьку с его дружком и за тот самый закон мушкетеров, который они разработали для себя.

Случилось это, как помнится, в послеобеденную пору. Погода стояла ветреная, с дождем. Может, от этого, а может, и по другой причине Сережа решил отдохнуть на сеновале. Когда его высокая фигура появилась на пороге, мальчишки сидели на ящиках и плели корзинки. Маленький удэге накануне рассказал приятелям, какие вещички можно делать из прутьев, объяснил разные приемы и вот теперь прохаживался по сараю и проверял, как ребята справляются с заданием. Митька под его руководством выплетал огромную, чуть не с бочку, корзину для кормления коровы. Петька старательно трудился над ягодным лукошком, а Коля вот уже вторые сутки колдовал над сундучком с крышкой и железным замочком. Пахло ивовой корой, старыми сотами, сухой полынью.

Поднявшись по лестнице на сено и укладываясь на полости, вожатый случайно глянул в темный угол (вечером там ничего не было видно) и заметил листок.

— Хм, это что же? «Боевой листок», что ли?

Мальчишки переглянулись. Петька метнулся, чтобы перехватить листок, но опоздал.

— Та-а-ак, — насмешливо протянул парень, разбирая Колины каракули. — Значит, решили стать настоящими мужчинами и мушкетерами? А как эти слова пишутся по-русски, знаете?

Мальчишки молчали.

— Ну что ж, воды в рот набрали? Кто писал?

— Да кому ж писать, как не Кольке с Петькой, — хихикнул Митька.

— Ай-ай, Николай! — покачал головой вожатый. — Ты сколько классов кончил? Четыре? А ты, Петька? Целых пять? Здорово! Пять классов, а слово «мужчина» писать не умеешь!.. А где знаки препинания? Почему предложения начинаются с маленькой буквы, а в середине ни с того, ни с сего стоит слово с большой буквы? Срам! Стыд!

Друзья попробовали оправдываться, сослались на то, что писали не напоказ — для себя. Но Сережа разочарованно махнул рукой.

— Как хотите, а за грамматику больше двойки поставить вам нельзя.

— За грамматику? — насторожился Петька. — Ну и пусть! А что поставишь за содержание?

Вожатый посмотрел на него, на Ляна и почесал за ухом.

— За содержание?.. Тут, брат, нужно подумать. За инициативу твоя вожатая Вера или классная руководительница поставила бы, наверное, четверку. Не поскупилась бы.

— За какую инициативу?

— За почин, значит. За то, что решили стать мужчинами.

— Ага! Ага, Митька! — обрадованно повернулся Петька к приятелю. — Слыхал, что говорит Сережа? А ты что болтал?

Услышав громкие голоса мальчишек, в дверь сунулись и девчонки. (До этого они возились возле плиты красили ивовые прутья, чтобы плести из них разноцветные корзиночки для домашних мелочей.) Коля вскочил навстречу:

— Чего приплелись? Тут мужской разговор, а вы…

— Но-но, ты не очень-то! — вздернула нос Людка. — Забыл, как уговаривал Нюру подоить коров?

Заступился за девчонок и Сережа.

— Пусть слушают, — сказал он. — Не съедят вас.

Разговор продолжался.

— Что значит не трепаться? — спросил он. — Объясни, Петька.

— Да чего объяснять? Это ж просто: не врать. И, если что сказал, обязательно сделать.

— Быть правдивым, держать данное слово? Так, что ли?

— Ну да.

— Тогда так и запишем, — переворачивая листок и делая пометку на обороте, кивнул вожатый. — А как понимать слово «не задаваться»?.. Не хвастать и не зазнаваться, да?.. А что значит, никого не бояться?

Когда разобрали и эти пункты, вожатый на минуту задумался.

— А вы ничего не забыли? Как думаете?

Мальчишки пожали плечами. Петьке, по правде сказать, казалось, что больше говорить не о чем. Но стриженая Нюрка, оказывается, думала иначе.

— Забыли, конечно! — раздался от двери ее хрипловатый басок. — Самое главное как раз и забыли.

— Что главное? — повернулся к ней Коля. — А ну скажи. Ну?!

— А что? Трудиться — вот что! Каждый мальчишка, раз он хочет стать мужчиной, должен трудиться. Мужчины-то у нас, знаете, какие? Самая трудная работа достается им — и в шахте, и на стройке, и на поле. — Помолчав, Нюрка кашлянула в кулак и закончила: — А еще надо учиться, учиться и учиться, как скатал Ленин.

Сережа кивнул головой, хотел, наверно, поддержать девчонку, но не успел — затараторила Людка.

— Ага! А я не согласна! Да, не согласна! — вскочив с порога и размахивая зелеными кулаками (окрасились вместе с прутьями), затараторила она. — Ленин говорил учиться не одним мальчишкам, а всем. И трудиться — тоже. Если хотите знать, так это касается всех! И девчонок и мальчишек! Вот!

Ее горячность всех рассмешила.

— Давай, давай, Людка! — затопал ногами Митька. — Шибче, шибче! Только не захлебнись.

Вожатый засмеялся тоже. А когда девчонка умолкла, повернулся к мальчишкам и прищурился.

— А что, зюзики-карапузики? Может, она дело толкует? А?

— Конечно, дело. Чего спорить? — сдвинул темные брови Лян. — Ленина, учебу, труд — правильно.

— А про другое неправильно, — перебивая друг друга и поминутно вскакивая, зашумели Петька и Митька. — Другое девчонкам не годится.

— Как — не годится? Чего — не годится? — возмутилась опять Простокваша. — А ну-ка, дайте бумагу! Сейчас докажу!

Подскочив к Сереже, она выхватила у него листок и принялась перечитывать:

— Уважать товарищей не годится! Да? Держать слово не годится? Быть честной не годится?

— Ага, ага! Ты не выбирай! — запротестовал Петька. — Давай все подряд. Читай, что сказано про силу. Годится? А про то, чтоб не нюнить? Годится?

Людка немного смутилась. Но смеяться над собой не позволила.

— Ух, подумаешь! Это ж исправить легче легкого. Вот, глядите!

Она схватила с бочки карандаш и, сделав поправки, снова сунула листок вожатому. Вместо шести пунктов, придуманных мальчишками, на страничке теперь было десять. И против некоторых значилось. «Девчонкам нюнить можно», «Девчонке быть здоровой и ловкой». «Девчонкам — не пудриться и не краситься, наряжаться можно, только красиво».

Сережа прочитал пункты вслух и повернулся к мальчишкам.

— Ну как? Пойдет такой документ?

Коля с Петькой помялись.

— Пойти-то, конечно, может, — буркнул Коли. — Только что ж получается? Законы юных пионеров, да? А потом, что поставить сверху? Было-то про мушкетеров?

— Да-а… Тут ты, пожалуй, прав, — согласился вожатый. — Выходит, что главное из вашей грамоты как раз и выброшено. Только знаете что?.. Я думаю, это не страшно. Ведь когда вы писали про мужчину, разве не пионерские законы брали? Читайте: «Не хныкать, если трудно; не зазнаваться; быть смелым…» Разве это не по-пионерски? А?

Сережа взял листок и, нажимая на карандаш, жирно вывел:

«Кодекс юных строителей коммунизма».

Потом подумал и чуть ниже добавил:

«Быть настоящим человеком».

Девчонки и Митька с Ляном окружили вожатого, стали выспрашивать, что значит слово «кодекс», зачем-то вспомнили про летчика Мересьева, о котором рассказывается в книге «Повесть о настоящем человеке».

Петьке с Колей ничего не оставалось, как отойти в сторону и снова приняться за корзинки. По правде сказать, им не очень-то нравилось, что Сережа повернул все по-своему.

Дулись на парня до самого вечера. Но перед сном Коля неожиданно повеселел и загадочно подмигнул приятелю.

— А знаешь, Петька? Это ж даже хорошо, что Сергей придумал свой кодекс да навязал нам девчонок.

— Чего хорошего? — вяло отозвался Петька.

— А того! Раньше-то в строительную бригаду просился кто? Ты да я. Не зря Сергей нас высмеял. А теперь можно небось проситься всем. Да! Поговорить с девчонками и айда! Нас же с ними шесть человек! Сила! Придем и скажем: давай, мол, звено пионеров.

— Да это ж… Это ж, знаешь, какая штука? — загорелся Петька. — Организовать звено, отремонтировать сарай, а потом развести в нем кур. Целую тыщу! А? Пошли к Людке, а потом к Сереже.

Так они и сделали бы, но, как нарочно, Сережа куда-то отлучился. А потом на пасеке развернулись такие события, что затею со звеном до поры до времени пришлось отложить.

О пользе головомойки, горьких размышлениях и товарищеской выручке

Странное получается дело! Когда человеку скучно и нечем заняться, время ползет прямо-таки по-черепашьи. С начала недели до субботы проходит чуть не целая вечность. Если же прожить так месяц, другой, а потом оглянуться назад, кажется, будто пролетел только день.

Совсем другое получается, когда у тебя куча дел. Тут, наоборот, дни бегут, как часы, а промелькнувшие недели кажутся месяцами…

Лежа на песке и подперев голову кулаками, Петька смотрел, как плещутся в речке товарищи, и перебирал в памяти разную ерунду, чтобы забыть о случившемся.

А случилось в тот день то, чего следовало ждать уже давно.

Утром, когда старшие уже работали, а мальчишки совещались, как еще добыть продуктов для стройки, в лесу загудел мотор.

— Трактор! — насторожился Сережа, отодвигая бочонок, на котором осаживал обруч. — Ползет из Березовки, что ли?

— Да нет, сынок, — возразила из-за плиты Матрена Ивановна. — Пора-то теперь горячая — сенокос, прополка. Березовцы гонять машину не станут.

— Конечно, не из Березовки, а из Кедровки, — поддержали ее Коля и Митька. — И вовсе не трактор, а автомобиль. Слушайте!

Звук, и правда, был ровнее, чем у трактора. И нарастал очень быстро.

— Как же он перебрался? — удивился вожатый. — Дожди хоть и кончились, а река еще глубокая.

Все помчались к дороге. Мальчишки хотели бежать дальше, да Сережа не разрешил.

— Незачем, — сказал он. — Вон видите? Машина уже видна… Да не там, не там! Смотрите на кедр с двойной вершиной.

Грузовик издали походил на ползущего по прутку жука. Через минуту этот жук превратился в спичечную коробку, потом в солидную черепаху, а когда машина подошла метров на сто, Петька уловил в ее очертаниях и окраске что-то знакомое. Таким же знакомым показалось и лицо в кабине.

— Отец! — сорвалось с губ. — Папка!

Это, и правда, был отец. Остановив машину, он неторопливо выключил газ и осмотрелся. Потом взял с сиденья туго набитый мешок и, хлопнув дверцей, опустился на землю. Петька сунулся навстречу, но отец равнодушно обошел его и, пожав руку Сереже, зашагал к дому. Здесь взрослые сразу же завели разговор о совхозных делах, о хозяине пасеки, который все еще был в отъезде, а Матрена Ивановна налила гостю чаю и принесла меду.

Что оставалось делать в таком случае? Петька, съежившись, сидел на ступеньках крыльца, вспоминал лагерные проделки и с тоской гадал о том, какое наказание ему уготовано. Таким равнодушным и холодным отец не был еще никогда.

Объяснение состоялось только после того, как Матрена Ивановна ушла в дом.

— А ну-ка, герой, иди сюда! — негромко приказал отец.

Петька поднялся на веранду и, робея, остановился перед столом.

— Шагай ближе. Докладывай…

Пришлось подробно рассказать про побег, пожаловаться на вожатую, на ее придирки.

— Ясно, — поморщился отец. — Во всем виновата, значит, Вера. Она не давала бедному Луковкину жить, придиралась, грозила написать родителям… Ну а Сергей? Обижал тоже?

— Нет. Кто сказал?

— А Яков Маркович? — не обращая внимания на вопрос, продолжал отец. — А Митькина сестра Варя и директор совхоза?

— Никто не обижал.

— Тогда зачем же ты их наказывал вместе с Верой?.. Сергею пришлось удариться в поиски, Вере работать за него в лагере, а Якову Марковичу с директором бросать все дела и думать, куда могли подеваться мальчишки.

Отвечать было нечего. Петька стоял, опустив голову.

Отец помолчал, побарабанил пальцами по столу и еще строже спросил:

— А про мать ты хоть чуточку думал?.. В то утро, когда вы сбежали, ей как раз делали операцию. Потом она две недели лежала без сознания, звала в бреду сына…

Это убило Петьку и вовсе. Представив себе мечущуюся в постели мать, а потом себя и Колю, весело шагающих по таежной тропе, он скривился, заморгал и, не сдержавшись, всхлипнул. Отец удивленно покосился на него, хотел что-то добавить, но передумал и только укоризненно хмыкнул.

— Вот так-то. Сейчас хлюпаешь, а когда надо думать, выкидываешь неизвестно что…

Чтобы дать сыну успокоиться, старший Луковкин начал о чем-то расспрашивать Сережу. Потом повернулся к сыну и сказал:

— Ладно. Можешь пока гулять. Я еду в Березовку. Вернусь, тогда и решим, что с тобой делать…

Вот это-то и испортило Петькино настроение. Отправившись с друзьями на речку, он даже не стал купаться. Распластался на песке да так и валялся, перебирая в уме всякую ерунду.

Впрочем, отвлечься не удавалось. Перед глазами вставало грустное, похудевшее лицо отца (каково-то ему одному!). Жаль было матери, а тут еще копошились в уме всякие мысли о товарищах, о Сереже. Догадываясь, что его заберут в город, Петька радовался этому и грустил. Радовался, потому что отъезд обещал встречу с матерью, а грустил из-за того, что нужно было расстаться с друзьями. Что ни говори, а он по-настоящему привязался не только к Коле и Ляну, но и к толстой Нюрке, и к насмешнице Людке, и к четвероногому Валету.

Заметив грусть приятеля, неловко чувствовали себя и мальчишки. Немного поплескавшись, они выбрались на берег, оделись и минут пять лежали молча. Наконец не выдержали.

— Э! Чего тут валяться! — стукнул кулаком по песку Лян. — Пошли собирать помидоры. Матрена Ивановна наказывала.

Нехотя поплелись в огород и принялись обшаривать кусты. Однако уже через пять минут Коля со злостью шмякнул гнилым помидором о землю и сел в борозду.

— Если увезут Петьку, то завтра явятся и за мной. Мать небось давно навострилась.

— Ну да, — кивнул Митька. — Тогда не веселиться тут и мне.

— А мне и подавно, — печально поддакнул Лян. — Одними девчонками играть разве станешь?..

И все же тревога мальчишек оказалась напрасной. Когда они услышали гул возвращающейся из Березовки машины и прибежали к дому, навстречу выскочила Людка.

— Знаешь, Петька, — оглядываясь и прикрывая рот косынкой, зашептала она, — ничего страшного не будет. Ты не бойся. Бабушка уже разговаривала с твоим отцом. Он отошел, не сердится. Да! Привез целый мешок продуктов — муки, масла, какао.

Она хотела сообщить еще что-то, но отец кликнул Петьку и сел на пенек.

— Ну-ка, выкладывай, что вы делали на пасеке.

Петька нехотя начал рассказывать. Отец шевелил прутиком бегающую по земле жужелицу, внимательно слушал, задавал вопросы.

— Значит, тут интересней, чем в лагере? — заключил он, когда Петька умолк. — Так я тебя понял?

— Ну да. Тут же только Сережа да бабушка. А они не ругаются.

— А где лучше? На пасеке или в городе?

Как следовало отнестись к такому вопросу? Сообразив, что он задается неспроста, Петька растерялся. К счастью, выручил Митька. Он сидел рядом и делал вид, что наблюдает за жужелицей. На самом же деле чутко ловил каждое слово Луковкиных.

— Понятно, на пасеке, — смело заявил он вместо Петьки. — В городе-то что? Одна пыль да толкотня. А тут, видите, и лес, и речки, и горы… Ага! А в тайге уже смородина поспевает. Скоро пойдут черемуха и орехи. — Потом, словно испугавшись своей смелости, белобрысый глотнул воздуху и вдруг выпалил: — Дядь! А дядь! Оставьте Петьку с нами до школы? А?

Отец, покосившись на непрошеного заступника, невесело улыбнулся:

— Ишь, адвокат нашелся! А не с тобой ли он дрался, когда был в лагере?

Митька повел ободранным носом, поморщился:

— Так то ж когда было! Мы уже помирились.

— Ну конечно! До первой ссоры.

— Не-е, дядя! — вмешалась стоявшая рядом с Митькой Нюрка. — Они ж, и правда, больше не дерутся. Мы Митьку воспитываем по кодексу юных строителей коммунизма.

— Митьку? А Петьку?

— Ну и Петьку, — уточнила Нюрка. — Только он не как Митька — первый не задирается. И вообще сознательный.

Увидев, что Петькин отец разговаривает с Митькой и Нюркой, осмелели и другие.

— Правда, дядя, — придвинувшись ближе и глядя и на гостя, попросил Коля. — Оставьте Петьку. Мы ж тут полезному учимся — за пчелами ухаживаем.

— Будем рыбу ловить, капканы ставить, — поспешил добавить Лян. — Отец покажет как.

Тронутый единодушием ребят, стерший Луковкин засмеялся и, обняв Петьку с Нюркой, сдался.

— Ну раз уж вам, галчата, без него не обойтись, пускай остается. В больницу-то к матери все равно не пускают. Лагерь закрыли. А в городе болтаться без дела и впрямь нечего.

Обрадованные мальчишки тут же затеяли неистовую возню — подбрасывали ноги выше макушек, носились по двору, ревели медведями, кукарекали. Взрослые, глядя на них, только смеялись да покачивали головами. Однако потом отец подозвал Петьку слова и строго предупредил:

— Только знай: если затеешь новый побег, драку или не будешь слушаться Матрену Ивановну и Сергея, на меня не жалуйся. В другой раз не спущу. Заберу домой, закрою в квартире — и сиди под замком до самого сентября…

Провожать машину босоногая команда отправилась в полном составе. Петька по праву родства занял место в кабине. Остальные забрались в кузов.

— Видал, как я ловко забросил словцо? — толкнув локтем Ляна, похвастался Митька. — Кабы не я, не видать бы вам Петьки.

— Ох, ты! — насмешливо фыркнула Людка. — Если хочешь знать, так ваш разговор с Петькиным отцом — одна комедия. Все решили без вас.

— Так тебе и поверили! Чего врешь? — накинулся на соседку Коля. — Кто решил-то?

— Да бабушка. Вот кто! Когда вы пошли на речку, я в кладовке возилась, а они с дядей на веранде разговаривали. Все слышно было.

— А что?

— Все. Сначала Петькин отец жаловался. Вот, говорит, прокуда рыжая, подрался, сбежал, а теперь добрым людям на голову навязался. Что делать с таким, ума не приложу. Придется, наверно, запирать в квартире.

— Так и сказал?

— А как же? Только бабушка ему на это свое: ничего, мол, он парнишка уважительный, толковый. И интерес ко всему имеет. Посмотрел бы ты, как он тут про пчел расспрашивал. А насчет того, что сбежал да подрался, тоже не страшно. Из них-то, таких, кто не дерется? И вожатая небось не святая. Сама дите еще…

Людка оглянулась, уселась поудобнее и уже спокойно закончила:

— А потом бабушка посоветовала оставить Петьку на пасеке. Если, говорит, у тебя жена на операции, лучше ничего не придумаешь: и самому облегчение и парнишке польза. Он же тут отдохнет, поправится. Да и тосковать по матери в компании меньше будет.

— И дядя согласился? — спросил Коля.

— Конечно. Чего же еще? Только не сразу. Сначала говорил, что Петька будет обузой. Да разве не знаешь, какая у нас бабушка? Чего рассуждать, говорит! У меня ж тут трое внуков. Одним больше, меньше — ерунда. Да! Не взяла даже денег. Хватит, говорит, и продуктов, которые привез.

Сообщение девчонки Митьку разочаровало. Однако по-настоящему огорчаться он, как известно, не умел.

— Подумаешь! — протянул белобрысый. — Бабка или и — какая разница? Главное, что Петька остался на пасеке. А раз так, надо спеть. Споем, а?

Подавая пример друзьям, он открыл уже рот, набрал в грудь воздуху, но неожиданно подскочил, клацнул зубами и, прикусив язык, взвыл от боли.

— В-в-в-ви-ии… В-в-ва-а! У-у-у!

Всю обедню певцу испортил ухаб. Когда машина выбралась из него и снова пошла по ровному месту, мальчишки и девчонки как сумасшедшие завизжали, захохотали.

— Вот так спел! Вот так потешил, Митек! Да ты не смущайся, пой, пой!

О живой посылке, соске с дымом и о необычной находке малышей

Нужно ли говорить, с каким настроением возвращался Петька на пасеку после проводов родителя?

Тяжелый камень ответственности свалился с души начисто. Никто больше не мог требовать возвращения в опостылевший лагерь, а самое главное — пошла на поправку мать. Разве это не счастье?..

— Ну что? Прокатились? — встретила ребят Матрена Ивановна. — Вот и слава богу. Наводнение, стало быть, кончилось. Теперь и самим в Кедровку сбегать можно, и добрые люди к нам наведаются. Заживем веселее.

— А какие люди к нам наведаются? — поинтересовалась Людка. — Какой им расчет веселить нас?

— Не веселить, балаболка, а работать приедут, — поправила внучку старушка. — Ты вон считала бочонки? Сколько их накатано с медом? Сто три говоришь? Вот то-то. Штук двадцать оставим на подкормку пчелам, а остальное — в Кедровку либо прямо в Спасск. Ежели ставить по двадцать бочонков в машину, сколько раз приехать потребуется? Потом, лес да кирпичи на ремонт надобны. Строители явятся…

Предсказание пасечницы сбылось очень скоро. Новые люди стали наведываться на пасеку чуть не каждый день. Однако первыми явились совсем не те, кого ждали. И уж никто, конечно, не мог предполагать, что при встрече этих людей такую важную роль сыграют Андрюшка и его маленький приятель Витюнька.

Кстати, о Витюньке и его появлении на пасеке следует рассказать подробнее.

Как-то утром Людка Простокваша, выглядывая с крыльца, заметила, что Нюрка явилась в гости с какой-то ношей. Издали рассмотреть, что у девчонки за спиной, было трудно. Маленькая доярка то и дело останавливалась и подбрасывала ношу на закорках.

— Наверно, посылка от Нюриных родителей бабушке, — решила Людка.

Однако скоро выяснилось, что посылка живая. Приблизившись к дому, Нюрка присела, ссадила ее на траву и, вытирая рукавом мокрый лоб, представила:

— Вот! Витюнька. Мой брат…

Витюньке было три года. В белом картузе с козырьком, в черном комбинезоне и с соской на перевязи он походил на оловянного солдатика.

— Здорово, Витюнька! — подкатился к малышу Митька. — Прискакал на персональном коне, да?

Паясничая, мальчишка боднул гостя в живот, дернул за козырек к, не стесняясь, протянул руку к соске.

— Это что? Пистолет, да? С портупеей?

Малыш повел плечом, напыжился.

— У-у… Нямка. Не тлогай!

— Нямка? Ох-хо-хо! Мужчина, а ходит с нямкой!

Митька хотел щипнуть карапуза за нос, но перед ним встала Нюрка.

— А ну не лезь! Сосет, и пускай сосет. Твое дело какое?

— Да разве ж хорошо? Большой уже, а с соской, — заюлил Митька. — Отучать нужно.

— Ага! Отучать! Думаешь, папка ему не говорил, что большие сосок не сосут? А он, знаешь, что ответил? Показал на папиросу и говорит: «Да, не сосут! У самого тоже нямка. Еще с дымом».

Людка стала пенять подруге за то, что она притащила братишку.

— Сама запарилась, и возись с ним, — ворчала модница. — Он же ни на речку не даст сходить, ни поиграть.

Нюрка смутилась.

— Да как же, Люда? И кодексе ведь что сказано? Уважать старших, помогать младшим. А я разве Витюньке помогала? Брошу одного дома, он и хнычет. И спрашивала бабушку Матрену, она сказала, что Витюньку надо брать с собой. Потом и Андрюшка скучает.

Говоря про Андрюшку, девчонка попала в самую точку. Малышу, и правда, жилось невесело. С утра вместе со взрослыми он трудился возле дома — кормил кур и цыплят, собирал в курятнике яйца. После завтрака, сыпнув в котелок соли, просил Сережу достать из колодца воды и шел за парнем на точок. Тут под его присмотром была долбленая колода. Прикрытая плотной крышкой, с крохотным отверстием спереди, она лежала на низеньких козлах и служила поилкой для пчел.

Сережа ставил ведро у колоды и уходил, а малыш принимался за работу. Первым делом он сыпал в ведро соль и размешивал ее хворостиной. Потом, краснея от натуги, стаскивал с поилки крышку, вычерпывал вчерашний рассол и заливал воду снова. Пчелы, почуяв свежую влагу, кружились над головой, совались в ведро и поилку. Андрюшка ворчал:

— Чего, дуры, лезете? Умырнете с головой — будете знать.

Пить насекомым разрешалось только после того, как он подходил к торцу колоды и начинал осторожно раскачивать вставленный в него колышек. Светлые капли воды одна за другой срывались с бревна на подставленную с наклоном доску и, растекаясь дорожкой, медленно катились к земле.

— Вот теперь пейте, — великодушно предлагал Андрюшка. — Вон какая получается речка!.. Да не пихайтесь, не пихайтесь! Всем хватит — брюхи полопаются.

Карапуз выполнял также разные поручения Матрены Ивановны, вертелся в омшанике, пас коров. Пробовал пристать и к ребятам. Да только Людка с Нюркой отмахивались от малыша, потому что он не был девчонкой. Митька награждал его щелчками, а Коля, хотя и заступался за брата, все равно не играл с ним.

— А ну тебя! Вот привязался еще! — отмахивался он. — С Валетом играй.

Когда Нюрка пожалела Андрюшку, Петька вспомнил все это и поддержал девчонку. Почему бы, в самом деле, не порадовать малышей?

За карапузов заступились и остальные, Людке пришлось примолкнуть, а обрадованный Андрюшка схватил гостя за руку и поволок смотреть цветные стеклышки, спрятанные в ящике у сарая.

Вдвоем малышам было куда веселее. Они охотно играли сами, смелее, чем раньше, вмешивались в дела старших, а другой раз и просто увязывались за мальчишками в лес, на работу.

Так же увязались они за ребятами и в тот памятный день, когда Петька, Митька и Лян отправились провожать домой Нюрку (девчонку приходилось провожать, потому что она не могла одна унести надоенное в обед молоко).

До поворота на соседнюю пасеку дошли благополучно. Нюрка взяла у Петьки ведро и, скрываясь в кустах, предупредила:

— Витюньку не бросайте. Я щас…

Малыши, как всегда, плелись за полкилометра сзади. Мальчишкам ничего не оставалось как пойти им навстречу.

Прошли до поворота тропы, не спеша пересекли знакомую полянку. Но где же карапузы? Ни Андрюшки, ни его приятеля на дороге не было.

— Эй, эй! Голопузые! Где вы? — крикнул Коля.

— Тута, тута! — раздался из-за кустов голос Андрюшки. — Бузину ломаем на прыскалки. Мы сичас.

— Сичас! Сичас! — передразнил Коля. — Вечно ждать вас надо.

Мальчишки двинулись опять к Нюркиной пасеке. Прошли шагов двадцать, а малышей все нет и нет.

— Андрюшка! Ты слыхал, что сказали? Гляди, я уже взял хворостину, — обозлился Коля.

— Да чего ты привязался? — плаксиво отозвался карапуз. — Иду жа!

Спустя минуту, он выбрался из травы и покатился шариком по дорожке. Следом семенил и Витюнька. Никакой бузины у них не было. Зато оба держали в руках подолы рубах и совали что-то в рот.

— Унюхали ягоды, — догадался Митька. — А ну, мокроносые, показывайте добычу.

Малыши нехотя расправили рубашки. У каждого было чуть не по стакану смородины и малины.

— Ишь ты! — восхитился Митька. — Дайте чуток.

Протянули руки и Петька с Колей. Но Андрюшка, прижав подол к животу, мотнул головой.

— Ага! Ругаетесь, так ищите сами.

— Правильно, Андрюк! — засмеялся Лян. — Пускай не грозятся… Где нашли?

Андрюшка показал в сторону кустов.

— Там… Коло бочек.

— Каких бочек?

— Обнакавенных. С медом…

— С медом? — переглянулись приятели. — Чего мелешь? Где им взяться тут с медом? Старые, наверно. Одни клепки?

— Нет. Бочки! — упрямо твердил малыш. — Чижолые.

Сообразив, что тут что-то не так, мальчишки заволновались.

— А ну веди! — шагнул вперед Петька. — Если врешь, никогда не возьмем с собой. А если говоришь правду, сделаю кораблик. Настоящий — с мачтой и парусом.

Шныряя в зарослях, Андрюшка разыскал свой след и уверенно повел ребят к ложбинке, заросшей кудрявым смородинником и малиной.

— Тут, — запыхавшись, сказал он. — Вот.

Петька раздвинул увешанные ягодами ветки и застыл, пораженный. Перед ним лежали три пузатых, крепко сколоченных бочонка. Сдвинутые вместе и прикрытые травой, они были почти незаметны. Только тот, кто стал бы рвать смородину, и мог увидеть их…

Об открытиях Ляна, Митькиной догадке и о том, что предпринял вожатый с дядей Егором

— Вот так да! — первым опомнился Митька. — Кто же их тут поставил?

Петька пнул ближний бочонок, но тот даже не покачнулся. Коля принялся осматривать находку, а Лян пошел вокруг. Через несколько минут все собрались на тропке и присели на корточки.

— Люди пришли оттуда, — раздумывая над чем-то, кивнул Лян в сторону дороги. — Тащили бочонки носилках. Три раза.

— Три раза на носилках? Почем знаешь?

— Знаю. Следы. Потом — плетеные носилки. Лежат кустах.

— А чьи бочонки, не знаешь? — спросил Петька. — Может, наши?

— Нет, не наши, — сказал Коля. — Сергей писал на донцах красным, а тут карандаш синий.

— Тогда чьи же?

Мальчишки молчали. Наконец, Митька хлопнул ладонью по колену.

— Знаю, чьи! Ворованные. Вот!.. Ворюга-пасечник унес бочонки из омшаника. Когда отец с кладовщиком проверят взяток и запишут выкачанный мед в книги, этот субчик заберет краденое да и продаст на базаре. Ясно? В прошлом году так уже было.

Мальчишки заволновались. Что теперь делать? Вдруг грабители близко? Они ж и убить могут…

Озираясь и забыв про все на свете, собрались уже пуститься наутек, но Петька напомнил, что малышей нельзя оставлять в лесу.

После короткого совещания решили послать на пасеку Митьку. Остальные должны были играть на дороге и смотреть, не подъедет ли кто за бочонками. Митька рассудил, что воры при посторонних за краденым не полезут. А если и полезут, так их можно запомнить и сообщить приметы, кому следует. Разве не так, в самом деле?

Возникло, правда, опасение, что бочонки утащат незаметно в тайгу, но Лян успокоил:

— Телеге или машине близко не подъехать. А носилками — пускай. Найдем.

Сережа, услышав про то, что случилось в лесу, прикатил с Митькой на велосипеде. Осмотрел находку, побродил вокруг и объявил:

— Выходит, зюзики, вы правы. Мед ворованный. Только, чтобы украл его пасечник, не похоже… Вы посидите тут еще, а я свезу Витюньку домой и поговорю с его батькой. Они тут ближе всех, и бочонки, наверно, их.

Так оно и оказалось. Нюркин отец — здоровенный дядька с широченной грудью и огромными, как у боксера, руками — примчался бледный, взволнованный.

— Ясно! Те самые и есть. Видал на донцах номера? Первенькие. В омшанике тесно, так я их выкатил под навес. Кто думал, что такое случится?

Бранясь и жалуясь, он тут же ухватился за бочонок, намереваясь выкатить его на тропинку. Но Сережа остановил:

— Постой, дядя Егор. Забрать-то мед не задача. А не придут ли за ним снова?

— Это кто же? Бандюги эти?

— Ну да. Сегодня мы отняли у них твое, а завтра они отправятся к Матрене Ивановне или к Кузьме.

Егор поскреб подбородок, согласился:

— Это, парень, так. Меня не забудут, чай, тоже… Ловить, что ли?

— Да надо бы.

— А как? Вызвать из Кедровки дружинников?

— Не стоит. Хорошо бы управиться самим.

Егор, присев на бочонок, уперся руками в колени.

— Самим, пожалуй, не выйдет. Маловато силенок.

Сережа взглянул на него и засмеялся:

— Маловато? Полюбуйся на себя: кулачищи — молоты, плечи как у медведя.

— Оно, конечно, — смутился Егор. — По молодости-то да по дурости валял на спор бычка… И ты тоже не из хлипких. Да только ведь сколько нас? Двое! А их целая шайка. Вот о чем думать надо.

Мальчишки при упоминании о шайке поежились. Стало жутко опять: ну, как жулики сидят в кустах да целятся в кого-то?

Однако Сережа с пасечником не согласился.

— Нет, дядя Егор, — сказал он. — Их тоже немного — двое или трое. Кабы собралось больше, бочонки лежали бы уже в Мартьяновке. И не три, а целый десяток. Справиться, думаю, справимся. Нас ведь с Кузьмой тоже трое.

Тут же Сережа выдрал из блокнота листок, написал записку и, вручая ее вместе с велосипедом Митьке, наказал:

— Свези дяде Кузьме. Чтоб одна нога тут, другая там. Потом всей компанией к Матрене Ивановне и сюда ни шагу. Узнаю, что спугнули воров, — не пеняйте…

А ночью события развернулись почти так же, как во время охоты на медведя. Только на этот раз все мальчишки были вместе, а Матрена Ивановна оказалась предусмотрительнее Сережи и крепко закрыла их в сарае.

Первым услышал далекие выстрелы и крики Лян. За ним скатился с кошмы и забарабанил в дверь Коля.

— Баба! Открой! — закричал он. — Слышишь? Открой!

Сначала никто не отвечал. Потом на веранде раздалось неторопливое шарканье.

— Кто кричит? — послышался голос пасечницы. — Ты, Колька, что ли?

— Я! Открой, говорю. Надо на улицу.

— На какую еще улицу? По каким таким надобностям?

— Ну по таким… До ветру…

— А-а, ежели до ветру, — обойдешься. Я там ведро поставила, пошарь-ка.

Надо же такое! Не солоно хлебавши, мальчишки полезли к щелям в стене. Но разве через щель что-нибудь рассмотришь? На улице ведь стояла кромешная тьма.

— Эх, житье разнесчастное! — стукнувшись в поземках головой о стропило, зло зашипел Митька. — Там рукопашная, а ты тут лупай, как сыч. Хоть бы одним глазом глянуть.

Вдали что-то мигнуло. Луч света, пробившись сквозь щели, медленно пополз по стене, передвинулся к двери, упал на развешанную под крышей медвежью шкуру. Послышался ровный, постепенно нарастающий гул.

— Автомашина! Отец едет! — крикнул Петька.

— Ага, один твой отец и шофер, — хмыкнул Коля.

Другие, прижавшись к щелям, молчали. Машина же между тем приближалась.

— Ой, ребята! — неожиданно вздрогнув и отползая в сторону, зашептал Митька. — А что, если это воры? Приехали за ворованным, постреляли наших и теперь идут расправляться сюда?

У Петьки забегали по спине мурашки. Шутка ли, в самом деле, если разбойники ворвутся во двор и застанут их запертыми? Передушат же, как цыплят.

Испугался, кажется, и Коля. Горячая ладонь его, лежавшая на руке Петьки, вздрогнула, а худенькое плечо еще плотнее прижалось к боку товарища.

О поимке грабителей, неосторожности Кузьмы и Колином отчаянии

Подойдя к пасеке, машина сделала разворот и зловеще поползла к дому. Единственный глаз ее подозрительно ощупал свинарник, точок, метнул сноп света в конуру Кудлая, с силой уперся лучом в террасу и вдруг, сверкнув, погас. В ту же секунду умолк и мотор.

В наступившей тьме неестественно громко звякнула щеколда.

— Кто там? Вы, Сергей, что ли?

Ответ последовал не сразу, и от этого сердца ребят заколотились еще сильнее. Петька стал зарываться в сено. Но тут раздался голос Кузьмы.

— Мы, Ивановна, не пугайся.

Пасечник говорил спокойно, буднично, точно вернулся не с облавы на воров, а откуда-то с сенокоса или из поездки в деревню. Однако в тоне его и словах чувствовалось что-то недосказанное, тревожное. Матрена Ивановна, должно быть, заметила это и заволновалась:

— Да откуда же у вас машина? Все ли целы? Где Сергей?

— Целы, целы, — успокоил старушку Кузьма. — Сергей вон в кабине, Егор в кузове… Чем ахать, ты бы лучше подыскала бинтов, либо чистых тряпок. Одного тут поцарапало, перевязать надо.

— Поцарапало? Ах, господи! Небось руки-ноги переломало, а ты…

Матрена Ивановна поспешила в дом, а остальные собрались у автомобиля.

— Откидывай борт, Егор, — распоряжался Кузьма. — Так… Теперь бери спереди. А ты, Сергей, давай свет. Теперь уж не спрячешь.

Прилипнув к щелям, мальчишки видели, как Кузьма и Егор сняли что-то с машины и, осторожно придерживая, понесли к крыльцу. Возле ступенек неловко потоптались, взошли и уложили ношу на пол.

— Так. Кажись, хорошо… А кровищи-то!..

Кузьма, распрямившись, шагнул назад и остановился в проеме дверей. Егор, наоборот, опустился на корточки и, щурясь от света, принялся разматывать какую-то тряпку. Черная лохматая тень его, будто чудовище, металась по стене. Когда пасечник кончил работу, на стене отчетливо обозначился силуэт двух непомерно больших подошв. Тот, кого положили на пол, был обращен ногами к свету.

Убитый или раненый человек!.. Петьку снова охватил страх. Кого постигло несчастье? Что будет теперь?

Между тем Матрена Ивановна вышла из комнаты с полотенцами и ветошью. Протягивая их мужчинам, хотела что-то сказать, ступила вперед и вдруг в отчаянии прижала руку к груди:

— Ай, добрые люди! Да что ж это делается на белом свете? И как же он, горемычный, к вам попал? Убитый? Ой, горюшко-то, горе!

Она метнулась к лежащему, но Кузьма взял ее под руку и осторожно повел с террасы.

— Ну-ну, не надо, Ивановна, — уговаривал он. — Пускай тут Егор управляется. Он на войне санитаром был, дело знает. А Сергей, если что, поможет.

Кузьма усадил старушку на бревно и, достав кисет, принялся вертеть папиросу.

— Ты больно-то не убивайся. Слышишь?.. Живой он. Без памяти только. Ну да… Голова ушиблена… Кто, говоришь, ушиб? Не мы… Свои же дружки порешить хотели…

В кузове автомашины кто-то завозился, захрипел. Кузьма подошел к открытому борту.

— Что?.. Затекли руки? Воровать да калечить людей они у вас не затекают. Не отвалятся, чай, и тут… Нету, говоришь, закону? Ну это ты, субчик, ошибаешься. У нас тут законы свои, таежные. Ежели хочешь, можем познакомить еще раз.

Пасечник потянулся, проверил, должно быть, на бандите ремни и, не спеша, прошел на старое место возле Матрены Ивановны. Какое-то время, светя огоньком, тянул папиросу, потом вернулся к рассказу о раненом.

— Машина эта, выходит, его. На ней компания прикатила за ворованным… Ага! Тот, что в кузове, да еще один пошли за бочонками, а шофер выключил мотор и остался на дороге. Мы, конечно, дождались, пока они возьмутся за носилки. Потом накрыли. Егор с Сергеем одного скрутили сразу. А другой, не будь дурак, кинулся к машине. Я было за ним, да на грех запутался в бурьяне. Пока поднимался — на дороге, слышу, уже драка. Один приказывает заводить, а другой упирается: возить, мол, краденое не уговаривались. Кинулся я к ним, пальнул вверх, да куда там! Тот бандюга, что от нас вырвался, сиганул в кусты и к речке. А шофер стоит на дороге, зажимает рукой висок и качается. Качнулся раз-другой да и сел. Досталось заводной ручкой, либо свинчаткой…

Во дворе и на сеновале воцарилась тишина. Слышно было лишь, как возится на веранде Егор да хохочет где-то филин.

— Господи! Господи! — всхлипнула опять Матрена Ивановна. — Была семья, жили, как люди. Потом выпивки, дружки разные. А теперь и жизни решился. Дети-то, дети разнесчастные! На кого осталися?

— Ну-у, завела! — с неудовольствием проворчал Кузьма. — Сказано ж тебе: живой он!

На этом разговор прервался. С веранды послышался голос Егора:

— Ну-ка, Кузьма, иди сюда, — позвал он. — Надо решать, что делать дальше.

Мужчины о чем-то поговорили. Кузьма еще раз осмотрел пострадавшего и повернулся к машине:

— Сергей! Ты где там? Готовься в дорогу. Трофима надо срочно доставить в больницу.

Имя пострадавшего до сих пор не произносилось. Взрослые, должно быть, помнили о ребятах и называли его по-разному — то шофером, то раненым, то просто парнем. Теперь же Кузьма проговорился, и его оговорка обошлась очень дорого.

— Трафим!.. Папаня!

Не помня себя, Коля сорвался с места и кинулся к двери.

— Отоприте сейчас же! Папаня! Я хочу на улицу! Слышите?!

Петька, глядя в щель, видел, как переглянулись Егор и Сережа и как опустились руки у Кузьмы. Лишь через минуту к дверям сеновала подошел Сережа:

— Ну чего ты, Николай, надрываешься? Кто тебе сказал, что это отец?

— Не надо мне говорить. Я сам знаю. Дядя Кузьма вон назвал Трофимом, а бабка про семью причитала!

— Ну так что же, что Трофим? Или Трофимом только твоего отца и зовут? — продолжал уговаривать парень. — Это ж наш знакомый из района.

Но Коля продолжал рваться наружу.

— Ну раз не понимаешь, тогда, как хочешь, — сказал вожатый и отошел к дому.

Мужчины опять перенесли раненого в машину, уложили на мягкую подстилку и подняли борт.

— Я еду наверху, — забираясь в кузов, сказал Кузьма. — А ты, Егор, садись в кабину. Смотрите с Сергеем, чтоб не трясло.

Грузовик фыркнул, попятился и, делая круг, пополз к дороге. Мальчишки перешли к другой стене. Прижавшись лбами к бревнам, долго провожали глазами трепетавшее перед автомобилем пятнышко света, и когда оно исчезло, отползли в сторону и, опечаленные, примолкли. Коля до рассвета пролежал у стены, горестно всхлипывая и шурша сеном.

Об одном старом знакомом и обнадеживающих известиях

Утром догадка Коли подтвердилась.

— Ой, Колька! — сочувственно глядя на брата, сказала Людка. — Знаешь, какой дядя Трофим был бледный? Глаза закрытые, голова обвязана, а тряпка вся черная от крови. Сама видала!

Коля, скривившись, всхлипнул.

— Вида-а-ала!.. Чего же ты меня не выпустила? Сестра называется! Я хоть проводил бы до больницы.

Простокваша покраснела:

— Да как же я могла? Меня ведь бабушка тоже закрыла. Выдернула щеколду, и все. Сиди, говорит, и носа не высовывай. Я хотела вставить вместо щеколды карандаш, а он не лезет.

Матрена Ивановна не стала скрывать несчастье тоже. Когда внук спросил ее про отца, старушка прижала его голову к груди и расплакалась вместе с ним.

О работе в тот день и назавтра никто не думал. До того ли было? Матрена Ивановна бродила по двору как потерянная. Коля, прячась по углам, то и дело смахивал с лица слезы, а Людка с тревогой посматривала на них и тоже помалкивала. Только Митька, Лян да Петька крепились. Чтобы подбодрить других, они, как всегда, работали в огороде, кормили скотину, пробовали даже шутить. Но если говорить по правде, тяжело было на душе и у них. Когда Коли не было рядом, ребята усаживались на землю и, подогнув ноги калачом, обсуждали события.

— Вот какие водятся люди на свете, — хмурясь говорил Петька. — Украли на шестьсот рублей меду, и совесть не мучает. А у пасечника семья. Чтоб расплатиться за покражу, нужно работать полгода.

— Что говорить! — решительно поддерживал Лян. — Бесстыжие!

А Митька уточнял:

— Паразиты!

Но все же беда постепенно отодвигалась. Матрена Ивановна, которой приходилось думать про пасеку да про внуков, все чаще забывалась в работе. Коля, выплакав накопившиеся слезы, вернулся к товарищам. А Людка и Митька, сами того не замечая, стали то там, то тут затевать веселые перебранки.

Совсем разрядилась обстановка после того, как на пасеку прикатили новые гости.

Как-то в обеденную пору на дороге опять загудела машина. Ребята выбежали ей навстречу и начали гадать, кто едет к ним из Кедровки. Мальчишки думали, что это Колин дед или Сережа, но ошиблись. Вместо громоздкого грузовика к дому Матрены Ивановны подкатил юркий ГАЗ-69. Из него не спеша вышли незнакомый шофер и старый седой мужчина. Потом выскочил Сережа, покряхтывая, выбрались Яков Маркович, худенький черноглазый директор кедровской школы Иван Андреевич и, наконец… Константин Матвеевич. Ну да! Тот самый Константин Матвеевич, с которым Петька, Лян и Коля беседовали в удэгейском поселке и который надоумил их собирать приморские самоцветы!

Разминая затекшие ноги, старик осмотрелся и зацепился взглядом за рыжий Петькин вихор.

— А-а, старый знакомый! — улыбнулся он. — Ты что же, дружок? Сбежал из лагеря сам да еще и приятеля уволок?.. Видать, зря угощал я тебя клубникой?

Петька, который никак не мог припомнить, где он видел этого человека, услышав про клубнику, сразу представил себе совхозную контору, молодой сад и разговор на крылечке.

— А вот и нет, не зря, дедушка! — поспешил он оправдаться. — Из лагеря я сбежал один. Да! Коля ведь не лагерный. И потом отец меня за побег уже нагонял. А эти ребята здешние. Собираются к нам только на день.

— Вишь ты! Как в детским сад, что ли?

— Ну да. Только мы не малыши — пионеры.

От печки, вытирая руки о передник, шла Матрена Ивановна. Гость поздоровался с ней и кивнул в сторону ребят:

— Что скажешь, Ивановна? Не надоели они тебе? Не объели еще?

— Ну-у, придумаешь, Кирилл Антоныч! Хлеб-то да сало они свои носят. А картошки да огурцов разве жалко? — Старушка немного помолчала, потом сокрушенно вздохнула: — Кабы не детишки, как бы я тут сейчас?

Кирилл Антоныч посерьезнел:

— Это ты правильно… А где его орлы?

Матрена Ивановна показала глазами на Колю и стоявшего в стороне Андрюшку.

— Та-ак, похожи, — усаживаясь на бревно, улыбнулся мальчишкам гость. — Папкины сыны, значит? Ну-ка, Трофимыч, садись рядом… Жалко отца-то?

Коля отвернулся, на ресницах блеснули слезы.

— Ну-у, это уж ни к чему. Ты ж мужчина, — обнял мальчугана Кирилл Антонович. — Да и не такие плохие вести привез я вам, чтобы плакать… Нынче утром разговаривали мы с доктором, который лечит батьку. Поначалу, говорят доктор, положение было трудное. На виске повреждена кость, потеряно много крови. А теперь опасность уже миновала. Рану зашили, переливание крови сделали. Больной в сознании и недельки через три будет дома. Так что убиваться не следует. Все будет в порядке.

На лице у Коли засветилась надежда. Но только на миг. Мальчишка опустил голову и всхлипнул снова.

— Да! Знаю я. Сергей успокаивал тоже, говорил, что это не папка. А что получилось?

Кирилл Антонович посмотрел на покрасневшего Сережу, на Колю и спокойно полез в карман за папиросами:

— Не веришь, значит? И на Сергея обиделся? Зря, брат, зря! Подумай сам. Если бы тебя выпустили из сарая, что бы ты сделал? Бросился бы, конечно, к отцу, увидел кровь, испугался. А разве взрослым мало забот без того?

Похлопав мальчишку по плечу, он поднялся, погасил окурок и не спеша направился к спутникам, которые уже бродили с Сережей по точку и о чем-то оживленно беседовали.

О хлопотах Ивана Андреевича, щедрости директора рудника и успешном решении вопроса о хлебе

Сначала гости осмотрели пасечное хозяйство — омшаник, навесы, точок. Долго стояли возле контрольного улья и у воскотопки, заглянули зачем-то даже в Андрюшкину поилку для пчел.

Разговаривали про подготовку пасек к зиме да про то, стоит ли выезжать на кочевку. Попутно Яков Маркович записывал, сколько откачано меду, вытоплено воску, выспрашивал пасечницу, в каких материалах и инвентаре нуждается пасека.

— Ну что ж? С этим, пожалуй, ясно, — положив на стол кусочек желтого, как топленое масло, воска, заключил Кирилл Антонович. — Пойдем смотреть хозяйство Андреича, что ли?

— Пора, — кивнул немногословный учитель.

За исключением шофера и Матрены Ивановны, все двинулись к заброшенному дому и сараям.

— Когда-то тут жили лесорубы, — поднимаясь на крылечко дома, объяснил Сережа. — В доме были красный утолок, столовая и библиотека. В малом сарае стояли движок, генератор, а в большом — тракторы и автомашины.

Гости осматривали помещения, как показалось Петьке, еще внимательнее, чем пасеку. Директор школы даже слазил на чердак и заглянул в устья печек.

Потом собрались на скамейке за домом. Положив шляпу рядом с собой и поглаживая колени ладонями, Кирилл Антонович повернулся к учителю.

— Ну и как? Устраивает тебя, Андреич, такое хозяйство?

Худенький и темноглазый Иван Андреевич оперся локтями о колени, вздохнул:

— О чем говорить? Разве оно по моим силенкам?

— Это ты правильно. Перестлать полы, навесить двери да вставить окна — не шутка. А с сараями мороки и того больше. Только другого выхода, сам знаешь, нету. В Кедровке земли не хватает и под огороды. А тут простор. Пять либо шесть гектаров уже распахано. А мало этого — паши соседние поляны.

— Оно-то так. Да, может, отдадите все-таки Филькину заимку? Там ведь под боком.

Кирилл Антонович покачал головой, усмехнулся:

— И далась тебе та заимка! Слыхал же, что ее просят мартьяновцы. А потом возьми в расчет и другое. На той заимке от дома остались одни стены да крыша. Сарай гнилой. С одними родителями что ты сделаешь? А на совхоз расчеты плохие. Если он и даст рабочих, так не больше как одного-двух. И не на месяц, а только на неделю. В уборочную каждая пара рук на счету.

Иван Андреевич осторожно кашлянул:

— А как же управятся с заимкой мартьяновцы? У них ведь тоже ни денег, ни рабочих.

Кирилл Антонович пожал плечами:

— Нашел о чем думать! Мартьяновка ж не Кедровка. Людей там больше, и все они в куче. А пчеловодов с пасек на Филькину заимку разве вытащишь? Попробуй вон вытащи Егора или Матрену Ивановну.

Директор школы вроде бы заколебался, но окончательно все-таки не сдался. Стал расспрашивать, как школьники будут добираться до пасеки, где можно взять материалы, рабочих.

— Вот это уже разговор деловой, — обрадовался Кирилл Антонович. — Насчет доставки детей можешь не беспокоиться. Один умный человек уверяет, что зимой они будут бегать на лыжах, а летом ездить на велосипедах. А если найдутся такие, у кого нету ни лыж, ни велосипедов, можно дать лошадей. Из-за машин да тракторов коням в совхозе теперь работы немного.

— Коней? С телегами? — насторожился Иван Андреевич.

— А как же? Можешь взять телеги на отделении хоть завтра, — опережая Кирилла Антоновича, вмешался в разговор Яков Маркович. — Нынче же накажу Панкрату, чтобы проверил хода. Он же поработает тут и плотником — перестелет полы, навесит двери.

Ребята, рассевшись кольцом вокруг взрослых, прислушивались к беседе.

Еще больше обрадовался Иван Андреевич, когда узнал о предложении Сережи мобилизовать на строительство старшеклассников, а потом выслушал Константина Матвеевича.

Пока обсуждали пасечные дела да выбирали место для школьной фермы, геолог в беседу не вступал — рассматривал бочки с медом и ульи, любовался окрестностями. Но как только зашел разговор про материалы для стройки, сразу ожил и придвинулся к собеседникам.

— Вот вы, Иван Андреевич, — сказал он, — смотрите на меня и, наверное, досадуете: принесло, мол, его на мою голову! Расширяй для рудника школу, ищи деньги, рабочую силу! Так, что ли?.. Ну-ну, не сердитесь. Я ж это в шутку… Просто не приходилось нам посидеть рядком да потолковать ладком. А посидели бы, потолковали — глядишь, и стало бы ясно, что рудник никакой не нахлебник. Да!.. Плотников и каменщиков мы, конечно, дать вам пока не можем: сами без рабочих. Плоховато и с транспортом. А вот материалы для строительства можете брать у нас какие угодно.

— Как — какие угодно? — удивился Иван Андреевич. — И кирпич, и тес, и строевой лес?

— Вот именно, — улыбнулся Константин Матвеевич. — Даже краски, цемент, олифу и шифер. И все бесплатно.

— Без единой копейки? — не веря собственным ушам, переспросил директор школы.

— Без единой. Только сами возите со станции. А когда кончите строительство, пришлите отчет, сколько и чего израсходовали.

Иван Андреевич не выдержал, вскочил со скамейки и взволнованно затоптался на месте.

— Да что ж?.. Да тут… Да что же вы уговариваете меня?.. Если районо возражать не будет, я согласен.

— Ты это про какое районо? — улыбнулся Кирилл Антонович. — Про заведующего, что ли?

— Ну да. У меня ж другого начальства нету.

— Тогда считай, что дело в шляпе. В районо и в райкоме партии мы уже были…

Едва машина Кирилла Антоновича скрылась за поворотом, как мальчишки и девчонки окружили Сережу.

— А правда, что папаня поправился? — с надеждой и сомнением допытывался Коля.

— А куда мы с Нюркой и Колькой будем ходить в пятый класс? В Мартьяновку или в Кедровку? — кричал через головы Митька.

— А почему Константин Матвеевич стал директором рудника? — теребил парня Петька.

Сережа заткнул уши пальцами и завертел головой. А потом взобрался на бревна и рассказал все по порядку.

Секретарь совхозного парткома Кирилл Антонович, объяснил он, в сопровождении Сережи и Константина Матвеевича, которого назначили директором рудника, с утра побывал в больнице. Потом беседовал в райкоме комсомола и в райисполкоме. А когда все дела были сделаны, заехал в Кедровку, захватил Ивана Андреевича с Яковом Марковичем и привез всех на пасеку. По постановлению райкома комсомола кедровские и березовские комсомольцы со следующего воскресенья объявлялись мобилизованными на строительство школьной фермы, а в селе начиналось строительство учебных классов и интерната. Ни в какую Мартьяновку Митьке с Нюркой и другим ребятам ходить зимой теперь было не нужно и морозить носы тоже.

— Значит, воскресенье комсомольцы придут сюда? — выслушав вожатого, спросил Лян.

— Ну да. Я уже объявил всем.

— А продуктами вопрос решен тоже?

Сережа как-то странно взглянул на мальчишку и вдруг хлопнул себя по голове.

— Эх! А про это-то я и забыл!

Торопливо взбежал на веранду, выхватил из пиджака записную книжку и с торжеством выложил из нее четыре бумажки.

— Понятно? — спросил вожатый. — Две красненьких и две синеньких!

— Ну да… А всего тридцать рублей, — подвел итог Коля. — Откуда они?

— Да откуда же? Ваши это! — радостно объяснил Сергей. — За камни, которые отослали на сувенирную фабрику. Ясно? И не тридцать, а сорок один рубль. Да! Одиннадцать рублей я отдал Митькиной сестре Варе, чтобы она, когда будет идти сюда с ребятами, купила крупы и хлеба.

Петька с Колей вытаращили глаза и не знали, что и сказать. Не зря, значит, трудились!

Молчали и другие. Слышно было только, как вздыхают от зависти девчонки. А Сережа между тем продолжал рассуждать:

— Этих денег хватит нам на целую неделю. А там вытащим из сараев и сдадим в утиль железо, прополем совхозную свеклу. Самое главное, что теперь есть мясо и Лянов заездок…

Упомянув о заездке, вожатый вдруг осекся и посмотрел на мальчишек.

— Кстати, а вы его проверяли? А?

Мальчишки виновато развели руками:

— Да где там! Разве ж до того было?

Сережа укоризненно хмыкнул:

— А вот это, дружки, напрасно. Какая бы беда ни приключилась, а раз решили быть мужчинами, дело делать надо… Берите-ка ведро, айда к заездку!

О дарах заездка, Нюркином меде и о том, как друзья одолели вожатого

У знакомой протоки все было так же, как в тот день, когда мальчишки с Сережей строили плетень и кладку. Так же стояли вокруг в задумчивости деревья, так же звенела вода и шелестел тальник. Так же гудели и кусались проклятые комары. Шагая по тропе, Петька прикидывал, сколько может пойматься рыбы: «Хорошо, если бы в заездке было шесть или семь ленков… А если десять? Пятнадцать?»…

Расчеты спутал Лян. Он неожиданно остановился и поднял руку:

— Слышите?

Коля и Петька прислушались.

— А что? Журчит вода и все.

— Все? — улыбнулся маленький удэге. — А это тоже журчит? Вот: шлеп… шлеп… шлеп. А?

Коля испугался и отступил назад.

— Кто там? Медведь, как тогда на ручье? Да?

Лян усмехнулся и скомандовал:

— Пошли!

Эх! Видели бы городские мальчишки, какая замечательная картина открылась ребятам возле берега! Выскочив к кладке, Петька разинул рот и, что называется, задохнулся от восторга. Корзина заездка, как ему показалось, была доверху набита рыбой! Белые брюшки, красные плавнички, темные спинки и головы беспрерывно мелькали за зелеными прутьями, перемешивались и никак не позволяли пересчитать добычу. Некоторые еще не выбившиеся из сил рыбины подпрыгивали и пытались выбраться на свободу.

Лян разулся, прошел по бревнам и, усевшись на кладке, протянул руку к самой крупной рыбине. Она лежала в корзине, должно быть, уже давно, не билась, а только хватала воду ртом и жабрами. Маленький удэге схватил ее за голову, и, размахнувшись, шнырнул на берег.

— Толстолобик… Кладите ведро.

Таким же путем вытащил из корзины вторую, третью и всех остальных рыб. И каждый раз пояснял:

— Верхогляд… Видали, какие у него глаза?.. Ленок… Поняли, какой красивый? Амур… Это самая вкусная рыба наших речках…

Всего рыб набралось не сто и не двести, как ожидал Петька, а двадцать семь или двадцать восемь. Но в общем они весили, как прикинул потом вожатый, больше пуда и еле-еле вместились в ведро. Прикрыв добычу травой, Коля и Лян надели ведро на палку и двинулись по тропинке.

Так они и явились на пасеку: впереди Коля и Лян с ведром, а сзади Петька с толстолобиком на кукане.

Добычу сбежались смотреть все обитатели пасеки.

— У-ю-ю, какие крыкадилы! — пробуя пальцем зубы ленков, сказал Андрюшки.

— Ты гляди-кось, — удивилась и Матрена Ивановна. — Мой дед, кажись, рыбак не из последних, а таких вот не лавливал и он.

Даже Сережа не ожидал от заездка такого щедрого подарка. А Простокваша выхватила из ведра самую большую рыбину, заскакала на одной ножке и запела:

— Ух и ужин нынче будет! Ух и ужин!

Разговоров про заездок хватило бы, наверное, на целые сутки. Но кое-кто в это время занимался, оказывается, и делами поважнее.

Перед заходом солнца на тропинке, ведущей к дороге, показалась Нюрка. И не с Витюнькой за плечами, как всегда, а с большим коромыслом, на котором болталось два ведра. Завидев подружку, Людка со всех ног бросилась к ней:

— Удалось, Нюра? Да? Удалось?

Нюрка, не отвечая, поставила ношу на землю и стала переливать содержимое одного ведра в другое. Потом приблизилась к вожатому и коротко доложила:

— Вот. Маманя прислала комсомольцам за бочонки.

— Мед? — заглянул Сережа в ведро. — За какие бочонки?

— Которые отняли у бандитов, — все так же коротко объяснила Нюрка и, вытирая тыльной стороной ладони лицо, отошла в сторону.

Не успел вожатый разобраться что к чему, как от дороги раздался голос Митьки.

— Колька! Петька! Да чего ж вы, несчастные, сидите, как баре? Человек упарился, а им хоть бы хны! Помогите!

Мальчишки выбежали навстречу и увидели, что белобрысый морочится с тачкой. Колесо тележки, нагруженной картошкой, застряло между камнями, и Митька никак не мог его вытащить.

Когда тачку прикатили к дому, мальчишка передохнул и не в пример Нюрке с ходу накинулся на вожатого:

— Ты тут днем говорил про хлеб да крупу. А про сахар и овощи для строителей говорил? А мы, думаешь, с Нюркой да с Людкой дураки? Как же! Когда Петька с Ляном да Колькой ушли на заездок, мы сразу решили: пускай не хвастают, у нас найдется кой-что тоже. Нюрка пошла домой за медом, а я за картошкой. Да! Дядя Кузьма не сказал ни словечка. Только, говорит, копай сам. Ну я и накопал. Вот! Видал?

Вожатый хотел возразить, что об овощах он думал тоже и что их привезут, мол, из совхоза. Но Митька не стал слушать:

— То когда еще привезут! А тут уже готовенькое: бери да ешь. Правда, ребята? — сказал он и с места в карьер перешел в атаку снова. — Только не думай, что мы доставали все за так — и деньги, и мед, и картошку. Дудки! За это самое ты возьмешь нас на стройку и сделаешь в бригаде пионерское звено! Вот! Правильно я говорю, девчонки?.. А ты что скажешь, Петька?

Ни Петьке, ни Коле с Ляном и в голову не могло прийти, что лопоухий повернет дело вот так. Бестолковый, бестолковый, а догадался, с какой стороны подкатиться к вожатому! Добрую затею надо было, конечно, поддержать. Но мальчишки почему-то растерялись и молчали, как рыбы. Зато на высоте положения оказались девчонки. Они подскочили к вожатому и наперебой стали доказывать, что без пионерского звена ни ему самому, ни комсомольцам не управиться.

Сережа отбивался. Матрена Ивановна уже давно прислушивалась к спору и про себя тихонько посмеивалась. Когда все вдоволь накричались и поохрипли, пасечница, наконец, не вытерпела и поддержала ребят:

— Да чего уж там! Ежели они тут, так все одно под ногами путаться будут. Сделай им это звено, и вся недолга. Заделье, чай, найдется.

Сережа продолжал упираться, но потом все же махнул рукой и сдался.

— Так и быть, зюзики! В бригаду беру. Но, чур, уговор: занятие для звена выбираю я. И чтоб кодекс юных строителей коммунизма выполнять безоговорочно. Согласны?

Кто умный стал бы возражать против такого уговора? Мальчишки радостно кинулись качать Митьку, стали хвалить девчонок. Потом все дружно отправились ужинать, с аппетитом уплетали жареную рыбу и говорили о том, что будут делать в строительной бригаде…

А ночью Петьке чуть не до утра снилась жар-птица, о которой рассказал мальчишкам Сережа. Огромная, сверкающая зеленым, желтым и синим, она кружила над дикими горами, над морем, островами и выискивала место для гнезда. Вот как будто нашла, присела, да не остереглась и поранила крыло об острые скалы. Вскрикнув, снялась и опять полетела над пустынной землей. Летит, стонет, а из крыла по одному, по два, а то и целым пучком падают перья, капает кровь. Где упадет золотое перышко, там вырастает желтый халцедон или цитрон, где зеленое — изумруд либо малахит, а где капнет кровь — там рубин помнится. Тысячи пушинок роняет жар-птица. Тысячи драгоценных камней сверкают в земле…

О ремонте старого дома, пополнении звена и о пилюле, которую преподнесли Петьке

— Вот что, ребята, — объявил утром вожатый. — Я пойду в лес, подкошу травы для постелей. А вы берите веники — и на ремонт дома. Что и как сделать, толковать нечего, решайте сами. Главное — убрать комнату, в которой поселятся комсомольцы. Ясно?

— Ясно! — хором ответили мальчишки. — Сделаем — не подкопаешься.

И вот новая стройка уже загудела от голосов и смеха. Петька с Колей, чихая от пыли, выгребали отвалившуюся штукатурку и мусор, Людка с Нюркой, размахивая метлами, снимали с потолков паутину, а Митька и Лян, кряхтя и пыжась, вытаскивали из помещения ненужные доски.

Когда навели первый порядок, девчонки решили помыть полы и убежали за тряпками. Остальные собрались в дальней угловой комнате.

— Тут жить лучше всего, — сказал Петька. — Крыша не течет, пол крепкий, окна на солнышко.

Коля его поддержал, но заметил:

— Только пусто уж очень. Ни стола тебе, ни тумбочки. Даже вешалки вон и той нету.

Услышав про стол, Митька подмигнул Ляну и, выбежав на улицу, загромыхал чем-то тяжелым. Лян поспешил на помощь. Через минуту друзья втащили в комнату старый топчан.

— Вот! — похвастался белобрысый. — Чем не стол?

— Какой стол! — фыркнул Коля. — У него ж одна нога.

— И вовсе не одна. Есть и другая.

Он сбегал на улицу и приволок отломанную крестовину. Приставляя ее к топчану, объяснил:

— Мы с Ляном выбросили его на дрова. Думали — не надо. А теперь небось пригодится. Крышку можно подколотить, ноги связать жердочками. Если все по-хорошему сделать, будет стоять как вкопанный.

Мальчишки согласились. Стол мог получиться хоть куда! Коля уже повернулся, чтобы бежать за молотком и гвоздями, но Митька остановил его, наказал:

— Не забудь еще ножик и плоскогубцы.

— Хо! Это зачем тебе?

— Там увидишь, — пообещал лопоухий. Но, когда приятель принес ножик и плоскогубцы, раздобрился и объяснил, что инструмент нужен ему для того, чтобы вставить в окна шибки.

— Да где же ты возьмешь стекло? — удивились ребята. — На пасеке ведь ни листа, а до Кедровки десять километров.

— Найду, — многозначительно прищурился Митька.

Очистив ножом рамы от старой замазки, он отправился по комнатам, собрал из окон и с полу крупные осколки стекол, а потом вернулся к ребятам и, приставляя осколок к осколку, стал проворно стеклить.

Петька с удивлением наблюдал за работой приятеля. Наконец не выдержал:

— Вот здорово, Митька! Молодец! Стекла хоть и не целые, а ветер гулять по углам не будет… Тебя кто научил?

— А никто. Видал, как отец работал, вот и вспомнил, — притворяясь равнодушным, пожал плечами Митька. Впрочем, не выдержав, он тут же засмеялся и расхвастался: — Кабы алмаз, разве б я такое сделал? Обрезал бы краюшки. Кр-р-расота!..

Кроме стола ребята сколотили еще скамейку, раскопали среди хлама деревянную вешалку с проволочными крючьями, прибили в углу полочку. Некрашеные полы в комнате были выскоблены, а стол закрыт газетами.

— Вот это да! — проверив работу карапузиков и потирая руки от удовольствия, воскликнул Сережа. — Видно, что трудились на совесть… Ишь ты! Даже стекла вставили! Шик!

Так же усердно, а может, и еще усерднее мальчишки с девчонками таскали дрова и жерди, мастерили у самого дома скамейки, выкладывали из камней очаг…

В день приезда старшеклассников первым прикатил на пасеку Кирилл Антонович:

— Ну как дела, герои? — еще не выбравшись из машины, спросил он. — Готовы принимать комсомольцев?

Его тут же повели осматривать оборудованную комнату и столовую.

— Да вы и впрямь герои, — разведя руками, сказал Кирилл Антонович. — Гляди-ка! Даже занавески повесили и сена для постели настелили… А как вы будете кормить народ? Думали?

Ребята начали наперебой рассказывать про Митькину картошку, про Нюркин мед, про заездок.

— А это и совсем хорошо, — переходя уже на серьезный тон, кивнул секретарь парткома. Особенно по душе ему пришлась работа маленького удэге.

— А кто же из вас этот Лян? Ты, да? — погладил он мальчугана по голове. — Умница! Настоящим человеком растешь.

Сережа заговорил про вывозку металлолома, прополку свеклы, пошел с гостем к сараям. Ребята повертелись вокруг, послушали, а потом им это надоело, и Петька предложил:

— Айда встречать старшеклассников.

Однако этому помешало непредвиденное обстоятельство.

С дороги напротив дома Матрены Ивановны глазастый Митька рассмотрел у пасечного точка каких-то мальчишек — один, оседлав чемодан, толковал о чем-то с Андрюшкой, а другой, неуклюже размахивая сачком и спотыкаясь, гонялся за бабочкой.

Петьке показалось, что мальчишки ему знакомы.

— Постойте, постойте! Да это ж, знаете, кто?

Не договорив, он сорвался с места и понесся к дому. Приезжие, оставив свои занятия, тоже пошли навстречу. Надо же?! Это были Юрка и Алешка — два неразлучных дружка из пионерлагеря!

— Вот чудеса! — уставился на гостей Петька. — Откуда вы взялись? Ветром принесло, что ли?

Юрка скромно улыбнулся, а Алешка, как всегда спокойный и серьезный, протянул руку.

— Ты сначала поздоровайся.

Пришлось пожать руки и познакомить приятелей с Ляном и девчонками. («Это Нюра… Это Юра…» Будто на каком-нибудь благородном балу. Тьфу!). Но как только церемония представления закончилась, Петька спросил опять:

— Откуда вы?

— Да откуда же? — поправляя очки и глядя на пролетающего мимо кузнечика, отозвался Юрка. — Приехали с дедушкой на автомашине.

— С каким дедушкой?

— С моим. С Кириллом Антоновичем.

— Ну-у? Разве он тебе родня?

— Конечно. Мамин отец.

— А где же вы были, что вас никто не видал? В машине-то, кроме Кирилла Антоновича, шофера да вон того дядьки, что на террасе, никого не было.

— Как же! Так уж и не было, — насмешливо тряхнул головой Алешка. — Пока мы вылазили со своими чемоданами, вас уже и след простыл.

— А вам кто не давал бежать следом? Посмотрели бы речку, дом, который мы ремонтируем.

Алешка скривился.

— Подумаешь, невидаль! Еще насмотримся.

— Да как же насмотритесь? Ведь Кирилл Антонович посмотрит сейчас свеклу и уедет!

— И пусть едет. Мы без него не можем, что ли?

— Как без него? — уже догадываясь и не веря самому себе, уставился на товарища Петька. — Неужто останетесь тут?

Юрка с Алешкой переглянулись и засмеялись.

— А что? Может, не разрешите?

— Да что вы! Что вы! — затряс руками Петька. — Это ж… Это ж, знаете, как замечательно! Коля, Митька! Слыхали!

Митька, обрадовавшись пополнению, схватил за лапы Валета и затанцевал с ним по двору.

Из всей компании выразили недовольство только девчонки.

— Вам хорошо, — фыркнула Людка. — Мальчишек теперь шестеро, а нас с Нюркой как было две, так и осталось.

— И что ж такого? — пробовал успокоить Простоквашу Митька. — Не все равно тебе, что ли, — девчонки или мальчишки? Мальчишки, если хочешь знать, даже лучше. Вам же больше внимания.

Но такие рассуждения ни Людку, ни Нюрку, как потом оказалось, не утешили.

Кирилл Антонович пробыл на пасеке не меньше, чем в первый приезд. Вместе с Сережей он обошел будущее школьное хозяйство, осмотрел свеклу и кукурузу. Попивая чай, долго беседовал с Матреной Ивановной и дядькой, сидевшим на веранде, учил Юрку, как вести себя на пасеке. Все это время ребята толклись у порога. Про старшеклассников вспомнили лишь тогда, когда машина гостей, развернувшись, ушла в Березовку. Мальчишки с девчонками сразу же высыпали на дорогу. Но пробежали недалеко. У первого поворота им встретился дед Панкрат. Держа в руках вожжи и помахивая хворостиной, он шел рядом с возом и посматривал, не свалилось ли что-нибудь с телеги. А в телеге вперемешку громоздились доски, хомуты, ящик со стеклом, связки железных скоб, котлы. Тут же были два-три тюка с одеялами, рулон черного толя и множество другого добра. За телегой на привязи шагали два гнедых мерина.

— Ого-го, внучки́! — обрадовался дед, увидев ребят. — Сколько же вас тут? Никак, целый батальон будет. А?.. Куда путь держите?

— Да тебя встречать, дедушка, — сообщил Коля. — И ребят тоже. Они уже, наверное, близко?

— Какое близко! — махнул хворостиной дед. — Почитай, у просеки обогнал их. Да и чего о них беспокоиться? Все одно тут будут… Полезайте лучше на воз. Ежели кто не боится, можно и на меринов. Глядите только, чтоб ничего не потерялось…

На разгрузку телеги и обед ушло часа полтора. А потом начали подходить и старшеклассники. Первыми на дороге у пасеки появились девятиклассники. За ними, перебрасывая с плеча на плечо котомки и громко споря, прошагала компания восьмиклассников. Последними, подгоняя ленивых коров и грязно-белых длинноухих овец, гурьбой подошли девчонки.

Присматриваясь к пришельцам, Петька заметил несколько знакомых кедровцев. Впереди девчонок, как заправский пастух, с бичом в руках маршировала в красном платье Тамарка. Чуть сзади, уклоняясь от пыли, шагали тоненькая Варя и Любка.

— Народ подходящий, — решил Петька и хотел уже сказать об этом товарищам, как вдруг в толпе мелькнуло еще одно лицо — черные глаза, высокий, чистый лоб, длинная коса.

— Ой, смотрите, кто это! — испуганно попятился он и наступил на ногу Алешке.

— А кто? — равнодушно буркнул тот. — Вера, конечно. Не узнаешь, что ли? Она ж с нами ехала в машине, а потом слезла. Пойду, говорит, с ребятами.

— Ну-у! Что же теперь будет? Опять ловить клещей? — Петька вспомнил придирки вожатой и, не удержавшись, передразнил: — Луковкин, не бегай в кусты! Луковкин, не лезь на глубокое место!

— Ну на этот счет можешь не переживать, — успокоил друга Алешка. — Теперь она не вожатая. Просто так, рядовая.

— Как рядовая?

— А вот так. Будет работать, как все комсомольцы. Только, если выйдет какая заминка, поедет в райком комсомола и организует помощь.

— Помощь? Знаем мы эту помощь, — не сдавался Петька. — День или два поработает, а потом начнет выкомаривать.

— Да нет, Петя, ты зря злишься, — вмешался в разговор Юрка. — Вера, конечно, палку перегибала, придиралась. Грозила тебе письмами. Но ведь это не со зла. Видал бы ты, как она плакала, когда вы убежали! Хотела даже все бросить и ехать домой. Только Сережа с тетей Полей отговорили.

— Факт, — поддакнул Алешка. — И письмо твоему отцу посылать она вовсе не думала — мы потом его видели. На конверте адрес, а внутри ничего — чистая бумажка.

Вот новость: Вера может из-за него расплакаться и бросить все дела.

На душе стало как-то неловко и пусто. Но признаться в этом друзьям не хотелось.

— Ага, бумажка, — недовольно буркнул он. — Кабы не сбежал, была бы мне бумажка!

Глава V. В большой семье

Об утренней звонкоголосице, искусстве месить глину и о том, чем пахнет работа

Что значит коллектив, люди? Как они перестраивают все вокруг?

Многие мальчишки и девчонки над такими вопросами почему-то не задумываются. А зря…

С приходом старшеклассников жизнь на пасеке забурлила ключом. Уже на восходе солнца возле речки раздавались звонкий хохот и крики. Умываясь, мальчишки шлепали друг друга по мокрым плечам, боролись, а некоторые от избытка чувств ухали, пугая настороженную тишину. У дома Матрены Ивановны и за точком на ручье, точно так же, а то и еще громче вопили девчонки (их поселили на Колином сеновале), рычали и лаяли собаки, визжал боров.

Чуть позже или одновременно с этим раздавался скрип колодезного ворота и оглушительное щелканье бича. Как заведенные, начинали горланить Андрюшкины петушки, звенели подойники и сковородки.

Живые голоса и шум отдавались эхом в горах, путались, переплетались и в конце концов сливались в такой концерт, какого окрестные сопки не слыхивали, наверно, со дня своего сотворения. Случайный прохожий, которому приходилось пробежаться по утреннему холодку в Кедровку, удивленно останавливался, смотрел из-под ладони в сторону дома, а потом поворачивался к Матрене Ивановне и пожимал плечами.

— Это кто же у вас? Туристы, что ли?

— Зачем туристы? — улыбалась пасечница. — Турист — человек случайный. А это работнички. Стройку ведут. Слыхали небось про школьное хозяйство? Вот тут оно и образуется. Лет через пяток, глядишь, на этом месте и сельцо будет…

После завтрака веселая кутерьма начинала стихать. На смену крикам и смеху приходили новые звуки. Громче и деловитее всего выстукивали молотки. Их перекличка разносилась далеко по всем распадкам и по реке. Глухо, будто злясь на неподатливое дерево, вжикала ручная пила, скрипели на камнях железные шины телеги, чиркал о косу брусок.

Совсем другие, чем утром, носились над поляной запахи. Вместо аппетитного аромата жареной картошки и лука в носу щекотало от горьковатого запаха ивовой коры, а вместо парного молока да печного дыма пахло сырой глиной, разведенным в воде мелом, кедровой смолой.

И все это было, конечно, не случайно. Кедровой смолой, разведенным мелом да корою пахла работа. Она как бы приглашала на разные голоса: «Слушайте, люди добрые, что у нас делается! Приходите посмотреть на наших работничков».

У берега речки, там, где шелестел на ветру тальник, восьмиклассники, забравшись в кусты, с азартом рубили хворост. Девятиклассники на лету подхватывали ветки, волокли их к сараям и тут же заплетали дыры в стенах. Девчонки вслед за парнями обмазывали закуты глиной, белили их мелом.

Так же споро шло дело и в других мостах — на заготовке сена, на прополке совхозных посевов, на ремонте жилья. Никто не лодырничал, не тянул время. И всюду, конечно, шли разговоры, затевались споры.

— Гляди, какой корнище! — выдернув по ошибке хвостатую свеклу, замечал кто-нибудь из полольщиков. — Целый килограмм будет.

— Ну да, килограмм! — возражал другой. — Хорошо, если грамм семьсот.

— Ну и ладно. Пусть семьсот. Даже если взять пятьсот, сколько выйдет с гектара?

В доме у речки управлялись Митька с Панкратом. Приколотив какую-нибудь дощечку, мальчишка приглашал старика проверить работу и хвастал:

— Во, деда! Здорово я ее? Небось это почище, чем отшмыговать клепку.

Панкрат пробовал, как держится доска, забивал для верности гвоздь и лукаво улыбался.

— Ничего. Работа подходящая… А насчет клепки ты, мил друг, зря. Ее отшмыговать-то тоже ума требуется.

— Ну да! — не соглашался белобрысый. — По-твоему, что? Бочку сделать важнее, чем дом, да?

— Зачем важнее? — теребя бороду, говорил старик. — Не важнее, а требуется тоже. И ежели тебе сказать, так у хорошего бондаря за душой не одни бочки имеются. Есть поди и другое.

— А что?

— Ну что? Видел вон телегу? — Панкрат повертывался к окну, за которым громыхал воз, нагруженный глиной. — Думаешь, она катилась бы, не сделай я новые ободья на колеса? А дуга? Ежели бондарь настоящий, он ко всему прочему и полозья, и лыжи, и другое добро делает…

О своем толковали и девчонки, месившие за стеной глину.

— Ты чего, Наташка, стала? — спрашивала подругу Тамарка Череватенко. — Боишься ножки натрудить, да?

— Не боюсь. Я ведь топтала, да ты чего набросала в глину?

— А чего? Соломы да песку. Боишься ножки поколоть?

— Не боюсь, а все равно неприятно.

— Ишь ты! Неприятно! А дело делать надо или нет? Чтобы штукатурка держалась лучше и не трескалась, в глину надо добавлять соломы. Гляди, как топчутся Людка с Аришкой.

— И пускай. Я все равно надену резиновые сапоги.

— Ну и пожалуйста! Держи их за уши. А мне на нежности наплевать.

Девчонка тут же оставляла лопату и лезла босыми ногами как раз туда, куда бросала солому.

— А ну-ка потанцуем, подружки! Раз-два-три! Раз-два-три!

О новоявленных чертенятах, мышиных фермах и человеческом призвании

Каждому пионеру в бригаде нашлось особое место.

Митька, как уже сказано, пристроился к деду Панкрату. С того самого дня, когда его похвалили за находчивость с окнами, лопоухий не на шутку возомнил себя строителем и теперь старался вовсю, чтобы заслужить новую похвалу. То он подвешивал новый ставень, то ползал по крыше, раскатывая листы толя, то суетился на крылечке, распиливая доски или выметая строительный мусор.

Однажды ему пришлось выгребать из труб сажу, а потом плавить на костре вар. Петька с Колей как раз подвезли песок. Подбоченившись и расставив ноги циркулем, Митька посмотрел на них поверх котла.

— Петька! А Петька! Помнишь разговор про кем кто будет?

Белобрысый намекал на беседу, которая состоялась однажды на речке. Начал ее тогда, кажется, Луковкин. Лежа на песке вверх животом и глядя в голубую высь, он заметил в ней серебристую точку и, тыкая пальцем вверх, сказал:

— Вон, видали? ТУ-104. Рейсовый. Через час будет в Хабаровске, через два — в Чите. Красота! Годков через восемь такую птичку оседлаю и я. Полетаю над землей, а там на корабль — и в космос. Буду возить на Марс яблоки и шоколад.

— Мальчишкам хорошо, — вздохнула толстая Нюрка. — Им можно и в космонавты, и в моряки, и в пожарники. Девчонкам хуже.

— Почему хуже? — оперся на локоть Петька. — Скажешь, девчонок берут в космонавты меньше? Одна Валентина Терешкова? Так это ж только сначала, пока трудно. Годиков через пять станут брать и женщин. Да! Если по-настоящему захочешь да станешь учиться, тебя возьмут тоже. Ну, может, не самим космонавтом, так каким-нибудь техником или радистом. А то и этой… как ее? Бортпроводницей. Не все равно, что ли?

— Ну да! Никакой проводницей я не буду, — запротестовала Нюрка. — Хочешь знать, так я на твои планеты буду летать только в отпуск — мандаринов поесть да поглядеть, какие там люди. А жить на Земле стану. И работать дояркой… Чего улыбаешься? Думаешь, это пустяки? Ты вон собрался марсианам шоколад возить. А знаешь, из чего его делают? Из молока, масла да сливок. Вот!

— Ну и хорошо. Я ж разве против? — повернулся на другой бок Петька. — Будь себе дояркой, если нравится.

Убедившись, что над нею никто не смеется, Нюрка пошла дальше.

— Мы с девчонками, знаете, о чем договорились? Будем стараться, чтобы коровы давали молока в десть раз больше, чем нынче. На школьной ферме, которую тут строим, сделаем лабораторию со всякими приборами, станем проводить опыты. А, может, и разведем таких коров, которые дают по сто литров молоки в день. Понятно?

— Ух ты! Хватила! Сто литров! — хихикнул Митька. — Чтобы можно было умываться простоквашей, да?

— А что, и умываться, — будто спичка, вспыхнула молчавшая до того Людка. — Если хочешь знать, так молоком и веснушки сгоняют, и волосы моют, чтоб пышные были. Не верите — почитайте в «Работнице».

— Хо! Важное дело — волосы да веснушки!

— А, думаете, не важное? При коммунизме ж люди не только работящие да сознательные быть должны. Красивые тоже. Чтоб глядеть приятно.

Ляну мечта Петьки о космических путешествиях была понятнее, чем Нюрке. Он заявил, что совсем не прочь побродить по Вселенной да посмотреть, какие там есть планеты, но превращаться в космического извозчика не захотел.

— Посмотрю, какая небе тайга, какие звери. Поучусь, потом назад, — сказал мальчишка. — Удэге дела много и дома.

— Какого дела? — поинтересовалась Людка.

— Всякого… Учиться садить огороды — раз. Коров, свиней разводить — два. Пасекой ухаживать — три. Потом еще рис сеять, соболей разводить.

— Соболей? А их разве разводят?

— Говорят, разводят.

— В клетках? Как кроликов?

— Ага.

— А кормить чем? Они ж траву не едят. Мясо надо.

— Мясом и кормить. Рысь убиваем, колонка, выдру. Потом кишки разные. А мало будет — можно другое. Я уже думал.

— Что думал?

— Так… Мышей разводить.

— Мышей? Где ж это видано? Люди их травят, убивают, а ты разводить собрался!

— Ничего… Железной клетке можно. Выгодно. Год одна мышка сорок мышат приносит. А они тоже сколько! Соболю один день пять мышей надо. А кормить мышей можно сеном, негодным зерном.

За компанию рассказал о своих планах и Коля. Не захотели распространяться о своем будущем только Людка да Митька. Людка объяснила свою сдержанность просто:

— Чего говорить! Я ж и сама не зною, кем буду. Может — доктором, может — учительницей… А то возьму да и стану артисткой. Плохо, что ли? Кругом писатели, музыканты! Все красивые, вежливые, не то, что вы, обормоты!

— Во-во! И переодеваться можно будет с утра до вечера, — обиженно добавил Коля.

— А хоть бы и так? Подумаешь! До конца школы еще шесть лет. Придумаю, кем быть.

Митька, когда к нему пристали с расспросами, начал отнекиваться.

— А чего там!.. Да ну вас!..

Но мальчишки все-таки заставили его говорить.

— Хочешь стать, как я, космонавтом? — спросил Петька.

— Фи! Очень нужно! — пренебрежительно сморщился лопоухий.

— Ну а пасечником или рабочим, как Коля?

— За восемьдесят рублей гнуть горб над ульями? Коптиться в кузне да катать бочки? Спасибочки!

— Тогда, может, пойдешь в шоферы или трактористы?

— Сказанул! Ходить в масле да солярке? Лазить на брюхе под машиной? Можешь на здоровье сам.

Так же, кривляясь, Митька решительно забраковал специальности агронома и продавца, бондаря и бухгалтера, пастуха и электрика.

— Да кем же ты тогда будешь? — возмутился Петька.

— А никем, — ответил за белобрысого Лян. — Всю жизнь родительской шее сидеть станет.

— Маменькиным сынком, — хихикнула Людка. — Нахлебником.

Это Митьку задело.

— Сама ты нахлебник, — надувшись, огрызнулся он. — Хотите знать, так я выбрал себе дельце получше ваших. Да!

— А какое? Скажи!

— Такое. Пойду в офицеры. Понятно? Уж это специальность так специальность! Костюмчик на тебе глаженый, сапожки блестят, на плечах погончики! И работа не бей лежачего: ходи, знай, за солдатами да покрикивай. А денег тоже куры не клюют. Лейтенант вон и то получает, как мой отец.

— Ой, мамочки! Вот глупый-то! Нагородил! Нагородил! — всплеснула руками Людка. — Да ты знаешь, что у нас в городе рядом с нами живет артиллерист дядя Миша?

— Ну и что ж, если живет?

— Ничего. Другие на работу к девяти ходят, а он встает в пять. Надо, говорит, на подъем к солдатам. Папа домой в полшестого приходит, а дядя Миша раньше восьми и не показывается. А придет, поужинает — и скорей решать задачи. Да! Можешь не улыбаться. У него такой целлулоидный круг, раздвижная линейка и еще всякие карты. Положит он круг на карту, и пощелкает линейкой и давай писать на бумаге. Столько понапишет букв да цифр, что десятиклассник и тот не разберется. Вот тебе и покрикивай!

— Ну так то ж артиллерист. А я пойду не в артиллерию, а в пехоту. Там задач решать не надо. Пострелял с солдатами из автомата, сходил разок в атаку, с потом шагай себе по улице, щелкай хворостиной по сапогу да командуй: ать-два, ать-два! Скажешь, нет? Я ж сам видал в районе.

— Видал, да ничего не понял, — вмешался в спор Петька. — У нас в городе военные тоже есть. Недавно я разговаривал с одним пехотинцем. Знаешь, что он сказал? Теперь в пехоте, говорит, всякое оружие имеется — и автоматы, и винтовки, и минометы. Даже пушки и танки. А ездит пехота всегда на автомашинах. Каждый командир должен уметь все: и танк и автомашину водить, и из пушки и миномета стрелять.

— А на войне офицер обязан показывать солдатам пример и идти в бой впереди. Его могут убить, — вставила словечко Нюрка.

— Врете вы все! — не сдавался Митька. — Завидуете, вот и врете. Войны никакой не будет. А стрелять из пушки да водить танки офицеру ни к чему. На то солдаты.

— Ну а если не врем, тогда как?

Митька насупился, подумал:

— Да никак. Я могу не пойти в офицеры. Мало других специальностей, что ли?..

Вот об этой-то давней и неприятной для него беседе и вспомнил теперь белобрысый.

— Помнишь разговор про кем кто будет? — повторил он.

— Ну и что, если помню? — прекращая сбрасывать песок с телеги, разогнулся Петька.

— Знаешь, кем я стану, когда вырасту?

Петька хмыкнул, подмигнул Коле и засмеялся:

— Знаю.

— А кем?

— Чертом. Вот кем.

— Каким чертом? — заморгал Митька.

— Обыкновенным. Который в аду дрова в печки подкладывает да грешников жарит.

— Это почему же? — обиделся Митька.

— Да потому. Ты ж сейчас чертенок: лицо в саже, волосы от вару рогами торчат. Не хватает копыт да хвоста.

Сообразив, что приятель шутит, белобрысый тряхнул головой.

— Нет, правда. Знаете, кем я буду?.. Строителем! Вот. Не верите?

Петька с сомнением покачал головой:

— А как же погоны, кителек? И про шофера, помнишь, что говорил? Он, мол, всегда в масле да бензине. А строитель разве чище? Тут тебе и вар, и сажа, и цемент.

Митька стряхнул с рубахи пыль, ощупал измазанное лицо, голову.

— Ха! Да это ж ерунда. Вар можно керосином, а сажу мылом. Про офицера я болтал просто так. Строителю во сто раз лучше.

— Чем это?

— А тем. Вот поеду я в город, научусь, чему надо, а потом за мастерок и давай строить. Наставлю домов триста — четыреста, и айда на пенсию. Другим пенсионерам делать-то нечего, а у меня… Возьму палочку и пошел себе по этим домам — сегодня в один, завтра в другой. Везде тебе люди, везде почет: садись, мол, дед, отдыхай, попей чайку. Да!.. Если не лень, гостевать можно весь год. А потом начинай снова…

Так же увлеченно, как Митька, работали в отряде и Нюрка с Ляном.

Девчонка взялась ухаживать за скотом, а маленький удэге добровольно пошел к ней в помощники. Мальчишки отговаривали его, приглашала в свою компанию, но Лян не соглашался.

— Нет, — говорил он. — Вами работать буду после. Сначала научусь ухаживать животными.

— Так у нас ведь животные тоже, — убеждал Коли. — Кони вон, видишь?

— Кони удэгейском поселке есть. Я их знаю. Надо коровы, овцы. Потом еще свиньи поросятами.

Что было делать с упрямцем? В конце концов товарищи махнули на него рукой, и если еще удивлялись чему, так только тому, что маленький удэге заносит всякую ерунду в блокнот: в огороде, например, записывает сорта помидоров и лука, в хлеву зарисовывает кормушку для борова, а на точке — перечисляет пасечные инструменты и оборудование. Как-то перед обедом, устроившись у плиты, маленький удэге начал записывать даже, как варят борщ: когда кладут в него картошку, когда капусту, как готовят заправку.

— Да зачем тебе это? — не выдержав, спросил Петька. — Поваром хочешь быть, что ли?

Лян покачал головой.

— Нет. Расскажу матери, сестрам.

— Придумал. Они ж без тебя знают!

— Знают? Ничего не знают. Думаешь, наши женщины всегда борщ варили?

Об этом Петька почему-то не думал и смутился. Однако, вспомнив, что в удэгейском поселке живут русские, сказал, что они, наверно, уже научили удэгейских женщин готовить всякие блюда.

— Ага, научили, — подтвердил Лян. — Только не как бабушка Матрена. Ее борщ вкуснее…

Наверно, чтобы узнать что-то новое, маленький удэге пошел и в подпаски к Нюрке.

Неразлучные Юрка с Алешкой, чтобы быстрее пополнить коллекцию насекомых, стали работать на прополке свеклы. Людка по старой привычке пристроилась на кухне, а Петька с Колей договорились с вожатым, что их будут посылать, куда понадобится: сегодня в помощники к деду Панкрату, завтра — на строительство сараев, а послезавтра хоть бы и ухаживать за скотиной. Коля считал, что так должен трудиться каждый уважающий себя совхозный рабочий, а Петьке разнообразие в занятиях было тоже на руку. За какую-нибудь неделю он походя научился чистить и запрягать коня, грести сено, ставить плетни, опылять кукурузу. Между делом потренировался также в колке дров, в обращении с пилой и рубанком. Разве это не пригодится когда-нибудь в жизни? При выборе занятий, говоря по секрету, пришлось принять во внимание и еще одно обстоятельство. Было все-таки опасение, что Вера возьмет отряд в свои руки. А если возьмет, то уж наверняка рассчитается за все обиды. Чтобы держаться подальше, как раз и хотелось попасть на разные работы. Только тут, если сказать откровенно, получилась осечка. На второй или на третий день после прихода старшеклассников стало ясно, что у Веры никакой обиды на сердце нет. Встретив беглеца, она не то что не рассердилась, а даже и виду не подала, что интересуется им. Вообще все заметили, что на пасеке бывшая вожатая ведет себя на редкость скромно и миролюбиво.

Когда старшеклассники завели, например, разговор про то, где ей работать, Вера пожала плечами:

— А мне все равно. Надо на прополку — буду полоть. Пошлете глину месить — не откажусь тоже.

— Ну а все-таки? — настаивал Сережа. — У всякого ведь своя склонность.

Вера улыбнулась.

— Ну, если нужна склонность, могу пойти в поварихи. Никто не возражает?

— Во! Возражает! — в один голос отозвались Тамарка Череватенко и Митькина сестра Варя. — Да мы тебе за это только в ножки поклонимся. Кому охота жариться возле печки?

Намерение бывшей вожатой взвалить на себя малопочетные обязанности стряпухи казалось подозрительным тоже. Петька подумал было, что придира хочет пустить пыль в глаза. Да только ошибся и тут. Вера принялась за стряпню не как-нибудь, а по-настоящему. И никаких жалоб от нее не слышали.

Об ультиматуме сарафанной команды, воспитании Тамарки Череватенко и фанерках Простокваши

Вот так! Зюзики своего добились. Их приняли в строительную бригаду, записали в отрядный список и даже выделили в особое звено. Только радовались они недолго. Сарафанная команда (так Митька прозвал Нюрку с Людкой) все чаще и чаще стала возмущаться: почему, мол, в звене мало девчонок? В конце концов Простокваша не выдержала и поставила вопрос ребром. Да!

Подавая обед вожатому, она потребовала вызвать из село по крайней мере трех или четырех девчонок.

— Эге! Заломила! — усмехнулся Сережа. — Вас тут и так добрый десяток.

— Какой десяток? Только я да Нюра.

— Видали?! А Люба, Вера, Варя разве не девчонки?

— Ага! Для тебя, конечно, девчонки. А для нас они все равно что мальчишки — большие уже. Надо таких, как я да Нюра.

Вожатый качнул чубатой головой и заработал ложкой.

— Нет. Постановления райкома о таких не было. А раз не было — значит, и говорить не о чем.

Людка доказывала, что это неправильно.

— Что, мы хуже работаем, чем старшие? Бездельничаем, да? Нас разогнать надо, да? — сыпала она вопросами.

— Да стой ты, сорока! Не стрекочи, — распрямился вожатый. — У нас же тут родственники. Вы жили на пасеке и раньше. Таких разве разгоняют? А других возить сюда незачем. У нас ведь и жить негде, и с питанием туго.

Так у Людки, наверно, ничего бы и не получилось, да на ее счастье в разговор вмешались Коля и Петька. Трех или четырех девчонок они просить, конечно, не стали, но об одной словечко замолвили.

— Ну, хорошо, — сдался наконец вожатый. — Кто ж это такая, что ее нужно пригласить обязательно?

— Галя Череватенко, — сказал Коля.

— Череватенко? — удивленно взглянул на мальчишку вожатый. — А твои друзья знают, что это за девчонка?

Людка с Нюркой Галю, конечно, не знали. Услышав, что она не может ходить, Простокваша заколебалось. Но Нюрка отнеслась к делу иначе.

— Это ничего! — твердо рубанула она ладошкой. — Раз Галя такая, ее надо взять обязательно. Ей же, бедной, там как? Одни цыплята кругом да дрова. А тут вон и речка, и лес, и пасека. Хоть посмотрит кругом да вольным воздухом подышит.

Молчавшая до этого Вера поддержала ребят тоже.

— И правда, Сережа, — сказала она. — Объесть нас один человек не объест, а доброе дело сделать можно. Глядишь, девчушка тут и занятие себе найдет.

Сережа, притворно морщась, поскреб в затылке.

— Да я ж разве против? Только вот кто будет ухаживать за ней?

— Вот еще! Чего за ней ухаживать? — завертелся на скамейке Коля. — Если перенести с места на место, так это можем и мы с Петькой. А что другое — пускай сестра. Она же здесь, с нами работает.

— А ведь и верно, — согласился парень. — Ну-ка зовите Тамарку.

Тамарка, узнав, зачем ее пригласили, забила, конечно, и руками, и ногами.

— Видал ты! Удумали! Я с ней и дома наморочилась. Да! И можете не стыдить. Раз сказала — не возьму, значит, не возьму. — И круто развернувшись, убежала.

Сережа, продолжая есть, спокойно заметил:

— Ничего. Кто быстро загорается, тот скоро и гаснет. Побегает, побегает — глядишь и одумается.

Так оно и получилось. Часа три спустя, когда работа была закончена, Тамарка пришла к вожатому и, не глядя в глаза, попросила велосипед.

— Зачем он тебе? — делая вид, что не догадывается о намерениях девчонки, спросил Сережа.

— Надо. Домой съездить.

— Сбежать собралась, что ли?

— Чего — сбежать! — свирепо зыркнула Тамарка. — Кабы сбежать, я бы и без велосипеда смоталась.

— Ясно, — усмехнулся Сережа. — Раз такое дело, бери.

Девчонка вывела велосипед на дорогу, взобралась на седло и уже к заходу солнца вместе с Галей приехала на попутном грузовике обратно…

Вслед за этим конфликтом с вожатым и Тамаркой у пионеров сразу же стал назревать новый, и куда более серьезный. И при этом не с кем-нибудь одним, а сразу со всеми старшеклассниками-парнями.

Уже на другой день после того, как бригада приступила к строительству, Петька, Людка, а за ними и все пионеры стали замечать, что восьмиклассники и девятиклассники бесцеремонно выживают их из своей компании. Нет, против того, чтобы карапузики таскали хворост, возили глину либо готовили обед, ни один Верин или Тамаркин сверстник, конечно, не возражал, все только и знали, что покрикивать:

— Эй, ты, рыжий! Тащи сюда доску… Эй, Людка, почему не подала компот?

А вот, если тот же Петька или Людка подсаживались послушать, о чем говорят старшеклассники, их немедленно прогоняли да еще и обижали.

— Куда лезешь, рыжий?! — кричал какой-нибудь Тимка или Васька. — А ты, трясогузка? Кыш отсюда! Чтоб и духу твоего не было.

Каково-то было слушать такое? Оскорбленные пионеры долго думали, как отплатить неблагодарным. Но так, наверно, ни до чего бы не додумались, если бы не одна затея Простокваши.

Как-то днем, управившись с делами раньше обычного, Людка проходила мимо сеновала, взглянула на прибитую к двери фанерку с кодексом юных строителей коммунизма (после разговора с Сережей Петька и Коля переписали его на дощечку) и решила перенести ее на стену дома — как раз на ту, у которой строители собирались в обед и в завтрак. Когда это было сделано, девчонка взяла еще одну фанерку и начала выписывать на нее имена пионеров.

— Ты чего выкомариваешь? — забежав напиться, поинтересовался Петька. — Список составляешь какой, что ли?

— Ага, — высунув кончик языка и дорисовывая очередную букву, откликнулась девчонка. — Вот тут у меня фамилии. Справа будут клеточки, вверху — числа месяца, а дальше, знаешь, что мы сделаем?.. Не знаешь? Будем писать в каждой клеточке, кто сколько сделал полезных дел за день. Понял?

Затея Людки напомнила Петьке спор, который завязался в звене после составления кодекса юных строителей коммунизма. Однажды вечером мальчишки и девчонки обсуждали вопрос о том, как оценивать работу пионеров. Все соглашались, что каждому нужно сделать в день хотя бы одно полезное дело. Но когда стали разбирать, какое дело засчитывать, а какое нет, начались разногласия.

— Всякое! — авторитетно твердил Митька. — Достал из колодца воды — дело; накачал меду — тоже; умылся — опять полезное дело.

— Ишь ты какой! — запротестовал Коля. — Если Простокваша за день пять раз постирала свои косынки да заплела косы, так она, по-твоему, уже и пользу принесла, да?

— А что? Не пользу, да? Думаешь, вред? — затараторила Людка.

— Пользу! Пользу! — опять закричал Митька.

Заварилась такая кутерьма, что ничего путного разобрать было невозможно. Когда же накричались, взял слово Лян.

— Умываться да причесываться — дело, — сказал он. — Только, знаете, кому? — Мальчишка обвел друзей строгим взглядом. — Витюньке да Андрюшке! Вот! Они маленькие. Должны приучаться порядку. А нам каждому двенадцать лет.

— Мне одиннадцать, — поправил приятеля Коля.

— И мне тоже, — вставил Митька.

— Пускай. Одиннадцать, двенадцать — все равно. Нам ухаживать собой мало. Надо другое.

Развивая мысль, маленький удэге предложил признавать за полезное только такое дело, которое совершается не для себя, а для коллектива.

— Люда готовит обед всем, — сказал он. — Такое дело считается. Нюра ухаживает чужими коровами — тоже. А Митька починяет свою рубаху, умывается — не считается.

Все согласились, что это разумно. А Петька подумал и заметил, что все полезные дела можно разделить еще на большие и маленькие. А каждое большое приравнять потом к трем маленьким.

— Это еще зачем? — рассердилась Людка. — Придумает ерунду какую-то!

— И ничего не ерунду, — нахмурился Петька. — Ты вон каждый день готовишь обед. Всякий понимает, что работа полезная. А какое, по-твоему, это дело, а? Большое? Маленькое?

— Конечно, большое. Попробуй-ка поживи без обедов!

— Вот и брякнулась в лужу! Хочешь знать, так твое дело самое настоящее маленькое. Да!.. Почему? А потому. Съели мы твой обед — и все. Польза от него дальше меня да Ляна не пошла. А работа Сережи или наша? Накачали мы меду, залили в бочки, и пошел он в район да в город. Совхозу — деньги, людям — сладкие пышки, крем-сода. Видала? Тут, брат, польза государственная!

Людка обиделась.

— Ишь, рассчитал! Раз такой умный, вари обед тогда сам. Вертеть медогонку и я умею.

Но теперь не понял ее Петька.

— Да ты чего надулась? — удивился он. — Я ж не для того говорю, чтоб сердились. Специально придумал приравнивать маленькие дела к большим.

— Ага, придумал! Небось у вас у четверых одно дело, а мне, чтоб с вами сравняться, надо и обед готовить, и другую работу искать, да?

— И вовсе не нужно, — выгнул брови Петька. — Ты же не один обед варишь, а еще и завтрак, и ужин. Получается три маленьких дела, а они считаются за одно большое. И у Нюрки то же. Она ж и коров пасет, и доит их, и тебе помогает.

— А раз так, тогда зачем делить дела на большие и маленькие? — спросила Нюрка. — Можно и так.

— Кабы можно, я бы и не делил. — Петька нахмурился и будто невзначай взглянул на Митьку. — Есть тут у нас некоторые. Строят из себя героев, а ловчат, знаешь, как? Расколют щепку на растопку и хвастают: я, мол, наработался. А то еще и так: покрути, мол, Коля, за меня медогонку, я посмотрю, чего верещат девчонки. Коля, конечно, крутит, а он умчится, и с концом…

После того разговора до самого приезда старшеклассников ребята прилежно считали полезные дела каждого. Только итоги подводили не на бумаге, а устно. Людка же предлагала теперь подводить их письменно.

— Да зачем тебе фанерка? — удивился Петька. — Мы ж и так посчитать можем.

— Можем да не можем! — поднимая голову от дощечки и встряхивая косами, прищурилась Простокваша. — Сколько сделал полезных дел позавчера Митька, скажи! А Колька? Не помнишь? Вот то-то! Как же тогда запомнить за месяц и узнать, кто завоевал звание юного ударника коммунистического труда, а кто нет?

— Лучшим можно давать даже флажок или еще что-нибудь, а выбирать победителя по этой фанерке.

— Видали, что придумала задавака! — Петька заморгал глазами. А Людка между тем продолжала:

— Набрал за неделю семь больших дел — получай флажок, не набрал — ходи так.

Петьке затея девчонки нравилась все больше и больше. Смущало только одно: до первого сентября, когда начинаются занятия в школе, оставалось меньше месяца. За такой срок завоевать почетное звание разве успеешь? Однако Людка успокоила.

— Это ж пустяки, — сказала она. — Не дотянем до конца месяца — можно подсчитать результаты раньше. Получишь свой флажок — и поезжай домой. Небось такую игру можно наладить и в школе.

Сообразив, что ее затею можно дополнить кое-чем, Петька еще раз черпнул воды, сделал торопливый глоток из ковша и деловито решил:

— Ладно. Ты тут толкуй с Митькой, а я смотаюсь к Юрке с Алешкой, потом к Ляну. Посоветуемся.

О неслыханной дерзости, горячих дебатах и о том, как некоторые утерли нос старшеклассникам

Вечером, кончив работу и возвратившись в лагерь, старшеклассники застали пионеров, как им показалось, за странным занятием. Сидя на корточках, мальчишки оживленно переговаривались, жестикулировали, а Людка, вскарабкавшись на завалинку, что-то выписывала на прибитой к стене фанерке. Против фамилии Коли и Петьки в узких клетках значилось: «1 б, 1 м», против имени Ляна — «1 б», против фамилии Нюрки — «3 м».

— Ша! Мелкота решает государственную задачу! — крикнул кто-то. — Публику просят не шуметь!

— Ур-р-ра! Да здравствует малый хурал и его вождь Простокваша! — залезая за стол и барабаня по крышке приготовленными к ужину ложками, поддержали балагура остальные. — Учитесь у мудрых, сделайте умные лица!

Потом, как водится, посыпались ехидные замечания и вопросы.

— Людка! А Людка! Что это такое — один бэ, один мэ? Один батя, одна мама, да?

— А зачем доска на стене? Ваши заповеди, да? Гляди? Ровно десять! Как у попа в библии.

Пионеры делали вид, что не замечают насмешек. Наконец, Людка не выдержала:

— Ну чего гогочете? Чего гогочете, как гуси переполоханные? — покрывая шум, звонко крикнула она старшеклассникам. — Думаете, вы длинные, так и умнее нас, что ли?

— А скажешь, нет? Вы умнее, да? Докажи!

— И докажем! — ударила кулаком в стену. Простокваша. — Скажи им, Петька, что мы придумали.

Поручение выступить перед старшеклассниками Петьке дали еще днем. Дело это было как будто пустячное. Но когда кругом расселось тридцать лбов да в лицо уставилось тридцать пар насмешливых глаз, стало жутковато. Ну-ка, свяжись с такой горластой оравой! Чего доброго еще забросают кукурузными кочерыжками! Но и отступать тоже нельзя: заулюлюкают досмерти.

После минутного колебания пришлось поддернуть штаны, шагнуть вперед и громко выложить все: и про кодекс юных строителей коммунизма, и про намерение учредить для ударников почетный вымпел, и про остальное. Только настоящего впечатления это не произвело. Старшеклассники рты не разинули.

— Подумаешь! — закричал один из парней. — Строители коммунизма! Ударники! Напридумывают всяких названий и носятся с ними. Хоть бы не рыпались, мокроносые!

— Факт! — поддержали другие. — Кому нужно?

— Ну и ладно. Раз не хотите принимать предложение про кодекс, мы придумали вам другое. Да, да! Можете не переглядываться. — Петька приостановился и — пусть знают наших! — выпалил: — Нас, пионеров, тут восемь человек. Можете посчитать. А вас чуть не тридцать. Вы старше и сильнее, а мы все равно не боимся вас и вызываем на соревнование. Вот!

Пятиклассники вызвали на соревнование девяти- и десятиклассников! Такое могло удивить кого угодно. Горлопаны с минуту не знали, как это понять, а потом поднялся такой вой и кукареканье, каких не слыхивали, наверно, не то что на собраниях, а и на самом настоящем бесовском шабаше.

— Эй, ты, рыжий! Держи штаны — упадут! — кричали справа.

— Да как же ты будешь со мной соревноваться? Щепочки собирать, да? Подносить хворостинки? — допытывались слева.

— Да нет! Зачем хворостинки? — объясняли сзади. — Вместе будете корову доить — рыжий с одной стороны, ты — с другой!

Шум и гам прекратился лишь после того, как Петька с Людкой объяснили, как они думают соревноваться.

— Ничего. Не щепочки, — заявили они. — Мы вон уже сколько разных дел сделали. И еще сделаем. Да! Обязуемся дорастить полгектара свеклы. А вы дорастите? У кого будет урожай лучше?

Сережа точил у порога дома лопаты и прислушивался к перебранке молча, теперь же подошел ближе.

— Ну что, Тимка? — обратился он к одному из самых горластых парней. — Получил щелчок по носу. А?.. Дать второй?

— Ага-а! — покосился Тимка на руки вожатого. — Кулачищи-то у тебя вон какие! Камни колоть можно.

Сережа засмеялся.

— Не бойся. Я не кулаками.

— А как же?

— Да так, как Луковкин с Людой… Ты зачем за стол-то забрался?

— Ха! Зачем! Ужинать, конечно, — подмигивая приятелям, ухмыльнулся Тимка. — У нас, брат, губа не дура. Слышишь, чем пахнет?

— А чем?

Тимка втянул воздух и опять осклабился:

— Жареной дичиной да картошкой.

— Пожалуй, что так, — согласился Сережа. — А знаешь, чьи это продукты?

— Да чего тут знать? Казенные, конечно. Совхоз прислал или в сельпо купили.

— А вот и не угадал. Дичину, дружок, дал нам Лян, картошку — Митька, мед, с которым будешь пить чай, — Нюра, а хлеб — Колька с Петькой.

— Но-о! Заливаешь! — не поверил Тимка. — Куда им!

— Не заливаю. На такие дела, как тебе известно, я не любитель.

И Сережа рассказал, как пионеры собирали продукты, как готовили жилье для комсомольцев, добывали деньги.

— А-а, чего там спорить! — воспользовавшись наступившей тишиной, негромко, но так, что услышали все, заметила Митькина сестра Любка. — Петька да Людка, конечно, мелюзга, а придумать другой раз могут побольше некоторых умных. В их табель хорошо бы вписать Мишку Закваскина. А в клетке против фамилии поставить ноль. Да не с горошину, как тут, а с колесо. Чтоб и в Кедровке, и в районе было видно.

— Чего — Мишка? Чего — ноль? — вскочил на ноги Закваскин. — Чего цепляешься?

— Не цепляюсь, а говорю дело. Ты что нынче сделал? Распоряжался, да? — Любка передразнила: — Сюда кол забейте! Тут ямку выкопайте!.. Так? Распорядитель! Начальник!

— Дура! Я ж расцарапал руку. Можешь ты понимать это?

— Могу, не беспокойся! Пашка Вобликов зашибся похлеще тебя, а за спины друзей не прятался — и с топором, и с лопатой впереди всех!

Чтобы прекратить спор, взял слово вожатый.

— Я думаю, — сказал он, — что Люба заметила правильно. Закваскин трудится пока языком. И записать ему ноль следует. Только для этого надо прибить другую фанерку. Раз пионеры организовали свое звено, надо такие же звенья создать и старшим. В одно записать восьмиклассников, а в другое — девяти- и десятиклассников. Тогда соревнование будет по всем правилам — звено со звеном.

Мишка Закваскин и Тимка забузили — пробовали доказать, что никакого соревнования и подведения итогов не нужно: работать осталось, мол, какую-нибудь неделю. Но на них напустились старшие девчонки. Звенья были созданы, а потом прошло и предложение об учреждении почетного звания юного ударника коммунистического труда.

— Юными строителями коммунизма, — сказал по этому случаю вожатый, — можно назвать, конечно, всех пионеров и комсомольцев. Они уже сейчас помогают старшим строить коммунизм. Но пионеры и комсомольцы не все одинаковые. Одни стараются больше, другие меньше. Поэтому Луковкин с Людой и придумали отмечать лучших. Чтобы завоевать такую честь, нужно не только хорошо учиться, но и делать каждый день что-нибудь полезное для товарищей и государства. Так я говорю, Луковкин?

— Ну да, — подтвердил Петька. — Каждый день делать одно или два полезных дела — помогать совхозу, заводу или кому другому…

Некоторые из парней выступили против включения в звенья.

— Мы ж комсомольцы, — заявили они. — Не хватило еще, чтобы наши фамилии и в самом деле записали на фанерке рядом с мелюзгой.

— Ну конечно, — усмехнулся Сережа. — Комсомольцам неприлично равняться с пионерией! Так, что ли?

Парни понурились.

— Не неприлично, а у нас другие задачи.

— Вон как? Какие же? Может, объясните мне, недогадливому? Пионеры ремонтирует сараи, полют свеклу, а вы строите металлургический завод, да?

— Ладно уж. Не высмеивай их, — вступилась за сверстников Вера. — Это они так, от недомыслия… Я думаю, что комсомольцам, наоборот, нужно работать бок о бок с пионерами, в одних звеньях с ними. Только так и можно показать настоящий пример.

— Ишь ты! Заступница выискалась! — возмутились парни. — Если такая сознательная, тогда и работай с ними бок о бок.

— А что ж? И буду! — сдвинув густые брови, произнесла девушка. — Если возьмут, я пойду рядовой и звено к пионерам. Возьмете, ребята? А?

Это неожиданное и, прямо скажем, но очень-то приятное решение застало всех врасплох. Надо же случиться такому! Мальчишки переглядывались и не знали, что сказать. Наконец заговорил Коля.

— А ты не будешь командовать, как в лагере? — недоверчиво спросил он. — Начнешь муштровать, так не возрадуешься!

— Да нет, — покраснела Вера. — Я же сказала: рядовой. Звеньевым выбирайте кого хотите. А я, как и сейчас, буду поварихой. И фамилию мою запишите на фанерке, и полезные дела можете считать, как у всех.

Коля подумал, передернул губами и повернулся к девчонкам.

— Возьмем, что ли?

— Возьмем! Возьмем! О чем говорить? — радостно закричали Нюрка и Людка. — Девочек будет больше. Красота!

Петьке и Ляну ничего не оставалось, как кивнуть головами.

О поездках в Мартьяновку, затеях Гали и прочем

На разных работах Коля с Петькой пробыли с неделю. А потом им доверили телегу и лошадей. С утра до вечера, попеременно управляя конями, друзья возили песок, хворост, душистое сено, а когда вожатый увидел, что они справляются с заданиями, он стал отправлять их и в дальние рейсы. Однажды, получив от Веры список продуктов, мальчишки прокатились в Кедровку; в другой раз ездили за боронами и лопатами в Мартьяновку, потом наведались с поручениями к Якову Марковичу, к деду Савелию. Замечательные это были деньки! Едешь себе на телеге, посматриваешь по сторонам — красота!

В лагерь приятели возвращались всегда бодрые и веселые. С аппетитом обедали. А по вечерам не скучали и вовсе.

Старшеклассники, явившись на пасеку, почти сразу же сделали городки и волейбольную площадку. Стоило выдаться свободной минуте, как позади дома раздавался сухой треск бит, шлепки по мячу, а над поляной звенело:

— А ну налетай, кому жить надоело!

Пионеры налетать, конечно, не торопились. Тягаться с десятиклассниками в городки да волейбол было бы глупо. К тому же развлечений хватало и без того. Мальчишки подолгу вертелись возле комсомольцев, учились обращаться с битой и мячом, девчонки играли в пятнашки. Когда же темнело, все тянулись в столовую, рассаживались за обеденным столом. Если Сережа не заводил беседу, мальчишки стучали костяшками домино, девчонки просто судачили.

Так было, наверно, с неделю, а потом строители — и младшие, и старшие — все чаще и чаще стали собираться вокруг Гали.

Младшая Череватенко, очутившись в лагере, как и предсказывала Вера, бралась за любое посильное дело. Она чистила с Людкой картошку, перебирала крупу, чинила ребячьи рубашки, играла с Андрюшкой и Витюнькой, а вечером, перед приходом старшеклассников с работы, принималась считать полезные дела карапузиков и с помощью подруг заносила их в табель. После того как Коля с Панкратом сделали для нее маленькие носилки и друзья стали брать девчонку с собой на работу, Галя нашла себе новое занятие. Сидя где-нибудь на пеньке, она зарисовывала ребят, сочиняла смешные подписи к рисункам.

Ребята включили Галю в звено, стали считать ее полезные дела. И вскоре Галя превратилась в самого настоящего отрядного затейника.

А началось все с карикатур.

— Гляди-ка! Гляди! Кто это в луже со свиньей обнимается? — рассматривая Галин рисунок, удивился однажды Тимка Варежкин. — Никак, Семка Тютюнников? А?

— А то кто же? — подхватил Тимкин приятель. — Видишь, поросята хохочут? Сидят вокруг лужи и за животики ухватились.

На другой карикатуре были расписаны пионеры и комсомольцы, заготавливающие хворост. Малыши, согнувшись под тяжестью, волокли через поляну охапки прутьев, а здоровенный дылда плелся сзади верхом на палочке. «На весь мир похвалялся, а в хвосте остался», — говорилось под рисунком.

— Здорово! Полюбуйся, Васька, как тебя распечатали! — хохотали девчонки-старшеклассницы. — Молодчина, Галя! Надо еще дать ему в рот Витюнькину соску. Пусть скачет да почмокивает!

На следующий день Галя придумала другое.

Возвращаясь перед вечером из тайги — звено собирало там дрова, — ребята еще издали услышали отчетливые слова:

— Внимание! Внимание! Передаем обзор московских газет…

— Обзор газет? — приостановился Юрка. — Радио, что ли?

— Похоже, — откликнулся Петька. — Только откуда?

Приемник стоял на веранде дома, в котором жила Матрена Ивановна. У рычажков колдовала Галя, а только что пришедшие с работы старшеклассники сидели на земле и внимательно слушали.

— Поняли, бабушка? — щелкнув выключателем, обратилась затейница к пасечнице. — А вы говорили, что приемник надо выбросить. Видите, как его Павлик Вобликов починил? У нас ведь в отряде кого только нет! И радисты, и фотографы, и авиамоделисты.

— Ну что ж? И слава богу, — улыбнулась старушка. — Раз починили — значит, слушайте на здоровье. С нас-то с дедом что спрашивать? Темные мы люди. Поломалась машина — ну, стало быть, и поломалась. В город-то на ремонт разве повезешь?

Ребята догадались, что Галя уговорила Пашку отремонтировать батарейный приемник Матрены Ивановны. Ребята как-то брались за него, но ничего сделать не сумели. Не помог даже Сережа. А Вобликов поломку нашел. Не зря, должно быть, считался радистом-коротковолновиком.

Радиопередача прервалась на самом интересном месте. Комсомольцам это не понравилось.

— Зачем выключила? — закричали они. — Сейчас будет музыка. Не поняла, что сказал диктор?

Галя улыбнулась и развела руками:

— Поняла. Да больше держать приемник под током нельзя. Батареи ведь старенькие. Сядут — и последние известия не послушаешь.

— Вот еще! Купим тебе новые батареи.

— Когда купите, тогда и поговорим. А сейчас, кому хочется музыки, могу показать один инструмент.

— Какой инструмент?

— Увидите. Тащите меня в столовую.

Мальчишки и девчонки думали, что Галя добыла где-нибудь патефон. Но ничего такого ни в столовой, ни на улице не оказалось. Усевшись за обеденным столом, затейница начала раскладывать на нем какие-то реечки и поленца. Сначала протянулись два ровных бруска. Поперек легло белое поленце, потом второе, третье.

— Ксилофон! — догадался Петька. — Это тебе дед Панкрат сделал, да?

— Ага, — кивнула Галя и, взяв молоточек, принялась выстукивать песню про веселый ветер.

И младшие и старшие члены отряда сгрудились возле девчонки. Одни просили повторить номер или подсказывали, какую песню отстукать, другие воронили выхватить молоточек и поупражняться собственноручно.

— Ха! Раз такое придумала мелкота, мы тоже не лыком шиты, — ударил кепкой о колено Мишка Закваскин. — Тащи, ребята, пустые бутылки… Вот! Теперь наливай в них воды — в одну доверху, в другую на четверть, в третью — наполовину. Готово? А теперь подвесим бутылки на перекладину, возьмем палочки, и рояль готов. — Мишка ударил по бутылкам, а над поляной зазвенела мелодия песни «Светит месяц». — Эй, вы, зюзики! Слыхали нашу музыку?

Приятели Мишки захохотали, захлопали в ладоши.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Галя. — Значит, у нас теперь два инструмента. А потом будет оркестр.

— И будет! — подхватили Мишка с Тимкой. — Мы завтра смотаемся домой, привезем гитары.

— А я возьму балалайку, — вставил кто-то.

— А мы сделаем из камыша дудки…

Галя устраивала в отряде также шахматные и шашечные турниры, проводила спевки, разные конкурсы. А когда вечерами разжигали у реки костер, она, сидя у огня, рассказывала разные истории и сказки. Синяя ночь медленно окутывала лес и сопки, вода тихонько плескалась у ног, а ребята, усевшись кружком, считали проклюнувшиеся в небе звезды и слушали то грустные, то смешные рассказы про Тома Сойера, про Рыжика, про Иванушку-дурачка…

О заботах Сережи, новой нехватке продуктов и о предложении сестер Череватенко

К середине августа самое важное на школьном участке было сделано. Под руководством деда Панкрата и Сережи ребята отремонтировали дом, отштукатурили животноводческие помещения, сделали загоны. Между делом пропололи еще кукурузу и свеклу, расчистили и выровняли двор.

— Что же делать дальше? — возвратившись из Кедровки и присаживаясь к столу, сказал однажды вожатый.

— А чего дальше? Ты это про что? — бросая играть в ножички и подсаживаясь ближе, спросил Тимка Варежкин.

— Да все про то же. Разговаривал я с Иваном Андреевичем… Работой нашей он доволен. Молодцы, говорит, основное сделали. А как быть дальше, мы с ним так и не решили.

— Вот еще задача! Если сделали, значит, собирай манатки и домой. Скоро уже и в школу.

— Оно бы конечно. Да ведь кроме главного, есть немало другого.

— А чего другого?

— Да разве не знаешь, что решено тут сделать? Вспахать гектара два целины, разбить гряды под клубнику, расчистить площадку для сада… Надо бы продолжить и заготовку сена для скотины, напилить побольше дров. Не мерзнуть же тем, кто будет приезжать сюда ухаживать за скотиной?

— Тогда работать дальше.

Вот так, будто через пень-колоду беседа шла долго. Не догадываясь, куда клонит вожатый, комсомольцы окружали его все плотнее. Наконец, когда в столовой собрался весь отряд, Сережа обвел друзей взглядом и объявил, что дело упирается снова в продукты.

— Вон видите? — кивнул он в сторону Веры, которая разбирала привезенные из деревни пакеты с крупой. — Этого хватит не больше чем на неделю. А деньги за прополку израсходованы. И заработать больше негде. Совхоз может заплатить теперь только за уборку свеклы.

— Ну! Уборка когда еще! — буркнул кто-то. — Когда она начнется, мы уже сядем за парты.

Посыпались разные предложения: уменьшить порции на обед, съездить за продуктами домой, закончить работу до конца недели.

Сережа слушал, поддакивал, но ни одного предложения так и не принял.

— Ерунда, — сказал он. — Чтобы запастись продовольствием до десятого сентября, нужно рублей двести. По крохам их не собрать.

Пионеры, занятые розными соображениями, слова про десятое сентября пропустили мимо ушей. До того ли было, если речь шла про двести рублей? Но старшеклассники насторожились.

— Как до сентября? Почему до десятого? — загалдели они. — А занятия?

Вожатый засмеялся.

— А что занятия? Занятия подождут.

И тут же выложил кучу новостей.

Оказывается, учебный год в Кедровке из-за строительства школы решили начать не с первого сентябри, как всегда, а с пятнадцатого. Иван Андреевич и Яков Маркович, хоть и старались, а не успели вовремя оборудовать школьное общежитие. Надо было к тому же устроить новых учителей.

Больше чем на полмесяца отодвигалось качало занятий и в той школе, где учились старшеклассники. Райсовет и райком партии, сказал вожатый, получили предупреждение, что в сентябре будет наводнение. А наводнение в такую пору в Приморье — не шуточки. Чтобы спасти урожай, пришлось послать школьников на уборку овощей в совхозы. Одноклассники Тимки уже собирали там помидоры и лук. Скоро должна была начаться и копка картофеля.

Мишка Закваскин и ею дружки, услышав про уборку овощей, заволновались. Кто-то крикнул, что надо бросать все и ехать к товарищам, кто-то кинулся за вещичками.

Чтобы навести порядок, вожатый поднял руку. Потом, когда товарищи успокоились, объяснил:

— Про кедровцев да березовцев, которые работают здесь, имеется решение тоже. Райком объявляет их мобилизованными на строительство школьной фермы. Ясно? Могут остаться в отряде, если захотят, и Вера, и Алексей, и Юра… Главное для нас сейчас, как я уже сказал, продукты. Где их взять?

Старшеклассники ответили на вопрос не сразу. Сначала поспорили, пошумели. Потом вперед вышла Тамарка Череватенко.

— Продукты — ерунда! — без обиняков заявила она, обращаясь к вожатому. — Заработать деньги легче легкого. Только, если мы подадимся на заработки, кто будет пахать да косить?

— Ха! Ерунда! — возмутились парни. — Видали, какая шустрая! Как же ты их заработаешь?

Тамарка обвела крикунов презрительным взглядом и, как всегда, не выбирая выражений, отрубила:

— Чего орете? Глаза у всех как плошки, а не видят ни крошки? Да?.. Это вам что? — Палец ее уткнулся в кучу ягод, которые Галя перебирала на столе для компота.

Парни, не сообразив, куда гнет девчонка, захохотали, заулюлюкали снова. Только двое или трое посмотрели на нее с интересом. Понял, кажется, Тамарку и Сережа.

— Что ты хочешь сказать? — спросил он.

— Да что же? Дядя Гриша из сельпо принимает ягоды тоннами. А их тут по кустам — хоть пруд пруди. И малина, и черемуха, и смородина, и голубика.

— Правильно, Тамара! Точно! — Подпрыгнула от радости Галя. — В прошлом году за смородину платили по двадцать копеек за килограмм. А за виноград — еще больше.

После такого наброситься на девчонок и заявить, что они плетут чушь, мог только дурак. Завзятые крикуны сразу примолкли. А самые хитрые сразу поддержали девчонок.

— Грибы закупали тоже! — закричали они. — За орехи платили по восемьдесят копеек!

Кончилось тем, что собрание постановило немедленно организовать заготовку ягод. Но тут же перед отрядом встал тот самый вопрос, который задавала Тамарка: как провернуть дело, чтобы можно было собирать ягоды и работать на школьном участке? Судили да рядили до тех пор, пока не взяла слова Митькина сестра Варя.

— Я думаю, — сказала она, — что отряд нужно разбить на две части. Пахать да косить пионеры все равно ведь не могут. Не легче заготавливать и дрова. А мелкой работы теперь мало. Если поручить сбор ягод звену пионеров, то это будет только на пользу.

— Конечно! Ни пользу! — вскочил, будто его хлестнули крапивой, Митька. — Если младшие, так нас можно пихать, куда хочешь? Так, что ли? А кто будет за Нюрку доить коров? Кого поставим вместо Веры и Людки варить обеды?

— Ну это не задача, — тряхнула головой Варя. — Девочек можно заменить другими. Пусть отдохнут. И обидного в сборе ягод, если разобраться, ничего нет. Ведь наше звено будет кормить отряд!

Митьку попробовала поддержать Нюрка, не желавшая расставаться с коровами. Но на нее дружно насели Петька, Лян и Юрка. Лян уже давно скучал по тайге, Юрка мечтал половить бабочек в лесу, а Петьке просто захотелось полазить по кустам да посмотреть, какие бывают лесные ягоды. Разве это не пригодится когда-нибудь в жизни?..

Утром Петька с Колей уже тряслись на телеге, направляясь в Кедровку.

Дяди Гриша встретил гостей с распростертыми объятиями.

— Ай да ребята! Ай да молодцы! — восхищался он. — Мне ж только смородины да голубики надобно сорок пудов заготовить. Потом виноград, грибы, калина. А кого пошлешь в лес, ежели в деревне одни глухие старухи да ползунки домоседничают?..

Прикрыв магазин, он тут же повел мальчишек к складу и, пошарив в темноте, выкатил три большие бочки.

— Вот вам и тара. Бочечки чистенькие, пропаренные. Как набьете полную, так на телегу и ко мне. А я тем часом в Мартьяновку и на завод. Расчет будет немедленный, и хоть товарами, хоть деньгами. Для вас специально съезжу на базу, чтобы привезти чего получше.

Огорчило ребят только одно: заведующий магазином сказал, что малина и черемуха ему не требуются.

— Как же так? — удивился Петька. — А наши ребята с утра пошли за черемухой. Пока вернемся, наберут не одно ведро.

Дяди Гриша сдвинул кепку на лоб, поморщился:

— Что сказать тебе, браток, не знаю. Только мне такое сырье, и правда, не требуется.

Впрочем, он тут же улыбнулся и похлопал Петьку по плечу:

— Да вы не горюйте! Ежели наберете черемухи, не пропадет тоже. Есть у вас там чердак?

— Ну да, есть. Еще какой здоровенный!

— Вот и хорошо. Расстелите на нем рядно, рассыпьте ягоду и ждите, когда высохнет. Потом соберите — и в район, в аптеку. Там за сухую черемуху да малину заплатят еще лучше, чем я за смородину. Это ж лекарство!..

На пасеку друзья возвращались довольные. Когда миновали речку и выехали на знакомую лесную дорогу, Петька повернулся к товарищу:

— А знаешь, Коля? Если поглядеть, так заготовка ягод — самое настоящее большое дело. Сначала мы зарабатываем деньги и приносим пользу отряду. Потом наши ягоды идут на завод, из них делают варенье для города. Это уже польза для государства. Правда ведь?

— Ясно, — согласился Коля. — Оно ж всегда так получается. Делаешь будто и маленькое дело, а оглянешься — выходит большое.

О ягодной страде, кровожадных зайцах и нечаянно подслушанной беседе

Сбор ягод начали в том самом месте, где Петька с Колей наткнулись на медведя. Девчонки не раз собирали здесь крупную кисловато-сладкую смородину. По краям опушек тут же у ручья попадалась душистая малина, а на моховых мочажинках — сочная, подернутая восковым налетом, голубика. Стоило троим-четверым полазить в кустах с полчаса, и кисель или компот для отряда был обеспечен.

Еще больше, чем смородины, малины да голубики, росло в лесу черемухи. Увешанные кисточками черных, блестящих на солнце ягод гибкие деревца, казалось, сами протягивали ветки и просили избавить их от тяжести.

Звеня цинковыми ведрами и беспрестанно перекликаясь, мальчишки и девчонки сновали в зарослях, разыскивали ягоды, быстро обирали их и бежали дальше. Иногда к одному и тому же кусту подбирались сразу двое. Столкнувшись лбами, смеялись, балагурили, а то и затевали спор.

— Чего прилез? Это мой куст. Проваливай!

— Ага! Твой! Ты его купил, что ли?

— Не купил, а раньше тебя заметил.

Спорщиков примирял голос звеньевого:

— А ну, кто собрал больше? Становись!

Все бежали к стоявшей у ручья бочке и, составив в ряд ведра, осматривали их.

— Больше всех опять у Веры.

— Нет, у Ляна. Видал — полведра?!

— Правильно. А Людка в кустах с синицами чирикала, коноплю клевала…

Каждый знал, что к вечеру нужно собрать два ведра ягод. И, конечно, старался перевыполнить норму. Юрка с Алешкой, чтобы опередить друзей, по пути в лагерь и из лагеря пригибали черемушки, привязывали их вершинками к кустам и мигом ошмыгивали сверху донизу. Нюрка с Людкой собирали по омуткам малину, а Вера, отойдя в сторону, разыскивала клубнику, дикие абрикосы, груши.

В первый же день звено собрало больше ста килограммов ягод. А потом такие удачи пошли одна за другой. Петьке навсегда запомнилось синее небо, белые, как вата, облака, огромная бочка на зеленой поляне и Алешкина команда: «А ну, становись! Кто собрал больше?»…

Случались во время сбора ягод и всякие занятные приключения.

— Ребята! Айда ко мне! Глядите, что тут валяется? — крикнул как-то Митька. — Чудеса да и только!

Мальчишки, а следом за ними и девчонки, сбежались на зов. Митька держал в руках что-то похожее на рог. Только поверхность рога было почему-то с одной стороны белая и блестела, как полированная. На светлых местах виднелись к тому же поперечные бороздки и выемки.

— Что это? — показывая находку Ляну, спросил Митька.

Лян пожал плечами.

— Не видишь? Рог… Олень бежал — потерял.

— А почему он изъеденный весь, белый? Водой размыло, что ли?

— Нет. Зверь грыз. Белка, бурундук, заяц…

— Но-о, но! — протискиваясь вперед и ощупывая Митькин трофей, усомнился Алешка. — По-твоему, значит, займы охотятся на оленей, жрут их мясо, а рогами закусывают? Да?

Маленький удэге пожал плечами еще раз:

— Зачем — мясо? Мясо не жрут. Только рога. Как ты сам.

— Я? При чем тут я? Может, скажешь, что я грызу коровьи рога?

— Нет. Рога не грызешь. А мел, наверно, ешь.

Алешка покраснел.

— Мел? Ну это ж дело другое. Когда мы с братом были поменьше, мел ели.

— А я и сейчас хрумкаю, — вздохнула Нюрка. — Как чистенький кусочек угляжу, так и схрумкаю.

— Вот! Слыхал? — сказал Лян. — Так и звери.

Вера разъяснила вопрос подробнее:

— Живой организм нуждается в известняке, — сказала она. — Если ребенок не получит его, сколько надо, у него будут слабые кости. Так и у зверей. В лесу мел, как вы знаете, найти трудно, и животным приходится добывать известняк не из земли, а иначе. Хищники пожирают кости своих жертв, птицы обходятся камешками, в которых есть известняк, а зайцам да бурундукам приходится грызть оленьи рога. Ведь в них — почти чистый известняк…

В другой раз, на берегу ручья, маленький удэге нашел в песке крохотную воронку и рассказал друзьям о жизни ее хозяина — муравьиного льва, потом показал норку бурундука, дупло, в котором жила летяга.

В эти же ясные дни золотой осени в звене пионеров, а если говорить точнее, в жизни одного из мальчишек произошло, хоть и невеселое, но очень знаменательное событие.

Однажды, перемазавшись в ягодах, Петька решил сменить рубашку и майку. Вещички по-прежнему находились в доме у Матрены Ивановны, поэтому пришлось бежать на пасеку.

Когда Луковкин переступил порог кухни, старушка месила у стола тесто. Рядом с нею, на краю полка, уткнув лицо в ладони, сидела Степанида.

Петька достал из-под лавки котомку, вышел на веранду и принялся перебирать ее содержимое. Разговор на кухне поначалу его не интересовал. Но потом ухо уловило что-то странное. Особенно необычным показался тон Матрены Ивановны. Всегда ласковая, добродушно-ворчащая пасечница на этот раз говорила резко, строго и даже грубовато:

— А ты что? Андрюшка, горемычный, неделями штаны в руках носит, а Колька без оглядки из дому бежит. Или, думаешь, сыны вырастут — уважать тебя станут? Как же! Они и теперь-то тебя за мать не принимают. Видала, чай: ты к ним и гости, а они от тебя, как от чумовой, — один с дружками на речку подался, другой — с собакой забавляется. Да оно и понятно. Собака-то на ласку добром отзывается, а от такой матери, как ты, только подзатыльника и жди.

Петька сообразил, что Матрена Ивановна отчитывает Степаниду, и притих.

Доведенная упреками до слез, Степанида покачнулась и горестно всхлипнула:

— И чего вы из меня душу мотаете? И так тошно, а вы… Брошу вот все — и в город…

Глянув украдкой в окно (в комнате было протоплена печь, и пасечница распахнула рамы), Петьки заметил, что Матрена Ивановна распрямилась и еще грознее, чем раньше, взглянула на дочь.

— Вот-вот. Только городом-то, милушка, меня не стращай. Эту песню мы с отцом лет десять от тебя слышим. И Трофиму она не в диковинку. Да только что станешь делать-то в твоем городу с пятьми классами?

Матрена Ивановна грохнула в сердцах ухватом и, отвернувшись, принялась сажать хлебы в печь — разостлала на деревянной лопате капустный лист, положила на него большой кусок теста и, посыпав мукой, сунула в устье. За первой ковригой отправилась вторая, третья.

Потом старушка стряхнула с рук муку, приперла поленом заслонку и принялась за новое дело. На середине кухни появилась большая плетеная корзина. На дно ее стали двухлитровая банка со сметаной и бутылка с медом. Между ними лег кусок сала, яйца, а сверху поместилось еще полрешета сдобных коржей и с десяток крупных тугих помидоров. Прикрыв все это полотенцем, Матрена Ивановна разогнулась и придвинула корзину к дочери:

— Довольно нюни-то разводить. Скоро, чай, и подвода из Березовки. Промой глаза, перекуси, да и с богом. Я вот тут наготовила… Отвезешь Трофиму.

Степанида отвела от лица платок, растерянно посмотрела на мать, на корзину, всхлипывая, затрясла сбившейся косой:

— Там же… там его новая… Чай, тоже ходит в больницу.

Матрена Ивановна нахмурилась, вздохнула, но сказала уже не строго:

— Ничего. Бог даст, все образуется, помиритесь…

Догадавшись, что разговор подходит к концу, Петька потихоньку сунул котомку в кладовку и помчался к Коле.

Выслушав новость, Коля в волнении сел на землю. С минуту мальчишка сидел, не глядя по сторонам, потом провел рукой по лицу и поднял полные слез глаза на товарища:

— Как думаешь, поедет мать в больницу?

— Конечно. Матрена ж Ивановна что сказала?!

— А вдруг не поедет? Она ж, знаешь, какай? Что тогда?

Коля оставил работу, забрался на сеновал и не высовывал носа на люди целых три дня. Ребята, узнав о случившемся, волновались тоже. Девчонки поминутно сбегались на совет к Гале, посылали Людку наводить какие-то справки, а мальчишки бросали ведра, усаживались в бурьяне и горячо спорили о том, чем кончится Колина история.

О неожиданном отъезде Гали, походе против шершней и бесстрашии бывшей вожатой

Вечером на пасеку из Кедровки пришла груженная ульями машина. Шофер сбросил груз, поговорил с Матреной Ивановной, а потом подкатил к столовой и распорядился:

— Младшая Череватенко, живо в кабину!

Галя растерялась.

— В какую кабину? Зачем?

— Затем, что приказано доставить тебя домой. Ясно?

— Не хочу домой! Не поеду! — затрясла руками девчонка. — Что я буду там делать? Опять считать цыплят?

На шум прибежала Тамарка. Обычно она с сестрой не церемонилась, особой заботы о ней не проявляла. Но тут вступилась за Галю и она.

— И в самом деле, дядя Вася, зачем вы ее увозите? Ей же тут хорошо. Даже вон поправилась, порозовела.

— Да что ты меня уговариваешь? — обиделся шофер. — Разве я сам это выдумал? Мать же сказала, что нужно в больницу.

— В какую там больницу! — опять загугнила Галя. — Сто раз ездила. А польза какая?

Но слушать ее, конечно, не стали. Хлопнула дверца кабины, машина стрельнула синим дымом, и отряд остался без затейника.

А еще через сутки, будто по заказу, сбрендил Митька.

В тот день неизвестно по какой причине он задержался дома и пришел на работу с опозданием.

— Где ребята? — спросил белобрысый у возившейся возле плиты Людки.

— А я что? Бегала за ними, что ли? — отмахнулась от товарища Простокваша. — Петька с Ляном где-то тут. Найдешь.

Митьке, недовольно ворча, пошел по двору. Заглянул в коровник и овчарню, слазил на чердак, осмотрел даже крышу дома. Но все напрасно. Друзья как в воду канули. Мальчишка хотел уже отправиться к старшеклассникам, как вдруг услышал голоса на точке.

— Эй, Петька! Лян! — подбегая к воротам, крикнул он. — Куда вы запрятались? Вылазьте!

Голоса смолкли, но тут же зазвенели снова.

Митька перемахнул через прясло (открывать ворота было лень) и прямо по подсолнухам пошел на голоса. На его беду возле ульев вместо Петьки с Ляном оказались малыши. Андрюшка, выпустив рубаху из штанов и вооружившись сачком, ходил между ульями, а Витюнька, сидя рядом с ведром, черпал кружкой воду и лил в поилку для пчел.

— Эй, вы! — выходя из подсолнухов, окликнул приятелей Митька. — Где Петька?

Витюнька, вздрогнув, плеснул из кружки себе на колени и вопросительно глянул на друга. Андрюшка нахмурился:

— Мы почем знаем? Искай сам.

— Ну и найду… А вы что делаете? Хотите на одну щеку поправиться, да? Ждете, когда жиганет пчела?

Андрюшка, уловив в его тоне насмешку, надулся, но Нюркин брат, то ли опасаясь Митькиных щелчков, то ли желая похвастать, объяснил:

— Селснев ловим. Вот сто!

— Шершней? — удивился Митька. — И много уже наловили? А ну покажите.

Шершни — враги пчел. Весной и летом, когда много насекомых, они добывают пищу где-нибудь в лесу или в поле. Но стоит солнышку повернуть к осени, как великаны принимаются за разбой. Они выслеживают трудолюбивую пчелку, летят за ней к улью, потом усаживаются у летка и начинают расправу. Стоит маленькой хозяйке дома высунуться наружу, как она сразу же попадает в объятия хищника и через секунду, уже перекушенная и высосанная, валится на землю. За день кровопийцы другой раз перебьют целую семью. Матрена Ивановна это, конечно, знала и для охраны надумала приставить к ульям малышей. Убивать хищников, она, правда, не приказывала: шершни еще не разбойничали. Но Андрюшка проявил инициативу сам.

— И сколько же вы убили шершней? — принимая серьезный вид, повторил Митька. — Где добыча?

Андрюшка посмотрел на мальчишку, подумал и направился к воскотопке. Осторожно ступая, принес на бумажке шершня и трех безобидных шмелей.

— Во! Считай!

— А ты сам считал? Сколько тут?

Малыш, конечно, считать не умел и потупился.

— Значит, не считал? Эх ты! — переворачивая соломинкой убитого шмеля и прикидывая, как бы подшутить над друзьями, продолжал белобрысый. — Тут же всего один шершень. А можно убить сразу сто. Хочешь, покажу, где живут сто?

— Ага, сто! — не поверил малыш.

— Ну да, сто! Может, даже больше. Когда убьешь, сюда не прилетит уже ни один. Караулить не надо.

Карапуз не поверил. Однако убить целую кучу шершней и удивить взрослых, наверно, хотелось. Митька догадался об этом, схватил Андрюшку за руку и потащил к воротом.

Идти было недалеко. Сразу за точком у дороги на Березовку стояла большая старая ива. Верхние ветки у нее уже засохли, кора с одной стороны отвалилась, а внизу, у самой земли, чернело дупло. Митька по вечерам гонял мимо корову и уже давно знал, что в дупле живут шершни.

— Видал вербу? — показывая рукой в сторону дерева, спросил он Андрюшку.

— Угу, — кивнул малыш.

— Ну вот. Там внизу дырка. Сунь палку — и сто шершней готовы.

— А ты? — покосился на него Андрюшка.

— А чего я? Не я ж караулю пасеку? И некогда мне. Надо искать Петьку.

Лопоухий отпустил карапуза и побежал назад. Только в самом деле это была уловка. Через минуту он уже сидел за ближним кустом и высматривал из-за ветвей, что будет дальше.

Андрюшка подбежал к иве, помахал рукой плетущемуся вдалеке Витюньке и, осторожно обойдя лужу, полез на пригорок.

Гнездо шершней было на месте. Малыш отыскал его, присмотрелся, потом слегка присел и сунул палку в дупло. Шершни должны были, как сказал Митька, подохнуть с одного удара. А получилось совсем не так. От палки пострадало самое большое пять насекомых. Зато остальные рванулись из дупла и, грозно жужжа, набросились на врага. Не понимая, что случилось, Андрюшка затопал ногами, замахал руками, но только разозлил шершней еще больше. Разъяренные, они жигали его и за деревом, и в траве, и в кустах полыни, которые росли за ивой.

Малыш завизжал, кинулся к дороге, но, как на грех, споткнулся и покатился в лужу.

Вера в это время полоскала у старого дома ведра под ягоду. Услышав вопли карапуза, она выбежала к дороге.

— Митька! Что случилось? Кто плачет?

Однако белобрысому было не до нее. Глядя на атакованного шершнями Андрюшку, он сообразил наконец, что совершил большое зло, и испугался: «А вдруг заедят насмерть? Что делать?»

Но делать ему уже ничего не пришлось.

В двух шагах, сжимая кулаки и зло сверкая глазами, стояла Людка. Издали, щелкая бичом, катилась Нюрка, а Вера метнулась вперед, остановилась, потом сорвала с веревки одеяло (кто-то, к счастью, вынес проветрить), накинула его себе на голову и во весь дух пустилась к иве. Подскочила к Андрюшке, сунула его под одеяло и так же стремительно умчалась назад…

Чтоб не испытывать судьбу, белобрысый благоразумно ретировался.

К счастью, малыш пострадал не сильно. На его теле насчитали всего пять или шесть шершневых уколов. А серьезными оказались только два.

— Это потому, что он упал в воду, — сказала Нюрка. — Кабы не упал, укусило бы штук пятьдесят.

— Конечно. А это смерть, — поддержала Людка. — Пятьдесят шершней ведь не меньше, чем четыреста пчел. А четыреста пчелиных укусов для человека — смерть. Особенно для такого маленького.

Куда больше досталось Вере. Шершни сильно покусали ноги.

— Ну подожди ж ты! — погрозила Людка Митьке.

О пользе бухгалтерского учета и новых непредвиденных осложнениях

Ждать исполнения угрозы пришлось недолго. Вернувшись из леса, куда они ездили по делам, и услышав про новую выходку белобрысого, Петька и Лян сбегали за остальными, и суд начался.

— Иди ближе! — строго приказал звеньевой Митьке.

Митька приблизился, но на всякий случай стал по другую сторону печки.

— А чего вы? Что я сделал? Виноват, что ли, что Андрюшка, дурак, полез к шершням?

Нападая первым, белобрысый, должно быть, думал сбить друзей с толку. Но этот номер не удался.

— Слыхали! — поднял руку Алешка. — Пока помолчи. Говорят девчонки.

Людка с возмущением рассказала друзьям о случившемся и потребовала для Митьки самого строгого наказания. За ней, горячась, вскочила с места Нюрка.

— Гнать его из звена! Сколько раз уже обещался исправиться, а все равно какой был, такой и остался. Видали, что удумал? Чуть не до смерти затравил парнишку. А Веру? Самого его отдать шершням!

— Правильно! — поддержал подружек Петька. — И еще надо Якову Марковичу сообщить. Пускай надает ему по шее, как тогда, когда мы подрались.

— Ага, по шее! — вставил Митька. — Думаешь, он меня тогда бил, да?

— А нет? Алешка ж сам слышал.

— Ничего не слышал. Отец нас и пальцем не трогает, только кулаком стучит да ногами топает.

— А почему ж ты тогда верещал, как поросенок?

— Потому. Надо было.

— Хватит! — прервал спор звеньевой. — Кто будет говорить еще?

Поднялся Юрка:

— Исключать его из звена не будем. А наказание придумать надо.

— Вот сказанул! — презрительно усмехнулся Митька. — Что придумаешь? Может, на Луну сошлешь?

— Прикомандируем его дня на три к Витюньке с Андрюшкой. Да чтобы не командовал, а сам выполнял распоряжения. И старшим назначить Андрюшку. Он же через три дня даст Митьке аттестацию.

— Какую еще аттестацию? Это что такое? — взглянула на него Нюрка.

— Ну, характеристика это, Нюрка, отзыв, — вмешался Алешка. — Андрюшка скажет, как вел себя Митька. Правильно я говорю, Юра?

— Правильно. Если Митька будет обижать малышей, мы продлим наказание, а если исправится, разрешим вернуться в звено.

Мальчишки и девчонки затараторили, закричали. Все были за то, чтобы принять предложение. Но Митька об этом не хотел и слушать.

— Ишь вы! Удумали! Я, значит, должен карапузам подчиняться? Выслуживаться перед ними? Да?.. Может, скажете, чтоб я с Витюнькой соску сосал?

Алешка выждал, пока ребята выговорятся, потом встал, заложил руки за спину и отрубил:

— Довольно! Всем пора на работу. А предложение одно: Митьку прикомандировать к Андрюшке с Витюнькой на три дни. Никаких полезных дел за это не засчитывать, корову, которая ему поручена, не пасти и не доить. Ясно? Кто «за», поднять руки!

Проголосовали единодушно.

— Понял? — повернулся звеньевой к белобрысому. — Больше к тебе вопросов нет. Выполнишь — приходи через три дня. Не выполнишь — можешь не являться. В звено не примем.

— И Витюнькиной соской не брезгуй, — подсказала довольная Нюрка. — Витюнька не дает ее даже мне. Даст тебе — значит, лучшая аттестация.

Все считали, что наказали белобрысого справедливо и что никакого вреда от этого не будет. А вышло совсем не то.

Оборотная сторона дела открылась через несколько дней, когда пришла пора подводить результаты работы за неделю.

— А ну-ка, Людка, тащи свои талмуды, — распорядился вечером Алешка. — Пока не пришли старшеклассники, подобьем бабки, посмотрим, что получается.

Людка сбегала в комнату и принесла тетрадь, в которой регистрировались дела ребят. Алешка полистал страницы, повертел тетрадь туда, сюда и ни с того ни с сего сунул ее девчонке в нос.

— На! Читай, что тут накалякано!.. За сколько дней зарегистрирована работа? За два, да? А где еще три дня? А эти буквы — «Л» и «М»? Что они значат? Лян и Митька или Луковкин и Морозов? А эти — «ч» и «к»? Чистил картошку, да?

Простокваша, ошеломленная неожиданным наскоком, сначала растерялась, но потом озлилась.

— А ты чего суешь мне в нос? Я тебе должна, да? Это ж писала Галя. У нее и спрашивай.

— А если она уехала? Ты должна была продолжать и знать, что она написала!

— А ты мне поручал продолжать? Эх, ты! Звеньевой! Машину-автомат нашел, да?

В спор вмешалась Вера. Она сказала, что записи не поздно сделать и сейчас, стоит только припомнить, кто и что делал. Девчонки и мальчишки начали припоминать. Но тут, как нарочно, встала новая трудность. Нюрка заявила, что она набрала позавчера три ведра ягод, а Алешка утверждал, что два. Никто не мог сказать, какие дела числились за Колей, сколько собрал ягод Митька.

Печальным получился и общий итог.

— На каждого не вышло и по одному большому делу в день, — удрученно заметил Алешка, стоя перед фанеркой с выписанными цифрами. — Что скажет Тимка? А Пашка Вобликов? Заулюлюкают всех.

— И не говори! — подперев щеку ладонью, вздохнула Нюрка. — Митька-то хоть и шалапутный, а кабы прибавил его трехдневную выработку, совсем другое дело бы вышло. И Колькину тоже…

Не огорчилась только Вера.

— Ничего, ребята, — сказала она. — Не всегда же удача к удаче. У старшеклассников на этой неделе тоже не все гладко шло. Вернутся они с работы — я поговорю с Сережей.

Однако говорить с вожатым не пришлось. Старшеклассники вернулись в лагерь очень поздно, уже в темноте. Сразу сели ужинать, а потом пошел дождь, и Сережа распорядился:

— Всем в постель! Завтра подъем и завтрак на час раньше. И работать нужно поусерднее нынешнего.

У Петьки, с опаской ожидавшего собрания, отлегло от сердца.

— Слыхал? — толкнул он Алешку. — До завтрашнего вечера разговора про итоги не будет. А за это время мы, знаешь, сколько сделаем?

— Правильно! — подхватил звеньевой. — Пошли к девчонкам, предупредим, чтобы готовились.

Посоветовавшись, решили выполнить за день не меньше чем по две нормы на человека. Да только просчитались и тут. Видно, не зря говорится в народе, что человек предполагает, а судьба располагает. Когда наутро звено явилось на место работы, стало вдруг ясно, что ягод там больше нету. Всей компанией, мальчишки и девчонки набрали каких-нибудь три-четыре ведра голубики. Можно было наскрести с ведро барбариса — кусты его там и тут попадались на поляне, — да разве ж это добыча?

Алешка снарядил разведку туда, где нашли ворованный мед. Но и она возвратилась ни с чем: смородину, открытую Андрюшкой, кто-то уже собрал.

— Что ж тогда делать? — садясь на валежину, разочарованно спросил Юрка. — Может, плюнуть на все да ехать домой?

— Ну вот! — укоризненно посмотрел на товарища Лян. — Как трудно, так, значит, домой?

— Зачем же так, Юра? — сказал и Алешка. — Если мы с тобой уедем, звено проиграет в соревновании, и старшеклассники засмеют всех. И тебя тоже.

Юрка покраснел.

— Да нет. Я это не серьезно… Только что ж делать?

— Делать всегда есть что, — наставительно сказал Лян. — Надо идти ручью вверх. Тайге сейчас добра много. Чего-нибудь найдем.

— А что, например?

— Я почем знаю? Может, рябину, может, бруснику. Увидим…

О кишмише, лимоннике и поразительных изменениях в характере Веры

На поиски отправились тут же. Петька с Юркой по плану должны были осмотреть склоны сопок левее ручья. Лян и Алешка двигались справа, а девчонки обшаривали самое дно долины и, чтобы по заблудиться, аукались.

Утро выдалось тихое, ясное и по-осеннему прохладное. Тайга стояла примолкшая, какая-то задумчивая и чуточку грустная. В воздухе там и тут медленно кружились первые оброненные липами листья, серебрились тонкие паутинки. Почти неслышно звенела деловитая перекличка синиц и поползней.

Петька и Юрка, с удовольствием вдыхая пропахший легкой прелью воздух, шагали по редколесью. Беспокоило отсутствие ягод. Сколько приятели ни рыскали — ни брусника, ни обещанная Ляном рябина не попадались. А виноградные лозы были без плодов. Вдруг Петька споткнулся и полетел в кусты. В ту же секунду раздалось громкое хлопанье крыльев, и с молоденькой, обвитой лианой пихты сорвалось несколько серых птиц.

— Уй ты, — забывая об ушибленном колене, закричал Петька. — Рябчики! Вот бы ружье!

Друзья подошли к дереву.

— Они клевали, наверно, вот это, — показал Юрка на лиану.

Вдоль светло-серого шершавого стебля, словно сережки, висели крупные зеленые ягоды величиной с небольшую сливу.

— Это ж волчьи ягоды!

— Почему волчья? Рябчики ели — значит, не ядовитые.

— Ага! Птицы да звери чего только не жрут. Ты медвежью черемуху пробовал?

— Какую медвежью?

— Да ту самую, что с бронзовой корой.

— А-а, ту? Конечно, пробовал.

— Ну вот. Видал, какая она горькая? И пачкается не хуже чернил. А медведи жрут да еще и облизываются.

Разговор прервали девчонки.

— Мальчишки-и-и! Иди-и-ит-е-е к нам! — закричала Людка. — Мы вошли лимо-о-о-онник!

— Лимонник? — глядя ни друга, переспросил Петька. — Какой лимонник?

— А такой! — махнул рукой Юрка. — Обскакали нас подружки.

Набрав в карманы ягод с лианы, друзья повернули к ручью. Когда приблизились к девчонкам, Лян с Алешкой были уже там. Людка тараторила:

— Вы обошли полянку справа. А мы шли сзади и напоролись. Глядим, и там лимонник, и там, и тут.

Нюрка стояла рядом и молчала, но в подоле у нее горел огонь — горка красных, будто зажженных солнцем, ягод.

— Да-а… А мы вот только и нашли, — протягивая горстку лесного крыжовника, хмуро произнес Петька. — Неизвестно даже, что такое.

Людка повернулась, по-куриному вытянула шею и вдруг, ни слова не говоря, начала хватать ягоды и совать в рот.

— Ну ты! Расклевалась! — пряча руку за спину, рассердился Петька. — Помрешь — отвечай за тебя.

— Помру? Вот сказал! — прыснула Людка. — Это ж кишмиш!

— Конечно, кишмиш, — подтвердил подходя Лян. — Попробуй сам.

Петька выбрал ягоду помягче и положил на язык. Она оказалась очень нежной, сладкой и пахучей.

— Вот дела! — удивился он. — С виду крыжовник, семечки, как у шелковицы, а пахнет ананасам… Значит, кишмиш можно собирать тоже? Да, Вера? Его можно есть?

— Еще и как, — улыбнулась девушка. — А много его там?

Петька посмотрел на Юрку.

— Кто знает? Но есть, наверно, и еще.

— А проверить нельзя, да? Это ж ерунда, — сказал Алешка и решительно зашагал по пробитой товарищами тропке.

За ним пошли и остальные.

Добравшись до опутанной лианами пихты, ребята с лета, как воробьи, набросились на ягоды. А когда наелись, Вера рассказала про кишмиш.

— Кишмиш, — сказала она, — по-ученому называется актинидией и встречается в тайге трех видов. Самый замечательный вид — актинидия аргута, тот самый, который нашли ребята. Его ягоды любят все обитатели тайги. В августе — сентябре к местам, где растет лиана, собираются и рябчики, и бурундуки, и белки, и тетерева. Мелкоту спугивают косули, пятнистые олеин, а за ними являются и косматые увальни — медведи.

Люди варят из кишмиши варенье, компоты, выжимают сладкий сок, делают сиропы. Лет сорок назад приморские мастера сделали из актинидии вино и послали на всемирную выставку в Париж. Напитку присудили самую высокую награду. А советские ученые определили, что витаминов в актинидии втрое больше, чем в лимоне и винограде.

— Во! Поняла, что мы нашли? — щелкнул пальцами под носом у Простокваши Петька. — Кишмиш! Это тебе не какой-нибудь несчастный лимонник!

Людка промолчала. Но зато заговорила Нюрка:

— Ишь задавала какой! Думаешь, девочки нашли, так и ерунда? Если хочешь знать, так лимонник ничуть не хуже кишмиша. Даже лучше. Скажи ему, Вера!

Вера посмотрела на маленького удэге.

— Пусть скажет Лян.

Лян повел плечом.

— Нюра сказала правильно. Охотники знают: бежишь изюбром — сердца выскочить хочет. А съел лимонник — опять сильный, беги хоть сутки.

— Понял? — повернулась Вера к Петьке. — Лимонник, конечно, не такой вкусный, как кишмиш, но есть все-таки можно. И целебный. Дай ему, Нюра, попробовать.

Девчонка протянула несколько кисточек Луковкину. Петька взял одну и внимательно осмотрел. Кисточка была такая же, как у черемухи, но красные, с горошину, ягоды сидели на ней плотнее — совсем как виноград в гроздьях.

— Пробуй, пробуй! — подзадорила Вера. — Какой у ягоды вкус?

Петька сморщился, пошлепал губами.

— Кто знает? Немного сладко, немного горько, пихнет лимоном и душистым перцем. А больше всего кисло.

— Разобрался. Иногда люди так и называют лимонник: ягода пяти вкусов. Он служит хорошим лекарством…

Петька смотрел на бывшую вожатую и удивлялся: надо же, как она изменилась в последнее время! Нет, она ничуть не подросла и даже не загорела. Только стала проще. Если в лагере девушка на каждом шагу командовала да всех одергивала, то сейчас ее почти не слышали. Работая поварихой, она добросовестно колдовала над борщами и запеканками, следила за посудой, а кончив дела у плиты, шла помогать товарищам на прополке или на стройке. Единственно, где Вера подавала свой голос, — это на общих собраниях отряда да на беседах. Но это было ведь в порядке вещей.

На заготовке ягод Вера начальницу из себя не строила тоже — как и другие, лазила с ведром по кустам, охотно участвовала в соревновании, нередко от души хохотала над проделками мальчишек. Петька заметил, что она не одергивала ребят даже тогда, когда это требовалось. А между тем мальчишки то и дело затевали разные фокусы.

— Полезли, Коля, на липу! — предлагал Митька. — Там дятел что-то долбил.

— А что ж? Полезли! — недолго думая, соглашался Коля.

Бросив ведра, друзья шли к облюбованному дереву, но по дороге натыкались на Веру.

— Куда вы? — спрашивала она.

— Хотим на липу забраться.

— А-а, — кивала Вера. — Интересно. Только не упадите вместе с липой. Она трухлявая, а на земле сушняк. Еще выколете глаза.

Где-нибудь у болотца ребятам приходило в голову другое.

— Тут после наводнения осталась небось рыба, — говорили они. — Давайте полазим. В траве можно ловить руками.

Вера не запрещала к это.

— Рыба, конечно, пригодится, — говорила она. — Я бы тоже полазила. Да боюсь пиявок. Их тут тысячи. А, может, и змеи есть. Помните, какую мы видели вчера?

Узнав, что липа может свалиться и придавить верхолаза, мальчишки останавливались и, состроив кислые мины, поворачивали назад. Напоминание про змею пугало еще больше.

В тот день ребята, как ни старались, выполнить по две нормы все-таки не сумели. Ягод в лесу была много, но спелые попадались редко.

— Эх жизнь-жестянка! — брякнул ведром о землю Алешка. — Уж сегодня-то Тимка да Мишка на нас отыграются.

Возвратились на пасеку нарочно позднее. Однако ни Сережи, ни старшеклассников возле дома не оказалось. У печки, одиноко гремя кастрюлями, возилась Тамарка Череватенко (в этот день она подменяла Веру).

— Явились? — недружелюбно осведомилась она. Но, увидев, что ребята невеселы, тут же смягчилась: — Чего носы повесили? Боитесь получить нагоняй?.. Не бойтесь. Никакого нагоняя не будет.

— А что случилось, Тома? — спросила Вера. — Куда девались ребята?

— Куда ж им деваться? Ночуют под копнами. Чтоб завтра не тратить время на дорогу. Примчался Тимка, уволок с печки котел с кашей, и поминай, как звали. Готовь тут для вас отдельно…

Случай выручил карапузиков вторично. А потом из Кедровки примчался с новостями Митька, и дела завертелись так, что о временных неудачах звена никто уже и не заикался.

Глава VI. Берендеевы баловни

О Митькиных злоключениях, визитерах из поднебесья и новостях, которые можно обменять на прощение

Митька в Кедровке оказался не случайно.

В тот день, когда ребята выпроводили его из компании и отравили зарабатывать прощение у Андрюшки с Витенькой, белобрысый страшно оскорбился и решил не сдаваться. Можно пять раз призвать вину, если жучат родители, рассуждал он, можно покаяться перед сверстниками или попросить прощения у Веры с Матреной Ивановной, но лебезить перед Андрюшкой да бегать у него на посылках — извините! Чем терпеть такое, лучше уж бросить все и не вылазить с пасеки дяди Кузьмы. А то можно сделать и по-другому. Чай, пионеры, теперь в тайге не одни, найдется компания и без них.

Подумав так, Митька завернул корову я побрел к речке. Целый час, а то и больше сидел на берегу, швырял в воду камни и соображал, как лучше выйти из положения. Потом поднялся, принял независимый вид и приблизился к старшеклассникам, строившим изгородь у коровника.

План разработан был тонко: сначала последить за работой со стороны, поднести жердь, лопатку, а там незаметно втереться в доверие и войти в коллектив. Только события повернулись совсем не так, как хотелось. Старшеклассники притворялись, что не обращают на Митьку никакого внимания. А на самом деле следили за каждым его шагом. Стоило незваному помощнику взяться за дело, как рядом вырос Тимка.

— Займем у свинки белой щетинки, починим старенькие ботинки, — пропел он и, схватив лопоухого за вихор, с удовольствием дернул раз и другой.

Митька взвизгнул, шарахнулся в сторону, но сразу попал под ноги второму парню. От второго, схлопотав щелчок, пошел рикошетом к третьему, а у этого ладони уже были сложены в коробочку, и в коробочке раздавалось злобное жужжание.

— Добро пожаловать, ваша милость! — злорадно ухмыльнулся он. — Хочешь шершня за шиворот?

С трудом вырвавшись, Митька отбежал к кустам и, потирая темя, захныкал:

— Издеваетесь, да? Думаете, я меньше, так и бить можно? А еще комсомольцы. Вот придет Сергей, я ему скажу.

Парни, занявшись своим делом, повернулись спиной. Только Тимка, прилаживая к столбу жердь, нехотя бросал:

— Во-во! Скажи. Да не забудь сообщить, как сам издевался над Андрюшкой…

Визит к девчонкам, предпринятый немного позже, закончился не лучше, а, пожалуй, еще хуже. Когда Митька подошел к овчарне, где работали старшеклассницы, ни одной девчонки снаружи не было.

«Наверно, штукатурят внутри», — решил он и, ничего не подозревая, дернул за скобу. Дверь подалась почему-то не сразу, а когда подалась, из сарая вырвался неистовый визг и полетела такая дрянь, что и не придумать — комки земли я навоза, какие-то палки, клочки соломы. Ошеломленный, втянув голову в плечи, Митька застыл было на пороге, но уже в следующую секунду метнулся назад. Огромная лепешка сырой глины, сочно шмякнув, начисто залепила все лицо. Долго отплевывался. А когда открыл глаза, перед носом стояла сестра Любка. Припирая спиной закрытую дверь, она поправляла сарафан и зло смотрела на брата.

— Ты что, сова лупоглазая, подглядываешь? А ну катись отсюда подальше.

Спасаясь от жары, девчонки, оказывается, работали раздевшись. Митька этого не знал и вломился и сарай без стука.

Плюнув — теперь уже не от глины, а от злости, — мальчишка опять побрел к корове. История с шершнями была уже известна всем. Надеяться на сочувствие старшеклассников не приходилось. Единственно, что оставалось, — сбежать на пасеку к дяде Кузьме и не показываться, пока не позовут. Да разве можно было надеяться на то, что ребята смилостивятся и придут за тобой сами?

Уже к вечеру от Митькиной решимости остались только рожки да ножки. А следующий день мальчишка начал с того, что еще до восхода солнца явился к Матрене Ивановне и попросил у нее какое-нибудь пальтишко, шляпу с сеткой да ведро.

— Зачем они тебе? — удивилась пасечница.

— Для дела. Сейчас вот укутаюсь, чтоб не достать жалом, и пойду изничтожать шершней.

— Да как же ты их изничтожишь? Они ж поди еще и не вылетали.

— Вот и хорошо. Наберу в ведро глины да и залеплю все дупло. Пускай выгрызаются.

Расправившись с шершнями, он явился к друзьям и потребовал, чтобы ему разрешили вернуться в звено. Уж после такого-то подвига, рассуждал он, никакого отказа быть не может.

Но ребята встретили его насмешками.

— А Витюнькину соску сосал? — спросил Петька.

— А Андрюшкину характеристику принес? — хихикнула Простокваша.

Лопоухий надеялся на поддержку Юрки с Алешкой, но они промолчали. Нюрка же только хмыкнула и отвернулась. Такое равнодушие до того поразило Митьку, что он, не сдержавшись, всхлипнул, схватил хворостину и чуть не бегом погнал Белянку домой.

— Да ты что? Ополоумел? — неласково встретила мальчишку тетка Настасья. — Погляди, на что корова похожа — мокрая, будто на ней пахали.

— Ну и пускай! — буркнул Митька. — Больше я пасти ее не буду. Уезжаю к родителям.

Тетка покачала головой, но не удивилась.

— Видать, опять накуролесил в отряде… Ну и поезжай себе…

Так Митька опять оказался в Кедровке. Думалось, что тут-то уж от скуки не пропадешь: кругом люди, работа, всякие развлечения. А на поверку получалась ерунда. Мать почти сразу нашла сыну кучу дел — заставила чистить свинушник, лущить фасоль, таскать с огорода овощи. Отец смотрел хмуро, а на душе по-прежнему скребли кошки.

Переворачивая лопатой навоз или собирая на грядках колючие, будто литые, огурцы, Митька, сам того не желая, представлял, как ребята собирают в тайге ягоды. За обедом прикидывал, какое блюдо могли приготовить на пасеке на первое и второе, какой подали десерт.

Всякие мысли про отрядные дела лезли в голову и во время рыбалки, на которую Митька убегал, чтобы увильнуть от домашней работы. В первый же раз, как только он оказался на речке, на удочку стали попадаться самые мелкие гольяны и пескари. Многие рыбки были не больше мизинца. Митька терпеливо снимал их с крючка, пускал в воду, но скоро не выдержал, разозлился и, швырнув в речку и червей, и рыбу, выругался:

— Барахло! В Ляновом заездке разве такие?

Приунывший и похудевший мальчишка стал подумывать, не махнуть ли для развлечения в Мартьяновку. И, наверно, махнул бы, да, к счастью, помешало непредвиденное событие.

Утром, после завтрака, белобрысый сидел с Колюнькой на крылечке и лущил фасоль. Пересохшие на солнце стручья лопались от одного прикосновения. Белые, зеленые и красные в крапинку зерна разлетались в стороны, со звоном бились о стенки железной ванны и падали вниз. Колюнька ловил их, смеялся, пробовал что-то рассказывать. Но Митька не слушал. Внимание целиком было приковано к доносившемуся шуму мотора. «Откуда идет машина? Не удастся ли устроиться в кузове? — прикидывал мальчишка. — А почему звук такой странный? Будто стрекочет косилка или машинка для стрижки волос».

Ответ пришел сразу и неожиданно. Машина явилась не из Мартьяновки и не из Березовки, а откуда-то из-за дальней сопки. И не по земле, а по воздуху. Перелетев через речку, она снизилась, проплыла над высокими ветлами, сделала круг и начала опускаться у Поросячьего ручья. Свиньи и утки, нежившиеся на лужайке, опрометью бросились прочь. Задрав хвосты, помчались по улице бычки и телки, завыли и залаяли во дворах собаки.

— Вертолет! Ура Советской Армии! — заорал Митька и, забыв про брата и фасоль, со всех ног бросился за ворота.

Думал, что из машины выйдут солдаты, выгрузят пушку и начнется учение со стрельбой. Но вертолет оказался гражданским. Когда Митька подбежал, две женщины выносили из него и складывали на земле свернутые в тючки палатки, спальные мешки, рогожи и еще что-то. Им помогали пожилой летчик и молодой парень.

Пассажирки Митьку не заинтересовали. Он прилип к вертолету и околачивался возле него, пока пилоты не задраили дверь.

Только проводив железную стрекозу, мальчишка, наконец, обратил внимание на приехавших. Женщин было две: пожилая, полная в пестром платочке и совсем молодая, курносая — в синих шерстяных брюках со штрипками и в соломенной шляпе. Младшая, со штрипками, сложив вещи в кучу, уже сидела на какой-то корзине и перелистывала толстую книгу, а пожилая, отойдя в сторону, разговаривала с кузнецом, дедом Савелием.

— Митька!.. Эй ты, слышишь?! — крикнул дед. — Ну-ка, проводи гражданочку к своему батьке.

Показываться на глаза отцу белобрысому не хотелось. Кто знает, как отнесется родитель к тому, что ты бросил брата и работу? Но, поразмыслив, он все-таки решился.

Через десять минут они были уже в конторе. А там из разговора нежданно-негаданно выяснилось такое, отчего разом забылись все горести. Почетное возвращение в отряд и в звено благодаря новостям было обеспечено! Оставалось только найти транспорт и как можно быстрее добраться на пасеку.

Митька выскочил из конторы и заметался по селу в поисках автомашины, идущей в Березовку. Но ни машины, ни трактора, как нарочно, в тайгу не посылали. Отцовский велосипед еще с весны валялся в сарае без резины и спиц. А что можно еще придумать?

Мальчишка хотел уже сунуться за помощью к соседям, к дяде Грише, у которого был мотоцикл, но одумался и, разыскав братишку, только наказал:

— Колюшка! Скажешь дома, что я ушел на пасеку. Ночевать не вернусь.

Малыш уставился на Митьку.

— Посол, да? Песком?

— Ну да, пешком. Пешком! Не понял, что ли?

— Далеко с. Маманя лугаться будет.

— А! Ладно. Твое дело сказать: ушел на пасеку. Ясно?

В следующую минуту, поддергивая штаны и беспрестанно оглядываясь — но едет ли кто сзади? — Митька уже мчался в сторону пасеки и заранее прикидывал, что и как скажет приятелям…

О боровиках, сыроежках, Нюркиной лекции и свиньях-ищейках

А у ребят в это самое время было особенно весело. С утра, когда они собирались на работу, Сережа сказал, что тратить время на поиски ягод, пожалуй, не стоит.

— Позавчера прошел дождь, — объяснил он. — Ночи стояли теплые. Если пойти к заездку да поискать на опушках, можно набрать грибов. Дядя Гриша от них не откажется. Да и самим пригодятся.

Как только добрались до места, так сразу же разбрелись в разные стороны и завопили на все голоса.

— Ой, Нюра! — пищала Людка. — Иди скорее ко мне. Сколько тут разных грибов! И желтенькие, и красные, и бурые!

— Ага! Как же! — басила издали Нюрка. — Будто у тебя одной. Я сама такие нашла, что пальчики оближешь. Полюбуйся вот! Видишь, какой здоровенный? Как поросенок, толстый.

— А мне попадаются вроде бы одинаковые, а разноцветные, — удивлялся вслух Юрка. — Тут вот зеленый, тут красный, там лиловый.

Грибов было до того много, что даже Петька и Юрка, видавшие их раньше только в банках с маринадом, набирали ведро за какие-нибудь десять минут. Добычу таскали к ручью и ссыпали о общий ворох. Но Нюрка, увидев это, запротестовала:

— Чур, не так! Пусть каждый в свою кучу. Будем разбирать — узнаем, чья лучше.

Стриженая часто ходила по грибы с матерью, и теперь хотела похвастать своим умением.

Возражать ей не стали.

Когда грибов у каждого набралось по доброй копешке, объявили перерыв, и Нюрка приступила к делу. Стоя возле своей кучи, она подняла над головой тот самый гриб, какой показывала Людке.

— Как называется? Знаете?

— Знаем — боровик! — коротко бросил Лян.

— Нет, белый гриб! — запротестовал Алешка.

— Ну да! Какой же он белый? — подала голос Людка. — Белая только ножка, а шляпка коричневая.

Нюрка засмеялась.

— Вот знатоки! Заспорили! Белый же гриб и боровик — одно и то же. И белым называется не за ножку да шляпку, а за мясо. — Девчонка разломила гриб и показала товарищам мякоть. — Оно вон какое белое. Видите? А шляпка у боровика бывает разная. Вырос под пихтой — такая вот коричневая, а в другом месте — бурая или каштановая. Главное, надо глядеть, чтобы ножка книзу была толстенькая, а под крышечкой — губка.

Девчонка приказала всем отобрать боровики и снести в одно место. Так же поступили с рыжиками и груздями.

— Мы их потом обрежем, почистим — и в дело: какой посушим, какой посолим, а какой и замаринуем, — объяснила девчонка.

Других грибов, кроме боровиков, груздей да рыжиков, у Нюрки не оказалось. Поэтому она подошла к Петьке.

— А ну показывай, что набрал!.. Ой, мамочки! Да он же поморить нас хочет! Глядите, чего нахватал!

И тут же чуть не половина Петькиного богатства полетела в кусты и в ручей.

— Да ты постой! Чего швыряешься? — обиделся Петька, хватая девчонку за руки. — Не сама собирала, так не жалко, да?

Нюрка удивленно посмотрела на него, прыснула в кулак и показала ребятам большой белый гриб с тонкой ножкой и зеленоватой шляпкой.

— Знаете, что такое?.. Злющая поганка! Съешь — и гроб. Да! Все равно, что гадюка укусит. А вот этот, с красной головкой, поганкин братец. От него мухи с одного понюху дохнут.

Петька попытался возразить, что, если грибы не годятся людям, так их можно скормить свиньям. Но Нюрка просмеяла его опять.

— А свиньи, думаешь, не подохнут? Не надейся. Подохнут, как миленькие. Слон и тот сдохнет.

Так Нюрка обошла всех ребят. Только промашек, вроде Петькиной, больше не заметила. Алешка и Лян разбирались в грибах неплохо. Не уступала им в знаниях и Вера. А Людка и Юрка не зевали и под шумок выбросили поганки еще до проверки. Посмеялась Нюрка только над очкариком. Показывая свои разноцветные, как флаги, трофеи, он думал, что хвастает по крайней мере пятью видами грибов. А на самом деле вид оказался один — сыроежки. Во всей куче замешалось только несколько подосиновиков да пара лисичек…

После того как мальчишки и девчонки набрали по новой куче грибов, все сели передохнуть.

— А знаете, ребята? На свете есть грибы, за которыми охотятся с собакой, — сказала Вера.

— Ну-у! Шутишь? — не поверили мальчишки. — Собака ж ищет по следам, а грибы разве бегают?

Вера улыбнулась.

— О том, бегают или нет, не знаю. А что ищут их с собакой — точно. Бывает доже, что ходят за грибами с поросенком. И он ищет не хуже собаки.

Это сообщение показалось и вовсе невероятным. Мальчишки повалились на траву и захохотали.

— Ой, уморила! — дрыгая ногами, кричал Петька. — Гриб скачет на одной ножке, а хавронья следом: нос пятаком, хвост винтиком!

— Ага! — утирая слезы, поддакнул всегда сдержанный Лян. — Гриб, как белка, прыгнул ветку, а свинья сидят задних запах, лает.

Дождавшись, когда мальчишки нахохочутся, Вера продолжала:

— Смешно, да? Я, когда узнала, тоже хохотала. А все, оказывается, просто. Грибы, о которых я говорю, называются трюфелями. Ни ножек, ни шляпок у них нет. С виду такие грибы похожи на картошку и растут в земле. Из-за этого люди и приспособились искать их со свиньей или с собакой — по запаху…

Вера хотела рассказать о том, как во Франции выращивают трюфели на грядках, но тут как раз на поляне появился Митька.

Потного и запорошенного пылью первым его заметил Алешка.

— Ты что, баламут? Из Кедровки бежал, да?

— А что ж? И бежал, — выпалил Митька. И тут же по своему обыкновению насел на звеньевого: — Хочешь, скажу новость? Да, новость! Такую, от какой глаза на затылок. Вот!.. На пасеку едут ученые. Будут собирать лев… лев… левтеракок. Понял? И они знакомые с Колькой и Петькой… И с Ляном тоже.

Петька насторожился и глянул на Ляна.

— Наши знакомые? Вот здорово!.. Может, кто-нибудь ваш, из поселка?

Маленький удэге покачал газовой:

— Нет. Нашем поселке ученых нету.

— И правда. Но тогда кто же? Лесорубы, к которым мы летали? Геологи? — Петька хотел что-то еще сказать, но вдруг захлебнулся, хлопнул себя по лбу и запрыгал на одном месте: — Знаю, знаю! Это же Маргарита Ивановна и, наверно, Васина невеста! Митька, ну-ка расскажи еще раз, какая девушка? А старушка? А пилоты, которые их привезли?

Все сходилось тютелька в тютельку. И Петька тут же засобирался на пасеку. Что, в самом деле, если Маргарита Ивановна привезла лекарство для матери? А вести от отца? Не встречалась ли она с ним о городе?

Ребята удерживать Луковкина не стали.

— Валяй! — тряхнул головой звеньевой. — Можешь прихватить с собой даже Ляна. Только предупредите Сережу, чтобы приготовили новые бочки. Эти уже полные, видишь?

О намерениях Маргариты Ивановны, переселении звена и Колином возвращении

Ученые были уже на пасеке. Они выехали из Кедровки вслед за Митькой и наверняка догнали бы его, окажись дорога длиннее.

Еще издали Петька рассмотрел телегу и деда Панкрата. Телега стояла у дома Матрены Ивановны. Старик достал воды из колодца и, разнуздав коня, поил его с рук. Тяжелые серебряные капли, стекая с ведра, словно звезды, разбивались о землю и кирзовые сапоги деда. На бревнах играла с Андрюшкой девушка в широкополой шляпе, а на телеге среди корзин, ящиков и свернутых в рулоны рогож возился Коля.

Маргариты Ивановны видно не было. Мальчишки заметили ее, лишь подойдя к самому дому. Женщина сидела на крылечке и толковала что-то Сереже.

— А вот и они, легки на помине! — обрадованно воскликнула гостья, заметив рыжий чуб Петьки к черную, как смоль, голову Ляна. — Ну-ка идите, берендеевы баловни, ближе, рассказывайте, как живется… Да не стесняйтесь, не стесняйтесь! Чай, не красные девицы!

Мальчишки, перескакивая с пятого на десятое, рассказали о жизни в отряде.

— Ишь, как! — удивилась Маргарита Ивановна. — Значит, жизнь стала совсем другая? Путешествовать уже не тянет? И убегать никуда не собираетесь?

— Ну! — мотнул головой Петька. — Некогда.

— Что ж, это хорошо… А работать со мной и Зиной хотите? Сережа вот вас рекомендует.

Мальчишки, недоумевая, уставились на Маргариту Ивановну.

— Работать у вас?.. Вы ж ученая, а мы что? Что мы умеем?

— Не беда, — улыбнулась женщина. — Чему нужно, обучитесь у Зины. Вы с ней еще не знакомы?.. Знакомьтесь.

Потом мальчишки узнали вот что.

Маргарита Ивановна и ее помощница, закончив работу в женьшеневом совхозе, получили задание изучать лекарственное растение элеутерококк. Это растение попадается в приморской тайге часто. Но самый лучший элеутерококк всегда находили возле Кедровки и Березовки. Маргарите Ивановне с Зиной поручили обследовать здешние леса, собрать гербарий и заготовить корни растения. Для этого давались деньги, палатки, разная упаковка и прочее. Не хватало только рабочих. Дядя Егор и Вася, перевозившие женщин на вертолете, уверяли, что их можно нанять в Кедровке. Но Митькин отец Маргариту Ивановну разочаровал. Единственно, что можно сделать, сказал он, это выделить лошадь да человека для перевозки вещей. О рабочих же нужно беспокоиться самим или обратиться за помощью к Сереже.

Вот об этой-то помощи и толковала Маргарита Ивановна с вожатым. Сережа только что предложил ей взять на работу пионеров. И Маргарита Ивановна охотно согласилась, особенно после того, как узнала, что вожатый вместо двух человек отдает ей все звено. Да еще и со взрослой девушкой — Верой…

Пока Сережа и Митькины сестры угощали гостей свежим борщом да варениками со смородиной, Петька вертелся возле Маргариты Ивановны. Вопрос про лекарство для матери раз двадцать навертывался на язык, да все кто-нибудь мешал. В конце концов женщина сама потрепала его по плечу и сказала:

— Ну ладно, ладно! Знаю, чего ты трешься возле меня. Не беспокойся. Я уж давно отослала все для мамы. Спроси вон у Зины. Она сама ездила в ваш город и отдала лекарство отцу.

Надо ли говорить, с какой радостью взялся Петька после этого за работу?

Место для заготовки элеутерококка ученые выбрили километрах в четырех от дома Матрены Ивановны. Сначала ехали по дороге на Березовку, потом свернули на тропу вправо, перевалили через пологую сопку и оказались на большой поляне у ручья.

— Тут и остановимся, — сказала Маргарита Ивановна. — Старая гарь — самое подходящее место для элеутерококка. Вон какие заросли на опушке! И для жизни тут тоже удобно — вода и дрова рядом, солнце светит весь день.

Дед Панкрат разгрузил телегу, повернул коня и, попрощавшись, поехал назад. А вожатый с женщинами и мальчишками принялся устраивать лагерь.

Занятый своими заботами Петька раньше не мог перемолвиться с Колей ни словом. Теперь же, оставшись с другом наедине — они вырубали колышки для крепления палатки, — спросил:

— Ну как дела? Рассказывай.

— Ничего… Родители помирились.

— Точно? Откуда знаешь?

— Маргарита Ивановна привезла письмо бабке. От матери…

Голос мальчишки звучал ровно. Но Петька заметил, как порозовели его щеки. Это сдержанное ликование друга сразу же передалось ему.

— Вот видишь? — вскочил он на ноги. — Все получается, как надо. Будет отец! Будет опять катать вас на тракторе, будет делать Андрюшке игрушки!..

О грамотеях-медведях, докторе-пингвине и Галиной радости

В тот же день, а вернее, в тот же вечер произошло и еще одно событие.

Возвращаясь в сумерках от Маргариты Ивановны, Коля, Петька и Лян заметили, что все ребята почему-то толпятся в столовой. На столе горит фонарь «летучая мышь», а кто-то — не то Тимка, не то Мишка Закваскин — размахивает руками и с жаром расписывает какую-то историю.

— Ребята! А ребята! — раздавалось в вечерней тишине. — Знаете, кого я видел нынче в тайге? Медведя! Да!

— Ну-у! — гудели в ответ. — Что же он делал?

— Да что? — продолжал шутник. — Сидит себе на пеньке, нога за ногу, и читает. В левой передней лапе — газета, а правой скребет за ухом и ворчит.

— А чего ворчит? Ты не спрашивал?

— Спрашивал! Чем, говорю, недоволен, Михаила Потапыч? В газете сводка плохая? Не выполняете план по лесозаготовкам? А он поворачивается и лапой машет. По заготовкам, творит, косолапая команда два плана дала. Тут какой-то умник накатал статью, что в нашей чаще плохая спортивно-массовая работа. А того и не знает, что мы вчера специальное собрание проводили и решили организовать всякие секции, проводить шахматные турниры, футбольные встречи. Видал, какой у меня булыжник вместо ядра? Пуда три будет… Вот какие медведи в тайге стали. А почему? Кто знает?

Мальчишки и девчонки дружно развели руками.

— Откуда ж нам знать?

— А догадаться трудно? Я тоже не догадывался. А Михаила Потапыч на вопрос только усмехнулся. Это ж, говорит, всякому ясно. У нас тут одна девчонка объявилась. Сначала обучала всех грамоте, раздавала газеты да книжки. А теперь обещает организовать хор и радио провести в берлоги. Ушлая такая, даром что с пуговку от моей рубахи.

— Радио в берлоги! С пуговку от рубахи! — снова залились смехом ребята. — А как же зовут ее? Откуда взялась?

Рассказчик укоризненно покачал головой:

— Ай-ай-ай! До сих пор не догадались?.. Да Галька ж Череватенко это! Кто другой к медведям подладится?..

— Галя приехала! — догадался Коля. — Старшеклассникам делать нечего, вот они и разыгрывают ее.

Галя, и правда, сидела у фонаря, штопала чью-то рубашку и вместе со всеми хохотала над выдуманной историей.

Друзья забросали ее вопросами:

— Ну как съездила?

— Отпустили в отряд снова?

— А что сказал доктор? С кем приехала?

Галя отмахивалась, хохотала — видно было, что радуется встрече, а потом уселась поудобнее и начала рассказывать про свое путешествие в район.

— Ой, ребята! Что со мной было! Что было!

— Ну уж! — усмехнулся Коля. — Будто мы не знаем, как осматривают больных доктора!

— А вот и не знаете! И не знаете! — затрясла косичками Галя. — Раньше у нас было как? Приедем мы с мамой к Анне Ивановне, она пощупает мои ноги, побьет молоточком и садится записывать. Долго пишет. И заключение всегда одно: как ни грустно, говорит докторша, а все остается по-старому, приезжайте на осмотр через три месяца. Из-за этого я и не хотела к ней ездить. Думала, бесполезно. А вчера получилось совсем по-другому.

— Как же по-другому? — поинтересовался Митька (пользуясь всеобщим весельем, он как ни в чем не бывало пристроился к ребятам).

— А вот так. В этот раз у Анны Ивановны был в кабинете старичок — в белом халате и вроде пингвинчика.

— Толстенький, значит. Ручки коротенькие и вперед торчат, — уточнил Петька, вспомнив, какими рисуют пингвинов.

— Ага! — улыбнулась рассказчица.

— Ну ладно. При чем тут пингвин? — буркнул Алешка. — Дальше-то что?

— А что? Анна Ивановна смотреть меня не стала, а показала старичку. Он, как и докторша, долго бил везде молоточком, колол иголочками. Потом начал читать бумажки, которые дала Анна Ивановна. А когда кончил, улыбается и спрашивает меня: «Хочешь, говорит, мы тебе одну ногу вылечим?» Я от неожиданности даже вздрогнула. «Как же это?» А он смеется: «Это, говорит, уж наше дело. На то я и профессор».

— Старичок, значит, был профессором? — озадаченно кашлянул Петька. — Откуда же он взялся в районе?

— Вот еще! Откуда! — фыркнул Митька. — Из края приехал или из Москвы.

— Ну да, — подтвердила Галя. — Потом я все узнала. В Москве специальная больница есть. Таких ребят, как я, свозят туда со всех, всех концов Советского Союза, а, бывает, и из-за границы. В больнице им делают всякие процедуры, а в свободное время учат. Да! Классы сделаны прямо в палатах, ведь некоторые живут там по три года.

— И тебя тоже пошлют туда? На три года?

— Нет. Профессор сказал: на два. За это время, говорит, хоть одну ногу тебе вылетим. А дальше посмотрим. Если мне вылечат хоть одну ногу, я уже человеком буду! Скорее приходила бы путевка.

О заготовке дикого перца, уроках ботаники и обкусанных крыльях Митьки-Трутня

Нечего и говорить, что после возвращения в компанию Коли и Гали и приезда в тайгу ученых дела в звене пошли лучше. Мальчишки и девчонки опять с жаром взялись за работу и за короткое время наверстали упущенное.

Заготовка корней элеутерококка оказалась делом не таким уж мудреным. Первый раз, придя с ребятами на поляну, Зина остановилась возле куста и повернулась к Петьке:

— Видишь это растение? На что оно похоже?

Петька осмотрел куст и шмыгнул носом:

— Листья как у женьшеня. Только поменьше и растут не зонтиком, а от корней до макушки. И ветки длинные.

— Правильно, — подтвердила девушка. — Этот кустарник — родственник женьшеня. Потому листья и похожи… А какой стебель? Заметили?

— Колючий. За такой, если взяться, сразу сто заноз получишь.

— Тоже правильно, — согласилась Зина. — Только вам занозы, конечно, ни к чему. Если попадется куст без колючек или с колючками только на молодых веточках, его не копайте. Это другой родственник женьшеня, его корни нам не нужны.

— И как он называется?

— Акантопапакс. А это — элеутерококк колючий, или, попросту, дикий перец. Слыхал такое название, Лян?

Людка Простокваша, решив под шумок выкопать корень первой, отошла в сторону, обмотала стебелек элеутерококка косынкой и дернула вверх. Но стебель, конечно, не поддался, а шипы прокололи платок и впились в руку.

— Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! — завопила девчонка.

Зина испугалась, но, осмотрев ладонь, убедилась, что ничего страшного не случилось.

— Так тебе и надо, сороке непоседливой. Не суй носа в щель раньше старших.

И тут же стала объяснять, как нужно копать элеутерококк.

Подойдя к самому крепкому и большому стеблю, она отгребла от него сухие листья, вырвала траву и ковырнула ногой. Когда в земле показался желтоватый корень, девушка подсунула под него руку и не очень сильно потянула вверх. Корень поддался. Зина потянула еще. Скоро она уже стояла у нового стебля.

— Видите? От одного корня у дикого перца отходит несколько стеблей. Теперь я отрежу стебли ножом, разрублю корень на куски и делу конец. Остается только промыть их в ручье да хорошенько высушить.

Через десять минут, вооружившись ножами, заостренными палками и расстелив на берегу ручья чистые рогожи, мальчишки и девчонки уже вовсю орудовали на поляне. Летели в стороны комья земли и листья, трещал валежник. Как всегда, к делу и без дела визжала Людка, плескалась в берегах взбаламученная вода, кричали встревоженные кедровки.

Работали без перерыва минут сорок — пятьдесят. А потом Алешка давал свисток и все стремглав неслись к Маргарите Ивановне и Гале, которая помогала ученым срисовывать листья растений. Кто-нибудь задавал взрослым вопрос, и на полянке начинался самый настоящий урок по ботанике. Особенно интересно рассказывала о растениях Маргарита Ивановна. Один раз она продолжила Верин рассказ про выращивание грибов, в другой — сообщила, как Мичурин высаживал в саду приморский кишмиш и ягоды, потом объяснила, чем отличается орех маньчжурской лещины от его собрата — ореха лещины разнолистной.

Между прочим она ответила и на вопрос, который уже давно интересовал Петьку.

— Маргарита Ивановна, — обратился он к ученой, — а вы помните день, когда приехали на пасеку и мы прибежали к вам?

— Ну конечно помню.

— А почему вы тогда назвали нас… как это?.. Ну вот… Брындеевыми баловнями? Кто это — Брындей?

— Брындей? — засмеялась Маргарита Ивановна. — Не Брындей, дружок, а Берендей. Так назывался у славян, наших предков, их добрый бог — хранитель и хозяин лесных богатств. Посмотрите-ка, сколько вы у него взяли: и смородину, и грибы, и элеутерококк.

Нечего и говорить, что в компании ученых ребята не скучали, хотя и жили отдельно от отряда. Из всего звена не работал только Митька. Как ни расписывал он приезд Маргариты Ивановны, как ни юлил перед товарищами, а пионеры его не простили и наложенное наказание не отменили. И, как ни странно, Митька на этот раз спорить не стал. Правда, он как-то скис, горестно скривился, но тут же повернулся и побрел играть с Витюнькой и Андрюшкой. Три дня его не видали. А когда истек положенный срок, малыши пришли к Алешке. Впереди, как старший, с картонной коробкой в руках выступал Андрюшка. За ним семенил и спотыкался Витюнька, а Митька, потупив взгляд, смиренно плелся сзади.

Подойдя к звеньевому, Андрюшка поставил коробку на землю и сказал:

— Вот!

Потом подумал, почесал круглый, как арбуз, живот и добавил:

— Митя сделал.

В коробке лежали игрушки — дудки и свистульки из ивовой коры, бузиновые прыскалки, легкие кораблики с мачтами и парусами, крохотные тележки. Была даже машинка с гвоздиками для запуска «еропланчиков» и катушечный трактор с резиновым моторчиком.

Звеньевой осторожно перебрал ребячьи богатства, поиграл на дудочках и подмигнул малышам:

— Как? Стоящие игрушки? Подходящие?

— Подходящие, — кивнул Андрюшка. — Ишшо есть бумажные самолетики, змеи и чертики. Только их носить нельзя — мнутся.

— А как Митька вел себя? — спросил Алешка. — Слушался вас?

Андрюшка посмотрел на Митьку.

— Ага, слушался. И обещал ремонтировать игрушки, когда поломаются.

Выходило, что наказанный испытание выдержал. Звеньевой предложил решить, что делать с Митькой дальше.

— А чего решать? — сказала Нюрка. — Решали ж раньше. Принять в звено опять. Только пускай помнит: крылышки ему, как трутню, уже отгрызли. Еще раз набаламутит — дадим жала, выгоним!

Ребята засмеялись. А Митька стоял в стороне и молчал.

С этого дня всерьез он уже не баламутил.

О кедровых шишках, предложении Ивана Андреевича и генеральной экспедиции в лес

Эх, время-времечко!

Событие сменялось событием, дело делом, а лето между тем уходило. Уже во второй половине августа на склонах сопок там и тут стали появляться золотые плешинки. Сначала очень редкие и едва заметные, они постепенно множились, увеличивались в размерах и, сливаясь в островки, спускались по горам все ниже и ниже. Легкий ночной заморозок, случившийся в начале сентября, пройдясь по долине, расцветил тайгу еще больше. Среди прозрачно-желтых берез и лип розовым огнем затрепетали клены, в багряно-красные плащи оделись осины и груши, бурым и темно-лиловым засветились хрупкие черемухи и старые дубы. В воздухе, несмотря на погожие дни, все ощутимее тянуло прохладой, а над рекой по утрам, когда ребята прибегали умываться, пластами висел плотный белый туман.

Приближение зимы, казалось бы, должно было огорчать: как ни жарко днем, а уже не бросишься с разбегу в воду, не поваляешься голышом на земле, не соберешь, как раньше, пахучий букет. Вечером, хочешь, не хочешь, надо было натягивать на себя теплый свитер и чулки, а, ложась спать, плотнее прикрывать двери комнаты и закутываться в одеяло. Только ни Петьку, ни его друзей это не удручало. Наоборот, осенняя тайга нравились им еще больше, чем летняя. Да и как не нравиться? Комаров и клещей в лесу почти нет, дышится легко, крикнешь — голос летит на десяток километров, звенит, дробится, а потом долго еще повторяется эхом. Если присесть на пенек и помолчать, можно услышать, как срываются с деревьев листья, шуршит за валежиной мышь, попискивают, сбиваясь в стайки, крохотные синицы. А сколько радостного и манящего для глаза совсем рядом и под ногами?! В цветистые одежды рядятся не одни деревья, а и травы, кустарники. Стоит озорному ветерку ворваться на поляну или протанцевать вдоль опушки, как вслед за ним взметается целое облако: сотни мелких лепестков и листьев кружатся в воздухе, устилают поверхность ручьев и речек, ложатся ковром на землю. А на их месте среди полуобнаженных ветвей, как по волшебству, вырастают новые украшения. В одной стороне жарко рдеют тяжелые кисти калины и бузины, и другой — синеют подернутые восковым налетом гроздья винограда, в третьей, будто вырезанные из драгоценных камней, — дрожат на ниточках-подвесках сказочно красивые сережки бересклета, а у самой земли оранжевыми каплями горят крупные, с добрую вишню, ягоды ландыша…

Однажды ребята заговорили о красоте тайги при Иване Андреевиче. Директор школы приехал на пасеку еще до завтрака. Пока все занимались утренней гимнасткой, умывались да убирали в спальнях (девчонки уже давно переселились с сеновала в дом), он вместе с Сережей обошел сараи, осмотрел стога и поленницы, замерил вспаханный под зябь участок. Вернулся веселый и улыбающийся.

— Садитесь завтракать, — предложила Вера, — угостим жареным верхоглядом и кишмишевым киселем.

— Ух ты! — с удовольствием потер ладони Иван Андреевич. — Давненько я не пробовал таких яств. А рыба чья? Из собственного заездка?

— Конечно.

За завтраком как раз и состоялся упомянутый разговор.

— Значит, тайга вам нравится? — спросил директор.

— А как же? — первым откликнулся Петька. — Пойдемте с нами, посмотрите.

— Это, пожалуй, можно бы. А домой вас не тянет?

— Ха! Что там делать? — запивая компотом пряник, оттопырил губу Тимка. — Картошку с бабкой копать? За свиньями ухаживать?

— Факт, — поддержала его Тамарка Череватенко. — Выбивать подсолнухи да ломать кукурузу? Кому охота?

— Ишь! Выходит, что нам на домашние дела наплевать? — укоризненно взглянул на девчонку Иван Андреевич. — Пусть домашние управляются, как хотят?

Тамарка, сообразив, что сболтнула лишнее, покраснела, но вывернулась.

— Да нет, Иван Андреевич. Сколько у нас той картошки да подсолнухов? Десять соток. И свиней не стада тоже. На все про все дня три хватит. А до занятий, сами знаете, полторы недели. Чем болтаться дома, мы лучше тут поработаем. И польза будет, и веселее.

К концу завтрака вернулись из тайги парни, бегавшие на прогулку. У одного в руках на широком листе лопуха синела куча прихваченного морозом винограда, а другой вытряхнул из кепки на стол с десяток кедровых шишек.

— Уй ты!.. Дай сюда!.. И мне! — загалдели мальчишки и девчонки.

Шишки расхватали мгновенно. Только две, самые большие, остались на столе. Вера подвинула их к Ивану Андреевичу и Сереже. Директор с интересом взял шишку, подбросил на ладони и улыбнулся.

— Эх и красавица! Добрых полфунта… А форма? Гляди, Сережа: ни единого изъяна, ни одной червоточинки! Каково только семечко? — Потом раскусил орешек и удивился: — Совсем нормальное. Полное и зрелое… Эй, ребята! Вы как брали шишки? Сбивали палками?

— Да нет, Иван Андреевич, собирали под кедрами, — откликнулся Пашка Вобликов.

Директор положил шишку на стол и взглянул на Сережу.

— Странно. Серьезных заморозков не было, а шишка валится.

Вожатый предположил:

— Это, наверно, от ветра. Вчера весь день дуло.

— Ребята! Есть идея, — сказал директор. — Вы хорошо поработали и, конечно, устали. Что, если устроить теперь отдых? Недельку погулять по тайге, между прочим, если будет охота, и пособирать шишки. А?

В ответ на это раздалось дружное «ура». Девчонки сразу же кинулись за мешками и рогожами. Но произошла заминка с выбором места работы. Сережа хотел вести отряд к заездку, а старшеклассники запротестовали.

— Там же шишек немного, — сказал Пашка Вобликов. — И пяти кулей не наберем.

Комсомольцы стали прикидывать, какие места богаче и удобнее.

— А не попытать ли счастья там, где копают элеутерококк? — предложила Варя. — Там по ручью кедра как будто много.

— А что? Это ведь идея, — обрадовался Сережа. — Только далековато. Захотите ли вы шагать ежедневно по четыре километра туда и обратно?

— Да зачем шагать? — возразил Лян. — Надо жить тайге. Сделать шалаши и жить. Дождей нету, комаров мало.

— Правильно! — поддержал друга и Коля. — На нашей пасеке и у дяди Кузьмы есть палатки.

Через час отряд в полном составе явился в лагерь ученых.

Маргарита Ивановна сначала удивилась, а потом обрадовалась.

— Смотри-ка, Зиночка. Мы тут ломаем голову, на кого оставить имущество, а сторожа — вот они! Лучше и не придумаешь.

Оказывается, по плану научных исследований женщинам нужно было выехать на две недели во Владивосток, а потом возвратиться и продолжать сбор элеутерококка после того, как опадут листья. Выехать-то было, конечно, просто. Да куда девать палатку с имуществом? Возить туда и обратно или оставить на пасеке у Матрены Ивановны? Это ж столько мороки! А ребята могли покараулить добро на месте.

— Мы едем завтра, — сообщила женщина. — Имущество сложим в ящики, закроем в маленькой палатке, а в большой можете жить. И удобно, и шалаши ставить не нужно.

— Нет, Маргарита Ивановна, — сказал Сережа. — Нам удобнее вон там, возле ручья, где колоды… Вот если девочки?.. Хочешь, Вера, устроиться тут с подругами? Не побоитесь ночевать одни на отшибе?

— А чего бояться? Маргарита Ивановна с Зиной жили здесь вдвоем, а нас сколько?

Часть ребят тут же убежали в тайгу за шишками, а остальные вооружились лопатами, топорами и принялись за работу на месте: очистили край поляны от травы и сухих листьев, натянули палатку, вбили в землю рогульки для котла. Когда шишкобои, нагруженные добычей, возвратились из леса, лагерь был уже оборудован. В палатке мальчишек ожидала постель из еловых веток, перед входом подковой пылали костры, а в стороне, возле небольшого огонька, возилась Любка. От черного, покрытого сажей котла по поляне и далеко вокруг распространялся аппетитный запах разваренного пшена и свиного сала.

— У-ух, здорово! — потянул облупившимся носом Митька. — Медведи в берлогах от аппетита слюнки глотают.

О халве, пирожных, карандашной палочке и вечерах у костра

С виду жизнь в звене пионеров после переселения в лагерь ученых текла почти так же, как во время заготовки ягод. Часов до четырех мальчишки и девчонки бродили с мешками в тайге, били шишки. Потом возвращались на бивак, обедали и, собрав обожженные в костре шишки, усаживались верхом на валежинах. У каждого тут было свое рабочее место — на ошкуренной колодине с десяток поперечных канавок, а внизу, на траве, разостланная рогожа или кусок мешковины. Когда шишки перекатывали по зарубкам зазубренным вальком, они крошились, и орехи с шелухой скатывались на подстилку.

Если куча дробленки поднималась у кого-то вровень с валежиной, над поляной разносилось:

— Эй, сапоги с ушками! Давай!

Дежурный старшеклассник натягивал на ноги резиновые сапоги, сгребал дробленку в бак и топил посудину в речке. Легкий мусор при помешивании в баке всплывал, а полные, увесистые орешки оседали на дне. Очищенные и промытые орехи рассыпали потом для сушки на широкой рогоже.

А после работы, как и на пасеке, подсчитывались полезные дела, затевались игры.

Да! С виду все было как и раньше. Но Петьке и его приятелям почему-то казалось, что в отряде что-то произошло. И это было не случайно.

В первые недели, пока отряд работал на пасеке, пионеры встречались с Пашкой, Тамаркой и другими взрослыми ребятами только за обеденным столом да по вечерам. А тут старшеклассники толклись рядом чуть не весь день. Стоило Митьке или Юрке крикнуть, что он нашел шишки, как за спиной вырастал Тимка: «А ну где? Покажи!» Едва Нюрка с Простоквашей набредали на кучу опят, как через кусты к ним ломилась Тамарка: «Глядите, какие! Не ядовитые?» Старшеклассники пристраивались к пионерам и во время бесед — сначала просто вертелись вокруг, а потом вступали я разговор.

Выбивая с друзьями орехи из шишек, Петька поинтересовался, для чего их принимает кооператив.

— А ты не догадываешься? — засмеялся Сережа. — Зачем же тогда калишь на железке да набиваешь карманы?

— Ну-у, — протянул Петька. — Это ж тут. А в городе плеваться скорлупками некультурно.

— Да, в приличном месте орешков не пощелкаешь, — согласился вожатый. — Зато из ядрышек можно сделать халву, начинку для конфет, ореховое пирожное. А детская ореховая мука вдвое питательнее манной каши. Кто болеет туберкулезом и ест ее, может избавиться от болезни.

— А кедровое масло! — вмешался в разговор Тимка. — Из него чего только не делают! Даже масляные краски, которыми пишут картины. Эти картины висят потом в музеях по пятьсот лет.

— Не точно, но верно, — с хрустом раздавливая очередную шишку, сказал Сережа. — В ядрышках кедровых орехов, если считать на проценты, масла больше, чем в семенах подсолнуха, горчицы или сои. Даже в знаменитой греческой маслине и то жира меньше. Из килограмма маслин можно получить пятьсот — пятьсот пятьдесят граммов съедобного масла. А килограмм ядрышек наших орехов дает шестьсот пятьдесят граммов. И кедровое масло ничуть не хуже маслинового или прованского, как его называют. Оно очень ароматное, питательное и вкусное. На холоде не застывает, не улетучивается, а при смешивании с сухими красками, не меняет их цвета. Поэтому художники и используют его вместо макового.

— Какого, какого? — не понял Алешка. — Макового?

— Вот именно, — подтвердил вожатый и, чтобы было понятнее, объяснил: — Еще в древности живописцы заметили, что самое лучшее масло для красок — маковое. То самое, которое получают из семян мака. Все картины, которые висят в музеях по пятьсот лет, написаны красками на таком масле.

— А почему в Сибири кедровые орехи мельче наших? — поинтересовалась Тамарка Череватенко. — Мы с мамой ездили к родственникам, я видала.

— Потому, что у нас здесь растет особый вид кедра — кедр корейский.

Митькина сестра Варя долго прислушивалась к разговору молча, но тут не выдержала тоже.

— И дались вам орехи! — фыркнула она. — Халва! Масло! Разве ж кедр только этим и знаменит?

— А чем еще?

— Да чем хотите, — Варя затянула под подбородком кончики косынки. — Ни один ученик и дня не обойдется без вещи из кедра.

— Ясно. Полы ведь, да парты в классах из кедра?

— При чем тут полы да парты? Я вовсе не о них говорю.

— А о чем же тогда?

— О карандашах. Вот о чем! Почти вся дощечка для карандаша делается у нас из кедра. Из него же и тес для шлюпок, и шпалы, и телеграфные столбы. А кедровой смолой лечат ожоги.

Так проходили в отряде вечера. И незаметно отношения между комсомольцами и пионерами перешли в дружеские.

О хрюкающих оленях, сообразительности белок и уроках для старшеклассников

На заготовке орехов некоторые старшеклассники поначалу продолжали подсмеиваться над пионерами. Тогда младшие, не сговариваясь, решили проучить насмешников.

В день переселения на поляну ученых, когда все вернулись из леса и собрались у палатки, один восьмиклассник отправился умываться к ручью.

— Ой, ребята! Что я нашел! — послышался его взволнованный голос. — Айда сюда!

Вместе со всеми прибежали и Петька с Ляном.

Восьмиклассник стоял у самой воды и, согнувшись, рассматривал что-то на земле.

— Олени! — объявил он. — Целое стало было. И совсем недавно.

Все сгрудились у берега, присели на корточки. Завязался спор, сколько было зверей, откуда они пришли, худо убежали. Лян в перебранке не участвовал. Внимательно осмотрев отпечатки копыт, он прошелся по следам вдоль ручья, а потом поддернул голенища сапог и побрел на другую сторону. Озадаченные старшеклассники примолкли и стали следить за мальчишкой.

Выбравшись на сухое, Лян минут пять ходил по молодому дубнячку, приседал, ковырял землю. Потом вернулся к ручью и сел на камень.

— Что, охотник, проверил? — ухмыляясь, обратился к нему восьмиклассник. — Я наврал, да? Не олени проходили, а тигры?

Лян, сохраняя серьезность, дернул плечом:

— Нет. Олени. — Потом уточнил: — Которые хрюкают, землю носом роют.

Не ожидавшие розыгрыша старшеклассники переглянулись и разразились неудержимым хохотом.

— Хрюкают! Ой, держите меня!.. Роют носом землю! Уморил!

Опростоволосившийся восьмиклассник побагровел, подступил к маленькому охотнику.

— Эй ты! Ври, при, да не завирайся. Я, по-твоему, дурак, да? Не разбираюсь, где свинья, а где олень?

— Зачем? Разбираешься, — вежливо улыбнулся Лян. — Когда лежит чашке, хорошо разбираешься.

Он измерил расстояние между следами и терпеливо объяснил, чем отличаются отпечатки оленьих копыт от кабаньих. Но парень упирался и продолжал твердить свое.

— Ладно, — сказал тогда Лян. — Давай позовем свидетелей.

— Каких это свидетелей?

— А таких. Которые живут тайге.

— Четвероногих, что ли?

— Четвероногих, двуногих — все равно.

Никакой таежный обитатель рассказать о том, кто был на берегу, конечно, не мог. Спорщик это понимал и потому согласился — надеялся, наверно, что так удобнее будет выпутаться из неловкого положения.

— Ну давай, давай! Посмотрим.

По знаку Ляна парни пошли за ним. Когда оказались метрах в ста от речки, маленький удэге рассадил спутников под деревьями, предупредил, чтобы никто не шевелился, а сам сломил прутик, очистил его от листьев и, выйдя вперед, прижался к стволу старой пихты. С минуту кругом стояла тишина. Только вдали негромко стучал дятел да слышалось какое-то цоканье. Выждав, Лян поднял руку и с силой махнул прутиком. Раздался звук, похожий не то на шорох, не то на хорканье. Секунд через пять он повторился, потом раздался в третий и в четвертый раз. Лян взмахивал палочкой и тут же, замирая, прислушивался.

Петька начал уставать и хотел уже встать, как вдруг с одной из лип что-то посыпалось. У вершины дерева вырисовался пушистый хвост, острые, с кисточками, ушки, блеснули бусинки глаз. Белка!

Зверушка, прячась за стволом, ловко перепрыгивала с ветки на ветку и, вертя головой, старалась рассмотреть, кто сидит и хоркает на земле. Точно такая же белка показалась на соседнем кедре.

«И надо же! — подумал Петька. — Сейчас подерутся!»

Увидев друг друга, белки заволновались, зацокали. Первая перепрыгнула уже на соседнее дерево. Но Лян взмахнул прутиком, и задиры, как по команде, разбежались. Хорканье палочки занимало их больше, чем возможность подраться.

С сучка на сучок, с ветки на ветку зверушки спускались все ниже и ниже. Но вот и конец кроны. Ниже — только голый ствол дерева. Озадаченные белки, не понимая, кто же их звал, затанцевали на месте. А Лян обернулся к старшекласснику, показал на зверьков и крикнул:

— Вот! Спроси их. Они видели, кто приходил речке. Если хочешь, спорь три дня.

А вечером на поляне то и дело слышалось:

— Гришк! А Гришк! Хрю-хрю? — И шутники приставляли ко лбу растопыренные пальцы — показывали, какие у свиньи рога…

Другие пионеры не спорили с Ляном. Завоевать уважение старших им было труднее. Но, несмотря на это, они его все-таки завоевали. Юрка, например, уже давно удивлял старшеклассников своей коллекцией насекомых. А после того как Маргарита Ивановна сказала при всех, что она обязательно отметит его благодарностью в своей книге за сбор и препарирование вредителей элеутерококка, парни вообще перестали смеяться над очкариком.

К Алешке старшеклассники относились уважительно потому, что он был звеньевым и лучше всех крутил на турнике «солнце».

А Петька, сам того не ожидая, удивил задавак знанием авиационной и автомобильной техники.

Первый раз свою осведомленность он показал, когда зашла речь о военных и гражданских самолетах. Старшеклассники никак не могли решить, какой самолет больше — ИЛ-62 или ТУ-104. Потом поспорили об американской машине В-52. Одни говорили, что это бомбардировщик, а другие — что истребитель. Петька припомнил рассказы соседа, бывшего летчика, и выложил данные как на ладошке — и про свои машины, и про американские.

А на другой день так же нечаянно Пашка Вобликов начал вспоминать со сверстниками, на каком горючем работают разные автомобили. Зимой парни ходили в автокружок. Но тут все перепутали. Петька не утерпел и тут же назвал машины, которым требуется солярка, перечислил работающие на чистом бензине, вспомнил даже о тех, которым требуется мазут.

— Врешь! — глянул с недоверием на него Пашка. — Откуда знаешь?

— Вот еще! — засмеялся Петька. — У меня ж отец шофер. Весной сдавал экзамен на первый, класс. Сядет вечером за стол и для репетиции рассказывает мне по порядку. А я мотаю на ус.

— На ус! — ухмыльнулся Пашка. — Где ж он у тебя, ус-то? На макушке, что ли?

Впрочем, он тут же оставил шутки и придвинулся К Петьке:

— А дорожные знаки помнишь?

— Помню.

— Намалюй: «Проезд закрыт».

Петька нарисовал.

— А «Обгон воспрещен»?

Пришлось нарисовать и этот.

— А «Впереди крутой поворот»? А «Внимание — дети!».

Вопросы сыпались один за другим, как осенние листья с липы. Вместе с Пашкой экзаменовать Петьку принялись чуть не все старшеклассники. И тут, надо признаться, Луковкин струхнул. С замиранием сердца ждал вопросов про устройство мотора и по электрооборудованию машины. Если бы кому-нибудь вздумалось поинтересоваться параллельным соединением аккумуляторов или системой смазки, пришлось бы сдаться к поднять руки кверху. Но, к счастью, все обошлось. Пашка Вобликов не только не посмеялся, но даже похвалил:

— Неплохо. Видать шоферского сынка по ухватке…

О Галином вкладе в журналистику, возмущении Мишки Закваскина, сражении со змеей и выводах Тимки Варежкина

Окончательно пересмотреть свое отношение к пионерам комсомольцев заставил случай с Галей и Митькой.

Как-то вечером младшая Череватенко подозвала к себе Веру и зашептала ей что-то на ухо.

— А не обманываешь? Может, все — выдумка?

— Ну! Что ты! Что ты! — обиделась Галя и вынула из кармана листок. — Не веришь — читай сама. Мама передала с Сережей.

Вера прочла и улыбнулась.

— Ну раз так, будем действовать. Ребятам не говори ни слова, а с вожатым я договорюсь…

Через час девушка уехала в Кедровку и вернулась только на вторые сутки с новеньким транзистором. Поставив его перед Галей, объявила:

— Вот! Папа подарил ко дню рождения. Ради твоего дела не жалко. Действуй!

— Транзистор? — удивилась и обрадовалась затейница. — Ты ездила домой?

Петька пробовал было выпытать у Гали, что она затеяла, но та упорно молчала.

— Нечего приставать, — строго заявила она. — Кончайте завтракать и марш за шишками! А в пять часов чтобы все были на своих местах возле речки. Объявляется сбор отряда и митинг…

В назначенное время собрались возле своих валежин. Галя уже ждала. Сидя на высоком ящике, она держала на коленях транзистор и осторожно крутила рычажки настройки.

— Как дела, затейник-самоучка? — пробираясь к своей колоде, съехидничал Мишка Закваскин. — Будем беседовать с марсианами, да?

— С какими там марсианами? — свысока поправил приятеля Варежкин. — Вызовем с того света Колумба, Наполеона, Кутузова. Правда, Галька?

Галя, продолжая свое дело, молчала. Из репродуктора неслись какие-то шорохи, попискивание. Петька подумал уже, что приемник испорченный, как вдруг над поляной раздался громкий мужской голос:

— Внимание! Внимание! Говорит Владивосток. Вы слушали передачу для животноводов. В семнадцать часов — повторный выпуск газеты «Приморский пионер»…

И почти сразу же заиграл горн, дикторы — мужчина и женщина — попеременно стали читать заметки про то, что делается и разных школах к пионерских лагерях…

Пионеры слушали с интересом. Но старшеклассники заскучали. Тимка, пересаживаясь ближе к приемнику, открыл уже рот, чтобы бросить какое-то замечание, но не успел. После паузы дикторша сказала:

— А теперь, дорогие ребята, мы расскажем вам о том, как живут пионеры и комсомольцы далекого таежного села Кедровки.

Тимка вскочил, как ошпаренный.

— Чего-чего?.. Кедровки?.. Нашей Кедровки? А?

Вид у парня был до того ошалелый, что Петька чуть не прыснул со смеху. Но тут было не до смеха.

— Вот уже четвертую неделю они живут в лесу, — вещал приемник. — Под руководством взрослых старшеклассники отремонтировали жилой дом и несколько животноводческих помещений, заготовили пять тонн сена, много дров, вспахали землю под будущие посевы. Не отстают от них и младшие ребята. Они подвозят на лошадях строительные материалы, собирают ягоды и орехи, готовят обеды и завтраки. Особенно старательно трудятся в отряде Паша Вобликов, Тима Варежкин, Тамара Череватенко, Петя Луковкин, Лянсо Кэмэнка, Нюра Барыбина…

Когда передача кончилась, над поляной повисла тишина. Слышно было только, как бормочет вконец растерявшийся Тимка:

— Старательно трудились Тима Варежкин и Паша Вобликов…

Старательно трудились…

Первым опомнился и сообразил, что произошло, Мишка Закваскин.

— Галька! Твоя работа? — тыкая пальцем в сторону транзистора и подступая к девчонке, заорал он. — Признавайся! Ты накалякала заметку на радио? Ты?

Галя пожала плечами.

— А хоть бы и я. Чего кричишь? Может, нельзя?

— А думаешь, можно? — еще больше распаляясь, загримасничал Мишка. — Тебе кто разрешил раздавать похвалы: Тима Варежкин, Паша Вобликов! А другие что? Хуже, да?

Старшеклассники сообразили, почему злится Закваскин, и зашумели:

— Обиделся! Видали вы! — крикнул кто-то из парней. — Его фамилию по радио не назвали!

— Вот именно! — подхватила Тамарка с подружками. — И правильно сделали, что не назвали. Лодырь же лодырем, а славу ему подай!

— А чего правильно? Чего правильно? Я разве про себя одного говорю? За нас же стараюсь.

— За нас не надо! — откликнулись старшеклассники. — Нам слава ни к чему. Старайся за себя.

— Ну и ладно. Пускай за себя. Пускай, по-вашему, я лодырь. А разве я меньше других работал, а? — Мишка сделал многозначительную паузу и уточнил: — Может, я хуже, чем Лян или Петька? Хуже, чем вот этот сынок управляющего, да?

Он схватил подвернувшегося под руку Митьку и хотел щелкнуть по затылку, но не успел. Рядом вырос Тимка.

— А ну убери руки! — спокойно распорядился он. — А теперь садись на свою колоду и слушай.

Тимка заставил Закваскина припомнить, что знают и умеют делать Лян и Юрка, посчитал, сколько надоила молока Нюрка, приготовила обедов Людка. Потом спросил:

— Понял теперь, на что, годится мелюзга?.. Вот то-то! Галька Череватенко какие заметки пишет! А ты кто? Если хочешь знать, так тебя обскакал даже Митька. Да!

Мишку это сравнение возмутило и вовсе.

— Но-но! Ты полегче! — вспылил он. — Героя нашел тоже. Митька-а!

— А что? Не герой, да? — взглянул на Закваскина Тимка. — Лучше уж помалкивай.

— Да чего — помалкивай? Чего — помалкивай? Если он со страху гадюку топтал ногами, так вы и растаяли? Героя нашли? Да? Да?

Услышав про гадюку, ребята набросились на него и высказали все, что думали про утреннюю историю и про его участие в ней.

А случилось в это утро вот что.

После завтрака отряд отправился в дальний, еще не обследованный распадок. Кто-то сказал, что там много кедров, и обещал хорошую добычу. Добравшись до распадка, ребята, и правда, увидели, что продирались сквозь чащу не зря. Увешанные шишками деревья стояли по всей долине и на всех склонах. Тимке и его приятелям особенно приглянулись молодые кедры, стоявшие под скалистым обрывом.

— Вот так находка! — закричали они. — Невысоко, а шишка какая крупная! Даешь лестницы!

Вожатый и старшие ребята полезли наверх, а девчонки и младшие разбрелись под деревьями и, задрав головы, примолкли. Вскоре откуда-то сверху послышался голос Сережи, вздрогнули ветки, и увесистые, как гири, шишки затарахтели по веткам, зашлепали по земле.

— А ну хватай! Кто больше? — кинулись вперед ребята из Алешкиного звена.

— Как раз! Так вам и дали! — засуетились старшеклассницы. — Эй, эй! За валежину не заходить! Там — ваше, тут — наше.

Все увлеклись работой. Никто не думал, что в такую минуту может случиться что-нибудь страшное. А между тем опасность была рядом. Над головами, над лесом и сопками, перекрывая хохот и разноголосицу, неожиданно, как удар бича, пронесся вопль ужаса. Вздрогнув, все повернулись, и Петька почувствовал, как у него по спине побежали мурашки.

В стороне от всех, там, где с обрыва сбегала каменная осыпь, сжавшись в комочек, сидела на корточках восьмиклассница Надька, а перед ней зловеще танцевала на хвосте большая змея. Тонкое гибкое тело гада колебалось из стороны в сторону, рот был приоткрыт, а темный язык так и стриг перед носом. Злобно шипя и дергаясь, змея как будто выбирала, в какую щеку ужалить девчонку.

Первым пришел в себя Митька. Перескочив через колоду, он в три прыжка очутился рядом с Надькой, толкнул ее в сторону и с маху двинул ногой в змею. Только удар пришелся впустую. Змея увернулась и, коварно изогнувшись, клюнула мальчишку в ботинок.

— А-а! Ты зубами? Кусаться? — возмутился Митька. — Тогда получай! На! На!

Нимало не задумываясь, он подпрыгнул, наступил на гадюку и начал топтать ногами. Змея извивалась, пыталась уползти в камни. Но тут опомнились и другие. Выломав палки, мальчишки бросились на помощь товарищу. Когда на крики с дерева спрыгнул вожатый, все было уже кончено. Старшеклассницы успокаивали перепуганную подругу, а мальчишки, тыкая палками под камни, проверяли, нет ли еще гадов.

Алеша рассказал о случившемся и показал, как Митька топтал змею ногами.

— Ногами? — спросил вожатый. Петьке показалось, что он побледнел. — Митька! А ну иди сюда! Снимай штаны. Живо!

Белобрысый думал, что его будут хвалить, а тут — на тебе! Штаны!

— Да я что ж?.. Я ничего, — залепетал он. — Зачем штаны?

— Вот именно. Зачем штаны, господа? — спускаясь с дерева и кривляясь, сострил Мишка Закваскин. — Кругом дамы, а вы вдруг — штаны! Фи!

Однако вожатому было не до шуток. Цыкнув на зубоскала, он раздел Митьку и стал вертеть во все стороны.

— Куда укусила? — с тревогой спрашивал он. — На икрах ранок нет? А на коленях?.. До живота не достала?

— Да кто там достал?.. Да чего ты? — хныкал Митька. Однако руки его проворно ощупывали и ступни, и живот, и икры. Старательно обследовали даже темя и нос.

К счастью, все обошлось. Ни единой свежей ранки на теле не было. Ободренный этим, мальчишка приободрился.

— Укусила! Как же! Так я ей и дался. У меня ж вон ботинки. И штаны длинные. А потом такие гадюки и не ядовитые. Отец на сенокосе им на хвосты наступал — хоть бы хны.

— Ага, хны, — вытирая кепкой вспотевший лоб и переводя дух, покосился на него вожатый. — Говори спасибо, что она не сумела тебя жигануть. Из-за холодов по утрам змеи теперь вялые. А жиганула — узнал бы, чем это пахнет.

— А что? — руки Митьки опять зашарили по телу, подбородок задрожал. — Умер бы, да?

— Ну умереть-то, может, и не умер бы — яд у этих змей не сильный, — а повалялся бы, как пить дать. Побольше, чем Вера после шершней.

Парень тронул змею палкой. Она, как живая, вильнула хвостом и медленно повернулась со спины на брюхо. На бурой коже все увидели ряд широких поперечных полос.

— Видите? — показал на них вожатый. — Змея с такими полосами называется рыжим щитомордником. Она живет в камнях и на сухих лесных тропах. А ее родственник, серый щитомордник, держится на открытых полянах у берегов речек. Вместо полос у него — черные круглые кольца. И не на спине, как у этого, а на боках…

Старшеклассники припомнили все это и категорически заявили Закваскину, что считают Митьку героем.

— Да за что герой-то? — продолжал упираться парень. — За то, что оттолкнул Надьку да топтал змею ногами?

— Вот именно.

— Ха! Геройство! Он же сиганул сдуру, не подумавши!

— А ты сидел на лестнице да смотрел, когда гадюка ужалит девчонку, с большого ума? — загалдели комсомольцы. — Дрожать за свою шкуру, когда товарищ в беде, по-твоему, — героизм, да?

Мишка покраснел и стал уверять, что не видел с лестницы ни девчонки, ни змеи. Но старшеклассниц провести было трудно.

— Врешь! Врешь! — закричали они. — Ты разглядел все первый. Первый и Сергею крикнул. А спустился с кедра последним. Боялся гадюки.

Выслушал Закваскин и еще кое-что неприятное. А когда шум затих, Тимка сказал:

— Ясно теперь тебе? Митька, когда сиганул на гадюку, может, и не думал. Такой уж он уродился: не умеет задумываться над тем, что делает. Да только душа у него от того не хуже. Может, даже и лучше, чем у таких, как ты, думающих… И вообще, с мелкотой некоторым надо полегче. Они хоть и мелкота, а могут дать сто очков вперед…

Что значил для звена этот отзыв, было ясно всякому. Переглянувшись, ребята радостно захлопали в ладоши, а Митька от полноты чувств даже крикнул «ура». Да и как было не крикнуть на его месте? Ведь из двух десятков старшеклассников над белобрысым чаще всего смеялся именно Тимка.

О потерявшихся родителях, визите в Кедровку и о внезапном повороте в судьбе Ляна

Всему, что делалось в отряде, можно было только радоваться. Петька, наверно, и радовался бы, если бы этому не мешало одно серьезное обстоятельство.

С некоторых пор, а если говорить точно, с середины августа, в сердце начало закрадываться беспокойство. Он все чаще вспоминал о доме, больной матери, о городских друзьях. К воспоминаниям сами собой прибавлялись заботы о школе: до занятий оставались какие-нибудь полторы-две недели, нужно было готовить учебники, тетради, а отец не приезжал и вел себя как-то странно. В пионерском лагере он бывал, как известно, каждые пять-шесть дней. Потом наезды стали реже, а после того как мальчишки обосновались на пасеке и начали работать в отряде, Луковкин-старший не показывался и вовсе. Из города, правда, стали приходить письма. Но все они были на одну колодку: отец сообщал скороговоркой про домашние дела, про то, что мать поправляется, сожалел, что не может завернуть к сыну, а в конце обязательно наказывал быть примерным и слушаться старших. Радости такие письма приносили мало.

Особенно муторно стало на душе, когда на пасеке появилась Людкина мать. Узнав, что она собирается забрать дочку и ехать в город на попутной машине. Петька прибежал к вожатому и заявил, что бросает все дела и едет с Простоквашей.

— Куда же это? — спросил Сережа. — Тоже в город?

— Нет. В Кедровку.

Вожатый понял мальчишку и не рассердился.

— А что тебе даст Кедровка? Ведь отца там нету.

Петька насупился и отвернулся.

— И что ж, что нету? Может, с ним говорил Яков Маркович. А не говорил, так попрошу позвонить в район.

Сережа подумал и согласился.

— Ну ладно. Только дальше Кедровки не ездить. И вернуться сегодня же, с дядей Кузьмой, который повезет доски на пасеку. Ясно?..

Поездка, против ожидания, оказалась удачной. Едва Петька появился в конторе, как Яков Маркович бросил дела и хлопнул ладонями по коленям.

— Эх, мать честная! Виноват я, брат. Закопался тут и совсем забыл про твои заботы.

Управляющий достал кисет, закурил и объяснил все подробно.

Оказывается, два дня назад он был в районе и видел отца. Старший Луковкин хотел написать записку, да передумал и попросил передать сыну все на словах.

— За мать можешь не беспокоиться, — сказал Яков Маркович. — Нынче либо завтра ее выпишут из больницы. Батька здоров тоже… Что ты скучаешь, родители, конечно, догадываются. Но приехать смогут не раньше чем через неделю. Так уж складываются дела.

— Да как же через неделю? — испугался Петька. — Ведь послезавтра в школу! Ребята из нашего класса будут заниматься, а я?..

Яков Маркович пыхнул папиросой, помолчал.

— Понимаешь, есть тут одна комбинация… Можно бы и сообщить, да вдруг не выйдет?.. В общем, даю тебе слово, что все будет в порядке. В учебе от других не отстанешь и родителей увидишь скоро. Веришь моему слову?.. Ну вот. Если веришь, катай тогда в отряд и не горюй…

Весть о выздоровлении матери и о том, что отец не забыл про него, успокоила. Помогая дяде Кузьме, Петька сбегал за лошадью, запряг ее, заглянул в магазин. Но, когда груженая телега покатилась по таежной дороге, настроение снова испортилось. Сидя на пружинящей стопке досок, Петька слово за словом вспоминал разговор с Яковом Марковичем и чем дальше, тем больше убеждался, что отец продолжает мудрить. В самом деле. Если мать выздоровела, то почему сыну нельзя быть дома? Подозрительным казался и намек на какую-то комбинацию.

Растравливая себе душу, Петька постепенно пришел к выводу, что в его жизни происходит что-то тревожное и непонятное. А судьбы друзей, между тем, складывались иначе. Взять хотя бы Колю. Сколько бед и несчастий свалилось на голову мальчишки! А кончилось все благополучно. В прошлое воскресенье дядя Трофим приезжал на пасеку и пришел к сыну. Коля и Андрюшка весь день не отходили от отца. Рассказывали ему, что делается в отряде, водили по огороду и пасеке, знакомили с друзьями. Вместе с сыновьями, веселая и довольная, бродила Степанида. В семье опять был мир и порядок!

Лучше не надо шли дела и у Ляна. О его будущем мальчишки даже и не задумывались. Придет день, думали они, маленький удэге сядет в моторку и умчится в таежный поселок, где его ждут мать и школа. Так, во всяком случае, поступил бы на его месте Петька. Но Лян повернул все по-своему.

Однажды утром, проснувшись до восхода солнца и не сказав друзьям ни слова, он убежал домой, а к обеду вернулся на пасеку вместе с отцом. Бригадир охотников пришел в гости принаряженный. Вместо обычной солдатской гимнастерки и парусиновых штанов на нем был суконный костюм и синий, с белым рисунком на груди, свитер. На ногах поблескивали лаком резиновые сапоги с рантами.

Гость и вожатый долго сидели за столом. Прихлебывая чай, охотник рассказывал про подготовку к ловле кеты, о видах на промысел. Потом Сережа повел его смотреть посевы и скот, принялся объяснять, чему и как будут учить ребят на школьном участке.

Отец Ляна интересовался всем.

У дальнего сарая на глаза попалось семейство свиней. Улегшись на траву и блаженно похрюкивая, дородная хавронья собиралась кормить малышей. Шустрые поросята, повизгивая и урча, лезли друг на друга, тыкались розовыми пятачками в брюхо, сладко чмокали.

— Ух, красавица! — прищелкнул языком охотник. — Одиннадцать детей! Целое стадо!

Под конец они завернули на пасеку, осмотрели точок, ульи и сели под навесом возле омшаника. Охотник закурил, а некурящий Сережа принялся строгать хворостину.

С минуту молчали. Потом охотник сказал:

— Хочу записать сына вашу школу.

Сережа принял заявление так, будто оно не было для него новостью.

— Что ж, дело хорошее, — кивнул он. — В Кедровке Ляну будет удобно.

— А можно? — все так же сдержанно справился гость.

— Почему же нет? Каждый советский человек может учиться там, где ему нравится. А Лян тем более. Ведь он — удэге и помогает нашей школе. Вон сколько настроил с друзьями!

Вожатый заверил охотника, что сам устроит Ляна в общежитие, рассказал, какие нужны документы для записи, пообещал помогать мальчишке в ученье.

Намерение устроить сына в русскую школу гость объяснил просто. В удэгейском поселке, сказал он, работает восьмилетка. Многие сородичи Ляна, закончив ее, а потом техникумы да институты, возвращаются домой врачами, бухгалтерами, учителями. Но Ляну такая специальность не нравится. Он мечтает стать зоотехником или агрономом. А у Кедровской школы есть ферма и земля, ее ученики будут проходить практику у опытных полеводов и животноводов. Если Лян поживет в таком селе года два-три, он обязательно поступит в сельскохозяйственный техникум. А этого хочет и сам мальчишка и колхозу выгода. Ведь в следующей пятилетке охотничья артель наверняка обзаведется и молочнотоварной, и свиноводческой фермами. Будут и поселке и огороды, и пасеки…

Проводив гостя, друзья окружили маленького охотника.

— Скажи. Лян, правда это? — дернула товарища за рукав Людка. — Неужто стонешь жить один-одинешенек в чужом селе? До родных ведь триста километров!

— Какие еще триста? — нахмурился мальчишка. — Отец — десять километров. Захотел — каждый день гости бегай.

— А мать? Как же без матери? — нерешительно подал голос Юрка.

— Очень просто. Охотнику самостоятельности привыкать надо.

— Ну-у! К самостоятельности! — протянул Петька. — Домой-то захочется!

— Может, захочется, — согласился Лян. — Тогда вертолет есть. Садись и лети каникулы.

Один Митька ничего не спрашивал и ничему не удивлялся. Он просто пустился вокруг друга в пляс.

— Ур-р-ра! Нашего полку прибыло! Ур-р-ра!

Глядя на него, заулыбались и девчонки. За лето они по-настоящему подружились с Ляном, и теперь тоже радовались, что он будет учиться в Кедровке.

О школьном интернате, долгожданном письме и о том, что узнал из него Петька

Трясясь с Кузьмой в телеге, Петька мог вспомнить еще о многом. Лошадь, помахивая хвостом, лениво брела по лесной дороге. Будто жалуясь на судьбу, стонало немазаное колесо, грустно шептались вокруг полуобнаженные деревья, а он все думал и думал.

Невеселые мысли не раз приходили в голову и потом. А между тем, как оказалось, настоящих причин для уныния не было.

Через две недели Петька снова собрался в Кедровку. Хотел сказать об этом Сереже, но вожатый опередил его.

— Вот что, Вера, — допивая чан, сказал он. — Кончим завтракать — собирай посуду и отправляйся с девчонками на пасеку. Обедать будем уже там… Звено пионеров ссыпет в мешки орехи и поедет следом за вами. Двоих или троих ребят пошлешь на лошади к дяде Грише. Пусть сдадут все, что собрано, и получат полный расчет. А я со старшеклассниками останусь тут снимать палатку.

— Заготовкам, значит, конец? — спросила девушка. — А как же с имуществом ученых?

— Да как-нибудь. Дня три покараулим. А там, глядишь, приедет Маргарита Ивановна…

Везти в сельпо собранные орехи поручили Петьке и Коле. А с ними вызвался ехать и Лян.

— Передавайте привет нашим! — кричали вслед соскучившиеся по родным старшеклассницы. — Пускай ждут нас домой послезавтра!

По приезде в деревню телега направилась прямо к магазину. Коля и Лян с помощью дяди Гриши взялись выгружать мешки и бочки, а Петька, не теряя времени, побежал в контору. Однако управляющего отделением на этот раз на месте не оказалось. За его столом, обложившись бумажками, щелкал на счетах какой-то парень. Нужный итог у него, наверно, не получался. Парень нервничал.

— Кого надо? — не очень-то дружелюбно уставился он на посетителя. — Якова Марковича? Нету такого. Был, да весь вышел… Срочно? Тогда жди…

Огорченный Петька вышел на улицу, сел на скамейку. Какое-то время сидел, ни о чем не думая. Потом случайно скользнул взглядом по противоположному зданию и от неожиданности вздрогнул. Еще совсем недавно это здание было заброшенным складом. Крыша его едва держалась, дверь отсутствовала, а стены внутри и снаружи были исписаны мелом. В знойную пору возле склада любили дремать телята. Забившись в тень и помахивая хвостами, они спокойно пережевывали жвачку, а завидев хозяина, ласково мычали и совались в руку влажными прохладными носами. Сейчас склад было не узнать. На месте разверстой двери красовалось маленькое крылечко — с перильцами, двускатной крышей и новенькими столбами. По сторонам крылечка в почерневшей от времени, но еще крепкой бревенчатой стене было прорублено по три высоких окна, крыша покрыта толем и залита черным, поблескивающим на солнце варом.

— Вот так здорово! — удивляясь тому, что не замечал перестроенное здание, пробормотал Петька. — Это ж, наверно, общежитие. Для ребят с рудника.

Так оно и было. Когда Петька взобрался на крылечко и переступил через порог, перед ним протянулся длинный, не очень широкий коридор. Он шел вдоль всей передней стены здания. Слова, в самом конце, находилась, должно быть, умывальная: сквозь приоткрытую дверь виднелись жестяные рукомойники, полки для мыла, а на полу специальные скамеечки для чистки обуви. В других комнатах, выходящих окнами на речку, стояли железные кровати и было сложено несколько полосатых матрацев. Дальше располагались комната для самостоятельных занятий и опять спальни.

В угловой комната работала тетя Поля. Сидя на крашеном подоконнике, она старательно протирала стекла.

— Никак, это ты, беглец? — узнав рыжий чуб Петьки, спросила она. — Откуда взялся? Или не уехал еще от Матрены Ивановны?

— Ну да. Не уехал.

— А чего в деревню прибег?

— Я не прибег. Приехал с ребятами на лошади.

Петька рассказал тете Поле о себе и обо всем, что делалось в отряде. А она в свою очередь о том, как будут жить в интернате ребята, показала построенную позади дома кухню и даже похвастала, что будет работать сразу и поваром, и комендантом общежития.

— Вот такие-то, сынок, у нас дела, — закрывая вымытое окно, сказала она. — Ступай к Марковичу. А как кончишь с ним, не забудь про Ивана Андреевича. Он тут вашим братом интересовался. Наказывал, чтоб заскочили…

Подходя к конторе, Петька еще издали услыхал громкие голоса. Управляющий добродушно урезонивал посетителя.

— Ничего не выйдет, браток. Как ни мудруй, а суть одна: премия приказала долго жить.

— Чего приказала? — горячился парень. — Надо по справедливости. Вот гляди!

— По справедливости и есть, — отодвигая бумажки, продолжал управляющий. — Скажи лучше, сколько у тебя в омшанике меду. Шестьдесят бочонков? — Яков Маркович повторил цифру и, заметив нового посетителя, повернулся к нему. — А сколько накатали вы, Петра, с Матреной Ивановной? Скажи-ка ему.

Петька переступил с ноги на ногу и взглянул на парня.

— Сто с лишним. Шестьдесят забрали на склад, а сорок три на пасеке.

— Во! Видал? — сказал управляющий парню. — Старуха с ребятишками набрала сто бочонков. А у тебя шестьдесят. Говорили тебе, как семьи наращивать, а ты свое гнул: сами, мол, с усами! Вот теперь и жуй свои усы.

Яков Маркович хлопнул ладонью по столу и обратился уже собственно к Петьке.

— Ну что, орел? Явился? — рука его извлекла из стола голубой конверт. — Бери вот. Это уже не от батьки, а от самой родительницы. Скоро увидитесь.

Схватив письмо, Петька дрожащими от волнения руками вскрыл его и прочитал:

«Здравствуй, Петушок! Здравствуй, золотой! Знал бы ты, как я соскучилась по тебе! Как ты живешь? Не обижают ли тебя?

Ты на нас с папкой не сердись. Я после операции была без сознания, а когда стала поправляться, больничные нянечки не давали мне даже бумаги. И папка не виноват тоже. Когда началась уборка, его мобилизовали на вывозку зерна. Потом пришлось возить помидоры и огурцы. А дело это, как ты знаешь, спешное. Шоферы трудились и днем и ночью.

Зато дела у нас теперь наладились, и ми можем сообщить тебе новость: на днях наша семья переедет жить в Кедровку. И ты будешь ходить в школу со своими новыми друзьями. Доктор сказал, что мне надо пожить, где поспокойнее и чище воздух. Вот мы и выбрали Кедровку.

Об учебниках и разных школьных принадлежностях не беспокойся. Все уже готово. На скучай. Скоро мы все будем вместе. По вечерам опять станем читать книжки, играть в шахматы, наперегонки накрывать стол к ужину. Ты познакомишь меня с друзьями, сводишь на пасеку.

До свидания! Не горюй и будь умницей. Крепко-крепко тебя обнимаю и целую.

Мама».

Петьке стало стыдно из-за того, что сомневался в родителях. Удивило и решение о переезде в Кедровку.

— Да к-к-как же, Яков Маркович? Как нам жить в Кедровке, если у нас тут ни родственников, ни квартиры?

— Вона! Есть о чем говорить! Был бы, брат, толковый человек да работник, а квартира сыщется. — Управляющий придвинул к себе бумаги и, щурясь, посмотрел на собеседника. — Ты дом за пекарней видел?

— Какой? С голубыми окнами?

— Угу… Нравится он тебе?

— Ничего. Там огород и сад. А на двух деревьях были даже сливы.

— Правильно. Этот дом и займете. Все сливы твои.

— Ага! Там же живут. И мальчишка есть.

— Есть, — согласился Яков Маркович. — Да не будет. Через два дня твой родитель посадит их в машину и увезет на станцию. А назад прикатит с матерью и твоими вещичками.

— Ну? Через два дня? А кем же папка будет работать? Шофером на грузовике?

— Именно. Старый шофер от нас уезжает, а батька на его место.

— А дядя Трофим? Коля ж говорил, что шофером будет он.

— Нет, Трофима, как и раньше, назначили механикам. Сейчас он в Мартьяновке работает на комбайне. А кончится уборка — будет на тракторах обслуживать пасеки, ремонтировать машины…

Весть о переезде семьи в Кедровку подтвердил и директор школы.

— Запишут ли тебя в пятый класс? — повторил он вопрос Петьки. — А мы, дружок, тебя уже записали. И не только записали, а даже место за партой определили. Ты в городе где сидел — впереди или сзади?

Петька поежился, хотел соврать, но махнул рукой и чистосердечно признался:

— На первой парте. Классная руководительница сказала: чтоб не вертелся да не дергал девчонок за косы.

Иван Андреевич улыбнулся.

— Вот видишь? Придется посадить тебя под нос к учителю.

Потом Иван Андреевич написал записку и, протянув ее Петьке, наказал:

— Придешь на пасеку — передашь Сереже. А сейчас беги к друзьям и с ними сюда. Попьете молока, возьмете лошадь с телегой и поможете тете Поле.

О планах на будущее, ночном свидании у реки и о счастливом завершении всех дел на пасеке

Неожиданная перемена в жизни Петьки обрадовала его друзей несказанно. Они тут же принялись сочинять план на зиму — договорились вместе готовить уроки и охотиться на белок, обдумали, кого из кедровцев принять в звено, определили, кто будет играть в футбольной и хоккейной команде. За разговорами не забывали, конечно, и о работе — подвозили к школьному общежитию столы и кровати, складывали в поленницу дрова, убирали со двора мусор.

На пасеку приехали уже вечером. Лян тут же спрыгнул с телеги и побежал с новостями к отцу, Колю кликнула к себе Матрена Ивановна. Петька, не торопясь, распряг лошадь, хотел было идти разыскивать Юрку с Алешкой, но задержала Вера.

— Зачем их искать? — сказала она. — Садись лучше ужинать. За день ведь проголодался.

Не дожидаясь нового приглашения, Петька сел за стол и без стеснения уплетал все, пока живот не раздулся как барабан. А после разморила лень и захотелось прилечь.

Пересиливая сон, ополоснул у пожарной бочки ноги, прошел в спальню и, не раздеваясь, плюхнулся на ворох сена в углу. Хотел перечитать письмо матери, но веки смежились, в носу засвистело и все кругом пошло кувырком.

Проснулся уже ночью. Высокая луна краешком рога заглядывала в комнату. Косой оконный переплет четко вырисовывался на белой стене, а в дальнем углу раздавалось чье-то похрапывание.

Нащупав в кармане записку директора школы, Петька поднялся и стал пробираться к постели Сережи.

Парня на месте не оказалось. Не было и других старшеклассников. Одеяла и подушки лежали несмятые.

— Наверно, еще не поздно. Сидят где-нибудь на улице, — подумал Петька.

Однако ни во дворе, ни на пасеке никого не было. Окна дома Матрены Ивановны безмолвно смотрели в ночь темными глазницами. С террасы сошел Валет. Обнюхав гостя, он вежливо лизнул ему руку и, зевая, отправился на прежнее место.

Петька хотел уже вернуться в спальню, как вдруг услышал приглушенные расстоянием голоса. Где они? За домом? Нет. На пляже? Тоже нет. Ага! Возле купальни старшеклассников. Парни, наверно, придумали какую-нибудь штуку и, уложив пионеров спать, развлекаются. С ними, наверно, и Сережа.

В следующую минуту, обогнув угол дома, Петька уже мчался вдоль речки. Вот справа — свекловичное поле. Чуть дальше — родничок, из которого берут воду для питья. За родничком поворот, и тут же должна быть купальня.

Казалось бы, все просто. Но неизвестно почему, Петька вдруг вильнул в сторону и оказался на незнакомой звериной тропке. Пока разбирался да выходил на дорожку, старшеклассники потянулись к лагерю. Присев под кустом бузины (не хотелось попадаться на глаза), Петька видел, как прошагали Тимка и Мишка Закваскин. За ними прошли, перекинув через плечо полотенца, Тамарка и Варя, пробежал Пашка.

Но Сережи почему-то не было. Недоумевая, Петька поднялся, шагнул вперед и… замер на месте. До слуха опять донеслись голоса. Разговаривали как к до этого, возле купальни, но уже не много людей, а только двое.

— Значит, ты так вожатым и останешься? — спросила Вера (Петька узнал ее по голосу). — В совхозную мастерскую, как собирался, работать не поедешь?

— Не поеду, — откликнулся Сережа. — Конечно, на ремонте можно заработать больше, чем в школе. Да мать говорит, что лучше остаться дома. В районе нужно нанимать квартиру, ходить по столовым. Расходов больше, чем тут.

— Это правильно, — вздохнула девушка. — Только готовиться в институт вместе нам уже не придется.

— Почему? Я ведь, как вожатый, каждую неделю буду ездить в район. И в выходные тоже. А понадобится — можем встретиться в любой день. Двадцать пять километров на велосипеде разве расстояние? — Парень помолчал и добавил: — Потом это ведь и ненадолго. К лету сестренка вернется с бухгалтерских курсов, ты закончишь школу, и мы, как договорились, махнем в Уссурийск: я — в сельскохозяйственный, а ты в пединститут… Не передумала?

Вера ответила не сразу.

— Не знаю… Сам же видишь, как у меня получается. Луковкин убежал, другие скучали. Вдруг так же будет и потом — когда стану учительницей?

Сережа засмеялся.

— Ага! Скучали! Зато все было по науке. Как это по-твоему? Пе-да-го-гич-но. Во!

— Ну-у! Не издевайся. Я серьезно, а ты…

Однако вожатый не унимался. Копируя Веру, он скомандовал:

— Пионеры старшей группы! Становитесь в две шеренги. Пусть те, кто стоит сзади, поищут клещей у товарищей!

Послышалась какая-то возня, шлепки. Вера, должно быть, накинулась на вожатого. И тут же запищала сама:

— Сережка! Сумасшедший! Больно же!..

— Вот то-то! — засмеялся парень. — А еще хочешь со мной бороться! Разве не так ты командуешь ребятами, когда остаешься старшей?

— Нет. Теперь не так.

— А как же?

— Очень просто. Если вижу, что надо поискать клещей, подзываю к себе какую-нибудь девчушку и говорю: «Ну-ка посмотри, кто у меня там за шиворот полез. Не клещ ли?»

— И что? Лучше получается?

— Ну да. Она посмотрит, а потом и на себя смотрит. И другие за ней. А уж проверятся — не придерешься. Не то, что в шеренгах.

— Вот то-то и оно. Поняла, значит, как надо действовать? Вообще, если ты будешь попроще, учительница из тебя получится. Не унывай…

Догадавшись, что возле купальни никого, кроме Веры и Сережи, нет и что он подслушивает чужой разговор, Петька застыдился и стал выбираться к речке на голоса.

Маленькая, окруженная лесом полянка жалась к самой реке. Веселая и зеленая в летнюю пору, сейчас она была усыпана опавшими листьями и выглядела при ночном свете печально. Из-под ног Петьки на противоположную сторону прогалины убегал невысокий крутой обрыв. Над кручей смутно белел большой плоский камень, а внизу, у самой воды, стояла грубо сколоченная скамейка. На камне, кутаясь в широкий мужской пиджак, задумчиво теребила кончик косы Вера, а на скамье сидел вожатый. Парень, упершись локтями в колени, пересыпал в ладонях мелкие камешки. Время от времени какой-нибудь из камешков падал на землю, скатывался в воду, и по реке золотыми кольцами расходились волны.

— Чего убежала со скамейки? — спросил Сережа. — Иди назад.

— Ага! Назад! К такому медведю лучше не подходить, — мотнула косой девушка. — Посижу здесь.

— Ну и сиди, — спокойно улыбнулся Сережа. — Только усидишь недолго. Скоро назад попросишься.

— Ух, смотри! По тебе соскучусь, да?

— Соскучишься. А не соскучишься — придешь все равно.

— Это почему же?

— Потому. Вода в омутке за день нагрелась, возле нее тепло, а у тебя наверху ветерок. Озябнешь, вот и спустишься.

Вера подняла с земля какой-то листок, откусила хвостик и вздохнула.

— На все-то у тебя объяснение. О каждой травинке можешь сочинить повесть. Я вот и то у тебя научилась. Вспомнила, как ты про грибы рассказывал, и давай все ребятам выкладывать. Потом про кишмиш, про лимонник.

— Вот и хорошо. Им это нравится.

— Еще как! Слушают — рты поразевали… Только много ли я знаю? Ты — дело другое. Просто удивительно, откуда все выкапываешь.

— Ничего удивительного. Я же рос в деревне, ко всему присматривался, прислушивался. А в школе возился с юннатами, в книжках копался. Хочешь, дам мои выписки? У меня их три тетради — по растениям, по животным, по природным явлениям.

Петька кашлянул.

— Эй, кто там? — бросив на землю камешки и живо перекидывая ноги на другую сторону скамейки, насторожился Сережа. — Ты, Пашка, что ли?

— Да нет. Это я… Луковкин…

— Луковкин?.. Что там стряслось? Почему плутаешь в лесу ночью?

— Я не плутаю. Записка вот… Заснул и забыл.

Вожатый взял свернутую пакетиком бумажку Ивана Андреевича, прочитал при спичке и покачал головой.

— И надо было из-за такого подниматься с постели! Смотри, как вымок! Холодно?.. Ну ладно. Беги быстрей домой. Да смотри не заблудись. Мы идем тоже…

Повторять приказание не пришлось. Петька вскарабкался на обрыв и наперегонки с собственной тенью пустился к лагерю. Отбежав метров сто, остановился: хотелось проверить, идут ли следом Сережа и Вера. Но разобрать, где находятся парень и девушка, было трудно. Голоса звучали приглушенно. Вера, кажется, уговаривала вожатого поступить в педагогический институт, а он упирался:

— Нет. У меня дорога одна — в зоотехники…

Петька вытер рубашкой мокрые волосы, шмыгнул носом и теперь уже без остановки помчался к дому. Задержался лишь у самого порога, чтобы перевести дух и еще раз взглянуть на ночной лес.

На небе, вскарабкавшись почти к зениту, по-прежнему сняла луна. Ближние деревья, бросая на землю чернильно-черные тени, стояли задумчивые и сумрачные, а вершины дальних сопок, прорезанные голубовато-сизыми распадками, курились золотым дымом.

— Спл-ю-ю-у… Спл-ю-ю-у, — будто оправдываясь, кричала ночная птица. — Сплю-ю-ю-у…

Петька улыбнулся и погрозил обманщице кулаком:

— Врешь! Кабы спала, так не хвасталась бы. Вот я засну сейчас, так засну!

И свое слово он, конечно, сдержал.

Эпилог

Чтобы завершить повествование о будущем космонавте и его приятелях, остается рассказать немного.

Через два дня после того, как было получено сообщение о переезде семьи в Кедровку, Петька стоял у околицы села и смотрел вслед машине, уходившей и сторону Мартьяновки. За рулем совхозною грузовика сидел отец. С утра по поручению Якова Марковича он отвез на станцию семью своего предшественника и теперь отправлялся в город, чтобы привезти вещи и Петькину мать.

С отцом ехали и ребята. Галя Череватенко, получив обещанную путевку, вместе с матерью держала путь в Москву. Юрка с Алешкой возвращались домой, а остальные провожали их до Филькиной заимки.

Петька хотел прокататься тоже, но, подумав, остался. Еще вчера, принимая от уезжающего шофера квартиру, они с отцом купили у него кур и поросенка. Кормить четвероногого было нечем, и Петька вызвался набрать для него в лесу желудей. А раз вызвался — надо выполнять…

Качнувшись на ухабе и мигнув в последний раз задним фонарем, автомашина подошла к повороту. Пассажиры засуетились: Галя, высунувшись из кабины, замахала платком, сидевшие на скамейке Юрка с Алешкой вскочили на ноги, затрясли кепками, а дурашливый Митька, повалившись, задергал ногами.

Петька тоже подпрыгнул, отдал последний салют корзинкой, и на сердце у него стало тоскливо. Эх! Когда-то еще удается собраться всем вместе?!

Однако грустные мысли одолевали недолго. Он спустился к речке и двинулся вброд (надо же проверить привезенные отцом резиновые сапожки!). А когда перебрался на другой берег, на смену мыслям о товарищах пришли думы о матери.

Нет, в новый дом он ее пустит не сразу. Сначала поведет осматривать сад и огород, покажет поросенка и кур. Потом можно войти в дом. В гостиную они заглянут в последнюю очередь. Хвастаться тут нужно не чем-нибудь пустяковым, а вымытыми собственноручно полами и протертыми окнами. А потом, будто невзначай, стать против грамот. Мать, конечно, сразу заметит два листа, приколотые к стене. На первом листе, обведенном широкой золотой рамкой со звездой вверху, крупно напечатано, что пионер Луковкин награждается грамотой «За активное участие в создании учебно-производственной базы Кедровской восьмилетней школы». Печать и подпись под документом самого секретаря райкома комсомола. Другой лист поменьше и поскромнее — только с красным ободком и подписью старшего пионервожатого. Но Петьке, по правде, он даже дороже, чем первый. На нем синим по белому написано, что тому же пионеру Луковкину за успехи в труде решением совета дружины объявляется благодарность и что его фотография заносится на школьную Доску почета.

Нет, что ни говори, а лето прошло замечательно. Отец знал, что делал, когда отправлял сына в лагерь. Об этом не мешает написать городским дружкам. Пусть не думают, что Луковкин умер в глухомани от скуки. А если сообщить, что получил в подарок медвежью шкуру да купил велосипед (Иван Андреевич деньги-то за самоцветы вернул!), лопнут от зависти…

О многом еще думал в этот счастливый час Петька. А работа между тем шла своим чередом. Не очень крупные, но увесистые желуди сыпались в корзину.

Когда корзина наполнилась до краев, вдали послышались голоса. Петька поднялся, отряхнул колени и не спеша двинулся к дороге. Думал, что идут друзья. Но это были не они.

Петька вздохнул, лег на спину, и, прищурившись, стал глядеть вверх — сначала на паучка, медленно путешествующего по лесу на паутине, потом на кружащегося в небе орла.

Вдруг ухо уловило знакомый, но несколько странный звук. Самолет? Где он? Ага! Вон там, над самыми сопками. Только что ж это за машина? ТУ-104? Нет. Тот, кажется, поменьше. Какой-нибудь бомбардировщик? Тоже вряд ли. Зачем бомбардировщику столько окон-иллюминаторов?.. Уй ты! Да ведь это же, наверно, ИЛ-62 или ТУ-144! Передавали же по радио, что они совершают пробные полеты на Сахалин и Камчатку. Забраться бы в кабину к летчикам!

Мечты прервали голоса. Из-за поворота показался пестрый строй ребят. Впереди с венком из красных и желтых листьев на голове солидно вышагивала Нюрка. За ней, приподнимаясь на цыпочки и выпячивая грудь, маршировали Коля и Лян. А рядом со строем шагал Митька. Отбивая такт палкой о палку, он был сразу и за командира, и за барабанщика.

— Стой!.. Вольно!

Потом, повернувшись к Петьке, он спросил:

— Ну как? Насобирал?

— Угу, — кивнул Петька.

— А воды к приезду матери натаскал? А дров нарубил? А картошки хоть накопал? Нет? Эх, ты! — укоризненно хмыкнул белобрысый. — Становись в строй! Придется проворачивать звеном… Шагом — марш!

Content

Валентин Семенович Башмаков
За Синь-хребтом, в медвежьем царстве, или Приключения Петьки Луковкина в Уссурийской тайге

Пролог. Будущий космонавт расстается с городом

О Петьке Луковкине в его жизненных планах

О крушении великой мечты, непрошеных попутчицах и божьей мухе

О необычной переправе, огурцах для Чукотки и сюрпризе, в котором никто не нуждался

Глава I. В далекой Кедровке

О таежном селе, крокодилах, расцарапанном пупке и скуке зеленой

Об удивительных камнях, охоте на краснокожих и о том, какие хорошие бывают чужие вожатые

О друзьях-товарищах, разочаровании и стычке с ретивой начальницей

О самовольной отлучке, собачьих подковах и приятном знакомстве

О малыше Андрюшке, Тамарке Череватенко и деревенских приятелях

О голубях, старом партизане и деревянной музыке

О прогулке на речку, Митькином невезении и сумасшедшем рачьем клеве

О нечаянной ссоре, неслыханном в истории хамстве и жестокой потасовке

О горечи душевных терзаний, чрезвычайном судилище и ненароком заработанной морковке

Об очередных передрягах, странном поведении друга и размолвке с Верой

О коварном решении пионера Луковкина, кровной обиде Коли и о том, к чему это все привело

О заготовке провианта, малыше, брошенном на произвол судьбы, и спешном бегстве из деревни

Глава II. Таежные скитальцы

О радостях полной свободы, первых удовольствиях и некоторых неудобствах походной жизни

О незадавшейся рыбалке, спешных поисках пристанища и королевском ужине

О ночевке в дупле, хищных зверях, разбойниках и всякой нечисти

О том, как легко бывает забраться в лес и как трудно из него выбраться

О таежной избушке, ее странном хозяине и мирной трапезе на лужайке

О древнем племени лесных людей, таежных промыслах и хозяйстве охотников

О лесном озере, ловкости маленького удэге и метровых ленках

О честолюбивых снах, вертолете и злосчастной звезде, под которой родились друзья

О трубах с ногами, воздушном путешествии и еще одной неприятности

О срочной смене маршрута, серебряной горе и разведении паразитов

О сказочном домике, бабе-яге, священном корне и Петькиной удаче

О живом пулемете, уссурийских тиграх и сородичах Ляна

О бурильных станках, приморских самоцветах и письме на фабрику сувениров

О бесплодном ожидании, генеральном совете у карты и заветном рубле, которого не хватало на кашу

О походе на батах, трудностях лоцманской службы и прочем

О возвращении восвояси, зловредном Валете и неожиданном посетителе

О вечерней ухе, недовольстве Сережи и потрясающих новостях, которые он принес

О Колином бунте, немом спектакле на берегу и пользе азбуки Морзе

Глава III. И мы не лыком шиты!

О лесной пасеке, цыплячьем пастухе и негаданной встрече

О задире Простокваше, холодном душе и хомуте, в котором оказались приятели

Об угощении дохлыми пчелами, сортах меда и трагической участи трутней

О пустопорожней словесности, истребителе кузнечиков и потрясающей новости

О расчетах вожатого, сомнении Матрены Ивановым и о создании лиги настоящих мужчин

О расширении лиги, предложениях Митьки и о подарке, который был преподнесен Сереже

О Людкином прозвище, стриженой Нюрке и вздорных претензиях девчонок

О счастливой обмолвке, последней горстке крупы и о том, что сказал маленький охотник

О незадачливых следопытах, осадном положении и медвежьих удавках

О ночном концерте, метких выстрелах и о том, как Петька обзавелся медвежьей шкурой

Об оленьем окороке, строительстве заездка и о том, как должен вести себя настоящий охотник

Глава IV. Даешь звено пионеров!

О живом ровеснике киевских князей, двойке за грамотность и рождении кодекса юных

О пользе головомойки, горьких размышлениях и товарищеской выручке

О живой посылке, соске с дымом и о необычной находке малышей

Об открытиях Ляна, Митькиной догадке и о том, что предпринял вожатый с дядей Егором

О поимке грабителей, неосторожности Кузьмы и Колином отчаянии

Об одном старом знакомом и обнадеживающих известиях

О хлопотах Ивана Андреевича, щедрости директора рудника и успешном решении вопроса о хлебе

О дарах заездка, Нюркином меде и о том, как друзья одолели вожатого

О ремонте старого дома, пополнении звена и о пилюле, которую преподнесли Петьке

Глава V. В большой семье

Об утренней звонкоголосице, искусстве месить глину и о том, чем пахнет работа

О новоявленных чертенятах, мышиных фермах и человеческом призвании

Об ультиматуме сарафанной команды, воспитании Тамарки Череватенко и фанерках Простокваши

О неслыханной дерзости, горячих дебатах и о том, как некоторые утерли нос старшеклассникам

О поездках в Мартьяновку, затеях Гали и прочем

О заботах Сережи, новой нехватке продуктов и о предложении сестер Череватенко

О ягодной страде, кровожадных зайцах и нечаянно подслушанной беседе

О неожиданном отъезде Гали, походе против шершней и бесстрашии бывшей вожатой

О пользе бухгалтерского учета и новых непредвиденных осложнениях

О кишмише, лимоннике и поразительных изменениях в характере Веры

Глава VI. Берендеевы баловни

О Митькиных злоключениях, визитерах из поднебесья и новостях, которые можно обменять на прощение

О боровиках, сыроежках, Нюркиной лекции и свиньях-ищейках

О намерениях Маргариты Ивановны, переселении звена и Колином возвращении

О грамотеях-медведях, докторе-пингвине и Галиной радости

О заготовке дикого перца, уроках ботаники и обкусанных крыльях Митьки-Трутня

О кедровых шишках, предложении Ивана Андреевича и генеральной экспедиции в лес

О халве, пирожных, карандашной палочке и вечерах у костра

О хрюкающих оленях, сообразительности белок и уроках для старшеклассников

О Галином вкладе в журналистику, возмущении Мишки Закваскина, сражении со змеей и выводах Тимки Варежкина

О потерявшихся родителях, визите в Кедровку и о внезапном повороте в судьбе Ляна

О школьном интернате, долгожданном письме и о том, что узнал из него Петька

О планах на будущее, ночном свидании у реки и о счастливом завершении всех дел на пасеке

Эпилог