Виктор Булкин

Цветы в огне войны (Две судьбы)

ПОСВЯЩАЕТСЯ!

Памяти моего отца, Николая Никитовича Булкина,

и моей матери, Татьяны Ивановны Булкиной,

от сына, Виктора Булкина.

Вступление

Книга, которую вы держите в руках – не простое литературное произведение. Это поистине достойная внимания повесть с остросюжетными, захватывающими и трогательными моментами, заставляющая грустить и сопереживать, наблюдать за силой воли людей, оказавшихся на грани и сохранивших человеческое лицо, и за теми, кто уподобился животным. А главное – эта книга иллюстрирует события нашей истории, которые разделили её на до и после, которые навечно останутся в нашей генетической памяти. Всё, что вы увидите на страницах этой книги – не вымысел, а изложение реальных событий сквозь призму восприятия их участников.

Взяться автора за перо сподвиг его младший сын, Антон, которому он старался рассказать как можно больше о своём отце. В то время Антон учился на историческом факультете, а потому мыслил масштабно и предложил обобщить и оформить надлежащим образом все воспоминания.

Помогала писать книгу и всецело поддерживала автора его супруга,

Людмила, без которой этот проект просто бы не состоялся. Поэтому на ваш читательский суд выносится семейная работа, очень честная, пронизанная любовью, уважением, благодарностью, прежде всего, к членам своей семьи, любимым отцу, матери, дедушке и бабушке.

Эта книга получилась особенно душевной ещё и потому, что во время её создания автор жил в чужой, далекой стране, а на чужбине, как известно, всегда обостряются воспоминания о Родине, родителях, родных местах.

Эта книга повествует о тех испытаниях, которые выпали на долю молодого мужчины и простой русской девушки, об их пути, пройденном по дорогам войны. А сколько таких историй ещё не рассказано… Именно их руками ковалась победа нашего народа над фашизмом.

Что делает эту книгу по-настоящему особенной? Она написана автором с историй отца и матери, Николая и Татьяны, которые они рассказывали своим детям длинными зимними вечерами. Именно ему, Николаю, пришлось пройти через любовь и страдания, предательство друзей и односельчан, быть в плену, служить в ополчении и в регулярных войсках, напрямую столкнуться с Тонькой-пулеметчицей, которая расстреляла более 1500 человек в годы войны. Но несмотря ни на что, пройдя через всю войну, Николай пронес в своем сердце любовь к своей Родине, он ни на минуту не сомневался, что враг будет разгромлен и все лучшее у него впереди. Татьяна всю войну жила в тылу, на ее долю выпало немало серьёзных испытаний, но она с честью их преодолела. Об этом вы узнаете из повести.

Эта книга – не просто рассказ о двух судьбах, в итоге сплетённых в одну, в рассказ о родителях автора органично вплетаются судьбы их родных и близких, жителей их села. Это книга о разных людях: о героях и предателях, о завоевателях, пришедших на русскую землю, о стойкости духа, верности идеалам и низменных, порочных, недостойных инстинктах и поступках, которые невозможно ни понять, ни простить.

«Цветы в огне войны» – это не только и не столько цветы, как таковые, которые лейтмотивом проходят через всё произведение, это, прежде всего, метафора, когда в роли цветов выступают девушки, женщины, дети. Много книг написано о боях, солдатах, их бессмертных подвигах. Но что было с простыми людьми? Как они прошли через этот ад, как выстояли? Эта повесть не только о фронте, солдатах, но и о другой стороне войны, о том, кого эти солдаты защищали, кем вдохновлялись, дорожили, к кому стремились вернуться, чьи молитвы их берегли.

Своего рода это «Война и мир» в новом изложении. В начале повествуется о мире довоенном, чем жил простой народ, как проводила свободное время молодёжь. В книге с любовью говорится о красотах родной природы, близких сердцу русского человека. Здесь это брянские места. Но каждый читатель может провести параллели со своей Родиной.

Потом все это в одночасье рушит война. Описываются тяготы и лишения, горе и страдания, которые пришлось пережить нашим родным и близким в те нелёгкие годы. Ведь война не оставила в стороне никого. Порой написано грубо, порой становится больно и страшно. Но это правда. И мы не можем её забыть, просто не имеем права!

Завершается повесть миром послевоенным, который был отвоёван солдатами и теми, кто был в тылу, в плену, в оккупации и испытал на себе зверства и бесчеловечность завоевателей.

Также войну и мир мы можем разглядеть и во время войны. Война – это сражения наших доблестных бойцов, а мир – то, что происходило в это время с мирными жителями, от чего избавила весь «русский мир» великая Победа, добытая такой дорогой ценой.

Интересно это произведение ещё и тем, что показывает жизнь, быт, чувства и времяисчисление православного русского народа. Год расписан в соответствии с церковными праздниками, в каждый из которых на селе заведены свои традиции, свои обычаи. Автор показал, насколько это органично, близко и понятно для нас. В книге, как в зеркале, находит отражение духовная составляющая русской души. Русский человек не отступает от своей веры. Ведь вера и сила духа – это тот фундамент, на котором строится сила, мужество, справедливость, гуманность, героизм нашего народа. Именно вера помогла нам выстоять и одержать победу над темными силами неприятеля. Именно с верой наш православный народ свершает все великие дела!

Это, действительно, серьёзное произведение, которое не оставит читателя равнодушным. Автор отдаёт дань памяти и уважения своим родителям и старшему поколению, народу-победителю, увековечивая детали истории, добытые из первых рук и первых уст. Особое значение это приобретает в наши дни, когда история превратилась в разменную монету, черное пытаются выдать за белое, предать забвению кому-то неугодные факты, исказить детали, подменить оценки.

А ведь история – она здесь, в таких вот семейных воспоминаниях, семейных архивах, бережно сохранённых и пронесённых через годы и десятилетия. Это наш вклад в дань памяти, которую мы отдаём нашим родным и близким, а также всем героям, отдавшим силы, положившим свои жизни к алтарю Победы, ради мирного неба и счастливой жизни своих потомков.

Предисловие

Ничто так не ласкает взор, как просторы родных мест… Нигде не дышится так легко, как на отчизне… Нигде звезды не светят так ярко. Нет большего счастья для русского человека, чем ощущать себя частью этих бескрайних просторов, нет большего источника силы, чем неспешное течение времени в спокойном величии родной природы. Земля, труд на земле – для нас это понятно и гармонично. Созерцать круг жизни и быть частью этого круга, почитать мудрость предков и следовать их обычаям, уважать родной Дом, хранить семейный очаг, верить – это все наше, свое…

Но самая большая наша сила – это сила любви. Любви к Родине, родителям, дому, очагу, любимому человеку, друзьям, детям, близким; любви, преданности и страсти ко всему, чем мы занимаемся. Именно эта любовь позволяет отдаваться на все сто процентов, именно она – источник ничем не подкупного чувства справедливости, верности и чести, которые не позволят русскому человеку предать свои идеалы, все то, во что он верит, даже под страхом гибели… Вот в чем загадка и в чем сила русской души…

В село Глинное, что на окраине брянского леса, пришла весна, снег сошел рано, и на дорогах зазвенели ручьи. Река Навля, оправившись после зимы, щедро несла свои воды, но после разлива уже постепенно входила в свои берега. Весна всегда приносила в эти места новую жизнь, новые надежды. В небе пролетали стаи птиц, возвращавшихся с теплых краев.

Обычный сельский домик. Возле дома ждет пернатых гостей скворечник. А угощает долгожданных гостей небольшого роста девчушка лет шестнадцати. Темные глаза и носик с горбинкой – она сама такое же олицетворение весны. Вроде бы еще и не взрослая, всегда с озорной улыбкой, но уже и не ребёнок – точеная фигура, приподнятая грудь, гармония и стать русской красавицы. Итак, она звалась Татьяной. Добрая, милая, трудолюбивая и не по годам умная девушка.

Таня очень любила скворцов и подолгу наблюдала за ними. По утрам птицы будили Таню своей трескотней и шумом, создавая ни с чем не сравнимое весеннее настроение. День ото дня становилось теплее и светлее на душе. Но больше скворцов Тане по душе были цветы. С ранней весны и до поздней осени она собирала невообразимые по своей красоте букеты и венки. Ни один праздник на селе не обходился без украшений, сделанных ее добрыми руками. И в каждый из них она вкладывала частичку своей души, каждый из них что-то символизировал.

Возле дома у девушки были великолепные клумбы и цветник, за которыми она бережно ухаживала. Таня с большой любовью и старанием их поливала и полола, следила за садом. А по утрам, открыв окно, вдыхала ароматы цветов и цветущих деревьев. Таня любила разговаривать с цветами, хвалила их, восторгалась вслух их красотой и изяществом. Иногда ей казалось, что цветы оживали, и она олицетворяла их со знакомыми людьми.

Татьяна была средней из трех дочерей председателя колхоза, Ивана Фирсова, и его жены Натальи. Старшая их дочь, Анна, была девушкой на выданье, красивая статная. Младшая, Машенька, двенадцати лет, была всеобщей любимицей, и во всем брала пример у своих сестер: училась у них шить, вышивать узором, ткать.

Жизнь у них была непростой. И не только потому, что приходилось много трудиться, но во многом от того, что отцу семейства, Ивану, приходилось нести ответственность и за своих односельчан. Он был порядочным и до глубины души справедливым человеком. А времена для таких людей настали тяжелые.

Часть 1

Татьяна Ивановна

Глава 1

Юность Татьяны Семья Фирсовых

Семья Фирсовых в эту мартовскую ночь так и не смогла заснуть. Тревожные мысли не давали покоя Наталье уже не одну неделю, а тревожилась она за своего мужа Ивана Фирсова, председателя колхоза – очень уж неспокойно последнее время стало на душе за него, да и сам он потерял покой.

Наталья с Иваном с вечера долго вспоминали свою жизнь, все тяготы судьбы, рождение девочек, как будто предчувствовали расставание, а так хотелось увидеть жизнь дочерей, внуков, да и сами еще были в силе, хотелось жить.

– Иван, наверное, ты поторопился раздать зерно людям за трудодни? – проговорила Наталья, глядя на задумчивое лицо мужа.

– Но как иначе, они ведь заработали, а что же они будут есть?

– Ты бы лучше о своей семье подумал, ведь и у нас муки хватит только до масленицы, а там хоть шаром покати, а ты все о людях! Да и Давыдов, председатель сельского совета, что-то на тебя зуб точит, я же вижу, и все за это зерно, скорее всего.

– Ладно, хватит, что-нибудь придумаем! Окрысился! Ему что, людей жалко, он что, о них печется? Ему главное – выполнять все приказы Сталина да райкома, следить за тем, чтобы они не нарушались.

– Ох, не к добру все это, Ваня, чует мое сердце, этот твердолобый Давыдов волком на тебя смотрит.

– Ладно, – буркнул Иван, – Бог не выдаст, свинья не съест – обойдется.

Нет, не обошлось. Наталья как в воду смотрела, женское чутье ее не подвело, да и говорить со своим мужем ей больше не пришлось.

Поближе к утру всех разбудил стук в дверь в сенцах. Наталья вскочила, разбудила Ивана, который только начал дремать. Вскочив с кровати, он крикнул: «И кто же это в такую рань к нам пожаловал? Кому не спится?».

Иван в одной исподней вышел в сенцы, дверь уже почти снесли с петель, раздавались грубые речи в адрес хозяев:

– Открывайте, именем Закона, это органы власти, есть дело! – кричали они.

Иван спокойно открыл дверь, на пороге появился председатель сельского совета Давыдов, с ним несколько человек в военной форме:

– Фирсов Иван Иванович, ты обвиняешься в антисоветской деятельности. У нас есть ордер на твой арест. Собирайся, на сборы дано тебе 15 минут.

Иван обратился к Давыдову:

– Кузьма, что это? Какая еще антисоветская деятельность, можешь объяснить?

– Мое дело было только показать твою хату, разберутся, надо было думать раньше, когда дела делал, – проговорил Давыдов, пряча глаза.

Иван сжал кулаки:

– И все-таки это твоих рук дело, это ты написал на меня.

Но ему не дали договорить, приказали быстро собираться и подчиняться приказам. Иван пошел в хату, стал собирать вещи, чекисты последовали за ним.

– Антисоветская пропаганда, газеты, листовки имеются в доме? Один из них порылся на столе, где лежали книги и тетради девочек.

Наталья, стоявшая в стороне, прижавшись к косяку, обомлела, побелела и только смотрела на мужа полными слез глазами, сердце отчаянно подсказывало, что это надолго, а может, и навсегда. Иван взял вещевой мешок, закинул его за плечо, подошел к испуганно сидевшим в кровати дочкам, поцеловал каждую из них, сделал наказ быть послушными и ждать отца. Затем подошел к жене обнял ее, вытер ее глаза и поцеловал.

– Не переживай за меня, я ни в чем не виноват, разберутся и отпустят, – с этими словами он вышел в сопровождении конвоя. Увезли Ивана на машине в районный центр.

Среди дочерей больше всего переживала за отца средняя дочь Таня, она очень любила его. Она долго лежала и плакала, думая о том, что же такое антисоветская деятельность, и за что обвинили ее отца.

Дед Гриша

Дед Гриша, отец Натальи Григорьевны, жил в своем доме с бабушкой Хворой, их дом был неподалеку. Семья у них с бабкой была очень большая. Наталья была их старшей дочерью, кроме нее было три сына и три дочери, внуков у деда с бабкой было не перечесть, но дед Гриша помнил всех по именам. Он всегда много времени проводил с детишками и передавал в этих житейских разговорах свою мудрость и обычаи.

Дед Гриша прошел Первую мировую войну, а воевал он с немцами на Германском фронте, поэтому умел изъясняться на немецком языке. Революционные события воспринимал по-своему, старался понять Ленина, но так и не понял Сталина. Он тяготился и скучал по старому укладу жизни – по его мнению, старый уклад был справедливым по отношению к крестьянам. Он так и не смог принять образовавшиеся колхозы, хотя внешне это ни с кем особо не обсуждал – времена были сложные.

С особым отцовским чувством он относился к старшей дочери Наталье, уважал ее мужа Ивана за заботливость и трудолюбие, но не одобрял его согласия стать председателем колхоза, когда его выбрали люди на эту должность. Когда однажды поутру дед узнал об аресте зятя Ивана, сразу же отправился в дом к Наталье. Они сели за стол в горнице, и Наталья со слезами на глазах рассказала о том, что произошло в ту ночь.

Дед Гриша ответил:

– Да, это все Кузьма Давыдов, это он настучал в НКВД. Слышал я, был у них конфликт из-за зерна. Давыдов не разрешал выдавать, а Иван настоял на своем, он справедливости хотел. Но не нужно было идти наперекор ему, ведь такое указание было сверху дано.

Дед Гриша глубоко задумался, и долго сидел, молча. А после, раскрасневшись, парировал:

– Надо же, Сталин лютует, наставил везде таких Давыдовых. Работайте крестьяне, а если пикните – капут вам. Забирают, сажают умных, деловых, самоуверенных людей по всей стране, и это когда Гитлер всю Европу топчет ногами. Того и гляди, скоро и к нам придут немцы, чтобы покорить нас, непокорных и бедных, – разошелся не на шутку дед Гриша, – Кому защищать нашу Родину придется? Да опять же, простой солдат возьмется за оружие, а руководители только и думают о власти.

Так рассуждал дед Гриша рядом с дочерью, которую только что разлучили с мужем, и только за то, что он решил наперекор власти накормить народ в своем колхозе:

– Ничего, дочь, да поможет нам Бог, и твой Иван вернется домой. Будем ждать терпеливо, терпения нам не занимать, буду вам помогать.

Но Иван домой так и не вернулся – он был сослан на Соловки в Гулаг, там и сгинул.

Знамение

Однажды Таня со старшей сестрой Анной собрались в лес за весенними цветами. Погуляв по опушке, они углубились в лес, набрали по букету подснежников и бобриков и стали возвращаться домой. Вдруг, откуда ни возьмись, тишину нарушил сильный грохот. Подняв глаза к небу, они увидели низко летевший самолет, и его полет был более, чем странным. Он то поднимался вверх, то опускался вниз, и они видели в кабине летчика. Девочки удивились и в то же время обрадовались этому необычайному зрелищу, в их местах это было чудо из чудес.

Вдруг послышалось фырканье, рычание мотора и самолет стал падать с небольшой высоты на поляну. Пытаясь посадить самолет, летчик делал все возможное, но удар о землю был очень сильным. Девочки сразу же увидели людей, бегущих со стороны села, среди них был и дед Гриша, появился и председатель Давыдов. Люди испуганно остановились поодаль, а Давыдов с мужиками стали открывать кабину. Они вытащили летчика и положили его на землю, он был жив. По приказу Давыдова прибыла подвода, запряженная лошадью, летчика уложили, укрыли и отправили в районный центр, в больницу.

Тане было очень жаль летчика, он то открывал, то закрывал глаза, но не шевелился, она подошла к телеге и незаметно положила букетик рядом с головой летчика, пожелала ему в мыслях выздоровления. Летчик это заметил, глаза его благодарно засветились, он улыбнулся, и, как показалось Тане, его губы что-то прошептали.

Дед Гриша был неподалеку, завидев внучек, он подошел к ним. Таня спросила его о самолете, откуда он здесь и почему упал.

– А кто его знает, может, это учения были, или с курса сбился, может и техника отказала или топливо закончилось – все может быть.

Шаркающими шагами мимо прошла бабка Стеша. Услышав их разговор, она проговорила: – Нет, Гриша, здесь не все так просто, эту железную птицу нам послал сам Господь, а вещует она нам что-то нехорошее. Чует мое сердце, попомните мои слова, – прошамкала бабка Стеша и пошла в деревню.

Эти слова бабки Стеша будто врезались в сознание Тани, она это запомнила.

Самолет находился под охраной сторожа несколько дней, после чего два трактора увезли машину в район.

Сельские будни и праздники. Весна. Сватовство

Вступила в свои права весна, кругом все зацвело. Распустились и зацвели черемуха, сирень, яблоня, вишня, что обещало к тому же хороший урожайный год. Крестьяне в полях посеяли рожь, пшеницу, кукурузу, горох, теперь нужно было растить, поливать, пропалывать.

Каждая семья сажала много картошки, это было основное блюдо крестьян. Мужчины вспахивали на лошадях землю, нарезали борозды плугом. По свежевспаханной борозде первыми бегали вороны, выискивая червяков. Ребятишки с удовольствием бегали по свежевспаханной борозде, наперегонки босыми ногами. Картошку старались посадить в свежую землю, этим занимались в основном женщины и дети. К вечеру, после посадки накрывали столы прямо в саду, под деревьями, отмечали посадку картофеля со стопочкой самогонки.

В семье Натальи в этом году было не до веселья – от Ивана уже полгода не было никаких вестей; им было не до песен и смеха, работали молча, сосредоточены каждый на своих мыслях.

Ранней весной бабка Хвора приносила из леса сочную черемшу, только она одна знала места, где росла черемша, и кормила почти всю деревню первыми витаминами из леса. Девочки приносили из леса щавель для супа и пирогов.

К концу июня все, кто может, отправлялись с лукошками за земляникой, это были первые витамины для детей, да и взрослые наслаждались вкусными дарами леса. Вдоль лесных дорог, на опушках, на лесных полянках краснели ягодки и звали за собой в лес. Это была также красивая пора и для молодежи. После танцев, разделившись на пары, они прогуливались по цветущим садам, наслаждались теплом, звездами и ароматами деревьев.

Однажды в пятницу, это было аккурат перед войной, соседка Арина сообщила Наталье, что видела, как приодетые мужики семейства Зверевых, отправились сватать Дуняшу Комогорову за своего сына Сергея. А главные сваты – деды Сибиль да Борма – известные шутники, весельчаки, да любители выпить за чужой счет, но в деревне славились тем, что знали ритуалы сватовства, поэтому их часто приглашали.

По пути к дому они заметили, что люди уже вышли из домов – в деревне шило в мешке не утаишь, все знают про всех все! Войдя в дом, они сразу почувствовали, что здесь их ждут, но обычаи есть обычаи. Дед Сибиль начал разговор издалека, как старый лис:

– Доброго здравия, дорогие хозяева и хозяюшки, вот проходили мимо и решили заглянуть к вам, погутарить о том, о сем.

В дом зашел хозяин Никифор Комогоров, это был кряжистый, невысокого роста, настоящий русский мужик с бородой, рядом с ним стояла его жена, Марфа.

– С чем пожаловали добрые люди? О чем хотите поговорить? – начал разговор Никифор.

– Да вот, кой какой товар есть у нас, да и у вас, как мы знаем, имеется хороший товар, давайте поторгуемся. Наш добрый молодец Сергей просит руки вашей дочери Дуняши, что вы нам скажите? Парень у нас хороший, работящий, сильный, вот только жены ему не хватает, – стал нахваливать жениха, дед Борма.

Никифор произнес: «Знаем мы Сергея, да, хороший парень. А вот согласна ли Дуняша? Сейчас мы ее и спросим».

Вышла Дуняша, одета она была в льняное расшитое платье с кокошником, на плече тугая длинная коса, лицо покрыто свежим румянцем.

– Согласна ли ты, дочка, выйти замуж за Сергея Зверева?

Дуняша покраснела, опустила голубые глаза и ответила:

– Да, папенька, я согласна.

– Вот и хорошо, дети мои, совет вам да любовь! А по обычаю мы сейчас сядем за стол, всё обговорим, обсудим и отпразднуем это событие.

Андрей, отец Сергея, вытащил и поставил бутылку на стол, Марфа накрыла стол с угощением, последовала и вторая бутылка, как полагается. Разговор затянулся, деды уже начали вспоминать гражданскую войну. Наговорившись, решили расходиться, а свадьбу не откладывать, сделать ее в субботу. Итак, сватовство состоялось и свадьбу наметили на следующий день. Почему так срочно? Ждали со дня на день повестку Сергею в армию.

Свадьба-разлучница

Назавтра был назначен день свадьбы. Дом Зверевых стоял неподалеку от дома невесты и в обоих домах шли бурные приготовления к свадьбе. Прямо в саду устанавливали столы, лавки, делали навес. Отец Андрей обходил дома и приглашал гостей. Получила приглашение и Наталья с дочками. Она решила сходить поздравить молодых, хотя на душе было неспокойно и тяжко. Анна была подружкой Дуняши, уже с раннего утра убежала наряжать невесту, заплетать косу, провожать невесту к жениху.

Невесту нарядили в белое льняное свадебное платье, пышное, с кружевами, волосы красиво уложили и прикрепили прозрачную фату. Подружки нарядились в свои самые красивые, нарядные платья, у каждой на голове был венок, который сплела Таня.

Таня сбегала на луг, набрала охапку полевых цветов, сплела красивые венки – в этом деле во всей округе ей не было равных, она вкладывала в каждый венок всю свою душу, так хотелось угодить подружкам невесты.

Маша и Таня помогали наряжать лошадь с упряжкой, на которой будут кататься молодые. В гриву гнедой лошади вплетали разноцветные лоскутки, цветочки, затем украсили сбрую и повозку. Под дугой прикрепили колокольчики с красным бантом, которые звонко звенели при езде.

За полдень на повозку уселись жених Сергей, гармонист Коля Седик и лучший дружок Матвей. Зазвучала веселая гармонь, и ребята поехали выкупать невесту. По дороге за невесткой, жених забежал в сельсовет обговорить регистрацию брака, заявление они с Дуняшей подали месяц назад. Увидев Кузьму Давыдова, Сергей подошел к нему и напомнил, что регистрация намечена на два часа дня. Давыдов сидел, уткнувшись в газету. Подняв голову и глядя на вошедшего, он недовольно заговорил:

– Сергей, я слышал, вы собираетесь венчаться в церкви? Я вот что тебе скажу на это: или венчайтесь, или регистрация в сельском совете – выбирайте что-нибудь одно. Насколько я знаю, Дуняша Комогорова – комсомолка, и разговор с ней после венчания будет особый, будем разбирать ее на уровне Райкома комсомола, поэтому предлагаю вам регистрироваться по Закону времени.

Сергей выслушал его и вскипел:

– Я не собираюсь вступать в комсомол, но венчание для нас очень важно, и мы от него не откажемся.

С этими словами он вышел из сельсовета и пошел к упряжке. Компания дружно отправилась к дому невесты.

В доме невесты их уже поджидали, но традиции нужно было соблюдать. Для начала Сергей отдал подарки родителям, затем стали оглядываться в поисках невесты, но ее не было видно.

– Где же наша невеста? – воскликнул Сергей.

– А ты поищи ее, может быть, сначала выкуп дадите, ведь невеста то, красавица!

Друзья бросили несколько звонких монет под ноги стоявшим людям, и они продвинулись дальше. Таня, видя, как озирается жених, шепнула ему, что невесту нужно искать за колодцем.

Сергей бросился во двор, за колодцем он увидел свою невесту, они бросились друг к другу в объятия. Подошла мать Дуняши с иконой Богородицы, благословила их, затем поднесли каравай, от которого они откусили хлеба, что означало начало их новой, совместной жизни. Сергей схватил ее на руки, и понес через ржаное поле к свадебной упряжке, на ходу целуя ее, усаживая поудобнее, затем заскочил на ходу сам, и понеслись. Заиграла весело гармонь, и они поехали к дому жениха, за ними пешком отправились родители и гости.

По пути к дому упряжка то и дело останавливалась – люди постоянно перегораживали дорогу, требуя выкуп за невесту. Сергей щедро бросал монеты направо и налево, одаривая всех. Перед домом молодых встречали родители жениха, в руках матери была икона Богородицы, молодые получили благословение, и жених на руках внес невесту в свой дом.

Гости подходили, чинно рассаживались за столы под навесом, началось свадебное застолье. На столах по русскому обычаю было много всякой снеди и закусок: заливное, куры, картошка с гусятиной, сало, грибочки, солонина, винегрет, и конечно же, самогонка, русский квас, весенний березовый сок.

После первой рюмки начались поздравления молодых, тосты, дело дошло до подарков. Крестная мать Дуняши подходила к каждому, гостю наливали стопочку, а после этого гости дарили молодым подарки: льняное полотенце, одеяло, покрывало, разную мелкую утварь, посуду, клеенку, курей, гусей на разведение хозяйства. Родители же копили деньги для молодых заранее и объявляли это на свадьбе.

Затем все кричали: «Горько!». Молодые целовались на счет: «Раз-два-три-десять…». Все кричали и хлопали в ладоши, наполняя свои стопки и стаканы.

Зазвучала гармонь, запели песни – а петь в деревне любили и умели от малого до старого – затем пустились в пляс, пели частушки, плясали барыню с выходом до позднего вечера.

К вечеру прибыли с другой деревни братья Жаворонковы, узнав о свадьбе. Один из них имел виды на Дуняшу, компания стала заводить местных парней, говорить разные пошлости. И неизвестно, чем бы это кончилось, но вмешался отец невесты и разогнал приезжих дубинкой.

Ночи еще были прохладные, от реки стелился туман, как будто землю накрывало одеялом.

Было уже за полночь, гости стали расходиться по домам, а в это время пожаловал на свадьбу председатель Давыдов. Оглядевшись, он сразу увидел Наталью и подошел к ней:

– Ну что, Григорьевна, веселишься на свадьбе? А ты помолодела, а может станцуем?

– Нет, Кузьма, танцуй со своей женой, а у меня муж есть, и я жду его. А то, что его нет с нами, это только твоя работа, – Наталья стала злиться, – но рано или поздно справедливость восторжествует, и он вернется домой. А ты не подходи ко мне, и держись от меня подальше, – резко повернувшись, взяла Машу за руку, и они зашагали домой.

– Ну, это мы еще посмотрим, гордая какая! Это мы еще увидим, – прищурив недобро глаза, сквозь зубы прошипел Давыдов, – жди своего умника, вернется он, как же. Враг он советского народа и точка.

Таня увидела, что мать махнула ей рукой идти домой, она уже собралась, но, откуда не возьмись, перед ней вырос Вовка Косов. Мать строго посмотрела на Таню и еще раз позвала домой. Вовка попытался оставить Таню, приглашал прогуляться, но она решила идти домой. Володя махнул рукой и скрылся в тумане. Старшую сестру Аню провожал Саша, они долго шептались, люди поговаривали, что следующая свадьба будет у них.

Наталья с дочками подошли к дому, Таня задержалась у крыльца, глядя на звезды, которыми было усеяно все небо. Небо было ясное, стояла тишина, и вдруг над головой неожиданно раздался крик птицы. Таня задумалась:

– Наверное, она нам какую-то новость принесла, может, папа вернется, но какой-то очень резкий крик был, не к добру это.

Дома в постели Таня еще долго ворочалась, вспоминая сегодняшний вечер, неожиданное появление Вовки Косова, еле уловимые намеки на дружбу, но сердце ее не билось при воспоминании о нем. «По-видимому, это все же не любовь», – подумала Таня и заснула. Перед сном она услышала, как звякнула калитка и вернулась Аня. Снилось ей, как будто черная птица превратилась в большое, черное одеяло, которое накрыло все село. Сон оказался вещим. 22 июня 1941 года началась война.

Глава 2

Начало войны. Оккупация

Объявление войны

Проснулась Таня от тревожного разговора деда Гриши с матерью. Из их разговора Таня поняла, что этой ночью немцы напали на нашу страну, началась война.

– За что?! Почему они напали на нашу землю? Война? – эти слова заставили содрогнуться все тело, потемнело в глазах, – Как же так! Вчера еще было все тихо и спокойно, веселились на свадьбе, сегодня у Сергея с Дуняшей должно состояться венчание в церкви. А здесь война…

Дед Гриша сказал, что прискакал с вестью посыльный из военкомата и доставил повестки мужикам на войну. Собираются у сельского совета в полдень, нужно пойти послушать, что будут говорить. Наталья, сокрушаясь, оделась и пошла с дедом, Таня быстро собралась и побежала следом за ними.

У сельсовета они увидели большое скопление людей, новость по деревне распространилась с быстротой молнии, люди тянулись со всех домов, ведь это касается каждой семьи. Рядом была привязана взмыленная черная лошадь, по ее виду было заметно, что ее гнали галопом с этой страшной новостью. На крыльце стояли председатель сельсовета и человек в штатском с повестками в руках. Давыдов призвал людей к тишине и зачитал важное сообщение от информбюро.

– Товарищи сельчане! Сегодня в 4 часа утра на нашу страну напали немецкие оккупанты и объявили нам войну. Они хотят захватить нашу страну, убивать наших мирных граждан. Но мы не позволим им это сделать, мы будем защищать нашу Родину, мы дадим яростный отпор немцам. Сейчас посыльный зачитает список призывников и вручит им повестки.

Среди призывников прозвучало и имя Сергея Зверева, у которого на сегодня назначено венчание в церкви, но никто этого не заметил, лишь только дед Сибиль в толпе крикнул о венчании Сергея.

Давыдов резко оборвал деда:

– Какое к черту венчание! Оставить всякие предрассудки! Призыв Зверева остается в силе, времена наступили другие. Все уклонившиеся от призыва будут сурово наказаны по закону времени. – затем громко прокричал, – Все, кто получил повестки, через час сбор, на этой площади будет построение.

Давыдов повернулся к красному флагу и сказал: «Мы с честью отдадим долг нашей Родине!».

Люди стали быстро расходиться, некоторые завернули к Зверевым, чтобы посидеть вместе за столом и обсудить услышанное. Все понимали, что вчерашняя свадьба превратилась в проводы на войну жениха и многих односельчан. Мужики налили самогонки по стопкам и произнесли тост: «За нашу Родину! За быструю победу, над немцами!».

Все были уверены в скорой и быстрой победе! Заиграла гармонь, и Алеша красивым голосом запел военную песню, ее тут же подхватили:

– Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает, врагу не сдается наш гордый варяг…

Но, к сожалению, все понимали, что час на сборы, который им дали, скоро закончится и, попрощавшись, бросились по домам.

В назначенное время призывники, а их было 25 человек, построились у сельского совета, для их отправки стояли обозы с лошадьми. Матери провожали своих сыновей, жены мужей. Расставания, слезы, прощание, страх перед неизвестностью… Что с ними будет… Никто ничего пока не знал.

Дуняша и Сергей медленно шли, взявшись за руки, невеста поменяла свадебное платье на простое, но оно было белого цвета и выделяло их из толпы. Дуняша прижалась к Сергею, Сергей целовал ее заплаканные глаза. Он пытался успокоить Дуняшу, говорил, что скоро вернется, ведь так случилось, что именно их свадьба превратилась в прощание и принесла весть о войне. Они смотрели друг другу в глаза и не могли оторваться, шептались о жизни, о ребенке, которого они втайне ждали, ведь Дуняша была на третьем месяце беременности, это был их секрет, об этом пока никто не знал.

Таня подошла к ним, сунула Сергею в руки букетик цветов и пожелала скорейшего возвращения и счастья им обоим. За осиновским дубом молодые обнялись, Сергей последний раз поцеловал Дуняшу, подбежал к родителям, быстро обнял мать, отца и побежал за обозом, больше не обернувшись. Молодая жена еще долго стояла и махала ему белым платком, то и дело, вытирая бегущие слезы. Им не удалось познать совместное счастье влюбленных, оно оборвалось в самом начале.

Обоз отправился в сторону Навли, на ходу в него заскакивали мужики, женщины кричали, махали, обещали ждать и молиться за них.

Кто-то запел: «Как родная меня мать провожала, тут и вся моя родня набежала», – гармонь подхватывала его голос, и люди, грустно смотря вслед уходящему обозу, присоединились и стали подпевать.

Мужчины-солдаты уходили на войну, которую никто не ожидал, уходили дать отпор врагу, многие из них больше не вернутся домой. Русские солдаты победят, но какой ценой достанется им эта победа, мы узнаем позже.

Смятение. Тревога. Пустота

Село Глинное проводило на войну первую партию мужиков. Жизнь в селе шла как обычно, но чувствовалось, что произошел перелом во всем. Люди продолжали работать, дети ходили в школу, но делали это без вдохновения и радости, на душе у всех была тревога и неизвестность. Призыв на войну стал делом обыденным, но уже без пафоса и торжества. Мужики уходили воевать, покидая свои семьи. Все с нетерпением ждали скорой победы, но по сводкам информбюро и рассказам деда Гриши новости были с каждым днем все тревожнее и тревожнее: «Пока что враг теснит наших во всех направлениях… Советская армия отступает… Немецкие войска захватывают наши города, наши территории».

Наталья с отцом сидели и обсуждали текущие новости:

– Все может быть, дочка, немец долго готовился, у них много оружия, техники, рвутся они к Москве, ведь Гитлер затеял войну с целью завоевания нашей страны. Да, простому народу будет очень тяжело, но ничего, переживем.

Ушёл на фронт и Володя Косов. Прощание с Таней было недолгим, он обнял Таню крепко и поцеловал в губы. Хотя раньше Таня не позволяла себя целовать, она не стала отбиваться, а приняла этот поцелуй как дань своей Родине. Володя на прощание сказал ей:

– Жди меня, Танюша, я вернусь к тебе обязательно, вернусь победителем!

Таня подала ему в руки букетик цветов со словами:

– Пусть тебя хранит Господь, а мои цветы будут талисманом, согревают теплом и светом.

В этой же группе ушел Саша Михалев, жених Анны, старшей сестры Тани. Он стоял, обнимая Аню, просил ждать его: «Вот увидишь, если кто-то сильно ждет и любит, то ничего не случится, я обязательно вернусь».

Таня подошла и сунула в руки сестры свой букетик-талисман на удачу со словами:

– Передай мой букетик Саше, он поможет ему.

– Вот и отдай ему сама. Ты ведь у нас цветочная фея, и цветы из твоих рук обладают силой, мы это знаем.

Саша улыбнулся:

– Спасибо Таня, но я же не барышня кисейная с букетиком, я иду на войну.

Но цветочки взял и пристроил их к рюкзаку.

Попрощавшись, ребята побежали за строем, оглядываясь на девушек и махая руками. Они отправились в неизвестность воевать за победу.

Здесь же неподалеку стоял отец Александр, в руках он держал икону Божьей матери, как бы освещая их путь молитвами за скорую победу над врагом, за возвращение солдат на Родину. С тех пор село как-то опустело, почти не стало слышно мужских голосов, в основном всем руководили бабы.

Все реже стали видеть председателя Давыдова, а в начале сентября он и вовсе исчез. Все тревожней с каждым днем были новости с фронта, а приносил их, как всегда, дед Гриша: «Немец за три месяца войны захватил западную часть нашей страны. Захватил и наш областной город Брянск, много наших районов, того и гляди скоро появится в наших местах».

Наступила осень 1941 года, люди, как всегда, готовились к зиме, пополняли припасы в погребах, ведь впереди зима и ее нужно было пережить.

Трудились как никогда дружно и слаженно, больше молчали, лица у всех сосредоточенные, мало шутили, трудились от мала до велика, но многое ложилось на женские плечи. Накосили и заложили в стога сено для скотины, убрали с полей картошку и капусту, заложили семенную картошку, завезли и заготовили дрова на зиму. Женщины наносили ягоды, грибы из леса, насушили трав на чай.

По воскресеньям в церкви шли богослуженья, сурово и строго, чувствовалось военное время во всем. Над селом Глинное часто пролетали немецкие самолеты, натужено и грозно гудя. В основном, это были немецкие самолеты-разведчики, наших среди них не было. Отдаленно были слышны артиллерийские разряды, по ночам небо озаряли вспышки.

Поначалу еще работала почта, письма от солдат приходили регулярно, эти письма приносили радость в дома, их перечитывали много раз, девушки прижимали к сердцу, целовали каждую строчку. Но часто раздавался плач и слезы, а это означало, что в дом принесли похоронку.

Таня и Аня тоже получили письма от своих парней. Они писали, что уже воюют, письма были короткими и сухими. О любви в треугольничках было написано только в конце, коротко и с надеждой. Иногда в письмах было непонятно и тревожно – значит, скоро в бой, и лирика не шла в голову бойцу.

Вскоре почта перестала работать, это было плохим известием для всего села, ведь люди ждали письма, жили ими. С сельского совета был снят красный флаг, портрет Сталина, да и сам председатель Давыдов давно не появлялся в деревне.

Чего ожидать никто не знал, но догадывались, ведь на арену стали выходить те, кто стал радоваться приходу немцев, их люди называли оборотнями. По селу важно расхаживал Алеха Колтунов, Окунь, даже хромота его стала не так заметна. Он пытался подозрительно высматривать дома, присматриваться к людям.

Дед Гриша поговаривал: «Ждут своих хозяев, как ворон крови».

«Придет новый хозяин фюрер – и коммунякам конец!» – так они рассуждали, – «Вот тогда и заживем новой жизнью!».

В конце августа по деревне поползли слухи о том, что немцы уже в Брянске, захватили почти всю Брянскую область, скоро будут в Навле и у нас, в Глинном. Люди чувствовали страх и тревогу в сердце, каждый день они молились Богу о том, чтобы быстрее закончилась война, и отказывались верить в то, что увидят немцев в своем селе.

В начале сентября стали появляться обозы с ранеными бойцами Красной Армии. Пришли разведчики в попытке узнать, есть ли немцы в этом селе, кто председатель. Большое количество раненых солдат разместили в клубе, сельсовете. Раны были разного характера и требовали срочной медицинской помощи: обработки ран, перевязки. Этим занимались санитары и медицинские сестры, которые прибыли вместе с обозом.

Тане всегда нравилась работа медсестер, она старалась чем могла помочь раненым и санитарам, подбодрить, вселить надежду. Она собрала осенние букетики и раздала медсестрам, раненым бойцам, с пожеланием счастья, терпения, веры в хорошее. Все улыбались и благодарили Таню за милосердие и доброту.

Несколько вечеров Таня помогала медсестрам. Работы было так много, что они рады были помощи этой милой юной девушки. К ней обратился раненый боец, вбреду назвав ее своей дочкой Тосей:

– Дай мне твою руку дочка, какая она у тебя теплая, родная.

Он был тяжело ранен в голову, бинты не успевали менять от крови.

– Не обижайся на меня, я защищал Родину, бил врага… – речь его оборвалась, и он потерял сознание.

На утро Таня узнала, что он умер, не приходя в сознание. Рано утром наши старики унесли на кладбище еще одного умершего, помечая могилы неизвестных. Таня положила на могилку букетик цветов, помолилась за них Господу, чтобы он принял их души на небеса.

Ближе к покрову обозы перестали привозить раненых в село, немцы были уже на подходе, они орудовали в Кокоревке, Алтухово. В Глинное немцы пришли в ночь под Покров, 14 октября 1941 года, даже не подозревая, что это престольный праздник.

Наталья с утра управлялась по хозяйству, затем стала накрывать праздничный стол, приговаривая про себя:

– Где же ты, мой Ванюша, давай поторапливайся, вместе сядем за стол, всей семьей, как бывало раньше, скучаю я по тебе. Все мы скосили в поле, убрали, заложили в зиму, заготовили припасы, теперь будем отмечать Покров Пресвятой Богородицы.

Тане вспомнились праздничные дни Покрова. Праздновали по обычаю два дня, утром все шли в церковь на службу, утренний звон колокола привлекал всех своими перезвонами. Церковь была убрана в осеннем стиле: букеты осенних цветов, большие ветки рябины, ветки с разноцветными листьями.

Пел церковный хор, это было настолько завораживающе, что казалось, их пение улетало вверх, под свод купола, а оттуда в небо к ангелам. Таня молилась, стоя рядом с сестрами, она поднимала глаза вверх, ей казалось, что душа ее улетала.

Возвращаясь домой из церкви, Наталья с Иваном и дочками накрывали стол, на столе по обычаю гусь, запеченный в духовке, холодец из гуся, хрустящие грибочки, соленые огурцы, помидоры, сало, картошка вареная и, конечно же, водка или самогонка, которую в этих местах умели делать добротно. Обязательно пекли пироги с разной начинкой, но особенно все любили брусничный мамин пирог. Приходил дед Гриша с бабкой, сестры и братья с детьми.

Молодежь часто шла на большой луг, там они играли в лапту, в салки, собирались кружком, пели песни под гармонь, плясали, встречали закат и шли по домам, чтобы успеть вкусно поесть за столом.

Все это вспомнила Таня, глядя как мама приговаривала, готовя и накрывая на стол.

Пришел дед Гриша, сели, налили в рюмки, но выпить не успели – раздался тревожный сильный стук в двери, в избу вбежала с испуганными глазами соседка, тетка Настя:

– Вы празднуете, а в деревню вошли немцы, – выпалила она и как-то сжалась вся и заплакала.

– Где они сейчас? – спросил дед.

– Они идут сюда через мост со стороны Кокоревки.

– Пойду я сам, хочу их увидеть первым, взглянуть на этих молодчиков, в их глаза фашистские.

Дед Гриша направился на улицу.

Власть захватчиков в селе

Напротив дома Гаврилы, на лугу, дед увидел большое скопление людей. Они непроизвольно стояли группами, тихо говорили между собой. Кто-то был рад приходу немцев, кто-то пришел из любопытства и страха, но были и ярые противники фашистов. Здесь очень хорошо просматривалась дорога, все видели движущуюся колонну немцев. Они вышли из леса и стройным шагом двигались по мосту к селу. Этот деревянный мостик разбирали перед разливом речки весной, а когда река снова входила в свои берега, собирали вновь. Так получилось, что подготовили мост к приходу немцев. Они въехали в село на машинах, мотоциклах, их становилось все больше и больше. Уже была слышна громкая немецкая речь, хохот и бряцанье автоматов. Солдаты были обвешены оружием, гранатами и хорошо экипированы.

Из машины важно вышел офицер, он оглядел присутствующих жителей. К нему сразу подошли те сельчане, которые ждали немцев. Среди них были предатели народа: Денис Волков, Тарас Лазутин, Милак Анюхин, Васька Окунев. Немцы имели переводчика, он обратился к мирным жителям, чтобы они услышали новых хозяев.

Дед Григорий плюнул в их сторону:

– Предатели сразу повылазили, как саранча из своих нор, чтоб вам худо было! – заругался он.

Денис Волков поклонился в пояс немцам, сказал, что готовились и ждали, давно хотели смены режима, вот дождались и готовы сотрудничать. Переводчик слабо владел русским, но все же переводил с ужасным акцентом, смешно коверкая русские слова.

– Мы назначаем Волкова Дениса старостой, вместе мы устроим здесь свой порядок. Все, что мы скажем, должно неукоснительно соблюдаться и выполняться все наши распоряжения, – переводил переводчик.

– Сейчас староста поможешь нам разместить по домам наших солдат, для штаба нужно подобрать самый хороший дом, – закончил свою речь офицер.

Новый староста предложил свой дом офицерам, там им будет тепло и уютно.

Между тем, к группе непримиримых подошел немецкий солдат, он был в кепке, рукава на гимнастерке были засучены по локоть. Солдат вытащил из кармана губную гармошку и стал наигрывать, затем оглядел всех, выбрал глазами молодую девушку, подошёл и стал рядом. Этой девушкой была Таня. Он протянул ей свою руку и на ломаном русском языке произнес:

– Май имя Ганс, а твой имя? Таня отпрянула к деду Грише.

Тут раздалась команда сначала на немецком, затем на русском языках:

– Всем разойтись по домам, не собираться группами, объявляется комендантский час, после 21.00 не появляться на улицах.

Люди быстро повернулись и пошли по своим домам, дед Гриша с девочками пошли к дому Натальи. Стол был уже убран, о празднике уже никто и не вспоминал, времена поменялись. Наталья с отцом не успели обсудить то, что увидели, как в дверь раздался резкий и требовательный стук. Открыв, они увидели старосту Волкова и взвод солдат.

– Фирсова Наталья, в этом доме мы размещаем взвод солдат, приготовить все для ночлега, – требовательно отчеканил новоизбранный староста.

– А я не приму столько солдат, у меня дочери, – попробовала сопротивляться Наталья.

– Это приказ коменданта и старосты, не советую тебе спорить, – рявкнул Волков.

– А если я не соглашусь? Я не слушаю такое начальство, – стала в позу Наталья.

– За невыполнение приказов знаешь, что тебе будет? Тебе зачитать этот приказ? – Волков смотрел на ее вытаращенными глазами.

Солдаты стали понимать, что идет сопротивление, и один из них поднял автомат и направил дуло на Наталью. Наталья не на шутку перепугалась:

– Ладно, идите вы к черту, заходите в дом, вы же теперь новые хозяева.

Девочки испуганно прижались к забору, а солдаты рванулись в дом первыми, в грязных сапожищах по намытым чистым полам. Староста Волков самодовольно посмотрел на девушек, хмыкнул и направился с другими солдатами к соседнему дому. По селу то там, то здесь раздавались крики гусей, кур, визг поросят, это говорило о том, что новые хозяева захотели ужинать свежениной.

Солдаты не обращали внимания на хозяев дома, как будто их не существовало. Вломившись в дом, они снимали автоматы и ставили их под божницу, в красный угол. Божья матерь смотрела на все это с осуждением, так казалось домочадцам. На кровати бросали свои шинели, котомки, каски, громко говорили и хохотали.

В доме Натальи к печке подошел немец, отвечавший за кухню, сгреб все сковороды, кастрюли и начал растапливать печь, но у него не получалось, спросить он не мог, так как не знал языка. Тогда он вышел с топором во двор, нашел смолистую доску и стал колоть мелкие щепки. Наталья ахнула, увидев, что он делает, но немец посмотрел на нее так, что она решила не связываться с ним. Печь ему удалось растопить, и он стал готовить, выставив свои банки с тушенкой и крупой.

Один из немцев пошел шнырять по двору, выискивая что-то для себя.

Наталья многое припрятала за овином, в ровке. Увидев корову, немец подошел, погладил ее по спине, хотел взяться за вымя, но корове это не понравилось, и она нагнула рога. Немец подозвал хозяйку и показал жестом, чтобы подоила корову и принесла им молока. Наталья показала ему на жестах, что не время еще, но немец дотронулся рукой до пистолета, давая знать, что любые отказы выполнять приказание, будут караться. Хозяйка взяла подойник и села доить корову, немец тем временем подошел к борову, пнул его ногой, но боров не обратил на это внимание. Немного поразмыслив, немец решил оставить его на будущее, а сам стал хватать кур с насеста.

Он не знал, что петух у Натальи был очень драчливым и мог клюнуть при случае, если ему что-то не понравится. Петух стал летать вокруг немца, устраивая переполох, защищая своих кур, в один момент петух чуть было не клюнул немца в глаз, но Наталья вовремя подскочила, поймала петуха и заперла его в чулан. Немец заругался, схватил в руки топор, стал гоняться за курами, поймал двух куриц и отрубил им головы. Солдат забрал молоко, затем показал на кур, давая понять, чтобы хозяйка разделала их.

Справившись с делами, с камнем на душе Наталья вернулась в дом. Быстро покормив девочек, она велела им залезть на печь и не высовываться – неизвестно, что можно ожидать от непрошенных гостей.

Вдруг Наталья вспомнила, что забыла снять со стола новую праздничную клеенку, по тем временам это был самый большой дефицит, она стала беспокойно поглядывать и искать подходящий момент, чтобы забрать ее. Она понимала, что горе, война, здесь уже не имеет значения клеенка, но она помнила о святости своего дома, и сердце разрывалось от вида того, что уже произошло, а что еще будет впереди!

Между тем, немцы собрали свой стол, на столе стояли бутылки с водкой. Доставая из буфета стопки и стаканы, они обнаружили графин с водкой, который даже не успели начать Наталья с отцом, поставили на стол и его. Также немцы поставили на стол гильзу от снаряда с фитилем и зажгли фитиль. Они пили водку, закусывали, громко разговаривали, смеялись, не обращая внимания на ночь.

Наевшись досыта, они валились на кровати, не раздеваясь. Одного солдата выставили на улицу часовым. Остальные захрапели на все голоса, и вроде можно было успокоиться и поспать хоть немного. Но через какое-то время Наталья услышала, что кто-то забирается на печку, где спала она с девочками. Наталья рванулась вперед, загораживая собой дочерей, и увидела рыжего солдата, который еще с вечера приставал к Анне, старшей дочке, с вопросами, пытался говорить с ней по-немецки, но Аня быстро ушла и не появлялась на его глаза. И вот ночью он решил разыскать Анну, чтобы утешить свою грязную пьяную блажь. Не видя ничего перед собой, он шарил руками и старался нащупать девушку. Наталья вскрикнула:

– Кто здесь и что тебе нужно, уходи отсюда, паршивец!

Немец пошатнулся и упал со скамейки, вскочили другие солдаты, закричали по-немецки, загорелся фитиль.

Наталья показывала на рыжего солдата и пыталась объяснить, что он хотел надругаться над дочкой. Немцы, поняв, что произошло и глядя на рыжего, начали хохотать, потом старший резко его одернул, и рыжий, присмирев, вышел на улицу, закурив папиросу. Через несколько минут все заснули, захрапели, но Наталья не смыкала глаз, вспоминая Ивана, думая о том, как сильно ей не хватало поддержки мужа.

Ближе к утру она услышала громкий разговор двух немцев на улице, потом они стали орать и ругаться, в итоге оба ввалились в дом. Как поняла Наталья, ввалились в хату два немца, один из них был сильно пьян, второй, часовой, что-то пытался ему объяснить, но тот был неутомим и чего-то настоятельно требовал. Немцы стали выталкивать его, завязалась драка, шум.

Мать обняла испуганных дочерей и сказала им: «Нужно уходить нам к деду Грише», – оставаться там было невыносимо, смотреть на это не было больше сил. Наталья соскочила с печки, накинула на себя что попалось под руку, девочки следом, побежали во двор. Пробегая мимо стола, Наталья сдернула с него клеенку. Зачем она это сделала? Скорее, это внутреннее чувство сработало. На пол полетела вся посуда, которая стояла на столе. Слава Богу, никто не побежал за ними. Они бежали огородами по направлению к дому деда Гриши.

Уже на подходе к дому отца Наталью с дочерями остановил часовой. Он громко крикнул: «Хальт!».

Но тут, откуда не возьмись, появился дед Гриша:

– Вы, милые мои, почто из дома ночью, что случилось?

– Тятя, не спрашивай лучше, пьяные немцы устроили драку, того гляди стрелять начнут, мы испугались и решили убежать.

Дед Гриша стал говорить с часовым на немецком языке, что это его дочь с внучками. Часовой сначала не хотел их пускать, но потом дед смог его убедить, пообещав, что это только на одну ночь. В доме отца тоже были немцы, но до утра баба Хвора всем постелила, девочки улеглись первыми.

Наталья подробно поведала отцу о событиях этой ночи, а рассказать было о чем. Особенно деда рассмешило то, что Наталья схватила клеенку со стола:

– Эх, дурья ты голова, разве об этом сейчас надо думать! Скорее, немцы подумали, что они в драке перевернули стол с их шнапсом и закуской, иначе бы ты получила за это пулю в лоб, – в заключение сказал отец.

Наутро решено было, что Наталья с дочками вернется в свой дом, где они по-прежнему будут жить на правах хозяев. Придя домой, они увидели, что немцы уже встали и хозяйничали в доме Натальи. Они даже не заметили отсутствия хозяйки и ее дочек, каждый занимался своим делом, на их приход не реагировали, как будто они были совершенно невидимые. Наталью это устраивало больше, чем то, что было вчера. Она вышла в сарай, дала корму курам, поросенку, сена корове.

Вдруг Наталья увидела одного немца, по-видимому он нашел сундучок с детским скарбом, который Наталья припрятала не так давно. Немец перебирал детскую одежду, мурлыча себе под нос песенку. Он откладывал в кучку то, что ему приглянулось. Эти детские вещи и платьица дочерей были приготовлены для будущих внуков, так водилось в деревне – в магазинах в то время было пусто, и, если что удавалось достать в районе, собирали и хранили. По-видимому, немец тоже имел детей и решил прибрать находку к своим рукам. Похоже, эти завоеватели ничем не гнушались, все брали, что видели в домах местных жителей. Заботливый папаша не забыл про своих детей, обирая чужих детей. Это был тот немец, который вчера воевал с петухом. Наталья решительно направилась к нему:

– Ах ты, крохобор несчастный, что же ты делаешь, что ты рыщешь? Ты это покупал, наживал, зачем чужое берешь? – распылялась Наталья не на шутку.

Она попыталась вырвать у него из рук платье, которое он держал, но немец с силой оттолкнул ее, выхватил автомат и направил его на женщину.

– Мама убегай, он же убьет тебя, – закричала Таня, увидев эту картину. Наталья отступила и заплакала:

– Я это так не оставлю, я найду на него управу, вор несчастный, мародер. Сегодня же пойду и пожалуюсь на него старшему коменданту, он остановился у старосты Волкова, вот туда я и пойду.

– Мама, не ходи, пусть он подавится этими тряпками, – закричала Таня, глядя на мать испуганными глазами.

Но она решительным шагом направилась к дому старосты, около дома ее встретил часовой, он подошел к ней и на немецком спросил, что ей надо. На крыльцо вышел староста Волков:

– Что, Наталья, пришла, чего надо?

– Разобраться пришла и пожаловаться на мародерство немцев, не брезгуют ничем. Вещи детские, платья девчонок – все забрал один немец, а если слово скажешь, сразу автоматом бряцает, того и гляди убьет. В это время на крыльцо вышел гладко выбритый, холеный офицер, поверх теплого белья у него был накинут китель:

– Что она хочет? Переведи мне, – он позвал переводчика.

Волков оборвал заплакавшую Наталью и сам объяснил суть дела. Офицер сходил в дом, что-то написал на листе бумаги, передал в руки Натальи и сказал: «Отдашь солдатам, которые живут в твоем доме». Сам же ухмыльнулся, глядя на переводчика, и подмигнул ему.

Придя домой, она увидела этого немца, рядом лежала стопка одежды, которую он отложил для себя, все остальное валялось по двору. Она подала ему листок в руки, он удивленно взял его, и стал читать, при этом его глаза сделались злыми, он сжал зубы, затем встал, взял Наталью за шиворот и толкнул, что было силы. Она выскочила и побежала из дома, но он догнал ее и пнул сапогом прямо в живот. Немец отошел на несколько шагов и захохотал, глядя, как она согнулась от боли.

Таня и Аня подняли ее, отряхнули и повели к деду Грише. Дед выслушал ее, горько усмехнулся и сказал:

– Какую ты правду хочешь найти, ты не понимаешь, что случилось, ты понимаешь, к кому ты хотела за поддержкой? Что он написал, ты тоже не знаешь. Он мог написать, чтобы тот просто расстрелял тебя и вручить это тебе. Нужно быть осторожной, не ввязываться ни во что.

– Отец, что нам теперь делать? Домой нельзя, у тебя тоже. Куда нам идти?

Дед Гриша предложил пойти к Надежде, сестре Натальи, которая жила в доме напротив деда Гриши:

– Пойдем к Наде проситься, у нее на постое тоже три немца.

Придя к Наде, дед поговорил со старшим немцем и спросил разрешения Наталье с дочками остаться на некоторое время.

Ближе к полудню по селу пронеслась новость о том, что немцы собирают всех сельчан на сбор у комендатуры, где уже развевался немецкий флаг, на котором была видна фашистская зловещая символика с черным крестом.

Перед комендатурой собралась разношерстная толпа, в основном, это были старики, женщины и дети, лица у всех были угрюмые и мрачные. Рядом стояли и довольные временем люди. Среди них были Лазутин Тарас, его сын Семен, Милак, Матвей Матюхин.

Семен был активным комсомольцем, а теперь врага вместе с папашей перешел на сторону. Все помнили, каким неуравновешенным и не имевшим своего мнения пареньком он был в детстве.

Солнце спряталось за огромными серыми, свинцовыми тучами, было холодно и мрачно. По утрам серебрились первые заморозки. На крыльцо вышло новое начальство, за ними староста из местных, Волков Денис. По обеим сторонам стояли по взводу солдат с автоматами. Они символизировали мощь и силу немецкой армии в этом селе.

Офицер начал свою речь на немецком языке, следом переводчик переводил на русский:

– Немецкая армия под командованием фюрера пришла, чтобы освободить вас от коммунистов и социализма. Мы принесем вам свободу и порядок.

Переводчик, по– видимому, плохо знал русский и долго молчал прежде, чем перевести, это отразилось на лице офицера. Денис Волков отыскал в толпе учительницу немецкого языка, секретаря партийной организации, Веру Коростылеву, и пригласил ее перевести, чтобы сельчане все поняли, это для них важно.

Эта красивая, стройная, средних лет женщина была необычайно строга. Муж ее, Александр, ушел на войну одним из первых, она с двумя детьми осталась в деревне. Толпа поддержала ее. Рая вышла и пошла к комендатуре. Немцы оживились при виде Раи, и заговорили с ней по-немецки, даже предложили сотрудничество в комендатуре. Вера стала переводить, четко чеканя каждое слово:

– Для выполнения приказов комендатуры, в селе Глинное назначается староста – Денис Волков. Всем необходимо выполнять все его распоряжения, беспрекословно. За неповиновение будет расстрел. Это слово прозвучало глухо и непривычно, толпа охнула. Объявляется комендантский час. После 17 часов вечера ходить по селу запрещено, также запрещается собираться группами. – Рая продолжала строго переводить речь коменданта, – Если на руках имеется оружие, нужно сразу его сдать, если обнаружим, расстрел на месте. Для поддержания порядка и лояльности предлагаем вступить в полицию, желающим будет выдана форма, провизия, жалованье в немецких марках.

Группа, которая поддержала новый режим, заметно оживилась. Они переговаривались между собой и потирали руки.

– Желающим записаться в полицию просьба обратиться к старосте. Есть ли вопросы, задавайте.

– Будут ли работать магазины, почта? – раздалось в толпе.

– Нет, этого пока не будет. Идет война. Все будет, когда мы возьмем Москву, уничтожим режим, а потом у вас будет все, что нужно. Собрание закончено. Всем приказано разойтись по домам.

Люди расходились по домам молча, шли тихо подавленно, опустив головы. Теперь они до конца стали понимать, что произошло, в их души поселился страх, ненависть, но в сердцах они надеялись на победу Красной Армии, на разгром врага.

Но среди них были и те, кто радовался, не скрывая это, от своих сельчан. Лазутин Тарас по дороге домой обсуждал с сыном приглашение работать в полиции:

– Вот где себя можно проявить, Семен!

Сын в душе радовался, он считал себя униженным при Советской власти. Еще в 1927 году их семью раскулачили. Они с отцом это хорошо запомнили и ждали момента своего реванша, вот это время и настало. В душе Семена, бывшего комсомольца, в отличие от отца, на душе было не совсем спокойно, он понимал, что пойдет он с отцом на предательство.

– Отец, а что если я не пойду в полицию, я должен подумать, – сомневался Семен, глядя на отца.

– А куда ты пойдешь? В партизаны, в Красную Армию? – горячился отец.

– А я не пойду ни туда и не в полицию, буду просто жить, – парировал Семен, выражая сомнение.

– Да, сын мой, конечно, так тебе и позволили в твоем возрасте сидеть в деревне с бабами, ты должен быть твердый духом, – твердил свое отец.

Думаешь, женишься на Анне, и они оставят тебя в покое, но идет война, время тяжелое, надо решать.

– Аннушка узнает, что я в полиции, все от меня отвернутся, не по душе мне это, отец, – грустно отвечал Семен.

– Ладно, нюни распускать: «Люблю Анну», – бросит, найдем тебе новую невесту! Запишешься завтра же в полицию, я сказал! А не то я породил тебя, я и убью, – запомни, сынок, мои слова.

Они свернули к дому, горячо обсуждая между собой, делая выбор, который может изменить жизнь.

Наталья с дочками не пошла домой, осталась у сестры Нади, у которой были свои дети, два мальчика, младшему, Ванюшке, было всего 9 месяцев. На постое были три немца, которые все время занимались разматыванием проводов, подключали что-то, спорили, записывали. Скорее всего, это были радисты. Казалось, что их не интересует ничего, но это не совсем так. Надя была красивой молодой женщиной, и один немец искоса наблюдал за ней похотливым взглядом, как бы присматривался. Но Надя не обращала на них никакого внимания, делая свои дела как обычно.

На второй день вечером, все улеглись спать. Наталья с девушками залезли на печь, благо, она была широкая и вмещала до четырех человек, спать было тепло и спокойно. Среди ночи проснулся Ванюшка, заплакал, закряхтел, он спал в люльке рядом с кроватью Нади. Она встала и стала ногой качать люльку, и тут вдруг она почувствовала, что чья-то рука гладит ее колено. Надя резко отдернула ногу, как будто ее обожгло, она вскрикнула, заплакал громко малыш, проснулась Наталья и прислушалась, что происходит. Немцы зажгли фитиль и, обращаясь к Наде, спросили, что произошло.

– Меня испугал ваш солдат, – она показала на белобрысого солдата, – зачем он подошел ко мне, когда я была с ребенком? Он пытался со мной заигрывать, я этого не буду терпеть, попрошу прекратить это навсегда.

Немцы плохо понимали русскую речь и больше слушали своего соратника, чем то, что говорила Надя. Немцы заржали, глядя на своего товарища, и на своем языке поговорили с ним, затем выключили свет и улеглись спать.

Наутро, два немца ушли, а третий, ночной блудник, остался, возможно, специально, чтобы взять реванш днем, раз ночью не удалось. Он взял ведро, в котором была питьевая вода, вылил ее в умывальник и приказал Наде принести свежей воды. После этого он снял сапоги, портянки и стал мыть ноги, затем снял штаны и нассал прямо в воду. Женщины молча вышли из дома, но он вернул Надю назад, приказал остаться. Тут не выдержала Наталья и решила ввязаться:

– Что же ты делаешь, сволочь, при детях! Ну и нация! Все полоумные! И еще хотите победить в войне, с такими умишками у вас не получится.

Немец, не понял ее слов, но по глазам засек, что она его оскорбляет, он взял автомат, глядя на Надю приказал постирать его портянки, Надежда отказалась. Неизвестно, чем бы это все закончилось, но вернулись немцы и стали заниматься все вместе своими делами.

Наталья и Надя посокрушались, покачали головами, но ничего сделать они ничего не могли и решили, что пока надо терпеть, ведь у немцев оружие, в следующий раз они могут его и применить. «Будем ждать наших, когда-то все это закончится, освободят и наше село от немцев», – с надеждой заключили сестры.

На второй день пребывания Натальи у сестры ближе к вечеру к ним зашел немец. Таня его вспомнила, он играл в губную гармошку и хотел познакомиться с ней в день прихода их в село. Уже несколько дней он высматривал Таню и выследил ее здесь. Он подошел к ней и протянул ей руку:

– Меня зовут Ганс, а тебя? – показал он рукой на нее.

Таня руку не подала, но сказала: «Таня».

Он вытащил из кармана флакончик духов, открыл его, понюхал сам и протянул Тане, но она отвернулась и отошла к матери.

По-видимому, девушка понравилась Гансу, и он хотел построить отношения, но Таня этого не желала все сердцем. Впоследствии этот немец стал ее преследовать, приходить, проявлять настойчивость. Он даже обращался к деду Грише, чтобы тотему посодействовал. Он сказал Тане, что намерения у него могут перерасти в серьезное чувство. Однажды он привел деда, который вызвал Таню, она вышла не одна, а с сестрой:

– Ну и что ему надо?

Дед переводил.

Ганс взволнованно начал говорить:

– Таня, ты мне понравилась, я мечтал познакомиться с русской девушкой, такой, как ты. Я хочу с тобой встретиться и после войны. – говорил он взволнованно. – А сегодня пришел попрощаться с тобой, меня переводят в другое место, но я найду тебя, жди меня только. Я вернусь за тобой, помни меня.

Глаза его возбужденно горели, он ждал ответа. Анна даже присвистнула:

– Ничего себе, жених! Знаем мы этих фрицев, насмотрелись, шугни его, Таня, отсюда. – и, глядя на немца, добавила – У нас свои парни есть, и мы их ждем, они воюют с вами.

– У него нет девушки в Германии, ему понравилась Таня, – перевел дед Гриша.

Таня покраснела, но ответила ему:

– А вот у меня есть парень, мы любим друг друга, я жду его с войны.

– А где он, почему он тебя не защищает? Ведь мы пришли сюда, и мы победим, мы убьем всех, кто не согласен с нашим режимом. Тебя я сделаю счастливой, поверь мне.

– Кто тебе сказал, что вы победите?! Победим мы, наш народ! – Таня перешла в наступление.

– И все-таки, я желаю найти любовь русской девушки, – он попытался подойти к Тане, приобнять ее, но она увернулась, помахала ему рукой и сказала: «Ауффидерзеен!».

Ганс помахал ей рукой, ответив ей по-русски: «До свидания!», – повернулся и зашагал, то и дело оглядываясь и махая ей рукой.

– Надо же, и среди немцев бывают порядочные люди, но ждать немца – как-то это не по-людски, да и что скажут люди, узнав об этом, – растерянно произнесла Таня.

– Люди узнают, а о чем они узнают? Это только разговоры и ничего больше, правда, Танюша? А мы умеем хранить тайны. – сказал дед Гриша.

На утро немцы, пробывшие здесь несколько дней, получили приказ покинуть село Глинное.

Вернувшись в свой дом, Наталья увидела полный разгром, как будто здесь жили не люди, а скотина. Единственное, к чему они не прикоснулись – это красный угол, где висели иконы, и это обрадовало Наталью. Николай Угодник, Богородица смотрели с одобрением на хозяйку, как бы говоря: «Нужно набраться терпения, стойкости духа, все будет хорошо, мы благословляем вас».

Везде валялась грязная, битая посуда, окурки, бутылки, постель была грязная и вонючая. В сенцах немцы оторвали и выломали на растопку доски, зияли дыры. Наталья выругалась, ведь на улице была зима. Во дворе ее встретила корова, протяжным мычанием жалуясь на долгое отсутствие хозяйки. Боров тоже уцелел и постоянно визжал от голода, курей всех перерезали, везде были остатки пера и крови. Наталья стала убираться во дворе, радуясь, что она с дочками снова вернулись в дом, где нет немцев. Ничего, все уберем, будет все как прежде.

Аня с Таней и Машей принялись убирать в доме. Они наводили порядок, собирали все разбросанные по полу фотографии – немцы разбили все рамки, стекло было повсюду. Девочки удивлялись: «Чем им помешали рамки с фото?!А еще говорили, что они культурные люди. Сволочи, одним словом!».

Таня с любовью брала в руки каждую фотографию, разглаживала ее руками и приговаривала: «Вот папа, а вот они вместе с мамой, это сестренки, а это я».

«Буду помнить вечно и любить тебя, но и ты, конечно, не забудь меня!» – эта надпись красовалась рядом с ее портретом в образе сердечка. Одну такую фотографию она подарила своему парню, Володе Косову, он очень просил ее. «Где он сейчас?» – вспомнила о нем Таня, – «Давно не было от него весточки». Она достала его карточку и всмотрелась в его лицо: молодой, красивый, среднего роста паренек. Как-то заныло под сердцем, жив ли он?

Хотя порядок в доме был наведен, но все напоминало о том, что здесь побывали чужаки, которые посягнули на святыни. В селе, вроде бы, стало спокойно, но немецкий флаг по-прежнему развевался над сельсоветом. На ночь его, все-таки, снимали, а утром снова вывешивали.

По селу теперь шныряли полицаи, их было немало, немцы оставили их для поддержания своего порядка. Время от времени появлялись с проверкой наряды немецких солдат из Кокоревки, Салтановки или Навли. Полицаи, уверенные в своей безнаказанности, проявляли жестокость и раскрепощенность в своих действиях. Они набирали людей для отправки в Германию на работы, забирали продукты, птицу, мясо, а также шныряли по домам в поисках партизан. Командовал полицией Денис Волков, правой рукой был Окунь, Милак и другие.

По ночам было неспокойно, отдаленно слышались взрывы, летали самолеты, порой очень низко – казалось, немцы завладели всем. А когда гремели мощные взрывы, казалось, что земля содрогается. Дед Гриша утверждал, что это не просто взрывы – это наши партизаны пускали под откос немецкие поезда, и мы каждый раз радовались этому событию.

Иногда появлялся Танин друг по школе, Коля Немыкин, он партизанил в лесах. При встрече дед Гриша спрашивал:

– Это ваша работа, Коля, пустили немцам огоньку?

– Да, все возможно, дед. Мы им просто так не сдадимся, едрена мать, мы им тоже покажем и в боях, и в делах, кузькину мать.

– А вы – это кто? Много вас-то? – спрашивал дед.

– Пока не так много, но численность растет с каждым днем. Не имею права разглагольствовать на эту тему, дед Гриша. Жарко будет всем скоро, вот поживем, увидим!

Зима 1942 года выдалась на редкость холодной и снежной. Снегу выпало много, многие дома оказались под снегом, виднелись только крыши. Жизнь в селе, казалось, затихла, но это было только на первый взгляд. Немцы и полицаи вели активную пропагандистскую деятельность на службе у фюрера.

По дворам рыскали полицаи, забирали у людей последнее – нужно же было чем-то кормить всю эту немецкую армию. Люди тоже приспосабливались к этой жизни, как могли: старались прятать все, что считали нужным, лишь бы не попало в руки полицаям, хотя особенно и прятать то было нечего, урожая и запасов с осени было крайне мало. А кому было сеять, сажать, убирать? Мужиков забрали на войну, кто подался в партизаны, в полицаи – в селе остались одни бабы и старики.

Старались снабжать провизией партизан, когда кто-то тайно ночью пробирался в село, но собирали для них заранее. Обычно из партизан пробирался Коля Немыкин или его брат Яков, ребята активные, порядочные. Наталья тоже приносила партизанам все, что могла, из своих припасов. Женщины несли и приговаривали: «Все отдадим вам, родненькие, только разбейте ненавистного врага».

Ребята успокаивали женщин, набивали рюкзаки провизией и под покровом ночи, несмотря на мороз, пробирались тайно в лес, к своим партизанам в отряд.

У Натальи в хозяйстве была корова, боров, они с девочками заложили с осени картошку, свеклу, смололи немного муки, наносили грибов, ягод из леса.

Больше всего Наталья боялась, что уведут немцы-ироды корову, но пока бог миловал, были с молоком. На святки было решено зарезать борова, пока не отняли полицаи. Но прежде думали, как это сделать тихо. Ведь за ходом скотины наблюдали полицаи, и все было записано и взято на учет, а хочется и запасы сделать, и партизанам дать мяса.

Решили дождаться сильной метели и пурги, чтобы не так слышно было, и дождались. Перед святками мороз ослаб, пришли метели. Дед с сыном Данилой собрались ранним утром и пошли к Наталье резать кабана. Данила был мужик средних лет, инвалид, хромой на ногу, но достаточно крепкий и сильный. Они связали кабану ноги веревкой, натянули мешок на голову, затем Данила взял тяжелую дубинку с наконечником и со всей силы ударил кабана в лоб. Кабан даже не успел взвизгнуть, как тело его осело, под тяжестью веса. В это время Данила уперся в бок кабана, поднял его ногу и всадил нож прямо ему в сердце. Прислушались, вроде бы тихо.

– Слава богу, получилось! – облегченно вздохнули мужики и закурили.

Тушу решили не осмаливать, так как запах горелого мяса может привлечь посторонних. Дед Гриша с Данилом быстро разработали тушу – благо, опыта в этом деле было хоть отбавляй. Тушу разрезали по кускам и спрятали по тайникам. Вечером передали партизанам часть туши, они были очень рады такому подкреплению сил.

Казалось, все прошло благополучно, но не тут-то было. Через пару дней у них появился наряд полиции во главе с Окунем. Кто донес – неизвестно, но Окунь был извещен о том, что закололи борова.

Он начал с порога:

– Куда дели кабана? Наталья, отвечай – ты хозяйка, в вашем доме по записи числится кабан.

В разговор вступил дед Гриша:

– Кабан сдох, кормить то нечем, несколько дней не жили мы здесь, он заболел и вот его нет.

Как назло, на глаза попались уши, которые дед принес девчонкам для лакомства.

– Я вижу, вы забили его, где мясо? Вы что не знаете, что за самовольный убой скотины полагается по новому закону расстрел?

– Да хряк он был, мясо у него было несъедобное, с запахом, забили и мясо выбросили, без толку кормить было. Сходи в конную могилу, увидишь его там, туда свалили, – с огорчением говорил дед Гриша.

– Посмотрим, сходим, но если ты соврал, то сам, старый хрен, останешься без своих яиц, – захохотал Окунь и вышел их избы. – А ты, Наталья, пойдем, покажешь, что у тебя можно взять из продуктов.

Все осмотрев, Окунь заглянул в погреб и в конце сказал:

– Если будешь помогать партизанам, то знай, не сносить тебе головы, пеняй на себя, я предупредил тебя, – повернулся и ушел, взяв с собой то, что бросилось на глаза из припасов.

На следующий день по селу пронесся слух, что убили женщину. Она несла картошку и разные припасы партизанам. А в это время полицай просматривал окраину леса. Он окликнул женщину, но она не остановилась, а наоборот, припустила быстрее, полицай выстрелил ей в спину. Убедившись, что она мертва, полицай пошел дальше. Жители похоронили ее на кладбище. А звали ее Алдона, она носила пищу партизанам, там, в отряде, был и ее муж.

Глава 3

Воля и борьба. Непобежденные

Подвиг Русской женщины

Зима выдалась на редкость морозная и ветреная. Люди коротали время у печки-буржуйки. Хотя в домах было тепло и уютно, но было грустно и скорбно – шла война, приходили похоронки, умирали близкие и родные люди.

Таня со своими сестрами, в основном, занимались рукоделием: шили, вязали, рисовали, читали книги, иногда играли в карты, дурачились.

Анна занималась народным ремеслом: пряла, ткала холсты, полотна, коврики. В доме установили ткацкий станок. Ставки взяли у родственницы, Ольги Фирсовой. Нести их было очень тяжело, но один незнакомый мужчина помог принести и установить их в доме.

Поговаривали, что мужчина этот из раненых бойцов Красной Армии, попал в окружение, подлечился и собирается вернуться к партизанам, в отряд. Звали его Андрей Чесноков. Ходила молва о том, будто жил он у соседки, Насти. Андрей очень много курил самосад и кашлял громко, надрывисто. Был он рукодельным, зарабатывал себе на питание тем, что ремонтировал старые вещи. Сам по себе был молчаливым, неразговорчивым и угрюмым, но любопытным, и его интересовало, где находятся партизаны. Тане он не понравился, и его взгляд, и любопытство по поводу партизан.

Стало известно, что Андрей часто захаживает к Вере Коростылевой. Все знали, что до войны она преподавала немецкий язык в школе. Вера работала в немецкой комендатуре, в Кокоревке. Она с двумя сыновьями, Володей и Женей, жили в доме пожилой женщины Меланьи, своего дома у них не было. Когда она уходила в Кокоревку, Меланья присматривала за детьми.

Частенько к Вере заглядывал ее отец, Федор Коростелев, люди поговаривали, что он был партизаном. До войны Федор был лесником и знал в лесу каждую тропинку. С отцом Вера передавала партизанам важные сведения. Делала она это очень осторожно, незаметно вкладывая в его карман записку.

Андрей Чесноков, как-то смог расположить Веру к себе настолько, что она решила поговорить с отцом о том, чтобы его взяли в партизаны. В этот вечер она намекнула отцу об Андрее, отец молча кивнул и сказал о том, что скоро будет создаваться новый партизанский отряд, будут набирать новобранцев, там он и сможет представить Андрея.

Видно было, как Андрей после этого оживился, ведь он давно хотел в партизаны, но цели, как оказалось впоследствии, у него были совсем другие. Очень жаль, что Вера не смогла разглядеть его истинные намерения, разгадать его душу, и доверилась этому совершенно незнакомому человеку.

Приближался Новый год, дед принес из леса небольшую елочку, девушки нарядили ее. Встречали 1942 год без радости и настроения. Наталья приготовила и накрыла стол. Сварила клюквенный кисель для девочек, с отцом налили себе по рюмочке за встречу нового года. Загадали желание, чтобы следующий год принес в село хорошие вести о победе над врагом. Попели застольные песни, но праздника они не чувствовали. Лишь за окном было слышно, как пьяные полицаи, напившись самогонки, горланили песни под гармошку.

Сразу после Нового года произошло событие, которое потрясло всех жителей села. С утра объявили, чтобы все жители села собрались на площади у комендатуры. Перед комендатурой были сооружены виселицы для казни людей. У крыльца стояли немецкие солдаты с автоматами, широко расставив ноги. Поодаль кучковались местные полицаи, во главе с Давыдовым, который возглавлял комендатуру в Кокоревке. Зловеще развевался фашистский флаг. Люди затаились в своих мыслях и не могли даже подумать о том, кого будут казнить. Вдруг все увидели, как из комендатуры вывели переводчицу, Веру Коростелеву, и молодого парня из соседней деревни, Сергея Жавмера. Было видно, что их били и пытали, волосы у Веры были растрепаны, одежда изорвана, лицо все в кровоподтеках.

Комендант заговорил по-немецки, переводчик переводил на русский с большим акцентом. Сначала представили Сергея, он обвинялся в связях с партизанами, пытался оказывать сопротивление немцам, при аресте у него было оружие. Его приговорили к смертной казни через повешение и объявили о немедленном приведении приговора к исполнению.

Полицаи подошли к Сергею, винтовкой стали толкать его к виселице. Через несколько метров Сергей остановился, повернулся к Давыдову и плюнул в его холеную морду: «Сволочь продажная! Победа будет за нами!».

Давыдов ударил Сергея прикладом в спину и заорал, вытирая лицо. Сергей стал на подставку, на его шею набросили петлю, но он успел крикнуть:

«Пусть я умру, но смерть будет и вам, оккупантам!».

Подставку выбили из-под его ног, тело Сергея дрогнуло, обмякло, народ охнул, из толпы донесся плач.

Затем вывели Веру, грубо подтолкнули ближе к виселице. Комендант громко заговорил лающим противным голосом, переводчик стал переводить:

– Вера Коростелева обвиняется в измене фюреру. Пользуясь служебным положением, она передавала информацию и важные документы партизанам. Арестована с поличным, при ней оказалась важная информация, которую она не успела передать. Приговаривается к смертной казни через повешение. Но ей мы даем возможность сознаться и рассказать нам о расположении партизан, дать нам данные об отрядах, предоставить список партизан – и мы сохраним ей жизнь.

Вера стояла молча, ни один мускул не дрогнул на ее лице.

Давыдов заорал в бешенстве:

– На колени, сука! Расскажи, что знаешь! – Он подошел к ней и смотрел прямо в глаза. – Дура, подумай о своих детях, об их будущем, что с ними будет. Говори же не молчи, или ты как была упрямая комсомолка, такой и подохнешь?

Вдруг Вера отошла от него на шаг и заговорила:

– А мне от вас не надо пощады, я ее не жду! О моих детях позаботятся, на все Воля Господа! Придет время, и вы тоже ответите за свои деяния на нашей Земле! Наш народ победит, и вам пощады не будет! Иуда, оборотень грязный!

– крикнула она с гордо поднятой головой Давыдову. Ее слова слились с воем ветра и стоном толпы, раздался плач и крики.

Полицаи стали грубо толкать Веру к виселице. Она оттолкнула полицая, и гордо подняв голову, пошла сама к виселице, красивая, смелая, даже перед своей казнью. Встав на подставку, Вера еще успела сказать несколько слов:

– Мы умираем за победу нашего народа, за наших детей и счастливую мирную жизнь на земле.

Ей больше не дали говорить, выбив с силой подставку из-под ног. Вера умерла как героиня, за Родину, за русский народ и его победу.

Дети стояли с Аней и Таней в толпе и плакали, было невыносимо смотреть на эти не по-детски скорбные лица. Когда тело закачалось в воздухе, младший сынишка с криком: «Мамочка!», – бросился по снегу к виселице:

– Мама, не умирай, ведь я же люблю тебя!

Один из солдат с криком: «Цурюк! Назад!», – выпустил автоматную очередь в землю, чтобы припугнуть мальчика. Мальчик упал. Таня рванулась и, побежав к Жене, накрыла его своим телом. Толпа ахнула, недовольно зашумела, показывая на солдата. Солдаты всполошились, послышались крики в сторону Тани:

– Назад! Стрелять буду!

Но комендант махнул перчаткой солдату, и дал команду: «Не стрелять!», – ему не хотелось расстреливать детей.

Послышалась речь, переводчик перевел:

– Так будет с каждым, кто будет помогать партизанам, мы узнаем о любом вашем шаге. Те, кто не будет подчиняться нашим законам, будут расстреляны и повешены. А сегодня все молча расходитесь по домам.

Люди были напуганы тем, что произошло на площади, было до глубины души жалко Верочку, всеобщую любимицу, комсомолку, учительницу.

Таня подняла Женю, он дрожал и всхлипывал, то и дело повторяя: «Мама, мама…». Таня обняла его и повела за руку домой, успокаивая, как могла. По дороге она увидела отца Александра с крестом, он издалека крестил повешенных, помогал их душам, читая молитву за упокой. Полицаи, завидев его, прикрикнули, что, если поп не уйдет отсюда, то окажется рядом с ними. Отец Александр повернулся и пошел, но по дороге сказал:

– Ничего, безбожники, бог с вас спросит строго, вы еще ответите за страдания и слезы людей.

Холод и мрак войны

После казни Веры и Сергея их тела висели в центре села целую неделю. Это немцы делали для того, чтобы вселить страх в души людей и тем самым показать, что значит помогать партизанам.

Проходя мимо повешенных, Таня подошла к ним совсем близко. Присмотревшись, она увидела у них на груди таблички. У Сергея была надпись: «Смерть партизанским бандитам!». У Веры табличка была сорвана и лежала на снегу, на ней значилось: «За Родину, за Сталина своих детей оставила!».

Видимо сам Давыдов, здесь приложил руку к этим надписям – было известно, что до войны он занимался стихоплетством, писал различные агитки, плакаты.

Дед Гриша говорил, что в один из дней, часа в 4 утра у ног дочери стоял отец Веры, Федор. Пробравшись к виселице и рискуя жизнью, он просил прощения у дочери, что не уберег ее и внуков от беды. Федор сорвал табличку и бросил на землю со словами:

– За Сталина! Мы сами будем бороться за жизнь наших детей, за победу.

Он сжимал зубы, было нестерпимо больно видеть, какие муки приняла его любимая дочь. Он поклялся мстить проклятым немцам, пока в жилах течет кровь. Федор дворами пробрался к деду Грише, постучал в его спальню условным стуком. Дед вышел тихо, чтобы не привлечь внимание, и переговорил с ним. Федор попросил похоронить Веру на кладбище, позаботиться о её детях Веры, и добавил: «Потом сочтемся».

Староста разрешил снять трупы и предать земле только через неделю. Веру и Сергея похоронили на кладбище, где собрались все, от мала до велика, чтобы проститься с ними. Отец Александр отслужил молебен по погибшим от рук врага. Таня принесла два букетика с ягодами калины и положила на могилки. Она верила в то, что ее цветы будут согревать умершие души, и в сердцах людей останется светлая память о них.

Детей Веры решено было отвести к родной бабушке, матери Веры, которая жила на хуторе Поповское, в пяти километрах от села Глинное. Мать Веры, узнав о таком горе, впала в беспамятство. С детьми отправили Аню, присмотреть за ними, пока бабушке не станет лучше. Около двух месяцев Аня жила с детьми и помогала во всем по хозяйству.

Рабыни для Германии

Немцы продолжали свирепствовать в деревнях и селах Брянской области. Они ввели строгий контроль за скотиной, запасами продуктов в каждом подворье, а также наложили продуктовый налог на население. Стали составлять списки трудоспособных и крепких молодых девушек для отправки на работы в Германию.

Сначала предложили добровольно записываться в списки, но желающих не нашлось. Тогда стали хватать девушек на улице, выводили из домов. Первыми отправили Алену Фирсову, Марию Епещенкову, Настю Калинину и других девушек из соседних деревень. Их повезли на немецкой машине, затем поездом в рабство в Германию. Многие плакали, пытались спастись бегством, но дуло автоматов возвращало их к машине. Молодые русские женщины в Германии были очень нужны, поэтому был приказ в них не стрелять.

Весной, когда набирали очередную группу женщин, нагрянули в дом за девушкой Акулиной Абашиной. Мать, увидев гостей, заявила, что дочь лежит хворая. Окунь подскочил к кровати, сдернул одеяло, девушка соскочила и побежала на улицу. Окунь догнал, грубо толкнул в спину, Акулина упала и закричала. Полицаи схватили ее, поволокли в сборный пункт, в комендатуру. Акулина всю дорогу орала истошным голосом. Таня из окна смотрела на свою подругу детства, которая была старше ее на 3 года, и плакала – это было ужасное зрелище. Мать Акулины бежала следом и кричала:

– Отдайте, гады, мою дочь, что же вы делаете!

– Полицаи грубо наорали на Акулину, закрыли ее в сарае, а матери под угрозой расстрела велели идти домой.

Итак, немцы забирали молодых людей, девушек и парней в рабство в Германию. Многих увозили батрачить на панов в Западную Украину. Были и такие, которым удалось отвильнуть от рабства и остаться дома. Люди видели, что Рима Абашина и Акулина Редина остались в селе.

Однажды Наталья торопилась по своим делам, на ростынях, ей довелось встретиться с этими женщинами. Они стояли и о чем-то между собой оживленно говорили, громко смеясь. Несмотря на тяжелое военное время, они выглядели вполне упитанными и хорошо одетыми. Когда Наталья поравнялась с ними, Акулина первая обратилась к ней:

– Здорово, Наталья! Как поживаешь, что нового? Как твои девки, что-то не видно их, может в Германии уже? Или спрятались они у тебя и отсиживаются в подполье?

– А ты чего это раскудахталась! Мои девки не прячутся и в Германию не поедут, а ты вот скажи лучше, чем вы отмазались? – Наталья разозлилась, ей не понравился тон разговора и допрос, какой ей учинили эти подруги.

– А твое какое дело, мы с Риммой знаем, как и чем можно отмазать. Может, и тебя просветить? – захохотала Акулина.

Римма пришла в ярость, услышав это:

– Ты что же такое, сучка, наговариваешь на меня, по себе судишь, что ли? Слышала я, как ты якшаешься с офицерами и полицаями в бане. Акулина, я вижу, ты выбрала себе нападение на меня, а ты лучше расскажи о себе, о своих похождениях с немцами, с полицаями, ты ведь никем не брезгуешь.

– Ладно, окстись, девка, а то и впрямь люди посчитают нашу с тобой перебранку за правду, – промолвила Акулина и посмотрела на Наталью.

– Эх вы! Как вам не стыдно! Что же вы себе позволяете, когда гибнут наши мирные граждане, идет война, и многих девушек отправили в Германию! А вы, почему не поехали?

Акулина и Римма, чуть ли не в один голос затараторили, наперебой:

– А вот в это ты, Наталья, лучше не вмешивайся, мы сами знаем, что нам делать и куда ехать. А ты лучше сама расскажи, как тебе удалось оставить своих девок, уж не отмазали ли ты их сама, – ляпнула Акулина и захохотала,

– да, и известно всем, что сам Давыдов по тебе сохнет, а один раз в бане проговорился по пьянке, что в его планы входит обуздать тебя. Может, ты его приласкаешь, и девки останутся с тобой.

– Это все ваши сплетни и наговоры. А по поводу моих девчонок, они очень воспитанные и порядочные, и совсем еще юные. А вообще мне противно говорить с вами, вы себя опустили ниже всякого порога. Бог вам судья.

Наталья повернулась и зашагала, не оборачиваясь.

Банька или «с легким паром!»

По вечерам, в основном перед выходными днями, в бане, что находилась на малом лугу, у реки, можно было увидеть компанию, во главе которой был Окунь и Милак, иногда заезжал Давыдов. С ними были бабы лёгкого поведения, о которых недавно упоминалось, красиво разодетые, в расписных шляпах. Это Акулина и Римма, они стали завсегдатаями и разгульными шлюхами времен войны, с ними была еще и Нина Гаврилова.

Милак играл на гармошке песню: «В роще калина, темно, не видно, соловушки не поют». Девицы стали подпевать и весело шутить. Люди, проходившие мимо, осуждающе посматривали в их сторону, но эти дамы не обращали никакого внимания на людей. Полицаи несли с собой выпивку, закуску. Над баней чуть не до утра струился пар и слышался шум и веселье.

От дома деда Гриши баня была недалеко, до него доносились эти грязные гулянки, было противно и гадко на душе. Ложась спать, он приговаривал:

– За неделю наделают поганых, гадких дел, над людьми поиздеваются, а потом идут в баню и отмываются, ублажаются с проститутками. Всему свое время, все когда-то кончается…Да ладно, надо спать.

Однажды на эту тему у него был разговор с партизаном Колей. Дед Гриша рассказал ему о том, что Окунь каждую неделю устраивает веселухи с бабами и развлечениями, надоело это слышать.

Николай, долго не размышляя, предложил:

– Может, устроить им засаду, да подпалить эту баньку?

– Но все нужно продумать, немцы не простят нам, если узнают, всех расстреляют или повесят, – предостерег дед Гриша Николая.

И в эту же ночь Коля и один его друг, тоже из партизан, придя в деревню, услышали, что в бане идет крутая тусовка полицаев. В окнах мерцал свет от лампы, играла заливисто гармонь удалая, был слышен смех и веселье.

Коля и Андрей были на лыжах, они шли из отряда, мела поземка и быстро заметала их следы. Они решили попугать эту компанию в бане и наделать переполоху, подурачиться.

«Как хочется пришить их всех, прямо здесь в бане!» – воскликнул Коля, но он помнил обещание, которое дал деду, – «Нужно действовать осторожно и не подвергать местное население опасности».

Они осмотрелись. «Должна быть охрана», – подумали партизаны, – «Не может быть, чтобы они были без охраны, время – то военное». И тут они увидели человека, который вышагивал вокруг бани, в руках у него было ружье, а рядом собака. Приглядевшись, Коля признал в нем деда Сибиля:

– Вот так охранник!

По натуре, дед был трусоват, да и ленив, и, вероятно, пошел охранять не по доброй воле, заставили. Улучив момент, когда дед был к ним спиной, Коля рванулся на лыжах за дедом. Собака почувствовала чужих рядом, стала лаять, но, увидев незнакомых людей в белом одеянии, вырвала поводок из рук деда и убежала. Дед схватил берданку и закричал: «Стой, стрелять буду!» – и стал оглядываться.

Коля посмотрел ему в лицо:

– В кого ты собираешься стрелять? А ну-ка убери свое ружье, я тебе стрельну, старый хрен. У меня автомат, как видишь, если я сейчас нажму на курок, ты в момент унесешься на тот свет.

Дед Сибиль узнал Колю сразу и залепетал:

– Да я с твоим батькой…

Но Коля не дал ему договорить, времени было мало:

– Как же ты, дед, оказался в охранниках у полицаев, продался им?

– Окунь заставил меня силой, а не то, сказал, что прикончит…

Коля оборвал его:

– Ладно, дед, ты иди подальше отсюда, а мы им нервишки пощекочем, парку подбросим.

Сибиль взмолился:

– Коля, не убивай их, они ведь ублюдки, порешат потом и меня и мою семью.

– Ничего, дед, скажешь потом, что тебя прижали, что ты от испуга наложил в штаны и пошел переодевать.

Коля махнул рукой Андрею и тот прибежал к нему. Они приблизились к бане, прислушались, лилась вода, были слышны голоса и вздохи. В это время Коля поднял дуло автомата и нажал на курок. Раздалась автоматная очередь, пули выхватили щепки из крыши, послышался грохот. В бане сразу погас свет и раздался истошный женский крик, кто-то грохнулся в темноте на пол.

– Сволочи, если бы не мое обещание, я бы прикончил вас здесь, – сказал Николай, – но пока не могу, не время еще. Все будет, но в свое время.

Он махнул Андрею, что пора уходить, они быстро встали на лыжи и побежали в лес.

Дед, завидев, что партизаны скрылись, побежал к бане, на ходу пальнув из берданки в воздух. Открыл дверь в предбанник и крикнул:

– Вась, вы живы?

Окунь выскочил в преисподней одежде и, увидев деда Сибиля, заорал:

– Ну что, охранник хренов, рассказывай, кто это был с автоматом и почему ты первым не стрелял.

– Да они меня прищучили, связали руки, я не успел.

Дверь тем временем открылась и в предбанник одна за одной, вывалились девки, поправляя на ходу, застегивая юбки.

– И где же, дед, собака сторожевая? Наверное, на блядки убежала? – подковырнула деда Акулина.

– Вся в тебя, молчи, прошмандовка, – заорал Васька Окунь на Акулину.

Вышел Милак с Риммой:

– Да, собака такая, что даже не тявкнула, ну и охрана у нас, чуть всех не перестреляли.

– Молитесь богу, что живы остались, валите отсюда, чтобы я вас не видел здесь долго, – рявкнул разъяренный Васька Окунь.

– Что-то ты, Вася, такой грубый, неласковый стал, а сперва был обходительный. Нервишки тебе пощекотали автоматом или как? – тихим голосом пропела Рима.

Окунь встряхнул Сибиля:

– А теперь скажи, кто посмел сюда прийти и стрелять.

Дед испуганно заговорил:

– Темно, метель, ничего не видно, лица я не разглядел, да и голоса незнакомые. Сзади дуло приставили и не поворачивались лицом. Понял я одно, они не местные, не глининские ребята.

– Ладно, на, самогонки выпей и иди домой. Да, собаку мне чтоб нашел и привел ко мне, – вдогонку крикнул Окунь.

– Ладно, пошел я домой, к своей Марусе, чем с тобой самогонку хлебать, жаль, что ребята вас не пришили в бане, – приговаривал про себя дед Сибиль, довольный тем, что не сдал Колю.

После этого Окунь по-прежнему лютовал, но банные помывки, с разгульными выпивками и бабами он прекратил, видно, нервишки ему пощекотало хорошо.

Лжепартизан. Предательство – возмездие

Под утро в окно Насте Лапутиковой постучали. Настя вздрогнула спросонья и выглянула в окно. Под окном стоял Федор Коростелев, он попросил ее открыть дверь. Настя впустила его в сенцы и спросила:

– С чем пожаловал?

– Скажи, Настя, где твой постоялец?

– Спит еще, а что случилось?

– Разбуди его, мне нужно с ним поговорить немедленно.

Настя побежала в комнату, разбудила Андрея, тот продрал глаза и спросил:

– Кто меня спрашивает?

Он накинул телогрейку, сунул ноги в валенки и вышел в сенцы.

Андрей недружелюбно посмотрел на Федора: мол, в чем дело?

Федор, глядя на него произнес:

– Нам известно, что ты хотел податься в партизаны.

– Кому это вам? – сквозь зубы процедил Андрей. – Ну и что ты хочешь сказать мне?

– Командиру партизанского отряда сказать нужно, твое желание остается в силе, ты по-прежнему желаешь в партизаны? – спросил Федор.

– Да, по-прежнему, я хочу в партизаны, чем раньше, тем лучше, – ответил Андрей.

– Вот тебе представляется такая возможность влиться в ряды партизанского движения. Я по поручению нашего командования, могу сопроводить тебя в отряд сегодня. Давай, по-быстрому собирайся, и пойдем в Галажов, там сегодня будет заседание штаба партизанского отряда имени Кирова.

Андрей стал быстро собирать рюкзак, Настя приготовила кружку чая с хлебом. Выпив быстро чай, он сказал ей, что его ждут важные дела, и убежал.

У ворот партизанского отряда в Галажове, куда они с Федором пришли, их окрикнул часовой:

– Стой, кто идет и куда? Пароль?

– Свои идут. Пароль: «Яблоки в цвету».

– Проходите.

Они приблизились к группе партизан, о чем-то оживленно беседовавших. Здесь же стояли поодаль несколько добровольцев-новобранцев.

– Ну что, мужики, вас уже приняли в ряды партизан? – спросил бодрым голосом Федор.

– Так точно! Готовы к выполнению дальнейших заданий.

Вышел солдат и пригласил следующего на прием. Им оказался Андрей Чесноков. Вошли в домик, за столом сидели командиры партизанского отряда имени Кирова. На столе лежала военная карта. Следующим вопросом должно быть обсуждение по подготовке к наступлению.

Коростылев доложил:

– Доставил новобранца Андрея Чеснокова для вступления в партизанский отряд.

Командир Терехов сначала задал Чеснокову вопросы по биографии, затем перешел непосредственно к вопросам о том, что привело его в партизанский отряд, какие цели он преследует.

Один из командиров внимательно смотрел на этого новобранца, он стал вспоминать, где он мог его видеть:

– А не ты ли служил в полиции в Городцах?

– Нет, Вы меня с кем-то путаете?

– А вот это мы сейчас и проверим. – Он крикнул часовому и позвал его в штаб, – арестуйте его, это предатель, который решил проникнуть в наш отряд.

Андрей понял, что его разоблачили и рванулся к двери, чтобы убежать, но не тут-то было – часовой ловко перехватил его, подставил ему подножку и скрутил ему руки за спину. Его снова ввели в штаб.

Командир сказал:

– Я из Городцов и видел тебя в полицаях. А теперь сознавайся, зачем и с какой целью ты хотел внедриться в отряд партизан?

– Из полицаев я ушел и хотел в партизаны, чтобы честно служить Родине.

Тут в разговор вступил Федор Коростелев:

– Знаем мы твою честность, как ты служил немцам и передавал им сведения. Теперь выяснилось, кто выдал мою дочь Веру, кто сдал ее немцам. Это ты, мерзавец! – Федор сжал кулаки и побагровел, глядя на Чеснокова. – Ты втерся в доверие к моей дочери Вере, следил за ней, и, узнав о ее связи с партизанами, все доложил немцам.

Андрей сник и давай умолять о пощаде:

– Я буду работать на вас, только не убивайте меня.

Командиры посоветовались между собой и объявили приговор:

– От имени Военного трибунала, по решению командования – приговорить предателя Чеснокова к расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.

– Разрешите, товарищи командиры, это сделать мне, за смерть моей дочери! – попросил Федор.

– Разрешаю Коростелеву привести приказ в исполнение, – приказал командир отряда.

Коростелев поднял винтовку и скомандовал: «Кругом!», – ткнул в спину Андрея винтовку и повел его подальше, к реке.

Предатель взмолился по дороге, просил Федора пощадить его.

– Ты, скотина, подлый предатель, и ты ответишь за мою дочь!

Они подошли к обрыву реки. Раздался выстрел. Федор подошел и удостоверился, что Чесноков мертв, а потом сбросил его с обрыва в реку, на съедение рыбам.

Федору стало легче дышать, он понимал, что он разделался с тварью, которая сдала немцам его дочь, не пощадил ни ее, ни детей. Он смахнул слезу и, перекрестившись, повернулся и зашагал к штабу.

Эх, лапти, да лапти мои

В селе Глинном, на самом краю села, жил старик Костюшкин Федор со старухой Феклой. Была у них дочка Антонина и внучка Верочка семнадцати лет. Жили они в двух домиках под соломенными крышами. В одном доме старик со старухой, а в другом мать с дочкой. Костюшкин сам построил эти домики на старинный лад, именно под соломенной крышей. Так строили его предки, с древних времен, и он не хотел нарушать эту традицию. Старик был середнячком, имел небольшой овин, сад, несколько десятин земли, была у него одна лошаденка, которая помогала в хозяйстве.

Дед по натуре был добрый, отзывчивый человек, но немного угрюмый и малоразговорчивый. До войны он не ладил с властями, так как в становлении колхозов, его семью раскулачили. Он считал это незаконным и несправедливым – люди работали на себя, платили исправно налоги, а у них забрали почти все.

Дочка родила Верочку, не выходя замуж, как говорится, нагуляла с приезжим. В то время на постое у старика, был некий Василий, который работал на лесозаготовках, но через некоторое время, незаметно исчез без следов. После его исчезновения, дочка стала заметно округляться.

В разговоре со старухой, дед поделился своими подозрениями, насчет квартиранта и животом у дочки, но бабка успокоила его, сказав, что у Антонины скорее грыжа растет и надо в больницу ехать. Но дед только усмехнулся, не поверив сказкам, да и соседи намекали на ее беременность. Так оно и случилось, ровно через девять месяцев родилась внучка Верочка. Деду хоть и было досадно, что его дочь нагуляла ребенка, но внучку он полюбил всем сердцем.

Все бы хорошо, но власти к рождению ребенка без отца в те времена подходили со всей строгостью закона. После многочисленных заявлений, прошений, Верочку все же удалось зарегистрировать в сельском совете.

С тех пор, разногласий с властью у него было хоть отбавляй – его притесняли, не давали положенного зерна. Федор еще больше невзлюбил Советскую власть. Но Родину свою он любил всей русской душой.

Когда внучка подросла, стал он брать ее с собой в лес, по грибы, ягоды, а также на рыбалку. У него было очень красивое место, где он любил рыбачить, под ивовыми кустами, на излучине реки Навли. Рыба в этих местах водилась всегда, а когда ее умело подкормить червями, хлебным мякишем, то рыба всегда была в ведре у деда. Рыбачили всегда спозаранку, на рассвете. Ивы склонялись над зеркальной водой, солнце только просыпалось, и зрелище было очень красивое. Рядом шумел камыш, заливались на разные голоса птицы. Лучшего места на земле для деда не было.

Иногда он брал с собой Верочку, она звала своих подружек, которые, затаив дыхание, наблюдали за поплавком и громко визжали, когда дед в очередной раз вытаскивал рыбку из воды. Рыбка была разная: плотва, окуньки, сибиль, щука, была на памяти деда выловлена белуга в несколько килограммов.

После рыбалки все дружно возвращались домой, с уловом. Мелкую рыбешку Вера отдавала кошкам, остальная рыба шла строго под присмотром деда на жарку, на уху, плотву он сушил в специальном месте.

Похлебав ушицы, – бабка ее варила по особому старому рецепту – ели жареную рыбу. После еды пили чай с медком со своей пасеки, бегали с внучкой с сачком за бабочками, затем, утомленные, падали на зеленую лужайку и спали прямо на траве, в тени. Время было золотое, просто чудесное, есть что вспомнить.

А еще дед славился на всю округу тем, что плел лапти из ивовых прутьев, лукошки для ягоды, плетушки для хозяйства. Ивы на реке было много, дед нарезал ее вдоволь, обдирал и плел. Лапти он плел также и из липовой коры. Они были легкие, удобные и имели лечебное свойство для ног. Щеголяли в них не только свои, но и вся округа, в жару они были к тому же, просто незаменимы. Для внучки он плел особенные лапоточки, вплетая в них цветные бантики, лукошко для нее было маленькое, сплетенное дедушкой с любовью.

Заказов от сельчан на лукошки, лапти, корзины поступало немало, поэтому все свободное время дед работал у крыльца дома. Продавал людям за умеренную плату. Заказала для себя лапти и Таня Фирсова, она была подружкой Верочки и частенько забегала в гости, ходила с ними на рыбалку, в лес по ягоды. По вечерам собирались на посиделки, где пели песни все от мала до велика.

Когда Вере исполнилось семнадцать лет, появился у нее парень. Жили они с ним по-соседски, звали его Сеня Карпусин. Был он постарше Веры на три года, слыл умным и вдумчивым мальчиком. Он частенько помогал деду плести корзины, лапти, с удовольствием учился этому ремеслу. Вера с Сеней выросли вместе, часто играли, и их дружба переросла в любовь. Они стали все чаще уединяться, уходить в лес на прогулку. Мать Веры и дед были рады их дружбе и пророчили скорую свадебку.

Тихо и спокойно жили люди в деревне, но нежданно грянула война. Закончилось мирное доброе время, все реже и реже стали собираться для веселья, было не до него. Вера проводила своего любимого Сеню на войну, стала замкнутой, почти не улыбалась своей милой улыбкой.

Прошло лето, осень, а на Покров пришли немцы. Хотя дед не любил Советскую власть и их законы, но как-то с ней смирился. Фашистов он возненавидел с первого дня. Видел он расстрелы, виселицы, погромы. Чем только мог помогал партизанам: в основном, продуктами, отдал и свою лошадь. Его умение плести лапти, пригодилось партизанам летом 1942 года.

Вербное воскресение

Холодная, длинная зима подходила к концу, снег растаял, появились проталины. В пойме реки распустилась верба, а это значило приближение вербного воскресения и пасхи, когда-то самого любимого праздника всего русского народа.

Наступило Вербное воскресение – весенний православный праздник на Руси. Вся семья Костюшкиных собралась в церковь на праздничную службу, но в последний момент Верочка передумала и отказалась идти, сославшись на плохое самочувствие. Как только все ушли, Вера решила побродить по местам, где они гуляли с Севой, вспомнить жаркие поцелуи и признания в любви. Она перешла через мостик, прошлась по зарослям вербы, по пути сорвала несколько веточек.

Вдруг неожиданно из леса, со стороны Кокоревки, выехала машина с нарядом немецких солдат. Вера обмерла, увидев совсем рядом немцев, прятаться уже было поздно, немцы увидели ее. Машина остановилась, солдаты заорали, стали махать руками, но она побежала в заросли леса. Бежала она быстро, как ей казалось, не оборачиваясь, она слышала топот сапог и крик немца за спиной. В какой-то момент Вера поняла, что силы покидают ее, но она продолжала бежать из последних сил. Немец настиг ее, скрутил ей руки и стал срывать с нее юбку. Девушка отбивалась, кричала, взывала о помощи, но немец силой взял девушку и стал насиловать, силы были неравные.

Сделав свое дело, удовлетворив свою грязную похоть, немец бросил девушку и побежал вслед за машиной.

Верочка была почти без сознания, в голове стоял гул и топот, улюлюканье немцев.

– Что со мной произошло!? Почему я здесь!? Как мне теперь жить!? Что же я натворила?!Ослушалась мать, деда и не пошла с ними на службу в церковь.

Она лежала на спине, смотрела в чистое голубое небо и плакала, заливаясь слезами. Затем она прошептала:

– Где же ты, мой Сеня, я не уберегла себя, господь наказал меня. Как мне теперь жить с этим позором? Прости меня, мой милый Сенечка.

Она встала на ноги, шатаясь, поправила юбку, отряхнула все с себя и медленно пошла к речке, с единственным желанием утопиться – жить не хотелось с позором. Вера подошла к реке, стала искать талую воду, чтобы не задумываясь, броситься и уйти под лед.

Но в этот момент она услышала за спиной крик женщины. Обернувшись, она увидела бежавшую к ней Пелагею Архипову. Пелагея оказалась свидетелем того, как немец насиловал Верочку, но она не смогла вмешаться, так понимала, что ее убьет немец, но девушку ей было очень жалко.

Пелагея бежала и думала:

– Ты посмотри на нее, утопиться решила он! С ума девка сошла, господи спаси ее душу грешную и сохрани ее! Она, запыхавшись, подбежала к Вере, которая уже подошла к воде, схватила ее за пальтишко, рванула ее и прижала к себе, обняла и стала гладить по голове, успокаивая, как могла.

– Тетя Пелагея, я не хочу жить, – причитала Вера, громко рыдая, – отпусти меня.

– Нет, детка, надо жить, назло нашим проклятым врагам. Пойдем, я отведу тебя домой, там ты успокоишься, попьешь чайку с дедом, матерью и не горюй, ведь время какое, зачем же одной ходить по лесу, надо быть осторожной.

Вера послушала ее, и они пошли домой.

Дед, стоя на службе, будто чувствовал что-то неладное, он переминался с ноги на ногу и посматривал на дверь, все ждал, что появится внучка, он ругал себя, что оставил ее одну дома. Он позвал бабку и дочь, они тихо вышли из церкви и поспешили домой. Подходя к дому, они увидели, как со стороны реки идет Верочка, за руку с Пелагеей и сердце у них забилось в предчувствии беды. Пелагея в руки матери отдала Веру, попросила обогреть, приласкать ее, а деда Федора позвала в другой дом на разговор. Когда Пелагея поведала деду все, что видела, он побледнел, сжал кулаки, по его щекам покатились слезы.

– Я буду мстить гадам, как смогу. Господи, накажи подлеца самой жестокой карой!

Семью деда посетило большое несчастье, Верочку изнасиловал немецкий солдат, нанеся ей телесные повреждения за ее яростное сопротивление. После этого случая в семье не могли долго прийти в себя. Родные, как могли, успокаивали Веру, но она не могла найти себе места.

Вечером дед подошел к внучке, она лежала в постели, взгляд ее был отрешенным, смотрящим куда-то мимо. Дед стал успокаивать Веру, рассказал ей интересную историю, от которой на губах у Веры заиграла улыбка, которую он всегда любил. Как показалось деду, внучка немного успокоилась и заснула.

У Федора, после случая с внучкой на сердце лег тяжелый камень. Он поклялся мстить немцам за внучку до последнего вздоха.

Мастерская Федора

Партизан Иван Лапушников как-то рассказывал бойцам о том, что в селе Глинное есть дед Федор Костюшкин, который до войны славился умением плести лапти. Иван рассказал об этом командиру отряда. Командование поручило Ивану сходить в деревню и попросить деда начать плести лапти, для партизан, так как с обувью в отряде было совсем плохо. Дед Федор согласился с радостью, он любил работать и помогать бойцам всем, чем может.

С лета Федор стал заниматься в полную силу изготовлением лаптей, для партизанского отряда. Были у него помощники, которые помогали ему. Это его дочь Антонина, Дарья – далекая родственница, внучка Верочка, Танечка Фирсова и другие.

В начале лета, когда зацвела липа в лесу, все помощники ходили в лес и драли кору с липы. Кора в это время была податливая, мягкая и легко сдиралась. Женщины вязали кору в снопы, затем замачивали в воде и сушили на солнце. Хранили снопы в заброшенной сторожке. Готовый материал несли деду Федору, он сидел днями и плел добротные лапти. Затем лапти относили в сторожку, а оттуда партизаны забирали их в отряд.

Партизанам лапти были большим подспорьем, так как с летней обувью было плохо. Командование было довольно работой старика и благодарило его за помощь и содействие. В стенной газете политрук написал заметку о лаптях и о их изготовителе. Он написал слова деда:

– Я, Федор Костюшкин, в силу своего возраста не могу воевать, но помощь партизанам оказываю в тылу. Плету добротные лапти своими руками, помогают мои люди, чтобы партизаны не ходили босиком. Даже в лаптях мы все равно победим фашистов!

Дело было отлажено и поставлено на поток. С некоторых пор за этой работой с интересом стал наблюдать староста Волков, его привлекла активность людей, и он заподозрил неладное.

Однажды, когда Федор возвращался из леса, его остановил староста Волков:

– Что-то ты, старик, зачастил в лес, чем ты занимаешься?

Дед ответил:

– Дела у меня, не сижу без дела, вот и болтаюсь в лес. Собираю липовую кору, ветки, плету лапти себе, своим близким. Липовый цвет для чая собираю, чай все любят, а кто будет заготавливать?

– Смотри, дед, проверю, если не тем, чем надо, занимаешься, худо будет тебе. Я тебя предупредил, – зловеще процедил сквозь зубы Волков.

Спустя несколько дней к деду нагрянул наряд полиции во главе с Окунем. Они обыскали дом деда и нашли мешок с лаптями.

– У нас есть данные, что ты готовишь лапти партизанам. Не отпирайся, дед, нам все известно. А ну, старый хрен, иди и показывай, где ты все это хранишь.

Окунь прижал его прикладом к стене.

– Вперед, а то я пришью тебя прямо здесь!

Пришли к сторожке, вошли туда и увидели мешки с лаптями, вязанки с липовой корой.

– Ах ты, старый хрыч, открыл здесь целое производство у нас под носом! – удивленно заорал Окунь.

– Ты сам козел, и тебе партизаны скоро отобьют рога, недолго вам осталось,

– ответил Федор.

– Да что мы будем тут с ним возиться, – крикнул второй полицай, – на этой липовой лозе и подвесим его в сторожке.

Он взял ветку липы обмотал деду шею и стал искать гвоздь, чтобы подвесить веревку. Дед извернулся и плюнул ему в лицо, а затем вцепился в глотку Милаку, который взвыл от боли, со всей силы кинул Федора, схватил винтовку и выстрелил ему прямо в сердце. Схватившись рукой за сердце, старик упал на сноп липовой лозы и затих.

Похоронили деда недалеко от сторожки, под липой. Командование, узнав о гибели Костюшкина, почтило память о нем, приняв решение уничтожить Окуня и его приспешников. Вера с Таней положили деду на могилку цветы, поплакали, вспомнив о том, каким добрым и справедливым он был. Они часто приходили к его могилке, чтобы мысленно поговорить с ним.

Со временем исчезла сторожка, сгнил крест на могиле, но память о Федоре осталась навсегда в сердцах людей.

Пасха. Христос воскресе!

Приближалась пасха. Несмотря на мрачное время, люди готовились к празднику. За месяц до пасхи бабы стали собираться по несколько человек на посиделки, пели песнопения, молитвенные псалмы. Наталья приходила на спевки вместе с дочками. Девочки хоть и мало понимали смысл этих песнопений, но пели очень душевно, на разные голоса – они очень старались украсить это многоголосие.

Итак, люди, несмотря на войну, тяжелое время, тотальную слежку, все же готовились к пасхе. Это было у них в крови и передавалось от мала до велика, чтилось и соблюдалось, несмотря ни на что. К пасхе по традиции ходили в лес за березовым соком, из которого готовили квас. К этому времени береза оживала и начинала плакать светлыми слезами – берёзовым соком. В войну берёзовый сок ценился особенно – он напитывал организм витаминами, помогал противостоять болезням. Но ходить в лес было небезопасно, поэтому ходили рано утром, в обход села. В основном, этим занимались дед Гриша, да еще несколько стариков.

Чудом Наталья Григорьевна смогла сохранить от полицаев несколько курочек, которые к весне стали нестись. Поэтому к празднику ей удалось покрасить яйца. В то время яйца красили, в основном, луковой шелухой, ценились красные яйца.

Накануне Страстной Пятницы в церкви Пресвятой Богородицы отец Александр и дьякон Никифор вели разговор по случаю ведения службы в ночь на Страстную Пятницу и праздничной службы в Светлое Воскресение Христово.

– По указу нового времени, – начал отец Александр, – требуется разрешение немецких властей на ведение службы. Ты Никифор, в родственных отношениях со старостой. Вот сходи и узнай, как нам получить это разрешение, когда мы сможем провести службу и разрешат ли нам звонить в колокола, – наставлял отец Александр, глядя на дьякона.

Вечером дьякон Никифор пожаловал к местному старосте с визитом.

Староста, Алеха Колтун, который приходился дьякону Никифору дальним родственником по линии отца, встретил гостя у калитки. Хозяин радушно пригласил его в дом, налил по рюмочке, и приступил к делу:

– Узнаю, узнаю я у господина коменданта. По указу немецкого командования запрещены любые сборища, но Пасха – особый случай, попытаюсь выяснить лично. Ты, Никифор, будь умнее, видишь, какое сейчас время, попытайся последить за этим праведником, отцом Александром. Есть мнение, что он бунтует народ за партизан, молится за победу Красной Армии, мне нужны сведения о нем. Сообщай мне о нем все, мы не дадим ему пакостить немецким властям. Договорились, Никифор? Это и в твоих интересах, я обещаю тебе, что его место будет твоим.

Никифор, склонившись к уху Алехи, прошептал:

– Да, я давно наблюдаю за ним, молится он за победу над немцами, за окончание войны и за тех, кто ушел на фронт воевать, за раненых и убиенных. Но убрать его еще не пришло время, я не готов пока занять его место, брат Колтун. Я, пожалуй, пойду, зайду завтра вечерком, а ты займись разрешением на проведение службы.

На другой день с утра, Алеха Колтун отправился в Кокоревку, к коменданту, за разрешением. А уже вечером они снова встретились с дьяконом Никифором.

– Комендант разрешил провести службу днем в Светлое Воскресение, никаких всенощных служб и не звонить в колокол. Еще господин комендант сообщил, что сам лично прибудет на Пасхальную службу. К тому же, комендант выдвинул свое условие, что служба будет упоминать победу Гитлера, его Армии.

Получив такой приказ, Никифор поспешил передать услышанное отцу Александру. Звонарь церкви Шурик сильно расстроился тому, что запретили звонить в колокола:

– Ну что это за пасхальная служба без звона колоколов?

Отец Александр, послушав дьякона Никифора, вздохнул, развел руками и тяжело произнес:

– Что поделаешь, сейчас их время, будем исполнять их приказ. Придет наше время, и мы будем проводить службу согласно канонам Православия. Хорошо, что совсем не запретили. Сейчас прошу всех разойтись по домам, завтра попрошу прийти чуть раньше службы, чтобы подготовиться.

Никифор домой не пошел, он зашел к своей куме Зинаиде почаевничать, провести у нее какое-то время, с тем, чтобы потом вернуться обратно в церковь с заднего двора. Никифор решил последить за отцом Александром, и у него в голове созрел свой план.

Собаки за храмом знали дьякона, поэтому молчали и только виляли хвостами, приветствуя хозяина. В малом храме горел приглушенный свет. Никифор подошел к окну и прислушался. Так и есть, его предположения оправдались: отец Александр тайно проводил всенощную службу с попадьей матушкой Дарьей. Отец Александр читал молитвы, прося Бога о победе русского народа.

«Ну, ничего», – язвительно прошептал Никифор, – «Тут то я тебя и поймал, праведничек ты наш. Пойду сейчас же сообщу об этом Алехе Колтуну, по живым следам возьмут тебя, отец ты наш, и не дождешься ты никаких побед.

Поутру вся семья Натальи Григорьевны во главе с дедом Гришей направилась в церковь на службу. Взяли с собой, как положено, свечи, крашеные яйца, пасхальный пирог, чтобы освятить. Дед всю дорогу недовольно ворчал: «В хорошие времена освящали в Великую субботу, а теперь приходится все делать в Светлое Воскресение». Таня молча шла и вспоминала, как они праздновали пасхальные дни до войны, когда был с ними папа. В церкви всегда было светло и радостно, было много людей, они стекались со всей округи. Церковный хор красиво пел праздничные песнопения.

После службы люди шли на кладбище, чтобы помянуть умерших родственников. Традиции ходить на кладбище в Светлое Воскресение были только у простого русского народа, церковь рекомендовала для этого специальные дни поминовения усопших. Вечером люди устраивали праздничные застолья в домах. На второй и третий день Пасхи ходили друг к другу в гости. На лугу устраивали народные гулянья. Молодежь играла в народные игры: в лапту, салки, прятки. Вечером гулянья продолжались у клуба пели песни, плясали под гармонь.

Все это пронеслось в голове Тани по дороге в церковь. Опомнившись от теплых воспоминаний, она горько вздохнула – теперь с ними не было папы, настроение у людей подавленное, шла война. Погода в этот день была хмурая, то и дело шел дождь. В руках у Тани был небольшой скромный букетик ранних лесных цветов.

У церкви было тихо, колокол молчал, на пороге сидел Яшка Вздруженский, который слыл на всю округу как пьяница и попрошайка, хотя плохого людям он никогда не делал. Поэтому люди жалели его и всегда угощали, кто чем может. Яшка сидел и говорил всем входящим: «Христос Воскресе!».

«Воистину Воскресе!»– отвечали люди и бросали в шапку ему что-то съестное.

Таня заметила поповскую дочь Ольгу, она спешила к церкви с подружкой.

Обе девушки были одеты, по-праздничному, но особенно выделялась Ольга. На ней было добротное синее пальто с черным красивым отворотом. На голову она подвязала красивый цветастый платок, концы его развевались за спиной. Все залюбовались Ольгой, она была настоящей русской красавицей в их деревне. Ольга ласково улыбалась всем односельчанам, то и дело кивая головой во все стороны. «Христос Воскресе, Танечка! – обратилась она к Тане и, улыбнувшись, вторила, – воистину Воскресе!».

В церкви было светло и уютно, отец Александр вышел из Светлой комнаты и пошел к алтарю. В селе Глинное, в церкви Пресвятой Богородицы, в мае 1942 года началась служба по случаю Светлого Христова Воскресения. Пел красиво церковный хор, люди чувствовали себя спокойно и умиротворенно.

Вдруг раздался шум мотоциклов, громкие голоса. На праздничную службу прибыл комендант, с ним переводчик и главный полицай Давыдов. Встречал их местный староста Алеха Колтун. Чуть позже подъехала машина, с которой спрыгнул наряд полицаев во главе с Окунем. Староста начал что-то докладывать коменданту через переводчика, и начал он со слов:

– Христос Воскресе!

Комендант повернулся к переводчику, но тот не смог досконально перевести эти слова. Тогда комендант резко прервал старосту и велел всем зайти внутрь церкви. Давыдов, проходя мимо сникшего Колтуна, недовольно бросил:

– Развел тут шарманку! Ну что, организовал сборище, посмотрим, к чему это приведет!

Прибывшие вошли в церковь, люди сразу как-то сжались, помрачнели. Комендант дал знак, чтобы прекратили молебен, он подал знак, чтобы к нему подошел отец Александр. Отец Александр спустился в храм и подошел к кучке полицаев.

– Я желаю, чтобы Вы, отец Александр, сегодня отслужили службу во славу нашего Великого фюрера Адольфа Гитлера и нашей скорой Победы!

Отец Александр выслушал приказ коменданта со свойственным ему спокойствием, глядя в глаза, и не подал вида о замешательстве и страхе, он помолчал и, подумав, ответил:

– Выполнить ваш приказ, господин комендант, я не смогу по причине того, что я не знаю Адольфа Фюрера, вашей религии, и потому не могу вам служить в православии.

Комендант злобно вытаращил глаза, лицо его стало бордового цвета, он злобно процедил:

– Ах, ты не понимаешь! Не та вера! Ну мы тебе покажем, старый бес. Кому ты служишь, Сталину?

– Я – священнослужитель, – спокойно ответил отец Александр. – Здесь приход для местного населения. Я на службе у Бога и народа.

– Ты не знаешь фюрера! Узнаешь, старая скотина, мразь! Мы наведем у вас здесь свои порядки и образумим ваши дикие племена.

Он ударил отца Александра кулаком в лицо, отец пошатнулся, но не упал. По храму прошел шум, раздался плач и стоны людей. Люди увидели, что лик

Святой Богородицы потемнел, показалась слеза – замироточила икона от ужаса происходящего. Народ испуганно крестился, повторяя: «Господи, помилуй и прости!» Свет под куполом померк, солнце закрыло тучами, пошел сильный дождь.

Коменданта не на шутку взбесило происходящее. Он выхватил пистолет и выстрелил несколько раз в паникадило, оно закачалось, погасли все свечи.

– Прекратить немедленно это сборище! Быстро расходиться по домам! Церковь мы уничтожим, – через переводчика приказал комендант.

Староста Давыдов бросился всех разгонять, полицаи выталкивали людей в шею, били прикладами. Отец Александр быстрым шагом укрылся в Светлой комнате храма. Матушка встретила его, всячески стараясь успокоить и помочь. И тут в Светлую комнату ворвался Давыдов, старший полицай, его перехватил дьякон Никифор и стал шептать на ухо:

– Отец Александр не слушает новую власть, не хочет соблюдать новых законов. Пришла пора отстранить отца Александра от настоятельства и ублажить немецкую власть во спасение храма.

Староста обозлен но ответил:

– Устранять, заменять… архиепископ тут нашелся. Ты бы лучше за порядком следил, за приходом, – рявкнул Давыдов, глядя на дьякона, затем успокоившись, добавил, – что тут вытворяет этот отец Александр?

Потом подытожил сказанное:

– Мы и без архиепископа этот вопрос решим, мы здесь власть! Недолго осталось ему народ мутить!

Комендант в плохом расположении духа быстро пошел к машине и под стрекот мотоциклистов, сопровождавших его машину, уехал от церкви. Давыдов побежал к коменданту, чтобы сказать что-то в свое оправдание. Но комендант махнул ему рукой, чтобы не подходил.

Давыдов оглянулся и увидел невдалеке Наталью Григорьевну, она поджидала своих дочек. Он молча направился к ней.

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе! – хмуро бросила ему Наталья.

Давыдов подошел к ней вплотную и хотел ее поцеловать по традиции. Наталья отпрянула, как ужаленная:

– Я с нелюдями не целуюсь и не веду беседы, лучше не подходи ко мне.

Пусть с тобой новые власти обнимаются и христосоваются.

– Что ты, Наталья, ругаешься на меня, да еще в Светлый день Пасхи?

– Что же вы наделали, безбожники! Осквернили храм Божий и его прихожан в Светлый день Пасхи!

– Что мы наделали?! Власть слушать надо! Ты вот что, Наталья, давно я к тебе приглядываюсь, нравишься ты мне, и раньше нравилась, честно скажу, завидовал я твоему мужу – красавица жена. Сейчас его нет давно, давай сойдемся с тобой, будем вместе жить.

– Надо же, любит он, ты лучше верни мне моего мужа, ты его погубил, я тебя ненавижу. Так что отвяжись, чужая жизнь!

Подошли девочки, дед Гриша:

– Пойдем, Наталья, хватит с ним балакать. Устроили праздник, спасибо новой власти! – сурово произнес дед Гриша. Они зашагали все вместе домой.

По дороге дед спросил Наталью:

– Что ему нужно от тебя?

– Да вот, женихается все, любовь видите ли у него, ко мне.

– По шее ему дубком, кровопиец несчастный, – проговорил дед.

Давыдов тем временем провожал Наталью жадным взглядом, ему нравилось в Наталье все: и красивая стройная фигура, и манера разговора, желание овладеть ею росло с каждой встречей.

– Ну ничего, придет время, и ты станешь моей, – подумал он про себя и зашагал быстрым шагом.

Разогнав, распинав людей из церкви, полицай Васька Окунь оглянулся и стал искать взглядом Ольгу. В это время Оля выходила из комнаты отца Александра вместе с матушкой, направляясь к дому. Окунь оценил обстановку и двинулся наперерез. Матушка спросила:

– Что тебе нужно от нас? Разве тебе мало того, что ты надругался над приходом, святым местом, что ты за нами увязался еще?

– Дочь мне ваша нравится, хочу пригласить ее прогуляться, пригласите на чаек, с удовольствием попью.

– А ты спроси Олю, нравишься ли ты ей, захочет ли она пойти с тобой?

Оля опустила глаза, было видно, что ей неприятен Васька Окунь. Более того, она в душе ненавидела его и презирала. Она подняла глаза и, глядя в его глаза, проговорила:

– Я тебя ненавижу, ты мне никогда не нравился, оставь меня в покое. Надежды я тебе никогда не давала, и встречаться с тобой я не буду. У меня есть парень, с которым я встречаюсь, и которого люблю.

– Это Николай что ли? Этот партизанчик сраный?! Рано или поздно им всем придет конец, а Кольку я в первую очередь пришью лично.

Окунь хотел еще что-то сказать, но тут подошел отец Александр.

– Вот сейчас я с батюшкой погутарю. Отец Александр, прошу благословить меня с вашей дочерью Ольгой, хочу жениться на ней. Наше время пришло, я смогу ее сделать счастливой.

– Я понял, пришло ваше время, бандитское время, наступил беспредел, – Отец Александр показал на свое избитое лицо. – Но это не наше время, и нам с вами не по пути. Ступай своей дорогой, Василий, а что будет дальше, поживем – увидим.

Александр взял жену и дочь под руки, и они пошли к дому. Окунь зашагал в другую сторону, бурча себе под нос скверные слова.

Святой праздник Светлое Христово Воскресение с приходом в село немцев не обрадовал односельчан.

Глава 4

Цветы в огне войны

Клумба памяти

Перед домом Натальи Григорьевны был ухоженный сад с красивыми клумбами и цветником. Вдоль забора росли сирень, черемуха, низкий шиповник. В саду также были плодоносные деревья: яблони, груши, сливы, вишня. У дома хозяйка разбила восхитительные клумбы с цветами, за которыми бережно ухаживала средняя дочка, Танечка.

Таня с огромной любовью и старанием поливала, полола, ухаживала за садом. А по утрам, открыв окно, вдыхала ароматы цветов и цветущих деревьев. Таня любила разговаривать с цветами, хвалила их, восторгалась вслух их красотой и изяществом. Иногда ей казалось, что цветы оживали, и она олицетворяла их со знакомыми людьми.

Однажды ей в голову пришла мысль объединить все цветы вместе, в единую клумбу, дав ей название «Клумба моей памяти». Таня подсадила еще цветы, и у нее получилось настоящее произведение искусства.

У самой калитки рос развесистый лопух, она дала ему имя «Сталин». Разговаривая с ним, Таня не переставала спрашивать: «Ну как ты смог допустить, чтобы началась война?! Зачем пришли к нам немцы?! Лопух ты, и есть лопух!».

Аккурат напротив него рос осот, он был колючим, дерзким, вызывающим и смотрел с ненавистью на лопух. Осот получил название «Гитлер». Таня злилась, глядя на него: «Что заставило тебя напасть на нашу Родину?! Чем ты руководствовался?!» – а потом обязательно добавляла: «Вот и смотрите друг на друга, лопух Сталин и осот Гитлер, договаривайтесь между собой, чтобы быстрее закончилась эта война. Живите, как хотите, а я за вами ухаживать не желаю».

Сирень получила название «Моя Дуняша», в честь подружки Дуни Комогоровой, что вышла замуж за Сергея накануне войны, а на следующий день проводила его на войну. В честь своей мамы Натальи она назвала черемуху. Она всегда знала маму молодой, цветущей женщиной, и черемуха у нее ассоциировалась, именно с мамой. Шиповник – это Саша, жених сестры Анны.

Летом Таня посеяла садовые ромашки, и когда они зацвели белым цветом, Таня назвала их подружками-говорушками, и ласково их окликала: «Вы мои хорошие, зацвели, невестушки».

С особой любовью она относилась к красному флоксу, что рос в центре клумбы. Название он получил «Мой папочка». Он казался Тане грустным, задумчивым и бесконечно родным.

Прямо под ее окном рос прекрасный гордый гладиолус, и назван он был в честь Таниного жениха, Владимира, он получал больше всего внимания и разговоров. В ответ гладиолус качал своим стройным стеблем, как бы соглашаясь с Таниными словами.

Подсадила она в клумбу красную розу, которая расцвела пышно и ярко, за что получила название «Мария» в честь подружки, Маши Головиной, которую увезли на работы в Германию. К ней Таня обращалась с такими словами:

– Ты, наверное, томишься на чужбине, вижу я по твоему цветку. Но красная роза стойкая и прекрасная, я верю, что ты возвратишься домой, мы встретимся с тобой и, как прежде, будем подругами.

На клумбе, выросли и распустились синие и белые колокольчики – это были ребятки, непобедимые. Казалось, будто они звенели на ветру и несли хорошие вести с фронта, предвестники скорой Победы. Был на клумбе и одинокий цветок-василек синего цвета. Немного подумав, Таня назвала его Гансом, в честь немца, который признался ей в любви с первого взгляда.

Поближе к концу июля неожиданно расцвел красный мак. Ветер надул семечко или птицы принесли – неизвестно, но цветок вырос на славу. Таня долго вглядывалась в его сердцевину и пришла к мысли, что это душа дедушки Федора Костюшкина, ей казалось, что он грустит о них, жалеет их, и это согревало душу.

Уже в августе прямо у окошек дома расцвели желтые цветы на высоченных стеблях, их посадила мать несколько лет назад. Таня не знала их названия, но этой юной фее цветов казалось, что они приносили разлуку и печаль.

Таня жила с этими образами, они скрашивали ее жизнь, разлуку с теми, кого она так любила. Девушка любила сидеть в тишине, наблюдая, как летают шмели, нежно опыляя цветы и нарушая тишину своим жужжанием. Цветы не боялись ни дождей, ни грозы, наоборот, они испытывали радость от теплых летних дождей, кланялись небу, солнышку. После дождя цветы были лохматыми и непричесанными, но умытыми и счастливыми.

Казалось, ничто не может нарушить идиллию природы, но иногда по улице топали немецкие солдаты, с треском проезжали мотоциклы. На дороге поднимались клубы пыли, неслась немецкая речь, да бряцанье автоматов. Да, война оставляла свой печальный след не только в душах людей, но и пыльный след на нежных цветах. Пыль мешала им дышать, цветы старались закрыться, но многие погибали, так и не распустившись.

Однажды мать с дедом Гришей случайно подслушали, как Таня беседовала с цветами, ласково называя каждый своим именем.

Дед спросил внучку: «Ты что, с цветами говорила, что ли? И они понимают тебя? Однако! Да, времена! Ну что ж, внучка, если это приносит тебе радость в душе и помогает, продолжай с ними общаться».

Ближе к концу лета к ним пожаловал незваный гость, полупьяный Васька Окунь. Он рыскал по селу в поисках самогонки. Увидев Таню через изгородь, он стал подслушивать за тем, как она разговаривала с осотом-Гитлером:

– Ах ты, Гитлер, ты зачем пришел на нашу Землю?! Распустил повсюду свои корни, шипы, так и хочешь всех уничтожить. Но ничего у тебя не получится, фашистская морда! Уничтожат тебя, даже не сомневайся!

Окунь, выслушав монолог, вышел из засады:

– Это ты кого назвала Гитлером, сорняк что ли? Да я сейчас уничтожу все твои цветы.

Он кинул винтовку на клумбу и стал яростно топтать цветы. Таня вскрикнула:

– Ах ты, пьянь поганая, что ты делаешь, ведь они живые!

А Окунь издевался над ней, рвал цветы на клумбе, бросал на землю и топтал. Таня вцепилась ему в руку, но он оттолкнул ее, но она вцепилась в руку зубами. Окунь взвыл от боли и с силой отдернул руку:

– Я убью тебя, дура ненормальная!

На крик прибежал дед Гриша, который услышал странный шум во дворе. Он увидел, как Окунь таскает Таню за волосы. Дед схватил винтовку с земли и наставил на Ваську:

– А ну, пусти ее, иначе пристрелю, как собаку!

– Дед, ты в своем уме? Я полицай, и нахожусь при исполнении, немедленно положи винтовку на место. За что, за цветы хочешь убить меня?

– За внучку, за цветы, за твои деяния!

– Ты что, дед, стрелять умеешь?! – закричал Окунь.

– Да умею, на первой мировой воевал, и таких, как ты, немало положил. Если внучку сейчас не отпустишь, и тебя положу. Раз… два…

Окунь понял, что дед не шутит, и отпустил Таню.

– Ладно, дед, хватит шутить. Застрелишь меня, тебе несдобровать, отдай винтовку по-хорошему, и разойдемся.

Тут подбежала Наталья и увидев, что дело зашло далеко, не смогла не вмешаться:

– Давайте уберем эту винтовку и зайдем в дом, я вам, мужики, бутылочку поставлю.

Окунь обрадовался:

– Это хорошо, я давно об этом мечтаю. Молодец, Наталья, поняла, что мужиков надо мирить с бутылкой.

Дед Гриша добавил более миролюбиво:

– Винтовку я тебе отдаю, но больше не дури так. Ведь я рассказать могу коменданту, а я хорошо говорю по-немецки, выучил с первой мировой.

– Нет, дед, ты никому не рассказывай об этом, я тоже молчать буду.

От самогонки дед Гриша отказался, сославшись на здоровье. Окунь налил себе полный стакан, выпил, крякнул и забалагурил о Тане:

– Какая невеста, в обиду себя не даст, так вонзила зубы мне в руку, глаза чуть не вылезли. Подожди, я еще свататься к вам приду попозже, – ухмыльнулся Васька, глядя на Наталью.

– Ладно, Василий, сейчас не время для сватовства, ступай домой, а нам нужно дела по хозяйству делать, – ответила ему Наталья.

Окунь закинул винтовку за плечо. Недопитую бутылку сунул в карман и отправился из дома на улицу. Проходя мимо Тани, которая наводила порядок в цветах, после погрома.

– А за цветами на свою свадьбу я к тебе приеду, нарвешь цветов для меня? – спросил Васька Таню.

Таня ничего не ответила, на ее глазах были слезы, ей было больно и обидно за растоптанные цветы, которые пострадали от плохого человека. Она долго поправляла чудом сохранившиеся цветы, говорила с ними, просила прощения. Цветочки оживали, вставали, поднимали опущенные головки.

В лес за брусникой

Однажды Наталья решила сходить в лес за брусникой и взяла с собой Таню. Осень только наступила, солнце еще было высоко, и дни стояли теплые. Направились они к болоту, в окрестности Коломена, где были брусничные места. В руках у матери было ивовое лукошко, сплетенное Федором ей в подарок. Наталья собирала ягоду прямо в лукошко, Таня собирала в кружку, затем тоже ссыпала в лукошко.

На голове Тани была повязана косынка, которую подарил ей Володя, она ей очень шла. Наталья, залюбовавшись дочкой, сказала: «Аты у меня красивая невестушка стала, на выданье! Война закончится, вернется твой Володя, и выйдешь ты у меня замуж. Хочется дождаться твоего счастья». Таня заулыбалась ей в ответ, на душе сделалось светло и радостно от этой беседы с мамой.

Они ходили по своим местам, и лукошко было уже почти полное. Солнце перевалило за полдень, Таня предложила присесть под калиновый куст и перекусить немного. Наталья есть отказалась, она решила собрать лукошко до верха, пока дочка отдыхает.

Таня залюбовалась калиной, которая гроздями свисала с кустов, ягодки напоминали красный жемчуг. Она развязала свой узелок, достала краюшку хлеба, кусочек сала, яйцо, немного зелени и фляжку с водой. Вдали мама кричала: «Ау, доченька!» Таня ей вторила: «Ау, мама, я здесь!»

И вдруг рядом с Таней раздался мужской голос, она вздрогнула и буквально прижалась к дереву. Под треск сучьев и валежника, прямо на нее вышел мужик с заросшей щетиной на лице, на нем была старая потертая гимнастерка, старые сапоги, рваная фуфайка, на голове пилотка. Он приглядывался к девушке:

– Ты как здесь оказалась, красная шапочка? – спросил он ее и уставился какими-то безумными глазами. – Да у тебя еще закуска и фляжка имеется, это хорошо. Но сначала я очень хочу тебя, у меня давненько не было такой цацы.

Таня с ужасом отпрянула от него, схватила корягу и прошептала:

– Только попробуй, тронь меня. Я убью тебя, чего бы мне это не стоило.

– Ах, мы еще и зубки умеем показывать! Ну ничего, не таких обламывали.

Он протянул руку к ее груди, Таня больно ударила его по руке, но тут из кустов вышел еще один такой же дядька:

– Ты добычу, смотрю, поймал неплохую.

– Помолчи, Косоротый, это моя добыча, посиди пока перекуси, а я позанимаюсь с девахой, потом можем и поменяться.

Таня старалась защитить себя, она брыкалась, кусалась, мотала головой, он зажал ей рот, но в один момент она укусила его так, что он отпрянул и тут Таню прорвало, она стала кричать, что было мочи. Мать сразу же услышала и через две минуты оказалась рядом.

Наталья закричала:

– Что здесь происходит? Я думала, что на мою дочь напал медведь, а здесь, как я погляжу, двуногие защитнички нашей Родины на девушку набросились с голодного края.

Она сходу вцепилась в шею нападавшего на Таню. Никто не ожидал такого поворота событий от женщины, Таня подбежала к матери прижалась к ней:

– Пойдем отсюда быстрее, мне противно, – сказала она матери.

Наталья, защищая свою дочь, вышла вперед, грозно раскрылила руки и прохрипела:

– Если кто-то из вас после того, как мы пойдем, попытается причинить нам зло, вас из-под земли достанут и сотрут в порошок, мрази. Мы партизанам помогаем, сами живем под немцами, да еще и от своих будем горе терпеть! Давайте, мужики, по-хорошему идите своим путем, разойдемся по-мирному.

Отвязав свой туесок с едой, она отдала им:

– Всем сейчас трудно и вам не сахар, понимаю, но приносить страдания своим – это высшее преступление.

Она взяла Таню за руку, и они быстро пошли по дороге домой, не оглядываясь. Только у Коломена они остановились и перевели дух.

– Это, дочка, были дезертиры, которые бежали от войны в леса, и таких, похоже, сейчас немало, поэтому нужно быть осторожными, в лес без ружья, пожалуй, ходить не надо.

Дома они рассказали все деду Грише. Он поругал Наталью за то, что пошла в лес:

– Сейчас там много дикарей болтается, тут и до беды недалеко.

– Вот ты, тять, говоришь, страшно в лесу, а сам же говорил, что в случае чего уйдем в лес жить, как же мы будем там жить тогда?

Дед невольно улыбнулся:

– Это совсем другое дело, мы будем жить большой коммуной. Если что, будем отбиваться от таких все вместе. А когда мы едины, мы непобедимы! Коллективный дух сплочения – это такое оружие, от которого все меркнет. Выстоим!

Беда на пороге

Кончалось лето 1942 года. Все жили в тревоге и предчувствии чего-то страшного. Мужиков в селе практически не было, все работы в поле и дома ложились на стариков и женщин, поэтому многие давно избавились от коров и лошадей. Картошку Наталья Григорьевна убрала в начале сентября, заложила на зиму в погреба.

По приказу немцев частично засевались поля, держали свиней и телят, люди работали на немцев неохотно, их сгоняли на эти работы силой.

В лесу было очень много окруженных бойцов Красной Армии, которые наведывались в село за продуктами.

Людей часто сгоняли к комендатуре, где зачитывали приказы и распоряжения немецких властей. Вдали слышались взрывы, особенно в стороне железнодорожных путей. По разговорам было ясно, что это партизаны пускали под откос эшелоны немецкой армии. А также громили комендатуры, уничтожали немецкие гарнизоны, отряды немецких солдат и офицеров.

Немцы решили ужесточить свои действия во всех населенных пунктах, так как успехи партизан приводили их в ярость. Они зачитывали все новые приказы, разбрасывали листовки с угрозами, жестоко наказывали за любую провинность, особенно за пособничество партизанам.

Сообщения о больших потерях в Брянских лесах стали известны командованию Немецкой армии. Для наведения порядка было разрешено применять все карательные меры. Над селениями, близкими к Брянскому лесу, стали сгущаться тучи.

В конце концов, немцы приняли решение уничтожить многие деревни, так как именно вокруг них концентрировались партизанские отряды. Решение было принято в штабе командования, в Брасово. Сроки уничтожения деревень держались в строгом секрете, но информация просачивалась. Люди стали жить в еще большей тревоге, ожидании беды. Они стали готовиться к возможному побегу в лес.

К такому исходу готовились и в семье Натальи Григорьевны, под руководством деда Гриши. Старики были озабочены тем, куда податься в случае бомбежки села. Однажды вечером, сидя на завалинке у дома деда Гриши, где собрались дед Сибиль, дед Борма, Трофим, шел разговор о жизни, о войне. Дед Гриша спросил у Трофима:

– Вот ты, родственник старосты Колтуна, что-то ты все же слышал от него? Собираются ли немцы расправиться с нами, с нашим селом?

Трофим, не скрывая, ответил:

– Да говорят они о том, что надоели им партизанские подрывы, они их больно допекают. Ряды партизан в последнее время заметно окрепли.

– А при чем тут мы?

– А при том, что подкармливаем мы партизан, помогаем им всем, чем можем. Думаешь, они дураки, не догадываются, что все идет от сельских жителей? И не будут они разбираться, мирные мы жители, или пособники партизан, будут бить по всем сразу, без разбору.

– Что же нам предпринять? Нужно обсудить, пока мы все вместе собрались, может в последний раз – неизвестно что будет с нами завтра.

Молчавший до сих пор дед Сибиль проговорил:

– Вот и подадимся к партизанам, поживем в их лагере.

– Да что ты болтаешь! – возмутился дед Гриша. – Ведь мы не одни, за нами старухи, женщины, дети, внуки сопливые. Партизаны воюют, им не до нас, а мы будем для них обузой.

В разговор включился дед Борма:

– Ситуация складывается не в нашу пользу, если мы сегодня не примем правильное решение, завтра будет поздно. Я предлагаю начать незамедлительно в лесу рыть землянки, но хватит ли нам сил для этого? И кто нам может помочь?

– Кто нам поможет? Пригласим медведя, помнишь, которого ты гонял вдоль реки по лесу? Давай пригласим его, пусть роет нам, – пошутил дед Гриша.

– Сами будем копать и строить, – так решили старики, – завтра же приступаем к исполнению и никаких разговоров об этом, чтобы информация не дошла до старосты.

Вечером дед Гриша объявил своей семье о том, что завтра нужно быть готовыми на случай возможного побега из села. Готовить узлы с одеждой, кухонной утварью, еду. Все, что есть съестное, будем прятать в ровки, которые будем рыть вокруг дома.

Каждый день старики и женщины, что посильнее ходили рыть землянки, готовились заранее к переселению в зиму, а это было страшно, ведь зимы здесь бывали холодные и морозные.

Расправа над селом

На следующий день, действительно, пошли серьезные слухи о возможной бомбежке села или о его сожжении. Люди в тревоге собирали вещи в узлы и ждали момента побега.

В ночь на 27 сентября 1942 г – Таня очень хорошо запомнила это число – ей приснился жуткий сон, якобы над их домом кружила черная, большая птица, она громко кричала, в этом крике ясно слышалось: «Ух! Ух! Я вас всех сожгу!». Из клюва вырывалось яркое огненное пламя и летело в окно дома. Таня проснулась в поту, испуганно огляделась по сторонам и сказала: «Слава Богу, что это был лишь сон».

Мама возилась у кухонной печи, что-то варила к завтраку. Дочь тихо подошла к ней, села рядышком и поведала ей свой странный сон.

– Черная птица приснилась, это не к добру, это плохое известие, она принесла всем нам весть и вещует через тебя, доченька, – промолвила напряженно мать. – Не зря вокруг только и говорят о том, что немцы уничтожат наше село, сожгут наши дома.

Ближе к завтраку появился дед Гриша, послушав о вещем сне, он согласился с высказываниями Натальи и добавил, что у него под сердцем ноет постоянно, это не к добру.

– На днях один знакомый полицай поведал мне, что нашему селу вот-вот будет крышка. Допекли партизаны немцев, а следы ведут к селу. Возле него партизаны крутятся, кормятся. Поэтому хотят фрицы стереть его с лица земли. Будьте готовы ко всему и сидите на узлах и чемоданах.

– Тять, а может, все-таки это только слухи? Может, они хотят нас запугать, чтобы партизан отвадить от села? Бог не должен допустить такой несправедливости.

– Бог, конечно, с нами, но, как говорится, Бог – Бог, но сам будь не плох! Легче немцам от гибели нашего села не станет, им не понять, что наши партизаны будут бороться до победного конца. Но фашисты на то и есть фашисты, и, судя по всему, они погубят наше родное село, так что будьте готовы ко всему, и чует мое сердце, что это произойдет совсем скоро.

Дед как будто в воду глядел. На следующий день утром Таня вышла в свой сад прибрать клумбу с осенними цветами. Откуда не возьмись, явился Васька Окунь:

– Тань, ты вот со своими цветиками возишься, а тут сейчас начнутся такие цветики, мама не горюй! Позови быстрее мать, деда, есть важные вести.

На крыльце показалась Наталья Григорьевна:

– Что тебе нужно, Василий? Говори быстро, а то я тороплюсь.

– Принеси стаканчик самогонки. Ты меня всегда угощала, поэтому я начал обход села с твоего дома. Сегодня с часу на час немцы будут бомбить наше село, а затем сожгут. Я знаю, что говорю, недаром я в полиции служу. Немцы покинули село Глинное первыми, приказ был отдан и осталось привести в исполнение. Алеха Колтун тоже погрузил свое барахло на телегу и подался из села в Любожичи.

– Почему в Любожичи?

– А потому что с Любожичей, с верхнего берега Десны, немцы будут стрелять по Глинному из орудий. Собирайте свои вещи, оповестите всех и бегите в лес.

Пока то, да се, в небе над ними уже стали лететь снаряды со стороны Любожичей. Один снаряд упал и разорвался в центре села, в районе школы. Окунь моментально исчез, как будто его и не было.

Наталья забежала в дом и нечеловеческим голосом закричала своим дочерям:

– Хватайте узлы и бегом на улицу, к лесу. Дочери схватили по узлу и по команде оказались на улице. Наталья за руку тянула младшую Машеньку, побежали, как было уговорено, к лесу. На улице со всех сторон бежали люди, в руках они несли только то, что смогли взять в руки, в голове было одно: как спасти свои жизни, ведь пришла страшная беда.

Над головами пролетали снаряды, то тут, то там слышались взрывы, горели дома, люди были в панике. Раздирали сердца и души рев коров, визг свиней, лай собак. У некоторых домов голосили отчаянно бабы. Не все знали о бомбежке, не все успели выскочить на улицу, сгорели заживо в домах. Металась у своего дома Акулина, у нее дочка осталась в доме.

Наталья с дочками встретила деда Гришу с бабкой, и они побежали вместе к лесу. Пробегая через центр села, увидели, как полыхает школа, в ограде лежит мертвый Митроха, работник школы. Рядом в огне была церковь.

Сердца людей обливались кровью при виде этого чудовищного пожарища. Снаряд попал в колокол, он гулко зазвенел и упал на землю. Неподалеку от церкви они увидели отца Александра. Он поднял руки к небу и взывал о помощи, справедливости, крестясь и молясь богу. Наталья крестилась, глядя на отца Александра.

Вдруг она вспомнила и вслух проговорила:

– Господи, я же не взяла свадебную рубашку Ивана, я ж совсем забыла о ней, она лежит на Божничке.

Это услышал дед Гриша.

– Наталья, ты в своем уме?! О чем ты думаешь?! Бог с ней, с рубашкой, самим бы нам остаться в живых!

– Мамочка, где лежит рубашка? Я сбегаю за ней? – уверенно заявила Таня. – Соберу еще фотографии, которые я забыла взять, мне они очень дороги.

Таня повернула и побежала назад к своему дому. Наталья, опешив от такого решения дочери, вскрикнула: «Вернись сейчас же, я кому сказала!»

Но дочь была уже далеко и не слышала мать. Таня бежала, не замечая разрывов снарядов, пожаров. Ей хотелось застать свой дом целым и невредимым, еще разок побывать в родном и любимом месте, где она родилась и выросла, где ей был знаком каждый кусочек земли, где она была счастлива. Она ничего не боялась, бежала без страха и знала, что с ней ничего плохого не случится.

Подбежав к дому, она увидела, что горит сарай, огонь перебросился на дом, горела крыша, со стороны сарая валил дым. Первым, на что Таня обратила внимание, была ее цветочная клумба, которой уже не было, все чудовищно уничтожили летящие снаряды. Постояв у клумбы, Таня влетела в дом, но, обернувшись, она увидела бегущую за ней мать и не дожидаясь, она юркнула в сенцы. Из комнаты уже валил черный дым, разъедал глаза, но зная все в доме, она мгновенно оказалась у красного угла божницы, схватила рубашку отца, почувствовала, как с тревогой смотрела на нее Божья Матерь с иконы.

В голове мелькнула мысль о том, как же мы забыли про икону. Она быстро сняла икону, сунула ее за пазуху. Затем подбежала к своей кровати, сунула руку в матрас, в потаенный карман, фотография ее любимого Володи была на месте. Она сунула ее к сердцу, в карман, и стала пробираться к выходу. Изба уже вовсю полыхала, ничего не было видно, но Таня была с иконой и знала, что с ней ничего не случится. На улице рыдала мать:

– Спасите, люди добрые! Доченька моя, где же ты?! Выходи быстрее, я жду тебя.

Таня выскочила вся черная, волосы были в гари, но сама она была жива и невредима. Мать схватила ее за руку, и они вместе снова побежали к лесу. Отбежав на безопасное место от дома, они обнялись, прижались друг к другу и горько зарыдали в голос. Наталья сильно переволновалась за Таню и не могла успокоиться, она чуть не лишилась ее, в считанные секунды дом обвалился и полыхал ярким пламенем.

– Мама. Я спасла не только папину рубашку, но я взяла икону Божьей матери.

Про фотографию Володи она промолчала. Это была ее тайна.

– Ты же могла сама погибнуть. Но тебя Господь хранил, ладно, слава богу, все обошлось.

Дед Гриша с волнением ждал их у перехода через реку. Он недовольно проворчал, что неразумно вот так бегать, может накрыть в любую минуту.

Люди со скарбом тянулись потоком в лес, сзади полыхало их родное село их дома, их жизнь. Впереди был лес, холод и неизвестность. Со всеми вместе шел отец Александр с семьей. Он то и дело оглядывался и молился, молился. У него была заимка в пяти км от села, она так и называлась Поповское, там был его родовой дом. Как рассказывала его дочь Ольга, отец Александр строго решил жить рядом с церковью, с народом, в селе Глинное.

Где-то недалеко с тревожными криками печально пролетел клин журавлей. В конце октября журавли улетали в теплые края, они прощались с родным краем до весны. Люди, печально понурив головы, шли клином в лес, к неизвестным местам, но в душе они надеялись, что это ненадолго, временно, и они обязательно вернутся.

Бомбардировки села прекратились, немцы успокоились. Село было сожжено, приказ на уничтожение выполнен. По деревне прошли полицаи, они подожгли все оставшиеся дома. Сгорело 235 домов и только два дома уцелели у самой реки на лугу. Село исчезло, но осталась память о нем в сердцах людей, остался дух народа – его немцам было не истребить, не выжечь огнем. Осталось желание выжить, победить и выгнать проклятых фашистов с родной земли.

Люди пришли к землянкам, которые они вырыли заранее, предполагая, что их может ожидать, теперь они поселились у реки Неруссы. Впереди была зима, холодное и голодное время 1942–1943 года.

Лесные жители поневоле

Оказавшись в лесу, лишившись домов, мирные жители поначалу растерялись, но постарались быстро взять себя в руки, ведь это свойственно всем живым. Первым делом важно было иметь крышу над головой, место, где можно было спать, есть, расположить в тепле детишек. Нужно было обустраивать свой быт, этим люди и стали заниматься. Кругом застучали топоры, молотки, завизжали пилы, замелькали лопаты с землей, люди копали землянки.

Дед Гриша углубил загодя вырытую землянку, затем начал таскать из леса жерди. Идя с жердью из леса, он заметил Наталью, она сидела на пеньке и горестно плакала. Девчонки сидели рядом с матерью и грустно опустили свои головки. Только одна Танюша пошла к реке, ей хотелось осмотреть окрестности. Она любовалась увядающей осенней природой, подмечая каждый увядающий цветочек, растение, она могла себя взять в руки, когда это было необходимо и даже помогать в работе.

– Ну что же ты, Наталья, мокроту развела, слезы льешь, вместо того, чтобы помогать. Ведь мы должны с тобой обустроиться в короткое время, за нами старые и малые, и мы не должны быть слабыми, мы ведь сильные и преодолеем это все вместе, вот увидишь. Видишь, вон люди все копаются, работают, – успокаивал ее отец.

– Ты прав, отец, – засуетилась Наталья. – Скажи, что нам делать, с чего начинать работу?

– Для начала давайте наносим жердей, побольше. Аня пусть носит ивовых прутьев для связки. Таня будет носить мох, чтобы заткнуть щели, утеплить землянку, его много в сосновом бору.

Маленькая Маша промолвила: «Дедушка, а я что буду делать? Дай мне задание». За деда ответила мама:

– А ты, доченька, будешь ягодки, брусничку, клюкву, грибки собирать между деревьев. Видишь, они виднеются, только будь всегда рядом, далеко не уходи.

– А где наша Танюша? – забеспокоилась мать и послала Аню найти ее и дать ей задание.

Аня нашла Таню у реки, она рвала веточки калины. Увидев сестру, Таня проговорила:

– Смотри, Аня, какая красота!

Светило яркое солнце. Его блики ложились на кусты, деревья, речку и гроздья рябины. Трещали сороки, прыгали с дерева на дерево рыжие белочки, словно подсматривая за пришельцами. Река Нерусса несла свои быстрые и полноводные воды по лесу, то и дело делая повороты и красивые изгибы.

– Да, очень красива наша земля, богатые леса, реки. Мы теперь насладимся этим зрелищем в полной мере, – промолвила Таня.

– Ладно, хватит любоваться природой, нужно идти работать, да и дед Гриша об этом сказал нам.

К вечеру дед Гриша с помощью женщин установил укрытие от дождя над землянкой. Внутри соорудили стол из жердей, топчаны для сна, все это делалось без гвоздей. Дед Гриша был мастером своего дела. На топчаны сначала положили мох, накрыли его тряпьем, бросили сверху одеяла и получились спальные места. Вместо лампы приспособили гильзу от снаряда. Во всех палатках, землянках ненадолго забрезжили огоньки, потянулся дымок от костров, на которых люди готовили еду.

Дед Гриша вышел на середину поляны. Стало темнеть, небо было чистое, звездное. Он поднял руки к небу и воскликнул:

– Храни нас, Господи, от ненавистного врага, защити наши души, помоги нам выстоять, помоги пережить это трудное время. Мы все выдержим, выстоим, помоги только одолеть врага нашей доблестной Красной Армии.

Тут Наталья позвала его к столу, на ужин была похлебка. Наскоро поужинав, все быстро прибрались, умылись и легли по топчанам прямо в одежде. Дед задул фитилек и тоже улегся.

На удивление Таня спала крепким сном и даже видела сон. Ей снился отец в красивой свадебной рубашке, которую Таня спасла от огня. Папа мило улыбался и благодарил ее за рубаху. Он долго махал ей рукой, отдаляясь все дальше и дальше.

Утром она проснулась от шумного пения птиц, стрекота сорок, которые не на шутку расшумелись. Стояло пока бабье лето, солнце светило ярко и тепло. Начинался новый день, работы было очень много. Таня встала, вышла из шалаша и увидела мать, которая возилась у костра, что-то готовила поесть. После завтрака от деда Гриши все получили новые задания. Наталье он велел сходить в село и принести продукты, спрятанные в погребах.

Наталья взяла с собой Таню, ведь вдвоем они смогут принести больше. По дороге они догнали отца Александра с дочерью Ольгой. Отец Александр был немногословен, сказал только то, что будем молиться и просить Господа о помощи. Подойдя к сожженному селу, отец Александр с Ольгой пошли в другую сторону, в сторону церкви. Таня попросила мать отпустить ее с Олей.

Они решили собрать у церкви разную утварь, которая могла сохраниться после пожара. Первое, что бросилось в глаза, был колокол, одиноко стоявший на земле. При падении он раскололся, дал трещину и от пожара почернел. Отец Александр подошел к нему и стал осматривать его со всех сторон. Он погладил его рукой и перекрестил. Рядом лежало паникадило. От удара оно потеряло свою форму, раскололись многие его части. Они нашли купель, иконы, кадило, подсвечники. Среди груды упавшего черного хлама, обнаружили и главную икону Николая Чудотворца, икону Пресвятой Девы Марии, как особо почитаемую. Именно, в ее честь была названа церковь прихода.

Девушки вытащили их, аккуратно протерли чистыми тряпицами. Лики святых ожили, засветились особой благодарностью. Тане показалось, что икона Божьей Матери замироточила. При виде этого у Тани тоже покатились слезы. Оля, заметив ее слезы, подошла к ней. Таня рассказала, что видела слезу из глаз Божьей Матери. Оля не поверила и сказала, что ей это просто показалось. Но отец Александр, невольно услышав их разговор, сказал:

– Нет, Оля, Таня права, это слезы святые, и вы не стесняйтесь их, поплачьте и вы. Вам после этого будет легче, на душе будет чище и светлее.

Они продолжили собирать церковную утварь. К ним присоединился нищий странник, невесть откуда взявшийся Яшка Вздруженский, весь обгорелый, одежда свисала с неголохмотьями. Как он выжил, только ему было известно. Сначала он был угрюм, неразговорчив, но, найдя церковную утварь, стал неистово молиться, встал на колени и прижался к земле.

Но тут все увидели, что в направлении к бывшей церкви, идут два полицая. В одном они признали Никиту Комаря, другой был незнакомым. Подойдя к сгоревшей церкви, полицаи увидели кучу собранной церковной утвари. Полицай Никита протянул руки к святым вещам. Отец Александр остановил его строгим спокойным голосом:

– Не берите святыни, я прошу вас! Народ и церковь итак пострадали, оставьте нас в покое хотя бы сейчас.

– Мы тоже хотим принять участие в поиске ценных вещей, чем мы хуже остальных? – они указали рукой на девушек и нищего, Яшку.

– Вам нельзя прикасаться к святыням, вы служите дьяволу! А они богоугодные люди, им разрешено принимать участие в поиске святынь сожженной церкви, – спокойно сказал батюшка

Полицаи не на шутку разозлились. Оля решила поговорить с ними:

– Никита, я прошу тебя, послушай отца Александра, ведь пострадали все мирные жители, они лишились всего и сразу. Все сгорело, но важно собрать те святыни, которые уцелели. Не берите грех на душу, оставьте нас в покое.

Никита хмуро уставился на Ольгу, потом на отца Александра, подумав, он махнул второму полицаю, и они пошли от церкви. Все с облегчением вздохнули и стали продолжать поиски.

Наталья тем временем направилась к своему дому. Перед ее глазами предстала печальная картина. Кругом она увидела разрушение, опустошение, черноту, обгорелые балки, да печную трубу.

– Что натворили, ироды проклятые! – запричитала Наталья. – Ох, Господи, да что же это такое!

Вокруг была такая же картина. Обернувшись, Наталья не увидела ни одного уцелевшего дома. Село полностью было сожжено. Кое-где можно было заметить, копошившихся у своих домов людей. Хотя цель была у всех одна – найти что– то из запасов, посмотреть, все ли имущество сгорело, не осталось ли чего-нибудь из утвари, что могло пригодиться в новых жизненных условиях. Подойдя к погребу, Наталья опешила. Около погреба стоял мешок с картошкой, но погреб был открыт и внутри явно кто-то был. Наталья решила проверить, и громко закричала:

– Кто, интересно, орудует в моем погребе? Или перепутали и зашли в чужой? Эй, кто здесь есть, немедленно выметайся отсюда. А то я возьму вилы и встречу тебя по закону военного времени.

Кто-то, кряхтя, стал вылезать оттуда, а когда вылез, Наталья увидела полицая Окуня Василия.

– Да, это я, тетка Наталья, решил картошки набрать. Ведь все равно пропадет, я думал, вы не придете больше сюда, – стал оправдываться Васька.

– Думал он! Мародер несчастный, оставляй картошку и вон отсюда. Мало того, что нас домов лишили, так и последнее ходят, забирают.

Окунь взвалил на плечи мешок картошки и со словами: «Разоралась тут, картошки ей мало, здесь можно месяц всю деревню кормить», – и, согнувшись, взвалил на плечо мешок и ушел.

Наталья подумала про себя, что картошку придется перетаскать отсюда. Если дорожку узнали Окуни, то в следующий приход картошки может уже и не быть. Она прикрыла погреб горелыми бревнами, и стала искать около обгоревшего дома, остатки своих пожитков. На месте сарая, в уголке, она увидела обгоревшего поросенка, несколько валявшихся кур. Она все это отложила в сторону, все сгодится в пищу. Издали Наталья заметила Таню, которая подходила к дому, осматривая место своего бывшего дома.

– Ничего, доченька, все будет хорошо! Вернемся, построим новый дом, посадим все цветы, какие ты пожелаешь. Вот только дождемся окончания войны.

Вместе с дедом Гришей, перетаскали картошку, поросенка разделали и припрятали в холодное место. Собрали продуктов, кухонную утварь, которую нашли во дворах, и отправились на свое новое поселение в лес.

К Покрову люди построили себе жилище, утеплились к зиме, поставили буржуйки для обогрева землянок. Люди приготовились к зимовке, прорезали маленькие оконца, чтобы солнечный свет днем освящал землянки, так как фитили были на вес золота.

На Покров решили посидеть и отметить, как полагается. По русскому обычаю, напекли картошки, сварили щи, достали соленые грибочки, пожарили сало, напекли оладушек из муки, заварили ароматного чая из лесных трав, засушенных летом. Была у них сушеная брусника, черника, земляника, благо лес эти дары, им давал, только бери. Для детей нашли немного сахара из особых припасов деда Гриши.

Не успели они поесть, на улице послышались голоса. Дед Гриша вышел и увидел полицаев, которые осматривали жилища людей.

– Небось, партизан здесь прячете?

– Зачем они будут здесь прятаться, они воюют, они на войне, – заговорил дед Гриша.

– А ты, старый, помолчал бы, а то мы быстро с тобой разберемся. Постояв несколько минут, они свалили. Но место, где расположились мирные жители, они усекли.

– Ничего, доживем мы и до того времени, когда вы, полицаи, будете бегать и прятаться! Посмотрим, поживем, – парировал дед.

В сторонке, у двух березок, отец Александр зажег свечи и служил молебен в честь Покрова Пресвятой Девы Марии. Рядом стояли люди и молились вместе с отцом Александром. Ольга, Таня, матушка и другие женщины пели церковные песнопения. Так встретили Покров мирные жители, находившиеся в убежищах в 1942 году.

На грани

В конце ноября пришли первые заморозки. Первое, что ощущалось по утрам после пробуждения – холодный топчан, под тряпьем было зябко и неуютно, а изо рта изо рта шел легкий пар. Детей старались класть по двое, чтобы им было теплее вместе. Первыми вставали взрослые, зажигали фитилек, растапливали буржуйку, чтобы согреть землянку. Затем приступали к приготовлению пищи.

Танюша, как всегда проснулась, встала, оделась, причесала волосы и вышла на улицу. Вокруг стояли высокие сосны, на их развесистых ветках лежал снег. Вдоль сосен из-под белого снега виднелись черные земляные крыши. Это было жилье мирных жителей. Из труб струился дымок и плавно уходил ручейком в небо. Кругом стояла тишина. Только изредка был слышен стук дятла, да стрекот сороки. Кое-где обваливался снег с ветки, да вороны с шумом перелетали с ветки на ветку. Они привыкли к жителям и ждали угощение от детишек.

По тропинке со стороны реки вышагивал дед Гриша с ведром воды. Первым делом он таскал воду для своей семьи. Их землянка с бабой Хворой была по соседству с Натальей. Он следил за порядком не только у себя, но и помогал дочерям в обустройстве быта. Люди стали привыкать к новой жизни. Все понимали, что это временно и закончится вместе с войной, они ждали освобождения своей области от немцев. Питались однообразно, но к столу всегда была горячая похлебка, картошка, оладьи. Научились делать муку из травы, веточек, добавляя тертой картошки. Мама говорила дочерям: «Не до жиру – быть бы живым!».

Особенно люди страдали из-за отсутствия соли, это сказывалось на их здоровье. Хлеба не было вовсе. Картошку, до сих пор носили из сгоревшей деревни, но часто уже подмерзшую. Помогали выживать мирным жителям в убежище партизаны. Они забивали то лося, то кабана, пристреливали, бывало, и раненых лошадей, разделывали тушу и щедро делились с жителями, помня о том, какую неоценимую помощь они оказывали в начале войны.

Дед Гриша проявлял очень много смекалки и мудрости, как бывший солдат первой мировой. Он помнил, как умели выживать русские солдаты в трудных условиях, проявляя изворотливость и ум. Дед иногда приносил рыбу, выловленную в речке. Однажды принес ведро лежабов, которых выловил подо льдом. Вот был для всех сытный день!

По вечерам в землянке тихо, вполголоса, пели песни: «В низенькой светелке огонек горит, молодая пряха у окна сидит. Молода красива, карие глаза, ты о чем вздыхаешь, пряха ты моя…». Наталья начинала, девочки подхватывали, и пели очень красиво на два голоса. Песни скрашивали длинные, темные, холодные вечера.

То там, то здесь – везде были слышны разрывы снарядов, стрельба, взрывы. Шла война.

Однажды под вечер все люди были на улице, дети бегали и играли в снежки и в прятки. На небе появились немецкие самолеты, летели они очень низко, проверяя лес. Вдруг, откуда не возьмись, в небе появился русский истребитель со звездами на крыльях. По-видимому, он хотел сбить немецкие самолеты. Завязался бой в небе, в результате которого наш самолет был сбит, задымился и стал падать. Был слышен треск деревьев и грохот падающего самолета. Дед Гриша, наблюдавший за боем в небе, с грустью произнес:

– Да, наш самолет героически сражался, но силы были неравные, слабы мы. Надо пойти поискать этого отважного летчика, может быть, он жив, оказать ему помощь.

Он взял самодельные санки и решительно зашагал в лес, в сторону Коломена, на помощь летчику. Под вечер он вернулся расстроенный и злой, потому что дед совсем немного не успел – его опередили полицаи на лошадях. Рядом с Коломеном он встретил две подводы. На одной из них везли раненого летчика в окружении полицаев, среди которых дед заметил Ваську Окуня, важно погонявшего лошадей. Он знал, что за голову летчика получит награду. Заметив у дороги деда Гришу, Окунь притормозил лошадей и крикнул:

– Ну что, дед, болтаешься по лесу, чего рыщешь?

– Да вот, дров решил поискать, – крикнул как ни в чем небывало дед.

– А возле убежища тебе мало дров? Зачем здесь ходишь, старик?

Признавайся.

Сидевший рядом полицай заорал:

– А может, грохнуть этого деда? Нечего ходить, вынюхивать за нами.

– Не трогай ты его, сам помрет, время придет, поехали, – заорал Окунь, погоняя лошадей.

Позже дед узнал, что замучили немцы летчика в Брасово, в лагере, но он погиб, как герой.

Новый год в убежище

Аккурат перед новым годом мирные жители решили нарядить елку, растущую неподалеку от убежища. Украшали, как могли, вырезали фигуры из бумаги, набросали снежков, кисти калины, рябины. Дед Гриша вырезал из картона ножом большую пятиконечную звезду, покрасил ее в красный цвет и водрузил на макушку ели. Дети были настолько рады елке, что их невозможно было оторвать от нее. На следующий день мороз был небольшой, и дети стали лепить снеговика. На голову ему поставили старое ведро, вместо носа – сучок, вставили черные глаза, рот. Все получилось на славу.

В новогоднюю ночь устроили чаепитие, нашлось по кусочку сахара для детишек. Мирные жители пожелали друг другу скорейшего освобождения родной земли, мира, счастья. Поводили хоровод вокруг елки, спели новогодние песенки и разошлись по землянкам.

Беда пришла нежданно, сразу после нового года, в Рождество. Как-то в полдень дети, как всегда, бегали у елки, играли в снежки, прячась за снежную бабу и елку. Вдруг в небе закружил немецкий самолет и стал низко летать вокруг лагеря беженцев. Люди и раньше видели этот самолет, он часто пролетал над их лагерем, но не стрелял в мирных жителей. В это день он опустился очень низко и стал стрелять в сторону елки. Все сразу поняли, что немцев привлекла красная звезда, и они решили ее расстрелять. Услышав выстрелы, люди стали разбегаться врассыпную в свои убежища.

Вдруг на поляну выбежала женщина с растрепанными волосами и истошно закричала: «Ваня, Ванечка, сыночек, где же ты?»

В это время самолет раз за разом разворачивался и остервенело продолжал стрелять. От вида красной звезды, немцы ожесточились и решили все сокрушить. Сломалась и упала елка, пулями скосило и разбросало вокруг снег. Женщина подбежала к елке, и увидела своего сыночка, распростертого и окровавленного. Ваня не успел убежать со всеми ребятишками, спрятался за снеговиком, но пули нашли и убили мальчика. Ему было шесть лет. Мама подбежала к Ванечке, взяла на руки, прижала к себе, и горько-горько запричитала:

– Это я виновата, не уберегла сыночка, что же я наделала!..

Мать понесла его к землянке, смотрела на его личико, закрытые глазки и повторяла: «Прости меня, сынок, прости». Три дня она не выходила из землянки и никого не пускала к себе, обезумев от горя. Матушка Настасья решила поговорить с ней. Она объяснила ей, что Ванечку нужно предать земле, чтобы его душа обрела покой. Значит, так было угодно Господу. Выкопали могилку и похоронили Ваню. Отец Александр прочитал молитву за упокой его души. Мать упала на могилку сына и долго рыдала, простирая руки к небу.

Таня сбегала к Неруссе, нарвала зимний букетик из ягод калины и положила на могилку со словами: «Дай, Боже, ему покоя и спокойствия, а нам мира на земле». Ночью она долго не могла заснуть. Таня не плакала, характер у нее

был твердый, а сердце ее заледенело. Под утро ей приснился сон: Ванечка стоял, весь в солнечном свете, в окружении светлых ангелов, и издалека махал ручкой…

Полицаи в лагере беженцев

Сразу после Нового года в лагерь беженцев подъехали подводы с полицаями. Впереди, на козырях, в красивой зимней пролетке красовался старший полицай, бывший председатель, коммунист Давыдов. Рядом с ним восседал немец, молодой унтер-офицер, весело наигрывая мелодию на губной гармошке. Все они были слегка навеселе. Сзади восседали их прихлебатели из местных, служивших немцам: Митроха, Окунь и другие. Митроха наигрывал на гармошке: «Имел бы я златые горы и реки полные вина…».

Таня вспомнила, как он пел ту же песню в начале войны на сборах, но, говорят, что Митроха быстро сбежал с призывного пункта и перешел к немцам. Подъехав к убежищу беженцев Давыдов отдал приказ, чтобы люди, желающие отметить новый год с ними, собрались на поляне.

– Если есть вшивые партизаны, пусть выходят к нам, не боятся. Говорят, что они бывают у вас в лагере. Чем быстрее мы их переловим, тем быстрее и вы заживете нормальной жизнью, построите себе дома, не будете жить в лесах, где нет условий! Подумайте, ведь у вас есть дети.

– Что, бабка Стеха, смотришь на меня, так есть здесь партизаны или нам обыскать?

Стеха злобно взглянула на него и выпалила:

– Никто тебя, Давыдов, не боится! Время наступит и вас наши партизаны прикончат, можешь не пыжиться перед нами.

Давыдов сделал вид, что не услышал эту фразу от бабки Стехы, и добавил:

– Эй, парни, несите из пролетки самогонку и закуску, угостим людей, давайте, подходите ближе, не бойтесь нас.

Полицаи кинулись к людям, прикладами стали сгонять их в кучу, пинали, толкали, стреляли в воздух. Люди с неохотой плелись, лица у всех были мрачные и растерянные. Они только вчера похоронили Ванечку, и все переживали, вспоминая варварское нападение немцев на мирных жителей. И сейчас, праздник с полицаями им был совсем не по душе. Один только дьякон Никон, заметно оживился, стал более разговорчивым.

– Тихо, народ, – прокричал Давыдов, – послушаем пана офицера!

Немецкий офицер на корявом русском языке рассказал о доблестной немецкой армии, о величайших победах, о скором окончании войны и прекрасной жизни с новой властью.

Давыдов один поаплодировал ему и потер руки, призывая принести горячительное, подавая знак полицаям. Они мигом принесли большую бутыль самогона, хлеб, сало, консервы. Пили сами, смачно заедая закусью, затем наливали в кружки и силой толкали людям в руки. Люди отказывались пить за победу фюрера, многие выливали невзначай, делая вид, что выпили.

Унтер-офицер обратил внимание на молодых девушек, стоявших в сторонке. Затем подошел и стал говорить на ломаном языке Ане и Тане, что они красивые девушки, и он может помочь им выбраться отсюда. Он устроит их в штабе, девушки будут убирать, варить. Унтер-офицер предложил подумать, прежде чем отвечать. Девушки сказали, что подумают, а сами засмеялись и убежали в землянку, от греха подальше.

На поляне шло веселье, полицаи пили сами и предлагали всем желающим. На середину вышла Акулина и молвила:

– Что ж, налей и мне, а почему ж не выпить, коль повод есть, а выпью я за вашу погибель.

Они были пьяны и не расслышали ее речь, иначе бы пристрелили Акулину за дерзкий тост, налили ей стакан с криком:

– На, пей, бабка, пока мы добрые, мы не всегда будем такими.

В это время Окунь разглядел Ольгу, поповскую дочку, пробегавшую вдалеке, и быстрым шагом пошел ей наперерез. Ольга и здесь выделялась среди всех

– в красном стеганом пальто, меховой шапочке, была очень хороша собой. Окунь попытался объясниться с ней в своем пьяном угаре, но она резко отшатнулась от него и вместе с отцом Александром вошла в свою землянку, закрывшись изнутри. Разозлившись и в миг протрезвев, Окунь выстрелил в воздух с криком:

– Погодите, вы у меня еще посмотрите, как нос воротить, как бы поздно не было!

Еще долго доносились пьяные голоса и гармошка, но через некоторое время холод заставил их сесть и уехать, люди вздохнули с облегчением:

– Слава богу, обошлось без жертв.

Трудно было жителям выживать в лесу в сильные морозы. В землянках было холодно и голодно, но, сплотившись, они решили выстоять, во что бы это не стало, дожить до весны, а там будет намного легче.

Давыдов, увидев среди женщин Наталью Григорьевну, быстро зашагал к ее землянке, был он совсем не пьян. Наталья не хотела, чтобы он подходил к их жилищу, и сказала девочкам, чтобы закрыли дверь.

– Что тебе нужно от меня, Кузьма?

– Поговорить надо.

– Ну, о чем нам с тобой говорить? – Наталья смотрела на него сердито и сурово.

– Наталья, ты уже давно знаешь мое отношение к тебе. Ты всегда была мила моему сердцу.

– А ты мне совсем не нравишься! Наоборот, вражина ты, Кузьма! Мужа у меня отнял, сослал на каторгу, это ведь твоих рук дело, не так ли? Видеть тебя не могу.

– Ошибаешься, Наталья, не я в этом виноват. Это Советская власть, Сталин, такие были времена, все друг на друга доносили. Сейчас наше время наступает, и мы прикончим всех коммунистов со Сталиным вместе. Разберемся, наведем порядок. Я хочу начать жизнь только с тобой, мила ты мне с молодости, завидовал я твоему Ивану. Хочешь, я буду тебе помогать и твоим дочкам, снабжать вас продуктами, заберу вас всех к себе в Брасово, а ты будешь жить, не зная горя и забот? – разгорячился Кузьма.

Наталья, гневно глядя ему в глаза, промолвила:

– Не надо мне ни твоих продуктов, ни, тем более, тебя и твоей любви. Ты сгубил моего мужа, которого я всегда любила. Все, что у меня осталось – это мои дочери и светлая память о муже. Уходи и больше не подходи ко мне!

– Смотри, Наталья, не ошибись, я имею большой вес, могу сделать тебя счастливой, поверь мне.

Грудь Натальи всколыхнулась, глаза зло сузились:

– Вижу, начальник, ты везде пристроишься, оборотень. Нашим – вашим, знаем мы таких! Еще немало наших русских душ истребишь. Да… Бог тебе судья, Кузьма. Она повернулась и твердым шагом направилась к своей землянке, где ее ждали дочки.

Давыдов не стал ее преследовать, только крикнул вдогонку:

– Ты подумай над моими словами, позовешь– я сразу приду за тобой. Никуда ты от меня не денешься, все равно будешь моей, другого пути я тебе просто не дам.

– По коням! – крикнул Давыдов и вскочил на ходу в сани, лошади рванули и укатили.

Дед Гриша, наблюдавший за этим балаганом приехавших полицаев, заметил:

– Не солоно хлебавши отвалили, людей не тронули, и то хорошо. Праздник тут устроили, веселиться решили, понаехали тут! За женщинами приехали, любовь, видите ли, у них. Ничего, поживем, увидим, на чьей улице будет праздник! Чья возьмет пока неизвестно еще! Но, дай Бог, выживем и победим врага, будете бежать отсюда, как пришли, – ворчал дед Гриша, войдя в свою землянку.

Казнь партизана

В марте в лесу еще лежал снег, но солнце уже было высоко и помаленьку теплело. Рано утром жители лагеря услышали сильный грохот и взрывы в стороне Кокоревки. Дед Гриша сразу распознал, что это партизаны, где-то между Алтухово и Кокоревкой пустили состав по откос.

– Так им и надо, а мы от души порадуемся за наших партизан!

Лицо его сияло от радости за наших! Где-то ближе к полудню в убежище появились три молодых партизана. Один из них был кудрявый, с черными усиками, все поглядывал на девушек и, улыбаясь, подмигивал. Дед поинтересовался, что за грохот они слышали утром:

– Не вы ли поезд под откос пустили?

Черненький улыбнулся и ответил многозначительно:

– Все может быть, отец! Время военное, говорить нельзя. Спокойной жизни у немцев не будет, это факт!

– Добро, вы правы, молодцы, ребятки, я все понял, – заулыбался дед беззубым ртом.

Партизаны зашли в землянку. Один из них был родственником тетки Дарьи, а рядом находилась землянка Дуняши Зверевой, которая проводила своего мужа в первый день войны. Дуняша родила мальчика в феврале, назвала его Витей, забеременела она еще до свадьбы. Дуняша была очень красивой. А после родов еще больше похорошела. Хотя питание было совсем плохое, но природная красота от этого не уменьшилась. Она приглянулась одному партизану, черненькому, с усиками, и он решил познакомиться с ней поближе. Познакомившись, он стал частенько появляться у нее, проводил с ней время в землянке. Дуняша совсем забыла про свое замужество, отдалась новому чувству.

Три дня провел партизан, в землянке у Дуняши, не показываясь на улице. На четвертый день грянула расплата. Утром прискакали пять партизан верхом на лошадях. Они арестовали всех трех партизан, связали им руки и вывели на поляну, устроив трибунал.

Старший по званию, спросил строгим голосом:

– Почему вы, партизаны, здесь находитесь? Почему после выполнения задания не вернулись в отряд и не доложили командованию?

Чернявый был встревожен, побледнел и произнес:

– Мы выполнили задание, пустили эшелон врага под откос, и решили, что заслужили себе отдых.

– Не имеете без разрешения командования, это есть в Уставе. Вам это неизвестно разве?

– А если у меня любовь возникла в военное время, это касается моей личной жизни, как с этим разобраться, товарищ командир? – спросил чернявый.

– Вы грубо нарушили военную дисциплину и еще оправдываетесь, за это полагается расстрел без трибунала. За нарушение воинской дисциплины в военное время вы приговорены к расстрелу немедленно, а те двое – на особое распоряжение командования отряда.

Чернявого отвели в сторону, подальше от мирных жителей. Он просил о помиловании, взывал к справедливости, ведь воевал он без нарушений.

– Если мы все начнем отдыхать, не соблюдая воинскую дисциплину, мы сразу же проиграем войну. Немцы только и ждут, что мы ослабнем и сдадимся. Ты именно был назначен старшим в группе, и от твоего решения зависели ваши действия, – ответил ему командир.

Его привязали к дереву, старший дал команду: «Приготовиться!!!».

Анатолий – так звали этого партизана – попробовал зайти за дерево. Он до конца понял серьезность своего положения и был в панике. Стреляющий партизан двигался по кругу за ним, целясь из винтовки.

– Не стреляйте, я прошу вас, вы же не каратели, я искуплю вину.

Но старший был неумолим и приказал привести приговор в действие немедленно. Наконец раздался выстрел, стреляли два партизана. Один из них, видимо, промахнулся, а пуля второго попала Анатолию в голову. Голова откинулась назад, слетела в снегчерная шапка, он повис на веревке, привязанный к дереву.

Дед Гриша, наблюдавший за эпопеей, воскликнул:

– Какая же это справедливость? Самосуд какой-то!

Оказывается, все жители наблюдали за этим спектаклем, разыгранным при людях.

Дуняша, стояла у своей землянки и навзрыд рыдала:

– Прости меня, это я виновата во всем.

Никто не понимал, почему свои партизаны поступают так жестоко, стреляют в своих.

Старший услышал, как дед отозвался о справедливости наказания и сказал ему, уходя:

– А ты, старый, не понимаешь воинской дисциплины и ее важности, молчи. Да, похороните бойца, предайте его земле.

Он приказал связать вместе двух провинившихся партизан и дал всем приказ двигаться в отряд, где с ними разберутся. Сам вскочил на коня, и они двинулись в путь.

– Ладно, кати отсюда, похороним, все ж, божий человек, пусть тебя совесть мучает, если она у тебя есть, – недовольно вслед говорил дед Гриша.

Партизана похоронили на том же месте, где его расстреляли, между двух сосен. Дед Сибиль и дед Борма помогали копать могилу. Они сбили из жердей гроб и небольшой крест. Убиенный был расстрелян за нарушение воинской дисциплины. Но все же потом ходили слухи, что командир недолюбливал этого красивого, стройного молодого, но строптивого партизана, и вот представился случай свести с ним счеты.

Отец Александр отслужил молебен по убиенному партизану. Таня, как всегда сбегала в лес, принесла букетик калины и положила на могилку. Утром она увидела рядом со своим букетиком другой букет из тростника, его положила Дуняша.

Пройдет много-много лет и Таня, рассказываю своему сыну об этом случае добавит, что партизан был очень похож на артиста Боярского. В глазах Татьяны сверкали и гасли блики войны, а по лицу текли слезы. Тяжелая это память – память войны…

Партизан-интернационалист

Где-то в середине марта в оконце землянки постучались. Наталья Григорьевна подумала: «Кто бы это мог быть?», – и отворила дверь. На пороге стояли партизаны, их было четверо. Одного из них она признала, он был из местных, остальные были ей незнакомы. Один из них был одет по-особенному, да и говорил не по-русски. Как оказалось, он был испанцем, и воевал с партизанами против немцев.

Они объяснили, что цель их прихода в убежище – навестить мирных жителей, поддержать их духом. Чтобы они знали и верили, что скоро закончатся их мучения. А вообще они в этих местах с целью разведки.

Наталья гостеприимно пригласила их сесть в скромном убежище. Они уселись на лавку за столик. Хозяйка захлопотала, подогрела жидкую похлебку, заварила чай из трав, но предупредила:

– Соли мы давно не видели, да и привыкать стали без нее.

Один из партизан развязал свой вещевой мешок и выложил на стол хлеб, банку тушенки, кусок сала, немного соли, кусок сахара. Для мирных жителей, детей, живущих несколько месяцев в убежище, это оказалось сказочным сном, настолько все соскучились по настоящей пище. Девчонки сидели на нарах, было очень холодно и неуютно. Они во все глаза, с интересом смотрели на гостей.

Таню больше всего привлек молодой испанец по имени Гарсиа. Он был кудрявый, черноволосый, с постоянной доброй улыбкой на лице. Он хлебал похлебку и повторял: «Хорошо. Пойдет!».

Первым кто спросил о девушках, был Яшка, он знал девочек:

– А где наши красавицы? – наконец он разглядел их в сумерках. – Да вот же они, оказывается. Как дела, красавицы?

Тут в разговор вступил испанец:

– Меня зовут Гарсия, а твой имя? – на ломаном русском обратился Гарсия к Тане.

– Меня зовут Таня, – улыбнулась Таня в ответ и протянула ему руку.

Он взял ее в свою руку и поцеловал.

– А какая она, ваша Испания? Можешь рассказать? – спросила Таня.

Партизан Федор стал переводить с немецкого, на русский, Гарсиа знал немецкий:

– О, моя Испания – это очень красивая, теплая страна, очень много цветов и красивых деревьев, рядом море, много разных фруктов.

– А что ты делаешь здесь, когда идет война с немцами? – спросила Таня.

– Я здесь, чтобы воевать против немцев вместе с русским народом. Фашисты причинили много зла испанскому народу.

Партизаны встали, стали прощаться, больше времени у них не было. Гарсиа протянул по очереди руку всем, Танину руку он немного задержал в своей.

Он спросил: «Я еще приходить могу к тебе?». Таня улыбнулась в ответ и кивнула ему.

– Все, парни, – оборвал Яша, – нам пора, уходим. Благодарим хозяйку за гостеприимство.

В дальнейшем Гарсиа с партизанами приходил еще несколько раз в убежище, и всегда встречался с Таней. Он всегда приносил ей маленький памятный сувенир: то значок, то колечко, иногда продукты. Он понимал, как трудно живется этим людям в лесу без каких-либо условий для жизни. Гарсиа широко улыбался, иногда пытался что-то сказать по-испански, часто повторял два слова: «Корошо. Пойдет!».

В одну из последних встреч, вначале апреля, Таня подарила ему букетик синих бобриков. Их было уже много на проталинах, пригорках.

– Возьми, Гарсиа, это тебе на память! – промолвила смущенно она.

Тане шел семнадцатый год, и что-то вспыхнуло у нее к этому интересному и милому испанцу. Она стала каждый день ждать его прихода, но вдруг он перестал приходить совсем. Через некоторое время в лагере появился Яша с другими партизанами. Гарсиа с ними не было.

Дед Гриша спросил Яшу:

– А где же Гарсиа и Федор?

Яша рассказал, что их убили немцы, они героически погибли. Да, в лесах появилось много немцев и не каких-нибудь, а СС. Они рыскают по лесу в поисках партизан.

Было это так: полицай из здешних привел немцев к партизанскому отряду.

Мы дали упреждающий бой, схватка была жесточайшая. Мы немало положили немцев, но и мы понесли серьезные потери среди партизан. Гарсиа убили почти сразу, в спину, он не рассчитал позиции прикрытия за соснами при перестрелке. Мы вынуждены были отступать к болоту, силы были неравные в этот раз. Федор был тяжело ранен и умер уже за болотом. Глаза Яши сверкали ненавистью к немцам, когда он рассказывал об этом. Похоронили мы их в братской могиле, за Бачинским кордоном, в Крюцких покосах.

Дед Гриша повторил за ним:

– В Крюцких покосах, за Бочином, говоришь… Вечная память им! Они защищали нашу святую землю.

Таня не смогла произнести ни слова, так как они застряли в горле. А по лицу бежали градом слезы. В кармане она сжимала его последний подарок, значок. Когда партизаны рассказали об этом и ушли, Таня пошла к реке Нерруссе и долго плакала, глядя на воду. Она думала о том, как все в жизни несправедливо: смерть забирает всех, кого она любила.

Утром, Таня проснулась, оделась и пошла на улицу, чтобы встретить деда Гришу. Она увидела его, когда он нес воду из Неруссы. Увидев внучку, дедушка поравнялся и спросил:

– Чего желает спросить Танюша?

– Дедушка, я хочу посетить могилу Гарсиа, ты должен сводить меня, пойдем прямо сейчас.

Ты сама то, представляешь, о чем просишь? Во-первых, это опасно, вокруг шныряют немцы по лесу; во-вторых, я не знаю точно, сможем ли мы отыскать его могилу.

– Найдем, дедушка, обязательно найдем, ты же знаешь эти места хорошо.

– Ладно уж, внученька, я согласен, сходим обязательно на могилу Гарсиа.

Наталья Григорьевна, узнав об их планах, стала отговаривать их от этой затеи:

– Ему вы уже не поможете, а рисковать своей жизнью не стоит.

Она даже запричитала:

– Тятя, ну может передумаете?

– Цыц дочка, не кудахтай в дорогу, лучше собери нам по-быстрому что-нибудь перекусить с собой. Негоже нам не убраться на могиле наших друзей-партизан, которые столько добра нам сделали, делились продуктами, помогали нам.

Они отправились в путь, шли в обход дорог. Сначала через кордоны:

Коломен, первая хата, это неподалеку от их сожженного села. Проходя мимо села, увидели лишь печные трубы, да обгоревшие деревья. Затем дорога шла по над речкой Навлей. За Бочинским кордоном они зашли к святому источнику. Здесь, по народному преданию, в небе было явление Иисуса Христа. Места были красивые и почитаемые старыми людьми. Набрали водички во фляжку, сели, перекусили немного, чем Бог послал, и пошли дальше.

Дальше дорога вела по болотистым тропам. Наконец-то, добрались они до Крюцких покосов. Здесь на небольшой, заросшей мелким кустарником поляне, они увидели свежий холмик. На нем был поставлен столбик с надписью:

– Здесь похоронены партизаны, героически павшие в боях с немецкими захватчиками. Среди них они прочли имя Леонардо Гарсиа, испанца.

Дед поправил лопаткой могилку, постоял у изголовья, затем достал фляжку и сказал Тане:

– Давай, внучка, помянем этих отважных бойцов. Бог и люди их не забудут. Да, жаль Гарсиа, хороший был парень, видел, как вы смотрели друг на друга, это зарождение настоящей любви. Ну что ж, не судьба, видимо, а жаль. Они попили святую воду из источника в память о Гарсиа.

Таня отошла чуть подальше и собрала небольшой букетик подснежников и бобриков. Набрав их побольше, она красиво разбросала по могиле, вытащила из кармана значок, подаренный Гарсиа, дотронулась рукой до земли и сказала:

– Спи спокойно, Гарсиа, пусть Бог даст тебе спокойствие на небесах.

Они отправились в обратный путь, нужно было успеть вернуться до заката. Добрались до убежища благополучно. После посещения могилы Гарсиа Тане стало легко, появилось душевное умиротворение.

Заканчивался второй год войны, никто не мог даже предположить ее окончания. Вдалеке, то тут, то там, слышались разрывы снарядов, гул пролетавших самолетов.

Глава 5

Разлука. Плен. Каторга

Великий раскол

Шла весна 1943 года. Берлин, бункер Гитлера. Очередное совещание у фюрера. Рассматривали положение на фронтах. Генералы докладывали фюреру о боях на восточном фронте, о потерях доложил фельдмаршал Кейтель. Гитлер внимательно, нервно теребя что-то пальцами, резко прервал его доклад:

– Вы докладываете, что в нашем тылу, на завоеванной нами территории, партизаны наносят урон немецким силам?! Что за партизаны, и откуда они там взялись? Почему самая сильная армия терпит потери от каких-то партизан, которые ничего не имеют, а наносят нашей армии ущерб? Почему вы это допустили, я спрашиваю вас, Кейтель?.. Сколько времени все это продолжается? – задал вопрос фюрер.

Лицо его налилось гневом, глаза сощурились:

– Сколько составов было пущено под откос?

– Мой фюрер, я затрудняюсь сейчас это сказать, мы подсчитываем и обязательно доложим вам в ближайшее время. Я думаю около 50 составов.

Гитлер потерял дар речи, услышав эту цифру. Взяв себя в руки и выпив стакан воды, он перешел на крик:

– Это значит, когда мы вели наступление на Москву, армия потеряла несметное количество боевого вооружения, оружия и боеприпасов.

Он подошел близко, приблизил свое лицо к лицу Кейтеля, лицо его пылало гневом, изо рта летела слюна:

– Да вы знаете, что я с Вами сделаю за такие дела? Как работает Ваша разведка, чем занимаются офицеры на местах? Все пойдете под трибунал за это! Итак, я приказываю обнаружить и уничтожить партизан. Взять в плен и все выведать у них, вас должен учить?! – кричал разъяренный Гитлер.

– В лесах действуют партизанские отряды, многие родом из этих мест. Им помогает местное население, много молодых, они мобильны и хорошо маскируются. Чтобы их уничтожить, нужны специальные войска, – Кейтель замолчал.

Гитлер нервно выслушал его и обратился к Гебельсу:

– Эти дикие люди не любят немецкую власть. Почему плохо работает наша пропаганда? Разберитесь и измените работу в лучшую сторону.

Затем Гитлер обратился к Гимлеру:

– Необходимо послать специальные войска в нужном количестве в леса, в тыл нашей Армии. Вооружите их как следует. Необходимо срочно уничтожить это партизанское гнездо.

– А как быть с местным населением? – спросил Гимлер.

– Непокорных отправить в концлагеря, если есть евреи – вычислить и уничтожить, работоспособных и молодых отправить на работы в Германию. О выполнении приказа, доложите мне лично, через два месяца, я себе отмечу,

– скомандовал Гитлер.

Так решались судьбы мирных жителей, которые лишившись домов, пережили морозную зиму, вынесли неимоверные трудности, потеряв своих близких.

Весна давно вступила в свои права. Много пережили за это время люди, живя в убежище, но все надеялись на скорую победу Красной Армии.

Весна принесла таяние снегов, разлив реки Неруссы. Хотя до убежищ людей вода не дошла, так как место выбирали с учетом разлива реки. Вода Неруссы была мутная, полноводная река в это время была стремительной и непокорной. Но постепенно она успокоилась и вошла в свои берега. Отцвели первые подснежники, на болоте появились широкие зеленые листья, а на них зацвели лилии. Многих людей не досчитались в убежище постоянно кто-то умирал от холода, голода, болезней.

В семье Натальи все переболели, но выжили. Дед Григорий постоянно поднимал настроение, не давал падать духом и этим укреплял веру в скорое окончание войны.

На фронте наша Армия отбила наступление на Москву и перешла в контрнаступление, но нашей армии и народу, по-прежнему, было неимоверно тяжело.

В убежище стали частенько наведываться полицаи, они расспрашивали о партизанах, об их местах дисклокации. Людям угрожали расправой, но кровавых разборок не устраивали – помнили все же, что дело имеют с местными жителями.

Как-то дед Гриша встретил Окуня, тот показался ему каким-то возбужденным и радостным.

– Ты что это, Васька, хорохоришься больно? – спросил дед.

– Да вот, получил премию за исправную службу у немцев. Имей в виду, старый, скоро хана будет Сталину и Советской власти! Запомни мои слова.

– Нет, Васька, хана будет вам и вашим фашистам, и тебе в том числе, как предателю, запомни мои слова тоже. Сталина уничтожить вам не удастся, руки у вас коротки, да и ума не хватит.

– Зачем сожгли село, разбомбили церковь? Что же простые люди сделали вам плохого?

– Ты что, дед, так разошелся, времена меняются, и власть скоро поменяется. По последнему приказу Гитлера, слышал я, сюда присылают какие-то войска СС для наведения порядка в местах, где идет подрывная деятельность, в частности, в наших местах. Никто не будет ничего выяснять, будет проводиться зачистка территории.

– Да! – сник дед Гриша, услышав такую новость, нутром почувствовав новое приближение большой опасности для мирных жителей. – И когда они прибудут, не знаешь?

– Уже прибыла первая часть войск, в Брасово. Так что, дед, такие вот дела, СС войска – это вам не шутка. Таких бойцов ваши партизаны еще не видели в операции.

Окунь остался довольным разговором с дедом Гришей, рассказав ему такую новость.

Немцы штурмуют леса

Через несколько дней стали поступать тревожные новости, их сообщали людям партизаны. В Брянские леса, действительно, были посланы специальные войска СС для наведения порядка. Это были обученные и прекрасно оснащенные специальные подразделения, которые совершали опустошительные рейды в лесах. Нашим партизанам было трудно с ними тягаться, и они отступали вглубь леса. Они маневрировали, старались при этом нанести немцам всевозможный урон.

В один из майских дней произошло ожесточенное столкновение между немцами и партизанским отрядом. Было это неподалеку от убежища мирных жителей, на реке Неруссе. Ранним утром со стороны Кокоревского тракта слышалась стрельба. Немцы все быстрее продвигались вглубь леса, преследуя партизан. В этом им помогали полицаи. Партизаны отступали все дальше, приближаясь к болоту. Уже начало темнеть, когда небольшой партизанский отряд вошел на территорию убежища мирных жителей. Их интересовал только один вопрос: у партизан была уверенность в том, что местные люди им помогут.

Командир отряда обратился к людям:

– Знает ли кто-нибудь, как лучше и безопаснее перейти болото, это гиблое место, есть ли тропы?

– Уходите, наши защитники? Вы оставляете нас один на один с немцами? – проговорила с тоской в голосе Наталья.

– Цыц, женщина, помолчи, когда мужики о деле говорят, – проворчал дед Гриша. – Им, действительно, нужно уйти на другую сторону. Я сам тропу не знаю в здешнем болоте, а вот отец Александр наверняка знает, он географ-исследователь этих мест, давайте сходим к нему, – подсказал дед Гриша.

Они вместе с командиром пришли в землянку отца Александра.

Отец Александр осведомился о цели визита:

– Что привело ко мне командира отряда?

– А дело такое, святой отец: люди говорят, что Вы хорошо знаете здешние места, тайные тропы через болото, как никто другой. Прижали нас вчера немцы и оттеснили к болоту. Если за ночь не перейдем болото, завтра будет поздно. Мы понесли существенные потери, так как силы были неравные, решено отступать. Просьба к Вам – перевести остатки наших людей через болото, по тайной тропе, на другую сторону, к Коломену. Утром немцы возобновят бой. Если мы не уйдем, всем будет конец! У нас нет другого пути, как просить Вас, отец Александр. Мы надеемся, что мирных жителей в убежище они не тронут, им нужны партизаны, – командир привстал, всматриваясь в лицо батюшки.

– Да, может, и не тронут мирных жителей, будем молить Господа, с Божьей помощью, хотя от них можно сейчас ожидать всего. Действительно, я знаю эту тайную тропу, вас правильно информировали, командир.

Попадья слышала их разговор, в ее груди как-то стало нехорошо, сердце почувствовало беду. Она боялась за отца Александра, ведь то, что он обсуждал с командиром партизан, в сложившихся обстоятельствах было крайне опасной затеей.

Отец Александр продолжил:

– Сейчас вы должны уйти отсюда, рисковать нельзя, это опасно. Немцы могут сюда нагрянуть в любую минуту. Я проведу вас, когда начнет светать, будьте готовы. Приготовьте длинные жерди для опоры и измерения глубины при ходьбе. Да поможет нам Господь! И еще, у меня просьба к тебе, командир: нужно, чтобы никто не обмолвился словом, что помогал вам отец Александр.

Командир пообещал, что об этом никто и никогда не узнает.

Ранним утром, с рассветом, когда над болотом висел плотный туман, партизанский отряд в количестве тридцати человек гуськом отправился через болото по тропе, известной только одному человеку, отцу Александру. Впереди всех шел батюшка, в одной руке у него был шест, а в другой руке он нес крест. Хотя все шли с шестами, периодически кто-то падал в болотную топь, но ему тут же помогали товарищи. Перешли все благополучно, и часам к восьми отец Александр вернулся в убежище.

Через несколько минут после возвращения отца Александра люди услышали стрельбу, лай собак – немцы возобновили атаку. В поселении началась паника. Многие побежали к болоту, кто-то рванулся в лес. Немцы, не встречая сопротивления, ворвались в убежище. Среди них был дьякон Никифор, который что-то рассказывал полицаям и показывал рукой на землянки.

Немцы яростно искали партизан и были уверены, что они укрылись где-то здесь, и, конечно, не без помощи мирных жителей. Немцы и полицаи обшарили каждую избушку, заглянули в каждый закуток, но партизан не обнаружили. Не в силах сдержать свою злость и ярость они трясли стариков и женщин, тех немощных, кто не смог убежать, но люди молчали, они ничего не видели. После этого унтер-офицер стал допрашивать Давыдова:

– Где могут быть партизаны? Куда они могли уйти за ночь?

Давыдов стоял в растерянности и оцепенении, но вдруг его осенило, и он подозвал к себе дьякона Никифора:

– Никифор, чует мое сердце, что этой ночью партизан провели через болото. Как ты думаешь, кто их провел? Говори, Никифор, правду, иначе нам всем не поздоровится.

Никифор заговорил:

– Я уверен, что провести партизан мог отец Александр. Он хорошо знает эти места и тропы, у него и карта была, сам видел, своими глазами. Это его работа.

Давыдов быстро подозвал Окуня, и велел срочно доставить отца Александра: «Найди хоть из-под земли и приведи сюда! Выполняй приказ!».

Тем временем мирные жители разбежались в разные стороны. Немцы преследовали их и держали под прицелом до соответствующего приказа немецкого командования.

Наталья с дочками бежали вместе. Машу и Аню мать держала за руки, Таня бежала за матерью, держась за подол ее юбки. Мать то и дело приговаривала: «Девочки, держитесь вместе, не отрывайтесь от меня».

Кругом была паника, суета, шум, не прекращались стрельба и лай собак. В это время Тане показалось, что впереди идет дед Гриша, и она побежала к нему. Она чувствовала, что вместе с ним будет безопаснее, но она обозналась, это был не он. Таня растерялась, стала искать мать и сестер, но в панике не нашла.

Немцы тем временем сгоняли прикладами людей кучу. И хотя пока никого не расстреливали, люди были охвачены страхом.

Таня увидела, что впереди трясина. В голове пронеслась мысль: «Сейчас загонят в болото, и мы все потонем». Как ей хотелось жить в ту минуту! Переполненная отчаяньем, Таня изо всех сил закричала: «Мама!». Она решилась идти сама через болото, в этом она видела единственное спасение: «Что будет, то и будет, авось и перейду». Таня немного знала тропы. Она медленно начала входить в болото, но уже с самого берега почувствовала, что ее стала затягивать трясина. Тут она что было мочи закричала: «Люди, спасите меня! Помогите, тону! Мамочка, дедушка!». Но люди в панике разбегались и ничего не слышали. В голове промелькнуло: «Все, это мой конец! Как мало я пожила, неужели я утону! Таня стала молиться и призывать Бога.

Вдруг она увидела немца, стоявшего на берегу, рядом с ним яростно лаяла собака. Таня смотрела на него взглядом, взывающим о помощи, это была ее последняя надежда на спасение. За считанные секунды до погружения Тани в болото немец, глядя в эти молящие глаза, вытащил из кобуры револьвер и хотел в неё выстрелить, но почему-то в последний момент передумал. Он задрал болотные сапоги, сделал шаг в ее направлении, схватил Таню за шиворот, потянул со всей силы и выкинул на берег, приговаривая: «Русо Швайн!».

Таня еще очень долго вспоминала этот случай и никак не могла понять, как этот немец сжалился и не дал ей погибнуть в болоте. И каждый раз приходила к мысли, что это произошло только по воле божьей.

Таня, вся мокрая, грязная, сжалась в комочек, дрожа от холода и страха. Она задрала голову и посмотрела на своего спасителя. Это был здоровый, высоченный немец в черной немецкой форме СС. Он был хорошо экипирован, на груди автомат. Немец повернулся к девочке, улыбнулся, посмотрел на нее и произнес: «Киндер, киндер!». Возможно, в нем проснулись отцовские чувства, и он решил сохранить жизнь этой слабой, беззащитной русской девочке. Вдалеке послышались голоса немцев, кто-то его позвал, и он быстро ушел. Таня с изумлением смотрела ему вслед – ведь она думала, что он ее убьет, но каким-то чудом она осталась жить.

– Да, девка, будешь, значит, жить еще на свете, – Таня оглянулась и увидела женщину с мальчиком лет десяти. – Я все видела, была неподалеку. Повезло тебе, немец добрый попался, его сердце екнуло, решил не убивать. Помог вытащить тебя. Болото – страшное дело! Как тебя угораздило в него войти? Где твои-то, потеряла что ли?

– Да, я бежала с мамой, но неожиданно немцы отделили меня и погнали в другую сторону. Боюсь, теперь не найду их.

Не успела Таня договорить, как они услышали совсем рядом крики полицаев, которые сгоняли всех людей в одну кучу прикладами, приговаривая: «Шнейлер! Руссиш швайн!».

Таня была в растерянности, она понимала, что потеряла родных. Она решила держаться рядом с этой женщиной и ее сыном. Женщина дала Тане теплые вещи и кусочек хлеба с водой.

Расстрел святой семьи

Вдруг взгляд Тани привлек Окунь. Он шел вместе с немцами со стороны убежища. Под конвоем они вели отца Александра и его дочь Ольгу. Сердце Тани так и екнуло: «О, Господи! Что же произошло?! Почему их арестовали, за что?».

Отец Александр, несмотря на грубые окрики немцев, был спокоен и, как всегда, одухотворен. Его дочь Ольга шла с поднятой головой, гордая и неприступная. Их подвели к главному немецкому офицеру. Давыдов на вытяжку докладывал, переводчик переводил на немецкий язык:

– Приказ об аресте отца Александра, настоятеля местной церкви, выполнен. Он обвиняется в пособничестве партизанам. Зная все тайные тропы через болото, он перевел партизан на другой берег. В прошлом году во время пасхи он отказался служить мессу за победу немецкой армии. Его дочь, Ольга, также обвиняется в пособничестве партизанам, имеет несколько предупреждений от местной полиции, она заодно со своим отцом.

Комендант побелел от этих слов, нервно взглянул в их сторону, про себя подумав: «Они знают о том, что им грозит расстрел?». Переводчик перевел его фразу: «Вы что, не верите в победу фюрера? В нашу сильную армию?».

Давыдов подошел близко к отцу Александру и с пренебрежением произнес:

– Ну что, доигрался с огнем? Кому ты служишь, Сталину? Мало того, что сам схлопочешь по полной, ты и дочь подставил, красавицу, жаль, никому не досталась!

– Это ты, дьявол, доиграешься, Бог вам судья, а служишь ты изуверам и карателям. За все придется вам ответить, только чуть попозже. А я служу Господу и своему народу, который ждет освобождения и победы и дождется с верой в Бога, – спокойно ответил отец Александр.

Переводчик быстро перевел ответ отца Александра. Немецкий офицер побагровел от такого ответа и дал команду: «Расстрелять!»

Немцы приступили к выполнению приказа, толкая арестованных прикладами к сосне, которая росла поблизости. Немцы приготовились стрелять, но вдруг началось что-то невообразимое. Наперерез солдатам рванулся Васька Окунь и что есть мочи закричал: «Нихт шисен! Не стреляйте! Не стреляйте!». Потом подбежал к коменданту, упал перед ним на колени и стал целовать его сапоги: «Господин комендант, не убивайте девушку Ольгу, она ни в чем не виновата! На нее указали ошибочно, это моя любовь всей моей жизни, я умоляю вас, оставьте ее в живых!».

Комендант брезгливо обратился к переводчику за переводом: «Вас из дас? Что он хочет?».

Окунь тем временем испуганно подбежал к Давыдову:

– Кузьма, помоги, ты же все знаешь про нас, Оля не виновата. Отец Александр один переводил партизан, он заслуживает расстрела. Она совсем не виновата. Скажи свое слово коменданту, я прошу тебя!

– Ты что сопли распустил, дурень? Видите ли, бабу ему жалко стало! Ты людям, какой пример подаешь? Не зли лучше коменданта, он отдаст приказ, и тебя шлепнут, ты этого хочешь?

Переводчик все перевел коменданту, извинился за заминку. Комендант, немного подумав, решил изменить свою команду. Он отдал приказ отойти немецким солдатам, а расстрел произвести местным полицаям, Давыдову и Окуню. Давыдов сначала оторопел и процедил сквозь зубы Ваське:

– Ну что, заступничек, теперь выкручивайся, как хочешь! И меня втянул в это.

Переводчик перевел вновь команду коменданта:

– Исполняйте приказ коменданта немедленно, иначе будете стоять рядом с арестованными!

Давыдов нервно засуетился, взял винтовку не тем концом, затем развернул ее, приготовил на взвод и нацелился на отца Александра. Окунь понял, что ему придется стрелять в Ольгу самому, и стал предлагать Давыдову поменяться местами.

– Молчи, сволочь, убью тебя, гад! Стреляй, если хочешь жить сам! – цыкнул Давыдов на Окуня и крикнул отцу Александру, – Ну что, бесов поп, проси прощения, настал твой час!

Отец Александр спокойным голосом произнес:

– Мне не в чем раскаиваться, Бог и сейчас со мной, я умираю за правое дело вместе с моей дочерью!

Он поднял руки к небу, в это время раздался выстрел, и отец Александр упал навзничь на родную землю, которую он очень любил. С губ его сорвались последние слова, которые услышала Оля: «Прости меня доченька!».

Окунь трясущими руками стал наводить дуло винтовки на Ольгу, приговаривая про себя: «Прости меня, я не хотел тебя убивать. Я всегда хотел помочь тебе, но вот как все обернулось».

Ольга гневно посмотрела на него:

– Стреляй, что ты медлишь? Я всегда знала тебя как предателя! Я умираю, но народ обязательно победит врагов!

Давыдов взвизгнул:

– Что ты тянешь, стреляй быстрее, заткни ей глотку!

Тут раздался роковой выстрел, пуля попала Ольге прямо в сердце. Раздался легкий треск разбитого вдребезги флакончика духов, подаренный ей любимым Колей. Она носила флакончик в кармане как талисман. Пуля попала в сердце, пробив этот флакончик, будто брызнули последние девичьи слезы. Через синее пальто просочилась кровь вперемешку с духами любимого. Она осела и медленно упала на спину. Ее синие глаза были устремлены в небо, а губы прошептали: «Прощай Коленька, мой любимый и родной!».

Окунь хотел подбежать к ее телу, но Давыдов резко остановил его:

– Стоять, я сказал! Заткнись и не ной, поздно уже!

Комендант похвально похлопал в ладоши, подняв руки вверх: «Зер, гут!», – и пошел к своей машине, махнув рукой Давыдову. Давыдов в свою очередь поклонился коменданту.

Таня стояла с широко открытыми глазами и смотрела со скорбью и болью в сердце на ужасающую картину расстрела святой семьи.

Побег из убежища

Наталья не была готова к такому повороту событий. Она не знала, сколько времени они бежали от немцев. Остановившись, где-то у Бочинской хаты она обнаружила, что с ними нет Тани. Наталья не заметила, как она исчезла, только сестра Аня видела, как немец, отделив ее, погнал в сторону болота. Мать горько заплакала, не зная, что можно предпринять.

Вдруг рядом послышался лай собак, это бежали немцы, послышалась резкая команда:

– А ну ка, сукины дети, собирайтесь в одну кучу! – крикнул громко полицай.

Полицаи стали сгонять всех, как скот, в одну кучу. Люди, привыкшие к трудностям, бедам, к нечеловеческим условиям жизни, были в каком-то ступоре. Они совершенно не знали, что их ожидает дальше, но в душе были готовы к самому худшему сценарию. Они услышали, как через переводчика объявили, что всех погонят на Кокоревку, а там уже их судьбу определят на усмотрение командования.

Через несколько часов их пригнали в Кокоревку. Всех стариков, женщин, детей согнали в бывшую школу. По дороге слабых и немощных немцы пристрелили. Вся территория вокруг школы была взята в оцепление, забор обтянут колючей проволокой. Люди, уставшие от быстрой ходьбы, сели на траву, кто-то прилег. Благо, майское солнце было теплым, и земля уже прогрелась.

Наталья Григорьевна поглядела на изможденную Машу, которая все время просила кушать, у девочки кружилась голова и ее тошнило. Будут ли кормить их, никто не знал, но все надеялись на кипяток и кусок хлеба. Кто-то увидел, что немцы раскинули полевую передвижную кухню. Они стали варить похлебку, но что в нее полетело, лучше было не видеть – бросали копыта, шкуру, члены убитых лошадей. Но как бы противно не было, запахи раздразнили чувство голода, и все стали наблюдать за немцами. Всем раздали котелки, и люди гуськом потянулись к раздаточной. Каждому наливали по черпаку, больше не давали ничего.

– Ладно, похлебали – и то хорошо, теперь бы поспать дали! – произнесла Наталья, глядя на дочек.

Рано утром к Кузьме Давыдову постучали в окно. Он мгновенно соскочил, напялил телогрейку и вышел в сенцы.

– Кто там, кого черт принес в такую рань? – закричал Кузьма.

– Открой, Давыдов, это я, Окунь Васька.

– Чего тебе надо в такую рань? Опять про свою любовь будешь вспоминать? Мне не до тебя, своих забот по горло. Да кстати, может быть, ты знаешь, где Наталья Фирсова, куда их немцы погнали?

– Я пришел к тебе сказать, что их пригнали в Кокоревку, они находятся на территории местной школы.

«Придется поехать туда, может, как-то удастся помочь ей», – сказал Давыдов и пошел собираться. Собравшись, он приказал запрячь повозку и помчался в Кокоревку. Давыдов подошел к колючей проволоке и стал искать взглядом Наталью. Он нашел ее и подозвал к себе. «Наталья, я хочу помочь тебе и твоим дочкам. Я по-прежнему люблю тебя и хочу быть с тобой вместе. Я спасу вас, вот увидишь, жди меня», – сказал он ей обнадеживающе.

Давыдов обратился к немецкому офицеру с просьбой освободить его подругу Наталью с детьми. Офицер ответил, что без приказа коменданта эти вопросы не решает. Он поехал обратно в Брасово к коменданту. Давыдов подъехал к дому, где жила Тонька-пулеметчица. Она только что встала и прихорашивалась у зеркала. Ей только что принесли новые сапожки, и она как раз собиралась их примерять.

– О, какие люди к нам пожаловали! Кузьма, а ну ка, оцени своим мужским взглядом мои сапожки, как они на мне сидят!

– Тоня, сапожки на тебе сидят отменно, ты всегда была хороша собой!

Тонька озвучила то, что не давало ей покоя уже несколько месяцев:

– Помнишь, я тебе как-то говорила, что мне нравится один местный паренек по имени Николай, не знаешь где он сейчас?

Давыдов с надеждой на понимание ответил:

– Колю я твоего найду, понимаю чувства людей, но выслушай и помоги ты мне. Люблю я одну женщину, хочу ей помочь, она сейчас в лагере, в Кокоревке.

– Ну и что ты от меня то, хочешь? – спросила Тонька.

– Поговори с комендантом. Пусть он оставит ее здесь, я слышал, что женщин хотят отправить в Германию на работы.

– Ладно, Кузьма, я сделаю это, но долг платежом красен! Ты найди мне этого Николая, хоть из-под земли, и приведи его ко мне.

Антонина пошла к коменданту, а Давыдов нервно курил, ожидая ее возвращения. Через полчаса Тонька вернулась с документом от коменданта и отдала его Давыдову. Он поблагодарил и поехал в Кокоревку. Офицер внимательно прочитал документ и велел привести Наталью.

Наталья подошла к Давыдову без особого настроения:

– Зачем ты, Кузьма тревожишь нас? У нас с тобой нет ничего общего, я не давала тебе повода заботиться о нас. Любви я от тебя не хочу и не приму.

– Я увезу вас в усадьбу Поповское, вы вместе с дочками будете там жить.

– Это же имение отца Александра? – проговорила Наталья.

– Да не думай об этом. Какие сейчас времена! Было его, а будет наше с тобой.

Наталья, переступив через свою гордость, решила воспользоваться предложением Давыдова, но только ради спасения своих дочерей. Кроме того, она надеялась с его помощью отыскать Таню.

По приезду в поместье, где раньше жил отец Александр с семьей, они встретили старосту, Захара Волкова. Коротко кивнув ему, Давыдов спросил:

– Я понимаю, ты проживаешь здесь с семьей, ну и как тебе здесь? Ты, Захар, занял здесь все три дома?

– Да, правильно ты понял. Один дом занял я, а два других – мои дочери. А что?

– Так вот, староста, освободи один дом, потесни своих дочек! – приказал Давыдов. Нужно поселить одну женщину с детьми в этот дом.

– А о ком ты так заботишься? Уж не об этой ли королеве идет речь, кивнул Захар на Наталью с дочками.

– Да, ты правильно рассуждаешь, именно о ней я и говорю тебе, – Давыдов начал нервничать.

– Надо же, как быстро ты своего Ивана забыла! – бросил староста, глядя на Наталью.

– Никого я не забывала, а ты, быстро освобождай дом для нас, хватит рассуждать, да и не тебе меня осуждать, – сказала строгим голосом Наталья.

– Захар, кончай базар! Размести Наталью с дочками. Помоги ей, ведь мы с тобой сотоварищи, не так ли? А с ней у нас все будет серьезно. Если обидишь хоть чем-то… – он показал на кобуру, – я с тобой разберусь сам лично.

– Да брось ты, Кузьма, я не обижу их, на первых порах помогу, чем смогу. Война много судеб покалечила, развела людей, разбросала, ладно уж, свои люди, сочтемся.

– Кузьма, – Наталья повернулась к нему, – спасибо тебе, что вытащил нас от немцев! Но у меня будет к тебе еще одна просьба: посмотри по документам, куда попала моя дочка, Таня Фирсова, потеряла я ее во время побега из убежища.

– Не расстраивайся, я сделаю все, что в моих силах, будем искать.

Давыдов спешно сел в пролетку и на ходу бросил:

– Я приеду на днях, располагайтесь.

Захар разместил Наталью с дочками в хорошем домике, накормил. С этого момента и они стали жить в этом доме, преисполненные тревогой за своих близких.

Тем временем Таня с женщиной оказались в толпе людей. Девушка стала оглядываться вокруг, пытаясь отыскать своих близких. Вдруг она услышала голос деда Гриши, который был вместе с бабой Ховрой. Не веря своему счастью, она со всех ног понеслась к ним и упала в их объятия. Слезы радости покатились из ее глаз. Она быстро рассказала им вкратце, как отстала от мамы, что чуть не утонула в болоте, и о своем чудесном спасении. Дед Гриша тоже был очень рад встрече с любимой внучкой. В свою очередь, он рассказал внучке, что о ее маме ничего не знает, в этой суматохе он ее не видел.

Таня, дед Гриша и бабка Ховра оказались в составе большой группы мирных жителей, куда попали и люди из других селений. Их всех согнали к кордону Коломен. Именно здесь колхозом были построены летние сараи для скота, в эти сараи и загнали всех людей. Бабка Хвора, горестно заметила: «Вот видите, и сараи пригодились, теперь вместо скота будем в них жить мы».

Вокруг сараев ходили часовые и смотрели за порядком среди пленных. К вечеру набросали в сарай, как скоту, вареную свеклу, турнепс, вареную прошлогоднюю картошку. Люди неохотно жевали, хотя есть очень хотелось.

– Вот тебе и новая власть, показывают, что мы для них значим уже сейчас. В этом и заключается их забота о нас, как к скоту относятся. Понемногу становится понятно, что будет дальше, – с тоской проговорил дед Гриша.

Народ, в основном, только Матрена Данильчиха завела разговор: «Надо ж, семью отца Александра расстреляли, ироды, грех то какой, что ж после этого от них ждать нам?».

Люди стали потихоньку всхлипывать, вспоминая каждый о своем.

– Не пришлось их даже придать земле, всех хоронили, а тут не смогли, нехорошо получилось, – продолжала Матрена.

– Найдутся люди, похоронят. Ладно, оставим этот разговор, надо спать как-то укладываться, – с болью в голосе сказал дед Гриша.

Он нашел охапку прошлогодней соломы, постелил ее, и все родные улеглись рядышком. Танюша пригрелась около дедушки и забылась во сне. Ей приснилась подружка Оля, поповская дочь, в руке у нее был крест, а второй рукой она махала Тане и ласково улыбалась. Под утро Таня проснулась от холода, деда рядом не было.

– А где же дедушка? Куда он делся? – спросила Таня его дочь, Матрену.

– Тише, ушел дед Гриша по делу, скоро вернется.

Когда стемнело, а часовые ушли спать, дед Гриша разыскал среди спящих деда Борму, потряс его за плечо:

– Хватит спать, пойдем сюда, дело есть важное и срочное.

– Какое дело? Что ты опять надумал, Григорий? – поднял голову дед Борма.

– Мы с тобой должны этой ночью похоронить отца Александра и Олю. Иначе я не смогу спокойно спать всю оставшуюся жизнь. Кроме нас это сделать будет некому. Да и матушка попадья в углу лежит, все время плачет, не могу спокойно смотреть на нее. Люди ей помогают, совсем она рассудка лишилась. Не знаю, выживет ли? – шептал ему дед Гриша.

– Как мы отсюда выберемся, ты знаешь? – Борма встал, отряхиваясь от соломы.

– Охраняет нас сегодня ночью, Васька Грибачев, он у них вроде за старшего. Схожу, порошу, может быть, он отпустит нас.

Григорий тихо подошел к двери сарая, толкнул ее.

– Кто там, чего надо? – послышался голос часового.

– Слышишь, Васютка, это я, дед Гриша. Открой, дело есть!

– Чего тебе нужно? Говори быстрей, не положено мне с вами разговаривать.

– Отпусти нас с Бормой похоронить отца Александра, предать их тела земле по христианскому обычаю. Горе то какое у нас всех! Сам понимаешь, грех большой, если мы не сделаем этого.

– Ты в своем уме?! Ты знаешь, чем все это светит не только вам, но и мне тоже?! Расстреляют и вас и меня враз.

– Да не бойся, ты же знаешь меня, тихо все будет. Нам два часа хватит, вернемся к рассвету, все еще спать будут. Ты же утром сменишься, все будет хорошо, мы не подведем тебя. Ведь отец Александр крестил детей, а мы с тобой кумовья.

– Ладно уж, идите, Бог с вами, похоронить отца Александра – дело христианское. Но обещайте вернуться к рассвету, иначе все погибнем. Возьмите в углу лопату, топор, ножовку.

Григорий и Борма взяли лопаты, топор, тихо крадучись, пошли дорогой, только им известной. Шли они быстро. Низко стелился утренний туман, где-то неподалеку перекликались ночные совы. Старики вышли на поляну, где лежали тела убиенных. Поляна освещалась лунным светом, и это помогло работать. Свет луны отражал торжественность и покой этих святых и праведных людей, погибших за правое дело, за родную землю.

Григорий и Борма выкопали две неглубокие ямы на склоне опушки. Рядом рос большой куст цветущей калины. На дно могил постелили можжевельник и ранний мох. Перед укладкой тел, поправили их одежду. В руки отцу Александру вложили крест, который валялся рядом с ним.

Рядом с Олей лежал разбитый флакон духов, подаренный ей Николаем, ее любимым человеком. Приятный запах, они почувствовали, а флакончик положили Оле в изголовье. Постояли, помолчали, а затем прочитали молитву за упокой их душ. На обе могилы установили самодельные кресты, наспех сделанные своими руками.

«Да очень жаль этих людей, ведь девушка очень молодая, ей бы жить, да деток рожать, а немцы никого не щадят», – с горечью подумал дед Гриша.

Немного постояв, они решили идти назад, дело шло к рассвету. На душе сразу как-то посветлело от того, что по-христиански предали людей земле. Шли старики через кордон, за их спинами, на опушке, плакал рыдальщик-кулик. Этот плач напоминал слезы по святым душам. На траву ложился туман, превращаясь в капли росы, но это были не капли росы, а слезы Святой Богородицы по усопшим отцу Александру и его дочери.

Когда они подошли, Васька весь кипел от негодования:

– Уже светает, а вас все нет и нет, почему возитесь так долго? Быстро инструмент на место, а сами в сарай! Вот-вот выйдет немецкий патруль с проверкой. Все нормально, похоронили?

– Да, Василий, спасибо тебе, что отпустил нас, все нормально.

Дед Гриша лег с внучкой, которая дрожала от холода, она прижалась к нему. Борму остановил голос попадьи Дарьи: «Ну что, придали земле тела моих родных?» – она снова заплакала. Борма тихо рассказал ей о том обряде, который они с дедом Гришей совершили ночью. Больше она ничего не говорила, только тихо плакала безутешными слезами.

Ссылка на Украину

Едва забрезжил рассвет, чей-то визгливый голос отдал команду: «Всем выходить на плац. Ожидается приезд немецкого командования».

Утром людям снова бросили еду: вареную брюкву, свеклу, черствый хлеб, в котелки налили вчерашнюю похлебку. Поставили в ведрах воды. Голодные люди с неохотой поели варево, разделили по-братски хлебушек. Едва успели они позавтракать, как послышался рокот мотоциклов и такая ненавистная немецкая речь.

Прибыл наряд немецких солдат. Людей согнали в кучу и погнали в Кокоревку. Кто не мог идти быстро, делали два предупреждения и расстреливали. Отстающих людей пинали, били прикладами в спины. Воду в дороге никому не давали, а сами немцы с издевательством демонстративно наслаждались водой из фляжек. Люди стали терять силы, особенно тяжело было матушке Дарье, потерявшей своих родных и очень ослабевшей. Люди взяли ее под руки, но в один момент она споткнулась и упала. Матушка видела протянутые руки, но продолжала лежать. Тут подбежали два полицая, один из них раскуривая сигарету, грубо крикнул: «Штет ауф! Встать!».

Матушка хотела встать на ноги, но не смогла. Немец приказал полицаю отвести ее в сторону и расстрелять. Полицаи подняли матушку Дарью и потащили волоком к кустам, через несколько секунд послышался выстрел. Она упала на землю. Все это происходило на глазах людей, им ничего не оставалось, как про себя помолиться за ее душу.

Дед Гриша шепнул Ваське полицаю: «Похоронить бы ее». Тот замахал руками на него: «Забудь, дед, об этом. Видишь, какое зверство идет!». Дед Гриша про себя подумал: «Изверги, ничего, ответите и вы за свои деяния, не все коту масленица».

Ближе к вечеру, наконец-то, измождённые и обессилившие, люди дошли до Кокоревки. Всю толпу согнали на территорию школы, наскоро огороженную колючей проволокой. На ужин дали жидкую похлебку без хлеба. Похлебав фашистского варева, все улеглись на дощатый пол под навесом спать. Усталость и ломота во всем теле была у каждого.

Ночью пошел дождь, и многим пришлось искать местечко, где крыша не текла. Было очень сыро и зябко, но люди сплотились вместе в одну кучу и грелись друг от друга.

Ранним утром, не успели люди встать, как послышалась немецкая речь. Чуть позже приехали немцы на мотоциклах. Собралась толпа карателей, которые стали грубо поторапливать беженцев построиться на плацу. Дед Гриша не выдержал и шепнул проходящему Окуню:

– Что это с утра пораньше измываются над людьми, пинают, толкают? Люди итак еле идут, мы для вас хуже скота.

Васька зло ответил деду:

– Ждут высшее командное руководство из Украины и ясновельможных пани с Западной Украины. Ладно, дед, не могу много говорить, но готовьтесь к переменам.

В ожидании знатных гостей людям пришлось простоять на плацу несколько часов. Казалось, что утреннее горячее солнце в этот день палило, как никогда. Пить никому не давали. В таких условиях многим стало плохо. Но полицаи, проходя вокруг людей, силой и криками выравнивали строй, не давали спуску никому.

Наконец, ближе к середине дня, появилась свита, во главе со штурбормфюрером. Наряду со щегольскими немецкими офицерами, приехали нарядно одетые дамы. Они подошли к строю людей и оглядели всех. Гауляйтер всех поприветствовал криком: «Хайль, Гитлер!» – и поднял вверх правую руку. Все последовали его примеру. Затем гауляйтер через переводчика доложил: «Вы, русские жители, от новой немецкой власти получите долгожданную свободу от сталинского режима. Присутствующие здесь дамы получили от гауляйтера Украины земельные наделы во владение. Отныне все беженцы распределяются и направляются в полное владение присутствующих здесь владелец земель на Западе Украины».

После короткой речи гауляйтер и дамы пошли вдоль строя, всматриваясь в лица многострадальных людей, которым было уже все безразлично. Вокруг надрывно лаяли собаки. Шла настоящая торговля рабами, людей вместо обещанной свободы обрекали на рабство.

Первыми, кому отдавалось предпочтение, были молодые сформировавшиеся девушки. Комендант по спецзаданию выбирал красивых, молодых девушек для отправки в Берлин. Предположительно для работы на кондитерской фабрике. Комендант указывал пальцем на девушку, которая должна была выйти, пройтись, повернуться вокруг, показать зубы. Потом он расспрашивал претендентку о болезнях. Если «товар» подходил, комендант поднимал палец вверх и произносил: «Гут!». Отобрав статных девушек, он приказал им отойти в сторону.

Остальных пленных беженцев: подростков, стариков, детей делили между собой дамы с Украины. Вот таким образом мирные жители сожженных деревень на территории своей земли превратились в рабов.

Первой к людям подошла дамочка из Винницы. Она подходила к каждому, с отвращением оглядывала измученных жителей, приговаривая: «Балласта я бы не хотела брать!». Тех, кого она выбирала, отводили в сторону. Эта группа формировалась для отправки в Винницкую область. Дама подошла к Тане, которая была рядом с дедом Гришей, и заговорила с ней:

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет?

Тане сразу не понравилась эта чопорная размалеванная дама.

– Я – русская девушка Таня, мне 16 лет. Но я не хочу с вами ехать.

– Ничего, поедешь, как миленькая. Будешь работать, во славу Германии и нашей Украины. Я смотрю, ты худенькая и маленькая, но будешь в поле работать.

Таня молчала. Дама продолжила:

– А ты, старик, дед ее? Давай тоже в мою группу.

Рядом формировали группы рабов дамы из других областей Украины. Многие из них с грубостью выталкивали людей из строя и пинками гнали к своей группе. Старались брать тех, кто, по их мнению, был пригоден к работе.

В итоге на плацу остались одни немощные старики и больные люди, им приказали отправляться в сторону леса. Все прекрасно понимали, что эта категория людей никому не нужна и немцам тоже. Раздались автоматные очереди. С деревьев испуганно разлетелись птицы. Это была очередная рана на сердцах тех, кто остался в живых.

Таня заплакала, прижавшись к деду, ей очень не хотелось ехать в Винницу к этой тетке. Но дед Гриша сурово ей сказал:

– Держись, внучка, главное, что мы вместе! Посмотрим там, на месте, как будут развиваться события. Мы с тобой остались живы в этой мясорубке, это уже хорошо. Где наши родные, мы пока не знаем, будем надеяться, что все останутся живы.

Группу беженцев, куда попали Таня с дедом Гришей, погнали на станцию Кокоревки. Их уже ожидал товарный состав. Немцы загнали всех в грязный вагон, на полу которого была набросана свежая солома. В углу стояло корыто, там определили отхожее место для справления нужды. В центре вагона побросали, как скоту, куски хлеба, вареную картошку, репу, свеклу и сказали, что еды больше не будет. Воду обещали принести позже и закрыли дверь на засов.

Никто не знал, сколько часов стоял вагон, пока его не подцепил состав и понес вдаль из родных краев. Люди молчали, каждый думал о своем, слез давно уже не было. Таня смотрела в щелку, прощаясь с родными местами, не зная, что же ждет ее дальше. Она спросила у деда:

– Как ты думаешь, дедуль, скоро война закончится? Надолго мы уезжаем?

– Кто его знает теперь, когда она закончится, проклятая, но то, что она закончится и мы вернемся домой – это я знаю точно, – с уверенностью произнес дед.

Постепенно Танины глаза стали смыкаться, и она заснула под стук колес, тесно прижавшись к деду. Поезд то останавливался, то его дергало с силой, то он трогался с протяжными гудками. Спала она тревожно и наутро проснулась вся разбитая, в голове гудело, тошнило, кружилась голова. Дед Гриша, как мог, успокаивал внучку, понимая, что нужно настраиваться на дальнейшие трудности, вырабатывать силу воли и спокойствие в любых обстоятельствах, иначе будет еще хуже.

Под вечер поезд прибыл на одну из станций в Виницкой области Украины. По приезду всех выстроили на плацу. Подошла хозяйка и всех пересчитала по головам. Таня осмелилась спросить:

– Скажите, а где мы будем жить? Это дома или убежища? Почему нас гонят пешком в степь, ведь впереди ночь?

– Ты, как я посмотрю, молодая, да ранняя! На работы идешь, а не на гулянья. Гостиниц у вас не будет, а будет место для спанья и кусок хлеба. А сейчас быстро в строй и пешком до моего овина.

Хозяйка взяла в руки плетку из рук старосты и начала махать ею около людей, пытаясь запугать всех своим гневом, показывая тем самым, что будет с каждым, кто ослушается ее приказов. Почему-то в конце своей речи бросила: «Партизанское отродье, сидите там в лесах! Если бы не ваши партизаны, давно бы война окончилась. Ну ничего, я вам устрою жизнь!» С этими словами она растворилась в темноте.

Молчавший до этого дед Гриша не сдержался: «Мы тебе быстрей рога пообломаем! Видели и пострашнее тебя».

Староста прокричал: «В шеренгу по одному становись, и быстрым шагом вперед!».

Люди понуро шли, растянувшись в цепочку, по широкой украинской степи. Вдалеке то загорались, то гасли огоньки, свистели коростели. Рядом на лошадях ехали два надсмотрщика, староста ехал в телеге. Он спросил у идущего деда Гриши:

– Небось, старый солдат первой мировой?

– Да, я всю первую мировую прошел, с немцами воевал, и не думал, что еще придется с ними встретиться. Думаю, что мы опять им кости наломаем скоро.

– Как знать, как знать… – ответил староста, задумавшись.

– Да и нечего тут сомневаться, – загорячился дед. – Я старый солдат, знаю кто такие эти германцы. Чужие земли они любят захватывать, а мы знаем, как нужно их побеждать и отвоевывать эти земли. А ты вот, староста, почто не на фронте? Че не воюешь против немцев?

– Я уже по возрасту не подхожу, свое отвоевал, хоть мне и поменьше годков, чем тебе. А староста – это моя работа, работаю у нашей хозяйки. Так что смотреть за вами, за работой, буду как раз я. Много лет был до войны председателем колхоза «Ленинец».

Наконец-то новые работники прибыли к хутору, им навстречу вышли люди с зажженными фонарями в руках. Вышла и хозяйка:

– Васильевич, ты смотри, пересчитай всех, я за каждого платила деньги.

Запри их в овине, там есть солома, расстели ее, да кинь им что-нибудь пожрать, да попить. Мне нужна рабочая сила.

Одета хозяйка была в куртку, штаны, высокие сапоги, в руках была плетка. Стегнув плеткой по сапогам, она дала понять, что ее слово будет всегда закон.

В сарае люди разбрелись по группам. Изможденные долгим переходом, они попадали без сил. Поскольку каждый приблизительно понимал, что им подарит день грядущий, все стремились восстановить силы, сон был единственной отрадой людей, потерявших в этой жизни все, включая свободу.

Утром, с рассветом, их разбудили надсмотрщики. Все сходили по очереди в уборную, сколоченную неподалеку. Затем людям раздали плошки, в которых была разлита похлебка. На этот раз, как выразилась Матрена, было съедобно. Все быстро хлебали ложками. После еды людей построили и повели на наряд к хозяйке. Неподалеку собралась кучка местных крестьян.

Им было любопытно поглазеть на приезжих работяг.

Таня же, в свою очередь, с любопытством оглядывала здешние окрестности, строения, сараи, склады с большими замками, площадки с сельхозтехникой, где стояли сеялки, плуги, молотилки и т д. Около всего этого имущества расхаживал добротный мужик с длинными усами, опущенными вниз, на голове у него был выстрижен хохолок. На мужике был грязный клеенчатый фартук, по всему было видно, что это механик.

Неподалеку стояла побеленная белой глиной хата. Здесь, судя по всему, жила хозяйка. Дом был обнесен плетнем из ивовых прутьев. Перед домом была разбита клумба из красивых цветов. Увидев это, Таня завораживающе стала смотреть в сторону дома хозяйки, но времени на это не было, их повели на работы.

Вечером дед Гриша поведал ей, что дома здесь строят из самана, то есть кизяка. Это замес, в который входит глина, солома, песок, коровий навоз, а потом его месят и делают подобие больших кирпичей для строительства домов. Крышу делают непромокаемой и застилают соломой. Стены белят раствором из мела, и чем белее стены, тем состоятельней считается хозяин. А вот двор у них называется «курень». А вообще, весь двор называется хутором. «Так что мы будем жить на хуторе», – подытожил дед Гриша.

Таня в очередной раз была поражена тем, что ее дедушка знал все обо всем. Но и сама она в разговоре с дедушкой всегда проявляла интерес и любознательность.

– Почему они дома строят из кизяков, а не из леса? – спросила Таня.

– Хороший вопрос внучка, а где ты видишь у них здесь лес? Это у нас брянские леса, кругом сосны, а у них коровье говно – самый распространенный доходный материал для стройки дома.

Он показал на ровные улицы белых домов, которые расположились по всей деревни. В это время их увидела проходившая хозяйка.

– А что это вы прохлаждаетесь здесь? Я этого не потерплю! С утренней зарей вы будете уходить в поле на работу, а на закате возвращаться.

Она говорила на украинском языке, перемешивая его с русскими словами. Тане было это понятно, так как в деревне Глинное, где она родилась и выросла, многие говорили на смешанном украинско-русском языке.

– Васильевич, будешь всем давать задание на день, проверять сделанную работу, нерадивых наказывай и жрать ленивым не давай! – скомандовала хозяйка старосте.

На работу погнали всех. Шли сначала по улице, а потом по пыльной дороге к полям, хозяйкиным землям. Местные жители с любопытством разглядывали батраков.

– А що за людыни, звиткили они взялыс в наших краях? Це, наверное, москали, кацапы. Барыня наша, Анна, казала, что це партизанские помощники, жили они в лесах.

Но тут не выдержал наш дед Гриша:

– Что же вы такое говорите, люди добрые? Мы такие же мирные люди, как и вы. Жили в своих домах, пока немцы нашу деревню всю сожгли дотла, а нас выбросили на произвол судьбы. Немецкий порядок нам был не нужен, ведь немцы – это захватчики, пришли и воюют на нашей земле. А вам-то, простым людям, что даст немецкая власть, рай, думаете?

И вдруг одна пожилая женщина заговорила на русском языке, печально качая головой:

– Да, может быть, для барыни Анны будущая власть и принесет хорошую сытную жизнь. Вот она батраков себе уже купила из простых русских крестьян. Вот и у нас есть такие, которые, пользуясь случаем, грабят и присваивают себе земли, народное добро, служат немцам. А нас, простых людей, ежедневно трясут налогами, отбирают запасы: подавай им яйца, молоко, хлеб, картошку. Чтоб им!.. – женщина в сердцах выругалась, на нее зашукали сельчане, кто одобрительно, а кто и с угрозой. Но Аграфена (так звали эту женщину) продолжала – я никого не боюсь, нет у меня страха перед немцами и полицаями. Это наша земля, и мы будем бороться за нее все вместе. Мой муж и сын воевали за ридну Украину, а я получила только похоронки на них. Так что мне ничего уже не страшно. А барыне вашей еще отрыгнется, помяните мои слова. Придет время, погонят отсюда этих супостатов с нашей многострадальной земли. Всех, кто им помогает, к стенке, за измену Родине!

Мужик в красной сатиновой рубахе, подпоясанный кушаком, с выбритым хохолком на макушке стал визгливо кричать:

– Аграфена, а ты шо забыла, ведь при советской власти хорошо жили только коммунисты, а простые люди тоже были чернью. Также налогами давили, все отдай задарма, забыла, что ли? Работали задарма, но еще и в тюрьму можно было загреметь по наводке.

В это время подошел староста:

– А ну-ка прекратить митинговать! – прокричал он разъяренным тоном. – Я не допущу этого, все на работу!

– Мы уже наработались, теперь пусть эти батраки пашут на вас, – прокричал местный мужик.

Староста закричал на него и замахнулся нагайкой:

– А ну-ка замолчи!

– А то шо будет?

– А вот полосону нагайкой, тогда и увидишь, шо будет.

Приезжих работяг распределили на прополку огромной плантации картошки. Картошку пололи, не разгибаясь, несколько часов, стоять или садиться на отдых не разрешали. Погода была жаркая, палило солнце, кусали оводы, ныла спина, болели руки. Единственное спасение – разрешили пить воду из бочки, которую подвезли, пока они трудились.

В середине дня был короткий перерыв на обед, давали есть вареную картошку и немного кислого молока, после чего работа продолжалась дотемна. Бывшие односельчане пришли на хутор затемно, кое-как помылись, поливая друг друга. На ужин немного пожевали вареной кукурузы и легли спать. Следующий день начался также, как и предыдущий: поутру управляющий скомандовал: «Все пойдут на прополку овощей!».

Трудовые будни в плену

Работали беженцы без выходных. В воскресенье хозяйка разрешила людям с утра посещать церковь, а вечером их водили в баню, чтобы избежать распространения педикулеза и инфекций.

Старики Григорий и Борма подальше от дома хозяйки сколотили сарайчик из разных досок специально для бани. Воду таскали ведрами из криницы, грели ее, используя все тот же кизяк. В мойку ходили по очереди, но за вечер все успевали перемыться. Готовить еду тоже приспособились сами. Нашлись такие умельцы, которые смогли готовить из тех продуктов, что давала хозяйка, несмотря на то, что это были испорченные продукты, те, что на выброс: старые крупы, макароны, подгнившая картошка, свекла, кукуруза. Вечера работяги коротали тем, что рассказывали всякие истории, порой выдуманные, смешные. Дед Гриша был в этом деле мастер и тот еще выдумщик! Как-то одна женщина затянула песню, но люди зашикали: «Не время сейчас песни распевать, прибегут сразу».

Веселилась только одна хозяйка, на это она находила и место, и время. Часто на хутор съезжались важные немецкие офицеры и чины, старшие полицаи и местные знатные люди. На самом деле, знать собой представляла местных недобитых контрреволюционеров. Все вместе они сбегались отмечать любую дату, событие, даже незначительную победу. На время гуляний своих детей хозяйка отправляла на другой хутор, к своей тетке. Были у нее девочка восьми лет и парубок 14–15 лет. Про мужика ее никто ничего не знал, видно, хозяйка давно уже жила без него.

Во время гуляний самогонка лилась рекой. Для немецких офицеров готовили специальную водку, которую называли «Спотыкач», для женщин были специальная наливка и настойка. Столы ломились от традиционных украинских блюд: свинина, приготовленная особым образом, солонина, сало, вареники. Стол украшал запеченный с корочкой поросенок с овощами. Все шло в ход – дабы задобрить господ, будущую власть, ничего не жалели.

Громко произносили тосты за Гитлера, за его победу, за красивую, сытную жизнь. Звучала музыка из патефона и чуть не до утра отплясывали гопак и кадриль. Вычурно одетые барышни лихо выплясывали перед офицерами. Они размахивали перед носом длинными юбками, обнажая при этом свои несвежие ляжки, под гогот и свист пьяных немцев, которые лапали их за сиськи и попы, сажая себе на колени. Многие, разомлев от ласки, уходили в спальни для продолжения утех до первых петухов. Иногда в разгар веселья могли и пострелять в мишень, пугая при этом детей беженцев, которые долго не могли уснуть.

Поутру пьяная компания понемногу приходила в себя, гости постепенно расползались. За чинами приезжали на машинах. А однажды по зиме двое из знатных гостей зашли на подворье к беженцам. Оба были пьяные, один более-менее был на своих ногах, другой еле передвигался. Сначала они говорили между собой о том, где потеряли полушубок. Они решили его поискать, стали ломиться в дверь, перепутав подворья. Когда поняли, что попали к беженцам, тот, что держался на ногах, стал кричать:

– Это те самые помощники партизан, да их перестрелять надо! – он выхватил пистолет и стал им размахивать.

Второй, очнувшись, стал отбирать пистолет, дважды выстрелив в воздух. Наконец, его друг выхватил у него пистолет и положил в карман:

– Ты шо, сдурив шо ли, Панове! Это ж простые люди, работники пани Анны.

На шум сбежались другие паны. Узнав в чем дело, стали хохотать над ними, а потом пошли искать полушубок все вместе.

Частенько к хозяйке заезжал и особый господин, начальник комендатуры, с которым у хозяйки были любовная интрижка. Местные рассказывали, что для него она накрывала вегетарианский стол. Он предпочитал все самое изысканное, сам привозил шампанское и дорогой коньяк. Сидели они тихо, спокойно, да и не до плясок им было, так как встречались они чисто для любовных утех. В это время на улице с автоматом ходил шофер вокруг дома, чтобы ни одна муха не пролетела. Прощались они обычно у калитки ее дома. Анна целовала его на прощанье и долго махала рукой, пока машина не скрывалась за поворотом.

Окно у Тани выходило на крыльцо хозяйки, и волей-неволей приходилось быть свидетелем их встреч и расставаний. Дед Гриша с осуждением смотрел на хозяйку, а про себя всегда говорил: «Эта продажная немецкая подстилка обязательно поплатится, придет время».

Во время приезда коменданта беженцы не имели права выходить из сарая. Это был порядок, который они не имели право нарушать.

Время шло, лето сменила осень. Люди трудились на сезонных работах.

Весной сажали, сеяли, старики пахали поля на лошадях. Техники в полях не хватало. Летом пололи сорняки, косили траву, сушили сено и складывали в стога, скирды. Работа была до боли знакомой. Порой казалось, что и не было никакой войны, за работой даже забывались. Батрачили они все на хозяйку.

В качестве «вознаграждения» за этот нелегкий труд людям позволяли жить в сарае и есть, в лучшем случае, горячую похлебку, чаще всего, даже без хлеба.

Иногда прихватывали болезни, но с ними справлялись сами, своими средствами: заваривали травы, помогали друг другу, как могли. С Таней тоже случилась неприятность. От плохой пищи у нее прихватил желудок, да и с кишечником были нелады. Несколько дней она мучилась с животом, побледнела. А потом решила обратиться к женщинам за помощью, но они не смогли помочь. Деду Таня стеснялась пожаловаться, но он сам обратил внимание, что с внучкой что-то неладно и поинтересовался сам. Она призналась ему и попросила совет. Как старый солдат и просто человек с большим жизненным опытом, он знал, как помочь внучке. Дед Гриша принес подорожник, нашел посудину, при помощи кресала (спичек не было) развел костер в углу хутора, вскипятил воду и завари подорожник. Дедушка дал Тане выпить этот настой вечером, а часть оставил на утро. Таня сразу почувствовала себя намного лучше и с благодарностью поцеловала деда Гришу в щечку. Он облегченно вздохнул: «Хорошо, что никто из охраны не заметил моих действий с огнем».

Осенью стали поспевать яблоки, груши, сливы. Людям приходилось работать и на сборе фруктов. Это было настоящим праздником, ведь измученные, истощенные и ослабшие, они очень нуждались во фруктах. Иногда, когда особого контроля не было, они могли незаметно что-нибудь съесть вместо того, чтобы бросить в корзину. Но нужно было соблюдать осторожность, потому что те, кого замечали за этим занятием, получали удары плеткой.

Иногда на работах появлялась хозяйка. Она незаметно подкрадывалась и наблюдала за работой. Если она кого-то уличала в плохой работе, лени, то выскакивала и начинала кричать и махать своей плетью. Часто от нее доставалось тем, кто попадался под горячую руку и в плохое настроение.

Однажды она увидела, как девочка взяла в рот несколько черешен и торопливо стала жевать. Хозяйка подскочила, заставила ребенка открыть рот и выплюнуть. Но потом вдруг остервенела, взяла пригоршню черешни и сунула девочке в рот с диким криком: «На, ешь, что б ты подавилась!», – и грубо толкнула ее. Девочка упала, не понимая своим детским умом, почему эта тетя так злится и за что так над ней издевается. Мать этой девочки угнали в концлагерь Латвии, а она оказалась здесь. Ее подобрала тетя, которая присматривала и ухаживала за ней, она подбежала, подняла девочку, отряхнула ее, и с ненавистью в голосе обратилась к пани:

– Вы же сама мать, у вас нет сердца! Неужели вам жалко эти несколько ягод!?

– Ах ты, дрянь такая, ты еще будешь учить меня! – она схватила плетку и со всей силы, с остервенением стала хлестатьэту бедную женщину, которая осмелилась защитить девочку.

Эта крайне неприятная сцена происходила на глазах остолбеневших людей. А хозяйка спокойно повернулась и, виляя задом, направилась к своей пролетке.

Время шло, и люди стали приспосабливаться к здешней жизни. Дед Гриша, часто работая на скотном дворе, ухитрялся наливать себе баночку молока и украдкой засовывал ее под рубаху. Он приносил молоко любимой внучке Тане, но часто наливал детям. Помогая пасечнику весной качать майский мед, однажды дед принес баночку меду.

Таня тоже стала привыкать к местной жизни, ее душа немножко оттаяла от пережитых ужасов войны. Она с интересом наблюдала за жизнью и бытом здешнего народа. Те, что побогаче, были яростно за новую власть, а бедные рьяно ждали освобождения от немцев. Война принесла им много горя и страданий.

Ближе к осени вызревали подсолнухи, которые здесь были вторым хлебом. Шляпки подсолнечника напоминали солнышко и радовали людской глаз солнечным светом. Женщины днями шелушили шляпы подсолнухов, всюду лежали горы семечек. Из семечек готовили подсолнечное масло, которое в этих краях славилось и особо почиталось. Немцы не любили лузгать семечки, поэтому они доставались людям. Местные с удовольствием делились семечками с беженцами.

Таня и парубок

У хозяйки был сын Иванко лет пятнадцати, с виду смазливый парубок. Он был высокого роста, аккуратен, подтянут, с кудрявой шевелюрой, нависшим на лоб чубом. Особый колорит придавала ему рубаха-вышиванка, расшитая в национальном стиле. До войны он учился в гимназии, а во время войны школы были закрыты, и Иванко был свободен. Жил он чаще у тетки, ведь на хуторе было скучно, делать нечего, да и мать его особо не заставляла работать. Любил парубок только развлекаться. Ходил с друзьями на речку, играл на улице в игры. По вечерам они собирались на посиделки с хлопцами и девчатами.

Таня давно им любовалась, и он ей был симпатичен. Однажды случай свел их вместе, когда Иванко собирал яблоки в саду. Он встал на высокую лесенку и оттуда подавал яблоки девчатам, которые складывали их в корзины. После обеда, идя по дорожке, он столкнулся с Таней. Русская красавица привлекла его своей необычной внешностью и стройностью.

– Ух ты, какая красивая, какая чернявая! – вырвалось у Иванки.

– Да и ты чернявый, да стрункий! – задорно пропела Таня.

– Ты знаешь украинские песни? – спросил он.

– Да нет, только один куплет из этой песни. А ты спой мне всю песню, я слышала, как ты ее поешь на спевке, – попросила его Таня.

– Хорошо я спою, только скажи свое имя.

Таня протянула ему руку, и они познакомились.

– Ну давай же, Иванко, спой песню!

– Иванко я, Иванко, рубашка-вышиванка. Люблю дивитеся, люблю дивитеся. Як ты идешь по воду…

Голос у него был звонкий, лирический, он брал высокие ноты, и казалось, песня летела в поднебесье, наполняя собой сад. Люди стали прислушиваться, оглядываясь на Иванко. Закончив петь, он посмотрел на Таню, та поблагодарила его за песню и сказала, что ей нравится, как он поет. Иванко подставил ей щеку и попросил ее поцеловать за песню. Таня отступила, зарделась красной розой и тихо ответила: «Нет в следующий раз».

Иванко вроде бы нравился ей, но его нагловатость смутила ее. Таня понимала, что, скорее, она была ему не пара. Он был барским сыном и, если хозяйка увидит, ей не миновать плетки. Ему Таня тоже приглянулась, и с того момента он стал постоянно искать с ней встреч. При коротких встречах он обязательно в руки Тани что-нибудь давал: то конфетку, то пряник, то цветочки полевые, приглашал на свидание, на спевки. Но она отказывала ему под предлогом занятости на работах. Ей нельзя было по вечерам покидать свое жилище. Она была несвободной девушкой. Да и дедушка много раз предупреждал, чтобы она была осмотрительна и не связывалась с барским парубком.

– К добру это не приведет, ведь затащит тебя в кусты и изнасилует, ему-то ничего не будет, а тебе рана на всю жизнь, – предостерегал внучку дед.

– Нет, дедушка, он не такой, он не посмеет, я же вижу его.

– Но ты, внучка, все же будь с ним осторожна. Береженого бог бережет!

Но Иванко продолжал ее преследовать, и однажды в порыве чувств полез целоваться со своим юношеским порывом. Дело было так: был вечер, уже смеркалось, Таня у колодца набирала воду. Вдруг подошел Иванко и обнял ее, крепко прижав к себе. Девушка стала отбиваться от настойчивых ласк, но Иванко был непреклонен и пытался ее поцеловать. Таня уже хотела закричать, позвать деда на помощь, но ситуация разрешилась неожиданно. Мать Иванко, хозяйка Анна, увидела их из окна своего дома. Она с шумом выбежала из куреня, как всегда, держа в руке плетку. Анна подбежала к Иванко, с силой оторвала его от Тани и истошным голосом заорала:

– Ты шо робишь, кабель молодой, на шо она тебе, горемычная партизанка, своих дивчин тебе мало? Шоб она еще тут нам родила от тебе, ты этого хочешь? Я этого не допущу, еще раз увижу тебя рядом с нею, запорю. А ты, – гаркнула она на Таню, – быстро марш к себе, а то ведро сейчас на голову тебе надену.

Позднее он опять стал приставать к Тане, но хозяйка, увидев его крутившимся около девушки, решила отправить его на самый дальний хутор, и в этих краях его больше не видели.

Время шло, пришла осень, для беженцев это было время уборки урожая. Пожалуй, это было самое тяжелое время, работы было невпроворот. Собиралиурожай, а затем его укладывали в закрома. В тот год выдался большой урожай подсолнечника. Беженцам разрешалось брать и щелкать семечки. Староста на это не обращал особого внимания.

Дед Гриша услышал обнадеживающие новости с фронта. Эти новости очень обрадовали беженцев, и появилась, наконец, маленькая надежда, что придет долгожданная победа. Таня с дедом особенно радовались, они очень соскучились по родным местам и своим близким.

Осенью, когда улетали в теплые страны журавли, курлыкая в небе, Таня, задрав голову, с интересом наблюдала за ними. Дед Гриша подошел к ней, и они вместе с грустью провожали журавлиную стаю. Эти свободолюбивые птицы улетали в теплые страны от холодов, чтобы весной снова вернуться в милые сердцу края, в Россию, на свою Родину.

Наступила зима, выпал снег, вокруг все покрылось снежным одеялом.

Одежды зимней у беженцев не было, но по приказу хозяйки привезли тряпье, велели разобрать и приодеться. В сараях, где вторую зиму жили беженцы, по-прежнему было холодно. За лето им удалось сделать топчаны, и спали теперь, по крайней мере, не на полу. В прошлом году от переохлаждения скончались несколько человек. Люди соорудили к зиме буржуйку, и теперь не унывали: «Переживем зиму, теперь не страшно, да и победа не за горами».

Все чаще то тут, то там, слышались все новые новости о победах Красной армии. Лица людей светлели от таких новостей, и они мечтали о возвращении в родные места. Пришло известие, что на Волге, под Сталинградом наши бойцы разбили и окружили немцев, взяли в плен несколько тысяч солдат и офицеров.

– За такую новость не грех бы и выпить, – сказал дед Гриша. – Но нет в загашнике ни грамма.

Глава 6

В преддверии победы

Первые победы Красной Армии

Весть о том, что Красная Армия делает уверенные шаги к победе вдохновляла людей. Например, Победа на Курской дуге моментально распространилась среди людей. Кто-то шепотом, а кто-то и вслух обсуждали эту новость, и все внутри ликовало. Староста и хозяйка строго запрещали обсуждение таких новостей, даже думать запрещалось о победе Красной Армии.

Отношение хозяйки к беженцам менялось в зависимости от положения на фронте. Видя их радостные лица, она становилась настолько озлобленной, что хватило бы спички, чтобы она вспыхнула и бросилась на человека. Таких людей, как она, нужно было знать, ведь они поверили новой власти и делали все для того, чтобы эта власть осталась навсегда. А теперь они слышали о масштабных поражениях немецкой армии, все более призрачным и туманным становилось будущее, о котором они еще недавно мечтали.

Простые люди, в особенности беженцы, перепады дурного настроения хозяйки напрямую ощущали на своей шкуре. За малейшую провинность она с плеткой накидывалась на провинившегося и жестоко избивала. Люди старались не попадаться ей на глаза, но это удавалось не всегда.

Время шло, с фронта приходили неутешительные для хозяйки новости. Армия Гитлера терпела поражение за поражением. До нее сталадоходить информация, что, возможно, совсем скоро в эти края придут советские войска. Хозяйка постепенно стала осознавать, что немцы рано или поздно сбегут в свою Германию, а отвечать за все придется и ей.

Она решила поменять тактику поведения уже сейчас, стала сдерживать свой гнев и меньше применяла кнут. В ее лексиконе появилась фраза: «Каждая людина – есть людина!». Она усилила рацион питания и стала лучше кормить людей. Через некоторое время хозяйка совсем перестала обращать внимание на беженцев, передав все дела старосте, который со временем вообще пропал – наверное, сбежал, почувствовав, что запахло жареным.

Хозяйка стала говорить с пленными о том, что она спасла их жизни, взяв к себе, дав им работу, и что они должны быть благодарны ей. Русские люди, действительно, добрые по натуре, они особо ее и не винили. Они понимали, что если бы не оказались здесь, то немцы бы их просто перестреляли, как многих, кто погиб на их глазах. Были и те, кто говорил: «Чует кошка, чье сало съела, придется отвечать, – вот и заюлила наша хозяйка Анна».

По мере того, как приближался фронт, его дыхание чувствовалось все ближе и ближе. С востока слышались разрывы снарядов, все громче и громче с каждым днем, а зарево полыхало все ближе. Часто в сторону запада пролетали самолеты, бомбить Берлин. Превосходство наших самолетов в небе стало абсолютным, немецкие самолеты пролетали лишь изредка. Уже почти перестали заезжать господа офицеры на веселье, наверное, было не до того. Да и хозяйка, сменив тактику, уже не желала их принимать в качестве гостей. Она стала отзываться о немцах, как о пьяницах, трусах, неспособных на решительные действия.

Приближалась линия фронта. Люди стали более смелыми и уверенными в себе и всеобщей Победе над врагом.

Когда Таня с дедом Гришей думали о возвращении домой, они осознавали, что села больше нет, что придется все строить заново, налаживать быт, начинать с самого начала. Но эти мысли нисколько их не пугали. Мысли о победе, свободе, новой жизни придавали еще больше сил. Настрой был у всех один: «Все преодолеем, все наладим заново, главное – победа наших войск». Дед Гриша, как старый вояка, понимал, что зиму придется перекантоваться здесь. Он так говорил внучке: «Весной дождемся окончательной победы и двинемся домой, чтобы строить свою жизнь».

Наступила зима, закрутили сильные метели, а морозы были крепкие. Очень сложно было добывать топку для буржуек. Люди каждый день были в поиске топлива: кто-то найдет кизяк, кто-то принесет полено, – и так каждый день, самым важным было сохранить тепло. Работы зимой было мало, поэтому люди находили какие-то занятия. К их всеобщему удивлению, кто-то принес книги на русском языке. Пока было светло, читали вслух, а когда темнело – часто пели песни, и это так увлекало, что незаметно вечер сменяла ночь, а люди незаметно засыпали с мыслями о новом дне и светлом будущем.

Один старик на хуторе подарил Тане полушубок. Это был самый ценный для нее подарок, благодаря ему ей удалось избежать болезней. Беженцам очень сложно было одеваться по погоде, ведь они не имели даже самого необходимого.

Но все проходит, подошла к концу и эта зима, в свои права вступала весна 1944 года, на пороге был четвертый год войны. Приближалась пасха, святой и светлый праздник всех православных, люди, помня свои традиции, пели молитвы, читали псалмы, это очень помогало и поднимало их дух.

Освобождение

С востока все еще слышались разрывы снарядов и отголоски войны. Люди прятались в погреба и подвалы, чтобы пересидеть взрывы и атаки. Красная Армия наступала все увереннее. Немцы в спешке грузили свое имущество в машины и уносили ноги. Хозяйка тоже собрала свое добро в надежде, что убежит вместе с немцами в Германию и там обустроится. Но немцам было не до нее, у них своих забот хватало. Во время одной из ее попыток навязаться деморализованным, растерянным отступающим немцам, комендант в грубой форме прогнал хозяйку: «Пошла вон! Не до тебя!». Анна начала было отстаивать свои права, но быстро поняла, что никому не нужна, и стала понемногу успокаиваться: «Пусть будет так, как будет!».

Последняя ночь под властью немцев была самой страшной, все вокруг громыхало и содрогалось. Немецкие подразделения отступали и в спешке проходили через хутор. Беженцы ни на минуту не выходили из своего убежища, отсиживались в холодном погребе. Таня сидела на холодной картошке, вплотную прижавшись к дедуле, и молилась. Это единственное, что она могла делать в эту, как казалось, бесконечную ночь.

А наутро пришли наши наступающие части Советской Армии. Стихли раскаты пулеметов, только издали доносились отдельные очереди. Это немцы, отступая, молотили из пулеметов. Некогда бравые части немецкой армии представляли собой жалкое зрелище: они были помятые и оборванные, движимые только злостью и разочарованием, им ничего не оставалось, как спешно отступать на Запад, попутно забирая свои трофеи.

Дед Гриша из погреба тоже не вылезал и приговаривал: «Кто его знает, вдруг какие-то недобитые фашисты затаились и поджидают, кого бы убить напоследок. Долго мы этого ждали и лучше пересидеть лишний денек».

Ближе к полудню послышалась русская речь, кто-то постучал по крышке погреба:

– Есть ли здесь кто в живых?

Дед Гриша открыл крышку, и… О, Боже! Так и есть, перед ним, склонившись, стоял красноармеец в шапке и бушлате.

– Ну, наконец-то, вы пришли, наши освободители! Как же долго мы вас ждали и верили в вас! – с дрожью в голосе произнес дед Гриша.

Солдат рассмеялся своим беззубым ртом:

– Пришли, отец, конечно же, пришли, чтобы освободить вас, дорогие наши многострадальные соотечественники.

С подвалов выходили беженцы, которые выжили, дождались освобождения. Далеко не всем повезло дожить до этого момента, многие погибли. Все старались подойти и обнять солдата, его целовали, обнимали, жали руку. На хутор тем временем заходило наше войсковое подразделение. Высокий белобрысый капитан командовал отрядом: «Раз, два, стой! Вольно! Разойдись!».

Капитан подошел к беженцам и спросил:

– Кто у вас старшим будет на хуторе?

Тут на глазах у всех вышла хозяйка Анна, на подносе она несла хлеб с солью:

– Добро пожаловать, дорогие гости! Очень рады вашему приходу на хутор – и поднесла хлеб с солью командиру.

Командир спокойно отреагировал на это и сказал:

– Подразделение остановится здесь на постой, на отдых, согласно приказу главнокомандующего Украинского фронта, товарища Рокоссовского…

Но хозяйка не дала ему договорить:

– Просим всех располагаться и отдыхать.

Она вручила командиру хлеб-соль со словами:

– Как долго мы вас ждали! Наконец-то вы пришли и прогнали немецких захватчиков.

Дед Гриша больше не мог слушать это лицемерие:

– Смотри, как запела, юлой пошла вокруг командира.

Тут, услышав слова деда, ближе подошел солдат:

– Что, дед, донимала вас эта хохлушка, наверное?

– Да это же наша хозяйка была, язви ее в душу! Не то слово, донимала нас, изматывала наши души, рабами мы были у нее. Но почувствовав, что запахло жареным, переменила гнев на милость. Тебя-то как зовут, солдатик? – спросил дед.

– Иван я, – добродушно ответил солдат.

– Откуда родом будешь?

– Я из Саратова родом.

– Надолго вы здесь?

– Не могу даже ответить, это вопрос к командиру. Может, на три-четыре дня, а может, и больше, посмотрим. Подтянутся наши, и пойдем на запад, добивать фашистов.

– Ну, успехов вам и победы полной! Как победите врага, так и вернетесь домой, где вас ждут ваши жены, любимые, ведь пишут, наверное, письма вам?

– А как же, отец, этим и живем, это нас окрыляет, силу дает. Родные, любимые, детишки – это то, что нами движет, нас бережет. Но часто почта за нами не поспевает, ведь мы не стоим на месте, и письма долго идут из дома,

– Иван тяжело и глубоко вздохнул.

Дед Гриша продолжил:

– Скажи, как зовут вашего командира?

– Федор Алексеевич.

– Нужно донести до его сведения то, что пустила вас на постой немецкая подстилка. Она должна понести суровое наказание. Раньше она говорила, что Красную Армию и нас всех нужно было давно уничтожить. Такого мнения она придерживалась до тех пор, пока немцев не погнали отсюда. Затем она резко сменила пластинку и заиграла по-другому.

– Ладно, дедуля, ты успокойся. Наш командир и сам умный человек, во всем разберется, что она за птица. Преступников будем судить не мы, а суд и трибунал.

Дед сделал задумчивое лицо и про себя рассудил: «Да и то верно! Бог ей судья».

Тепло пришло и в эти края вместе с весенним солнышком и приходом Красной Армии. На работы беженцы уже не ходили. Все помыслы были о том, как добраться до родных мест, освобожденных от фашистских захватчиков.

Местные люди, украинцы, очень радовались освобождению их земли и всячески подбадривали беженцев в их стремлении податься в родные места:

– Да, мы – местные крестьяне, мы очень хорошо вас понимаем, пахать и обрабатывать нужно свою, родную землю. Нам с вами делить нечего. Хотя немцы хотели нас столкнуть лбами, но у них ничего не вышло. Нам, русским с украинцами, делить нечего, у нас и вера одна и бог, и царь – все едино. А что касается хозяйки Анны, то это класс людей такой – приспособленцы, без стержня. Пока немцы были здесь хозяевами, она плела интриги с комендантом. Сейчас Красная Армия победила, она уже увивается вокруг командира. Но всему будет конец, сколько бы веревочке не виться.

От нечего делать Таня решила понаблюдать за куренем хозяйки. Анна, действительно, хотела угодить командиру. Она накрыла стол, накормила всех досыта, приготовила спальные места. Капитану уже успели доложить о ее деяниях. Но она старалась загладить свою вину и всячески пыталась завлечь командира. А это она делать умела, да и опыта хватало с лихвой.

На следующий день произошел такой случай. Под вечер Анна зарубила курицу, обработала ее, запекла в печи и стала накрывать стол. После зимы и у Анны с продуктами стало похуже, но запасы все же у нее были. Командир тем временем, сидел под вишней, разложив свои бритвенные принадлежности, собирался бриться. Вечер был очень теплым, он снял гимнастерку и повесил на плетень, оставшись в майке.

Дочка хозяйки, Олеся, восьми лет, увидев жареную курицу, стала крутиться вокруг стола. Она то и дело подбегала к столу и, оторвав кусочек курицы, убегала вглубь палисадника. Заметив это, Анна подбежала, схватила дочь за руку, дала ей хороший подзатыльник и отчитала ее:

– Ах ты, шельмовка, что же ты пакости делаешь! Без разрешения воруешь со стола, а ну, марш в хату и без разрешения не выходить! – и в сердцах добавила, – вся в своего красного папашу уродилась, дрянь такая!

Но увидев, что за ней наблюдает командир, Анна замолчала и стала ему кокетливо улыбаться:

– Товарищ командир, у меня все готово, прошу к столу.

Командир угрюмо встал, вытер полотенцем чисто выбритое лицо и, взяв ремень, молча подошел к Анне. Он схватил ее грубо за руку, пригнул к земле и приказал: «Стоять Зорька!». Задрав юбку и обнажив красные гетры, он стал лупить ее ремнем по заднице, при этом приговаривая:

– Ты зачем накинулась на ребенка, детей ведь кормить надо, они есть хотят, а ты все самое вкусное отдаешь любовникам! Сначала– немецким прихлебателям, славилась немецкой подстилкой. Они тебя здесь бросили, не взяли с собой. Теперь решила свою шкуру спасать, стелешься передо мной. Я тут было расслабился вначале, полежал на подстилке немецкой, а теперь брошу в грязь, другого отношения ты не достойна.

Командир толкнул ее на траву, она всхлипнула и уткнулась лицом в траву. А чего же она хотела, стерва! Какого к себе отношения?!Хотела обвести вокруг пальца советского офицера. Деду действия командира пришлись по нраву.

Вот только нехорошо, что вначале расслабился мужик с такой стервой. Но это не беда.

Через некоторое время подразделение было направлено на запад, добивать фашистов. Люди стали собираться группами и отправляться в свои родные места. Собрались в свою группу тетка Матрена с детьми, дед Гриша с Таней и их родственники. Уложили свой скарб в узлы и покинули свое жилище. Перед самым выходом перед Таней, откуда ни возьмись, появился Иванко, хозяйский сынок. Прослышав об отъезде беженцев, он специально приехал с далекого хутора. Он принес Тане букет цветов и вопросительно смотрел на нее. Таня не выдержала и спросила:

– Ты что-то хочешь сказать мне?

– Я приехал к тебе, чтобы просить тебя остаться со мной. Я женюсь на тебе, у нас будет семья, дети. У тебя всегда будет много цветов, ведь ты их очень любишь, не так ли?

– Спасибо, Ваня, за цветы, конечно, но у меня есть Родина, которую я очень люблю, скучаю по ней, и мои цветы тоже ждут меня. Признаваться в любви ты стал поздновато. Когда твоя мать шугнула тебя, ты про меня быстро забыл, и вдруг появился сейчас. А за свою любовь надо бороться, если, действительно, любишь. Слушай свою мать, она обязательно найдет тебе гарну дивчину. Прощай, Иванко!

Таня чмокнула его в щеку и пошла к деду Грише, который поджидал ее. В знак особого внимания хозяйка выделила деду Грише запряженную повозку до самой станции. Проезжая мимо куреня хозяйки, лошадь приостановили, чтобы погрузить свои пожитки и попрощаться с хозяйкой.

– Ладно, не поминайте лихом меня, во всем виновата война проклятая, – тихо сказала хозяйка.

Иванко добавил:

– Таня, если надумаешь, приезжай, я буду ждать тебя.

Они погрузили свои узлы, и телега тронулась, заскрипев колесами. Впереди их ждало тяжелое, но такое долгожданное, мирное время.

Возвращение на Родину

На вокзале их ожидала совсем другая картина, нежели та, которую они наблюдали, когда приехали под конвоем немцев. Тогда поезда с грузом шли на восток, а по станции расхаживали немецкие солдаты и патруль. Сейчас поезда с военной техникой шли уже в другую сторону, на запад. Лица наших солдат светились добром, они были одухотворены и полны решимости. На платформах звучали шутки и смех. Солдаты ехали за победой, добивать фашистов в их логове.

– Да, сильная стала Красная Армия, окрепла с годами, закалилась, как закаляется сталь, – сказал дед Гриша, глядя на проходящие поезда.

– Дни Гитлера сочтены, – сказал проходящий военный. – Но враг еще силен, расслабляться нельзя. Хотя хребет ему сломали, так что теперь добьем точно!

– Дедушка, а как мы поедем, у нас же нет денег? – спросила Таня.

– Да брось ты, внучка. Какие сейчас могут быть деньги у людей! Будем договариваться с машинистами.

Так и получилось, дед Гриша договорился с машинистом товарного поезда. Их посадили в вагон, и ночью состав тронулся. Ехали долго, наконец-то, приехали на хутор Михайловское. Это еще была Украина, но до Брянска отсюда было рукой подать. На разбитом немцами вокзале было очень много возвращавшихся беженцев.

Встречались и знакомые лица, Таня неожиданно столкнулась с подружкой детства, Дуняшей Мишиной. Они были несказанно рады друг другу, обнялись, расплакались от радости. Девушки засыпали друг друга вопросами. Таня первая вкратце поведала о своей жизни в эти годы и попросила Дуняшу рассказать о себе. Дуняша тоже поделилась своей историей:

– Полицаи нас арестовали и распределили на работы к хозяевам в Сумскую область, на Украину. Проработали у них два года в батраках. Они же хотели, чтобы мы у них батрачили всю жизнь, но вот им! – и она показала кукиш. – Мы теперь свободные люди и сами будем решать свою судьбу, – заулыбалась счастливая Дуняша.

Затем девушки стали вспоминать забавные случаи из детства и звонко смеяться. За этим занятием и застал их дед Гриша, отлучавшийся за фляжкой воды. Как давно не слышал он радостного смеха! Как давно вчерашние девочки, которых война заставила так рано повзрослеть, просто так не общались и не радовались жизни.

– Где твои мать с отцом будут, Дуняша? – спросил дед Гриша.

– Мамка где-то тоже батрачила с бабушкой, а отец на фронте, известий я от него не получала, но надеюсь на встречу со всеми родными.

– Ладно, девоньки, дальше вы поедете без меня, – скомандовал дед Гриша. – Объединяйтесь с Матреной, она баба опытная, доведет вас до наших мест.

– А ты куда, дедушка? – напряженно спросила Таня.

– А я останусь здесь на несколько дней. Вот встретил только что своего фронтового друга, Никиту Михайловича. Мы с ним еще в первую мировую вместе воевали. Хочу погостить у него на хуторе, здесь неподалеку дом его сохранился.

– Дедушка, а где мне жить в Глинном? Куда я поеду? – спросила Таня, прижимаясь к деду Грише, ей совсем с ним не хотелось расставаться.

– На Неруссе, скорее всего, сохранились наши землянки, вот туда, девоньки, и поезжайте. Вас уже двое, да тетка Матрена, а я чуть позже подъеду. Вы еще встретите кого-то, я уверен, что люди начнут тянуться к себе на родину после войны. Сейчас уже тепло, скоро лето, перекантуемся и приготовимся к зиме.

Дед Гриша попрощался и зашагал по направлению к группе мужиков, стоявших поодаль.

Таня в компании женщин добралась на проходившем товарнике до села Кокоревки. Подъехали они в полдень, солнце стояло в зените, родные края приветливо встречали своих хозяев. Дальше женщины держали путь пешком. Они и не заметили, как вышли на шлях, ведущий от Кокоревки до Трубчевска, где до Глинного, родного села, оставалось пройти 20 км. Неожиданно из леса вынырнула машина, полуторка. Пока они раздумывали, что за машина, стоит ли останавливать, шофер резко затормозил рядом с ними. Из кабины выглянул бравый старшина:

– Вы куда идете, девоньки? Можем подвезти, если по пути.

– Подвезите до поворота на Глинное, коль не шутите, – ответила Матрена.

Из кабины вышел и перебрался на кузов молодой солдатик.

– Садись в кабину! – кивнул он тетке Матрене, – а я с девчонками, да с ветерком, на кузове проеду.

Машина тронулась, но проехав с километр, вдруг резко остановилась.

– Что случилось? – спросили девушки, глядя на солдатиков.

Один солдат полез к Тане, стал лапать ее за грудь, за талию, лез целоваться. Второй стал с этим же приставать к Дуняше. Девушки отбивались, как могли. Затем стали кричать, но молодчики добивались своего, и хотели изнасиловать молодых девушек, гнули их на пол кузова. Девушки были не робкого десятка, да и жизнь научила их многому. Дуняша так заехала этому солдатику, что из носа хлынула кровь. Она быстро спрыгнула с кузова, затем схватила с кузова лопату и замахнулась на другого:

– Не отпустишь Таню, мы расскажем о вас командиру.

Таня, отбившись, стала барабанить по кабине с криком:

– Няня Матрена, помоги, нас хотят изнасиловать, – кричала девушка.

Оказывается, в кабине шофер тоже приставал к Матрене со своим интересом. Он завалил Матрену на сиденье, задрал ей юбку и пытался сделать свое дело. Видя, что дела тетки Матрены плохи и ей не справиться с озверевшим старшиной, Дуняша открыла кабину и со всей силы огрела его лопатой по спине. Затем она отбежала от машины и крикнула Тане:

– Давай, бери узлы и прыгай быстрей.

Таня еще раз увернулась от солдатика, схватила быстро узлы и спрыгнула с машины. Тем временем Матрена стала выбираться из кабины, раскрасневшаяся от произвола старшины. Он выскочил и налетел на Дуняшу чуть не с кулаками:

– Пока мы воевали, вы тут кувыркались, небось, с немцами вовсю, а тут, понимаешь, недотрог из себя корчите. Он не успел договорить, как услышал:

– Знаем, как ты тут воевал, тыловая крыса, – донеслась с кузова реплика сержанта.

Старшина остановился, опустил кулаки:

– Но, ты, сержант, полегче на поворотах, ты, чтоли, воевал много. Сам-то бросился на девчонок, как голодный волк. Да, дурак и я, повелся на тебя, свой ум надо иметь… Это я про себя. Простите нас, девчонки!

– Пошли вы к бесу! Разговаривать с такими и тратить время на вас не хочется, – в сердцах выругалась Матрена. – Пойдемте девчонки, пока не стемнело, пешком.

И они бодро зашагали по дороге, вспоминая возню в машине, при этом девчонки громко смеялись, чуть не падая от смеха. Тетка Матрена сначала не хотела это обсуждать, но потом вместе с ними хохотала чуть ли не до слез, вспоминая происшедшее. Так, смеясь, они дошли до реки Навли. На другом берегу, когда-то стояло их родное село.

Сейчас же они видели жалкое зрелище. Женщины осторожно по узкому переходу перешли на другой берег и оказались на месте своего родного села, которое встретило их лишь кое-где торчавшими печными трубами, да обгоревшими стенами домов. А вокруг тишина, а вокруг ни души, тишину нарушало только стрекотание вездесущих сороки, да карканье ворон.

«Никто нас тут не ждет и не встречает», – тихо заплакала Таня. Ей, стало жаль свое село, свой дом, который она так любила. Она вспомнила мать, отца, сестер, которых надеялась здесь встретить по возвращении. Находясь на чужбине, много дней и ночей Таня мечтала о том, как снова окажется в своих родные местах, прокручивала в голове разные картины встречи с родными и близкими.

У первого поместья они увидели женщину, таскавшую доски и балки, похоже, она строила времянку из подручного материала.

Да это тетка Агафья! – произнесла Матрена.

Они подошли к ней обнялись, поцеловались.

– А это что за девчонки с тобой? – спросила тетка Агафья.

– А ты не узнала? Да это Таня Фирсова и Дуняша Мишина, – ответила Матрена.

– А я вот мастерю себе времянку, настелила жердей, вдвоем мы здесь с дочкой.

– Чем же вы питаетесь здесь?

– Чем мы можем питаться? Вода в реке, щавель вот пошел. С собой привезли несколько банок консервов. Скоро ягода пойдет, выживем! Главное, войны здесь больше нет, вот этого мы долго ждали. Люди уже возвращаются, идите в свои поместья, приводите все в порядок, а наши здесь уже есть.

Родная земля. Воссоздание из пепла

По прибытии в село Глинное всех охватывало чувство, которое трудно описать. То, что довелось пережить местным жителям за годы войны, даже врагу не пожелаешь.

Таня, Дуняша и тетка Матрена пошли каждый к своему бывшему подворью.

На месте своего дома Таня увидела уголья да кирпичи, да печную трубу, как распятье в ночи. Девушка обошла с грустью свой двор. Это было напоминанием о страшной и кровавой войне. И тут ее взгляд упал на садик и клумбу, где раньше росли ее любимые цветы. Яблони уже отцветали, но были не ухоженными и имели отпечаток былого пожарища. Светлый дождь еще не совсем смыл гарь, смолу и следы от взрывов и ударов с воздуха. Сквозь землю, покрытую гарью, кое-где все же всходили многолетние цветочки, посаженные Таней еще до войны. Несмотря ни на что, цветочки выходили из-под земли и тянулись к теплому солнышку. Это великая сила, и она называется жизнь.

Когда война только началась, Гитлер имел силы, в несколько раз превосходящие силы Красной Армии. Но светлой верой в победу, верой в жизнь, с молитвой к Богу, сплотившись в единое целое, Красная Армия и наш народ смогли выгнать врагов со своей родной земли.

Таня вспомнила тот день, когда немцы подожгли их родное село. Тогда ей казалось, что наступил ад на земле, и солнце померкло навсегда. Но приехав с чужой земли, она еще раз утвердилась в мысли, что они обязательно восстановят свое село и останутся здесь навсегда. Первым делом Таня стала приводить в порядок свою клумбу, полила цветы водичкой и долго разговаривать со всеми цветочками, водичкой.

За работой она не заметила, как к ней кто-то подошел. Оглянувшись, Таня увидела женщину. Приглядевшись, она узнала в ней свою родную тетю Надю, мамину сестру. Они так обрадовались друг другу, что бросились в объятия, стали целовать и обнимать друг друга.

Оказывается, тетя вернулась сюда с Украины уже два месяца назад. Тогда здесь еще лежал снег, и она с сыновьями, Мишей и Ваней, вначале пожили некоторое время в убежище. Когда потеплело, они перешли в свой дом. Дом хотя и был сильно подпален, но, видно, дождь не дал ему сгореть до конца. Тетя Надя сказала, что дом ее отца, деда Гриши, который был по соседству с ее домом, тоже не сгорел. Она пригласила Таню пожить к себе: «А что делать? Мы должны помогать друг другу, да и мальчишки будут рады сестренке».

Тетя рассказала Тане то о ее матери и сестрах. По ее сведениям, Наталья Григорьевна попала в концлагерь в Латвии, но это единственное, что ей было о них неизвестно. Таня с тетей пошли к дому тети Нади. По пути они видели, как кругом копошились люди, носили жерди, что-то колотили, строили времянки. Многих Таня узнавала. Некоторые даже не хотели поднимать голову и здороваться – так они были заняты своими мыслями и делами. В основном, это были женщины, старики и дети, но иногда встречались солдаты, вернувшиеся с фронта после ранений.

У тети Нади дом, действительно, был пригоден для жизни. Вместо сгоревшей крыши они соорудили что-то вроде навеса. Внутри дома поставили жерди, напоминающие полати, застелили тряпками, получились места для сна. Из кирпичей соорудили на улице печь, нашли чугунный котел, и стали варить горячую похлебку.

Мальчишки встретили Таню очень радушно. Миша ее хорошо помнил.

Ванечка родился перед самой войной и подрос за это время. Теперь, с появлением сестренки, им будет жить гораздо веселее. Ночью спать было холодно, но днем, солнце уже хорошо прогревало дом, и все радовались приходу лета.

С утра Таня помогала тете по хозяйству, а днем отправлялась с мальчишками в лес за ягодой, щавелем, а иной раз они бежали к реке Навле, чтобы искупнуться. Надя всякий раз предупреждала ребятню, чтобы они были крайне осторожны, ведь после войны все кругом было напичкано оружием, минами, гранатами. И это, действительно, было самым опасным в послевоенной жизни местных жителей.

Затерявшийся румын

Перед этим на реке Навле произошло интересное событие. В это время Таня с мальчишками купались в речке. Вдруг они увидели, как из леса вышел бородатый мужик, одетый в старую военную форму. Увидев детей, он подошел поближе и стал что-то взволнованно и быстро говорить на непонятном языке, только одну фразу Таня разобрала: «Край моря, край моря».

Мальчишки в это время сбегали домой, позвали на помощь. Первым прибежал дед Гриша. Никто не мог понять, что ему было нужно этому военному. Увидев людей, он поднял руки вверх и на ломаном русском прокричал: «Сдаюсь в плен!».

Дед Гриша обратился к нему на немецком языке, солдат ему ответил, и они немного поговорили. Оказывается, это был румынский солдат, он был контужен и оторвался от своего отряда при отступлении, а когда очнулся, никого не нашел, вот и блудил по лесу один. Он все время держался за живот и был подозрительно бледным. Дед Гриша перевел, что мужик, по-видимому, отравился грибами, ведь это было единственным, что можно было найти в лесу в это время. Местным жителям, конечно, было известно, что ранние грибы, в основном, все ядовитые.

Тут в разговор вмешался Егор Логинов, он недавно пришел с войны без ноги:

– Дед спроси его, а где его оружие, а то кокнет еще кого-нибудь из нас.

Румын сказал ему, что оружие он выбросил, да ему оно уже не нужно, но Егор подскочил к румыну и хотел его сам обыскать. Дед Гриша остановил Егора, своей все еще крепкой рукой с силой взявшись за гимнастерку, и произнес:

– Не тронь его, мы не фашисты и сами не будем заниматься самосудом, времена войны прошли, мы его сдадим, куда надо, и пусть с ним разбираются по закону.

Глава 7

Жизнь после войны

Воссоединение семьи

Где-то в конце лета вернулась и Наталья Григорьевна с дочками. Радости Тани и мамы не было предела, сестры также очень скучали по Танечке и радовались встрече. Мать плакала от счастья, что все дочери живы и здоровы, не могла наглядеться на Таню, ведь они не видели друг друга два года. Много было расспросов и рассказов обо всем что пришлось испытать в это тяжелое военное время.

Очень долго они вспоминали день побега от немцев и тот момент, когда мать обнаружила, что ее средней дочери, Тани, с ними нет, но искать уже не было возможности. Каждый шаг в сторону означал расстрел, в этом кромешном аду они бежали, не видя вокруг себя ничего. С ужасом они вспоминали разъяренных немцев, пожар, стрельбу.

Какое же счастье было сейчас, сидя всем вместе, осознавать, что они смогли пережить все это и остаться в живых. Дед Гриша, вошедший во время их разговора, вмешался и сказал:

– Никто не виноват в том, что война разбросала нас по разным местам, главное, что все живы и здоровы и все стоим на родной земле, мои родные и хорошие девоньки! Будем помаленьку восстанавливать жилье, но работать придется много и долго, – потом он обратился к Наталье – расскажи, дочь, как вы пережили это время. Я слышал, вы сначала на Поповском жили, а что было дальше?

Наталья, собравшись с мыслями стала рассказывать:

На Поповское нас определили по указанию старшего полицая Давыдова, в знак особого ко мне расположения. Он пытался ухаживать за мной, но я его не подпустила ни с какого боку. Душегуб и предатель народа! Я ему прямо об этом сказала при первой же встрече. На Поповском некоторое время нам было не так уж и плохо: посадили огород, работали по дому, выращивали овощи. Иногда наведывался Давыдов, и вел себя как благодетель.

Но однажды его вместе с Окунем решили уничтожить партизаны, им устроили ловушку, но они смогли выкрутиться и сбежать. А нас немцы заподозрили в связи с партизанами, арестовали и отправили в Прибалтику, в концлагерь города Венспилс. Там были тяжелые работы, скудное питание, делали все: и земляные работы, и уголь грузили, стирали и убирали за немцами. Жили в казармах, в холоде и голоде, многие не выносили этих чудовищных нагрузок, умирали от голода и болезней.

Мы выжили, наверное, благодаря тому, что полицаи Коровин и Семыкин были нашими земляками и во многом нам помогали с продуктами, то одежду подкидывали, то угля и дров для печки. Слава Богу, что пришла Красная Армия и освободила нас. Как мы радовались этому, просто не высказать наших чувств!

А теперь у нас другая жизнь, мы свободны, мы победили и будем сами работать, восстанавливая свои дома, свое хозяйство, деваться некуда.

– А где мы жить будем? – спросила Таня.

Мой домишко разрушен не полностью, подлатаем, и все вместе в нем и поселимся. В тесноте, да не в обиде. Нам последние годы к этому не привыкать, – ответил дед Гриша, потирая свою редкую бороденку. – Надежде дом потихоньку подремонтировали, вот, живет с мальчишками по соседству, и мы поступим так же, душа с нас вон.

Новый быт

С возвращением жителей в свое родное село жизнь стала постепенно налаживаться. Но люди были на гране выживания, крутились все, как могли. Не было продуктов, хлеба, самого необходимого. Но все понимали, что нужно набраться терпения, ведь тяжелое послевоенное время быстро не пройдет.

Работали, в основном, женщины и старики, мужики возвращались с войны, в основном, после ранений, чаще всего, без руки или ноги, и полноценно работать не могли. Да и психика этих людей была изрядно потрепана, никто не ожидал такой тяжелой, продолжительной войны с такими тяжкими последствиями.

В семье деда Гриши его начали восстанавливать первым, так как он был сожжен не до конца. По-видимому, дождь спас его от полного уничтожения. Все дело по отстройке жилья взял глава семейства взял на себя, да и жена его, баба Ховра, была хозяйкой очень практичной и с большим жизненным опытом.

Дед смастерил коляску, с которой по нескольку человек отправлялись в лес, там пилили деревья, грузили на эту коляску и, не спеша, тащили стройматериал к дому. Тут уж было ни до сантиментов, доставалось всем, и старым, и малым. На другой день эти бревна пилили и обрабатывали топорами. Главной проблемой в строительстве была нехватка гвоздей. Всюду искали старые гвозди, выпрямляли и использовали снова.

Во время работы дед Гриша был очень строгим, четко давал всем определенную работу, а вечером проверял результат, но подходил к этому со всей серьезностью. Очень много приходилось пилить, Таня всегда становилась по одну сторону пилы, было трудно, уставала, но работала с полной отдачей столько, сколько требовалось. Дело помаленьку двигалось, благодаря грамотному планированию и ежедневным действиям.

Помимо строительства занимались также и земледелием, разбили огороды, посадили овощи, хотя и поздно, но посадили немного картофеля. Дед часто ходил на рыбалку и приносил хороший улов, в реке Навле, расплодилось много рыбы, ее долгое время здесь никто не ловил, и рыба шла косяком, особенно ранним утром. Видно было, как стрекозы падали на водную гладь, и рыба моментом сглатывала эту живую подкормку. Это было любимое лакомство рыб, она чувствовала его издалека и поднималась с реки Десны сюда на откорм. Так вот, косяки рыб в реке на откорме, тучи стрекоз над рекой – благодать для рыбалки. Дед Гриша был искусный рыбак и без рыбы домой не возвращался, а бабка Ховра вкусно готовила разнообразные блюда из рыбы. Таким образом удалось наладить питание семьи.

Лес и река долго кормили людей в трудное послевоенное время, нужно было только не лениться. Но когда стрекозы исчезали – а время это было не продолжительное – то и рыбное раздолье было не такое густое. Конечно, ходить в лес было далеко не безопасно – в лесу было много оружия, не разорвавшихся гранат, патронов, как россыпью, так и лентами. Местные жители находили не только ружья, но и автоматы. Ходили гуськом, далеко друг от друга не отбегая, очень осторожно.

Но часто были случаи, когда, то тут, то там раздавались взрывы и погибали люди. Хотя минеры здесь поработали на совесть и разминировали леса, но эхо войны будет раздаваться здесь еще не один год. Так во время сбора клюквы на болоте подорвалась бабка Алдона. Подросток Ваня Кобзарев нашел гранату и хотел глушить ей рыбу, но, сдернув чеку с гранаты, он не успел ее бросить в реку, она взорвалась у него в руке, Ваня погиб. Таня плакала, так было жалко Ваню, он был ее двоюродным братом по папе. Дед Гриша строго-настрого наказал быть очень внимательными в лесу, не трогать руками и не подходить к оружию и военной технике.

Природа летом очень щедра, начиналась земляника, женщины с ведрами ходили по ягоду, и это было поистине лакомство, как для детей, так и для взрослых, организм требовал поддержки и укрепления здоровья. Ближе к августу поспевала брусника, ее готовили на зиму в моченом виде в бочонках. Ну а осенью приходила пора собирать клюкву, собирали ее на болотистых кочках, поздней осенью клюква очень сочная и содержит большое количество витаминов и микроэлементов. У местных клюква издревле была лекарством от многих болезней.

Осенью начинался грибной рай, который продолжался до самых заморозков. Только ленивые в это время сидели дома. Основная масса людей уходила в лес каждое утро, чтобы заготовить ягоды и грибы на всю зиму. И стар, и млад знали, что лес-батюшка – главный кормилец в это непростое послевоенное время.

Грибное время начиналось еще летом. К концу июля уже вовсю собирали лисички. Под утро на просеках было полно маслят. Чуть позже лес щедро одаривал грибников подосиновиками и подберезовиками. Но в сентябре люди охотились за царскими грибами – боровиками или белыми грибами. Грибы солили, жарили, сушили на зиму. У людей работы было невпроворот.

В подворье бабы Ховры выкопали и заложили в погреб картошку на зиму, насолили, насушили грибов, заготовили ягоду, насушили разных лекарственных трав от всех болезней. Этим распоряжалась сама Хвора, она в этом деле была большим специалистом, знала, в какие дни лучше собирать, как правильно сушить. Это было очень важно, ведь больниц тогда не было, а болезни вязались самые разные. За советом все шли к бабке Ховре.

В конце войны денег ни у кого не было, но хозяйство заводить надо было, дед Гриша выменял бартером двух поросят, курей и даже одну козочку в соседнем селе. Они с Таней наготовили для этого бревен, досок, дед сделал тележки рабочие и выменял все это на живность для разведения хозяйства.

Каждый вечер Таня спешила к своим цветам, посаженным на клумбе. С таким заботливым уходом и участием цветы за лето выросли, расцвели, радуя хозяйку дивной красотой. Таня подолгу разговаривала с ними, улыбалась им, они в ответ кивали ей головками. Для Тани ее цветы были и радостью, и печалью одновременно.

Однажды, Тане пришла в голову мысль сходить к реке Неруссе вместе с дедом, посетить убежища, где они жили во время войны, в поисках чего-то полезного, ведь они бежали, не взяв ничего из своих вещей. В одно прекрасное утро они отправились с дедом Гришей по этому маршруту. Дойдя до реки Неруссы, дед и внучка в очередной раз не переставали поражаться ее величественной красоте. Речка петляла между кореньями деревьев, вода на удивленье была удивительно светлая, а ее брызги в лучах солнца были похожи на брилиантовые россыпи. Таня залюбовалась красотой Неруссы, но сразу же нахлынули воспоминания о былой войне. Вспомнились бомбежки и пожарища села, побег и жизнь в убежище.

Подошли они к землянкам, постояли посмотрели на проваленные крыши, сами землянки от дождей, снега провалились и почти сравнялись с землей. Дед и внучка попытались найти что-то из своего быта, но полицаи давно забрали отсюда все, что их интересовало. Как это водится у людей такого рода, они все растащили. Таня нашла свое зеркальце, а дед нашел сковороду, несколько ложек, да чашек. Далее они посетили могилку Ванечки, да убитого партизана, которого Таня впоследствии прозвала Боярским. Девушка по традиции положила на их могилы по букетику осенних цветочков.

Память, память…Она течет в наших сердцах, как бесконечные воды Неруссы.

Клавдия и фриц

Наступила осень, а вместе с ней наступил и долгожданный Покров. В это время люди заканчивают сбор и укладку в зиму урожая и отмечают это именно в Покров. Таня вышла рано утром на улицу, чтобы насладиться свежим осенним воздухом. С деревьев уже давно облетела листва, и ее размело по всему двору, словно разноцветное покрывало. Ночи стали холодные, клумбу с цветами Таня привела в порядок, выкопала клубни, убрала их на зиму, вскопала землю. А те цветы, что стояли засохшими, грустно опустив свои головки, отдавали щедро свои семена. Таня собирала семена цветов в пакетики и благодарила своих любимцев за щедрость.

На огородах еще красовалась капуста, ее снимали после первых заморозков и ждали благоприятного времени для засолки. Над осенними полями и лугами грустно курлыкали журавли и иногда подавали голоса запоздалые гуси. В тотгод выдался хороший урожай на дубовые желуди, которые падали на землю, они были отличным кормом для свиней. Сбором желудей занимались в деревне от мала до велика, их собирали в мешки и возили на тележках домой.

На сборе желудей Таня приметила незнакомого молодого мужчину рядом с Зиной Комогоровой, он усердно помогал Зине собирать желуди. Когда желуди на земле заканчивались, он залезал на дуб и усердно тряс урожай с веток, да так старался, что один раз сам загремел вместе с желудями. Таня оказалась рядом с ним и подбежала к нему узнать, нужна ли помощь. Он посмотрел на нее своими добрыми голубыми глазами и переспросил: «Was? No gud! No gud!».

К нему подбежала Зина, что-то весло по-немецки защебетала, пока она была в Германии на работах, смогла выучить немецкий. Она взяла мужчину за руку и, повернувшись к людям, важно сообщила: «Это мой муж. Он австриец.

Зовут его Геннадий, русский язык мы учим и скоро будем говорить».

Дед Гриша спросил:

– Где же ты с ним познакомилась? Он воевал за немцев?

– Да он тоже по призыву был на войне, не успел никого убить, попал в плен.

Я работала в этом лагере, там мы и познакомились, я спасла его иначе его бы расстреляли. Она взяла его под руку и пошла, но голос подруги Ани их остановил:

– А как же твой жених, Ваня Цыганок, что будет, когда он вернется с войны?

– Пусть сначала вернется, писем от него я не получала, жив он или нет, неизвестно.

– Ишь, какая цаца Зинка оказалась, жениха себе отхватила из немецких пленных, своих не хватило. Да, война всех перемешала, – закачал головой дед Гриша, закурив махорку. – Жаль, что она быстро увела его, я бы погутарил с ним по-немецки.

Аня продолжала:

– Зинка хороша, тоже мне! Променяла русского красавца-жениха на австрийца непонятного.

Дед Гриша на это ответил,

– Ну, сначала русский жених пусть вернется живым и невредимым, да и какие теперь уже могут быть разборки, война всех перемолола. Эта Зинка кого хочешь на место поставит, всем глаза вырвет за своего австрийца. А Ваня коль вернется, найдет себе девку еще краше и умнее, девок в деревне на всех хватит.

В послевоенное время в деревне новости распространялись с молниеносной скоростью. Вскоре стало известно, что на самом деле произошло в судьбе Зинки. Со слезами на глазах она провожала на фронт своего жениха, Ваньку, обещала ждать с войны. Писем с фронта она от него так и не получила, да и почта в деревне не работала, а потом деревню и вовсе сожгли. Зина в последствии была угнана немцами в Латвию. Когда фронт шел на запад, образовались советские лагеря для военнопленных. В одном из таких лагерей Зинка стала работать кухонной рабочей. Вот там-то и приглянулся ей голубоглазый коренастый австриец. Зина учила его русскому языку, а он учил ее немецкому. Она была рабочей, а он был пленным за колючей проволокой. Между ними сначала завязалась привязанность, которая впоследствии переросла в любовь.

Однажды во время обеда один часовой по секрету рассказал ей, что двое его друзей собрались убить ее австрийца, один из-за того, что она отдала тому свое предпочтение, а другой – из мести фашистам, уничтожившим всю его семью, им овладела жажда мести, требовавшая расправы над немцем.

Зинаида, услышав это, немедленно побежала к начальнику лагеря и подняла шум, а по своему характеру она была очень эмоциональным человеком. Начальник сразу же отреагировал, вызвал на допрос этих двух часовых, предупредил их, что, если это действительно так, то с сегодняшнего дня они оба окажутся по ту сторону решетки. Затем он спросил Зину, почему она вступилась за немецкого пленного, что побудило ее отстаивать его. Зина, краснея, поведала начальнику, что они любят друг друга.

– Да милая, – ответил растерянный начальник, – любовь между советской девушкой и пленным немцем – ситуация, конечно, неординарная, да к тому же ты еще и комсомолка. Что же ты, замуж за него собралась?

– Да, мы решили пожениться, помогите нам, пожалуйста, расписаться, ведь мы любим друг друга.

– Это трудный вопрос, но, я думаю, решаемый, – лицо начальника немного просветлело. – Это даже политически интересно, что советская девушка и немецкий военнопленный решают создать семью. Я поговорю об этом, где нужно, и сообщу вам о решении.

Через два месяца решением комитета Ганса Заммера амнистировали и выпустили на свободу под поручительство комсомолки Зинаиды. Прямо в лагере их брак был зарегистрирован, и они стали мужем и женой. Начальник лично поздравил их с интернациональным браком и, как водится, пожелал счастья и много детишек.

Жить они решили в послевоенном родном селе Глинное, откуда была родом Зина. Гансу, прибывшему с Зиной на постоянное место жительство, почти не владевшему русским языком, было достаточно сложно привыкать к местным порядкам и нравам. Одни воспринимали его как доброго, своего парня и относились к нему доброжелательно, другие, распознав его истинное происхождение, воспринимали его с враждебностью и смотрели искоса, с неприязнью. Но всякие попытки оскорбить или унизить мужа Зинаида пресекала на корню. Женщина она была боевая-огневая, и все знали, что с ней лучше не связываться. И его непростое отношение с сельчанами хорошо подытожила умудренная житейским опытом бабка Меланья:

– Он, что не поймет, то жена Зина ему все объяснит вечером в постели, любя. А зыркать на него не надо, он человек подневольный, призвали его на войну, вот он и пошел, не в его силах было поступить по-другому.

Ганс был человеком работящим, брался за любую работу, это людям в нем очень нравилось. На высоком берегу Навли, в родовом поместье Зинаиды, они возвели хороший бревенчатый дом. Конечно, помогали им все, кто мог. Пока строили дом, Зина забеременела и к окончанию строительства должна была родить.

Но тут неожиданно объявился бывший жених Зинаиды, Ванька Цыганок, и заявился прямо к Зинаиде в дом. Ему уже успели сообщить о том, что она вышла замуж за военнопленного немца. Как водится, он выпил с друзьями за встречу, а затем вовсеоружии отправился на разборки. Поправив ремень и гимнастерку, на которой красовались фронтовые награды, он явился в дом Зины. Дело было к вечеру, и они с мужем были уже дома. Зина, увидев вошедшего Ваню слегка опешила, так неожиданно он ворвался в дом. Почувствовав неловкость ситуации, молодой человек быстро взял себя в руки и произнес:

– Ну здравствуй, моя милая, вот я и вернулся, – сказал он, гордо звякнув медалями. Ты меня не ждала? Или думала, не вернусь, поспешила быстрее другого найти?

Но Зина ему не дала договорить:

– Вижу, что вернулся цел и невредим, я очень этому рада, но извини, я полюбила и вышла замуж за другого человека. Война шла почти пять лет, она все изменила и нашу с тобой любовь. Прости, но не приходи больше сюда, у нас с мужем скоро будет ребенок.

Ганс настороженно стоял чуть поодаль, готовый в любую минуту броситься на защиту жены. Он не понимал их эмоционального разговора, но сердцем чувствовал, что это касается чего-то личного.

Иван, повернулся к Гансу, сжав кулаки:

– Ах ты, немецкое отродье! Вы все захотели у нас отнять: нашу землю, Родину, да и еще и наших любимых женщин! Да я сейчас тебя колом между рог и с высокого берега в речку.

Ганс отступал к сараю, все дальше и дальше повторяя: «Все хорошо, Гут, гут!».

Иван рванулся к дровам, схватил жердину и опять метнулся к Гансу и уже занес над его головой, но в этот момент между ними встала Зина и крикнула, глядя в глаза Ивану:

– Ну давай, бей меня, он тут ни при чем, это я полюбила его, ну что же ты!

Зинаида была в такой ярости, что Иван отступил. На крик уже сбегались соседи. Иван, уходя, произнес:

– Ты, Зинка, – предательница! Я не ожидал от тебя этого. А тебя, немецкий вояка, я обязательно придушу, мы еще встретимся с тобой!

– Ну мы это еще посмотрим, следующего раза не будет, оставь нас в покое. Вокруг много девушек, только присмотрись получше, – вдогонку говорила ему Зина.

Иван же по случаю возвращения домой с победой, да неудачей в любви ушел в загул на целый месяц. Но за это время познакомился и сблизился с Аленой Красновой, очень хорошей и милой девушкой. В дальнейшем они поженились, родились детишки и о первой любви он потом ни разу не вспоминал.

Зина родила Гансу четверых детей, они построили добротный дом, но послевоенное время было суровым, кроме того, везде стояла разруха. Гансу приходилось очень много работать, чтобы прокормить свою семью. Как часто шутила Зина: «Он у меня на все руки от скуки!». Ее супруг пахал землю и сеял хлеб, косил траву и складывал в стога, пас стадакоз и отары овец.

Зимой работал на заготовке дров в лесу, освоил много профессий простых крестьян. Взяв в колхозе лошадь, он смастерил будку, поставил ее на телегу и развозил по деревням хлеб с пекарни.

Все бы хорошо, но ностальгия по своей Родине не на миг не покидала его сердце. Вечерами, сидя на берегу Навли и наблюдая за закатом солнца, отдыхая от работы, он вспоминал родные места Австрии, откуда он был родом. Перед его взором проплывали красивейшие пейзажи предгорий Альп, именно здесь он родился и бегал с мальчишками. Он вспоминал девочку из гимназии, с которой они гуляли, и слышал мамин голос издалека, который звал домой на ужин. Но тут же из этих грез его возвращал любимый голос жены, которая приглашала его с детьми на ужин в их дом.

Просыпаясь утром, он опять возвращался в реальность. Вокруг суетилась хлопотливая и говорливая жена, дети гуртом садились завтракать. В такие дни он был особенно грустным и озабоченным, часто чувствовал несправедливость по отношению к себе со стороны бывших фронтовиков, особенно в день Победы, когда чествовали ветеранов войны. В этот святой для русского народа праздник он сидел в стороне, а подвыпившие фронтовики так и норовили его обидеть, задеть его чувства. В такие дни Зина старалась быть с ним особенно ласковой и доброй, брала бутылочку, и они сидели дома за столом, приглашали друзей. У них был совой, семейный праздник.

Но когда наступили времена помягче, в начале шестидесятых, Ганс все же решил поехать на Родину, к своим родным, и сообщил об этом жене.

– Ты что, хочешь оставить меня одну с четырьмя детьми?

– Зина, послушай меня, я уеду сначала один, обустроюсь там, найду работу, а потом вернусь за вами. Нам там будет жить лучше и легче.

Зина была непреклонна:

– Я не хочу с детьми по свету мыкаться, пусть там будет и рай, но жить я туда не поеду, где родилась, там и пригодилась! А ты если надумал, можешь ехать совсем, а еще клялся мне в любви до гроба.

Она отвернулась, заплакала, стала обнимать маленьких детей, она никак не ожидала от Ганса такого поворота. Ганс подошел к ним, обнял, постоял немного, затем взял приготовленный чемоданчик и зашагал в Кокоревку на станцию. Два дня его не было, Зина почернела от слез, но Ганс возвратился обратно:

– Не смог я уехать без вас, вы мне очень дороги, и я очень люблю вас. Хотя все деньги, которые я взял на дорогу, потратил и пропил с мужиками в трактире, но остаюсь я, Зина, с тобой и детьми, прости меня.

– Ганс, не переживай, ты поступил, как нормальный мужик, деньги – дело наживное, заработаешь.

Они прожили вместе 40 лет в любви и согласии, вырастили детей, внуков. Но Ганс подорвал себе здоровье на тяжелых работах в послевоенное время, заработал неизлечимые болезни и умер еще молодым. Схоронили его тихо и незаметно на глининском кладбище.

Данилка и Дуняша

Постепенно село застраивалось, люди заново возводили дома на своих поместьях, принадлежащих им веками. Строили, в основном, однотипные домишки, хотя каждый старался выразить свою душу в отделке дома: вырезали красивые наличники на окнах, ставили дубовые ворота на двор, к дому пристраивали красивые веранды.

Один домик на окраине села напоминал собой теремок из русской сказки. Этот маленький сказочный домик принадлежал красивой девушке Дуняше. Судьба ее, навеянная войной, была трагической, а появилась она как бы из небытия. Никто уже не мог сказать, кто ее родители. Во время войны Дуняшу, как и многих, разлучили с матерью, которая впоследствии сгинула, как многие другие. Про отца люди судачили, что он был нелюдимым человеком и имел кличку Леший. Во время войны он бесследно исчез, и никто о нем ничего не знал. Так что Дуняша осталась совершенно одна, сестер и братьев у нее тоже не было.

Перед войной она встречалась с молодым пареньком, и звали его Данила.

Они всегда были вместе и сильно полюбили друг друга. Люди говорили, что они были созданы друг для друга, даже внешне были очень похожи. Данилка был рыжеволосым, а у Дуняши была длинная коса цвета ржаного хлеба, и лица у обоих были покрыты веснушками. Молодые люди всем напоминали красивую русскую пару из сказки. Несмотря на бедность, одевались они красиво, носили льняную одежду в традициях русского народа, а зимой надевали шубки из заячьего меха и овчины.

По весне можно было часто видеть, как они бегут в лес, держась за руки, там они плели красивые венки и долго сидели на берегу Навли, мечтая о своей будущей жизни. Конечно же, любили петь русские народные песни. Осенью, когда поспевал подсолнечник, свисая красивыми желтыми шляпами, Данила с Дуняшей любили работать и гулять на плантациях, сливаясь в солнечном свете полях подсолнечника.

Очень любили они позднюю осень, когда лес преображался и листва играла разноцветными красками. В это поистине красивейшее время они забирались в заросли камыша, Данилка брал длинные шишки камыша и распушивал их на ветру, пух разлетался от ветра очень далеко. Такой красивый пейзаж, достойный кисти художника, жители наблюдали у озера под названием «Старуха»: молодой парень бросает на ветер камышовый пух на счастье людям, а ветер разносит пух по всей долине. Под косым грибным дождем девушка протягивает свои ладони к солнцу, и в солнечном свете на фоне пейзажа отражаются спелые ягоды зрелой калины.

Когда наступали морозы и речка покрывалась толстым слоем льда, Данилка с Дуняшей часто пропадали на речке, катаясь на коньках. Данилка был похож на снеговика в светлом овчинном полушубке и белой заячьей шапке. На девушке была короткая заячья шубка и темная шапочка из соболя – подарок отца Дуняши, который был лесником и страстным охотником. Вместе они ходили зимой в лес на лыжах, любили наблюдать за изменениями природы в зимнее время. От быстрой езды, лица их покрывались ярким румянцем, родной лес заряжал их энергией и здоровьем.

Перед Новым годом обязательно срубали красивую елочку, наряжали ее и устраивали настоящий праздник. Но нужно заметить одно обстоятельство: они всегда были только вдвоем и сторонились своих ровесников. На духов день приносили из лесу листья папоротника, лапки елочек, лесные цветы и украшали свои хаты.

Казалось, что счастье молодых никогда не закончится, так будет всю жизнь, они мечтали о большой семье, хотели много детишек. Но черная птица принесла беду в их село, на их Родину нагрянула война. Возраст Данилки соответствовал призыву на войну и его забрали на фронт. Провожала Данилку одна Дуняша. Нет, она не плакала, не рыдала, просто шла рядом, держа его руку в своей, иногда они останавливались, смотрели друг другу в глаза, и Данил целовал ее в печальные, заплаканные глаза. Он как заклинание твердил слова:

– Я вернусь, я обязательно вернусь, и мы всегда будем вместе, ты только жди меня!

– Я буду ждать тебя и любить вечно, чтобы не случилось, я дождусь тебя, береги только себя!

Затем он последний раз прижал крепко Дуняшу к себе, поцеловал в губы и быстро пошел в отряд.

Первое время, когда еще работала почта, она с тревогой в сердце ждала весточку от любимого, но почтальон, глядя на нее, только разводил руками. Она очень переживала и не переставала ждать его письма. Но после сожжения села, после того, как судьба всех разбросала в разные концы света, писать было уже некуда.

После войны, оставшись в живых, Дуняша вернулась в свое родное село Глинное с надеждой, что вернется сюда и ее Данилка. Видя, как возвращаются односельчане с фронта, она расспрашивала их, может кто видел ее Данилу, но все молча пожимали плечами и грустно говорили, что, может, и он вернется. И только Петр Адулов, вернувшийся не так давно, с сожалением и чувством горечи сообщил ей, что, когда они отступали в самом начале войны, на Украине был сильный артиллерийский обстрел, и он видел, как снарядом был ранен Данила. Они тогда шли как раз через поле подсолнечника.

Дуняша вздрогнула и осела от его слов, они, как ножом, прошли по ее сердцу. Петр только добавил:

– В тот момент было такое месиво! Возможно, его только ранило, может, его в госпиталь отправили, последствий я не знаю. Жди, дорогая, своего Данилку, не теряй надежды, быть может, твоя любовь спасла его.

Дуняша не переставала ждать всю свою оставшуюся жизнь. Поначалу она ездила в Навлю, на станцию, и встречала поезда, которые шли с Украины, ведь Петр сказал ей, что они были именно там. Она вглядывалась в лица приезжих фронтовиков, видя в каждом своего Данила, но он так и не вернулся.

Со временем она перестала ездить в Навлю, а просто выходила на дорогу и встречала всех идущих в село в надежде, что он вернется. Люди стали поговаривать, что Дуняша тронулась рассудком, замкнулась в себе еще больше и не хотела ни с кем говорить, настолько ей было больно. Колхозным собранием было решено построить ей, как неимущей и одинокой, маленький домик.

Но жизнь не останавливается, время берет свое, и перед ней стал выбор, где себя применить. Нужно было искать работу и зарабатывать себе на жизнь. Дуняшу взяли на работу санитаркой в местный фельдшерский пункт, где фельдшером была Антонина Федоровна. Работа ей была по душе, она, казалось, всю свою нерастраченную любовь обратила в любовь к людям, больным, и ей стало легче и интереснее жить.

Дуняша подружилась с Таней Фирсовой и часто приходила к ней полюбоваться ее цветами, да и просто поговорить, ее домик находился неподалеку. Чтобы сделать Дуняше приятное, Таня посадила на своей клумбе два подсолнуха в память о ее любви к Данилке.

В народе говорили, что в возрасте Дуняша немного тронулась умом, но все это оправдывала война, потеря единственного любимого человека и долгая одинокая жизнь. Ушла из жизни она тихо и незаметно. Люди говорили, что в последний раз ее видели бродившей в зарослях камыша. Она простирала руки к небу сквозь солнечные лучи, грибной дождь и зеленую осоку. Душа ее взлетела в небесный рай и воссоединилась с душой любимого Данилки. История красивой любви между ними передавалась через поколения, как история самой светлой любви, которую убила жестокая война и фашисты.

Возрождение села

Мирная жизнь в послевоенное время постепенно набирала силу. Село Глинное постепенно застраивалось, односельчане возвращались с войны, из лагерей и скитаний. Но прежнего порядка, ровных застроенных улиц не было, кругом валялись обожженные бревна, ненужная утварь, да кое-где торчали печные трубы на горушках. Особо печальное зрелище представляла собой разбомбленная церковь, от которой осталась только груда почерневших от пожарищ камней да кирпича. В церковь немецкая артиллерия била прямой наводкой. Эта картина и сейчас, когда ужасы войны остались в прошлом, не давала людям забыть о бесчеловечности недавней войны.

Колокол, этот глас бога для народа, упал на землю и от удара раскололся на части. Его огромные обломки долго лежали на земле, пока их не увезли на переплавку. Церковь Святой Богородицы в этом месте, к сожалению народа, больше не построили. Советская власть после войны была безбожной властью, и никакого дела ей не было до разрушенных церквей. Дед Гриша часто в сердцах говорил: «Что мы, теперь и Богу помолиться не имеем возможности?! Всего нас лишили!». Хотя народу последовательно внушали, что мы победили немцев под руководством товарища Сталина, но большинство все же верило в то, что русскому народу не дал погибнуть, прежде всего, Бог и сплоченный русский дух, иначе как бы мы смогли одолеть эту чудовищную гитлеровскую машину.

Таня частенько ходила на развалины церкви, иногда ей казалось, что это не ветер дул и гудел над рекой Навлей, а красиво пел мощный церковный хор. На месте церкви построили школу, и вскоре здесь зазвенели детские голоса. Рядом построили сельсовет, на крыше которого был водружен красный флаг, символ советской власти. Без председателей и парторгов, в то время даже солнце не могло взойти, а вот церковь для русского православного народа была под запретом. Но народ не забывал Бога, на престольные праздники, детей крестить ходили пешком, порой в Трубчевск, за десятки километров, а то и в стольный град Брянск. Там хоть и разбитые войной, но сохранились храмы, можно было помолиться перед алтарем и поговорить с батюшкой.

Помнили все и тот скорбный момент, когда за убежищем у Нерусы местная полиция расстреляла отца Александра с его молодой дочерью, красавицей Ольгой. После войны Таня всякий раз, идя в лес, за Крюцкие покосы, обязательно сворачивала, чтобы посетить их могилы и положить букетики цветов. Кресты на их могилах почти сгнили и ушли в землю и некому было поправить их и поставить памятник. Люди возвращались в родные места и сразу принимались за строительство своего жилья.

Возвращались местные жители из разных мест, кто с фронта, кто с каторжных работ, из лагерей. Но были и такие, кто отсиделся в теплых местечках. Например, Алдонья Комогорова и Алена Фирсова были репрессированы и посланы в Берлин. Работали они на кондитерской фабрике, где было сытно и тепло, а посылали туда статных, здоровых молодых девушек. Со временем они даже смогли выучить язык и неплохо изъясняться по-немецки. Но когда война закончилась и наши войска освободили Берлин, они, как и все, испытали огромную радость Победы. С чувством счастья и глубокого удовлетворения они вернулись в свое родное село, чтобы строить свою жизнь и заводить семьи.

Поначалу девушки поселились у Агафьи, матери Алдоны, которая с радостью дождалась свою дочь. Но когда на утро мать подала на стол одну картошку с капустой, девушки фыркнули и отказались от завтрака, избалованные немецкими деликатесами. Но голод – не тетка, пофыркав день другой, им пришлось, как и всем, привыкать к послевоенной жизни и скромному питанию, порой без даже хлеба.

Времена были голодные, а работать приходилось за двоих – не хватало мужской силы. Мужики, возвращаясь с фронта, часто были покалеченные, раненые. Несмотря на Победу, им было тяжело отходить от страшной войны. Никто и не думал, что война затянется на долгие, мучительные пять лет и принесет столько горя всему народу. А скольких своих сыновей и дочерей потеряла наша Родина, сколько полегло на полях сражений и от фашистских казней. Горе русского народа было неизмеримо.

Но постепенно восстановили колхоз, многие подались работать в леспромхоз. Восстановили фермы, засеяли поля, создали бригады по заготовке леса – стране для строительства был крайне необходим деловой лес, которым так богата брянская земля. Таня со своей подругой Дуней стали работать в хозяйстве, рубили сучки с поваленных деревьев. Работа была тяжелая, особенно зимой. Приходилось работать, порой стоя по пояс в снегу, рубить сучки тяжелым топором. Зарплату платили рублями, и по тем временам это было неплохо.

Глава 8

Заключение

Появление Давыдова

Однажды под вечер, аккурат через неделю после объявления Великой Победы, в калитку у нового дома Фирсовых постучали…. У Натальи екнуло сердце в груди, она увидела еще в окно, что к их дому подошел какой-то мужчина. Мелькнула мысль об Иване, может он вернулся после долгих скитаний, ведь люди поговаривали, что видели якобы на него похожего мужчину. Наталья опрометью бросилась на улицу и открыла калитку, и сразу поняла, что ошиблась. Перед ней стоял не Иван, а совсем незнакомый мужчина в шляпе с бородкой и усами. Наталья Григорьевна спросила:

– Кто Вы и что Вы хотите?

Мужчина ответил, что у него есть хорошая новость для нее и он хочет поговорить с ней. Но для начала незнакомец захотел представиться. Он снял глубокую шляпу, разгладил бородку и произнес:

– Собственной персоной Кузьма Давыдов, неужели я так сильно изменился, что ты не узнала меня?

Наталья от неожиданности охнула и даже присела на стул. Она сразу же признала его, бывшего председателя сельского совета и главного полицая, преданного немцам.

– Что, не ждала, думала сгинул? Ну, как видишь, я сильный, а сильные никогда не сдаются и не ломаются.

– Ты же знаешь, я всю жизнь жду только своего Ивана, вот и сейчас думала, что это он постучался в калитку. А про тебя еще тогда на Поповском говорили люди, и я была уверена, что убили тебя партизаны. Я сама видела, как в тебя стреляли.

Давыдов огрызнулся, – стреляли, но не попали, таких, как я, даже пуля не берет.

– Да, такие, как ты, выкручиваются из любых ситуаций, но до поры до времени, расплата все равно будет, рано или поздно.

Он стал озираться, но потом быстро заговорил:

– Ты же знаешь, Наталья, я всегда тебя одну любил, не могу без тебя, никто мне не нужен, как будто меня заколдовали. Давай с тобой уедем в далекие края, где нас никто не знает, начнем жизнь с чистого листа. У меня есть деньги, построим дом, а этот оставь своим детям.

Он говорил быстро, озираясь, но сам не сводил глаз с Натальи. Ее щеки полыхали от гнева, полные груди вздымались от волнения. По всему было видно, что Кузьма хотел овладеть ею.

Но Наталья, быстро взяв себя в руки, яростно парировала:

– Кузьма, очнись, по тебе не только тюрьма, а виселица плачет, неужели ты думаешь, что так безнаказанно будешь ходить по земле-матушке? А сколько ты горя во время войны принес людям, которые тебя знали, верили тебе. Замаскировался, пришел свататься, да тебя арестуют, стоит только слово сказать.

Лицо его исказилось от слов Натальи, он скрутил фигу и крикнул:

– Фигу вам, я всегда был у руля, захочу – и опять буду коммунистом и буду жить, припеваючи. А вы, как были бедными, так ими и останетесь, работая на коммунистов. Подумай все-таки над моим предложением уехать со мной.

Наталья пошла в разгон, – Ах ты, немецкая морда, да как ты смеешь мне, замужней женщине, предлагать свою гнусную лживую любовь! Не быть этому никогда! Я сейчас возьму кол и обломаю тебе бока, убирайся с моего дома вон, и больше чтобы я тебя никогда не видела, исчезни навсегда, полицейская морда, кровопиец проклятый! Я вот сейчас закричу, и народ скрутит тебя и куда надо сдаст быстро.

Давыдов засунул руку в карман, у него, скорее всего, там был пистолет, и сказал: «Я вот сейчас тебя грохну и уйду, чтобы ты никому не досталась со своей правдой».

– Я знаю, что ты можешь это сделать, кто в этом сомневается? – побледнела Наталья.

Неизвестно, чем бы закончилась их беседа, но в этот момент хлопнула калитка и во двор вошла Таня.

Кузьма трусливо оглянулся, надвинул шляпу на лицо и тут же скрылся под пышными кустами сирени под горизонт садящегося багрового диска солнца.

– Мама, это кто был, я что-то не узнала его? – спросила удивленно Таня. – Что ему нужно и почему на тебе нет лица?

Наталья, еще не отойдя от непрошенного гостя, проговорила: «Тебе, дочка, это ни к чему объяснять, да и не нужно это нам».

Но как-то в один из длинных зимних вечеров, сидя за прялкой, Таня напомнила свой вопрос:

– Кто приходил к нам и что ему было нужно?

Таня вспомнила, кто это был, почти сразу, но матери решила об этом первое время не говорить. Она считала его плохим человеком, предателем, полицаем, виновным в исчезновении ее любимого отца. Таня вспомнила, как он расстрелял отца Александра и его дочь Ольгу.

Вместе с сестрой Анной они насели на мать, чтобы та рассказала им о его визите.

«А чего он испугался?» – в разговор вмешалась Анна, которая усердно пряла пряжу. Мать молчала. Таня повторила вопрос: «И правда, мам, чего он приходил к нам?»

Наталья поведала дочерям, с чем был связан приход Давыдова. Аня даже перестала прясть шерсть, удивленно глядя на мать, которая в подробностях рассказала о визите Давыдова, о его домогательстве к ней со своей любовью, сказала также и о своей угрозе сдать его властям, если он еще раз появится.

Дочки обняли ее, прижались к ней с двух сторон и стали успокаивать, а младшая, Маша, добавила:

– Быстрей бы пришел наш папа и отремонтировал нам прялку, а то она сломалась совсем.

Мама Наталья тепло улыбнулась, прижала к себе дочек, погладила их по головкам и произнесла: «Ничего, хорошие мои, слава богу, что мы живы, здоровы, кончилась война и мы все вместе». Женщины сели за прялки, и они завертелись, накручивая кудель бесконечного времени – времени жизни.

Часть 2

Николай Никитович

Глава 1

Семья Николая

В селе под названием Глинное, что затерялось в Брянских лесах, жил был паренек по имени Николай Булкин. Родился он в Петров день в 1925 году. Его отец, Никита Евдокимович, кряжистый, крепкий мужик считал себя старым революционером. Воевал он за красных и участвовал в становлении Советской власти, уважал дело Ленина, хотя коммунистом не был. О его революционном прошлом иногда напоминала ему его жена, дородная Ефросинья:

– Бегал ты, Никита, с винтовкой, да с красным бантом на груди за Советскую власть, а не добился ничего в жизни. Как командовали тобой коммунисты, так и до сих пор командуют.

Не по нутру ему были все эти коллективизации, колхозы, трудодни, налоги.

Он был крепким середняком, владел имуществом, оставшимся от отца, и хотел дальше развивать свое хозяйство, но Советская власть гнула свое, и приходилось подчиняться. В особо трудные минуты жена Ефросинья спрашивала его:

– Ну что, будешь радеть за Советскую власть?

– Буду – да! – говорил он зло.

Это была его любимая поговорка, за что в народе его назвали «Никита – буду – да!». Имел он хороший крепкий пятистенный дом с баней, овин, сарай со скотом, две лошади, сеялки, плуг, да несколько десятин земли. Хозяйство располагалось в ложбине, недалеко от реки, было у него две лодки, особо полезные в половодье. Жена досталась ему крепкая, работящая, терпеливая, все понимающая. Она родила ему четверых детей: двоих сыновей и двух дочерей. Дети росли послушными, трудолюбивыми, родители воспитывали их в любви к родной земле, Родине.

Детство и юность Николая

Учился Коля в местной церковно-приходской школе. Особых успехов в учебе не проявлял, но отличался усердием и внимательностью. Имел очень красивый твердый подчерк, местный дьякон, преподававший в школе церковную грамоту, доверял ему писать молитвы напоказ. В школе дети изучали Псалтырь, знали наизусть молитвы, а в большие праздники подпевали церковному хору.

Дьякон Никифор был доволен успехами Коли и смотрел на него часто с одобрением, хотя отношения у них не всегда складывались хорошо, так как домашние задания выполнялись не всегда добросовестно. Непослушных дьякон ставил в угол, на соль или на гречку. Было очень больно и обидно отбывать такое наказание, и сквозь слезы доносилось: «Я учил, но не все успел, мать много работы дала по хозяйству».

В отместку, дети придумали на него пасквиль-частушку: «Паки-таки разорвали Никифора собаки, а если б не дьячки, разорвали б на клочки!». Иногда они вполголоса напевали ее прямо в классе, на уроке, за что получали по голове от дьякона линейкой. Было больно, но весело, и это злило дьякона.

В отличие от дьякона, совершенно иное впечатление на ребят производил настоятель местной церкви, отец Александр, к которому Николай относился с большим уважением. В школу он приходил в мантии, был степенный, рассудительный и любил детей. Он учил их словесности, много рассказывал о Боге, Родине, о храбрости и героизме русского народа. Отец Александр знал в совершенстве несколько иностранных языков.

Мать и отец вставали утром очень рано. Мать Ефросинья, наскоро умывшись, затапливала печь, готовила еду всей семье и варево скотине. Отец сразу шел в сарай управляться со скотиной. Особое внимание он уделял лошадям: подкладывал им сена, поил водой, чистил стойла. Были у него две лошади гнедой масти, жеребец и кобыла. По весне они приносили жеребенка, на радость всей семье. Были в хозяйстве корова, бык, свиньи, овцы, куры, гуси, а также сад с плодовыми деревьями и огород за домом. Работы было очень много, но всей семьей за день со всем справлялись.

Управившись с ранней работой, мать будила детей и кормила их завтраком, по обыкновению это была каша в горшке, подовый хлеб, фрукты и овощи. Затем пили по кружке чая с сахаром или березовый квас – по сезону. Закончив с едой, дети получали от матери задание по хозяйству. Если было время учебного года, то дети отправлялись в школу, а работали после школы.

Школа имела для семьи большое значение, поскольку родители были безграмотными и хотели видеть своих детей, умеющими читать и писать. Старшие, Егор и Клава, закончили по 7 классов церковно-приходской школы, Коля – 6 классов, Вера – 5 классов, а дальше учиться не дала война.

В общем, после школы нужно было выполнить родительское задание в зависимости от сезона: дать корм скотине, почистить сарай, прополоть грядки, картошку, наносить воды, дров. Отец давал задание, в основном, своим хлопцам – так он их называл, а иногда говорил: «Мои бойцы».

Если обязаловка была не выполнена, можно было получить трепку от отца, ну а если все сделал, можешь заняться своим любимым занятием. У девочек это были куклы, игры салки-малки, классики. Старший, Егор, был увлечён техникой, тянулся ко всему прогрессивному.

Недалеко от их дома была кузница, где кузнецом был кряжистый и очень добрый мужик по имени Никита, но звали его все «дед кузнец». Он подковывал лошадей, делал подковы, буржуйки, тяпки, мотыги, работал по металлу. Вот к нему-то после домашней работы и направлялся Егор, которому кузнец был очень рад. Надев фартук, Егор брал в руки молот и бил по металлу, который кузнец выхватывал из угля. «Ух! Ух!» – удар по металлу – и искры разлетались по сторонам. Металл плющился, кузнец поворачивал его, и так продолжалось до тех пора, пока от ударов заготовка принимала нужную форму, затем кузнец опускал ее в воду. «Пшш-пшш…», – и получалась то, что задумывали мастера: это подковы, скобы, тяпки и т. д.

– А ну-ка, Егор наддай воздуха! – командовал дед кузнец, Егор крутил колесо горна, огонь в горне разгорался, искры от углей разлетались. Красотища! Прямо фейерверк новогодний! Егор был весь потный, но очень довольный.

Периодически Егор с отцом приводили приводил к кузнецу своих лошадей, чтобы подковать им копыта. Егор умело заламывал ногу лошади, крепил подкову и всаживал гвозди в копыто – все, готово.

Иногда в кузницу приходила жена кузнеца. Это была статная, пышногрудая женщина по имени Стеха, чуть моложе своего мужа. Была у них дочка Акулина лет семнадцати. Принося отцу обед, она с хитрецой поглядывала на Егора. На вечеринках Егор любил водить хоровод именно с Акулиной, они брались за руки и красиво водили. А вот пляски он не любил, хотя смотреть, как пляшут другие, иногда приходилось.

Николай, в отличие от своего брата Егора, всей душой любил свою родную землю, ее просторы и поля, лес и реку, он был творческой натуры паренек. После школы, наскоро справившись с заданием по дому, брал лодку и сплавлялся по реке Навле. Река в середине апреля разливалась, наполнялась талой водой оттаявших снегов. Она выходила из берегов, становясь стремительной и неуправляемой, заливала пойму противоположного берега, все луга, близлежащие леса и кустарники, до самой дороги на станцию – вода простиралась на несколько километров.

В период разлива рабочие заблаговременно разбирали мост и переходы через реку. Те, кто приезжали на станцию и спешили в родное село, ожидали перевозчика на кордоне. Перевозками обычно занимался бывший лесник. Спеша переплыть на своей лодке с одного берега на другой, он иногда покрикивал в пространство: «Перевезу! Перевезу на другой берег!».

Николай, отчалив на лодке от высокого берега, на котором стояло село, ловко перемещался по залитому лугу, по пути частенько брал с бугров зайцев, непонятно как сюда попавших. Зайцы пугливо жались в углу лодки, но в воду прыгать не решались. Коля подвозил их к сухому берегу, где их уже не надо было просить выйти – там они молниеносно выпрыгивали на сухой берег, и поминай, как звали. Иногда приходилось подбирать раненую птицу и отпустить в лесу. В колдобинах попадалась и живая рыба: щука, лещ или язь – это была хорошая добыча к столу на ужин.

В один из таких дней Николай, как обычно, проплывал меж кустарниковой заросли и вдруг услышал крики о помощи:

– Спасите! Рятуйте! – послышался голос из ближайших зарослей.

Николай налег на весла и увидел такую картину: впереди плыла лодка, перевернутая вверх дном, сзади, держась за нее, бултыхался дед Мендырь, местный паромщик, а поодаль, держась за кустарник, по пояс в воде стояла девушка в красном пальто, это была дочь отца Александра, Ольга. Николай, не растерявшись, быстро пришвартовался к лодке деда, схватил его за шиворот и затащил в свою лодку. Лодку деда потащило быстрым течением дальше.

– Коля, – застонал дед, – лодку подцепи, жаль лодку-то, как же спасти ее?

– Дед, ты что, совсем сдурел, ну ее к бесу! Надо спасать девушку! Видишь, человек в воде.

Николай быстро повернул лодку к девушке. Оля из последних сил держалась за кусты, боясь оторваться и оказаться подхваченной течением реки. Подхватив ловко девушку руками, он посадил ее в лодку, она насквозь промокшая, стучала зубами, тело ее содрогалось от холода, и она всхлипывала. Николай быстро повел лодку к берегу, помог ей выбраться из лодки, подав руку. Она с благодарностью взглянула на него своими черными глазами и произнесла:

– Спасибо тебе, Николай, я не забуду твою помощь! – и, не оглядываясь, побежала к своему дому, хлюпая своими длинными сапогами.

Ольга училась в городе, а по выходным приезжала к родителям в родное село. После этого случая, отец Александр поблагодарил Николая за помощь и спасение их единственной дочки и пригласил в гости на чай.

Из всех православных праздников Николай любил Троицу – в этот день церковь была по-особому убрана, в центре стояли свежесрубленные молодые березки, шла праздничная служба, пел церковный хор. А девушки в этот день кумились, плели венки из васильков и ромашек и прятали во ржи, каждая девушка старалась сделать свой венок неповторимым и долго колдовала над ним. Парни эти венки искали во ржи, осторожно, чтобы не повредить рожь. Тот, кто находил венок девушки, в подарок получал поцелуй от той девушки, которой принадлежал этот венок. Затем сразу же кидали венок в речку, вниз по течению, на счастье. Считалось, что девушка, поцеловавшая парня, который нашёл её венок, могла стать его суженной.

Николай находил венок каждую Троицу. Первый раз он нашел венок Маши Комогоровой, по кличке Машка-коза, за ее прыгучесть и дерзкий характер. Ребята подшучивали над ним:

– Ну что, Николай, как тебе невеста?

На что он весело огрызался, чем вызывал обиду у Машки-козы. Он и правда с ней прогуливался иногда, болтали о том, о сем, могли забрести в чужой сад, сорвать яблок, груш.

А вот в последнюю Троицу он нашел очень красивый венок, который принадлежал Тане Фирсовой, девушке красивой, стройной, с веселым, но чуть грустноватым взглядом. Таня, увидев того, кто нашел ее венок, немного расстроилась – она мечтала, чтобы ее венок нашел другой парень, Володя Косов. Таня сказала очень тихо: «Тоже мне суженый!», – но тут же спохватилась и громко произнесла: «Суженый так суженый!» – быстро подбежала и поцеловала Николая в щечку, и они бросили венок в речку. Венок поплыл по течению, и, как потом показала жизнь, по течению их совместной жизни.

Но, как выяснилось, поначалу душа Николая потянулась к Оле. С каких-то пор они стали неразлучными и проводили много времени вместе. Оля стала приглашать его к себе домой, частенько они засиживались до глубокой ночи. Он пробирался через сад, стучался к ней в окно её комнаты, Оля с радостью впускала его с большой охапкой сирени, и они наслаждались любовью друг к другу до самого рассвета. Это видели, конечно, мать с отцом Оли. Матушка, тяжело вздыхая говорила: «Негоже это все, доченька, тем более, мы имеем священный сан. Что люди подумают о нас?»

– Мама, но мы с Колей любим друг друга, – отвечала в ответ Оля.

– Но нужно делатьвсе по-божески: обвенчаться в церкви, а потом быть вместе.

Оля намекнула Коле о разговоре с матерью, в ответ она услышала: «Мы с тобой будем вместе и поженимся». Они оба с замиранием сердца ждали этого момента, чтобы исполнить свои мечты.

Глава 2

Мирная жизнь в довоенные годы

Летние работы в поле

Лето для Николая было прекрасной порой. Река Навля успокаивалась, входила в свои берега, природа буйно расцветала и оживала. Особенно ярко зацветали сирень, черемуха, вишня, в лощинах за рекой сине-белой волной шло цветение садов. Воздух вокруг, в бушующих цветением садах, наполнялся запахом, от которого кружилась голова. На озерах появлялись лилии и кувшинки, Николай любил срывать их и вечерами раздаривать девушкам. Он дарил всем по одному цветочку, а когда подходил к Тане и дарил ей, то почему-то смущался. Таня отнекивалась, но все же брала лилию, несмотря на недобрый взгляд Володи Косова.

Очень важным временем для Николая было особое время – время сенокоса.

На другом берегу, в пойме реки вырастала самая высокая и сочная трава. Каждый покос имел свое название, по фамилиям бывших владельцев земли: это Крюцкие, Логутовские, Никитские…

Ранним утром Николай доставал косу, отбивал ее острие, и, проводя пальцем по лезвию, приговаривал: «Хоть брейся!». Поодаль стоял отец, и добрым хозяйским взглядом смотрел на сына:

– Молодец, сынок, настоящий крестьянский мужик!

Наскоро перехватив что-то на завтрак, он вскакивал на лошадь и галопом мчался на свой покос. Завидев издали группу мужиков, Николай привязывал свою лошадь и присоединялся к ним. Трава в утренней росе косилась очень легко и ложилась в красивую, ровную линию. Он старался не отставать от мужиков, но не дай бог, старался не задеть косой ноги переднего косаря.

«Вжик, вжик, вжик!» – сзади в строю косили сильные, проворные мужики с большим опытом. Дед Ларичев иногда сзади покрикивал: «Ну-ка, молодой, быстрее, а то пятки подрежу невзначай». И тогда Коля старался ускориться, не отставать от мужиков, набираясь опыта и мастерства. Мужики с одобрением смотрели на Николая, приговаривая: «Добрый хлопец вырос у Никиты-буду-да, того и гляди скоро опередит всех нас, косарей».

Сенокос продолжался почти до августа, покосов было много. За работу в колхозе деньги не платили, а начисляли трудодни, так называемые проценты. Работать нужно было обязательно, заставляли работать всех местные власти, бригадир Митя по утрам ходил по дворам и давал наряд на разные работы. Если не выйдешь – враг народа со всеми вытекающими последствиями. Сначала разбирали на общем собрании селян вместе с председателем сельского совета Кузьмой Давыдовым, парторгом, председателем колхоза. Ругали жестко, угрожали, даже в ссылку могли сослать. Николай припоминал случай, когда мимо косарей проезжал на телеге Филя Ноздрюля. Кто-то крикнул:

– Куда, Филя, направился, что-то едешь еле-еле?

– Да вот, Иссарионычу (т. е. Сталину), отработать трудодень за просто так!

Эту фразу кто-то передал Давыдову, и через пару дней ночью на воронке приехали с НКВД за Филей, и ему пришлось три года отрабатывать этот трудодень за колючей проволокой.

После косьбы, траве давали подсохнуть, чтобы она превратилась в сено.

Затем ее укладывали особым образом, и получались красиво сложенные стога. Женщины сгребали сено граблями в копны, а парни возили копны на лошадях и складывали в скирды. Следом за возом девушки проходили с граблями и подскребывали. Они были наряжены в цветастые платья и разноцветными косынками. Ребята красовались перед девушками на лошадях.

Однажды за лошадью Николая подскребывала Таня Фирсова. «Ох, как ты гладенько скребешь, так бы всю жизнь работал бы с тобой в паре», – шутил Николай, глядя на Таню. Таня в ответ посматривала на него и улыбалась,

ведь она видела, что неподалеку на лошади гарцевал Володя Косов, и по всему было заметно, что он заревновал.

– Смотри, Николай, не утоми мою девушку, не то вечерком поговорим по душам за клубом.

– Ладно, не егози там, все у нас хорошо, мы поладим, не тревожься, – Правда, Таня? – говорил Коля и тем самым распалял Володю.

Мужики укладывали сено в стога, и здесь брат Николая, Егор, был особым мастером в этом деле. Пласты сена ложились друг на друга и в завершении дела вверху делали конус. На работу Егора засматривалась Акулина, дочь кузнеца, но он не обращал внимания на девушек, его увлекал сам процесс работы. После работы все дружно шли на обед через речку, кто-то прыгал с разбега прямо в речку, освежиться, брызги летели вверх, слышались шутки, смех. Николай с парнями проводили купание на лошадях, они грациозно гарцевали, затем сходу забегали в воду, поднимая огромные брызги. Парни, мокрые, веселые старались развеселить девчат, ловко управляя лошадьми.

А вот в выходные дни, обычно по субботам, на укладку сена и подскребку выходило местное начальство – это председатель сельсовета Давыдов, парторг, бухгалтер счетовод. На этом субботнике появлялись комсомольцы из местных ребят, среди них Яшка Немыкин, тракторист, на груди его красовался красный бантик. Он слыл активистом и работал совместно с секретарем комсомольской организации, молодой учительницей немецкого языка Раисой Коростелевой. На субботниках комсомольцы вместе с народом вносили свой вклад в уборку сена. Раздавались патриотические песни, но простые парни вперемешку с ними распевали и свои разухабистые частушки, что злило Давыдова, который старался приструнить парней, но ему это мало удавалось.

– Пароход идет мимо пристани, будем рыбу кормить коммунистами, – распевали ребята во главе с Николаем. – Это не мы сочинили, это слова Есенина, вы что, не читали поэта Есенина? – куражились ребята.

– Ну, смотри, допоешься, грамотей, куда ты катишься, попадешь в ВЧК, там тебя научат коммунистов любить, кулак недорезанный.

Яша вступился за Николая:

– Да никакой он не кулак, отец его из середняков вообще-то. Отец его Никита-буду-да из красных партизан, насколько всем известно.

– Ладно, не будем про отца, а он, сынок, пусть читает не Есенина, а труды Ленина, Сталина, да рассматривает возможность вступить в комсомол.

– Да нужен мне ваш комсомол! Что он мне даст, кроме вашей агитации? – а сам снова продекламировал Есенина, – Знать так хочется и мне, задрав штаны, бежать за вашим комсомолом!

А потом, ударив коня пятками в бок, Николай прокричал:

– Ваш комсомол – гоп треп калошами: ни коровы нет, ни лошади, не гогочет не ревет, меня горе не берет.

Он поскакал по полю, а Давыдов крикнул ему вслед:

– Ну, мы с тобой еще встретимся, чертенок. Или будешь с нами или…

Но он не договорил, в это время рядом с ним прошла Наталья Григорьевна. Она ему всегда нравилась, хотя и была замужем за бывшим председателем колхоза Иваном Фирсовым.

– Здорово Наталья, ты сегодня как никогда хороша собой, так и хочется тебя обнять, – и он было потянулся к ней.

– Убери свои руки поганые, Кузьма, как у тебя хватает совести вести такие разговоры со мной? Я тебе повода никогда не давала.

Сам Давыдов о себе мало распространялся, был приезжим, родом из Смоленской области. О его прошлом в селе никто ничего не знал. Приехал в Глинное со своей женой, устроил ее на работу в местный магазин. Детей у них не было, а вскоре она бросила его и уехала в неизвестном направлении.

Ночные похождения

Одним из приятных воспоминаний о лете у Николая было ночное время.

После рабочего дня, группа ребят отправлялись пасти лошадей в ночь. Прихватив с собой провизии – хлеба с корочкой, кусок сала, лук, картошку и немного табака, – вскочив на лошадей, мчались на Крюцкие луга, в ночное. Прибыв к излучине реки, ребята скакали галопом наперегонки. Впереди обычно скакал Андрей Коршунов на Майке, рыжей кобыле, сильной, всегда стремящейся быть впереди – и ей всегда это удавалось. Вторым обычно скакал Николай на своем Воронке с черной звездочкой на лбу, он тоже всегда старался обогнать соперников, но Майку все же обогнать не удавалось. Глаза ребят горели от удовольствия, лица были раскрасневшимися и довольными. Прискакав к изгибу реки, ребята стреножили коней, вешали им на шею звонок и отпускали на выпас.

Затем они таскали сучья от сухих кустов на костер, а кто-то забрасывал удочку с живцом на щуку. Вечером ребята смогли поймать крупную щучку, по их меркам, на хорошую уху. Костер красиво разгорался, искры летели в небо, они бросали в прогоревшие уголья картошку, поворачивали ее прутьями, нанизывали на прутья кусочки сала и жарили над угольями. Сало румянилось, золотилось, жир капал и шипел, вырывая пламень. Все дружно садились в кружок, чтобы насладиться вкусной едой на фоне свежей ночной тишины. Поужинав, некоторые ребята закуривали, свернув козью ножку из газеты и табака, часто играли в карты и травили байки.

Обычно начинал Андрей Коршунов:

– Я на прошлой неделе ехал на лошади тихо утренней ранней порой. Видел, представляете, настоящую ведьму, а когда пригляделся, ею оказалась бабка Проскута Логутова. Она собирала траву на зелье, им она опаивала людей, которые к ней обращались.

Иван из темноты:

– Напоить тебя, чтоб ты не ходил к ее внучке Насте.

– А что я ей сделал?

– Не сделал, так сделаешь ей правнуков, а бабка потом – воспитывай.

– А ты сначала женись на внучке, поэтому бабка и хочет тебя напоить зельем, – заржали ребята. – Нам, мужикам, ведь не рожать, сунул – вынул да бежать. – ребята в темноте дружно засмеялись.

– А что, и женюсь. Настя мне очень нравится, я не отрицаю.

– Да тихо вы, – прикрикнул из темноты Милак, – я вам расскажу байку, Надысь, дед Сибиль рассказывал. Что как-то в молодости рано утречком возвращался он с блядок, так вот он говорил: идет, идет и видит, будто бы река остановилась, стоит в ней вода. «Что же это такое? Почему вода, как зеркало?» – стал он на мостике и решил пойти пешком по этой водной глади, прямиком к Богу. Сделал шаг – то сделал, но прямиком упал в воду, хорошо, что мелко было, еле вылез из холодной воды. Вот и поговорил с Богом.

Парни засмеялись: «Меньше надо по блядкам ходить – всю ночь до утра блядовал, заснул на ходу и упал с моста в речку. Ха-ха-ха!» – хохотали парни, слушая байки Милака.

Наступила кромешная темная ночь, лишь звезды и месяц мерцали на небе. Балагурили ребята все меньше и меньше. Невдалеке поблескивала неторопливая река, да изредка ухал филин. На луга ложился туман, все гуще и гуще, как будто белое одеяло накрывало землю. Изредка можно было слышать звон колокольчиков – это лошади отгоняли комаров, вздрагивая всем телом.

Ребята стали один за одним клониться ко сну, лишь один Николай, закутавшись в балахон, прихваченный из дома, сидел и вслушивался в ночь, но и он вскоре заснул крепким сном. Под утро ему приснился сон, как будто он на лугу косил густую, сочную траву, и вдруг из травы вылетела белая птица и скрылась за кустами калины. Николай помахал ей рукой и увидел, как из-за кустов появляется девушка в красивом русском сарафане с букетом цветов, и он узнает в ней Танюшу Фирсову. Она улыбалась, глаза ее искрились лучезарным сиянием. Она подошла к нему, они вместе склонились над букетом цветов, и цветы защекотали ему нос… Здесь Коля проснулся и открыл глаза. Перед ним на коленях сидел Андрей и пытался щекотать ему нос:

– Что ты делаешь, зачем цветок тычешь мне в нос? – недовольно проворчал Николай.

– Я слышал, как ты во сне попросил дать цветок понюхать, – проговорил Андрей недовольным голосом.

– Это я во сне и не тебе сказал.

– А кому? Расскажи свой сон.

– Ладно, давай не будем, да и коней пора запрягать.

Вставало раннее солнце, туман почти рассеялся и пал росой на траву. В реке плескалась рыба – утром был самый лучший клев, – но времени на рыбалку не было. Ребята вскочили на отдохнувших за ночь лошадей и галопом помчались на работу в село.

Половодье. Вечеринки молодежи

Ранней весной, когда река Навля выходила из берегов, под лучами теплого весеннего солнца стремительно таял снег. Навля была спокойная, тихая река, она сонно несла свои воды в устье и радовала жителей своей красотой и величием. Во время половодья, когда вода заполняла русло реки и неслась, сметая все на своем пути, это приносило немало проблем жителям села. Бывало, воды сметали своей силой все хозяйственные постройки, неубранные стога сена, мосты и переходы, дровяные склады. Но все же в своем бесчинстве, с бушующей водой, река была поистине прекрасна. На излучинах реки течение стремительно несло в пене брызг всевозможные коряги, леса и все, что попадалось на пути.

Здесь-το Николай и его друзья зарабатывали свои копейки. Они сталкивали леса с обрыва в реку, на сплав. Лесорубы всю зиму заготавливали лес и свозили на берег. А весной, во время путины, парни сталкивали бревна в реку, чтобы они продолжали свой путь уже на плаву по реке до леспромхозов. Ребят нанимали для этих работ и деньги за выполненную работу платили сразу наличными. Это было самое хорошее время для заработков.

Во время паводка река заливала все луга, но все же был небольшой островок на возвышенности, который оставался сухим. Вот тут-то молодежь, соскучившись после долгой зимы, собиралась на посиделки и молодежные гуляния. Жгли костры, прыгали через кострище, пели песни, водили хороводы. Жаркий костер, разлетающиеся искры в темноте, а рядом бушующие потоки реки наводили на всех веселое настроение, особенно за полночь.

Такие гуляния продолжались до конца мая, потом река успокаивалась и входила в свои берега. Тогда гуляния молодежи перемещались в деревенский клуб, здесь уже была и гармонь, и пляски. Девушки лихо отплясывали барыню, кадриль, польку. На танцы иногда заглядывали Николай с Ольгой – посмотреть на гуляния, да и себя показать.

На Ольгу заглядывался давненько одноклассник Николая, Васька Окунев – Окунь. Но взаимностью она ему никогда не отвечала, он ее не интересовал. На его приглашения на танец Оля почти всегда отвечал отказом, но один раз все же станцевала с ним. Он стал признаваться ей в своих чувствах, даже предложил проводить до дома. Оля ответила, что у нее есть парень, который провожает ее и она всегда с ним. И через минуту, взявшись за руки, Коля с Олей пошли по сиреневой улице к дому. Окунь присвистнул им вслед: «Ах вот кто ей голову морочит, провожатый мне нашелся, мы тебе эту дурь из башки выбьем», – и стал с дружками обсуждать план действий.

На другой день, в полдень Николай вышел из дома и направился к дому Оли, чтобы пригласить ее искупаться вместе. Но неожиданно за плетнем их огорода перед ним нарисовался Васька Окунь с двумя дружками, Милаком и Кузьмой Гордеевым.

– Погоди, разговор есть, – крикнул Окунь и подошел к нему, сжав кулаки.

– Ну, говори.

– Куда топаешь? Небось к Ольге?

– А тебе какое дело, я не собираюсь тебе докладывать.

– Так вот, чтоб я тебя больше не видел рядом с ней. Она будет моей девушкой, тебе это понятно?

Николай ответил зло: «У тебя забыл спросить, я как встречался с ней, так и буду встречаться, мы любим друг друга. А ты ей нужен, как собаке пятая нога». Окунь присвистнул, повернувшись к друзьям: «А, ты так ничего и не понял, как я вижу, придется пояснить, по-другому».

Он вцепился в рубаху Николая, между ними завязалась борьба. Николай был сильнее и решительнее Окуня и стал одолевать его, но тут вмешались его дружки. Они схватили Колю за ноги и повалили на траву. Васька водрузился сверху и стал наносить ему удары в лицо. Дружки скрутили ему руки.

Неизвестно, чем бы закончилась эта потасовка, но их увидела сестра Коли, Вера и побежала в дом с криком сообщить брату, что Николая за плетнем избивает компания ребят. Егор выскочил из хаты и в несколько шагов оказался возле них. Он отвесил оплеуху Окуню, тот быстро слетел с Николая и отлетел на несколько метров. Друзья его бросились наутек, видя разъяренного Егора.

– Что ж вы, мать вашу, втроем напали на одного. Да я вас! – в ярости крикнул Егор.

– А что он мою девушку отбивает? – проканючил Васька.

Николай встал с земли, по лицу его бежала кровь:

– А кто сказал, что она твоя?

Егор, отряхивая брата, сказал Ваське:

– А ты у девушки спросил, кто ей нужен, ты или Николай? А ты сразу драться, да дружков привел. Если ты хочешь разбираться на кулаках, то должен это делать один на один. Это будет по-мужски, понял меня?

Николай подошел вплотную к Окуню и спросил: «Ну что, будем один на один драться?».

Окунь посмотрел на него, потом на Егора, сначала вроде согласился, но потом передумал и бросился наутек, петляя следы, как заяц. При этом успел крикнуть: «Ну мы еще с тобой встретимся!».

Николай крикнул ему вдогонку:

– Подойди ко мне еще раз, я тебя в муку сотру! А сам пошел по пути к дому Ольги твердыми шагами. Оля, заметив кровоподтеки на его лице, спросила:

– Ты дрался? Хоть за правое дело?

– Да, дрался с Окунем за тебя, считаю, что за правое дело. Окунь сбежал, как трус.

– Ах, ты мой хороший, я знаю, что ты у меня самый сильный и самый смелый,

– она ласково обняла его и поцеловала.

С тех пор Васька не переходил дорогу Николаю, но обиду и злость затаил навсегда.

Глава 3

Сквозь пламя ада и пожар войны

Начало войны

С того злополучного момента прошел год, Окунь оставил их в покое и ничто не омрачало счастье Николая и Ольги. Свою свадьбу они запланировали сыграть на Покров и в мелочах обдумывали вместе все детали сватовства и венчания в церкви. До этого момента оставалось несколько месяцев, но произошло страшное событие, которое в прах разбило все их планы жизни и счастья. Началась Великая Отечественная война, на их Родину напала Германия.

О начале войны Николай узнал, когда ходил в ночное. Оля иногда отпускала его с друзьями и, смеясь, говорила: «Гуляй, Коленька, пока не женатый, поженимся – будем всегда вместе». В эту ночь на 22 июня 1941 года, когда только что взошло раннее солнце и рассеялся туман над лугами, к стойбищу, где еще спали ребята, прискакал конюх Бендас и закричал:

– Эй молодцы, – кружа на жеребце, кричал он, – плохую новость я принес! Пока враг не затоптал вас, быстрее вставайте!

Андрей Коршунов подавил дремоту первый:

– Ты что кричишь, как старый мерин? – разозлился он на конюха. – Кто нас стопчет, что ты несешь?

– Кто, кто! Война началась, немцы напали на нашу Родину, я не шучу с вами, хлопцы.

Все быстро вскочили на коней и помчались в село, чтобы узнать страшную новость. В селе их ждали большие события…

С первых дней войны всех мужчин молодого и среднего возраста активно призывали на фронт. Из семьи Николая в самом начале войны призвали отца Никиту. Отец ушел тихо и незаметно, он недолюбливал лобзаний, слез еще с времен гражданской войны. Обнял и поцеловал девчонок, Клаву и Веру: «Смотрите мне, чтобы слушали маму во всем». Приобнял сыновей со словами: «Будьте мужчинами в доме, на ваши плечи ложится все хозяйство». Ткнул в бок Колю: «Ну что гоп-треп калошами… Смотри за лошадьми мне тут». В самом конце обнял жену, утирающую горькие прощальные слезы:

– Писать буду, обещаю вам, но не часто. Да и некогда будет расписывать, надо бить немца, чтобы быстрее выгнать его с нашей земли.

Закинув вещмешок за плечи, он исчез вдали, помаячив спиной еще несколько минут.

Несмотря на уговоры Ольги, Николай все же направился в военкомат в райцентр, тоже проситься на фронт. Свадьбу пришлось им, конечно же, отложить, – времена поменялись. Николай успокаивал Олю: «Подожди, родная, выгоним немца и через год обязательно будем вместе, потерпи, любимая». Но в военкомате ему отказали, сославшись на возраст, – молод еще, и на фронт пока рано.

А пока что принесли повестку его брату Егору. Получив повестку в военкомат, Егор, напротив, не обрадовался этому, но и не расстроился шибко, сказав коротко:

– Надо, значит надо, пойду на фронт защищать Родину!

Он отправился в кузницу попрощаться с кузнецом. Дед Коваль, узнав, что его любимый ученик и помощник идет на фронт, похлопал его по спине и подбодрил:

– Держись, Егор, молодцом, защищать свою Родину – это дело святое и правое! Я бы и сам пошел, но меня по возрасту не возьмут. Но знайте, кто к нам придет с оружием, тот от оружия и погибнет! Возвращайся Егорушка живым и здоровым, мы с тобой еще помашем молотом и наковальней.

Здесь же была Акулина, дочка кузнеца. Егор протянул ей руку, приобнял и как бы невзначай спросил:

– Ждать-то будешь меня, Акулина?

Акулина потупила глазки и еле слышно проговорила: «Буду».

– Ну, вот и хорошо, если меня будут здесь ждать, значит я вернусь обязательно, – бодро проговорил Егор и, еще раз попрощавшись, вышел и пошел домой.

На другой день были сборы, проводы и вся семья пошла провожать Егора. Мать всплакнула, провожая любимого сыночка на войну, перекрестила его на прощание, велела беречь себя и быстрее возвращаться домой. Николай с Олей решили проводить Егора до районного военкомата. Егор отговаривал их:

– Дорога войны будет длинная, ты тоже по ней, Коля, нашагаешься.

Но Николай успокоил его:

– Нам нужно в райцентр по своим делам.

– И какие же у вас дела могут быть? – спросил Егор, но, уловив взгляд Оли с хитрецой, услышал от нее слова:

– Да у нас свои дела, семейные.

За полдень, отшагав 30 км, они прибыли в район, и Егор встал в строй. Николай и Оля стояли поодаль. У ворот военкомата братья обнялись, Николай с Олей пожелали удачи брату в боевой жизни, а также беречь себя. Егор пожелал им счастья и любви: «Свадьбу без меня не делайте, дождитесь меня».

Проводив брата, молодые, взявшись за руки, отправились прогуляться по рынку, магазинам, купить что-то к предстоящей свадьбе. Денег у них было немного, но кое-что было. Оле платили немного за пение в церковном хоре. Николай последнее время промышлял тем, что ловил кротов на мышеловку, сдирал с них шкурки, высушивал и сдавал местному скупщику с райпотребсоюза. Шкурки ценились неплохо. Также он сдирал кору с ивовых деревьев и сдавал ее, собирал сосновые шишки, мастерил березовые веники. Николай старался заработать денег к свадьбе и откладывал их постоянно.

Оля купила Николаю сатиновую белую рубаху с отворотом. В свою очередь он спросил, а что бы она хотела, какой подарок купить ей? На что она ответила, затаив дыхание:

– Я всю жизнь мечтала, чтобы любимый человек купил мне в подарок духи.

Продавец предложила на выбор несколько ароматов, и Оля стала выбирать аромат. Наконец-то ей понравился знакомый аромат духов «Сирень» московской фабрики. С тех пор она никогда не расставалась с этим подарком Николая, держа его во внутреннем кармане синего пальто – как самый дорогой подарок, она носила его у самого сердца. Еще Николай купил ей отрез ткани на платье, а матушке Дарье он купил четки, чтобы она перебирала их. Отцу Александру купил музыкальную табакерку, открывая которую можно было услышать тихую и чарующую музыку. Ольга купила родителям Николая большие настенные часы, а девчонкам – красивый набор расчесок и бантиков и наборы для шитья. Когда они, счастливые и довольные покупками, покидали рынок, у самого выхода их остановила старая цыганка.

– Ах, какая красивая молодая пара, давайте я вам погадаю! Позолоти ручку, молодец! Она повернулась к Николаю, – Всю правду расскажу.

Они сначала решили не связываться с цыганкой, не верили они цыганам. Но цыганка не отставала от них и шла за ними. Оля, смеясь, наотрез отказалась, чтобы ей гадали. Но Николай вдруг согласился: «Да не было денег и это не деньги!». Он высыпал цыганке на ладонь все, что у него осталось. Цыганка довольно щелкнула колодой карт и заговорила нараспев:

– Ты красавица, если не веришь, постой в стороне, подожди своего суженного. А мы посмотрим, что вас ждет в жизни. Они отошли и присели на скамейку.

– Ну вот дама червей – это большая ваша любовь, а вот семерка бубей – это ранняя дорога. Но чем дальше гадала цыганка, тем мрачнее выпадали карты: крести, пики, а лицо ее становилось все темнее и мрачнее. Вдруг она перестала и вовсе комментировать и замолчала, поджав губы.

– Ну что ты молчишь, говори, я желаю знать всю правду о нас.

Цыганка взяла его руку и внимательно посмотрела на его линии жизни. Затем она подозвала Олю к себе, взяла ее правую руку и посмотрела на ее линию жизни.

– А теперь пойди и сядь на место, я буду говорить с мужчиной, – все также, нараспев, проговорила она. Она еще раз раскинула карты, выпала только черная масть.

– Я скажу тебе, но ты храни это в себе, не расстраивай девушку раньше времени, ее жизнь очень коротка, она скоро оборвется.

– Что ты несешь, старая карга, очумела что ли? Николай не рад был, что связался с ней и не послушался Олю.

– Ты будешь жить долго, и у тебя будет долгая дорога домой. Будут у тебя и жена и дети, много забот и хлопот, но не с этой красивой девушкой, она погибнет.

Николай не выдержал и выругался, сплюнул:

– Что ты несешь! Забери свои слова обратно!

– От судьбы не уйдешь, чему быть, того не миновать, – и, скосив хитрые глаза, скрутила цигарку, закурила и скрылась за воротами рынка, оставив Николая в плохом настроении.

Он подошел к Оле, и она нараспев, подражая цыганке, заговорила:

– Ну что, мой суженый, мой ряженый, на печаль заряженный. Что ты такой грустный? Уж не цыганка ли тебе, что-то плохое предсказала? Был до этого такой веселый и вдруг стал мрачнее тучи, что же случилось?

– Да ничего, видишь, погода совсем испортилась, а нам с тобой еще назад добираться. В висках же стучали слова цыганки о скорой смерти его любимой. «Этого не может быть», – думал Николай, – «надо выбросить все из головы, ошиблась цыганка, неправду нагадала».

Водрузив на плечи сумки с подарками, они отправились в обратную дорогу. Где-то уже за Салтановкой, в лесистых лугах, закуковала кукушка. Ку-ку. Куку.

– Кукушка, кукушка, сколько лет мне осталось жить? – прокричала Оля, вспомнив детскую игру. Послышалось: «Ку-ку». Коля считал: «Раз!». – Ку-ку – два.

Вдруг кукушка замолчала, Коля даже побледнел и подумал: «Неужели цыганка правду нагадала». Оля, посмотрев на Николая, громко рассмеялась и сказала:

– Кукушка попалась ленивая, не хочет куковать, она не до куковала и улетела. Вдруг она запела высоким звонким голосом:

– По Дону гуляет казак молодой.

Коля подхватил:

– Цыганка гадала, цыганка гадала, за руку брала. Не быть тебе, дева, не быть тебе, дева, замужней женой…

Николай даже остановился от этих пророческих слов. «Что сегодня за день такой!» – подумалось ему. Придя домой, лежа в постели, он еще раз прокрутил в голове слова цыганки, а потом сказал себе, что все нужно забыть и выбросить из головы, думать нужно только о хорошем.

Оккупация

Село постепенно пустело, мужчины уходили на войну, один за одним. Известия с фронта приходили безрадостные, от отца Николая письма приходили редко, но, когда получали письмецо, Клава много раз перечитывала матери о том, как воевал он вдали от родных мест. Егор тоже прислал несколько писем, он писал более подробно о себе, о своей службе. Попал он в противовоздушные войска, где-то под Москвой, защищали они нашу столицу от немецких захватчиков, рвущихся к Москве.

Стало известно также, что немцы в стремительном наступлении обошли части Красной Армии слева и справа, и многие подразделения нашей Армии оказались в котлах или в окружении. Войска Красной Армии в это время были деморализованы, во многом оставлены своим командованием. Днем солдаты целыми подразделениями шатались по брянским лесам, вечером санитарные обозы заходили в села, а утром уходили опять в лес.

Вспоминалось Николаю, что под вечер разведывательная группа приходила в село Глинное, выспрашивая у людей, нет ли в селе немцев, только после этого обоз с ранеными заходил в село. Раненых было очень много, и они нуждались в срочной помощи. Размещали раненых в клубе, сельском совете, церкви. За ранеными ухаживали медсестра, санитары, был и военно-полевой врач, который постоянно оперировал тех, кто в этом нуждался. Многие тяжелораненые умирали, население помогало хоронить этих людей в братской могиле. Под утро части и мед. обоз уходили в лес, опасаясь подхода регулярных наземных немецких войск. Это было верным признаком того, что части Красной Армии на этом участке фронта были деморализованы, окружены.

По некоторым сведениям, командующий, сам товарищ Еременко, принадлежавший к высокому военному начальству, в горячий критический момент сбежал с боевых позиций на самолете, оставив подчиненные ему войска на произвол судьбы. Когда пришли регулярные немецкие части, этих брошенных солдат брали в плен, некоторых расстреливали, какая-то часть солдат ушли в партизанские отряды. Все эти события мелькали перед жителями села, как в страшном сне, но все понимали, шла война, и это было только начало.

Однажды неподалеку от леса бабка Пелагея, дальняя родственница семьи Николая, пасла полуторогодовалого теленка. Николай работал дома по хозяйству в сарае и поглядывал в сторону луга. Он увидел, что со стороны реки появились два красноармейца, они как-то по-воровски, подобрались к теленку, отвязали его от колышка и потащили к лесу. Их путь лежал через мост и дальше в лес. Как только они дошли до моста, пропажу обнаружила бабка Пелагея. С криком: «Рятуйте, люди добрые», – бросилась отбирать теленка у мародеров. Тем временем проворные горе-красноармейцы перешли через мост, бабка с силой старалась вырвать веревку с рук, но силы были явно неравные. Двое дюжих мужиков справлялись и с бабкой и с теленком. Бабка орала так, как будто не теленка хотели зарезать, а ее:

– Куда же вы, паразиты, тянете моего теленка, это что же за грабители!

Люди, помогите! Вы же защищать должны нас, а вы грабите.

– Ладно, бабка, не кричи, сейчас трудные времена, сытые бойцы будут лучше воевать, и быстрее победим врага. Это будет твоя помощь Красной Армии.

Николай видел все издалека, в нем взыграло чувство несправедливости, по отношении к собственности бабки Пелагеи, и он решил попытаться помочь ей. Перепрыгнув через плетень, он побежал к мосту и через минуту уже стоял перед грабителями.

– А ну отдайте бабке теленка, это ее добро, а вы кто такие, какое право имеете нападать и отнимать собственность?

Николай попытался вырвать веревку из рук одного, но тот держал крепко. Повтори он попытку еще раз, между ними могла завязаться потасовка. В это время вмешался второй красноармеец, судя по погонам, это был офицер. Он был крайне недоволен появлением паренька, лицо его побледнело, руки задрожали:

– А ну-ка, сопляк, прочь отсюда, не то я с тобой сейчас по-другому поговорю. Офицер потянулся рукой к кобуре и проговорил в злобе:

– Не успеешь моргнуть, как я тебя прибью вместе с теленком, если ты не уймешься и не уйдешь вместе со старухой.

Николай сначала опешил, но потом решил не сдаваться и попытаться вырвать теленка. Офицер визгливо крикнул: «Последний раз говорю – назад!».

Он вытащил пистолет и направил его прямо в грудь Николая. Тут вмешалась бабка Пелагея, она встала между ними:

– Оставь ты их, Коля, пусть они подавятся, а то и гляди выстрелит в тебя, что же я скажу твой матери. Пойдем, успокойся, милый, – она оттолкнула его в сторону, а те пошли в сторону леса, на ходу бросая:

– Ты, паренек, молод еще, горяч, лезешь на рожон, побереги себя, твоя прыть еще пригодится тебе же.

Пелагея пошла домой вся в слезах, Коля шел рядом и успокаивал ее:

«Ничего, мы восстановим справедливость, все еще впереди».

На Покров в село вошли регулярные немецкие воинские части.

Проснувшись в этот день пораньше, Николай вышел за овин и сердцем почувствовал что-то недоброе, что в этот день что-то должно произойти. Предчувствие не обмануло его, именно в покров в его родное село вошли немцы. Войдя в село, они решили отдохнуть недельку, располагаясь по домам местных жителей. Как только немцы расквартировались по домам на кратковременный постой, они сразу же бросились шастать по домам в поисках продуктов. В ход шло все, что было съедобно: молоко, яйца, сало, картошка, куры, свиньи.

Однажды Николай наблюдал такую картину: рядом с их домом жили две женщины, которых люди считали не совсем нормальными. Летом они заготавливали много ягод черники. Они сушили чернику, ссыпали в мешок и хранили в чулане. Немцы нашли этот мешок, набили карманы и горстями ели ее, безобразно соря ягодой по улицам. Одна женщина, видя это бесчинство, стала горестно плакать. Немец стал весело передразнивать ее, вторая женщина пыталась урезонить немца, осыпая их проклятиями и ругательствами. Один из них немного понимал по-русски, он перестал жевать, глядя на эту беснующую бабку, потом взял автомат и направил на нее, но стрелять не стал, решил попугать ее со словами: «Матка, огонь пух-пух – и капут!» Женщины моментально рванули из дома на улицу. Немцы долго хохотали им вдогонку, затем взяли губные гармошки и стали наигрывать свою немецкую музыку. Они явно чувствовали себя хозяевами на русской земле и наслаждались этим в полной мере. По всей деревне со всех сторон кудахтали куры, визжали свиньи, доносилась немецкая речь и хохот.

Николай сжал кулаки, разозлился: «Ну погодите вы у нас, мы вас еще угостим пулями свинцовыми».

У немцев была хорошая техника: самолеты, танки – и вот в обход окруженных советских войск эта техника двинулась на Москву. В деревни же заходили немцы на мотоциклах и лошадях. К примеру, в Глинное вошло большое подразделение кавалерии. Немцы берегли своих коней и на постой загнали их в колхозные конюшни, приставив для охраны одного немца. На следующий день дед Сибиль рассказал веселую историю мужикам.

Немец ухаживал за ними, кормил сеном, но лошадей еще нужно было обязательно поить. Река Навля была рядом, но немец почему-то не водил коней на водопой. На этот счет у него было свое мнение. Но лошадей-то нужно было поить! И тогда немец проявил свою смекалку. Он выглянул на улицу, в это время, на свою беду, мимо проходил дед Сибиль. Немец подозвал его жестом к себе в конюшню. Дед на своем русско-глининском языке спросил:

– И на хер я тебе нужен, как и ты мне? – Но подчинился.

Немец стал по-немецки ему что-то говорить, показывая на лошадей. Дед Сибиль твердил: «Я не понимаю тебя». Немец-конюх снова попытался ему что-то втолковать. Дед на своем: «Не понимаю!» – и все тут. Тогда немец решил показать ему образно: взял два ведра и показал на лошадей и речку. До деда дошло, что немец хочет, чтобы дед Сибиль взял ведра, пошел на речку за водой и напоил лошадей.

Дед пришел в ужас – во-первых, он по жизни был лентяем, во-вторых, сил у него уже таких не было, ведь лошадей был целый табун. Дед попытался объяснить немцу, что нужно всех коней вести на водопой к реке. Но немец стоял на своем, он гнал Сибиля к реке с ведрами: «Шнель, шнель», – кричал на него немец, – «руссиш швайн». Немец показал, что у деда бестолковая голова и он ударит ведром о нее, если он не пойдет. Перспектива получить ведром по голове деда Сибиля не устраивала, он взял ведра и потопал к реке. Дед сходил несколько раз за водой, принес несколько ведер. Кони, фыркая и тряся, быстро выпивали воду, немец удовлетворённо наблюдал за дедом. Дед Сибиль понял, что поить целый табун у него не хватит сил, надо что-то предпринимать. Его осенила шальная мысль, как закончить эту работу «Ишь ты какой умник, а мы, русские, будем еще умнее, иначе нам не выжить среди вас.

«Голь на выдумку хитра», – Сибиль вспомнил, что у него в трусах есть булавка. Он решил сделать коням иглоукалывание, вытащил булавку и как только немец отвернулся, всадил в круп лошади, эту булавку. Лошади начали дико всхрапывать, шарахаться по сторонам, им было больно. Немец не мог понять, что случилось с лошадьми, после очередного взбрыкивания лошади, немец пришел к выводу, что лошадям не нравится этот грязный старик. Он схватил деда за шиворот и со словами: «Руссиш швайн», – выбросил его из конюшни на улицу.

Сибилю только это и надо было, он встал, отряхнулся и был таков. Сухим вышел из воды, как говорится.

Когда Николай слушал эту байку деда Сибиля, он покатывался со смеха. Молодец, дед, голь, действительно, на выдумку хитра.

Впоследствии немцы нагнали народа и поили лошадей, а смешная история ходила еще долгое время среди народа.

Немцы вначале вели себя по отношению к жителям села спокойно и миролюбиво, не причиняя страданий, но впоследствии, все изменилось. Немецкие власти организовали орган местного самоуправления, возглавил его местный сельчанин из бывших кулаков Леха Колтун. Собрав народ на площади у сельсовета, немцы пообещали людям, что при немецкой власти все после войны заживут очень хорошо и сытно, не то что при власти Сталина. Но через некоторое время сами же ходили по дворам, забирали коров, свиней, кур, молоко, яйца, обложили налогами, ограничили хождение по деревне. Все это вызвало озлобление и недовольство со стороны местных жителей, стали организовываться партизанские отряды. В свою очередь, немцы стали зверствовать, хватали ни в чем неповинных людей, обвиняли их в преступлениях и затем учиняли расправу.

Особенно запомнился случай, когда на центральной площади повесили местную учительницу, подозревая ее в связи с партизанами. На груди ее повесили табличку: «ЗА СТАЛИНА, ЗА РОДИНУ!»

Немцы запретили богослужения в церкви и закрыли ее на замок, запретив людям приходить на службы. Народ все больше старался объединиться против немцев, чтобы выжить. До осени Николай работал по принуждению местного Совета, его старосты. Работал нехотя, из-под палки сеял, пахал на лошадях, косил, но, спустя рукава, и без энтузиазма.

Плен

Однажды к Николаю подошел член партизанского отряда им. Кирова, житель села Терехов, спросил, как он относится к местной власти, и, услышав от Николая то, что и хотел услышать, предложил ему вступить в партизаны. Николай без колебаний согласился. На предложение Терехова передать лошадей в отряд, ответил согласием. Мать, узнав об этом, всплакнула – жаль было лошадей, это большая помощь в хозяйстве, но Николай успокоил ее тем, что лошади пусть лучше работают на партизан, на благо наших, чем на немецкую власть. Рано утром лошадей увели в партизанский отряд.

Николай обещал прийти в отряд через 2 дня, решил, что поможет матери по хозяйству, а про себя подумал, что очень хочет проститься с любимой девушкой Оленькой.

Не успели увести лошадей, Коля прилег подремать, в спальню вбежала перепуганная мать с криком, что к их дому идет староста с двумя немцами. Николай быстро натянул одежду и задним двором выбежал в огород, перемахнул через плетень, хотел бежать в лес, но перед ним, как будто из-под земли, стоял староста Колтун, размахивая плеткой со словами:

– Ты куда это бежишь, стервец, к партизанам?

Николай, оценив обстановку, хотел бежать, но Колтун ловко подсек его плетью, и стал хлестать по спине приговаривая:

– Ах ты, щенок, ты к партизанам направился, мы тебе покажем, где твое место, там тебя вразумят, научат, как служить новой власти.

Подбежали несколько солдат, скрутили Николаю руки и повели его вдоль по улице, где стояла толпа. Среди них были арестанты, молодые парни, в одном из них Николай с трудом признал друга детства Митю, так его избили немцы. Всех мужиков немцы подозревали в связи с партизанами. Поместили их сначала в колхозный амбар, там они просидели день и всю ночь.

Поздно вечером Коля услышал шорох и знакомый голос, сердце его тревожно забилось, он был уверен, что это его любимая Оля, которая получила известие от полицая, одноклассника, который коротко сообщил ей об аресте ее друга и обещал показать, где он находится. Через небольшое отверстие в стене, им удалось переброситься несколькими фразами, Оля смогла передать ему пакет с едой. Это была их последняя встреча…

На следующий день немцы погнали их через поселок Кокаревку, в Локоть. По дороге мадьяры заставили их заниматься разминированием огромного поля, усеянного минами. Все понимали, что это конец, но выбора у них не было.

Впоследствии Николай с содроганием вспоминал, как в один момент их группу остановил солдат, давая понять, что туда идти не нужно, там мина и, сняв с себя винтовку, выстрелил в мину. Раздался взрыв, вырывая и разрывая мощные пласты земли. Больше до самой Кокоревки мин не попадалось. В Локоть они пришли ночью, их подвели к старой конюшне и бросили в стойла для лошадей. Оглядевшись, они поняли, что бывшая царская конюшня была переделана в лагерь для пленных.

Николай, намаявшись, прилег в угол на солому и сразу заснул. Под утро он проснулся оттого, что почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. В свете ночного фонаря он разглядел, стоявшую перед ним девушку в полувоенной форме с распущенными длинными волосами, она смотрела на него каким-то диким, пронизывающим взглядом, от которого Николаю сделалось не по себе:

– Кто такой? Как фамилия? Откуда прибыл?

Николай коротко ответил на вопросы и спросил, кто же будет она, на что она ответила: «Узнаешь обо мне, когда придет время, а встречу я тебе обещаю. Партизаны, мстители народные, пулемет мой по вас плачет», – и ушла с гордо поднятой головой.

Стали просыпаться остальные ребята, и нашлись те, которые знали и слышали об этой вражеской стервятнице по имени Тонька-пулеметчица, каратель. Она служила у немцев и расстреливала заключенных по приговору из пулемета «Максим». Сколько людей ни в чем не повинных она положила здесь трудно даже представить. А какой у нее взгляд – истинная волчица!

А то, что она сказала: «Сходим по крапиву», – на ее жаргоне значит гнать людей на расстрел к яме, где растет крапива. А чего она приперлась в такую рань сюда – совесть мучает по ночам. Да вряд ли ее мучает совесть, но приходит она сюда каждое утро.

На утро Антонина вновь пришла в казарму. От неё несло перегаром – она была с хорошего похмелья. Проходя мимо Николая и Мити, слегка покачиваясь, Тоня сквозь зубы процедила, глядя на Колю:

– А ты ничего, ты мне понравился, и я не прочь с тобой побаловаться!

Николай буркнул, что она не в его вкусе и пусть она поищет другого для своих утех.

– Тебе что немцев мало? Что ты от меня хочешь?

– Ты мне понравился, запал в душу. Я могу помочь тебе выбраться отсюда, найду для тебя теплое местечко в комендатуре, соглашайся, дуралей, я редко это делаю, и тогда поближе познакомимся. Если удовлетворишь мои потребности, любить буду. Посмотри на меня, ведь я красавица, всем мужикам нравлюсь, но мне никто не нравится, а вот ты мне приглянулся, – и она кокетливо повела статной фигурой.

– Запомни, мы свою шкуру не продаем таким как ты, да уж лучше умереть, чем быть с такой, как ты, – выпалил со страшной ненавистью друг Митя, мы здесь один за всех и все за одного.

Гневно сверкнув в его сторону глазами, оскалив зубы, она поистине была похожа на дикую волчицу:

– А ты, недоросль, лучше помолчи, скажи спасибо, что я без оружия иначе тебя бы уже в эту минуту не было в живых. А ты, молодчик, подумай хорошо над моим предложением, я еще зайду к тебе.

Шли дни, так прошел месяц – в тяжелом изнурительном труде. Кормили, в основном, баландой с сухим кусочком хлеба, не было возможности помыться.

От грязи пошел тиф среди заключенных, люди страдали и умирали. Николай и Митя держались из последних сил.

Однажды в их камеру ввалился пьяный полицай, из бывших кулаков, Кузьма, до войны работал в Совете. Он подошел к Николаю и, шатаясь, произнес:

– Это ты понравился нашей Антонине? У тебя появилась возможность сделать свою жизнь лучше, это твой шанс остаться в живых, и дураком будешь, если откажешься.

– Ты на своем месте, а я на своем, и местами мы не сможем поменяться. В полицию я не пойду, так и передай ей.

– Ну и осел же ты, думаешь я бы пришел с тобой говорить, если бы не Антонина, которую я уважаю? Ну и хрен с тобой! Уговаривать не стану, погибай за свою Родину.

Лихо повернувшись, он пошел к выходу, разведя руки в стороны.

Медленно и тоскливо тянулись дни. Каждый день слышны были пулеметные очереди, которые доносились с убойной ямы. Заключенных выгоняли группами на расстрел, камеры пустели, но ненадолго, каждую неделю доставляли новых заключенных. Арестовывали всех подряд, без разбора: учителей, рабочих, крестьян – за малейшее неповиновение или чей-то донос. Так немецкие власти наводили порядок.

В один из дней в их камеру пришел со списком к расстрелу старший комендант Давыдов. Среди десятков человек были и Николай с Митей. Группу погнали на расстрел. Подойдя к яме, они увидели Тоньку-пулеметчицу, которая подошла к Николаю и грубо рявкнула:

– Ну что, красавчик, прощайся с жизнью, не захотел принять мое предложение – выбор твой, твое последнее слово, говори:

Николай решил схитрить и произнес:

– А можно еще подумать? Дайте шанс.

– Хочешь еще подумать? Хорошо, я походатайствую за вас перед комендантом, а пока марш в камеру!

Так что Николай и Митя в очередной раз остались живы, хотя были уже на волоске от смерти.

Приближались рождественские праздники, стояли холода и выживать приходилось в полном смысле слова. Николай потерял счет дням и ночам, тоскливо вспоминая деревню, родной дом, любимую девушку, и только благодаря этому хотелось жить и бороться за это право.

Интриги Тоньки-пулеметчицы по-прежнему продолжались, и она постоянно изощрялась в своих неуемных желаниях к Николаю. Наблюдая за ним, она поняла, что он взял ее хитростью. Идти служить немцам он, по-прежнему, не собирался, и ей нужно было что-то с ним решать. Она стала разрабатывать очередной план.

Как-то Антонина сидела с Давыдовым в столовой, и зашел разговор о бане.

Ей пришла в голову идея истопить баню яблоневыми дровами, после них стоит очень приятный яблоневый аромат.

– Я хочу пригласить в баньку нашего коменданта, сделать ему рождественский подарок и хороший массаж. Для этого нужно найти яблоневые дрова, заготовить и истопить баню, и сделать это должен паренек из пленных, Николай, нужно отправить их с другом за дровами и обязательно приставить к ним охранника, а остальное я беру на себя.

Антонина была особо приближенной к коменданту, и ее желания выполнялись, поэтому Кузьма не стал с ней спорить, хотя она явно превышала свои полномочия.

На другой день Кузьма приказал полицаю Тарасу Остапову и его сыну, запрячь две подводы, взять с собой двух заключенных, Николая и Митю, и отправиться в заброшенный яблоневый сад за дровами. Тарас пытался возразить против этих заключенных, ему не хотелось иметь дело с земляками, но Кузьма рявкнул на него, что это приказ свыше, и он не собирается его менять.

– Да смотри, чтобы не сбежали, головой ответишь за них.

Выехали засветло, на одной подводе Тарас с Митей, на другой – Филипп с Николаем. Тарас, глядя на оборванного и сильно похудевшего Митю, предупредил его, что при малейшей попытке к бегству будет стрелять без предупреждения, и все остальное время ехали молча.

На другой подводе шел более откровенный разговор, так как встретились два одноклассника.

– Ну как тебе служится у немцев, доволен жизнью теперешней? – спросил Николай, зябко кутаясь в потрепанный сюртук.

– Я сам не хотел, но отец настоял, он сказал, что немецкая власть пришла навсегда, и служить будешь им без разговоров.

– А как же ты смотришь в глаза людям? А если об этом узнает твоя невеста Аня, – спросил Коля.

– А ты не говори ей, я тебя прошу, Николай.

– Нет, Филипп, твой отец не прав, русский народ все равно разобьет немцев и победит любой ценой.

Филипп горестно опустил голову.

– Но я никому не расскажу о тебе, если ты мне окажешь одну небольшую услугу. Помоги мне совершить побег. Подумай над моим предложением, ведь мы с тобой всю жизнь дружили.

Филипп стал говорить, что это невозможно, ведь отец едет вместе с ними и контролирует ситуацию, начнет сразу же стрелять.

Николай умолял его – это шанс, в его жизни другого не будет, а умирать молодым не хочется.

– Ладно, – сказал Филипп, – рискнем, только ты беги зигзагами, я буду стрелять и промахнусь.

Прибыли к старому яблоневому саду и остановились у дороги, снег пошел большими хлопьями, подул ветер и началась метель. Полицаи остались стоять в стороне, а Николай с Митей стали рубить и таскать дрова. Когда подводы наполнились и они пошли за последними дровами, Коля крикнул:

– Митя бежим! Это наш с тобой шанс!

И они побежали зигзагами к лесу, как о ни и договаривались ночью, обсуждая побег.

Тарас взревел, глядя на Филиппа и с криком: «Чего стоишь! Стреляй!», – сам выстрелил, прицеливаясь в спину Мити. Филипп рванул винтовку, стал целиться в Николая, убегающего все дальше и дальше. Тарас прицелился в Николая и выстрелил, Николай почувствовал, как обожгло руку, но он бежал, не оглядываясь. Лес был уже рядом, и он быстро принял его и укрыл. Тарас махнул от досады рукой и пошли к подводе. Филипп дал понять отцу, что убиты они оба.

– Да, я так и доложу, что убиты были при попытке к бегству.

Тарас быстрыми шагами подошел к Мите, ногой повернул ему голову и убедился, что Митя мертв.

– Все, отправляемся обратно. А может, возьмем Митю? Это будет доказательством, а про Николая скажем, что утонул в болоте.

Началась метель. Полицаи повернули лошадей и отправились назад, в Локоть. По дороге, Тарас, не переставая, ругался на Филиппа, что тот промазал и не попал в Николая.

Раненый в руку Николай шел по лесу, по-видимому, кость была не задета, но крови потерял немало. Он был очень счастлив, что оказался на воле, свобода пьянила его и радовала. Митя остался лежать недалеко от леса на снегу. Его обнаружили жители поселка, которые прибежали, услышав стрельбу. К счастью, Митя был тяжело ранен, но жив. Тарас не разглядел это, так как была сильная метель. Жители увезли Митю на санях в деревню, и его выхаживала знахарка.

Тем временем полицаи прибыли в лагерь. Встретил их Давыдов, гневно спросив, где заключенные.

Узнав, что при попытке к бегству были оба убиты, потребовал доказательства. Тарас заверил, что из-за метели, кони еле тащились, и они не стали везти трупы: «Но, если не веришь, можешь проверить». Но проверить Давыдов не смог, так как метель продолжалась несколько дней. Благодаря затее с баней, жизнь Николая и Мити была спасена от расстрела, и они пошли каждый своим путем.

Николай шел по лесу, превозмогая боль в руке, в убежище односельчан. Раненую руку он промыл снегом, оторвал кусок рубахи и перетянул. Слава богу, пуля едва коснулась, разорвав мягкие ткани. Голодный, холодный он переночевал в стогу сена: зарылся глубоко, согрелся и заснул. На третий день, ночью, он наконец-то прибрел к убежищу односельчан. За время его пребывания в лагере в Локте немцы разбомбили и сожгли село Глинное.

Люди бежали, спасаясь, в лес, к реке Нерусса, строили себе убежища. Мать Николая с сестрами жили вместе в одной из землянок. Присмотревшись, он нашел без труда землянку своих родных по домашним вещам.

Совершенно без сил он постучал трижды в оконце землянки – это был условный сигнал для матери. Открыв дверь, увидев сына живым, мать тихо заплакала, но, присмотревшись, и оценив его состояние, она взяла себя в руки и помогла войти в землянку. Она помыла сына, переодела во все чистое, накормила, напоила горячим травяным чаем и уложила в постель, после этого они стали думать, где лучше спрятать его, так как оба знали, насколько опасно оставаться здесь, потому что постоянно велись обыски.

Спрятаться Николай решил в берлоге медведя, которую они знали, это место было неподалеку от убежища, медведица покинула это место несколько лет назад, и оно было надежное. Ранним утром Николай с матерью нашли это место, Николай укрылся там. Поздними вечерами мать приносила сыну еду, немного поговорив, она уходила. В одну из ночей Николай обнял мать, поблагодарил за все и сказал о своем решении уйти в партизанский отряд, который находился в нескольких десятках километров от их убежища.

Не без труда удалось Николаю разыскать место дисклокации партизанского отряда к утру следующего дня. Здесь он увидел и знакомых партизан из своей деревни, которые знали, что пришлось пережить Николаю, поэтому, переговорив с командиром отряда и получив инструкции, Николай встал в строй и принял присягу. В партизанском отряде Николай служил исправно, ничем не выделяясь.

Шумел сурово Брянский лес

В силу своей молодости Николай быстро освоился в партизанском отряде, с точностью выполняя все задания, которые поручало ему командование, был дисциплинирован и исполнителен. Группа партизан нападала на немецкие комендатуры, подрывала составы с оружием, шедшие на Москву. Железная дорога пылала огнем мести.

Особенно Николай любил ходить на взятие «языка» и доставку его в отряд.

На это задание он обычно ходил с Ходоричем Иваном, родом из Белоруссии. Иван был постарше Коли, имел семью, слыл балагуром и весельчаком. Он рассказывал о своей жене Анчутке, о белорусской деревне. Вспоминая об нем, Николай эти истории рассказывал по-своему, украшая юмором. Во время отдыха или привала Николай рассказывал эти байки солдатам, которые угорали от смеха. Иван не обижался на Николая, только поглядывал на него искоса, говоря: «Моя Анчутка – жена мне хоть куда, а вот ты кого после войны возьмешь в жены мы посмотрим».

– Гоп-треп калошами, ни коровы нет, ни лошади, не гогочет, не ревет, тебя горе не берет! – так отшучивался Николай, хлопая при этом в ладони и вприсядку танцуя.

Больше всего Николаю и бойцам нравилась веселая история про двоюродного брата Ивана. Его брат женился на ленивой женщине, это выяснилось после женитьбы. С вечера она всегда была веселая, здоровая, миловались всю ночь, а утром, когда надо было работать по хозяйству, готовить завтрак мужу, жена занемогала, плохо себя чувствовала, оставалась в постели поспать. Муж сам себе готовил, а затем шел на работу. А жена спала до полудня.

Это продолжалось довольно долго. Но однажды терпение его лопнуло, и он сказал ей: «Хватит отлеживаться, вставай и иди к врачу». Жена заохала:

«Ой, да не могу даже встать я!» – заохала она и повернулась на другой бок. Муж сам пошел к доктору, рассказал о болезни жены, доктор внимательно выслушал его и сказал, чтобы тот пришел к нему вечером, и он выдаст ему «три флакона», которые вылечат его жену. Пришел мужик к нему вечером, как договорились, и попросил «три флакона». Доктор подозвал его поближе к себе, мужик подошел. Доктор неожиданно схватил его за шиворот и дал сильную оплеуху в одно ухо, при этом приговаривая: «Это тебе «один флакон»!». Затем нанес удар в другое ухо: «Это тебе «второй флакон»». Затем повернул мужика вокруг и пнул его в зад, да так сильно, что мужик отлетел на два метра: «А это тебе «третий флакон»! Все «три флакона» примени к своей ленивой жене с утречка пораньше, так, чтобы она с первого раза вылечилась навсегда».

Мужик обрадовался, поблагодарил доктора и поспешил домой, полечить жену поутру. Жена с утра отказалась вставать, попросила дать ей те флаконы, что ей доктор прописал. Муж попросил ее встать, а когда она встала, он схватил ее за шиворот и нанес ей оплеуху, сначала в одно ухо, затем в другое. Жена закричала:

– Хватит, я вылечилась с «двух флаконов», третий отнеси доктору обратно».

– Ладно, я так и сделаю, – сказал муж и снова пошел к доктору.

– Ну как, помогли флаконы твоей жене? – спросил доктор.

– Спасибо, доктор, моя жена выздоровела от двух флаконов, а третий я возвращаю вам, – и врезал со всей силы ему в ухо.

Доктор понял юмор мужика и сказал ему:

– Будут еще вопросы по здоровью жены, обращайтесь.

На том и разошлись. С тех пор его жена вставала засветло, готовила завтрак и шла сама на работу, лечение «двумя флаконами» явно пошло ей на пользу. От этой байки солдаты на привале покатывались со смеху, смеялся вместе с ними и Иван Ходорич.

Но шутки шутками, а дела делами, однажды их с Иваном поджидала беда, когда они в очередной раз отправились на задание. У одной из немецких комендатур они подкрались и лихо скрутили часового, затем потащили его к лесу, но он успел включить звуковую сигнализацию. Сигнализация завыла так громко, что тут же сбежались немецкие солдаты, офицеры стали палить беспорядочно во все стороны, в том числе и им в спины, ранив своего же немца в ногу. Николай крикнул ему: «Бросай, этого борова и бежим быстро отсюда!».

Они бросили немца и побежали, но тут случилось невероятное: одна пуля все же попала в спину Ивана, он присел на снег, крикнув Николаю: «Беги ты, сзади немцы с собаками».

Николай ему в ответ:

– Держись, Иван, мы своих не бросаем!

– Я серьезно ранен, не выживу, оставь меня, но тебя еще сумею прикрыть, я так просто свою жизнь им не отдам! Я их и здесь еще положу, прежде чем они меня добьют!

– Нет, нет, Иван, умирать – так вместе, – Николай прилег за большой пень, подготовив к бою автомат. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но вдруг у немцев погас свет, погасли все прожектора, воцарилась кромешная тьма. Немцы прекратили преследование в темноте, так как это было бесполезным занятием. Николай же, взвалил Ивана себе на спину и потащил его в сторону партизанского отряда. Пройдя минут двадцать, он услышал, как Иван, простонав, сказал последние слова:

– Коля, мы вместе не дойдем, я умираю, много крови я потерял, силы покидают меня, – и затих.

Николай положил его на снег, оглянулся и увидел, как тянулась струйка крови дорожкой на белом снегу. Но он не бросил друга. Немного передохнув, Николай опять взвалил его на спину, и так всю ночь, продолжая его тащить, иногда отдыхая, только под утро он добрался до отряда, но все-таки донес бездыханное тело товарища, чтобы с честью похоронить. Этот боевой поступок Николая командование оставило без внимания, обратив внимание на то, что задание по взятию «языка» было не выполнено, и никому не было дела до того, какие причины повлияли на это. Николай очень переживал о своем друге весельчаке Иване, и о том, что командование не отметило его геройский подвиг. Но война продолжалась, и таких несправедливостей у Николая впереди ещё очень много.

А пока народ русский, партизаны, поддерживаемые местными жителями, не давали покоя фашистским захватчикам на своей земле. Под ногами немцев буквально горела земля, они спотыкались, терпели свои первые поражения, но все равно лезли вперед, к Москве. По железной дороге «Киев-Москва» перли эшелоны с военными грузами, она проходила через навлинские леса, стоная от непомерных грузов.

Дорога охранялась немецким дозором очень усиленно. Но партизаны, местные ребята, все равно находили места подхода к рельсам и закладывали взрывчатку под рельсы. Немецкий дозор проходил пути, а партизаны наблюдали за ними, и, как только дозор проходил, партизаны быстро ползком пробирались к рельсам и закладывали в них тол. Затем в тол вставляли капсулы-взрыватель, в него втыкали шнур и быстро отползали в укрытие, отмотав шнур, нужной длинны. Взрывчатка была готова. Затем, затаив дыхание, дожидались прибытия грузового состава, а то, что он приближается, они определяли по колебаниям земли, приложив ухо к земле.

Как только поезд приближался, партизаны поджигали бифордов шнур, огонек бежал шипящей змеей к взрывателю. Все было рассчитано с точностью, состав гремел по рельсам, и где-то в его середине происходил взрыв. Вагоны с хода мчались под откос, все горело и взрывалось, немецкий дозор сбегался к месту происшествия, начиная беспорядочную стрельбу по сторонам, но партизан давно и след простыл.

За все время партизанской деятельности, пока была оккупирована Брянская область, под откос было пущено 55 немецко-фашистских составов и нанесен громадный урон. Как шутили партизаны: «Много мы немецкого добра пустили по ветру». Фашисты от этого пришли в ярость.

Весной 1942 года на станциях Навля, Комаричи, Кокоревка, Суземка стали выгружаться отборные немецкие войска СС. Они были прекрасно вооружены, подготовлены, со специально обученными немецкими овчарками. И прибыли они по указанию верховного главнокомандования гитлеровской армии именно для уничтожения партизанских отрядов в Брянских лесах, для наведения порядка, так как спец, комендатура была не в состоянии бороться с партизанским народным движением.

Но одного они не учли, что партизаны при поддержке местных жителей, будут биться за каждую пядь родной земли, и эсэсовцам придется преодолевать ожесточенное сопротивление русского народа. И никакое оснащение и экипировка немцев не заставят капитулировать русский народ, Красную армию перед врагом.

Немцы, используя свое численное превосходство, ринулись в атаку. Пути наступления им показывали местные предатели. Одним из них был злопыхатель на отца Александра, дьякон местной церкви Никифор, а также бывший председатель сельского совета Кузьма Давыдов, Васька Окунь и многие другие.

Партизаны под натиском вооруженных до зубов эсэсовцев вынуждены были отступать, но делали это достойно. Неожиданными хитрыми маневрами, используя знание родной местности, они наносили существенный урон врагу, но отступать все же пришлось. Настал день, когда после тяжелых боев, немцы прижали партизанскую группу к убежищам, где жили местные жители. Ближе к ночи немцы прекратили наступление до рассвета. Они считали, что прижали партизан к непроходимым болотам, в этом их уверял и предатель, дьякон Никифор. Он говорил, что всю группу партизан они возьмут живьем, как только наступит рассвет.

В составе этого партизанского отряда сражался и наш герой Николай. Войдя в поселок беженцев, он сразу же отыскал землянку, где жил отец Александр, ему не терпелось увидеть Ольгу. Встретившись, они несказанно были рады друг другу, отец Александр и матушка были тоже рады встрече молодых. Матушка Дарья быстро накрыла на стол то, что могла. Беседа за столом была тревожной – в воздухе витало предчувствие долгой разлуки. Но а как могло быть иначе, когда совсем рядом расположился батальон СС, готовый наутро в наступление, сметая все на своем пути. Лампу не зажигали, зажгли только свечи, свет свечей совсем плохо освещал землянку, выхватывая лица из темноты. Лица у всех были озабочены, тревожны, говорили тихо. Отец Александр спросил у Николая:

– Коля, прибыли каратели, как вы считаете, сможете устоять?

– Выстоим, с божьей помощью! – отвечал Николай бравым голосом. – Будем биться до последнего патрона.

Отец Александр добавил, поддержав его: «А мы будем за вас усердно молиться». Здесь его прервал стук в дверь, отец Александр пошел открывать. В землянку, пригибаясь, вошел командир партизанского отряда Нефедов и обратил внимание на Николая. Поздоровавшись с отцом Александром, он обратился к Николаю:

– А что здесь рядовой Булкин делает? Пойди, прогуляйся с девушкой, а у меня серьезный разговор к отцу Александру.

Оля с Николаем отправились попрощаться с матерью и сестрами Коли. Мать и девочки очень обрадовались, увидев его живым и невредимым. Расспросив сына обо всем, мать обняла его и спросила: «Когда же свидимся вновь?» Николай, посмотрев на Олю и на мать сказал:

– А следующий раз при встрече сыграем нашу с Олей свадьбу, – и обнял свою невесту.

– Дай бог сыночек, твои слова, да Богу в уши, будем молиться и ждать этого радостного дня. Она обняла и поцеловала их обоих.

Всю оставшуюся ночь Николай с Ольгой просидели на скамейке возле землянки матери. Ночь была тихой и теплой, только светила влюбленным луна, да неугомонно вскрикивали лягушки. Они мало говорили, наслаждаясь поцелуями и горячими объятиями. Мать вынесла им ароматный березовый квас, и Николай залпом выпил несколько кружек, размягчая им душу. Под самое утро Оля вдруг загрустила и даже всплакнула. Коля пытался ее приободрить, но она грустно сказала:

– Я, Коленька, видела печальный сон, как будто мы с тобой гуляем по березовой роще, и я спросила кукушку, сколько нам с тобой лет жить вместе, но она сразу же замолчала, и не стала куковать, а слетела с ветки и превратилась в большую черную птицу.

– Не надо, милая, все будет хорошо, закончится война, и мы навсегда будем с тобой вместе, а гадания и сны – все это пустое. Жди меня, и я вернусь, только очень жди!

Лишь только потекла заря над опушкой леса, и белый туман лег над болотом, партизаны гуськом, словно цапли, друг за другом ушли через болото. Тайной тропой их повел отец Александр.

Ничего на свете не бывает тайным, когда снуют недобрые, злобные людишки. Лишь только на болоте исчез последний партизан, и отец Александр с Олей направились к своей землянке, как из-за кустов неожиданно вынырнул дьякон Никифор. Отец Александр от неожиданности даже вздрогнул.

– Что-то вы не спите? Что-то вынюхиваешь, бродишь где-то в такую рань, неблаговидными делами, чую занимаешься, – ехидно сказал дьякон.

Батюшка хотел ему ответить, но он скрылся в кустах также незаметно. Так дьякон выследил и донес до эсэсовцев весть о том, кто помог партизанам перейти через болото. И этим самим он погубил отца Александра и его молодую дочь Ольгу. По доносу подонка и предателя дьякона, разъяренные немцы тут же арестовали их и расстреляли.

В партизанском отряде эта новость стала известна через день. Николай, когда узнал, что Олю вместе с отцом расстреляли, пришел в безысходное состояние. Он не представлял себе жизни без Оли. Отойдя от горя, он решил узнать подробности этого чудовищного расстрела. Узнав, что пулю в его невесту пустил все тот же предатель, его бывший одноклассник Васька Окунь, он решил отомстить ему во что бы то не стало, обозначив это главной целью своей дальнейшей жизни. С народной молвой он также узнал, где их похоронили. Отпросившись на денек-другой, он собрался посетить могилу Оли. Но прежде он направился в убежище за Неруссой, проведать мать и сестер, расспросить их обо всем. Но убежище оказалось разгромлено, и никого из жителей он не нашел. Куда их угнали, спросить было не у кого.

Вдруг из одного блиндажа вылез дьякон Никифор с мешком в руках и пошёл, озираясь. Увидев Николая, он остановился.

– Слушай, божья душа, куда подевался весь народ? Может, видел мою мать, сестер? – спросил Николай.

Никифор нервничал, пряча за спину мешок, ведь он занимался мародерством, как уже потом проанализировал Николай.

– Людей угнали полицаи и немцы, а куда – не знаю, – тихо ответил дьякон.

– А ты что здесь бродишь? Почему тебя не угнали? – удивился Николай.

– А я спрятался от них! – соврал Никифор и быстро скрылся в кустах.

Только позже Николай узнал, что этот гаденыш дьякон был главным доносчиком и виновником в смерти Оли. Ох как он пожалел, что не грохнул его еще тогда.

А в тот момент он отправился к могиле своей Ольги, по рассказам людей он примерно представлял место их захоронения, совсем недалеко от убежища. Пройдя немного, он увидел на опушке леса недалеко от болота в зарослях кустарника два свежих креста, наспех изготовленных и установленных на свежевырытых могилах. Пока он размышлял, стоя неподалёку, из-за рощи галопом выскочила лошадь, на ней верхом сидел полицейский в форме. Николай узнал в нем Ваську Окуня и поспешил ему наперерез. Окунь бросил поводья и, не обращая внимания вокруг, подошел к могиле и сел на колени рядом с ней. Он что-то говорил быстро, просил прощение за содеянное, доказывал свою невиновность. Окунь так был занят этим, что не заметил приближение Николая, который, подходя, крикнул:

– А вот с тобой-то я и мечтаю встретиться, а поговорить есть о чем.

Окунь моментально вскочил и зигзагами побежал к лошади, схватил поводья и оказался в седле. Николай судорожно схватил винтовку сплеча, почти не целясь, выстрелил вслед Окуню. Выстрел оказался неудачным, пуля сшибла ему шапку с головы, а сам он остался живым и ускакал, нахлестывая лошадь.

Николай с досады плюнул и ударил прикладом о землю: «Ну ничего, оборотень, далеко от меня не уйдешь, я из-под земли тебя достану и вздерну на осиновый кол».

Он подошел к могиле Оли и заговорил: «Ах Оля, Оленька моя, как же я потерял тебя!» – приговаривал он, убирая могилу, и на ранние луговые цветы упала скупая мужская слеза.

– Ку-ку! Ку-ку! – доносилось то и дело где-то поблизости.

Николай с горя схватил винтовку и выстрелил в ту сторону, откуда куковала кукушка:

– Да замолчи ты, проклятая! – в сердцах бросил он. Надо было раньше куковать, когда тебя просили об этом. А теперь оно нам не нужно.

Все стихло, только лес шумел, да склонился куст калины над могилой Оли. Николай поцеловал крест, поклонился над могилой и со словами,-

– Спи вечно, моя любимая, в раю, а я за тебя буду мстить! – И зашагал в направлении партизанского отряда, в направлении войны.

Бой на Крюцких покосах

Немцы не ослабляли нажим на позиции партизан. Все их планы по наведению порядка на местах срывались, поэтому они поступали все более ожесточенно и со злостью. Партизаны тоже не собирались сдаваться на милость победителя. И вот, наконец-то, на Крюцких покосах произошел большой бой.

В один из дней в районе Кокоревских лесов, партизаны вынуждены были сняться с постоянного места дисклокации, так как им грозило окружение.

Вновь вывел эсэсовцев на расположение отряда партизан, все тот же предатель, дьякон Никифор. В партизанском отряде служил его родственничек, и через него он знал, где они находятся. Значит, в отряде был предатель, который втерся в доверие и передавал всю информацию немцам. Дьякон Никифор же служил немцам верой и правдой, сдавая всех, в надежде, что за его злопыхательские заслуги после войны немцы поставят его настоятелем храма. Во-вторых, дьякон мстил Советской власти за своего отца, помещика. У него коммунисты отобрали все земельные владения, а его объявили врагом народа, затем он был репрессирован и отправлен в тюрьму, где и пропал.

В этот теплый июньский день немцы теснили партизан, силы были неравные. У немцев было тяжелое орудие, танки, партизаны вынуждены были отступать, давая немцам бой и атакуя их. Партизаны отступали по Кокоревскому большаку в сторону реки Десны. В одном неглубоком месте партизанам удалось перейти реку Навлю, и они оказались на болотистых Крюцких покосах. Но немцам верно служили предатели из местных, которые смогли все просчитать, и через брод реки Навли они бросились вслед за партизанами. Со стороны реки Десны, с другого фланга, партизан атаковала другая группировка немцев.

Положение партизан стало критическим, но они с боем отступали через пролесок к смешанному лесу. Лес был их спасением, до него оставалось немного. Лес немцы не любили, они его не знали и побаивались. В лесу возле каждого дерева и канавы их поджидала смерть, а силы партизан в лесу удваивались и утраивались.

На подступах к лесу шла ожесточенная стрельба. Партизаны метко косили немецких солдат, и они своими трупами усеяли Крюцкие покосы. Но наших солдат, сраженных немецкими пулями, тоже полегло немало в этих местах. Среди погибших был легендарный испанский партизан-интернационалист Леонардо Гарсиа, он покоится в братской могиле на Крюцких покосах.

В этом бою воевал и наш герой Николай. Его душевная рана кровоточила, ему хотелось мстить предателям: Окуню, Давыдову, – и, конечно, же разобраться с ними по полной.

Последовала команда командира отступать в сторону Бочинского леса. Николай вместе с партизанами медленно отходили, прячась от немцев и стреляя на ходу. И вдруг – о чудо! Николай увидел, что со стороны реки Навли шли два человека. Один из них был дьякон Никифор, рядом с ним шел немецкий офицер. Никифор был в своей рясе, которая мешала ему идти быстро, он семенил рядом с бравым немецким офицером, заглядывая ему в лицо, что-то говоря и показывая рукой в сторону Бочинского кордона.

У Николая быстро созрел план мщения. Он подозвал к себе партизана Шурика-Звонаря. Свое прозвище Звонаря он получил еще до войны, так как работал в церкви звонарем и дьякона знал не понаслышке. Он тоже видел, как эта мразь крутится перед немцем, рассказывает ему, как окружить и уничтожить партизан.

– И что ты предлагаешь, у тебя есть план? – спросил он у Николая.

– А вот что, ты дай мне свою винтовку, а я тебе автомат.

– Это еще зачем?

– А вот зачем, – сказал Коля, – ты же знаешь, я лучший стрелок в отряде, как только они приблизятся на расстояние выстрела, я кокну офицера в лобешник. Ты же подкрадись сейчас к ним поближе и незаметно спрячься.

Как только офицер будет убит, ты бери в оборот дьякона и веди сюда ко мне. Уразумел? Действуем!

Когда офицер и дьякон приблизились, Николай прицелился и выстрелил в офицера, пуля попала в голову и офицер упал. Никифор остолбенел, этого он не ожидал никак. И каким было его удивление, когда из-за кустов выскочил не кто иной, как Шурик-Звонарь из местной церкви, да еще с автоматом.

– Здорово, друг! Не ожидал? – крикнул Звонарь, направляя дуло автомата ему в грудь.

– Ты что, Шурик! Что ты хочешь от меня? – заныл писклявым голосом дьячок.

– А вот что, а ну ка кругом! И быстренько иди вон к тому пролеску, ждут тебя там, есть к тебе большой разговор! Быстро, я сказал, вперед!

Дьякон задрал свою рясу и быстро зашагал под дулом автомата. Когда он увидел Николая, он потерял дар речи. Он вылупил на него глаза, сразу всё осознав.

Николай строго обратился к нему:

– Вот мы и свиделись снова, фашистский угодник, твою мать, это по твоей наводке были схвачены и расстреляны отец Александр и моя любимая девушка Оля.

– Нет, нет, Коля, это не я, ты ошибаешься, я тут ни при чем, – затараторил дьякон.

– Нет, это ты долгогривый, я сам видел, как ты вынюхивал, когда мы шли по тайной тропе, мародерничал после угона жителей. Так что по законам военного времени тебе полагается смерть, бес ты поганый, а не дьякон православной церкви.

Никифор упал на колени, стал ползти к Николаю:

– Не убивай меня, дурака старого, беспомощного, я могу многое сообщить вашему командованию о планах немцев. В это время откуда не возьмись из леса выскочил Яшка Немыкин с автоматом и закричал:

– Да что тут его слушать, мракобеса, это по его наводке немцы гнали к болоту беженцев, и многие утонули в топях болотных. Так что к сосне его, и пусть молится в последний раз! Из-за тебя, гадость, утонул в болоте мой родственник, я сам сейчас с тобой разберусь.

Неожиданно для всех дьякон повел себя иначе:

– Я вам мстил, мщу и буду мстить, коммуняки вы, ненавижу вас всех! – неожиданно он повернулся и побежал в сторону леса, но меткая автоматная очередь Яшки сразила его, и он упал лицом в болотную жижу.

– Да, не рановато ли ты его грохнул Яша? Он бы еще пригодился нашему командованию со своими сведениями, – спросил Коля.

– Да с него пользы, как с козла молока, а вони – большая куча. Сколько он принес вреда всем нам, трудно измерить. С ним нужно было давно разделаться, многие бы остались живыми.

Когда наши товарищи будут хоронить бойцов, могут и этого похоронить в братской могиле. А чтобы этого не случилось, мы его тело утопим в болоте. Звонарь с Яковом раскачали его и кинули подальше, в самую болотную топь. Через некоторое время болото засосало его в самую бездну, а на поверхности появились лишь пузыри. Николай, Яков и Звонарь удовлетворенно зашагали догонять своих, быстро скрываясь в лесной роще.

Поповское

После неудачных боев партизаны отступили в глубину леса. Немецким головорезам поначалу показалось, что они лишили партизан боеспособности, но оказалось, что расслабляться нельзя, и на многих участках боев немцы терпели поражение за поражением и тоже отступали с захваченных территорий. Гитлер лихорадочно пытался стабилизировать обстановку и бросал на восточный фронт все новые и новые резервы. Немецкие части были переброшены с Брянских лесов и направлены под Курск, там наметили дать грандиозный бой Красной Армии. Для поддержания власти на уже захваченных территориях было решено оставить немецкие комендатуры и местных полицаев из числа предателей, но этого было, конечно же, недостаточно, так как окрепшие в боях и увеличившие свои ряды партизаны набирали силу и не давали немцам покоя. По-прежнему полыхали комендатуры, летели под откос немецкие эшелоны, немцы несли большие потери в войсках.

Николай продолжал сражаться в партизанском ополчении. Понемногу зарубцовывалась большая рана с гибелью Оли, но отомстить Ваське Окуню и Давыдову он сделал своей целью и вынашивал план. От людей он услышал, что Давыдов неравнодушен к Наталье Григорьевне Фирсовой, и что она в это время жила с дочками в Поповском, куда определил ее именно Давыдов, спасая от лагерей. Вот и задумал Николай заманить их с Окунем, чтобы устроить им засаду.

Он побывал там, встретился с Натальей, уговорил ее написать записку Давыдову с просьбой приехать в Поповское на Покров день, якобы ей срочно нужна его помощь. Поначалу Наталья отнекивалась, объясняя тем, что она не хочет подавать ему надежду, быть ему обязанной, да и грамоте она была не обучена, чтобы писать записки.

– А смерть твоего мужа на его совести, тебе разве не хочется ему отомстить?

– призывал к ней Николай. – У меня тоже есть к нему дело: смерть отца Александра и Оли, много на нем крови и грехов. Вот и устроим ему суд.

На том и порешили. Николай сам написал записку своим корявым подчерком и попросил Наталью передать ее через старосту Дениса Волкова. Благо, в этот день на Поповском старосты не было и появление партизан никто не заметил. Через пару дней Наталья смогла передать записку Волкову, а тот, в свою очередь, отвез ее Давыдову.

Получив записку, Давыдов спросил:

– Что ей надо, она тебе сказала?

– Нет, ничего не сказала, просто просила передать.

Какое-то змеиное чутье подсказывало Давыдову, что там какой-то подвох, но низменное чувство позвало его в дорогу, и он просил передать Наталье, что он приедет на Покров. А сам отыскал быстро Окуня и распорядился, что на Покров они едут в Поповское, чтобы он прихватил с собой двух полицаев для прикрытия.

– А зачем едем туда, скажешь? – спросил с любопытством Окунь.

– А, в гости поедем к землякам, все-таки престольный праздник.

– Да знаем мы твоих земляков, – про себя пробурчал Васька, но пошел выполнять приказ Давыдова, собираться в дорогу.

Николай тем временем, спросив разрешение у командования, создал группу захвата. Получив разрешение, он включил в группу, Якова, Шурика-Звонаря и еще пару бойцов, опытных и проверенных в деле.

На Поповское партизаны прибыли пораньше, хотя заранее знали, что «женихи» спешить не будути появятся после полудня.

Давыдов, в глубине души надеялся, что Наталья, и взаправду, ждет от него помощи, чтобы он помог ей определиться в жизни, в связи с приближением фронта. В его продажную голову не приходила мысль, что и Наталья

Григорьевна, и тысячи таких же женщин, только и ждут фронта, чтобы советские солдаты освободили их от тяжелого гнета порабощения, которое принесла им немецкая оккупация.

Поселок Поповское, был расположен на большой делянке среди леса, прямо в самом центре. А при выходе из леса тянулся небольшой луг, поросший камышом. По весне, все здесь утопало в яблоневом цвете, но сейчас был Покров день. По приезду в поселок Николай с группой изучили местность. Затем он расставил всю группу захвата на посты. Троих бойцов он определил на въезде – выезде и велел им замаскироваться до поры, до времени. Сам вместе с Яшкой и Звонарем решил затаиться в хозяйственных овинах. Благо там были прорези для смотровых окошек. Прибыли они на лошадях, лошадей пришлось привязать чуть подальше, в березовой роще.

Но все получилось не так, как было задумано изначально. По приезду в поселок Николай посетил жителей-постояльцев, по русскому обычаю они собрали стол. Женщины были рады появлению Коли на празднике и наперебой стали приглашать его за стол. На столе были грибочки, сальце, отварная картошка и, конечно же, самогонка. Женщины были рады его появлению, но вот хозяин смотрел на Колю исподлобья, с недовольством. Николай поблагодарил всех за гостеприимство, сообщил, что скоро приедут более важные гости. «Вот их-то мы встретим и угостим как следует», – проговорил он загадочно.

Староста, услышав эти загадочные речи Николая, помрачнел еще больше, он понял на кого намекает этот партизан. Но Николай отозвал его в сторонку и сказал ему:

– Мы будем здесь в засаде, когда приедет Давыдов со своими товарищами встреть его радушно, не дай бог пикнешь про нас! Знай, это будет твой последний день жизни. Пристрелю на месте, понял?

– Понял, не дурак, буду молчать, как рыба.

Николай отправился к выходу, а староста угрюмо замолчал. На улице его догнала Наталья Григорьевна, спросив:

– Коля, скажи, наверное, стрельба будет? А нам то что делать? Как спрятаться?

– Да не бойтесь вы, события будут происходить на улице, вас это не коснется.

– Да, вот еще что я хотела сказать, если Давыдов начнет допытываться, кто его заманил сюда, не говори, что это я, ведь я даже писать-то не умею. А то он сживет меня и дочек со свету.

– Ладно, мне есть, что им сказать, вас я не буду трогать, – сказав это,

Николай повернулся и ушел.

Они затаились втроем в овинах и стали ждать. Ждать пришлось довольно долго. «Неужели Давыдов унюхал опасность и передумал ехать?», – стали закрадываться сомнения в душе Николая. Но далеко за полдень, в подлеске затрещали сороки – это был верный предвестник, что кто-то подъезжает к поселку, сороки зря не затрещат. Он через окно подал партизанам знак приготовится – гости едут.

И, действительно, послышалось тарахтение телеги, и из леса въехал Давыдов, на пролетке, запряженной парой лошадей. Следом на гнедом коне ехал, оглядываясь по сторонам, Васька Окунь. Чуть поодаль ехали верхом на лошадях, еще три полицая.

«Вот и приехал наш долгожданный жених, надо его достойно встретить», – подумал Николай. Подъехав к дому, Давыдов сошел важно с пролетки и крикнул: «Хозяева, где вы? Кто гостей встречает?».

Староста Денис Волков медленно, как бы с неохотой, вышел на крыльцо и поздоровался с гостями.

– Ты что это, как не живой, еле ноги переставляешь? Наверное, без нас уже отметил Покров, каналья? Где милые сердцу женщины?

Николай вполголоса процедил сквозь зубы: «Будут тебе сейчас женщины, царь нашелся еще один». Вполголоса друзьям скомандовал: «Брать будем живыми!».

Партизаны без шума стали выходить из овина. Но тут случилось непредвиденное. Давыдов при въезде в поселок, оставил трех полицаев, которые сопровождали их, присматривать за дорогой и охранять их покой. Они оставались на лошадях верхом. Их лошади почуяли чужих лошадей партизан, которые были привязаны в березовой роще и стали ржать и рваться. Лошади партизан тоже стали ржать. Полицаи почуяли неладное и решили проверить рощу, и вскоре обнаружили прикрытие партизан.

Раздалась стрельба между полицаями и партизанами. Полицаи действовали с опаской, они не знали, сколько здесь партизан, старались поскорее улизнуть, забыв о том, зачем они здесь. Но партизаны не дали им уйти, они уложили всех троих на месте.

У хозяйского дома Давыдов и Окунь услышали перестрелку и моментально взъерошились. Окунь скрипучим голосом провизжал:

– Кузьма, здесь засада! Нас сюда заманили партизаны! Уходим быстро!

Окунь к тому же был на своей лошади:

– Уходим другой дорогой, не назад, а вперед. Назад нельзя, там бой, там партизаны. Доверься мне, Кузьма, и за мной, я тебя выведу куда надо.

И Окунь помчался вперед, по лесной заросшей тропинке. Он хорошо знал эту местность. Давыдов стремглав заскочил в пролетку и лошадь помчалась за Окунем. Он яростно лупил по лошади плеткой, и они мчались, как ошалелые.

Все это произошло так стремительно и неожиданно, что Николай с друзьями опешили, выскочив из овина. Когда прошло оцепенение, они начали стрелять по удаляющимся Давыдову и Окуню. Затем вскочили на своих лошадей и стали преследовать беглецов, но было уже поздно, они явно опоздали. В один момент Николай засек впереди Окуня, стал целиться из винтовки, затем выстрелил и, как ему показалось, попал в него. Партизаны поскакали к тому месту и увидели лошадь Окуня без него самого. Они осмотрели всю местность, но обнаружить его так и не удалось. Удалось выяснить, что Николай его ранил в руку, он упал с лошади, но, увидев мчащуюся пролетку, закричал: «Кузьма остановись, возьми меня в пролетку».

Но Давыдов не собирался останавливаться, счет шел на секунды, а своя шкура, как говорится, дороже. Окунь вприпрыжку бежал за пролеткой. Уцепившись за нее одной рукой, бежать было невмоготу, он закричал:

– Да остановись ты, гад, что ты не видишь! Ты что, хочешь, чтобы я остался этим ублюдкам на растерзание?

Давыдов процедил сквозь зубы: «Хочешь жить – умей вертеться! Прыгай на ходу!» – Он на секунду притормозил лошадей, – «Быстро! Ну, давайте, родимые, вперед!». Он еще быстрее пришпорил лошадей, и они помчались.

– Ну Кузьма, век не забуду, помог ты мне оторваться от погони.

– Ладно, сиди и помалкивай, – гаркнул Давыдов. – Но за гада ты еще ответишь мне. Ладно, потом поговорим. А сейчас уходим в лес.

И пролетка стремительно ворвалась в лес по известной только Окуню заросшей дороге. Так Давыдову и Окуню снова удалось уйти от возмездия и остаться живыми.

Партизаны, потратив уйму времени на поиски их по лесу, решили вернуться в Поповское. Яша подытожил за всех:

– Не надо было здесь останавливаться, много потеряли время, а теперь ищи ветра в поле. Вернулись в поселок, на улице их ждали староста Волков и женщины. На вопрос, удалось ли догнать Давыдова с Окунем, Николай ответил:

– Удалось им уйти от нас в этот раз, к сожалению и большому огорчению.

Подъехали еще три партизана с прикрытия и привели с собой одного раненого полицая, которого взяли в плен.

Вот с таким уловом, группа прибыла в партизанский отряд. Докладывая командиру о своей операции по задержанию карателей и о своей неудаче, о том, что более «крупная рыба» ушла, Николай ссылался на непредвиденные обстоятельства. Командир отряда хмуро выслушал и добавил:

– В следующий раз, прежде чем идти на дело, нужно все более детально обдумывать, и просчитывать все непредвиденные случаи.

День выдался тяжелым, Николай был недоволен ходом операции, тревожно спалось. И снилось ему Поповское, озерцо с осокой, камышами, а на краю лесной рощи рос куст калины, на нем очень крупные, красные ягоды, они стали лопаться и с них потекла красная кровь. Откуда не возьмись, показалось лицо матери, и она говорит ему: «Сынок, видишь, это кровь русского народа, тех кто погиб на войне. Хватит и тебе воевать, хватит уже всем нам проливать кровь, заливать ею землю родную».

– Мама, скоро мы разгромим врага, выгоним его с нашей земли и закончим войну.

Мать строгим голосом добавила: «Ну, дай-το Бог, Бог в помощь вам, сынок». На утро Николай проснулся бодрый и полный сил сражаться с врагом дальше.

Белоруссия

По плану партизаны проводили широкомасштабные операции совместно с белорусскими партизанскими отрядами. В одной из таких операций отряду, где воевал Николай, пришлось разъединиться, и он оказался в белорусском отряде. Отряд дислоцировался в Ушачинском районе Витебской области. Там и пришлось воевать Николаю до тех пор, пока партизанские отряды не соединились с наступающим на Запад фронтом. Он был зачислен в состав Белорусского фронта, это было осенью 1943 года.

Войска белорусского фронта освободили Брянскую область. Николай пришел в свою область как освободитель, как герой, и был очень горд и счастлив этим. Время от времени всплывали картины пережитого в лагере, расстрелы ни в чем не повинных людей карательницей Тонькой-пулеметчицей. В памяти запечатлелись ее страшные глаза, устремленные на него, это был взгляд дикой волчицы, который он не забудет до конца своей жизни. Он поклялся, что во что бы то ни стало он найдет ее и отомстит за всех, кого она убила.

В октябре 1943 года часть, где служил Николай, проходила поселок Локоть, где был лагерь военнопленных. Он решил отпроситься у командира части на 1–2 часа, чтобы пробежаться по деревне и узнать больше информации. Вначале он побежал к конюшням, где провел с другом Митей долгие, мучительные месяцы, постоял у места расстрела, в крапиве. Ему даже почудился издалека наблюдающий ее дикий взгляд и даже вой волчицы. Затем он пошел к деревенским жителям, чтобы узнать, где квартировала Тонька-пулеметчица, попытаться найти ее след. Вокруг были разбросаны солдатские вещи, чувствовалось, как быстро вспешке им пришлось покидать эту территорию, спасая свои шкуры.

Опросив нескольких одиноко бредущих людей, толком ничего не удалось узнать о том, в какую сторону рванула стерва Тонька. Но в конце улицы он все-таки поговорил с группой людей, стоявших у колодца. Одни говорили, якобы ее отправили лечиться в Германию от венерической болезни, другие сказали, что она спуталась с очередным немцем-поваром, и оба исчезли в круговерти войны. Люди, в свою очередь, поинтересовались, зачем ему, молодому, красивому парню нужна она. Николай, сжав кулаки, сурово ответил: «У меня с ней свои счеты, хочу с полна с ней рассчитаться».

Посмотрев на время и попрощавшись, он зашагал к отряду.

Война продолжалась… Войска Белорусского фронта освобождали Белоруссию. Знаменитая операция под названием «Багратион», проходила в болотных топях. Однажды их часть отдыхала ночью на краю болота, у самого леса. Бойцы расположились на земле, расстелив свои бушлаты, подложив под голову вещ. мешки, накрывшись своими шинелями. Николай, изрядно намаявшись за трудный день, заснул быстро, но ближе к утру его как будто пронзил чей-то злобный взгляд. Он проснулся, как от удара молнии. Вдалеке, у большой сосны, стояла волчица и дико смотрела в глаза вскочившему Николаю. Она завыла, подняв голову вверх. Ему послышались слова: «Ты ищешь меня? Вот я пришла за тобой. Ты обвел меня вокруг пальца, но я не прощаю этого, я перегрызу тебе горло, тебе все равно не жить!». Волчица зарычала и бросилась на него, но Николай опередил ее, так как автомат у него был наготове и очередью выстрелил в волчицу. Она взлетела вверх и превратилась в огненный шар, затем шар раскололся на мелкие куски и видение исчезло.

Спящие бойцы повскакивали, встревоженно хватаясь за оружие. Но кругом стояла тишина, только один Николай стоял в стороне, раскуривая папиросу и судорожно вспоминая только что перенесенное событие.

Каждый день шли ожесточенные бои за освобождение Белоруссии от фашистских захватчиков. Наши войска, двигаясь на Запад, дошли до Кенигсберга. Этот старинный красивый город был всегда спорной территорией, на которую немцы претендовали и считали его своим. Битву за этот город немцы вели с особым остервенением и жестокостью. Здесь была сосредоточена внушительная группировка немцев. Хотя дни этой группировки были сочтены, они яростно боролись и не хотели сдаваться, несмотря на требование капитуляции.

У немцев было достаточно боеприпасов, они получали их по морю из Германии. В это время часть, в которой воевал Николай, получила приказ от высшего командования сосредоточиться на участке окружения и уничтожения фашистского гарнизона, засевшего в Кенигсберге.

Николай за время войны испытал на себе все: был в лагере, воевал в составе пехоты, ходил в наступление, умело оборонялся от немецких контратак, ходил в разведку, притаскивал языков. С недавних пор по его просьбе он был зачислен в состав артиллерийского расчёта, где прошёл обучение у орудия. В артиллерии, где Николаю воевать очень нравилось. По команде командира: «Заряжай!», – он ловко посылал снаряд в затвор орудия.

– Огонь! – и снаряд летел во врага, в танки противника.

А в голове Николая крутились слова песни: «Артиллеристы, Сталин дал приказ, артиллеристы зовет отчизна нас, за слезы наших матерей огонь, огонь, огонь!».

Так через всю войну шагал славный боец Николай Булкин по полям сражения за свою любимую Родину. Он воевал и честно выполнял свой долг, и победа над врагом была его самой главной мечтой и целью.

При прибытии в Кенигсберг был очень длительный переход, у бойцов закончилась питьевая вода, и они получили приказ остановиться у ближайшего источника воды. Со стороны моря, где находилась группировка недобитых фашистов, раздавалась стрельба, ухали орудия. От пожаров над городом нависли черные тучи дыма и смог. Над головами то тут, то там на низкой высоте пролетали наши бомбардировщики и сбрасывали бомбы на позиции врага.

Немного попетляв по улицам города, наши полуторки обнаружили колонку, где выстроилась очередь из наших бойцов, которые пили воду и наполняли свои фляжки и канистры. Николай тоже подошел и стал набирать воду и жадно утолять жажду. Вдруг неподалеку услышал в разговоре что-то знакомое, давным-давно засевшее в душу, и сердце Николая подсказывало что-то нехорошее. Вдруг он отчетливо увидел раненого бойца и рядом симпатичную девушку, медсестру, в белой шапочке с красным крестом.

Она говорила бойцу, что он выздоровеет обязательно, и они вместе пойдут гулять под черемуху, по крапиву.

Всмотревшись в нее, Николай признал в ней ту самую Тоньку-пулеметчицу.

– Ах вот ты где устроилась, – подумал про себя Николай, – вот мы и свиделись, голубушка, вот куда ты сбежала от немцев и к нашим.

Велики дороги у войны, а мир тесен! Пока Николай, обалдев от встречи с ней, раздумывал, как подойти к ней, с машины с красным крестом послышалась команда: «В машину, вперед!». Раненый боец и медсестра быстро побежали к машине, машина тронулась, набирая ход. Николай бросился вдогонку, он почти догнал машину, но забраться на ходу не получилось.

– Стой же, остановитесь! Среди вас в машине едет одна фашистская стерва, ее надо передать суду, это правда!

Но никто не расслышал его слов, и машина рванула и уехала. Николай остановился, отдышался и увидел приближающую легковую машину, в ней сидел офицер. Он остановил машину и попросил догнать только что уехавшую санитарную полуторку: «Это очень важно, товарищ офицер!».

Но офицер отмахнулся от него: «Мне бы твои заботы», – и уехал.

Николай вернулся к колонке, где его ждали бойцы, Федор спросил удивленно:

– Куда ты рванул за машиной? Ты знакомых встретил со своей деревни что ли?

Но Николай сказал ему, что в медсестре, которая стояла с раненым бойцом, узнал Тоньку-пулеметчицу, хотел догнать ее и передать командованию, но она опять ушла…

– Как ты ее узнал?

– По разговору, по ее словам и по дикому взгляду, который ищет свою жертву. Она так смотрела на меня с машины… Вот это встреча!!! Ну ничего, мы еще встретимся, самое главное, я напал на ее след и знаю, где ее искать. Обязательно найду ее, посажу в клетку и буду эту убийцу показывать всем, – засмеялся Николай от своей шутки.

Последовала команда: «По машинам», – и они быстро побежали к своей полуторке. Орудийное подразделение отправилось на огневые позиции. Уже вечером, немного оправившись от встречи со своим врагом, Николай вернулся в реальность.

Командование объявило, что будет бой за Кенигсберг. Выбрали закрытое место для установки 152-миллиметрового орудия, произвели расчеты и подготовились к бою. Кенигсберг был, как на ладони. В самом городе окопалось и забаррикадировалось большое количество немцев. Немецкие войска получили поддержку с Восточной Пруссии по железной дороге Пиллау-Кенигсберг. Часть, где воевал Николай получила секретное задание от командующего дивизией – нейтрализовать и подорвать состав, с грузом.

Стояла выжидательная тишина. Велись переговоры о немедленной капитуляции немецкого гарнизона. Командование немецкого гарнизона ответило отказом. На это войска Красной Армии приняли решение о ликвидации немецкого гарнизона и освобождении города Кенигсберга. Наши провели разведывательные действия о засадах немцев, и в эти места сбрасывали с воздуха бомбы. Пехота перешла в наступление, немцы яростно сопротивлялись. Шел жестокий бой, не на жизнь, а на смерть. Советские войска медленно, шаг за шагом, продвигались вперед, но враг был еще силен.

Расчет Николая – четко просматривать и контролировать ситуацию по железной дороге. Немецкий товарный состав с боеприпасами прорывался в окруженный город, но безрезультатно. Расчет гаубицы точными попаданиями разбивал состав, разрывал рельсы. Немцы пытались их восстановить, но тщетно – снаряды советской гаубицы мешали им это сделать. Это подорвало силы немцам, так как они очень рассчитывали на эту помощь. Немцы старались уничтожить гаубицы, стали стрелять и в некоторые попали, но орудие Николая самоотверженно сражалось в этом бою, и он метко уничтожал цели с криком: «За слезы наших матерей! Огонь! Пли!».

Бой продолжался два дня, стихал только на короткое ночное время. Немцы сдаваться не собирались и засели в фордах, башнях, что располагались вокруг города.

Огонь нескольких гаубиц снова выплюнул снаряд по составу, и состав заполыхал огнем – этот снаряд был выпущен из орудия Николая. Николай даже подпрыгнул от радости: «Знай наших! За Родину!».

Фашисты отреагировали на взорванный состав яростной атакой. Снаряды рвались то тут, то там, и вдруг взрыв прогремел совсем рядом с Николаем, он запомнил яркий взрыв и свист осколков и потерял сознание от пронизывающей боли в сердце. Федор, его друг, получил ранение в голову, и оба лежали рядом, два друга, плечом к плечу сражавшиеся за Родину, за победу.

Николай лежал навзничь, изо рта бежала кровь, он хрипел, но был жив. Бойцы расчета подбежали к ним, осмотрели: Федор был мертв, а Николай был жив и нуждался в срочной помощи.

– Быстро заводи машину, нельзя терять время, грузи обоих в полуторку.

Кто-то крикнул, чтобы вытащили документы, но командир приказал везти в медсанбат без промедления. Медсанчасть обнаружили неподалеку от поля боя.

Врач осмотрел сначала Федора и констатировал смерть. Николаю был поставлен диагноз «Сквозное проникающее скольчатое ранение в области сердца». Николай родился в рубашке, так сказал доктор, так как пуля находилась в нескольких миллиметрах от сердца и прошла навылет. Но у каждого своя судьба. «Значит, судьба твоя, твой ангел-хранитель были с тобой. Организм молодой, быстро справится с ранением, и вернешься еще в строй», – подытожил доктор. Николаю оказали необходимую помощь и поместили в палату, уложили в постель.

Оказывается, когда Николаю оказывали помощь, одна из дежурных медсестер была всем известная Тонька-пулеметчица. Поколесив дорогами войны, теперь она не Тонька Макарова, а зовут ее Антонина Гинсбург. Настолько она была изворотлива в жизни, что смогла со сбежавшими немцами расстаться. Убедившись, что дела немецкой армии не увенчались успехом, она перешла линию фронта, сделала себе другие документы медсестры и устроилась в один из медсанбатов под Кенигсбергом. Особо никто не стал проверять ее биографию, не до того было в это сложное время. Отстала от своей части, это было частым явлением. В медсанчасти ее приметил и полюбил раненый майор Гинсбург. Он предложил ей стать его женой, и она дала свое согласие. О ее прошлом никто не мог даже догадываться, настолько безупречно она себя поставила здесь. Но несколько дней назад она встретила Колю, который, по ее понятию, должен быть убитым, но он жив и узнал ее. Она видела, как он бежал за машиной, хотел догнать и запрыгнуть, это ей не сулило ничего хорошего. Машина ее унесла быстро от погони разгоряченного бойца.

И вот теперь он лежит здесь, в ее госпитале, без сознания, и находится в ее власти. В её голове зрел коварный план:

– Когда-то я тебе говорила: «Не перечь мне лучше, но ты не соглашался, непокорный ты мой. Теперь уж я найду способ, чтобы отправить тебя на тот свет. Сейчас ты представляешь большую угрозу для меня, и сделать я это должна четко и без свидетелей.

Она очень пожалела, и уже не раз, что когда-то не расстреляла его в лагере вместе со всеми, и теперь он преследовал ее повсюду.

– Я тебя обязательно уничтожу, пока ты не пришел в сознание, и свожу по крапиву, – произнесла она вслух, записывая в журнал регистрации Николая Булкина.

– Что ты сказала про крапиву? – спросил рядом стоявший доктор.

– Я говорю, что ее сейчас столько много, и она цветет, можно собирать, заваривать и поить раненых, это даст им силы и ускорит выздоровление, – быстро произнесла Антонина, думая совсем о другом.

Николая поместили в палату для тяжелобольных, так как он был все еще без сознания, за ним велось постоянное наблюдение врача и сестры. Работа медиков была очень тяжелая, раненых было очень много, и все нуждались во внимании. Носили раненых на носилках мужчины-санитары. Вот в этой компании особенно любила крутиться Тонька. Проходя мимо Николая, она находила предлог, чтобы задержаться и жадно всматривалась в его бледное, заросшее лицо. Она отмечала правильные, мужественные черты лица, его лицо напоминало лицо героя сказок Спартака – это она отметила при первой встрече с ним. В душе она радовалась, что он попал именно в этот госпиталь и под ее влияние. У нее есть шанс убрать его со своего пути, и она лихорадочно строила в голове планы по его уничтожению.

Сначала возникла мысль отравить его, подсыпав в пищу отраву, но это невозможно, так как он без сознания. Она решила сделать ему укол, несколько доз сильнейшего лекарства, и теперь осталось только подобрать время и ситуацию. Она запаслась шприцом подобрала лекарство и теперь только пыталась удачно подобрать момент, но это оказалось самым трудным – в палате постоянно находились медбратья.

Антонина подобрала момент и пришла в палату глубокой ночью, она была уверена, что в это время, если даже кто-то и есть, то дрыхнет, но она ошиблась, в палате находился медбрат Павел, и он не спал, а сидел и читал книгу. Увидев Тоньку, в последнее время крутящуюся у кровати Николая, он был очень удивлен столь позднему ее появлению в палате, да еще и в нерабочее время.

– Что с тобой, Антонина, уж не влюбилась ты в него или раньше знала? Придет парень в сознание, мы его обрадуем, что получал особое внимание от одной медсестры, ему это понравится.

Тонька махнула рукой и вышла из палаты раздосадованная, не получается ее замысел. Вернувшись через некоторое время, она предложила медбрату сходить отдохнуть, покурить, пока она присмотрит за тяжелыми больными, посидит здесь. Но Павел, так звали медбрата, отказался от ее предложения, сославшись на то, что давно не курит, но его интересует вопрос, что она здесь делает в нерабочее время.

Антонина выпутывалась как могла: «Да вот, забыла на работе свои дамские дела, без них не умею жить, пришлось вернуться за ними. Да и вообще сейчас цветет крапива, и это на меня, ох, как действует», – повела кокетливо плечами Антонина, стараясь этим привлечь к себе Павла. Павел улыбнулся, но вежливо попросил уйти из палаты и идти домой, ведь завтра ее дежурство. Она вышла из палаты мрачнее тучи, приняв решение завтра во что бы то ни стало сделать Николаю смертельный укол.

На следующий день в её жизни случился непредвиденный поворот: муж сообщил ей, что после длительного ходатайства его комиссовали, и они вместе срочно уезжают в Белоруссию, на его Родину, где и будут жить:

– Сходи в госпиталь, забери свои документы, попрощайся и будем собираться.

Сообщение мужа было кстати, так как в ее планах было уехать с этих мест после убийства Николая, но сначала нужно было его убрать.

Придя в госпиталь, первым делом она отправилась к главному врачу, который был вечно занят. Он разглядывал снимки и что-то быстро писал в журнал. Бросив взгляд на вошедшую Антонину, он спросил: «С каким вопросом пришла, говори, а то я занят». Она сказала, что мужа демобилизовали, и они возвращаются на родину, и что она хочет забрать документы.

– Ну что же, война заканчивается, и это нормально, нужно теперь ехать и работать, восстанавливать нашу страну. Работала ты хорошо, и я напишу тебе благодарность в справке.

Он написал ей справку с пометкой благодарности и вручил ей, поставив жирную печать и подпись.

Затем она пошла в палату, где лежал Николай, в палате сидел медбрат, который радостно сообщил ей, что больной пришел в сознание и даже открыл глаза.

– Я зашла с тобой попрощаться, – быстро, запинаясь, произнесла она – мы с мужем уезжаем, я приходила за документами к главному, и он срочно попросил тебя зайти к нему.

Павел быстро вышел из палаты, а она приступила к осуществлению задуманного. Антонина подошла к столику и стала открывать свою сумку, но замок, как назло, не открывался. Она стала резко, со всей силы, его дергать, и наконец-то он открылся. Лихорадочно она достала шприц, одела иглу и подошла к Николаю с мыслью, что наконец-то этот момент настал, и она его уничтожит.

Николай лежал с полузакрытыми глазами, очень бледный и слабый, Тонька вытащила из-под одеяла его руку, приставила к вене шприц и только хотела проколоть, как ее окликнули. Она обернулась и увидела, что в палату вошли главный врач и Павел.

– А что это за шприц у тебя в руках и что ты делаешь?

– Да вот, на память хочу взять с собой свой инструмент рабочий, – изворачивалась Тонька.

– Понятно, я забыл тебе отдать твой военный билет, возьми.

Поблагодарив, она быстро пошла к выходу, мельком взглянув на Павла и встретив его осуждающий взгляд. Она резко пошла к выходу, а в голове проносилась злобная мысль, что этого паренька защищает неведомая ей сила, с которой она не смогла справиться.

Тонька услышала на улице сигнал машины – это муж не вытерпел, он ждал ее уже больше получаса. Чтобы снять нервное напряжение, она крикнула очень громко: «Сейчас, я бегу к тебе через крапиву-у-у-у…. Она села в машину и быстро скрылась в свое будущее.

Эта фраза вернула Николая к жизни, разбудила его. В палате медбрат Павел спросил его, почему он все ходит к крапиве, с чем это связано?

Николай, в свою очередь, задал Павлу вопрос:

– Ты говоришь, что мной интересовалась медсестра, часто заходила в палату, как ее зовут?

– Зовут ее Антонина Гинсбург, ты ее знал?

– А где она сейчас, не знаешь?

– Уехала она вместе с мужем, его демобилизовали после ранения, но куда уехали, я не знаю. Интересуешься ей, она замужем. Кстати, интерес ваш взаимный, она вокруг тебя ходила каждый день. К чему бы это?

– Она мне нужна, но по другому делу.

– Ну если так, то поговори с главным врачом, но не донимай его сильно, занят он очень.

Уже через несколько дней Николая выписали из госпиталя. Главный врач, выдавая ему справку о выписке, отметил что только его молодость помогла ему, ранение было очень серьезное: «В рубашке ты, Николай, родился».

Но Николай, все-таки задал вопрос, который мучил его:

– Скажите мне, доктор, у вас медсестра работала Антонина, она уволилась, а куда она уехала? Мне это очень важно знать!

– Зачем тебе это знать, Коля? – спросил доктор. – Да, работала такая медсестра, но несколько дней назад уехала, по-моему, в Белоруссию.

– Гинсбург, говорите, – задумчиво произнес Николай, может это и не она была.

Вскоре он попрощался с персоналом, с ранеными и вышел из госпиталя, вновь радуясь жизни и солнцу, которое радостно светило в этот день, и зашагал дальше по дорогам войны.

Курляндская группировка

Курляндский котел – это один из последних боев Великой Отечественной войны.

Выписавшись из госпиталя, Николай отправился в свою воинскую часть. Нашел он ее не сразу, пришлось поездить вдоль берега Балтийского моря. Но наконец-то он прибыл в свое подразделение и встал встрой. Его подразделение орудийно-гаубичных расчетов перебросили в район города

Любавы, в Польшу, для подавления огневых точек немецко-фашистских захватчиков.

Стоял май 1945 года, и во всей Вселенной чувствовалось приближение долгожданной и Великой Победы. Советские Вооруженные силы уже штурмовали город Берлин – логово фашистов и их главарей. Фашистская империя доживала свои последние дни. Все бойцы, командиры и простые люди с тревогой и надеждой слушали сводки Совинформбюро с фронта. Пришла пора фашистам сдаваться. Под ударами Советских войск немцы отступали к центру Берлина. Успех Советской Армии был несомненный и скорый. Но это было так в столице Германии, в Берлине.

А здесь, на Рижском взморье и побережье Балтийского моря, собралась крупная группировка немецких войск, которая не собиралась сдаваться. Это были солдаты тех армий, которые держали в окружении так долго Ленинград, и уморили очень много ни в чем не повинных людей. Они с боями отступали от самого Ленинграда, через Белоруссию, через Прибалтику и, наконец, уперлись спиной в воды Балтийского моря. Советские войска их сильно потрепали, били, но не добили. Этот враг все еще был силен и, отступая, дрался в боях с особой жестокостью.

Гитлер отдал им приказ ни за что не сдаваться, переправу в Германию он запретил, хотя за их спиной было Балтийское море, а по нему прямая дорога в Германию. Солдаты немецкой Армии за годы войны отупели от жестокости, и в их головах сидела только одна фашистская пропаганда, что они особая нация, и они в том числе, непобедима. Это были опытные солдаты и офицеры немецкой армии СС, прошедшие с боями всю Европу. Их было достаточно много, по разным подсчетам около 300 тысяч, и у них была очень хорошая рекогносцировка, то есть связь между подразделениями и мобильность.

К тому же их поддерживала большая часть местного населения, грезящего в то время бредовой идеей о независимости Латвии. Еще не закончилась война, а эсэсовцы-латыши и местные полицаи, а также богатая прослойка населения, уже оформляли независимость Латвии, ходатайствовали перед высшим немецким командованием. Но немецкие власти их не поддержали и даже расстреляли 300 латышских активистов. Немцы до конца верили в свою Победу, и, по их мнению, Германия должна быть единой и неделимой.

А пока, перед воинами всех подразделений Советской Армии была поставлена задача уничтожить группировку врага под названием «Курляндский котел». Тех немцев, кто сдастся, взять в плен, а кто не сдастся – всех уничтожить.

Николая определили в тот же орудийный расчет, в котором он служил и раньше. Возвращение в строй было радостным, тем более за мужество и подвиги на фронте Николаю было присвоено звание младшего сержанта. Это наполняло его душу гордостью и душевным подъемом.

Так проходили последние дни войны, вокруг Курляндского котла. Из Берлина приходили все радостные и радостные новости об успехах Красной Армии, и вот, наконец наступил этот День Победы. Николай помнил этот день всю свою жизнь, и каждый человек, кто перенес войну, пронес это в своих сердцах. И лучше, чем сказал поэт, трудно подобрать слова, чтобы описать этот день…

Еще стояла тьма немая,

В тумане плакала трава, —

Девятый день Большого мая

Уже вступил в свои права.

Армейский зуммер пискнул слабо,

Два слова сняли грустный сон,

Связист из полкового штаба

Вскочил и бросил телефон.

И все, никто не звал горнистов,

Никто не подавал команд

Был грохот радости неистов,

Дробил чечетку лейтенант.

Стреляли танки и пехота,

И раздирая криком рот,

Впервые за четыре года,

Палил из вальтера, начпрод.

Над путной, торопливой Тиссой

И грохот выстрелов, и гул,

К жаре привыкший повар лысый,

Зачем-то ворот расстегнул.

Не стрекотали стайки ЯК-ов,

Над запылавшею рекой,

И кто-то пел, а кто-то плакал,

А кто-то спал в земле сырой.

Вдруг тишь нахлынула сплошная,

И в полновластной тишине,

Спел соловей, еще не зная,

Что он поет не о войне.

Праздник славной Победы Советской Армии солдаты под Либавой отмечали весь день 9 мая.

Но бой по уничтожению Курляндской группировки продолжался до 18 мая 1945 года. Уже был подписан акт о капитуляции Немецкой Армии, но здесь фашисты еще продолжали сражаться. Под мощным натиском Советских войск и здесь немцы стали поднимать белые флаги и сдаваться. Артиллеристы пристрелялись, и все оборонные сооружения немецких войск разлетались в щепки. Расчет Николая посылал 152-миллиметровые снаряды на головы врагов. С закопанных танков слетали башни с оборонной крепости, танк превращался в разбитую дыру, из нее выпрыгивали недобитые фашисты и давали деру в лес. Когда было получено известие о уничтожении Гитлера, немцы стали сдаваться повсеместно, во избежание бессмысленных потерь. Немцы выходили из леса, бросали оружие в придорожные канавы и поднимали руки вверх, сдавались в плен. Некоторые выкрикивали: «Гитлер – капут!». Какая– то часть немецких солдат пыталась наивно спрятаться среди мирного населения, но их сразу же выявляли и ставили прямо к стенке на расстрел.

Вечером 17 мая Советские войска готовились к решающему броску по позициям эсэсовцев. В свою очередь, эсэсовцы предвидели это и тщательно готовились к обороне. Они построили линию обороны, окопались в дюнах, часть оборонных окопов проходила через рыбацкий поселок. Мирное население бежало из поселка, но часть осталась и пряталась в подвалах и катакомбах.

Наступило утро решающего дня. Николай с биноклем внимательно изучал оборонные ряды немцев. Стояла зловещая тишина, но она была обманчивой, не видно было даже крикливых чаек у моря, лишь ветер слегка ворошил песок и гнул прибрежную осоку. Всюду в окопах залегли немецкие солдаты. Они из пулеметных дзотов в прицелы всматривались в сторону леса. Зловеще поблескивали от лучей солнца каски на головах немцев, да по бокам оборонной линии стояли танки, вкопанные в песок, для отражения наступления.

Советское командование послало запрос с предложением сдаться без боя, во избежание бессмысленных потерь с обеих сторон, но получило жесткий отказ.

– Ну, что ж, – подытожил полковник, руководивший наступлением, – у них наступила безысходная агония. Будем тогда уничтожать!

Он дал команду артиллеристам: «Начинайте! Бейте по танкам, а далее за спиной эсэсовцев, чтобы не дать им уйти за баркасы, во-вторых, не подвергнуть разрушению построек рыбацкого поселка, что может привести к гибели мирных жителей».

Николай козырнул: «Все понял! Разрешите начинать!». Со словами: «Вперед, артиллерия! Приготовиться! Огонь по врагу – пли!», – начался последний штурм на земле ради дальнейшей мирной жизни.

Сначала в атаку пошла пехота, со стороны фашистской обороны в ответ последовал шквальный огонь из пулеметов и автоматов, артиллеристы посбивали башни с закопанных в песок танков, из них выпрыгивали немцы, ведущие огонь, и эсэсовцы лишились существенной поддержки в обороне.

Бой продолжался уже несколько часов, но штурмующая пехота не смогла продвинуться вперед – слишком опытны были немцы, и озлоблены до предела. Это на бумаге был подписан акт о капитуляции, а на деле все службы Гитлеровской Армии еще функционировали. Это напоминало спрута, у которого голову уже отрубили, а щупальца еще шевелились.

Ряды пехоты наступающих Советских частей были рядом. Временно было решено приостановить наступление, решили подумать. А тут, как нельзя кстати, подоспела рота морских десантников с кораблей, и это было большой подмогой. Танки применять не стали из-за мирного населения, решено было снять с брустверов артиллерийские расчеты и бросить их в атаку, на помощь пехоте. Вот тут-то Николаю пригодился его опыт, его служба в пехоте. Конечно, никому не хотелось погибать, особенно в последние дни войны, но жажда уничтожить врага, его последнее сопротивление была сильней. И не надо было никакой дополнительной агитации и мотивации, ее хватало с лихвой. Пламенную речь политрука, не весть откуда взявшегося, даже и не слушали, не до того было, да и без него все знали, что такое Победа, и как за нее они воюют уже долгих пять лет.

Наши солдаты бросились в решающую атаку. Как бы ни были сильны эсэсовцы, но в рукопашной схватке с моряками Балтийского флота они испытали страх. От крика: «Полундра! Вперед, в атаку!», – и яростных лиц моряков они готовы были зарыться в песок или бежать. Но бежать было некуда, позади их было бушующее море, и эсэсовцы дрогнули.

Русские стали кричать: «Хенде Хох! Руки вверх! Сдавайтесь, оружие бросать в придорожные канавы!».

Так закончилось последнее сражение со сломленными в конец фашистами. Уже вечерело, сгущались сумерки, Николай вытер пот со лба и огляделся вокруг. Все поле боя было усеяно трупами русских и немецких солдат. До сознания его стало доходить: «А ведь я остался жив, слава тебе, Господи!».

Вдруг до него донеслось: «Микола, ты что ли?» – к нему спешил боец из пехоты, – «Кого я бачу! Жив, курилка!». Николай узнал в нем бойца Степанчука, с которым они когда-то вместе служили в пехоте. Они обнялись, радуясь встрече и тому, что остались в живых.

– Как дела? – спросил Николай.

Но Степанчук вдруг встрепенулся и короткой автоматной очередью стрельнул куда-то мимо Николая и проговорил:

– Хорошо, что я увидел вовремя немца недобитого, который целился в нас с тобой, сейчас бы нас уже не было в живых, вовремя я его пришил, на секунду раньше.

– Какого фашиста, где? – удивился Коля.

– Да вон того! – Степанчук указал на окоп поблизости, где лежал упавший на лафет пулемета, фашист. – Так что с тебя причитается, твои фронтовые сто грамм передашь мне. А ты, небось, струхнул?

– Да нет, свою жизнь за правое дело не грех отдать, но, конечно, не в последний день войны. Заглядывай на ужин, свои люди, сочтемся! У меня есть бутылочка в рюкзаке, так что выпьем за нашу Победу.

– Вот и хорошо, а у меня найдется кусок сала и крепкий табак, самосад.

Уже стало смеркаться, конвоиры сгоняли в кучу сдавшихся немцев, гнали их в загоны.

Вечером, постелив бушлат на траве, друзья присели поужинать. Отметили Победу в сегодняшнем бою, вспомнили былое, шутили, смеялись. Вспомнили и сегодняшний случай, как Степанчук спас их обоих от шальной пули немца в конце боя.

Степанчук пошутил: «Так что помни, русак, своих друзей хохлов». Проходивший мимо старый боец-артиллерист заметил: «Русак, хохол, – ребята, это без разницы, мы все – одно целое и Победа у нас одна на всех!».

На прощанье Николай и Иван обнялись, распрощались, пожелали друг другу мирной жизни и счастья.

Утром, проснувшись, Николай позавтракал и отпросился у командира, чтобы сходить на позиции, где вчера проходил последний бой.

– Зачем тебе туда идти? – спросил командир.

– Хочу посмотреть результаты стрельбы из нашего орудия, как мы сбили башни с танков, как метко мы стреляли.

– Хорошо, иди, но будь осторожен!

Он отправился прямиком через лесок к месту вчерашнего боя. Кругом стояла непривычная тишина, в воздухе чувствовался запах гари. Стоял конец мая, щебетали птицы, зацветали весенние цветы.

И вот перед глазами Николая открылась линия обороны эсэсовцев, место вчерашнего боя. Вечером, когда кончился бой и большинство немцев сдались, трудно было что-то разглядеть и понять, все скрыла ночная темнота. А сейчас было еще очень рано, и нога человека не ступала на место боевых действий. Картина была ужасающая, лежало очень много погибших солдат с обоих сторон. Кругом стояла тишина, и от этой тишины брала оторопь.

Здесь Николай увидел идущего к нему Ивана Степанчука. Они поприветствовали друг друга, и Степанчук сказал:

– Я подумал, вот ты, Николай, обязательно придешь считать немцев, захочешь, как и я, посмотреть на поле боя днем. – Он был настроен на шутливый лад. – Давай побачим поле боя вместе.

Степанюк шутканул: «Я тут одного фашиста побачив, под елкой без штанов, погляди, его отсюда видно». Они увидели невдалеке под елкой лежавшего немца с автоматом. Но, что самое интересное, с него упали штаны, и он светил голой жопой, как луна в ясную ночь.

Николай тоже пошутил: «А может, от натуженной злобы у него лопнул ремень и упали штаны? Но автомат так и не бросил, чтобы застегнуть штаны».

Они оба засмеялись. Но тут их внимание привлекло одно интересное событие. Мирные жители поселка повылазили из своих укрытий и стали жить своей повседневной жизнью. Непоседливые детишки выбегали на траншеи, подвергая свои жизни опасности, ведь кругом все было напичкано оружием. Николай прислушался, о чем говорят люди, говорили на русском и латышском языках. Также он заметил, что некоторые пацаны, что постарше, подходят к трупам немцев и переворачивают их, труппы русских они не трогают, понимают, что за это им влетит от русских. Откручивали значки, кресты, снимали часы, если попадалась банка тушенки, хлеб, забирали себе.

Но, в основном, они срезали погоны с гимнастерок немцев и прибивали их на дверь, которую прислонили к дереву. Каждый старался срезать побольше погон, устроили соревнование между собой. Николай спросил у мальчишек, зачем они это делают.

– А просто так, они много плохого нам сделали, отнимали еду, хотя ее самим не хватало, говорили, что потом отдадут, когда победят. – Они рассуждали по-взрослому, война их научила этому.

Откуда ни возьмись, появилась женщина и визгливым голосом, сверкая глазами, заорала на пацанов:

– Алдис, Алексей, а ну ка по домам! Вам что, жить надоело, здесь столько оружия, танков!

Один непослушный пацан показал ей на пальцах козу, и все засмеялись.

– Ах вы, паршивцы, ты еще дерзишь мне!

Но пацаны не стали ждать ее наказания и со смехом разбежались по сторонам.

– Вот шалопаи, – возмутился Иван, – не понимают, что со смертью играют. Пацаны-то пацаны, но ребятки с умом это делают, посрезали погоны, забрали все знаки отличия и значки, то есть лишили их всех званий и достоинств. На том свете они им не нужны будут! – Иван даже похвалил пацанов за эти безобидные действия.

Николай с Иваном продолжили осмотр места сражения. Взгляд Николая остановился на убитом немецком офицере. Он подошел поближе присмотрелся к его рангу, на вид ему было лет 40, рыжеволосый. Он лежал на спине, было видно, что выстрелил себе в висок из дамского пистолета, который лежал рядом. Это был дамский пистолет с перламутровой ручкой.

Тут же лежали карманные часы, выпавшие при падении из кармана. Николай показал Ивану: «Смотри, звание штурмбанфюрер, в чине майора».

Иван предложил Николаю поделить найденные трофеи. Степанчук взял себе пистолет, а Николаю подал карманные часы. Николай взял часы, нажал на кнопку, крышка с мелодичным звоном открылась, и он увидел циферблат с римскими цифрами. Часы были на серебряной цепочке, они показывали точное время.

На ручке пистолете была гравировка: «1 июня 1941 г. Марта», – понятно, месяц начала войны, – «Любимый, иди, во славу Германии и Фюрера, возвращайся с Победой». Эсэсовцы не могли вернуться домой побежденными, поэтому пустил себе пулю, а мог бы сдаться, отсидел бы и вернулся, но так поступали простые солдаты, а не эсэсовцы. Они считали себя высшей расой, с голубой кровью, арийцами. Они были преданы Гитлеру, нацизму и одурманены пропагандой Гебельса.

Возвращение солдата с войны

Степанчук попрощался с Николаем и пошел к себе в часть, больше с Иваном им не довелось встретиться. Николай наблюдал, как бережно грузили на машину тела советских воинов, матросов, чтобы похоронить их в братской могиле. Фашистов бросали в большую вырытую канаву и делали это с пренебрежением. И уже по дороге в расположение своей части Николаю стало очень грустно. Он думал о том, что прошло пять долгих, мучительных лет, как немцы напали на нашу Родину. Сколько горя, страданий, убитых людей! Чего эти немцы добились в итоге? Зачем они напали? Победа досталась Красной Армии, но какой ценой? Вот и сам Николай лишился любимой девушки, ее отняла у него война. Ему вспомнилось гадание цыганки, ее пророчество оказалось правильным.

В один из дней Николай получил увольнительную и решил побродить по прибрежной морской зоне, где располагались рыбацкие поселки. Ему было интересно, как после войны живет народ, чем дышит, как восстанавливаются рыбацкие хозяйства. Он хотел что-то купить для себя в магазине: нитки, иголки, бритву для бритья, папиросы. Купив все, что наметил, он решил прогуляться вдоль моря, подышать морским воздухом. Николай шел вдоль моря, мимо перевернутых рыболовецких баркасов летали крикливые чайки.

Рядом с морем стоял ровный сосновый лес. Взгляд Николая привлек немец, вышедший из леса, в руках которого был автомат. Он направился к рыбакам, что смолили баркас. Рыбаки, увидев немца, тревожно соскочили, встали в полный рост, стали ждать его приближения. Никто не знал, что у него на уме. Немец вытащил из кармана белый платок и стал махать им. Без перевода было ясно, что он сдается. Подойдя, он бросил автомат на землю и сдался. Рыбаки взяли инициативу в свои руки и погнали немца в поселок, прихватив автомат.

Николай с интересом наблюдал за ситуацией, присматриваясь к немцу. Это был эсэсовец, в черной форме, лет 25, высокий, стройный, но с очень бледным, исхудавшим лицом. Немца привели на центральную площадь поселка, где собрался народ. Один горластый мужик на русском языке прокричал: «Мы должны решить, жить этому фашисту или нет».

Люди в толпе загалдели, зашушукались, и это смахивало на самосуд – подумал Николай. Его следовало бы сдать в спец, комендатуру, – хотел вступиться он за немца. Но главный гарлопан не дал ему это сделать, а снова закричал: «Кто за то, чтобы этот немец остался в живых, поднимите руки! Кто против, тоже поднимите руки!».

За то, чтобы его расстрелять, поднято рук было больше. Гарлопан сам взял автомат в руки и велел немцу встать около дерева. Все это время немец озирался на толпу, он верил в то, что ему оставят жизнь, но он не проронил ни слова. Автоматная очередь сразила его наповал, и он упал, как подкошенный. В толпе ойкнула женщина и громко заплакала.

С явным опозданием прибежал разгоряченный мужчина, начальник местной администрации. Он сразу же закричал на рыбака, убившего немца:

– Ты что занимаешься самосудом, кто дал тебе такое право? Надо проверить еще, как ты сам воевал и где воевал, и мы это сделаем.

Николай поддержал начальника: «Ты накажи этого самосуда, он не прав был!»

– Ладно, солдатик, иди-ка ты своей дорогой, людей тоже можно понять, настрадались они, озлобились.

Николай покидал это лобное место со смешанным чувством, в голове вертелась мысль: наконец-то пришло возмездие, но людей было жаль. А вообще ему хотелось вернуться на Родину, домой, ведь война уже давно закончилась, и он захотел как можно быстрее демобилизоваться и обнять своих близких и родных.

Глава 4

Радость со слезами на глазах

Родные просторы

После победы над фашисткой Германией прошло три года. Шел 1948 год. По окончании войны Николай по особому указанию тов. Сталина был оставлен на службу под Либавой.

И вот, наконец-то, пришел долгожданный приказ о демобилизации. Николай быстро собрал солдатский вещмешок, забросил его за спину, сердечно распрощался с однополчанами, солдатами и отправился на станцию, откуда надумал вернуться в родные места. Были предложения остаться на службе, поселиться в других местах нашей необъятной Родины. Но решение было принято твердо, раз и навсегда. Николай любил шутить по этому поводу: «Соломенная крыша своего родного дома тянет меня». К тому же, старший брат Егор в своих письмах звал его настойчиво в свое село.

Брат вернулся сразу после Победы не один, а привез с собой жену Марию, которая была родом из Рязани. Они служили вместе под Москвой. Мария была в звании старшего лейтенанта, а Егор остался старшиной. Самое главное, писал Егор, недавно у них родилась дочка Аннушка, и они счастливы. Также брат сообщил, что он уже почти закончил строительство добротного пятистенного дома на берегу Навли. Егор предложил и Николаю последовать его примеру, а сначала временно пожить у него.

Попрощавшись с сослуживцами, Николай быстро запрыгнул на ближайший товарняк, идущий в его сторону, и понесла его судьба в родные, милые места. Вид у него был бравый, ранение почти не тревожило, ныло, только если Коля очень расстраивался. На гимнастерке поблескивали и звенели медали за взятие и освобождение разных городов. Больших наград у него не было, но Николай отлично понимал: его вклад в общее дело победы над врагом был очень весомым. Именно они, Солдаты Красной Армии, обеспечили победу над врагом!!! На руке у него поблескивали трофейные наручные часы, которые Николай снял с убитого немца в память о Великом бое под Кенигсбергом. С этим немцем они оказались в смертельной схватке, но Николай все же одержал победу над ним. Впоследствии эти часы ему сослужат не очень хорошую службу, но об этом позже…

В мыслях обо все этом Николай не заметил, как доехал до станции «Навля» Брянской области. Дальнейший его путь, а это почти 40 километров, лежал через лес пешком. Он зашагал по знакомым до боли местам с чувством победителя, возвращающегося после долгой войны, чувствуя каждой клеточкой своего бытия родную природу, родные места. Вокруг бушевал весенней природой май. Лес стоял в весеннем убранстве, зеленели луга, пели птицы на все голоса, цвела черемуха.

Николай шагал очень быстро, он хотел прийти засветло в Глинное, останавливаясь лишь затем, чтобы попить чистой ключевой воды, перекурить, да немного перекусить. Так миновал он с детства знакомые Алексеевку, Салтановку, Заложье. По дороге вспоминалось, как провожал брата Егора на войну. Как с любимой девушкой Олей познакомились. Вспоминалась короткая последняя встреча, как на привокзальной площади они с Олей попросили погадать старую цыганку. Та нагадала Николаю о скорой потере любимой, тогда они не могли в это поверить, и быстро забыли об этом. Но цыганка оказалась, к сожалению, права. Ольгу и ее отца полицаи зверски убили по приказу немецкого командования за то, что они указали группе окружённых партизан тропу в непроходимом болоте, через которую те смогли выбраться. Николай горько переживал это сообщение и старался не думать об этом, так как рана от этого начинала ныть. Только с Олей он видел себя счастливым, мечтал о семье, детишках… Но не судьба, и это нужно было принять.

Прошел через Заложье: село было разрушено, завалено какой-то немецкой разрушенной военной техникой. Все было мрачно и безлюдно. Лишь река Навля поблескивала на солнце, неся свои весенние бурные воды в море. Узкий мостик через речку да кое-где строящиеся дома говорили о том, что здесь началась мирная жизнь. По дороге к селу, вдалеке, у старого дуба Николай вдруг увидел двух девушек, работающих на поле. По мере приближения они заметили его и, приложив руку ко лбу, стали всматриваться в подходящего солдата.

Увидев девушек, работающих в поле, Николай решил подойти к ним. Приближаясь, он видел, как они стараются узнать его, подавшись вперед, будто желая броситься в объятия. Одна из них охнула:

– О, Господи! Да ведь это же Коля Булкин!

Узнал ее и Николай: это была Алена, младшая сестра его матери, то есть его родная тетя, хоть и старше его всего лишь на пять лет.

– Да, это я, девоньки! Как видите, в целости и сохранности, собственной персоной пожаловал в родные края.

И полилась печальная беседа со слезами и радостью в глазах. Николай коротко рассказал о том, как он прошел войну, о ранении, ответил на все вопросы женские:

– Почему поздно возвращаюсь, на это есть причина, девушки. Так нужно было – я выполнял специальный приказ товарища Сталина. Поэтому и задержался после войны на целых три года.

В разговор вступила вторая девушка:

– А почему у тебя на груди наград мало?

– А, остальные награды у меня в сумке, уж больно тяжело носить все, – коротко пошутил Коля. – А ты кто такая? Что-то я тебя не признал.

– Не признал, – засмеялась девушка, – да Алдонья я, Колмогорова, а Алена – лучшая подруга моя: мы с ней всю войну вместе были, стали очень близкими. Нас немцы угнали в Германию, и мы там работали на фабрике. Немцы сожгли наше село, а мы бежали в лес, в убежище к речке Неруссе; нас схватили, кто бежал последним, а многие раньше ушли. Согнали нас в кучу, выбрали тех, кто помоложе да покрепче, и погнали в Германию работать на немцев. Работали на кондитерской фабрике, по 14–15 часов в сутки. Нас кормили, не обижали. После взятия Берлина и победы мы вернулись в свои края. Вернулись к развалинам и хаосу. Сейчас всем очень тяжело, мало мужчин в деревне, но все равно все потихоньку начинают строиться и возрождать свои дома. Начинает возрождаться село, – продолжала Алдонья, сельское хозяйство: сажают пшеницу, рожь, картошку. Вот сегодня мы получили наряд

– полоть лен. Сорняков больно много, намаялись, не разгибая спины весь день, а к вечеру приедет председатель с проверкой.

– А кто в председателях сейчас? – поинтересовался Николай.

– Да Гришка Попик, строгий такой, в очках.

– Да, он всегда был служивый. Но, как говорится, была бы спина, а дубина всегда найдется. Расскажите мне лучше, как там мои родственники, все ли целы после войны?

Алена как-то опустила голову:

– Отец твой, Коля, погиб на войне – была на него похоронка.

– А мамка?

– Мать твоя, Ефросинья, вернулась, но вся больная, надорвалась она от тяжкого труда на чужбине, где-то на Украине; сейчас живет с Егором. Последнее время слегла. Плохо себя чувствует, но очень ждет тебя. Сестер твоих, Клаву и Веру, брат Егор пристроил в приют, где-то в Подмосковье. Сестра моя, твоя тетка Ольга, вернулась с эвакуации живой и невредимой, я живу с ней, и мы строим себе домик. Остальное все узнаешь от своих, иди, ждут тебя твои родные, а мы пойдем, освежимся, искупаемся.

И она махнула рукой в сторону реки Навли, которая на фоне яркого солнца серебрилась и звала к себе. Николай засмотрелся на прекрасное стройное тело Алдоньи, которое манило, влекло к себе, на девичьи упругие груди, ловя себя на том, что природа влечет молодого мужчину к девушкам, что жизнь только начинается. И он, попрощавшись, с радостью зашагал в сторону деревни. Вслед Алдонья крикнула:

– Иди, герой, а девок в селе хватает, еще и выбирать будешь!

По мере приближения к селу Николай все отчетливее различал местность: попадалась разбитая техника, сгоревшие останки труб, печки, и только кое-где выросли новые дома. Уже перед самым селом встретилась громыхающая телега, на ней восседал крепкий мужик. Николай узнал в нем Гришку Попика, нынешнего председателя. Поравнявшись с Николаем, телега остановилась. Гришка, прищурившись, всматривался, наконец, признав, подал руку, обнял и начал крутить цигарку:

– Ну, значит, Николай Булкин. Пришел с войны, отвоевался, значит. Героем вернулся иль как? Что-то медалей маловато.

– Все нормально, а медалей достаточно, с меня хватит! А поевать пришлось,

и задержался не по своей воле, а выполнял специальное поручение. А вы где воевали? Я смотрю, вы и сейчас в начальниках.

– Ну, где я воевал, я тебе в следующий раз расскажу, так как тороплюсь – много работы. А председателем меня народ избрал, вот так-то. Долго гулять не придется: нужны рабочие руки, так что устраивайся, делай свои дела, и я жду тебя на наряде с утра. Работу мы тебе подыщем, не беспокойся.

Гришка гаркнул на коня, телега тронулась и затарахтела по бездорожью.

Николай зашагал дальше уже по деревне. Село являло собой жалкое зрелище: кругом собраны огромные кучи мусора, то тут, то там раздавался стук топоров. Люди – в основном, женщины, но видел он и мужчин, покалеченных войной, без руки или без ноги. Только в центре села Николай остановился, огляделся вокруг. На этом месте была церковь Пресвятой Богородицы, здесь же неподалеку была церковно-приходская школа, и небольшое поместье батюшки Александра, где он жил с матушкой Дарьей и дочерью Ольгой. Церковь была полностью разбита от прямого попадания немецкого снаряда: обломки кирпичей были сложены в огромную кучу, на месте дома батюшки лежали обгорелые бревна, да торчала печная труба. В центре, как памятник разбоя и кощунства, стоял колокол, от удара о землю и пожара он раскололся, и лишь обгоревшая старославянская надпись на нем напоминала о его мелодичном звоне, разносившемся далеко за пределы села. Это все дело рук извергов-фашистов, посягнувших на святыню русских людей, но сломить русский народ и победить при всей их мощи им так и не удалось.

Дом, милый дом

Николай обратил внимание на цветущий вишневый сад, который благоухал своим неповторимым ароматом, и снова нахлынуло чувство потери, сжалось сердце, но он быстро взял себя в руки и стал осматривать вишни. Сад, как и полагается, расцвел – здесь цвели вишня, черемуха, сирень, яблоня – и напоминал райский уголок. Он невольно представил Олю, как, взявшись за руки, они бегали по этому цветущему саду, целовались и признавались друг другу в любви. И вдруг ему почудилось, будто где-то рядом, из-за кустов Оля манит и зовет его к себе, он ясно увидел ее лицо, подался вперед, но видение исчезло. Коля подумал, что ее душа приходит сюда – надо почаще будет сюда приходить. Ему предстояло навестить могилы Оли и ее отца, привести их в порядок. Николай вздохнул полной грудью, подтянул ремень, поправил гимнастерку и зашагал к дому Егора.

Уже издали он увидел в родовой ложбине новый недостроенный пятистенный дом. Перед домом в тенечке под уцелевшей чудом яблоней на скамейке сидела молодая темноволосая женщина. Она качала колыбельку с ребенком, подвешенную к яблоне, и что-то напевала. Николай незаметно подошел к калитке и бодро поздоровался; женщина повернулась и внимательно стала смотреть на него.

– Добрый вечер! – отозвалась хозяйка дома. – И кто же ты будешь? – спросила она, сверля его своими черными пронзительными глазами. – Уж не Коля ли?

– Да, я Николай. Прибыл, хотя и с большим опозданием, с фронта. А Вы Мария, как я понял, жена Егора?

– Да, она самая.

Они по-родственному обнялись и поцеловались.

– Посмотри, пожалуйста, за ребенком, я позову маму: она хворает, лежит все, каждый день ждет тебя.

Через несколько минут на крыльцо с трудом вышла Ефросинья, мама Коли. Как и в старые времена, одета она была домотканую кофту с юбкой, на голове был платок в горошек. Очень сильно постарела и сдала за эти военные годы. Они бросились в объятия друг к другу, рыдая, мама благодарила Бога за эту встречу с сыном и за то, что она все же дождалась его живой. У Николая сердце сжалось от встречи с матерью, он очень был счастлив и радовался, увидев ее живой. Мария попросила приглядеть за Анечкой, а сама побежала, чтобы сообщить эту радостную весть Егору. Остались мать с сыном вдвоем, и сидя на скамейке расспрашивали друг друга о том, как пережили тяжелые годы войны вдали друг от друга. Сын поведал матери вкратце о том, как и где воевал, о своем ранении, о госпитале, что пришлось после войны еще нести службу по приказу тов. Сталина. Николай подытожил: «Но, слава Богу, остался жив, здоров, не считая ранения. Руки, ноги, голова на месте. И вот я вернулся и намерен бросить якорь в родном селе».

Мать поведала ему о себе: о том, как она тяжело жила в годы войны, пришлось батрачить в Западной Украине, и здоровье оставила там:

– Когда наши освободили Украину, мы и вернулись домой, на Родину. Жить было негде – сразу стали строиться; тяжелая это работа для нас, баб и стариков, но что поделаешь, ведь все уничтожили фашисты проклятые. Хорошо, что Егорушка с Марусей вернулись пораньше, а то я не знаю, что бы со мной было.

– Ладно, – успокоил мать Коля, – все будет хорошо, мы еще поживем, а ты внуков понянчишь, вот увидишь. Расскажи мне об отце, что тебе известно о нем?

– Отец твой Никита так и сгинул на войне, не увидел героев-сыновей: Жалко его очень – не повезло ему. Ну что ж, на все Воля Божья, такова, наверное, его участь. Пришла на него похоронка не так давно. Похоронен где-то в Польше в братской могиле. Егор позже собирается отыскать и съездить обязательно на братскую могилу.

– А где сейчас сестры Клава и Вера?

– Да, доченьки тоже маялись в войну, где ни попадя скитались, но, слава Богу, вернулись живые домой. Жить и приглядывать за ними я уже не в силах, и Егор определил их в детский дом в Подмосковье как несовершеннолетних. Ты, может быть, с ними встретишься, а вот я, наверное, не увижу своих кровиночек. – и она горько зарыдала.

Николай стал ее успокаивать и утешать, и в этот момент во двор быстрым шагом вошел Егор с женой. Братья обнялись горячо и похлопали друг друга по спине.

– Здорово, брат! – радовался Егор, – как я рад встрече с тобой. Наконец-то вернулся, мы уже заждались все тебя. Я тебе писал, но ты, лентяй, отвечал мне совсем редко, а может, и письма не доходили.

Мать радостно наблюдала за разговором братьев и счастливо улыбалась. Маруся хлопотала с проснувшейся Анечкой, и за ширмой стала ее кормить грудью.

Ну ладно, соловья баснями не кормят – нужно помыться с дороги, переодеться, – и Егор достал Николаю свежее белье.

Притащил два ведра холодной воды с колодца, и братья стали шумно поливать друг друга и мыться. Маруся, уложив заснувшего ребенка, засуетилась на кухне. Егор вытащил самодельный стол из дома, установил его под яблоней, и они уселись за него. Егор поставил на стол пол-литра хорошей водочки, припасенной заранее в ожидании Николая.

– Гоп – треп калошами, ни коровы нет, ни лошади, не гогочет, не ревет – меня горе не берет. – Вспомнил Егор одну из любимых частушек Николая в юности, и они оба рассмеялись.

– Да не такие уж мы бедные, – вступила в разговор мать, – Егорушка молодец, много работает, и все у него ладится. Бери с него пример и ты, Колюшка, заводи семью, строй себе дом, обживайся.

– Да, конечно, мать, всему свое время, все и у меня будет, но дайте мне время. Маруся тем временем спешила и подавала на стол. Принесла свежеиспеченный хлеб, квашеную капусту, сало знаменитое, приготовленное по собственному рецепту, свежий зеленый лучок, редиску с огорода. Сварила картошечки горячей с укропчиком и чесночком, отчего аромат пошел такой, что Николай сладко причмокнул – давно не было такого застолья в кругу родных и близких для него людей.

– Ну что ж, братец, с возвращением тебя, родной наш! Слава Богу, что остались живы, победили врага, разгромили его, – они чокнулись и выпили. – А теперь, Коля, расскажи немного о том, как воевал, что пережил: скинь все

с души, и легче станет.

– Нет, ты, как старший брат, начни и расскажи о себе первым.

– Ну хорошо, после мобилизации я был командирован на службу в Москву в противовоздушную оборону – в ПВО. Немецкая авиация оголтело и рьяно делала налеты на столицу. Я прошел быстрые курсы, служил в зенитном подразделении. Дослужился до звания старшины. По ночам, особенно в 1941–1942 годах, немецкая авиация прорывалась в небо над столицей. Порой небо было усыпано фашистскими стервятниками со свастикой на крыльях.

Так вот, мы, еще зеленые бойцы, из своих сорокопяток прореживали небо от них – стреляли на поражение. Вой сирен, прожектора, хлопанье зениток и горящие самолеты.

– А где же наша авиация была, почему допускали их близко к столице?

– Наша авиация встречала их, конечно, просеивала, но в первые годы войны силы в небе были неравные: у немцев было явное превосходство. В последующие годы ситуация поменялась, и немецкие силы все реже и реже могли прорваться к Москве – наши их не подпускали близко. Ранен я не был, хотя часто был на волосок от смерти, но, видно, судьба была со мной и защищала меня от смерти.

– Ну а где ты со своей женой познакомился?

– Она тоже служила в войсках ПВО, сначала у нее были дирижабли, противовоздушные шары, а позже она вступила в зенитчики: воевали вместе, она дослужилась до звания старшего лейтенанта. Я встретил свою Машеньку, свою любовь. Война войной, а жизнь продолжается, и вот мы вместе, и у нас есть доченька.

Они подняли рюмки и стоя выпили за Победу, как полагается.

– А теперь, братец, я хочу послушать тебя.

Николай поведал Егору обо всем, через что он прошел, что испытал все тяготы войны на своей шкуре: и лагерь, и ранение, и преследование Тоньки-пулеметчицы, о том, что она убила огромное количество мирных жителей, и обо всем, что накипело за время войны.

Николай закурил самокрутку и поведал Егору следующее:

– Сначала я работал на коммуну здесь, в селе, на полях целое лето. Затем мне предложили вступить в партизанский отряд «Смерть фашистским оккупантам». Я дал согласие, так как хотел на фронт. Перед отходом в лес я передал двух наших лошадей партизанам, а сам решил на денек задержаться

– проститься с любимой девушкой. Но о лошадях, переданных партизанам, прознал Леха Колтун. Уже перед самым уходом в лес он меня и накрыл с нарядом немцев. Меня арестовали по подозрению в связях с партизанами, вместе со мной были арестованы еще несколько односельчан, среди них и Митя Логунов.

– Митя? – переспросил Егор, – а он сейчас здесь, в деревне, вернулся твой ДРУГ.

– Да? – Николай очень обрадовался сообщению брата. – Вот как, значит, жив, курилка!

– Вернулся домой с девушкой, бравый парень, держится молодцом!

– Дальше нас направили в Локоть через Кокоревку, а сопровождали нас мадьяры. Шли через лес, и здесь мы уцелели только чудом, потому что по пути нас заставили тащить бороны, чтобы разминировать дороги. Некоторые подорвались.

Пригнали нас в Локоть, загнали в бывшие царские конюшни, которые были переоборудованы в лагерь для военнопленных, инакомыслящих и подозреваемых в связях с партизанами. Много мы там повидали, много всего натерпелись. Гоняли нас на черные работы, кормили впроголодь. Зимой вспыхнул тиф, унес очень много жизней. Мы с Митей выстояли, но силы были на пределе.

Была на службе у немцев одна русская баба, Тонька-пулеметчица, о ней особый долгий разговор, так вот, она уговаривала меня перейти на сторону немцев: сохранить свою жизнь и стать ее любовником. Мне было тошно от ее слов: я лучше погибну, чем даже мысль об этом допущу. «Родину свою я не предам», – так я открыто говорил всем. Немцы выносили приговор, а она уводила в лес на канаву и из пулемета стреляла ни в чем неповинных людей. Вот такая стерва была! Я еще не оставил мысль найти ее и рассчитаться с ней.

Однажды выпал случай: по приказу и желанию этой Тоньки нас Митей направили за яблоневыми дровами для бани, чтобы немцы поразвлеклись под Рождество. Мы решили с Митей, что это наш шанс, и мы разработали план побега. Переживали тогда только об одном: только бы немцы не передумали, так как была помехой сильная метель. Конвоировать нас отправили наших односельчан, Тараса Лазутина и его сына Семена. В общем, удалось мне с этим Семеном договориться, чтобы он промахнулся, стреляя в меня после побега. В обмен на это я обещал не рассказывать о его измене. Тарас был в ярости, стрелял и тяжело ранил Митю. Они подумали, что убили нас, но проверить помешала усилившаяся пурга, и, чтобы не заблудиться в такую сильную метель, они спешно уехали.

После этого я немного подлечился и окреп, какое-то время жил в берлоге в лесу. Затем я прильнул к партизанскому отряду «Смерть фашистским оккупантам». В начале 1943-го, когда мы участвовали в совместной с Белорусскими партизанами в совместной операции против немцев. Фашистам удалось расколоть нас на два фронта, и я попал в Белорусский отряд, где я партизанил какое-то время.

Потом мы соединились с фронтом и вошли в состав регулярных советских войск. Наступали на Запад: освободили Белоруссию, вступили в Прибалтику. Сначала я воевал в пехоте: ходил в атаки, в разведку, брал языков. Затем в Прибалтике был переведен в артиллерию, о чем я и мечтал. Освободили город Кенигсберг.

Враг был там силен. Мы из своей гаубицы обстреливали дорогу Кенигсберг-Паланга, чтобы немцы не смогли доставлять по ней оружие и подкрепление. Противник был в ярости, и ответным огнем он ударил по нашей гаубице. В том бою был ранен и сильно контужен: сквозное проникающее ранение, осколок под сердцем, пуля навылет. Врачам пришлось бороться за мою жизнь, после чего мне сказали, что я родился в рубашке – пуля прошла в 1 мм от сердца. Месяц я провел в госпитале.

В самом конце войны успел повоевать под Любавой, где принял участие в окончательном уничтожении «Курляндской группировки». Затем два года служил в Прибалтике.

И вот, наконец-то, я демобилизовался. Имею награды «За освобождение Белоруссии», «За взятие Кенигсберга», «За отвагу», «За уничтожение Курляндской группировки» и другие.

Братья засиделись допоздна, но Егору нужно было рано вставать на работу – он пожелал Коле спокойной ночи и пошёл спать. Маша постелила Николаю в горнице, и, пожелав доброй ночи, тоже ушла отдыхать. Вдруг Николай услышал громкий стук в окно в горнице, где горела лампа. Он пошел в сени, открыл затвор. Темнота скрывала гостя, но по голосу Коля понял, что это Митя Логунов. Они обнялись, сердечно приветствуя друг друга, и долго стояли так – им было о чем подумать в это время. Затем Николай пригласил друга в комнату, но предупредил, что все спят. В итоге друзья приняли решение идти на посиделки, где проходит по вечерам гуляние, играет гармошка. По пути они поведали друг другу о своем военном пути с тех пор, как судьба развела их.

– Ну а ты, дружок, женился, говорят, привез себе кралю из города? – спросил Николай.

– Да, это так. Хорошая девка, что надо. Сейчас она дома по хозяйству занимается, ну а мы с тобой здесь отдохнем, посмотрим на здешних деревенских девок, да и определим, чьи лучше, не так ли? – то ли шутя, то ли всерьез бросил Митя.

Они подошли к площадке, вошли в самый круг, и Николай затянул: «Как родная меня мать провожала-аза, тут и вся моя родня набежала…». Откуда ни возьмись, подбежала первая Машка-коза, неизменная его подруга детства:

– Коленька, привет! Кого же я вижу! Неужели ты вернулся?! Как я рада! – посыпался град вопросов, на которые Николай старался отвечать с юмором и задоринкой.

Она увела его в круг – сплясать, как бывало раньше, и они пустились в пляс. Так началась у Николая новая жизнь, была она с оттенком разгула и пустого времяпровождения.

Проснувшись ближе к полудню, Николай почувствовал непривычную тяжесть в голове: выпил он вчера немало. Егор был на работе. Маша на кухне гремела посудой и разговаривала с дочкой. В другой комнате слышались стоны и бормотанье матери: боли были такие, что она очень страдала – это вызывало жалость и боль в сердце сына. В сознании постепенно выстраивалась картина их с Митей похода на гулянье. Вспомнилась встреча с Семеном Логутиным, который пришел со своей невестой Еленой Ковалевой; на нем блестели погоны лейтенанта. Видно, на войне был командиром. Он волчком крутился вокруг яркой рыжеволосой Елены и заглядывал ей прямо в глаза. Увидев Николая, он сделал вид, что обрадовался этой встрече, и даже подошел и хотел потрогать медали на гимнастерке, но Николай отстранил его руку.

Семен начал разговор первым:

– Ну что, герой, вернулся с войны с медалями, я смотрю.

– Да, я пороху понюхал и воевал честно за свою Родину. Да и ты, я вижу, время даром не терял: погоны офицера имеешь, сумел перестроиться быстро. Ну и скажи, где было лучше с полицаями или в Красной Армии?

– Ну зачем же так сразу, Николай, время было трудное, и чтобы выжить, каждый приспосабливался, как мог.

– Да, видно, в вашем роду такие: и вашим, и нашим, примкнем к тем, чья в конце возьмет. А мы свою душу дьяволу не продаем, и воевали против фашистов.

Семен достал кисет, нервно скрутил сигару, угостил Николая, они молча курили, думая каждый о своем. Видно было, как Семен нервничал, и руки его дрожали:

– Я, Коля, потом свой долг честно отдал: прошел штрафной батальон, испытал все тяготы и ужасы войны. В итоге дослужился до лейтенанта, и имею награды, так что не надо со мной так сурово. Ты, по нашему с тобой

уговору, не рассказывай никому о нашей службе в штабе полиции, ведь я спас тогда тебе жизнь – иначе бы ты тут не стоял передо мной. И о моем отце тоже молчи, он старый, больной, и свое в жизни тоже получил. Уговор наш давай будем соблюдать, и не будем нарушать.

После этого разговора у Николая образовался неприятный осадок на душе, как будто кто-то запятнал его честь, но он решил все обдумать. Он также вспомнил, что после разговора он решил принять участие в состязании по вольной борьбе. Парни сходились в центре круга и под ободряющие возгласы боролись. Победитель выходил в следующий круг. Сильных парней было немало, но Николай оказался победителем, уложив всех на лопатки. Только в заключительной схватке противник очень сильно противостоял ему, схватка была на равных, но Николаю все же удалось его уложить. От имени всех девушек Таня Фирсова преподнесла ему букетик полевых цветов.

– А ты молодец, силен будешь! – воскликнула бойко Таня.

Николай улыбнулся ей в ответ.

Вспомнив и прокрутив все в голове, Николай вскочил, по-армейски умылся холодной водой, побрился, сделал зарядку. Мать с невесткой поглядывали на него, улыбаясь, а потом спросили:

– Ну, как вчера погулял, встретился с друзьями, подругами?

– Да, конечно, мы с Митей ходили вчера на гуляние, повеселились от души. Кваска у вас не найдется, как бывало раньше, из березового сока – очень уж хочется.

Маруся с матерью переглянулись, засмеялись:

– Ну конечно же есть, а как же по-другому – Егор наш очень любит и жалует квасок.

Маруся открыла большой бачок, который накануне принес Егор из погреба, и зачерпнула ковш холодного кваса с пеной. Николай позавтракал тем, что подала ему Маруся, и решил прогуляться по окрестностям, обдумать свои важные дела.

Идя мимо дома Мити, он увидел его в палисаднике в обществе белокурой девушки. Он показывал ей на цветущее грушевое дерево и говорил, что на деревенском диалекте оно называется «дульня». К осени на этом дереве будет много-много дуль. Она задорно смеялась и старалась игриво ухватить его за волосы. Подойдя к калитке, Николай промолвил:

– Все заливаешь, дульня, эх ты, грамотей местный – «гоп-треп калошами». А девушка у тебя что надо. Где прихватил этот трофей?

– Пока ты воевать продолжал, я вот ее в любовный плен взял.

– Вы уже поженились?

– Да нет пока, куда нам спешить, еще поженимся, успеем.

Митя достал бутылку самогона:

– Давай похмелимся, браток, а то жабры горят.

– Нет, я не буду, попил квасу и, вот, пошел прогуляться.

– Тогда пойдем на речку сходим – искупаемся, рыбки поймаем, а вечером, как следует, посидим за столом.

– Слушай, а где ты работаешь, ведь ты уже давненько приехал?

Митя улыбнулся:

– Работа не волк, в лес не убежит! Это ярмо мы с тобой еще успеем на себя надеть, Коля, а пока гуляем!

И они отправились дружной компанией на речку. А поздним вечером, подкрепившись самогоном и позакусив жареной рыбкой, отправились в ночное пасти лошадей. Это было чудесное время, которое Николай особенно любил. Своих лошадей у людей почти не осталось. А в селе набрался целый табун. Колхозный конюх Бендас доверял парням и с удовольствием давал им нести ночной дозор за табуном. Парни, накатавшись верхом, загоняли табун на дальние покосы. Стреноженные кони, фыркая в ночной тьме и позванивая привязанными колокольчиками, с хрустом щипали свежую траву. Парни разводили большой костер на берегу реки и отрывались по полной. Играли в карты, пели песни, говорили о войне, мечтали о будущем. А поутру, помыв лошадей и искупавшись в теплой утренней речке, ребята гнали табун в село.

Так продолжалась жизнь Николая уже второй месяц. Егор уходил утром на работу в кузницу, а после – занимался делами по строительству дома. Разговаривали между собой мало: Егор был человеком молчаливым, особенно когда работал, он не любил бездельников, так как сам был очень трудолюбивым человеком.

По вечерам Николай ходил частенько на танцы, и когда он собирался, Егор косо посматривал в его сторону, бросая ему вдогонку:

– Что, опять гоп-треп калошами? Смотри, чтобы не получилось, как в басне: «Вот ты пела – это дело, так теперь иди пляши!».

Мать ласково улыбалась:

– Ну не брани его, Егор, не нагулялся он еще, да и невесту он себе пусть присмотрит, время для этого ему нужно. Успеет еще, наработается, была бы спина, а дубина всегда найдется.

Николай одевался тщательно, чистил обувь до блеска и, улыбаясь, уходил на вечер.

Но такая праздная жизнь долго не может продолжаться, и он с каждым днем все отчетливее это понимал. Да и Егор все суровей и суровей становился – ждал от брата новых, решительных действий. Все чаще стал встречаться председатель Гришка Поник, он недовольно глядел на Николая и иногда выговаривал ему:

– Ну и сколько ты собираешься отдыхать, лодыря гонять, нашел себе дружка Митьку, «сошлась компания порхатых», – любимая фраза Гришки. – А работу кто в колхозе будет делать? Ведь не хватает рабочих рук, особенно мужских. Девки вон ночь с вами гуляют, а утром спозаранку идут на работу в поле, а как же иначе – это жизнь.

Николай старался отделаться шуткой, но слова председателя все же наводили на раздумье. А здесь еще состоялась неприятная встреча и разговор с Алехой Колтуном, который, пройдя по дорогам войны, тоже вернулся в родное село. Коля слышал о нем, но свидеться пока не пришлось. И вот как-то на днях они столкнулись с ним на ростынях.

– Ах, вот еще один начальничек явился, – выдохнул ему в лицо Николай. Лешка от неожиданности отпрянул от него, прихрамывая на левую ногу.

– Что ж ты с фашистами не ушел? Ты же так перед ними выслуживался, наших плеткой хлестал, да и мне хорошо попало, помнится. Староста поганый! Сдавал наших немцам, а мы по твоей вине в лагерях были, многие расстреляны. Как же ты в глаза людям теперь смотреть-то будешь.

– Я отработал свое, и сейчас продолжаю работать в селе, не то что ты тунеядствуешь.

– Это ты про меня так? Да я тебя, гнида, удушу за эти слова. Я через всю войну прошел, освобождал города, воевал за родину против немцев. Да что тебе это рассказывать, мразь!

Николай плюнул сквозь зубы и быстро пошел прочь, махнув рукой. Потом вернулся и пошел на него с кулаками. Вокруг них собрались бабы в кружок. Одна, жена Алехи видно, подбежала, встала между ними и закричала на Николая.

– Остановись, что ты здесь самосуд устраиваешь, он не виноват, время было такое смутное. Отступись от него и иди своим путем, ради наших детей.

Тут откуда ни возьмись, Машка-коза подвернулась и увела Колю, успокаивая

– Да на кой он тебе сдался, марать руки будешь из-за него.

– Да и верно, что-то нервы сдали. Время рассудит ещё, увидим, – сквозь зубы, отстраняя Машку от себя, бросил Николай и пошел домой.

Эта новость быстро разлетелась по селу и стала вечером известна и Егору. Вечером у них состоялся серьезный разговор. Назрело… Егор после работы, выглядел мрачнее тучи. Маруся весело щебетала, накрывая на стол, подавая ужин, она старалась развеселить мужа, но Егор прервал ее на полуслове:

– Ладно, погоди ты с ужином… Его еще надо заслужить, – добавил он, глядя на брата. – Поговорить нам надо, Николай, серьезно, по душам.

– Давай поговорим, коль надо.

– Что это ты давеча за разборки устроил с Колтуном? Что ты на себя берешь и самосуд здесь устраиваешь? Кто тебе право давал, Николай?

– А все потому, что не место таким, как он, среди нас, он сдавал нас немцам, и по его вине расстреляны сотни людей. Я сам чудом остался жив, а с каким остервенением он хлестал плеткой, когда взяли меня. Меня, фронтовика, еще и тунеядцем обозвал, как такое можно простить ему!

Егор осадил его:

– Хватит геройствовать! Помолчи и послушай теперь ты меня.

Николай присмирел: он знал крутой характер брата.

– Если кому надо выдернуть ноги, то это твоему дружку – Митьке.

– А ему-то за что? – опешил Коля.

– А за то, что тунеядствует, бражничает, все веселится, не может успокоиться, и тебя к этому склоняет. Девку привез – не женится, продолжает баклуши бить, да она скоро сбежит от него, вот увидишь. А ты от него отваливайся – гусь свинье не товарищ – иначе он доведет тебя.

Что касается Лешки Колтуна, отстань от него, без тебя разберутся кому и где надо. Негоже фронтовику после победы устраивать разборки со всеми. Их таких после войны знаешь сколько, ты собираешься со всеми счеты сводить? Так и в тюрьму можно загреметь ненароком. А не послушаешь меня – ступай, куда хочешь, из моего дома.

– Ты меня гонишь из дома? И куда мне идти?

Повисла долгая пауза…

– Хорошо, – согласился Николай, – я послушаю тебя, своего старшего брата, но я хочу получить от тебя совет: что мне делать?

– Первое – брось дружбу с Митькой, перестань бражничать. Второе – иди к председателю и приступай трудиться: нужно восстанавливать село, работы очень много. И последнее – это найти хорошую девушку, жениться, построить дом, а там, глядишь, и детки пойдут. Я тебе не советую по-братски брать Машку-козу – с ней погулять, на танцы, а в жены она тебе не нужна. Вот мои советы брат тебе, а уж ты смотри и решай сам.

Николай как-то присмирел:

– Да я с тобой полностью согласен, Егор, спасибо за совет, я учту.

Сели за стол, Маруся, конечно, слышала весь разговор, но не встревала; она поняла, что нужно подавать ужин, и стала ставить на стол еще теплую картошку, свежие овощи, сало, нарезала хлеб.

– И правда, Коля, зачем тебе эта распутница Машка, кругом очень много и хороших девушек, – по-доброму вставила Маруся. – Скажем, чем тебе не пара Таня Фирсова – красивая, скромная, милая девушка, к тому же работящая и хозяйственная.

Усмехнувшись, она добавила:

– Ты что, не завоевал себе хорошей девки.

Прозрение

Эти слова так понравились Николаю, что он с тех пор часто стал их употреблять в своих выражениях.

После разговора с Егором, после тщательного анализа Николай как будто просветлел: он со следующего дня покончил с разгульной жизнью, у него появились мечты о будущем, он стал строить планы. И уже на следующей вечеринке он объявил Митьке о том, что с беззаботной жизнью покончено:

– Приступаю к созданию своей основной миссии в этой жизни, и он запел: «Последний нынешний денечек гуляю с вами я, друзья».

– Что значит последний денечек, уезжаешь что ли куда? – переспросил удивленный Митя.

– Нет, зачем же, просто решил с завтрашнего дня выйти на работу, и тебе советую последовать моему примеру.

Митя присвистнул:

– Работать? Это куда же? К Гришке Попику в колхоз, значит, за гроши – ни за что, это не по мне.

– Ну, делай, как знаешь, значит, наши с тобой пути расходятся. «Гусь свинье не товарищ», – повторил Николай слова брата, развернулся и ушел.

На этом дружба их прервалась, и они пошли разными дорогами.

На следующий день Николай пошел утром на наряд в контору. Председатель, глядя на него, не то чтобы обрадовался, но одобрительно хмыкнул:

– Ну что, герой, напорхался. Ну и хорошо, одобряю за это решение. Ну и что ты умеешь делать?

– Я все могу по сельскому хозяйству: и пахать, и сеять, и косить.

– Уже вспахали, посеяли и покосили, ждем урожай, так что приступай молотить жито.

– Один что ли?

– Возьми себе в помощницы, к примеру, Алену Фирсову, она вроде твоя родственница.

– А как платить будешь?

– А как работать будешь, так и платить тебе будут, – ответил многозначительно Гришка.

Николай отправился на конюшню, оседлал коня, запряг его в конную молотилку и приступил с Аленой к работе. Руки соскучились по крестьянскому труду, он чувствовал желание работать – это лучше, чем воевать с автоматом и пулеметом. Работали они с Аленой с душой, и работа спорилась. Зерна намолотили они много, и на одном из собраний их работу ставили в пример.

Но, получив свою первую зарплату, Николай понял, как был прав Митька – оказалось, это были гроши. Мать с Егором успокаивали его: «Время трудное, послевоенное, поэтому и платят мало, но подожди, настанут и лучшие времена».

Николай верил в красивое будущее: он был молод, полон сил, любил работу и жизнь. Работал и в поле, и в лесу, и на скотном дворе, помогал брату достраивать дом. Как-то присмирел, пришла какая-то жизненная мудрость. С Алехой Колтуном он больше не связывался, старался поменьше с ним говорить и руки ему не подавать. На гуляния Николай стал реже ходить: сказывалась усталость после работы, но по выходным дням все-таки похаживал в заново отстроенный клуб. Машки-козы он теперь сторонился, старался к ней не подходить, но в один из вечеров она попросила его проводить ее до дома. У них состоялся разговор, наверное, последний.

– Что же ты, Коля, меня сторонишься как-то, а ведь помнишь, когда ты вернулся, мы с тобой провели ночь, и нам было хорошо с тобой вместе. Коля, неужели ты не понимаешь, ведь я люблю тебя, – тихо проговорила Машка и заплакала.

Николай даже присвистнул от такого признания. Но она продолжала:

– Давай поженимся, будем вместе, я буду хорошей тебе женой, построим дом, будем жить, как все.

– Нет, Маша, не будет по-твоему, извини, но я-то тебя не люблю, да и не смогу полюбить, ведь сердцу же не прикажешь. Мы с тобой – друзья детства: вместе бегали, развлекались, покуривали, а строить семью я с тобой не буду, и разговор наш окончен на этом. Прощай, это наша с тобой последняя беседа. Николай успокоил ее:

– Не переживай, найдешь ты себе парня, на мне чтоли клин сошелся? Будет у тебя и семья, и все остальное.

– А ты сам найдешь себе кралю из города?

– А то как же! Что я себе девки хорошей не завоевал? – вставил он полюбившуюся фразу.

– Ты быстро забыл свою подружку Ольгу, – зло бросила Машка.

– А вот Ольгу ты не трожь, не твоего ума это, и говорить с тобой о ней я не хочу. И на этом ставлю точку, больше с тобой не встречаемся, не по пути нам. Прощай!

Машка Колмогорова замуж не вышла, осталась одинокой, так и прожив свою жизнь. При встречах с Николаем она смотрела на него осуждающе, иногда сквозь зубы произносила: «Ненавижу».

Николай постепенно входил в серьезную жизнь. Много работал, стал уравновешенным, спокойным, строил планы на жизнь.

В клубе на танцах стал присматриваться к Тане Фирсовой, пытался даже приударить за ней, но она отвергала его ухаживания. Коля не раз приглашал её на танец, предлагал проводить до дома. Пытаясь в очередной раз проводить Таню до дома, он спросил ее:

– Что ты все одна ходишь?

– Почему я одна? Я с подругами. А ты что, набиваешься в ухажеры ко мне?

– А что я себе хорошей девки не завоевал? – парировал Николай шутливо.

– Я тебе не вещь, Коля, твои ухаживания – это все не по душе мне. Я жду парня своего с войны и не могу принять твои ухаживания.

– Это Володьку Косова, что ли?

– А хотя бы и его!

– Ну и где же он, все уже давно вернулись, а его все нет?

– А я жду его и надеюсь, что он вернется. Так что прости, Коля, не будем торопить события, да и твоя память об Ольге еще свежа.

– Не тревожь моё больное место – ее уже не вернешь. А ты, Таня, мне нравишься, давай с тобой встречаться, лучше узнаем друг друга, а там как уж выйдет, – проговорил Николай взволнованно, взяв в ладони ее руку.

Но она была неприступна:

– Эти твои фразы: «Что я девки себе не завоевал», – мне совсем не нравятся, спешить не будем – нужно подумать, присмотреться. Я быстро не могу ничего тебе сказать. Ну, я пошла домой, до свидания, герой!

Засмеявшись, она убежала в темноту своего двора. На несколько дней Николай решил оставить ее в покое, да и сам хотел все взвесить и обдумать.

Как-то на днях мать решила в присутствии Егора и Маруси поговорить с сыном:

– Молодец ты у меня, сынок, исправился, работаешь на славу, но вот, Коленька, пора и жениться, деток завести пришла пора. Негоже как-то бобылем ходить. Пора забыть тебе Ольгу, земля ей пухом, но ее нет, и хватит ходить на кладбище так часто – люди что скажут.

– Мать, а ты что думаешь, я на людей смотрю, кто и что скажет. У меня своя голова на плечах, и я сам решаю.

– Чем тебе не пара Таня Фирсова: девушка красивая, умная, хозяйственная, присмотрись сам к ней.

Маруся тоже утвердительно и одобряюще вставила:

– Да-да, Коля, я поддерживаю слова матери полностью. Посватайся к ней – мы все тебя поддержим.

– Я пробовал ухаживать за ней, но она ждет своего парня с фронта.

– Ох, ждет она, да сколько ж его ждать-то будет. Он, говорят, в Москве, вернулся с фронта и женился. Я слышала, ты рассказывал Егору, что на фронте встретил отца Тани – Ивана Фирсова, и он хотел, чтобы именно ты женился на его второй дочери Тане. Вот бы и рассказал ей об этой встрече. Отец ее не вернулся с войны, но свое благословение и выбор свой для любимой дочери сделал.

– Я хотел бы с ней обо всем поговорить, но как-то стесняюсь.

Мать обратилась к Егору:

– Вот скоро Покров будет, собери сватов, и посватаем Таню за нашего Колю. Нужно обязательно свидеться с Натальей – матерью Тани, она баба добрая, и очень любила своего мужа Ивана – рассказать ей о встрече Коли с Иваном. Я думаю, она тоже посоветует дочке выполнить волю отца и выйти за Николая.

На том и решили на семейном совете: засылать сватов на покров к Тане Фирсовой.

Новая жизнь. Новые надежды

Но сватовство на Покров пришлось отложить, так как незадолго до этого умерла мать Егора и Коли, Ефросинья Петровна. Последнее время она слегла и уже не встала. Перед смертью она была в сознании, но чувствовала, что дни ее сочтены. Она позвала всех к себе и тихим голосом произнесла:

– Живите дружно, не ругайтесь, помогайте друг другу, не забывайте о Клаве и Вере, ваших сестрах. Будет время, найдите могилу отца, поклонитесь ему от меня. Коля, женись на Танечке, чует мое сердце, она согласится. Рожайте детей, будьте счастливы, пусть наш род продолжается.

Сыновья наклонились, поцеловали мать, взяли ее холодную руку и поклонились.

– А теперь идите, я буду молиться Господу, чтобы соединил на небесах наши души.

К утру она тихо померла. Похороны прошли также тихо: похоронили ее на местном кладбище, проводить ее пришло немного народу, в основном, родственники. Егор, скупой на слова, произнес:

– Мама, ты была обыкновенной женщиной, прошла войну, вырастила детей, именно на таких простых женщинах держится вся наша русская земля. Царство тебе Небесное, прощай.

Николай вздохнул и добавил:

– Жаль, панихиду негде заказать за упокой: немцы сожгли нашу церковь.

Поминали мать, как полагается: за столом собрались все близкие.

Жизнь продолжалась, и после Нового года решили засылать сватов. Перед этим Николай сходил на кладбище, побывал на могиле Оли. Стояла сильная метель, и Николай не без труда нашел чуть заметный холмик. Он подошёл и положил букетик из мерзлых ягод калины. Метель усиливалась, покрывая снегом его первую любовь, и ему снова почудилось где-то рядом лицо Оли. Она грустно улыбалась и кивала ему, как бы одобряя его выбор. Назад он шел уже с хорошим настроением – на душе было светло и легко, ему казалось, что он получил божье благословение в свою новую жизнь.

Николай стал смотреть на жизнь по-новому, он стремился ухаживать за Таней, стал галантным кавалером. Всегда был подтянут, гладко выбрит, с хорошим одеколоном. На танцах он выделялся среди всех парней своим высоким ростом, стройной фигурой.

Таня была приятной, милой девушкой невысокого роста. Они вместе гуляли и вели серьезные разговоры о жизни. У Тани возник интерес к Коле, и она потянулась к нему всем сердцем. Накануне рождества, в сочельник, Николай с братом Егором, прихватив двух старцев, отправились к Наталье Фирсовой просить руки ее дочери, но с визитом не угадали. Тани дома не оказалось: она была на работе, в лесу на делянке, где работала сукобоем. Встретили они Наталью, которая удивленно воскликнула:

– Чем же обязана такой компании?

Егор объявил сразу:

– Мы пришли к вам сватать твою дочь, Татьяну, за нашего жениха, Николая.

– Ах, вот как! Как-то неожиданно вы, без предупреждения. Ну что ж, Таня еще не пришла, но скоро должна подойти; нужно ее спросить сначала, ее согласия.

Здесь старшая сестра Анна вставила:

– Вряд ли она согласится – она ждет Володю.

Мать прикрикнула на нее:

– Не встревай, Аня, не тебя сватают, вот когда тебя придут сватать, тебя спросим.

Деды стали петь напевы старинные, нахваливающие жениха. Здесь Егор вступил в разговор:

– А давайте послушаем нашего жениха, пусть он поведает нам о том, как он на фронте встретил вашего мужа Ивана.

Наталья резко выпрямилась и повернулась к Коле:

– Ну а чего ж ты молчишь до сих пор, почему не рассказал мне?

Волнуясь, Николай рассказал, как на фронтовом полустанке он случайно встретился с Иваном: они узнали друг друга, обнялись и поговорили немного. В конце разговора он сказал:

– Хороший ты парень, Коля, вернешься в село после войны – обрати внимание на Таню, мою дочку, я бы благословил вас обоих.

Это были его слова. Наталья всплакнула, услышав весточку о муже – жаль, не пришел с фронта живым. В это время зашла Таня, раскрасневшись с мороза и ничего не понимая, что за гости пришли и по какому поводу. Таня побледнела и сказала:

– Я же говорила Николаю, что жду жениха, не могу выйти за него.

Мать проводила ее в другую комнату и закрыла дверь, зайдя вместе с ней. Состоялся между ними разговор. Наталья накинулась на дочь:

– Зачем же ты отказываешь, видный парень, любит тебя. Время послевоенное, трудно встретить человека, все парни нарасхват, а ты? Подумай сама, у меня три дочки и все незамужем, можно остаться одиночками, но это, Таня, очень даже плохо.

Она поведала дочери о встрече на войне Николая с отцом Тани, о том, что отец хотел, чтобы именно Коля стал её мужем. Таня, услышав об отце, немного подумала и сказала:

– Мам, я очень любила папу, и, если он этого хотел, я дам свое согласие, ведь Николай мне очень нравится.

Наталья с облегчением вздохнула, обняла дочку, прижала к себе и поцеловала. Они обе вышли к сватам. Таня подняла на Николая свои выразительные глаза и произнесла: «Я согласна».

Вот и хорошо, все сразу развеселились и решили сесть за стол, отметить это событие и всё обсудить. Так состоялось сватовство Николая и Тани.

Свадьба продолжалась два дня: сначала погуляли у Егора в доме, на второй день у Натальи Григорьевны. Пригласили родню и друзей со стороны жениха и невесты. Расписали их в сельском совете, на улице играла гармонь, пляски, песни, нарядили тройку лошадей, покатались по селу с гармошкой. Жених был очень счастлив, а невеста лучезарно улыбалась и вся светилась от счастья. Свадьба прошла тихо и спокойно, после неё молодые решили жить пока у Натальи Григорьевны.

Свадьба. Жизнь семейная

Собрались на свадьбу Николая и Тани близкие родственники и друзья. Подготовка к свадьбе шла около месяца. Особых изысков на столе не было: чем богаты, тем и рады. В сельсовете, как водится, молодых расписали, невеста взяла фамилию жениха. Запрягли карету, нарядили разноцветными лентами, и с гармонью и задорными песнями молодежь пронеслась по деревне.

Затем скромно посидели за столом, попели песни, и под шумные крики «Горько» молодые успели обменяться условиями. Таня поставила условие-зарок, чтобы Николай не ходил больше на могилу Ольги. Коля, в свою очередь, выдвинул свое условие, чтобы Таня навсегда вычеркнула из жизни своего довоенного парня, Владимира Косова. Условия оба приняли, на том и порешили.

Семья Булкиных 1955 год

Сразу же после свадьбы Николай перешел жить в дом Натальи Григорьевны. Таня наотрез отказалась идти жить в дом Егора. Да и дом у Егора был еще до конца не обустроен, а у Натальи Григорьевны на то время дом был очень даже хорош. Строили дома после войны, как говорится, всем миром.

У Николая с Таней, у наших молодых, пока не было ни кола, ни двора. Коля, взяв свой чемоданчик, пожаловал к своей жене Танюше. Кроме нее в семье было еще две сестры и мать – настоящее бабье царство. Молодым отвели место за печкой, повесив занавеску – так начиналась жизнь у молодоженов.

Поначалу Николай чувствовал себя неловко, как лопух среди роз, но потом стал тяготиться. Бабье царство – оно и есть бабье царство: ругань, сплетни, передряги. Николай был великодушный, добрый человек, и терпел ради любимой жены, надеясь на лучшее будущее. Бывало, Николай и срывался, но теща быстро ставила на место, напоминая, кто к кому пришел.

Молодые терпеливо переносили тяготы совместной жизни, спали за занавесочкой, но сумели зачатьсвоего первенца, который на радость всем благополучно родился через девять месяцев. Женя был всеобщим любимцем и не сходил с рук, с ним стало веселее и радостнее в этом доме.

С весны Николай начал строительство своего дома, выбрав и облюбовав место на краю деревни с видом на лес, так как родовое поместье уже было занято Егором. Строил дом больше всего в одиночку, Егор был занят – своих дел было невпроворот. Николай выписал лес, который оказался не таким уж и дешевым для этого времени. Сам пилил его, обрабатывал, а затем возил на коляске к месту строительства. Благо, был молодым, чувствовал себя бодро и был счастлив: ведь строил для своей семьи, свой личный дом, сам. Пилил доски, ходил в лес за мхом для утепления дома – все это делал Николай после работы и в выходной день, не покладая рук.

Часто, слушая по радио песню «Мы ему колхозом дом построили, чтобы было видно по всему, здесь живет семья советского героя, грудью защищавшего страну», про себя отмечал, что только в песне все красиво и прекрасно, а в жизни каждый только для себя старается, а Родина сыновьям своим после войны так и не помогла, к сожалению.

Осознание того, что они с Таней и сыном будут жить своей семьей, подгоняло его, и он старался работать, не теряя даже минуты. Тем более, аккурат после рождения первенца, Николай крупно повздорил с тещей, и она вышвырнула его чемодан на дорогу, указав ему на дверь. Крутого нрава была его теща, и на компромиссы не шла.

Конфликт случился на бытовой почве. Гвозди для стройки доставались с трудом, Николаю приходилось договариваться с теми, кто ездил в район или даже в город, а теща большую часть потратила, вбив их куда надо и не надо. Николай пришел в ярость от такой наглости, вот и случился шум на их улице.

Таня вступилась за мужа, но мать была неумолима к зятю и выгнала его из своего дома. К Егору он не посмел вернуться, а попросился на постой к своей тетке Ольге, сестре матери, та, конечно же, пустила его к себе. Там он и прожил до следующего лета, пока не достроили дом, а затем вместе с Таней въехали, счастливые, в новый дом. К теще он после того не ходил.

С женой встречались на строительстве дома: она приходила, приносила поесть и частенько наведывалась на ночь к мужу в дом тети Оли. Последние месяцы пришлось нанять плотников, так как одному было не под силу, да и долго, а время поджимало. Приходилось платить рабочим из своего заработка, отчего было еще трудней. И вот новый дом наконец-то был готов к следующей осени, и Николай, счастливый, перевез свою жену и сына в свой первый дом, построенный своими руками. Спустя год после переезда Николай часто со смехом вспоминал свои мытарства (жизнь у тещи) и складывал про нее анекдоты, чем вызывал смех у своих близких, которые буквально катались, слушая Николая.

Началась жизнь в новом доме, со своими радостями, невзгодами и трудностями. В доме они старались ввести свои устои и традиции, свой быт и уклад, который вынесли каждый из своих семей. Именно в новом доме у них с Таней родились еще четверо детишек. Все дети родились по любви, в крепкой и дружной семье. Первые четверо детей рождались каждые два года, все были мальчики, а долгожданная девочка появилась многим позже.

Вторым сыном был Витя, автор этих строк. Он был рожден первым после въезда в новый дом: родители были так счастливы, что ребенок был зачат в первый же месяц их совместной жизни. За ним родился Коля, следующим на свет появился Саша. Последним ребенком стала Наташенька, долгожданная доченька, любимая, продолжение своей мамочки.

Детей Николай очень любил своей строгой отцовской любовью. Воспитывал их по-доброму, но строго: с таким характером и настроением, какими наделил его Господь. Старался относиться к ним по-отцовски ровно, справедливо, иногда выделял Витю за его старания и прилежность в учебе. Конечно же с особой нежностью и трепетом все относились к маленькой сестренке Наташе. Родители в ней души не чаяли – еще бы, это был их запоздалый плод любви. Мальчики с удовольствием приглядывали за малышкой, когда мама была занята работой. А работы при таком семействе было так много, что сыновья были хорошим подспорьем и каждое утро получали свою работу. Отец был настолько занят работой в колхозе и дома, что дети его видели только перед сном, да за совместным ужином.

Послевоенные годы

Государство вспоминало о сыновьях, прошедших войну, только на день Победы – 9 мая. В клубе собирались все участники войны, слушали речь казенного человека, который монотонно читал свою речь о победе советского народа и разгроме немецких войск. Затем председатель сельсовета вручал очередную юбилейную медаль. Смотрели концерт художественной самодеятельности местной восьмилетней школы. Вечером собирались за столом ветераны и за рюмкой самогоночки, нарезанным сальцем, огурчиками солененькими вспоминали эти тяжелые годы, эту мучительную войну, поминали тех, кто не вернулся, погиб. Глядя на эти юбилейные медали, наливали еще 100 грамм и запевали любимую фронтовую песню «Артиллеристы, Сталин дал приказ…».

Правда, в один из праздников дня Победы детям Николая решили оказать материальную помощь, но, к сожалению, этого так и не произошло – сорвалось. Местная администрация выделила для подарка детям три пары ботинок. Одну пару должны были вручить Булкину Виктору – как лучшему ученику школы, ему заранее обещали в подарок ботинки. Но когда наступил торжественный момент, подарок Витя не получил, так как вручили его другому мальчику, у которого не было обуви. Папа у него не работал, слыл пьяницей, а мама на войне покалечила руку – помочь решили этой семье.

Огорчению Виктора не было предела, сначала пообещали, а потом не объяснили даже, а просто отдали другому, и все. Дома он рассказал все родителям, отец даже встретился с директором школы и высказал ему недовольство:

– Пустое обещание школьнику, который верит, ждет, а ему сами же учителя плюют в детскую душу, где же ваша справедливость!

Молодой директор саркастически посмотрел на Николая и произнес:

– А ты что, боевой солдат, полный сил, ждешь от сельсовета подачек, сам не можешь заработать? Ботинки нужны более нуждающимся детям. У вас семья не бедная, так решил попечительский совет.

Николай взорвался:

– Ах ты, интеллигент паршивый, молокосос. Видите, он пьяницам помогает.

На фронте ни вас, ни пьяниц не было, а теперь дорвались до власти, до распределения помощи, и мудрите, играете на нервах детей.

– Ботинок все равно всем не хватит, – парировал директор. – Сам понимаешь, деревня большая, и нищих много.

Николай еще больше взорвался:

– Ах ты, крыса тыловая! Да кто тебя просил обещать моему сыну, ты же сознание ему калечишь, душу губишь, педагог ты несостоявшийся. Что парень будет думать в жизни о Советской власти, о справедливости?!

Директор пытался урезонить рассвирепевшего родителя, но Николай разошелся всерьез, сжал кулаки и чуть было не дал в морду чудо-директору. Вовремя взял себя в руки, круто повернулся и зашагал в другую сторону, оставив директора в недоумении – не ожидал он такого разговора с родителем.

Молва в деревне о крутом разговоре Николая с директором школы моментально прокатилась по деревне и дошла к вечеру до жены Николая. Вечером перед ужином Таня выговаривала мужу о том, что они сами все купят своим детям, и не нужны им их подачки.

Разговор, в общем-то, был не о ботинках, а о справедливости по отношении к ученику, ведь это не в первый раз – в прошлом году точно также поступили с путевкой в лагерь: пообещали Вите, а дали другому. Просто наболело уже. Таня успокоила, приласкала мужа, на этом и порешили: надеяться можно лишь на свои силы.

Жили в послевоенные годы тяжело и трудно. Приходилось очень много работать. Николай не гнушался любой работы, старался подрабатывать разнообразным трудом: сдирал кору с ивы, сушил и сдавал; ловил капканом кротов, обрабатывал шкурки и тоже сдавал; подрабатывал на подсочке.

Платили в колхозе по расценкам, а они были очень низкие. Налоги зато брали исправно, платили за все: за участок земли, за каждую голову скота, даже за каждое окно в доме. Выполняя лозунг Сталина «Добровольно и обязательно», государство обязало каждого выплачивать заем: платили свои кровные денежки, а взамен давали облигации, со временем обещали вернуть деньги, но так и не вернули. А облигации так и остались у людей лежать дома в ожидании лучших времен.

В такой беспросветной однообразной жизни случались и моменты встряски, когда приходилось отстаивать свои позиции в жизни. Так, однажды в деревню прибыл бывший ухажер Тани – Володя Косов. Поговаривали, что он разошелся со своей женой в Москве и вспомнил свою первую любовь, Фирсову Таню. Приехав в деревню, он узнал, что Таня давно замужем и имеет двоих детей. Но он подобрал момент и подкараулил Таню на улице. Он поведал ей, что по-прежнему любит ее и думает о ней, жалеет, что сразу после войны не приехал за ней. Володя жаловался, что жизнь его закрутила: встретил авантюристку, которая его одурманила, и он по ошибке женился на ней. Но они уже давно расстались. Володя даже предложил ей уехать с ним, начать все сначала, обещал, что детишек он полюбит, как своих, воспитывать будет. Таня выслушала его бурные объяснения и резко дала понять, что она замужем за любимым человеком, живет с ним душа в душу. Она прямо сказала Володе, что его поезд давно ушел и никогда не вернется. Он пытался что-то говорить, но Таня сказала, что ее совершенно не интересуют его разговоры, так как у нее много работы, и просила не становиться на ее пути. После чего она повернулась и быстро зашагала в сторону своего дома.

Николаю, конечно же, донесли об их встрече, но он не устроил сцену ревности, а лишь спросил у жены:

– Что, Косов объявился?

– Да, он встретил меня, много говорил, но я быстро его отшила. Не беспокойся, мой дорогой любимый муж, у нас с тобой уже давно крепкая, дружная семья, и все разговоры излишни – я буду верна только тебе. Пообещай мне, что ты никогда не будешь о нем напоминать. Я его уже очень давно вычеркнула из своей жизни.

Муж обнял ее, и больше они ни разу не обмолвились об этом человеке за всю жизнь.

Встреча в Почепе

Как-то раз Николаю с Митей довелось побывать вместе в командировке в Почепе. Там они зашли пообедать в кафе и неожиданно встретили своего давнего приятеля – Василия Окуня.

Митя зашел первым, огляделся вокруг и даже присвистнул:

– Вот те на, кого мы бачим! – он указал подошедшему Николаю на небритого мужчину, стоящего в очереди за пивом. – Да это ведь Васька Окунь, давненько не виделись! Замаскировался, полицейская морда!

Митя сел за столик, а Николай встал в очередь. Когда Васька проходил мимо, Митя пригласил его сесть за их столик. От неожиданности Окунь даже опешил, но сел и спросил:

– Ты что здесь, проездом?

Когда Окунь увидел подходящего Николая, он чуть было не поперхнулся. Все трое долго сидели молча, каждый думая о своем. Первым не выдержал Николай:

– Ну что, не ожидал нас здесь встретить, полицейская шкура? Расскажи, где тебя носило, чем занимаешься?

В голове Николая мгновенно пронеслись все злобные деяния этого гнилого человека, его глупое преследование Ольги, которая отвергала его ухаживания и домогательства. Он вспоминал, что Окунь никак не мог смириться с отказом Ольги и всячески портил им жизнь.

Перед самой войной они подрались из-за Ольги, но Николай вышел победителем, и Окунь поклялся разделаться с ним. Когда началась война, Окунь, не раздумывая, пошел в полицаи к немцам, служил им преданно и исправно. По его указке немцы расстреляли Ольгу и ее отца, которые помогли уйти от немцев партизанам, указав им тропу через болото. Тогда фашисты были настолько разъярены, что пообещали расстрелять всех, если им не разыщут тех, кто помог партизанам. Спасая свои шкуры, Окунь с Давыдовым указали на отца Александра, и его дочь, Ольгу. Люди рассказывали, что в отца Александра стрелял сам Окунь, а в его дочь – полицай Давыдов.

Тогда Николай поклялся отомстить за них и лично расправиться с Окунем и Давыдовым. С Давыдовым он не встретился ни разу, а вот Окунь дважды от него уходил. Первый раз они встретились на могиле Ольги. Увидев там Николая издалека, Окунь убежал, вскочив на лошадь. Николай стрелял в него, но промахнулся. Второй раз партизаны заманили Окуня с Давыдовым на поповский кордон. Но и тогда им удалось избежать возмездия. Если Давыдов как сквозь землю провалился и не оставил следов, то Окунь опять пытался ускакать на лошади. Николай стрелял в него и вроде бы попал, он видел, как тот упал с лошади. А вот оказалось, что он жив и сидит перед Николаем здоровый и невредимый.

Николай отодвинул резко кружку и сжал кулаки, тело сжалось от напряжения:

– Ты еще, сволочь, бродишь по свету?! Ты знаешь, где твое место?

Окунь наконец-то заговорил:

– Хватит, я свою вину перед Родиной сполна загладил: сидел в лагерях, работал, как вол, так что не надо самосуда, не тебе меня судить. Вообще, мужики, я предлагаю все забыть: «Кто старое помянет…». Давайте выпьем. Я принесу водочки, отметим встречу, земляки мы все же.

Митя обрадовался:

– Пусть за водкой сходит, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Но Николай резко оборвал его:

– Не надо этого, пить я с ним никогда не стану! Пусть он свою грязную водку засунет, знаешь куда! Жаль, что я его не пристрелил на кордоне, да и сейчас мы встретились не вовремя и не в том месте. Видите ли, он загладил свою вину перед Родиной, замаскировался и живет себе спокойненько, по кафе ходит. Знай, Окунь, не дай бог встретить тебя в Глинном или на кладбище на могиле Ольге – повешу, как собаку, на первом же сучке. Я все сказал, пойдем, Митя, к машине, слышишь, сигналит шофер нам.

И уже уходя, услышал вслед:

– Судья нашелся, расправиться он со мной захотел, ну попробуй, если получится!

Николай хотел вернуться, чтобы врезать Окуню по морде, но Митя не дал, успокоил его, и они пошли к машине.

Незаживающая рана

Шли годы. На радость Николаю с Татьяной подрастали и взрослели дети, особую радость доставляла им дочурка Наташа. Здоровье Николая стало ухудшаться, все чаще стали напоминать о себе фронтовые ранения.

Поначалу, по молодости, осколок под сердцем он не чувствовал почти, но с возрастом после тяжелых работ он стал ощущать боль, и иногда она была нестерпимой. Особенно старая рана реагировала на плохую погоду и ее перемену. К тому же обнаружили язву, с которой Николай пытался бороться всеми дедовскими способами: травами, заговорами – но мало, что помогало.

Конечно, он старался не унывать и не показывать болезненный вид: бодрился, следил за собой и, как всегда, был занят работой в колхозе и дома. Но во времена обострений иногда попадал в больницу, лежал, проходил курс лечения, обследования. Было время подумать о жизни, отлежаться.

Еще после госпиталя Николай встречался с врачом, который делал ему заключение после ранения. Этот врач, помнится, попросил Николая подарить ему трофейные часы, но получил отказ и написал такой диагноз, по которому Николай не смог ходатайствовать об инвалидности в течение всей своей жизни.

И вот в такие трудные для Николая времена к нему во снах, а чаще – в видениях – стала приходить Тонька-пулеметчица из концлагеря, что был в посёлке Локоть. Как обычно, это было под Покров – в день прихода немцев в село Глинное, в начале войны в 1941 году. Она приходила во снах в виде серой волчицы, скалила зубы, пыталась прыгнуть на него и вцепиться в горло. Николай старался отбиваться, сопротивлялся, кричал во сне; она уходила в лес, оборачиваясь и злобно рыча. И еще ему слышался треск пулемета под рукой Тоньки, и видел он, как окровавленные люди падали в канаву, навеки замолкая.

Однажды Николай не выдержал и поведал своей жене Татьяне о Тоньке, о её деяниях и своих мучениях, и ему стало намного легче, как будто снял огромный камень с души. Жена посоветовала ему сходить в церковь, помолиться, поставить свечку, чтобы эта дьяволица от него отстала.

– Очень жаль, что в нашем селе теперь нет церкви, и несподручно ехать далеко, но я помолюсь в себе и попрошу оградить меня от плохого, – произнес Николай.

В душе же Николая зрело решение. Он был уверен в том, что их с Тонькой пути еще пересекутся, он хотел встретить ее живой и посмотреть в ее глаза. Хотелось всенародно объявить о ее деяниях и вывести ее на чистую воду. А также призвать к ответу, за ее чудовищное предательство.

Вскоре такой случай Николаю представился. Произошел он на встрече партизан в городе Ушачи Витебской области, в Белоруссии. Именно в этих краях он партизанил в первые годы войны. Его разыскали поисковики. В местном музее партизанской славы находились фотографии партизана Николая Булкина.

Поисковики отыскали его адрес и прислали ему приглашение на встречу партизан-однополчан по случаю дня Победы. Николай с радостью откликнулся на этот призыв и стал собираться в дорогу. Он одел, подогнал и привел в порядок свою военную форму, купил билет и отправился на эту незабываемую встречу, где его ждали невероятные события.

Глава 5

Тонька. Тонька-пулеметчица. Антонина Макарова. Жизнь после войны

Сколько веревочка ни вейся – все равно совьешься в плеть.

В. Высоцкий

Жизнь под маской

Итак, после того как Антонина Макарова, будучи уже по фамилии Гинсбург, вместе с мужем отправилась на постоянное место жительство в Белоруссию, где жили близкие ее мужа, по пути она столкнулась с Николаем, совершенно случайно остановившись попить у колонки. Ей удалось уйти с невероятной хитростью – это был ее конек по жизни. Но в душе поселился страх, и с этим страхом ей придется жить, ведь остались в живых те люди, которые знали все о ее деяниях. Слава Богу, что в этот раз все обошлось, и этот раненый боец, Николай, не смог догнать их машину, в которой она ехала с мужем домой.

Муж недоумевал по поводу ее нервозности и всю дорогу пытался ее успокоить и настроить на новую семейную жизнь в мирное время. Антонина взяла себя в руки, успокоилась – она не могла допустить, чтобы кто-то усомнился в ее прошлом, поэтому теперь нужно было себя вести спокойно и уравновешенно.

Прибыв в Белоруссию, они решили осесть в тихом городке Лепель, Витебской области – там жили дальние родственники мужа. Она для себя твердо решила, что растворится в работе, в бытовых делах, и тогда ее прошлая жизнь исчезнет в небытии. Устроились они с мужем на швейное предприятие. Муж стал работать слесарем, а Антонина подалась в швейный цех простой швеей, а свою профессию медсестры решила забыть навсегда. Трудилась она старательно и со временем вышла в передовики производства. Ее портрет висел на доске почета многие годы. С портрета на людей смотрела солидная, властная женщина. Никто даже и не догадывался, что в военные годы это была жестокая преступница, погубившая собственными руками сотни и сотни людей. Антонина носила это в себе, не давая всему этому выплеснуться наружу. Держалась она всегда спокойно, уверенно и невозмутимо, чем вызывала уважение к себе. Но где-то в глубине ее души всегда жил страх, который временами одолевал ее по ночам, напоминая: «Скоро все закончится, за тобой придут, тебя арестуют». Она, как могла, боролась с этим, но это было не в ее власти. Антонина прислушивалась к каждому стуку, скрипу калитки, голосам с улицы. Но годы шли, и все было спокойно.

Однажды в городской столовой она увидела высокого, стройного мужчину (он напомнил ей Николая), от этой встречи она даже вздрогнула вся сжалась. Потом подумала: «У страха глаза велики, возможно, я просто ошиблась», подошла поближе и спросила:

– Извините, а как вас зовут? Вы напомнили мне дальнего родственника.

Мужчина улыбнулся, и она поняла, что это не тот, кого она больше всего опасалась.

– Меня зовут Федор, я совсем недавно приехал в эти места, устроился механиком на швейное предприятие.

Тоня улыбнулась, и у нее сразу отлегло от сердца. Пожелав ему успеха на новом месте, она быстро попрощалась и пошла к выходу.

Антонина часто просыпалась во сне вся в поту от страшных снов, которые уже на протяжении нескольких лет не давали ей покоя. Она видела во сне Николая обычно под Покров или Пасху, в эти святые дни покаяния. Он приходил в образе орла-сокола или птицы феникс, который летая над ее головой и хлопая могучими крыльями, старался вцепиться ей в глаза своим мощным клювом, при этом говоря: «Я пришел покарать тебя за все твои преступления и злодеяния. Ты за все понесешь самую суровую кару». Утром она вставала не выспавшаяся, раздражительная, нервная, с мыслями: «Как хорошо, что это только сон!»

С мужем они жили душа в душу, он человек был очень интеллигентный и уравновешенный, а жену свою он очень любил, несмотря на ее невероятные странности. С разницей в 3 года родились у них две дочери. Детей они очень любили, баловали их и не могли нарадоваться.

В тоже время у нее на душе был тяжелый груз, который не давал покоя, и это бремя выбивало ее из сил. Антонина решилась пойти в церковь и поговорить с батюшкой, хотя была в душе неверующей. Войдя в церковь, она огляделась по сторонам, накинула платок на голову и подошла к батюшке с просьбой поговорить с ней и отпустить ее грехи. Святой отец задал ей несколько вопросов:

– Скажи мне, раба божья Антонина, что тревожит твою душу, какие мысли одолевают тебя. Поведай мне, только честно и правдиво, как на духу. Видно по всему, что на тебя давит твое прошлое.

Батюшка положил на ее голову руку, и по ее телу пробежал разряд, как будто ее пронзило током. Она прошептала:

– Да нет, прошлое у меня было хорошее.

– Так что же тебя тогда беспокоит?

– Батюшка, мне кажется, в мою душу вселился сатана, и мне трудно с этим справиться самой.

– Как же это проявляется?

– Это проявляется в том, что иногда внутри меня что-то есть от зверя: рычание, мне неудобно бывает перед близкими.

– Вы не готовы рассказать правду о себе, я это вижу и чувствую вашу ложь, – сказал батюшка. – Вам нужно время. Если надумаете исповедоваться, готовьтесь к этому, продумывайте все и приходите. Если вы хотите, чтобы я вам помог, нужно довериться Богу, тогда я буду молиться за вас, чтобы очистить вашу душу.

Антонина вышла из церкви с опущенной головой. Она думала над словами священника несколько дней, но идти на исповедь так и не решилась. Со временем она успокоилась, старалась не вспоминать свое прошлое: занималась с дочками, работала, в общем, жила, как все остальные люди, спокойно и уверенно.

Однажды ей пришло извещение явиться в военкомат. Прежде чем идти самой, она попросила мужа сходить и расспросить, чего они хотят. Муж вернулся и рассказал ей, что обнаружены ее документы, якобы, что она была на фронте медсестрой, ей выдали удостоверение ветерана войны. И с ходом времени ее стали приглашать на встречи с ветеранами войны, с молодежью. Вначале она боялась, что все может всплыть, найдутся люди, которые ее узнают, но походив на встречи, она поняла, что ей ничего не грозит, и успокоилась. Наравне со всеми она получала награды, цветы, подарки, денежные премии, однажды она ездила в санаторий для ветеранов. В дни торжества она часто сидела в президиуме: выглядела очень солидно и держалась гордо.

Роковая встреча

Прошло тридцать лет со дня окончания войны: Антонина получила приглашение на встречу ветеранов партизанского движения в г. Ушачи Витебской области. Это было недалеко, и она без колебаний решила ехать. Те, кто приехал на эту встречу, были несказанно рады увидеться. Они узнавали друг друга, обнимались, целовались, собирались группами, делились воспоминаниями. Не все приехали на встречу: кто-то по болезни, а кто-то не вернулся с войны. Сначала их приняло руководство района, ходили на встречу со школьниками, как правило, встречи заканчивались детским концертом, но на душе становилось тепло и радостно. Очень торжественно проходила встреча в музее партизанской славы. Николай, который тоже приехал на встречу, с удовольствием рассматривал фотографию, где он обнаружил себя стоящим в лесу вместе с партизанами с оружием в руках. Здесь базировался их отряд. Воспоминания быстро потекли в его голове.

Вечером в честь ветеранов был организован ужин – накрыты столы с фронтовыми 100 граммами. Помянули тех, кто не вернулся с войны, за победу по полной оглушили; появилась гармонь – пели фронтовые песни. Ближе к полуночи все пошли на ночлег в гостиницу. На следующий день, проснувшись, ветераны вспомнили о встрече, которая была запланирована со старшеклассниками в одной из местных школ. Быстро одевшись и приведя себя в надлежащий вид, они бодрым шагом отправились на встречу. Шли быстро, так как опаздывали.

И вдруг из ворот выехал газон с открытым верхом. За рулем сидел довольно молодой мужчина, а рядом – женщина в форме армейской медсестры. Видя, что к школе направляется группа ветеранов, она громким голосом поприветствовала их. Но только машина начала трогаться, как к ней приковался взгляд Николая. «Да это же та самая Тонька-пулеметчица! Я узнал ее, это ее дикий взгляд, дикий смех,» – быстро пронеслось в его голове. Николай рванулся к машине. Тонька тоже узнала Николая и мгновенно сориентировалась – попросила шофера ехать быстро, не оглядываясь. Шоферу она стала объяснять, что он вчера пьяный приставал к ней, а сегодня снова хочет говорить с ней. «Я замужняя женщина и не хочу разговоров о себе», – важно заявила она водителю.

Машина рванула с места, обдав пылью Николая, и уехала.

– Вот стерва! – воскликнул Николай, – опять ушла, и как это ей легко все время удается! Ну ничего, теперь я точно знаю, что ты есть, и даже на встречах ветеранов бываешь, что очень странно.

Он решил зайти в школу, расспросить подробнее о визите Тоньки в школу. Он подошел к директору, который объяснил ему:

– Да, встреча состоялась с Антониной Гинсбург, она приехала из Лепеля по приглашению школы. Она заслуженный ветеран, рассказала нам о боях под Белоруссией, о том, как она вытаскивала с поля боя раненых и оказывала им медицинскую помощь.

В этот же день Николай взял билет и поехал домой. Всю дорогу она не выходила из головы: он вспоминал ее наглую морду и ее встречи со школьниками. Что она может врать детям, и зачем ей это надо?! По приезду он рассказал жене о том, как все прошло, а в конце добавил, что встретил в конце Тоньку-пулеметчицу, и ей удалось опять уйти:

– Но теперь я знаю город, где она проживает, и хочу поехать и разобраться с ней. Я через неделю поеду, – после небольшой паузы решительно произнес Николай.

Таня, внимательно выслушав супруга, все же попыталась возразить:

– Ну что тебе неймется, ну хорошо, поедешь, только после уборки урожая, а потом после Покрова поедешь.

На том и порешили. Но ни после Покрова, ни после нового года Николаю не удалось поехать в город Лепель, так как он серьезно заболел. Беспокоили все сильнее фронтовые раны, да к тому же скрутил радикулит, и пришлось отложить поездку.

После поездки в Ушачи Антонина вернулась в разбитом, подавленном состоянии – не ожидала она встречи с Николаем, не входило это в ее планы.

Прошел год после встречи ветеранов. С тех пор она погрузнела, подурнела, изменилась даже внешне. На вопросы мужа, что с ней происходит, она все время отмахивалась: то погода плохая, то нездоровится.

Возмездие

Однажды в Покров она шла по улице города в плаще песочного цвета с авоськой в руках. В этот день ей приснился нехороший сон, и она довольно тяжело встала с постели. Ей приснился сокол, он был очень агрессивен и старался ей выклевать глаза. Она старалась увернуться, закрывала глаза, убегала от него, но в этот раз он был неумолим и решил с ней разделаться. После такого мучительного сна она не пошла на работу, а решила идти к врачу. После посещения доктора, она зашла в аптеку за лекарством, затем в магазин за продуктами, и уже направлялась по улице к дому, как вдруг напротив нее, у тротуара, остановилась черная машина, из нее вышли двое мужчин в штатском и направились прямо к ней. Один из них вытащил из кармана и показал ей удостоверение работника КГБ СССР. Антонина, недоумевая, поинтересовалась: «А в чем, собственно, дело, что вы хотите от меня?». А в голове промелькнуло: «Вот и пришло возмездие за все мои деяния».

Со словами: «Антонина Макарова, Вам нужно проехать с нами», – ее посадили на заднее сидение машины.

– Вы ошиблись, я Антонина Гинсбург.

– Нет, мы не ошибаемся, мы давно за вами наблюдаем, все установили: что вы есть военная преступница Антонина Макарова, которую мы много лет искали. Садитесь в машину, по дороге все объясним. Поедете на следственный эксперимент.

Антонина поняла, что сопротивление не имеет смысла, села в машину. В машине ей сказали, что везут ее сначала в следственный изолятор города Брянска, затем для опознания в поселок Локоть. Ей предложили сознаться во всем содеянном самой: в том, что по приказу немцев расстреливала ни в чем не повинных людей, пленных. Она попросила сигарету, хотя не курила много лет, инервно закурила, руки ее сильно дрожали.

– Скажите мне только одно, кто вас навел на меня? – запинаясь, спросила она.

– Вас начали искать очень давно, сразу после окончания войны, как особо опасную преступницу. Навел на ваш след брат, живущий в Москве. Он заполнял анкету для поездки за границу и указал вас, как сестру, написав вашу правильную фамилию и адрес проживания.

В Локте люди, которые еще остались со времен войны, опознали Тоньку-пулеметчицу сразу, так как знали ее в те годы хорошо, хотя внешне она очень изменилась. Узнали ее по отметине на лбу и по дикому злобному взгляду. Люди шарахались от нее, как от дьявола, плевались в ее сторону и желали ей ответить за все сполна, сожалели, что она столько лет жила на свободе.

В ходе следственного эксперимента он созналась в преступлениях: рассказывала и показывала те места, где по приказу немцев она и совершила все эти преступления. Показала и яму, где она из ручного пулемета расстреливала людей. Это происходило ежедневно, группами по 30–50 человек. Она уверяла следователей, что это была ее работа, и ей за это платили деньги. Он была уверена, что если останется в живых, война все спишет. Она расстреляла около 1500 человек, это были партизаны, пособники партизан, много ни в чем не повинных, неугодных немцам людей. Она была признана самой жестокой женщиной-убийцей в истории человечества.

В Брянске состоялся выездной военный трибунал. На суде Антонина Макарова вела себя спокойно и выдержанно. Лишь однажды все сидящие услышали какое-то неестественное рычание от нее, когда один из свидетелей заявил, что видел ее, карательницу, в концлагере в поселке Локоть в 1942–1943 годах. Он лично видел, как она расстреливала людей, а затем вечером в офицерском клубе выплясывала в высоких хромовых сапожках. Когда ее спросили, жалеет ли она о том, что натворила во время войны, сказать ей было нечего. Она покорно склонила голову, а про себя подумала, что жалеет, что не расправилась с этим Николаем, который тоже навел на ее след. Она попросила, чтобы ее помиловали. Но Антонину Макарову приговорили к расстрелу.

1976 год был Всемирным годом Женщины-матери. Она обратилась в вышестоящие суды и даже в ООН с апелляцией о своем помиловании. Но в помиловании ей было единогласно отказано. Пока шло следствие, суд, никто из родственников, даже муж с дочерьми, не ходатайствовали о встрече с ней, не передали ни одной передачи, ни единого письма. Все понимали, до какой нечеловеческой крайности смогла дойти эта женщина, оставаясь среди людей и бравируя своими заслугами перед ними. Ее муж поначалу не мог понять, за что в одночасье посадили его жену, старался ходатайствовать за нее. Но когда ему открыли глаза и рассказали, с кем он прожил свою жизнь, он за одну ночь поседел и стал стариком. Он ни разу не посетил ее могилу, пока оставался в живых.

25 августа 1976 года рано утром Антонину Макарову разбудил конвоир. Она последнее время и не спала – много думала о своей жизни, ждала исполнения приговора. Конвоир приказал ей идти прямо по коридору, не оглядываясь. Когда она делала последние шаги, ей показалось, что над ее головой парит сокол: он размахивал крыльями, напоминая, что возмездие неминуемо должно было произойти: «В борьбе добра и зла всегда побеждает добро, и таким, как ты, не изменить это закон воздаяния никогда». Сокол еще раз бросил на нее гневный взгляд, зашелестел крыльями и раскололся на множество ярких кусочков, которые рассыпались по голубому небу. Прозвучали слова «Именем Закона», раздался выстрел.

Где ее могила – об этом не узнает никто. Хотя позже одна из дочерей пыталась отыскать могилу своей матери, но таких военных преступником хоронят безымянно. Память о таких людях не нужна ни людям, ни Богу.

Окончание

Уже ближе к концу лета Николай выздоравливал, хотя силы понемногу покидали его. Он опять засобирался в дорогу – Тонька не выходила из его головы. Он никак не мог понять, как же так произошло, что преступница с ужасным прошлым ходит по школам и рассказывает о своих подвигах детям, превознося свои заслуги перед Родиной. Николай не мог этого допустить, он узнал о ее местонахождении и должен был действовать. Жена не пыталась отговорить его – она как никто другой знала об упрямстве своего мужа в вопросах справедливости, поэтому она только вздыхала и переживала.

1970 год. На скамейке вечерком

Буквально за день до отъезда случилось невообразимое: в то время, как Николай сидел за столом и обедал, на кухню забежала жена, размахивая газетой «Правда», со словами: «Я думаю, Коля, тебе никуда ехать и не придется, здесь без тебя разобрались с этой Тонькой. Вот, возьми почитай газету, здесь большая статья о ней. Мне библиотекарь рассказала, и я попросила эту газету для тебя».

Читал Николай взволнованно, то и дело вытирая слезы радости. Подробно описывались ее злодеяния, следствие, как проходил суд и приговор, который на днях свершился. Закончив читать статью, он отложил газету, успокоил Таню, что теперь он никуда не едет:

– Как хорошо, что с ней расправились, хоть и спустя много лет. Сколько веревочка ни вейся… Теперь я спокоен, что эта убийца не будет топтать мирную землю.

После сообщения о расстреле Тоньки Никола, действительно, стал спокойнее, увереннее в себе – пришло осознание того, что она понесла заслуженный приговор. Последний раз он видел ее во сне под Покров в этом году, она предстала получеловеком, в зверином обличии, бежала по степи, разбрызгивая кровь и спасаясь от преследующего ее орла. Вдруг земля расступилась и, издав пронзительный крик, она провалилась под землю.

Орел, взметнувшись вверх, исчез в высотах синего неба.

После этого Николай прожил еще один год. Осколок, который остался в сердце, с годами стал напоминать о себе с еще большей силой, в итоге это привело это к серьезным последствиям. Необходимую Николаю операцию могли сделать только в Москве, но на нее нужно было направление от края. Кроме того, нужно было провести всестороннее обследование, которое было не по плечу семье Николая. Накануне Покрова в 1977 году он скончался. Его похоронили на местном кладбище как простого человека, рабочего, солдата, отшагавшего всю войну. Хоронили без особых почестей, пришли попрощаться близкие, родственники, друзья, соседи. Рядом были его любимая жена Татьяна, четыре сына и доченька Наташа, прилипшая к матери и не отходившая от нее ни на минуту. И когда над могилой вырос холмик и поставили крест, Татьяна вдруг насторожилась и посмотрела в сторону болотистого леса, откуда раздался протяжный и долгий вой волчицы.

Старший сын не поддержал мать, сказав, что это все предрассудки.

– А ты, Наташа, права: это, действительно, дует сильный и добрый ветер. – Мама, подумав, согласилась с детьми. – И пусть этот сильный и добрый ветер унесет душу нашего папочки, мужа моего в прекрасные светлые дали, и он издалека будет помогать нам идти по жизни. – И заплакала, вытирая слезы, бежавшие ручьями по бледному лицу.

На могильном кресте значились дата рождения и дата смерти Николая Никитовича Булкина, который был похоронен рядом со своими родителями и братом Егором. Внизу была надпись: «Добро побеждает зло». Эта надпись – символ напоминания людям о том, что добро всегда будет сильнее зла, только добро правит в жизни.

Николай и Татьяна. Последние годы жизни.

Заключение

Автор этой книги рассказал нам о цветах в огне войны. Но память о войне тоже символизируется цветами. Это и море цветов, которыми каждое 9 мая в память об ушедших отцах и дедах, защищавших нашу родину и о мирных жителях, ставших жертвами этих бесчеловечных событий, благодарные потомки покрывают памятники и обелиски. Это и весенние майские цветы, украшающие наши города и сёла в праздник Победы: тюльпаны, нарциссы, сирень, свечки каштанов – как символ обновления и возрождения. Природа также каждый год радуется и с горечью вспоминает те события. Ещё это праздничные салюты, как светящиеся цветы, озаряющие небо каждый год в ознаменование годовщины Великой Победы. И, конечно, «вечный огонь» – вечный цветок нашей памяти.

Книга планировалась к выпуску к 70-летию Великой Победы, но по объективным причинам сделать этого не удалось. А ведь по прошествии этих нескольких лет повесть приобрела особый смысл. Что поменялось? Теперь с нами Бессмертный полк. Старт этого движения и вдохновил автора на окончание работы. Какой отклик находит он в сердцах нашего народа! Даже от одной мысли мурашки по коже и слёзы на глазах. Для автора это уже не просто портреты родителей и обрывки воспоминаний. Целая жизнь запечатлена на страницах книги, две судьбы, сплетённые воедино.

Можно сказать, что положено начало новому большому правому делу, когда молодёжь, выясняя в деталях, по крупицам восстанавливая и увековечивая историю своих родных и близких подобным образом, будет отдавать дань памяти и благодарности старшим поколениям, положившим жизнь и прошедшим через нечеловеческие испытания ради мирного неба будущих поколений. Память дает нам силы, мудрость, понимание роли нашего народа. День Победы – священный для нас праздник, он дорог сердцу каждого русского человека. Мы должны помнить, следовать, чтить… И тогда все эти жертвы во имя нашего мира и свободы будут не напрасными.

Только при таком подходе мы защитим нашу честь, нашу историю от всяческих посягательств. Ведь одно дело – переврать историю, написанную в школьном учебнике, и совсем другое – исказить факты, многократно описанные в подобных семейных историях и семейных архивах.

«Пока мы едины, мы непобедимы!» – вот уж точно! Такие книги могут сделать поколение победителей поистине бессмертным. Это несёт особую силу, особую энергетику, когда есть не только образ человека, запечатлённый на фотографии, но и его мысли, чувства, переживания, страдания, подвиги и победы, увековеченные на бумаге. Здесь мы возвращаемся к святому: «Вначале было слово…», «Рукописи не горят…», «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести…» Здесь уже нечего добавить.

Давайте передадим этот опыт нашим детям, на вечную память. Ведь память требует такого же трепетного обращения, как клумба с цветами, о которой заботилась наша героиня. А мы будем смотреть, как наши дети ухаживают за этими цветами, и понимать, что память будет передаваться из поколения в поколение, что она будет вечной в сердцах потомков, как семейная реликвия и как оберег.

Надеемся, повесть «Цветы в огне войны» заставила вас ещё раз проанализировать факты и уроки истории. Призываем всех присоединяться к созданию памятников однополчанам Бессмертного полка в новом формате – подобном тому, который вы держите сейчас в руках.

Content

Виктор Булкин
Цветы в огне войны (Две судьбы)

Вступление

Предисловие

Часть 1 Татьяна Ивановна

Глава 1 Юность Татьяны Семья Фирсовых

Дед Гриша

Знамение

Сельские будни и праздники. Весна. Сватовство

Свадьба-разлучница

Глава 2 Начало войны. Оккупация

Объявление войны

Смятение. Тревога. Пустота

Власть захватчиков в селе

Глава 3 Воля и борьба. Непобежденные

Подвиг Русской женщины

Холод и мрак войны

Рабыни для Германии

Банька или «с легким паром!»

Лжепартизан. Предательство – возмездие

Эх, лапти, да лапти мои

Вербное воскресение

Мастерская Федора

Пасха. Христос воскресе!

Глава 4 Цветы в огне войны

Клумба памяти

В лес за брусникой

Беда на пороге

Расправа над селом

Лесные жители поневоле

На грани

Новый год в убежище

Полицаи в лагере беженцев

Казнь партизана

Партизан-интернационалист

Глава 5 Разлука. Плен. Каторга

Великий раскол

Немцы штурмуют леса

Расстрел святой семьи

Побег из убежища

Ссылка на Украину

Трудовые будни в плену

Таня и парубок

Глава 6 В преддверии победы

Первые победы Красной Армии

Освобождение

Возвращение на Родину

Родная земля. Воссоздание из пепла

Затерявшийся румын

Глава 7 Жизнь после войны

Воссоединение семьи

Новый быт

Клавдия и фриц

Данилка и Дуняша

Возрождение села

Глава 8 Заключение

Появление Давыдова

Часть 2 Николай Никитович

Глава 1 Семья Николая

Детство и юность Николая

Глава 2 Мирная жизнь в довоенные годы

Летние работы в поле

Ночные похождения

Половодье. Вечеринки молодежи

Глава 3 Сквозь пламя ада и пожар войны

Начало войны

Оккупация

Плен

Шумел сурово Брянский лес

Бой на Крюцких покосах

Поповское

Белоруссия

Курляндская группировка

Возвращение солдата с войны

Глава 4 Радость со слезами на глазах

Родные просторы

Дом, милый дом

Прозрение

Новая жизнь. Новые надежды

Свадьба. Жизнь семейная

Послевоенные годы

Встреча в Почепе

Незаживающая рана

Глава 5 Тонька. Тонька-пулеметчица. Антонина Макарова. Жизнь после войны

Жизнь под маской

Роковая встреча

Возмездие

Окончание

Заключение