Михаил Гиголашвили

Тайный год

© Гиголашвили М. Г.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

В 1575 году от девственного Рождества Спасителя царь и великий князь всея Руси Иван IV Васильевич внезапно сложил с себя все титулы, отрёкся от престола, посадил на царство Симеона Бекбулатовича, выкрещенца из татар, потомка Чингисхана, сам же с семьёй на целый год скрылся от людских глаз. Причины сего поступка доселе неясны и туманны.

Николай Костомаров. Русская история

Далече мне с тобою путешествовать, страшный и грозный Ангеле, не устраши меня, маломощного!

Даруй мне, Ангеле, смиренное своё пришествие и прекрасный приход, и тогда я вельми возрадуюсь!

Иван Грозный. Канон Ангелу Грозному, воеводе

Часть первая. Страдник пекла

Глава 1. Град кровопийственный

…Утро начиналось дурно: спал нехорошо, с просыпами, сердечные колотья заели, хребет ныл, шишки на ногах тянули. И сон противный никак не отцепится – будто бредёт он один по дороге, а навстречу – покойный дружок Тишата, мелким шажком, словно что-то расплескать боясь. Его голова разрублена пополам, распадается по плечам. Тишата смыкает руками эти половинки, но сходятся они криво, отчего на косом лице вспучивается странная ухмылка – такая была, когда он, Иван, дикий от багрового гнева, в беспамятстве рубанул топором закадычного дружка и рассёк ему голову…

Тишата, смыкая половинки головы, плаксиво нюнит, выдувая кровавые пузыри:

– За что, государь?..

Он кидается ему помочь – и проснулся.

Серое небо в окне. Тихие разговоры за дверью.

Ох, Тишата… Недаром явился…

Кое-как перебрался к образам, с трудом установив колени. Начал молитву, но что-то мешало ему, кроме болей в спине и коленных мозолей. Это был шёпот, откуда-то несущийся. Мыши шуршат? Нет, для мышей светло, они тьму любят, как и тати ночные, что после войн, холеры и опришни участились на дорогах и проездах. Вопль в ночи – убой! Свет в ночи – налёт! Голоса во тьме – грабёж! А он-то думал опришней разбой усмирить! Какое там! После неё-то всё и разъехалось по швам: целые волости стоят сожжены, людишки разбежались, по весям шатаются, зловредством и воровским обманом промышляя. Опришня вышла из-под надзора, стала творить самовольное бесовство и беззаконие, пришлось окоротить её сильной рукой, ибо он есть длань Господня! Но теперь всё кончено – мир ему не нужен, и он миру ни к чему…

Первые дни в Александровой слободе, отчине покойной матушки, прошли в суетах и хлопотне по устройству – без хозяйского глаза и одёжу не постирают, и слуг не разместят, и летнее по шкапам не спрячут – зима на носу, а у них, суетников, всё по углам навалено, чтобы моль жрала да мышь гадила! Лень им сундуки открыть и туда покласть! Пока семью на бабской половине разместил, пока сам во дворце устроился (дворец – название одно: пристройка к церкви в три этажа, на горницы-кельи разбитая), пока охрану наладил – время прошло, а он устал.

Устанешь тут! От жены Анюши помощи мало – всё сидит возле дочери и вздыхает. И от слуг бестолковых хорошего не жди. Вчера сам охрану по крепости расставлял – хотя зачем она, охрана? Был царь – стал человек. А человеку много ль нужно? И он, Иван, кому нужен? Хватит, отцарствовался. Пусть теперь другие жилы рвут, а он сам по себе будет… Дел много найдётся… В семье, как в державе, всё по нужным местам определить надобно, тогда и крепко будет. А чуть не то – и съедет набок, словно треух с башки упойного писаря, как давеча: отхожее место для стрельцов правильно поставить не сумели – так косо возвели, что нужник, простояв малость, рухнул в выгребную яму, утопив воинника с казённым оружием.

А вчера шёл по двору, видит, какая-то прачка из портомойни вместе с клубом пара выскочила, зыркнула на него – и за угол, как от бешеной собаки. Что за напасть? Все от него шарахаются, будто он идолище поганое. Чуть руку поднимешь – отшатываются, а он крестное знамение сотворить хотел! Чуть пальцем двинешь – ниц падают, а он дитё по головке погладить вздумал, не более… «Вдали от тебя замерзаешь, а рядом – горишь!» – выхрипнул Федька Басман, на плаху всходя в шутовском летнике[1]. «Ты ж не сгорел, а куда уж ближе был?! А меня сжечь хотел в огне адовом, вот и получай, изменщик, душепродавец!» – ответил ему тогда. А ныне сказал бы: «Со мной тепло и хорошо было вам всем, а без меня – холодно и боязно будет!» Пусть, пусть теперь помёрзнут, охолодают и оголодают без него! Узнают, каково с такой махиной управляться, поляка гнать, шведа в узде держать, с татар ясак взимать, крымцов на султана науськивать!..

Прибыв в слободу, собрал дворовых и охрану возле Распятской церкви и самолично сообщил, что с сего мига он – не царь всея Руси, а простой малый князь. А царь сидит в Кремле, его величество Семион Бекбулатович, его почитать, государём величать и всяческие почести оказывать, а перед ним, Иваном, и шапок ломать в холод не надо:

– Ещё занеможете, чего доброго, а мне о вас печься потом, лекарствием поить! Обойдусь без ваших вшивых голов! Я ведь простой княжонок, Иванец Васильев Московский… Кто меня царём назовёт – батогами одарю! Вы свою работу исправно делайте, а я свою буду трудить…

Онемевший люд повалился ниц, не смея поднять глаз. Был слышен перешёп:

– Как не царь? А кто? Княжонок? Шапок не ломать? Какой Бекбулат? Что за напасть, Господи? Работу? Где ж видано, чтоб царь работал?

Переждал и добавил для ясности:

– А ежели прознаю, что царя Семиона татарской собакой, басурманом или ещё каким бранным словом шельмуете – языки враз поотрубаю и псам выкину! И лишнего люда чтоб в крепости не валандалось! Поймаю какого прожигу без дела или праздную шлынду – запорю!

Это всем было понятно. Людишки стали расползаться – кто на коленях задом пятясь, кто и ползком. А самые умные уже вполголоса объясняли, что обижен-де царь на московских бояр, на важных шишей, тиунов, воевод и всяких блудоумов – он их после измен и великого пожара простил, а те опять шебуршиться зачали. Вот он и ушёл от них сюда, в родное гнездовище, где ещё дитём бегал, старики это помнят… Отогреть и обогреть его надобно, а то зело холодно там, на Москве: в Кремле, бают, велики домины строены, где залы огромны, окна стрельчаты и цветны, тысячи свечей горят, а по углам бардадымы усаты и брадаты в два аршина ростом понапоставлены для порядка и услуг.

Шёпот не проходил.

Кряхтя, опираясь о посох, со стоном встал с колен и, в ночной рубахе, босой, приник к двери, без звука приоткрыв её на узкую щель (с малолетства умел, сильно сжав дверь или оконную раму, приказать им не скрипеть – и они повиновались, давая быть подслуху и подсмотру).

Так и есть: слуги – Прошка и его шурин, Ониська, знающий красивопись, закусывают калачами и сплётки про него накручивают. Ониська, новый человек в покоях, слушал, а Прошка разорялся почём зря – да ещё о чём, негодник? О царских болячках! О том, что каждую ночь царь парит ноги в окропе, где растворены горчица, мята, лимон и какая-то алоя, а эта алоя растёт в особой кадке на Сытном дворе и была подарена Салтанкул-мурзой, пока тот, собака, к крымчакам не перекинулся, хотя опосля и был выкран, привезён в Москву и посажен на кол.

– А через день царь в бочке сидеть изволит – там горячая вода с солью из святых палестин… Вода густая, что твоя сметана, шипуча, обжигуча, фырчет и пузырится…

– А чего с ноги? Раны, что ль? – спросил Ониська, подливая себе квас и разламывая калач, на что Прошка важно оживился:

– Какое там! У царя хидагра, еле ковыляет, вскорости ходить не сможет, солями просолился наскрозь… Перчёное да солёное охотно кушал, к этому его прежняя змея-жена Темрюковна, черкеска проклятая, привадила… Она его и на опришню навела! Страм один, говорит, у нас в Кваквазе каждый княжонок своё войско имеет, а у тебя, великого владыки необъятных земель и неисчислимых толп, даже и двух дюжин верных дружинников не наберётся!

Ониська захлопал глазами:

– Где? На ква-ква… Это чего того?

Прошка сгрёб и закинул в рот крошки со стола:

– А! Это там, далеко… где брадатые люди бесчинства творят… Вот с того и пошла эта кутерьма – набрал тьму молодцов: это-де мои верные государевы люди, опричь их мне ни опоры, ни доверия нет. А все другие – земщина, погана и продажна, топчи её, стриги как овцу, полосуй палашами, мордуй по-всякому! Так-то и пошла мясобойня! А ещё царь часто лишаями идёт – на спине гнойник надысь вылупился важный…

На это Ониська перекрестился:

– Господи Иисусе Христе! А чего?

Прошка вытянул ноги на лавку:

– А кто ж его знает! Дохтур Елисей, нехристь, что царя пользует, ну, немчин, звёздная гляделка, без него царь никуда ногой, так тот немчин сказал мне на ухо, чтобы я царскую одёжу сам особо не трогал и только одной какой-нибудь портомое на стирку и полоскалку давал. А почему – не сказывал: так делай, говорит, здоровее будешь. А главное, велел ту портомою ему потом показать. Неспроста сие!

Со двора донеслись скрипы колёс и крики возниц.

Прошка кинулся к окну, поглядел:

– Зерно на мукомольню повезли… – Вернулся на лавку. – Всем хорош наш государь, только вшей не терпит, за каждую по мордасам брязгает… А как их извести, когда их – чёртова пропасть? И площиц, и мокриц, и гладышей, и слепняков, и тараканов! Все они нам Господом в наказание дадены, и как нам теперя? А он – нет, ярится, рубахи меняет по пяти раз на дню… Зело брезглив стал: чуть увидит вошь или клопа – сразу мне по рогам чем попало хлещет, будто я их напускаю! А намедни Федьку-кухаря за таракана в каше тыкнул в лягву ножом до крови и в придачу мышь дохлую сожрать заставил.

– Сожрал, чего? – застыл Ониська, отложив калач.

– Сожрёшь, когда над тобой ослоп громовой завис!

Ониська сказал, что против вшей он защиты не знает, но против тараканов есть верное дело: у них в деревне старик Митрич умеет заговором эту нечисть выводить: берёт берёзовый веник, входит в избу, шепчет что-то, обмётывает пол, стены, вещи. После веник в угол ставит, тараканы на него сползаются, и через ночь веник шевелится, аки пчелиный рой, – его тут же с молитвой надо в печь кидать, он с треском вспыхнет, вонючим дымом обдаст – и всё! Верное дело.

Про тараканов надо запомнить.

Стоять босому стало холодно, вернулся в постели.

Лежал между сном и явью, вздрёмывая и урывками думая о том, что в этих докучных попыхах по устройству день с ночью местами поменялись.

До полудня отсыпался, от постылых дел прячась и веля всех гнать взашей, в Москву переправлять, где оставленная им Удельная дума – Нагие, Годуновы, Курлятевы, Безнины, Черемисиновы – вершила главные дела и следила за Семионом Бекбулатовичем, хотя сия покорная овца никогда не взбрыкнёт – от неё, кроме пуков и рыгов, ожидать нечего. Этот татарский князь, Сеин-Булат-хан, потомок Чингисхана, в крещении Симеон, а царь называл на свой лад – Семион, был выбран им в местоблюстители и посажен на трон как за родовитость, так и за кроткий нрав, добрую душу и верное сердце, не способное на большие подлости, а в малых мы все замешаны…

Но, слава Богу, на Москве потишело, опришные заторщики и подбивалы высланы или казнены, объезжие головы следят за порядком, ночами исправно уличные рогатки замыкают, от разора жителей оберегая, а днями по городу и посадам рыскают, всякое ворьё и грабьё успешно ловя, – в подвалах Разбойной избы уже не повернуться, мест нет, кандальникам снаружи, как цепным псам, под дождём куковать приходится!

Ночами копался в келье, читал Святое Писание, переглядывал бумаги, коих собралось множество за то время, что от царства отошёл и не только престол, но и всё другое покинул, что его к миру привязывало и обузой стало, словно каменюга на шее утопца. Кое-что рвал, кое-что прятал в рундуки и по шкапчикам, а кое-что и сжигал – не всё человечьим глазам видеть надобно.

Летописи истово читал, а кое-где и правил, чтоб потомкам правда досталась, а не писцовая гиль. Одну только Царственную книгу в полторы тысячи листов так обильно обчиркал, что рука чуть не отсохла!

И письма перечитывал, ни на одно не отвечая. А над теми письмами, где с него другие государи и заимодавцы кучу долгов требовали, только посмеивался: «Какой с меня спрос? У вас кто деньги брал – московский царь? Так и идите к московскому царю Семиону – посмотрим, что он вам отдаст, а я ныне – никто, так, сбоку припёка, с меня всё снято, смыто как с гуся вода! Был царь – да весь вышел! Нате, выкусите, пьявкоротые и гадовидые! Нет меня – ни для вас, булычей, ни для врагов, ни для друзей!»

Да и друзей осталось – кот наплакал. И что за друзья? Кто зависть в душе, кто корысть в сердце лелеет, кто изменные подлости готовит. Или просто так, за здорово живёшь, в казне, словно в бездонной бочке, своими воровскими лапами шарит и шурует, тащит что ни попадя. Ох, любят людишки к казне льнуть – батогами не отгонишь! Вот со скрипом сердечным последних лихоимцев и ворюг пришлось на Пасху по плахам разложить – а опять доносят, что всюду покражи замечены… Дашь слабину – тут же ужрут насмерть!

Одно хорошо – с главными злодеями разделался, с опришней за все её подлости, трусости, самовластье, сдачу Москвы, пожар, потачки крымцам, самовольные грабежи, за все её происки и мерзости расчёлся, квит-квитной, и концы обрубил! Ныне надо как бы поумнее вернуть земщине то, что опришней отнято было. Жизней не воротишь, Бог только раз вдувает дух в прах, но добро, домы и сёла возвращать надобно, чтоб не зачахла земля на корню.

Нет больше опришни! И слово такое настрого запрещено! А кто скажет – тут же язык с телом врозь! Пусть земщина из пепла восстаёт и строится, а он будет жить тут, в матушкиных угодьях, вдали от вельзевуловой Москвы – простой слобожанин, княжонок Иван Васильев с чадами и женой Анюшей да с убогими приживалами и юродами. И без греха дни свои закончит. Что ему в миру? Одна мотовня, болтовня трескучая, суета и маета, распри и расплюйство! Уйти скитником – и душу спасти! Ведь и так получернец, в Кирилловом монастыре у владыки рукоположения просил – и получил, вместе с именем Иона и обещанием принять в обитель, когда жизнь мирская опостылеет и до ручки доведёт. Да, чернецом в скит, смирением душу спасти, ещё есть время, авось Бог простит – у него ведь сотня праведников за одного грешника идёт, а уж такой греховодник, как он, за многие тысячи сойдёт!

Да, прошли сытые годы, ныне бремя худых времён настало: пожары, войны, холера, чума, людоедство, ложь, безверие… Всё, хватит! Довольно! Раз тут, на земле, ничего ни кнутом, ни пряником исправить невмочь, то зачем за гранью земной жизни ответствовать за всё это перед таким Судиёй, коего мздой не соблазнить и золотом не купить? Не лучше ли о душе вовремя позаботиться, чем отдавать её бесям? Беси душу крючьями стянут в ад и там, в своём логовище поганом, сытное пиршество из неё устроят! Ежели беси веруют и трепещут перед Господом, то что же людишкам остаётся, хоть бы и царям? Молитва, плач и покаяние – и более ничего. Самые великие мужи от мира уходили, а он их ничем не хуже! Мудрость бежит от мира, жаждет уединения и покоя перед большой дорогой, а грехи нанизываются на душу, как мясо на вертел; сымешь их в исповеди, ходишь чист, а потом опять налезают. Грешить и каяться рождён человек, за Адамов грех отвечая и свои к тому добавляя в изобилии. Только одиночество собирает душу воедино. Речено Исааком Сириянином: возлюби молчание, ибо оно приближает тебя к плоду!

Но сколько бы ни говорил себе, что он – простой человечишка, княжонок Ивашка Московец, что у него нет никаких забот, кроме разбора старинных книг в либерее бабушки Софьюшки, пения на клиросе и хлопот по семье, в глубинах души не мог забыть, что он – богоизбранное существо, скипетродержец, хозяин всего, докуда дотягиваются глаз и слух, что на него взвалено до конца его скорбных дней печься о державе и бить врагов, со всех сторон глазьми злобесно зыркающих… Недаром матушка Елена учила его, восьмилетнего, что ему должно держать в голове две главные мысли: служить Богу и истреблять врагов Руси!..

Уловив из-за двери новые звуки, сунул ноги в мягкие чёботы и прокрался к щели, где стал алчно (как и всё, что делал) вслушиваться в болтовню слуг. Опять Прошка-пустобрёх! Никак своё квакало не зажмурит! Начал теперь о самом уж сокровенном:

– И в омрак падать стал! Ономнясь как стоял – так и грохнулся на мостницы! Я ему скорее ноги кверьху задрал – ничего, отошёл, а то я думал – всё… Ежели увидишь, что он оседает, опадает – тут же ему ноги наверьх задирай…

Ониська перестал жевать: как это – царю ноги задирать? Прибьёт же!

Прошка снисходительно-ласково потрепал шурина по щеке:

– Да не, он в тот миг покорен, как курица под ножом! Сам же не свой, без памяти… Потом ещё «спаси тя Бог» скажет… А ноги кверьху тянуть – штоб кровища от ног к голове прилилась и его в себя вернула! Вот хуже, когда царь сам с собой гутарить начинает – сядет в углу и бубнит, и бубнит, ажно страх берёт страшенный… Тогда к нему не подходи!

– А чего того – бубнёж? Молится? – предположил Ониська.

Прошка объяснил, отламывая от калача румяные бочки́:

– Нет, какое там! Пока в красном угле перед иконами шебуршит и вздыхает – то тих и леп, а как из угла вылезет – так другой делается: на лицо темнеет, бухнется на лавку – и давай сам с собой лопотать. Да так гневно! Меня за дверью дрожь хватает! И руками машет, и на пол что ни попадя кидает! Раз, слышу, кричит: если Ты есть, то почто терпишь меня, пса злосмрадного, и дела мои грешные? Почему не разразишь меня на месте, в столп соляной не обернёшь, как жену Лотову? – Прошка вскочил и замахал руками, рубя воздух. – Почему не расколешь молнией надвое, не рассечёшь небесной секирой, как я, неразумный зверь, рассёк надвое свою державу? Почто прощаешь мне грехи мои тяжкие, скользкие, кровью наболтанные, не казнишь? Всё прах и пыль и суета сует? И ложь, и суесловие, и обманный морок? Если я ещё жив – то Ты мёртв!

«Если тут такое разбалтывает, то и с другими язык на привязи держать не будет! Заткнуть ему глотку навсегда!» – подумал в ярости, однако стерпел. Но чем дальше – тем обиднее выявлялись вещи, в коих сам себе боялся признаться.

– И уставать стал быстро – раньше день-ночь в делах был, а теперя чуть что – присаживается отдыхать, очи смежив. И злобится часто. У него от злости даже наплечные наколы вспучиваться стали…

Тут уж не выдержал, перехватил посох и, распахнув настежь дверь, ринулся на Прошку. Стал рукоятью дубасить его по спине, прикрикивая:

– Ах ты, вошь кровоядная! Вот будет тебе секреты разбалтывать, раб ползучий! Исполнять и молчать должен, а ты языком мелешь, собака иудомордая, всякую чушь несёшь, хабалда! Это кто же немощен и стар? Я? Вот узнаешь, выродок! На ви́ске болтаться будешь, доводчик подлый! Любой пёс своего хозяина любит и бережёт, а не лает, как ты, зломесок, дьяволов оглядчик!..

Бил тяжёлым набалдашником. Прошка катался в ногах, Ониська отпрыгнул к стене. Но посох становился всё тяжелее. Удары – слабее. Вдруг обвалился на лавку, в голос сетуя на то, что новый грех на душу навернул. И так – всё время! Злят и изводят, на дурное вызывают, охальники, клеветники, ироды продажные вредоносные!

Прошка с Ониськой отнесли его на постели, исчезли. Было слышно, как стучат ведром, – Прошка обмывал лицо. О Господи! Не хотел никого обижать – и вот… Сам виноват, поделом пустобрёху!

– Святый ангеле, грозный посланниче, избави меня от суетного жилища сего! О Царице Владычице, сирым питательница и обидимым заступница и больным надеяние, и мне, Ивашке Васильеву, грешному, будь помощница и спасительница!

Постепенно молитва вытеснила ярость. Гнев стал уползать из сердца.

Согреваясь под периной, лежал тихо, уставившись в карту на стене.

Это карта Руси – подарок китайского богдыхана: на буйволиной шкуре из бисера выложены границы, из рубинов – города, из малахита – реки, из раковин – горы, из изумруда – озёра. Только лукавый китаец немного сдвинул границы в свою пользу. Ну ничего, пусть тешится. Главное – всамделишные межи под охраной, а богдыхану будет шиш, если сунется в страну Шибир. Да, преогромный троеперстный сатанаилов шиш тебе, узкоглазый ходя с косицами, а не страна Шибир, куда уже с моей стороны Строгоновы вошли и как голодные псы в землю вцепились – своего не отпустят.

О, хитрое и вкрадчивое Китайское царство! Лучше с ним не якшаться – Бог с его дарами, травой ча, лимонами, шёлком, посудой и безделками! Прибывает раз в год от них посольство – и хватит! Прошлый раз письмена от своего богдыхана привезли, где тот пишет, давай-де объединим наши державы и возьмём в свои руки весь мир. Заманчиво! Да как, если границы на востоке неизвестны: свои ещё кое-как различаем, а уж китайские… Где их державы начало, где конец – неведомо! Как с такой ползучей страной объединяться? И хан Кучум взбунтует! И богдыханы китайские зело злы, себя за богов выдают, а это уж всем ересям ересь! А ну станет такой требовать, чтобы ты перед ним на колени пал, – он же бог, а ты только царь? Нет уж, пусть они своими алтан-ханами повелевают, а мы у себя свои порядки наводить будем. С ханом Кучумом бы справиться, а уж после за дальние межи заглядывать.

Часто стоял перед этой картой, озирая своё царство и пытаясь представить себе, каковы его просторы и пределы на самом деле, какие люди, звери, птицы населяют сии дальнеконные города и веси…

И концы державы лежали в дымке, были размыты, двигались как живые: сего дня – тут, а завтра – уже там, всё дальше и дальше, во славу Святого Креста и Господа Бога, Царя Царей и Господаря Господарей! И он, радуясь величию и обилию Руси, летал мыслью над своей землёй, разглядывая всё подробно и отчётливо, как на ладони.

А потом, улёгшись в постели, вдруг терял это орлиное зрение и видел себя больным слабым одиноким стариком с редкими волосами, с желваками на плечах (особо вспухали к весне и держались до морозов), с болями в спине, с тухлым запахом изо рта (против него были бессильны даже мятные полоскания), с треском в костях, с шумом в ушах, с камчюгой в стопах, кою не брали ни солёные воды из палестин, ни алчные пиявки из Мещерских болот.

Теперь у него другой путь. Не намерен из-за ваших вражьих затей вечные муки терпеть! На Страшном-то суде все нагие стоять будем, души в руках держа, а архистратиг Михаил будет их на весы шлёпать и взвешивать. И какая треть души – Божья, зверья или человечья – перевесит две другие, так тому и быть: если Божья – райские кущи уготованы, зверья – спустят к бесям в ад, человечья – уйдёшь в могилу (хотя мамушка Аграфена, убаюкивая его на сон, иногда шептала, что он никогда не умрёт, ибо душа его после смерти в капле дождя вернётся на землю, капля лопнет, душа выпорхнет и в какого-нибудь красивого и здорового младенца влетит: «И будешь ты опять жить-поживать да добро наживать!» – на его же вопросы, будет ли он опять царь, поджимала губы: «Вот это неизвестно…»).

Воистину дорога человеков – до Страшного суда, за коим не будет ничего, кроме страха во тьме, вечной тьмы страха… Посему смириться и раскаяться надобно – более ничего не спасёт! Вот пророк Иона ослушался Бога, бежал – будто от Бога можно спрятаться… Из чрева китова взывал к совести Бога, а только на третий день додумался в своих грехах раскаяться – и тут же был исторгнут чудесной силой из морского зверя! Кто ты есмь, человече, чтобы укорять Бога? Только стелиться перед ним по земле, аки лист осенний, и молча уши души открывать пошире! Слава Господу, что здесь, в Александровке, родной отчине, я скрыт от всех! И пусть никто меня не беспокоит! И не защитник я ничей, и не хранитель, и не решатель, и не радетель, и не делитель, и не учётчик я ничей, а просто человек! Иванец Васильев с семьёй – и всё, дальше пропасть, край, гиль…

Никого видеть и принимать не следует. Кудесник Тит напророчил в этом году смерть московского царя от стрелы: мститель тайно пронесёт сайдак[2] в церковь и выпустит ядовитую стрелу в государя на молебне. Только коснись она тела – и дело кончено, от яду спасу нет! Пусть теперь в Семиона Бекбулатовича целят – он царь московский, а я так, ни то ни сё, сбоку припёка, княжонок Иванец Московский, никому зла не делаю – зачем в меня стрелять?

Отбросил перину, сел, стал озираться. Без Прошки – что без рук.

Прошка был с ним с малолетства – привязался к их шайке, когда они с Клопом, Малютой, покойным Тишатой и другими озорниками по балчугам да сёлам рыскали, наводя шороху, пограбливая, уводя коней, тиская девок и отнимая у мужиков что ни попадя. А Прошка был спокоен, на всякие бузы не очень охотчив, больше любил резаться в зернь или городки, бабки катать или ещё что безобидное. И всегда оказывался там, где был нужен.

Без Прошки – что без ног. Иногда ночами они переругивались: он требовал того и другого, а Прошке было лень бежать на кухню за едой или в погреба за питьём. А однажды, ещё до Казани, так взбесился на Прошку за болтливость, что, выхватив засапожный тесак, загнал слугу в угол, повалил как барана, голову меж колен зажав и на скулы давя, чтоб рот открыть и язык откромсать. Да вбежала на шум покойница жена Анастасия, стала на руки вешаться, – ослабил хватку, Прошка вырвался и сгинул, с неделю на крепостном валу куковал, пока не нашли.

Без Прошки – что без головы: когда какое снадобье пить, что кушать, одевать – Прошка наперечёт знает, даже грамотой шибко владеет, хотя зачем рабу азбука?

Так привык к Прошке, что прощал ему мелкую наглость и крысятное воровство, зная, что на большое тот не посмеет позариться.

Вот сбежал. А кто еды подаст? Под ложечкой уже сосёт, пора бы овсянку и творог пустой, будь он проклят, скушать.

Выбрался на лестницу и стал кричать наверх, пугая охрану и зная, что Прошка сидит в башенке:

– Иди сюда, валандай, не трону!

– Побожись! – донеслось сверху.

– Вот те крест, дурень худоумный!

Прошка появился, с заплывшим глазом и кровавым ухом. Угрюмо буркнул:

– Вишь чего? И за что?

– А язык свой поганый распускать не будешь! И всякую небыль обо мне пороть! Ты, увалень, должен только хорошее обо мне трезвонить, а ты что? Ежели господин твой дурак – то ты и того хуже. А если господин хорош да пригож – то и слуге его почёт от других!

Прошка глянул затравленно, одним глазом:

– А я – что? Сижу, с шурином брешу, учу его уму-разуму, а ты как зверь лютый кидаешься! Давеча дохтура Елисея так отделал, что тот едва дух не испустил! Лежит теперь лежмя второй день – башка раскроена и глаз не видит. Ты этого колдуна Елисея или убей, или не тронь, а то сглаза не оберёшься. Мало тебе болячек? Новой порчи надобно?

– Молчи. Кашу неси.

Прошка ушёл, чтобы вернуться с едой и сообщить: самочинно, без царёва вызова, явился иноземчанин Хайнрих Штаден, чего-то с глазу на глаз сказать имеет. И пара-тройка служилых бояр у крыльца топчется. И какие-то купцы у ворот шум подняли – их стража без проезжей не впускает, а они заладили, что проездные грамоты вместе с товаром сгинули у разбойников, на них где-то напавших.

Поклевал бессольную кашу и пресный творог и велел вести немца, хотя и добавил, играя агатовыми чётками (подарок бывшего друга и брата, а ныне врага и сатаны крымского царя Девлет-Гирея):

– Известны наперечёт сказания этого Штадена – жалиться будет на взятки, поборы, подати, бояр… И всё-то этим фряжским брадобритцам неймётся – и то им не так, и так им не эдак! Всюду им порядок нужен – а где его взять? Сам жажду навести! Гнал бы их всех взашей, да что делать, если лучше немцев наёмников не сыскать? Немцам я доверяю. Немец если говорит, то делает, а не вертит задом, как иные вруны, в лжи погрязшие. Зови!

Явился наёмник. Еле в дверь пролез, да в полукольчуге, да в медном наплешнике[3], да в кольчатой бармице, будто на бой. Топчется, гремит, на одно колено припасть пытаясь.

– Ты бы ещё пушку прихватил, Хайнрих! Что, воевать меня пришёл? Чего ногами переминаешь, как конь в чалдаре[4]? Без твоих поклонов обойдусь, тебе, вижу, не согнуться. Смотри, какие у него латунные запоны[5] на плечах! Сам делал, что ль? И мисюрка начищена, блистает, словно золотая!..

Немец Штаден нелепо застыл, не решаясь приблизиться:

– Да, сама делаль… Мой цар, дай помош, нету сила эти ужусы терпивать… Иван Тарасовитш…

– Какие такие ужасы?

Хайнрих, не отходя от двери, как пёс от конуры, начал рассказывать, что в Хлебном приказе совсем дьяки обнаглели – он был в походе, не успел своих денег за два месяца получить, так с него теперь требуют десятую часть им отломить, не то грозятся вовсе ничего не выдать:

– Ешели, кафарят, путешь рыпатси – сафсем денги не получиш, в мёртфы книга, в смертны графа запишем – иди патом докази, што жифой!

Но этого мало – оказалось, что и в Кормовом приказе тоже совсем распоясались насчёт иноземцев: если им деньгу не дать – самый плохой липец[6] с патокой нальют или того хуже – крысу дохлую или мышь снулую в бочку от зловредства сунут (Штаден, как все иноземцы, помимо ратной службы, приторговывал у себя в шинке пивом и медовухой, кои покупал оптом в Кормовом приказе).

– А если дать им, проклятым, деньгу?

Штаден возмущённо заколыхался, звеня цепочками и ощупывая железные бляхи на груди:

– А если дать – токта миод кароши… А ешели мноко дать – в келлер[7] пустят, сам миод выпирай, какой хош, пошалуста… «Чтопы делать блин, надо скафаротка маслом мазать», – гафарит всекта Ифан Тарасовитш…

Насторожился:

– И сколько просят… для смазки? Ну, за сороковуху хорошего мёду?

Немец надул губы, считая:

– Полталер для Ифан Тарасовитша… И его хелферу[8] – пять-шесть алтынов…

На это бегло и зверовато улыбнулся (отчего в немце вдруг проскользнуло паническое сожаление, зачем он вообще сюда явился). Чётки застыли в руке:

– На пять алтын дюжину куриц купить можно… Значит, дьяк Соймонов, Иван Тарасович, говоришь? Вот кознодей, казнокрад! Сам Приказом заправляет – и такое молвить не опасается, подлюка!

«Будет ужо тебе вдоволь масла на сковородке, гадина ротозадая, сатаны согласник!» – угрюмо подумал про Соймонова (и отца его, князя Балагура, и дядьёв-служильцев хорошо знал по прежнему житью под Шуйскими, они и тогда чем-то хлебным заправляли). И перевёл неприятный разговор:

– Разберусь. Скажу, чтоб тебя не трогали… Ну а каково тебе ныне ходить верным Христу? Ты ж недавно перекинулся, нашу истинную греческую веру принял?

– Та, мой цар, карашо… Как хотишь назыфай, толки в печи не сашивай…

– Тепло ли тебе во мною даренной шубе?

– И шуба кароши, тёплым жарки… Как птюч небесны, зер гуд чустфуй…

Улыбнулся, представив себе, как этот «птюч небесны» недавно на свадьбе у своего соплеменника, выпив пять кубков медовухи, так разошёлся, что сначала разрубил саблей серебряный талер, потом завалил на стол вестфальца Ральфа, стянул с него панталоны и отрезал кинжалом одно муде – якобы за то, что Ральф обокрал его при каком-то пивном гешефте. Будь пострадавший кастрат москвичом – Штаден был бы наказан. А так – пусть рвут себе яйца, меньше нехристей на свет родится! Видно, в их отчинах таковы обычаи: чуть что – яйца рубить! Да и подумаешь – «обокрал»! А что есть гешефт, если не воровство и обман? Один у другого обязательно что-нибудь слямзить должен, а так – чего без выгоды бодаться?

– А ты что с тем муде сделал? Ну, что на свадьбе отхватил? Съел, чай, сырым? Вкусное было яйцо врага?

Штаден покраснел, щёлкнул налобником:

– Найн, чай не пивал, и много фино пивал… О, стид! Стид фелики! Я на та сфатьба сафсем дик стал… Я Ральфу гросс-сатисфакци платил, десять талер, и мудю отдафал… А Ральф свой яиц спиритус ложил и всем покасал… Этот Ральф тоже Иван Тарасовитшу фсегда платиль, штопи кароши миод в келлере брать… Отин рас мало дал – Иван Тарасовитш зер шлехте[9] миод дафал и ишо денга трепофал за шлехте миод!..

От этих слов защемило в горле, сердце окунулось в горячую печаль – опять! Одно и то же! Хуже чумы и холеры! Надоело! Каждый раз за душу цепляет! Землю из-под ног выбивает! Что делать со мздоимцами, что хуже татар и страшнее ливонцев?

Сидел, понурившись, хотя в жалобах немца не было ничего нового: кто же не знает, что дьяки и их служки отмеривают снедь по своему усмотрению, обвешивая и обдуривая всех подряд, а особенно немых иноземцев: если немчин сдуру принимал что дают – хорошо, а коли нет, так не получал ничего, если не подмазывал. Мало того, по сыску тогда ещё живого Малюты злодеями-дьяками варился двойной мёд – хороший и плохой, и на этом змеино-хитро сберегалась третья часть мёда-сырца. И если иноземец одаривал их чем-нибудь, то сам мог идти цедить пробу изо всех бочек – бери, не жаль, только плати… Да и хуже того делалось: если иноземец умирал или погибал, то эти нехристи в Кормовом целый год продолжали заносить в книги все якобы ему выдачи, кои брали себе. Каково-то трупу мёд пить? Все, все растленны разумом! Сердцем очерствели! Ничего, нахлебаются смолы в аду! Кто там иноземным коштом заведует, кроме Соймонова? Путило Михайлович… Хм, дальний свойственник по батюшке, из малых захудалых Рюриковичей шестого коленца… Ну да что – из-за этого терпеть его наглоту беспредельную?

Забыв о немце, ушёл в себя. В голове гневно мелькало, что терпеть нельзя, что надо их всех там, в Приказах, жизни лишить! И не надо далеко прятать те сковороды, на которых прежних дьяков Кормового приказа братьев Скульских, Олексашку и Ондрюшку, за их подлость невыносимую принародно изжарили на Болоте, сказав им перед казнью: «Не вы ли всё подмасливаться хотели? Вот вам вдоволь!» – а Малюта ковшом на длинной ручке кипящее масло зачерпывал, им на спины лил, приговаривая: «Вкусны будут дьяволу – с хрустящей-то корочкой, с поджарочкой!»…

Штаден стоял навытяжку, как в строю, не смея смотреть по сторонам, уткнув глаза в пол: как и другие, знал, что царь иногда в мыслях уходит в иные миры, куда простым людям хода нет.

Вздохнул, огляделся.

При виде налитых щёк и двойного подбородка Штадена пришла на ум жалоба одного стрельца, что, мол, немцы-наёмники не ложками, как все христиане, а двурогими вилками сатанинскими жрут, а эти вилки для того сделаны, чтобы ими бо́льшие куски из общего котла подцеплять и к себе тянуть:

– А ты, Хайнрих, случаем, не вилкой ешь?

Наёмник клацнул зубами:

– Was?[10]

Объяснил:

– Смотри, вилкой не ешь, это придумка сатаны, кою он вашему Лютору подсказал. Ведь «Лютор» – от слова «лютой», не знал? Эта вилка к нам через проклятых поляков лезет… Вилку дьявол придумал, детей ослеплять и людям рты калечить! Бог дал нам пригоршню, а сатанаил – рога… Ешь ложкой, как христианину пристало!

Штаден хлопал глазами, силясь понять, что надо царю.

Вот истукан! Но и немецкий язык нам тоже известен, в селе Воробьёве пленный пастор в детстве учил.

– Nicht mit Gabel fressen! Nur mit Löffel! Hast du Löffel?[11]

Уловив, о чём речь, Штаден полез за голенище:

– Jawohl, ich habe Löffel! Hier![12]

– Ну и хорошо. Гут, гут! Оставь себе – на кой она мне. Ложкой лопай, а не этой двурогой шайтанкой… Красивая у тебя ложка! Покажи! – Взял ложку, заметив на черенке кириллицей гравировку: «СПАСИ БОГ». – Откуда у тебя?

– В Нофгород…

О, Новгород!

В досаде швырнул ложку на пол. И звон её о половицы вдруг ударил ему в уши, как звон колоколов, бившихся в тот день над Новгородом, пока звонари не были сброшены вниз со вспоротыми животами… Опять это слово! Но Новгород сам виноват – почто не хотел подобру в союз идти? И батюшке Василию, и деду Ивану, и всем прежним московским владыкам столько горя приносил! «Новгородская земля – отчина есть моя, изначала от дедов и прадедов наших, от моего предка, светлого князя Володимира, крестившего Русь, первого великого князя в земле вашей, посему же Новгород – мой по праву!» – писал дед Иван сто лет назад, грозил, что будет казнить, коли Новгород на Москву по старине смотреть начнёт. Нет, ничего не помогало! Новгород бунтовал, чванился, на Москву крысился – мы-де умнее и древнее вас! В Польшу одним глазом косил, Старицких на престоле уставить хотел, большие заявы на московский престол предъявлял! Вечевым скопом править желал, чего не будет на Руси по словам пророка о разделённом царстве, кое обязательно падёт, как Вавилон пал, Тир заглох и Рим остыл! Новгородцы всем учителями быть хотели, такали, такали да Новгород и протакали! Сами виноваты во взвергнутой на них опале. По-хорошему не хотели – а я что? Вторую щёку подставлять должен? Если царь свои ланиты всем подставлять будет, то такое царство вмиг рассыплется в прах. Может, христианину и подобает свои щёки направо и налево раздавать, а вот царю, хоть и христианскому, – совсем наоборот… Да и кто слушаться будет битого царя? «Вот битый царь идёт!» – кричать будут и тухлыми яйцами кидаться…

Штаден зазвенел, загремел, пытаясь поднять ложку, а он, стряхнув с души морок мёртвого Новгорода, добавил поучительно:

– И чужой ложкой никогда не шамай, не то во рту заведутся заеды и зело обжорлив станешь! Ложку клади брюшком вверх – так будет защита от злых бесят. Анастасия, жена моя любимая, всегда на крестинах, поев крестильной каши, бросала ложку через плечо: упадёт брюшком вниз – следующим будет мальчик, брюшком вверх – девица…

Подождал, пока наёмник уколыхнётся, и решил спросить его окольно об одном деле, о коем давно замышлял: ему, Ивану, надо кое-куда отправиться, может ли Хайнрих тайно собрать голов сотню верных немцев для охраны?

– Каждому по пять гольд-талеров тут и ещё столько же – на месте.

Штаден ответил, что собрать можно – все только и ждут, где какая новая война проклюнется, чтобы заработать.

– Да не на войну, а на поездку… В дальнюю страну… А есть ли среди твоей братии опытные корабелы, чтобы укромно и без шума три корабля построить?

На это было отвечено, что были бы деньги, а люди найдутся: полно бездельных голландцев в Болвановке – сидят, трубки курят. Из пленных шведов – многие мастера по кораблям. Да и новые полоняне-полячишки кое-чему научились у себя в Гданьске.

– А можно ли найти верных шкиперов, боцманов? Команду для этих трёх кораблей? Но набрать надо тихо, без шуму и гоготу, чтобы никто, а особо на Москве, не знал!

– Да, мой цар, как нет?

– Bist du sicher? Antwortest du mit dem Kopf?[13]

– Jawohl, bin ich sicher, mein velikij Knese![14]

– Ну, тогда ищи людей, человек сто охраны, а корабелов сюда привези. Ты же по-прежнему на Неглинке живёшь? Ну, иди! Скажу в Приказе, чтобы тебя не трогали! И вилкой не ешь, не то подавишься! А подлые дьяки у меня попляшут! Больше тебя обижать не будут! Иди!

Под грохот сапог наёмника приходили колкие и острые мысли: пора перебрать бояр и дьяков, а то забыли, видать, что такое гнев Господень и как разит крестоносный меч! И тех особо взять к ногтю, кто про сеймы, рады и вече разговорцы ведёт, на московский престол посягая и на раскол державы рассчитывая. Ох, прав был тысячу раз князь-инок Вассиан, говоря: если хочешь быть истинным самодержцем, не терпи возле себя никого мудрее тебя самого и, так поступая, будешь твёрд на своём царстве. А ежели держать около себя мудрейших, то поневоле будешь их слушаться, и расползётся держава, как гнилая ткань, ибо у каждого умника – своя мудрость, сколько голов – столько и умов.

Ну да теперь всё равно, пусть сами, как хотят… Пусть дурацкие рады выбирают и перед своими упырями-маестетами[15] хвостами виляют, казнокрады и куроцапы! А я тут семью устрою и пешком в Кириллову обитель отправлюсь – что человеку надо? Кус хлеба, звено рыбы, чашка кваса… Нет, не увидят меня больше в адовой Москве!

Опять Прошка заглянул:

– Мастер Барма из Москвы приволокся. Совета домогается.

Это имя разожгло приятное и доброе: Барма у него совета просит, а сам – мастер великий от Бога, таких не сыскать ни в отцовых, ни в заморских землях:

– Дадим совет, как не дать! Зови!

Вошёл рослый человек в чёрной бороде, волосы горшком подрезаны, лентой стянуты, как у рукодельцев. Правый глаз раздут и красен.

Ласково мотнул рукой на лавку перед собой:

– Что с глазом приключилось?

Барма приложив руку к сердцу и, глубоко поклонившись, остался стоять, потёр веко:

– Ячмень присел, пыли много на стройке.

– Не три, не трожь, не тревожь, сам пройдёт с Божьей помощью. Варёным яйцом моя мамушка Аграфена лечила. И примочки из календулы хороши. Садись!

Полюбил этого мастера ещё со времён Казани, где Барма возвёл такой великий кремль, что все, увидев его, умом обомлели, словами обмелели – это как земной житель такую небесную красу сотворить в состоянии? Не без чудесного тут, не без ангелов небесных!

Потом в Москве был возведён Бармой Покровский храм – в день Покрова Богородицы была взята Казань. Да не просто построил чудо, а с подковыкой: восемь малых куполов напоминали о восьми минаретах казанской мечети, а большой девятый купол над ними вознесён, как вечный господин! Теперь же, после пожара, учинённого проклятым псом Девлет-Гиреем, храм надо отстраивать почти заново, чем Барма и занят.

Да, Бог даровал такого мастера, что премудр и преискусен в своём деле. И не иноземчанин, а свой, сын Постников, городовых и церковных дел мастер. Ему можно доверять – вон сколько денег через его руки прошло, а ничего не прилипло, а могло бы, ох могло бы! Поди узнай, сколько камня, железа, гвоздей, скоб, щебня, раствора на храм уходит, сколько вёдер щей слопали подмастерья, сколько лопат и молотков потребно стройке!

– Что тебя, Бармушка, от трудов твоих великих сюда, ко мне, многогрешному, отвлекло?

Барма завозился на лавке, раскладывая по коленям руки-клешни:

– Нет сил терпеть! Чего ни хвачусь – всего нет, всё тащат! Недавно ценный камень, пять подвод, завезли – наутро уже нет, пусто, будто бес унёс! И как умудрились так тихо подчистую столько камня спереть – ума не приложу! Надысь доску из севера доставили, хорошую, без жучка, глазков и задоринок, гляжу – на том месте, где доски свалены были, – уголья трепещут. Что такое? «А сгорело всё!» – подрядчик, вражья морда, говорит и шало так смотрит, уже с утра пьян. А я в золе поворошил – там, может, две или три доски сожжены, а остальные где? Покрадены!

Вздохнул: и здесь то же самое! Не приставлять же к каждому камню стража с бердышом! Что за напасть такая, хуже чумы и холеры!

– А где охрана была? Кто покрал? Сам на кого мнение держишь?

Барма развёл ручищами:

– А кто его знает? Может, сама охрана и покрала…

– Кто должен был стройку охранять? Где ваши объезжие головы были?

Барма пожал плечами:

– Я в этих делах не силён. Я там начальник при свете, а как мрак ночи сойдёт – другие в ответе. По мне, так все охранники – на одно лицо! Только мешают, по стройке шастают и что плохо лежит, без присмотру, – тут же тащат. Я свою работу как муравей работаю, по сторонам не зыркаю, кто там палашами гремит. Много стало начальников, всех и не усмотришь. Да те, кто на стройке, ещё ничего, не самые опасные…

Уловил недосказанное:

– А кто – самые?

Барма набычился:

– А дьяки приказные, за весами сидящие! Давеча отдал им просьбу на двести трёхсаженных брёвен, тридцать досок и полтысячи гвоздей, всё вместе ценой в четырнадцать рублёв. А дьяк прямо говорит: «Пиши роспись заново, цену ставь семнадцать рублёв». А зачем? А затем, отвечает, что у меня дети голодные по лавкам сидят, я в год шесть рублёв получаю, а пуд коровьего масла шестьдесят копеек стоит, а за сапоги пятьдесят копеек просят. Посему я себе два рубля оставлю, а один рубль тебе дам. И мне хорошо, и тебе, от трёх рублёв казна не иссякнет. А не напишешь – ничего не получишь, кроме шиша! Так-то рек, Бога не боясь! Я плюнул да и пошёл, доски и гвозди перекупил у артельщиков, что Введенскую улицу мостят!

И снова, забыв спросить, кто сей алчный дьяк, провалился в жерло горьких мыслей. Барма прав, много начальников – конец и стройке, и державе! Расплодились в опришне! И никак им хвосты не прищемить, разлютовались на воровство, на всяческую мерзость хитрогоразды стали! Ах, клятвопреступники, казнокрады, взяткодавы! Они и Иисуса Христа с креста уворуют и татарам в залог снесут, лишь бы шебаршиться всю ночь с блудодейками, бузить с задовёртками! Сребролюбцы, богаты и брюхаты!

– Скажу. Велю. Прикажу. Помогу! – пообещал, доверительно уложив свою длинную ладонь на ручищу мастера. – Как не помочь? Ведь ты – воитель Христов, Божий соловей, домы Господни великие сотворяешь, дела неимоверные творишь. Мы перед тобой – пыль, прах и пакость, от нас ничего не останется, а тебя люди всегда будут помнить. Бармушка! Лей смелей небесный елей в мой улей! – пропел, на что Барма пустил слезу из больного глаза:

– О государь! Ты зело в виршеплётстве силён! И тебя, государь, никогда не забудут, по делам твоим великим! – Был обнят и поцелован и попросил ещё денег на пять дюжин подвод камня на облицовку, полдюжины умелых гвоздарей и толкового камнереза: – А то прежний главный мой, с лесов сверзившись, ноги повредил – ни сидеть, ни стоять не может.

Молча полез в постели за кошелём, отсыпал Барме нужные деньги (тот запрятал их в калиту под холщовой рубахой). Ещё особо дал золотой талер:

– Отдашь семье камнереза, пока им хватит. А сидя он работать не может? Что? Недвижно на спине лежит? Мастер великий? Вот несчастье! На, дай ему ещё, – отсыпал несколько монет вдобавок, крестясь с тяжёлым сердцем, ибо и его дочь уже целое время недвижно лежит, и он знает, какая это му́ка – смотреть на страдания близких.

Поговорили о нуждах стройки – сколько ещё чего требуется, нет ли болезней среди пленных, под бичами храм возводящих, не надобно ли страдным людишкам кошта прибавить и как будет красиво, когда храм встанет во всей красе на благо Богу, людям и потомкам. Храм – это навечно.

Услышав невнятные крики со двора и решив, что это рвутся обобранные купцы, коих не впускают в Александровку без подорожных, спросил у Бармы, как тот добрался до него – ведь велено никого в крепость без пропуска не впускать.

– А дал полушку на воротах – и прошёл, – бесхитростно объяснил мастер, отчего стало совсем тошно и никло на душе («если под боком такое творится – то чего от дальних волостей и уездов ждать?»).

– А кому дал? – без особой нужды и надежды спросил через силу.

– А не знаю, их там целая свора набежала. Сунул – и прошёл…

Удручённо покачал головой и взмахом чёток отпустил Барму – тот, глубоко поклонившись, неторопливо и твёрдо ступая, удалился, отчего в келье стало тихо и пусто.

Не успел справить нужду в помойный ушат в смежной мыленке, как появился Прошка с глазом, покрытым листом капусты. Увидев это, ощутил что-то вроде укола совести или жалости (что было для него одним и тем же), миролюбиво потрепал слугу по загривку:

– Радуйся, что отлупцевал. Не бил бы – убил бы!

– Спаси Бог многажды! Премного благодарен! – с издёвкой поклонился Прошка и сказал, что дикий монах, весьма злобен, к царю рвётся.

Да вот он и сам без приглашения прёт! Большой, рыхлый, нелепый, разлапистый, почти слепой, с обильным белым волосом из-под клобука, в пегой бороде по пояс, протоиерей Мисаил Суки́н стоял на пороге, тяжело отдышиваясь от подъёма и опираясь двумя руками на простую ольховую палку.

Это был его, Ивана, воспитатель и духовник. А прежде – духовник батюшки Василия. А начинал ещё чернецом при деде Иване и деду жизнь спас, когда на молебне толпа сзади вдруг так напёрла и навлеклась, что деда с ног повалила и чуть не затоптала, а Мисаил его из-под тел за амвон уволочь успел прежде всех рынд и воевод.

Схватил было поцеловать старческую руку, но Сукин руку вырвал и сразу приступил к тому, за чем пришёл:

– Почто моих монахов, что в Сергиевом Посаде христарадничали, в подвалы забрал? Чернецов Авраамия Глазатого, Иоасафа и инока Даниила? Они нужное богоугодное делали, на монастырь собирали, а ты их – в острог! За что? Почто людишек бьёшь, тягловое быдло изводишь, за кое ты перед Господом в ответе, человекоядец? Перед Богом змеить у тебя не выйдет! Не спасут тебя от огня адова ни твои молитвы, ни вклады, питуха ты крови человеческой, страдник пекла!

Опешил от такого сурового напора:

– Отче, ничего о монахах не знаю. А прочее всё – прошло! Было – и нету! Заднее забыл – вперёд иду! Ныне я тих и кроток. Не из сердца моего косматого, а из-за измен и татьбы наказывал, чтоб другие знали, что их ждёт… Грешникам ад надо тут, на земле, показать, чтобы неповадно было, – сам же учил!

Но Сукин, нависая над ним своим громадным брюхом, разя по́том и немытым телом, гнул своё, не раз от него слышанное:

– Окстись и ехиднино словоблудие не разводи! Любоначалие никому ещё впрок не пошло! Ты не Господь, чтобы ады на земле устраивать! Если рая не сделал – то ада не надо! Хватит жестоковать! Пожалей народ! Чем он провинился? Зачем резать мозольных людишек, как скот? Разве не пашут они неутомимо и молча? Разве покорно не собирают, не одевают, не обувают, не кормят твоих солдат, чтоб воевать чужие земли? А куда тебе эти новые земли – со своими бы совладать! Чего ты хочешь от своего мужварья, у твоих ног распростёртого? Не то странно, что человек падает, а то, что поднимается! А ты его – сапогом в грязь! За что его кромсать и резать, в клетях на смерть свозить, как ирод Нерон – первых христиан?..

Выбрался наконец из-под стариковской длани:

– Какие клети? Что за Нерон? Дай ответить, отче. Почтения хочу. Послушания. Веры. Любви. Надежды. Но ничего не имею!..

От этих слов протоиерей совсем взбесился:

– Ишь какие иеремиады развёл! Ты эти выкомуры брось! Любовь и почтение возжелал? Какие же будешь иметь, ежели людей египетскими казнями казнишь? Почтение и любовь не кровью и страхом, а добрыми делами добываются! А кровь родит злобу. Довольствуйся малым – получишь бо́льшее. А в гоне за бо́льшим и малое утеряешь! А ты что? Ад устроил! Что за игры твои палачи затеяли? Что? Не знаешь, в какие они игры игрывают? А в такие, чтоб каждому казнь по его имени придумывать!

И Сукин, пристукнув палкой (за ней надо следить, чтоб не получить по спине, не раз бывало в детстве), злым глухим задыхающимся голосом стал говорить, что недобитые опришники в Галиче, Муроме, Вологде и ещё кое-где новое развлечение себе отыскали: делать с каждым то, что в его имени обозначено, при этом зверски жизни лишая. И понеслось! Илию Собакова, избитого до мясного естества, кинули некормленым псам! Двоюродного брата его, Макария Овцына, живьём освежевали, как овцу! Дормидонта Коровьева зажарили на костре, насадив на вертел! Семёна Крошку изрубили на мелкие части и всех угощали, а кто не брал, тому персты отсекали! Служилого дьяка Афоньку Мясного палач разделал, как скотину, – на оковалок, вырезку и голяшки – и кривлялся, будто торгуя этим мясом! Максим Языков через щипцы языка лишился! Подьячего Сытного приказа Савву Холодухина обливали то ледяной водой, то кипятком, а потом, обрубив ноги по колено, спустили в прорубь!

Попытался остановить старика:

– Отче, стой! Дай сказать! Кто это делал – уже наказаны! Это было – и прошло! Отныне всё по-иному! – Пытался объяснить, что опришню вынужденно созывал: – Мой народец таков, что не сожми его в кулак и все соки из него не выдави – так и будет на печи дрыхнуть да молочных рек дожидаться. Что ещё делать, как не дергать, тормошить, гонять? Народец до татар тих и скромен был, не воровал и не бранился, а татары пришли – всё пропало!

Но Сукин ярился, бычился:

– Ты на татар-то не съезжай! Мёртвые не воскреснут и мук своих обратно не получат! Для мук времени нет! Даже иноземцев казнят! Купцу Хольцнагелю[16] загнали под ногти сапожные иглы, а ноги деревянными колодками всмятку раздавили! Пастору Вильдфогелю[17], что якобы римские блудни прилюдно плёл, обрубили обе руки – полетай-ка, дикая птица! А какие блудни – он же латинской веры, раньше не знали, что ли? Чего молчишь, будто не ведаешь про всё это?!

Не молчал – пытался возражать, что всё это творилось теми, кто, себя обманно опришней называя, на самом деле разбойничали и куролесили без его ведома, по своим прихотям и утехам, за что и наказаны. Но куда там! И слова не вставить! Протоиерей даже замахнулся на него палкой, прогремев:

– У, не будь ты царь, неприкосновенная особа, так бы и оттаскал тебя за волосья, ирод! Ты и отца и деда хужее! Те тоже кровопийцы были, но далеко им до тебя! Человечинка-то сластит, небось, а? Сладка, как сахар, а, говори? Человекоядец! Выжималка!

Непочтительные слова про отца и деда взбеленили – выхватил у старца палку и стал кричать в ответ:

– Ты кадык-то не распускай, отче! Охолонись маленько! Да кто ты таков, чтобы мне тычки давать? Забыл, кто я? Что я делаю, что я не делаю – всё от Бога, всё в его воле! Я – царь своей земли и всего, что на ней! И под ней! И над ней! – И напомнил старику, что как Рюрикович – он прямое колено цезаря Августа, через бабку Софью он – потомок ромейских базилевсов, по матушке Елене Глинской – из рода Мамая, ведь первый Глинский, Лексада, в крещении Александр, был родным внуком хана Мамая, а матушкина тётка, Тулунбек-ханум, была в прямом сродстве с Джучи, сыном Чингисхана. – Так что и золотоордынские земли мои, и северные волости, и южный край царьградский, и все царства Римской империи – всё моё, на всё имею право длань свою наложить – вот кто я таков, ежели у тебя память отшибло в твоём монастыре! И люду моему я зело люб – сие тебе весьма известно!

На это Сукин зло вырвал обратно палку и с чавканьем, смачно и обильно, плюнул на пол:

– Любийца нашёлся! А тьфу на всё это! Очи преют на тебя смотреть! Всё цари и базилевсы – тлен и прах перед лицом Бога! Ты – главный зажига, смутотворец, грешник, кровосос, всему злу соединитель! И град твой кровопийственный! Уймись, пока Силы Небесные тебя не окоротили! Ревмя реветь будешь – а никто не услышит! Слезами заливаться станешь – а никто утиралки вонючей не подаст! Говорильней живодёрню не перешибёшь! И моих трёх монахов из подвалов чтоб отпустил, не то прокляну! Прокляну-у, хладодержец окаянный!

Тут уж не выдержал:

– Ябло бы заткнул, отче! Не боюсь я твоего проклятия! Чем щепки из моих глаз вынимать – брёвна из своих очей повыдергивал бы! Сам-то каков? По законам ли живёшь, отче? Сказывали, сидишь у себя в монастыре, как падишах персиянский, и тебе в келью твою, золотом убранную, всякие яства носят, да за едой келари тебя россказнями да прибаутками развлекают, а чернецы на ночь пятки чешут, если не более того! А таково-то в уставе писано, а? Помню, мы с матушкой Еленой, по богомольям ездючи, в Троицкий монастырь случайно прибыли – так нам даже каши поесть не дали: не время, сказали, ждите общей трапезы. Вот каково-то по старым понятиям строго было, даже царице с царёнком в неурочный час еды не давали! А теперь что? Может, ещё и волочаек они тебе туда доставляют, чтобы уже полное угождение чрева и похоти наладить?

В ответ Сукин, попритихнув, буркнул:

– Мои грехи перед твоими – что малые шиханы[18] пред горой Араратской! Чтоб монахов моих отпустил из узилища! – И напоследок с силой хлопнул дверью так, что камень сотрясся (откуда только сил у столетнего!). И полез вниз по ступенькам, щупая впереди себя палкой, ругаясь и отгоняя слуг: – Пшли вон, гадёныши!

Приход Сукина разворотил и всколыхнул всё внутри. Вот старый пень, расчехвостил так, словно тут баламошка какой, малец с Торжка! Сам знаю, что не всё прямо вышло, как задумано было! Нет, и он туда же, кнур столетний, – укоры возводить! Нет чтобы хорошее сказать сироте, без отцовского глаза и материнской ласки выросшему! Только бы сердце рвать и клеймами жечь до боли! И было же приказано – забыть об опришне?! Но нет, не забыто! Цепок ум, злопамятен. О, моя прокажённая совесть! Она не даст мне покоя ни в миру, ни в скиту! И бежать от неё некуда, только с осердием вырвать и псам на съеденье выбросить…

Всполошённо метался по келье, потом сел на пол и начал выкрикивать, задрав бородатое лицо к иконам:

– Великий архангеле, шестикрылых князь и Небесных Сил воевода, соблюди раба Божия Ивашку, избави от всяких напастей и от всякой притчи! Не отдай на съеденье ехиднам! Утаи под своей крепкой силой! Ты же знаешь, как царь я – зол и грозен, а как человечишко – тих и робок! Кто лучше тебя ведает сие? Ты же знаешь это? О, Богоматерь, Владычица душ, дай чудное заступление за сирого раба твоего, яви свой светлый зрак и лик! Научи, как жить дальше! Дай знак! По каким законам жить, по царским ли, по человеческим ли? Господи, вразуми раба Твоего, несмышлёныша, раз уж дал такое бремя, помоги! Видишь, тяжёл мой крест! Раскалена шапка Мономахова!

Но иконы молчат, сурово и мимо. И не понять, почему безмолвен архангел и безответна Богоматерь. Знаков нет.

«Или участь моя уже взвешена? И просто в презрении молчат, ибо конец предрешён и уготован?» – Лёжа на холодном полу, в смутном ужасе перебирал слова, коими его костерил Мисаил: страдник пекла, хладотворец, человекоядец, ирод кровавый, человековыжималка. И трепет страха входил в кости, мешаясь с холодом каменного пола.

…Где он? Что? Куда бредёт одинёхонек по снежной дороге, без шапки и посоха? То ли из саней выпал, то ли своим ходом заплутал… Вокруг леса непроглядны, колючи, белы от снега, черны от логов и берлог… Что-то светится! Волчьи зенки, светляки – не разобрать… Хотя какие светляки зимой? И оружия с собой никакого! Как он так вылупился, словно дитя неразумное, без ножа и кастета?

Вдруг голос:

– Здрав буди, путник!

А, знакомец, холоп Ананий Колтун, торгаш из села Карпово, на нелепых санях в одну лошадёнку тащится, приветливо так говорит:

– Присаживайся, Васильич, по пути будет.

– Бог в помощь! – отвечает, сам на мешки с рыбой взобрался, а от рыбы заскорузлая вонь прёт. – Чего это она у тебя? Порчена?

Ананий, не оборачиваясь, отвечает зло:

– Ага, как же, порчена! А сволота базарная дерьмом облила!

– Чего ж так?

– А зависть человечья больше неба стала, вот отчего. Моя рыба лучше ихней, вот лайном и облили… Теперя назад везу, отмывать…

– Да, зависть трескучая… – Кому и понять, как не ему, под коим крысы подколодные вечно ямы копают!

Так едут не спеша. Ночь вокруг ясная, луна круглая и яркая как солнце – далеко и хорошо кругом видно. Ананий кобылу пристёгивает и своим делится, и всё, что холоп блажит, так понятно, будто сам всю жизнь в мужицкой избе с тараканами куковал:

– Трудновато жить стало, земли мало, хлеб плохо родится, народец зерно прячет, друг другу горсти в долг не даёт, жить нечем, а оброки земские, а подати, а расходы мирские! Подавай исправно и пощады не жди ни от кого!

– А мне каково? – стал возражать. – Оброк собирать с ленивых? Торговых людей понукать? Стряпчих и целовальников проверять? Подати выбивать? На военные нужды с протянутой рукой по князьям таскаться? И что за князья, прости господи! Их отцы и деды ордынским мурзам стремена лизали да своих жён-дочерей на войлоки их смрадные подсовывали, а теперь тоже чванятся – мы-де князья! Голь перекатная, срамотники, а не князья!

Так в разговорах доехали до каких-то огней. Ба, да это же Александровка! Вон и колокольня Распятская высится! Вот оно что! Значит, гулял недалеко, заплутал…

Вдруг Ананий строго говорит:

– Всё, слезай, Васильич. Мне туда нельзя, твоя опришня больно люта стала – всех поперечных мутузят, оглоеды! Слезай, говорю, не то я тебя! – И погрозил кнутовищем.

Опешил от такой грубости, да делать нечего – не биться же на кулачках с холопом, да ещё таким здоровым и мосластым! И с собой, как назло, ни кистеня, ни заточки, ни подковы, ни ножа, даже посоха нет, чтоб наглецу по башке дать!

Слез, отошёл, оглянулся – а саней уж нет! Словно взлетели, как птицы небесные! Да Ананий ли это был? Ананий не смел бы грозить… Нет, какой там Ананий… Ангел суровый, что в человечьей личине промеж людей затесался и приговоры исполняет… Или леший…

Идти надо через снег к первой избе. И ноги задирать, как оленю, чтобы из сугробов выбраться. «Святый ангеле, страшный и грозный воевода, моли Бога о нас! Не устраши меня, маломощного, дай мне, ангеле, смиренное своё пришествие и красное хождение!»

Через ободворок подобрался к избе.

В окнах огня нет. Крыльцо.

Взошёл кое-как по гнилым мягким просевшим ступеням. Сени не заперты. Дверь со ржавым скрипом отворилась. Шагнул в темноту – и рухнул куда-то!

Очнулся в горячей воде. Откуда-то слабый красноватый свет точится… Вода удушливо-сладко воняет… Да не вода это, а кровь – горячая, вязкая… По самую шею в кровь ушёл, руками-ногами сучит, а жар всё прибавляется! И снизу кто-то за ноги хватает, тянет и булькает:

– Дай зарок – кровь не пускать! Дай зарок – не убивать! Дай зарок тихим и смиренным быть! Не то утоплю!

– Даю! Даю! Господи! Ни одной души за мной не будет! Ни за пазуху не спрячу, ни в подмышках не пронесу! Тих и смирен буду! Даю! Господи! Великий зарок! Только спаси!

И как только крикнул это – тут же в своих постелях очутился, оглушён и оглоушен. И всё тихо кругом. Лунный свет по келье стелется. Собачьи перелаи от ворот доносятся.

Ох, грехи наши тяжкие, гроздьями висят, аки вериги адовы!

Чего это кот Мурлыжка из угла лыбится? Мисаилов шум его вспугнул… С пустого в порожнее… Барсучий жир… Немчины доски мёдом облили – а нам расхлёбывать… Вороги и ворюги… Гнус витает… Комары-кровояды… Брысь отсюда, окаянный! Пштт! Прошка! Кошка! Ложка! Мошка! Кот шкатулу царапает! Золото высасывает, казну пустошит! Брысь, сгинь, уймись, серый сатана!

В печатне

На Распятской колокольне пробило «ночь». Крепость затихла. На гауптвахте у ворот ходили горбатые тени, взблескивали блики бердышей. Убрав келью после разгрома Сукина и кое-как уложив огорчённого царя, слуги, Прошка и его шурин Ониська, отправились исполнять царский приказ.

Держась стен, настороженно оглядываясь, юркими перебежками (как бы не попасть под огонь ручниц, открываемый стражей, если ночью что-то живое шлялось по двору) достигли низкого здания в одно жильё, где раньше была книгопечатня, коя после побега мастера Ивана Фёдорова стояла на замке.

– Куды, дядя? – спрашивал на ходу Ониська.

Прошка, со стопкой листов под мышкой, бурчал сквозь зубы, что государь велел кое-что переписать, – как прибыл в Александровку, так ночами пишет и пишет, запершись в книжной каморе: сядет к столу, рядом кресло поставит – и карябает почём зря, и, похоже, думает, что в кресле кто-то есть, – иногда что-то жарко говорит своему безвидному и безгласному собеседцу, пару раз даже пихал кресло ногой до скрежета.

– Кричал при том: «Много ты, дурень, понимаешь?!» А вдругорядь вопрошал так жалобно, ажно плакать хотелось: «Ну, правильно писано?» Кончит писать, сложит листы, помолится, наземь бухнувшись, и спать отползает. Мозоли видал на его коленях? У многострадальной звери верблюди меньше!

– А чего нас… того?.. Писчики есть – нет? Чего мы-то?

Прошка округлил глаза:

– Видать, что-то тайное, раз писчикам не выкатывает, а велит мне и тебе эти листы тайно перебеливать и ему сдавать… И ты молчи о том, что пишешь, не то враз языка лишишься – схватит за зябры и вырвет клещами, как у покойного князя Федота Нилыча! Эх, вообще тут, в Александровке, нас зело много работы ожидает – царь постельничих, спальников, мовников и других разогнал – не гоже-де христианину братьями во Христе помыкать, Христос-де ноги нищим омывал… Ну вот, ему негоже, Христос омывал, а всё на наши загривки взвалится… Такой уж кисмет в кисете!

Вошли в здание. Посреди под рогожей стояла давильная махина, «друк-машине», по стенам – полки с краской, скребками, формами, ящики с литерами, всякий бумажный товар. По углам – ещё разное, чего и трогать нельзя, недолго и перстов лишиться, как это случилось с убиралкой Маланкой, коя здесь зачем-то шастала и в одну из железяк невзначай палец впихнула по своему бабскому любопытству.

– А та механизьма, словно пёс, её и цапнула – полпальца как не бывало! Тут осядем, – Прошка смахнул рукавом пыль со стола (для противней с литерами), Ониська вытащил из сидора письменное: перья, черниленку, песочник.

Прошка разложил бумагу в две стопы, ворча, что ему совсем не нравится писать. Да что поделать, супротив приказа не попрёшь. Сколько ни отговаривался безграмотой – не помогло, царь знает, что Прошка грамотен. И глаз подбитый не спас. Ониська же научился писать в монастыре у родича-протопопа, чему был рад не меньше, чем месту в царских слугах, куда его, своего молодого шурина, определил Прошка, невзначай к царю приведя. А место великое, куда уж выше? Царь редким князьям удовольствовать себя даёт, а тут – Ониська, простой холоп, но чем-то приглянулся.

В одной стопе бумага была темна, тверда и шероховата, во второй – бела, легка, прозрачна.

– Эт чтось? Того… бамага?

Прошка положил руку на тёмную стопку.

– Сюда писать перечень царёвых соколов, кромешников, будь они неладны! Список опришни. Зачем? Да уж надо, раз пишет… – усмехнулся. – Просто так мараться не будет… Мыслю – счёты сводить будет. Списки, вишь, на что-то понадобились! Ну, не наше собацкое дело!

Этого Ониське объяснять не надо – не их пёсья забота, ясно.

– А вторая бамага, чего там… того… как?

Прошка вытащил из сапога баклажку со стакашко́м, куда плеснул сивогара:

– Этим, кто на прозрачные бумаги в перепись пойдёт, царство небесное, вечная память и земля пух-пером! – Опрокинул махом стакашок, потянулся носом в Ониськино плечо – занюхать, после чего, отдышавшись, объяснил, что сюда надо писать тех, кого царь из стана живых изгнать изволил. – Короче, список мёртвых, винно и безвинно им убиенных! – отчего Ониська поёжился:

– А зачем такое? Тоже – счёты?

Прошка с хохотком пристукнул шурина по лбу:

– Ну ты, сердяга, и королобый! С мёртвяков какой спрос? Нет, сей перечень выбывших из жизни нужен, чтобы по ним панихиды справлять… Вот, саморучно писать изволит заголовку: «Синодик опальных царя Ивана… Царь и государь и великий князь Иван Васильевич всея Руси шлёт в Кириллов монастырь сие поминание и велит поминать на литиях и литургиях во все дни сих опальных людей по грамоте царёвой и панихиды по них вести, а коих имена и прозвища не писаны, а только числом отошедших в мир иной стоят – ты, Господи, сам веси имена их…» Ну да, Богу подсказывать – последнее дело. Ты кого перекатывать хочешь? Живых? А мертвяков – того, боязно? – Прошка усмехнулся страхам шуряки. – Они ж бумажные, дурында! Да и писать тебе придётся вдвое моего поболее – живых пока больше, чем мертвяков. Хотя сего дня жив – а завтра, гляди, и того… Тяпнешь?

Но Ониська по молодости и глупости не хотел пить и с косолапой расторопностью принялся переписывать список опришни, а Прошка, засадив ещё два стакашка к первому (как того живоначальная Троица требует), начал корябать синодик, приговаривая:

– Кто не хочет – не читай, а нам писать велено, не отвертишься…

Роспись Людей Государевых[19]

Агафонов Игнашка, Адамов

Гаврило Матвеев сын, Айгустов

Афонасей, Александров

Семейка, Алексеев Илюша,

Аликеев Иван, Андреев Михей,

Аникеев Поздяк, Аннин

Алексей, Арапышев Куземка,

Арапышев Юшко Микитин,

Арсеньева Васюк Григорьев сын,

Артаков Сулеш, Архимандричь

Анисим, Архипов Иванко

Иванов сын, Архипов Ивашко

Васильев сын, Атмашиков

Андрей,

Бабкин Богдан Фёдоров сын,

Бабкин Васка Микитин сын,

Бабкин Игнат Данилов сын,

Бабкин Меншик Гаврилов

сын, Бабкин Микифорец

Микитин сын, Бабкин Никодим

Олексеев сын, Бабкин Павлец

Олександров сын, Бабкин

Романец Григорьев сын, Багаев

Тимофей, Бакланов Микифор,

Балакирев Проня, Бастанов

Васка Володимеров сын,

Бастанов Иванец Гутманов сын,

Бастанов Ишук Иванов сын,

Бастанов Ларка Гутаманов сын,

Бастанов Нагай Иванов сын,

Бастанов Осиф Гутманов сын,

Бастанов Пентей Власьев сын,

Бастанов Сергей Володимеров

сын, Бастанов Темеш Иванов

сын, Бастанов Янклыч

Володимеров сын, Батурин

Семейка Михайлов, Батюшков

Пятой, Баушов Третьяк,

Безобразов Васка Михайлов

сын, Безобразов Васка Шарапов

сын, Безобразов Володимер

Матвеев сын, Безобразов Гриша

Микифоров сын, Безобразов

Елка Володимеров сын,

Безобразов Захарья Иванов сын,

Безобразов Иван Михайлов сын,

Безобразов Меркур Иванов сын,

Безобразов Митка Шарапов

сын, Безобразов Михайлов

Игнатьев сын, Безобразов

Михалко Володимеров сын,

Безобразов Олёша Иванов сын,

Безобразов Онтон, Безобразов

Осипко Игнатьев сын,

Безобразов Романец Фёдоров

сын, Безобразов Семенец

Володимеров сын, Безобразов

Степан Осипов сын…

Синодик Опальных Царя[20]

После ноября 7075 года:

Раба своего Казарина

Дубровского, да двух сынов

его, 10 человек его тех, кои

приходили на пособь, Ищука

Ивана Боухарина, Богдана

Шепякова, Ивана Огалина,

Ивана Юмина, Григоря

Темирева, Игнатя Заболоцкого,

Фёдора Еропкина, Истому

Кузьмина, князя Василия

Волк Ростовского, Василия

Никитина Борисова, Василия

Хлуднева, Никифора, Степана

Товарыщевых, Дмитрея

Михайлова, Ивана Потапова,

Григоря Фомина, Петра

Шестакова, князя Михаила

Засекина, Михаила Лопатина,

Тихона Тыртова, Афонася инока

старца, что был Ивашов.

После 22 марта 7076 года:

Митрополичьих: старца

Левонтия Русинова, Никиту

Опухтина, Фёдора Рясина,

Семёна Мануйлова.

«Дело» боярина

И.П. Фёдорова:

Владыки Коломенского

боярина Александра Кожина,

кравчаго Тимофея, Собакина

конюшаго Фёдора, да владыки

Коломенского дияка владыкина.

Ивановы люди Петрова

Фёдорова: Смирново

Кирянова, дьяка Семёна

Антонова, татарина Янтоуган

Бахмета, Ивана Лукина,

Богдана Трофимова, Михаил

Цыбневского, Троуха Ефремова,

Ортемья седельника.

В Коломенских сёлах Григорий

Ловчиков отделал Ивановых

людей 20 человек. В Губине

Углу отделано 30 и 9 человек

Михаила Мазилова, Левонтия

Григорьевых, Бряха Кафтырёва,

Никиты Левашёва.

Глава 2. Человекоцарь

Утро всходило ядрёное, яркое. Оконные слюды искрились жарко и трепетно.

Утро-то было ярое, да он был духом весьма не силен из-за странных вещей.

Ночью, в холодной сумрачной тишине, сев на постелях, вдруг увидел, как лавка у стены подпрыгнула на месте, начала судорожно, мелкими порывками двигаться в серёдку кельи.

Спрятался под перину.

«Чего только не привидится… Воистину ночные помыслы человека в пустыню увести хотят, в пропасть столкнуть…» – скомкано думал, съёживаясь под периной и опасливо выглядывая из-под неё.

Вещи не унимались – теперь и шкап стал вздрагивать и урчать. Стол зашатался малой дрожью. Лавки дребезжат и дёргаются, как шальные. Даже тяжеленный сундук ухает глухо и злобно, силясь вспрыгнуть.

Тогда начал молитву:

– Молю тя, посланниче Божий, ангел сильный, яви мне в нощи свой светлый зрак! Воззри на меня, окаянного! Не отверни от меня очей своих! Напои чашей спасения от нечисти нечестивых!

Но не помогало. И даже вытянутый из-под ночной рубахи нательный крест бессилен: скамейки и стол принялись подскакивать выше, с потолка понеслась тихая беготня мышиных мелких ножек – будто карлы суетятся. Блеяние, гав, тяв, гомон, будто скотный двор за стеной. О Господи!

Вдруг – мерный мрачный стук! Карта на стене стала трепетать и наливаться багротой. Кровавая калюжина на стене! Рана рвана! Рвана рана!

Попытался крикнуть – но изо рта выползало только тихое шипение.

Лавки пляшут с сухим стуком. Рундуки подскакивают неуклюже. Иконы начали стекать по стенам, оставляя блестящие и скользкие, как от слизней, следы…

Опять стук! Размеренный, уверенный, неторопливый!

Онемел от страха. Только смерть может так стучать! Знает, слепая, что никто не в силах отказать в последнем гостеприимстве!

Вдруг створки шкапа распахнулись, выпустив рои чёрных искр. А из умывального таза, навстречу им, взметнулись огненные точки. По келье закружился огневой рой, отчего вспыхнули рясы и кафтаны на гвоздях. Запахло палёным.

– Пожар! Горим! – вскочил на постелях, но был уложен слугами: ничего не горит, просто выпала свеча из подсвечника, дымит, все ещё спят, надо и ему изволить – чего в такую рань подыматься?

Плошка сонного взвара довершила уговоры.

Лежал в полудрёме, путаясь в колких мыслях, из коих возник Саид-хан.

Почему ещё нет этого алтайского мурзы? Всегда же вовремя приходит со своим караваном и доставляет опийное зелье. Пора бы! Тело требует покоя, а дух – уединения. Война ли, мир, мор или чума – а Саид-хан дважды в году с караваном из десяти верблюдов являлся на Москву, напрямик к своему знакомцу, Буге-хану, бывшему баскаку[21], выкресту из казанских татар, что давно жил на Москве и служил в тайных «проверочных» толмачах. Его делом было на переговорах с послами незаметно стоять в толпе вокруг трона и перепроверять чужих толмачей, а заодно и подслушивать, о чём те со своими хозяевами шепчутся; всё замечаемое тут же шёпотом доводилось до царя.

Буга перетолмачивал беседы с турками, ногаями, крымчаками, трухменами и другими, причём кто каким языком говорил – тот язык Буга чудесным образом и знал, что однажды вызвало подозрение царя: «Как так может быть?» Но Буга ответил, что все эти языки – наречия одного, туркского, отчего же их не понимать? Смысл ему ясен, а мелочи не так важны. За это получил вздрючку от царя: «Как это – мелочи не важны? Как раз в мелочах вся соль!» – и покорно согласился, пообещав переводить и мелочи, буде это в его силах. А царь после того разговора приставил и к нему, Буге, тайного проверяльщика (тот, однако, за целый год не обнаружил ничего крамольного).

У Буги на подворье Саид-хан день отдыхал, а наутро, перегрузив мешки с опиумом и подарками в телегу, ехал в Кремль, где царь принимал его в тайной комнате.

Но Саид-хана нет. Может, уже и пришёл на Москву, а сюда, в Александровку, ещё ходу восемьдесят вёрст. Ничего. Если важные особы и послы как миленькие ездят, то и мурзе с баскаком прискакать недолго – не самому же ехать их искать?

Опий от душевных тягот и телесных болей – лучшее снадобье. Называемый «ханка», он прятался в укромный подвал, в большой железный короб, чтоб крысам неповадно было его грызть, а то раз уложили изрядный кусман в берёзовый ларь, а крысы с мышами прогрызли дерево и нажрались зелья так обильно, что весь пол был усеян их трупами.

…Услышав шум со двора, кое-как проковылял до окна, осторожно выглянул.

Возле крыльца толпился всякий люд. Келарь Савлук и повар Силантий разбирались с посылами и поручениями.

Отдельным скопом стоят люди в немецком платье, в шляпах с перьями. С опаской, но свысока поглядывают вокруг. Послы. Ох, не любил иноземцев – разоделись в будни, как петухи, много о себе думают, а сами такие же, как и мы, только пёстрым прикрыты! Дождались однажды, довели до ярости, когда их храмы в Москве в пепел обратились, – с тех пор ведут себя тише воды, ниже травы, попритихли, псы алчные.

Тогда, по молодости лет, поверил пленным фрягам[22], ливонцам и полякам, выведенным на Москву, разрешил возвести два костёла, свою веру справлять. Но скоро из-за их гордыни, тщеславия, происков, измен и обманов оба храма в одночасье были разрушены, домы, шинки и подворья разорены и отобраны, а сами они, побитые, изгнаны прочь в чём мать родила: нагих, зимой их гнали пешим ходом до Тверского тракта, а там усадили вповалку в телеги, завезли в лесные чащобы, да и выбросили там, а что дальше с ними сдеялось – про то Господь ведает. Что им за грехи послано – то и вышло… Говорят, нашли потом куски тел, истерзанных зверьём, но иные кое-как до сёл дотащились, однако и тут их не лучшее ожидало – их за леших принимали (голые, дикие, лепечут непонятное): кому – кол в сердце, кому – члены прочь, кого – в омут с камнем! Лучше б уж медведям в лапы попасть и сразу умереть, чем кровавых пыток перед смертью натерпеться!

Да делать нечего – надо этих, что под окном, принять, не то попрутся к Семиону, а тот, чего доброго, им такой брехни налепечет, что не отмоешься потом, хоть и приказано ему язык за зубами держать и без разрешения слова не молвить, тем более иноземцы и так всё увиденное и услышанное на Москве тут же по всему миру бухвостят, бесчестят и иначат.

Прошке было велено готовить баню. Слуга украдкой сунул было флакон с пахучей водой, но этим же флаконом и получил по хребту:

– Воду греть! Не хватает перед послами захухрей вонючим явиться!

Сидя в бочке с душистой мыльной водой, обдумывал, в какой очереди принимать послов.

Первым вызвать итальянца Джиованни Тедальди – купца-посла, хитрую лису с нутром волка и алчностью льва. Только пусть один идёт, без прихлебаев, с толмачом. Я – один, и он – один, так-то лучше.

Толстый, круглый, как каравай, в рыжей бороде, в широкополой шляпе, с кружевным воротом на богатой рясе, на поясе – финтифлюшечный золотой крест, свисающий до колен, Тедальди вызывал чувство гадливости, словно жирного червя голыми пальцами ворошишь, когда начинал свои обычные речи о том, что ему, государю московскому, будет-де куда выгоднее с папой объединиться, латинскую веру принять и вместе турков побить, не то папа один побьёт Оттоманскую Порту – ведь abducet praedam, cui occurit prior[23], не правда ли, государь?

На это обычно без злости, как дурачку-ребёнку, отвечал, что готов к союзу с папой, только пусть вначале папа нашу греческую правильную веру примет, а то сел на престол, как Навуходоносор, и все ему поклоняться должны, а таковому ли учил, гол и бос, учитель наш Иисус Христос? Своих татар мы и так уже с Божьей помощью побили, без папских пьяных наёмников. А против главного врага – туркского султан-паши – папа и сам бессилен, так чего зря в замятню лезть, препираться и рассусоливать сие сусло? И вообще – ad poenitendum properat, cito qui judicat[24], не так ли, многомудрый Джиованни, как тебя по батюшке? Паоло? Иван Павлович, стало быть? Аха-ха, очень красиво!

И про либерею бабушки Софьи, из Константинограда вывезенную, кою вы, папские прихвостни, всё норовите у меня выменять или отнять, – больше не спрашивай! Нет её у меня, пропала! Крысы сгрызли, водой залило, татары спалили – в сожжённой Москве бешбармак свой бараний варили, дров не хватало, вот они и побросали в огонь свитки, пергаменты и скрижали из подвалов. Не верите – ваше дело.

Знали бы, дурни латинские, что у меня не только бабушки Софьи либерея, но и книжная казна Ярослава Мудрого из скарбницы Софийского собора, и арабские и персидские рукописи из Казани и Астрахани, и древние книги из Новгорода вывезены и надёжно упрятаны! Много ещё чего есть, что вашему папе очень бы хотелось в Ватикан переволочь, где он всю мудрость мира собрать вознамерился, да вот ему кукиш – троеперстие сатанинское, папе зело известное! В Москве, а не в Риме мировую мудрость собирать будем! Мудрость из Рима в Москву перекочевала, всем известно, только до вас ещё не дошло!

Как всегда, приняв от Тедальди очередное папское послание, на твёрдой бумаге с золотым обрезом, небрежно проглядел его и кинул под лавку, почесал в бороде и сердито воззрился на посла:

– И зачем мне эти писульки носишь? Отдавай в Посольский приказ, мне не надо! Папа, видно, зело писать любит – вон сколько накатал! Да и ты, стало мне известно, тоже любитель вирши кропать, тоже словослагатель… Вот с руки спросить – ты кто вообще? Купец и малый посол, так? А зачем про нас книжку пишешь?

Погрозил длинным перстом с кровавым перстнем, отчего итальянцу стало жутко. Нахмурил брови. Стал говорить, что всё известно, что именно он, Тедальди, доносные писульки папе пишет. Что пишет? А то пишет этот врун обманный: якобы иноземные послы сидят в Москве взаперти за высоким тыном, к ним ни слуг, ни врачей не пускают и самих никуда не выпускают; в Московии нет ни школ, ни академий, ни чего иного для учёбы, народ читать-писать не умеет и никакие языки, кроме своего, не понимает, оттого тёмен и в Святом Писании ничего не смыслит; царь у них обожествлён, как идол, а угодничество и раболепство впитано с молоком матери; царь их лют и грозен и забирает себе все богатства, какие награбит, – из Казани, говорят, пятьсот подвод с золотом, серебром и утварью вывез и спрятал где-то; страна после опришни лежит в руинах и зело поредела; своих мастеров и рукоделов в Московии нет, а все болезни лечатся водкой с перцем или калёным железом; только за одни разговоры с иноземчанами царь казнит своих рабов, а у тех, кто бежит от его тиранства, вырезает всю семью до седьмого колена; и вообще россы-московиты ведут свои роды от скифов, оттого дики, злы, ленивы и к учению мало способны.

– А вы-то сами хороши! Продажей грехов торгуете, харемы содомские держите, свои нечестивые книги на пергаменте из кожи младенцев пишете! Торговлю трупами развели под видом святых мощей! Это же уму непостижимо, чем вы торговать умудряетесь! Даже Иуде бы такое в голову не пришло! Молоко Богородицы! Слёзы Богоматери! Свечка из яслей, где родился Иисус! Последние вздохи Иисуса в ларцах! Даже палец Святого Духа вам удалось толедскому епископу продать! Даже, говорят, местами в пургаториуме[25] торгуете – это до чего же ваша алчность горючая доходит? Покайтесь, пока время есть! Очистите души свои, заблудшие в катакомбах ереси! Не то спросится с вас на Страшном суде за все ваши гадости – не обрадуетесь!

Тедальди по своему хитростному обыкновению ничего не возражал, в пол смотрел и на ус мотал, что ему худосочный толмач в рваной шляпе в ухо нашёптывал, – а что сказать, когда и вправду всё это писал папе? Но как об этом узналось? Всего только его писарь и знал! И его подкупили, значит, чтобы копии снимал с писем…

Отогнав толмача, схватил посла за кружевной воротник, закричал ему в ухо, как глухому:

– А крепости мои ты зачем описывал? И сколько там солдат, да какие где укрепления и оружия стоят, да как россы воюют? Знаю я ваши злокозни – через меня хотите перешагнуть, чтоб в Индии да Китае свои порядки наводить и свою ересь папёжническую проповедовать! Но не будет сие – так и передай своему папе! И тебе запрещаю на бумаге пустозвонничать и клеветные словеса плести, не то плохо тебе будет! Нашёлся повытчик! Папе ответ будет, да позже, не до него теперь. От твоего папы пользы, как с козла молока! Ты пробовал козлиное молоко? Что? Нет у козлов молока? Ещё как есть! У меня в тиргартене[26] козёл Бахруша живёт, так у него и сосцы с молоком, и елдан с молофьёй, коим он коз кроет будь здоров, даже на ослицу взлезать умудрялся! И коз пояет, и молоко даёт, из сосцов так и брызжет, особенно после случки… А молочко-то с семенем смешанное! Полезно, говорят, натощак! Не слышал, нет? Хочешь попробовать? Сей же час идём в зверинец, напою за милую душу! Заодно и осетра столетнего покажу! И сома волжского, что в ушате лежит и усами шевелит!

Но Тедальди не хотелось смотреть ни козла, ни сома, верил великому князю на слово и явно намеревался скрыться, но слышал дальше что-то уже совсем непонятное, чего и толмач осмыслить не мог:

– Нет, погоди ужо, я велю масло с того козлова молока сбить и папе в твоём черепе послать! Он же любит мозги до корочки выедать – пусть моего масла отведает! И ещё кой-чего могу ему послать, от чего у него глаза на лоб вылезут и волосья дыбом встанут!

Хотел добавить, мол, вам, собакам-нехристям, ждать недолго – скоро, скоро соберёт он огромный крестовый поход, пойдёт в Палестину, перебьёт басурман, освободит Гроб Господень и всё, что найдёт, перевезёт на Москву, и станет после этого владарём всего христианского мира, всходным кесарем, Москва превратится в Третий Рим, а ваш папа вместе с Лютором сгинут, но решил пока заветных мыслей не открывать и только с громкими нарочитыми всплесками ополоснул руки в умывальном ведре, как делал это всегда после разговоров с латинянами. Но если в Кремле для этого была заготовлена золотая чаша, то тут – ведро: ну да не взыщите от простого человека, Иванца Васильева, чем богаты…

– Мой разговор с тобой окончен. И не забывай, что в клетку с медведем войти легко, а выйти – ой как трудно… Видно, ты, вьюн кусательный, начитался вашего любимого ордо амориса[27], коий святой Августин, на старости лет с ума соскочивший, в городе Медиолане накропал?.. Знаю, по указке любить трудно, но не забывайте, что на востоке, в бескрайней Руси, правит царь Иоанн Базильевич, потомок ромейских базилевсов! Он ни вам, ни немцам, ни галлам спуску не давал, не даёт и давать не собирается! Посему люби́те его и народ его, как Христос заповедовал: истинно, всей душой, а не так, как ваш, прости господи, мордо заморис велит: этого ближнего люби, а того, кто подалее, любить не надо, не обязательно, и так сойдёт, даже вредно! А дальнего ближнего – так вообще ненавидеть можно! Вот и допрыгались вы с такой глупой делёжкой до ересиарха Лютора, коий всех в один котёл смешивает и выборочно «любит», да иной раз так сильно, что у любомого все кости трещат и кровавый пот течёт…

Видя, что у посла и толмача кружатся головы от этого словесного водоворота, усмехнулся и движением чёток отпустил было обоих, но не совладал с собой и, с неожиданной силой цепко ухватив золотую цепь с крестом, сорвал её с Тедальди:

– Негоже, когда ваш дурной косой крыж[28] ниже елды висит! Чтоб мои глаза такого сраму не видели! – Побледневший посол стоял навытяжку, не смея вздохнуть. – И своему папе скажи, чтобы он меня в письмах не величал «возлюбленнейший сын» – я ему не сын и тем более уж не возлюбленнейший! Папа нашёлся! Да я сам – его папа! Это не его, а мои предки с цезарем Августом через брата его Пруса, отца братьев Рюрика, Синеуса и Трувора, в прямом родстве состоят! Знаем мы, кто ваш папа таков есть, откуда поднялся! И ты меня больше не донимай своими докуками, не на того напал! Aquila non captat muscas[29], так это по-вашему?

Тедальди молча кивком подтвердил: да, так, государь.

Это ещё более раззадорило.

– Чего глаза прячешь? Скажи папе своему, да хоть деду, хоть прадеду, что мне ваши задумки наперечёт известны: через мою державу в Персию и Индию идти свою ересь распускать, заодно и торговлю ладить в обход меня, налогов не платя! Но не будет вам на то моего согласия, никогда! Лучше я с татарвой бездомной и луговой черемисой дохлого коня делить буду, чем с вами, инквизистами, людей мучителями, якшбу водить! Надоели вы мне своей патристикой! Пора вам в бараториум[30], чтоб народ не смущали! Всех учить Христу хотите – вона, уже до Китая добираетесь! – а сами каково-то живёте? Скоро в злате и разврате утопнете! Забыли, как Спаситель наш в худой тожке на хромом осляти в Иерусалим въехал? А вы? В роскоши да неге купаетесь, а ваш другой ересиарх, Лютор, в словоблудие и магию погружён! Хотя удивляться нечему – где «лют», там и Лютифер тут как тут! – И рявкнул: – Ваш Лютор из книг Ветхого Завета отобрал для своих прихожан всего тридцать девять, а остальные семь куда-то на помойку выбросил! Это дело?

Тедальди потупил глаза:

– Так он ересиарх, какой с него спрос… – но, услышав гневное: «Иди с глаз моих, не доводи до греха!» – быстро дал знак толмачу, и оба исчезли, как тени после захода солнца, а он всё продолжал гневно бормотать и махать руками:

– Он – еретик, а вы кто?.. Что бы вы, нехристи во Христе, без нас делали? Если б не Русь, татары грабили б Европу раз в год и она была бы такова, какова ныне Русь… Если бы не кровь наших предков, валяться бы Европии в копытах монгольских лошадей!.. А вы, поганые, вместо благодарности на нас Мамая натравили! Не получится больше! Теперь мой черёд на вас хана Кучума напустить – поглядим, как запляшете!..

Пока ходили за крымским послом, он, сидя на лавке, угрюмо думал, что в писаниях Тедальди было много верного, о чём и другие ему доносили. О том, например, что ведут себя московские послы во фряжских странах недостойно: всем недовольны, брюзжат и выкобениваются, якобы силу показывая, хают латинскую веру, вымогают царёвым именем у вельмож подарки, да в казну не сдают – вот недавно Артемий Шевригин, посол в Италии, дары венецийского дожа (две чаши, несколько золотых безделух и даже мраморного идола) утаить умудрился, за что был отозван и сослан на север. До того дошло, что послы начали возить с собой знакомцев-купцов, чтобы те торговали икрой и мехами, а им, послам, за это отступное отстёгивали. Всё это следует пресечь. У больших и сильных держав и послы спокойны и достойны бывают, а у слабых и хлипких – трепетны и егозливы. Негоже так себя ставить. Только я тут сижу, а они – там, как за всеми уследить? Был бы я там – ни грошика бы не утаилось, а тут поди узнай, что они там моим именем выклянчивают, тиуны брюхатые! Ведь не только взяткобравцы молчат, но и взяткодавцы немы, как рыбы морские!

Но в доносах Тедальди было и такое, что обрадовало: купец писал, что россы храбры, самоотверженны, выносливы, жёны воюют не хуже мужей, не щадя жизней своих, поэтому победить их трудно, почти невозможно: на место одного павшего тут же трое новых встают и разят врага дальше, до победы… Это так, это правда, особливо если царь впереди всех в бой идёт…

Однако же где Саид-хан, не ограблен ли по дороге? Саидка всегда привозил самое лучшее опийное зелье – оно как раз к осени поспевало, да ещё коренья «шень-жень», от коих жизнь ключом бьёт, а елдан многие радости доставляет. А то скучно стало, на женскую половину не тянет. Раньше, бывало, пойдёшь туда, мигнёшь молодке, коя подвернётся, – они там все дебелы, дородны и пышнозады, – а она и знает, что надо скорей бежать в государеву трубу, что из крепости в слободу под землёй ведёт. Там есть тайная горница с обширным ложем, коврами и печью, кою всегда держит натопленной Ортвин Шлосер, пленный немец, много лет живущий при крепости, мастер на все руки.

А про опиум надоумили волхвы, леча от болей в спине и видя, что от их усилий ни проку, ни толку нет, хотя чего только не делали! Вспомнили – есть-де от болей одно зелье, но оно на севере не растёт, ибо до крепкого солнца охоче. Называют его по-всякому: и ханка, и сон-трава, и чар, и шит, и папавер, – а это есть сонный цветок, он боль съедает и в райские кущи уводит…

Слыша по лестнице шаги, крикнул страже через дверь:

– Пусть один, без толмача, заходит! Он по-нашему хорошо умеет! – А сам вытащил из сундука шлем с надписью «Аллах Мохаммад», взятый в Казани, водрузил на себя и, когда Ахмет-хан неслышно вошёл, крикнул:

– А, пожальте! Видишь, какой подарок мне сделали? – Крымский посол, пожилой плюгавый сморщенный человечек в красной феске, приложился к руке, взял с благоговением шлем, даденный для поцелуя. – Как дела твои, Ахмет-хан? Всё яхши мисан? Не впал в немилость у брата Гирея?

– Яхши, яхши! Алла-у-ахбар! Всё хорошо! – Посол, отложив шлем на лавку, с поклоном протянул письмо.

Не распечатывая, небрежно кинул его на стол.

С этим крымским послом много говорить не надо – ведь известно, чего крымский царь Девлет-Гирей хочет и чего мы не хотим, так чего зря базлаться? Вы наше не принимаете, мы тоже, чалму напялив, хадж совершать не собираемся. Но надо всё-таки сказать послу, пусть передаст двору и Гирею, что московский царь согласен пропустить его, Гирея, до Литвы: пусть там делает что хочет – грабит города, уводит людишек в рабство, – но и сам пусть потом уходит, а мы после него займём эти города, своими людьми заселим и будем править, ибо всё это – наша земля по святому праву предков. Там, на севере, добыча знатная – разве она не интересна Девлет-Гирею? Но крымскому царю севера без нас не взять, так не лучше ли вместе полакомиться: вначале вы – добычей, затем мы – властью?

На это посол довольно смело отвечал, не лучше ли будет сделать наоборот: пусть великий князь берёт литовские города, а крымский царь будет потом держать эти пашалыки[31] в узде?

– Аха-ха, пусти кошку к мышам в гости, как же! Такая помощь нам не надобна – грабить мы и сами умеем не хуже вашего! – усмехнулся, в душе думая, что крымчаки после пожара, учинённого в Москве, обнаглели вконец, пора их на место посадить, да нет пока должных сил.

Вспомнив пожар Москвы, взбаламутился душой. И не так щемило от самого пожара, сколько от видения: Девлет-Гирей сидит, как хозяин, в трёх верстах от горящей Москвы, в Симоновом монастыре, под шатром, пьёт шербет, лапает пленных баб и считает добычу, пока его орды дожигают и грабят несчастную, брошенную всеми – войсками, опришней, царём – столицу…

Но чего без дела собачиться? Если крымский царь оставит в покое Рязань, если заплатит за ущерб московского пожара, якобы без его приказа случившегося, если вернёт награбленное – тогда и приходи на переговоры, а пока нет вам ответа, кроме как в последний раз в Кремле, ты сам видел (а видел тогда Ахмет-хан, как царь во время переговоров для острастки, как бы невзначай, подвёл его к окну – на дворе как раз вешали, связками по трое, татарских пленников).

– Тут я тебе киятров показывать не буду – двор, видишь, мал, заставлен всякой всячиной, для плах и виселиц места нет! Тут у меня дела делаются без пышноты и шумливости, по-простому, как и подобает… А если тебе шуметь и перелаиваться охота – иди к Семиону в Кремль, а меня в покое оставь, не то кирдык тебе будет! Жалости нет у меня к плохим соседям, жалости йохтур! Иди к Семиону, пусть он с тобой оборачивается!

Посол молчал, не понимая, куда клонит царь. Про этого татарина, Семиона-предателя, известно, что он свою веру мохаммеданскую, правоверную, на вражий крест сменял и ныне куклой у московского деспота служит. Зачем к кукле ходить?..

Побродив по келье, он замер около крымчака и, уставившись тому в переносицу, угрюмо и глухо вопросил, сколько его пленных у них в Тавриде сидит.

Ахмет-хан сморщил безволосое личико – не знаю: тысяча, может, и две, а может, и поболее… Это только сам царь Гирей знает.

– А сколько за каждого просите? Тоже не знаешь? Что это ты ничего не знаешь, что ни спроси?

Отошёл в дальний угол, порылся в ларцах. Вернулся с горстью перстней. Присовокупив к ним крест, отнятый у Тедальди (однако сняв с цепи, а цепь накинув себе на шею), высыпал перстни на стол перед послом:

– Эти камни тысячи стоят. Вот, вишь, алмазы? Яхонты, смарагды? Отдай всё с поклоном брату Девлет-Гирею, пусть моих полонян отпустит, сколько следует. И напиши мне подробно, сколь человек у вас в плену! Яхши?

– Яхши-ол, великий государь! – встрепенулся Ахмет-хан, завернул перстни в тряпицу и собрался идти, но ему было приказано высыпать перстни на стол для последнего пересчёта:

– Всё отдать Гирею, проверю! Да смотри у меня, харамзада[32], не замени их другими! Знаю я вас, послов! Если что украдёшь или недодашь – прямиком в джаханнам[33] последуешь, а там несладко тебе будет! Тут шесть перстней, больше нет, йок… Первыми пусть выпустит тех, кто познатней. А крест этот латинский себе бери! Дарю! Делай с ним что хочешь! Мне их крыжи позорные не нужны! Помни мою доброту!

– О, фелики гаспадин царь явуз! О, фелики спасипо, косутар! – Схватил Ахмет-хан его руку – целовать. – Я тфой ферный собак!

Отдёрнулся, махнул чётками:

– Иди уже, старина. Потом ещё дам, а пока больше нет – твой царь всё моё царство выпленил, казну пожёг – чего вам от меня, сирого да босого, ещё надобно? Обнищал я через твоего царя, Ахметка, еле-еле душа в теле теплится! Не знаю, как завтра калачи печь – мука́ дорога… Деньги – йохтур, даже ясак Девлет-Гирею платить нечем!

Услышав про ясак и поняв, зачем его вызывали – предупредить, что дани пока не будет, – но радуясь золотому подарку, Ахмет-хан с поклонами тихо исчез за дверью, прикрыв её без звука.

От этого малого, но хорошего дела на душе стало спокойнее. Да и вообще тут, в Александровке, он чувствует себя куда лучше, чем в Кремле, где всё напоминает о мороках детства, а каждый угол смердит страхом. А главное – в Александровке нет скопищ людей, кои с годами стали пугать, злить и раздражать, – а раньше упивался властью, порой, правда, искренне недоумевая, почему все подчиняются его слову? И казнят, и умирают, и ходят в походы, и женятся по его приказу, даже без слов, токмо по движению бровей. Да будь он на их местах, давно бы такому кровососному зверю глотку где-нибудь на большой дороге перегрыз и царский обоз с казной в леса увёл. А они – нет, скачут вокруг колымаг, охраняют, служат…

У Ваняты Шигоны все шурья казнены, а он мне верен по гроб! У князя Свирида Муромского опришники устроили в доме погром, перенасилили дочерей, у сыновей отрезали муде и запихнули в рот князю, от чего тот задохся, – а племянник его Васята в покорных слугах у меня! Я бы отмстил, как отомстил проклятым Шуйским и иже с ними! А эти – нет, молчат, пятки лижут, даже не жалуются!

Так думал – и вдруг перепугался: а ну все в один день по сговору перестанут повиноваться?! Как в том сне, что посещает его: он кричит, разоряется, приказывает, аж пена с губ летит, а людишки стоят – и хоть бы хны, только в усы ухмыляются, бороды оглаживают, в затылках чешут, потом зады показывают и уходят, а он остаётся один, с разинутым в крике ртом…

Ну, всё. Иноземцев принял, а свои пусть или уезжают, или ждут – не сахарные, не растают.

Высунулся в окно и велел нескольким оробевшим шептунам-боярам из Думы, куковавшим возле крыльца, отправляться обратно в Москву:

– У вас, глупендяев, в Кремле свой царь, Семион Бекбулатович, а я тут при чём? Пошли прочь! Не до вас!

Велел Прошке нести обед и подать свежее исподнее – прежнее провоняло от пота, обильно вышедшего в ненужных разговорах. Что-то потеть зело стал – по утрам даже бородёнка мокра… Только из мытной бочки вылез – а опять потен весь… Батюшка Василий тоже перед смертью потел сильно – ещё, помнится, Мисаил Сукин, от ложницы не отходя, уксусными тряпками ему лоб оттирал…

Были рыбные дни. При виде варёной осетрины вдруг вспомнил, что надо наказать повара Силантия, коий, сказывали, недавно съел звено от осетра, а это царская рыба и есть её мужицким ртам запрещено под страхом плахи, что всем с малолетства известно.

– Где Силантий?

– Какое? – притворился Прошка.

– Такое – дружок твой Силантий, что царскую рыбу посмел сожрать? Не ведаешь? Иди тогда на кухню, скажи, чтоб дали ему двадцать батогов.

Прошка, как и ожидалось, начал защищать закадыку:

– Не многовато ли, государь? Не выдюжит он, хлипок на тело. А повар отменный! Да и не жрал он той рыбы, кошка её стащила, а на Силантия сказали…

Оборвал Прошку, обмакивая кусок осетрины в гранатовую выжимку (так его научила покойная жена, черкешенка Мария Темрюковна):

– Я лучше знаю, кто что съел. Десять батогов оглоеду – и ни палкой меньше! Взяли дело приказы херить! Я вам, скотам, голытьбе фуфлыжной, покажу, как своего хозяина на позорище выставлять! Радуйтесь, что зарок дал кровищи не пускать, не то… А? Вот уже послы в своих наветах по всему миру меня ославляют! Пошёл на кухню исполнять! – Запустил в Прошку мягким чёботом (подарком карельских прихлебал). – И не смотри на меня колом, смотри россыпью, не то глаз лишу!..

Прошка исчез, а он подкрался к окну, чтобы проследить за слугой. Всё надо проверять! Вот пойдёт Прошка на кухню сказать про батоги – или обманет? Всё самому. Да что делать? Бог так возжелал, чтобы он был для своего народа и защитник, и судия, и заботливый отец, и хозяин. Скипетродержец. Веригоносец. Отреченец? В скитники собрался, а сам – белорыбицу наворачивать и братьев своих батогами потчевать! Таково-то нам Христос велел? Не по-христиански выходит, а по-вражески!

А с ним кто по-христиански обходился? После гибели батюшки и ядоубиения матушки Елены проклятые Шуйские пинками загнали Ивана Телепнева-Овчину, единственного защитника, в подвалы Разбойной избы, обвинив в том, что он якобы во время чумы не жёг дома целиком, как было Думой приказано (занедужил на дворе один – запирай ворота и жги весь двор скопом, не разбирая, больной ли, здоровый), – и этими поблажками чуме содействовал. Посадили Телепнева в каменный шкап и не давали ему пить и есть, отчего тот вскорости своим ходом и отдал Богу душу.

А мамушку-кормилицу Аграфену Челяднину грубыми ножницами обкорнали и в крестьянском возке в дальнюю морозную обитель сослали за то, что она с матушкой Еленой близка была и детей, Ивана и Юрия, только хорошему и богобоязненному учила…

Не отослали б её – так, может, и вышел бы из меня богобояз какой богомольный. А так – получайте, что заслужили, скоты боярские, столько зла сотворившие, что не рассчитаться с вами до Страшного суда, а там ужо посмотрим, чья возьмёт! Даже щенка любимого Игруню Шуйские придушили – он-де ножки у лавок грызёт и на персиянские ковры гадит. А чьи эти лавки да ковры? Ваши? Нет, мои!

И ныне покоя нет. Вся держава – на одной моей шее! Границы беречь, с врагами воевать, столы праздничные накрывать, кого куда на кормление посадить, кого отсадить, кого осадить! Да есть ли у папского посла, будь он неладен, в его московском дому тёплое отхожее место, приличествующее его персоне, тоже мне обдумывать! Сколько голова одного страстоносца всякой мирской гили и сора вместить может?

Всё, всё самому проворачивать надо! А кому поручить? Недосмотрят, недоглядят, украдут – что, не знаю? Крадун-народ! Ни топор их не устрашает, ни пряник не прельщает! И ведь немцы или шведы тоже крадут, но немец украдёт – и в дело вложит, чего-нибудь мастерить, печь-варить примется, а наш стырит – и скорее в шинок, к скоморохам, дударям, гусельникам, проблудам! Или тому же немцу вроде Штадена спустит за четверть цены в кабаке, а проспится – и давай опять тащить, что плохо и хорошо лежит!

Недаром же говорил князь-инок Вассиан, что врач должен быть без сомнений – если у больного гангрена, то ногу надо отрубать! А если начинает впадать в тлен целый народ, то гнойники надо безжалостно выжигать, а это значит хватать учинителей и зажиг, тащить на лобное место и казнить их страшными казнями, дабы у остальных волосы от страха по всему телу шевелились! Чтобы неповадно было красть и грабить, чтобы потом на плаху не всходить, где их всегда будет терпеливо поджидать хмурый топор-мамура[34], угрюм и пузат, и сестра его, петля, худа, скучна и молчалива…

И это говорил Вассиан, мухи не обидевший! А Мисаил Сукин, наоборот, говорит, что людей своих жалеть и прощать надо, – тогда и народ свою любовь выявлять будет. А мало ли он, Иван, по молодости и прощал, и жалел, и любил, когда с чаровником Алёшкой Адашевым и попом Сильвестром водился? И что получил за то якшанье? Одни измены и подлости, новгородскую ересь, козни, распри, много чего всего ещё худого, и не перечесть! Вот и взвешивай теперь на весах: прощать или карать? Как человече я всех могу понять и простить, а как царь – никого! Не имею права, так уж исстари заведено! Начнёшь прощать – тут же на голову лезут. Как человече я – тих и робок, как царь – зол и грозен, ибо по-другому правления не удержать! О Господи! Укажи, как дальше жить: душу ли свою нетленную горючим смирением спасать? Или дыбы на площадях возводить?

Скоро Прошка вернулся, прогундосил, глазной синяк щупая:

– Батоги завтра Силантию отвешают. А к тебе янычарь явилась. Саидка с баскаком Бугой. Возле ворот стоят, со стражей говорят. Стрельцы их охрану, троих нехристей в шапках с лисой, пропускать не желают.

О! Это радость! Как раз о них думал и ждал!

– Пусть в башенку идут, ждут, – приказал, а сам пошёл прятать в тайник золотую цепь Тедальди.

Вот шаги наверх, в башенку. Разговоры мимо двери.

Да, это голос баскака Буги. Этот молодой татарин явился на Москву после взятия Казани – тогда по всем улусам полетели царские грамоты, в них на службу к московскому владыке приглашалась не только казанская знать, но все подневольные чёрные ясачные люди: пусть идут к государевым бирючам на запись, не боясь ничего, а кто лихо им будет чинить, того Бог накажет; но и сами они пусть лиха не делают и исправно подати платят, а уж царь позаботится, чтобы их деньги никто не украл, чтобы пошли они на добрые дела, а не в боярские ненасытные стомахи, кои всю державу с потрохами переварят, если им слабину показать…

Буга прибился толмачом к Торговому приказу, где его и заприметили: приглянулся смелостью речи, хотя, когда толмачил, говорил по-татарски куда дольше, чем было говорено государем; когда же был спрошен об этом, то объяснил, что в глупом татарском языке нет многих слов, какие есть в великом языке россов, посему этим тёмным татарам надо всё по десять раз объяснять. «Да и отупели они совсем от ханки!» – добавил Буга в сердцах, а царь, вспомнив, что слышал недавно это слово от волхвов, спросил: «А что это такое – ханка? Говаривают, от болей зело помогает и в райские кущи переносит? Есть у вас?» Буга перевёл татарским послам, те закивали шапками с лисьими хвостами: есть, есть у нас ханка, как не быть? – и обещали принести. Среди послов был и Саид-хан. Самый молодой, он быстрее всех успел сбегать в караван-сарай и, встав перед царём на колени, подал ларец с чем-то тянучим, пахучим, тягучим. «И шикатулика пирими, велики кинясь и цар!» – «Конечно, приму, отчего не принять?»

Тотчас было сделано так, как научил Саид-хан: проглотить кусочек горького зелья и запить горячим сбитнем. И скоро боли улетучились из костей, а сила духа прибавилась сполна, да так, что он, окрылённый, поспешил в церковь, встал на клиросе и долго пел вместе с певчими, пока не поперхнулся от пересохшего, как русло в теплынь, горла. Потом ушёл к себе, где до утра лежал без рук и ног, а дух его витал в дебрях, куда раньше никогда не забредал. Под утро явилось страшное: преогромный дуб цвёл кровавыми головами, а ствол древа вырастал из чрева лежавшей навзничь в грязи матушки Елены…

Назавтра вызвал Бугу и велел забрать у послов всё зелье, а Саид-хану поручил возобновлять для него запасы ханки – для сего была выдана проходная беспошлинная грамота с царской печатью на все посты.

Саид-хан был молод и смирен, заботился только о барышах и купле молодых девок на вывоз, на государя глядел с подобострастием, говоря: всем в мире известно, что царь Иван Васильевич – самый великий, мудрый и могучий. «Что, и вашего Чингис-хана Темучжина величе и мудрее?» – хитро спрашивал, на что Саид-хан отвечал так же хитро: «Темучжин из рода Борджигинов мёртв, а ты, великий царь, жив, да продлит Алла дни твоей жизни!» – «Ваш-то Алла мои дни укоротить хотел, да не вышло, а вот наш Бог пока милует. Да я сам Чингизид через матушку Елену, коя была в сродстве с Тулунбек-ханум, а та – жена самого хана Тохтамыша! Ну, показывай, что привёз, что увезти думаешь».

И печалился, когда Саидка бесхитростно говорил, что увозить из Московии, кроме воска, пеньки и сушёной рыбы, нечего, а этого ему не надо. «Ничего, и у нас всё будет, дай Бог от бед очухаться, шведов одолеть, от немца отбиться, поляка усмирить и ваших татар, кто ещё не замирен, на место поставить. Врагов кругом прорва, завистников и нахлебников неблагодарных – тьма, со всех сторон все от державы куски оторвать норовят!»

Ну, пора.

В башенке Буга и Саид-хан топтались у стены без обувки под неприязненными взглядами охранных стрельцов. Их войлочные сапожки стояли в сторонке, возле большого мешка, перетянутого верёвками из верблюжьих хвостов, и кисы поменьше.

Башенка была разделена на две части: в одной умещён громадный стол, взятый в Новгороде вместе с другой утварью, громоздкие стулья с длинными спинками и дубовое разлапистое резное кресло – его матушка Елена привезла с собой из Литвы. В другой части на толстом ковре набросаны подушки-мутаки, лёгкие стёганые матрасы. Когда на поклон являлись фряги, то бывали приняты за столом, когда с востока – на полу, на подушках возле круглого низкого столика-дастархана.

Статный, черноусый, с замысловатой бородкой и бараньими глазами, Саид-хан в своём белоснежном халате с золотым шитьём смотрелся белой вороной среди серых каменных закопчённых стен. И небо за бойницами тоже было сине-серо, в изрезах чёрных туч.

«Как же так? – смутно мелькнуло в голове, когда неслышно вошёл в башенку. – Только азиатец тут светел – а мы темны, выходит?»

Татары бросились на колени, схватили по руке, поцеловали.

Разрешил им сесть на подушки, продолжая рассматривать халат Саид-хана, и даже потёр ткань пальцами:

– Ткань знатная, лепая, красивая. Откуда? Камка, что ли?

Саид-хан тут же стал стягивать халат, зная порядок: если царь что-нибудь хвалит или просто смотрит на вещь – сразу снимать, отдавать, дарить.

Отмахнулся:

– Не надо. Шёлк китайский хорош! Играет! – Знал толк в красивых вещах: в рундуках и сундуках – прорва шитых окатным жемчугом кафтанов, ферязей с золотыми набойками, горностаевых ермолок, мурмолок на норке, дорогих шуб, бахил – хотя сам ходил в монашеской рясе, коей вполне хватает грешное тело утеплить.

Саид-хан с новыми поклонами ответил:

– В Кашгари халата покупила…

Засмеялся:

– Э, да ты никак по-нашему не научишься, Саидка! Посадить тебя в яму к колодникам – живо балакать станешь! В темнице ученье впрок идёт, особливо ежели палкой подкреплять… А? Хочешь в застенок? – Видя, что Саид-хан от страха изменился в лице, успокоил: – Это так, для смеха говорю. Расскажи, где был, что привёз? Ханка где?

Татары подтянули мешок, стали развязывать тугие верёвки. Обнаружился – в белом чистом плате – шар смолы с младенческую голову. Шар был тёмен, ровен, блестящ – его явно долго катали чьи-то заботливые руки, пока не довели до шелковистой гладкости.

Оживившись и втягивая большими ноздрями хищного носа пахучий терпкий запах, ткнул шар пальцем:

– Вот так колобок!

Шар покатился по ковру, Буга, поймав его, бережно положил на низкий столик.

Запах возбудил. Сковырнул длинным ногтем мизинца кусочек и отправил в рот (Буга бросился подавать настой иван-чая из заварочника, поставленного Прошкой на две свечи, чтобы не остывал).

– Горький… – поморщился, катая шар по столу и приговаривая: – Колобок мой, колобок… без тебя я изнемог… ты лечитель всех тревог… счастья исток… блаженства глоток… радости сок…

– Чем горче – тем лучше, государь, – поспешил напомнить Буга, разливая настой по пиалам.

– Без тебя знаю. А ты, Саидка, получишь за него, как всегда, пяток соболей и рубль. Иди завтра с Бугой в Пушной, бери. – Отмахнувшись от очередного поцелуя руки, отхлебнул из пиалы. – Где быть изволил? Что повидал? – Услышав, что Саид-хан ездил по торговым делам в Китай и заехал в Кашгар за ханкой и тканями, спросил: – Ханка разве не у тебя на Алтае растёт? Нет? А где?

Саид-хан объяснил, что этот опий собран в Белуджистане, в вилайете Гильменд, у пуштунов, где родится наилучший в мире мак и откуда идёт караванами, морем и сушей в разные стороны:

– А моя зинакоми купца мине в Кашгари давал харош тафар.

Подбросив шар на ладони, оценил:

– Фунта три, не меньше…

Саид согласился:

– Да, китайц весил, сиказал – тиридцать шесть лян вес…

Пересчитав в уме, подтвердил:

– По-вашему, по-алтайски, тридцать шесть лян – это одна десятая китайского кхала, – чем поразил Саид-хана: «Откуда царь всё знает?». – Да уж знаю… Я всё должен знать. Яхши?

Татары зацокали, а он, ощущая радостное расслабление в руках и ногах, а в душе – лучики беспричинного веселья, отщипнул от шара ещё немного и запил настоем, интересуясь, как живут люди в этом хвалимом Кашгаре:

– Я-то сам никуда за пределы моего царства не хожу, негоже мне по соседям шастать. А каково живут люди в других царствах – любопытно знать. А ты завертай его обратно! – выкатил шар Буге в руки.

Баскак начал заворачивать опий в тряпку. Остановил его, достал из чёбота нож и, откромсав кусок от ханки и спрятав его в тайный корманец, сам раскатал зелье в ровный шелковистый шар, отчего руки у него стали пахнуть резко и буйно-пряно, как поле в сенокос. Шар был завёрнут в плат и спрятан в мешок.

Когда все отпили из пиал, Саид-хан поведал, что шёл в Кашгар через землю Бадахшан, где много городов и сёл, народ храбрый, молится Мохаммаду; потом поднялся в горы, лучшие в мире пастбища видел: самая худая скотина жиреет там в десять дней, и диких зверей множество, а более всего там больших баранов, у коих рога толщиной в три ладони, из рогов тех пастухи выделывают чаши и кубки, из них едят и пьют. А птиц нет совсем оттого, что высоко и холодно. И от мороза огонь не того цвета, как в других местах…

– Каков же он?

– А сини, как неби.

Потом Саид-хан шёл через земли, где людей приносят в жертву идолам, а жители злы и дики: кроме лука, стрел и каменных ножей ничего не знают, но очень сноровисты, живут охотою и рыбой, одеваются в звериные кожи и на пардов с одним ножом ходят. А Кашгар – большой и знатный город, народ там торговый, сады есть и виноградники, и хлопок родится, товара на базарах много, и ханка дешева и убойна, а бабы все распущенны и продажны – за одну деньгу все с тобой ложатся, и делай с ними что хочешь. И много голых людей по улицам валяется, милостыню просят или так лежат, без дела. И душнота стоит неимоверная от жары. А народ тамошний хоть и богат, но скуп – ест и пьёт скверно.

Это развеселило: богатые – а пьют и едят скверно! Зачем тогда богатство? С собой не унесёшь, в последней рубахе кишеней[35] нету!

Вспомнил:

– А то, что люди голы по улицам валяются, так это у них в жарких странах обычай таков! Ещё Афонька Никитин, что при деде Иване в Индию угодил, сказывал, что в Индии простой люд наг ходит, волосы в косу заплетены, только у тамошнего князя одна фата на голове, а другая на срамном месте. А простое бабьё голым ходит, и гулящих девок много, и они тоже зело дёшевы: за одну деньгу – хороша будет, за две – очень хороша и свежа, а за три – красавку или чёрного-пречёрного мальчика получишь… Где жарко – там дорога до греха коротка. Протяни руку – и наткнёшься на нагую плоть, а бесям только того и надобно, они любят перси и ляжки уминать. А с нашей барыни пока шесть панёв стащишь и пять нагольных рубах задерёшь – умаешься ещё до главного дела да плюнешь!

Саид-хан вытащил из-за пазухи свёрток:

– Шень-жень…

Поворошил сухие крепкие отростки:

– А, бабья радость… Что хочешь за него?

Саид-хан что-то зашептал Буге на ухо.

– Что? Что?

Буга ответил:

– Саид говорит, что всю жизнь будет возить тебе без мзды и корысти всё, что пожелаешь, только соизволь ему малую, самую малую деревеньку с самой малой толикой людишек подарить, тут где-нибудь, под Москвой, а то когда он приходит с караваном, то и сапоги некому стянуть…

Усмехнулся:

– Он же к тебе, Буга, в гости приходит? У тебя что, слуг нет, чтоб с него сапоги стягивать? Ишь чего захотел! В обмен на ханку – живых людей заполучить? Губа не дура!

Саид-хан вдруг засуетился, развязал кожаную кису и извлёк оттуда увесистый ларь в две ладони толщиной. В нём – какие-то разноцветные бруски: серые в красную крапину, жёлтые с черными выпуклями, прослойчатые, узорные:

– Эта, фелики касутар, разни персидки силадость… Сами лючи в мир… В лёде вёз, лёду менял…

Отщипнул от печёного:

– Аха-ха, ну, сладенькое я люблю, да зубов уже нет. – А Саид-хан, указывая поочерёдно на куски, объяснял: вот пахлава с орешками и кардамоном, это яр-дар-бехешт из рисовой муки и розовой воды, а тут тахинная халва из сахара, шафрана, фисташек и миндаля.

От съеденной пахлавы ханка зашевелилась в животе. Пошло нутряное разжжение, благостные струи стали омывать тело. Отколупнул ещё от печения, забросил ощипки в рот:

– Рахмат, катта рахмат, лады. Скажи ему, скоро буду перебирать уезды, присмотрю для него в подарочек сельцо какое-никакое… А вот пусть он лучше скажет, как дошёл сюда, когда Волга перекрыта из-за холеры и всюду мои дозоры стоят? – вспомнил вдруг.

Саид-хан смутился, стал что-то шептать Буге, уставившись встревоженными глазами тому в ухо.

Услышав знакомое слово, вцепился в Бугу:

– Что? Он сказал – бакшиш? Бакшиш?

Буга подтвердил:

– Да, государь, он давал бакшиш – стража брала и пропускала его… Говорит, что за бакшиш в Московии куда угодно пройти можно…

Благости как не бывало. Вот оно, проклятое несчастье! Курочка по зёрнышку клюёт, а весь двор в помёте! Зачем Саидка давал – понятно: хотел пройти, а вот зачем стража брала, когда им известно, какие кары могут их настичь? Эту ржу надо корчевать! Но как? Что толку в указах, если они не исполняются, а людишки только о брашне, барыше да бакшише думают?

Гнев стал заливать изнутри. Ком чёрной ярости толчками просился наружу. Взбудоражившись и вскочив на ноги, велел страже приволочь стрелецкого воеводу Илию Зазнобина – этот пёс как раз в крепость с отчётом явился, главный ответчик за сторожевые дозоры на дорогах, на кои помесячно из казны большие деньги выдаются. А пока ждал, то ходил, как зверь в клетке, ступая мягко, твёрдо, упористо (от ханки все боли прошли), мимо оробевших татар, туда и обратно, а те уже не рады были, что сболтнули про бакшиш, рассердив этим государя.

Когда пухлый, весь какой-то жухлый и тухлый Зазнобин с сальным от еды ртом был доставлен из трапезной, его встретили удары посоха:

– Так ты, свинья злосмрадная, мои приказы блюдёшь? Так от холеры народ бережёшь? У тебя под носом люди с верблюдами по закрытым путям шныряют, бакшиш давая, а тебе хоть бы хны! Жрёшь, аж за ушами трещит! Мастер Барма за мзду проходит! Рыцаря Хайнриха за полушку пустили! Этот целый караван привёл! А если лазутчики придут меня убивать – их тоже пустишь за тридцать сребреников, ирод иудомордый? Разожрался! Стомах в три обхвата, зараза холерная! Куда от моего гнева спрячешься? Из-под земли достану, а потом, после мук, обратно закопаю! Эйя! Взбутотенить его как следует! – крикнул он охранникам.

Те сплеча начали оглаживать виновного плётками.

Зазнобин повалился на пол, заверещал по-бабьи:

– Спаси тя Бог за науку! Учи нас, неразумных! Спаси Бог за учение, государь!

Попинав воеводу и приказав отправить его в подвалы до разбора, немного попритих, но вырвал у Буги пиалу и выплеснул жидкость на Зазнобина:

– Проклятники, изменники! Никак их не обуздать! А всё вы, татаре, виноваты! После вас народ вороват и мздоимен стал! Захрума на вас, проклятых нехристей! – Воздел руки: – О Господи! С Божьей помощью от татар избавились, а вот от самих себя избавиться не в силах! Из-под татарской палки под свою дубину угодили! И вот как, скажи мне, хан, такими-то людьми править?

– Я – чито? Тих-тиха Алтай сишу… – начал оправдываться оробевший донельзя Саид-хан.

Не слушая, выкрикивал своё:

– Всё делаю для них, дни и ночи не сплю, а с них как с гуся вода! Мало, видать, кнутом потчую! Небось при татарах народ смирен был, на чужое рот не разевал! Боялся воровать – у татар разговор короткий: украл – аркан тебе на шею, и на дерево пожалуй! О Господи! Уж мозолина от молитв взошла, а им всё нипочём, кознодеям! – хлопнул себя по лбу, где темнела шишка, набитая при молениях. – Ох, тяжко! Безысходно!

Татары сидели, не смея поднять глаз.

А ему стало жарко. И начало казаться, что у гостей пованивают ноги, чего он терпеть не мог, и даже отправил из-за этого (но под другим предлогом) в монастырь одного из своих двоюродных дядьёв, любившего повторять вслед за татарами: «Кто смывает с себя грязь – тот смывает с себя счастье».

Решил отпустить татар, сказав, чтобы Саид-хан пришёл к нему через пару дней на беседу. Не успели они влезть в свою обувку, как из-за дверей раздался Прошкин голос:

– Государь, вызванного брита Глетчера привезли.

– Ах, брит! – вновь стал закипать: «Объявился на свою голову, нефырь усатый! Ну, держись! Попляшешь у меня!» – Тащи этого клеветника, только одного, без своры! Вы пока там прижукнитесь! – приказал татарам, сам же перешёл в другой угол.

Сел в кресло, взгромоздил ноги на стол, и стал возбуждённо оглаживать лицо и бороду. Когда появился Глетчер с Аглицкого подворья – большой, испуганный, рыхлый, с рыжими усами, в камзоле и ботфортах, – не спуская ног, сухо осведомился, как его высокоблагородное здоровье:

– Всё ли в порядке в дому, подаренном мною тебе от великих моих щедрот? Как живётся-можется, драгоценный словолюбец?

Глетчер начал что-то лихорадочно лепетать на смеси языков, а он смотрел в упор, наливаясь злобой на этого наглеца, посмевшего хулы воздвигать на его державу и народ, коий может выслушивать поучения только от своего царя, но не от бритов, немцев и других фрягов. Казалось бы, чего ещё надо? Принят царём, поживился обильно от царской милости, заимел двор с лавкой, людишек довольно, разрешение на торговлю своей бритской бормотухой, «брендя» по-нашему называемой. С царём обедает в праздники. Красаву-девку завёл. Чего ещё? Нет, неймётся ему! Беси под руку толкают – пиши гадостную ложь!

Ощущая горячие приливы зелья, резво соскочил с кресла, встал вплотную перед Глетчером:

– Ты на Москве жил с десяток лет, жировал как подобает аглицкому посланнику? Получил от Кормового приказа приказные записи на варку пива? Так? Так! Потом прятался у меня в Коломенском, чтобы пересидеть гнев своей королевы за то, что нагадил ей зело в торговых делах? Так? Так! Я тебя приютил, обогатил, денег, мехов понадавал? Понадавал. А почто ты, лжец фряжский, нами с ног до головы обласканный, ни с того ни с сего напраслину и клеветные турусы на меня валишь, что воняют хуже кала?

Глетчер испугался до синевы в брылях:

– О майн гад[36]! Не понимай…

– Сей миг поймёшь!

Метнулся к поставцу, порылся в грамотах и письмах – тут, в Александровке, их не прятал, как в Москве, а держал открыто под рукой. Нашёл измятые листы из Посольского приказа, где вскрывали, читали и, если надо, переводили всё выходящее из Московии (потом ушлые дьяки искусно обратно все тамги и подписи подделывали):

– Вот, перетолмачены твои писульки… Ты в слепоте своей непомерной клевещешь на наших купцов: ты якобы видел, как они, разложа свой товар, всё оглядываются, ибо боятся, нет ли поблизости кого из царских начальников, стрельцов или сынков боярских, отбивающих у них выручку или товар. А ещё что Московия – нищая страна, где народ предаётся лени и пьянству, не заботясь ни о чём, кроме дневного пропитания, ибо знает, что сильные мира сего его всё равно оберут и ограбят… Что же это такое, как не хула, не поносные, издёвочные слова? У вас говорят: нет плохих народов, есть плохие правители. Значит, я таков, худ и плох, каким ты меня тут представляешь? Да? Таков я? Каков хан, такова и орда, а? – надвинулся вплотную.

Глетчер, кусая губы и моргая рыжими ресницами, попытался возразить, что это писано приватно, знакомцу в голландский Утрехт.

Но царь, разгораясь и не обращая внимания на бубнёж и мычание, продолжал:

– А вот дальше хулы твои непереносимые о том, что из-за притеснений купцов главные товары Московии – воск, сало, кожи, лён, конопля – добывают и вывозят за границу гораздо меньше прежнего, ибо народ, будучи стеснён и лишаем всего, что приобретает, теряет всякую охоту к работе… И работают россы худо, если их не сечь, как скотину, а из бедности иногда продают своих детей в рабство… Где это ты видел такое, а?

Глетчер, дрожа нижней губой, развёл руками:

– Не панимай…

Но не отвлёкся на это, буравя брита злыми почерневшими глазами:

– Всё ты понимаешь, пёс! Вот уж правду говорят: язык мой – враг мой, прежде ума рыщет, беды ищет! И найдёт, будь уверен! Ты, собака, зачем под меня подкоп делаешь и перед всеми поносишь? Сколько можно такого позора терпеть? По Москве сказ ползёт, что ты вынюхиваешь повсюду, сколько у государя дворцов, да где его казна спрятана, да каково его войско, – это на что тебе знать, скажи на милость, а, Джек? Как тебя по батюшке? Слыхали, как Джек Джонович шпионит и лазутит? – крикнул татарам, те неодобрительно покачали головами, хотя ничего не понимали. – Ходит, ехидна асейская[37], по Москве, с непотребными людишками якшается, выспрашивает! Или разбойников в мои дворцы напустить хочешь? А? Или крымскому хану открыть, где на Москве ещё грабить осталось? Смотри, Джонович, не доводи до греха! Брось пакости демонские, писульки поносные на меня писать и меня перед её королевским величеством моей сестрой Елизаветой позорить! Не уймёшься добром – спознаешься с топором! Что за иудино окаянство на всех вас напало? Поветрие, что ли, такое – меня ложью и клеветой обкладывать?

Глетчер бормотал, утирая слезы:

– Ноу, ноу, нет, не псулька… не квинн[38]… не ветрие… я так… для один знакоми мэн из Утрехт…

– Да? Для знакомого? А вот эти пагубы дальше тоже для знакомого? Зачем пишешь, что из Московской Тартарии все умные люди сбежали? Что от Московии все умные страны отвернулись, бросили её на растерзание тирана и теперь ждут его смерти, чтобы разорвать Московию на части: север – шведам, запад – полякам да литовцам, юг – туркам, восток – татарам и китайцам? А? Чего? Тут написано! – Потряс листом, сильно хлестнул им Глетчера по щеке. – Да знаешь ли ты, что у моей Московии есть один, но главный заступник – Бог всемогущий! Он наш водитель и вожатый! Он нас одарил верой и правдой и благами земными и не даст сгинуть! А другие, кто нашу веру не примет, подохнет в огне, и капища их будут разорены, и самоидолы спадут с тронов!

Глетчер, схватившись за битую щёку, вскричал:

– Ноу, нет! О майн гад!

Это разъярило вконец:

– Гад? Гад? Мы гадов давим, а вы гадам поклоняетесь, нехристи, собаки! – С размаху ударил Глетчера посохом по ступне (тот с воплем рухнул на половицы), ухватил брита за волосы и стал рвать их, одновременно отпихивая его ногой для упора; по-разбойничьи свистнул татарам: – А вы чего? Ялла! Налетай на гада! А ну, татарча мылтык, гноби его! Янычарь его! Гой-да!

Татары, подскочив, принялись пинать брита, крича что-то по-своему, Глетчер выл, стараясь закрыть лицо. На шум ворвалась охрана, Прошка кинулся хватать за руки, крича и оттаскивая:

– Государь, государь! Опомнись! Чужак! Нельзя!

Татары, не зная, что делать, крутились как псы, пока Прошка не крикнул стрельцам:

– Тащи брита прочь! – И те за шиворот, как куль с ненужным барахлом, со стуком поволокли по ступеням стонущего Глетчера.

Излив свой гнев, отступил, утробно урча и хищно озираясь и радуясь, что натравил татар на брита, тем самым уязвив Глетчера ещё больней: одно дело получить по морде от царя, а другое – от диких торговцев. Ничего, будет ему, вору словесному, проучка, как клеветные наветы развешивать! И королеве своей не пикнет жаловаться – она на него сердита!

Наткнувшись на Саид-хана, схватил его за рукав халата:

– И ты давай балахай снимай! Мне как раз впору будет! Взяли обычай – без подарков к царю являться!

Саид-хан, пугливо и поспешно стягивая халат, стал лопотать, что его подарок царю был под Астраханью отнят дозорными, хоть Саид-хан и кричал, что это государева вещь. А была в том подарке птица серебряная из Китая: если ей в задок ключик вставить, крутиться, головкой кивать и петь начинала.

– Тебе в задок вставить – тоже запоёшь, – буркнул примирительно, напяливая с помощью Буги халат поверх рясы, но тут же строго переспросил: – Что? Отнят? Мой подарок? Кто посмел птицу мою отнять?

Буга ответил за Саида:

– Воевода Фёдор Вихря, в Астрахани сидка его… Он всех иноземцев, будь ты фряг или татарин, сам тягает на допросы и что может отнимает…

«А, Вихря… Змея злоподлая! Поставлен порядок блюсти, а сам чем занят? Конца и края этому нет! Сожрут державу за здорово живёшь, если им рук не рубить и за ноги не подвешивать! Ох, зря зарок на кровь даден, рано!»

Сев за стол, набросал несколько строчек и кликнул посыльного рынду – отправить в Астрахань приказ: дом воеводы Федьки Вихри обыскать, особо найти китайскую серебряную птицу, имущество изъять, в казну доставить, а самого Вихрю посадить в кандей на дознание, предварительно поставив за взяточные деньги на правёж, чтоб все, им обиженные, могли проведать о его греховодстве. Закон остр, что твой меч-акинак! Кто его преступает – попадает грудью на лезвие!

А потом пригорюнился:

– Что толку? Покараю одного – другой мздоимец всходит, третий, четвёртый… Такой собацкий обычай взяли… А всё вами, татаровьём проклятым, народ подпорчен! На вас все вины возлагаю! Пошли отсюда вон с глаз моих!

Татары, услышав такое, тихо попятились к стене, опёрлись о неё задами и, не отводя глаз от царя, начали ощупью надевать сапоги. А он, видя их страх, приостыл, схватил серебряную ендову, кинул Саид-хану:

– Держи, мурза! Не сердись! Хороша вещь! Дарю! Мир! Приходи через время, потолкуем про дальние страны!

Алтаец подхватил подарок, пал на колени, ендову поставил себе на голову и что-то залопотал. Буга начал переводить, но был остановлен:

– Благодарности приносит, понятно. Яхши, дружок, мархабат! Теперь всё, пора вам, гяльбура! Идите со своим аллахом!

Когда татары ушли, решил перепрятать от греха подальше привезённое зелье, а не то, чего доброго, украдут невзначай, как уже случилось однажды: забыл кусочек ханки на столе, а вечером стрельца, двери охранявшего, нашли без памяти; три дня мёртвый лежал, уже хоронить хотели, но очнулся и признался, что съел этот кусок, под дверями подслушав, что это – волшебное целебное снадобье от всех болезней… Еле в себя пришёл. Да, не всякому ханка по разуму! Недаром от слова «хан» произошло: кто её поймёт, тот и хан своей жизни, владетель своей души, от всех болей телесных избавлен и многоумным ходам обучен.

Спрятал сладости в поставец, прикрыв их блюдом от мышей и тараканов. «Надо снести заморские заедки в ледник, не то растекутся в тепле». Свёрток с корнем шень-жень сунул в секретный ящик. Подхватил мешок с опиумом и, отгоняя тычками посоха слуг, самолично поволок по лестнице в подвалы, где было много схронов, известных ему с детства, когда они с дружком Никитой Лупатовым лазили по подземельям, обыскивая ниши и углы, разводя костерки, жаря на палочках голубей и уминая их с толокном, краденным из кухни.

По пути в подвал подвернулось на ум, что надо написать одно жалкое секретное письмо Семиону да так его передать, чтоб оно стало в Думе исподтишка известно. Вот хотя бы Буге поручить снести его в Посольский приказ, а там уж дьяки сами знают, что делать, – небось со всех переписей тайные списки снимают и своим людям в Думе продают, казнокрадные люди! Ох, любит, любит всяк подьячий калач горячий! За деньгу всё продать готовы, ибо с сызмальства только и слышат от отца и матери: у рака-де мощь в клешне, а у богатея – в мошне, посему хватай что можешь – завтра будет поздно!

В подвале, надёжно запрятав ханку в сухой сундук рядом с коробами шафрана и кардамона, задул свечу и полез назад, чувствуя, как от ханки шатаются мысли и морщится дух, словно танцующий над какой-то страшной, но этим притягательной бездной.

На лестнице тёрся келарь Савлук в шапке-аблавухе[39].

– Тебе что? – подозрительно ткнул келаря в бок, одновременно мельком ощупал его спину (нет ли ножа?). – С тела чего-то спал, охудал?

Савлук, ворочая оловянными глазами, стал гнусаво шептать: в питейном подполе недосчитано двух сороковуш с морсом и пяти бочат с сычёным мёдом:

– Под охраной были, а ныне словно дух святой упёр!

– Не до морса! Руку подай, помогай!

Но Савлук не унимался и успел гнилым шёпотом сообщить, что, говорят, давешней ночью все людишки в Александровке увидели один и тот же сон: будто в слободу явились медведи, стали драть скотину и рвать людей, но возник какой-то суровый святой, громовым голосом отчитал зверей и хворостиной, как гусей, угнал их обратно в лес.

Отмахнулся:

– Глупотень на плетень! За важным следи, на дурьё не западай! Иди за мной!

В келье сел в кресло, велел подтащить мутаку и уставил на неё ноги, чтоб на холодном полу не морозить. Савлуку приказал отойти подальше, не смердеть бараньим тулупом и взять на полке бумагу, чернила, перо:

– Писать будешь!

– Чего писать? – оторопело переспросил Савлук. – Про медведей? Или про мёд? Донос?

Усмехнулся:

– Сдрейфил? От доноса до поноса – близко! Нет, письмо. Сам бы писал, да руку в локте тянет.

– А чего, писари… того? – стал озираться Савлук, но услышал приказ.

– Начинай! Гусьи лапки открывай. «В 7083 году великому князю государю Семиону Бекбулатовичу подали сию челобитную князь Иванец Московский и детишки его…»

Савлук сглотнул ком, исподтишка обалдело покосился на царя – не ослышался ли? Какой такой Иванец Московский? Дети? Челобитная? Кому? От кого?

Но нет, слышит дальше ещё закомуристее:

– «Государю великому князю Семиону Бекбулатовичу всея Руси Иванец Московский со своими детишками Иванцом и Федорцом челом бьют, чтобы ты разрешил бояр, дворян, детей боярских и людишек дворовых поделить. Некоторых разрешил бы ты, государь, тебе отослать, а некоторых милостиво разрешил бы мне от тебя принять. И с твоими государевыми приказными людьми разрешил бы обмениваться грамотами. И милостиво дал бы нам выбирать и принимать из всяких людей, кто к нам придёт. И разрешил бы ты нам, государь, отсылать прочь тех, кои нам не нужны…»

– Надёжа-царь! Мало что у татарина милости просить, ещё и с полдюжины раз жалкое слово рядить? К чему сей частокол? – не выдержал Савлук, не успевая строчить это змеиное шипучее «разрешшшил», то и дело вылетавшее из царских уст (он не боялся перечить царю, младенцем тетёшкал его в слободе, да и знал: чему быть – того не миновать, царь дельному слову внимать изволит, а задолизов и подмазников не особо жалует).

Он откликнулся несколько смущённо:

– Не твоего ума дело, старый хрыч! Пиши как велено! – Не объяснять же Савлуку, что эта словесная мотня, жалобная мишура должны показать смирение и почтение – как ещё малый князёк Ивашка Московец должен писать великому царю Семиону, если не причитая, не припадая ниц и не прося разрешения? Но полдюжины раз – это да, лишнее. – Ничего. Поправим. Гони строку дальше. Гусьи лапки… «Когда же мы, государь, переберём своих людишек, мы принесём тебе их поимённые списки и уже с того времени без твоего государева ведома ни одного человека к себе не возьмём. А показал бы ты, государь, милость: запретил бы у тех людишек, коих мы примем к себе, отнимать вотчинишки, поместьишки, деньжонки и всякое их рухлядишко…»

– Хе, вот трясогузкин язык! Деньжонки! Рухлядишко! – мотнул головой Савлук. – Словно детям на усладу! Иль для пущего сраму, что ль? Языком изъязвить?

Назидательно пристукнул посохом:

– Для порядка. Чтоб царю Семиону покорство и послушание выказать. Корябай далее… «И разрешил бы ты, государь, тем людишкам, кои захотят быть у нас, быть у нас без опалы от тебя, и запретил бы ты отнимать их у нас. Да окажи, государь, милость, укажи нам своим государевым указом, как нам своих мелких людишек держать: записывать ли их нашим дьякам или брать на них у тебя полные грамоты? Окажи милость, государь, пожалуй нас ответом! Об этом мы бьём тебе челом. Иванец Васильев со своими детишками Иванцом и Федорцом».

Савлук вошёл в смешливый раж:

– Может, «бьём челобишком» писать? Так и так, бьём челобишком, окажи милостишку, дай грамотишку?

Вяло погрозил посохом:

– Молчи, скорохват! Перечти!

При чтении удовлетворённо кивал головой: да, верно, истинно так! Письмо с первого вида простое, даже будто шутейное, но из него придётся Семиону и боярам в Думе узнать, что грядёт новый делёж людей и передел земель, пусть готовятся и не ноют потом, что их врасплох застали. Что моё – то моё, а что не моё – то подлежит разделу. Так-то!

Савлук, посыпав песком бумагу, пробормотал:

– Писал, писал, а чего – непонятно! Кого делить? Зачем? Какие людишки?

Но ответа не получил и был отослан с приказом разузнать про сон, медведей и святого – кто таков был? Нет ли там волшбы или колдунства? А пропажа бочат с мёдом будет разыскана, и очень не поздоровится тому, кто их покрал, а особо – Савлуку, если выйдет наружу, что он сам их слямзил, а теперь на Духа Святого сваливает, у коего рук нет, а небесного нектара вдоволь – зачем ему земной мёд?

После письма и горячего ночного питья ослабел: остатки ханки растворились в утробе и залили тело счастливой истомой, рукой не шевельнуть. Был раздет и уложен слугами без молитвы.

Засыпая, урывками думал, что вот если Савлук – вор, то его надо наказать, а как же быть с прощением? Даже разбойный убойца Варавва был прощён, не то что Савлук с мёдом! Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас, молитесь за обижающих вас… Но как, Отче, если душа топорщится на недругов, сердце восстаёт на врагов, тянет на обиду ответить обидой?

А сколько он, Иван, за свою строгость осуждаем был! И боярами! И Собором! И причтом! Как Филипп Колычёв донимал его своими криками, что царь-де демонским глаголом народ на плохое разжигает! И никак было не объяснить опальному митрополиту, что грядёт 7077 год конца света, для чего люди должны в земных мучениях, на дыбах и кострах, очистить свои души, дабы встретить Судный день чистыми и безгрешными. Для того и опришня была к жизни вызвана. И пыточные му́ки из древних книг выписаны. И палкачи всяким выкрутасам обучены. А люди не понимали, думали – государь жесток, развёл зверское царение! От плах и виселиц бежали врассыпную, не понимая своего блага: мучаешься час – а блаженствуешь вечно! Да, в 7077-м второго пришествия не было, Бог миловал – ну и что? Не бойтесь, все ваши муки не напрасны, все вам зачтены, для мук и страданий времени нет, посему, раньше или позже, ваши души голубиную чистоту возымеют – для Всевышнего нет времени и места, всё едино в Нём!

– О Господи, прости, помилуй и образумь народ мой, сделай его послушным и покорным, ибо пуста власть царя без исполняющих!.. Ежели мне никто не повинуется – то какой же я тогда царь?.. Пресвятая Богородица!.. Спаси меня, раба грешного твоего, дай знак, как жить мне: по-людски или по-царски? Хуже нет холопа в собольей шубе… Человекоцарь разрублен, не собрать воедино… Дураки думают, что меня Иваном зовут, а имени моего не знают… А оно мне от Бога тайно дано – Тит Смарагд…[40] Камень с души не сваливается… Птица серебряна… Воры всюду и подлюги… – стало мешаться в голове, и так, постепенно угасая мыслями, затих.

В печатне

После полуночи, проводив Бугу и Саид-хана, проболтав с ними на крыльце и выпросив привезти вдругорядь чего-нибудь сладкого, весьма Прошкой любимого, слуги отправились в печатню.

Работа ждала их на столе, никем не тронута, – они привязали к листам волоски, чтобы узнать, не шныряют ли тут беси или духи. Но нет, всё чисто, даже мышьего кала нет, хотя по углам полно катышков – мыши доедали остатки переплётов.

Когда сели к работе, Ониська вдруг сказал, что ему противно писать списки разбойцев, уж лучше он за мертвяков возьмётся, но Прошка возразил: списки должны быть писаны одной рукой.

– Какой начаты – той и кончены! Ни убавки, ни прибавки, слово в слово, а не так – тяп и ляп, как кура клювом, туды-сюды, царь этого не любит! А те мертвяки, кто в синодик угодили, – так это их же вина! Не надо было государю перечить и претительных докук чинить!

Ониська не понял:

– До каких кук?

Прошка наставительно пересказал многажды слышанное в покоях:

– А неслухи, маркотники негораздые, непослушны зело! Не хотят его царскую длань признавать, хоть государь наш от самого кесаря Августа произрастает! Жили б тихо-спокойно – и ничего бы с ними не было. Так нет! Туда же, Ганзу им подавай, где якобы денег поболе и народ чище живёт. А от грязи ещё никто не умер! И тот плох, кто своей обвонью брезгует! Если свою отечеству любишь – то и дерьмо его люби, не брезгуй, ибо это твоё, родное, родимое! Вот и получили предатели-бояре за свои рады и сеймы по первое число! И правильно – что это будет, если чернь скопом править вздумает? Для того цари и короли имеются!

И добавил, что он при царе состоит с юношества, во дворах вместе в игралки бегали, всякое видел, но главное – царь неправды не терпит, измены искореняет, сам честен как святой и от других требует: если я-де могу жить в усердии и покаянии, то и вы обязаны.

– А те, ехидны, прохиндеи, ухорезы, лиходеи, упираются, не хотят по-хорошему, вот и огребают по-худому. Хлебнёшь?

Ониська не хотел (после сивогара он писать не мог, склоняемый ко сну), а Прошка, опрокинув стакашок, утёрся шапкой и веско заметил, что самое худшее, что может случиться на свете, – это разозлить государя:

– Тогда пиши пропало – никому не будет спуску!

И стал вспоминать, как крымский царюга Девлет-Гирей своим поджогом Москвы огорчил государя до слёз – тот плакал, крестился на церкви с расплавленными, словно железные оплывшие муде, немыми колоколами и клялся в голос, что отомстит. И через год при Молодях так дал под дых собаке Гирею, что тот, как паршивый пёс от пинка, бежал до своей Тавриды с великим визгом и скулёжом, армию потеряв, конных ногаев утратив и мамулюков-наёмников лишившись! Ещё бы! Наш государь собрал тьму наймитов – алеманов, зело страшных на вид и звук, да тысяч пять казаков-пластунов, крайне злых, до крови дюже охочих, да своих стрельцов многие тысячи! И так вломил басурманам, так вломил, что у крымцев оказались перебиты все янычары и мурзы, сын Гирея зарублен, внук Гирея взят в плен на обмен, а зять Гирея пойман, на кол посажен, на тележку водружён и без возницы вслед убегавшим крымчакам запущен.

– Стойте, мол, куда вы, своего зятька забыли! Таково-то государя обижать! Никому не дано! – заключил Прошка, раскладывая бумаги для письма, радуясь обалдению наивного шуряки и думая, чем бы ещё его удивить (что было совсем не трудно из-за Ониськиной простодушной молодости). – А хочешь знать, загузаха, почему государева рать победила тьму татарскую?

Ониська ахнул: да как не знать, ведь государь – самый великий володарь?

Но Прошка с язвинкой напомнил: сожгли же татары Москву, а где был тогда великий володарь? Сбежал с царским обозом под Вологду и сидел там, казну карауля и хвост поджав.

– Нет, победа сия – гуляй-города заслуга! Знатная придумка – град-обоз, вагенбург по-немчински! – И он пером набросал на обороте листа каракули с кривыми кругами, объясняя, что гуляй-город сделан пленными немцами из толстых щитов на колёсах так искусно, что эти щиты можно везти куда угодно и двигать как хошь, скручивать змеёй или разворачивать в ряд как защиту от стрел и пуль, а самим в ответ через бойницы стрелять; всем этим хозяйством гулявый воевода верховодит, у него свои городовики и мостовики – щиты латать и за колёсами следить.

– А растянут обоз бывает на версту! Идёт на врага стеной – что ты с ним поделаешь? Один вид этого вагенбурга диких ногаев в бегство обратил: их лошадёнки на дыбки повставали – и ни в какую! Янычарь, врага не видя, сама себя от ярости рубить стала! Ополоумели басурмане, прочь кинулись! Так-то государь за Москву отомстил!

И Прошка, допив из баклаги за здравие гулявого воеводы и всего военного люда, кто от нехристей и сарацинов державу защищает, с большой неохотой взялся за писанину, завистливо поглядывая на Ониську, борзо шуршащего пером: зелёный сопленос, здоров как бычок, а тут руки ноют, ноги стонут, день работай – ночь пиши, да кому жалобу подать? Кто пожалеет? Пиши – и всё! Видать, не все братья во Христе – кто-то Христовой роднёй только прикидывается!

Роспись Людей Государевых

Вавилин Суворец, Вавулин

Осипко Григорьев, Ванеев

Третьяк, Ванеев Фуфляй,

Вантеев Безсон, Васильев Агей,

Васильев Богдан, Васильев

Брага, Васильев Василей,

Васильев Гаврило, Васильев

Гриша («Истопники сто-

ловые»), Васильев Гриша

(«Уксусники»), Васильев

Девятой, Васильев Ждан

(«Колпачники»), Васильев

Ждан («Подключники»),

Васильев Ивашко («Государевы

царевичевы стадные конюхи»),

Васильев Ивашко («Стадные

конюхи»), Васильев Илейка,

Васильев Исачко, Васильев

Истомка, Васильев Куземка,

Васильев Максимко, Васильев

Матюша, Васильев Матюшка,

Васильев Мелех, Васильев

Михайло, Васильев Ондрюшка,

Васильев Онтонко, Васильев

Петруша, Васильев Петрушка

(«Свечники восковых

свечь»), Васильев Петрушка

(«Стадные конюхи»), Васильев

Потапко, Васильев Пронка,

Васильев Серёшка, Васильев

Сидорко, Васильев Старой,

Васильев Фетко, Васильев

Филат, Васильев Фомка,

Васильев Шемела, Васильев

Шестак, Васильев Ширяй

(«Подключники»), Васильев

Ширяй («Портные мастеры»),

Васильчиков Иванец Олексеев

сын, Васильчикова Борисовы

дети – Григорей, Назарей,

Васильчикова Ондреевы дети —

Григорий, Илья, Ватутин

Замятница, Вахрамеев Образец

Семёнов сын, Вахромеев

Ивашко Михайлов сын,

Вахромеев Михайло Васильев

сын, Вахромеева Семёновы

дети – Иван, Лёва, Ведерка

Ивашко, Вельяминов Останя

Ощоров, Верещага Иван

Никитин, Верещевской Ондрей,

Верхоглядов Бощашко Юрьев,

Весяков Иван, Ветошников

Ондрюша, Висков Афонасей,

Власов Васка, Власов Ивашко,

Власов Микитка, Власов

Петруша Иванов сын, Внуков

Всячинка Васильев сын, Внуков

Ивашко Васильев, Внуков

Никифор Васильев сын, Внуков

Осипко Васильев, Воеводин

Филка, Воейков Баим Васильев

сын, Воейков Богданец Борисов

сын, Воейков Данилко, Воейков

Десятой Мамышев сын, Воейков

Звяга Тимофеев сын, Воейков

Иван Васильев сын («по 15 руб-

лёв»), Воейков Иван Васильев

сын («по 40 рублёв»), Воейков

Иванец Борисов сын, Воейков

Игнашко Звягин сын, Воейков

Матвей Васильев сын, Воейков

Митка Звягин сын…

Синодик Опальных Царя

В Матвеищеве отделано

84 человека, да у 3 человек по

руке сечено.

Григория Кафтырева, Алексея

Левашова, Севрина Баскакова,

Фёдора Казаринова, инока

Никиту Казаринова, Андрея

Баскакова муромца, Смирнова

Терентия, Василия Тетерина,

Ивана Селиванова; Григоря,

Иева, Василия, Михаила

Тетериных, да детей их

5 человек, да хозяина брата;

Осифа Тетерина, князя Данила

Сицкого, Андрея Батанова,

Ивана Пояркова Квашнина,

Никиту, Семёна Сабуровых,

Семёна Бочина. Хозю Тютина

с женою, да 5 детей, да Ивана

Колычёва, Ивана, сына его;

Ивана Трекоса, Никиту

Трофимова; Ивана Ищукова

Боухарина; князя Володимера

Курлятева, князя Фёдора

Сисеева, Григоря Сидорова,

Андрея Шеина, сына его

Григоря и брата его Алексея.

В Ивановском Большом

отделано 17 человек,

да у 14 человек по руке

отсечено.

В Ивановском Меньшом

отделано 13 человек

с Исаковского женою,

Заборовского и с человеком,

да у 7 человек по руке

отделано.

В городищи Чермневе отделано

3 человека, Тевриза, да

племянника его Якова.

В Солославле отделано

2 человека.

В Бежицком Верху отделано

Ивановых людей 65 человек,

да у 12 по руке отделано. Андрея

да Григория Дятловых, Семёна

Олябьева, Фёдора Образцова,

Ивана Меншика Ларионова,

Ивана Ларионова, князя Семёна

Засекина Батышева, князя Ивана

князя Юрьева сына Смелаго

Засекина, Петра Шерефединова,

Павла племянника Ишукова,

Елизаря Шушерина, Фёдора

Услюмова Данилова, Дмитрея,

Юрия Дементиевых, Василя

Захарова с женою да 3 сыны,

Василия Федчищова, Ивана

Болышово Пелепелицына,

Ивана Меншово – Григориевы

дети Пелепелицына, Григория

Перепечина, Андрея Боухарина.

Глава 3. Зелье алтайского мурзы

Который уже день он лежал обеспамятован – Прошка даже пару раз прикладывался к царёву запястью: тёпел ли? Тайком заглядывала охрана, глазела на исхудавшего владыку в болезни. Портомои судачили возле корыт, чего ждать. Караульные слонялись без дела, а какие-то даже уходили рыбачить на речку, отделявшую слободу от крепости, уныло сидели на каменистом берегу, обсуждая, почему эта речка называется Серая, что приключилось с царём и не погонят ли их на войну с ногайцами, шалившими у границ.

А приключилось то, что зелье алтайского мурзы утихомирило тело, лишив гнёта веса, но оставило свободными дух и слух, кои витали в тех пределах, куда нет доступа чужому глазу и чёрному сглазу, где тепло и безопасно.

Движением губ просил у Прошки пить. Тот бежал заваривать иван-чай в старом походном сбитнике. Поил, поправлял постели, укладывал поудобнее подушки, иногда по приказу ослабшего пальца подавал из ларчика кусочек ханки, тут же отправляемый в рот и запиваемый свежим сбитнем.

После нового кусочка душа умиротворялась настолько, что переставал понимать, о чём можно просить Богородицу, когда ему и так всего достаточно – и блаженства по горло, и счастья через край. Чего же ещё человеку надобно? От добра добра не ищут – зла чтоб не найти. А даже и найти! Не искупавшись во зле, не облачиться в добро, не ощутить его душистых оков!

Время от времени спускал ноги в чёботы, плёлся, опираясь на Прошку, до помойного ушата, кое-как, по капле, справлял малую нужду, сетовал, что никак не может сходить по-большому, и тащился обратно под перину, где можно беззаботно блуждать детской мыслью в кущах Коломенского, где он увидел свет. Или обниматься с вечно любимой женой Анастасией – горячей, трепетной, терпкой, нежной, временами такой страстной, словно блудные беси в неё вселились… Только с ней бы жил и жил, других баб не любя…

Сквозь дрёму больше по нюху, чем по слуху, по сладкой обвони от всяких трав узнавал приход Елисея Бомелия – тот, шаркая, покашливая, приглушённо говорил кому-то, что ныне нужно слепить десять шариков мал мала меньше и давать их по нисходящей, довести до горошины, до изюмины, до крохи малой – тогда возврат царя из сонных объятий papaver somniferum’а[41] обратно к земной жизни будет не так болезнен; если же отнять сразу, то душа царя от внезапного горя может невзначай рухнуть туда, откуда возврата нет.

Слыша шёпоты проклятого мага, хрипел высохшим ртом, чтобы Бомелий убирался к своим колбам и ядам и не базлал тут своим писклявым языком – по нему, колдуну, и так костёр плачет:

– Иди отсюда, гадина, ворожец, козоёб! Прошка, гони прочь эту елдыгу костлявую! Да и котяру заодно вышиби! Вон Мурлыжка на столе по ендове языком елозит, шебуршун!

– Какое там – котяра! Сдох лет десять назад Мурлыжка, кошачьей мяты объевшись, в саду ещё хоронили, – отвечал слуга, подтыкая перину и поправляя вышитое покрывало – подарок персидского шаха, но для вида лихо притоптывая ногой. – Брысь, брысь отсель, оторва оглоедова! Пшёл! Счас я веником! Пшшт!

Бормотал:

– Пусть убирается, колоброд, спать не даёт! А ну матушка войдёт, она зело кошек не терпит, расчихается, больна станет…

Прошка, слыша про кошку и матушку, пригорюнясь, прикрывал за собой дверь и шипел на слуг в предкелье, чтоб не шумели – государь сильно не в себе, почивать изволит. А он оставался наедине с матушкой, с её чихами и охами, играл с кошачьим хвостом и не понимал, отчего матушка плачет – ведь всё так ладно и спокойно! Ему так уютно тут, в постельке возле её ложа! Смотреть на зелёную слюду в окне и ждать, когда придут девки спрашивать, какую кашу желает царёнок – манницу или овсяницу?.. А чего государыня изволит?.. Может, пирога с тельным?.. Или горячих калачей?.. Или оладий с мёдом?..

Иногда лежал, вытянувшись донельзя, сложив по-покойницки ладони на груди и представляя себе, каково это будет, когда откроется последняя смертная дорога – мерзкая, склизкая, бурая, в золе и кровавых пятнах, с гниющими обочь трупами зверей. По ней телепается без возницы колымага о двух клячах, а он идёт за ней, хоть и не хочет идти, словно привязан без вервия. Не сбежать, не упрятаться. Крепкая сила ведёт в последний путь…

…А вот он уже на псарне, где мальчишкой часто прятался по невзгодным дням от злыдней-бояр. На псарне – крепкая, с ног сшибающая обвонь; чадят факелы, в тёплых закутах лежат щенные суки; в конурах ярятся кобели; гавкает молодняк из общего загона; где-то гремят вёдрами кормщики, а два псаря на дубовой колоде рубят чёрным щенкам-мордашам уши и хвосты.

Вначале псари не замечали, кто это к ним таскается, потом стали косо перешёптываться при его приходе (бояре запретили приваживать сироту царевича), затем слепилась драка с одним наглым псаришкой – тот попытался сорвать с царевича золотой крестик, получил за это свинчаткой по пальцам, поднял дикий ор, набежали взрослые, погнались, камни кидали в спину, но он, Иван, успел скрыться и больше на псарню не ходил, месть затаив. А когда начали с Малютой, Клопом, покойным Тишатой и другими буслаями озоровать по-серьёзному, то и на псарню наведались: псарей избили цепями до неузнаваемости, а псаришке, кто камни кидал, на одной руке все пальцы по одному поотрубали – пусть все знают, каково будет тем, кто будущему царю боль причинять вздумает! Сиди теперь в куте да пестуй муде беспалой лапой, лопух безродный!

А когда подрос – к дворовым девкам повадился. Те его привечали за высокий рост, чёрные глаза и толстый мехирь и прикармливали, когда он, вечно голодный, к ним являлся. И смеялись, и щекотали, и давали сиськи тугие трогать, и иное меж лядвей показывали, шутя прибаутками: «Вот мои вкусняшки – ляжки да голяшки! Поищи-ка, дружка, чего найдёшь – полушка!» А он – что? Он и рад: заберётся к ним и давай какую-нибудь молодку в углах тискать и лапать и елдан куда ни попадя ховать – до бурного испускания похоти.

Да, девки-то уж точно знали, что он царёв сын. А одна, загузаха задастая, Алёнка, даже понести от него вознамерилась, для чего уводила в дальний чулан то шитьё принести, то готовое унести, там быстро и молча задирала испод, ложилась навзничь на мешки с тряпьём и его прямо-таки силой на себя натягивала, чтобы он в неё сверху поглубже вонзался и семя понадёжнее и подалее вливал… Думала, дура, таким образом великой княгиней стать и царство обрести! Ну и обрела. Только не земное, а небесное. А что было делать? «Я на сносях, от тебя дитёночек будет». Как сказала – так и подписала себе приговор. Исполнить взялся дружок Гришаня Скуратов, которого потом Малютой прозвали, и вовсе не за малый рост, а за то, что в казематах только и слышал от пытомых: «Молю тя… Молю тя…»

Этот Малюта – Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, крестовый брат, был родом из Калуги. В юности приходил с обозами на Москву, где случайно, после драки москвичей с пришлыми калужанами, сдружился с молодым царевичем, а позже вместе с братьями Третьяком и Нежданом был вписан задним числом в Дворовую тетрадь. О том, что у царя с Малютой давнее знакомство, мало кто знал (а кто знал – того уже нет в живых, царство им небесное, а кому и бесное!).

Ох и крутили они тогда дела, грань между злом и добром на прочность проверяя – накажет Бог или нет? Можно или нельзя? Грех сие или так, мелочь, на исповеди снять можно? Пока вот Бог милует: он тут, в постелях, живой лежит, Клоп (ныне князь Мошнин) при Разбойной избе в сыскных начальных дьяках состоит, все увёртки и уловки разбойничьи с детства назубок зная. Малюта, правда, геройски пал при взятии замка Виттенштейн, но был отомщён: жителей замка перебили, коменданта Ханса Боя с другими шведами и немцами привязали к кольям и зажарили до смерти. А вдова Малюты Марья вместе с единым пособием в четыреста рублей удостоилась получить пожизненную обеспеку, чего ещё никогда на Руси не было. Но зачем деньги, если нет рядом Малюты?

Чего только раньше с Малютой не творили! Учились ножи бросать в живых людей – привязывали к дереву и кидали так, что только кровавые ошмётки в разные стороны летели. Ещё спорили – попаду в глаз? в лоб? в сердце? Бывало, что и в мёртвого ещё продолжали кидать, пока от трупца одно алое сочиво не оставалось. Или загоняли людей в баню, под неё клали порохи и взрывали – и покойники летали по небу как птицы. Или запирали пленных татар в овечьих загонах, а сами на конях охоту на них, как на кабанов, устраивали, стрелами разя и копьями протыкая. Или учились стрелять из лука по привязанным к столбам жертвам – пускали стрелы до тех пор, пока мёртвое тело не начинало напоминать игольчатого ежа.

А ещё было: как-то с Малютой и Клопом не поленились выкрасть четырёх косолапых в медвежатном селе Логовищи, где звери недвижно сидели в тесных, не повернуться, клетях (чтоб сподручнее было у них из печени по берёзовым стокам лекарственную желчь выкачивать), отчего зело злы и бодливы были. Перетащили клетки на телеги, рогожей накрыли, всякой дрянью закидали и в Москву отвезли, а там в базарный день в толпе на торговой площади клетки тайком открыли и отбежали. Медведи кинулись на людей. Поднялся ор и грай, все бросились врассыпную, а они кружились в толпе и кастетами на ходу, в толкотне, людей незаметными ударами ухайдакивали насмерть.

…Иногда полошился, вскакивал в постелях, озирался:

– Эй, кто там! Прошка, ерпыль поганый! Где люди? Куда все? Рынды? Где Федька Шишмарь?

– В Польшу услан, соглядатайствовать… Скоро прибудет, невидаль…

– А Родя? Биркин?

– По княжествам ездит, вынюхивает… Явится на неделе…

– Нагие где? Афанасий?

– Все на местах, свою работу справляют, как тобой велено…

– Ну, хорошо, – успокаивался, опрокидываясь обратно. – Подай водицы кислой со льдом!

…«А тут что такое? Какое такое это?» – стал с тревогой вглядываться в угол, где копошилось что-то тёмное и гадкое, гладкое, блестящее… И псиной мокрой как будто понесло… Да это та чёрная собака – первая из тварей, им убитых, – что была сброшена с башни. Вот она. Жива? Зачем явилась, убогая?

Слабо позвал её без имени, мыслью: «Сюда! Поди сюда!» – и собака боязливым ползком подобралась к постелям. Подала зубами малый колоколец.

Взял его. Знатная работа! Цвета золотого, а по ребру что-то витиеватое набито. Дёрнул, чтобы звук услышать, – вдруг от звона из-под стен начала выползать мелкая нечисть, змеи, жабы. Вот пол кишмя кишит: шевелятся, шипят, слюна аж до постелей долетает. И на стене стала проглядывать чья-то бездонная харя – хмурится, жмурится, мерными вздыбами идёт. А чёрная собака передними лапами на постель влезла, пасть раскрыла, а оттуда неземным смрадом понесло.

…И не пасть это собачья вовсе, а сумеречный храм! Тёмный амвон. Свечи смоляные трещат. По углам вязки летучих мышей копошатся. На иконах – звериные морды в колпаках. На амвоне – дымная чаша, из неё мохнатые скорпионы, ногастые пауки, рыбозмеи, жабокрысы, черви аршинные выползают, тянут голые шеи. Перед амвоном жирный поп в красной ризе кадит чем-то дерьмовым, а у самого по плечам зеленоватые блестящие слизни ползают, скользкие дорожки оставляя. Лицо у попа чёрно, глаза алы, изо рта дымок валит, а пальцы будто обуглены. А вот и паства по углам шебуршит. Какие-то уроды с себя носы, уши и губы обрывают и в ржавое ведро кидают. И полное ведро это идёт само собой по воздуху в руки к попу, а он туда свою морду суёт и начинает чавкать так смачно, что слизни с него опадают, на пол с гулким чмоканьем шлёпаются…

…Взмахнул колокольцем – от истошного звяканья храм тотчас исчез, а нечисть с пола стала спешно уползать под стены.

В испуге так и сидел с согнутой рукой, осматривая свои пальцы. Что это было? Или не было?

– Святый ангеле, прежде страшного твоего пришествия умоли Господа о грешном рабе твоём! Возвести конец мой, да покаюся дел своих злых! Да отрину от себе бремя греховное! – начал он спешно бормотать.

И постепенно дух его, успокоен молитвой, отошёл от бренных мук в иные пределы, где светло и морозно, как небо в тот день, когда он был венчан на царство и весь мир поклонился ему…

О, то был лучший день жизни: январский, морозный, колюче-бодрый, ясный. Колокола разрывались от радостного переливчатого перезвона. Над куполами метались стаи ошалелых птиц. Гомонили толпы в новых одеждах, с детьми и слугами. А в Успенском соборе на семнадцатилетнего Ивана возлагались бармы и шапка Мономаха, утверждая его власть над державой предков. И он, сидя на троне, с захваченным духом думал о том, что его власть – от Бога, и всё, что он будет отныне делать, будет делать не он, а через него – Всевышний: захочет Он карать или миловать, отнимать или одарять – его руками будет сотворяться. Он, Иван, отныне – не человек, а длань Господня, Божий выполняла! Так думал тогда в просветлении, хоть и мучаясь от жара, дыма свечей, тьмочисленной толпы, ёрзая задом по неудобному трону и не в силах пошевелить ногами в новых жмучих сапожках, кои то ли по глупости, то ли по умыслу напялил на него постельничий (ибо не все – ой, не все! – были рады видеть его на престоле!).

Временами стал приходить в себя – Прошка делал, как было велено Бомелием: уменьшал катышки ханки, поил урдой[42], усаживал повыше, подкладывал под исхудавшую спину – позвонки наперечёт – подушки и мутаки, растирал ступни и кисти.

В одну из прорех в сонном блаженстве наяву увидел жену Анюшу. Тоже исхудалая и несчастная, она не решалась подойти к постелям, от двери стала плаксиво гундосить, что он их совсем забросил, что много чего надо по семье, что доченьке Евдоксии совсем худо: и так бездвижна, теперь умолкла вовсе, губами шевелит – а слова изо рта не вылазят, один хрип да шип.

Морщился, вздыхал, прятал глаза, зная, что немощь дочери – его вина: как-то, раздражённый её плачем, в гневном порыве гаркнул: «Чтоб тебя черти взяли!» – дочь в испуге заикнулась раз – и стихла, да так с тех пор и лежит недвижным пластом и под себя ходит. А ныне вот онемела…

Слабо взмолился:

– Не реви. Не рви душу, Анюша. Болен – видишь? Как встану – отправлюсь по монастырям. Отвезу дары, отслужу молебны о здравии. Выпишу из Англии новых докторов. Что ещё в моих слабых силах? На всё воля Божия. Иди сей час, оставь меня, я не в себе, телом болен и душою чахл. Сам мучаюсь, как в треисподней[43]!

Но жена не уходила, начала о сыне, царевиче Иване, гнусавить, утирая слёзы, – скверно, мол, у него: пьёт что ни попадя, буйствует на своей половине, жену новую начал поколачивать почём зря, а всё из-за того, что от безмерного пития маловолен по мужской части стал, о чём недавно Бомелию жалился и о чём Бомелий, дав ему какого-то пойла, ей тотчас же и сообщил.

Гневно завозился в постелях:

– Да как он, щенок, смеет на жену руку поднимать?! Свои слабины на других срывать! Маловолен! Да я ему! Посох подайте! – Но Прошка с Ониськой уложили его обратно, а жена поспешила сгинуть, чтобы не попасть под скорую руку, крикнув от дверей, что передаст Ивану гнев батюшки.

– Да, передай! И скажи, как от болезни оправлюсь, так с ним разбираться буду самолично! Вот сопливец, смотри на него! Только и может, что меж чужих трупов ходить и бошки им палицей проламывать, сукоедина! Дождётся у меня!

О Господи, за что Ты меня таким божедурьем наградил? Нет, скорее от них всех в затвор, в скит бежать, сбросить с себя этот мир, собрать в одиночестве свою душу в кулак! Но на кого страну оставлять? На вот этого старшего сынца Ивана, слабого пьянца? Если на бабу сил нет – то как державу поять будет? На младшего Феодора? Тоже не ахти – постник и молчальник, бессловесен как собака, душой слабоват и рыхловат, головой малоумен – как ему такой державой, как беспокойная Русь, владеть, где даже самая грозная длань бессильна? Нет, Феодор-блаженник более для кельи, чем для власти, рождён…

Ах, если бы Дмитрия, первенца, проклятая доилица не утопила при погрузке на корабль, из рук упустив! Если бы Василий не помер во младенчестве от корчей – то ли иголку проглотил, то ли скипидару напился, так и не узнали, отчего преставился. Вот они могли бы править. А эти?..

Дочерь на престол возводить? Невиданное дело будет! Да и кого? Две после рождения Богу души вернули. Третья жива, ни рыба ни мясо. Вот как будто взрослая девка, а всё в куклы играется, умом малость граблена, от людей подальше в Коломенском содержится. А младшая, Евдоксия, лежмя лежит. Вот оно, где грехи наши боком вылезают! Эдакое ли потомство должно быть у Рюриковичей? У князя Владимира пятнадцать детей было, у Всеволода Большое Гнездо – двенадцать, у Мономаха – четырнадцать, а у меня что?…

О Господи! В какой зазор влезть? Куда скрыться? Почему язык мой так невыдержан, что и дочь, мала и безгрешна, через это страдать и хизнуть должна? Мыслимо ли: собственное чадо в лапы нечистой силе посылать – «чтоб тебя черти взяли»?! Вот и взяли Евдоксию, и полонили, и обездвижили, назад не отдают. Или такой выкуп запросят, что невмочь будет платить!

И чего он только ни делал, чтобы умилостивить Создателя! Возле дочери и Евангелие читал, и пел тихим голосом, и ручки-ножки растирал, и куклы-обереги дарил, и на пальцы тряпичных Петрушек и Емель насаживал, киятры показывая и ища хотя бы улыбки от дочери – и ничего не находя, всё тщетно! Глаза ребёнка смотрели сурово, а тельце было недвижно.

«Сатана, царь мрака! К тебе взываю – меня возьми, а дочь отдай! Зачем тебе она? Что тебе пользы от её невинной души? Отпусти её!»

Не успел про то подумать, как вдруг испустил газы – да с таким оглушительным треском, что Прошка присел от неожиданности, бормотнув:

– Во! Выздоравливает, слава те, Господи!

Стал смущённо оглядываться, как бы спросонья. Мысли, лишённые полёта ханки, были пока вялы, квёлы, снулы, шевелились с натугой, то замирая, как в столбняке, то вылезая из мозговых нор и расселин, куцые и сходные с осенними мухами в морозном бору.

Попросил манницу с сахарком и пряничка медового.

Прошка, принеся еду, сообщил, что явился слесарь-немчин Шлосер, чего-то про осетрюгу лопочет:

– То ли зверюге худо, то ли ему – не понять его загогулин…

– Пусть ждёт, я ем, – приказал и начал медленно черпать ложкой сладкую кашную жижу, вяло думая, что надо Шлосеру и что могло случиться с осетром, жившим в садке в зверинце.

Да, если бы не Ортвин Шлосер, не было бы в Александровке ни зверинца-тиргартена, ни книгопечатни, ни водовода, по коему вода в мыльни поступает, ни школы пения, где немцу было вменено инструменты настраивать, смазывать и протирать, ни пекарни, куда он хитрую печь наладил, где уйму калачей, саек и баранок зараз выпекать можно… А кто повсюду тайных глазков понаделал, чтобы можно было подслушивать и подсматривать за слугами и охраной? А кто бабушки Софьюшки книжную казну, либерею, спрятал, да так ретиво, что ныне не всегда и ходов к ней найти? А кому подходы к казне на Соловках минировать доверено? А кто кастет с алмазами сделал, так хитро камни в железо усадив, что от удара по морде одни кровавые дребезги летят и любого одним махом до смерти растворожить можно? (С детства любил такие игрушки: у него когда-то была нагайка из китайского шёлка со вшитыми рубинами, золочёный дручок, хитрый выкидной нож.)

Из балтийских немцев, бывший наёмник-канонир у ливонцев, Шлосер много лет назад был пленён у Озерищ и всей своей простой душой отдался царю, служит верой-правдой и в самых трудных делах помощник и советчик: ведь своего в Московии мало, всё у фрягов-брадобритцев закупать или выкрадывать приходится, тут Шлосер и помогает разобраться, какой рычаг куда вставить, какая трубка зачем нужна да где каких наболтов не хватает.

Если бы не Шлосер – никогда бы Иванке Фёдорову свою печатню не собрать. Печатный станок царёвы шпионы тайно из типографии германского города Майнц выкрали, разобрали и по малым частюлям, под разным товаром, на Москву отправили, а вот собрать на месте никто не смог – воеводы и бояре сидели, смотрели как бараны на новые ворота, чесали в затылках, вздыхали, судили-рядили, пока Шлосер не свинтил воедино печатное чудо, «друк-машине», и не объяснил, как оно трудится. Помог отлить славянские литеры, кои уже потом Иванка Фёдоров с Петром Мстиславцем успешно в строки набирали, покуда подлые писчие дьяки, осерчав, что их переписное дело через печатню гибнет, не сожгли всю мастерскую со станком и готовыми книгами, а сам Фёдоров туда сбёг, куда и остальные, – в Литву, будь она неладна! Теперь там книги шлёпает и его, царя, прилюдно проклинает, хотя царь при чём? Разве он станок пожёг? Он, наоборот, тех монахов иродомордых за самоуправство перевешал – что ещё в его силах было?

А кто, как не Шлосер, соорудил из дуба и железа гигантский садок для огромного осетра пудов в десять, что запутался в сетях возле Астрахани и был отправлен в особом возке живьём на Москву, куда издавна свозили со всех земель разных диковинных чудищ вроде собаки с копытами, бородатой бабы в жёсткой шерсти, четырёхногого мальчика с обезьяньим хвостом, телка-двуголовца и других уродов. Раз даже сдвоенных в бедре младенцев приволокли, да Малюта, недолго думая, рассёк их саблей надвое, отчего те, прожив пару дней, померли.

Из Москвы в Александровку осётр был перевезён на замысловатом поло́ке[44] с водой (сделан тем же Шлосером с таким замахом, чтобы позже в нём можно было чудище по городам возить и на торжках простому люду за деньги показывать). В тиргартене осётр был пущен в огромный дубовый садок, где и пребывал в неге и довольстве.

Зверь-рыбу осетра величали Дремлюгой и кормили плотвой, червями, улитками. От жранья и бездвижья он разжирел так, что не мог уже плавать: лежал на брюхе и лениво шевелил узорными плавниками или надувал игольчатую щетину на хребте. А жабры имел толстые, выпуклые, округлые, словно налитые жиром щёки бояр Кормового приказа. Под садок был хитро подведён трубный подогрев, дабы осётр не помёрз на зимних холодах.

Иногда приходил к Дремлюге, тыкал в него посохом, осётр лениво делал хвостом полукруги, кланяясь на свой манер. «На мою свадьбу прямо в этом садке тебя и сварим!» – забавлялся ласково, щекоча посохом плавники и дотягиваясь до жабр, а люди вокруг не знали, шутить ли царь изволил или задумал ещё раз жениться (в шестой, кажись, али в седьмой раз, народ со счёта сбился, хотя, конечно, на всё его царская – а значит, и Божья – воля!).

Лет пять назад, в разгар опришни, когда в Александровке жило целое войско, с Волги доставили столетнего сома-альбиноса. Шлосер соорудил для него другой садок, а Малюта решил прикармливать отрубленными пальцами, носами и ушами, за что сом получил кличку Обжора. Ещё Малюта заставлял Шлосера соорудить над садком крюк, чтоб на него можно было вешать пытаемых и ноги их в пасть вечно голодному Обжоре опускать – пусть чудище их объедает своими острыми и частыми зубками! Но царица упросила этого не делать, и сом продолжал жрать что попало, от рыб и мышей до пауков и тараканов, и мелкой кошачьей падалью не брезгуя, кою украдкой подкидывали в садок подвыпившие стрельцы.

– Прошка! Зови немчина!

Вот появился Ортвин Шлосер в ботфортах, одет в особое платье со множеством прорезей, куда инструмент удобно прятать. Лица круглого, белого, безбородого, волосы коротко стрижены. Без долгих предисловий начал:

– Мой цар, над-до про осет-трин каварить… У осет-трин понос-са был-ла, какой-то гнил-лой мыш-ша кушаль, целы день калит-тся…

– Что, понос? Утробу смыло? Ну и что? Пусть себе серит, жалко тебе?

Шлосер всколыхнулся:

– Как, мой цар? Она будет умир-рать… Она чисты фиш, она заубер вассер[45] нужно… Я пять разоф менял, опять гриазны… Вассер шмучиг, гриазны…

– А от меня чего надобно? – не понял.

– Дфа мушик надо вас-сер носит-ть… И нофы садок надо, в стары садок дырк фелики есть, вассер тих-тих каплется, огню тушит, осет-трин замёрзла… Надо нов-ви садка делать. Над-да шелеза, кламмер[46], уголоки, дуб для унтерзаца[47], разный вешшь. Осетра – риба зер чист и умны, когд-да свой им-мени слыш-шит – жабра шурш-шит и глаз шурит. Ему зер заубер вассер над-до… А где вассер брать? Дай два мушика, вассер таскать!.. Осетра пять разоф понос-са делаль – я пять разоф вассер мениал…

Пошарил под подушками, кинул ему мелкий золотой:

– На тебе за труды. Посчитай, сколько дерева и чего ещё надо, отпишу в Приказ… И мужиков дам из слободы…

Немец попытался поймать царёву руку для поцелуя, но тот схватил его за шершавые грубые пальцы:

– Это твоя длань достойна похвалы, ты мастер на все руки…

– О майн готт, что ты говор-риш, мой фелики цар-р! Ты полмир хоз-зяин, а я свой малы мышелофка сижусь…

Затем Шлосер сообщил, что пёс Морозко печален стал, прутья в клетке грызёт и целый день злое «мастурбирен» делает, чуть псиный срам сам себе не откусил.

– И ты бы Дуньку Кулакову гонял, посади тебя в клеть… Сидел бы в куте и мочалил муде! Да ты, поди, это хорошо умеешь, а? – засмеялся, вспомнив, что Шлосер – бобыль и байбак, ни с кем не якшается, рядом с ним баб замечено не было. Подумав, добавил: – Ему надо суку, самчиху… Но какую? Простые пёсицы ему не подойдут – порвёт их, зело велик.

Дело было в том, что рядом с сомом стояла клетка, где сидел подарок маньчжурского мандарина – собаколев-мастиф, помесь пустынных львов и горных псов, которые ещё с Буддой по земле ходили, наводя страх на людей и зверей. Страшного красношёрстого Морозко ростом с телёнка и гривой, как у взрослого льва, боялись все, кроме Шлосера, который кормил его, чесал густейшую рыжую шерсть, от чего Морозко урчал, заставляя тигра Раджу отзываться с другого конца тиргартена утробными рыками. Покойный Малюта не раз предлагал стравить для потехи тигра и пса, но жаль было – ведь погубят друг друга клыками и когтями!

Тигр Раджа, забранный тигрёнком из ханского дворца в Казани, жил в Александровке в кованой клетке, где ему при опришне время от времени подбрасывали жертву, с коей он какое-то время играл в смертные игры, а потом пожирал живьём – потроха уже тянулись в тигриную пасть, а человек, всё ещё жив, молил о пощаде, обезумев от боли и не понимая, что это конец.

Ну да теперь всё в прошлом: опришня закрыта и запечатана, земщине отнятое возвратом идёт, а верховоды чёрного братства, на царёвы указы плевавшие и по своей воле волости грабившие, на колах да в петлях жизни свои оставили, упокой Господи (или сатана) их души! Да и зарок дал он Богу, что больше никого пальцем не тронет, на смерть не пошлёт, греха на душу не возьмёт, что никогда не будет стоять над Александровкой – да что там, над всей Московией! – трупная обвонь и людской стон.

– Кде так-кой сам-мка для Морозк-ко есть? Кде взятем так-кой?

– Жаль, ты мне раньше не сказал – у меня алтайский хан гостит, он для меня звёзды с неба достанет, не то что собакольвицу… Ему поручу.

Помявшись, Шлосер сказал дальше, что надо из Фрягии части для башенных часов выписать – стрелки на часах Распятской церкви заржавели, и два главных маховика истёрлись, и на шестернях проплешины появились, а замены нету.

– Сам не можешь сделать?

– Нет, друг-гой металль надо, у нас нет-ту…

Ну да, старая песня: чего не хватишься – ничего-то у нас нету! Всё в Неметчине закупать! И почему это так? Ведь и мастеров выписывали, и дома им давали, и прокорма на них не жалели, и всего вдоволь они получали – ан нет, всё равно бегут, неблагодарные, обратно – кто в Польшу, кто в Швецию, кто в Ливонию, кто в Голландию. А фряги ничего – ни чертежей, ни частей – в Московию не дают, чтобы Московия у них только всё готовое втридорога покупала. Закупай – или воруй, как с печатным станком!

Помнится, давно, когда с Сильвестром и Алёшкой Адашевым в связке был, поручил саксонцу Шлитте привезти ремесленников, художников, лекарей, аптекарей, механиков, пушкарей, печатников, языкознатцев, зодчих и разных других розмыслов, чтобы всё это на Руси на ноги поставить. А чем дело кончилось? После протестов проклятой Ливонии сенат ганзейского Любека арестовал Шлитте и его людей и не пустил их в Московию, да ещё и злой указ издал: никого из мастеров в Московию не посылать, чтобы её обуздать, в невежестве держать и только готовые товары туда продавать, да и те только, кои нам самим уже не нужны, перестарели: «Нам – новое, а в Московию – старое! Мы без их шкурок и мёда проживём, а они без нас – никак!»

Вспомнив тот конфуз, напрямую с раздражением, словно это Шлосер клепал запреты, спросил у слесаря, почему его сородичи-фряги заговоры плетут и не хотят помогать Московии на ноги встать? Разве это им не выгодно? Или как?

Честный немец, сделав печальные глаза, объяснил, что заговоры происходят оттого, что Московия не хочет латинскую веру принять и папе поклониться, поэтому фрягам выгодно всё, что помогает погрузить Московию во тьму и хаос, лишить её корней знаний и семян наук, обречь на кабальное прозябание. Другое – это то, что не доверяют во Фрягии славянам, а особенно московитам, говоря: «Дай московским тартарам цеха по металлу, научи строить пакгаузы и верфи, обучи литью и всякому ремеслу – потом хлопот не оберёшься! Московиты наделают себе оружия, пушек, мушкетов, нахлынут ордой и твоими же науками тебя и прихлопнут, благо народу в Московии много, есть кого на смертные битвы посылать!»

Озлился, мрачновато поиграл чётками:

– Ну да, заговоры – что же ещё? Жертвенному барану в рот ещё и соли насыпать, прежде чем глотку перерезать! Ничего, я вам соль-то эту верну сторицей! По уши в соль закопаю – посмотрим, каково-то вам будет солоно! Дождутся они у меня, потом жалеть будут – да поздно: с варвара какой спрос? – Кинул Шлосеру ещё пару алтын с обещанием, что напишет послу, чтобы тот стрелки эти треклятые прислал; видя, что Шлосер, сунув монеты в прорезь, нерешительно топчется и скребёт в затылке, спросил: – Чего ещё выроешь из своей черепухи?

– Эт-то… Пом-мнишь, фелики цар, два маленьки цыплята, сынк-ка павлинки пропал-ла?

Нахмурился. Птенцы павы? Павчата? Как не помнить! Всем двором искали, не нашли, а до этого нарадоваться не могли, когда у павлиньей пары, присланной мелким ханом с юга, народились цыплята: росли и глаз ласкали, даже дочь Евдоксия улыбалась, на них глядючи, когда её в тиргартен выносили. Подросли. И вдруг недавно два курчонка пропали, как сквозь землю провалились.

– Что, нашлись? А то павлин скорбен был, ночами кричал…

Шлосер заторопился подтвердить:

– Да-да, фатер-пфау[48] так кричаль, свой цып-плёнки искаль… И муттер-пфау плакиваль, и яйцы ногам в разны сторон кидаль… Вот, я узнал: эти цыплёнки унзер золдат Мишка Моклок себе на обед кушаль… Пьян быль, взяль и жариль и кушаль…

– Что? Мишка? Моклоков? Как? Ощипал, сожрал? Эй, кто там! Васка! – Вздыбился на постелях и крикнул заглянувшему стрельцу, чтоб Мишке Моклокову всыпать три дюжины батогов, но, когда дверь закрылась, опять позвал, уже тише: – Васка! Васка! Стой! Три дюжины – многовато, негоже за птицу человека казнить… Влепи ему дюжину горячих, и пусть отныдь клетку с павами каждый божий день метёт. Таково-то будет ему, бездушнику, царских птиц хитить! А ты, Шлосер, молодец! Хорошо за моим добром смотришь, даром что немчин! Вот тебе и помощник нашёлся, Мишка Моклок! Он и стрельцом не особо ретивым был, не жаль… Держи, – кинул ещё монету, – с тем поделись, кто тебе про это сказывал, – пусть и ему выгода за ретивость и преданство будет… А кто это был? Кто тебе про Мишку рассказал?

Шлосер сделал удивлённое лицо:

– Как кто? Сам Мишк-ка сказаль… Кому монет-т давать?

Усмехнулся:

– А… Ну-ну… Я же говорю – осёл на двух копытах твой Моклоков! Гадость сделал – и сам же о ней и раззвонил, как же не петый дурень? Монету себе оставь, пригодится! И всё, что услышишь, мне доноси! Понял? Сразу ко мне беги! Ну, иди теперь! И сапоги-то эти дурацкие поляцкие сними, стрельцов не дразни… А то, не ровён час, и пульнуть могут по старой привыке! Иль ты тоже сбежать задумал? А? А ну говори! – Вдруг вперился в Шлосера косо, по-птичьи, правым глазом (коий был явно крупнее левого), отчего у немца внутри всё потемнело: всем известно, что царь просто так ничего не говорит…

– О найн, найн! Майн готт! Найн! Нет! – попятился Шлосер и, ткнувшись спиной о дверь, застыл как чурбан, нащупывая рукой задвижку и не отрывая взгляда от царя.

А тот, обхватив голову рукой, растерянно и скорбно произнёс:

– Странно сие… Странно зело… Странны такие их повадки… Почему не хотят фряги со мной в мире жить? Ведь от меня больше пользы будет, если со мной по-доброму, а не так, по-собачьи… И что я – чужой для них? Да я – один из них! В моём роду, куда ни глянь, – одни цари и базилевсы, хоть через Рюриково колено, хоть через Цезаря, хоть через Палеологов…

– О, я, я, Палеолог, бабуленка Софьяшка, либерей, бибилиоте́к… – благоговейно возвёл глаза Шлосер, радуясь, что царь ушёл мыслями от его мнимой измены, на что тот досадливо отмахнулся чётками, стащил с голого черепа скуфейку и отёр ею лицо.

– Да не только! Знаешь ли ты, что я к Палеологам ещё и другим боком прилегаю? Не только через бабушку Софьюшку, мать моего отца Василия, – её я не видел, она до моего рождения умерла, но и через другую бабушку, баку[49] Аку, мать моей матери Елены. Бака Ака меня растила, кормила-поила, когда вся моя родня упокоилась… Она мне и любимую Анастасию в жёны нашла… Я баку Аку больше всех люблю… – И поведал, что эта бака Ака, сербская княжна Анна Якшич, происходит из славного рода Якшичей, породнённого с родом сербских королей Бранковичей, а те в свою очередь – в близком сродстве с Палеологами. – Так выходит, что я и с другой стороны к Палеологам примыкаю!

– Унд во ист етцт[50] эта Ака? Умирал-л?

Твёрдо ответил:

– А как же? На земле никто не останется! Усопла! – повторил и, решив правдой загладить ложь, сообщил, понизив голос: – А главное – эта бака Ака была в сродстве с самим Владом Цепешом Дракулом через его сына Михню!

Шлосер зацокал языком, сделал вежливые удивлённые глаза:

– Тот Дракул-л много люд-ди на кол посажив-вал… кровь пил… Да? – хотя не раз слышал и о баке Аке, и о её родстве с Владом Колосажателем.

Отмахнулся:

– Глупотворство! Никакой крови он не пил! Цепеш был великим человеком! От одного его имени турки калились от страха… А Дракулом прозван, потому что его отец состоял в ордене Дракона, по-ихнему Дракула… На кол сажал – это да, было, любил. Но кого сажал? Врагов, турок! При нём чалматые собаки на Балканы нос не казали, а у меня вон Москву сожгли… Я бы их тоже всех на колы попересажал, попадись они мне! Нет, Дракул был хитёр и смел, малыми силами всегда побеждал!

И рассказал, что всё это колосажание началось с того, что Влад с братом были взяты в юном возрасте к туркскому султану в заложники, чтобы их отца, валашского князя, усмирить. Да не просто взяты, а прямо в детский харем сунуты, где их драли в задний оход почём зря так борзо, что у бедных братьев в гузнах от многих содомских соитий старая кожа стиралась, а новая капустой нарастала. А когда Влад хитростью оттуда вырвался, то поклялся, что всякий турок, встреченный им, будет посажен на кол, что исправно и делал до смерти…

Далее Шлосер, простодушно хлопая глазами – чего только великий царь не знает! – услышал, что первое колосажание произошло с отрядом в три тысячи турок: Дракул подстерёг их в засаде, пленил и рассажал на колы прямо на дороге, где они были пойманы, сохранив их строй: мурзы и муллы сидели впереди на самых высоких – и самых мучительных – колах. Когда туркские лазутчики в поисках пропавшего отряда попали на эту дорогу, то в ужасе кинулись прочь, а султан, услышав эту весть, пришибленно прошептал: «Невозможно отобрать страну у мужа, способного на такие деяния!» – дал команду на отступление и после этого долго не решался домогаться владений князя Влада Казыклы[51].

И был сделан вывод:

– Турки только силу уважают! Чем злее, сильнее и жесточе с ними – тем они лучше понимают! Да и не только они! – с чем Шлосер и был отпущен.

Угрюмо завернувшись в покрывало, стал впадать в нехорошие грёзы. Видел фрягов-иноземцев: вот они, за казнями наблюдая и в ладоши хлопая, меж собой ухмыльно переглядываются, разодетые в цветные шелка, словно вечный праздник у них. Взирают свысока на его народ, как на скот…

Вспомнилось письмо от фряга Юхана, нового королишки шведского, что брата своего удавил, сестру в башне извёл, а её дочерей, своих племяшек, обесчестив, к себе в покои поместил. И даже мать, свою родительницу, в проруби якобы случайно утопил, узнав, что она в другой раз беременна, – чтоб соперника на престол в нерождённом виде уничтожить! Вот каков мерзавец прощелыжный! А отец его и дядья саморучно баркасы с рыбой разгружали – пристало ли это королям? А бабка его, прелюбодеица, в зазорном доме сводней была. Вот какие теперь короли пошли – баркасы разгружают и блудням ноги моют, смехота одна! Кубышки, полные сранья, и больше никто они!

Но каков дерзец этот Юханка подлый! Чего захотел, студень! Кто ты есть, выскочка, собачий сын, рыболов, куроцап, простолюд? Ты кто мне – брат, сват? И ты, самозванец, пёс и скалдырник, просишь, чтоб царь с тобой прямым ходом сносился, грамотами обмениваясь? Не бывать этому, пока я жив!

Распалялся мыслями до дрожи телесной. И почему-то всё время тянуло чесаться – тело так и зудит, словно по нему гниды ползают, хотя сего дня уже два раза относили в мыленку, сажали в бочку с душистой водой, где он, не открывая глаз, сладостно чухался сам, а куда не доставали руки, чесали уже слуги: Прошка драл спину, а Ониська расчёсывал ступни, иногда в благоговении украдкой целуя суставчатые пальцы – ведь если даже навоз царёвой лошади целебен, то чего уж тут о целовании рук и ног говорить?

Но что-то особо сильно чешется муде. Оно и раньше мучило, но теперь стало свербить невыносимо – рвал его ногтями, даже ложкой пытался ковырять.

Откинул перину, задрал ночнуху, начал чесать елдан – и вдруг вычесал на свет божий прыщ с копейку-московку: язва сидела на елдане, прямо на самой плюшке[52], была плотна на ощуп и перламутрена на вид, но сколь её ни дави – не лопалась и гноя не испускала. А вкруг этой набухлой язвины кружевным воротом притаилась цепочка мелких гнойничков, из коих точилась светлая мокрядь.

С животным ужасом, с опаданием сердечным вперился во вставший елдан, у коего словно щёку раздуло на одну сторону. «Господи, помилуй меня от новой напасти! Что это? Что за кара новая взвергнулась на мои плечи? За что мне, присмирелому, ко злу снулому, такое?»

И раньше там, в мудях, возникало разное: и лёгкий гноишко сквознячком попрыскивал по утрам, и рези бывали при сцании (травами сняла одна ведунья), и мелкая насекомая гадь случалась (сбритьём волос и примочками вылечили), и иная слабостная хворь нападала, а в юных годах так вообще чуть не окочурился.

Тогда их шайка решила вспороть брюхо кобыле на сносях, чтоб поглядеть, каков там жеребёнок: Малюта спорил, что уже жив и побежит, а Клоп думал, что нет. Но чтоб вспороть брюхо, кобылку надо привязать. В этой кутерьме и было влеплено ему копытом в пах, с коих пор елдан болеть и противно пахнуть начал, по утрам белую накипь из себя выкапливая. Надо было к знахарке идти. Бабка Глафира ощупала муде, посмотрела накипь на просвет, после чего дала красный порошок, велев его в цветочном взваре разводить и этим елдан полоскать, а потом этот взвар обязательно пить давать кому-нибудь, на кого болезнь и перейдёт, – а по-другому не избавиться никак!

А кому такое дашь пить? Кто такое пригубит? Разве что колодники? Тогда велено было слуге Фильке носить взвар в острог и по четверть копейки платить тому, кто выпьет, и следить, чтобы пили, а не на пол лили. И что? Носил якобы. А потом вдруг из окна было увидено, как Филька, царство ему небесное, воровски озираясь и деньгу за щеку спрятав, с крыльца взвар выплеснул, проваландался малость и, придя как ни в чём не бывало, соврал, что колодники-де всё выпили, «спаси Бог» сказали и ещё просили, за что и был жестоко отмутужен подсвечником.

Но бабка Глафира, узнав об этом, сильно всполошилась: если ленивый слуга всё время взвар на землю выливал, то злая болезнь теперь на всю державу переметнётся, а как же! Надо виновника наказать! Филька был согнан в скотники, где его скоро бешеный бык забодал, после чего дело пошло на поправку: дурной запах притих, а белая наледь сама собой пропала.

А теперь вот это новое наказание.

«Ну, пройдёт…» – решил, заглотнув шарик ханки, но всё ж таки велев Прошке тайно вызвать лекаря асея Ричарда Элмса, умевшего держать язык за зубами – не то что лиса Бомелий, коий наверняка разнесёт про блудни старой плутни – у государя-де язва от греховных совокуплений, горе, горе всем нам!

Вдруг вспомнился подслушанный недавно разговор Прошки с Ониськой – мол, Бомелий говорит, чтоб царёвы портки только одной портомое мыть давать… К чему бы это говорено? Неспроста! И раньше бывали прыщи, свищи и нарывы, как без них, правда, не на елдане и не такие здоровенные, как этот гнойный струп! Почему Бомелий сказал «только одной портомое давать мыть»? Просто так старая лиса ничего не говорит… Плохо!

Растревоженный, с головой, полной гудящих пчёл, приказал Ониське потащить его к помойному ушату, а на обратном пути осторожно дошаркал до двери, выглянул в щель. «Так и есть, опять припёрлись!» – недобро подумал при виде вытянутых лиц пятёрки бояр-шептунов, безмолвно сидевших вдоль стен.

У, морды собачьи, рыла свиные! Кто вас звал сюда? Тут сидят скромно, смотрят умильно, что твои серафимы, а как за порог – так рожи корчить и замыслы плести, по глазам бесстыжим прочесть можно!

Раздражённо схватил поданную Прошкой рясу:

– Чего ты мне этот бабский выношенный салоп подаёшь, чурбанча безмозглая?! Вот я тебя, шкура! – Хлестнул ею слугу, а потом швырнул на пол и начал топтать, крича: – Я вам покажу, как надо мной изгаляться! Покажу, какова я баба! Всех перевешаю как бешеных собак! Забыли, скоты, старое время? Давай ту, с тёплой подволокой!

Одевшись, ткнул дверь посохом и высунулся в щель. Бояре прямо со скамей молча сползли на колени, уткнулись лбами в пол.

– Отзыньте отсель! Челобитьё на столе оставьте… – Бояре с шорохами и охами – «живи долго и невредимо, государь», «счастлив будь, наш царь и великий князь» – сложили на столе бумаги и, попятившись, исчезли. – А ты, Арапышев, зачем притащился? – спросил у думного дьяка Разбойной избы, скромно стоявшего на коленях поодаль от других. – Что? Дел много собралось преважных? Так иди к Семиону, он теперь решатель, а у меня дел нет, кроме о душе своей бессмертной печься…

– Без тебя ничего не решаемо на Руси, – говоря это, Кузема Арапышев, румяный, видный, окладистый, с собольей шапкой в руке, ворот шубы – козырем, открыто и покорно смотрел с колен царю в глаза.

– Аха-ха… Ну, заходи, хоть и не до тебя… И фигуры расставь, в чатурку[53] сыграем. Или в тавлу[54] хочешь? Нет, давай в чатурку, она меньше от судьбы зависит… Мудрецы сказывают: кто на этом свете за чатуркой умрёт – тот на том свете вечность будет с Буддой в эту игру резаться!

– Как прикажешь, честь великая с тобой во всякие игры играть, – с наигранным воодушевлением стал мять шапку Арапышев (всем известно, что играть с царём опасно: проигрывая, он серчал, бесился, драчлив бывал и мог всякое сделать при проигрыше – ножом пырнуть, доской по башке заехать или вообще пальцы оттяпать, как у того незадачливого подьячего из Посольского приказа, умудрившегося шесть раз подряд выиграть у царя в тавлу, несмотря на кашли и безмолвные глазные предупреждения воеводы Мстиславского, при той игре случившегося, пока царь, взмокший от бешенства, не велел подьячему руку на стол положить и не полоснул кинжалом – якобы за обманство – так сильно, что пришлось два пальца на полу искать).

Вернулся в постели. Арапышев, осторожно войдя следом, без стука и звяка уложил на пол посох, прикрыв рукоять шапкой, придвинул низкий мозаичный поставец к постелям и, встав на колени, начал расставлять фигуры на большой клетчатой доске.

Глядя на дьяковы холёные руки в перстнях, опять вспомнил про письмо шведского королька Юхана. Нет, но чего удумал, выпь безродная, – напрямую со мной сноситься! Много чести для холопа! Что я, ровня тебе, колупаю брыкливому? Вы, шведчане, завсегда отчиной моих отцов и дедов были – и будете, аминь, дай только зиме пройти!

Арапышев, разложив фигуры и потупив глаза, смиренно ждал, склонив белое лицо к полу и рассматривая свои руки.

Ответ на наглое письмо Юханки начал вспухать в мозгу: слова кружат, роятся, стягиваются в цепочки, катаются, словно капли по слюде. И сколько ни отмахивайся от них, спасу нет: словесная мошкара, гладоносна и кусача, жалит до тех пор, пока, вытащив из-под постелей бумагу и туркский кара-даш, чёрный грифель, не стал избавляться от слов, выбрасывая на лист тельца букв, кои оживут при чтении и будут так же жалить, терзать и грызть Юханку, как ныне жалят и кусают его мозг. Да превратится словесная саранча в камни! Да прольётся этот камнепад на голову никтошки Юханки, сокрушит и удавит его!..

Отписав кусок, немного поутих, отложил лист и, не выпуская кара-даша, цепко пробежавшись пальцами по своим фигурам, приказал:

– Делай ход, Куземка.

– Как же? У меня ить чёрные?

– Ну и что? И чёрные, бывает, вперёд белых выбегают.

– Как прикажешь, государь.

Не смея перечить, Арапышев передвинул пешку.

Какое-то время играли молча. Вид доски успокаивал его – чудилось, король ему кивает, королева подставляет резное ушко, белые ангелы-пешки ровным рядом выстроены к смертному бою, слоны готовы врубиться во врага, а ладьи, словно башни, с двух сторон охраняют королевскую рать.

Эти чатурки – подарок индийского раджи. В послании было присовокуплено, что именно этими чатурангами их бог Будда с великим змием в джунглях играл и выиграл у змия мир. И живого слона Бимбо раджа прислал в придачу. Жил слон на Москве в ангаре, за цепь к столбу прикован, на радость детям и нищим (простой люд к слону гулять ходил, по полушке за посмотр платил). А во время чумы кто-то по Москве слух пустил, что все беды и заразы – от слона и его надсмотрщика. Ну, индусёнка сожгли в бочке с маслом, а слона никак не могли убить: и в сердце пытались пикой попасть, и из луков по глазам стреляли, и здоровущие камни с тына пускали – всё впустую. Потом кто-то надоумил связки на ногах палашами перебить, отчего зверь на бок завалился, а псари, слоновьи ноги арканами связав, у полуживого зверя бивни вырубили и на царский двор снесли; там они так и валялись, пока остатки мяса не сошли и один голландский стряпчий их не купил, чтобы уволочь в Амстердам, – из них, говорят, великий мастер Ван Бомм прекрасную птицу феникс вырезал. А слоновью тушу резали всем миром и давали собакам, и нищие с калеками, говорят, этой убоиной не брезговали, хоть и заразна она была якобы… Да что там слонину – в голод и мертвечину ели! И как перед Господом отвечать, если спросит, почему такой голод в державе допустил, что народ человечины не чураться стал? И кто виновен, как не царь, что люд от голода мрёт, когда у царя в закромах сотни пудов ржи и пшена напрятано, хотя, видел Господь, это для войска и войны припасено было?

Глядя одним глазом на доску, а другим – в недописанное письмо, продолжал набрасывать в уме ответ выскочке Юханке, усмехаясь про себя словам из письма христопродавца Курбского, что он-де, Иван, пишет не как царь, а как конюх и неуч, канонов не блюдя и слова базарные вкрапляя. А как хочу – так и пишу, тебя не спрашиваю, свинья злосмрадная, каин, искариот! Тебе ли указывать, как писать, невежде, перебежчику? Да и кто вообще мне тут, на земле, указчик? Слова надо такие брать, чтоб они молотом били, а не с экивоками да приседаниями лебезили, как это ты у своих гнилых поляцев научился, перед ними на задах прислуживая на пару с другим душепродавцем – Васькой Сарыхозиным! И если ты, сума перемётная, свой злобесный лай в воздушные словеса облачаешь, в виршевых согласиях яд пряча, то я рублю тебя моим гордым словом наповал, до лядвей, до мудей, как покойный Малюта Лукьяныч с врагами делывал!

Да знаешь ли ты, аспид гнусный, отщепенец и клятвопреступник, что меня грамоте сам Мисаил Сукин обучал? Строг был, ошибку по сту раз переписывать заставлял и розгами не брезговал, но главное – учил, чтобы своим природным языком изъясняться и писать. А тем дурням, кто наш говор иноземщиной пачкать будет, – ноздри рвать и язык резать!

В гневе откинулся на подушки, с неодобрением задержал взгляд на дьяковых пальцах в перстнях:

– Кольца не жмут? В носу ещё не хватает, как у медведя! Почто припёрся? Что за пожар? Чего зенки выпучил, словно хрену объелся?

Арапышев уважливым шёпотом донёс, что дел много сгрудилось и все какие-то крюкозябрые, без государя не осилить, а на замечание: «А Семион на что?» – с жаром повторил, что без царя ничего не решаемо в державе.

– Ну, начинай! – разрешил со вздохом. – Не знаешь, с какого конца клубок дёргать? С худого, с какого ещё? Индо у вас в Разбойной избе иные концы бывают?

Арапышев, оставаясь на коленях и вытащив из-за пазухи стопку бумаг, пересмотрел их и принялся мерным ровным голосом говорить о том, что третьего дня по доносу слуги в доме чучельника Ляпуна Курьянова на Орбате («того, что медведей для Кремля шкурил, знатный мастер») было найдено три мертвяка, а сам Ляпун в диком виде, кровищей измазан, в подполе аки зверь обретался. После допроса вывернулось на свет божий, что года три назад чучельникова дочь Лада двенадцати лет от роду была выдана замуж за паренька повзрослее. Пока девка дозревала, с этим мужем-мальцом, как водится, тёща, то есть жена Ляпуна, сношалась. Ляпун знал про то, но молчал, ибо сам небезгрешен был по снохачеству. Но вот дошло до того, что дочь, эта Лада, подросла и тоже стала с мужем жить, а её мать, то бишь Ляпуна жена, стала ревновать и, за что-то придравшись, сковородой так огрела дочь по голове, что убила насмерть. Ляпун, увидев это, кинулся душить жену, а когда молодой зять пришёл ей на помощь, то Ляпун прикончил и его, и её огромным шкурным шилом, а сам в безумии в подпол уполз, где выл и скулил по-собачьи, пока слуги его оттуда не выволокли.

Нахмурился: сколько ни борись с этим птичьим грехом – ничего не помогает! А ведь даже в Судебник записали, что не дозволено тёще жить с зятем в ожидании, пока жена-малолетка подрастёт, как это в стародавние времена принято было. Ан нет! Всё равно по-старому делают, ибо всем хорошо: девка зреет без беспокойства, муж её сопливый с тёщей разным постельным премудростям обучается, а хозяину без присмотра от обрыдлой жены по молодкам всласть ходить дозволено. И все при деле! Истинно говорят: псовая болезнь – до поля, а бабья – до постелей… И вот чем кончается! До чего доводит плотская похоть! Три трупа! Теперь такого искусника-мастера наказывать надо – а кто чучелы делать будет?

Перекрестился:

– Светлая память убиенным! А судить там некого, кроме чучельника? Может, помогал ему кто? Потатчики какие есть?

Арапышев удивлённо развёл руками:

– Да долго ли – шило воткнуть? Ран на телах и не видно было – так, точки красные! А у дочери, да, сковородой череп раскроен…

Утёрся скуфейкой, перебрал чётки:

– Ты видел этого Ляпуна – лыс он аль волос на башке есть? Есть? А лишить его чести[55], а потом пусть сидит до сосков – он и так наказан, семью потеряв! Да и мастер своего ремесла! Медведей так знатно сделал! Как живые стоят! Италийский посол чуть не обделался от страха, их завидя… Да, до сосков хватит, – решил (а Арапышев сделал пометку – чучельнику сидеть в каземате, пока волосы до сосков не дорастут).

Второе дело было похуже: слухачи донесли, что два царёвых рынды[56], в кабаке сидючи, сговаривались шапку Мономахову украсть, когда царь её во время большой трапезы рядом с собой на лавку положит, дескать, один пусть словно без сил в омрак упадёт на лавку, а другой пусть шапку в суматохе схватит.

– А потом, дескать, из неё сверкательные камни выковырять и в Литву сбежать! Даже, говорят, уже пробовали, как бы эту гадость сотворить половчее, на лавку за треухом бросались…

Это насторожило. Если уж рынды, кои, ангелам-хранителям подобно, должны за спиной стоять и охранять, стали недоброе замышлять, то чего от других ждать? Не то что шапку – голову потерять недолго! Дал алебардой в суматохе по затылку – иди потом разбирай!

– А кто слышал сие? Может, выдумки, навет, награду урвать? Шапку-то эту я напяливаю раз-два в году!

Арапышев раскрыл пальцы:

– Нет, государь, стукачей двое было, оба слышали. И оба видели, как рынды какого-то пьянца, заместо царя на лавку посадив и рядом заячью драную шапку положив, приноравливались, как бы сие половчее сотворить…

– Кто эти рынды?

– Дружина Петелин и Тимоха Крюков.

Швырнул скуфейку на пол:

– Вот псы поганые! И чего я только Тимохе не надавал! И сайдак с шитьём, и шубу горностаеву под белой каёмой, и шапку с песцовым исподом! А как я Дружину одаривал! Ему и два кушака кызылбашских, и безрукавную япанчу из верблюжьей шерсти… А когда у него отец помер – так и смирную одёжу дал на похороны: шубу под чёрным атласом, сапоги сафьяновые. А они вот корону слямзить задумали! Туда же их, в каземат! Допросить, кто с ними ещё в стачке был! И бирючам громогласно объявить на площадях, за что посажены. Враз бы бошки поотрубал, да зарок не позволяет! Ничего, я это дело проясню! Да знаешь ли ты, что моя Мономахова шапка цены не имеет?

И важно поведал притихшему Арапышеву, что сия золотая шапка – дар ромейского базилевса Константина Мономаха своему внуку, киевскому князю Владимиру Мономаху, а к ромейцам она попала из Вавилона, где её нашли вблизи гробницы Трёх отроков среди прочих сокровищ царя Навуходоносора:

– Понял, куда ветви тянутся? – значительно почёсывал бороду и перечислял, что на сей шапке имеется: крест золотой гладкий, по концам его – четыре яхонта, наверху шапки – четыре изумруда, два лала в золотых гнёздах, двадцать пять зёрен гурмицких[57], под соболей подложен атлас червчатый, а влагалище деревянное, оклеено бархателью травчатою, закладки и крючки серебряные…

Третье дело было совсем уж диким: бывший опришник Тит Офонасьев, напившись вдрызг, самолично содрал живьём кожи с двух пленных татар, отдал скорняку, тот кожи обработал, продубил, бухтарму[58] дёгтем смазал, подшил подоплёку из меха, приделал кляпыши[59] – и вышел кафтан. И ходил чванился этот Офонасьев по кабакам в эдаком кафтане, где на плечах уши человечьи топорщатся, а сзади, на спине, носы плюснутые татарские торчат!

Угрюмо покачал головой:

– Да он, видать, не в себе… Очумел, что ли? Умом тронутый дурачок – кто ещё такое содеять может? С глузда съехал народишко! Умом попятился! С живых людей кожи снимать и кафтаны лепить! – Но вдруг заметив, что Арапышев прячет глаза, цепко схватил его за плечо своей длиннопалой крепкой рукой. – Чего молчишь? О чём думаешь? Об опришных временах? О том, что я, изверг, тоже с людей кожу сдирал? А? А? Так я если и делал такое, то лишь чтоб другим неповадно было предательствовать и клятвопреступничать, во страх и назидание! И на себя кафтанов с ушами не пялил!

Дьяк обмяк и обомлел, под гневными пальцами мысли его обмелели: уж ему-то про опришню было многое известно. Да и как не знать? Весь клан Арапышевых был в опришниках (царь поодиночке не брал – сразу всю охапку мужчин из семьи), а ныне он, Кузема, один остался: отец умер, оба брата повешены за налёт на Богородицкий монастырь, а шурину отсекли голову в Твери за самоуправство. А что скажешь? Ничего. Молчать и радоваться надо, что сам пока жив.

Решил:

– Этого людоядца Офонасьева закуй в рогатку[60] и отошли в Пустозёрск – пусть там в ледяной тюрьме посидит! И скорняка, что кафтан с ушами шил, туда же, во льды, на кандалы! Что задумали – из людей одёжу шить! Что, татаре не люди? Прежде наших отцов тут царствовали будь здоров… Да само слово «отец» от татарского «оте»!.. И Чингисхан весь мир бы взял, да погиб от бабьих подлых рук… Коротка и подла душа у бабы, только рядится цветно… Давай, твой ход!

Арапышев, удивившись, что царь оказался столь милостив к душегубцу Офонасьеву, медлил, мялся, что не ускользнуло:

– Ну! Чего мнёшься, как баба?

Дьяк вкрадчиво крутанул на пальце перстень:

– Государь, места этих рынд… ну, Дружины и Тимохи… освободятся… Нельзя ли моего племяша туда взять? Хотя бы и подрындой? Он парень видный, рослый, честный, уже пять лет в московских стрельцах состоит, ничем себя не запятнавши, все только доброе о нём говорят. А так – с тобой будет, вечным светом осиян… Себя за него в залог ставлю!

Вперился в дьяка, как хищная птица в мышь:

– Вот оно что… Племяш, говоришь? А ты, случаем, не для племяша ли место расчищаешь, моих рынд оговаривая?

Арапышев побледнел:

– Что ты, что ты, государь! Как можно! Не я один ведь этих соглядатаев опрашивал, со мной и Клоп… то есть князь Мошнин, был… Он всё слышал… И писец там был, писарь…

Но это мало что значило. Клоп был – ну и что? Арапышев мог Клопа попросить подтвердить, чтоб племяшу поспособствовать. Не в службу, а в дружбу, так сказать… Вполне – что Клопу какие-то рынды? И разве лет десять назад, придя в ужас от царимого повсеместно казнокрадства, не стали на каждое начальное место по два дьяка сажать, чтоб те друг за другом следили? И что вышло? Оба начинали тащить на пару, вместе и вдвойне!

Больше того – он, по совету Бомелия, цепную поруку учредил, заставляя бояр друг за друга поручаться, да не по одному, а парами: за этого поручаются эти два, за этих двух – те четыре, а за тех четырёх – вот эти шестеро… И если кто-нибудь из цепи сбежит, нагрешит или иные гадости сотворит, то вся четвёрка или шестёрка поручателей отвечает: домами, имуществом, сынами, шурьями, а иногда и жизнями. А как иначе? И сын за отца отвечает, и дядя за племяша, и тёща за деверя – небось в едином дому одной семьёй живут, всё слышат и видят, не глухие, чай! Значит – все однодельцы! Все грешны! Все в сговоре, в стачке!

Но и эти цепочки не помогли: как изменяли, воровали, подличали, бежали – так и продолжают, ибо своя рубашка всего ближе к телу, на то она и подлость, чтобы законов не почитать и слово Божие забвению предавать… Да и Клоп ему с детства известен: на всё способен, хотя сыскарь мировой. Так что надо разобраться с рындами поглубже. Поэтому решил по-другому:

– Дружину и Тимоху пусть ко мне привезут, сам их допрошу, а племяша твоего куда-нибудь пристроим… А вообще, Куземка, скоро мне ни рынд, ни стрельцов не надобно будет, меня другое ожидает, – добавил печально, что ввело Арапышева в сомнение (уж не задумал ли государь чего с собой – или с Московией – сделать?) и заставило, опустив глаза, глупо сказать:

– Слушаюсь, государь!

Игра шла вяло: фигуры переставлялись без огонька, Арапышев, опять явно чего-то недоговаривая, напряжённо перебирал бумаги. Помявшись, рассказал, что три рядских купца из Замоскворечья, сговорившись к польскому королю отпасть, скупили много разного ценного – монеты, кубки, утварь, – уже в телегах тайники заготовили, да царёво око и под землёй видит:

– Тут, государь, надо построже – негоже из державы бежать да ещё золото вывозить, его в нашей земле нет… – осмелился от себя добавить Арапышев. – Да ещё и ругались на тебя и твою родню: «Да кто был-то этот варяг Рюрик, которым великий князь так кичится? Ворюга и ворог – вот кто он был! Вот от кого наш царь начало берёт – от разбойника, чему тогда удивляться? Куда игла – туда и нить! Гедиминовичево колено куда как поспокойнее будет, даже и Мономаховичи сойдут на худой конец!»

Пропустив это мимо ушей, злорадно переспросил:

– Нету, говоришь, у нас золота? А ты поищи как следует под постелями! Поищи, поищи, говорю тебе!

Арапышев, не понимая, всё-таки начал шарить под постелями, наткнулся на кожаный тючок, откуда вылупилось нечто, во влажные тряпицы завёрнутое. Развернул. И глаза на лоб полезли: острым блеском вспыхнул самородок размером с кошку, тяжёлый, видом ярко-жёлтый.

– Что это, государь? Откуда? Золото?

С хвастливым торжеством ответил, что этот кусман золота, запрятав под всякий хлам, три месяца тайно везли из страны Шибир от купцов Строгоновых два козака, коим было строго-настрого поручено доставить находку прямо в руки царю.

– Всё, всё у нас есть в изобилии, только извлекать не умеем, зело темны ещё, за немчинами да фрягами не угнаться. А всё из-за татарья проклятого! Им-то, порожденьям адовым, ничего, кроме лошади, нагайки и сырого мяса, не надобно, а нам – всего мало! Прячь золото назад! А купцов этих кнутами наказать, имущество в казну забрать, а самих – на север, – на что Арапышев, заворачивая самородок, робко заметил:

– Повесить бы надобно прилюдно, пусть бирючи объявят, за какое предательство сии купцы казнены. Дело-то зело серьёзно. Что же будет, если каждый за межу полезет и злато в мешках тащить будет?

Напоминание о «тащить» и злате в мешках неприятно кольнуло душу – подёргал бородку, сухо и едко возразил:

– Они же не тащили, только хотели! Их Бог рассудит, а я от смертных дел удалился, – чем ещё более, чем самородком, удивил дьяка: как это – «удалился»? Но слово царёво – закон. Удалился? Будем ждать, когда возвратишься, на всё твоя и Божья воля!

Вздохнув, дьяк уныло порылся в бумагах, оттягивая самое трудное и делая ладьёй ход, но мало думая – так недобро смотрел на него государь, что внутри всё сжималось и ёрзало. А что делать? Надо говорить. Вот собрался с силами:

– Государь, Белоулина видели в Костроме…

Вот этого никто не ожидал. Вот те раз! Белоулина! Как же могли его видеть, когда он – главоотсечён? Ох, плохое время подбирается, ежели покойники в Костроме оживают.

– Пить подай! Там сыта́ в плошке! – враз высохшим ртом приказал, со злобной досадой ткнув Арапышева ногой в плечо и, пока дьяк вставал с колен за питьём, не чуя от страха тела, замер, а в голове чья-то рука перебирала краткие пугливые мысли: «Да как? Зачем? Неужто? Откуда? Каким макаром? Казнённый Белоулин по земле ходит! Не по мою ли душу явился, выползень адов?»

Арапышев, подав плошку, вернулся к доске и, неслышно встав на колени, исподтишка поглядывал на царя, хорошо понимая, что творится у того в душе. Тогда ведь, год назад, не только царь, а и все, кто был на казни, от страха чуть не померли, даже митрополит бросил Библию и, подобрав рясу, кинулся наутёк, крича что-то несусветное, за ним народ повалил, а первым умчался на коне сам царь, прокричав на ходу, чтоб остальных осуждённых отпустили восвояси…

Случилось то страшное дело в день большой стрелецкой казни на Пожаре, на второй неделе по Пасхе. С раннего утра стояли у плах палачи и псари, чтобы казнить по росписи тех государевых слуг, кои, будучи в опришне, злотворничали и самоуправства творили, и тех, кто татарскому налёту на Москву споспешествовал, и тех, кто трусливо от татар бежал.

Когда прибыл царь – на злом жеребце, в чёрно-золотой кольчуге, – начали не спеша. Семерых казнили, отрубив головы, а восьмым был этот купец, Харитон Белоулин по кличке Харя, обвинён в стачке с крымскими купцами, такой высокий, здоровый и могутный, что его никак не могли на плаху уложить и рот заткнуть, чтоб не орал благим матом на царя «кровопийца» и «зверь». А когда наконец кое-как отсекли ему башку, то она продолжала прыгать по земле и кричать что-то громкое, а труп на плахе вдруг вскочил на ноги и принялся трястись, словно в танце, руками трепеща! И никак его было не свалить! Кровь, струёй бия из шейного обрубка, обливала всех кругом, а на землю упадая шевелилась как живая, светясь, играя, словно алая ртуть, шипя по-змеиному и не поддаваясь тряпью и мётлам в руках пытчиков-вертухаев. Так-то было…

Швырнув плошку на пол, уставился в доску:

– И… И в каком… виде его узрели? Без главы? Или как?

Арапышев утёрся рукавом от брызг:

– Да нет, с головой… Стоит себе на торжище с мелким скобяным скарбом как ни в чём не бывало, кричит: «У широкой Хари и плошки глаже!» Власька-стукач говорит, что лицо у него такое румяное, довольное… И всем громогласно объявляет, что он – тот самый купец, святой Харитон, что после казни восстал… Народ дивится и товар его зело бойко раскупает.

От этих слов стало полегче.

– А, хвалится, хвастает – значит, самозванец! Оживший святой принародно хвастать, петушничать и торговать не будет! Конечно, быть того не может, чтобы ожил… Что тогда с телом сделали?

Арапышев подтянул рукава шубы:

– Как обычно – в скудельницу свалили. А голову в ведре, землёй засыпав, в яме схоронили. Прах к праху… Её тогда псарь едва поймать сумел, ведром накрыв… Под ведром только и затихла…

Поморщился:

– Помню без тебя. А руки-ноги у трупа поотрубали? Нет? Плохо! – Помолчал, потом решил: – А послать в Кострому людей, пусть его сюда приволокут!

– Уже послал, – перебрал Арапышев бумаги, – а как же?

– Ну и ладно. Сколько у тебя по мою душу заготовлено? – с недовольным подозрением кивнул на листы. – Уморить меня сего дня вздумал?

Дьяк пожал плечами: что делать, за долго собралось. Выдавил осторожно:

– Государь, вот ещё одно, последнее, но очень худое…

– Что ещё на мою голову? Мало мне худого?

Арапышев со вздохом всколыхнулся:

– Обозы твои с пушным ясаком около Владимира ограблены, стража перебита, меха пропали… А живым оставшийся стрелец говорит, что перед разбоем петуший крик слышен был! Да не один, а со всех сторон! Словно, говорит, адовы петелы закукарекали! – И значительно поглядел на царя.

Оба молча смотрели друг на друга.

– Вот оно что… Петуший крик! Это похуже Белоулина будет… Подай там с поставца шарик бурый, лекарствие моё… Там и вода должна быть, если какая тварь не вылакала…

Проглотив ханку, дрожа от внезапного мороза в ногах, влез под перину, стал глубже заворачиваться в неё. Арапышев ждал, стоя на коленях и вперившись в доску.

Петуший крик – это очень плохо. Это хуже всего. Это значит, что опять объявился Кудеяр, его старший брат, великий князь Георгий Васильевич, Соломонией Сабуровой, первой и законной женой батюшки Василия, в суздальском Покровском монастыре рождённый. Выросши где-то в лесах, в тайном скиту, Кудеяр уже много лет буйствует и разбойствует на больших дорогах и даже, говорят, перед недавним пожаром тайные переправы и сакмы[61] на Москву татарским бекам подсказал. А недавно у крымского царя Девлет-Гирея в Тавриде объявился, в холе был принят, негой облит и во всеуслышание, при дворе, гостях и послах, бахвалился, что он – истинный царь россов, не только старший по возрасту, но и по праву, ибо брак отца Василия с фрягской врагиней Еленой Глинской был незаконен, отчего нынешний злой дурачок Ивашка выходит чистый самозванец, прощелыга, прохиндей и прохвост, с боку припёка, от незаконной блудни Еленки-наложницы прижит, гадёныш и выблядок, власть силой захватил и из народа соки сосёт, Москву профукал – чему Девлет-Гирей много смеялся, кубышку с золотом подарил и помощь пообещал, если Кудеяр пойдёт на Москву младшего брата-самозванца скидывать и себе своё царство по старшинству и роду возвращать.

Слышали мы эти басни про незаконство! И того, дураки, не понимают, что мы не жиды, чтобы по матушке ребёнка вести, судить и рядить, а христиане, где отец – главное! Каков отец – таков и сын! У Владимира Красное Солнышко мать тоже хазаркой-рабыней была – и что? Перестал он от этого быть Рюриковичем? Нет, а только власть над всей Хазарией приобрёл! Отец мне – великий князь московский Василий Третий, сие бесспорно! А кто из царских детей старше, кто когда на трон сядет – для царствования не важно: ежели нет старшего, то правит младший, ежели, не дай Боже, не будет моего старшего Ивана, то на царство сядет младший, Феодор! Так-то идёт испокон века, не нам менять сие!

Арапышев, сжавшись, переждав самый опасный миг и видя, что царь его не трогает, а сидит, выпялив глаза и скребя в бороде, осторожно добавил:

– Но его никто не видел. Только крики. Может, это и не он?

– Аха-ха… В чистом поле на большой дороге – петухи! Как же! Может, и седало[62] там было? И несушки яйца клали? Нет, он это, он! Опять притащился! И небось с своей разбойницей Анной? С блудной дщерью Дуняшкой и деверем Болдырём? А?

Арапышев напомнил, что Кудеяра никто не видел, только слышали петушиный крик: тот выживший стрелец, из пищали поражён, в беспамятстве лежал, а когда очухался – никого уже не было, охрана перебита, следы от копыт, телеги без лошадей, сундуки без товара:

– Ведь хитёр и опытен зело: как обоз ограбастает иль купцов пощёлкает – так сквозь землю уходит! Нигде ничего не тратит, не продаёт, не спускает. И общий розыск делали, и стукачей по весям рассылали, и приманные обозы по большим дорогам пускали, со стрельцами под попонами, – ни в одну ловушку не сунулся, ни один капкан не задел… Уходит, как вода в песок!

От этого стало даже гордо на душе – ещё бы, хитёр и умён, даром что одной крови! А то, что выблядком ругает, так не он один: второй-то брак отца Василия с матушкой Еленой церковью не был принят и освящён, в этом вся докука, и он, Иван, выходит, незаконный самозванец, что ему вечно в строку ставилось боярами, по всем углам кричавшими, что великий князь Василий на вражьей литовской бабе женился, да ещё, как нехристь, бороду сбрил по её приказу, пока он, Иван, всем говорливым бренчалкам и пустомелям глотки свинцом не позаливал и бошки не поотрубал…

Надо крепко думать, как от этой напасти раз и навсегда избавиться, а то из-за Кудеяра он не только стал часто впадать в страх и дурные грёзы, но даже сторонился больших трактов, предпочитая малые лесные дороги, – а по ним и ездить плохо, и отряды водить трудно. Но не могут сыскари выловить разбойника, хоть ты тресни! Куда им за таким резвуном угнаться! Ведь царских кровей – значит, мудр, хитёр, опасен! Чую, придётся самолично этой ловлей озаботиться!

Рассматривая чётки, выдавил:

– Куда же он девается после татьбы? Может, к ногаям в степи уходит? Или в свои керженские леса уползает? Или за Волгу кидается? В Пермию к язычне? Чего молчишь? Не знаешь? А вы на что? Почто вас содержу на кормлении? Чтобы вы вовремя всё знали, а не с разинутыми ушами сидели и ждали, когда Кудеяр на Москву двинет и с собой крымцев, ногаев, табасаранцев, черемису, татар и других нехристей приведёт! Иль ты с ним заодно? Небось, деньги берёшь и отпускаешь? А? Говори, иродомордец!

И, в гневе схватив пригоршню фигур, швырнул их Арапышеву в лицо – тот не посмел уклониться, только забормотал слезливо:

– Спасибо за науку… От разбойника деньги?

Но удержу уже не было:

– А это что у тебя на руке? Не тот ли перстень, что Кудеяром с убитого воеводы Можайского снят был? А, собака?

Арапышев закрестился, смаргивая слёзы:

– Нет, нет, что ты! Вот те крест, это от отца мне перешёл, по заднице[63]!

И слёзы не трогали, ярился дальше:

– Врёшь, пёс! Весь в перстнях и злате, аки базилевс ромейский! Негоже дьяку Разбойной избы в алмазах красоваться, как бабе продажной! А ну сымай все кольца, блуда твоя мать! Ну! Вон в тот ларец кидай! Не то с пальцами отрублю!

Видя, что царская рука тянется к кинжалу, Арапышев стал спешно стягивать перстни с пухлых пальцев, кидать в ларец, а царь угрюмо следил, чтоб ничего не осталось:

– И цепь с шеи! И рукоблуды эти! – Дотянулся ножнами до браслета с камнями, блестевшего из-под рукавов дьяковой ферязи. Подождал, пока Арапышев стащит всё с рук, захлопнул ларец и поставил возле себя на постели, прикрыв периной. – Вот так-то лучше, надёжнее…

Обобранный Арапышев бормотал:

– Спасибо, государь, впредь умнее буду… Спаси тебя Бог, что уму-разуму нас, дураков, учишь…

Пристукнул кинжалом по ларцу, глухо звякнувшему под периной, отчеканил строго и веско:

– Вот тебе моё последнее слово. Если керженского вора Кудеяра сюда в кандалах со всей его шайкой не притащишь – плохо тебе будет! Из фуфали в шелупину живо перекину! Даю время до Михайлова дня. Нет – пеняй на себя! Секир-башка! Иди с глаз моих!

Арапышев поднялся с колен, взял посох, шапку, стал задом пятиться и пропал.

Спустив дрожащие ноги в домашние чёботы, попытался дойти до помойного ушата, но куда там! Всё вокруг шаталось, кружилось, морщилось: Ляпун с топором, купцы-изменщики, подлые рынды, безглавое тело в жутком танце, и всклокоченный Кудеяр, и страшные крики петуха перед новой зарёй, коей уже не будет для него – убогого, бедного, оболганного, всеми угнетаемого, убитого…

Опустился на пол и затих.

…Ночью сидел в постелях, набрякнув телом, обуреваем ужасом и дрожа, как квашня в крынке. Обволакивал сильный страх, нападавший с детства и пробиравший до дрожливого столбняка. Страх бывал разный: бояр, расправы, мальчишек, мести, смерти – но всегда сильный, неодолимый, до нутра костей.

Пытаясь спастись от этой душевной хвори, бормотал в голос, утирая слёзы и взывая к тому главному великому Существу, к коему редко решался обращаться напрямую, а только через ангелов и Богородицу, как простой воин к воеводе – только через сотника:

– Господи Боже, всесильный владыко жизни и смерти, внемли, рассуди! Ты лучше меня знаешь, как я пытался наставить мой народ, пугал и казнил, наказывал и миловал, любил и холил, угрожал и истреблял – всё впустую, всё тщетно! Отныне снимаю с себя ярмо ответчика, ибо народ мой неисправим, предан праздности, лени, обману, скотскому непотребству, я же сам – тих, ласков, нежен, добр: почему же должен гореть в геенне огненной, в тартарах адовых? Ведь всё, что делал, – только по воле Твоей… Но тщетна вера без любви… Кому не по челу терновый венец – собачью шапку носи… Больше не в ответе… Отрекаюсь от своего народа и от всех его невзгод – пусть сами расхлёбывают! А то что выходит? Всегда я один виноват? И если птица Симаргл кудесит в лесу – то я при чём? Русалка где хвостом всплеснула – а я виноват? И если медведь-губач невинных козлищ загрызает – опять я голову клади на плаху? Как же уследить за всем миром? У меня, кроме пары глаз да ушей, ничего и нету более… Реки льдом укрыты, спят – а я бодрствуй, сторожи? Если скот не плодится, хлеб сгнил и урожай сгинул – за что же меня на правёж под кнуты? Каково такую державу в обзоре держать? Орёл-четырёхглав и то не уследит, не то что сраный человечишко… Человекоцарь? Царечеловек? Разве я сороконожец, чтобы всюду поспеть? Сил лишился я через всех – и ухожу! Рёк пророк: горе мужу тому, коим управляет жена. А Московия – это жена моя, а я – муж её и отец! А каково женой управляемым быть? Нет, не бывать тому! Всего народа по монастырям да казематам не рассадить – значит, мне одному, самому, уходить надо, а они как хотят, пусть так и живут! Иноком, схимником, пещерником, затворником! Дай знак, Господи, тут же исполню! Плохо чёрной овце в белом стаде, но куда хуже белому безвинному овну в чёрной стае грешников, а я таков – безвинен, и кроток, и богомолен, и тих, и скромен…

Снаружи слышны голоса и скрипы. Взлетало тявканье собак, глухо и коротко отзывался Морозко. И что-то тёмное вкрадывалось в келью, шарило по углам, коготками постукивая и мышей пугая. «Вот он, Кудеяр! Вот она, смерть моя!» – лепетал про себя, летя в пропасть страха вверх тормашками.

Так и сидел в постелях, старый худой человек – борода всклокочена, глаза воспалены, череп блестит в поту, – и безотрывно смотрел на свечу, и свеча вдруг начала дёргаться и погасла, словно изнемогши под его стопудовым взглядом.

Но и в темноте не умолкал страстный шёпот:

– Боже, а как я хотел привести людей моих радостными и довольными в райские Твои кущи! Как бы я хотел сесть вместе с ними у ног Твоих и сидеть вечность, камешки перебирая! Но не дано мне такое блаженство! И нет у меня больше выхода, как уйти пещерником в схиму. Или на чужбину бежать, где ждёт меня жалкая участь. Чернец, беглец, подлец! О, как темно и холодно, Господи, в царстве моём! А я света и тепла алчу! И последний пастух счастливее меня! Он свободен, а я скован, стреножен, обречён!

Тени бродили по стенам, перекатываясь по образам, иногда попадая на карту из буйволиной шкуры, и тогда карта ёжилась и трепетала как живая.

В печатне

Прильнув к стекольчатому окну и проводив опасливым взглядом Арапышева, ушедшего валкой походкой на санный двор, Прошка велел Ониське поторапливаться – надо лететь в печатню; не больно-то хочется, но нужно, ибо лучше самому в себя осиновый кол вогнать, чем царёва приказа ослушаться.

В печатне, отодвинув бумаги, выложили на стол нехитрую снедь – холодные заплывшие шаньги, сыр и половину варёного петуха, раздобытого в кухарне у Силантия. Была и баклажка. Прошка отхлёбывал из неё, наказывая Ониське, чтобы тот был внимателен, букву в букву списывал бы даденное – царь ошибок не терпит, говоря: «правило – от Бога, а кривило – от чёрта», всегда сам всё проверяет, все имена, отечества, прозвища наизусть помнит и, главное, хорошо знает, с кем на каком языке говорить: на простом – с голытьбой и дрянь-людишками, на бранном – с боярами и воеводами, на закомурном – с умниками и богословами, на кучерявом – с послами:

– Сдаётся мне, что он и звериные перелаи и птичьи писки понимает! Сколь раз искали скопом по дворам да закоулкам – царевич-де куда запропастился? – а он с колдунами на засеках ночи коротает!

Но Ониська возразил, что он, того-этого, слыхивал, как царь одного знатного иноземца честил по-чёрному: и сукоединой, и дудкой, и кисляем любодырным. Прошка был снисходительно согласен:

– Это другое. Это ежели он на кого зол, будь то сам папа латинский – нож в сердце врежет не моргнув…

И рассказал: поймав на воровстве тороватого умника-боярина Семёна Олябьева, большого из казны таскателя, но о душе всегда много вещателя, царь так сильно озлился, что разорвал на нём кафтан, исподнее, ударом ножа взрезал ему грудь и стал рыться там, крича: «Где, где она, твоя душа? Покажи! Не вижу! Не могу найти! Нету её у тебя, паскудника, и не было!»…

– Господи! Прямо – и того? – Ониська застыл с куском сыра.

– А что, спрашивать будет кого? Рассёк одним ударом, как куру… Все и всё – его! Он волен и казнить, и миловать… Да что там Олябьев – он слона приказал изрубить на мелкие кусочки, когда сия великая зверь не встала перед ним на колени!

Ониська положил шаньгу:

– Чего? Колена? Как?

А так! Царю из пленной Казани прислали в подарок слона, при всём честном народе подвели носатую зверюгу к Красному крыльцу, где на выносном троне восседал царь, и погонщик похвастался, что слон-де тоже хочет встать перед всевеличайшим владыкой на колени. Царь милостиво махнул рукой, а слон заартачился – и ни в какую! Какое там – на колени! Наоборот: затрубил, на дыбы вздёрнулся и елданом двусаженным размахивать начал! На задних лапах идёт и восставшим елданом туда-сюда помахивает! Царь отпрянул, но от толчка трон покатился по ступеням, царь выпал из трона, чуть под тот карающий елдан не угодив, и тут же, не вставая, велел стрельцам изрубить слона на куски.

– Но как подступиться к такой махине? Кое-как, пока зверь на задних лапах гарцевала, её таранным бревном свалили наземь, а там уж с разных сторон накинулись саблями полосовать и пиками колоть… Страсть кровищи вылилось, до колен хлюпала!

Довольный испугом шурина, Прошка доел за ним петушиную ногу и, не торопясь к писанию, будь оно неладно, сказал, что потом выяснилось: царю по подлому наущению прислали из Казани слона-палача, махаунт-наездник приказал – слон и кинулся на царя!

– Да слон – это ещё что! В Опричном дворце такое ли ещё бывало! Как это – какой дворец? Не слыхал? Ну и дубина! Был дворец на Москве, да сгорел!

И Прошка поведал, что царь, поссорившись с боярами, построил на Петровке особный Опришный дворец, страшный на вид и такой крепкий на деле, что татары даже не сумели в него проникнуть, снаружи закидали горшками с гремучей смесью. А жаль! Красив стоял, как град Божий! Самим царём по книге пророка Иезекииля задуман был сей дом, где встреча человека с Богом произойдёт! По башням – четыре литых орла, очи из яхонтов! На воротах – львиные морды, глаза из зеркал! Стены глухи и гладки, без бойниц, сплошняком, чёрного камня! А внутри дворца всяких припасов, нужных для жизни, не счесть, провизии и питья на три месяца в погребах! Скоморохам и дудочникам сарай отведён. И пытошная башня без дела не стояла. А пороховые тайники под землю так искусно утоплены были, что даже при пожаре не взлетели на воздух – это потом их свои же мужички подорвали по глупости, когда пепелище растаскивали. И подземные ходы были, и схроны, и даже для мельницы воду из реки отвели.

– А вместо зёрен иногда чьи-то грешные руки-ноги меж жерновов попадали!

– Чьи… того? Ноги? Кого?

Прошка равнодушно скривился:

– А тех ослушников, что против государя шли… Руки-ноги молоть – на это покойный Григорий Лукьяныч Скуратов, Малюта, был мастак и умелец… Строго было, не то что теперь! А! – Прошка возбуждённо встряхнулся: – Вон видал – царь какой уж день валялся без головы от зелья этого треклятого, а где это видано, чтобы государи мёртвых котов гоняли или кукарекали? Ну давай, пишем…

Роспись Людей Государевых

Гаврилов Григорей, Гаврилов

Гриша, Гаврилов Дениско,

Гаврилов Тренка, Гаманин

Ондрюша, Гарасимов Кузма,

Гаютин Девятой, Герасимов

Смирной, Гиневлев Богомил

Богданов сын, Гиневлев Гриша

Михайлов сын, Гленской Иван

княж Михайлов сын, Гневашов

Гриша, Гнидин Якуш, Годунов

Борис Фёдоров сын, Годунов

Яков Афонасьев сын, Головин

Григорей, Головин Ондрюша

Меншой, Головин Якуш,

Головленков Василей Григорьев

сын, Головленков Иван Васильев

сын, Головленков Офонасей,

Голубин Дружина, Голчеев

Всполох, Гомзяков Семейка,

Горбунов Безсон, Горбунов

Васюк, Горбунов Ивашко,

Горбунов Тренка, Горемыкин

Митка Некрасов, Городетцкого

Иван Сеитов, Горяинов

Верещага, Горяинов Ивашко,

Горяинов Третьяк, Горячкин

Юрьи, Готовцов Васка Вазаков

сын, Готовцов Васка Ураков

сын, Готовцов Давыд Ураков

сын, Готовцов Митка Фёдоров

сын, Готовцов Фецка Фёдоров

сын, Готовцов Сенка Фёдоров

сын, Готовцов Фетко Фёдоров

сын, Граворонов Васка, Греков

Михайло, Грешной Володка

Клементьев сын, Грибанов

Василей, Грибанов Известной,

Григоръев Ивашко, Григорьев

Володка Иванов сын, Григорьев

Гриша, Григорьев Замятня,

Григорьев Истома, Григорьев

Лешук, Григорьев Матюша,

Григорьев Мещанко, Григорьев

Микифорко, Григорьев Митка,

Григорьев Михайло, Григорьев

Олёша, Григорьев Олёшка,

Григорьев Ондрюша, Григорьев

Онтонко, Григорьев Офонка,

Григорьев Пётр, Григорьев

Сенка, Григорьев Соловко,

Григорьев Тренка, Григорьев

Третьяк, Григорьев Фадейка,

Григорьев Федко, Григорьев

Филка, Григорьев Шарапко,

Гриденков Гаврило, Гриденков

Кузма, Гришин Ерёмка,

Громоздов Первуша, Губарев

Семейка, Губастого Иван,

Губастого Митя, Гунин Девятко

Семёнов сын…

Синодик Опальных Царя

6 июля 7076 года:

Отделано 369 человек и всего

отделано июля по 6-е число.

«Дело» И.П. Фёдорова:

Андрея Зачесломского,

Афанасия Ржевского, Фёдора,

Петра, Тимофея Молчановых

Дементиевых, Гордея

Ступишина, Ивана Измайлова,

князя Фёдорова сына Сисеева,

Ивана Выродкова и детей его

Василия, Нагая, Никиту, дочь

его Марью, внука Алексея,

да два внука, да Иванову

сестру Федору. Да Ивановых

братьев Ивана Выродкова:

Дмитрея, Ивана, Петра детей

Дмитриевых, Веригу, Гаврилу,

Фёдора, да двух жён: дочь его да

внука Выродковых же, 9 человек.

Ширяя Тетерина и сына

его Василя, Ивана, Григоря

Горяиновых Дементьевых,

Василя Колычова, Андрея,

Семёна Кочергиных, Фёдора

Карпова, Федора Заболоцкого,

Михаила Шеина, князя

Володимера, князя Андрея

Гагариных, Афонасия,

Молчана Шерефединовых,

Ивана, Захария Глухово,

Ивана Товарыщова, Фетку

Бернядинова, Михаила

Карпова, Фёдора, Василия

Даниловых детей Сотницкого,

князя Данилу Чулкова

Ушатого, князя Ивана, князя

Андрея Дашковых, Григория,

Семёна Образцовых, Афонася

Обрасцова, Молчана Митнева,

князя Фёдора, князя Осипа,

князя Григория Ивановых, детей

Хохолкова Ростовского, Роудака

Бурцева, Михаила Образцова

Рогатого, Иосифа Янова,

князя Александра Ярославова,

Василия Мухина, Петра

Малечкина, Ивана Большого,

Ивана Меньшого, Василя

Мунтовых Татищевых, князя

Фёдора Несвицкого, Дмитрея

Сидорова, Утоша Капустина,

князя Андрея Бабичева, Карпа

Языкова, Матфея Иванова

Глебова, Фёдора, Ивана

Дрожжиных, Андрея, Григория

Кульневых, Ивана, Третяка,

Ивана, Григория Ростопчиных,

Ивана Измайлова, Семёна,

Ивана, Фёдора, Елизара, Ивана

Каменьских.

Глава 4. Дрянь Господня

Постепенно он отстал от опийного зелья: пришёл день, когда не дали ни крошки ханки, вместо этого по совету чародейца Бомелия обманом опоили крепким сонным отваром и привязали к постелям, чтобы во сне перенёс самое болезное. Спал без просыпу дня два, а потом начал приходить в себя.

Но чем больше здоровел телом, тем больше дух его впадал в панический бесперебойный страх – страх всего и перед всем. Сердце закатывалось под самое горло, мороз лил по костям, в зобу спирало – не продыхнуть. И не было вокруг никого, кто мог бы помочь, ободрить, выявить сочувствие – все только смотрели либо ему в руки, либо себе под ноги. И Федьки Шишмарёва, любимого рынды, весельчака и скосыря, всё не видать из Польши, куда был послан присматривать за послами, а также разузнать поближе, что за человек будущий король Стефан Баторий, – зело, говорят, лют и охоч до наших городов. И Родиона Биркина нет. И Нагие забыли. Даже Годунов носа не кажет…

А ныне с утра начались страстные шёпоты за спиной: обжигали шею, облетали голову, вползали в уши, вылезали изо рта: «Госссподди, помилуй мя, грешшшшнаго…» И никак не расслышать связных слов, одно змеиное шипение: «Шшшш… Шшшш…» Уверен был, что это ссорятся его ангелы, хранитель с губителем. И втягивал лысую голову в плечи, закрывался периной, безнадёжно ожидая рокового конца их ссор.

И целый день так было. За окном рокотал гром, небо тужилось, но дождём не испускалось. Засыпал и просыпался – шёпоты возникали и пропадали.

А к вечеру, под серый свет из слюдяных окон, что-то страшное начало вспучиваться в послеобеденном сне (во снах он всегда был мал, слаб и беспомощен). Росло и розовело, пухло и рдело, как вымена той поросой свиньи, кою они с кремлёвскими ветрогонами когда-то умудрились затащить на башню и скинуть оттуда, а потом, со свистом и улюканьем сбежав вниз, рассечь у подыхающей хавроньи брюхо, выволочь гадостные зародыши и растоптать их до праха.

Особо буйствовал Клоп. Мрачный и широкий, с вывернутыми губами, сын мясника Сытного приказа, он прибился к шайке князевых детей и, зная о своей ущербности смерда, жестоковал более других, желая себя показать, никому спуску не давая и воруя у отца разные ножи и топоры, тут же пускаемые в ход и проверяемые на какой-нибудь живности, будь то скот или человек. Злобы Клоп был лютой, но при молодом царе оседал на задние лапы, всем своим видом показывая покорство, в коем, однако, имелись сомнения – с ним надо держать ухо востро.

Да, не только та поросая свинья, но и многое другое из тварей бессловесных было скинуто с башен и стремнин. Первую кошку сошвырнули вниз, чтобы узнать, правда ли, что кошки всегда падают на лапы. Но какое там! Башня высока! Кошка лежала на боку, щеря клычки в посмертном оскале. Потом затащили чёрную собаку (что давеча являлась с того света с колокольцем), сбросили, она и гавкнуть не успела, но на земле ещё дышала, отчего Клоп перепилил ей шею огромным ножом-пальмой из мясобойни.

А когда один залётный парень по прозвищу Сидело выиграл у них три раза сряду в кости, то его повели на башню – якобы расплатиться, там деньги спрятаны, – и невзначай, в ссоре, перевалили сообща через поручни. На земле парень лежал, как пьяный после попойки – косо раскинувшись, а вместо головы – красный бобон с багровыми лепестками…

Скольких лишил жизни самолично – не знал, после десятого со счёта сбился. Первого, князева сына Тишату, зарубил топориком, когда им обоим было по двенадцать лет. На задворках Кремля повздорили из-за зерни – Тишата, прозвище получивший за своё хитрое тихоумство во всём, что делал, раз за разом выигрывал, да ещё потешался, шептал на ухо соседу: мол, какой он будущий царь, когда даже в зернь выигрывать не в силах? И довёл своими попрёками до белого каления: Иван совлёк с пояса топорик и, с первого раза попав Тишате по плечу, другим ударом разрубил ему череп так, что открылась серая складчатая мешанина, вроде мелких кишок. И от неожиданности онемел, и так бы и стоял перед тельцем Тишаты, что дёргалось в последних судорогах, если бы не деловой Клоп – тот, вырвав топорик и кровавую руку при этом поцеловав, велел остальным побыстрее отволочь ещё полуживое тело в угол и завалить камнями – скоро вместо Тишаты в грязном мусорном углу прибавилась куча щебня, поди разбери, кем и когда насыпана!

В тот же день, когда все были возбуждены от крови, ещё один замухрыжистый баляба, обычно тихий Степанка, сперва довёл их своими выкрутасами до гнева, а потом зачем-то приволок странный кувшин, набитый чёрным жёстким волосом, что вызвало страх у молодого царевича, панически боявшегося всякой ворожбы и колдовства. Страх перешёл в ярость, и он со всех сил хватил Степанку кастетом по виску – тот сложился вдвое, не пикнув, Малюта с Клопом дорезали его заточками-подковами, а тело сволокли в недорытый ров.

Понял тогда: раз я не был поражён Богом за человекоубийства, то можно распоряжаться жизнями рабов по своему усмотру и хотению, ибо Бог водит моей рукой во всём – и в хорошем, и в плохом! Если убивает – значит, так Ему угодно, сердце царёво в руце Божьей! Если милует и награждает кого – и это токмо в Его власти! Да за что Бог должен карать меня, если Сам же сделал меня царём, дал в полное владение всё вокруг и сказал: «Ты не убивец, ты судия, карающий крамолу»! Ведь учила же сызмальства меня мамушка Аграфена, светлая ей память и земля пухом:

– Это всё – твоё! Ты – царь, хозяин всего сущего вкруг тебя!

– И домы мои? – спрашивал. – И Яуза? И Кремль с боярами?

– И домы, и река. И Кремль с потрохами. И дьяки, и целовальники, и воеводы.

– И зверьё в лесах – моё?

– И зверьё, и рыбьё в реках, и птицьё в небесах, и все поля и луга – всё твоё! Вся земля, все людишки – твои.

– И девки все мои?

– И девки, и бабы, и старухи с дитёнками – всё твоё. Всё, что живёт, дышит и шевелится, – всё твоё! Ты царь!

Ей вторила бака Ака на своём ломаном наречии:

– Како един орлан царуе на небу, лев – в пустиню, риба-кит – в океану, так царь един правит на мире, без чужого сказа, подсказа и совету! – После чего мамушка Аграфена читала на ночь Голубиную книгу:

– Ночи черны от дум Господних, зори утренни – от очей Его… Ветры буйные от Святаго Духа… Дробен дождик от слёз Христа… Помыслы людские – от облац небесных… Кости крепкие – от камней… Мир-народ – от телес Адамия… Цари в земле – от главы Адамовой, а первый над всеми царями царь – Белый царь, а это ты, Иванушка… Спи, золотце… Завтра будет новый день…

И маленький Иван на всю жизнь уразумел: раз всё его – значит, со всем этим можно делать всё, что захочется. А хотелось многого…

Прошка внёс овсянку с мёдом, свежие калачи, икру, масло и настой из травы ча – подарок китайского богдохана: напуганный движением россов по стране Шибир к границам своей Жёлтой империи, богдойский царь то и дело посылал в Московию всякие всячины: то пару солдат из красной глины в рост человека (их выставили в Кремле напоказ рядом с чучелом громадного медведя), то искусно сотворённый из серебра дворец (ушёл в казну), то порох особый, что влаги не боится и не сыреет (загрузили в подвалы Оружейной башни, где он всё равно отсырел). А вот сухая чёрная трава ча – бросишь щепоть в плошку, зальёшь окропом – и пей, набирайся сил и свежего дыхания, и зубы лимоном чистить не надо (лимоны присылались тоже из Китая, лично царю, поштучно). Напиток ча никому не давал пить, а пойманного на этом кухаря Агапошку окунул мордой в таз с горячим киселём, чему тот был рад и хвастал потом с красной волдырной рожей, что хоть и ошпарен, но жив, а мог бы за ослушание в петле болтаться!

Недобро проводив глазами Прошку, через силу спросил:

– Сам кашу из котла брал, как я велел? И мёд? И калачи?

– Сам, сам зачерпнул, – ответил слуга, следуя приказу во избежание яда брать для царя еду только из общего котла, будто бы для себя, – а кому надо Прошку травить? Наоборот, Прошке, царёву слуге, с уважением лучшие куски подкладывали – а те шли царю, да без яду, коего он боялся всю жизнь.

Но всё равно!

– Пробуй, лежака! – Сам стал давать слуге понемногу от всей еды на ложке и ноже, а потом кинул их в миску для грязной посуды.

Пригубливая горячий ча, стал смотреться в малое зеркальце (осталось от матушки), удивляясь тёмному цвету кожи. И шишак мозолистый на лбу как будто вырос – был с ноготь, стал с палец. И колени никак не проходят. И ноги ноют так, что мочи нет, – на ступнях пальцы поскрючивало, суставы в буграх и шишах. И поясницу не разогнуть. Тело отказывалось служить духу, а разве стар он так сильно? Ещё эта срамная язва навязалась на елдан!

Истинно говорят: что прошло – то в памяти затаилось, что течёт – то умом созерцаемо, а грядущее душу нашу мечтами опутывает, тешит, холит, нежит… Сорок пять лет минуло с того мига, как он самодвижно, ранее времени, одним нетерпением вытащился из чрева матери, и помнит, помнит, как при рождении его снаружи звала какая-то светлая ангелица – дескать, быстрее, сюда, брось пуповину, за ту жизнь не держись, здешняя жизнь лучше, тут свет, а там тьма; а чёрная баба с крыльями его обратно в чрево втаскивала, крича, чтобы он этого не делал, что пожалеет об этом, ибо тут тихо, тепло и влажный покой, а там, снаружи, – сухая мерзость и пустой хаос… Да, куда лучше было бы в той тьме оставаться, чем по миру шлёпать, в грехи обутому да в блуд одетому!

Сидя в постелях, мрачно озирался. Ничего бы не видеть! Не слышать! Дайте покою, занемог и духом, и телом! Душой стреножен, телом обездвижен – куда уж дальше!

– Прошка, полугар подай!

Взял принесённую бутыль хлебного вина, отпил из горлышка немало – а что делать, приходится вино пить, если ноги не ходят, даже в церковь тащиться сил нет. Домовую церковь, как и приёмный зал, уже давно приказал запереть, обставу зала – столы и лавки – в чехлы поместить, чего им зря пылиться? Ему для молитв икон в келье хватит, а другие пусть идут в Распятскую церковь или в Троицкий собор – зря, что ли, там прорва монахов содержится?

Вино начало мелкими волнами растягивать тело изнутри, раскладывать мысли в голове. Но нет, какое там! Ничего не ладно, только кожа на лбу от мыслей вспучилась. Одно маячило: спасаться надо! Недаром всю ночь матушка Елена снилась в виде кошки, коя прыгала по горнице и мяучила, ища выхода. И Бомелий предупреждал, что большое горе маячит в звёздах московского царя в этом году. И слепая волхитка напророчила недоброе по требухе петуха. И все кругом, кто защищать должен, к врагам переметнулись и смерти его желают, переветники сучьи, как те подлые рынды. И Белоулин из мёртвых восстал. И Кудеяр объявился, а это самое опасное: ему Александровку взять – пара пустяков! Небось, и стража вся моя уже им подкуплена! Недаром каких-то пришлых чужаков видели в слободе! Одно к одному. Бежать. Да не в Тверь или Суздаль, там всюду достанут, а за пределы державы! А тут гори всё белым пламенем, по словам пророка о Содоме и Гоморре! Не хотели иметь доброго и мудрого царя – пусть выбирают себе в водилы кого желают: хоть из Старицких – если найдут, конечно, кого в живых, или из Воротынских, или из поредевших Шуйских, или Семиона-дурачка, или из польских собак, или сына Ивана, или самого дьявола-папу! «Мне всё едино! Не хотели сладкого – жрите теперь горькое, псы неблагодарные!»

Была и ещё одна причина бежать за межу – его странная болезнь на муде, что мучила всё сильнее.

Давеча врач и аптекарь Ричард Элмс осмотрел елдан и срочно позвал Бомелия. Долго рассматривали срамную язву под лупой, украдкой морщась от тухло-солёного запаха, что исходил от разбухшего гнойника, мялись, взглядами перекидывались, боясь ему в глаза смотреть, латинскими и другими словечками обмениваясь (“casus extraordinarius…”, “clavus clavo pellitur…”, “di meliora velint…”, “ulcus durum…”[64], “yes, it looks like a chancre…”[65]), и наконец с охами, ахами и экивоками высказали, что похоже это на новую хворобу, шпанцами завезённую, – от неё пухнут суставы, гнойники разбегаются по телу, печень умирает, а плоть сгнивает.

– Из Америки эту болезнь привезли головорезы Кортесовы. Они там без женщин с ламами жили, вот от них и захватили… – объяснили доктора.

– Ламы – это кто?

– Вроде ослов…

– Это что же, болезнь таким макаром переходит? Да? Тогда… Тогда и жена Анюша тоже больна? И девки все другие? – со страхом уставился на врачей.

Доктора ответили, что с того времени, как болезнь засела, все могут быть заражены, но неизвестно, когда она внедрилась в царя. А вообще, честно говоря, ничего об этой новой болезни толком пока не известно, кроме того, что через соитие переползает и даже на тех может накинуться, кто твоё бельё стирает или твою еду доедает…

О Господи! Ещё новый грех, новая кара! Вот почему Бомелий велел тогда Прошке отдавать стирать царское бельё одной и той же прачке! Знал, что ли, уже, собака, что я недужен? Или догадывался? Или сам заразил нарочно? Но как? Мы с ним в постелях не кувыркались!

Схватил Бомелия за отворот лапсердака:

– Ты, что ли, меня этой гадостью удостоил? Зачем Прошке говорил – одной портомое давать мою одёжу стирать? А?

Бомелий замер, как мышь в лапах кота, пролепетал высохшим ртом, что он ни при чём, он с царём соитиями не занимался, а одной портомое давать – чтоб знать, с кого спрашивать, если бельё будет худо или нелепо постирано.

– У, пёс лживый! – отпихнул Бомелия, понимая, однако, что колдун тут вряд ли виновен – он ближе, чем на вытянутую руку, не подходит, ибо весь пропах травами, серой и иным, чего царь, имея тонкий нюх, зело не терпел.

Отстав от Бомелия, воззрился на доктора Элмса:

– Что же делать? Как жить, бабу не трогая? И как лечить?

Тот пожал плечами, кивнул на Бомелия: мол, да, надо одну выбрать, какую не жалко, с ней сожительствовать, а там дальше как Бог даст!

Это разозлило – легко ли говорить: выбери кого на жертву! Даже если на такое злое пойдёшь, то что потом с ней делать, когда она язвами и волдырями покроется? Другую убивать? Третью? Так полдержавы перемрёт – ведь они, заражённые, тоже с разными мужиками сношаться будут – похоть раньше человека родилась – и этим мужикам своё смертоносное болево передавать начнут! Нет, это надо пресечь! Хорош государь, коий свой народ язвой-шанкрой гробит!

– А лечить это можно? – спросил с последней надеждой.

Выяснилось, что лечить можно, но трудно: нужны редкие лекарства, особая ртуть, сулема, жидкое серебро, хинный корень, ещё bungarus multicinctus, viscum album и другие благотворные яды, которых в Московии ни за какие деньги не купить. Где есть?

– England! В Англия есть! – с гордостью сказал Элмс, запрятывая лупу, щуря слабые глаза и говоря, что в Англии самые лучшие врачи на свете, ибо им известны медицины всех стран, Британией под крыло взятых, – а таких много! Ведь повсюду свои премудрости и полезности, оттого бритские врачи такие умные и опытные!

Бомелий пообещал, что сделает из козьих кишок чехол, чтоб на елдан натягивать и елдан тот обутым в баб совать, – так можно заразу остановить.

Доктора поспорили, может ли против язвы помочь Aspergillus niger, грибок, живущий в мумиях: Элмс утверждал, что это придумано торговцами-шарлатанами, а Бомелий был уверен, что может помочь. Но пока сошлись на том, что шанкру надо высушить примочками из календулы, чтобы снять воспламенение, потом мазать ртутью и по мере сил воздерживаться от девок и трения язвы.

Отпустив лекарей, залез обратно в постели.

Ну, одно к одному! Значит, судьба! Чтобы выжить – надо ехать в Англию! Заодно и дочь лежачую вывезти – об этом Элмс ещё раньше говорил. Решено!

Будто предчувствуя все эти несчастья, год назад послал в Лондон в дары королеве четыре куска персидской золотой парчи, белую мантию из серебряного штофа, громадный туркский ковёр, четыре связки чёрных соболей, шесть рысьих шкур, две белоснежные шубы из горностая. Королева приняла подарки милостиво и ответила большим посольством: царь сидел на Красном крыльце в Кремле, а перед ним вели быка, зоб висел до самых колен, рога позолочены, ошейник из зелёного бархата с изумрудами, далее псари тащили на поводках свирепых аглицких псов-бульдогов, а следом уже везли на телегах золочёные алебастровые вазы, особые пистоли и самопалы, запас разных лекарств, нити жемчуга, блюда…

Воодушевлённый, отправил в Лондон посла Андрея Совина, чтобы тот не только осмотрел королеву, какова она из себя, но и подписал бы с ней уговор о взаимном убежище при опасности, где было прямо сказано: «Если кто-нибудь, Иван или Елизавета, по несчастью своему вынужден будет оставить свою землю, то может жить в государстве другого без опасности, пока беда минует и Бог переменит его дела». Перед отъездом самолично наставлял Совина:

– Смотри в оба, какова она, мне хворые не нужны. Дородна ли? Сочна? Мяса в достатке на костях? Свои ли власы на голове имеет или заёмные? Не то говорят – лыса королева вкрутую, а на балде обманные волосяные нашлёпки носит, коих у неё сотни две по рундукам припрятано.

Не дождавшись ответа, некоторое время назад в припадке страха после измен опришни, минуя открытую почту, направил с аглицким толмачом Антониусом королеве Елизавете ещё одно, тайное, письмо с просьбой об убежище в случае крайней нужды – неужто она великого князя московского с семейством (а в крайнем случае – и без оного) не приютит?

Писал письмо страстно, с трепетом сердечным, без писарей, сам, ночами, провидя в мыслях своё жалкое будущее гонимого беглеца и предвидя смерть, ежели останется тут: в кубке с ядом, в куриной ноге с иглой, в ноже любого, кого перекупят или заставят убить, в мести кого-нибудь из обиженных, коим несть числа, в удавке постельничего или в топоре плотника, что недавно оконницу в трапезной чинил и с колуном всё вокруг да около похаживал, пока его не погнали.

«А сестра-королева даст мне охрану, ежели я к ней явлюсь? – спросил себя, сам же ответил: – Да какое там! Охрану! Пока даже на письмо не ответила! А от моего сватовства лицемерной отпиской отлынивает – мол, решила остаться в девстве, ибо обручена со своим народом, как пеликан, вырывающий из своей груди куски мяса, чтобы накормить голодных птенцов – вот символ её жизни во имя своего народа! Пеликан! Нет, надо самому за дело приниматься, сей же час, не то поздно будет!»

Выгнав Прошку: «Пошёл отсюда, балахвост, нечего валандаться!» – и закрыв дверь на щеколду, взял перо, чернильницу, бумагу, решив ещё раз написать королеве.

Если на прежнее письмо ответа не было (или проклятый толмач Антониус не довёз, или королева не соизволила ответить), то ныне надо писать поползучее, поласковее и письмо передать понадёжнее, не через Приказ, а через своего человека… Но где они, надёжные люди? В былые времена имелись друзья – а где они днесь? Разлетелись, как брызги из лужи, когда в неё падает камень! Каждый, узнав о письме, тот же час по секрету всему свету разнесёт, что царь с аглицкой королевой тайно сношается, в Англию позорное бегство задумал!

Внезапно на ум пришла бака Ака, не раз говорившая, что если нужно что-нибудь тайное сделать – иди к жидам, у них повсюду сети раскиданы, что угодно куда надо в целости доставят по своим укромным путям, пантофлевой почтой называемым, и верны будут до гроба, ибо, как псы побитые, всегда у правителей защиты ищут, понимая, что лучше кормить самого властного (и самим вокруг него кормиться), чем с иными другими связываться.

С одним ушлым и хитрым жидом Шабтаем, сборщиком цдаки[66], как-то было об этом невзначай говорено – надо-де кое-что кое-кому без огласки отослать. Шабтай обещал переправить всё в сохранности хоть на край света и служить царю верой и правдой, но в обмен просил не высылать семью из Москвы вопреки царёву приказу, что все люди жидовского живота должны покинуть пределы Руси.

На эту просьбу тогда дал согласие – пусть живёт и называется Савватей Петров, беглый от османов болгарин из Варны. И Малюте-кнутобойцу приказал не трогать Савватея, ибо тот может понадобиться для денег или чего другого.

Да, жидовин тогда клятвенно обещал доставить всё в самый короткий срок. И самое правильное будет теперь сделать именно так – поручить ему доставку письма в Англию. А если, не дай Бог, письмо будет перехвачено, то его же, Шабтая, можно обвинить в подлоге.

Но была ещё закавыка. Недавно, в весьма злом расположении духа из-за самоуправства аглицких купцов, написал королеве Елизавете другое, открытое письмо, где позволил себе кое-что, что не могло королеве понравиться, а именно: угрозы перекрыть пути в Персию и забрать у бритских торговцев все разрешительные грамоты, данные ранее.

Стал рыться в футляре, где были копии со всех его писем. Их делал для него немой чистописатель Кафтырь, присланный Мисаилом Сукиным. Кафтырь писарь был кремень: работал свою работу, брал плату и уходил, чтобы раз в неделю тайно явиться, списать копии для учёта, взять одну московку и раствориться в тёмном вечере.

…Снаружи угрожающе-захлёбчиво забормотал гром.

Открыл окно: дождя нет, небо тёмно, иногда озаряется безмолвными зарницами – предвестницами Божьего рокотного гнева.

Вот оно, письмо, где он грозит королеве всякими карами. Не надо было его писать, да ещё открытой почтой посылать! Но что делать? Оторванное яблоко обратно на яблоню не привесишь, в семя не вгонишь! Вначале грубо отчитывает её, будто она не королева, а портовая воровка, за то, что печати на её грамотах всё время разные, а это непорядок и неуважение… Это её-то учить, коя полмиром владеет и сама государей научает, как печати прикладывать?!

Потом упрекает в том, что она-де брезгует встречаться с его послами, что она не властительница в своём королевстве, – а что может быть хуже такого упрёка? Вот: «Мы надеялись, что ты в своём государстве хозяйка и сама заботишься о своей государской чести и выгодах для страны, поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя помимо тебя другие люди заправляют делами, и даже не люди, а мужики торговые, которые не заботятся о чести и выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. А ты же пребываешь в своём девическом чину, как есть пошлая девица…»

Это уже прямая брань – и не хозяйка у себя, и мужика рядом с тобой нет, ты и пошлая, ты и простушка, и труперда[67]… Осталось только курвой болотной назвать… Да, истинно учил Мисаил Сукин: есть слова-блохи – не избавиться; есть слова-мухи – гоняешься, не прихлопнуть, они назло тебе летают; есть слова-шмели – врываются смело, их все боятся; есть слова-трутни – сами в руки летят; есть слова-шершни – жалят без разбора…

Ну а в конце прямо угрожает: «А торговую грамоту, которую мы к тебе послали, ты прислала бы к нам обратно. Даже если ты и не пришлёшь ту грамоту, мы всё равно не велим по ней ничего делать. Да и все наши грамоты, которые до сего дня мы давали о торговых делах, мы отныне за грамоты не считаем и назад отберём. Московское царство и без аглицких товаров не скудно будет…»

Что делать? Пролитую воду не собрать, но попробовать можно. Надо написать по-другому – помягче, покрасивее, словно печальную синичку гладить, ибо умный словописец схож с удачливым птицеловом: в каждом силке – дрозд, под каждой сетью – соловей, во всякой западне – сова иль дятел…

Это же для неё почёт и уважение, ежели он, московский государь, будет жить в Англии! Сам великий царь Московии, озлившись на свой непокорный и негодный народишко, соизволил гостить у своей сестры Елизаветы… Хм, сестры… К сёстрам не сватаются, а он сватался – через посла Дженкинсона.

А почему бежать в Англию?.. Ну а куда? Не в Китай же, их дураковатые щебеты слушать? Не к немцам же, сиволапым цуфускам[68], не к ляхам же подлым, змеям подобным? Только появись у них – схватят, османам на потеху продадут!.. Не в Африкию же, где жарко зело, му́рины[69] чёрны в песках живут и людоядцы попадаются? Не к папе же, в дьяволов Рим?.. Куда отпасть, где искать защиты? Нет, достанут везде на суше!.. Один выход: на остров к бритам уходить, водой от изменников отделиться, защиту искать за стенами замков, подальше от всех докук!.. Там и шанкру лечат, и дочь на ноги поставят, а что дороже семьи?..

Громыхнуло с неба. Принял это за хороший знак.

Начал письмо королеве. Неясные шорохи отрывали его – вскакивал к дверям, приоткрывал, ничего подозрительного не находя.

Но один раз при писании кто-то положил ему горячую руку на плечо, говоря:

– Опомнись! Охолонись!

Не посмел оглянуться, только вжал голову в плечи и так сидел, замерев и затаив дыхание. А когда собрался с силой и оглянулся – по келье витал светлый душистый тающий дымок, а под потолком порхали хлопья, похожие на белую сажу… Был ли то ангел-хранитель? Или ангел-хулитель, души и тела губитель? Оба с детства преследуют его.

– О, явись мне, милосерд, святый архангеле, и не отлучайся от меня, скверного, но просвети светом неприкосновенным! – забормотал в ужасе, вспоминая, что такую же белую сажу видел уже однажды, давно, когда, хмельной и разудалый, бражничал с попом Сильвестром и Алёшкой Адашевым, его тогдашним мовником (светлая ему память, хорошо стелил постели и мыл в бане!).

В ту пировню все были тяжело пьяны, били слуг, швырялись кубками в иконы, митрополита заставляли петь петухом, богохульничали, приказали стрельцу-охраннику на их глазах снасилить большегрудую служанку. Вдруг откуда ни возьмись – молодой человек, всем как будто знаком с лица, усадил и усмирил всех строгим взглядом и, говоря странным, старинным, едва понятным языком, доказал им бытие Божие так ясно и зримо, что все только рты пораскрывали да так и сидели, пока тот человек, печально на них поглядывая и не прерывая речи, заставлял взглядом ковши по столешнице кататься, ковриги хлеба летать по воздуху, а кубки один в другой самостийно складываться. Так он им, убогим, свою святость показал, велел не грешить и ушёл, оставив после себя такой вот сладкий дымок и такую же светлую сажу. А позднее узнали его по иконе в церкви – был это Кирилл Чудотворец!..

Писал, отхлёбывая хлебного вина и пытаясь вложить в каждое слово вес, и смысл, и скорбь, и печаль, и жалобы на измены, заговоры, вражбу, ворожбу и предательства, коими оказался окольцован и скован, полонён, почему и просит, как равный равного, как брат сестру, о временном прибежище и защите. И страх кровавыми кусками вис на душе, в кипучем взваре застилая разум. И голый человек трепетал в нём, голосил, а царский глас совсем умолк, ибо дело шло о жизни и спасении, а не о венце и всякой ерунде…

При письме иногда замирал, воочию представляя себе нелепость задуманного: он, великий государь, просит убежища, где ему надлежит жить, как псу в будке. Что бы на это отец и дед сказали? Для того ли они эту махину Московию по крупицам собирали, чтобы он бежал, как заяц от собак, неведомо куда, свою страну на произвол судьбы бросив?

Да вот ещё, как с бритами там, в Англии, говорить? Язык их неведом. Значит, толмача тащить? Или королева даст? Если того Антона, то всыпать ему по первое число! Всыпать? Кому ты там всыплешь? Какие права будешь иметь против местных? Смотри, чтоб ещё этот Антон рожу тебе не растворожил! Тебя там каждый дерьмочист лайном обольёт, ибо ты там не длань Господня, а рвань Господня – беглец презренный, трус и предатель, коему первый кнут…

Если одному ехать – то как с семьёй быть? С сыновьями? С бездвижной дочерью? С Евдокией Сабуровой, что в монастыре по его воле мается под именем инокини Александры?.. Её любит всех сильней. Здесь в любой миг увидеть может, а оттуда, из Англии?.. Как он там, в этой Англии, без её лица ангельского, кроткого, любимого, жить будет?.. Без её очей огнежгучих?.. Без её ножек, кои земли словно из милости касаются?..

Что-то ещё теребило его.

Лунный свет!

Лунный свет пробивался сквозь слюды, что-то призывно шептал и с детства заставлял во сне ли, наяву вставать с постелей и бродить взад-вперёд, пока бака Ака или мамушка Аграфена не укладывали его, приговаривая, что надо давать дитю «сонное», чтобы спал.

Открыл окно, стал вглядываться в трупный лик немой луны.

Нет, лучше бежать одному, без никого – переодеться купцом, пробраться в Холмогоры, сесть на бритский корабль, в Англию попасть, а там видно будет! Бежать одному, без семьи! И посмотреть, что тут начнётся. Все могут быть замешаны – и сваты, и браты, и дети. Показали же новгородские высидки под пытками, что вместо него, Ивана, Божьего помазанника, на трон его сродича, роднюка, князя Владимира Старицкого загнать намеревались? И сын Иван может в каше замешан оказаться – ведь после него шапка Мономаха как раз ему, царевичу Ивану, впору по старшинству… О Господи, все дети завистники, а мои – тем паче: если боярским чадам домы и другая ерунда достаются, то моим – вся держава, есть где развернуться!

И что, разве не слышал однажды, когда в бреду лежал, как бояре в соседней горнице, его ещё не похоронив, вполголоса Старицкого на трон посадить собирались: его, дескать, выберем, отчего он нам подвластен будет?!

Да что там вполголоса – и открыто уже всякое говорят! Ведь набрался же наглости польский перевёртыш Федька Воропай через подмётные письма объявить на Москве, что польская рада желает иметь королём младшего царёва сына, Феодора! Вместо того чтобы ему, главному царю Ивану, предлагать польский трон, они его малолетнего отпрыска себе желают, чтоб им крутить-вертеть как заблагорассудится! А он, Иван, может быть, оттого ныне и отрёкся от московского престола, чтобы себя для польского трона освободить – Семиона-куклу в Кремль посадив, сам ушёл в тень, втайне надеясь, что поляки после смерти Сигизмунда Августа ему корону преподнесут…

Были такие надежды и слухи. Были, да сплыли. Никто трона не предложил.

О Господи! Как я устал от злолукавства! Тело изнемогает, болезнует дух! Струпья телесные и душевные умножены! Богоначальный Иисус, чем провинился? Ведь делал только то, что шептали мне в уши ангелы, Твои слуги! Без Твоего наущения и волоса не спадёт с последнего бездомного пса, что обитает в помоях! А сейчас что? Разве я длань Господня? Нет, я – дрянь Господня, хуже червя и подкожной скнипы!

Ему вдруг стало предельно ясно, что времени больше нет тянуть и ждать, пока Штаден наймёт мастеров-корабелов, будут построены судна, собрана команда да взята казна, чтобы плыть в Англию открыто в гости – нельзя. Чем быстрее бежать – тем вернее жив будешь! Сей же час ехать к Шабтаю, отдать письмо, а самому, одному, запастись платьем и другим, что купцу положено, и, не мешкая, тайно сесть на шхуну, идущую в Англию. Авось к тому времени, когда туда прибудет, и письмо подоспеет, и королева будет знать о его приезде. А то, чего доброго, и не поверит, что это он, сам, своей персоной, грозный царь Московский, в купеческом тряпье к ней явился и что-то непонятное лопочет, как холуй ледащий…

И много писать не надо. Главное уже написано. Ещё предупредить, что пишу коротко, ибо нахожусь в смертельной для тела и души опасности, ищу защиты у тебя на время – и всё.

Наскоро закончил письмо, поставил подпись, скрепил двумя печатями и стал метаться по келье, собирая то ценное, что можно унести с собой.

Но что брать? Что может унести один?

Вспотел, стал суматошно оглядываться, словно смерть сию минуту ждала его за дверью.

На пальцы колец не натянуть – суставы разбухли; недавно перстень прямо на руке резать пришлось, для чего был вызван шотландец-золотовар с пилкой, коей накипь с золотых монет обрезается.

Где гребень, зеркальце, поясок – три вещицы, особо хранимые, талисманы?

Малое матушкино зеркальце перегородчатой эмали, с отбитым уголком, – в него смотрелся ещё в колыбели. Гребень батюшки – им духовник Мисаил Сукин наряжал батюшку последним причесанием в гробу. Если чесаться этим гребнем – мысли сами собой разложатся по уму (хоть и нет уже волос на голове, а он всё равно каждый день скребёт череп этим гребнем). Шёлковый поясок навсегда любимой жены Анастасии: обвяжи им лоб – уходит боль и затухает хворь…

Побросал вещицы вместе с письмом в котомку.

Деньги не брать – звону и весу много, а пользы мало. Только камни и кольца.

В котомку были ссыпаны из двух ларцов перстни и кольца.

Сдвинул карту на стене – открылась ниша. Извлёк оттуда шкатулу красного дерева с рубинами на крышке, полную диких алмазов, сапфиров, изумрудов. Отправил всё в котомку.

Да, но как же без подарков к королеве являться?

Из неприметного рундука вытащен был завёрнутый в мешковину «Апостол» – первая книга, в золотом переплёте с каменьями – подарок печатника Ивана Фёдорова. Это королеве должно понравиться.

Подумав, полез под постели, вытащил самородок. Его тоже следует забрать – какому государю не будет приятно иметь такое? Сорвав с лавки покрывало, завернул в него золото, сунул во вьючок.

Вышло три куска: котомка с письмом, кольцами и шкатулой, узел с «Апостолом», вьючок с самородком.

Что-то внутри гнало поскорее из кельи. Явственно казалось, что за дверью замерла неслышная толпа людей, готовых ворваться. Толпа лишь ждёт сигнала!

Быстрей отсюда по чёрной лестнице – авось там проскочить удастся!

Напялил в лихоманке прямо поверх ночной рубахи рясу с куколем, потом – овечью безрукавку, на неё – кожух. Кое-как влез в тёплые сапоги. Натянул на голый череп тафью. Сверху – тёртый треух по глаза: до Шабтая, до Москвы ехать неблизко и холодно! А в Москве есть тайные места, где можно собраться для поездки: заготовить липовые подорожные, достать купецкую одёжу, накладные волосы, может, даже бороду сбрить.

Прихватив посох, плевком затушив свечу, неловко повернулся и задел узлом помойный ушат. Крышка с грохотом слетела, загремела по полу, нечистотами залило ступню.

Застыл в стыде и страхе: «О Господи Боже велик, могуч, справедлив!» Но внутри что-то отчаянно взвизгнуло: «Беги! Беги!» – и он, перехватив покрепче поклажу, выскочил на чёрную лестницу, ужасаясь плохому знаку. Вот чем воняет его бегство – сцаками и калом!

Гулким холодным переходом выбрался на санный двор, где стояли возки, сани, телеги. Пофыркивали лошади, шурша сеном, отряхиваясь и позванивая в темноте.

Охранник, крикнув было:

– Кого нелёгкая несёт? – вдруг узнал и осёкся.

– Чего глаза напучил? Отъехать надо! Какие лошади для почтаря готовы? Почтарь пусть после едет! – И пошёл садиться туда, куда повёл онемевший от удивлённого страха стрелец, привыкший видеть царя в парче и соболях, а тут – старик в дряхлых пимах и рваной рясе, кожух сверху, один, с узлами – ну, кухариха в торговых рядах! Только и сказал:

– Государь, дорога раскисла, ехать трудно… Ночь…

Опять в небе громыхнуло.

Подозрительно косясь на охранника, упрямо мотнул головой, молча кинул поклажу в телегу, укрылся полостью и вытянул кнутом лошадок.

Сонные стрельцы, схватив шапки с голов, распахнули ворота.

Уже выехав из крепости, хватился – ни ножа, ни кастета с собой! Но не возвращаться же! И так плохих примет полно!

Дальше пошло ещё хуже – на переправе через реку на неравных брёвнах заднее колесо вдруг истошно крякнуло и дрыгнулось, отчего с задка сорвалось ведро для дёгтя и с треском шлёпнулось в Серую. Ну одно к одному!

Проехав тёмную пустую слободу и оказавшись на росстани, некоторое время раздумывал. Ехать по большой дороге? Она лучше укатана, но опасна! Ехать по малой лесной, в колдобинах и ямах, зато безопасной? На большой дороге Кудеяр поджидать может! Небось знает, что он, Иван, в Александровке, – а ну вьётся тут где-нибудь поблизости, его поджидаючи? Да и грабить привык Кудеяр на больших трактах, где ценные обозы идут, – а на малых какая ему выгода?

Нет, лучше ехать по малой, лесной, боровой.

Из-под колёс летели брызги грязи. Лес стоял хмур и тёмен.

Подстёгивал лошадей, приподнимая треух и прислушиваясь, но, кроме дребезга узлов, ничего не слышал. Того, что в узлах, должно хватить на первое время – а там видно будет. Надо будет – займу у королевы под залог всей Московии, ведь не откажет же горделивица: залог-то знатный?! В шкатуле камней достаточно, только вот ценят их сейчас в Англии, по словам доктора Элмса, не очень высоко: своих, из Индии выкраденных, вдоволь наволокли, на вес продают, словно горох или пшено…

Стал представлять себе бритов, как их описывал посол Совин: коротконогие, широкие в груди и брюхливые, или длинные как жерди, но все рыжие, красноглазые, злые, а бабы распутны и уродливы, и девки блядисты зело, и еду кушают отвратную – пудины какие-то трясучие и рыбу-полужарку… Господи, и среди эдаких уродов жить?..

А кто попытается взобраться на московский престол после его бегства? Где главные предатели и изменщики гнездятся? Их всегда предостаточно. Многих уже нет среди живых, но новые народились. Да вот оттуда, из Англии, как раз и услышим, кто свои щупальца к трону потянет!

Да уж, правду говорят: куда лучше иметь в друзьях мёртвых, чем живых: мертвец гадостей не делает, а от живого жильца всякой пакости ежевременно ожидать возможно… От живых забот не оберёшься, а с мёртвых какой спрос? Из всякого каземата можно сбежать, только из могилы обратного хода нет… Ну, до Страшного суда дотянуть бы, а там откроется, кто какие козни чинил и измены замышлял!

И почему-то только ничтожный жид Шабтай, иноверец, ростовщик и меняла, виделся главным спасителем и помощником. «От свои луди жди пакость и злобность, а от жиды докук нехе, ако им не увредиши» – так учила бака Ака. А как у них деньги забирать, если не «увредить»? Самовольно-то никто и полушки не отдаст! Как ни крути, всё равно обижать приходится, а жиды не только зело обидчивы, но и злопамятны, о чём мамка Аграфена предупреждала: держись, мол, от них подальше, они нашего Бога предали и продали, то же и с тобой сделают, если выгоду для себя в том усмотрят…

Да, и продадут, и предадут, и не простят ему того, что он с их единоверцами в Полоцке десять лет назад сотворил. А мог он поступить иначе, чем отец и дед?

Тут вспомнил, что не помолился перед выездом, не присел на дорожку. Нет! Сдвинул иконы, святотатец, хапнул камни и перстни – и всё! О земном подумал, а Небесное – упустил, храпоидол! И стал креститься, в уме читая молитву, – она и в молчании до Бога доходит, если Тому это угодно, Господу слышать голос человеческий не надобно – голоса души хватает: «Царь Небесный, Утешитель, приди и вселись, и очисти от всякой скверны, и помоги мне, грешному, совершить начатое, ибо не я, жалкий человече, сие затеял, а Ты, Вседержитель, на это меня наставил и надоумил!»

Молитва успокоила. И даже заяц-беляк, перебежавший через дорогу, не вызвал обычного страха – ну перебежал, не останавливаться же сейчас? Поплевать через левое плечо, постучать по дереву – и хватит!

Вдруг сзади начал настигать стук копыт, скрип колёс, крики. И скоро его обогнали две тройки с бубенцами, в лёжку забитую какими-то горлопанами. Что это – ночью на свадьбу едут? Или с поминок вертаются?

Вот и след простыл, только со второй тройки что-то швырнули на дорогу и крикнули во всё горло:

– Куда, пень, на ночь глядя!

«О Господи, их ещё не хватало! Когда же я буду в Москве?» – начал было высчитывать, но осёкся, вспомнив поучения Сукина о том, что в начале пути никогда не спрашивай и не думай о конце, чтобы мысли твои не услышали чуткие беси, – если уловят, то обязательно захотят надсмеяться, поизгаляться, нагадить, какую-нибудь дохлую свинью подложить; потому в дороге думай только о самой дороге и не забывай: человечишка предполагает, а Бог – располагает!

Мысли вернулись к Шабтаю, к их последней тайной встрече.

Тогда из Ливонии пришли известия, что денег в войсках нет, наёмники бунтуют, солдаты сидят без кошта и огневых припасов. Но казна после войн пуста. Делать нечего, надо брать у жидов.

И самолично ночью, под скрытым лицом, отправился к Шабтаю, чем привёл в ужас домочадцев, вповалку спавших на полу. Морщась от застарелого чесночно-рыбного духа и спёртой сонной обвони, строго и коротко потребовал у Шабтая сто тысяч золотом, иначе завтра же вся их тайная община выкрестов будет перевешана или перетоплена, вместе вот с этими курчавыми малютками, что смотрят изо всех углов! И сделает это не он, московский царь, а поляки и литовцы, кои вот-вот возьмут Москву, если не дать им отпора. А как его дашь, если средства на войну иссякли? Кому, как не вам, знать, как горько жить в чужом плену, да ещё без денег! Так что раскошеливайтесь, братья по несчастью, не то вам – крышка! Для вас сто тысяч – пустяк! Вы племя жестоковыйное, выдюжите!

Шабтай, не попадая ногой в патынок, наполовину босой, егозил вокруг него, заверяя, что деньги будут через три дня, надо собрать. Не зная, куда усадить грозного гостя, совсем ополоумев, повёл его в комнатку, где на высокой постели храпели Шабтаевы родители.

– Зачем они мне? Они что, золотые? – засмеялся и, ущипнув под периной чей-то ойкнувший зад, ушёл к дверям, где потрепал Шабтая по толстой щеке. – Вам, левитову колену, доверяй, но проверяй! Ухо востро держи! Вы почему на Иисуса хулы возводите?

Шабтай прошептал:

– Наш закон – Пятикнижие Моисеево, там нельзя изменять ни буквы, а Иисус хотел всё изменить.

На это было, что ответить, любил такие споры:

– А ты не думал, если Господь послал своего Сына, то, значит, Господь решил изменить своё слово, а то зачем бы Он это делал – посылал Иисуса? Я тоже даю грамоты и посулы, но если всё меняется, могу и грамоты отозвать, и посулы изменить. Так и Бог поступает. Его руке нельзя противиться!

Шабтай примирительно сказал:

– Когда придёт Машиах, он объединит языки, все будут единоверны, все протянут друг другу руки, и лев ляжет рядом с ягнёнком…

Жёстко прервал его:

– Знаю, ваша судьба незавидна, да не мной сочинена! И дальше нелегко будет. Вы обречены на вечное ожидание. Ваши десять колен, запертые в Гоге и Магоге, ждут вернуться домой, чтобы уже там, на родине, ждать Страшного суда! Так-то Бог решил, а мы перерешать не в силах. А знаешь, почему Бог на вас опалу наложил, в вечное ожидание ввергнул? Сам подумай: чем торгует ростовщик? Деньгами? Нет, временем! Чем больше времени проходит – тем больше он берёт выгоду. Но Господь создал мир и время для всех живых тварей, поэтому вы, жиды-ростовщики, – воры и тати, захватчики времени, лабазники лжи, коловраты греха! Странно, что ещё воздусями или солнечным светом не торгуете. Господом дарованное оборачиваете для себя с выгодой! И если мы обкрадываем друг друга, то вы обкрадываете самого Бога! Вот почему Господь взъелся на вас. Негоже так поступать!

Шабтай плаксиво начал оправдываться – он ткнул его посохом в кадык:

– А ещё хуже, что вы эту выгоду, барыш, только с нас, грешных глупцов, взыскиваете, ибо брать прибыль со своих собратьев вам запрещено. Не во Второзаконии ли написано: «С иноземцев взыскивай, а что будет твоё у брата твоего, то прости ему»? Аха-ха, выходит, иноземцев обдирай как липку, а своих не трожь? Какие вы умные! Ну так не взыщите, когда иноземцы с вас тоже время от времени шкуру спускают и взыскивают вами украденное в наказание за обиды, чинимые вами Господу!

Шабтай стал отнекиваться:

– Нет, государь, мы тихи и скромны! Иудеи хотят мира и добра…

Зло отозвался:

– Добро мира они хотят к рукам своим загребучим прибрать – вот чего они хотят! Нет, не бывать этому в моей земле, не дам её обирать! Если хотите тут обитать – должны креститься и жить как мы! А других не потерплю – хватит! Земля наша и так кишит басурманами, вас ещё не хватало! Живите как все, под нашим законом, верой и крестом! Живите как мы! Или никак не живите!

Шабтай, преданно уставившись на царя чёрными глазами навыкате, заторопился с ответом:

– Государь, нам нельзя жить как все – тогда мы исчезнем! Всем известно: мы раскиданы по народам. Если мы будем жить, как эти народы, то кто тогда будут иудеи? И где они будут? И как они будут? Нет, их не будет, они исчерпаются и пропадут в людской пучине! Наши пророки говорят: чтобы не пропасть, надо держаться вместе и идти вперёд, быть всё лучше и лучше – если сего дня ты заработал сто дирхемов, то не трать их, отложи, а завтра заработай уже двести…

На это засмеялся, погладил Шабтая по чёрной головной нашлёпке:

– Ну ты и заядлый жид! Не прибедняйся! Плаксивых рож не строй! Вам палец дай – всю руку враз отъедите! Самые смачные куски выковыриваете, деньги у себя собираете, людей в нужде и кабале держите! Знаю вас, упырей! Сам говоришь: ныне сто дирхемов, завтра – двести, а послезавтра – тысячу! Да таким макаром вся денежная власть к вам перейдёт! Из-за этого дед мой Иван и пожёг вас, узнав на своей шкуре, какие беды вы державе наносите!

Да, в царствование деда Ивана жиды, придя на Русь со свитой литовского князя Михаила Олельковича, весьма расплодились в Новгороде, а оттуда расползлись по всей державе, особливо просочившись в Москву, где обсели деда Ивана плотно, как саранча, окольцевали туже змеи питоновой. Но дед Иван, имевший одним из прозвищ Правосуд, был крут и умён, вовремя вывернулся, созвал Собор, где и было постановлено сжечь всех раввинов, остальных жидов изгнать, отобрав всё добро, а кто не уйдёт – предать мечу и удавке.

И батюшка Василий тоже запрещал всякое пребывание жидов в Московии: по его приказу были принародно сожжены товары иудеев-купцов из Польши, а когда их польский король осмелился напомнить, что раньше московские великие князья свободно впускали всех купцов из Литвы и Польши, будь то христиане или жиды, то Василий самолично отписал ему твёрдо, что-де не можем разрешить иудейскому племени находиться в нашей державе, поскольку хотим жить в покое и без всяких смут, а мерзкие деяния жидов-заторщиков всем известны.

Нет, не успокоились жиды, царского слова ослушались, стали опять приходить на Русь, словно там мёдом намазано, да ещё осмеливались тихо роптать, что Русь-де – это их земля, потому что это бывшая Хазария, каганат, а хазары жидовской веры были – мол, в древних книгах написано, что одно колено иудейское прямиком из плена вавилонского отправилось за Понт Эвксинский, чтоб там расплодиться и назваться кузарим[70]. И что матерью святого Владимира Крестителя была рабыня – жидовка Малуша из города Любеч, посему все Рюриковичи – жиды. Слыханное ли дело? Мало что литовцы, поляки, татары, турки, немцы и всякие иные свои алчные лапы на Московию наложить хотят, ещё и жиды туда же, богоубийцы проклятые!

Он, Иван, терпел-терпел эту наглоту непомерную, да и поднял по примеру отца и деда на христопродавцев крестоносный меч, когда любое терпение – что царское, что человеческое – истекло. Решил начать проучку с Полоцка, где жиды были особливо злокозненны и всеми правдами и неправдами плотно втёрлись к тамошним князьям в доверие, открыто кричали против Христа, зельем палёным под видом польской «водовки» народ спаивали, давали взятки тиунам, а бояр склоняли к изменам: отпадать-де пора от гнилой Московии, к Ганзе приплетаться, ибо там дела идут хорошо, товаров навалом и денег быстро прирастить можно, а тут, в Московии, одни невзгоды, препоны, топоры да плахи, и лучшего никогда не будет.

Была лютая зима. Взяв Полоцк и заняв кремль, посадил князей гуртом в подвалы, а всех жидов с семьями повелел согнать на берег Двины так, чтобы князья из темницы могли смотреть, каково смутьянам будет. Жители, надеясь тем самым отвадить от себя государев гнев, зная всех жидов наперечёт, сами стали тащить их к реке: кого за ноги волокли, кого за волосы, а кого и на аркане, как скот, – царёвым слугам по дворам и ходить не пришлось. Шум, гам, свисты, улюлюканье, стоны, вопли, плачи, крики…

Собрали всех, числом три сотни, выгнали на лёд реки голых и босых, продержали их там полдня, пока царь после обеда отсыпался, а потом обрубили со всех сторон лёд, и льдина с людьми постепенно стала уходить под воду. А тех, кто до берега доплыть пытался, били баграми, вёслами, долбнями, кололи копьями, дрекольем отпихивали обратно в ледяную воду… Так и были все потоплены (спаслись только два ребёнка, забранных с собой, чтобы вырастить из них надёжных менял).

Сделал это не из злобы, нет. Надо было прилюдно показно наказать, чтоб неповадно было глупым князьям и боярам с жидами якшаться, а жидам – своей болтовнёй державу подтачивать и смуту в людских головах рождать!

С тех пор иудеи поутихли, но не исчезли, а попрятались. А некоторые в Астрахань сбежали и там не успокоились, принялись тамошних воевод подкупать и на всякие каверзы подбивать: хвалили Оттоманскую Порту, сулили горы золотые, если Астрахань от Московии отпадёт, и даже хотели, аспиды, сам город из Астрахани в Хаситархан переназвать, как это якобы при хазарах было!

Но тогда, в разговоре с Шабтаем, он решил смягчиться и примирительно рассказал, что и он, Иван, один раз по-ихнему, по-жидовски, поступил – от ангела выгод добиваться вздумал:

– Ангел явился перед Казанью и рёк мне: если я поставлю церковь за один день, то Казань будет моя. А я возразил, как дурачок: «Сперва дай взять Казань – там поставлю!» Ничего не ответил ангел, заплакал и ушёл, но дал захватить Казань, где я и поставил церковь! Но было зело стыдно мне за торг с ангелом.

На это Шабтай ответил смиренно, что в царе есть то, что чаще встречается у иудеев, чем у других народов, а именно – почитание книжной мудрости, поэтому ангел, наверное, и не разозлился на царя. Желая польстить дальше, Шабтай зачастил скороговоркой:

– Ты на нас похож, у тебя наше имя, самое лучшее![71] Ты свинины не ешь. Откуда вестимо?.. Все знают, в Москве что скроешь?.. Но главное, ты тем на нас похож, что ты – великий уважитель слова, при тебе книги умножились, в переплёт пошли! – Осмелев, Шабтай продолжал: – Ты и с лица наш: нос у тебя горбат и велик, как и должен быть у мужа, дабы беду или деньги издали чуять, а у москалей носы курносы. У тебя – глаза черны, насквозь прожигают, как и должны быть у владыки, а у москалей глаза пустоцветны и водянисты. Лицо у тебя длинно, а власы черны…

Пригрозил:

– Но-но! Какие власы? Лыс стал как колено! Смотри у меня! – но не спорить же с жидом, тем более если надо у него срочно сто тысяч отнять?

Шабтая, конечно, можно повесить или утопить, но тогда исчезнет курица с золотыми яйцами. Однажды уже было такое: по молодости разрешил патриарху собрать всех знатных иудеев по Москве, окрестить их в мыльнях на берегу Яузы – кого по-добровольному, кого и силком, а потом запалить эти мыльни с четырёх сторон. Вот разрешил, а потом жалел: где деньги брать, когда надо? Кто быстрее жидов нужное доставит? Кто на ухо важное подскажет? Кто тайное принесёт, скрытное унесёт?..

Перед уходом всё-таки повторил, что он – не Соломон, у коего в храме цвели золотоносные деревья, плодящие золотые яблоки, что деньги нужны быстро и скоро:

– Три дня тебе, чтоб мою цдаку собрать, как в главе Дварим велит вам Господь: «Заповедую тебе: раскрывай руку свою брату твоему, беднякам твоим и нищим твоим»! Ничего, раскошеливайтесь! Наклад с барышом угол об угол живут, сами знаете. А не будет денег – велю придушить, а тело в свиной шкуре в навозной куче закопать – будешь там своего Машиаха дожидаться… Знаешь, в чём отлика нас, христиан, от вас, богоубийственных жидов? Нас Иисус в Нагорной проповеди учил: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними». А у вас в Ветхом Завете сказано: «Не делай другому того, что ты бы не хотел испытать на себе»! В нашем разе значит, что христианин должен сам доброе делать, а в вашем разе – что иудеи должны только тихо сидеть в стороне, как жид Евер при стройке Вавилонской башни, и ничего не делать, кроме как выгоду блюсти и прибытки подсчитывать. Разницу чуешь своим покляпым носярой?

– Чую, государь, сохрани тебя Господь, всё сделаю, деньги будут, соберу… – спотыкался Шабтай о свои спадающие патынки, пытаясь ухватить царёву руку для поцелуя. Но не дождался этой милости…

…Гнал лошадей, торопясь поспеть в московский пригород. Да куда там – дорога совсем плоха, лошади сбавили бег и оступались в скользкой грязи. А леса кругом стояли молчаливы, черны, с серебряными поседелыми верхами. Только бы до Сергиева Посада дотянуть, а завтра оттуда до Москвы добраться, в жидовское подворье, письмо, купцова одёжка, сани, товар – и на аглицкую баржу! Шабтай и одёжу принесёт, и сани снарядит, и товаром их наполнит – куда он денется?..

Не успел подумать про это, как в вышине зло гаркнуло, крякнуло. С рваным хрустом шальные молнии раскроили небесную гладь. И в их слепящих узорах вдруг ясно почудились границы его державы – вот они, чётко очерчены шипящими блескучими зигзагами!

Небо выждало и грохнуло таким громовым молотом, что взлетели птицы и посыпался снег с елей.

Лошади дико рванули. Повозка подпрыгнула, с треском лопнула ось, и всё полетело кубарем на обочину, путаясь, брыкаясь и ржа…

…Лежал в беспамятстве, пока Господь не вернул к жизни, не заставил из последних сил выбраться из телеги в грязь.

Колымага свёрнута набок. Одна из лошадей лежит, дёргаясь. Видно при лунном свете, что задняя нога сломана – белые кости светят из тёмного мяса. Лошадь смотрит с бессильным укором. Вторая лошадёнка сумела устоять, но была понуро скособочена натянутыми постромками. Заднее колесо отлетело, а ось вонзилась в грязь так, что не вытащить.

Попихал ось, попытался посохом приподнять повозку – напрасно. Да и на трёх колёсах всё равно не уехать… Сам виновен! Чего было на ночь глядя переться, да ещё на заезженной почтарской колымаге, да по плохой дороге?

Бестолково оглядывался вокруг, словно со сна.

Делать нечего, надо дожидаться рассвета. Авось кто проедет, возьмёт с собой… Хорошо, хоть дождя нет…

Кое-как влез в скособоченную колымагу. Укутался в кожух. Глазами поискал место среди деревьев, чтоб спрятаться от ливня, если хлынет. Угрюмо стал отчитывать себя, что так опрометчиво впал в драп по ухабам глухой дороги, где одни лешие бродят… «Вот они, дурные приметы! Ни ножа, ни кистеня – как от зверя, от татя, от лешака отбиться? Нечем даже постромки перерезать и лошадь освободить – на ней бы убрался… Да как? Без седла, с тремя вьюками?»

Стал озираться на чёрное пространство над головой: оно изредка, под утробное урчанье грома, ощеривалось беззвучным ярко-белым огнём. Но дождя не было, только рокоты гнева Господня на глупого человечишку, коему Бог только что начертал в небе знак его сверкающей, словно новый Иерусалим, державы, – а он надумал её подло бросить! Да, знак сказал: стой, куда, опомнись, дрейфло, трухач!

В панике, дрожащими руками, принялся бесцельно шарить по повозке, но ничего, кроме узлов, не нашёл. И затих, как птица в клетке под накидкой.

Сколько так прошло – неизвестно.

Он то молился, то впадал в забытьё, а когда выходил из мёрзлой дрёмы, то давал себе обет, если спасётся, отстроить ещё одну церковь в Александровке и щедро одарить Кириллов монастырь. И сетовал: зачем царская власть, если за неё надо расплатиться жизнью? А то, что смерть караулит его, – сомнений нет. Одно к другому лепится. И одно хуже другого.

…Но вот явственно слышно – едет кто-то! Слава Богу! Дробь копыт, перестук колёс, храп и звяки. С трудом обернулся. Лицо различимо… Ба, да это же дьяк Корнилий из Пафнутьева монастыря под Боровском, где прошлым летом отменного жареного гуся ели с владыкой!

Дьяк тоже узнал его:

– Государь? Ты ли?

– Да вот, колымага… А ты как тут?

Дьяк замялся.

Не стал ждать ответа – захватив узлы, полез на возок к дьяку:

– Давай на Москву. Шубы нет в телеге? Замёрз!

Дьяк странно улыбнулся:

– На Москву – так на Москву… Нам, татарам, всё даром!

Удивлён был таким речам из поповского рта, но не стал разбираться и сквозь дрожь спросил, каковы дела в обители, много ли новой голи перекатной прибилось кормиться, не ссорятся ли монахи промеж себя.

– Да нет, Бог милует. Живём как кошка с собакой – а всё не помрём…

Опять недоумённо взглянул на дьяка, но тот был вперен в дорогу и нахлёстывал лошадь, не обращая внимания на своего спутника, как будто у него в возке – не великий царь, а солёная рыба в бочке болтается.

Так, в разговорах, приехали в какое-то село.

– Вон туда тебе! – указал кнутом Корнилий на первую избу.

– Как это? А где Москва?

– Иди, ждут. Ну, кому сказано? Пшёл, дрянь! – вдруг рявкнул дьяк и, видя, что царь не понимает, грубо схватил за кожух и с силой вытолкнул из возка, узлы присовокупив.

«Ну, ты у меня попляшешь! – проводил гневным взглядом спину Корнилия. – Не только тебя – всю твою обитель изничтожу! Зачем такая обитель нужна, где такие кромешники обитают?»

Взвалив на плечо поклажу, отправился по указке к избе. Открыл дверь: чисто убрано, мятой пахнет, углы рублены «в лапу», пол мыт, плошки по полкам разложены, а потолок высок, как в церкви, и тябло[72] иконами заставлено. И жарко зело – огромная хлебная печь гудит, а из неё как будто смех доносится!

Отодвинул заслонку – и отпрянул: в печи сидит объятый пламенем голый человек и заливается в смехе. Приглядевшись, узнал вологодского воеводу Фаддея Автуха. «Его же сожгли на Болотной?» – отшатнулся в ужасе, а отойти от печи не может – ноги каменны стали, даже отворотиться невмочь: смотри и смотри в печь, как тело Фаддея корёжится, а сам Фаддей так приветливо улыбается, словно благодарит за что… Уже почти весь сгорел – чёрные лохмотья вместо кожи висят, кости оголены. А лицо цело и как ни в чём ни бывало лукавым оком царю подмигивает, манит к себе, по горящим поленьям рядом с собой игривисто костяшками клацая – иди, мол, сюда, тут тебе местечко приготовлено!

«Святым стал, что ли?»

…Не успел об этом подумать, как очнулся в пустынной морозной ночи, один, на лунной дороге, в повозке со сломанным колесом. Привиделось, примерещилось. Нечистая сила игры затевает! Кто-то страшный душу тормошит! И никакой это был не Корнилий, а беси лесные, людей душильщики, душ лудильщики! «Лучше на дороге околевать, чем с бесями водиться», – подумал, крестясь и чувствуя, что ног не ощущает: пальцами не пошевелить…

…Что же это за ночь без конца? Когда же божий рассвет придёт на землю? За что, Господи, обделил нас светом и солнцем, а оделил мраком и хладом? Вот и души наши чёрствы и мёрзлы, аки картоха в морозном погребе! За грехи наши тяжкие расплаты не медлят являться! Господи, светом Твоего сияния сохрани меня на утро, на день, на вечер, на сон! Силою благодати своей отврати и удали всякие злые нечестия! Отгони от меня всякую скверну многолапую, бесов скотомордых, ехиден ползучих, летучих и ходячих!

После молитвы стало как будто теплее, но холод вернулся, властно, по-хозяйски занял все уголки тела. От мороза голова немеет и тончает тело. Мысли вылетают вместе со вздохами и шлёпаются куда-то обратно в замерзающий мозг.

Опять стали змеиться молнии, зигзагами обозначая его державу: да, вот границы страны Шибир, реки, звёзды-города. Но небо неожиданно стало бело-слепящим, а молнии – чёрными. Гром грохнул и покатился всеохватным раскатом…

Вскрикнул и потерял сознание.

…Вот свет, людишки… Струшня возле ворот. Куда это он приехал? В шинок? Это удачно, что возле кабака оказался, – отогреться можно!

Сунул тючки глубже под полость, треух на глаза стянул, лошадей привязал, тихо меж людей пробрался, дверь толкнул и за первый же пустой стол залез, исподтишка озираясь, чтобы понять, куда попал.

За грубыми столешницами люди сидят, все друг на друга чем-то похожи. Мастеровые, что ли? В лёгких чёрных кафтанах, в красных, глубоко надвинутых шапках, кожаных сапогах, алых рубахах. Разливают из пузатых жбанов вино по кружкам и помахивают ему: иди, мол, к нам, выкушай за компанию! А некоторые прямо из жбанов хлобыщут, шапки при этом снимая, крякая, ухая. Сиводёр, что ли, пьют? Кто такие?

Приглядевшись, похолодел: а люди-то всё – без голов! Шапки снимают, вино в обрубки шей льют и шапками опять прикрывают пустоту! Господи!..

Дальше видит – сиделец свой птичий клюв о прилавок точит: туда-сюда, сюда-туда… От этого скуфья его на затылок съехала и во лбу рожки телячьи обнажились!.. А вон и копыта поблёскивают! «Э-э, вот что за свора собралась», – подумал и тихо-тихо, бочком, в потном страхе, стал выбираться из-за стола, ожидая, что беси бросятся на него.

Но те с места не сходят, шапок не снимают, только жбаны преклоняют, будто бы говоря: «Напрасно уходишь – вишь, сколько вина-то! Откушай, не побрезгуй!» А он им даже мысленно, как учил Мисаил Сукин, ничего не отвечает, ибо беси мысли видят и чрез них в человека легко входят. За нательный крест ухватился и потихоньку, не поднимая глаз, по стеночкам, по стеночкам – да и выскочил в дверь.

Думал – спасся, а того хуже оказалось! На пороге ноги свинцом налились, а сам порог начал колебаться и трещать!

Сжав до боли крест, стал смело говорить:

– Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево, молений наших не презри в скорбех, но от бед избави нас, едина чистая и благословенная! – Скопище нечисти за столами поутихло, призамолкло, сиделец прекратил точку клюва. – Изыди, бесовня, на болоты и мхи, погибни, сдохни, сопрей, беги от людей! – крикнул громко, соскочив с порога, – тот начал вспучиваться, как перезрелая квашня, и надрывно лопнул, отчего полыхнуло жаром и сорвало с ног…

…Встрепенулся под полостью. Непролазная ночь. И гром без дела прогуливается по небу, свои владения обругивая, но дождя нет. Вновь привиделось! Уж не замерзает ли он? То печь, то жар!

Скорчился в комок, но холод хватал морозными лапами, и мял, и рвал, и калечил. А мысли в голове поредели, стали мелки, что куры: подойдут, поклюют, прочь откатятся. Кура по зерну клюёт, а весь двор в дерьме!

Постепенно залубенел в ломкое стекло. Нутро выжгло холодом. И кровь замерзает. В теле – перезвоны морозных ледышек, мелкой стекляди. И красные змейки мельтешат в глазах. И огненные клопы выедают зрачки. А под черепом что-то смутное и слепое переползает одно через другое, как котята в поисках материнского соска.

Начал молиться громко, в полный голос, размазывая слёзы и царапая ногтями голые виски под заячьим треухом.

Скоро уже не мог шевелиться. А когда услышал конский бег, то с безразличным страхом решил, что беси вернулись порешить его.

Вот останавливается телега, вылезают два мужика в собачьих малахаях, меховых шапках и валенках. Подходят, смотрят, полость шевелят:

– Это кой же здеся бздюх притаён? Живой?

В оттянутую полость шепчет:

– Ребятушки, на грани смерти нахожусь! Кобыла ногу сломала, колесо гикнулось… Скорее везите меня, умираю!

– Ишь ты – везите! – Один, обойдя колымагу, приблизился к затихшей лошади и сильно, зло пнул каблуком в морду (та подала голос, шевельнулась). – Кто сам таков?

По этой грубости он понял, что дело плохо, но, поспешно решив, что царя не тронут, признался через силу:

– Это я, ваш государь… Царь… Иоанн Васильевич… Везите!

– Чего? Царь? Государь? Да будет тебе вабить, сыч мохнатый! Ежели ты царь, то мы анпираторы! – начали мужики хохотать, быстро, по-рысьи, ощупывая колымагу взглядами.

Один принялся сдирать с него кожух. Второй, нашарив в колымаге узлы с чем-то звенящим, покопался там, развязал котому, поворошил рукой, побренчал, зачерпнул, заглянул в ладонь, разглядел и, пробормотав растерянно:

– Батюшки-светы! Дёру, Нилушка! – схватил узлы в охапку и потащил их в свою телегу. – Чухаем отсель! Айда! Дёру!

– Счас! Но, тихо, пёс! – крикнул Нилушка, стаскивая с него треух, потом грубой рукой влез за пазуху и сорвал крест с амулетом, а на слабые попытки оттолкнуть огрел кулаком по уху и для верности больно шмякнул сорванным крестом по черепу. – Не рюхай, лярва, не то прирежу!

– Нилушка, шибче! Ноди, ноди! – кричал другой, устраивая в телеге добычу и разбирая поводья. – Дёру, дурень!

– Убивцы! Христопродавцы! – крикнул в бессилии, хватаясь за мокрую от горячей крови голову.

Но мужиков и след простыл – умчались, только скрип колёс, топот и ржание зависли над тёмной дорогой…

«Так-то я порядок навёл – мужичьё сиволапое грабит почём зря под самым носом! Даже треухом поганым не побрезговали, тафейку стянули, выпоротки, тельник[73] матушкин содрали!» – в бессильном гневе думал, прижимая рукой рану на голове и не до конца ещё понимая, что раздет, избит, ограблен, чуть не убит.

Потом стало доходить. Письмо с его печатями! Камни, перстни, самородок! Золотая книга «Апостол»! Зеркальце, гребень! Всё пропало! А если письмо попадёт кому-то в руки, кто читать умеет? О Господи! Вот она, кара!

От звенящей злобы, от звонкой, звякающей в ушах обиды нашёл силы вылезти на дорогу и в беспамятстве двинулся назад в Александровку, то ругаясь в голос, то поминая Бога и свою тяжкую долю на этой земле.

Но идти было всё труднее, посох не помогал, стал вдруг тяжкой обузой, а не опорой, и он ковылял еле-еле, таща посох за собой и кляня себя и свою глупую трусость, в голос браня того ангела-губителя, что подтолкнул его бежать, как овцу от пастуха, свой царский чин и человечий образ позабыв.

На его счастье, уже посветлело и вороны начали утреннюю суету на верхушках дерев. Его на камне у обочины заметили пьяные молодчики, что давеча промчались мимо на двух тройках, а теперь ехали не спеша назад и везли, кроме грабленых тюков, ещё и двух шалых визгливых баб.

Это оказались его стрельцы. Узнав царя, они вмиг протрезвели, столкнули баб с телеги, уложили его на мягкое, дали вина, закрыли шубами и погнали в слободу, в испуге переговариваясь, каким образом их государь мог оказаться посреди ночи в лесу – один, без шубы, раздет, избит, в крови, с раной на голове? И не чёрт ли шутит с ними? Да царь ли вообще этот страхолюд – или оборотень, вурдалак? Такого привезёшь в слободу – а он обернётся волком и давай на людей кидаться! Ищи потом осиновые колья и серебряные гвозди!

Но нет, поднимая мягкое отрепье, видели ясно, что это он, великий князь и царь всея Руси, Иоанн Васильевич, с помертвелым лицом и помороженными ушами, с глазами как у пугливой рыбы, смотрит затравленно из-под шуб и синими губами лепечет бессвязно о чём-то совсем уж непонятном и несусветном, чего им постичь не дано, да и вряд ли ему самому понятно:

– Вот оно, ушат с помоями на ноги! Вот они, зайцы через дорогу! Вот оно – не присесть на дорожку, не помолиться, не крестом осениться! Вот и Страшный суд тут как тут! Золото, жизнь, царство – всё дерьмом залито! Так тебе надо, иуде-изменнику! Длань Господня? Нет! Дрянь Господня! Колотовка сатанинская! Так-то с жидами стачки устраивать! Шабтай, мракобесник, отдай корону – голове студёно без черепа! Ушат ужат! Рыбья обвонь кругом! Гарью пахнет! Колымага! Колыма-ага! Зачем царю шапка? Где клыки? Дёру! Нилушка, ноди, ноди!

В печатне

Пособив доктору Элмсу в перевязке раны на царёвом черепе, напоив царя сонным отваром и услышав его храп, Прошка и Ониська отправились в печатню.

Пока готовились к письму, Ониська спрашивал, что с государем, откуда у него такая болона на черепухе, где он мог так упасть? А если побит – то кто мог дерзнуть на такое?

Прошка думал, что государем была сделана одна из его тайных вылазок, коя оказалась неудачна. Царь иногда переодевался в босяцкую одёжу, приклеивал на череп волосы, выпускал чуб из-под шапки, а бороду – на шубу и шёл бродить по торжкам и улицам, тайно смотреть ряды, проверять торговцев, слушать сплетни и бог ещё знает, куда он ходил и что делал, – так ускользал, что охрана от удивления только яблы разевала.

– Да того больше: государь иногда ночами по дворцу гуляет во сне, словно в омраке! Ежели увидишь – не пугайся! Как? А так: он – снохожденец!

И слуга поведал, что стража не раз ночами заставала царя в дворцовых переходах: идёт куда-то, факелы поправляет, скамьи отшвыривает, глаза распахнуты, зрачки вперены в пустоту, дышит как пёс затравленный – хорошо, чародей Бомелий объяснил, что есть люди, кои в лунные ночи во сне ходить умудряются, и, встретившись с ними ненароком, их дёргать или хватать нельзя, а то вцепятся тебе в волосы или горло, даже искусать могут, а надо ласково взять их за руку и повести в постели, говоря тихо-мирно: «Ты спать хочешь, спать… Спать пора…»

– Это значит, у них лунный гон начался: свет луны толкает их, тормошит, давит, теребит, покоя не даёт, они и прутся во сне неведомо куда… Да… Ныне государь смирен да мирен, а было время – ого-го, пух и перья летели, когда гулять выходил! Он с малолетства сам себе, без надзора жил, шайки из пацанов сколачивал. Сей время присмирел, а то не приведи господь сорви-голова был на Москве, рахубник! Но самым злым был Клоп. Ему ни удержу, ни предела нет! Гляди, босяр, ему под руку не попадайся! Подале от него держись! Ныне-то Клоп – думный дьяк Разбойной избы, а раньше сам был разбойником отпетым, да молчать об этом надо, не то языка лишишься враз… Раз у целой стайки воров кожу с лиц посдирал, да и отпустил их, освежёванных, восвояси: «Живите себе с богом! Пусть все видят ваши хари!» Так-то! Пар стоял, как от горячей воды…

Видя, что бедолага-шурин побледнел и хватается за горло, Прошка усмехнулся и перевёл болтовню на одну взбалмошную блудню, боярскую дочь Аришку, коя прибилась тогда к царёвой своре и шлялась с ними днями. Беглая из богатого дома, была она похоти неимоверной, иметь её мог всякий, кто желал, – она только урчала и подставлялась, как кошка мартовская, даже не оборачиваясь и шутя отгадывая, кто в её мясные ворота влез или в гузно молотит.

Потом Прошка вспомнил, что та шалая барыня Аришка была очень похожа на девку-лоханницу Маланку, что весь день нынче тёрлась на мужской половине якобы по делу. Прошке она нравилась, и он уверял Ониську, что, сдаётся ему, Маланку можно заманить куда-нибудь в укромный угол и там пощупать и потискать; баба по-всякому хороша, и даже если не даст воткнуть кол в мутовку из-за девства, месячных или ещё какой блажи, то вполне может рукой подсобить или даже задний оход подставить.

На это Ониська краснел: он только год был женат на перезрелой старшей Прошкиной сестре Усте, ещё не привык к подобным разговорам, будучи скромен и стыдлив. А Прошка, выдав замуж трёх сестёр, женат не был (царь не разрешал, чтоб слуга не отвлекался от службы), но не очень-то этим и печалился, ибо был в почёте у слободских баб, прижил одного ребёнка от солдатки, другого оставил на Москве стрелецкой вдове (говорили, что сей выблядок был продан матерью за рубль золотом заезжим персам), а сам вовсю промышлял по девкам и бабам, коих и в слободе много, и в крепости на работах немало.

– Ну, наболтались, пора за письмо!

Роспись Людей Государевых

Давыдов Семак, Давыдов Филат,

Давидов Офонка, Данилов

Дмитрей, Данилов Иван,

Данилов Первуша, Дементьев

Первуша, Дементьев Тараско,

Демидов Иван, Демидов Савка,

Демидов Худяк, Демьянов

Афонасей, Демьянов Микитка

Игнатьев сын, Денисов Васюк,

Денисов Нежданко, Денисов

Филка, Десятого Русинко,

Дмитреев Васюк Купреянов,

Дмитреев Герасимко, Дмитреев

Ивашко Михайлов, Дмитреев

Оброс, Дмитреев Тренка,

Дмитриев Митка, Долматов

Фетко, Домнин Булат,

Домрачеев Замятня, Домрачеев

Иван, Дорофеев Лёва, Дрожжин

Волк, Дрожжин Вояк Меншой,

Дубасов Замятня Гаврилов сын,

Дубасов Иван Семёнов сын,

Дубасов Микита Яковлев сын,

Дубасов Ондрюша Федоров

сын, Дубасов Петруша Фёдоров

сын, Дубасов Сенка Фёдоров

сын, Дубасов Фёдор Иванов

сын, Дубасов Фёдор Семёнов

сын, Дубасов Фетко Иванов сын,

Дубинин Иван, Дураков Радя

Ондреев сын, Дурляев Васюк

Некрасов, Дурляев Пятой,

Дурляев Русинко, Дурляев

Четвертой,

Евреев Иван Баташёв сын,

Евреев Иванец Петров сын,

Евреев Мосей Борисов сын,

Евреева Денис Григорьев сын,

Евсеев Фетко, Екимов Иванко,

Елдезин Василий, Елизаров

Степан, Елизарьев Тихонко

Васильев сын, Елин Куземка

Захарьин, Елчанинов Григорей,

Елчанинов Данило, Елчанинов

Иван, Елчанинов Иван

Офонасьев сын, Елчанинов

Офонасей Офонасьев сын,

Елчанинов Фёдор, Еремеев

Безсонко, Еремеев Ивашко,

Еремеев Рюма, Еремеев Тренка,

Еремеев Фетко Леванисов сын,

Ермаков Ивашко, Ермолин

Ивашко, Ерофеев Ивашко,

Ерофеев Лёвка, Ерофеев

Ондрюша, Есипов Петрок,

Есипов Смага, Ефимов Богдан,

Ефимов Иван, Ефимов Карпик,

Ефимов Тимошка, Ефимов

Якуш, Ефимъев Кубас Игнатьев

сын, Ефремов Богдашко,

Ефимъева Кубас Игнатьев сын,

Ефремов Богдашко,

Жданов Тимошка, Жерлицын

Гриша, Жерлов Ивашко, Жехов

Васюк Дмитреев, Жирохин

Бутрим, Жихорев Петруша,

Жовкин Тимоха Власов, Жуков

Гаврило, Жуков Митка Семёнов,

Жуков Офонасей, Жуков

Пешек, Жуков Фетко,

Жухов Иванко,

Загарин Мора, Загорской

Сенка Ермолин, Заиграев

Юшко, Заломов Михалко,

Заломов Васка, Захаров

Игнашко, Захаров Олёша,

Захарьин Постник, Зверинцов

Третьяк, Зворыкин Гриша

Яковлев, Зеленя Васка, Зикеин

Онтонко Иванов…

Синодик Опальных Царя

11 сентября 7076 года:

Отделано: Ивана Петровича

Фёдорова, на Москве отделаны

Михаил Колычёв да 3 сыны

его Боулата, Симеона, Мину.

По городом: князя Андрея

Катырева, князя Фёдора

Троекурова, Михаила Лыкова

с племянником, Ворошило

Дементьева да 26 человек

ручным усечением живот свой

скончаша, Афонасиа Отяева,

Третяка Полугостева. Второго

диака Бунькова, Григория

Плещеева, Тимофея Кулешина,

татар Янтугана и Бахти

Бахметовых.

После января 7077 года:

В изборском деле подьячих

изборских: подьячаго Семёна

Андреева Рубцова, Рубцова

человека Оглоблю, Петра

Лазарева, псковичей: Алексия

Шюбина, Афимью Герасимова.

Ивана Лыкова, казанского

жильца Юрия Селина, Василия

Татьянина, Григория Рубцова,

Юрия Незнанова, Михаила

Дымова, Михайлова человека

Воронова, Кузьмину Кусова,

Третьяка Лукина, что был

Черскаго.

Весна – лето 7077 года:

На Вологде отделано: князя

Петра Кропоткина, Третяка

и человека его Тимофея Кожару,

Василия повара, Фёдора помясы,

Неупокоя, Данилу, Михаила

плотников, болахонец Ананья.

Нижегородцы из земского:

Ивана, Третяка Сидоровых,

Данила Айгустова, Ивана

Татьянина переславлина.

«Дело» Старицких, список 2:

Благоверную княгиню

монахиню Евросинию княж

Володимера Андреевича матерь

Евдокею, да 2 человекы и с

старицами, кои с нею были,

постельницу, что была у князя

приставлена, Марию Ельчину,

немку Анну Козину, Анну-

тотарку, Катуня вдову, Улияну-

немку, Марфу Жюлебину,

Акилину Палицыну Ивана

Ельчина, Петра Качалкина,

Ивана Шунежского, Фёдора

Ерофеева Неклюдова, Корыпана

рыболова, Фёдора Петрова

Афонасьева человека Нащекина,

Максима, да его 2 человека:

Бык да Олексей, Афонасия

Нащокина, дворника, Дмитрея

Ягина, Семёна Лосминского.

Глава 5. Письмо сатане

После великой невзгоды, что прошлой ночью на него обрушилась, не мог найти себе места, мозг не остывал. Были забыты все заботы, только два утёса маячили в голове: перст Божий, предостерегающий, и перст сатанинский – желание отомстить: найти тех сиволапых мужиков, что руку поднять осмелились, и казнить их страшными казнями.

Да как же не покушаются на него злые силы? Не успел из слободы выехать – напали, ограбили, избили! И, видно, не конченые кандальные воры (те бы убили, в живых не оставили: ещё бы, такое богатство взять – и в живых оставлять?), а так, мужики проезжие. То и страшно, что мужик на всё способен, когда думает, что никто его греха не узрит! Тут меня на ходу ограбили, завтра – другого. Кто им на глаза попал – того и обчистят, пьяного ли, недужного – всякого, кто за себя постоять не в силах. Стащат, что под руку попадёт! Где и бабу снасилят, если никто не видит. Дома, небось, и не сказали ничего, притихли, бесьи дети, а ночью прокрались в подклеть или сарай моё богатство рассматривать! А вещички родителевы выбросили: зачем им зеркальце, с края отбитое, и гребень, и поясок? А крест, может, и на себя нацепили… Или сыновьям отдали…

А чему удивляться: каков приход – таков и поп! Какова орда – таков и хан! Ведь сам грабил, и тащил, и отбирал, и воровал, о другом уж не говоря! Вот и кара настигла – за то, что с жидом связаться вздумал, что бежать восхотел как трясогузка. За предательство и измены сия кара Господня. Благодарю Тебя, Господи, что учишь малоумного калеку! Учи, учи меня, межеумка!

Пока по монастырям дары во спасение послать. И этих кромешников найти поскорее, пока они сокровища в шинках не спустили. Это сколько же пленников можно было за эти камни выкупить! Сколько нужного сделать! Школы музыки по княжествам открыть. Занятия для толмачей завести, чтоб от чужих ртов не зависеть. Бомелий обещал учёбу о звёздах основать, небесные науки изучать… И Ричард Элмс уже присмотрел место, где шпиталь для больных ставить… И Дженкинсон хочет аптеку в палатах напротив Чудова монастыря открыть, начальных денег просит…

Истинно, Бог волочит меня рожей по грязи, но не убивает, оставляет в живых. Значит, я Ему ещё нужен. Не был бы нужен, так заколол бы меня Нилушка, как порося, – и дело с концом, а концы в воду. Нет, Господь не выдал – свинья не съела. А пока найти воров и так их казнить, чтоб сам сатана ужаснулся, сказав у себя в логовище: «Я силён, а московский деспот – сильнее!»…

От гнева встрепенулся, забросил хлебное вино и перешёл на урду – она не делала сонным и вялым, а придавала сил и бодрости.

Он потучнел даже: как всегда, от волнений его начал мучить голод: только ботвиньи залил в себя мису – рыбник подавай! Только калачей пощёлкал – сайки и оладьи с мёдом сюда! Раков варёных тащи! И говядина с чесноком не помешает! И всякие заедки сладкие не забудь! И кулебяк набери пожирнее, чтоб моя тареля пуста не была!

Прошке говорил, что когда ест, у него дурные мысли из мозгов в стомах скатываются, там в дерьмо перекручиваются и в помойном ушате гибнут:

– И ты, беспелюха, не ропщи, что ушат по три раза в день выносить надо, – радоваться должен, что хозяин ожил, хоть и ранен!

На это Прошка ехидно посоветовал:

– Ежели к тебе злые мысли приходят – то ты их не думай! Забудь! Думай добрые! – чем удивил: «Как удобственно! Не думай злые – и всё!»

Прошка без отдыха бегал на кухню, удивляясь прожорству хозяина. А тот ел у себя в келье, не отходя от постелей, а остатки собакам в окошко выбрасывал. И приказы отдавал один за другим – гонцы только и успевали на санный двор бежать, чтоб в Москву скакать.

Первое – дьякам Разбойной избы прибыть немедля в Александровку. Второе – полк стрельцов в Москве снарядить для карательства. Третье – дороги перекрыть и всех мужиков в валенках и собачьих малахаях обыскивать.

Первые два приказа были понятны. Не впервой вызывались дьяки и палачи, не раз снаряжались полки для кары – недавно прямо в Александровке тысяча опришников обитала, чтоб наготове быть: и в слободе у вдов по хатам стояли, и в крепости, в деревянных бараках были размещены (все бараки были под одной крышей – можно было и в дождь, и в снег быстро скатиться вместе).

Но вот третий приказ всю Разбойную избу в недоумение ввергнул, заставил крепко чесать в бородах и скрести затылки – это как же всех мужиков в малахаях да валенках обыскивать, когда они все в валенках да в малахаях? И что искать? Приказано обыскивать, а что искать – неведомо! У одного то нашли, у этого – это. А что надо-то? Что надо – то и найдём, только скажи, найти можно всё… Но об этом в приказе ничего не говорилось, а только – «обыскивать, и если что подозрительное или ценное найдётся – хватать и отбирать». А что у них ценного в телегах, кроме рыбы, пеньки или муки?

Так и сидел у себя в келье – обсыпан крошками, борода всклокочена, на голове повязка. Неряшливо ел и обдумывал, как можно найти наглецов и что с ними потом делать. То, что их найдут, сомнений не было. Но вот найдут ли ворованное? Надо поставить на ноги всех сыскарей, тихариков, стукачей, чтобы они во все уши слушали, не начал ли кто задёшево продавать камни, книгу знатную или куски золота (то, что мужики распилят самородок, сомнений не было, ибо такой кусман разом не продать – опасно, самим продаться можно). Что они с награбленным делать будут? Не жрать же его? Значит, продавать, избавляться по-быстрому, по бросовой цене! Какой-нибудь ферфлюхтер[74] или жидогуб спрятал бы и держал в тайне до третьего колена, а мой мужик – нет, не выдержит, пойдёт продавать. Не сможет он на золоте голодным усидеть, да и прав будет: зачем такая жизнь нужна? Не жизнь, а муки ада, пострашнее крючьев и трезубцев!

Обязательно надо жидов прочесать – им на скупку наверняка много ворованного носят, а то с чего бы они так жирнели? От трудов праведных не наживёшь палат каменных – не нами придумано. Где ещё воры могут продавать сокровища? А где угодно! На торжках, базарах, балчугах. Боярам понесут. В Польшу уволокут. А почему бы и нет? И на торжках продадут, и бояре купят (или отнимут), и служивые позарятся, и в Польше паны реверансы сделают (а потом, отняв, убьют). И даже монастыри могут камни для окладов и одеяний прикупить – иди и опознай потом голый, без оправы, камень, а там были и такие, дикие камни, их в сыром виде особо ценят мастера за их девство. Сколько же там было?!

Пытался что-то подсчитывать в уме, но всё путалось, рассыпалось, в мозгу оставалась только клейкая печаль и кровяная ярость.

И много злости на себя. Не поезжай он незнамо куда – и не было бы такого! Не реши он бежать, как пёс блохастый от стрелецкого сапога, – и не печаловался бы ныне! От себя не убежишь! Конечно, и бо́льшего лишался и не плакал, но уж очень обидно, и стыдно, и муторно, когда с тобой такое случается! И на черепе налилась новая шишка рядом с той, что уже была. И ухо его помнит удар грубой мужицкой лапы, чего с ним почти никогда не случалось – ну, может, в детстве, в драках, или Мисаил Сукин за нерадивость подзатыльник сгоряча влепит, и всё, но чтобы так – крестом по башке, кулаком в ухо, как червя смердящего, словно он фетюк, фофан, фуфлыжка балчужный?!. Истинно: у страха глаза велики – а ничего не видят!..

От еды, вина, волнения и ярости в нём, как всегда, начала просыпаться похоть, до этого спавшая под опийным зельем. Стала играть в чреслах, шевелиться в паху, головку поднимать, как змей тот первый, что праматерь Евву соблазном из Божьего рая вывел и в свой грешный ад уволок. Но куда с такой шанкрой, что гноеточит и воняет, как скорбут[75]? Бабы ведь тоже люди, хоть и другого помёта!

На зов явился Бомелий с чехлом, из кишки сделанным, чтобы на елдан натягивать. Да узок оказался – еле-еле на плюшку влез и язву чуть не сорвал.

– Ты что, на свой огрызок мерял? Из каких кишок делал? Козьих? Мал. Сделай поболее, из свиных или коровьих, – впору будет! – приказал, а сам решил, пока суть да дело, как-нибудь с девкой так обойтись, чтоб ей внутрь болезнь не перекачать (к жене идти нельзя, её горничных девок тоже избегать надо, чтобы не растрезвонили о болезни).

Ещё раньше выведал у Прошки, кому тот даёт стирать бельё, и не поленился высмотреть эту молодую вдову Еленку: ничего, бела и дебела, и губы полные, и перси грудастые, как он любит.

Закрывши пол-лица шапкой, накинув мужицкий тулуп, отправился по чёрной лестнице во двор, а там незаметно уместился недалеко от портомойни.

Ждать пришлось недолго – на третье открывание из двери появилась распаренная Еленка с тазом, в накинутой шубейке. Окликнул её – она замерла спиной. Подошёл к ней вплотную сзади, ощутил терпкий запах чистого тела. Ноздри раздулись сами собой, спросил в спину:

– Кто такова? Чьих?

– Еленка, кузнеца Федота дочь… – не оборачиваясь, ответила та.

– Стрельца Семёна Микитина вдова, что ли? Вишь, я всех в слободе наперечёт знаю! – Обернул её к себе и, выдернув из рук таз с бельём, откинул его на землю. – А я кто?

Прачка залепетала, краснея и так розовым лицом:

– Государь… Великий князь… Господин… Господарь…

– Нет, дурёха! Я – простой человек! А царь Семион на Москве сидит!

Еленка опешила, не зная, что отвечать, залепетала:

– Как будет угодно, государь…

Втянув мыльный запах, просунул руку под шубейку и пару раз шлёпнул Еленку по бедру, отчего та приятно охнула, всколыхнувшись.

– Любо мне твоё колечко золочёное! А у меня серебряная сваечка наготове! – Порылся в кошеле, вынул московку, протянул ей, понизив голос: – Знаешь пустку[76] у башни? Иди туда! Я следом!

– Как прикажешь! – схватив деньгу и поцеловав руку, смелая бабёнка рванула куда велено, а он, глядя на её ядрёные икры, усмехнулся: «Пойдёшь, куда денешься… И не такие приползали, даже пальцем манить не надо было – взгляда доставало, шевеления одной брови…»

Воровато огляделся. Людей не видно, его приказ – «без дела по крепости не шататься, кто будет замечен – будет наказан» – исполняют, чему и сами рады: кому охота лишний раз глаза государю мозолить?

На всякий случай зашёл за дерево и стал оттуда озираться, волнуясь, как в детстве, когда назначал девке место и время, а сам приходил заранее и стоял, высматривая, нет ли опасности, всё ли спокойно для бесперебойной случки.

Еленка ждала у стены, вопросительно смотрела на него. Передом? Задом? На коленях? На шубейке? На досках под стеной? Но он, притянув её к себе и распахнув тулуп, взял её руку и сунул себе под рясу, под исподнее:

– Ты его похоли, похоли! Не смотри туда! Осторожно, там болячка! Двумя перстами! Сильно не жми! Легче, легче! Титьки вывали, дай потрогать! Вот так… Вот так… Ух они и тугие! Налитые! Так, так! Лепо!

Видя, что Еленка старается, но невольно морщит носик от тухлого запаха из-под рясы, решил побыстрее справиться со своей нуждой, да и долгий застой дал о себе знать – скоро семя выметнулось обильным тягучим плевком.

Запахнул тулуп и, не глядя ей в глаза:

– Видишь, простыл, болею! – Вынул пару монет из кошеля. – Ещё придёшь, когда скажу!

– Мечтать буду! – ответила, запихивая груди в вырез рубахи и пряча туда же деньги. – А от простуды средство знаю – рукой всё снимает! Принесу?

Пусть приносит.

Выйдя первым, отправился к себе. И идти было куда легче, чем прежде.

Прежде чем приедут из Разбойной избы Арапышев с братьями Скуратовыми (Малюта погиб, но оба его брата служат добротно и верно), надо сделать одно важное укромное дело, а именно – отослать письмо сатане. Этому научил его Мисаил Сукин. Это всегда помогало – поможет и теперь.

Когда спросил у Сукина: как это возможно – за спиной у Бога сноситься с сатаной, письма ему посылать? – протоиерей усмехнулся, сказав, что у Бога ни спины, ни ног, ни рук нету, Он всюду и везде, всё знает без ушей и очей, и если попустительствует письмам – значит, не против: «А лишний раз сатану умилостивить не худо будет, ибо он – ангел, даже архангел, звезда, хоть и падшая, а ты – всего лишь человечишко, из праха в прах бредущий! Посему пиши красиво, чтоб слова разборчивы были, не то хлопот не оберёшься: они же, беси, главные начётчики, сутяги, крючкотворы, ошибкосчитальщики, им только дай повод – вовек не отлепятся, приставать станут: ты, дескать, в том письме нашему повелителю, сатане, написал то-то и то-то, теперь изволь исполнять – или душу отдавай взамен! Так беси скажут и будут твоей души домогаться по-всякому, наждак-камнем тереть её, царапать и лапать, пока не сведут тебя с ума или в могилу».

Раньше для отсылки такого письма человечья жизнь нужна была, ну а ныне можно и козлиной обойтись – через зарок не перепрыгнешь! Ничего! Сатана до козлов зело охоч, ещё с того, первого, чёрного, коего жиды камнями в пустыне забили для отпущения своих грехов. Хорошо, как всегда, устроились! Сами грешат, а козёл отвечай! Не так ли и со мной будет на Страшном суде: народ грешил – а я страдай, как тот безвинный козёл?

Само письмо было заготовлено ещё раньше, когда начался холерный мор. Никак руки не доходили, и, видно, сатана разозлился ждать – и на́ тебе, устроил грабёж, побои и позор!

Велел Прошке привести смотрителя крепости немца Шлосера, а когда прибудут сыскари из Разбойной избы, то накормить их и пусть ждут, а он по неотложным делам отлучиться должен.

– Куда тебе, государь? Ты болен, лежи! Уже отлучился надысь – что вышло?

Прикрикнул на него:

– Прижукнись, сипак! Я не один. Я с немчином иду, – что немного успокоило слугу: немчин Шлосер был надёжен, разумен и верен, в беде не оставит.

Когда Прошка ушёл, взял из укромного места письмо.

Вот и бумага особая, хрущатая. И чернила красны. И строчки ровны, только подпись поставить осталось.

При писании много бумаги измарать пришлось! То слова были не так поставлены, то слишком смело, то слишком вяло. И как к сатане обращаться? Писать ли с большой буквы? И есть ли у падшей звезды отчество? Не напишешь же: «отпадшему ангелу Деннице Боговичу»?

В конце получилось:

«Сильный князь тьмы и пекла, оставь нас, слабых людишек московских, что мы тебе? Ни кожи, ни рожи от нас, ибо нет у нас ничего для тебя. Забудь нас! Обойди своим оком! Не осеняй своими чёрными крылами! И если надо тебе в пищу кого, то возьми с лица земли всех басурман, сарацин, латинян, мохаммедан, жидов и всяких других нехристей – они будут тебе куда как вкуснее! А в нашей земле оставь нас, невинных и кротких, – от нас тебе проку мало и сытости никакой, а пользы много, ибо не создаём шума и суеты, не беспокоим твой покой и сон, тихо сидим и мирно хлеб свой скудный, на слезах замешанный, едим. А ты бери тех, кто падок и страстен на сребролюбие, пьянство, объедение, скупость, срамословие, любодеяние, плотолюбие, свару, гнев, ярость, печаль, уныние, отчаяние, неправду, изменничество, леность, ослушание, воровство, роптание, прекословие, ложь, клевету, тщеславие, гордость, соблазнение, хуление, – они будут тебе зело вкусны, терпки и поджаристы! А мы всего этого не знаем, не ведаем, не делаем, в мыслях даже не держим, а живём тихо и мирно наши годы, данные нам Тем, Кому и ты подчинён. Посему говорю ещё раз – возьми наше подношение, а нас забудь, брось, оставь, не трожь, чур нас, чур нас, чур нас!»

Размашисто подписался, обозначив своё имя – зачем все титлы писать, когда сатане всё и так известно, его не проведёшь?

Сунул письмо в норковую муфту, перетянул её крепкой шёлковой тесьмой и запихнул в кису, пришитую изнутри любимого длинного, до пола, тулупа, в коем ходил, – уже начались заморозки, а их ни хидагра, ни соли в костях, ни боли в спине не любят. В окно увидел, как Шлосер поспешно ковыляет по лужам к крыльцу, подтягивая подбитую в бою ногу.

В предкельнике Прошка стриг Ониську, надев шурину на голову горшок и особым ножевищем подрезая волосы по ободу горшка. На полу – куча русых волос.

– Вы что, сдурели? Убрать сей миг! – Волос – всяких, и стриженых и резаных, – он очень боялся, зная и от мамки Аграфены, и от баки Аки, что злые духи с обрезками волос могут сделать такое, чего потом не стряхнуть и не отцепить. – Федьки Шиша нет ещё? Роди Биркина тоже? Что за напасть?

– Сам же услал, – ответил Прошка, поспешно запихивая ногой обрезки волос под лавку, за что получил тычок посохом:

– Не так, огуряло, а совсем убрать!

Верный немец, увидев его на крыльце, встал навытяжку:

– Мои касудар, куд-да ходить?

– Тот старый колодец, что у стены, ты починил?

– Нет-т, каспатин, не чиниль, фремя нету был-ла… – Руки немца заскользили в смущении по одежде, а сам он замер в ожидании взбучки, но ему было сказано:

– Ну и хорошо. Веди туда чёрного козла, а я там тебя встречу!

– Какои касёл? Наш Бахруш из тиргартен? – не понял Шлосер.

Переждал шум от двух телег, вёзших мясо на кухню, пояснил:

– Нет, не Бахрушу. Возле крепости – овчарня, знаешь? Ну, овечий загон. Там овцы, бараны, козлы. Вот бери одного козла, бок, шварц, ферштейн[77]? – пояснил он по-немецки, показав рога. – Бери его и веди к колодцу!

– А ешель перестухи не дад-дут?

– Какие перестуки?

– Што офцы пасят…

– А, пастухи… Им скажешь – царь велел. Иди!

Шлосер, обескураженно моргая, заковылял на овчарню, не понимая, что от него требуется, но готовясь исполнять приказ.

К колодцу отправился мимо Распятской церкви, заодно и оглядывая всё кругом хозяйским глазом. Не снимая шапки, перекрестился – царю шапку снимать только при целовании креста – и больше никогда, учили его митрополиты.

Тут, возле Распятской церкви, в детстве с Никиткой Лупатовым много игрывал, когда гостил в Александровке. Никитка жил в слободе, за рекой, в семье плотника Лупата – тот днями сидел в сарае, мастеря лавки, столы и табуреты на продажу, мог и бочкарём подрабатывать – зело силён был, железные ободья гнул руками только так. На клокастой голове Лупата – всегда чёрное увясло[78], на рубахе и портках – досочная пыль, стружки и опилки. Он давал детям ненужные ему чурбаки и бруски – из них можно мастерить лодочки и пускать по реке на уток, зелёным пятном сидевших на серой воде.

Но недолго это продолжалось. Как матушка преставилась (восемь лет ему было), так и стал редко в Александровку ездить: один на восемьдесят вёрст не попрёшь, а возить его, возиться с ним некому оказалось. И не пускали его бояре с глаз без присмотра, свою пользу от безропотного мальца имея, – а кому охота с мальчишкой в занюханную слободу тащиться, когда главный взвар в Москве кипит? И он, уже постарше, мучился от того, что вроде бы власть имел – а не имел, будто бы правил – а не правил, по имени царь – а и не царь вовсе: от других зависишь и даже в матушкину отчину один съездить не вправе. Безвластные годы, трон без царства, слово без силы! И ничего, кроме досады, страха и стыда! Если раз-два за лето удавалось выбраться с обозом в слободу – и то хорошо. А зимой дороги так завалены снегом, что и проехать иной раз невозможно.

А летом благодать была! Они с Никиткой лазали по всем закоулкам – тогда ещё крепостной стены не было, на одном берегу Серой слобода стояла, а на другом, на взгорке, – крепость, в середине её – Распятская церковь, вот эта, из древних грубых камней. И подвалы излазивали насквозь, и сайки из пекарни воровали крючьями, и бычьи пузыри в окнах на бабской половине протыкали прутами, отчего девки внутри голосили…

…Как-то сидели с Никиткой под церковной стеной.

Ленивая теплынь, солнце топило землю своей горячей благодатью. Никитка, смежив ресницы, сказал:

– Ты Богу вопросцы даёшь?

Удивился:

– Как это – вопросцы? Я молюсь, молю, прошу… – на что Никитка объяснил:

– Мне отец сказывал: Бог ответцы тебе не в уши, а в душу вкладывает, ему все языки ведомы, его можно обо всём спрашивать, как другаря. Давай мы тоже?

И они начали вслух спрашивать, смеясь, толкаясь и приводя в недоумение старух вокруг церкви:

– Бог, ночью ты на луне спишь?

– Солнце не жжёт тебя на небе?

– Где взять палочку-выручалочку?

– Как ты высекаешь грозу?

– Есть ли в раю собаки и кошки?

– Кто умер – никогда не вернётся?

– Что делают люди после смерти?

Ответов не дождались – Бог был занят чем-нибудь другим, более важным, чем болтовня с соплячками. И как раз подошла девашка Еленка, их подружка (в слободе почти всех девок называли Еленами, надеясь хозяйку, царицу Елену Глинскую, в крёстные заманить). Она всё юлила и заискивала, чтоб мальчики взяли её в свои игры, вот и нынче у неё – полный туесок ягод, её посильная дань. И они, забыв о Боге, принялись за землянику, разрешив Еленке присесть рядом…

Да, такие были тогда, чистые и лёгкие! А теперь надо мимо Распятской церкви, где Бога вопрошали, нести послание сатане… И Никитки нет.

Ох, Никитка! Мой грех, мой большой грех! Верно Сукин говорит, что этот мой грех величиной с тот громадный столп, что в фараоновой пустыне стоит, на нём каменный скарабей в сто пудов сидит, и столп за век уходит в песок на полногтя, а когда весь скроется под песком – тогда птица феникс прокричит конец света, но и тогда твой грех против Никитки не снимется, будет витать там, куда после Страшного суда всё уйдёт и будет иметь свой последний конец – и столп, и пустыня, и скарабей, и феникс, и люди, и державы, и сама земля!..

Шлосер ждал возле колодца, накрытого трухлявыми палями. Держал на верёвке, обмотанной за рога, чёрную овцу. Она тыкалась тупой мордой в талый снег, рылась розовым носом, но ничего не могла обнаружить – одна грязная мёрзлая предсмертная земля.

– Ты кого привёл? Овцу драную? Я тебе что велел? Козла привести! Бок! Бок! С рогами! Вот нехристи проклятые – умудрились козла именем Бога назвать! – стал разъяряться.

Немец обескураженно оправдывался:

– Я знай, касутар, абер не дал-ли… Я гафарил – они лахен[79] дел-лали. – Пояснил: пастухи сказали, что у них чёрный козёл всего один остался, самим зело нужен, а остальные козлы – все белые. – Вот овса дали…

Ну, нехай овца – не идти же обратно в овчарню? Главное, что жертва черна, в сатанинский цвет.

Достал муфту с письмом, дал её немцу:

– Вяжи это на овцу! На ногу! К ноге! Смотри, чтоб не взбрыкнула! Не смотри, что у них копытца малы. Малы, да остры. Моего деда Ивана овца так копытом поранила, когда он её на Пасху принародно резать собрался, что он с тех пор к живности не подходил и ножа в руки не брал.

Шлосер откромсал от верёвки кусок и стал возиться с овцой: повалив её на землю, встав на неё коленом и тяжело дыша, принялся привязывать муфту с письмом к дёргающейся ноге.

– Фертиг[80], касутарь!

Вытащил завёрнутую в тряпицу крупную, как мелкие алмазы, соль и, велев немцу открыть овце пасть, высыпал туда соль, после чего перечеркнул овцу косым крестом и приказал Шлосеру:

– Кидай её в колодец!

Тот опешил:

– Хороши офса колодца брос-сать? Луч-че на мяс жарить!

– Вали, говорю, пока тебя самого туда не отправил! Шнель![81]

После такого Шлосер, не мешкая, скинул ногой с колодца пали и, подняв и перевалив овцу через сруб, сбросил вниз. Донесся увесистый шмяк и блеянный вы́стон.

– Всё! И черпугу отрежь! Идём отсюда. Теперь он её заберёт. Пали назад клади – он беспорядка не любит!

Немец, не понимая, кто беспорядка не любит и зачем надо такой лакомый братен[82] в колодец кидать, отрезал гнилую верёвку со ржавым ведром, кинул на дно. Из колодца донёсся грохот, недовольные захлёбистые рыки, а следом – жалобные всхлипы, вроде детских, урчанье и хруст, словно волк грызёт, ломает кости.

Шлосер отшатнулся, боясь заглянуть внутрь.

Он осенил себя крестом и стал спешно уходить от колодца по косогору к Распятской церкви. Шлосер заковылял следом, не успевая за его большими шагами. Немец явно хотел что-то спросить. Но не объяснять же, что это самый лучший и надёжный способ доставить письмо тому, кому оно предназначено? Только раньше в колодцы кидали живого человека, прибив ему письмо к спине ножом или гвоздём, а сейчас вот овцу скинули… Сатана может обидеться. Да уж не взыщи, князь тьмы, чем богаты – тем и рады, человечинку в другом месте ищи, а тут её больше нет и не будет, не надейся!

Добрался до насиженных нищенками камней возле церкви, сел отдохнуть.

На куполе церкви, на верху креста, темнела птица. То ли ворона, то ли галка – зрение стало слабеть, а раньше всё видел. Что делать? Его земной срок к концу идёт. Духом измождён, телом болезен – куда дальше? Ходить не могу, лежать тяжело, волдыри замучили, язва взбухла, глаза слабы, душа в трепете и рассеянии, ограблен, избит, унижен, врагом окружён, ласки лишён, обездолен хуже нищего…

Почудилось, что птица с креста внимательно следит за ним.

Уж не Никиткина ли это душа на кресте сидит? Ведь Никитка как раз с этой колокольни слетел, великие крылья из перьев и воска сотворив!

…Однажды пришли за брусками к отцу Никитки и увидели его в сарае, вдребезги пьяного, за штофом сивухи – рубаха разорвана до низа, волосы без повязки – дыбом, глаза налиты красным. Лупат хватал со стола луковицы, куски редьки, огрызки калачей и с криками: «На тебе! Жри, жри! Подавись! Всё тебе мало!» – швырял их в стену.

Увидев притихших детей, вытянул к ним крепкие руки с чёрными подноготинами и, вертя по-собачьи лицом туда и сюда, начал жалобно вопрошать:

– Как же так выходит: Господь через сына своего говорит «не убий», а сам нашу жизнь горемычную так устраивает, что ежели живое не убьёшь – то с голоду помрёшь? Сегодня я, почитай, уже одну душу живую сгубил – куру съел! А в лесах и полях что? Все только и высматривают, кого бы сожрать! Или ты, или тебя. И как такое несогласие с заповедью понимать?

Дети стояли испуганные, не зная, что отвечать. А Лупат не успокаивался:

– Или уже сделай, Господи Боже мой, всех людей коровами, чтобы травоядны были и злаками питались! Вот луком этим, чесноком, капустой! Зачем убивать? Не Ты ли говорил, что все существа суть драгоценные каменья в пронизи на Твоей вые? Как же так? Не потому ли в Тебя истинно веруют только больные и бедные, а богатые и здоровые веруют в жизнь земную – греховную и дикую, где им привольно хищнарить? Богу – Божие, царю – царёво, а людям что остаётся?

На крики прибежала жена, стала тащить Лупата в избу, а он, цепляясь за готовые табуретки, расшвыривая стопки баклуш, срывая со стен сёдла и бранясь по-чёрному, кричал что-то совсем плохое:

– И церковь Твоя мне не нужна! Для чего сдалась? Если Ты мои молитвы слышишь и следишь меня по делам моим, то церковь при чём? Христос говорил вне стен, на лугах и полях! А ваша церковь – это камни и раствор и пьяной рукой малёванные доски! Суть капище, гнездо, поповья!

А когда Лупат умер (разбух как бочка, рукой надавить – вода выступала), Никитка перебрался в его сарай, где продолжал мастеровать. Иногда делал чучелы из птиц, иногда железки гнул по-красивому и во дворе уставлял. А ещё делал какие-то непонятные вещи: на деревянную доску укладывал колосья, злаки, камешки, перья и другую мелочь, даже курьи кости и змеиные черепушки, добела отмытые. И заливал всё это прозрачным клеем из рыбьих голов. Выходило из сушёных листьев – будто косогор слободской, из камешков – церковь, из перьев – крыша. И даже малых тёмных бусин понатыкано – будто людишки на службу в церковь тянутся. Одну такую доску было решено во дворце повесить, да недолго провисела: владыко увидел и взбудоражился, колдунским волхованьем назвал, пришлось снять.

Когда же Никитку спрашивали, что это такое он из камешков и перьев сотворяет, то слышали, что это «горельеф», такие сейчас из мраморного камня в италийских городах ваяют, а он из того, что под рукой, учится, тоже хочет ваятелем стать (потом на допросе Никитка сознался, что был надоумлен отцом Лупатом, – тот перед смертью ему и секрет прозрачного клея открыл, и про горельефы рассказывал, и в Венецию бежать подбивал – здесь-де подобное не нужно, здесь народ тёмен и груб, ничего такого не понимает и не приемлет, сожгут или казнят, а в Венеции – другое дело).

Ну лепил и лепил Никитка свои штуки, никому не мешал. А когда в Александровке слободской Орден опришни расположился, то Никитка даже пользу стал приносить: заготавливал для стрельцов прочные берёзовые мётлы, собачьи головы чучелил, но рубить псам головы отказывался, потому стрельцы сами ловили собак, отсекали им бошки и приносили Никитке, а тот изымал мозг, дубил кожу, укреплял шерсть, вставлял стеклянные глаза на заказ: кому красные, вурдалачьи, кому синие – русалочьи, кому зелёные, как у лешего, кому чёрные – под стать князю тьмы… Про собачьи же головы надоумила бака Ака, сказавшая, что Влад Цепеш на турков всегда с волчьими бошками на сёдлах нападал, как прежде его предки, храбрые даки, в боях против римлян делывали.

А потом та горькая невзгода с великими крыльями и сатанинским полётом случилась – и всё прахом пошло…

Очнулся.

Шлосер, сидя на камне поодаль, говорил, что сделал новый поддон для осетра, садок сверху рогожей перекрыл, можно не бояться, что Дремлюга помёрзнет в холоде. А тигр Раджа спать беспокойно стал, хотя это не удивительно, ибо стар стал зверь, а в старости какой сон, одни мучения, что у зверей, что у людей. Зато Мишка Моклоков, что павьих птенцов сожрал, так истово метёт каждый день птичью клеть, что у павлинов чисто, как в дому:

– Дай мне Мишка, пуст дальше фсяки работ делает-т – мне труд-дно фсё отин дела-лать, их бин мюде[83]…

Разрешил:

– Бери, с него всё равно толку мало… С него стрелец – что с дерьма пуля! Да, ты стрелки для часов башенных просил. Нет пока. Из-за этих бодливых стрелок неприятность заварилась…

– Что такой?

А то такое, что послу Игнатию Свиньину были высланы в голландский град Ден Хааг деньги и наказ купить у ратушного часовщика эти проклятые стрелки. Посол же, решив взять деньги себе, не нашёл ничего лучшего, как нанять за жратву и питьё каких-то оборванцев, чтобы те ночью на ратушу влезли и сняли стрелки с часов. Бродяги полезли, да и сверзились, один убился насмерть, всё открылось, стрелок нет, а посла Свиньина под арестом держат (да и тут, в Московии, его ничего хорошего не ожидает – пусть только живым от голландцев вырвется! Державу позорит!).

– А что народишко так вороват и изменчив стал – всё ваш Лютор виноват! – зло заключил он, чем обескуражил Шлосера:

– Я католи́к! Варум Мартин Лютер?

– А потому виноват ваш Лютор, что слабых и сирых умом ещё глупее и слабее делает!

И привёл в пример Люторова защитника зажигу-расстригу Феодоську Косого, коий на Москве бунты поджигал, потом на жидовке женился и к литовцам сбёг, но и там свой поганый рот не заткнул: у самого еле-еле душа в теле, а туда же – «всё порушить, свергнуть, распластать, растолочь!» Всё, чему отцы наши поклонялись! Всё!

– И не кайтесь-де, и не причащайтесь! И исповедей не давайте, и ладаном не кадите, и много ещё чего не делайте! А если спросишь Феодоську, как же быть, ежели всего этого не делать, то ответит: «А так, как Лютор сказал: поклоняйтесь духом Господу, сами читайте святую Библию – и всё!» – как будто Господу можно ногами или животом поклоняться! Это что будет, если вся держава так думать начнёт? И церковь рухнет, и заветы низринутся, и вера в неверие перетечёт, и совесть исчезнет! (Шлосер развёл руками. Он ничего про Феодоську Косого не знал, да и о Лютере тоже имел мало понятия. Вот часы починить или печь сложить, тихогромы[84] в школе почистить, замки смазать – это пожалуйста, это его, а по церквям ходить – этого ему не надо, у него Бог и так внутри ясно и понятно говорит, что плохо, а что хорошо.) Ладно! Иди себе пока. Да, надо в подвалы наведаться, из либереи кое-какие книги взять. Ты когда там был? Воды не протекло? Сыро, нет? Мышей много? Всё ли плотно укладено? Шашель не погрызла? Древоточцы какие не завелись?

Шлосер сказал, что всё хорошо упаковано в те железные сундуки, что царь из Новгорода привёз вместе с воротами, кои в крепости в Троицком соборе вместо старых врат навесили.

Он напомнил, что в либерее есть арабские и персидские свитки, их нельзя в сундуках держать – сомнутся, Шлосер должен был для них особые футляры сделать, круглые, из пропитанного дерева, что мышь не берёт.

– Сделал?

– Та, три дюшин готоф. И зекс[85] деревяны гроссе ларь для книг готоф…

Нахмурился, всклокотал бороду:

– Три дюжины? Мало! Свитков там зело много! Скорей надо делать, это важно. Может быть, самое важное… – Заметив у Шлосера в руках верёвку, что была на рогах у овцы, вырвал у немца и опоясался поверх тулупа, мотнул головой: – Ну, иди. Тебе туда, а мне – сюда! – И, кряхтя и причитая, стал подниматься по косогору.

Возле крыльца – несколько саней. Люди мельтешат. Возницы хлопочут. Верно, сыскари из Разбойной избы прибыли – только им да послам разрешено в крепость на санях или верхом въезжать.

Так и есть! Вон Арапышев, в шубе, с посохом, как всегда довольный, умытый – любит лоб лощить и в бане париться! Борода подстрижена, руки холёны и чисты (но уже без колец, пошёл урок впрок).

Рядом, ниже ростом и шире в плечах, Третьяк Лукьянович Скуратов, покойного Малюты младший брат, коему Малюта успел передать навыки своего ремесла. Третьяк оказался весьма нюхливым сыскарём – всё учуивал на редкость быстро, мог тотчас понять, где собака зарыта, в розыске ему цены нет. Арапышев тоже не промах, даже похитрее будет, умом пошире, а Третьяк – попроще, но повъедливее, недаром имя их от вытертой кожи[86], скурата, разбег свой берёт. Ну, да понятно: Арапышевых род куда знатней, от татар тянется! А Скуратовы – кто? Так, дворяне служилые, дворня, тёртая кожа…

А как умолял Малюта сделать его князем, да не получил искомого (только думного дворянства удостоился), ибо негоже это – из чина в чин скакать! Кто князь есть – пусть князем остаётся! Кто нет – не взыщите, не нами заведено, не нам и рушить, хотя всё мыслимое было сделано для покойного Малюты: вдове пожизненную пенсию назначили, а всех его дочерей удачно пристроили – старшую, Ксению, выдали за государева двоюродного брата – молодого князя Ивана Глинского, средняя, Мария, – замужем за Бориской Годуновым, а младшая, Екатерина, отдана в жёны князю Дмитрию Шуйскому.

– А где Неждан Лукьяныч? – спросил о третьем брате Скуратове, тоже при Разбойной избе состоящем, когда сыскари поднялись с колен.

– У него лихоманка, государь. Жена откачивает, – ответил Третьяк, сообщив, что главным на Москве остался Клоп… то есть князь Мошнин.

Внимательно посмотрел на крытые сани – там что-то шевелилось.

– Кого привезли?

– Да рынд этих, кои твою шапку Мономахову украсть хотели, – ответил Арапышев и радостно полез тыкать посохом в другие сани – большие, двойные, под рогожей. – А я, государь, тебе зело великий гостинец привёз. Стрельцы в лесу наткнулись. Для твоего тиргартена. Такого ты ещё не видел!

– Я всё видел, – ответно огрызнулся, думая, что ныне не до подарков и что это будет что-нибудь вроде пятиногой собаки или младенца с двумя головами, что недавно привезли вольные татары, чтобы продать ему в тиргартен; только младенец умер сразу после того, как за него было уплачено, а татар и след простыл, и Шлосер поместил уродца в стеклянный жбан, залив прозрачным мёдом и объяснив, что так в Аравии со святыми дервишами поступают, чтобы их в целебное мумиё превратить и от этого целительного мумия понемногу вкушать для бодрости до старости.

Но Арапышев не скрывал улыбки:

– Не, такого ты не видел! Такого никто не видел! Хорошо, что сумели в сердце поразить, не то каюк бы пришёл стрельцам!

– Да чего это там у вас? Открывай попону! – приказал, замахиваясь посохом на двух праздных мужиков, чтоб глаза не пучили.

Под попоной, на сдвоенной телеге, оказался длинный гробовидный ларь аршин в пять. Арапышев и Третьяк сняли крышку: в ларе, обложено кусками льда, лежит мёртвое существо в полтора человека. Покрыто шерстью вроде медвежьей, но морда и лоб чисты, а когти на пальцах – крючками, как у зверя. Но что-то человечье есть в морде – скулы, брови, голые уши. На сердце – чёрный от запёкшейся крови взрез от копья.

– Что это, Господи? – отпрянул, крестясь.

Арапышев раздулся: это снежный человек, шишига! Помнишь, недавно о таких хан Кучум докладывал: на московский-де пост напали не его, Кучума, воины, люди, а дикие снежные люди алмасты, всё разгромили, перебили, разворотили, пожрали и убрались восвояси.

А Третьяк добавил, что таких косматых большаков в народе авдошками зовут, в пермских лесах их полно: около скитов живут и затворникам помогают дрова таскать, деревья валить, воду носить. А этого шишигу привезли в Разбойную избу с предгорий Кавкасийских гор: там черкесы мелкий бунт подняли, стрельцы пошли их усмирять – и наткнулись по пути на это чудище.

Вот те на́!

Ткнул залубенелый труп, подсунул посох под мёртвую спину, с трудом приподнял тело, заглянул под него:

– Зад гол, как у мужика! – Опустил тело, поворошил кончиком посоха у чудища в паху. – Елдан здоровый! Бабам бы понравился! Что про таких зверолюдей известно? Много их?

Арапышев опять вылез первым:

– А то известно, что он – хозяин леса. То ворчит, то свистит. Воню страшную разводит. И силён – оленей напополам рвёт. И девок ворует. А люди при виде его немеют, столбенеют, голову им стягивает обручем, утробу поносом сносит, удушье наваливается.

Разглядывал существо, время от времени касаясь посохом то раны на шерстистой груди, то ступней с когтями, то широкого носа чудища. Потом решил:

– Я Шлосеру велю – пусть из него чучелу сделает. Или мёдом зальёт. Говорят, так в Аравии святых сохраняют… И будем послам показывать для утехи и устрашки – вот, мол, каких молодцов у меня целая армия за Яиком спрятана! Только свистну – весь ваш Папенланд с лица земли мигом снесут! – (Арапышев и Третьяк почтительно кивали, подтверждая умность царёвых речей). – Сани с шишигой отгоните вон в ту пустку, я позже разберусь… А там что? – Наткнулся взглядом на другие сани, где под пологом что-то шевелилось. – Тоже живность какая?

– Да рынды же, что твою шапку спереть хотели…

– Отдёрни полог!

В телеге лежали связанными оба его оруженосца. У Тимохи Крюкова рука была на перевязи, разбито лицо. Дружина Петелин, с чёрным пятном вместо одного глаза, смотрел другим безразлично и холодно.

– Это что такое? Кто приказал их мытарить? А? Я приказывал их пытать? Вам что, заслуги Малюты покоя не дают, а? – гневно накинулся на сыскарей.

Арапышев поспешно объяснил:

– Это не мы, государь! Это они в остроге на цепных воров нарвались, вот они-то твоих рынд и покалечили, еле отняли – хорошо, охрана услышала.

– Пусть в подвале сидят, не до них, потом… А вы вперёд идите! И своих сыскных бутарей тут оставьте, нечего им по крепости без дела топтаться!

Отряхнув сапоги о подножку крыльца, Арапышев и Третьяк затопали по кривоватым ступеням. Шёл следом, морщась от спинных болей, крепчавших на холоде, и с неприязнью озирая плотные здоровые спины сыскарей: «Жрут, пьют, и всё им нипочём, а я еле ходить стал… Хорош повелитель, коего ноги не носят и крестец не держит!»

В свою келью сыскарей решил не вести – выгнал из предкельника слуг:

– Брысь отсель, босота! – Посохом пристукнул по лавке. – Милости прошу. Дело плохое у меня для вас.

Сыскари, переглядываясь и держа шапки в руках, уселись, оперлись о посохи.

Ушёл в келью подкрепиться холодной урдой – после неё боль тупела, в голове яснело. В щель понаблюдал за дьяками: у Арапышева лицо спокойное, румяное, недвижное, у Третьяка – шевеливое, дёрганое: он иногда без смысла подмигивал глазом и зря поднимал к уху трёхпалую руку, где не хватало мизинца и безымянника, откушенных обезумевшим стряпчим во время допроса на дыбе.

Вернувшись и не зная, как лучше приступить к паршивому делу, сел на скамью, начал так:

– Случилось намедни, что я к одному князю на праздник поехать решил… И с подарками отправился… Один… Да повозка сломалась, пришлось сидеть в ночи на дороге, одному… А два проезжих мужика меня ограбили…

Сыскари удивились:

– Ограбили? Тебя? Мужики?

Неприязненно повёл длинным пальцем перед их лицами:

– Откуда им ночью меня узнать? Был в кожухе, в рясе… Кожух тоже забрали, нехристи… Но этого мало – они ещё и руку на меня поднять дерзнули! А это – похуже грабежа будет! (Про удар крестом по черепу стыд не дал сказать.)

Сыскари начали качать головами – слов не было! Ясно, что хуже всего – на царскую особу рукой дерзнуть! Кто ж такие эти супостаты? Кожу содрать!

Развёл руками:

– Знал бы – вас не беспокоил. Надо узнать. И вернуть добро.

Арапышев осторожно ввернул:

– А много добра было? Ценное? Что искать?

– Много, – ответил, пока не вдаваясь в эту материю.

Потом решил всё же сказать Арапышеву:

– Там и самородок был, что ты под постелями видел…

У Арапышева полезли глаза на лоб:

– Как? Такую ценность? Кому? – И осёкся, наткнувшись на острый взгляд царя, – мало ли что и кому подарить государь желает, какое его холопское дело? Его дело искать и ловить воров! Но всё-таки было кое-как объяснено:

– Самородок на хранение хотел отвезти… А то после твоих жалоб на Кудеяра стало как-то тревожно… У князя подвалы велики… Кое-какие сверкательные камни хотел там спрятать… Кому вёз – не довёз. Спасибо, что жить оставили…

Арапышев поёжился (выходило, это он виноват во всём), Третьяк же начал задавать нужные вопросы: где сие случилось? Что об этих разбойных шишах известно? Сколько их было? Разглядел ли их государь? В чём были одеты? Чем запомнились? За что вообще уцепиться можно?

– Может, кликухи какие вылетали из их сучьих пастей? Или друг дружку как-то называли? Иль кто шадрив был? Или косоглаз? Кривоморд? Или слова особые говорили?

Стал вспоминать.

Одного зовут Нил, Нилушка. Когда к телеге подбежали, один крикнул: «Что за бздюх тут сидит?» – а другой рявкнул: «Не рюхай, лярва»:

– И ещё другое какое слово… То ли мабить, то ли бабить…

Третьяк уточнил:

– Может, «вабить»? В Ярославской волости так охотники про волчий вой говорят: «волки вабят», вопят значит, воют…

– А вабило[87]? Вроде как приманка? – возразил Арапышев.

Третьяк как отрезал:

– «Вабить» я сам слышал. Моя жена из-под Ярославля, мы туда к тёще наведываемся, я с мужичками якшаюсь помаленьку… Да и «рюхать» – что-то тоже оттуда, из Ярославской… То ли про свиней говорят, то ли про кабанов…

Тут опять вступил Арапышев:

– А бздюх – это какой-то мелкий зверь… Хорь, кажется, или куница… Или бобр…

Третьяк провёл посохом по полу черту:

– В общем, охотники… Нил – охотник из Ярославской волости. Но зачем-то здесь был. Ещё не помнишь ли особого? Ну, запахи там или ещё что? А то охотников Нилов навалом будет, всех не перебрать… Может, ворванью разило или рыбой?

Задумался. Запах? Да, запах был!

– Был запах, странный! Когда проклятый Нилушка с меня крест сдирал, низко наклонясь, я почуял, – сказал Третьяку, не обращая внимания на скорбные выкрики Арапышева: «Как, крест сорвал? Тельник?». – И был этот запах похож на тот, что в коптильнях бывает… Да, вот так… Где с копчением дело… В детстве мы с твоим родным, а моим крестовым братом Малютой в одну коптильню за Орбатом часто наведывались – там татарва лошадей резала и вялила, а мы у них помесячно деньги брали за покой и постой, оттуда этот запах помню… Коптильщик он! И с носом у него что-то не так – сломан либо на сторону скручен, но что-то такое с носом – верняк!

Отложив шапку и расстегнув недорогую потёртую шубу, Третьяк стал беспалой рукой водить по столу:

– Уже немало. Значит, надо искать охотника Нила в деревнях вокруг Ярославля, кои близки коптильному делу. Или искать коптильщиков, кои охоту любят… И часто туда и сюда ездят – чего им тут ночью надо было? Где Ярославль – и где мы? Может, родню тут имеет?

Арапышев, видя, что с ним не особо говорят, вставил наперекор:

– А может, они просто для себя что-то в тот день коптили или вялили – мало ли? Убили кабана или медведя – и закоптили. – Но Третьяк продолжал, не обращая внимания:

– Одного зовут Нилушка, с носом у него что-то такое. Коптильни прочесать…

Вдруг он вспомнил:

– А ещё кричали: «Ноди! Ноди! Дёру! Ноди!»

Третьяк повторил нараспев:

– Ноди, ноди… Нет, не слыхал… А нет ли тут кого из Ярославля, чтоб у него эти слова вызнать?

Крикнули Прошку, велели идти к стрельцам, найти кого-нибудь из ярославцев и привести сюда, на что Прошка ответил:

– А чего далеко ходить? Кухарь Силантий – ты его давеча под батоги за рыбу поставил – из-под Ярославля! Позвать? Мигом!

– Зови!

Прошка исчез. А они подбили бабки: приметы есть, зацепки имеются, можно начинать сыск.

Напомнил:

– И главное, пусть стукачи повсюду спрашивают, не продаёт ли кто колец, сверкательных камней, золотых шматов или книгу дорогую, «Апостол», в бархат оболоченную, с золотыми жуками-застёгами. – И добавил, искоса поглядывая на онемевшего Арапышева (тот при перечислении открыл было рот, но тут же закрыл, чтобы невзначай не задать вопросов, валившихся с языка): – А ещё лучше – на живца ловить: запустить в Ярославле сплётку – дескать, какой-то богатина бежать от тирана задумал, посему в золоте, камнях и ином ценном нуждается, скупает всё подряд без торговли, чтоб с собой в Польшу вывезти… Может, клюнут? Авось вылезут, понесут? Не выдержат же долго голодные на таких сокровищах сидеть?

При словах о «таких сокровищах» и у Третьяка задёргался глаз, рука полезла к виску, он рискнул спросить напрямую:

– Что они взяли, государь? Чего искать, когда мужиков найдём?

– Вы сперва воров найдите, а уж потом я сам за дело возьмусь! – нашёлся, решив про письмо и родителевы вещички не упоминать.

В этот миг Прошка втолкнул кухаря Силантия. Несло от него капустой и жареным луком. Кухарь пал на колени, был обескуражен и не знал, куда смотреть, а на слова «Встань, ворюга! Будешь ещё царскую рыбу жрать?» – жалобно заголосил:

– Да я… Не я… Я да рыбу… Рыбу да я… Да никогда… Не жру совсем…

– А скажи нам, что по-вашему, по-ярославски, значит слово «ноди»? Когда такое кричат? Слыхал такое? Ноди?

Силантий, ожидавший продолжения рыбного допроса, удивился с колен:

– Чего? Ноди? А ноди по-нашему – «ноги»! Глупые люди так говорят: вместо ноги – ноди, вместо руки – рути… Кричат, если убежать хотят: ноди в рути – и давай!

Переглянулись: одно к одному, ещё особое слово на Ярославль указывает! Уточнив, правильно ли, что «рюхать» про свиней говорят (и услышав, что больше о кабанах – у кабанов хрюкло покрепче будет, чем у свиней, кабан рюхает, а свинья хрюкает), – отпустили кухаря:

– Иди и больше белорыбицу не жри…

– Да ни боже мой… Да никогда… Куда в глотку полезет? – И Силантий спешно выполз задом.

Потом Арапышев и Третьяк начали совещаться, как лучше сделать: послать в Ярославль людей из Москвы или тамошним сыскарям довериться? Арапышев думал, вернее своих людей послать, а Третьяк говорил, что местные свои места лучше знают. Притом тамошний воевода – боярин надёжный и верный, пусть пошлёт своих ярославских бутарей по сёлам да по рядам пробежаться, шибаев[88] и барышников опросить и всех Нилов-коптильщиков с перебитыми носами, что на охоту часто ездят, вместе соберёт – и на Москву, в Разбойную избу, переправит. Вместе с этим слух пустить, что некий купец золото скупает. И золотоваров и жидов застращать: если что на продажу им принесут подзорного – тут же докладывать. На этом пока остановились.

Переждав медленный уход Третьяка Скуратова, удержал Арапышева за рукав и, глубоко заглядывая ему в глаза, спросил, не слышно ли чего о Кудеяре?

Тот виновато затряс головой:

– Залёг где-то на дно, не слыхать. Пропал!

– А не могут эти воры, что меня обчистили, Кудеяром посланы быть? – продолжил приходившее на ум, но сам себе мысленно ответил: «Да кто же знал, что я ночью, ума лишён, бежать брошусь? Я сам того не знал! А если даже в засаде караулили и за мной поехали – то убили бы или украли бы, чтобы потом Девлет-Гирею продать, по миру в клетке возить, а так что? Дали по уху – и уехали, ноди в рути… Да и кто знать мог, что сокровища великие в повозке будут? Никто. Сам не знал – покидал, что попало, словно калачи, до сих пор посчитать невмочно, чего и сколько пропадом пошло…»

Арапышев подтвердил его мысли:

– Не думаю, что Кудеяровы проделки. Случайные злыдни были. С чего бы Кудеяровым людям по-ярославски балакать? Хотя, конечно, всяко бывает – мало ли кто у него в шайке состоять может? Но два человека всего? Он большой шайкой нападает. Да и не оставил бы в живых. Больше на простых проезжих мужиков думаю: едут, видят – человек без помощи, давай его грабанём. Мало ли таких? Человек на многое способен, когда думает, что безнаказан останется…

Усмехнулся, с некоторым облегчением выдавил:

– Истинную правду говоришь. И сам об этом тоже не забывай. Ну, с Богом! Буду ждать, когда мужиков доставите, а я уж их разложу, ехиден… И про твоего племяша помню. Ты мне его привези на показ.

– Когда прикажешь, государь, – ответил смиренно Арапышев. – А про Белоулина, что якобы в Костроме видели… Пришли его брать на постоялый двор, где он стоял, – а горница пуста оказалась, и хозяин двора божится, что никакой Белоулин у него не стоял и не столовался, а в этой горнице жила посадникова жена, что хлопотать приехала за мужа, по подделке денег в каземате сидящего. А купца, тем более здорового бардадыма, не было, его бы запомнили…

У него отлегло от сердца – хоть от этого груза избавился.

– Привиделось, значит! Какой-то самозван балчужный был, пройдоха и обдувало! Ну и Бог с ним! Иди!

Арапышев повёл бровями и, пятясь, пропал на ступенях.

Переждал его шаги и крикнул в пролёт лестницы, чтоб Третьяка Скуратова прислали.

Там же, на лестнице, взял его под локоть и спросил на ухо:

– Как, Третьяк Лукьяныч, про этих рынд думаешь: истинно ли они замыслили такую богомерзкую вещь – мою корону украсть? – на что Третьяк, с сомнением мигая глазом, отозвался:

– Да не кажется этого, государь… Может, они и мутили что, но не это… Впрочем, не знаю, не допрашивал…

Посохом дотронулся до полы Третьяковой шубы:

– А что они мутили? И кто вообще мутил? Может, это Арапышев мутит, чтоб место для своего племяша очистить? Этих – на плаху, а племяша в рынды! Облыжно оговорить легче лёгкого. Вот я скажу, что ты папу римского прикончить задумал, – иди докажи, что не задумывал? Ну и что с того, что «Клоп слышал»? А если Арапыш с Клопом стакнулся, попросил того по-дружески подтвердить? Рука руку моет, да обе свербят!

Но Третьяк так не думал:

– Нет! У них приязни и веры друг к другу нету ни капли… Да и у кого в нашей Избе приязнь? Все, как волки, каждый за себя! Твои плевки готовы с земли слизывать, а меж собой собачатся все дни.

Всплеснул руками:

– Ну и хорошо! И слава Богу! Не то в скоповой стачке сожрали бы всё кругом, со мною вместе на заедки! Знаю я вас, сыскарей, – похуже разбойников будете! А ты мне всегда правду должен говорить! Мы с твоим покойным братом крестовые побратимы! Он был местоблюстителем моего Лобного места! А Лобное место – это не злобное место, а место мести, правды и царской чести! Там правда цветёт, а лжа увядает! И с тобой буду побратимом, если верен будешь! Иди!

Вернулся в келью, куда Прошка принёс в большой миске зелёных щей с говядиной. Не успел взяться за ложку, как у дверей кто-то поскрёбся.

– Кто? Покоя нету!

– Это я, Арапыш…

– Забыл чего? Войди!

Арапышев нёс в вытянутой руке наготове стопку бумаг.

– Государь, забыл. Дьяки из Посольского, узнав, что я к тебе еду, просили передать… Забыл, запамятовал, прости ради Христа! Вот.

– Что такое? Сами не могут пожаловать, зело важны стали! – Взял бумаги, проглядел: написано на каком-то, вроде польском. И перевод есть.

– Это дьяки перехватили у одного то ли ляха, то ли тедески[89] Данилы Принса и отдали толмачам на перевод. Зело злые вещи про тебя пишет сей немчуган. Может, взять его под микитки?

Бросил бумаги на постели.

– Успеем, сперва просмотрю. Данила? Принс? Не припомню. А чем сей лях занят? Куплей-продажей, небось? Все они, лазутчики, якобы торговлей увлечены, а на самом деле вынюхивают да высматривают секреты. Ты узнай про него получше, а я почитаю.

Арапышев угодливо закивал и, сделав рукой широкий разворот, попятился к дверям.

Уложившись после еды на постели, под персидское покрывало, начал перебирать чётки из чёрного коралла в серебре, а мысли вернулись к Никитке. Упокой, Господи, душу Никиткину нежную, безгрешную! Человек сподвигся на великое – полетел как птица, а его за это казнили! И разрешительное слово на эту нелепую злую казнь дал он, Иван.

В ту Пасху Никитка решил великое чудо показать и с колокольни полететь. На это отец Лупат его надоумил, рассказав перед смертью о летучих людях Дедалусе и Икарусе. Никитка долго собирал разные перья, лепил их вместе на каркас из гибкого дерева в виде громадных орлиных крыльев. И в день Пасхи объявил, что ныне он, аки птица небесная, полетит с Распятской церкви во славу Иисуса!

Народ собрался. Бояре, дьяки, стрельцы окружали царский помост, куда ждали его, молодожёнца с молодой царицей Анастасией. А они полезли на колокольню, где потный возбуждённый Никитка с подручными проверял крепёж крыльев на спине, двигал рукоятями, смазывал перья подсолнечным маслом. «Бог в помощь!» – сказала царица и поцеловала Никитку, а царь обнял и дал золотой талер.

Дождавшись, когда они спустились вниз и уселись на помосте, Никитка вышел из чердачницы на узкую площадку колокольни, постоял, вытянув руки к небу – то ли молясь, то ли прося, то ли прощаясь. Подручные расправили у него за спиной крылья, он махнул ими пару раз, перекрестился, крикнул что-то, чего было не разобрать.

И прыгнул.

Плавно полетел полукругом над людьми, над крепостной стеной к реке Серой, где под аханья и оханья упал на берегу, не дотянув до воды. Люди потащили его на руках по слободе, вопя, что теперь человек может летать, как птица небесная, даже не замечая, что одна нога у человека-птицы сломана и болтается как неживая.

И царица смеялась в радости. И он, Иван, бежал со всеми, крича, что нога будет вылечена, а подвиг не забудется! Приказал своим лекарям явиться на помощь, обнял Никитку, дал ему золотой целкач. На пиру Никитка сидеть не мог (лекари обложили сломанную ногу берестой со льдом) – лежал на ковре. И царь лежал рядом с ним, и они вспоминали детство, и Лупата, и игры, и тот зело красивый кораблик, коий был долго с любовью делан и наконец пущен по реке, а его тут же заклевали глупые утки, вдруг признав в нём врага! Почему-то эта детская обида всплыла тогда на трапезе и заставила грустить.

А после, в поздний час, ворвался владыка Феофан с причтом и сурово приказал вздёрнуть Никитку на дыбу, дабы узнать, с какими волхвами тот вожжался, с какими ведьмами якшался, с кем в сговоре был и кто его надоумил такое богопротивное дело сделать, ибо человек не птица и летать не может, это только ангелам и птичьему племени дозволено. Ещё, говорят, и по воде ходить хотел, колдун проклятый! Такие богомерзкие поступки есть прямое посягновение на устои веры, за что следует холопа Никитку Лупатова покарать, его сарай вместе со всеми колдовскими затеями и досками огнём сжечь и пепел над речкой развеять, – ишь, оборотень, ворожей, чего надумал: из волос, перьев да репьёв святые церкви лепить, глумиться над домом Господа нашего! У него и дед смутьяном был, а отец Лупат – и того хуже! Недаром умер, как Иуда, от водянки, лотрыга[90] поганый!

И столько они говорили, и столько страхов лили молодому царю в уши, и столько пугали и стращали, что стал он колебаться, ибо с детства панически боялся колдунов и ворожбы, хоть и смутно прозревал, что грех и опасность – не в самих чародействах, а в вере в них: не верь – и ничего тебя не возьмёт!

Когда же той же треклятой ночью, уже к утру, подоспел гонец с вестью, что армия разбита под Нарвой, то владыка Феофан завопил: «Вот, вот перст судьбы! Разве не видишь! Мало тебе? Ещё хочешь?» – чем выбил из царя последние сомнения: стало ясно, что иного и быть не может, потеря армии – расплата за богопротивный полёт. А тут ещё молодая царица уже брюхата, как бы чего не вышло худшего, как бы не сглазили! И он скрепя сердце, всё больше впадая во мнение, что поступок Никитки мог быть богопротивен, махнул рукой: «Делайте что хотите!»

Вот они и сделали, что хотели. Спешно указ написали: «Человек – не птица, крыльев имать не может, а коли кто выдумку бесовскую к рукам приставит, то противу естества творит. И за сие содружество с нечистой силой отрубить выдумщику Никите Лупатову все члены и голову. Тело бросить свиньям на съеденье, а бесовские крылья после священной литургии сжечь».

И наутро, когда царь отбыл встречать разбитую армию и собирать новое ополчение, из Никитки обрубок сотворили, руки и ноги под корень отсёкши. Приволокли это кровавое тулово к Распятской церкви, где секирой снесли ему голову. И голова, говорят, ещё долго открывала губы, силясь что-то сказать, но слова не шли изо рта – один громкий кровавый пузырчатый шип выдувался… Ныне он бы этого не допустил, погнал бы владыку с причтом прочь, а тогда – нет, струсил… Башку в песок сунул…

Ещё раз перекрестился истовым крестом. Что ж, Никитка… Что было – того не воротить, чего уж теперь об этом думать? На Страшном суде сочтёмся. Там не ты один мне предъявы выкатывать будешь. Знаю – за всё разом отвечать придётся. Готов! Куда деться? Со Страшного суда не сбежать, да и некуда будет…

Под утро разбудил настырный шёпот:

«Иди смотри шишигу!»

Ужасом осадило нутро:

«Шишигу? Нет, не пойду! Страшно, зачем?» – ответил мысленно и смиренно.

Но шёпот не остывал, горячей струёй обжигал, был похож на голос Никитки:

«Иди, иди! Он жив, он ждёт!»

«Нет, нет! Он не жив! Я шевелил его мёртвые члены, голову… У него сердце дыряво!»

Шёпот настаивал, веско и резко:

«Он жив, ждёт важное тебе сказать!»

«Что может сказать мёртвый лешак, дикий зверь, авдошка?»

Но горячий шёпот вился вкруг, облетал голову, влезал в другое ухо:

«Он не зверь, он человек! Такие жили на земле прежде людей! Иди скорее, не то поздно будет!»

Наконец, измученный этими приказами, откинул перину, прямо на ночную рубаху напялил безрукавку, сверху тулуп, обмотал ноги пуховыми онучами до колен, кинул в сапог нож, в корманец – кастет, тихо проскользнул в дверь на лестницу, где сидели сонные стрельцы. Сказал одному:

– Нечай, иди со мной! Светоч бери!

Молодой парень, вынув из кольца факел и подхватив палаш, заспешил следом.

Почти бегом по холоду перебежали в пустку, куда днём были загнаны сани с ящиком. У ворот дремал охранник. При виде царя вскочил, опрокинув табурет-разножку.

– Был тут кто? Нет? А ну, отпирай!

Стрелец, со сна и страха не попадая ключом в скважину, с горем пополам открыл замок, распахнул дверь. Ему велено было оставаться у входа и никого не пускать.

– Кого? Ночь же! – ошеломился стрелец.

Вошли внутрь.

– Крышку снимай!

Нечай, здоровый детина, отставив к стене бердыш, ловко воткнул факел острым концом меж брёвен. Начал пытаться сдвинуть крышку: ух тяжела!

Стал помогать.

Не удержали: крышка с треском обрушилась на землю. Увидев, что́ лежит в ящике, Нечай отскочил, схватившись за шейный крест и крестясь другой рукой. Царь же, вначале с опаской, потом смелее, стал смотреть внутрь.

Там было всё, как днём, – обложенное льдом волосатое тело: здоровые розоватые ступни с когтями. Передние лапы так же сложены на груди. Ан нет, не так! В той лапе, что сверху, что-то белеет… Клок бумажный!

Осторожно, двумя пальцами, чтоб не коснуться мертвяка, вытянул клочок из мохнатых пальцев. Развернул. Какие-то чёрные значки. Но днём бумажки не было! Если бы была – то заметили бы: не он же один на чудище смотрел?! Нет, не было ничего! Вот о чём шептал голос! Вот оно!

Сунул клочок в зепь[91] на поясе, стал дальше всматриваться в тело.

Кажется, морда у шишиги как будто повёрнута не так, как была! И ухмылка новая на безгубом плоском рту! Не было ухмылки! Он шишигу вечером ещё раз со Шлосером осматривал, обсуждал – не было ухмылки, а ныне – есть! Над кем смеётся зверь? Уж не над ним ли? Не отравлен ли клочок?

Вытащил клочок, обнюхал. Нет, кислым и горьким не пахнет.

– Что это, государь? Кто это? – в ужасе спросил от стены Нечай (стрелец как отскочил – так и стоял, держась за брёвна и крестясь, вряд ли бумажку заметил).

Спрятал клочок.

– Это человекозверь. В лесах пойман. Шишиган зовут, большак, алмасты…

– Это где же такие водятся?

– А там, где адыхи да убыхи обитают, на юге, в Кавкасийских горах…

Видя, что царь, не боясь, стоит спокойно, Нечай осмелел, подобрался ближе.

– Там, чай, и с пёсьими головами есть?

– И такие попадаются… – Посохом пошевелил шерстистое тело, потрогал соски, поддел член. – Видал, елдан какой здоровый! Запридух смертный! Тебе бы такой, а, Нечай? Все девки к тебе бы сбежались, а? Царём бы у них был! Царь Елдан Первый! Давай, Елдан Первый, крышку обратно навернём. Завтра мертвяка немец в мёд положит…

– В мёд? – не понял Нечай, примериваясь, как бы половчее взяться за крышку без ручек; услышав, что да, именно в мёд, в прозрачный, липовый, майский, где шишига вечно лежать будет, начал высчитывать: – Это сколько же мёду пойдёт?

– Сколько надо, столько и пойдёт. Бери, а я отсель возьмусь.

Вдвоём кое-как водрузили крышку. Отдуваясь и проверяя, тут ли клочок, приказал:

– На болты надо навернуть, чтоб ненароком не вылез. Проследи!

Нечай удивился:

– Как же вылезет – он же дохляк? – что вызвало смешок:

– И дохлые, бывает, восстают… Всё! Бери огонь!

И покинули неприятное место, по пути обсудив, что лучше – мёдом залить шишигу или простую чучелу сделать.

По дороге назад думал, что не вовремя чучельника, что жену с зятем укокошил, отправил в острог, хотя для дела можно и вывести оттуда – пусть сделает чучелу и назад вертается. Но бумажка эта в лапе… Не обманул голос! Опять знак!

В келье запалил две свечи и стал разглядывать клочок через выпуклое стекло, даденное Бомелием. Невелик, с дубовый лист. Края неровно оторваны, словно спешили очень… На обнюх – мокрой древесиной как будто пахнет… На ощупь вроде пергамента, каких много в либерее бабушки Софьюшки. А на пергаменте палочками и чёрточками какие-то птичьи следы выведены. Значки в ряд, дюжины две, без пустот. Нанесены чем-то чёрным. Но на буквы не похожи. Нет, это не буквицы, это тарабарщина чёртова!

Отбросил клочок на стол и влез под перину, от волнения захватив туда же застывший с ужина калач. Стал грызть, в смятении думая, что бы это значило. Уж не ответ ли от князя тьмы на его письмо? Очень похоже. Сам шишига, целиком, мог быть ответом. Вот, дескать, прими в ответный дар!

Нет, отдать шишигу чучельнику, пусть потрошит на пугало! Поставим в залах послов фряжских стращать – вот какие здоровые дубыни у нас в тайных войсках служат! Вам лучше с нами не связываться, а идти своей дорогой, а нас с нашего пути не сбивать и не пытаться на свой путь переставлять!

С фрягами надо ухо востро держать, ибо вечно на колени Русь низвергнуть хотели. Неймётся им, проклятым! Войной одолеть не могут – так хитростью лезут. Вон до чего дошло: римский папа в своём змеинстве ползучем королевскую корону мне предлагал, чтоб я у него, как другие короли, на побегушках бегал! Отписал ему, что мы-де – государи в своей земле изначала, от прародителей, поставление имеем через Бога, посему нам твои жалкие человечьи подачки не надобны – ни ныне, ни впредь, ни во веки веков, аминь! И мы сами кому угодно что угодно предложить можем – слава Богу, всем известно, чей род откуда идёт и докуда дошёл. И не тебе, потомку адских зверей борджийских, нам ворованные короны предлагать! Засунь её куда подальше и ходи по своему содомскому вертепу, пока я тебя не поймал и всю твою гузенную кишку из твоей дряхлой задницы не вымотал! Живи пока!

И были мысли его схожи с беспокойными птицами, что летят, летят, потом садятся, вьют гнёзда, но не остаются в них, а летят дальше, вновь свивают новое становище – и дальше, дальше, в небеса! Иные же из мыслей остаются: свив гнездовище, больше оттуда не вылетают, а, наоборот, утаптываются и выстилают разной разностью, где всё идёт в ход – и мусор, и щепки, и перья навроде тех, что на Никиткиных крыльях были…

Воистину земная жизнь человека подобна гусенице, коя ползает в кале и ежеминутно может быть склёвана и проглочена. Зато после смерти душа, подобно бабочке, воспарит, где пожелает, свободна от греха и мерзости, в коей прежде суждено было пребывать.

Ох, грехи наши гремучие, ползучие, дремучие, колючие, неподъёмные, тяжкие, неминучие, жмучие, словно кандалы без подкандальников! Господи, спаси и помилуй раба Твоего Ивашку, не дай сгинуть без возврата в пучине пустоты! Кроме Тебя, уповать не на кого!

А перед самым сном привиделся какой-то чёрный мужичонка: он выбрасывал из открытого сундука одёжу, бранно крича при этом на тарабарском языке, полном неведомых, нечеловечьих и оттого страшных звуков.

В печатне

Слуги боялись идти через двор – вдруг проклятая шишига, привезённая сыскарями, как-нибудь ожила и бродит во тьме? И зачем государю такую дрянь у себя держать? Её бы сжечь и пепел в лесу закопать – и того мало! Но делать нечего, не скажешь же царю: к чему падаль в крепости держать? Получишь по рогам – и всё. Нет, надо идти.

Собрались с духом и быстренько проскочили тёмный двор, прячась даже от сторожа Власия, ходившего по старой привычке раз в седмицу с погремушкой по двору; хоть царь и приказал ему того больше не делать – зачем его трещотка, когда возле ворот круглодневно и еженощно стоят охранные, но старый кро́поть[92] визгливо возражал, что враг не через ворота, а через стены и дыры пожалует, и царь как-то свыкся с упрямым стариком, памятуя, что тот ещё матушке Елене воду в мыленку таскал и с батюшки Василия сапоги стаскивал, когда тот редкими наездами в Александровку жаловал.

Пока разбирались, где чьи бумаги, Прошка опять вспомнил Маланку, её зело пышастые сиськи и мясистые лядви и то, как она хитро уворачивается, не даваясь до конца и рьяно уверяя, что всё ещё в девичьем сане пребывает, хотя сама так и трётся, так и норовит ляжкой задеть, титькой зацепить. На это Ониська спросил, как можно узнать, дырявлена девка или нет, – он сам в первую брачную ночь ничего не понял.

Прошка усмехнулся в бородёнку:

– Ну да ты известная маламзя – куда тебе бабьи шашни понять? Они самого сатану в заблуждениях держать будут… А по крови токмо узнаётся да по сжатию… Если кровь идёт, елдан с трудом в дырку влазит, а девка пищит, плачет, корёжится и гоношится – значит, порядок, не порчена, не вскрыта… И чем сильнее кричит – тем чище была до этого… – И добавил веско, что любая баба подобна бочке мёда: вскрывает один, а лакомятся все…

Потом, усмотрев в вопросе шурина какой-то неуловимый намёк на перезрелую сестру Устю, напомнил, что на его, Ониськи, свадьбе всё было честь-честью: после первой ночи ложе было осмотрено, кровь благополучно найдена, а счастливому Ониське вручён кубок с отверстием на донышке, кое он должен был прочно заткнуть пальцем, после чего в кубок налили вина, велели идти к гостям и выпить его там прилюдно. И, не дай Бог, не отнимать пальца от дырочки – не то вино прольётся и гости решат, что невеста была порчена, буравлена. После такого на свадьбе может вспыхнуть рубня и кавардак, если не того хуже, что бывало не раз. И даже с предпоследней царской женой Марией Долгоруковой приключилось…

И притихший Ониська узнал, что после первой брачной ночи с Марией морозным утром мрачный и злой царь приказал собрать несколько саней стрельцов, и царский поезд спешно выехал из Кремля в Александрову слободу, где тогда был обширный пруд и где царь вдруг решил ловить рыбу.

– А где… того… пруд тута, в слободе? Где? – удивился Ониська.

Прошка, вытянув из-за пазухи хлеб и откусив изрядный кусок, стал с набитым ртом махать рукой: а тута, рядом с Троицким собором был – засыпали потом, когда опришню разогнали, в него зело много иуд-изменников после пыток рыбам скормлено было, отчего рыбы стали неповоротливы и белы от жира, а жир был словно поросячий – туг и вязок, кухари даже солить пытались, как сало.

– Ну, слушай: значица, желает царь ловить рыбу – и всё! А чего желает царь – того желает Бог! Приехали, расположились…

Треть пруда была очищена ото льда, у полыньи поставлено кресло. Пешая государева рать окружила пруд, молча стояла до вечера. В сумерках из дворца вышел царь, во всём чёрном, за ним Малюта вёл под уздцы коней, запряжённых в сани, где лежала царица Мария в кровоподтёках, без памяти, полголовы без волос, крепко связана и прикручена к саням. Царь спешился и громко – так, чтоб и на другом конце пруда слышно было, – объявил, что царица досталась ему без девства, порченая, поганая, дырявая, после чего сел в кресло, а Малюта ножом стал колоть коней в крупы, хлестать кнутом, гнать их в полынью. У коней гривы встали дыбом. Ржание, всплески, брызги! Малюта загонял коней всё дальше, глубже в пруд, не давал им поворотиться, и вот сани с царицей ушли под ледяную воду. А царь сидел в кресле на берегу и слёзы утирал.

Ониська онемел:

– Сам видел… того?

– А как же! – сморгнув, ответил Прошка, хотя на самом деле в это время валялся в Москве с раздутой щекой среди дворни, пытаясь отварами и примочками снять зубовную хворь. – Ну, пора! Берись за дело! Чуток поработаем – и назад, к царю на просыпание… – заключил он и, не обращая внимания на просьбы Ониськи рассказать ещё немного про старое время, подсунул ему черниленку и бумагу. – Пиши, ты в этом горазд!

Роспись Людей Государевых

Иванов Бажен, Иванов Безсон,

Иванов Богдан («Крестовые

дьяки»), Иванов Богдан («по

30 рублёв»), Иванов Василей,

Иванов Васюк («Государыни

царицы… конюхи и колымажные

мастеры. По пол 4 рубля…»),

Иванов Васюк («Новики

взяты в умерших место»),

Иванов Гаврило, Иванов Гриша

(«Масленики»), Иванов Гриша

(«Свечники восковых свечь»),

Иванов Гриша («Сторожи

постелные»), Иванов Гриша

(«Хлебенного ж дворца помясы

недоросли»), Иванов Денис,

Иванов Ерофейка, Иванов

Жданко, Иванов Ивашко

(«Мастеры седельные»), Иванов

Ивашко («Помясы»), Иванов

Ивашко («Стадные конюхи…»),

Иванов Ивашко («Сытные

сторожи»), Иванов Игнаша,

Иванов Игнашко,

Иванов Карпик, Иванов

Кирилко, Иванов Крячко,

Иванов Лесук, Иванов Лопало,

Иванов Малах, Иванов

Мартинко, Иванов Матюшка,

Иванов Меншик, Иванов

Митка, Иванов Митя, Иванов

Михайло, Иванов Михалко,

Иванов Наумко, Иванов

Неверной, Иванов Невзор,

Иванов Неклюдко, Иванов

Неупокой, Иванов Олёша

(«По 13 рублёв»), Иванов

Олёша («Скатертники»),

Иванов Омельян, Иванов

Онанья, Иванов Ондрюша

(«Подключники»), Иванов

Ондрюша («Сторожи

постелные»), Иванов Ондрюша

(«Сторожи царевичевы»),

Иванов Онисим, Иванов

Ортюша, Иванов Осипко,

Иванов Офоня, Иванов Полуня,

Иванов Стахей, Иванов

Степанко, Иванов Судок, Иванов

Терентей, Иванов Тишка,

Иванов Тренка, Иванов Устинко,

Иванов Федка, Иванов Фетко

(«По 2 рубля с четью»), Иванов

Фетко («Сторожи»), Иванов

Шарап, Иванов Юмшан, Иванов

Юшко, Иванов Якимко, Иванов

Якушко, Ивановы дети: Василей,

Данило, Ондрей, Ивашев Ивашко

Ильин сын, Ивашев Игнатко,

Ивашов Шестак, Иверенев

Васка, Игнатьев Митка, Игнатьев

Игнатей, Игнатьев Мартын,

Игнатьев Подунай Митка,

Игнатьев Юшка, Игнатьев

Яков, Игнумнов Онтонко

Фёдоров, Иевлев Иванко, Иевлев

Корнилко, Иевлев Олёша, Иевлев

Паня, Иевлев Степанко, Иевлев

Фефилко Васильев сын, Извеков

Гневаш Яковлев сын, Извеков

Гриша Иванов сын, Извеков Иван

Болшой Петров сын, Извеков

Олёша Петров сын, Извеков

Ондрей Яковлев сын, Извеков

Улан Захарьин сын, Извекова

Петровы дети – Иванец, Сенка,

Ильин Данилко, Ильин Петелка,

Ильин Федко, Ильин Шарапко,

Ильин Широкий, Инюшин

Ивашко Фёдоров, Исаев Ивашко

Васильев, Исаев Муратко

Русинов сын, Искренской

Михайло, Искренской Ондрюша,

Истленъев Казарин…

Синодик Опальных Царя

Новгородское «дело», список 1:

Новоторжцев: Салмана Глухово,

Рудака, Богдана, Григория,

Шарапа, Мисюру Берновых,

Осипа, Ивана Глуховых.

По малютинским новгородским

посылкам отделано

1490 человек новгородцев,

из пищали отделано 15

человек: Данила с женою

и с детьми, Ивана, Стефана

Фуниковых, Ивана Бурово

Чермазова, Ивана Великово,

Михаиле, Ивана Павлиновых,

Михайлова жена Мазилова

с двумя дочерьми да с двумя

сынами, попа Филиппова сына

Благовещенсково Якова Змиева,

Ивана Извекова. Матфея

Бухарина с сыном, Алексея

Саурова, Козму, человека

его, Романа Назариева сына

Дубровского, Фёдора Безсонова,

Левонтия Мусырьского, Сарыча

Савурова, Матрёну Потякову,

Молчана Григорьева новгородца

подъячего, Андрея Горитьского

литвина.

«Дело» боярина В. Д. Данилова:

Василия Дмитриевича Данилова,

Андрея Безсонова дьякона,

Васильевых людей Дмитриевых

два немчина – Максима-

литвина, Ропа-немчина.

Козьминых людей Румянцова

Третяка, Третяка, Михаила

Романовых, Третяка Малечкова,

племянника Румянцова,

Третьяка-ляха, да новгородцов:

архиепископля сына боярского,

Третьяка Пешкова, Шишку

Чертовского, Василия Сысоева,

Никиту Чертовского, Андрея

Паюсова, Ивана, Прокофя,

Меншово, Ивана Паюсовых,

дияка Юрия Сидорова, Василия

Хвостова, Ивана Сысоева княж

Владимирова сына боярского,

Егоря Бортенева, Алексея

Неелова, дьяка Иону Юрьева,

Стефана Оплечюева, Семёна

Паюсова, Григория, Алферия

Безсоновых, князя Бориса

Глебова Засекина, Андрея

Мусырского, Бориса Лаптева,

Роусина Перфурова, Дениса,

Меньшика Кондовуровых,

Андрея Воронова, Постника,

Третяка, Матфея, Соурянина

Ивановых, Григоря Паюсовых,

Постника Сысоева, владыки

Тверского подключника Богдана

Иванова, Фёдора Марьина,

Тоутыша Палицына, Михаила

Бровцына, Григория Цыплетева,

Рудакова брата Пятого

Перфирьева, Меншово, Андрея

Оникиевых.

Часть вторая. Подорожная на тот свет

Глава 6. Бросай – бери – беги

…За окнами постукивает ледяной дождичек.

Он – один, мал, беспомощен – разбужен неясным шумом, вылез из постелей. Идёт через палаты, минует одну, другую, а свет из-под новых дверей всё ярче, всё мощней. Вот, распахнув последнюю дверь, видит: по огромному залу шандалы с горящими свечами расставлены, посреди стол с гнутыми львиными лапами, на столе – гробина. В ней – мёртвый батюшка Василий, руки на груди сложены, редкие власы назад зачёсаны, а во лбу вместо венчика – гвоздь золотой вбит! А руки у батюшки волосасты и когтисты! А по мёртвому лицу слизни ползают!

В ужасе кинулся бежать назад. Мечется туда и сюда, как рыба в садке, а выхода нет. И окна в палатах замурованы, только одно, чистое, блестит разноликой слюдой. Туда!

Кое-как, разбив ногой окно, выглянул. Вот откуда шум! Да это он в Кремле! На стенах стрельцы с палашами торчат, знаки факелами подают. Люди под стенами снуют, нарядный люд ходит – то ли праздник, то ли ярмарка. Всё лотками уставлено, а на них чего только нет! Петушки сладкие, кренделя, калачи… Крики:

– Ай да пироги, только зубы береги! С сахарным примесом, в полпуда весом!

– Блины, блины! Сочны, молочны, крупитчаты, рассыпчаты!

Дальше – заячьи шкурки, железная рухлядь – скобы, подковы, скребки, уздечки. На прилавках – щепетильный товар: иголки, булавки, заколы, пугвы, тесьма, лента, «кому мыльце – умыть рыльце?». Где-то ходи узкоглазые сидят, снадобьями торгуют, длинные косы оглаживая. Квасники разносят своё:

– Вот квас – в самый раз! Пробки рвёт, дым идёт – запыпыривай!

Рыбники из ряда кричат, что сёмги пуд – сорок копеек тут! Селёдками за хвосты в воздухе потряхивают:

– Бери – не хочу, на полушку проглочу! Сам ловил, сам солил!

А прямо под окном – лоток с кусками тёмного мяса. Два продавца крутятся, что-то на колоде рубят: один топором машет, другой помогает, держа лошадиную ногу за копыто и говоря:

– Ты его, Нилушка, лучше на три кусмана руби!

«Что? Нилушка? Тать! Поймать!»

Выпрыгнул из окна, метнулся к лотку, где имя ненавистное прозвучало. Но лоток вдруг пропал. Он спешит по рядам – найти не может!

И, как назло, стая собак за ним увязалась. Он бежит – и собаки бегут, лают, за ноги цапнуть норовят, только уворачивайся! Вот уже из рядов выбежал, а собаки не отстают. О Господи! И всё новые подбегают, в стаю внедряясь! Откуда они? Из псарни вырвались? Пожар где? Урчат, скулят, визжат и подпрыгивают, то ли куснуть, то ли лизнуть норовя. А те псы, что сзади безгласно струятся, – самые опасные: пасть от лая свободной держат, чтоб вцепиться наверняка!

Да нет, это не собаки, это татарчата! Татарчата! Целая стайка – полуголы, скуласты, щекасты… Бегут, хватают за руки, за рубаху, кричат:

– Кетмень дай! Бушлат дай! Ялла! Тенге дай! – цапают за локти цепкими коготками.

Он кричит в ответ:

– Тенге йохтур! Йок!

А они ему:

– Харам! Секим-башка!

А он им:

– Гяльбура, янычарь!

Вот вбежал к себе в горницу – а они за ним: стали хватать всё со столов, за пазухи ныкать, переворачивать скамьи и поставцы. С него рубаху сорвали, норовят и портки стянуть. До икон добрались, стали сошвыривать их с бранью со стен, топча их и ругаясь, отчего он попятился и рухнул навзничь…

…Очнулся в лихорадке. Сел. Прислушался, пот с голого черепа периной утирая, в бороде копаясь и оглядываясь по келье.

Не к добру проклятые татарчата приснились! С этими змеёнышами в детстве много чего было – их свора с татарских посадов каждый божий день шла на московские торжки воровать и гадить: разом навалятся, похватают – и сразу исчезнут! Резвые на ноги, легко убегали от охраны, на ходу переворачивая лотки под ноги стрельцам.

Татарчат боялся, как и чёрных котов, и баб на сносях – когда стал царём, велел всех чёрных котов на Москве извести, а чреватым бабам запретил появляться на людях – если таковую застигнет стража в людном месте, то плати «брюхатую подать» – рубль.

Но пуще всего, до страха в пятках, опасался зеркал – ведь их подсунул людям сатана, чтобы сводить с ума! Человек двоится, говорит сам с собой, а кому не известно, что болтовня расщепляет человека, ввергает в сомнения, ложь, соблазны, в то время как одиночество собирает душу воедино, крепит и пестует её! Посему не приведи Господь принести в дом зеркало от покойника или купить древние, из неизвестных мест зеркала: тут же вывалятся на тебя из них все невзгоды, беды, горя, муки прошедших времён и людей!

Вот привезла бабушка Софьюшка в своём свадебном караване два венецийских зеркала – и что? Повесили их в большом зале, все дивились, ахали и охали, а потом одно зеркало ни с того ни с сего лопнуло, да так обсыпало осколками нидерландского посла, что до сих пор, бедолага, в шрамах ходит. А другое зеркало во время грозы сорвалось с крюка и убило казачка, стиравшего с него пыль…

Тихо. Серый предутренний свет тоску нагоняет. Редкие капли о крышу крыльца уныло шлёпаются, словно от жизни куски отсекают.

Когда светит солнце – на душе тепло и светло, а при студёной тьме душа черствеет, из тела вываливается, сбежать норовя туда, где потеплее и посветлее. Вот Афонька Никитин баял, что в Индии люди верят, будто душа после смерти из тела не уходит восвояси, а в других существах возрождается, в тигре или кабане, даже в камень войти может или в коряге угнездиться. Кто как при жизни жил – тем и награждён, не обессудь… Это индусцам их пророк Будда, от отца Шуддходаны и матери Майи рождён, открыл и велел безгрешной жизнью жить, не то душа не один раз, а тысячи жизней мучиться и колготиться будет, в червей, мокриц или вшу помойную переходя и там телепаясь… И каждый раз всё хуже, всё ниже, и не будет им вовек покоя…

Это как же понимать? Разве каждый человек – не хозяин своей душе? Разве не пестует, не холит, не растит её, Богом выданную? А зачем чужую, готовую, потёртую да искромсанную получать? А вдруг эта другая душа с чужого плеча черна от грехов? Гнусной гнилостной мерзостью заляпана? И её на себя – нового, чистого, умытого – пялить?

Нет, каждый человек за свою нетленную душу сам в ответе. Что посеешь – то и пожнёшь! Вот мамушка Аграфена в детстве учила: дождь идёт – а в каждой капле новая душа на землю отправляется. Капля лопнула – а дух-то из неё кубарем выскакивает и к новорождённому телу летит. А град хлещет – это архангел Михаил души грешников пригоршнями о камни бьёт, в прах превращая.

Но обделена моя держава благами. Нет в ней тепла и света. Так Бог решил – могу ли я противиться? Что есть – то есть, и другого не будет. Солнце если и проглянет летом, то больше пожжёт, чем согреет, – и в другие края укатится, дымы спалённых полей и копоть тлеющих болот оставив. Может, оттого народ мой скрытен, молчалив и угрюм, что холод и тьма всегда? В Москве зимой на дорогах – ледяная корка под грязным снежным месивом, люди руки-ноги почём зря ломают – вот бабушка Софьюшка так сковырнулась, в повозку садясь, что сразу обе руки сломала да от горя скоро померла, кляня на чём свет стоит свою несчастную судьбу, турок, её родной Царьград взявших, и мужа своего, царя Ивана, с его Московией, где весной – топь непролазна, лужи, горы талого снега (сколько его в реку ни сыпь – конца нет), летом – дикая пыль, жарь, гарь, ну а осенью – серая жижа, в сапогах по пах ходить надо, про зиму же и говорить нечего. Так и живём, свой крест несём…

«А клочок? Где клочок?» – всполошился вдруг и стал всматриваться в полутьму. Клочок на столике белеет.

Потянулся, взял, стал вертеть, смотреть, обнюхивать, ногтем колупать. Зело странно… Не сам же мертвяк её написал?

Надо Бомелию клочок показать – пусть осмотрит. Он, хитрый пёс, всякие буквы знает, и по-латыни, и по-аглицки, и по-польски, и по-славянски. А вот что немецкий знает, отрицает, хотя донесли, что родом он как раз из Силезии, там детство провёл – как же немецкого не знает? И почему скрывает? О нём и многое другое говорят, да нужен для помощи, много чего понимает…

– Прошка! Ониська! – позвал, но никто не вошёл, хотя за дверью был слышен бубнёж и звон ковшей.

Всунул ноги в домашние чёботы, подобрался к щели – так и есть: слуги сидят, ноги на лавки уложив, калачи уплетают, а Прошка, как обычно, что-то врёт Ониське. О чём сегодня?

– Ты смотри, шуряка, всю одёву царю чистой подавай – он свежее любит. У немцев научился, в Воробьёве, царёвой вотчине. Там их домов с пяток было, садовничали, мясо вялили, наливки делали, даже пастор был свой. Оттого царь по-немецки знает и их порядкам научен. И зело немцев уважает! И доверяет больше всех, почитай! И любит посильнее, чем нас!

Ониська простодушно удивился:

– Как можно? Немцы любит?

– Ну, дуролом, мы ж – свои, чего нас любить, куда мы денемся? Ты вот свою ногу аль руку любишь? Ну и вот. И он так. Чего нас любить, ежели мы ему дадены в полную власть и, кроме докук, ничего не доставляем? – Прошка торжествующе прихлопнул по столу. – А немцы нужное делают, вот как наш Шлосер. Да и безопасны они для него…

– Как же… того… война?..

Прошка рассудительно поднял палец:

– Э, нет! Немец – он разный! Есть мирные немцы, есть немирные, есть силой замирены или верой смирены… Тут они все тихи да ласковы, как собаки ластятся к нему, – да и как по-иному, ежели из рук царя кормятся? Не будут же псы своего псаря кусать? Или с трона гнать? Какой им толк кормушку терять? А ну придёт новый царь и погонит их взашей? А наши людишки всё больше норовят пакости сотворить. Да к тому каждый княжонок себя царём мнит и на трон взобраться втихаря надеется. Докумекал, балдоха?

Ему понравилась Прошкина болтовня – здраво рассуждает! Его бы в Думу, чтобы не Ониське блохатому, а боярам пояснял, что не всякая мелкая корнь от Даниловичей, Мономаховичей или Гедиминовичей должна на московский престол губу раскатывать, хотя, конечно, за триста лет князья, как змеи в клубке, переплелись меж собой так туго, что если хорошо поискать, то обязательно у каждого в предках какой-нибудь хвосточек найдётся, за коий его на трон протащить можно.

Прошка, закончив свой калач, отломил половину у Ониськи:

– Не жрёшь? Давай сюда! А бояре у нас – сам знаешь каковы: глаза завидущи, руки загребущи, так и зыркают, чем бы поживиться. Но ничего, государь их по рукам-то крепко хлещет, чтоб не наглели! Вот был такой князь Пётр в Ростовском княжестве, кое папенька царя, Василий, к рукам прибрал…

И Прошка поведал: когда Ростовское княжество к Москве отошло, то этот князь Пётр по милости государя не в застенок, а в Нижний Новгород был отправлен воеводой, но там вместо усердия принялся исподтишка мстить и гадить – нечестно служил, не просто тащил себе в мошну что ни попадя, а с умыслом и злобой ещё и портил всё, до чего был в силах дотянуться:

– Отмщал, значица, хотел царю покруче насолить, отомстить за свою опалу.

– А чего солил?

– А всякое непотребство деял! То при стройке гнилые доски в стену заложит – она и рухни! То реку не там, где надо, перегородит – а она и залей людей насмерть! Где пожар затеет на складах, где мор на людей напустит через жидов и отраву… Где еду гнилую воинам скормит, где ещё что… Много худого творил этот хмыстень бесстыдный! Ну, наш государь его за то и покарал – выслал сорок всадников его взять. Князь Пётр, как их увидел, так жезл свой бросил наземь – мол, повинуюсь! Ещё бы не повиноваться, когда сорок хищных туйгунов на тебя нахлынут!

– Страшно!

Прошка подтвердил, забирая у обомлевшего шурина остатки калача:

– Жуть! И все как на подбор исполинские верзилы, отборные! Избили этого князя Петра кочергой, содрали с него одёжу и в чём мать родила кинули в позорные сани – дескать, к царю на правёж тебя отвезём. И повлачили куда-то. Отъехав малость, на берегу Волги встали. «Что такое?» – спросил князь (он, нагой, замерзал и хотел быстрее в Москву попасть, чтоб там перед царём как-нибудь отвертеться). «А коней напоить». – «Нет, не для коней та вода, а для меня! Пить мне её – не испить!» – заплакал князь. «Ты прав, собака!» – сказал главный и отсёк ему голову прямо в санях, на задок шеей уложив. Труп сбросили в реку, а голову отвезли в Москву. Царь, увидев её, изволил по щекам похлопать: «Ах, голова, голова, много ты плохого сотворила, а теперь молчишь, как ни в чём не бывало! Пробазарила ты свою жизнь зря! Нехорошо! Пойди охолонись!»

– Кому? Голове отрубной молвил? – не понял Ониська.

Прошка внушительно кивнул:

– Ну а кому – не мне же?! Он страсть как любит с отсечёнными главами возиться: когда на пиру отсекли голову боярину Силантьеву, то царь положил её перед собой и в рот ей кушанье ложкой вкладывал…

Ониська онемело перебирал по столу руками.

Прошка, собрав в большой ушат мисы и плошки, вынес их на лестницу, отдал охране и, довольный перепугом шуряки, продолжал:

– Да это ещё что! Ты послухай, что царь с князем Казариным сотворил! Такого и не удумаешь! Поймал того на хабаре[93] и велел разорвать его четырьмя огромадными колёсами, а сам подбадривал, крича, чтобы помедленнее вертели колёса: «Гой-да! Не спеши! Гой-да!»

– Чего? Айда?

– Не айда, а гой-да! Гляди, и ты, ежели казнь смотреть будешь, кричи так же: «Гой-да, гой-да!». Не то, ежели царь видит, что кто-то с лица угрюм на казни стоит или, не дай Господь, слезу пускает, его тут же хватают: «И ты, изменщик, мыслишь заодно с врагом? Сочувствие выказываешь? О смерти его скорбишь, когда радоваться надо?» – шелепами охаживают, а то и того… казнят на месте… И такое бывало!

Было холодно стоять, но интересно слушать. На цыпочках отошёл к столу, допил остаток ночной урды и, накинув на плечи тулуп, влезши в чёботы, вернулся к щели.

Прошка, уминая сайку, с набитым ртом что-то врал – помимо природного болтунства ему было приятно стращать Ониську, мало что видевшего:

– Ты, чай, и про князя Щербатого не слыхивал? Как государь этого наглого москолуда[94] окоротил?

«И про это знает, пёс!» – удивился.

Вдруг с лестницы стал слышен топот ног, голоса, крики.

Отпрыгнул к постелям, схватил со стены кинжал и в растерянности замер, обмер – так, с криками и топотом, после смерти матушки уводили родных… Так врывались в покои… Так топали в Воробьёве, ища, кого бы убить!.. Что делать? Прятаться в мыльне? Бежать по чёрному ходу? А ну и там ждут? Кто смеет так нагло врываться? Никто, кроме убийц… Кудеяр взял крепость? В Москве бунт? Поляки прорвались?

Но крики были другие:

– Горе, государь! Плита с неба! С чистого неба сверзилась!

Дверь распахнулась, и какие-то обезумевшие мужики, иные даже в шапках, бросились гурьбой на колени:

– Беда, государь!

– С неба великая плита упала!

– Камень! Камень!

– Что за плита? Откуда? Куда? Камень? – залез на постели, не понимая, в чём дело, но радуясь, что то не убийцы.

Мужики не могли внятного сказать – брызгали слюной, тыкали руками без продыху:

– Плита! Каменна! С неба грохнулась! Возле старого колодца! Немцу ногу отдавило!

– Какому немцу? Шлосеру? Не трожьте их, они не в себе! – крикнул стрельцам, которые с руганью стали выволакивать мужиков из кельи. – Прошка! Сапоги, тулуп!

Напялив на себя что попало, заспешил наружу, на лестнице не устоял, поскользнулся, съехал на ягодицах по ступенькам, да никто не заметил – подхватили под руки и потащили дальше под крики:

– Плита! Небо! Камень!

Со всех сторон бежали люди, голося. Лаяли собаки.

Возле колодца, куда вчера со Шлосером бросили овцу, – ямы, земля изрыта. Разбросаны каменные обломки. Под одним лежал Шлосер, нога была придавлена обломком, немец дёргался, как червь на крючке, но никто к нему не приближался – люди стояли полукругом, не решаясь подойти и не понимая, что происходит.

Кинулся к обломкам, ощупал – камень чёрен, гладок и горяч, какие-то выбитые письмена. Плита, расколотая при падении? Обломки словно мраморны, неровны, с белыми прожилками. Что это, Господи?

Немец стонал, пытаясь вытащить из-под камня ногу. Но куда там! Голень по колено скрыта под обломком.

– Зовите Бомелия! Лекарей! Тащите колья – камень отвалить! Ортвин! Вас ист дас? Вас ист лос?[95] – накинулся с перепугу на немца.

– Не знай… Я тут ходиль, а плит – упад-даль… О майн готт!

– Откуда упадал?

– Фом химмель![96]

– С неба?

Все задрали головы вверх. Небо было угрюмо-тёмно от набрякших облаков, но в одном месте – как раз над ними – синела прорубь, а вкруг неё – словно бесьи морды, темны как ртуть…

– Сатана! Чёрт! Шат шутит! – зашепталась толпа.

Прикрикнул на них:

– Но! Молчать! Не хайлать всякое! Где видано, чтобы сатана на небе сидел? Его место – в аду, внизу, там! – ткнул посохом в землю. – А вверху Бог и звёзды, и больше ничего! – Сам же думал в смятении: «Знамение? Угроза мне? Посул? Знак? Наказ?»

А дурачок Балашка, за всеми приковылявший на корточках, вопил:

– Ангел ходит! Обронил!

Громко спросил:

– Кто видел сие? Видел кто, как плита упала?

Отовсюду закричали:

– Видали! С неба с адовым свистом слетела!

– О землю брякнулась, расколовши!

– Фроська на реке бельё отбивала, видела!

– Немец как раз тут ковылял!

– Всё берцо разворотило!

Народу набежало много. Были видны и любопытные бабьи лица.

– Баб убрать! – приказал. – К обломкам не подходить! Где колья? Пошли прочь, глазопялки!

Появился Бомелий в лапсердаке и ночном колпаке. Увидев обломки, замер, обтёр лапкой лисью мордочку со впавшими худыми щеками и ползучим носом:

– Что есть такое тутове?

Ему объяснили, даже знаками показали: с неба упало! На это Бомелий хмыкнул:

– На небеса камни не есть, – и, не обращая внимания на Шлосера, приник к надписи, потом искоса посмотрел на царя. – Плохо, плохо… Что-то плохо написано… А ему ногу отпиливать!

– Как отпиливать? Поднимем, посмотрим, – испугался (как без такого подручника обходиться?) и уже с некоторой злостью спросил у немца: – Что ты тут делал, Ортвин? А? С кем якшался? Зачем был около колодца? – как будто ответ немца мог помочь понять то страшное, что происходит: серый лёд реки, чёрные избы слободы, люди в расплохе – и плита, грозное послание, коего не избежать, с неба на голову валится!

– Не якшаль… Хотель офса хоххебен…[97] Штопы мяс не пропаль… На верёфка хоххебен кручоком… Тут…

Около него действительно валялась грубая толстая верёвка с мясным крючком, похожим на те, что в изобилии висели по стенам «святой светлицы» у Малюты в застенке.

Появились мужики с кольями, поддели и откатили обломок, придавивший Шлосера. Нога в ботфорте лежала на снегу как чужая, ниже колена была странно повёрнута не туда, куда надо. Шлосер пытался шевелить ею – куда там!

Немец в изнеможении откинулся навзничь, слёзы ползли по небритой щетине:

– О майн готт! Касутар!

Поискал в толпе Прошку, велел принести опийного зелья – против боли зело помогает – и напоить им немца, пока суть да дело, чтоб не мучился. А Шлосеру сказал:

– Хорошо, что нога, а не голова! – на что Бомелий, поправляя колпак, язвительно заметил, что хорошо не это, а то, что плита здесь, а не на царский дворец рухнула, не по царской опочивальне ухнула:

– Ежли бы же выше упадало, – махнул вверх рукой, – так прямо в крышу, и всё, пиши и пропадай…

– Что пиши? Куда пропадай? – уставился на Бомелия, не разумея его слов, но понимая, что проклятый колдун прав: могла бы и на него рухнуть. Но откуда? Как? Кто мог такую махину в воздух поднять и сбросить?

Вдруг осенило – да это же сатана озлился на Шлосера за то, что тот его жертву украсть хотел! Вот и сошвырнул с неба! Хотя… На небе сатане рядом с Богом места нет – на то он и падший, а не всходный ангел! Но как ни верти – злой знак, кроме сатаны больше никому такое не под силу! Хорошие знамения на голову не валятся и подданных не калечат!

Пошевелил посохом верёвку с крюком:

– Напрасно ты хотел овцу вытащить, ох напрасно! Рассердил его! Бросьте вервие в колодец!

Кто-то поднял верёвку, кто-то стал отодвигать брёвна. То ли брёвна заскрежетали, то ли из колодца донёсся утробный звук, словно пёс рычит, если у него кость отнимать. Все отскочили от колодца, закрестились.

Закричал суматошно:

– Верёвку кинуть! Пали закласть! Тащить казан, воду греть! Кипяток в колодец лить до упора! – Кто-то из стрельцов кинулся исполнять, а он, мельком подумав: «Нет! Чтоб этот кипяток с небес не пролился сторицей!» – вернул приказ назад:

– Стой! Успеем с казаном! Немца несите в дом к Бомелию!

Слуги, сделав наскоро из двух кольев и тулупа носилки, подняли стонущего Шлосера и поволокли к домику на взгорке.

Не отпуская Бомелия, склонялся то над одним, то над другим обломком, оглаживая их и пытаясь разобрать, что на них начертано. Вот напасть! Что сие?

– Что за буквы, язык? Понимаешь?

Бомелий, шуршащий рядом, поджал тонкие губы:

– Не понимаю точно, что есть то, но что-то плохо…

– Почему так думаешь?

– А хорошее людей раздавит?

– Что за буквы?

Бомелий, щуря глаза, водил над обломками своей хитрой узкой мордой.

– Трудно так говорить. На старую Библию похожие… Надо списывать, посмотреть. – Потом порылся в бездонном лапсердаке, вытащил бумажку, свинец и стал переносить туда знаки с обломков.

Тем временем народу поубавилось после приказа расходиться.

– Эй, шишголь! Камни не трогать, не то руки поотрубаю! Вбить колыши, верёвкой обтянуть! Никому не подходить, не то батогов отведаете! Хватит глаза пучить, прочь все! И послать за владыкой! Пусть явится и объяснит, что сие знамение значит!

В келье стал метаться меж стен, лихорадочно обдумывая, что делать и что всё это значит. И спросить не у кого. Опять идти к волхвам? К старцам в пустынь? К Мисаилу Сукину? Кто растолкует сие знамение? Одно к одному! Вчера – клочок у шишиги в лапе, ныне – плита с небес! О Господи!

Когда появился владыка Никодим, начал что-то про Божье наказание, он подал клочок, найденный в лапе у шишиги:

– Ну-ка скажи, отче, это что? Каким языком писано?

Владыка, прищурившись и отставив далеко клочок, некоторое время рассматривал надпись, затем с обескураженным вздохом вернул:

– Это, государь, тем языком писано, коим наши предки до святых Кирилла и Мефодия писали. Сим знакам имя есть – черты и резы. В древних книгах сказано: «Славяне чертами и резами читаху и писаху». Я немного понимаю, учёный митрополит мне о них толковал, когда я в дьяконах был… Зело древний язык!

– И что там писано? – от несдержанности снова задвигался по келье.

– А три слова, в слитность! – Владыка показал волосатым длинным мизинцем: – Вот, вот и вот! «Бросай бери беги»…

– Бросай? Бери? Беги?

– Так выходит. Зришь, это «б», это «ро», это «е», повтором идёт, а это на «г» похоже… – начал объяснять Никодим.

Понял: «Одно к одному! Бросай царство, бери казну, беги прочь – вот что знаки эти значат! Кто-то мне через шишигу приказ дал – бросай всё, бери что можешь, беги восвояси! Бросай-бери-беги! Вот куда шишига посылает!»

Владыка, будто прочитав мысли, молвил:

– Народ колобродит, недоволен, что государь мёртвого демона приволок!

Поморщился:

– Глуподёрство! Какого ещё демона? Это труп авдошки, лесного человека, для чучелы привезён…

Но Никодим в благом гневе даже осмелился пристукнуть жезлом о пол:

– Не надо того, чтоб у нас в крепости сатанинские мертвяки обитались! Богу это противно! Вели отослать! Христом Богом прошу – удали злую падаль!

В дверь без спроса сунулся стрелец.

– Чего тебе? – взъярился. – Кто пустил?

Стрелец, сделав большие глаза, шёпотом сообщил, что рында Дружина Петелин, в подвале сидящий, – тот, что без глаза, – умудрился на своих наручных кандалах удавиться.

– Что такое? Дружина? Петелин? Час от часу не легче! – испугался не на шутку, а владыка пошевелил кожей лба, как бы говоря: «Вот видишь, плохое творится кругом!»

Пообещав избавиться от лешака, отослал владыку, допил из ковша урду и решил потащиться в подвал. Надо взглянуть: может, придушили Дружину, а тот важное сказать хотел? Как бы и второй рында Богу душу не отдал, пока то да сё… Надо было Арапышева в крепости оставить!

«Бросай, бери, беги! Бери, беги, бросай! Беги, бросай, бери!» – повторял в уме, пока шёл по переходам, и ему становилось всё ясней, что тут не выжить, что знаки даются один хуже другого: грабёж на дороге, клочок в шишиговой лапе, плита с неба, смерть рынды… Кто разъяснит всё это?

«Что написано на падшей плите? Надо к Бомелию!» – вдруг плеснуло в мозгу.

Свернул в один из переходов и по тайному ходу вылез у задней стены дворца; прикрыв лицо треухом, заспешил к своему магу и чародею, толкователю небесных путей, верному и безотказному поверенному, сподручнику, знателю ядов и снадобий, прыткому на затеи и расправы.

Сколько смертных киятров было разыграно с Бомелием! Обговорив с царём срок кончины какого-нибудь врага-боярина – скажем, через три дня пополудни, – Бомелий готовил яд в нужных мерах и заранее тайно давал его жертве через еду, питьё, одежду или пропитанные свечи. А через три дня в полдень по приказу царя уже больная жертва являлась во дворец, где царь устраивал ей при всех назидание: перечислял проступки и грехи, а в конце по знаку мага кричал: «Умри, кромешник! Сдохни, иуда, ехидна!» – и жертва начинала пускать пену, шататься и умирать. Люди в ужасе склонялись перед великим царём, чьё слово разит до смерти, а маг только посмеивался и плюсовал барыши – за убитых ему платилось поголовно и поштучно.

Не стучась и не делая шума, проник в дом мага.

Бомелий хлопотал около Шлосера – немец лежал на лежанке, от пояса голый: сирый срам не прикрыт, ниже колена – синяя взбухшая лепёшка, вместо ступни – багровый сгусток.

Бомелий точил ручную пилу. Его слуга – низенький, тёмненький, курчеватый – разжигал огонь в особой треноге, смотрел снизу, как зверёк-обезьян (их Прошка называл «облизьян», объясняя шурину, что есть такие зверушки с красными, вылизанными до алого блеска ягодицами, ибо день и ночь от нечего делать друг у друга зады лижут, откуда им это имя).

Шлосер после выпитой ханки лежал тихо, с закрытыми глазами.

Потряс его:

– Жив? Ортвин Гансович?

– Та, шиф, касутар…

– Это какая нога? Что плоха у тебя была, хромая? Ну, не жалко! Она и так мешала! Хорошо, что не здоровая! – успокоил как мог, глядя на месиво и убеждаясь, что спасать тут нечего. – Плита могла бы и на голову шарахнуться! Не надо было тебе за овцой ходить!

– Та, мокла… Та, не нада нога, зачем? – Шлосер под ханкой был со всем согласен и, видно, мало понимал, где он и что будут с ним делать.

Слуга, глаз больше не поднимая, начал готовить железный наколенник, чтобы надеть на обрубок: плотно обкладывал его изнутри тряпицами, пропитывая их предварительно коричневой мазью, сильно пахнущей чем-то еловым.

Взяв Бомелия за локоть, рывком вытолкнул его в другую горницу:

– Прочитал, что на плите начертано?

Тощий, потный маг с сомнением качнул головой, высвобождая локоть:

– Разбирал кое-как, но точно не понял уже… Это по-древнему, по иудейскому… Вот, «эрэц», «пэрэц»… это «земля» и «беда», находить можно часто на Ветхом Завете, много есть… А третье слово не знай наверно, – ткнул бурым пальцем в бумажку, куда были списаны знаки. – Камень разломат, не видно, то не совсем понятливо мне…

Даже не особо удивился, услышав «земля», «беда»: бежал к жиду – получай беду! Ой, плохо! Беды, горе, смерть! Сколько можно ждать знаков? И с неба падают, и в лапах у трупов гнездятся! Ждать, пока вся треисподняя выпучится?

В один ряд с его мыслями встали вкрадчивые слова Бомелия, коий копался в свитках небесных карт:

– Говаривал я, господин, и опять гово́рю: если судьбина что-то скажет – её слушать надо! Опасно тебе тут!

На это возразил: царями не судьба, а Бог управляет: захочет – убьёт, захочет – помилует, всё в Его длани!

– Это так. Но руками людей делывается, – прибавил маг, находя и вытаскивая карту, где белые кружки летели по кругам. – Вот твоя карта! Штерны[98] гово́рят смерть московского царя на этот год, потому Семион на трон засунут. Так?

– Так, – нехотя согласился.

Бомелий облизал губы, сморщил мордочку, смежил веки и так, с закрытыми глазами, сказал, что царь, хоть и отрёкся от престола телом, но душой этого не сделал, а штерны всё видят и дальше за ним следят.

– Бежать из Московии на этот год! А потом обратно приходи! – заключил маг, что-то гортанно крикнув слуге.

Забрал у Бомелия бумагу с письменами с обломков. Увидев в дверь, что слуга начал проверять на прочность верёвки, приматывать ими немца к лежанке, готовить кляп для рта, сказал:

– Придёшь потом, потолкуем! – Взял чехол для елдана, поданный Бомелием, хотя до девок ли тут, когда плиты с неба валятся и мёртвые лешаки шиши показывают?

Проходя мимо Шлосера, наклонился над ним:

– Всё будет не худо! Держись, Ортвин! Та нога всё равно хрома была. Ты себе новую, ещё лучше сделаешь! – И поцеловал его в потный лоб, на что немец прошептал:

– Касутарь, у осетр-рин вод-ду менятт надо, чистый вассер дать… а то здохнется рыб… Моклок…

– Поменяем. Господь с тобой!

«Если бы все были как Шлосер – и жить было бы хорошо», – думал, идя куда глаза глядят, но возле Распятской церкви вдруг замер, забыв, куда шёл.

Стоял, не зная, куда двинуться. Смотреть плиту? Отсылать ящик с мертвяком? Смотреть мёртвого рынду? Допрашивать живого? Идти к владыке? Ехать к Сукину? Рвать в монастырь за Сабуровой, уехать с ней в глушь? Уйти в скит?.. Ох, Господи, не отодраться мне от Твоей загребущей ярлыги[99]!..

Присел на приступку возле церкви, где сиживал с Никиткой.

Скит?

Когда представлял себе житьё пещерника, становилось смутно, жутко, смуро, тошно. Что он будет днями делать? Молиться? А ещё? Петь в одиночестве? Летописи править? Книги читать? Мышей давить? Писем и наставлений писать не придётся – кому нужны мысли чернеца, кроме Бога? Да и Богу-то вряд ли пригодятся… Мысли летают-летают вокруг головы, а после смерти растворятся в воздусях, как и не бывало их вовсе. Куда дух уйдёт – туда и мысли за ним потянутся, как утята за уткой. А так – сиди в затворе дни-деньские с клопами да площицами – это после стольких-то лет среди людей, в мяле и пяле побывавши и судьбы народов решавши? Выдюжит ли разум? Смирится ли плоть?

Во всём я виновен – в одном не грешен: наказывая, не разбирал, князь ли, холоп, купец ли, воевода – все равны, все слуги мои, коими Бог поставил меня управлять. Все мы от матери голыми на свет явились и во Христе крестились, никто от Святого Духа не пришёл, токмо Христос!

На этом месте замер. Да, и он, Иван, человек, от матери рождённый! И отцом его был не Дух и не святой рогоносец Иосиф, а человек – батюшка Василий, царь. А батюшка мог и не быть царём! Мог бы быть плотником Лупатом или кем-нибудь иным – Шлосером, поваром Силантием, Прошкой! Пастор в Воробьёве называл это «гнаде дер гебурт», «милость рождения», ибо неизвестно, почему Бог одного царём или князем в свет выпускает, а другого – рабом, нищебродом или жалким пахарем. И этот узел не развязать, не разрубить, только распутывать надо: плевела с пшеном не смешивать и царёво от человечьего отщеплять.

Не замечая холода, сидя возле церкви рядом со спящей нищенкой и наблюдая, как три мужика возле ворот пытаются вытащить тачку с мешками, севшую колесом в яму под снегом, тёр лоб, помогая мыслям вылезать из небытия, карабкаться наружу, обретать смысл и вес.

«Почему все меня боятся? – спрашивал себя, оглядывая свои худые руки и ощупывая слабые, шишкастые в коленях ноги. – Что, я сильнее их? Побить могу на кулачках? Чего тут бояться?»

И понимал – давно понял, – что люди не его, а своих голов боятся, ибо главный страх у них внутри сидит, с молоком матери всосан: этот – князь, ему подчиняться надо, тот – боярин, его почитать нужно, тут – царь, перед ним дрожать и ниц бухаться, а этот – пентюх и червь, его можно тиранить и терзать без опаски. Издавна это идёт, с навуходоносоровых времён…

Из домика Бомелия раздался рваный задушенный крик, ещё и ещё…

Это Шлосер! Началось! Кляп выплюнул!

…Значит, вся власть – только в головах людей? А если в эти головы вбить, что нет князей и царей, все равны и должны быть только по делам своим измерены и взвешены, а не по родам и дедам, вот как бунтарь Феодоська Косой кричит? Что тогда? Тогда бунты, смуты и сгущение умов: нынешних князей и царей поубивают, сами на их места взгромоздятся – что ещё может быть?

Но и то правда, что некоторые, в простоте рождённые, до небесных высот добирались. Кто был Саргон Великий?.. Сын водоноса!.. Железный Хромец Тимур в сарае родился, со своим кровником ханом Хусейном грабил, разорял караваны, был наймитом у Орды, даже в зиндане сидел, в плену, ожидая продажи в рабство, да, на его счастье, ни один караван мимо не прошёл, а проходил бы – и не было бы правителя Небесных высот, строителя Турана, великого эмира, на чьём знамени – три круга: прошлое, сущее и будущее, всё моё!.. Кем был праотец Чингисхана?.. Бодончар-простак, слуга при ловчих кречетах!.. Это потом Чингисхан придумал, что его предок – синий волк, сошедший с небес, а, по правде, его всхождение на всемирный трон – дело рук шамана по имени Тэб Тэнгри: тот умело в своих камланиях распускал слухи по степи, что Темучжин Борджигин – посланник неба, все племена должны отойти под его руку, а его самого надо называть не иначе как Шангысхан[100], и поклониться ему всем миром.

А первый Палеолог?.. Старьёвщик!.. Вот кем был первый Палеолог!.. На тележке хоботы[101] собирал и на толкучках продавал, за что и получил своё прозвище!.. А потом взошёл до царя и своих потомков базилевсами сделал!.. Всё это Мисаил Сукин, как-то озлившись на его, Иваново, чванство, со злорадством объяснил. И добавил, что на самом деле все князья и цари из народа вышли, просто пошустрее, поподлее да покичливее других были, а ему-де, Ивану, кичиться совсем уж нечего, предки – один хуже другого: с одного боку – тать и проходимец по прозвищу то ли Рерик, то ли Рюрик, голь перекатная, наёмная, незнамо откуда пришедшая и куда шедшая, с другого – грязный старьёвщик с Востока, гуньки собиравший. Ещё орда татарская. Ну а с боку припёка в виде сербских деспотов:

– Вот они, твои предки! Так что особо хайло-то не дери! Чваниться тут нечем!

(Скажи это кто другой, а не Сукин – и пяти минут не прожил бы!)

Но если не будет царей и князей, кто будет водить народ на бой, на стройки, на пахоты, на работы? Вот Тедальди пишет, что пока мужика в Московии кнутом не попотчуешь – работать не будет. То-то и оно: если даже при деспоте, как меня глупцы величают, царёвы приказы добротно не исполняются, к ним ещё кнут присовокуплять надо, то что без деспота твориться будет? Захлебнётся народ в грехе, воровстве, мздоимстве. Зайдёт, как стадо свиней, в пропасть и сгинет. Или, того хуже, новые монголы придут и посадят на цепь. Ярмо нацепить – на Востоке это быстро делается. А у китайцев вообще царь – Бог. А умно! Зачем Бог, если есть царь? Царь и есть Бог, только не в небе, а тут, на земле. Его даже иногда зрить и слышать можно по большим праздникам, когда он из своего Запретного дворца вылезает. Вот мы постоянно к Богу взываем, а будь царь Богом, то и взывать, кроме царя, не к кому. Хитро!

Махнув рукой двум стрельцам (те, увидев его на приступочке, встали поодаль, думая, не нужна ли помощь), вяло крикнул им:

– Ступайте!

Тут они сидели с Никиткой, вопросы Богу задавая. Тут он сидит и сейчас, вместе с нищей шмолью, а ответов всё нет и нет…

Так ни до чего не дошедши, широко и щедро перекрестился, надеясь отогнать крестом смурые мысли, волнам подобные, что бьются о камни, себя разбивая в прах и пену, а камням – хоть бы хны!

С кряхтеньем, тяжело опираясь на посох, поднялся, спину разогнул. Заковылял в келью, морщась от боли и с трудом наступая на правую ногу, где возле большого пальца нарос громадный шишак. Ныла болона на голове – украдкой униженно ощупывал её через шапку.

– Эй, кто там! – крикнул стрельцам возле главного крыльца. Увидев среди них Нечая, что ночью с ним к ящику ходил, позвал его особо: – Ты, Нечай! Помнишь ящик, что мы вчера с тобой смотрели? Там, в сарае? В пустке?

Нечай развёл руками:

– Как не помнить?

– Так бери четверых воинов и везите проклятый ларь обратно в Москву, в Разбойную избу, а там думному дьяку Арапышеву сдашь и скажешь: велено из каземата чучельника Курьянова на время высвободить и дать ему чучелу из шишиги сделать. А как сделает – вернуть в каземат!

– Будет исполнено, государь. Письменно будет?

– Писать сил нет, на словах передашь. И льдом обложите, чтобы в дороге не стух! В леднике возьмите! Своих забот хватает без этого мертвяка, ну его!

В келье, не дождавшись еды, прилёг, задремал, но спал плохо, урывками, видел странное: будто стоит он на высоком крыльце, смотрит в сад. Непогода, гром где-то ворочается, ворчит, дождь лепечет. Вдруг всё смолкает, освещается неземным холодным светом, как от молний, а с неба огромный голубоватый шар, словно из холодного огня вылеплен, спускается. Осветились все закоулки сада до последней травинки, свет заглянул повсюду, ничего от него не скрыть. И медленно, беззвучно приблизился шар к земле. Завис. Из него три штыря выползают, а в боку крутится точка, из коей вдруг выклубился митрополит Макарий. По штырю вниз, как школяр, съехал и кричит ему из сада: почему царь Иван к своему духовнику Сукину не едет за советом? Надо ехать, всё ему открыть и делать, как тот повелит!..

Проснулся.

Раз митрополит во сне явился и велел – надо ехать. Митрополит Макарий, недавно почивший в Бозе, всегда приходил на помощь в трудные миги жизни. А таких мигов было не счесть – и во сне, и наяву. И чем дальше – тем больше их накапливается, уже через край прыщут.

Не забыв спросить у Прошки, каково немцу ногу отпилили, и узнав, что отъяли удачно, а самого немца спать уложили, дал надеть на себя новую рясу с тёплой подбивкой, поверх неё – большой крест («чтоб отче видел, что Бога не забываю»). Выпил свежей урды. Пожалел, что нет пока Федьки Шишмарёва или Роди Биркина – с ними ехать веселее.

И отправился вниз, где уже топтались на снегу собранные по его приказу молодцы в телогреях, с палашами, секирами и огненным боем, что может пригодиться, если по дороге вдруг петуший крик раздастся, избави от него Господь Вседержитель! Ехать к протоиерею Мисаилу Сукину недолго, но осторожность не помешает, когда кругом одни адские невзгоды колобродят и беда колготится!

Сев в возок один, пихнул ногой кучера и уткнулся в свои мысли.

Он помнил протоиерея Сукина, сколько себя. Умирая, батюшка завещал своему духовнику Мисаилу Сукину присматривать за сыновьями, Иваном и Юрием, учить их грамоте, чтению, Святому Писанию и всему, в чём сам силён. Ну, младший, Юрий, с малости умом не особо вгрызлив был, прямо сказать – младоумен и слаб, на него все рукой махнули, а старший, Иван, всё уловлял, что ему Сукин – зимой у себя в келье, а летом под деревом в саду – внушал. Бывало, что и палка не безмолвствовала, но не сильно, не больно, не обидно, а больше как бы указание Божье через тыки и щёлки. (Сукину самому несладко пришлось: после смерти батюшки Василия бояре окрысились на протоиерея, шпыняли как могли, пока совсем в монастырь не вытеснили.)

И подкармливал Сукин его, вечно голодного царевича, и утешал, и лечил, и ободрял, говоря, что Бог всё видит, вешки метит, на судьбы метки вешает и всем воздаст по заслугам, все рано или поздно получат причитающееся. Иван, всё тонко чуявший, быстро раскусил, что учитель его душой добр, хоть телом нередко и бранчлив, даже драчлив бывает. И пуще всего бесится, когда сам чего-то не знает и ответа не в силах дать, ибо лжи более всего не терпел.

Вот был как-то Сукин спрошен после летних разговоров с Никиткой, почему Бог праведников и грешников тут же, на земле, не карает, чтоб все видели, кто и за что наказан? А то что же выходит? Одни живут праведно, горбатятся, спины гнут, чтоб голимый хлеб свой, слезами омытый, грызть, а другие, грешники и любители кривды, сладко жрут и пьют и в золоте купаются, ибо не бывает богатств без греха, сам учил. А потом и те и другие умирают, и неясно, кого какая участь ждёт. Грешники уже тут, на земле, сполна награждены всяческими благами – а безгрешным что остаётся? Где опору для сил и добра найти, если добро денно и нощно растаптываемо, а правда попираема от богатых? Где справедливость? Когда же будут честные вознаграждены? Где-то, когда-то, на последнем суде, где и так всем крышка будет? А до того что делать? Как в земном аду свой срок отбывать? Где сил телесных и душевных взять всё это паршивое земное нечестие сносить и терпеть?

На это отче разъярился, закричав, что Бог лучше знает, когда награды раздавать и куда идти:

– Когда будет сие? А когда срок придёт, тогда и будет! Вот твой дед Иван построил Спасскую башню. А знаешь для чего? Ему юрод предсказал: когда Христос придёт на землю судить людей последним судом, Он придёт в Москву. Войдёт через Спасские ворота – в них и доныне нельзя в шапке и на коне въезжать – и прямиком в Успенский собор направится, чтобы там вершить свой суд! А почему Иисус не пришёл в том году, когда ждали? Людям сие неведомо! Или Бог отложил срок, или пожалел людей, дал им пожить ещё – мало ли что? И всё, довольно пустопорожничать! Из Матфея дальше переписывай! За каждую ошибку по дюжине раз слово писать будешь! Или опять деньгой откупиться вздумал? – с надеждой заканчивал протоиерей: когда Ивану бывало невмоготу переписывать ошибки, он раздобывал трынку или копейку и совал её Сукину как дань за свою леность – тот крестился и, пробормотав, что от будущего царя деньгу взять сам Бог велит, отпускал ученику грехи и ошибки.

И после, когда Иван был венчан на царство, Сукин не изменился к нему: так же говорил что думал, часто являясь непрошено из своего монастыря в Кремль и громогласно поднимая такое шумное гавканье, что порой приходилось вервием вязать и на руках силой выносить. Годы прошли с того. Как будто стар уже Сукин, пора б и угомониться, но куда там – ещё хлеще стал!

Оставив возки с охраной у ворот, пешком пошёл по двору, отогнав сторожевых монахов, увязавшихся следом, – отлыньте, сам знаю, где кто обитает!

В келье у Мисаила Сукина было шумно: сам протоиерей сидел за трапезой, в клобуке и расшитой кацавейке поверх рясы, а два молочных инока с пушком на щеках что-то потешное излагали («чернавка пришла долг назад просить, а шкурёха вздыбилась и так чкнула её, что та с лестницы – кувырком!»).

При виде царя иноки проглотили язык и прямо с лавки сползли на пол на колени, а протоиерей как был, так и остался сидеть, даже куриной ноги не отложил.

– Не помешаю, отче? Руку не давай целовать – сальная, небось! – Оглядел стол. – О, и шаньги, и гусь, и мясцо… Знатное брашно! А ведь теперь свинья не очень-то к столу, а? Заплыл жирами!

– Лучше сальная, чем кровяная, – буркнул Сукин, но руки о рясу вытер и с усмешкой оглядел гостя, с треуха до тёплых унт. – Да и ты не худ, как я погляжу! А это… Со вчерашнего осталось… Уберите, потом дотрапезничаю! – приказал протоиерей инокам.

– И келью воздухом продуйте, а то обвонь стоит до неба, как в виннице! Под неё не очень-то о божественном думается… – Сев, уложив руки на посох, начал с хорошего: – Отпустил я твою голь перекатную, как ты просил, монахов тех, чинопёров, хотя были на воровстве за руку пойманы.

– Господь велит прощать. Спаси Бог за то, что безвинных людей из чижовки освободил! Хоть одно доброе совершил – и то хорошо! – начал заводиться протоиерей, но царь не хотел ссориться:

– Давно на исповеди у тебя не был. Болен и недюжен стал.

Сукин поправил клобук, убрав с глаза седую прядь:

– Да у тебя, чай, ныне другой духовник появился, рогатный и копытный…

– Не до этого, отче. Дело есть.

Протоиерей усмехнулся:

– С каких мафусаиловых времён ты у меня спрашиваться решил? Какой был упрямец и чудород – таким и остался! И сам кровопийца, и в граде злом сидишь! Знаем, какие там игры игрывались! Сколько там плах да шибениц[102] стояло?

– Будет тебе, отче. Не до того теперь. – Оглядел келью. Много всякой дорогой мелочёвки – вышивки, салфеточки, тряпицы, подсвечники золотом украшены. Две новые рясы на гвоздях блещут. На полке «Шестокрыл»[103] лежит. Хотел колкое сказать, но смирил себя – чего старика зря злить. – Я утих, отче. Навсегда. Зарок дал – от моих рук ни одно существо смерти не потерпит… Ни винно, ни безвинно! А за прошлое, за каждого убиенного по синодику триста земных поклонов бью, болона уже вышла… – коснулся рукоятью посоха уродливой шишки на лбу, видной из-под треуха.

Сукин горько осклабился, подрал себя за пучок волос из уха:

– Налип рог сатанаилов! А не убивай – и не будет шишек! Твои поклоны людей из могил не вытащат! Укротись, зверь апокалиптический! Чтобы народ в повиновении держать, хватит и десятого от того, что творишь! Откуда такая алчба на страдания и муки? Мало ты в детстве сам страдал, что теперь других обрекаешь? Остановись, пока руки в крови токмо по локоть! Будет кровь дальше литься – утонешь в ней! От крови только кровь рождается! И как же ты утих, когда вот на эту Пасху сотню человеков на плахи уложил? Одним злом сыт не будешь! А ты ласковость, добро покажи – больше пользы будет!

Это уже разозлило. Вот не хотел лаяться, а приходится.

– На эту Пасху убойцев и грабил казнили! А что, разве не был я добрым и нежным, ласковым и чивым[104]? Вспомни Адашева, Сильвестра, все наши добрые дела! И к чему сие привело? Всё расползлось! Псков и Новгород спины начали показывать, с Ганзой снюхались! Княжества погрязли в междоусобиях и своеволии! Порядок утратился! Ереси по стране шататься пошли, измены бродят! Вот к чему многоначалие в нашей державе доводит! Не в Святом ли Писании сказано: «Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит»?

Сукин всплеснул руками, клобук сорвал с головы и кинул на лавку рядом с собой (грива пегих волос рассыпалась по плечам):

– Ты и никто иной разделил державу на земщину и опришню – вот и не устояла, опустела, рухнула, чего ж теперь плакаться? Зачем сие сотворил?

– Зачем? А затем, что без меча и огня не обойтись! Чуть дашь слабину – тотчас сумятица сеется, воровство зреет, взяткование цветёт… Что ж поделать, если хорошего и доброго мой народ не понимает, только посохом по вые! Скот, и тот умнее – знает, что ему делать, а эти? Расшатался народец под татарами и никак в себя прийти не может! Живут, как черви в кале, и в ус не дуют!

Тут уж Сукин взвился, обшлагом снёс на пол кубок:

– Чего же ты хочешь? Каков поп – таков и приход! Сам людишек довёл до ручки, народоубивец, а сейчас плачешь, аки дщерь Соломонова возле куста Моисеева! Не след своему Богом вручённому народу такие авании чинить! Забыл Тиверия-кесаря, сказавшего: «Хороший пастух стрижёт своих овец, но не сдирает с них шкуры»? А ты что творишь? Дитё же не убиваешь за провинность? Народ твой нежен, тих, ребячлив! Правду испокон века ищет, веру чтит, а ты его – обухом по башке, в петлю, на дыбу! В нагольную бедность по шею загнал!

Раздражённо ответил:

– Знаю я, чего он ищет и чтит! Я – при чём? Пусть народ сам по своей дороге идёт, а я – по своей… – хоть в душе испугался: слова протоиерея совпадали с его страхами о том, что именно на него взгромоздятся все грехи державы – ведь если дети шалят, то бывают наказаны отцы, а кто есть царь, как не отец? Поэтому на Страшном суде быть ему первым ответчиком за последнего грешника. Нет, этого не надо!

Сукин взялся за свою палку, молча поковырял ею сучок на деревянном полу, для него постеленном, чтоб ноги не мёрзли. Усмехнулся в бороду:

– Ты – при всём! Ты пример покажи, облагородь людей, как великие цари это делывали. Только кнутом – не помогает, нужен и пряник. А то люд видит, что царь – зверь, и тоже звереет и зверствует. А ныне что? Соль в обеде хороша, а не на ранах. Почто державу на жалкого Сеин-хана бросил? Когда твоя жена рожает, ты повитуху и лекаря должен звать, а не в кабаке отсиживаться! А какой этот жалкий выкрещенец, басурман Сеин-Бекбулат, лекарь? Тьфу – и растереть! Хуже персти говённой! И что твои предки думают, с неба на свой осиротелый престол глядючи? «Сдурел Ивашка – трон татарину самовольно сдал!» Ты, первоцарь, – и татарина-выкрещенца на святой московский престол усадил! Что ему, вшивому, там делать? Его ли это место? Стыдоба! Мало тебе Рюриковичей? Взял бы любого!

Досадливо пристукнул посохом:

– Отче, опомнись! Они-то и опасны, мне ли тебе то говорить? Кто тебя гнал и гнобил после смерти батюшки? Не Рюриковичи ли? Кто меня с трона скинуть хотел? Кто заговоры плетёт неустанно, денно и нощно? Сеин-Булата я в любой миг с трона сгоню и в Касимовский уезд, мною подаренный, ушлю, он это знает и ждёт. А Рюриковичи – это надолго и большая кутерьма! Своими-то ногами сходить с престола никто не захочет! А зачем я вообще это сделал – об этом потом, когда сей год ми́нет. Так надо сделать. Уйти в тень, осмотреться, раны душевные зализать, от грехов да от долгов отряхнуться, ибо много, ох много на душу налипло и навязло! – Поморщившись и не желая продолжать перепал, отложил посох. – Не об том речь. Ты про плиту слышал?

Тут в келью ткнулась фигура с дымящимся подносом. Понесло жареным мясом. Сукин замахал руками:

– Пошли вон! Позже… Да уж слышали, просочилось кое-что. Кто-то камень бросил? Али как?

– Не кто-то… С неба упало! И немцу Шлосеру ногу придавило!

– С неба? – удивлённо поднял протоиерей косматую голову к потолку. – С каких это пор с чистонебья плиты сыпятся? Может, с колокольни? Там у тебя какие-нибудь житые люди не работают? Неловко положили – она и сверзилась? От нашего шебуршливого люда ожидать вполне можно. Или твой Шлосер вместе с плитой с колокольни упал – он же всё мастерить любит, отстойники чинить, немецкая душонка… Может, и там, на колокольне, эту плиту как-то прилаживал?

Усмехнулся:

– Господь с тобой! Ту плиту на колокольню не втащить! Какое там! Кто её туда заволочь может? И от церкви в стороне грохнулась. Что, по воздуху она на двести сажень отлетела?

Сукин искоса посмотрел на образ, перекрестился:

– Может, и по воздуху. Мало ли чудес бывает? Микола Чудотворец горы словом Божьим сдвигал, реки вспять разворачивал!

Остановил, зная, что старик любит рассказывать про чудеса:

– Что за знак сей камень?

– Каменюга с неба? Да уж ничего хорошего. Плохой знак. А тебе каких знаков после того, что сотворил, надобно? Чего ждать? Только такие и жди! И саранча придёт гладоносная! И ветры ядовитые подуют! И пауки приползут! И чумные моры заморские нагрянут непрошены – только успевай ворота отворять!

Слова о чумных заморских морах тоже насторожили: ведь язва на елдане – как раз из таких, из заморских! Не прознал ли отче о том? Неужели уже молва разносит? Бомелию и Элмсу глотки не заткнёшь, не тут – так во Фрягии по королевствам разнесут: у московского-де тирана-царя язва соромная на елдане!

Вытащил из тулупа бумажку, куда Бомелий переписал слова с обломков:

– Вот это на расколотой плите начертано!

Протоиерей косо, по-куриному, всмотрелся в знаки, хлопнул в ладоши:

– Эй! Там! Приведите отца Досифея, он в книжной келье будет! – И объяснил, что монах Досифей зело глубок в языцех, великий любомудр, своим едким мозгом всю книжную мудрость проел и в разных языках борзо смыслит.

– Вот таких гебралов мне надобно. Школу толмачей открыть хочу! Давно назрело, да никак руки не доходили. Без своих верных языков и ушей несподручно с послами говорить. А у нас своих толмачей кот наплакал. А те, что есть, талагаи и угланы[105] изрядные…

– Откуда же им быть, если ты всех хороших толмачей перевешал? – с язвинкой заметил протоиерей. – Сколько их в Посольском было? Всех до единого к праотцам отправил, аспид!

Подтвердил:

– Да, казнил, ибо все в смуте замешаны были! Письма тайные за мзды продавали, грамоты подмётные переводили, рассылали… С чужестранцами якшались… Тёмные делишки обделывали… Все по заслугам получили!

Сукин набычился:

– Так уж и все? Ты, Ивашка, должен меру знать, не за всё смертью казнить, а разные наказания выбирать: этому – то, а тому – это…

– А у нас Судебник есть, по нему и решаем. Там смертью только шесть деяний карается: убой, содомия, поджог дома с людьми, грабёж храма, государская измена – и всё! – напомнил.

Это вызвало смех Сукина:

– Да не требеси! Знаем мы твой Судебник – кетмень, нагайка, кнут, топор, цепи да стулья шипастые. Умерь кровожадство! Какой толк, что ты своих рабов топчешь? Потом этот раб будет других топтать. Его топчут – и он топчет. Куда лев – туда и чекалки!

Пришёл Досифей. Худое, тонкое, длинное бородатое лицо. В простой рясе чернеца. Царя не узнал. А тот, видя, что Сукин хочет что-то сказать, дал протоиерею знак молчать, а сам отошёл в тень угла.

– Искали меня, отче? – спросил Досифей.

Сукин подал ему бумажку:

– Что это? Понять можешь? На каковском писано?

Тот поднёс бумажку к глазам и, шевеля губами, вгляделся цепко:

– Это – старый иудейский язык. Писано «эрец», «пэрэц»… Это значит «земля», «беда»… Ещё что-то…

– Вот оно как! И тут богоубийственные жиды! – поджал губы Сукин, а Досифей добавил, что такие надписи на старых могильных иудейских камнях бывают.

Залило изнутри жидким страхом. Горе, беда, смерть! Пора понять! Вот он, Шабтай! Вот оно – с жидами нюхаться! Ох, грехи тяжкие в бездны заволакивают!

Сел на лавку, достал клочок из лапы шишиги, подал Досифею:

– А это понять в силе?

Тот повертел клочок:

– Сие мне неведомо. Я по грецкой, латинской, древнеиудейской части… Ещё германский знаю малость…

– Германский я и сам разумею не хуже твоего. Ты, отче, не разбёрешь?

Сукин, приняв клочок, по-куриному приглядываясь, рассмотрел:

– Знакомо. Древние письмена хазарские… Мой учитель силён был в этом. А я не очень, но кое-что понять можно… Что-то навроде «бегти» или «брати»… Что-то про бежать… Или брать… Я не силён… Да что ты меня бумажками перед причтом позорить? – начал накаляться протоиерей. – Чего прицепился как банный лист? Отлипни!

Но тут Досифей с поклоном тихо, внятно спросил:

– Я могу удалиться? – и, после кивка, бесшумно закрыл за собой дверь.

Они тоже притихли. Посидели в молчании.

– Что сие значит? – спросил Сукин, указывая бородой на клочок.

– Так, моё, – отмахнулся он, забирая клочок и не став рассказывать про шишигу. – Спросить хотел: как думаешь, отче, если я в монастырь подамся? В скит, пещерником? Ты же знаешь – я был уже рукоположен! Даже имя мне в иночестве дано – Иона, в честь пророка… Как Иона из кита, так и я из грешного мира извергнуться хочу…

Сукин опешил:

– Ты? В скит? Затворником? – И засмеялся: – Давно пора! Столько-то грехов, что на тебе висят, тьмы лет отмаливать придётся!

– А смогу отмолить?

Сукин поворошил клобук на лавке, примял его ребром ладони.

– А кто его знает? Варавву-грабастика Господь на кресте простил, а тот молитв не знал, просто попросил… Многие злодеи в скит удалялись, чтобы свои рваные души зализывать… Давно пора! И сидеть тебе в скиту надо не просто, а вот как смиренник Илия Шаршава в Угличе… Как сидит? А так: на ём вериги плечевые, нагрудные, ножные, путо шейное, по пять медных повязей на руках, обруч для головы, семь вериг за спину и пояс цепной… Вот как он сидит! И тебе по грехам твоим так бы следовало!

Усмехнулся:

– Эти путы уже, почитай, давно на мне – еле хожу, еле сижу! Телом изнемог, душой – в тоске…

– Раз так, то куда ж тебе дорога, как не в скит?

– Куда, куда… А в Аглицкую землю!

Сукин в голос захохотал:

– Тебе? В Аглицкую? Тоже мне, брит хвостатый нашёлся! Ты что, с глузда съехал? На кого державу оставишь? Это что: захотел – поиграл, захотел – бросил, как та лошадка, что я тебе когда-то подарил? Помнишь то игралище, что проклятые Шуйские растоптали, когда посуду воровали? Вот что удумал! Да что ты там, на чуже, делать намерен? И хлипок ты для бегства! Чтоб на чужбину уйти и жить там – сил и смекалки много надо. Языки знать. Уметь терпеть, молчать, не показывать, что на душе, под всех ложиться…

На это обиженно возразил:

– А я что, мало этому в детстве учён был? И терпел. И молчал. И боялся. И даже когда царём стал – тоже первое время не особо говорил, больше боярам потакал по глупости. А ты что, тоже о побеге думал? Слишком уж связно всё излагаешь? – вдруг подозрительно уставился на старика.

Тот отмахнулся:

– Хотел бы – давно сбежал, да только от себя не убежишь. Тут рождён и тут помру, все беды сей скорбной земли приняв, как христианину подобает, – и напомнил с язвиной, что с тех пор, когда царю в малолетстве прятаться и молчать приходилось, много воды утекло, и за это время царь привык к приказам, злату и сребру…

Не дав договорить, распахнул тулуп и показал рясу:

– Где ты злато видишь?

– Вон на шее болтается! – глазами указал протоиерей на крест.

Озлился:

– Это для тебя надел, к тебе в гости шёл… А ты вот истинно на злате ешь и из серебра пьёшь! Даже жирники у тебя из серебра, а где это видано, чтобы монашеские светильники в серебро оправлены были? Манатьи золотом расшиты! Белогубцами молодыми себя окружил, как в хареме султанском! Тут и до бабьего духа недалеко! Ох и пахнет же у тебя тут миром, спасу нет! В такой скит, как у тебя, меня и на осиле[106] не затащишь! – Но поутих: – Да и поеду я в Англию не просто так, за здорово живёшь, а чин чином – с семьёй, казной, охраной, с королевой о новом походе буду сговариваться…

– Ну и посмешищем себя на весь мир выставишь – где это видано, чтобы цари с казной по миру колесили? Недостойно сие! – твёрдо заключил Сукин.

Тут за дверью что-то зазвенело.

Вздрогнул, всунул руку в сапог за ножом.

– Что это? Идёт кто?

Сукин повёл плечом:

– Служка уронил что-то…

– Служки у вас тут, будто в шахском дворце! – Кисло огляделся, провёл ладонями по лицу, словно снимая паутину, вздохнул. – А как мыслишь, если великий новый крестовый поход созвать и Гроб Господень захватить – достойно это будет государя? Снимет это с меня кабалу грехов?

Сукин пристукнул палкой:

– Эк хватил! Поход! Уже пытались, да зубы-то и обломали о чалмоносцев, а не слабее тебя государи были… – он махнул волосатой рукой. – Ходили уж туда – с шишом вернулись! Фридрих Барбосский! Ричард Львиное Сердце! Хуан Антуанец! Сколько всяких-то шло – а одни разбитки вернулись. Мохаммедане зело крепки оказались, ничего не отдали, хотя зачем им этот Гроб? А так, конечно, такое христолюбивое дело плохим не может быть. И грехи бы простились, и короли бы европские в пояс поклонились – это как пить дать, всё-таки христиане, хоть и еретики. Да, а хорошо было бы у басурман все святые дары отобрать! Говорят, хранится у нехристей чаша, где Мария-грешница омывала ноги Иисусу, волосами промокая. Заодно и похоронное полотно Спасителя из Турина захватить – сии ризы до сих пор благоухают помазанием. Забрать обязательно! – воинственно оживился Сукин, по столу кулаком стукнул. – Где-то в Алеппо щепы от креста Господня – их тоже не забыть! Это древо зело свято! Да знаешь ли ты, что Христос был казнён на кресте, сделанном из дерева, кое выросло из отростка райской яблони, отколь вкусили запретные плоды Адам и Евва? Не знал? Его малый росток был спущен Господом из рая на землю, чтоб из него был выточен крест. И, говорят, – понизил голос Сукин, – что крест этот чудесной силой вобрал в себя все муки Иисуса, так что Он на кресте не очень-то и мучился… – Но, видя недоумение на лице духовного сына, поспешил перевести беседу: – А особливо у сарацинов меч Готфрида Бульонского отнять! Этот меч – великая сила!

Про меч знал с детства, но покорно ещё раз выслушал от загоревшегося протоиерея, что был на свете великий рыцарь Готфрид, коий дошёл до Палестины, взял Иерусалим, но королём иерусалимским стать отказался, сказав: «Не может человек надеть корону там, где Спаситель короновался терновым венком!». От него остался меч, в рукояти коего заложены частицы святых мощей, а сам меч закалён в крови девственниц, отчего не знает промаха и разит наповал.

Подождав, пока старик закончит, вернул его на землю:

– А дадут ли европские короли денег на поход? Людей? Кошт? Оружие?

Тут Сукин был убеждён:

– Ни полушки, ни полкопейки! Ничего не дадут! И не думай! Какое там? Что они тебе дадут? От них ветошки драной не дождёшься, сами зырят, чем бы поживиться! Гляди, какая грызня идёт повсюду…

Начал бесцельно шарить вокруг себя по лавке:

– Вот и я так думаю… Итак, твоё слово для меня – в скит податься? И от себя державу освободить – пусть рожает, как хочет? А может, просто умереть? Я смерти не боюсь. Человек со смертью не встречается: если он есть – её ещё нет, а если она есть – его уже нет. Сам же учил. Чего тут больше говорить?

Но Сукин погрозил ему гнутым шишкастым пальцем:

– Не лукавь, раб Божий, не выковыривайся! Боишься ты смерти, да ещё как! И должен бояться! И не потому, что со смертью в игры играть несподручно, всегда в проигрыше будешь, а потому, что после смерти тебе отвечать придётся за грехи, а за тобой много, ой много числится! Ни синодики не помогут, ни дуля на лбу, если не взнуздаешь себя. А и правда – здоровенная болона… – Сукин с кряхтеньем поднялся, переваливаясь, подошёл поближе, сдвинул треух с царёва лба, потрогал горячей рукой шишку. – Вишь, какая гугля! Подожди, я тебе мази дам, одна шептуха снабдила, зело от волдырей, мозолищ и побоев помогает…

«Неужели и про грабёж уже знает?»

– Какие побои?

– А Божии, какие ещё? А это что такое? – Протоиерей нащупал вторую свежую ранку, набитую крестом при грабеже. – Ты что, при молитвах не только лбом, но и макушкой об пол колготишься?

– Да, бьюсь. И лбом, и теменем, и затылком…

Сукин покачал головой, открыл склянку с полочки, зачерпнул мизинцем мазь и умастил ею обе шишки, как в детстве: подбежишь к нему с ссадиной, а он мажет чем попало, что под рукой – землёй, пеплом, мукой, сахаром, слюной, на ожоги велит сцать (а то и сам сцыт, если где-то сзади, на спине), а потом оборачивает больное место тряпицами, дует и крестит – и всё проходит!

Сглотнув тайный комок, поймал пухлую руку, пахнущую ладаном и курицей, приложился к ней щекой:

– Спаси Бог, отче! Умрёшь – кто обо мне позаботится?

– Смотри, прежде меня не сковырнись, ты, не я, по лезвию ножа ходишь, – добро огрызнулся протоиерей и поцеловал его в висок. – Смирись и своё дело делай – и всё будет хорошо! Промыслитель тебе помоги!

– Твоими бы устами да мёд пить… – сказал в ответ, поднимаясь, с трудом разгибая затёкшую спину и вспоминая при слове «мёд» об аравийских старцах, что в меду святой пастилой делаются. А Мисаила надо бы в острый жгучий перец положить – там ему вольготно будет, упрямцу и правдолюбцу! – Прощай, отче! Смотри, не объешься! – указал он посохом на трёпаную Библию, укромно уложенную на нижнюю полку от глаз подальше, – знал с детства, что Мисаил Сукин так лечится при болезни: украдкой вырывает из Священного Писания листы и съедает их; как-то, заболев животом, чуть не треть Книги Царств сожрал.

Сукин осенил его щедрым крестом:

– Прощай, сын мой! Не забывай зарока! И Божьего слова держись – оно не подведёт, спасёт, убережёт! Смири душу свою черепокожую, заросла она у тебя бурьяном, почистить бы на исповеди! Всем место у креста найдётся – у Христа чиноначальников нету…

– Приеду, исповедуюсь…

Уже вышел, как вдруг, вспомнив важное, замер и бесшумно вернулся, беззвучно открыв дверь. Старик, стоя у иконы, молился. Можно было расслышать:

– …избави от зверя ненасытного, от черножелчия его…

– Не обо мне ли, отче?

Сукин вполоборота испуганно пролепетал:

– Нет, нет! О сатане… Забыл что?

Помялся, не зная, как вернее сказать. Вытащил из потайного корманца сложенный вчетверо лист:

– Это… Это я написал… Про себя… Для себя… Тут… Тут порученец нужен. Если надо будет – подпишешь?..

– Что это ты ныне так бумагами обременён? Что ещё за напасть? Давай сюда! – Сукин вырвал у него бумажку и прочёл вслух, поворачивая голову так и эдак: – «Мы, протоиерей Мисаил Сукин, сим свидетельствуем, что человек по имени Иван Васильев у нас жил как истинный греческий христианин, и хотя иногда Бога и гневил, но искренне покаялся в своих грехах, получил прощение и Святое Причащение во оставление грехов. Он правильно чтил Всемогущего Бога и его святых, а равно как следует постился и молился. Он же ко мне, Мисаилу Сукину, своему духовному отцу, во всём относился хорошо, посему простил я ему его прегрешения и даю ему с собою сию подорожную, дабы он показал её святому Петру и был бы беспрепятственно пропущен во врата вечной радости…» Это же грамота, что в гроб усопшим кладётся. А ты-то ещё жив!

– Вот я и озаботился. Пока жив – лучше самому написать: вернее будет…

Сукин с крепким вздохом сунул бумагу в полусъеденную Библию, переваливаясь, подошёл и, схватив своими лапами царёво лицо в обхват, заглянул в глаза:

– Ох, не нравится мне такое… Что, взаправду собрался куда?.. А?.. Признавайся!..

– Сам ещё не знаю. Я много куда собираюсь… Так, для всякого случая. Поди знай, что они потом понапишут и в гроб пихнут? Сего дня плита грохнулась с неба, завтра ещё какая напасть въестся… Пусть у тебя будет. И сам в гроб вложи, как отцу моему вложил… И печать мою с единорогом сунь во гроб – не хватало ещё, чтоб ею всякие прохвосты забавлялись…

– Ну, пусть… А глаза у тебя тусклы стали, – отпуская лицо, сказал протоиерей. – А знаешь отчего? Слёз настоящих нет в твоих глазах! Высохли твои слёзы, оттого и глаза тухнуть начали.

– Жизнь высушила слёзы, отче…

Обратную дорогу ехал молча, озирая иссиня-чёрный небосвод с брызгами звёзд и вяло пытаясь угадать, какая из них приставлена Господом надзирать за его судьбой.

Мысли возвращались к Сукину. Старик умел читать в его сердце и чуять трепеты души. И проницателен был до глуби: как-то явился в церковь, простоял всю службу смирно, а потом и говорит так ехидно:

– Сегодня что-то за литургией мало людей было, только трое: митрополит, царица и я, – намекая на то, что царь во время службы мыслями отсутствовал, о чём-то земном думал, – и попал в корень: да, он вместо божественного о новом дворце для себя размышлял!

И силой слова Сукин обладал: раз как-то поймали в монастырской церкви вора, хотели на земной суд отдать, но протоиерей воспротивился, проговорил всю ночь с вором, а утром велел вора в дальний скит на покаяние отослать, что и было сделано. А вор, попав в скит, с неистовым видом ходил по келье три дня, а потом внезапно лёг и умер, о чём Сукин долго печалился, ибо не хотел смерти человека, а «токмо совесть пробудить», – да кто знал, что у вора совесть в такую глыбу разрастётся, что погребёт его под собой?

И против опришни восставал Сукин крепко – из своего монастыря яростно и говорливо шумел на всю округу, являясь в Александровку, в самое гнездо опришного Ордена, учинял прилюдный разнос. Иной раз по два раза на дню притаскивался и вопил вопьмя на весь двор, для пущей занозливости на старое наречие переходя:

– Увы мне, грешному, паче всех! Како мне видети сие! Грядёт и кровища, и брань, и смерть! Господи, пощади, пощади! Утоли свой гнев! Не дай, Господи, видети, как нечестие и кровоизлияние рассекают мою землю на распад! Уйми меч и огонь! Сними нелюбие своё с людишек! Отпусти без откупа! – пока его не уволакивали на руках стрельцы (Малюта даже как-то раз глазами спросил, не пора ли старику заткнуть навсегда его нечестивую пасть, но было приказано старика не трогать).

А один раз совсем ополоумел Сукин: на смиренную просьбу царя прислать какую-нибудь душеполезную книгу прислал «Чин погребения»[107], а когда царь разъярённо отписал, что в царские чертоги такое не вносится, то Сукин ответил, что именно эта книга ныне для царя полезнее всего будет, ибо он, Сукин, ещё надеется на восстание души и образумление своего кровопийцы-ученика Ивашки и не хочет разделить участь мудреца Сенеки, Нерона-человекоядца взрастившего и на мир с цепи спустившего.

А ученик слушал Сукина – и делал по-своему. Ведь как учили волхвы и колдуны? Чтобы избежать худшего – сам твори наихудшее: тогда и худшее отстанет, испугается, отойдёт. Вот и творил! И своим прехудшим всё худшее изгонял, кругом себя огнём и мечом очищал, чтоб никакая зараза не подкралась. Древние тоже не дураки были, когда кровью умасливали и улещивали своих богов, Баалу-Цафону в раскалённую пасть по полдюжины младенцев кидали, чтоб они там заживо коптились, – и стоял Вавилон века, пока новые времена не пришли и жрецы вместо детей на овец не перешли. А Баалу это не понравилось: выплюнул он эти жалкие жертвы и разрушил Вавилон. А давали бы, как прежде, жертвы младенцами – так, может, и не рухнуло бы царство. И то крепко стоит, что на крови зиждется, – тоже не нами сказано. И письмо сатане надо было не к овце привязывать, а к человеку прибивать для верности!

Эх, был бы митрополит Макарий жив – он бы научил, как дальше жить. Да нет светоча, что всегда совет по уму, сердцу, правде и вере давал, а не абы как, как этот новый владыка Никодим, Собором присланный, что вокруг себя задастых служек собрал и даже, говорят, на пост втихаря мясо пожорывает…

Макарий истинно святой жизни был человек. Ересь Башкина и Феодоськи Косого на Соборе осудил, но там же за них и печаловальником выступил – просил не жечь еретиков, а сослать в далёкое…. А во время пожара – в год моего воцарения – икону Богородицы кинулся из огня спасать, один глаз опалил до слепоты. Бросится ли Никодим за образом в огонь? Станет ли со своим глазом или носом ради святых досок расставаться? Навряд ли! Без Никодима знаю, что шишигу держать не след, злых духов привлечь может, – нет, он обязательно указчиком быть должен, как же, советы давать и поганство обличать! Проверим ещё, как он клочок этот злосчастный прочитал. Может, совсем наоборот там начертано, а он налгал про «беги» и «бросай»? Бросай-бери-беги… Бери-беги-бросай… Беги-бросай-бери… Как хочешь пойми…

Прошка и Ониська приготовили бочку в мыльне возле кельи.

Сидел в горячей воде. Слуги тёрли ему спину и плечи, осторожно не касаясь наколок и боясь смотреть на распухший елдан. После бани уложили на лежанку, натёрли мазями, а Прошка, с некоторой дрожью взяв палочку, помазал жёлтым снадобьем язву на елдане, обвязав затем плюшку чистой тряпицей. Ониська держал наготове ночную рубаху, в кою облачили царя, прежде чем отнести на носилях в постели и оставить там на отдых.

А в постелях, когда всё утихомирилось, под перину от всех этих недобрых знаков вкрался страх – лютый, холодноватый, кислый, как серебряная ложка во рту. Страх жил в нём с детства, гнал по переходам и лестницам, по горницам, из покоев в покои – ему казалось, что ходить менее опасно, чем сидеть взаперти, ожидая, когда ворвутся, выволокут за ноги и скинут живьём на пики стрельцов, как дядьку Юрия Глинского. Или заткнут намертво глотку грязной тряпкой, как отцову свояку Кутафьеву. Или всадят нож под дыхло, как матушкиному племяшу Бориске, семнадцати лет от роду. Или просто сядут толстым задом на лицо и придушат, как кутёнка… С детства гнездился испуганный трепет перед полуоткрытыми дверями: ведь из щели могло появиться что угодно – нож, петля, удавка, топор, секира, сабля, пика, меч!

Страх был его давним сопутником. Он набирал стрельцов для охраны, но испужный ужас только усиливался от сверканья кольчуг и блеска секир, от грозного клацанья палашей, от звенящей песни древков, от яростно-разлапистого перешёпа знамён и тонкого причитанья хоругвей… Страх просыпался с ним утром и засыпал ночью. Всё таило опасность. «Страх ведёт к жестокости – то, что было сжато, стало прямо!» – учил Макарий…

…Услышал какие-то звуки.

Это же стрекот кузнечиков в лесу! А сам он, мал и один, стоит на поляне, перед огромной поваленной берёзой. Кокора[108] лежит стволом на земле, выставив наружу разлапистые корни, а в них – отверстие, куда велено лезть.

Влез, пополз, как по трубе. Душно стало, земля сыпется, в глаза попадает, обратно бы вернуться. Но он всё лез, пока свет не увидел и на прогалину не выбрался. А там, возле нарядной хаты, сидят светлоликие старцы и на него с укоризной смотрят, головами горестно качают. А один, пригрозив клюкой, велит в дом зайти и им чего-нибудь холодненького вынести попить.

Послушался, толкнул в хате дверь, а дальше вдруг мостовая открылась, по ней идти надо. А идти трудно – камни зело велики, ноги с них соскальзывают, подворачиваются. И ветер холодный поднялся, дорога изморозью покрылась.

Вдруг, приглядевшись, понимает, что это – не дорога, а сотни смёрзшихся друг с другом тел: утоплены в лёд по плечи, только головы поверху выступают, как камни-луды из реки. Глаза распахнуты, рты судорогой перекошены, волосы дыбом стоят, на ледяные терновые венцы похожи… «Чего бы тут холодненького взять, старцам отнести?» – стал в страхе думать, не зная, что делать: питьё искать или без питья бежать. И стоять трудно – ноги оскальзываются с голов…

Внезапно видит своего духовника, Мисаила Сукина! Глаза и покляпый нос хорошо различимы, а рот вмурован в лёд. Глаза распахнуты и выпучены, немо кричат о чём-то – а он не в силах понять о чём. Губы подо льдом силятся что-то сказать – а он не слышит что. Так и толокся на месте, пока сильный вихрь не вытолкнул его невесть куда.

…Проснулся. Дышать было невмочь. Хрипел и кашлял до тех пор, пока ему не дали пить. И рот был так сух, что даже молитвы не прошептать, только мысленно бить поклоны и просить у Господа спасения и помощи…

В печатне

Прошка и Ониська, взбудораженные переполохом с плитой, не хотели идти писать – мало ли что могло ночью из обломков вылезти? Но были дадены новые листы для перебелки – надо идти. Поэтому выпили по ковшику домашней браги, привезённой Устей в крытом укромном ведре (она иногда навещала мужа и брата в крепости, оставляя им разные припасы), и отправились в печатню.

Чертыхаясь и крестясь, кое-как заперлись изнутри на засов, хотя и понимали, что запоры и замки́ – плохая защита, ежели бесям вздумается напасть и дурачить, как это было намедни, когда леший водил Прошку вокруг крепости, а стена всё не кончалась и ворота всё не возникали. Правда, Прошка шёл от Маланки, откуда никогда трезвым не уходил, но обычно дорога в крепость была находима, а тут леший вдоволь показал ему своё бесомрачие, сполна отвесил, врагу не пожелаешь: вечно тащиться вдоль бесконечной глухой каменной стены! Тебе обязно попасть внутрь – а грехи не пускают, ворот нет, глухо!

Зажгли свечи, отметив углём небольшое время в три пальца, начали разбирать бумаги, но мысли были далеко от стола – что за плита с неба? Откуда там камни? Кто швырнул? Зачем? За что? Кому? Как?

Прошка мрачновато хмылил лицо:

– Да уж нашлось за что – так просто валуны с небес не валятся! А кому знак? Знамо, не нам с тобой, мы таких чудес не стоим – кому наши хрюкала нужны?

– Супротив володарь сделано… того? – предположил Ониська.

Прошка был уверен:

– Даже обязательно! Как пить дать! – Важно повторил многажды слышанное в царских покоях: – Боярские выползни, чужеяды и поджиги, промышляют, как бы государя ущучить, кабалы стряпают! – И велел Ониське начинать письмо, если тот по своей глупости не желает пригубить браги из баклажки.

Но Ониська не желал и начал писать, любуясь на выводимые буквы, а Прошка ещё какое-то время возился, рассказывая, что в тот день, когда его леший заморочил вдоль глухой стены ходить, Маланка трижды огниву́ подсекла, зело довольна была и особо крепкую бражку дала на дорожку, вот беси его и объяли, и повели.

Ониська не знал, что такое «огнива», и удивился: чего это трижды? – не могла с одного раза свечу запалить?

Прошка рассмеялся:

– Какая свеча? Экий ты сосун, шуряка! Тёмен! Огнива́ – это такой сладкий омрак у баб, как у нас, когда молофья выливается! Не знал, дуралей, что их тоже до такого довести можно? Вот ты и пентюх, растопча! То-то надысь Устя говорила…

– Чего, того, говорила? – распахнул глаза Ониська.

– А того… Что ласков больно. Покрепче б тискать… А главное – довести до смертной истомы, чтоб сникла, глаза закатила, дрожливо дышать стала, дёргаться, вздыматься… А так, дуроумок, видать, рано тебе было жениться, пообтёрся б меж баб, поумнел, а потом в мужья бы лез… Чего смотришь, как железный мужик? У того тоже такая глупая морда была, из дерева выпилена… Тот железный жлоб, механ-менш, хоть работу исполнял, а с тебя пользы гулькин нос! Куда бидон с брагой перепрятал?

Ониська надулся:

– А чего, прятал? Куда ставлено – там и есть, – но перевёл на железного мужика – что это такое?

Прошка сказал, что в своё время немец Шлосер с другим пленным алеманом Мюлером смастерили для царя железного истукана – заводную куклу, на вид и рост человека. Под крышками были спрятаны пружины, тяги, шестерни, ремни, штыри, движимый каркас. Сверху напялена одёжа. Из дуба морда выпилена, на башке – заячий треух, в спине – дыра для ключевого завода.

Этот механ-менш мог мести двор метлой, подавать царю кафтан, резать хлеб и даже неразборчиво напевать краткую песнь. Попы взроптали: «Убрать сию злую игрушку, коя не рукой мастера, но копытом сатаны делана!» – но государь только смеялся и на попов железного менша подталкивал, чтобы тот гнал их поганой метлой. Иноземцы дивились, гости не верили, бояре ругались втихомолку: царь-де идола оживил! – а государь шикал на них, а перед послами-брадобритцами хвастал, что такие слуги были на Руси уже давно, этот ещё мал ростом, а есть исполины, великаны – они целое войско в реке утопить или ручищами переколотить могут, их ведь ни стрелы, ни копья, ни ножи не берут!

– А где, того, ныне механ-мужик?

Прошка удивился: как где? А медведь поломал! Раз на пиру решили посмотреть, кто сильнее: медведь или железный мужик. Стравили. Медведь сперва струхнул, пару раз под удары метлы попав. Озлился, свалил механ-менша и переломал на куски, благо в одёжу железному мужику царь самолично шматки мяса напихал, чтоб зверя лютее сделать:

– Изгрыз медведь механизьмы, ящики разломал, одёжу изодрал, дерево исцарапал, но и сам о железки зело изранился – пришлось на него свору голодных собак спустить, чтоб добили и доели. А куски от того истукана в подсобке у Шлосера и по сей день складены, на всякий случай… Ну, берись за письмо, а я пока покемарю!

Роспись Людей Государевых

Кабардеев Гриша, Кадников

Васка, Кадников Карамыш,

Казанец Иван, Казнаков Ермола

Иванов сын, Казнаков Петрок

Михайлов сын, Казнаков

Филимон Михайлов сын,

Калабродов Степан Игнатьев,

Калитин Фетко, Канчеев

Воин Кутлуков сын, Канчеев

Микита Кутлуков сын, Канчеева

Кутлуковы дети – Степан,

Фёдор, Карбышов Семейка,

Карпов Миня, Карпов Михайло,

Карпов Фомка, Качалов

Борис Поздяков сын, Качалов

Гаврило Федоров сын, Качалов

Елизарко Неклюдов сын,

Качалов Ивашко Михайлов сын

(«По 15 рублёв»), Качалов

Ивашко Михайлов сын («По

9 рублёв»), Качалов Ивашко

Серово сын, Качалов Истома

Ондреев сын, Качалов Клим

Левонтьев сын, Качалов Куземка

Юрьев сын, Качалов Михайло

Олександров сын, Качалов Рачай

Фёдоров сын, Качалов Семейка

Неклюдов сын, Качалов

Семейка Третьяков сын,

Качалов Фетко Александров сын

Кашин Василей, Кашин Замятня,

Кашин Июда, Кашин Степан,

Кашин Третьяк, Киндырев

Воин Васильев сын, Киндырева

Григорьевы дети – Гриша,

Иванец, Кипреянов Гриша,

Киреев Давыд, Кирилов Фрол,

Кирин Ганя Ильин сын, Кирин

Илья, Кирлов Овдокимко,

Киясов Тихон, Клементьев

Истома, Клементьев Митка,

Клешнин Ондрей Сверигин

сын, Клешнин Фёдор Веригин

сын, Климов Волошанин

Михалко, Князков Дружина,

Князков Михайло, Кобыла

Ондрюша, Кобылин Мокшеев

Глеб Иванов сын, Кобылина

Мокшеева Ивановы дети —

Богдан, Степан, Кобылского

Григорьевы дети – Офонасей,

Фёдор…

Синодик Опальных Царя

Около 7076—7077 года:

Ивановых людей Петровича:

Смирнова, Оботура, Ивана,

Богдана, Петра, Вавилу Нагана-

новгородца.

Из Сормы с Москвы Бажина,

старца Денесея с Михайлова

города, старца Илинарха,

Тимофея, Герасима Нащёкиных,

Еремея подьячего Древина.

«Дело» В. А. Старицкого:

Моляву повара, Ярыша

Молявина, Костянтина

царевичева огородника,

Ивана Молявина, брата

ево Левонтия Молявина,

Третяка Ягина, Игнатя Ягина

конюха, Семёна Лосминского,

Антона Свиязева подъячего,

Ларивона Ярыгу и сына его

Неустроя Буркова – пушкарей

с Коломны, Ежа рыболова,

Русина Шиловцова ярославца,

Фёдора Соломонова рыболова,

Василя Воронцова товарыщи,

Володимера Щекина сытника,

Семёна человека Грязной,

Марию Былову, да сына её

Левонтия Левошина.

9 октября 7077 года:

На Богане благоверного

князя Володимера

Андреевича со княгинею

да с дочерью, дьяка Якова

Захарова, Василя Чиркина,

Анну, Ширяя Селезнёвых,

Дмитрея Елсуфьева, Богдана

Заболоцкого, Стефана

Бутурлина.

Нижегородцев: Осея Иванова,

Степана Бурнакова, Ивана

Дуплева, Иона Каширу.

Глава 7. Федька Шиш и Алмазная контора

Он проснулся от прикосновений мамки Аграфены:

– Проснись, дитятко! Царь-солнце на небе сияет, доброе утро царевичу сказать дожидается!

– Проснусь, если сказку скажешь.

– Какие по утрам сказки? Сказки вечером, когда темно, а утром жить надо!

– Ну, про шапку-невидимку… Или про оленя быстроногого… Про возок…

– Про возок ты и сам знаешь. Это навроде про тебя, бедового, сказка, – сказала шёпотом мамка и сконфуженно умолкла.

…Открыл глаза. Никого. За окном серо, в тучах просвета нет. И снежок – мелкий, черноватый, словно сажа из адской печи – с неба сыплется…

Да, много сказок было. А ныне что? Одна жуткая нескончаемая быль… Про возок – это про него? Да, похоже! Истинно, он и есть тот воз, куда впряжены гусь, пёс и язь, и всяк тянет по-своему: гусь крылами бьёт, в небо улететь желая, пёс лапами перебирает, домой тянучись, а язь жабры дует, чтобы к воде быстрее сползти… А воз дрожит, дёргается и – ни с места…

Вот и он – един в трёх ипостасях: гусем восвояси в заморские земли улететь намерен, язем в молчание скита удалиться или, словно пёс, после крестового похода к себе в будку всё из Палестины перетащить и всходным кесарем-базилевсом всего мира утвердиться. А возок – его бренная душа, в теле дрожащая. А тело – тут, в постелях, бобон чешет, коий час от часу всё гноистее становится…

Поможет ли лечение в Англии?

И всё-то у них в Аглицком королевстве есть! Шпитали, где больных юродов не палками, а словом оздоровляют, аптеки с полным медицийским лекарствием, и приюты для калек, и школы разные, и дымоходы надёжные, трубочеями чистимые, и водоводы затейливые, по домам воду гоняющие… А у нас? Куда ни зайти в избу – чад и гарь беспросветные, ибо от сотворения мира по-чёрному топим, и водоводов нету – бабы воду с речки коромыслами, как при монголах, носят…

Да, бабы… А где чехол Бомелия? Вот он. Из желтоватой свиной кишки. Свинья на свинью наползает… Налезет ли?

Решив проверить чехол, не поленился надрочить елдан, представляя себе для этого, будто в монастырской келье любимую невестку Евдокию Сабурову, голой грудью на столе распластав, лапает со всей охоты, жмёт, хлопает, шлёпает. Упругие ягодицы раздвинув, проталкивает елдан в узкий и жаркий мясной затвор, отчего та стонет, вертясь, как рыба на удочке, но он крепко держит её за горячий затылок, лицо её ангельское к себе поворачивая, а другой рукой весомые податливые перси квасит что есть мочи…

И так заигрался, что забыл о чехле, зато выпустил струю семени столь обильно, что простыня мокра стала – хоть отжимай! «Словно писун-малолетка, всё замочил… А для чего начал – так и не узнал!» – Повертел кишку, с одной стороны в узелок завязанную.

Придумал же чёртов Бомелий штуку! Умён, змея подколодная! Хоть и признался, что не сам до чехла докумекал, а в Англии узнал от внука одного лекаря, именем сэр Чарль Хонсдон, коий эту кишку придумал для их похотливца короля Генриха, когда из его королевского неутомимого елдана после великих случек вместо семени кровь выходить стала.

Да, ныне одной портомоей удовлетворён, а раньше от него, Ивана, ни одна красная девка в Кремле не могла укрыться! Да что там Кремль! Со всех земель свозили наикрасивейших, а когда по городам ездил, в санях с друзьями пируя, то вперёд летел весёлый приказ бабам в окна срамные места показывать, «для охотки и щекотки». Опришня баб прямо из саней разбирала по задам, лиц не видя, а потом смеялись – кому зад с красивым ликом достался, а кому – с не очень…

Но больше одного совокупления зараз не терпел. И не то чтобы не мог, а не хотел: опротивляла ему баба в тот самый миг, как испускалось семя. После случки каждый зверь печален – чего уж о человеке говорить? И баб поял всегда на четырёх костях – задом они хороши, молчаливы и податливы, а по-другому в их глазах такое можно увидеть, что елдан с крутой горы в мягкую низину скатится, где и будет пребывать, сколь его ни лелей и ни дрочи…

Бывало по юности: выгнав девку, затаскивал на ложе своего любимчика, румяного и крепенького Пригожу, сынка опального боярина Соболя, и игрался с ним, но больше душой, чем телом. Было и с Федькой Басманом что-то, чего не должно было быть. Да что поделать, если любил всё сильное, ошеломительное и не мог устоять перед неведомым, неизведанным? Чрезмерное любознание до больших бед доводит, не токмо до содомии…

Собрался кликнуть Прошку, как тот сам в дверь просунулся, возгласив:

– Шишмарёв Федька! Прибыл, чёрт, пятигуз!

Вот это радость! Ночью, что ль, приехал?

– Зови! И урды свежей навари! Да смотри, в макитре разотри, а не в казане, а то вчера урда чем-то воняла!

– Знаю. Уже сготовлена. Федька телегу разымает – понавёз много чего. И почту, и коробы… Здоров как бык – что ему сделается?

Скидывая перину и украдкой пряча в тайное место удумку сэра Чарля Хонсдона, подумал: правильно сделал, что авдошку отослал! Мёртвый шишига убрался, а живой Шиш явился, давно бы так!

Шишмарёв был любимый рында, оруженосец и помощник, балагур и шикарь из малых галичанских княжат. Прибился ко двору через покойного воеводу Авдея Кручину и от царя не отходил. Ещё бы отойдёт! А от кого ещё получит в кормление уезд с людом и скотом, как не от царя? Кто бы разрешил брать четь[109] от речных пошлин по его уезду? Ведь от казны оторвано, ему дадено! Но Шиш понимал хорошее: не наглел, брал точно четь, а остальное сдавал до полушки. Если чего хотел, то прямо выпрашивал. Получал – был рад, нет – тоже не беда, перебьёмся. И всякое, что велят, исполнял рьяно, как покойный Малюта. Но Малюта был зол и нелюдим, а Федька добр и говорлив, дрязга безалаберная, рот до ушей и язык наружу (хотя всегда знает, что можно говорить, а чего – нет).

Шиш спас государя от смерти: в полоцком походе над царём от стрелы треснула хоругвь и острым концом могла убить насмерть, если бы не Шиш – тот умудрился в прыжке с коня отбить её, при этом сильно руку поранив. Рану вылечили, золотой талер дали, в рынды взяли, а доброе дело осталось в памяти. Доброе ведь из памяти не уходит, где-то в закоулках гнездится, а злое пропадает, как обвонь, если её сквозняком в открытое окно вымести.

Вслед за Прошкой, нёсшим урду в немецком кубке с крышкой, ворвался Шиш, с ходу на колени кинувшись и так до постелей доскользив:

– Много лет тебе, государь, ты – бог и не бог, человек – и выше человека! Вот он я! Прибыл, здрав и невредим, от ляхов! Да не с пустыми рукам! С подарками!

Загорелись глаза, как всегда при слове «подарок» (о них с детства мечтал, но бояре говорили: «Всё – твоё!» – и ничего не давали: раз всё твоё – чего дарить?):

– Ну-ка, что привёз? Урды не хочешь? – принял от Прошки кубок, заставив того сперва отпить, но Шиш отказался:

– Нет, я такое не пью. А ежели с дороги кумышкой или сивогаром угостишь – не откажусь. Вот! Видал такое чудо?

И Шиш вытянул из расшитой кисы золотой кругляш на цепи.

Взял, повертел:

– Что это? Для монеты пузоват… Вроде как саженье. Или как? – Хотел надеть цепь через голову, но Шиш остановил:

– Стой! Какое там! Крышку открой!

– Какую крышку? Где? – Оборачивал кругляш со всех сторон, но ничего не находил, хотя на ощупь можно было понять, что это не цельное золото, а что-то полое, дутое.

А Шиш улыбался, большими рывками выхлёбывая вино из ковша и выжидая, докумекает ли царь. Нет, не докумекал. Тогда Шиш взял подарок, незаметно что-то ткнул – и отворилось! Музычка дивная торкнулась в уши! И по кругу чёрная цифирь обозначилась! И стрелки усатые!

– Это часовьё, государь! Для корманца тебе! Вот тут пипку нажать – и готово!

Часовьё? Для корманца? Слышал о таком, да не верил – ведь часы могут быть только на башнях! На Распятской колокольне раньше были древние часы, два раза били – к утру и к ночи, потом Шлосер новые поставил – те каждый час звонят. Но чтоб в корманце носить!

Осматривал их так и эдак, открывал и закрывал. И радовался по-детски:

– Это как у нас на башне, только махонькие!

А про себя печалился по-взрослому: «Почему у нас такого нет? Всё только скобы да подковы, да топоры с гвоздями, да пенька с рыбой, а на что-нибудь путное, трудное, нужное – нет, мозговых силёнок не хватает!» – сам от себя лицемерно прячась, ведь это он – повелитель, в его власти развернуть народ от войн и захватов к торговле и умным делам!

– Да, государь! Только часы с башни в мошну не сунешь, а эти за милую душу! – ответил Шиш и, упёршись взглядом в Прошку, глазевшего на подарок, попросив добавки вина, пояснил: – Там такие у панов и князей появились, теперь и у тебя будут!

Восхищённо гладил часы:

– Где ж такое чудо делают? В германских землях? Ну да, где же ещё… И гладенькие какие! И нежные, словно с пушком! И брызг знатнейший! Ещё бы, чистое золото, чай! Ну, и тебе, вертопраху, награда, что не забываешь, радуешь. – Не выпуская часов, вытащил из ларца золотой цехин и подкинул ногтем его в воздух. – Держи! Баш на баш!

Шиш, дёрнувшись и метко клацнув по-собачьи, поймал ртом монету и сделал вид, что сжевал. И по животу не забыл погладить – вкусно, мол, ещё хочу…

Прикладывая к груди часы (тут ли их носить? или тут? или так?), разглядывая чёрные цифры по кругу и две пузатые стрелки, с усмешкой спросил:

– Спёр, небось, свистун? Стыбзил? На ворский промысел пошёл? Что?

– Выиграл в карты у жирного ляха… Бобыня отдавать не хотел, но пришлось!

Кивнул:

– Своё выигранное ещё взять нужно! Выиграть – легко, а вот получить выигрыш – куда труднее! Не до смерти его уделал?

– Нет, перелобанил разок-другой. Хватило. Но это ещё не всё. Ещё есть! Счас будет квас!

– Ну, показывай, – разрешил, повесив часы на шею и дав Прошке натянуть на себя рясу, а на ноги – толстые тёплые онучи.

Шиш вытащил затейливую бутылочку разноцветного стекла:

– Это, государь, называется «териак» – от всех ядов сподручно!

– Брехун ты! Так уж и от всех? Гадость, небось? – ответил, вспоминая, что подобное слово слышал от Фёдора Нагого, коему эту волшебную мазь подарил его закадычник, Джеромка Горсей, управленец аглицкой компанией в Москве; но та баночка так странно зловонила, что дал совет Нагому выбросить протухшее зелье в отхожее место.

Шиш открыл крышку – и благоухание поплыло по келье! В наклейке на бутылочке по-польски было написано, из чего сия мазь сбита: “Angelic korzeń, waleriana, cynamon, kardamon, opium, mirra, siarczek żelaza, miód, pieprz, akacja, róża, irys, dziurawiec, koper włoski, anyż, a suszone i mielone na proszek i mięsa węża i bobra”.

Стал читать по слогам, ругая поляков, которые не только веру, но и язык свой славянский предали и продали, заменив его на глупую латиницу:

– Какой-то ангельский корень, валериана… кардамон, опиум, мирра… Каково вместе – опиум и мирра? Одно – дьяволово, а другое – Богово! А что, может, даже и лучше помогает, ежели вместе? Далее… Мёд, акация, роза… Потому так благоухает! Ирис… Какой-то копер влоски… Анис… Чего только нет! Ты где её тыранул? Купил у аптекаря? Не верю! Ты – да купил? Попробовать, что ли, на ком-нибудь? Шлосеру вот дам – авось нога вырастет…

Хотел рассказать Шишу о плите и Шлосере, но тот, крикнув: «Бог Троицу любит! Счас будет квас!» – выбежал за следующим подарком, внёс дырчатый короб.

– Это ещё зачем? Не мёртвое ли?

– Какое там! Живое! Чудо великое! – Шиш, открыв крючочки и скинув крышку, вытащил за уши увесистого снежно-белого красноглазого кроля. – Вот!

– Чего «вот»? Кроля привёз? На кой он мне? Своих полно в крольчатнике!

– А ты на его спину погляди! – крутанул Шиш покорно висевшего зверька.

На спине у кроля что-то торчит. То ли уши, то ли крылья… Что за новость?

Тронул их с опаской длинным мизинным ногтем:

– Это как? Что?

– Это, вишь, белый ангелок! Крылатый кроль!

И Шиш, опустив кроля на пол и присев на корточки, расправил у него крылышки – и они оказались большими и перепонистыми, как у кожана[110]! Отпустил – они сложились вместе, наподобие кроличьих ушей. Вздрогнули и затихли.

– Чудо! – удивился, трогая упругие отростки.

Кроль доверчиво ткнулся ему в руку, отчего вдруг перехватило дыхание и захотелось плакать – у него в детстве тоже был такой любимец, да бояре прибили!

Поднял зверька на постели, начал гладить тихое безропотное пушистое тельце. Кроль нагревался, нутро его стало урчать, как у кошки, отчего сделалось мягко и гладко на душе. И не хотелось отпускать от себя этот горячий ком – хоть кроль и был с большого кота, но весом не отягощал, даже казался невесомым.

– Откуда он? Как имя ему?

Шиш, играясь монетой, сказал:

– Мы в Польше стояли, а дети по подворью таскали, я отнял – они бы его замучили! А зверёк ведь не простой – с крыльями! Они его Круль называли.

Погладил горячее тельце, задирая зверьку морду и заглядывая в безмятежные розовые глаза:

– У меня тоже был косой, Антошка звали, потом старший Шуйский, царство ему сатанинское, как-то пьян явился, на нём оступился, на него же озлился, за задние лапы схватил да об стену башкой и треснул! А когда я плач поднял, стал кричать, что всё равно надо было кроля убрать – он-де в палатах гадит. А твоё какое дело – даже если и гадит, то в каких палатах? В моих! Нет, убили, отымщики адовы… Этот пусть будет Кругляш, раз с круглыми часами пришёл. Кругляшок! Кругляшонок! Ну, сиди там! – Спустил кроля на пол – тот был тих и безмятежен, только носом поводил и вперёд смотрел, о чём-то своём думая. – Прошка! Принести ему капустки и морквы! Спаси Бог за ангела! – А сам обнял Шиша, по привычке пробежавшись быстрой рукой по литой спине (нет ли тайного ножа, ничего ли не припрятано?). – Чем ещё порадуешь?

– Ещё ворох почты… Вот. – Шиш втащил второй короб. – И Арапышев человека какого-то послал, Данилу Принса. Арапыш говорил, ты знаешь.

Скинул с себя кроличий пух:

– Знаю. Всякие небылицы против меня пишет. Где он? Каков? Молод и тих, говоришь? Лицом светел? Все они ликом светлы, пока нутро своё тёмное не покажут и всякую гадость про меня не напишут, и не ославят на весь свет… Вели накормить и в тех палатах посели, что для гостей, потом разберусь. Да ты знаешь ли, что у нас деется? Вчера плита с неба упала! И рында задушился!

Шиш равнодушно кивнул, продолжая вытаскивать на стол бумаги и свёртки:

– Слыхал, пока разгружался. Только нет её уже там, плиты!

– Как это – нет? – насторожился, предчувствуя что-то.

– Стрелец, что помогал мне телегу опорожнять, сказал… Нет, говорит, плиты! Унеслась прочь!

– Как это нет? Куда ж она делась? Почему мне неизвестно? А ну пошли!

Оттолкнув Прошку, стал лихорадочно напяливать тулуп, взял бушлат. Шиш сказал, что не нужно – не холодно.

Кивнул на окно:

– Ну да, вон снег валит!

Снега не было, но все промолчали.

Завидев их, людишки, толпившиеся возле колодца, разбежались.

Обломков нет! Колодец – на месте! Колыши с опавшей на землю верёвкой – стоят! Во вмятины от глыб уже лужи натекли… А самих обломков – нет!

В помрачении бродил вокруг колышей, ломал посохом хрустящую корочку луж, ничего не понимая.

– Кого я тут охраной оставил? – спросил сам себя и велел Шишу, шныряшему глазами по земле, узнать у стрельцов, кто тут охранял вчера. – И сюда приведи!

Шиш рысцой побежал исполнять, а он пихал ногой колыши, верёвку, посохом копался в лужах, куда уже набежало талого снега.

«Что такое? Что за бесовщина? Куда могли деться? Ляги[111] от обломков есть, а их самих – нет!» – растерянно оглядывался кругом, поднимая глаза на беспросветное ртутное небо.

Шиш подвёл стрельца без шапки, забрал у того оружие.

– Тебя кустодом[112] поставили?

– Я, – прошептал стрелец.

– Куда обломки делись?

Стрелец выдавил:

– Так ты сам, великий государь, приказал увезти!

– Я? Увезти? Сам? Приказал? Кому? Когда? Ты в своём уме? – со злым удивлением воззрился на стрельца.

Тот стал чмокать губами, силясь объяснить:

– Я тут стоял. Смеркалось. Ты уезжать изволил. Садясь в сани, указал на человека, крикнул мне: «Его слушай!» – и уехал, а тот человек, когда стемнело, подошёл сюда…

Разозлённо прервал его:

– Да ты в своём ли уме? Да, ездил я к Сукину, но ничего не велел! Не помню такого! Какой такой человек? Что несёшь, дубина? Я ещё голову не потерял!

Но стрелец вздёрнул плечи, настаивал:

– Вроде мастеровой, в зипуне… Ну вот. В землю смотрит и глухо так говорит, что царь велел обломки вывезти и в реке утопить… «Как же ты их вывезешь? – Я ещё удивился. – Чай, не шкап или сундук?» – «А вот сани есть», – отвечает. Глянул я – и впрямь, телега на полозьях стоит, три громадные лошади-шведки впряжены… Я ответить не успел. Откуда-то еще пособник у него выискался, с двумя колами наперевес.

Шиш ткнул его ножнами:

– На лицо кто такие были?

Стрелец наморщил лоб:

– Смерклось, лиц не разглядеть, но какие-то такие… непонятные…

– Что непонятного? Каковы были – чёрны, белы, косоглазы, носаты, рогаты?

Стрелец глубоко втянул воздух:

– Какие-то… пустые… Что-то мёртвое в лицах, недвижное… Словно маски… И в один миг кольями обломки как-то очень ловко втащили на телегу – и всё, пропали! Вот крест, так всё было! Истинно говорю, как перед Богом! – И стрелец яростно закрестился.

Слушали с Шишом, изумляясь всё более. Что за новая бесятина? Сей знак ещё страннее прежних!

Выждал конца рассказа, сказал:

– Подумай сам, дурья башка, как два человека такие махины-обломки на сани взвалить могут? Да ещё быстро? И какие такие сани их выдержат?

Стрелец растерянно развёл руками:

– Да не знаю я… Телега на полозьях… Как-то всё борзо произошло… Я и не приметил… Раз-раз – и готово!

В зобу начал вздуваться гнев:

– Да я! Да тебя! Да ты! – но Шиш шепнул:

– Государь, не мог же он спереть их? Это не золото или деньжата – в сидор сунул и унёс… Да и зачем ему камни? Тут что-то нечисто!

Спешно перекрестился:

– Чего уж чистого! То с неба плиты падают, то обратно улетают… Ясно, что нечисть орудует! Вот что. Надобно Александровку освятить. Скажу владыке. Как тебя зовут, воинник?

Стрелец, завидев просвет в гневе царя, поспешил ответить:

– Я Ждан, брат Нечая, коего ты вчера в город с шишигой услал… Вот, Нечай уехал, ты уехать изволил – а этот мастеровой и подкатился… Походка такая непонятная – ноги как-то враскоряку… Царь, говорит, велел везти камни к чёрту, чтоб жить не мешали… И что-то ещё вспыхнуло, словно лопнуло… Ага… А то разве б я кого к обломкам допустил? В жизни не было, чтоб ослушаться, приказ похерить! Нас три брата, все тебе верой и правдой служим. Нечай – старший, я – средний, а младший Радован у тебя в псарях…

– В каких псарях? Я псарню угнал отсюда…

Стрелец радостно согласился:

– Его и нет тут. Он вместе со псарней под Москву ушёл. Радькой зовётся.

– Радька? Такой рыжеватый? Одна рука длиннее другой? Да, был такой, – вспомнил, сам смятенно думая, что если бы речь шла о золоте или утвари, можно было бы подумать, что стрелец спёр и виляет. Но глыбы? Только чёрту и могут понадобиться, а больше никому…

И от этой мысли вдруг успокоился: сатана дал – сатана взял, одной чертовщиной меньше! Эти обломки будто на сердце давили, а унеслись неведомо куда – и легко стало! Освятим слободу и крепость, молебен отслужим – авось беси уберутся восвояси… Не сидеть же у луж, на землю глядючи и плачучи… Молебен, крестовый ход, дары – чем ещё от бесовни отбиться?

Видя, что Шиш зевает во весь рот, спросил:

– Устал? Всю ночь ехал? Проводи до школы, а потом отдыхай, заработал. Что вынюхал в Польше? Когда сейм? Кого выбирать будут королём? Батория?

Шиш рассказал, что поляки, как и прежде, воюют со шведами за северное побережье, но бьются вяло и без огонька, что и понятно: короля у них пока нет, сейм никак не соберётся, но уже известно, что королём выберут Штефана Батория, а пока всеми делами заправляет ржонд[113] под водительством Якуба Уханьского, ушлого, хитрого и жадного попа-епископа. Поляки его каким-то интеррексом зовут, междукороль как бы, – он на престоле будет сидеть, пока паны собачатся и настоящего выбирают…

Выяснилось также, что у этого Якуба есть сводный брат Анджей, богатый купец, коий перебрался в Голландию, переметнулся в протестанты и живёт там припеваючи под чужим именем, беспошлинно беря товары в Польше у брата Якуба, а в Польшу потом деньги на оружие и наёмников шлёт.

– А Якуб этого своего брата Анджея очень любит… Даже, говорят, случка меж ними была в молодых годках…

– С братом? – недовольно поморщился, на что Шиш пожал плечами:

– Ну так сводный же, не родной…

– А где ты про этого Анджея слыхал? На званом обеде? И послы мои там были? А мне они ничего не доносили про эту содомитскую братскую любовь.

Шиш поджал губы:

– Наверно, писать боялись по почте. Скажут, когда придут. А я уже сказал.

– И хорошо, что сказал. И всегда говори. Мне, кроме правды, в этом мире ничего не надобно. А чем угощали вас на том званом обеде?

Шиш успел перечислить только капустняк, бигос и жареных поросят, как вдруг раздался звон.

Вытащил часы:

– Чего это они?

Шиш снисходительно объяснил, что крышка, наверно, отхлопнулась, а когда она открыта – музычка играет…

– И правда – открыта! – Полюбовался циферблатом, нежно закрыл крышку. – Эх, когда ещё у нас такие делать будут? Дивные зело! И музычку эту я знаю, её пастор в Воробьёве часто мурлыкал… А хороша тебе польская кухня?

Шиш мотнул кудлатой головой:

– Нет, государь, дрянь изрядная! Жирна и тяжела зело! А питьё – и вовсе пойло: я после их поганой настойки крамбамбуля три раза утробу освобождать бегал.

– Ну, иди, отдохни…

Отпустив Шиша, направился в школу музыки. В складах с припасами был огорожен угол в две горницы, где стоял потёртый тихогром, по стенам висели лютни, бубны, балалайки, на полках – свирели разной длины и толщи.

Давно там не был. А пение любил с детства. Сколько раньше сам пел на клиросах! Целые всенощные выстаивал! И когда тут орден опришни был – тоже по четыре часа пел, душой вслед звукам увязываясь… И даже сам с помощью распевщика Голышева полдюжины стихирей написал и канон сочинил! Музыка лечит, врачует, ибо она есть душа Бога в мирском обличье.

Прежде чем войти, сжал деревянную дверь, бесшумно приоткрыл на щёлку: несколько ребятёнков сидели на лавках, один белобрысик стоя пел урок, а распевщик Голышев время от времени нажимал на клавиши, давал ему ноты:

– Выше, выше! Нутряным тягом веди, тяни!

Шагнул внутрь.

Дети в испуге от бородатого дядьки в допольном тулупе повскакали с лавок, сгрудились возле Голышева. Тот в замешательстве замер, не зная, что делать: падать на колени, вскакивать успокаивать детей?

Рукой осадил его:

– Не помешал? Храни вас Господь! Послушать хочу! – И сел, сказав детям: – Чего повскакали? Я тоже певчий, хочу с вами петь! Как учение? Радение есть?

Услышав, что есть – даже царские стихиря петь начали, – оживился:

– Мои? Стихиря? Да? Так они же не для детского голоса?

– Ну и что? А мы поём. Им нравится. Показать?

И Голышев, поставив детей вокруг струмента, начал играть. Те затянули не очень стройно. Но звуки умасливали, смягчали, улещивали сердце. Нет, оно не окостенело, не окаменело, как давеча ругался Мисаил Сукин («черепокожее у тебя сердце!»). Оно мягкое, и доброе, и нежное, как Кругляшок с крыльями. И такое же беззащитное. Посему и топчутся многие на этом несчастном сердце, а он того не любит и сторицей воздаёт каждому по деяниям его, а дальнейшее только Матушке Богородице известно…

Начал подтягивать. Вначале неуверенный и робкий, голос стал постепенно вырываться из плена. Что, кроме музыки, может разгладить морщины печалей и преодолеть горести мимотекущего мира? В голосе – живая душа крыльями бьёт, по-рыбьи трепещется!

Пел всё мощней и громче, закрыв глаза и забыв, что тут дети, а не станица[114] взрослых певцов. Эти нежные и скорбные звуки когда-то родились в нём, стали бродить по извивам души, заглядывая в самые далёкие щели, а теперь, как бы узнавая друг друга, в радости изливались наружу…

Замолк, обнаружив, что дети молчат и с любопытством озирают его. Голышев один продолжает ему подыгрывать, хотя тоже смотрит как-то испуганно.

– Чего? – спросил недовольно.

– Неверно поёшь! – вдруг вылез шустрый малец с обритой налысо головой.

– Что-о? – обиделся. – Как это? Это же я, я сам сочинил! Как неверно?

– Басы не туды ведёшь, куды надоть!

– Куда хочу – туда веду, не тебе мне укоризны делать, конопатому!

Но малец не утихомиривался:

– На себя гляди! Бородёнка козлина, лицо черно, басы воротишь эвона куда!

Тут вмешался Голышев:

– Ты что, Кузя, дурачина! Как такое говоришь? Это же наш царь! – на что малец сморщил нос:

– Какой такой царь? Царь в канчуге серебряной, под нимбом золотом на троне алмазном сидят, ратоборцами окружён, а этот? И тулуп дран, как у моего папани!

Усмехнулся несколько обескураженно:

– Чей это такой наглый? А? Кто твой папаня?

Голышев, делая страшными глазами малышу знаки – «молчи!» – поспешно пояснил:

– Это Кузя, землекопа Карпа сынок.

– Шустрый, Кузьма Карпыч! На какой музыке играешь? На грудке́? Ну, лады. Приходи, когда подрастёшь!

Кузя недоверчиво скривился:

– Да когда это будет? Ты к тому помрёшь, поди!

Это не понравилось, досадливо отрезал:

– Бывает, молодые прежде старых помирают! На всё воля Божия! А если одну вещь покажу – поверите, что я царь? – И, не дожидаясь ответа, вытащил часы, отколупнул крышку – заиграла музыка.

Дети кинулись к нему, вперились глазами, Голышев был удивлён не меньше.

– Сие есть часовьё корманцовое. Время даёт и музычку играет. Вот ты, шустряга, как время узнаёшь?

Кузя долго не думал:

– Какое такое? Светло – утро есть, вставать надо. Темно – ночь, спать пора!

Согласно кивнул:

– Вот. А тут – на каждую малость метки есть! Видите, чёрные палочки махонькие? И стрелка по ним носом снуёт? Сии столбики, кресты и углы «римская цифирь» называется. И я знаю до малого мига, когда что мне делать надобно. А ты говоришь – не царь!

Тут вступила девочка Настя, заявив, что царю делать ничего и не надо – сиди, ешь пироги с белорыбицей да приказывай. И добавила для верности:

– А что ты прикажешь, мы не будем делать! Мы будем делать, что хотим.

Пряча часы и раскрывая пехте́рь[115] с мелкой монетой, улыбнулся:

– Аха-ха, если б только сидеть да пироги с царской рыбой наворачивать – то и печалей никаких нет… Вот вам, купите ледяных петушков… – Дети похватали монетки и позасовывали их за щёки. – А как петь будете? Не проглотите?

– Не проглотим!

– Дай ещё! У тебя много в сакве бренчит!

– А не боитесь, что золотое дерево в брюхе вырастет? Хватит с вас! – Обернулся к распевщику: – Голыш, что по школе надо? Сколько детей у тебя?

Голышев ответил, что всё в порядок приведено, Шлосер помог, дай ему Господь здоровья. Малых детей около дюжины, взрослячков – полдюжины, те уже трудное поют, до акафистов добрались…

При слове «акафист» лицо посветлело:

– Это мне зело любо. Я в Переславле у клирошан пению учился, там часто акафисты распевали… Бог в помощь, Голыш! Говори, что надо: я для этого божеского занятия сил и денег не пожалею – через музыку душа крепнет, Бог в ней сквозит! Душа телом управляет – а не видна! Так и Бог – миром правит, а не виден, через пение с нами говорить соизволяет… А хорошо ли идёт та школа, что распевщиком Николой в Сергиевом Посаде заложена?

– Идёт с Божьей помощью, только струмента там мало – литавры, да дудки, да варган[116]. Такое бы туда подослать – они рады будут! – Голышев прихлопнул по крышке тихогрома.

Пришлось ответить, что такое только в Германии делают, как и эти часы, как и всё остальное, хорошее и надёжное.

– Как думаешь, можно у нас такое же делать? Мастерскую открыть?

Голышев вздохнул: для этого нужно выписать из Фрягии мастеров, сие дело знающих, – без них выделку осилить никак невозможно: тут и дерево особое нужно, и гнуть его надо умеючи и с осторожностью, должной толсти чтоб было, и для клавиш перламутр или рыбья кость необходимы, чтобы не стирались, а для струн вообще отдельное ремесло править надо, ибо там металл зело не прост: и сплавы, и натяжки, и обмотку знать надо.

– Струн-то сколь в нём! На струнах всё держится! Даром, что ли, «струмент» называется! И настройку надо уметь делать, а для того особый человек нужен, настроитель. А у нас ничего этого нет… Гусли, бубны, дудки…

Не знал, что тут возразить. Напитываясь гневом от этого бессилия, поклёвывая распевщика недобрым взглядами, неопределённо произнёс:

– Откуда так всё подробно знаешь про натяжки и обтяжки? Ты ведь из-под Новгорода? Вы там всегда всем недовольны, всё на Ганзу посматривали! Ты, часом, сам не туда же косишь, а, крамольник?

Голышев побледнел:

– Бог с тобой, государь! Зачем, какая Ганза? Я только рождён в Новгороде, а жизнь куковал в Туле, пока ты не забрал меня сюда… – Распевщик был испуган: все знали, что слово «Новгород» нельзя произносить при царе, но что делать, если там родился и если царь об этом знает, как знает и помнит всё обо всех?

Затоптав в себе злобесные огоньки, тронул Голышева посохом:

– Работай спокойно. Если надо – приходи ко мне! – И ушёл из школы к вороху бумаг из Москвы: хотя и оставлены там башковитые дьяки, чтобы за делами следить, – так нет, всё равно ему о всякой малости доносят, сами ничего решить не решаясь. Всё самому разбирать надо – какие уж тут пироги с белорыбицей!

В келье его ждал Кругляш, дремавший в углу под иконами перед пустой плошкой. Зверёк вздыхал во сне, время от времени, как кошка, подрагивал ушами и пошевеливал крыльями.

«Надо же – крылатый заяц!» – подумал умильно, отбросив шальную мысль сделать из кроля чучелу – иноземных послов удивлять. Не след из-за надутых фрягов живую душу губить! Да и простой ли это кроль? У простых кролей ангельских крыл нет! А ну – ангела ему Шиш привёз? А он его в чучелу превратить хочет! Самому после этого как бы чучелой не сделаться! Ведь в кроле кто угодно – хоть архангел Михаил – сидеть может, до поры до времени молча и покорно, а потом восстанет, меч подымет, разразит!

Взял кроля бережно, не за уши, а за бока, заволок в постели и, прижав к себе, стал перебирать почту.

Прошения, челобитные, иски, всякая зряшная пря… Ох и любят же людишки доносы писать! Мёдом не корми, только дай соседа в кандей отправить, у брата межу отсудить! Это что? Письмо от Семиона… Знаем эти песни: «…нет моих сил сей махиной управлять… невмочь охватить… вернись на престол… бояре друг дружку хают и жрут… всё надвое говорят… двурушники…»

Ничего, Сеин-хан, посиди ещё, пока плохой для московского царя год не канет в Лету! Семионово письмо разорвать!

Но вот от письма крымского царя Девлет-Гирея так легко не отплеваться. Ещё днями посол Ахмет-хан говорил, что царь Гирей будет требовать с Московии добавочной дани. Вот и письмо, из Посольского приказа пожаловало, в переводе… Что этой ненасытной собаке надо? Хм… Что? Вот оно что… Требует к обычной дани, что ему погодно посылается, ещё и запросные деньги на свадьбу сына. Вот псина ненасытная, чалматая! Да плевать мне на твоего сына и на его свадьбу! У тебя десять сыновей и пятнадцать дочерей – что, всем на свадьбы да именины особый тыш посылать? Так денег не напасёшься! Московия – не бездонная бочка!

Обнаглел Гирей зело после пожара! И раньше себе многое позволял, на хулы не скупился, морда татарская! А после пожара, когда, гружёный добычей и пленниками, из Москвы к себе в Тавриду шёл, то отписал с дороги наглое письмо – такого ещё никто не осмеливался присылать, до сих наизусть помнится: «Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани. Я пришёл на тебя, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы; но ты не пришёл и против нас не стал, а ещё хвалишься, что-де я московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял!»

А что мне было делать? В Москве и воеводы с отрядами, и опришня сводная в стаях, и земщина, и наёмники, и боярские войска стояли. Если они не могли Москвы оборонить – что бы я один смог? Ну да, отошёл на север, под Вологду, – а что, татарам сдаваться надо было? На кого тогда державу оставить? Всем известно, что в первую голову при опасности царя, а не псаря, спасать надо!

А когда татарские послы пришли ответ на то наглое Гиреево письмо получить, то ничего не оставалось, как выйти к ним босым, в рваной сермяге, без посоха, жалобно смотреть и молчать: видите, дескать, как меня ваш хан Гирей уделал, всё моё царство выпленил и казну пожёг. И дать мне нечего вашему царю, кроме вот этой сермяги. Так и убрались басурмане ни с чем, но с тех пор без конца неурочную дань то и дело требуют…

Однако ежели не послать дани Гирею – так опять же, собака неугомонная, псоволаяние на весь мир поднимет! Или, чего доброго, войной пойдёт и новый пожар на Москве учинит! Долго ли десяток огневых стрел пустить, горшками с пламенем закидать? Гирей ныне с новым молодым туркским султаном Мурадом зело дружен стал, с его подмогой наёмников накупил, беспокойных караимов в Джуфт-Кале усмирил, а их добро на военные нужды пустил, ныне он в силе…

Нет, злого ответа Гирею писать нельзя. Надо сдержать перо. Ведь тогда, перед пожаром, я – саморучно, злым письмом – Гирея вконец взъерепенил! Сам виноват! Зачем было писать такое, что взбеленило крымчака на поход? Не надо было писать! Всем известно, что со времён деда Ивана и крымского хана Менгли-Гирея есть согласительный договор, коий в силе и поныне: Москва платит Крыму годовой тыш, а крымчаки не трогают южных вотчин. И татары держались слова, а мы – нет: то платили, то тянули, то давали, то забывали… Да и Казань с Астраханью между делом оттяпали – вот и получили за это постоянную докуку на юге. Им-то, татям степным, разбойцам перекатным, терять нечего: вскочил на коня, похватал нож, лук, стрелы и верёвку, чтоб пленных вязать, – и в набег!

Да, незачем было тогда размётную грамоту Девлет-Гирею посылать, на разрыв напрашиваться, собакой его обзывать и грозить всю его семью на вертелах поджарить. Кому это понравится? Вот и дописался до московского пожара…

Да, пожар. Кара Господня!.. И до сих пор неясно, почему Москва была так быстро сдана. Оплошность?.. Слабость?.. Глупость?.. Измена?.. Ведь многажды было говорено – и в Думе, и на воеводских советах, и в войсках, – что татар в чистом поле встречать надо, а до городов ни в коем разе не допускать, ибо запалят зажигательными стрелами, а потом ограбят. А тут допустили, вот татаровьё и хлынуло в Москву без препон. Если царя нет рядом, если он на севере державу обороняет – то надо такие смертоубойные приказы отдавать?! Как же не измена?! Даже Опришный дворец сдал проклятый Васька Темкин, чёрная ему память! Дворец бросил, а сам со своими разбойниками кинулся к Яузе, где люди, всё самое дорогое на себя нацепив, по горло в воде от огня и дыма спасались, беспомощны и испуганны, – а он их там же, прямо в воде, грабил и убивал (чтоб потом не опознали), пока татары храмы, хоромы и подворья разоряли… Свои хуже чужих оказались!..

Да, будто мне своих бед мало – ещё проклятый Гирей нацепился на душу! Но его нынче тормошить несподручно… Отписать надо медоточиво, скромно, не будоражить «брата и соседа», будь он неладен! Хорош сосед и брат – тысячи с собой после пожара в рабство угнал и по восточным базарам до сих пор распродаёт!

Вспомнилось ещё, что посол Ахмет-хан недавно проговорился: крымского царя Гирея очень-де злит, что царь Иван ему в последние годы не челобитьё слать начал, а «братское слово». «Какой он мне брат? Он мой данник! Так ещё с давних пор идёт и идти будет, пока я жив и род мой на троне, иншалла!» – кричал Гирей у себя в Тавриде. И стал на деле свой гневливый норов показывать и всё больше дани выторговывать. Если при деде Иване в Крым уходило годовой подати тысяча золотых, то сейчас – пятьдесят тысяч! Конечно, сотня лет с тех пор минула, деньги иные стали, но не так же упали? Где тысяча – и где пятьдесят?

Впрочем, набеги и наглость Гирея – не только от его алчности, но и месть за Казань и Астрахань, коих татаре никогда мне не простят и не забудут.

Нет, не в поход палестинский идти надо, а Тавриду у Гиреев забирать. Иначе не будет нам спокойствия, пока в Крыму правят чингизиды. Для этого лучше всего с ляхами объединиться, разбить Гиреев, а потом ляхов изгнать из Тавриды – нам туда ближе, чем им, воинов, оружие и кошт поставлять…

Услышав шум из предкелья, крикнул:

– Эй, Прошка! Пить подай!

Явился Шиш, кинулся к столу, поднёс кубок в постели.

– Ты чего? Спать не пошёл?

Шиш, опустив глаза, сказал:

– Не до сна. Мучает меня одно дельце…

– Что такое? Говори, если умное! А нет – иди.

Сглотнув ком, Шиш замер, будто на что-то решившись.

– Государь, верное дело! Узнано от юрких людей, что во фламандском порту Антверпен есть Алмазная контора, Диамант Компани, а в ней – несметные сокровища! Их то больше, то меньше, но всегда много… – И выдохнул: – Прикажи ту контору грабануть!

– Ты в своём уме, Федька? Грабануть? Антверпен – это тебе что, Тула или Псков?

Шиш жарко ответил, что всё обдумал: контору обнести – пара пустяков, если умеючи и с башковитыми людьми. А сверкательных камней там взять можно до двух-трёх пудов.

– Ей-богу, не брешу! У меня и бумажея есть, там обозначено, где стража стоит, каковы засовы на дверях, в чём камни лежат…

Покачал головой:

– Ну ты и дроволом! Конечно, три пуда алмазов казне не помешают! Но такое дерзкое… А от кого узнано?

Шиш, видя, что мысль его не отвергнута сплеча, а обдумывается, заспешил:

– А в краковском дворце по хвастливой пьяни один наёмный немчуга проболтался – он в этой Алмазной конторе пару времени в охране служил и выгнан был за питьё и блудство: раз, будучи на посту, вызвал свою грудастую подстёгу и прямо на верстаке, где камни гранят, давай её дрючить, пока какой-то дорогой станок не изломал. Теперь обижен на контору за то, что выгнали его без выходных грошей. Отомстить хочет. Говорит, всё распишет и укажет в точности, и сам вместе пойдёт, а что ему потом от щедрот дадут – это в нашей воле, за всё спаси Бог скажет… И молчать будет по гроб и далее…

Остановил его рукой:

– Да будет меня присударивать! Пустое это! Даже если там камни возьмёшь – сюда как их увезти, пуды эти?

У Шиша и на это был ответ:

– А так – понемногу, не спеша. Как станок печатный провезли? По частям, по частичкам, по частюлькам, помалу, по-хитрому…

Слушал, и ему всё больше нравилась эта разбойная лихая мысль – ограбить Алмазную контору. Это надо же! Борзо! Да и провезти можно вполне – там же, в Антверпене, рыбу закупить и в неё камни насовать… Или в бочонках с топлёным маслом утопить. Или сыры разрезать, в них напихать, а потом обратно склеить. Или в муке растворить… Да мало ли? Было бы что прятать, а он уж им подскажет, что и как ховать, – великий мастер прятанья и пряток всегда был!

Шиш воодушевлённо предложил часть камней не вывозить на Москву, а там же, на месте, на всякое нужное сменять, но получил на это веское возражение:

– Нет, сие негоже: камнерезы, золотовары, ювелиры свои камни знают по виду, поймают. Если обнести контору, то камни надо до времени заныкать, чтобы фряги о них забыли. Или туркам на наших пленных сменять – турки всё берут… Что же, подумать можно. У нехристей латинян что-нибудь отнять – не грех…

Шиш засмеялся:

– В конторе латинян почитай что нет – там одни жиды сидят! Наёмник сказывал: в чернополых сатанинских шапках за станочками скукожены, в лупы пялятся, пейсы на пальцы крутят…

Загорелся вдруг не на шутку:

– Ну, тем более благородное дело: жидовские камни на христианские души сменять! Что, мало жиды у меня покрали? Пусть раскошеливаются… Шишкан, может, и я с вами, а? – вдруг вспыхнул по-молодому. – А что? Справлю бумаги на Ивашку Васильева, купца, шапку надвину поглубже – и к фрягам! Давно хотел там побывать, посмотреть, вот заодно и сделаем! Выпишем подорожные, возьмём дюжины две отборных ножелюбцев, товару вдоволь! Оружия на месте купим и – гой-да, контору брать! Казань взяли – конторы не возьмём? – разошёлся, но эти слова вызвали улыбчивое качание головы Шиша:

– Ой, негоже великому государю с ножом по чужим городам бегать! А ну – проруха? Словят нас? Что тогда? Мы-то головы сложим, не беда, а вот с тобой что будет? По миру в клетке повезут, деньги за показ брать будут!

– И то верно, – согласился нехотя. – Ладно, иди уж!

Вернулся к письму.

Что делать с настырным Гиреем? Запросный тыш не дашь – жить опять в великом страхе. Нет, не окрепла ещё Московия, чтобы крымских захребетников скинуть. Нет сил в стране, иссякла казна от войн и битв, с трудом перемирия заключены. Недаром Феодоська Косой кричит, что Московия-де – колокол без языка: по весу огромен, на вид внушителен, а писка мышиного издать не в силах, ибо забыли ему разумный язык привесить…

Надо дать, что Гирей просит, так просто тот не отвяжется (чтоб этот его сын на своей свадьбе бараньей костью подавился!). Да вот хотя бы из того дать, что Шиш в Антверпене хапанёт… Только время потянуть надо. Откуда Гирею будут известны камни из Антверпена? Даже если и обнаружится, что московский царь ворованными камнями располагает, – что с того? Царь такую-то крепость разорил, добычу взял, а среди той добычи сии камни были затёсаны… Да и какой с московского тирана спрос? Он сам с кого хочешь спросит, только держись!..

Быстро набросал ответ в Тавриду, суть была такова: безмерно рады послать челобитьё с просьбой об отсрочке тыша на свадьбу сына великого хана Девлет-Гирея, потомка великого царя Хаджи-Гирея Чингизида, основавшего город Кырым и всё вокруг! Подарок всенепременно пришлём, но попозже, попозже, ныне из-за непогоды подати ещё не собраны, урожай погиб от засухи, рыба с нереста не вернулась, пчёлы, помёрзнув, мёда меньше дали, дальний ясак из-за разливов рек ещё не подоспел, белка поизвелась, медведь раньше времени в зимнюю спячку впал и даже комары все куда-то исчезли. Как всё соберём и посчитаем – так сразу и отошлём с великим уважением!

Основное написано. Дьяки в Посольском приказе расцветят, на татарский переведут, будет любо-дорого читать. Дьяки – ушлые и дошлые, им главную соль дай – а они дальше сами знают, как словами тумана вперемешку с лестью и угрозами напускать.

– Капустки хочешь, Кругляшок? – поворошил кроля.

Тот, странно мяукнув, судорожно распахнул и свёл свои крылышки – они были размером с его уши, только без пуха и шерсти, на ощуп тонкие, но плотные, кожистые, выходили прямо из лопаток и складывались наподобие птичьих крыльев.

«Да кроль ли это или посланец ангельский? – опять стал жадно осматривать и неумело, рывками, гладить кроля по шёрстке, за ушами, между крыльями, отчего Кругляш довольно заурчал. – Иль помесь кошки с зайцем? Бомелий, узрев сие, поморщился: “O, Mutation[117]!” Чего муть?.. Сам ты муть немецкая, а это ангел!» – обиделся за кроля.

Забавляясь с кролём, вспоминал Шишову затею обнести алмазников. Лихо придумано! С них не убудет! А камни можно на доброе пустить. Тем же жидам, только другим и в другом месте продать и на эти деньги закупить в Ганзе тихогромы, лекарственные снадобья, оружие, мебель, посуду – да мало ли чего? Всё надо! Всё оттуда приходит, а мы, торгуя воском, льном, мёдом, рыбой, солью и мехами, у Бога в простых перекупщиках состоим!

В Кремле у него чего только не было – и всё чужеземными мастерами сделанное! Чернильница серебряная с зуботычками и уховёртками! Серебряная песочница с узором! Ящичек особый, четвероуголен, с медным замочком, на подножках, а в нём и ножик с костяной ручкой, и чётки из кедра, и щипец бровный, и лопаточка для песка, и перья всякие – гусиновые, тростниковые, лебяжьи…

Всё было! А потом, как матушку ядами убили, так и разграбили бояре всё подчистую. Со стола сметали всё не глядя, в подушную наволочку – как будто это не царские вещи, а мужицкий навоз. Сущие татары! Хуже татар! И любимую готовальню, сафьяном червчатым обтянутую, украли. И черниленку в хрустальном кожухе, каким-то папой римским деду Ивану подаренную, с собой унесли. И часы стольные – в золоте наведены, под колпаком, влагалище чёрным бархатом заволочено, золотой канителью орёл двоеголовый вышит – в скатерть завязали, как воры подзаборные. А за два зело дорогих кубка, бабушкой Софьюшкой из Константинограда вывезенных (в бирюзе и изумрудах, с гребнями на крышках), даже подрались меж собой при разбое! Сам все эти надругательства видел – бояре от него не прятались, плевались, пинками и тычками отшвыривали, как кутёнка!

И главное, куда всё это подевалось? Когда мятежники выкошены были под корень, самолично обыскивал их дома, ворошил добро – и нигде ничего из своей дворцовой старой утвари не нашёл. Как сквозь землю провалилось! Малюта думал, что всё за межу уволочено и там перепродано. Или в землю вкопано – не себе, так внукам и правнукам, с них, хитрогадых плотолюбцев, на всякую гнусь способных, станется! Только позже выяснилось, что злыдни ещё до худшего додумались: на утвари – кубках, чашах, подносах – надписи перебили и новые нацарапали – поди узнай! Было Рюриковичей – стало Бельских! Было Глинских – стало Шуйских!

Гладил кроля, играя его крылышками и думая, что вот же, создал Господь божью тварь хищникам на усладу – как ей от когтей и клыков защититься? И он одинок и беззащитен, как этот кролик… Может, и прав был Никиткин батюшка Лупат, когда криком кричал Богу: зачем хищность в мире разлита, дай всем на пропитание траву, злаки и плоды – и все мирно жить будут, никого не губя и не пожирая? Хотя вот Саид-хан говорит, что индусцы верят, будто и в злаках, и в плодах, и даже в зёрнах чьи-то души затесались. Как ни крути, всё равно смерть выходит: и чрез хищный зрак, и чрез робкий злак.

Прошка, появившись с ночным питьём, сообщил, что Шиш в предкелье отирается, чего-то сказать желает.

– От его умностей уже башка трескается! Что ему надобно?

Явился Шиш, без шапки, но в шубе. Выволок из-за пазухи мятую бумагу, жарко заворковал:

– Государь, забыл: гравура на тебя непотребная по ляхским торжкам ходит, где-то под Вильно друкано. С-под низу надпись была по-немчински – это, мол, московский царь Иван, да я оторвал, отдельно спрятал – на границе не придрались бы…

Схватил лист. Приближая и отдаляя его, стал вглядываться:

– Аха-ха… Опять! Сколько можно? Я, понятное дело, вурдалак и оборотень на троне, а кругом невинные жертвы валяются! А почто младенцев не жру? На прошлых пасквинадах я младенцами рьяно хрустел, аж пена с морды капала!

– А съел уж всех! – подхихикнул Шиш. – И лапы поднял – новых требуешь!

Косо вперился в два ближних лица на плахе:

– Князь Курлятев, что ли? А второй – вылитый дьяк Елизар Дрожжин!

Шиш возразил:

– Нет, это не наши морды, не похожи… Гляди, один вовсе без бороды – где это видано? А у второго пейсы какие-то жидовские… Таких я в Антверпене навидался… Нет, не наши рыла. Это ты якобы в их Европию пришёл, всё разорил и теперь остатки казнишь!

Это приятно задело: он – царь не только у себя, но и у них!

– А, вот так… То-то я вижу, что и виселицы не наши… Таких у нас нет… И колы у нас иные… И палач какой-то странный, без бороды, нос орлом, усы кверху… То ли валашец, то ли мадьяр, то ли турка… Но турка в шальварах и чалме ходит, а тут камзол фряжский и черепуха без шапки… Рукава вон в локтях, как у баб, зажаты – у наших палачей рукава до земли свисают, куда там! И секира ливонская – у нашей древко длиннее, а лезвие у́же… И вдали – домишки немчужные, каменные, у нас таких нет. Вон кирха виднеется… А что за трон у меня? Это кресло какое-то замурзанное, на хилых курьих лапках! У меня трон – скала, слон усидит! За мной – что за ваза? Что? Круг для колесования? Глупость какая-то… Их колесо на мою карусельку для бабских катаний больше похоже, хе-хе… А кто это рядом со мной голыми задами светит? И одесную, и ошую?

Шиш заглянул:

– Это, государь, враги! В землю бошками вбиты или со страху сами врылись!

Искренне был удивлён:

– Это когда я в землю бошками врывал? Они там, во Фрягии, совсем спятили? И халат на мне басурманский – где у наших кафтанов такие прорехи до пупа? А шапка – да, наша, боярская, но старинная – такие при деде Иване таскали, теперь уж никто не пялит – жарки и неудобны, легко с башки спадают… А это что за пятна на мне? Чумой, что ли, недужен? – Вглядевшись в существо на троне, всполошился, тайком сунув руку под ночную рубаху и украдкой ощупывая проклятую гнойную болону на елдане (никак не уходившую, невзирая на мази и натирания), но, услышав от Шиша, что государь пятнист оттого, что в виде барса изображён, успокоился. – Ну, ежели так… Барс – зверь умный, породный, видный, спуску никому не даст, в обиду себя не ввергнет, зато другим зело крепко досадить может. Оттого и когти у него. Ну и когтист же я! О, опасайтесь меня, когда я во гневе! Мои длани длинны, когти крепки, пощады не жди! Вопьюсь – не отцепишься! – развеселился, воздевая бумагу к глазам. – И на перстах, и на ногах скрючены, как у тигра, да и только! Откуда только им это известно, что меня ноги мучат? А мазали сего дня мазь?.. Эй, Прошка! Сюда, баляба! – Слуга сунулся в дверь. – Где Бомелево ножное снадобье? Забыл? Мазать надо!

– Утром думал…

Прошка принёс склянку, встав на колени, вытащил из-под перины царёву босую ногу и стал натирать пахучей мазью вспученные подагрой узловатые пальцы.

Недовольно заглядывал через его плечо:

– Когда ногти стригли?

– Когда велел – тогда и стригли.

– Видал, какие у твоего господина грозные когти рисуют балдеи? – не без гордости сунул гравуру слуге под нос.

Тот, не вставая с колен и не переставая натирать ступню, мельком взглянул на рисунок:

– Похож! Когда на меня вопишь – точь-в-точь руками так махать принимаешься. И чего это только четверо молодцов на бревно уложены? У тебя бревны были – ого-го, по две дюжины вый помещалось… Больно жидковато! А рубач с топором на тебя похож. Ей-бо, со стороны – точно ты! И нос такой же – орлом. И глаз суров…

Приосанился:

– А чего – рубач хорош! Осанист! Но не я! Если я рубач, касаб с колуном, – то кто ж тогда на троне восседает?

Прошка бесхитростно предположил:

– А сатана и восседает! Ты по его приказу рубишь людишек – он и рад! – Но, увидев гримасу на лице царя, поспешил обратиться к ногам, натёр вторую ступню и заверил, что ногти и завтра после бани вполне постричь можно: – Ночь подождут, а завтра отпарим! – пообещал и, привычно чмокнув поочерёдно хозяйские ноги, укутал их ночными пуховыми обмотками и водрузил под перину.

Он оглядел и обнюхал напоследок гравуру. Запах краски ещё не исчез и, значит, пасквинада исполнена недавно. И заключил:

– Нет, это не мы, а кто – неведомо. Дуболомы сами на себя малюют всякую гнусь – а я при чём? Гравурщик сей в Московском царстве никогда не бывал – ничего не знает! А что за припись под картинкой была?

Шиш вытащил обрывок:

– Вот. “Unter Hermelinen ein Tiger, welches Blut wie Wasser in sich soff…”[118] А чего это – не разобрать.

Усмехнулся:

– Разобрать можно… Хермелин – это по-ихнему горностай… Под горностаем, мол, тигр притаился и кровь как воду в себя хлещет… Да как сказать? Правильно! С тихими и милыми я и есть нежный горностай, и ласковее того. А с врагами и буянами – тигр и хуже тигра! У правителя одна душа должна быть с лица грозная и суровая для врагов, а с исподу – мягкая и тёплая для друзей и семьи. Только так усидеть на троне можно, орды в узде удерживать! А это… – Смял и откинул лист на пол. – Ни рыба ни мясо! Охота им время и деньги на подобную дрянную дребедень тратить?

Напоследок обсудили, где могла быть отшлёпана сия гравура. Шиш предположил, что её мог сотворить беглый печатник Иван Фёдоров, не раз уже свой норов показывавший, и предложил послать его, Шиша, найти и убить предателя.

На это ответил, что нет, того быть не может, Фёдоров ныне далеко, а это дело рук польских панов.

– Да кто бы ни отдрукал, выбросить в отхожее место – и дело с концом! Пошли теперь все вон!

Прошка собрал с пола тряпки, обвёртки, комок гравуры, но Шиш не уходил, медлил, нарочито складывал бумаги, юлил, мялся, крутил глазами по стенам.

– Что ещё? – зная эти игры, спросил, укладываясь под перину.

– Вот ещё писулька одна, поганая… Против тебя.

– Что такое? Давай сюда! От кого?

Шиш вытащил помятый лист, объяснив, что это ему прикормленный толмач Сбышка в Кракове за золотой талер продал – готовое и переведённое на разные наречия, в том числе и на наше, тайное ядовитое письмо Стефана Батория ко всем народам. Письмо будет разослано, как только в январе на сейме его, Стефана, выберут королём, в чём он, очам видно, не сомневается, напротив, весьма крепко уверен, раз такие письмена умудряется готовить:

– Вишь, внизу токмо «января» стоит, без числа! И год смазан!

Взволнованно поправил ночную вязаную скуфью на высоком черепе: польский престол был как желанная, но недоступная дева.

– Вот балда краковская! Его ещё не выбрали, а он уже на рожон лезет с письмами – что же потом будет? И что нового они могут накарябать? Сутяжное враньё, извитие глупостных словес! Ну, раз приволок, читай. И урды подай!

Шиш подал кубок с отваром, а сам начал, запинаясь и шмыгая носом, читать:

Призыв

Божьей милостью короля Польского, великого князя Литовского, Мазовецкого, Жемайтского, Киевского, Волынского, Подляшского, Инфлянтского, а также князя Семиградского Стефана Батория ко всем христианским и иным народам

Всемогущий Бог за наши грехи попустил быть возле наших границ Московской Тартарии, обманом сотворённой нечестивыми московскими князьями, кои в братоубийственных войнах, смутах, изменах и сговорах с Ордой захватили – и продолжают захватывать – всё, до чего в состоянии дотянуться их загребущие лапы, приносящие горе всем ближним народам, ибо все земли, захваченные алчной Московией, влачат жалкое рабское существование, брошены Богом и людьми, отданы на произвол кровожадному тирану Ивану – новому Навуходоносору.

У этого разноликого московского сброда даже имени своего нет – меря, мокша, русь, весь, чудь, угры, мордва, мари, моксель и другое. Подобно фараоновой казни, Московия проникает всё глубже в наши христианские земли, разнося повсюду заразу своей греческой ереси, грубых нравов и зверских законов. Подобно саранче, они размножаются среди нас, чтобы потом подло и предательски открывать ворота наших городов стаям своих прожорливых соплеменников. Сами же московиты ни к чему, кроме лени, пьянства, обжорства и похоти, не склонны и не способны, по примеру своего вожака – кровопийцы-царя, голодным волком на народы бросающегося. Московиты хищны, как гиены, поворотливы, как лисы, неприхотливы как зайцы, и, подобно стаду баранов, подчинены своему зверовидному тирану, ибо только с виду они дурачки и простачки, на самом же деле опасны, злы, жестоки и готовы в любой миг идти грабить и убивать.

Но Бог их уже наказует! Стараниями нынешнего московского царя-людоеда многие их пограничные крепости пали, волости стоят сожжены и разграблены опришней, сёла покинуты смердами, на дорогах царят разбой, в городах – воровство, среди воевод – грызня и склоки, среди бояр – мздоимство и продажничество, среди князей – пря и ругня, на троне – пустота, отчего вся Московская Тартария висит на ниточке, кою следует обрубить как можно скорее.

Посему ныне, в удачный миг, дабы спастись от этой еретической нечисти, всем просвещённым сеймам, радам, сенатам, ассамблеям, парламентам, дворам надлежит забыть свои распри и, соединясь, совместно одолеть сию вселенскую напасть, схожую с пришедшим за грехи наши Апокалипсисом.

Следует отрезать Московию от мира, разжигать её изнутри и душить снаружи, ибо Московия питается крохами с наших столов, не имея ничего своего – всё перенято, перекуплено или украдено в наших королевствах. Строго запретить посылку туда оружия, пороховых припасов, снастей, механизмов, лекарствий и другого нужного товара. Ни под каким видом не пускать туда мастеров, докторов, учёных и других сведущих людей. Ни в коем случае из Московии ничего и никого у себя не принимать.

И главное – не трогать московского царя-тирана, а всячески способствовать его животному нраву! Чем дольше сей зверь сидит на троне – тем больше московитов исчезает с лица земли, тем слабее станет Тартария, тем легче будет единым мощным ударом стереть эту варварскую гиль в прах, послать её в пасть ада, где уже обитают разные злые народы, самоё себя сожравшие в неуёмной алчности своей.

Для такого удара надо собрать новый Крестовый поход против Московии и не пожалеть на это средств и солдат – победа будет стоить наших праведных усилий! Если не сделаем сие ныне – то сгинем скопом: зверь воспрянет, разрастётся и поглотит нас, как он поглотил и превратил в кал всё сущее вокруг себя!

Я, король Польский и великий князь Литовский Стефан Баторий, кладу треть казны Речи Посполитой на этот поход и призываю всех разумных и предусмотрительных государей последовать моему примеру, ибо вижу своё призвание в том, чтобы до конца дней бороться с ненавистной народам Московской Тартарией, в чём да и поможет нам великий и всемогущий Господь Бог, аминь!

Писано в Кракове, января… числа 708… года

По мере чтения взбудоражился, сел в постелях:

– Ах ты, гадюка! Совсем разума лишён! Что брешет – сам не знает: то он до конца дней своих со мной тягаться вздумал, то единым махом победить решил, то крестовым походом собрался, словно я сарацин какой! Так уж что-нибудь одно выбирай, вахлак, – всё вместе не вяжется!

Ответные слова стали донимать, просились скорее вычесаться из мозгов, поэтому перелез из постелей в кресло, допил урду, посохом скинул со стола грязные миски и велел Шишу брать черниленку с пером:

– Писать будешь!

Шиш попытался было отговориться: зачем писать, письма же ещё нет, да и будет ли, неизвестно. Погрозил ему:

– Не лепечи! Готов? Рисуй гусьи лапки, кавычь дорогу моим прямым словам! «Призыв великого князя, государя всея Руси Иоанна Васильевича к безродной милости гороховому королю, великому князю похвальбы и дуды, обалдуну краковякскому, а также графу завиральному и пану пердильному Штефанке Баторию. Ваше великое ничтожество! А не заткнуть ли тебе свою собацкую пасть, пока на языке зело жарко не стало? Ты, выползень трансильванский, ещё и не король, и не царь, и никто, даже вашим смеховодным сеймом ещё не избран, а уже в глупых листках мой великий народ хаешь: шавки-то всегда на высокопородных псов брешут, а близко подойти боятся. Вот и ты бойся! На себя оборотись, дурачина, подобно Хаму на отца своего дерзающий! Я и ты – это гора и мышь, слон и червь, орёл и воробьёнок!

Ежели ты, то ли царь, то ли псарь, голь перекатная, воеводишко поганый, меня и мой народ лаять сдуру вздумал, то и я молчать не буду и поражу тебя моим словом, как Господь поразил моавитян в пустыне. А моё слово, учти, – остро, горько, крепко, занозисто! Вопьётся – не вытащить!»

Поскреблись. Стрелец выдвинул в проём двери немого писчика Кафтыря.

Взметнул чётки:

– А! Пустить! Кстати явился! Садись, будешь писать в очередь, а то Шиш умаялся, не успевает с непривычки, ему языком молоть сподручнее, чем умное делать…

Кафтырь, поклонившись, скинул полушубок и поставил на пол плоский сундучок. Не торопясь ушёл к столу, забрал у Шиша бумагу и перо, расправил чёрную бороду и в готовности уставился на царя.

Тот порылся в бороде, почесал затылок, извлекая нужное:

– «Тебе ли о чести говорить, кургузый сквалыга Штефанко, когда твоя Польша, девка вертепская, блудница вертопрахская, своё славянство за тридцать сребреников продала! Под немца легла, язык свой кириллический на нечестивую латиницу сменяла, иудино шипение в речь свою напустила – видно, чтоб сподручнее было папе римскому в ухо неустанно ябедить и наперсничать – шу-шу-шу да ша-ша-ша… Вот вы каковы, бывшие христиане, а ныне хуже сарацинов веру Христову топчущие и в арианскую ересь впавшие! Недаром говорят: ляхи – дьяволу свахи, позорные ряхи, достойные плюхи и плахи».

Видя, что Кафтырь прячет усмешку в бороду, воодушевился:

– Что, молчун, хорошо словесные вирши плету? Ещё лучше могу! Строчи дальше. «А все эти несчастья потому с вами случились, что после смерти короля Сигизмунда Августа Ягеллона ваше тупорылое панове не меня, вашего истинного повелителя, в короли избрало, а недотёпу Генриха Валуа из Париза приволокло и на трон водрузило – как же, паризиана Валуа им подавай! Он, конечно, француз и посему пуст, как головешка, но даже он, дурная голова, взял да и убёг от вас – столь вы отвратны оказались. Прямо ночью, в бабском платье! Так-то от вас истинные короли шарахаются, а такие выскочки, как ты, на этот змеиный трон обманом, подкупом, тихой сапой вползать умудряются! Ты подумай сам – кто ты есть? Отец твой – семиградский дворничий, мать – торговая убиралка…»

– Государь, матерь его – дочь подскарбия[119], зело богатого, да и отец – князь Иштван, знатный воевода… – перебил Шиш, но прикусил язык, услышав возбуждённое:

– Лучше тебя знаю, сиволап! Писать, как говорю! «И мать твоя – торговка, и дядья твои – менялы, и шурья – заимодавцы, а ты, нефирь Штефанка, из столь срамного полужидовского гнезда вылезший, королём взлететь вздумал?! Хорошо ещё кайзером вавилонским или базилевсом египетским не назвался – с выскочек, как ты, и такое станет! Да таких королей, как ты, у меня на любом балчуге три дюжины на копейку дают! За полушку, цельну тушку! Ты с кем равняться вздумал, папский задолизец, лизоблюд, веру продавший, без совести жилец, без памяти мертвец? Ты так ничтожен, что даже чернила мои высыхают от смеха. И где это видано, чтобы жалкие воеводишкины дети на великого царя пасть разевали? Если тебе твои ксёндзы чуток мозгов в черепе оставили, то взвесь: лучше ли тебе со мной дружбу водить – или враждовать? От вражды со мной только обгорелые камни остаются, в погибель завёрнутые и кровью омытые!» Что, устал? – видя, как Кафтырь вздёргивает руку, приостановился и взмахнул чётками в сторону Шиша: – Ты! Продолжай!

Пока Шиш перенимал у Кафтыря бумагу и перо, усиленно чесал чётками череп: мысли в голове колготились, лезли друг на друга, как черви в плошке, их следовало выпустить наружу, чтобы они не разорвали голову. Помолчал, дождался нового прилива кусачих слов, оседлал их волну:

– «Смотри у меня, братоубивец! Я и любить, и наказывать умею отлично! Не доводи до палки, лучше подумай на досуге, что тебе милее: тихо-мирно править Польшей, моей главной провинцией, – или со мной, великим государем, тягаться? Чего тебе надобно: золота или свинца?.. Будешь дружить – одарю, будешь ерепениться – пулю схлопочешь. Не забывай: от любви до ненависти один шаг, один удар кинжалом в сердце. Не доводи до греха, не то подвергну твой край огненной опале, никому не поздоровится! А тебя в клетке на Спасской башне подвешу, народу на потеху, курва твоя мачка…» Стой! «Курва твоя мачка» – вычеркни! Ты прав: его матушка – сносных кровей… Негоже так… – остановил сам себя, отхлебнул увесистый глоток свежей урды, насмешливо бросил Шишу: – Что, уморил тебя, великого писаку? Да, это тебе не ножом в шинке махать или бояр топить! Тут головой трудиться надо. Ты бы как его обругал?

Шиш задумался:

– Ну… Выпороток толстозадный… Пехтюк псовый…

– Нет, слабо… не годится… Пехтюков на Спасской не вешают – им выгребные скудельницы уготованы… Чести много… Вычеркни про курву – и всё. Гусины лапки на мою прямую и крепкую речь открой… Дальше. «…Ты, Штефанка, – дурачок! Святыми книгами сколько ни прикрывайся – тебе до мудрости, как лисе до винограда – не твоего умишка это дело! Что ты, фуфырь, в Апокалипсисе смыслишь? И слова этого святого не бери в рот, не то подавишься! Приезжай в гости – узнаешь, что такое конец света! А сам не придёшь – я к тебе в гости пожалую, на страшный суд, и побью всё кругом, а тебя повешу над твоим обедным столом, и будешь там висеть днями! И будет из тебя струиться трупяной яд, а семья твоя за тем столом трижды в день кушать будет вынуждена, пока из твоего сгнившего брюха на стол требуха не вывалится, дорога ложка к обеду…»

Увидев, что Шиш морщит нос, остановился:

– Что, слишком? Ну вычеркни про требуху и семью! Девлет-Гирей Москву сжёг за то, что я ему в письме грозил всех его чад на вертелах испечь…

Заметил, что Шиш – в полной запарке: лоб маслян от пота, руки дрожат, глаза блуждают по столу. Разрешил:

– Отдохни! – И махнул Кафтырю: – Продолжай! Ты, немтырь, кремень! – Дождавшись, когда писарь заберёт у Шиша бумагу и перо, воодушевлённо крикнул: – Где стоим?.. Вот! Дальше! «Воистину, тому, кто рыбой торгует, вонючий капустняк жрёт и только о пенёнзах думает, трудно понять тех, кто заветам Божьим следовать желает. Думаешь, пустоглавый лях, нужны нам ваши шпильки, серветки, утиралки, заводилки, побрякушки и всякие игрушки, чему вы нас лишить грозитесь? Деды и отцы наши, слава Богу, без них жили – и мы проживём. У нас всего своего вдоволь, но нам, кроме спасения души, ничего не надобно вовсе. Зачем весь мир обрести, а душу свою нетленную потерять? У нас всё внутри бережно сложено и слажено, а у вас всё ваше наружу, на продажу вывалено, как у пьянца, что ялду вытащил, а посцать забыл. Так и ты язык свой поганый наружу вытряхнул, а обратно вставить не озаботился. Ничего, я помогу тебе его назад задвинуть, по самый стомах, так и быть, попадись только мне на поле брани, пся крев змеиный!» Чем этот баран ещё грозит?

– От мира, мол, отрежу, – напомнил Шиш, украдкой допивая царскую урду.

Рассмеялся:

– «И как ты, Штефка-глупышок, хочешь мою державу, Третий Рим, от мира отрезать, когда она сама и есть – главный мир? И сама решает, кого ей к себе под доброе, тёплое материнское крыло брать, а кого и в помойное ведро бросать, как это с тобой, видать, сделать до́лжно, чтобы ты понял, наконец, на кого тебе дерзать, а кому поклоняться и пятки лизать по чину и роду. Дождёшься, сучкоед шипучий: накажу тебя за твои грязные словеса, напущу на тебя хана Кучума из страны Шибир, благо он давно у меня просится вас пограбить, да я по доброте сердечной его орды через Московию не пропускаю, защищая вас, наших братьев, хоть и блудных. А ведь могу и пропустить! От Яика до Полоцка – всё в моих руках! Вот возьму и пропущу! А кто таков хан Кучум – сам знаешь, не мне тебе объяснять…»

От этих слов развеселился, сорвал с головы скуфью, хлопнул ею по столу:

– А что – ей-богу, пропущу! Ляхи проснутся – а у них под окнами дикие якуты в моржовых шкурах гарцуют! Уж они вам покажут сеймы да краковяки танцовые на цырлях-манирлях! Сперва всех мужиков перебьют, потом баб перенасилят, дома ограбят и сожгут, детей в полон уведут…

Шиш поддакнул:

– Истинно! А когда Кучум, гружённый ляхским граблом, назад в Шибир потянется – мы его и того… Выжмем досуха! – И покрутил кулаками, словно курицу удушая. – Наша земля! Что хотим – то и делаем, кто нам указ?

– Это как получится… Всё в руках Господа Живодавца! – рассеянно ответил, дивясь здравой мысли из Шишовой головы (два дела будет сделано: и Польша руками Кучума обобрана и разорена, и Кучум на обратном пути, усталый и отягощённый добычей, нами ограблен и добит, после чего можно и Польшу, и Шибир под свою власть брать!). – Пиши далее, потом передых будет. «Смотри, Штефанче, тебе решать: быть тебе в неге и холе – или ютиться в худой доле! Не забудь: за двумя зайцами погонишься – ни одного кабана не поймаешь, а ко льву в пасть легко угодить можно! И будет там тебе жарко, ох жарко, ты меня знаешь, я люблю погорячее! Кто меч поднимает – от меча и гибнет, ибо карать и миловать только Господь Зиждитель право имеет! А тебя, видно, уже покарал, дурной морок на тебя наслав, раз ты на меня дерзать вздумал!»

Замолк, поигрывая чётками, пока Кафтырь дописывал и исправлял.

– Готов? А ну, перечти!

Кафтырь сконфуженно развёл руками.

Засмеялся:

– Ах, бессловесен же, я и забыл! Жаль, нет святого среди нас – отомкнуть тебе уста! Да и надо ли? Ну, дальше тогда пойдём… Скоро уже… Готов? «Иди ко мне, пока я не передумал! Мой народ – добр и смирен, приветлив и ласков, нежен и простодушен, с другом он – друг, сердцем ему предан. Но трогать себя не даёт. Чуть тронул – держись: обрушится как Божья кара, поразит во все глубины, испепелит, камня на камне не оставив, ибо ведёт его в бой за правду не кто иной, как грозный воевода Михаил-архангел. А он шуток не понимает, даром что ангелу Деннице родной брат. Но Денница отпал от Бога и превратился в сатану, вами зело почитаемого, а Михаил-архангел остался при Боге, воссиял возле Него!»

Кафтырь, отложив перо, истово перекрестился. Шиш сделал то же самое.

Подумав, почесал чётками череп под скуфейкой:

– «Вот и я советую тебе: пока ты не отпал от меня, как Денница от Бога, пока не совершил необратных дел, пока ярой опалы я на тебя не наложил по делам твоим, а только сержусь, как отец на нерадивого сына (ты, хоть и болтун, но по сю пору ничего предосудного не успел ещё сотворить), то соберись с мыслью и пойми одно: Польше куда лучше быть в союзе со мной, чем во вражде. Смотри, пользуйся, пока я мило-тихо, добром да сахарным марципаном предлагаю моё государское крыло и моё царское перо. А нет – не взыщи, когда, рыдая, по горелым городам трупы считать будешь. И не говори потом, что я тебя не предупреждал. Имеющий уши – да слышит! А для тех, кто не слышит (или слушать не хочет), в моей державе опытные врачеватели имеются, числом немало: придут к тебе на дом, гвоздищи в уши вобьют, чтоб лучше слышал, в рот свинца вольют, чтоб знал, как со старшими разговаривать! Так-то мы непокорных врачуем – что ж поделать, если всякие балдохи, скареды и киселяи слышать не хотят царёвых слов? А ежели ты скажешь, что ты здоров и тебе врачеватели не нужны, – то мои лекари ведь не по твоему зову, а по велению моей длани приходят. Не хочешь – а вылечат в прах! Стань кротким, как Авель, ибо должно быть тебе известно: один в поле не воин, а путник».

Крикнув Прошку, велел вести к помойному креслу, но и оттуда продолжал выкрикивать, вперемешку с пердежом, звоном и бранью (опять в кумгане нет воды!).

Будучи возвращён в постели, приказал слуге тереть себе мятой затылок, трепетавший от острых и злых мыслей. Махнул рукой Кафтырю:

– Давай последнее, самое главное! Этому дубу всё надо по полочкам разложить – по-иному не доходит до королобого! «Если не уймёшься, Штефанка, – сомну тебя до лепестковой тонины, сковырну твои костёлы, пожгу города! А если ты, ума набравшись, в союз со мной вступишь, под моё крыло впорхнёшь – то станем мы такой мощью, что ниоткуда враг нас сразить не сможет, даже вякнуть побоится, видя нашу могутность. Не забывай: без друзей да без связи – что без мази: скрипит не гладко и ехать гадко. И помни: погонишься за большим – и малого лишишься. А вместе мы – сила! Будем сидеть себе в уюте и складывать песнь к Небесному престолу, как древние пророки делывали: “Все народы окружили меня, но именем Господним я низложил их! Окружили меня, как пчелы соты, и перегорели, как огонь в терновнике! Именем Господним я низложил их! Господь – сила моя, Господь – моё спасение!”»

Последние слова пропел громко и чисто, мерно поднимая голос, но постепенно съехал обратно к ровной речи.

– «А засим мира и добра нашим народам желаю! Тебе протягиваю руку братской помощи, дабы вытянуть из болота стыда и вернуть под крепкую длань московского престола, ибо и блудный сын был прощён, и заблудшая овца помилована. Нам только того и надо, чтобы мир и спокойствие среди подданных нам народов царили. Божьим изволеньем мы, и никто иной, поставлены нести тяготы державного средоточия, и не ропщем, не стонем, а влачим вручённое нам Господом ярмо молча и почтительно, как и надлежит идущим за Христом и живущим во Христе смирным чадам мира сего, аминь! Писано с болью сердечной и скорбью душевной в Александровой слободе, в лето 7083, в октябре, на 41-й год нашего государствования, а царствования нашего: Московского – 28, Казанского – 24, Астраханского – 21…»

Выпустив из себя всю свору бранных крепких слов, освободившись от гнева, удовлетворённо откинулся на подушки, велев Кафтырю переписать всё набело.

Кафтырь стал неспешно собирать листы. Раскладывал, просматривал, даже и с некоторой усмешкой, что не укрылось:

– Что? Плохо писано? – Кафтырь сделал рукой какое-то давящее движение. – Что, слишком грубо? Зло? Перебели в единое, потом поправлю, ненадобное вычеркну, смягчу… Поди сюда! Суй руку! Бери не глядя! – Приоткрыл кису с монетами.

Кафтырь просунул свою мосластую, поросшую чёрным волосом руку в устье кисы, вынул деньгу – малый гольд-талер – замер, не зная, брать ли так много или положить назад.

Засмеялся:

– Бери! Тут всякой деньги намешано. Мог золотой взять, мог и алтын, как повезёт.

Видя, что Шиш завистливо косится на его руки, он пробурчал:

– Что, и тебе? – побренчал в кисе и кинул Шишу полушку, на что тот сдавленно напомнил, что писцу Сбышке за это тайное письмо целый золотой было заплачено.

Отмахнулся:

– Не бреши, мухоблуд! Золотой, как же! У тебя губа не дура, а язык – не лопата! Небось, слямзил где-нибудь! В прошлый раз тоже врал, что датскому секретарю целый золотой дал за секретную бумагу, – а на самом деле?

Шиш, сконфуженно поджав хвост, удалился за Кафтырём, поняв, что тут ничего не обломится. Хорошо ещё, что на самом деле не отдал за письмо золотой, как того просил Сбышка, а напоил ляха вмёртвую и обобрал, бесплатно не только письмо, но и два кольца вместе с дорогой меховой шапкой в придачу прихватив. Шапку там же, в Польше, на торжке за полцены спустил, кольца присвоил, а бумагу царю отдал – на что она ещё сгодится?..

Укладываясь поудобнее и отпихивая ногой кроля, умиротворённо думал о том, что письмо надо отложить на время под Библию – а потом перечесть, поправить, подрезать, почистить, как учил Мисаил Сукин: «Ничего не посылать сразу после написания, пусть время вымоет оттуда всё мутное и ненужное, оставит ясное и важное, ибо во гневе говоренное иной раз куда больше вреда, чем пользы принести может». После замкнуть письмо штемпелем и спустить на санный двор. Почтари увезут в Москву, в Посольский приказ, оттуда дьяки отправят с оказией в Краков Штефанке Баторию, по пути кое-кому в польские руки якобы тайно сунув, чтобы письмо к ляхам в народ ушло и ляхи бы узнали, какие послания пишет великий московский владыка их королю, за кого его держит и как трактует, топчет и третирует (тоже учёба Мисаила Сукина: «Нужные бумаги и письма время от времени как бы случайно в боярские и воеводские руки обранивать, а те уж сами – по глупости, подлости, выгоде – дадут дальше другим тайно читать, народ-то наш после татар больше секретным шепоткам по углам, чем громким крикам бирючей по торжкам доверяет…»).

Засыпал в сонных мыслях о том, какая моро́ка быть государским мужем и слова правды себе не позволять, а только то, что выгоды несёт: «Господи, ведь за это будет горькая расплата: беси клещами мой лживый язык терзать будут!»

В печатне

Прошка и Ониська, едва дождавшись ухода Шиша – без него было куда мирнее! – собрались в печатню.

По дороге Прошка сварливо ругал за глаза сего настырного шалопута за то, что тот вечно в подарки великому государю всякую дрянь волочит, вот как этого кроля зловонючего. А государь и рад, прямо как дитя малое, готов за щеку спрятать, о чём и сам не раз говорил: люблю, дескать, подарки, ибо, в сиротстве вырастая, был зело ущерблён, ущемлён и держан за убожайшую чадь, словно не царь, а выломок из семьи.

– А Шиш больно уж паратый! То одно из-за межи приволочит, что к беспокойству приводит, то другое глупое. Вот как с той огромадной курой, будь она неладна… Что за кура? А такая, что ты и не видывал, и видеть не след, не то глаза на лоб полезут!

Оказывается, как-то привёз неугомонный Шиш из Фрягии в бочке со льдом великую куру в пуд весом. И утверждал, что это вовсе не кура, а новая птица пуляра из Америки, вкусна и полезна, все короли сей время её жадно кушать и хвалить изволят. «А что страшна с виду, жираста и на клюве розовое муде болтается – так это ничего, – кричал Шиш. – Свинья тоже не особо лепа да пригожа, а уплетаем же за обе щеки!»

– И чего, вкусна, того, птица?

Прошка, раскладывая на столе чернильную утварь, злорадно усмехнулся:

– Так вкусна, что не дай тебе бог пробовать! Какое там! Сгорела! И нас всех чуть за собой в смерть не забрала!

Оказалось: когда эту злосчастную пуляру принесли в кухарню, то повара стали щупать и рядить, где и как её готовить: в печи, в казане, на углях, на вертеле? Варить, жарить, томить в травах? Решили жарить – огонь всё берёт! Отморозили, яблук со сливами напихали в полое брюхо и в печь кое-как на лопатах сунули. Запалили малый огонь. Ждут. А пуляра треклятая стоит и стоит, и ни в какую, хоть бы хны! Сырым-сыра́ – не проколоть! А государь послов на обед пригласил, хвастанул, что угостит чем-то особым, хотя стольник с кравчим отговаривали его от этой затеи: не лучше ли наши отеческие закомурные блюда сготовить? Их умеем кухарить, а из этой куры-горы неизвестно что получится!

– Это, того… закомурные… как?

Прошка объяснил:

– Ну, разное… Есть такие отеческие еды, их нынче редко готовят, возни много. Но умеют, не забыли… Печёное рысье мясо… Лосиные губы в бруснике… Или вот раньше много было – разварные в молоке медвежьи лапы… Или кукушки, на меду жарены… Журавль под шафранным взваром… Селёдочные щёки опять-таки… Соус из вяленых оленьих языков. Икра в миндальном молоке… Бычьи яйца с солёными яблоками… На сладкие заедки – варенье из огурцов, государем зело любимое. Блины-скородумки. Пряники на чёрной патоке, баклава на фундуке… Мало ли?

Ониська развесил уши на такие блюда – у них в селе, кроме щей, каш, ягод, грибов и по праздникам – куска свинины, ничего не бывало:

– Чего – лосиные губы… того? Медвежья лапа послам? Фряг, чаю, не того…

Прошка усмехнулся:

– Ещё как едят – за ушами трещит! Да ты что думаешь – кто такие эти фраги? Такие же, как мы, свиньи, только красиво одеты и лепо причёсаны, зело языкаты и рты во время трапезы утирают не капустным листом иль бородою, как наши, а платом для утирки!.. Вот упёрся государь – нет, хочу пуляру, чтобы гости видели, что и мы не лыком шиты! Нутки, держали и держали эту иноземную чудь в печи, а когда, видя, что мясо сыро, огня прибавили – пуляра как-то враз и сгорела! Зачадила, обуглилась, смотреть страшно! А государь её требует, стольника прислал!

– О Господи! И чего, понесли?

Лучше бы не носили! Кое-как, на бок сложив и петрушкой с луком присыпав, чтоб горелое скрыть, поволокли это убожество. Крику было! Шуму! Скоблёные рыла ухмыляются, колкости по-заморски меж собой бормочут, а царь от этого совсем взбешён вскочил с ножом, кухарей резать, но опомнился, велел высечь поваров, а, когда послы убрались, стольнику в задний оход самолично обгорелое берцо от той пуляры запихнуть не побрезговал.

– Ты, Ониська, смотри: сам с плохим к царю никогда не суйся, он зело сообщателей о худом не терпит, одному злому гонцу даже ногу посохом пригвоздил к земле! Лето было, сапог тонкий, посох острый, насквозь и прошёл!

И ты, смотри, царя не раздражай, не то схлопочешь… На всё «слушаюсь и повинуюсь» вопи, а там видно будет… Он покричит – и забудет. А вспомнит – отбояришься своей дуростью. Главное, ему в глаза не смотреть, не злить, плохое не сообщать и не перечить, а то – карачун, кирдык, башка с плеч! Ну, пора за письмо, а то с этими горелыми курами заболтались!

Роспись Людей Государевых

Лабутин Безсон, Лаврентьев

Ивашко, Лаврентьев Боголюб,

Лаврентьев Сурка, Лазарев

Баженко, Лазарев Кирилко,

Ланин Васка, Ларин Ивашко,

Ларин Ромашко, Ларионов

Ивашко, Лбовской Внук,

Леверьев Глеб, Леверьев

Григорей Никифоров сын,

Леверьев Мансур, Леверьев

Митка Григорьев сын, Леверьев

Олёша, Леверьев Офоня,

Левонтьев Васюк Иванов,

Левонтьев Третьяк, Левушин

Постник Борисов, Левшин

Васка Семёнов сын, Левшин

Микита Яковлев сын, Легасов

Петруша Борисов, Легасов

Пьянко Борисов, Леонтьев

Аврам, Леонтьев Васка,

Леонтьев Китайко, Леонтьев

Тишка, Лестеров Истомка,

Лехчанов Володка Фёдоров сын,

Лехчанов Куземка Власьев сын,

Лехчанов Лука Васильев сын,

Лехчанов Микула Фёдоров сын,

Лехчанов Олёша Булатов сын,

Лехчанов Постник Васильев

сын, Лихачёв Фетко, Лихачов

Дружина Нечаев сын, Лихорев

Рудак Ильин сын, Лобанов

Васка, Логвинов Михайка,

Логвинов Фомка, Лоза Иван,

Ломнетин Иванко, Лошаков

Колычёв Матвей Третьяков сын,

Лукин Володя, Лукьянов Демка,

Лукьянов Иванко, Лукьянов

Пашко, Лукьянов Петруша,

Лукьянов Семён, Лукьянов

Якуш, Лутовинин Тугаринко

Иванов, Лыков Василей

Фёдоров сын, Лыков Иванец

Семёнов сын, Лычов Зинов,

Лычов Иван, Ляля Фетко…

Синодик Опальных Царя

Из Китая города: Василия,

Воскресенского попа,

священноиерея Григория, от

Петра и Вериги попа Козьму,

ведун бабу волхву Марию,

Василия Неелова, Варлама

Савина москвитина, Юрия

Новокрещенова, Ивана

Вешнякова подклюшника,

Семёна Чебукова, Семёна

Оплечюева, Фторова Фёдорова

Аникиева, Иона Боборыкина,

Андрея Котова, Третяка,

Андрея Колычёвых, Василия

Карпова подъячего, Василия

Кошуркина, Иона Оушакова

старосту, Горяина Пьямова

ямскаго дьячка, Третяка Бакина,

Андреяна Шепетева, сына его

Иона.

В Богороцком:

земского охотника Семёна

Ширяева да псарей 16 человек.

А земских в селе Братошине

псарей 20 человек; в селе

в Озерецком Левонтиевых

людей Куркина два человека.

Новгородский поход:

На заказе от Москвы 6 человек.

В Клине Иона-каменщика.

Декабрь 7077 —

январь 7078 года:

Псковичей с жёнами и с детьми

на Медне 190 человек.

В Торжку сожжены Невзор

Лягин серебреник, Оулян

серебреник, Григорий, Иона

Тёщин, сытник, псковичи

с жёнами и с детьми,

30 человек…

Глава 8. Алтын Иуды

…Лунный свет настырно лезет в глаза. Ночь. Он сидит на скамье, голый, без всего, продрог. Босые ступни стынут на колких камешках дорожки. Этого не хватало!.. Нагой, в чужом саду!.. Ни ножа, ни кастета!.. Даже камней порядочных нет – одна мелочь песочная, мухи не убить…

Вдали зубцы то ли башни, то ли стены. Над ними, высоко, какие-то крылатые тени витают… Птицы?.. Летяги?.. Духи?.. Где он?.. Что это?.. Сад?.. Роща?.. Лес?.. Рай?.. Где одёжа, люди?.. И луна светит нестерпимо нагло и ярко, прямо как солнце!.. Буравит глаза своим рьяным светом, словно выжечь их хочет!..

Но что-то мешает во рту – волос на язык попал?

Так и есть. Волос. Но что это? Тянешь-тянешь – а он не кончается, не рвётся! Прочен, хоть и тонок! Господи, что за наказание?

Икая, с вытекшей на подбородок слюной, попытался рвануть волос посильнее, но только вымотал ещё с десяток колец в общую кучу. Целый клубок на земле змеится! Во́лос в куче тёмен, как паутина. И не разорвать! Нож нужен, кусачи, серп, коса, что-то острое – а где взять? Что делать?.. Сидеть ждать?.. Бог знает кого дождёшься… Нет, идти, выходить, спасаться! Раз дорожка ухожена, то и люди недалеко – кем-то же она выложена? Но кем? Если людьми – ещё полбеды!..

Поднялся, забрал с земли моток, кое-как обмотал вокруг чресел, поискал хотя бы палку, от собак отбиться. Но всё подметено, кустарник затейливо выстрижен зелёными хохлами. Значит, кто-то всё это мёл и стриг. Но вот кто?..

Вдруг слышит неблизкий, но явный женский смех, вскрики:

– Oh, wonderful, glorious! – Шорохи, восклицания: – My gardener is a real magician! Great! Beautiful![120]

Оторопел. Фраз не понял, но два последних слова – «грейт» и «бьютифул» – часто слышал в Москве от бритских послов. Выходит – он в Англии?..

Господи, когда, как?.. Сонным отваром опоили? Во сне вывезли?.. Что со мной?.. Где я?.. Это что, замок или тюрьма?.. Но какие бабы в тюрьме?.. Нет, сад!.. Застанут меня – а я гол, как пёс шелудивый… А ну, недруги меня в королевский сад забросили? И там, за кустами, Елизавета со своим двором прогуливается?.. Засмеёт насмерть, по миру повезёт в клетке с головастыми карлами – глядите на дикого московского владыку, чресла власами опутаны!.. Бежать!..

Тут женские возгласы стали ближе:

– Oh, beautiful!

«Господи! Опять проклятый “бьютифул!”» – принялся судорожно дёргать волос и сумел-таки разорвать его.

Но смешки – совсем рядом, за кустарником:

– I have not had such a flower yet![121]

Подхватил моток, готовясь бежать, как вдруг увидел сквозь ветви кустарника, что это Евдокия Сабурова! Да, то она!.. В монашеском одеянии! Это её точёный носик, высокий лоб, нежный подбородочек… А рядом – что-то тёмное шевелится, словно медведь в накидке… Да как она тут, в Англии, одна, сама, оказалась?.. Как перебралась?.. И уже по-аглицки бойко шпарит!.. Где научилась?.. Бьютифул!.. У!.. Бежать!..

И, дико оглядываясь, удерживая руками моток вокруг чресел, враскоряку, словно голая кривоногая обезьяна, ринулся прочь, но поскользнулся в луже и рухнул ничком…

…Проснувшись, некоторое время лежал, прислушиваясь к себе, ощупывая локти, колени. Особых болей не было, только елдан чесался и свербил, хотя шанкра стала как будто помене.

«Язвой меня Господь наказал – что это, как не Божья кара? Кара, да ещё какая! Кара коварна, невидима, смертна… Не до Сабуровой, когда на елдане такое непотребство! О архангел грозный Михаиле, воитель сильный, справедливый, правый, вымоли для меня пощаду! Ты же видишь – я стал кроток и тих, ласков и добр, раскаян в грехах! Попроси у Господа для меня исцеления – мне ещё так много надо сделать! Я в сей же миг ушёл бы в скит грехи домаливать, но на кого несчастное царство оставить? Оно защиты просит! Людишек моих пощади и спаси – у них, кроме Тебя, в мире заступников нет! Мой народ добр и глуп как дитя! И, как дитя, греха не чурается, но токмо по недомыслию, а не по корневому уродному злу! Да, он бывает груб и плох, но внутрях он тих и кроток! И благостью своей готов всех щедро одаривать!» – сполз он с постелей на колени, продолжая жаркий шёпот.

Иконы молчали. Зато из тиргартена донёсся тигриный рык. Счёл это хорошим знаком, хотя и было известно, что тигр Раджа к старости стал забывчив, путал день и ночь, рычал невпопад, пугая бабью половину.

После молитвы принялся копаться в одежде. Для той задумки, что у него возникла, надо одеться понезаметнее: по-простому, по-людски, по-слободски. Да, народ глуп как дитя, его в узде держать надо, а выпустишь – не поймаешь…

Где длиннополый тулуп, ещё от батюшки Василия перешёл, в нём батюшка на соколиную охоту ездил? Найден. К нему – любимые пимы. Заячий треух выбран из короба со старыми вещами, раздаваемыми по праздникам в острогах (туда шла вся драная одёжа и отставное постельное бельё, худая обувка и ломаная утварь без острых углов). Захватил домашнюю клюку попроще. Стянул кое-как с пальцев перстни. Пихнул за пазуху пятипалую нагайку, подарок Малюты, – на «пальцах» нагайки вместо свинцовых грузил вшиты острые многограны-изумруды.

По чёрной лестнице очутился во дворе, где, нахлобучив до глаз шапку и подняв ворот тулупа, через тайный лаз незаметно покинул крепость.

Идти по молодому снегу было легко и нескользко, но всё равно щупал посохом дорогу от ямок – недолго в пережабине ногу подвернуть.

Крался вдоль крепостной стены, поджимаясь к ней.

Было рано и морозно. Только-только темнота начинает разговляться светлым туманом. Тихие слободские избы с серыми уютными, сонными, недвижными дымами из труб. И звёзды не ушли с небосвода, только побелели, утеряли блеск.

И, усмехаясь, думал, что если верить тем, кто говорит, что земля крутится вокруг себя и солнца, то как тогда небо – стоит на месте, как шатёр, или тоже вертится? И каково Богу в такой вечной круговерти пребывать? Зачем? К чему?..

Так добрался до угла. Дальше – поворот, а там – главный вход в крепость. Надвинув шапку поглубже и сильно ковыляя, жалкий нищий хромец, он подобрался к воротам. По обе стороны на лавках сидя спали стрельцы. Огонь на гауптвахте приспущен.

Только хотел незамеченным проскользнуть в полуотворённые створы, как один стрелец выбросил перед ним алебарду:

– Стой! Куда? Кто таков? Стоять, не то снесу!

Второй тоже встрепенулся и нелепо замотал головой со сна.

Узнал их – Степан Бадлатый и Пафнут Щетинин.

Топчась на месте, не забывая прихрамывать и отворачивая лицо, высоким жалким шипучим голосом проскулил:

– Не узнали, родненькие? Я – кучер Ионка, из слободы, денно и нощно зерно во крепость вожу для хлебницы…

Стрельцы огрызнулись со сна:

– Чего тебе? Кто таков? Какое там сюда, в такую рань? Где зерно, сани?

– Зело дщерь мою повидать надоть… Матери евонной, жене моей, плохо, помирает… Мне б только пару слов балакнуть… – продолжал прикидываться, спешно выковыривая из головы самые простецкие слова.

– Подорожная есть? Нет? Не велено без подорожных, пшёл прочь! – Степан слегка ткнул настырного старика остриём алебарды, а второй, Пафнут, зевая во всю глотку, добавил:

– Иди отсель, страхолюд, не то худо будет.

Опустив лицо, стал копаться в тулупе, жалобно приговаривая:

– Да ребятушки, да миленькие, неужто ж у вас матерей нет? Пустите два слова молвить – дщерь моя Еленка в портомоях при крепости состоит… Матерь ейная, жена моя, помирает, слово последнее дщери вручить хочет… Что, у вас души нет, сердца окаменели?

– Не велено пускать. Бумаги есть пропускные?

На это, бормоча в бороду: «Да что ж я, обычаев не знаю?» – вытащил алтын и повертел в дрожащих пальцах:

– Вот… Не побрезговайте, не обижайте старика!

Степан покосился на монету, взял, подкинул щелчком:

– Чего хорошей деньгой брезговать? Да и старика уважить надо. Иди, пёс, только тихо и быстро, чтоб ни одна мышь тебя не учуяла… – и оттянул алебарду, давая проход.

– Аха-ха, я быстренько, яко мышка-норушка…

Однако Пафнут вдруг опустил свою алебарду:

– Алтын? Ему? А я что, рыж? А мне?

Подавляя вскипающую ярость, фальцетом выкрикнул:

– А вы подели́тесь!

Но Пафнут смежил глаза, качнув головой:

– Алтын делить нельзя. Или мне тоже давай – или проваливай!

Тут уж не выдержал, сорвал с головы треух, швырнул его в лицо Пафнуту и, цепко перехватив клюку обеими руками, огрел ею наглого стрельца, завопив на него зверем, до красной ряби в глазах:

– И тебе, пёс, дам! И тебе, матерь твоя блуда! Вот вам, аспиды, ехидны, выползни адовы! – Удары сыпались и на Пафнута, и на Степана. – Предатели! Сколько вас ни вешай, всё толку нет! Псы кровососные!

Узнав царя, стражи кинулись на колени и, закрыв головы, закричали:

– Прости, великий государь, бес попутал! Старика уважить хотели! Прости, сатана обуял! Помилуй!

Но уже не мог остановиться – дубасил клюкой, потом выхватил нагайку и стал ею хлестать по спинам – стрельцы так и лежали ничком в снегу.

Видя, что от этого толку мало и плетью тулупов не перешибить, схватил со снега алебарду и занёс было, примериваясь, куда бы лучше воткнуть. Но из гауптвахта выскочили стрельцы и, не узнав царя, вырвали у него алебарду, свалили в грязь, стали пинать… Тут Степан и Пафнут наперебой завопили:

– Стойте! Не сметь! Это государь! Иоанн Васильевич! Поднимай! – а сами отползли на брюхах, как собаки от волка, не зная, что делать: помогать поднимать или бежать от царского гнева. Хотя куда? Всюду достанет!

Где-то залаяли собаки. Кричала стража. Выли в слякотной грязи избитые нагайкой мздоимцы. Стрелецкий голова Захарий Хрипунов без шапки стоял возле гауптвахта, схватившись за бороду и с ужасом понимая, что́ может за этим воспоследовать.

Стрельцы с опаской усадили царя на скамью. Он силился встать, но ноги скользили, не слушались, падал назад на скамью, ругался, стегая нагайкой направо и налево, куда доставал, – только уворачивайся:

– Перебью всех! Гады непотребные! Хуже ляхов и шведов свою родину изнутри изъели! А если это не я, а татарин или черкес шёл меня убивать? Или лазутный лях? Или сам Кудеяр? Тоже так бы пропустили – за деньгу, за копейку? Вот Бог наградил вороватым народом! Как же вас не казнить, когда вы человечьей речи не понимаете? Вон псы и то умнее вас! – указал нагайкой на собак, что стояли за воротами и гавкали на шум, не решаясь подойти. – Собака там не гадит, где обитает, а то место блюдёт, холит и лелеет! Пёс поест, сколько надо, – и дальше работать пойдёт, а вам, треклятым, всё мало! Главное, дал алтын – нет, давай два! А дашь два – и три захочется: нам двоим и начальнику! Что мне, немцев да богемцев на ворота ставить? Пусть наёмники охраняют? Стыд и позор такой державе! Мне не нужны худые вратари! Продам вас скопом в рабство турке – другим неповадно будет гадить! Всех, всех продам! Зараз, скопом, весь полк!

Стрельцы взвыли – угроза была исполнима, как и всё, говоримое великим государём: для его слов и дел преград нет.

Довольный, видя их испуганные лица, стал грозить нагайкой:

– Мне выгода будет вас продать: и от измены избавлюсь, и деньжат поднакоплю, чтобы наёмников вместо вас нанять! А вас пошлю Гирею в подарок: у него как раз сынок женится, вот и кстати будет! Бери, эфенди, брат Гирей, вот тебе от меня стрелецкая сотня, делай с ней, что хочешь! А он уж сделает… Чего примолкли, иуды-продажники, прихлебаи сатанаиловы? – поднял голос, хотя и знал, что взбучки хватит ненадолго, потом всё пойдёт по-старому.

Отдуваясь и утирая рукой голый череп, заметил среди стрельцов Шиша:

– Федька! Шапку подай!

Шиш, грубо распихав других, кинулся в снег, заграбастал шапку, словно её кто отнимал, обтряс и обдул, подал с колен:

– Вот, государь! – на что вдруг получил злобную выволочку:

– И ты не лучше – такой же живоглот! Тебе лишь бы красть и грабить! Смотри, тартыга[122], доиграешься до ви́ски! Пальцем не шевельну, чтоб спасти! А вы, царепродавцы? – обратился к Степану и Пафнуту, сидевшим в грязи. – Ежели здесь, у меня под носом, такое непотребство творите, то чего от уездов и далёких городов ожидать? Воистину Содом и Гоморра суть моя держава! Ни меч, ни сахар её не берут! Бьюсь как рыба об лёд, да всё без толку! Степана и Пафнута – на скотный двор, по три дюжины батогов каждому, а потом – в подвалы, пока волосы до плеч не дотянут!

Назидательно потряс нагайкой в сторону стрелецкого головы:

– А от тебя, Захарка, такой подлости не ожидал! Что будете делать, когда меня тати зарежут? Ничего, поплатитесь! Шиш! Бери Захарку! Сперва дать горячих шомполов, сколько не жаль, но не до смерти, а потом – в граничные войска, пусть по болотам своей прытью позор смывает! А дальше – как Богоматери угодно!

– Спаси Бог, отец родной! Учи нас, неразумных! Кто, кроме тебя? Благодарствую за милость, великий государь! – бухнулся на колени пузатый голова, рад тому, что не тут же казнён, что бывало сплошь и рядом, когда государь ловил измену, внезапно, самолично и тайно проверяя посты, суды, лавки, Приказы… Но ныне государь милостив, дай Бог ему здоровья! Может, после шомполов и передумает отсылать, тоже бывало…

В это время, проскочив мостки, подъехали добротные сани, встали возле ворот. Из-под медвежьей полости с удивлением выглядывал человек средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой, в заморской шляпе.

Продолжая кряхтеть на лавке, вгляделся в приезжего:

– Это кого ещё нелёгкая принесла? А, Родя! Биркин! Жду не дождусь! С кем мне в чатурку играть без тебя? Куда запропастился? С чем приехал? Вовремя! А то тут меня обижают, обсиживают, обирают, сам видишь!

Биркин вылез из тройки:

– С любовью приехал, великий государь! Долгих лет тебе, здравия и сил! И дела привёз, и сплётки, и подарки… Кто смеет обижать? – Потом велел одному из стрельцов забрать из саней и отнести во дворец подголовок, обитый полосами лужёного железа (удобный вместительный ларец в виде черепахи, вместо подушки в пути сойдёт), а сам покопался под сиденьем и протянул что-то длинное, завёрнутое в рогожу. – Государь! Это тебе! Я, по делам проехавши, в Москву на миг заскочил – и к тебе!

Шиш, смотревший сурово и даже презрительно, заметил неопределённо:

– Ежели жену больше государя любишь – то, знамо, к ней сперва заскочишь…

Биркин холодным кивком головы подтвердил:

– А как же! Только моя жена уже полгода в женском монастыре на попечении по болезни… Нет, я лошадей сменил, подарок захватил – и сразу сюда. Прими трубу, игруню занимательную!

Забыв об избитых стрельцах, так и сидящих в грязном снегу, схватил поданное. Извлёк из рогожи футляр, из него – трубу наподобие подзоровой: обтянута кожей, где вытеснены рыцарь с копьём, маг в колпаке на лугу. Красиво! Лепо!

Приложил к глазу – и на душе стало легко от разноцветья. Узоры катались и строились в цветные картины, если трубу крутить так и сяк.

– Ну, Родя, угодил! Угодил! Где взял?

Биркин исподволь со скрытой усмешкой прошёлся взглядом по Шишу:

– Купил в Москве – не украл же? Сие есть фройлихе тубе, по-нашему – труба-веселуха. В Амстердаме делают для потех. Я, когда был в Голландии, не успел купить, а ныне в Москве у торговца Ван Хаарлема, что при посольстве пасётся, взял.

Шиш вдруг довольно зло прервал его, ни к кому не обращаясь:

– А отчего это одних в сраную Польшу посылают кислый капустняк жрать, а других – в Голландию, где все в игрушки играются?

Отмахнулся от Шиша, рассматривая подарок и бормоча под нос, что и у него в детстве такие игралки были: один полый брусочек, с одного конца стекло выпукло огранено, через него всё далеко видно, с другого – стекло вогнуто, через него всё близко, словно на ладони рассмотреть можно… И ещё стеклянной шар, где дева с младенцем восседает на осляти. Если шар всполошить, то снег начинает носиться в шаре, как в угаре. Немец-пастор в Воробьёве подарил, а Ванька Воротынский, идол, ножищей раздавил, когда царские палаты без зазрения совести грабил со товарищи… А он, Иван, мал был, сделать ничего не мог, спрятавшись в шкап и там смертного часа от их подлых рук дожидаясь…

Наглядевшись в трубу и сунув её в рукав тулупа, обвёл глазами людей. Все молчали. Заметив, что Шиш смотрит волком на Биркина, решил развести их:

– Шишак, веди этих молодцов на батоги. А ты, Родя, иди отдыхай с дороги, позову, когда надо! Объездил все города, как я велел?

– Да, государь, десять городов. В судах побывал, бумаги проверил, жалобы и челобитьё привёз…

Биркин, вытащив из тройки ещё две сакмы, отослал кучера на санный двор, а сам пошёл пешком, но до этого углядел что-то в снегу, поднял:

– Деньга, государь?

Тот усмехнулся:

– А, алтын… Счастливчик, всегда деньгу найдёшь… Себе оставь, дарю!

– Ладанку сделаю и на шее носить буду, – ответил Биркин, поцеловав монету.

Шиш громко прыснул и с размаху швырнул в кучу снятый с Пафнута кинжал:

– Алтын Иуды! Получил – и рад!

– А ну, цыц! Не базлать без дела! – прикрикнул на них, с трудом разогнул затёкшую спину, поднялся с лавки, попробовал идти, но ступать стало больно: колени дрожали, а кости словно вылезали из кожи.

Велено было четырём стрельцам нести царя во дворец. Стрельцы вытащили с гауптвахта допотопные, но удобные носили, бережно уложили на них государя, потащили в крепость, радуясь, что царский гнев прошёл стороной и почти все уцелели.

Когда несли в келью, заметил на лестнице в проёме окна фигуру, но против света не разобрал, кто это, всполошился:

– Что? Кто? Кто там торчит?

Прошка, стоя наверху и озабоченно гадая, отчего на этот раз хозяина несут на носилях, отозвался:

– Это лях, Принс Данила. Как его вчера привезли, так и сидит тут всю ночь. Я ему говорил, чтоб спать шёл, он – ни в какую: «Вдруг-де я царю нужен буду»! А ты куда смылся так рано, не поевши? Бомелий же говорил – натощак не шастать!

Огрызнулся:

– Не твоё псиное дело… Постели готовь! А, Принс… Приму, пусть ждёт за дверью… Да обыщите его как след – нет ли кинжала за пазухой? А то принцы всякие бывают, навидались вдоволь…

В келье дал Ониське снять с себя тулуп и пимы, переоблачился в сухую толстую рясу, шитые серебром мягкие чёботы, велел подкинуть дров в печь, пыхтевшую возле двери в мыленку, и ключом открыл рундук, где сохранялся лубяной короб с его крестами. Начал рыться в них, чтобы перед иноземцем в надлежащем виде явиться.

Самый любимый, тельный, крест был сорван во время грабежа на дороге. Этот, что ли, надеть? Золотой, гладок, распятие наведено чернью, снизу лазурь. Или этот, во главе синий яхонт, обнизь жемчужна?.. Вот крест сапфирный, обложен золотом, во главе – образ Спасов. Есть и зелёный, а в нём – громадный изумруд, ещё бабушкой Софьюшкой из Константинограда привезён. Его и водрузим на шею.

Ноги в сухих чёботах оттаяли, тело в тёплой рясе согрелось. Проглядывая сочинения Принса, поел горячий калач, окуная в мёд. Приказал заварить китайскую траву ча. Скинул крошки в ладонь, ссыпал в мисочку перед кролем:

– Поешь, дружок, тайный ангел мой! – Сонный Кругляш приоткрыл глаза, стал слизывать крошки.

Надев на шею поверх креста золотые часы, проковылял к двери, распахнул её:

– Милости просим, любезный фон-барон! Как уж рады видеть вас! Как были счастливы ваши клеветные вирши читать! Чудо, а не писаньице! – И раскланялся нелепо, одной рукой приподымая высокую шапку, а другой делая широкий разворот.

Молодой человек вбежал в келью. С пушком на розовых щеках, статный, в камзоле и ботфортах. Опустился на одно колено.

– Чего так? Второе колено от лжи болит? Ты и на второе уж становись! – с издёвкой сказал и властно задрал за подбородок лицо Принса: – Молод. Говорят, наш язык разумеешь? Откуда? Что? Мать из россов? Вот оно что! Ну, потолкуем… Где и от кого рождён? – Сел на лавку, принялся перебирать чётки, приглядываться к парню.

И всё бы хорошо, одно плохо – по лицу много родинок раскидано! Даже две здоровущие бородавки есть, а знал с детства от волхвов, что через родинки, бородавки, прыщи и прочую нечисть беси душу из человека вытягивать могут, как клещи – собачью кровь.

Стоя и прямо глядя перед собой (знакомые перед поездкой к царю советовали – «льву в глаза не смотреть»), Принс ответил:

– Рождён в Лемберге, проездом…

– Как это – проездом? С телеги свалился, что ли?

Принс рассказал прерывающимся голосом, что мать его из рода Замыцких, из Рязани, в детстве была угнана в плен к османам, там прожила десять лет, пока её за красоту не выкупил голландский купец Ван Принс и не вывез в Утрехт, но по дороге, в Лемберге, у неё начались схватки и она разродилась.

Слушал не прерывая, только заметил, что негоже славянский город Львов немецким именем пачкать. Спросил, как звали мать, не сродня ли матушка Принса боярам Замыцким, что всей семьёй угнаны из Рязани в Тавриду.

– Нет, она из купечества была… И не в Тавриду угнана, а дальше, в Исламбул.

«Молодец, не соврал! Мог бы сказать – да, я боярин, князь, дай мне то да сё!» – понравилось.

– Как дальше шло?

Дальше мать жила с купцом в Голландии, пока не влюбилась в итальянского шкипера и не сбежала с ним в Тоскану, где научилась особому шитью и стала известной швеёй, пока её не подкосила холера. А он, Даниил, всё время с ней был, поэтому и разные языки знает.

– Какие же?

– Фламандский, рейнский, тосканский, польский… Московскую речь…

Лучше бы последнее слово не было говорено!

Вспыхнул, схватил листы, замахнулся ими:

– Да, гадёныш, московскую речь ты знаешь! И вот тут, в своих клеветных письменах, неизвестно кому писанных, врёшь, что царь московитов на бешеного коня похож и безумен до того, что на всех встречных бросается с пеной у рта! Как сие понимать? Зачем такую кабалу стряпать? – Потряс листами. – Это как разуметь? Вот я набросился на тебя? Укусил?

Принс, поняв, зачем вызван, закусил губу, побледнел, понурился:

– Я… Меня… Мне… Мну… Это я у других списал, тебя не видя…

– Не видел – а говоришь? Разве это честно? Хорошо? Праведно? Лепо?

– Нет, – прошептал Принс. – Это плохо.

Пристукнул посохом:

– Ложь – смертный грех! И даже посмертный – ибо и после кончины лгуна ложь по земле разлита остаётся, людям в наследство! И дальше ты в своих злохитрых словесах, меня не видев и в моих состольниках никогда не сиживая, бахарь ты фряжский, опять гнусно лжёшь!

И зачитал отрывок, где стояло, что у московского царя – грубые манеры, он опирается локтями на стол и ест пищу, взяв её руками, иногда полусъеденное кладёт обратно в чашку.

– Враньё беспросветное! И ложки у меня есть! И мысы! И ставцы! Объедки собакам и шутам бросаем! Вот вилок нет – это правда. А у тебя? Ну, вилка, габель, сатанинская рогатина есть? Нет? И не имей никогда! Сие есть дьяволова выдумка, ею можно не токмо глаза, но и горло проткнуть… Этим ваш Лютор с сатаной в адской пещере занят: возьмёт дубовую шабалу[123], расщепит её, сделает двурогое вильце, сатана оближет – и готовы муки для православной глотки!

Принс покачал головой:

– Я латинской веры.

Это разъярило ещё больше:

– Хрен редьки не слаще! Все вы одним миром мазаны! Не хотите признать, что наша греческая вера – самая правильная и чистая, ну и не надо, Бог сам потом разберётся, кто прав был, по делам его. По мне, что латиняне, что люторане – всё одно еретики, хуже сарацинов! Знаю, что задумали союз против Руси, за счёт Руси и на обломках Руси, – а этого я не позволю! Слышал меня, сопля?!

Принс обескураженно бормотнул, что ничего не замышляет, чтит законы, но получил чётками по лбу:

– А зачем, гадина языкатая, писать, что я облизанное в общую чашку обратно кладу? Да, иногда даю саморучно моим людям лучшие куски – но зачем я это делаю? А? Зачем? – А когда Принс через силу предположил, что, может быть, сотрапезники стесняются сами за едой тянуться, хохотнул: – Аха-ха, это Малюта, Федька Басман или Афошка Вяземский такие стеснильцы? Да они, если голодны, как волки на жратву накидываются, никаких молитв не творя, за уши не оторвёшь! Самому Иисусу Христу куска не дадут, если Он, наг и бос, на землю снизойдёт и у них хлеба попросит!

И начал разъяснять сему юноше, что с рамзесовых времён идёт так: царь должен самолично раздавать куски и этим отмечать заслуги своих ратников: сам не ест, пока всех не насытит, с руки своих орлов кормя. А в каждом куске – намёк и указание: тут мяса много – значит, молодец, заслужил хорошей службой; тут помене – ну, стало быть, бо́льшего не достоин; этому – варёную морковь за нерадение, тому – горькой редьки за леность; а кому-то вообще – лук да жгучий перец.

– И ничего – жуют, аж за ушами трещит! Чавкают и головами кивают – вкусно, мол, спаси Бог! И тот, кто лук хреном закусывает, – тоже кивает, хотя слёзы градом сыплются! И каждый знает: получил то, что заслужил, и слов не надо тратить. Ха, попробовали бы не взять! Или не проглотить даденного! – Постепенно успокоился, пригладил бороду, подозвал по-кошачьи кроля: – Кис-киса! Кис-киса! Иди ко мне, ангелок-голубок!

Кругляш, навострив уши и расправив крылышки, соизволил вылезти из красного угла и вперевалку добраться к людям. Принс во все глаза смотрел на кроля.

– Что, удивлён? Это ангел мой ручной, у меня живёт, советы даёт, что с такими лгунами, как ты, делать… Потрогай, если не боишься!

Принс не боялся, потрогал:

– Странно сие! Крылья?

Убеждённо вскинул руку:

– А что странного, что у царя в советчиках – ангел? Кому и быть, как не ангелу? И про это не забудь в своих писульках обозначить: мол, у московского деспота в потатчиках – ангел! Да, вот ещё, вспомнил! – вскрикнул с недоброй ухмылкой. – Ты меня не только безумным конём и грубой сипой обзываешь, но ещё и плотоядцем выводишь, что боярским девкам смотрины устраивает, со всех волостей их собрав, словно скот безъязыкий, себе на усладу и плотские утехи отбирая… А как их отобрать, если не осмотреть? А? Скажи, как? – Схватил Принса за отворот камзола. – Я же с ними хороводы водить не могу? Или на лавочках сидеть, песни петь прикажешь? Или через свах и сводней знакомиться? Вот и отбираю, да не сотни для утех, а одну – в жёны! Я не древний Геракл, чтоб всех осилить. К слову, не слышал – говорят, в Европии какая-то срамная чума от шпанцев буйствуе, правда ли? Не ведаешь?

Принс сказал, что да, правда, – шпанцы, будь они неладны, в Америке лам вместо баб сношали и от них звериную болезнь понесли. И сама болячка подло зла: пока язва не вылезет, человек не знает, что болен, а язва долго не показывается, скрытно сидит, а иногда и вообще наружу не выходит – и тогда человек может годами болеть, а потом сразу покрыться язвами и струпьями и сгнить заживо. И все, с кем он любовь имел, тоже будут больны или мертвы. В Неметчине эта напасть названа «куммер», или «скорбь», а про больных говорят: «У него куммер в носу, на ногах, он весь в скорбях».

Услышав это и обливаясь подлым податливым потливым плотным страхом, вскочил на ноги, охнул:

– Что ты, что ты! Окстись! – Стал креститься, хотя мысли оставались на земле: «Это сколько же времени я болен? И сколько от меня больны? И жёны все? И Анюша? О, знать бы, какая баба меня заразила! Хотя куда там – баба… Это Всевидящий через бабу карает за непотребство и похоть, как Он покарал Адама через Евву, изверг их, виновную и невинного, в пучину мирской печали и греховной круговерти!»

Как ни странно, это успокоило: раз кара от Господа, то и нечего печалиться, ибо всё в мире – в Его длани: решил отнять – отнимет, решит дать – даст, а ты при чём? Надо взять, что Он даёт, и дальше брести…

Спросил, намотав чётки на запястье:

– А как эти шпанцы вообще в Америку попали?

Принс пояснил:

– В Индию плыли, а туда попали.

Это вызвало смех:

– Вот те на́! Индия же на востоке? Чего же они на запад потащились?

Но Принс легко и просто ответил:

– Новый путь искали. Думали обогнуть. Земля же круглая.

– Да? Круглая? – С сомнением раскрыл крылья у кроля (тот умостился у него на коленях и лапами тёр мордочку). – И ты так думаешь? Значит, ежели земля круглая и ежели идти по моему царству всё дальше на восток, то в эту Америку через землю Шибир тоже попасть можно? Вот таким путём?

И, взяв посох, ткнул им в карту из буйволиной кожи, покрутил остриём там, где была Московия, повёл посохом направо и дальше по стене (сам думая, что если верить им и за страной Шибир Америка, то выходит, что и Америка наша, ибо всё, что за Яиком, – наше, и вся Шибир тоже скоро будет наша! Так и Америку возьмём, с Божьей помощью!).

– Конечно, так! За Шибирем – Америка.

Ещё раз переспросил, уверен ли Принс, что земля кругла? – на что получил ответ, что да, уверен, это Коперник доказал.

Поморщился:

– Не знаю… Про то, что бока у земли круглы, ещё грецкий мудрец Аристарх из Самосы вещал – так его изгнали за колдунство. Обасников-то[124] много развелось… Шаманы, волхвы, гадачи… Всяк своё талдычит… Как же это она крутится? На ниточке к небу пристёгнута или как?

Принс повертел рукой перед собой:

– Нет, она крутится вокруг себя и вокруг Солнца.

Хитро усмехнулся:

– Да? А Господь где тогда пребывает? Он что, на каруселях али на смешном бревне – туда-сюда, туда-сюда? А?

Принс серьёзно ответил:

– А разве Господь – владыка только нашей Земли? Он – Господь всего: и звёзд, и планет, и Солнца, и всего что есть! Он там где-то, в безбрежности, обитает!

От этого ответа притих, словно ударенный, представив себе безбрежность и чуть не впав от этого в омрак.

Но ничего, отлегло, вернулся к прежнему разговору:

– Этот Коперник ляхом был? – и, услышав, что да, Коперник рождён в Кракове от отца-поляка, с презрением кивнул:

– Ну, а я что говорю – поляк! Не доверяю я ляхам, этим гадам шипучим! Вот если мне немец скажет, что земля кругла и вертится, я ещё подумаю и, может быть, и поверю, ибо немцы – мастера во всём! Вот, часовьё на шею вешать придумали! – потряс он цепью с часами. – А полячишки! Собака хайлает – ураган носит! – Услышав, что мать у Коперника силезка, Барбара Вайценроде, а силезцы – те же немцы, только с другого боку, потряс чётками: – Вот именно, с другого! Нет, ляхская лживая кровь всё равно своё возьмёт и на обманные подлости потянет, ещё моя мамушка Аграфена говорила, что поляки только лгать, на чужое зариться и с жидами якшаться горазды!

Походил по келье, допил урду из ковша, взял Принсевы записки:

– Ты когда рождён? В семь тысяч пятьдесят пятом? Я в этот год на царство венчан был. Вишь, сколько ты живёшь на свете – столько я царствую. И мерзко мне читать, что пишешь ты дальше: якобы московиты – рабы по натуре, под кнутом – боязливы и подхалимчивы, а без кнута – грубы и скотоподобны. Ведь каков царь – таков и народ, не так ли? Каков хан – такова и орда? А я таков ли?

Больно хлестнул его чётками по голове:

– Вот тебе за ложь! Вот тебе! Не знаешь – не пиши! А далее? Совсем уж непотребство накорябано: «Довольствуясь одним только своим туземным языком, московиты не знают всех других языков; а так как у них очень достаточно природных способностей к изучению всяких наук, то, если бы к этому прибавить образование, они были бы не ниже других народов…» «Были бы не ниже» – это как сие понимать? Значит, ныне мы ниже других народов? Да? Были бы, были бы? – Воздев руки, высоким голосом, дважды, зло и занозливо выпел эти «бы».

Принс понял, что настал самый опасный миг, что царю врать – бессмысленно, он проницает всё насквозь, потому, внутренне перекрестившись, рискнул:

– Разве не так? Разве московиты ездят по миру? Разве знают другие языки?

Как ни странно, этот лобовой удар заставил осечься, опустить занесённые чётки, растерянно ответить:

– А чего, скажи на милость, им по италиям и паризам таскаться? Свою темноту показывать? Меня позорить? Ересей набираться? Пусть сперва научатся кой-чему, окрепнут, а потом уж едут куда хотят, никто их за хвост не держит… И так уже столько сбежало, что полк собрать можно… Полк иуд-алтынников… Но вот ты пишешь, что у московитов очень много способностей к наукам и, при образовании, они были бы не ниже, а то и выше других народов. Сие правильно! И я так думаю! И будут выше! Только школы открывать надо! Вон у вас сколько универзитасов открыто! Сколько уже есть? – спросил с завистью.

Принс, переминаясь, согласно перечислил:

– Много, государь. Падуя, Болонья, Флоренция, Оксфорд, Сорбонна, Хайдельберг, Краков…

Горько это было слышать.

– Ишь ты! А у меня – ни одного! Да что там! У нас простых школ раз-два – и обчёлся, грамоте при монастырях учат кому как бог на душу положит… А почему? Да потому, что покоя нет, войны без конца, со всех сторон враг зарится, куски от страны откусить норовит, до учёбы ли тут? Дай сил с татарвой управиться и шведов от границ откинуть! Вся казна на пушкарей, оружие и воинов уходит, а на универзитасы деньги нужны! О Господи! Ты сам где учён? Что там? Как?

Принс стал обстоятельно выставлять один за другим пальцы:

– В Падуе учил философию. В Болонье – риторику. В Кракове теологию слушал. В альма-матер хорошо – молодые люди на длинных скамьях сидят, профессорам внимают, все премудрости записывают, а по вечерам по трактирам пиво пьют с молодками!

Повернул значительно к нему голову:

– Тоже дело! А ты, Данила, иди-ка на службу ко мне! Да! Мне каждый учёный котелок к месту! Кстати, поможешь школу для толмачей открыть.

Принс, ждавший виселицы за свои вирши, не мог справиться с жидким пустым туманом в голове, не очень понимал, о чём речь:

– Я? Школу? Толмачи? Но меня… Я… Мне… Я в Московию с послом Кобенцелем приехал…

Удивился:

– С Кобенцелем? С этим хитрюжным облупленным венским псом? Ты кто? – Услышав, что Принс – секретарь при посольстве императора Максимилиана в Москве, в бумагах и языках помогает послу, но во дворцы не ходит, потому не знает, каков на самом деле Московский царь, теперь будет знать, он вдруг гордо приосанился: – И… каков же я?

Принс горячо зашептал:

– Хороший, добрый, мудрый, справедливый, с ангелом в руках…

Это понравилось:

– Вот так и напиши: сидит-де московский царь и доброго ангела на руках пестует. Да, Кругляшок? – на что кроль ответил урчаньем, хотя глаз не открыл, не желая выходить из сладкой дрёмы. – Вот и мы так: спим всю жизнь, а потом нас смерть косой режет – и всё… А то, что мои олухи жалуются, что их никуда не пускаю, – так это вздор! Пусть едут куда хотят! Но после от меня хорошего не жди! Раз ты беглец, раз отпал на чужу – то подлец выходишь! – Тут осёкся на полуслове, пожевал губами, покряхтел и, чтобы переменить материю, спросил: – А вот скажи на милость, зачем ты так подробно мои богатства и доходы описываешь? Где? Забыл? Могу напомнить!

И проник подозревающим взглядом в самое нутро Принса.

Тот съёжился – ножом вошел в него этот всевидящий взор.

– Да я… государь… Как можно? Мне надо писать всё, что вижу и слышу… Мне так сказали… Приказано… Кобенцель… Император Максимилиан… Всё писать…

Торжествующе кивнул:

– Вот и проболтался ты, желторотик! Значит, это пёс Кобенцель приказывает тебе шпионить, высматривать, мои доходы высчитывать? Ох, дождётся эта драная росомаха, что я у него уши отрежу и собачьи пришью! Ты ему не верь! Он уже который год сюда таскается, подарков от меня перенабрал – горы, а всё клевещет. – Переложил листы. – Дальше правильно пишешь, что владения Московского царя велики, что на востоке, в стране Шибир, живут дикие племена, хотя не такие уж они и дикие. Вон на полке, взгляни! Разве дикарь такую красоту сотворит?

Развернувшись всем телом, Принс увидел на полке ваяние из белой кости: медведь на дыбах, охотник готовится всадить ему нож в сердце, в другой руке – копьё. И услышал в спину:

– Вот и я, как этот медведь, на дыбы встал, а вы меня ножом лжи режете! Перед народами позорите, сивым неучем, грубой сипой выводите! Думаешь, приятно сие живой душе? Я же человек! И души не лишён, и чувства имею, и самолюбием не обнесён!

От этих слов у Принса запершило в горле, он жарко зашептал:

– Что ты, что ты! Всюду тебя уважают, великий государь! Смелым, могучим, мудрым величают!

Искренне и горько ответил:

– Да уж, держи кису шире – мудрым! Меня Страшным, Ужасным, Жутким, Грозным именуют – что, я не знаю? Иван дер Шреклихе Рюрикид[125], Иван Террибле[126], на гравюрах с рогами на сатанинском троне, людей кушаючи, изображают… А на самом деле Грозным прозывали моего деда Ивана – у него был такой взгляд, что беременные бабы в омрак падали! А я – нет! Я – Иоанн Кроткий! Да, с врагами я крут, но с друзьями я – воск, тих и ласков, как и подобает мудрому пастырю, коий своих овец не режет, а стрижёт, холит и балует…

Принс со склонённой головой слушал, теребя полу камзола.

Он пересел на постели, бережно взял с пола на колени мирного сонного кроля.

– Но ты мне чем-то мил, хоть и бородавчат зело… Правда, у собак это породу показывает… Если слово дашь, что не будешь клевету писать, – прощу и не трону. – Принс жарко заверил, прижав руку в груди: «Даю. Слово даю. Великое, честное слово!». – Ну и хорошо, и ладно. Верю. У тебя зенки честные, хоть и голубые… Ты у нас без году неделя, сам ещё не успел ничего рассмотреть, потому лучше б вообще ничего не писал. Ты поживи, посмотри, подумай, а с Кобенцелевых слов не говори, не надо, не лепо это. Я тебя насчёт толмаческой службы не даром спросил. Ежели я тебе положу двадцать золотых в год, мой кошт, деревеньку в придачу – пойдёшь ко мне в службу?

Принс опешил:

– Я… Рад… Но… Я на службе… Кобенцель… У Кобенцеля надо спросить…

Тут уж взъярился не на шутку:

– Да надоел ты мне с этим старым дурачиной! Вот я его псарям кину – тогда и спрашивать будет не у кого! На кой тебе этот сивый вшивый кобель Кобенцель сдался, когда Московский царь службу почётную предлагает? Жильё дам на Москве. А ты нужных людей из Фрягии вытяни, чтоб моих дураков наукам всяким учили, а заодно и языкам… Мне и по музыкальному ремеслу мастера нужны… Есть у вас такие? Ты где вообще живёшь? Что? В Бреславле? Эк тебя занесло! Не лучше ли на Москве в палатах жировать, чем в псаном Бреславле баклуши бить? Тебе Максимилиан сколько в год платит? Семьдесят талеров? Ну вот, а я тебе в цехинах дам, в два раза больше выходит… – И, бережно придерживая Кругляша, потянулся к ларцу, порылся в нём, вытащил перстень. – Жалую! Видишь, вместо наказания – дары от меня! Об этом тоже напиши: Московский-де тиран, Иван Ужасный, вместо того чтобы за клеветную хулу поджарить и съесть, перстень мне пожаловал… То-то Максимилиан удивится! Носи!

Начал складывать листы, подводить черту:

– Есть у меня толмач Буга, он в разных турцких языках силён. Есть Досифей – тот по мёртвым языкам. А ты по фряжским будешь. Вот вы трое школу и наладите. Соберём туда детишек, смышлёнышей. Надо бирючей по уездам пустить, даже по самым малым деревушкам, чтобы птенцов с быстрым умом и ясной речью собирали. А вы их по классам рассадите, грамоте обучите, а потом и языкам. Человек по дюжине на класс хватит, многих людей обучать иноземным языкам тоже не след – не то сбегут, я один останусь!

Принс сказал, что тут надо различать: есть те, кто лучше с писаного на писаное переводит, а есть те, кто при устных беседах успешней толмачит.

Понравилось: понимает, чёрт чернильный, о чём дело идёт.

– Вот и разберитесь, кого куда тянет. Если кто усидчив и прилежен в писании, умом глубок, но тугоумен – тот пусть в письменном деле вострится, а кто побойчее и посмелее – в устный класс отправлен будь!

Подумав, Принс добавил, что школяров надо обязательно в Посольский приказ водить, чтобы они живые дела видели и слышали, а не только в словесных небесах парили.

– Умно мыслишь! – одобрительно заметил. – Давай сделаем так, Данила, как тебя по батюшке? Ноэл? Ты, Данила Ноэлович, напиши-ка мне разумную роспись о том, как лучше устроить сие толмаческое учение. И цифирью обозначь: первое, второе, третье, как немцы это умеют, для ясноты дела. А я буду знать: это первое, главное, это второе, необходимое, это третье, весьма нужное, а это четвёртое – и подождать может до свободных денег. И сколько средств спервоначалу на всё надобно – тоже обмозгуй и обметай, я тебе сам в ценах помогу, я их лучше твоего знаю… Потом всё равно новые деньги клянчить придёте, это уж как водится, как пить дать. Место для учёбы подыщу. Жалованьем довольны будете, обижен никто не останется. Я с честными людьми на хорошее дело щедр, а с плохими – и сам плох на всё… Иди теперь. Я с псом Кобенцелем поговорю, чтоб он тебя не шерстил. – Перекрестил Принса и дал поцеловать руку. – Если что надо будет – Шишмарёву или Роде Биркину скажи, они дадут.

Принс с поклоном вышел.

Собирая и просматривая бумаги, вдруг закричал вслед:

– А ну, иди-ка обратно! – И когда Принс испуганно прибежал, показал ему лист: – Вот тут, мои титулы перечисляя, ты две мои земли забыл указать, а это не дело! Ты пишешь: «Все подданные царя Иоанна должны держать в памяти самым тщательным образом, как ежедневные молитвы, все его титулы, а именно: Божиею милостию, государь царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, государь Псковский, великий князь Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Булгарский, Новгорода Нижнего, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Удорский, Кондийский, земли Шибир и от начала наследственный государь Ливонии и многих других стран». А где, скажи на милость, Белозерская и Обдорская земли? Они что, не мои? Они тоже мои, кровью выстраданные!

Принс растерянно оправдывался:

– Это я из другого письма переписал…

Швырнул раздражённо лист на пол:

– Много же ты всякого у других берёшь! Негоже так! Ежели пишешь – надо своё писать, а на других писак плюнуть! Ты у меня спроси – я тебе правильно отвечу, а не у всяких старых кобелей переписывай… Иди!

Возбуждённый разговором о толмачах, стал ходить по келье, украдкой думая, что ему, если решится на побег в Англию, нужен будет свой толмач – знает ли Принс аглицкий язык? И для Евдокии Сабуровой тоже толмач надобен – как ей в Англии изъясняться, если он заберёт её из монастыря с собой на остров?

Такой расклад брезжил в мозгу, не решаясь громко заявиться, но лаская душу самой своей возможностью. Да, ему бы хватило одной Сабуровой на простую человечью жизнь вдали от невзгод и докук! Но не даёт царям Всевышний простых радостей – изволь изворачиваться!

Прошка принёс горячие сдобы, икру, белорыбицу, сметану, простоквашу.

– Кругляшу налей сметанки!

– Кроли разве жрут молочное? – усомнился Прошка.

– Этот пожрёт. Налей!

Не успел Прошка налить в плошку сметану, как кроль стал её вычерпывать розовым язычком.

– Вишь ты, скотинка! – удивился Прошка. – Всеядная тварь! Поди, и мясцом не побрезгует оскоромиться, коли дать!

На это, разламывая парну́ю сдобу и окуная её в сметану, сказал, что животные твари поумнее иных двуногих скотов, ибо никогда больше, чем от природы надо, не жрут, оттого и толсты не бывают. Если дикая лань толста, то в два счёта в лапы волку попадёт. Если заяц тучен – лиса тут как тут, на сальце зарится… А жирны бывают только те твари, что возле человека жмутся, праздно жируют, хищнарей под его боком не боясь: собаки, кошки, свиньи, коровы, овцы – они, наподобие своих хозяев, от пережору лопаются…

Прошка, косясь на кроля, тщательно лижущего пустую миску, заметил:

– Кто жирен, а у кого и портки спадают!

– Чего? Это у кого спадают? Не у тебя ли, скапыжника? – Погрозил кулаком. – Пошёл. Баню готовь.

Уходя, Прошка сообщил, что от Бомелия слуга, курчавец-облизьян, новую мазь принёс.

– Сколько говорить – не облизьян, а обезьян! – исправил, но слуга не верил: как же не облизьян, если эти твари целый день свои красные зады до блеска лижут?

– И ты б лизал, если б доставать мог… От чего мазь?

– От болезней.

– Болезни разные, брехун! Положи на полку.

Жевал белорыбицу, кидая кусочки кролю (тот подъедал их с усердным урчаньем) и будоражась: Шиш какой-то подозрительный терьяк привёз, от Бомелия мазь «от всех болезней» – что, они его за недоумка считают? От всех болезней! Да как это может быть? Если б в мире такая мазь была, то за ней короли и цари друг за дружкой в очереди стояли, лишь бы заполучить! «Зачем царство, если от язвы умру? Или уморить хотят, заговор плетут? Ты эту мазь втирать будешь – а язвы-то как раз и появятся!» – невесело думал, смотря в трубу, подаренную Биркиным, где по-детски прыгали цветные стёкла, складываясь в круги, цепи, ромбы.

Да, и у него в детстве была сходная трубка… И моток ниток – в самом дремучем лесу дорогу найдёт… И волшебное перо… Бака Ака говорила, что это перо от Жар-птицы, коя живёт в Ирии[127], в золотой клетке, а ночами летает по райскому саду и освещает его собой, словно тысяча огней. И он вставал ночью проверять, светит ли перо. И оно светило, словно светлячок в безлунную ночь! Но сгинуло перо вместе с другими игрульками – затоптано сапогами Ивана Шуйского в дни мятежа. Ничего, отлились кошке мышкины слёзки! Увидел Иван-обрубок потом свои ноги, отдельно от тулбища на плахе лежащие…

Проснувшись к вечеру, хотел сразу послать за Родей Биркиным, сыграть с ним в тавлу, отчёт послушать. Но ещё вчера собирался допросить рынду, а это важнее, чем тавла, хотя в этой игре – как в жизни: дал слабину, одряб душой, утерял веру в себя – и пропало: выскользнет твоя участь из твоих рук, как рыба морская, не опознать и не поймать её потом в глубинах жизни!

Велел Прошке привести из подвала Тимоху Крюкова, на что Прошка поморщился:

– А чего его сюда тащить – он, почитай, без мытья уже месяц по острогам! Наверняка смердит как хряк в хлеву, тебе самому дюже противно будет. Тут не свиной саж, а царский покой! Да и вшей натрясёт. Его лучше там, в подвале… Там и нужное для спроса имеется…

Небольно ткнул Прошку посохом в бок:

– Молчи, балабол! Я в подвал идти не хочу – там лестницы больно круты. И ноги зело болят. Ещё шандарахнусь. А вшей и у тебя, поди, предостаточно. Нет, веди сюда!

Снял с себя часы и бережно упрятал под подушку – на всякий случай. Туда же заодно сунул и трубу-веселуху, чтоб невзначай не разбить, – кто его знает, как допрос повернётся?

Вот приведён в кандалах рында Тимоха Крюков, брошен на пол на колени.

Недовольно нахмурился, повёл носом – прав был Прошка: на вид грязён, воняет зело. Воздуху дайте!

Стрельцы распахнули створки окна и встали за Тимохой, но им было приказано ждать за дверью. Шиш, сунувшийся зайти, тоже был прогнан («Иди, Принсом займись, охрану у ворот проверь, в пекарне одна печь куксится, исправь!»). Не дело, чтобы тайный допрос разные ненужные уши слушали, хотя бы и Шишовы!

Внимательно оглядел съёженного, на коленях юношу – лицо в подтёках синевы и струпьях болячек, ногти отросли и черны, глаза тоскливо-безнадёжно смотрят в пол. Ткнул его посохом в плечо:

– Как же ты, Тимоха, на меня войной решил идти? На своего царя, которого защищать и лелеять должно? Обидеть хотел? Да не одного царя – всю державу! Это надо же удумать – шапку Мономахову спереть! Да знаешь ли ты, что сей венец золотой был прислан самим императором Константином! А вместе с ним – крест животворящего дерева, бармы и сердоликовая чаша, из коей пил ещё римский кесарь Август. А ты хотел сию корону украсть и скупщикам-жидам снести! Вот зол умысел, так зол! Даже лютый враг до такого вряд ли додумается своим вражьим умом, а вы вот… сподобились!

Тимоха мелко затряс разбитым лицом:

– Не было этого, государь! Христом Богом клянусь – не было! Наговор! Гнусная облыжная клевета! – и пригнулся к полу в земном поклоне, отчего цепи зазвенели, а Кругляш заворочался в своём углу, боязливо кося красным глазом в человека на коленях.

Пристукнул посохом:

– Ну да, все вы так говорите: наговор, клевета, оболганье! Эти слова сболтнуть легче лёгкого! А доказать можете? Вот и Афошка Вяземский на дыбе всё кричал: «Наговор, наговор!» – а потом вышло наружу, что это именно он секрет открыл, что я Новгород усмирять собираюсь. А там, в Новгороде, все успели перепрятать добро, а многие заторщики сбежать сумели. А почему он это сделал? Со злобы или с подлости? Нет, от алчности великой. Его жена родом из Новгорода, там богатую родню имела, вот он и скажи жене: упреди, мол, своих родичей, чтобы всё попрятали, – государь войной собирается на вас. «А мне за подсказку – треть добра!» – добавил. А что баба знает – то последняя свинья знает. Так одно лазейное слово всё дело попортить может. Ну и поплатился Афошка за язык!

Тимоха стал мелко дрожать – все видели, как Вяземского на правеже конскими нагайками хлестали, ноги и руки ослопом переломали, а самого в таком виде в Городецкий острог увезли, где бросили засыхать без еды и питья.

– Я тебе верой и правдой служил. Всё поклёп. Если разрешишь – расскажу всё как на духу, а там будь что будет…

– Ну, попробуй, если Бог тебе в твоей лжи уста не замкнёт! – разрешил и прилёг на постели, втащив туда же безропотного кроля.

Тимоха рассказал, как было дело: он с покойным рындой Дружиной, что давеча на кандалах удавился, случайно прознали от одного пьяного слуги, что у его барина, князя Свиньина, зело дорогущая, золотом шитая мурмолка есть, в кою великий алмаз вделан, – подарок его предкам чуть ли не от Жучи-хана. Вот и решили по глупости эту мурмолку выкрасть, а алмаз тебе, государь, подарить.

– Аха-ха… Мне подарить? Для меня старались? Благодарствую! – засмеялся. – Сказали бы мне прямо – я б забрал у Свиньина камень, и дело с концом. Знаю я этот алмаз – не так он и дорог, да ещё кровью наших предков омыт… Чур меня, чур меня! Без вас бы забрал, если б надоба была!

– Хотели подарок сделать.

Невесело качнул головой, снял скуфейку, обтёр ею лоб и оттолкнул кроля, начавшего по-кошачьи урчать и лапами через перину давить на больной елдан.

– Хороши подарки – один рында в цепях, другой – на том свете! А я ведь, Тимоха, твоего отца Иренея хорошо помню – он честно служил, был под Нарвой ранен, ради него ты и был в рынды взят. И деда твоего мой батюшка в Дворянскую книгу внёс. Ты же вон в каких разбойных делах замешан оказался! Дальше что было?

Было то, что рынды со слугой обговаривали это дело в шинке, а там много тихариков – государевых «ушей» из Разбойной избы: трётся меж пьяных, к разговорам прислушиваясь. Вот рынд прямо в шинке и взяли, отволокли к Арапышеву.

– А тот как узнал, что мы твои рынды, так очень обрадовался и нас тот же час в острог упёк…

Покачал головой:

– Обрадовался? А с чего ему радоваться? И как это видно было, что он рад?

Тимоха стал ворочать руками в кандалах:

– Ну, по горнице бегать начал, смеяться, руки потирать… Кричал, какие мы предатели несусветные – в рындах, мол, верные люди должны быть, а не такое подлое ворьё, как мы.

– Ясно… Далее! В глаза смотреть! – приказал, думая: «Похоже на Арапышева: плёвое дело в большую важность раздуть, чтобы выслужиться… Или корысти достичь – вот просил же своего племяша в рынды определить?!»

Тимоха, не сходя с колен, утёр лоб (кандалы утробно звякнули):

– В худший кандей с цепными ворами нас Арапышев кинул. И, там сидючи, мы от воров узнали, что посажены эти воры за ограбление князя Масальского: пока Масальский с чадами и домочадцами по богомольям ездил, для больного сына избавления, воры его дом обнесли дочиста и много добра взяли, кузни всякой, утвари, мехов, монет, а среди прочего – серебряную кончугу, зело дорогую…

– Знатная вещь, видел. Всюду золотые вставы, и наплечники в позолоте, налокотники из серебра. Знаю! Видел! Сам её у него забрать хотел, да забыл, – сказал, гладя кроля и думая, что пока Тимоха всё складно говорит и такие мелочи вспоминает, кои и ему известны, вроде алмаза Свиньина или кольчуги (её Масальский надевал крайне редко, прятал в железный шкап). – Дальше?

А дальше было так: воры сказали, что Арапышев их шайку взял, пыткой выбивал из них узнать, где ворованное, ничего не достиг и на хитрость пустился, предложил ворам: вы-де скажите мне, где краденое добро спрятано, а я вас отпущу и в придачу половину из того добра вам дам…

Удивился:

– Как это – «половину вам дам»? Так и сказал? Это как же понимать? А вторую половину – куда?

Тимоха скорбно пожал плечом:

– А себе взять! Куды ещё? Так и вышло: что пытка не сделала – хитрый язык совершил. Поверили воры и открыли Арапышеву, где добро припрятано. А он всё краденое, целиком, себе забрал, а воров посадил в ещё худший острог, на недвижную цепь, где мы их встретили. Воры были яро злы на Арапышева, что слово не сдержал, и по всем казематам растрезвонили, что Арапышев – подлый дьяк, ему доверять нельзя.

Опешил от такой наглости. Вот оно что! Вместо того чтобы всё найденное в казну сдать – Арапышев себе подгребает! Хорош думный дьяк Разбойной избы, нечего сказать! Но всё-таки переспросил:

– Точно известно, что Арапышев себе всё добро забрал? – и получил ответ:

– Воры говорили, что да, забрал всё подчистую, с коробами и мешками.

Горестно покачал головой. Господи, неужто нет у меня ни одного честного работника? За что такое наказание? Да, наверняка Арапышев всё себе взял. Если бы в казну сдал – было бы известно. А раз неизвестно – то, значит, утаил, себе уволок, не свиньям же скормил золото да серебро? Когда собака сахарную кость найдёт, она не идёт к друзьям и сотоварищам, она идёт в своё логово, чтобы всласть нажраться там одной и ни с кем не делиться! Так и он, пёс поганый!

От волнения стало жарко, спёрло в зобу, сердце застучало, дышать стало трудно, хотя окно было открыто. Спросил:

– Пытали вас в избе? Откуда ссадины?

Тимоха мотнул головой:

– Не успели. А ссадины от свары – мы с этими ворами поцапались… Краюху хлеба не поделили. Арапышев людей голодом морит, на весь острог ведро гнилой капусты с тараканами в день выдаёт! А сцаки и кал днями не выносят, бадьи полны стоят через край – вонища, мухи, черви, площицы…

Мрачно усмехнулся:

– Да, нет в живых Малюты – некому заставить воров языком полы в каземате вылизывать и дерьмо им во рты пихать!.. Ну, дальше что было? Кто Дружине глаз выбил?

Оказалось, это дело рук Арапышева: на допросе тот сказал рындам, что ему доподлинно известно, что они царскую корону Мономахову украсть хотели, на что Дружина ответил, что это ложь, что это он, Арапышев, сам на руку нечист, царёво добро, у граби́л отнятое, себе взял. Арапышев разъярился и палкой ему глаз и выбил… Хотел или так получилось – не знаю, но выбил…

Внутри полыхнуло новым гневом на Арапышева. Государеву рынде глаз выбить – и хоть бы хны, словно это не человек, а гад помойный! А Дружина Петелин – из старых родов, кои ещё при прадеде Василии с татарами бились и нужду с великими князьями делили. Да и сам Дружина был молодец хоть куда: и статью брал, и силой – кто урода в рынды возьмёт? И боец-кулачник, и всадник лепый, да и ума далеко не был лишён…

Вздохнул:

– Ничего, поплатится за самоволие! Хочешь не бояться власти – благое твори, честно служи! Ежели злое творишь – бойся! Власть недаром меч носит, а в наказание злодеям и в защиту доброго. Почему сразу ко мне не пришёл?

Тимоха криво ухмыльнулся:

– А кто пускал? Мы просили, «слово и дело государевы» вопили, в двери бились – а им начхать, батогами грозили, издёвки кричали!

– А много, говоришь, воры у князя Масальского взяли?

Тимоха утвердил кивком и бряцаньем железа: ох, много, говорили! Два полных воза вывезли. И как хитро дело провернули! Узнали, что князь уехать должен. Под видом кровельников, как только Масальский с семьёй отъехал, к нему на подворье явились – дескать, хозяин их нанял чердачную подволоку починить. Слуги-раззявы и пустили, уши развесив. Воры полезли на крышу, принялись там стучать-ходить, а потом во время обеда под предлогом, что у одного из артельщиков вчера сын благополучно родился, вытащили бутыль с бормотухой, куда заранее сонное зелье подмешано было. Ну, слуги без хозяина – что мыши без кошки: похватали кружки, угостились за здравие новорожденца, забурели и повалились в беспробудном сне кто куда. А воры всё спокойно собрали, незаметно через заднее окошко на возы погрузили. И уехали. И след простыл! Слуги очухались – а дом обнесён дочиста! Так бы дело и скрылось, да одного из воров слуги какое-то время спустя случайно на улице опознали и сыскарям сдали. Вот и выявилось всё.

Придирчиво и пытливо оглядывая Тимоху, всё больше был склонен верить ему. Тем более что знал обоих рынд давно, их службу верную помнит.

Скинув на пол недовольно мяукнувшего кроля, сполз с постелей, снял с себя нательный крест и поднёс в вытянутой руке Тимохе:

– Целуй, что правду говоришь! Не боишься? Нет? Так целуй и говори: «Христом Богом Единым и Крепким клянусь, что истинную правду тебе сказал!»

Тимоха, со звоном крестясь и повторив клятву, потянулся к кресту – и не успел коснуться его губами, как что-то чёрное с шумом ворвалось из окна в келью. Тёмный комок стал биться под потолком, шарахаться по стенам. Поднялся воздух, погасли свечи, тёмную келью заполнил шелестящий шорох.

Сжав до боли крест, закричал:

– На помощь! Прошка! Спасите! Хильфе![128] – рухнул на постели, закрыв голову руками и зажмурив глаза – ясно привиделось: смерть влетела по его душу и рыщет по углам, слепая! И сама слепа, и всё кругом слепым сделала, чтобы искать легче было!

Вбежали люди. Увидев разгром, учинённый чёрным комом, что прицепился к иконе Богоматери, принялись криками сгонять летучую мышь, пока Ониська, неловко орудуя шваброй, не сбил её вместе с образом – икона сорвалась и увлекла на пол карту из буйволиной кожи.

Вот летучая мышь растоптана и выброшена, окно закрыто, ушибленный кроль вытащен из-под павшей со стены карты. Начали зажигать новые свечи, вешать образа, спотыкаясь о Тимоху, так и стоявшего на коленях посреди кельи, и зло ругая его на чём свет стоит.

Едва пришёл в себя и всё бормотал:

– Беси налетели! Сглаз! Порча витает! Господи! Грехи велики! Образ, карта рухнули! У, знак недобрый! – Потом мрачно уставился на рынду: – Ну, видал? При твоём целовании креста вся смута случилась! Не верю я тебе! От твоего нечестия всё это! Кожан своим влётом дал знак, что ты врёшь и поклёп на Арапышева наводишь, чтобы себя обелить. И Бог твоей клятве не поверил. Нет, не поверил. Поверь тебе Господь – образа бы не посыпались со стен. Нет, они бы от правды воссияли весельем и улыбкой, а не слезами и скорбью залились во тьме!..

Рында молчал, горестно понимая, что из-за проклятой летяги всё пошло прахом. Бестолково оглядывался, словно ища поддержки неизвестно у кого.

Крестясь, сотворив мысленную молитву и успокаиваясь, решил так:

– Вишь, Тимоха, твоя душа – что это окно: чуть отворил – а беси тут как тут! Будешь сидеть пока в том остроге, где был. Воры ещё там? Вызнай у них тайно и подробно – сколько и какого добра они у князя Масальского взяли, где прятали, что Арапышеву говорили и где ныне кольчуга та великая – жаль, если пропадёт, уже потерь не счесть… И мне всё перескажешь, а далее как Бог решит – он главный судия, не я!

– Слушаюсь, государь, исполню! – с готовностью заверил Тимоха, рад тому, что не волокут сразу в петлю, и добавил скороговоркой: – А Дружина от тоски задушился. Сказал: «Тошно мне, что царь мне не поверит!» – ночью кандалы вкруг шеи как-то обвернул – и каюк, задушился… Мы мурмолку у Свиньина спереть хотели… Мы хотели по-простому… со Свиньина, на коне мимо проскакав, на ходу шапку с башки сорвать – и сгинуть… – (это заставило улыбнуться про себя – так и они в детстве делывали: на коне мимо какого-нибудь тучного прожоры, из шинка бредущего, проскакать, шапку с головы сдёрнуть – ищи потом ветра в поле, а найдёшь – попробуй удержи!).

Осматривая кроля – тот отошёл от страха и мурлыкал у него на коленях, – сказал напоследок:

– Я подумаю. А ты пока езжай в Москву, сиди в остроге, уши развесь, вызнай всё… Арапышеву о нашем сговоре – ни слова, молчок! – Порылся в кошеле под подушкой, вынул пару монет, кинул на пол: – Спрячь, в остроге пригодится, жратвы купить. Стража!

– Здрав будь, государь! – припал Тимоха к полу и суетливо, губами, прихватил монеты, прежде чем был уведён стрельцами.

Заботливо ощупывая спинку Кругляша – вот как будто проплешинка малая от упавшей карты, даже капли крови, это не дело, – бормотал себе под нос:

– Здрав будь… Здрав буду, коли такие, как вы, на большой дороге ночью не встретятся… Те гады с меня тоже скуфейку содрали, не побрезговали! Господи Боже мой, за что такие муки? Ну и туполомы кругом! Шиш хочет конторы обносить, эти – алмазы с шапок срывать! Господи! Кого дал в помощники? Одни остолопы, дураки отпетые! Один Дружина Петелин оказался верным человеком, светлая ему память! Надо о достойном отпевании и погребении распорядиться!

…Уже ночь была, а всё сидел в постелях, оборачивая так и эдак неясные знаки и слухи, что вокруг Арапышева давно бродят.

А ведь и раньше было замечено, что Арапышев любит всегда сам ездить на обыски и только своих людей брать. Это ещё Клоп как-то говорил, да не было услышано – ну, любит и любит, почему бы ему не любить? Это его служба! Он – думный дьяк Разбойной избы, что же ему любить, как не обыски, допросы, дознание, сыск? А тут вот оно что! Ведь на обыске можно взять, что вздумается, – а в опись не вписывать, себе оставлять или своим людям рты разными подачными потачками затыкать… Нет, пора всю избу перетрясти!

Надо у Клопа и Третьяка краем выведать про Арапышева. Но… Клоп… Может он быть с Арапышевым в стачке? А ну как на пару у людей добро отымают и промеж себя делят, как это с прежними дьяками случалось? Дьяков-то, того, изжарили живьём, но казне от этого не легче! Нет, нельзя никому доверять – одни плуты, сутяги, вруны, выгодники кругом!

– Эй, кто там! – Заглянул Шиш. – Пошли за Клопом! Пусть срочно приедет! Толмача Бугу вызови! Ты про Арапышева как думаешь? Способен он на измены?

Шиш с готовностью, словно ждал, отозвался:

– А как же! Конечно! Завсегда! Слишком чистенек да гладенек! А на чистоту и гладость деньги нужны. Вот измена и тут как тут! Да и заносчив больно. Я не ниже его по роду, а он меня Шишом кличет, хотя я его Куземой Кондратьичем величаю. А что не отдал в тиргартен? – словно впервые заметив кроля, удивился Шиш. – Я его для зверинца привёз.

– Куда его в тиргартен! Он там трусить станет. Пусть здесь живёт, целее будет.

Обессилен прошедшим днём, выпил сонной настойки, выгнал Прошку, звавшего мыться, напрочь отказался от гусиного сала с тёртым чесноком, втираемого на ночь в грудную клеть от кашля.

И тихо заснул, не отпуская Кругляша, уютно сопевшего ему в бок.

В печатне

Уложив царя, Прошка с Ониськой спорили в предкелье, брать ли с собой всю баклагу с брагой или отлить во фляжку. Прошка ворчал, что с рынды натряслось грязи – мети опять покой! От Шиша – всегда только переполох и раскардаш:

– И сам беспокойный балахвост, и другим роздыху не даёт! И на руку нечист… Стащит чего – а царь на нас думать будет, прибьёт, уж бывало… Да чего делать? Не скажешь же ему: «Шиш, не воруй!» Тоже прибьёт… Бери вторую черниленку про запас! И сидор с харчами! Пора!

В печатне, пока раскладывались, Прошка вспоминал, сколько докук вытерплено от Шиша. Вот некое время назад приволок Шиш из Европии что-то непонятное. То ли парсуна[129] на дереве, то ли сатанинская икона, где ярким цветом писано было несусветное – полузвери, полубесы, плутоблудни в разных видах: кто пополам разрезан, кто в кучи сплетён, кто на адских вешалках болтается, кто из отхожих мест руками машет. Живые топоры по плахам скачут. Рогатые мухи на курьих ножках хороводы водят. Горящая саранча бликует на башнях. Птицелапые яйца пляшут. А из кровавой бездны чумазые оборотни лапы тянут, черепа пучеглазые скалятся, хищные угри вьются под дуду. Тут древо сквозь человека проросло, там голые бабы улитками засижены…

Государь спервоначалу обомлел: смотрит – понять не в силах, что сие значит. А Шиш знай себе заливает, это-де он купил за вельми дорого (потом наружу вылезло, что не купил, а скрал из ратуши, за что отдельный шум был), что эта картинка малёвщика Еронима из Боша, зело по всей северной Фрягии известного и по королям как к себе домой ездящего. Государь сказал, что он бы ни копья за такую гнусь не дал. Но, приглядевшись, велел к себе в покой отнести. Ночь разглядывал, а наутро на божницу водрузил и всякий час к ней наведываться стал: сидит в кресле, молчит, смотрит, вздыхает, крестится.

Прознал про то Собор, послал к царю духовника с просьбой эту грешную картинку с божницы, от святых икон, убрать – негоже-де великому царю греховные парсуны ставить к иконам, кои пошли от Спаса Нерукотворного, смертной испариной Иисуса промокнутого и царём Авгарем над вратами града повешенного.

Ониська, разложив калам, чернило, письмо, без задора поддержал:

– Ну и, того, послухал?

Прошка обтёр бороду, отхлебнул из фляги:

– Какое же! Держи мошну шире! Призвал к себе в покой малый Собор и сказал: «Молчите, отцы-греховодники, и зрите вид того, что ожидает тех, кто, слову Божьему поперёк, греховодством занят! Есть богомазы, рай рисуют, а это – адомаз, рисовщик треисподней, людям в предупрежденье данный! Пусть тут стоит! А будете вякать – велю в Успенский собор перенесть, на алтарь поставить и заставлю вас перед ней литургии служить!» Попы язык прикусили – и ходу: лучше уйти подобру-поздорову, чем бесовской парсуне поклоняться! Государь попам спуску не даёт, даром что молиться перестал, духовника сапогом погнал, в церковь ни ногой, обижен.

– А где, того, та парсуна?

– Нету. Сгорела. Как? А неведомо сие!

И Прошка рублеными движениями показал: раз приходит царь в свой покой, а вместо картинки – горсть пепла на божнице! Такая малая, аккуратная персть, словно кто руками сгрёб, причём другие иконы все целы-целёхоньки. Охранные стрельцы божатся – никто в покой не заходил, никого не видели, дыма не нюхали.

Ониська выкатил глаза:

– Бог спалил?

Прошка, тяпнув из фляжки, чертыхнулся со смаком:

– А может, сатана? Струхнул адов выползень, что люди, на это глядючи, в страх попадут и грешить перестанут? Кто знает? Нам отчётов не сдают. Сатане нет выгоды, ежели люди грехи свои в узел завяжут – что ему тогда делать? Чем тешиться? Своих же бесов в аду калёным железом клеймить? Скука! А с людьми ему потеха играться, как кош с мышом… Чего дальше было? А ничего! Государь приказал привезти ещё картинки этого Еронима из Боша, но пока, слава Богу, никто такую дрянь не тащит. А государь подарки весьма любит. Вот слышал давеча, как он дарам косторезов из Волока Ламского радовался?

Ониська не слышал. Прошка объяснил, что этот древний город в давние времена был отдан литовскому князю Свидригайло, коий научил людишек разному рукомеслу. Там лучшие мастера-косторезы, способны из рыбьей кости, то бишь моржового клыка, точить гребни, чётки, черенки для ложек и ножей, кубки, братины, чарки, фляжки, даже паникадила, да такой красоты, что царь, получив ономнясь подарки, даже поцеловал их главного артельщика, сказав, что правы бритские послы, писавшие королеве, что если бы руськие знали свою силу, то никто не мог бы соперничать с ними.

– А руськие – это, того, кто? – не понял Ониська.

Прошка повертел пальцем у виска:

– Ты чего, вовсе луд безмозглый? Вот ты кто? Откуда?

– Я? С Муромская волость. Муряка…

– Дурында ты! Мы все суть руськие, ведь отечество наше – Русь… Муром где? На Руси. Ну и всё. Все, кто на Руси рождён, жить прибыл или по-нашему балакает, – руськие. Вот ты и выходишь такой…

Это слово – «руськие» – не понравилось Ониське. Какое-то оно было вертлявое, мелкое, шаткое, ломкое, пугливое, даже подловатое, будто кто-то рыскает, подыскивает, науськивает, заискивает…

– Нет, я муряка, а не… этого… куси-куси… – пробормотал он.

Прошка схватил его за ворот:

– Врёшь, ты и есть такой – Ониська, руська! Или вот опришники. Царь их со всей Руси собрал, кто они выходят все? Руськие! А кто откуда – второе дело…

– А я муряка, – не был согласен Ониська, с неохотой разбирая бумаги.

Прошка подвёл черту:

– Нет, врёшь! И тех, кого государь изволит завоевать или кто своей волей перебежит, – всех посольские дьяки в тот же час в руськие записывают – а как же? Наш хлеб жрут, на нашей земле гадят, нашу воду пьют – кто же они после этого? Давай, пиши, не то влетит нам! Уже утро скоро, царь проснуться изволит – а нас нет, каково? Его чёботов никакая башка не выдержит!

Роспись Людей Государевых

Магусов Яков, Макаров Грачь

Прокофьев сын, Макаров Олексей

Семёнов сын, Максимов Иван,

Максимов Нестерко, Максимов

Ондрюша, Максимов Офоня,

Максимов Юда, Малафеев Нестер

Вахрамеев сын, Малого Богдашко

Истомин сын, Малой Даня,

Малцов Гриша, Малцов Позняк

Ондреев сын, Малыгин Пятой

Архипов сын, Малыхин Василей

Власьев сын, Маматов Гриша

Юрьев сын, Манасеин Иван,

Мансуров Яков Давыдов сын,

Мантуров Гриша, Марков Карпик,

Мартынов Иванко, Мартынов

Фетко, Маслов Чюдин, Маслов

Якуш, Матвеев Богдашко, Матвеев

Булгачко Ондреев, Матвеев

Важен, Матвеев Иванко, Матвеев

Омельянко, Матвеев Третьяк

(«Повары»), Матвеев Третьяк

(«Шатерники»), Матисов

Василей, Матус Молчанка

Третьяков сын, Матусов Васка

Третьяков сын, Матусов Гриша,

Матусов Дружина, Махренов

Сутор, Мачюпруновы Замятия да

Сутор, Машнин Петруша

Третьяков, Мелентьев Калинка,

Мелехов Родка, Мелнов Верещага,

Меншиков Давыдко, Меншиков

Ивашко, Меншиков Максим,

Меншиков Первуша, Меншиков

Поминко, Меншиков Якуня,

Меншой Шаршава Черкасов,

Микитин Безсонко, Микитин

Богданко, Микитин Василей,

Микитин Ивашко («Помясы»),

Микитин Ивашко («Скорняки»),

Микитин Илейка, Микитин

Онкифейко, Микитин Онтонко,

Микитин Серёшка, Микифоров

Васюк Истомин, Микифоров

Владимир, Микулин Гриша,

Микулин Иван, Микулин

Меркурко Утешев сын, Микулин

Оксенко, Микулин Олёша,

Микулин Первуша, Микулин

Сенка, Милославского Володка

Рудаков сын, Милославского

Фетка Васильев сын,

Милославской Ондрюша Рудаков

сын, Минин Ивашко, Минин

Степан, Митрофанов Богдашко,

Митрофанов Мартинко,

Митрофанов Онцыфорко,

Михайлов Аврам, Михайлов

Агапко, Михайлов Аристко,

Михайлов Баженко, Михайлов

Безсон («По 7 рублёв»),

Михайлов Безсон

(«Подключники»)…

Синодик Опальных Царя

Бежецкия пятины:

Игнатя Неклюдова Юренева,

Михаила Басаева, Кирея

Новосильцова, Ждана

Нелединского, Фёдора

Сырково, Алексия Сыркова

с женою и с дочерью, Варвару

Третякову, жену Пешкова

с двумя сыны, дьяка Иона

Матвеева с женою и снохою,

Матвея Харламова с женою

и с дочерью, Семёна

Козавицына с женою, Второго

с женою. Ивана Плещиева,

Григорья Волынского, Алексея

Неклюдова с женою, Иона

Жаденского с женою, Хотена

с женою, Петра Запорова

с женою да с сыном, Романа

Амосова с женою и сестрою

и с тёщею, Меншево Кротково

с женою, Давида Оплечюева,

Китая Шамшева, Петра

Оплечюева, Никиту, Тимофея

Котовых, Терентия Ивонина,

Петра и Андрея Котовых,

Постника Кувшинова, Петра

Блеклого с женою, да со

снохою, да со внуком, Пиная

Потякова с женою да сыном,

Иону Кострикина с женою

да с сыном да с дочерью,

Шемяка, Ошира Кузьминых,

Никона Ощерина Болховского,

Матфея Федотова, Бажена

Иванова, с женою да с сыном

да с дочерью, Сурянина Иона

Пасынка, Фёдора Жаденского,

Илию Плещеева, Иона

Исакова с женою с двумя

дочерьми, Андрея Шишкина

с женою, Остафя Мухина

с женою, Фуника Яковлева

с женою, Фёдора Пивова

с женою, Кирилу Голочелова

с женою, Исака Басенкова

с женою, Дмитрея Слозина,

Иона Мелницкого, Пелагию

Курдюкову. Александра, инока

протопопа Амоса, Митяя

Сукина, Якова Старого,

Григорья Бестужева, Семёна,

Никиту, Фёдора Палицыных,

Субота Резанцова с женою

да с двумя дочерьми, Василия

Весёлого с женою, Иона

Карпова с женою, Пятово

Палицына, Родивона

серебряника, Обиду Нестерова,

Дмитрея Ямского.

Глава 9. Всюду дырки

…Кто-то дует ему на веки… Матушка?.. Она всегда таким нежным дуновением будила его, приговаривая:

– Проснись, дитятко, утро пришло, небесный жук-бронзовик покатил солнечный шар по божьим долинам, по горним просторам…

И вновь ласковый голос выдыхает:

– Иванушка!

Он стоит один на дороге. По обочинам – зелень лугов, тишина, ветерок.

А голос подталкивает:

– Иди! Иди, детка, не бойся! Будешь видеть, как сокол! Будешь слышать шаги котов лесных! Ход рыб в воде, полёты птиц небесных – всё уловит твой всевидящий зрак и слух!

И он вдруг понимает – это же Она, кроткая заступница за всё, что дышит на земле, непорочная Дева Мария!

Робко двинулся по дороге, удивляясь себе: видит так зорко, будто всё – рядом, на ладони! И различает шёпоты травы, стоны подземных мокриц, ворчанье жуков! Всё в его власти!

Но что это? Могилы вдоль дороги? И кресты разны: малы и велики, деревянны и каменны, железны и медны, даже золотые попадаются…

Перекрестился, осмелившись мысленно спросить, что это такое. Невидимый голос ответил:

– Могилы павших за слово Божие.

– А это что? – спросил, дивясь на диковинные скромные кресты, свитые из ветвей, похожих на бурые жилы. И концы перекладин смотрят вниз – словно кто-то в растерянности перед Богом руки покорно опустил и развёл: вот он я, грешный, отдаюсь на волю Твою!..

– Это кресты иберские, древние, благородные, святой Ниной из лозы сплетены и её волосами связаны! Их особо беречь надо!

– Буду беречь! Буду!

Вот различает вдалеке кровавые реки, алые водовороты, по берегам трупы в сукровице навалены. И багровое зыблево над телами мается, вздыхает, вздрагивает, выпуская рои мошкары и гнуса…

Ужаснулся. А голос прошептал:

– Это христианская кровь и плоть, в мире денно и нощно убиваемая. Тела замученников к отмщению взывают!

– Отомщу! – шепчет, сжимая кулачки.

Дальше – ещё страшнее! Чалматые люди греют на костре железную кочергу – иконы убивать: вынут из кучи Спас, шлёпнут калёным тавром по лику, отчего дерево с плачем под клеймом корёжится и дымом исходит. Отбросят икону в агонии умирать – и за другую принимаются!

Богородица плачет:

– Верни вере её лик! Спаси людей! Отбей гроб Сына моего у басурман! Окороти сарацин! – он плачет в ответ:

– Верну! Кровью Христа клянусь – верну! Отобью! Окорочу!

…Проснулся в слезах и соплях. Так горько рыдал во сне, что подушки мокры стали. Скоро, скоро он пойдёт великим походом в Палестину и отнимет у неверных Гроб Господень и остальные святыни, в их подвалах скрываемые! И перевезёт всё в Москву, в Успенский собор! И станет не царём дикой Московской Тартарии, как они злопыхают, а хозяином всего христианского мира! Негус негести, царь царей, солнце солнц, владыка владык, повелитель повелевающих, кесарь всходного и заходного мира!

Вот тогда к нему на поклон князья, цари, короли с папой во главе таскаться начнут! А он будет решать, кому дать лизнуть крышку Гроба, а кого и отогнать, как пса паршивого, ибо много гадкого от них вытерплено и по сей день не прекращено! И пусть папа у него в ногах с просьбами валяется, а он ему чашу Грааля, у катаров отнятую, даже издали не покажет, чтоб папа своим зловонным дыханием её не опоясал! Пусть королева Елизавета явится на богомолье – он её не выгонит, нет! Но будет долго томить и мурыжить, как она его с женитьбой, а потом даст ей щепочку от Креста – помни мою щедрость! Пусть император Максимилиан на коленях молит к святым Гвоздям прикоснуться, а он ему вместо этого – троеперстие сатанаилово под нос: вот тебе, еретический пёс, шиш вместо Гвоздя!

Тут резко остановил себя: негоже христианину мечты о мести, да ещё с Гробом Господним сплетённые, лелеять!

Мысли рылись дальше. Кресты из лозы! Матушка-Заступница об Иберском царстве напомнила. Недаром! Место выгодное, нужное, манкое, откуда и поход начать можно, и на султана узду накинуть, и за персюками присматривать!

Царство сие за хребтами Кавкасийских гор гнездится и слово Божие тысячу лет назад восприняло, ни идолов, ни волхвов, ни варваров, ни сарацин не убоявшись. Там, по словам митрополита Макария, хитон Господень хранится – его запасливый иудей Элиоз на той кровавой Пасхе купил за медную мелочь, на всякий случай, от привычки, у римского легионера Лонгина вместе с его копьём, потом решил на родину ехать, копьё несподручно было везти, отдал кому-то из своих, а хитон крепко сложил и увёз с собой в Иберскую землю, а там зарыл в кипарисовом ларце под кедром в городе Мцхета. Хитон и ныне там.

И мужеумная воительница царица Тамар правила в Иберском царстве – полмира покорила благом, народы под её крыло сами просились, ибо если одна держава цветёт под сильной дланью, то почему там же не укрыться и другим державам?

И заветы веры истово хранят иберцы, хотя и страдая за это от персов и османов. Силы черпают в святой помощи: там, в Иберии, в Колхиде, в монастыре Гонио скрыты мощи апостола Матфея, о чём мало кому известно, ибо иберцы держат в тайне место прячи. Но святыня там – митрополит Макарий при своём паломничестве провёл две ночи в молитвах возле неё. А что может быть лучшей подмогой в обороне городов, чем мощи святых? Иоанн Златоуст рёк: мощи святых ограждают города лучше любой твердыни, все козни демонов разбивая вдребезги столь же легко, как сильный муж разрушает забавы детей!

Надо Биркину поручить узнать, что ныне в Иберии. Оттуда лет десять назад пришло посольство князя Левана, коему всяческая помощь обещана была. Да, обещана-то была, но не дадена, ибо персидский шахан-шах, узнав о сношениях, взроптал, стал грозить: ежели Московия Иберии поддержку давать начнёт, то он, шах, через Гирканское море переправится и на Астрахань обрушится, а нам этого не надобно вовсе, хотя, конечно, Иберия – место выгодное: оттуда посуху до Палестины рукой подать! И Страбон писал о Колхиде – «земля, богатая золотом»…

А на обратном пути, из похода возвращаясь, надо и мощи апостола Матфея, и святой хитон из Иберии с собой в Москву захватить – они в Успенском соборе вместе с другими святынями целее будут, не то османы или персы как-нибудь до них обязательно докопаются – а этого допустить нельзя! Всё, всё надо на Москву после похода перетащить, чтоб Третий Рим заблистал, как новый Иерусалим! Мощи нас защитят, а мы осчастливим помощью Иберию и всех других, до кого дотянемся и кто в нашем надёжном крыле нуждаться будет. Так-то вернее! Орёл красив в полёте, а не в ковылянии по земле!

Обдумывая возможный поход, краем уха уловил шевеление в предкелье. Не выдержал, босым подобрался к двери. Сильно сжав ручку, приказал дереву не скрипеть. Заглянул в щель.

Так и есть – опять слуги калачами угощаются под небылицы.

– Ты, шуряка, к государю зело близко не подходи, не стой, кабы чего не вышло! – учительствовал Прошка. – Подальше от него хоронись! Как это – чего будет? А чего хошь! Вот было раз: царь в злом расплохе бояр в трапезной лаял и видит, что один, Борис Титов, его не так слушает, как надоть…

Ониська открыл рот от удивления:

– Не так? А как надоть? – и получил назидательный ответ:

– А так, чтоб всем видом видно было, что ты царю рачительно внимаешь, а не так – абы как, мух считать да о своём кумекать, пока царь вещает. Государь это заметил, подозвал Титова. Тот подсел – а куда денешься? А царь и говорит ему нежно, ножом играясь: «Твоё правое ухо тебе слушать не мешает? А ну нагнись!» – а когда тот башку свою пригнул, царь схвать его за ухо – и отмахнул! Начисто отрезал! Титов, боль подавив, «спаси Бог, государь, за учёбу!» – кричит, дыру рукой зажав, а царь ухо кровавое в столовую тряпицу бережно завернул и даёт ему: прими-де сей скромный дар, ты другого пока не заслужил! Опосля, ежели ты и впредь своему царю так же неряшливо внимать будешь, дам тебе куда бо́льший подарок! Так-то, шуряка, государь за наглость наказует!

«С тех пор Титов оставшимся ухом всегда великое внимание выказывал, светлая ему память!» – Усмехнулся, отходя от двери надеть чёботы.

Вернулся к щели, чтоб услышать Прошкины рассуды о том, что это нынче царь тих и смирен, а раньше зело буен был и шутки любил острые, а кто на пиру шутковал покрепче и позанозистее, тот и был хорош:

– А знаешь ли ты про шута Гвоздёва? – Ониська не знал (у него, раззявы, от любопытства даже слюнка изо рта вытекла), но узнал, что был князь Гаврила Гвоздёв, постельничий царя, много себе лишнего позволял после вина и как-то на пиру, при гостях и послах, по пьяной глупости затянул скоморошью песнь. – И такую мерзость! – Прошка вскочил на ноги и стал кривляться, напевая:

Я скажу вам, новгородцы,

лучше князя – инородцы!

Князя нового дадут,

град в порядок приведут!

И не будет блох и вшей,

Ну а старого – взашей!

Спев прибаску остолбеневшему шурину, Прошка продолжил: когда царь это услыхал, то зело осерчал, вырвал у вошедшего стольника котелок с кипящей ухой и – раз! – вылил весь кипяток с рыбьими головами и хребтами этому Гавриле на башку! Сожжённый, тот начал вопить, а царь вдобавок вонзил ему в спину столовый нож, но, сжалившись, велел не вынимать ножа и уложить Гаврилу ничком на ложницу до прихода лекаря; тот же, застав Гаврилу без жизни, сказал: «Великий князь! Ты будь здрав, а сей перешёл от жизни к смерти! Бог и царь в силах лишить его жизни, но я не в силах его воскресить!» На это государь махнул рукой: «Ну и пёс с ним, коли жить с нами не хотел, аспид!» – и, велев вымыть пол от крови, продолжал пировать дальше.

– И кусок во рте, того, полез? – Сам Ониська уже не мог ни есть ни пить, икал от услышанного, а Прошка уплетал калачи, заливая их квасом и радуясь, что вогнал в страх шуряку, коего любил, но мало уважал за слабость.

– Ещё как полез! Ведь государь Божье дело исполняет, крамолу корчуя! И в вере ему перечить не надо, не то не посмотрит – иерей ли, митрополит, поп, монах – всем достанется на орехи, ежели что не по-царёву сделать! Знаешь, что он в Новгороде с тамошним владыкой сотворил?

С лестницы позвали стрельцы. Прошка выглянул, что-то ответил, вернулся.

– Решил государь Новгород наказать за перемолвки и перегляды с Ганзой. Пока слуги царёвы жгли город и обдирали Софийский собор, царь спокойно обедал в предместье, в монастыре у владыки Пимена. Тот, конечно, сидел как на угольях, зная, что творится в городе, – но не скажешь же поперёк? А государь его на божеские темы всё тянул. А когда трапеза была закончена, царь содрал с него облачение, сказав: «Ты в святых делах не смыслишь! Тебе не владыкой, а дудочником быть!» И велел привести немощную клячу: «Вот тебе жена, отправляйся на ней в свой Новгород на последнюю службу!» – после чего Пимена взгромоздили на кобылу назад лицом, связав ему ноги под брюхом, чтоб не грохнулся наземь. Дали в руки дуду, обвешали бубнами, пищалками и выгнали в разграбляемый город. Так владыка и ехал, играя на сопели среди дымов, огней, криков, стонов, воплей. Громко вопрошал Бога, за что Тот покарал его паству такой ужасной смертью, и молил сжалиться, что и было сделано Малютой: тот, звероподобный, на коне подскочил к нему и разнёс саблей до паха, крича: «Прежде Божьей милости – вот тебе моя!»

С лестницы опять кто-то позвал.

Едва успел на цыпочках отпрянуть к постелям, как заглянул Прошка:

– Государь, проснулся? Немчин Штаден просится…

Немчин даром не припрётся!

– Зови. Но прежде урды свежей завари! Умыться готовь! Рясу подай! Да чистую, не эту, эта вонюча… Немец, как-никак…

Штаден был как железная колода. И так ростом не мал, широк в плечах, а ещё в полукольчуге, шлеме, с мечом на поясе. Сзади какой-то стальной сайдак стучит. И несло от него металлом и порохом, как в Оружейном приказе. Склониться мог только с трудом: начал было уставлять на колени ногу в ботфорте с железной скобой, но был остановлен:

– Вижу твоё усердие. Снимай ерихонку, а то, поди, не слышишь ничего!

Штаден, со стуком и скрежетом распрямившись, снял меч:

– Оружье забыл отдавай…

Это ему понравилось:

– Верно! Эй, кто там! Глуздыри! Раззявы! У панцирника меч почто не забрали? Как на войну пришёл! А если он меня да этим мечом – по башке?

Штаден запыхтел:

– Как мошно? Башка! – а вошедший Шиш без волнений забрал меч:

– Да он тихо прошмыгнул, не заметили… Я в другом месте был…

– Аха-ха, мышь он малая, чтоб его не заметить? Что, глаза и уши прочистить? Смотри, про Титова не забывай! – пригрозил.

Вдруг Штаден встрял в разговор:

– А он прафда кафарил – я как мишь могу хаживать, какой шум не делывай…

– Да уж ты мышка известная! – засмеялся. – Когда Новгород брали, ты, говорят, основательно там нашерстил, двадцать саней добычи увёз. Правда?

Штаден вскинул руки в молитве:

– О косутар! Там был меньше… Совсем меньше! Зер вениг![130] Фсяки дрепетень… ложка-тряпка, румка… Кафтанен…

– Золота не было? Серебра? Камней?

– О найн, найн! Какой гольд, зильбер? Так, шкурка-кафташка… Мех от белка…

Погрозил немцу чётками:

– Смотри, ты правило знаешь: всё дорогое – мне, а остальное – посмотрим!

– Та, касутар, знай! Я мой добыч дьяк Фунтикофф ставал… А он – вора, касутарь! О, фелики вора, гроссер диб[131]! Всё своя таше[132] бирал… Я записка писаль, а он молчаль, я кричаль, а он смеяль…

Уселся на постели:

– Ну, ныне, чёрная ему память, уже не берёт… Там, где он, ташей нету! Они там, в треисподней, все вместе сидят – взяткобравцы, отпаденцы, изменщики, выломки! А ты, оказывается, записки пишешь! Не про меня, случайно?

– Я? Их?[133] – Штаден сделал большие глаза. – Как мошно? Я даше и писать росски зер плох, рук ранен… – Стал крутить железной лапой в перчатке со стальными вставами. – Я грамот плох разумей…

– А немецкий язык хорошо знаешь?

Штаден заосанился:

– О я, я! Очень карашо! Я тепе толмачевался.

– Если надо будет, сможешь молодых школяров учить немецкому? И толмачеству? Ты уже не молод, середович, тебе своё тихое кубло нужно, жену, деток…

– Да, могу… Что там? Толмачевай как каспатин сказаль точно, ни отин слоф не меняй – и фсё! Варум? Зачем?

Устроился поудобнее в постелях, думая, что Хайнрих Штаден вполне может стать хорошей управой для школы: точен, верен, честен, въедлив, дотошен и приказы исполняет рьяно, иногда даже слишком усердно, как с прибитым дьяком случилось: возмутившись чему-то в подвале, где выдавали казённый мёд, Хайнрих облил дьяка мёдом из бочки с головы до ног, за что позже по суду заплатил дьяку «ущербный рубль».

– Я школу толмачей открыть хочу. Уже есть три учителя, да хлипки они телом. Такой здоровяк, как ты, не помешает – дети таких уважают и боятся. Ещё немец к тому… А без страха и кнута какая учёбы? Никакой. Как царство без кнута не стоит, так и школа без грозы-начальника развалится! Ты по-каковски говоришь?

– Я? Какофски? Найн, не каварю…

Намотал чётки на пальцы, улыбнулся:

– Такого и нет. Я спрашиваю – на каком наречии говоришь? У вас же много разных? Я, например, у пастора-шваба учился, швабский говор знаю.

Штаден с хвастливым стуком вскинул руки:

– Я много знай! И швабски понимай, и баварски… А мой наречий – рейнски…

– Ну и лады. Будешь в школе обучать, за порядком смотреть, муштру наводить, деньгами заведовать. Тебе доверяю.

Влетел Прошка с урдой, отлил из жбана в кубок, подал царю, остальное оставил на столе, скрылся.

– Хочешь? – спросил Штадена, принимая кубок и устраиваясь поудобнее на постелях. – Чего притащился?

Штаден звонко звякнул налокотником:

– Найн, данке, я зафтракала… – И открыл три пальца: – Три дел есть, касутар! Один дел – я виновару за пять бочка гельд даваль, а он три бочка кароши, а дфа бочка – плохой вино давал!

Поморщился – вот, началось!

– Кто виновар? Бабкин, Меншик? Гаврилов сын? А я тебе что говорил: россам не доверяй – обязательно соврут, объегорят! Говорил или нет? – на что Штаден удивился:

– Да, абер… но… Росса алле люгнер зинд[134], дела не имей? А ты разфе сама не росса?

На это спокойно, даже величаво ответил:

– Я? Да кто тебе это сказал? Я – из вас, из немцев, разве не знал?

И не преминул рассказать Штадену про матушку Елену, наследицу германских кайзеров, и про её отца, Василия Тёмного, чьи корни уходят в дебри – чуть ли не к Фридриху Барбароссе Гогенштауфену, а закончил неожиданно даже для себя:

– Да и сам я – изрядный лжец, если хочешь знать! Одно говорю, другое делаю, а третье – думаю… Так что и мне особо не доверяй!

Это было немцу совсем непонятно.

– Как мошно цар товеряй – не товеряй? Слофо цара – гезец[135] есть, и больше ничего нет! Цар сам снает, что гафарить! – подобострастно выкрикнул он, отчего в углу проснулся Кругляш, зевнул, потянулся, подскакал к постелям и запрыгнул на перину.

Штаден, увидев что-то на спине кроля, озабоченно спросил:

– Кранк? Больной шивотны?

– Здоровее нас с тобой будет. – Раскрыл кроличьи крылышки, чем привёл немца в немой ступор. – Нет, это ангел. А это у него – крылья, к Богу летать…

Радуясь впечатлению, показал заодно и золотые часы, сняв их с шеи и дав пощупать. Но когда Штаден открыл крышку – не было привычной музычки!

– Что это? Испортились? – Всполошился: вдруг время его истекло и Господь остановил счёт его?

Штаден, стянув наручи, покрутил что-то:

– Тута-сюта этот кнопф[136] крутить кажды день-денско, тагда работай часы!

Выхватил у Штадена часы:

– Какую кнопфу? Вот эту? А я думал – она для красоты…

– Найн, эта репетир – для заводить… И стрелка другой места стафливать… Я знай – майн брудер, брат, такой часы имель, пока не умираль…

У него отлегло от сердца – стрелка побежала по кругу.

– А мне подлый Шишмарёв ничего не сказал! – Сердито крикнул: – Эй, Шиш! Гадёныш! Ты чего, дурья башка, не сказал, что часам завод нужен?

– Разве не говорил? – переспросил из дверей Шиш.

– Ну ты и лябзя безмозглая! – искренне удивился. – День-ночь языком мелешь, а главного сказать не удосужился! Меня чуть омрак не взял! О! Вот всё так, Хайнрих Володимирович! Что я тебе говорил? Если не вор, то дурак! Если не дурак – так плут! Куда бежать от них? – И опечаленно-угрюмо смолк.

Немец стоял молча, опустив глаза. Не знал, что отвечать. Куда бежать? Все, кто в папских владениях нагрешил, – бегут прятаться в Московию, а куда бежать московскому царю? Смущённо подвигал литыми плечами, признался:

– Не знай, касутар… Ты сама лучше снай…

И сообщил второе дело: он по просьбе царя собрал сотню наёмников для охраны, все иноземцы, люди верные, в Москве в разных местах живут, но по сигналу могут быстро собраться и плыть по приказу куда угодно.

– А куда плыть? – не понял.

Штаден напомнил, что государь на кораблях куда-то собирался плыть.

– А, ну да… Ну да… Англия… Аха-ха… Наёмники? Ну, пусть ждут, пока я соберусь… И ты жди от меня весточки – или с человеком, или по птичьей почте, что Шлосером налажена. Как прикажу – явишься с наёмниками! – И принялся напяливать часы на шею.

Штаден заметил: раз часы стояли, надо стрелки переставить. Полез в стальную запазуху и извлёк здоровенную серебряную пузатую луковицу – посмотреть правильное время.

Спросил с загоревшимися глазами:

– О, у тебя тоже есть? Откуда?

– В Нофгород взяль… – брякнул немец и, установив стрелки на царских часах, хотел уже было спрятать свою луковицу, как увидел властно протянутую руку:

– Новгород! А ну покажи! Дай сюда! Ну-ка!

Пузатая серебряная кругляшка была осмотрена, взвешена на руке, после чего Штаден получил взгляд исподлобья:

– А говоришь, что в Новгороде одну рваную рухлядь взял! А это что? Золото-серебро сдавать – знаешь правило? Сдавать надо! – Штаден, поняв свою ошибку, сконфуженно умолк, только глазами хлопнул, когда его луковица оказалась на шее у кайзера, рядом с крестом и золотыми часами. – Так-то вернее будет! Всё серебро и золото в державе – царёво, моё! Какое третье дело? – повеселев от самозваного подарка, спросил.

Штаден обескураженно мотнул головой:

– Я привёз шифф[137] -майстера, один холлендер, голландски… Фсё умеет… Корабели в Малага строил… На Москау в Наливках жифёт…

– Пьянчуга, что ли? Выпивоха?

Слобода Наливки была отдана батюшкой Василием иноземцам, чтобы те там обособленно грудились и Москву не смущали своими пьяными мордами: москвичам разрешалось пить только по праздникам, а немчуре и другим инородцам – когда вздумается.

Штаден со скрежетом повертел рукой:

– Так… чут-чут выпивай… Но шифф-гроссмайстер! Всё знай, понимай! Много корабель строй! За дферь сидить… Зфать?

– Зови!

Штаден со скрипами и стуками вышел, вспугнув кроля, начавшего с перепугу перебирать лапками по перине да по елдану, коий от этого стал напрягаться.

Это понравилось. Прижал кроля через перину, повозил им, как тряпкой, – елдан укрепился, возрос, сладко взныл, позвал…

Крикнул Шиша, выдал приказ: найти в портомойне Еленку, кузнеца Федота дочь, и отвести её в тайную горницу государевой трубы.

– А немцы? Тут торчат, – напомнил Шиш.

– Пусть ждут, не сахарные.

Шиш сморщился:

– Государь! Портомою? Зачем?

– Делай как говорю! Баба есть баба! Портомоя ли, царица, у всех одна грешная дыра! – Открыл часы: – Буду через половину часа. Прошку зови! Воду грейте!

Сидя в бочке с горячей душистой водой, велел приготовить опашень покрасивей и те великие унты, что ханом Кучумом присланы вкупе с другими дарами.

– А там червь завелась! – вдруг отозвался Прошка, пряча глаза и усиленно перекладывая на полке веники из трав.

– Как так?

– Не знаю. Ониська сказал. Он обувку надысь по ларям перекладывал, летнее прятал, зимнее вытаскивал. Ты постельничих изволил разогнать – кому одёжей озаботиться?

– Куда дели унты, ироды бездушные? Покажи, где червь!

– А куда их? Выбросили на помойку, – равнодушно ответил Прошка. – Чего червей кормить? Ежели я с каждой гнидой к тебе за советом бегать буду – это какая же струшня начнётся?

Плеснул водой в Прошку:

– Врёшь ты всё, печегнёт! Украли небось и продали вещь знатную!

– Вот те крест – червь съела! Кому эти осмётки нужны? Ей-богу!

– Тебе побожиться – раз плюнуть! Поднимай! – Был вытащен из бочки, обсушен, уложен на лавку, растёрт мазями. – И черепуху побрей! – вспомнил.

Прошка с недовольным бормотаньем:

– Недавно ж брили? – Начал на камне точить скребок, да так лихо и широко, что искры полетели.

Искоса глядя на взблеснувшее лезвие, похолодел: ещё обрежет, ранит, уязвит, полоснёт по горлу!

– Не надо! Нет! Брось! – И слуга, ухмыльнувшись, ушёл за чистым исподним.

Скоро, обмочив лысину душистым настоем и украдкой прихватив придумку сэра Чарля Хонсдона, был готов к выходу. Влез в сапоги, захватил посох и отправился один по переходам к государевой трубе – тайному ходу, коий начинался незаметной дверцей возле ледника и, расширяясь, вёл под землёй в слободу. Ход так велик, что по нему в одноколке вполне свободно ехать. Кем построен – неизвестно, но ещё до того, как Александровка была подарена матушке Елене. От стен отходили секретные каморы, полные добра, что в земле не портится.

Пока шёл, думал о том, что полюбовницы человеку не оттого нужны, что так уж хороши, а оттого, что семейная жизнь плоха. И жена Анюша ему уже порядком надоела, в печёнках сидит с её вечно кислым лицом, придирками и мышиной вознёй. А эта весёлая шустрая Еленка – молода, дородна, здоровьем пышет, чистым бельём пахнет! Позвал – придёт, погнал – уйдёт. Над душой стоять не будет, свои выгоды выдаивая или для родни прикупы вымогая, как это Анюша навострилась делать, что понятно, при пяти-то братьях: то одному этого надо, то другому – того. А держава – не богадельня, где каждый притулиться может!

Возле тайницкой каморы сбавил шаг и приник к двери. Звуков не было, но ощущал, что там кто-то есть, с детства всегда умел это понимать.

Вошёл.

Внутри холодновато, горит кривая свеча. Печь, кою Шлосер всегда держал горячей, не топлена.

В полутьме возле ложа стояла женская фигура, лицом к стене.

Обнял её за плечи:

– Яви лик свой, красавица! Разверни рамена! – обернул к себе.

И увидел совсем не то, что ожидал! Старое лицо! Низкий лоб, толстые щёки, тонкие губы, туповатые глазки! О Господи, оборотень, что ли?

Оттолкнул от себя так сильно, что баба, не удержавшись, села задом на ложе.

– Ты кто?

– Еленка… Чья дочь? Звонаря Ивана… Меня стрелец Шишмарёв Фёдор из портомойни вывел и – сюда…

– Вот болван! Балдоха! Ему что было сказано – а он что делает? Фу!

Несколько мигов, глядя сверху вниз на растерянно сидящую бабу, раздумывал, что делать. Хотел было прочь отослать, да пришла мысль опробовать чехол на ней – сам же говорил Шишу, что у всех баб одно и то же меж лядвей!

– Подмывалась сего дня? – спросил строго.

– А как же! – испуганно, не понимая, к чему речь, отозвалась баба. – У нас без этого к белью не подпускают. Зело строго, нюхают…

– Становись тогда на колени, задирай подол! – приказал, откладывая посох и расстегивая кафтан.

– Какое? – не поняла баба.

– Задом ко мне становись, сказано!

Пока та онемело устанавливалась на коленях, задирала юбки, он расстегнул кляпыши на кафтане, задрал исподнее, прижал его подбородком к груди и осторожно, чтобы не растеребить язву, натянул чехол на подвялый елдан. Нащупал рукой скважинку, темневшую меж бабьих ног. Потыкавшись в неё с опаской пальцем, вошёл елданом до взвизга.

После первых качков, поняв, в чём дело, баба стала подмахивать, да так усердно, что чехол вместе с семенем сорвался с елдана и остался внутри.

– Ой, что это? – не поняла баба, ощупывая себя в промежности и топчась на корточках, как курица перед яйцом.

– Вытащи и выбрось! – сказал, замыкая кафтан. – Фряжская игрушка… Чтоб бабам приятно было…

– Чего? Он же холодный и склизкий! А лепо, когда горяч и жарок.

– Вам всё сразу подавай! – усмехнулся, заправляя исподнее и с некоторым смущением думая, что свиной чехол велик для его елдана. Какой же ему впору? Козий – мал, свиной – велик…

Сунув бабе полушку и велев побожиться, что будет молчать (она тут же мелко и яростно закрестилась), отпустил её. Пряча деньги между титек, она напоследок вдруг сказала:

– А не признал меня? Ведь мы дитями вместе играли – ты, Никитка Лупатов, я… Я вам ещё ягоды носила… Не помнишь?

Вгляделся в её лицо, пожевал губами. Да, была такая девчушка! С ними вожжаться всё хотела, а они её не принимали – мальчишкам позор с девками играть! Она всё пыталась выслужиться – а что у неё, бедной, было? Кукла-берегиня без головы, платочек красненький, улыбка на губах – всего ничего… Вот ягоды и собирала с раннего утра, чтобы мальчишек для подмазки угостить, – полные туески приволакивала.

– Так это ты… Сколько же тебе?

– А вот сколько тебе – столько и мне. Сорок пять, поди.

– Да, многовато… Стой! Это тебя мы заставляли задок показывать?

Баба радостно залепетала, закрываясь рукой от смущения:

– Меня, меня, а как же! Было, как постарше стали… Под стену водили, рубаху задирали… И лапали маленько, но не боле того…

Почесал в бороде:

– Вишь ты! Тогда лапали – а сей только час добрался! Ты вдова, что ли? Чья? Ершова? Глеба? Сотника? Как не помнить! Знатный вершник[138] был, земля ему пухом! Дети есть? Два сына? Отведи в школу музыки, скажи распевщику Голышеву, я прислал. Пусть учатся, авось в попы выйдут. Ну, иди!

Дал ещё монетку, напомнил о молчании. Отмахиваясь от клятв, подождав, пока баба уйдёт, ногой запихнул чехол под ложе и отправился назад той же дорогой, думая, что болвана Шиша надо проучить, что Шиш – это не Федька Басман: тот бы такую страхолюдку ни за что бы не привёл!

И сокрушался о том, что вот, двух женщин любил в жизни – и обе пропали: одна, любимая жена Анастасия, убита ядами, а вторую, Евдокию Сабурову, сам сослал в монастырь. За что? А за то! Если царь говорит, что любит, – зачем кочевряжиться? Царь сказал – Бог сказал! Ну и что – мужняя жена, да ещё царёва сноха?! И сын – мой! И ты – моя! И вся держава – со всеми бабами, мужиками, потрохами – моя! Я – хозяин всей земли! А ты – дура, что не захотела царя на старости лет потешить! Неужто думаешь, что я мужик хуже сына Ивана? Нет, получше многих буду, даром что царь. Царь и есть первый, а остальные ему в подмётки не годятся… Не хотела со свёкром тайно жить – сиди теперь в келье и трубы чисть свечкой, как у вас, белиц, принято… А я буду любить тебя отсюда. Для любви и этого вполне достаточно, не так ли, моя черноглазка-белоснежка?!

Ну, хорошо ещё, что Сабурова открыто сказала: я, дескать, тайную похоть творить с тобой не буду, это греховное унижение и для тебя, и для меня, и для твоего сана, и для твоего сына, будущего царя, – кто же такого царя уважать после станет? Дворня всё равно пронюхает, разнесёт. Дворня всегда знает, что у господ в ложницах деется.

Да, хорошо хоть, что правду сказала, а не врала и не изменничала, как та змея подсердечная, пятая жена, что заживо под землю отправилась со своим хахалем за великую ложь и обман…

Мысли о Сабуровой грели. А особо то, что в любой миг он может явиться в монастырь и увезти свою любимую куда вздумается. И жить с ней где угодно: в угодьях, в избе, в замке, в аглицкой земле… Для любви место не важно – лишь бы душам было, где расположиться… У души ног-рук нет, зато её почтарь – мечта, ложе – облака, пища – память…

Шиша застал за игрой в шашки. Выхлёбывая из ковша какую-то бурду, Шиш был весел и доволен.

– А кого ты привёл мне, балдоха?! – шлёпнул с немалой силой Шиша посохом по плечу. – Кую кутафью ты приволок?

– Кую просил – Еленку из портомойни! – уставился на него Шиш.

– Я сказал – Федотову дочь! А ты, чувырло, какую-то кикимору притаранил! – завопил он, прицельно двинув Шиша рукоятью посоха по затылку.

Тот рухнул на пол, пополз под лавку, стал выть оттуда:

– Да я забыл! Забыл про дочь! Зашёл, там пар, ничего не видать… Кто Еленка, говорю. Я. Ну и взял. А что, не та? Я даже по дороге думал: что это с государём приключилось – раньше токмо на девок – молодильных яблочек смотрел, а тут на́ тебе – захухря, хабалда! А что, все бабы одинаковы! – вдруг вспомнил Шиш.

Ткнул наугад посохом под лавку:

– Говорил – и сейчас скажу… А ты смотри у меня – это «забыл», то «не помню», это «не успел»! Мне такие раскисляи не нужны! Балябы бесовы! Сменяю вас на немцев – тогда запляшете! Под сохой ходить – не в игры игрывать! – И с досады двинул ногой по доске, отчего шашки разлетелись, и Ониська кинулся их подбирать.

В келье дал Прошке переоблачить себя в тёплую рясу, подаренную в Боровском монастыре, куда уйдёт, если решит покончить с миром или с собой – что одно и то же, только вывернуто на испод.

Укладываясь передохнуть от чехольных забав и глупых дрязг, угрюмо думал, что, как ни поворачивай оглоблю, человек всегда в проигрыше, а мир – в выигрыше: покончив с собой, человек кончает и со своим миром, но общий, большой мир живёт дальше как ни в чём не бывало. Если бы было иначе, если бы общий мир умирал с человеком, то и мира бы не было – он бы умер с Адамом после девятисот лет его земной жизни, что тоже всегда было труднопонимаемо в Святом Писании – Адам был человек, но жил девять сот лет… Как это? И Енох жил восемь сот лет! А Мафусаил – так вообще тысячу! Люди ли они были? Или ангелы? Как может человек жить тысячу лет?

Сколько эти великие старцы жили – нам не прожить… Вот конопатый малец Кузька, Карпов сын, стариком меня назвал. А у стариков дорога до смерти ой как коротка! Не успеешь оглянуться – и уже в тартарары летишь, даже если никто не подталкивает! Жить – что по лестничке взбираться, по годам-ступеням: прошагай десять – площадка. Постой, отдышись, оглянись. И – дальше. Ещё десяток осилил – опять постоять, осмотреться, на щербины и трещины, на мусор прошлого поглазеть, что раньше казался важной нужностью… Ещё с трудом десяток одолей – присядь, вниз посмотри, где всё покрыто патиной грусти… И так – до верхнего обрыва: дальше ступеней нет, бездна!

Полежав без сна, крикнул Прошке подавать одеваться, принести свежей урды и звать немцев – негоже им целый день во дворце торчать и глазами повсюду шарить!

Первым ввалился Штаден. За ним, пригибаясь в дверном проёме, возник длинный и худой белобрысый нидерландец. Левой руки до локтя не было, пустой рукав тёртого камзола засунут за пояс. Одет в короткое фряжское платье. Вот те на́ – безрукий мастер! Тоже знак не из лучших!

Нидерландец, прижав шляпу к сердцу, сложился в три части, встал на колени и преклонил голову.

– Хорошо, хорошо, вставай! Как звать?

Нидерландец продолжал стоять на коленях, Штаден пояснил:

– Росски слоф не понимай. Но мастер фелики! У шпанцы корабели строиль…

– Скажи, чтоб встал. Не могу же я на его плешивую башку смотреть? – Штаден что-то сказал вбок – нидерландец разложился обратно чуть не до потолка. – Вот дылда! Ты с ним на каком языке говоришь?

Штаден объяснил:

– Он верхни рейнски понимай, а я – нижни рейнски знай…

– А с рукой у него что? Кто откусил? И звать как его?

Штаден перевёл, нидерландец флегматично отвечал.

Выяснилось: рука попала в подъёмное колесо на верфти в Малаге, он там работал, по надобности руку в колесо засунул, а подсобный араб вдруг крутанул, руку и оторвало – хорошо ещё, только до локтя, могло бы из ключицы вырвать. А звать его Иопп.

Это развеселило:

– Ёб? Хорошо имечко! Однорукий мастер Ёб! А по батюшке? Тоже? Значит, Ёб Ёбович, мастер с одной дланью! А что он может? – Услышав, что Иопп может корабли чинить и строить, удивился: – Как это – вот просто выйдет на речку Серую и начнёт строить?

Нидерландец односложно отвечал, не спуская глаз с кроля, смирно дремавшего на постелях у грозного царя. Штаден переводил:

– Кафарит, надо расчёт делать, всё на папире писать, сколько доска, гвоздя, веркцойг, штоф[139] и фсяки скольки надо. Когда гельд дашь, он сам люди нанять будет. И место верфти знает кароши – конца Северны Двинца…

Вот оно что – в устье Северной Двины! Да, оттуда до Англии путь наикраток и безопасен! Там бухта святого Николая, зело для большой верфти пригодная, об этом ещё недоброй памяти изменщица Марфа-посадница польскому королю Казимиру тайно писала, когда предлагала взять Новгород в Литовское княжество… Но ведь малая верфть там и так уже имеется!

– А откуда ему сие место известно? – подозрительно уставился на мастера. – Что? Какую баржу строил? Кто может строить в моей царстве, кроме меня? И сколько, примером, денег надо на один корабль? Ну, на купецкий, средний…

Штаден спросил. Нидерландец задрал глаза к потолку, пошевелил губами, потёр плешь и сказал сумму, почему-то на ухо Штадену. Тот перевёл:

– Около драй таузенд гросс-гольд-гульден…[140]

– А чего он шепчет, словно баба?

Штаден почтительно объяснил:

– У них в Нидерланде перед кёниг стидно про денги кафарить… не можно…

– Хороший обычай! – одобрил. – Нам бы так! А то у нас с царём только об деньгах и собачатся, выпрашивая и выцарапывая побольше да пожирнее. Когда расчётная роспись готова будет?

Штаден перевёл односложный ответ:

– Как узнавать будет, что кайзер шелает, – зофорт[141] будет.

– Разумно, – кивнул, думая, что его бояре сразу бы сказали: «Тысяч десять давай задатка, а там видно будет». А эти – нет, узнать надо точно, сколько да чего, да записки написать, да расчёты расчесать… И как их за это не уважать? Эх, чудится, не мы их войной, а они нас миром побьют – кораблями, науками, универзитасами, станками, вот этими часами, механизмусами…

Пока Штаден и нидерландец что-то вполголоса обсуждали, размышлял о том, что даже если и не решится на побег в Англию, то корабли не пропадут даром. Корабли – сила! Его держава с севера сплошь водою окружена, водную границу охранять надо, что ещё труднее, чем земляную, ибо на воде межей нет – поди узнай, где чья вода и чья рыба!

И Соловкам немалая охрана с воды требуется – там, в казематных подземельях, треть казны запрятана, он, Иван, сам возил скобарить, на обратном пути чуть не сгинув: вдруг волна наринула, парус сорвала, карбас крепко качнуло, двоих весляров унесло, но остальные сумели догрести до берега… А как монастырь с моря оборонять без кораблей? Вон у Англии или Шпании сколько фрегатов, бригантин, галеонов, а у нас? Кот наплакал в голодный год… Хочет на Двине строить – пусть! Можно и в Вологде, там тоже верфть знатная, три корабля почти готовы стоят, но для военных нужд, для побега с семьёй, казной, охраной не подходят, а переделывать – дешевле новые соорудить! Без дела не пропадут. Я своё сделаю, а там как матушке-Богородице будет угодно!

Наконец немцы подсчитали – на три торговые «бромсель-шхунен» с командой в тридцать человек надо под десять тысяч гросс-гульденов (без оплаты охраны).

Был согласен:

– Пусть Ёб Ёбович пишет расчёт. А ну, спроси его, как он думает: если из бухты святого Николая выплыть и по северному морю поплыть на восток – куда можно приплыть в конце?

В этом и Штаден, и нидерландец были едины:

– В Америку!

Вот все это знают, и только он, хозяин северного моря, в этом не уверен!

– А ежели через страну Шибир дальше на восток идти – куда упрёмся?

И опять они были единодушны:

– Туда же – в Америку!

– А кто в этой Америке обитает? – с неприязнью спросил, глядя искоса.

– Роте лёйте, красны люди… Индианер… – И Штаден пояснил: шпанцы пока в южной части, в северной же никого почти нет, ибо там непролазный холод и опасная тайга, как в стране Шибир, но зато там, в Америке, много всего – и золота, и камней, и диковинных зверей, и вкусных плодов. – Вот, Иопп в Малага помодорен кушаль, красны, скусны… И картоффель, как хлеб скусны…

Перебил, вспомнив слова Бомелия:

– Картофель? Да знаешь ли ты, что это ядовитый сатанинский плод? Его потому так и называют: «крафт тёйфельс»[142]?

Но Штаден возразил:

– Найн, так глупы люди скажутся… Картоффель – очень скусны… И маис, как гольд цвет, тош ошень скусны… Иопп кушаль…

Нидерландец подтверждал кивками: да, помодорен скусны, картофел скусны, маис очень скусны! – что его почему-то ущемило: «Люди заморские плоды вкушают, а мне только одни бодяки с чертополохом уготованы!» – но не стал углубляться и спросил: если решит по северным морям плыть в Америку, то сможет ли нидерландец для такого большого морского похода корабли построить?

– Я, я! – закивал нидерландец. – Я мог…

– Запомню. А пока сделайте роспись. Что я велел наёмникам заплатить?

Штаден напомнил: пять гольд-талеров сразу, ещё пять – на месте.

Разрешил:

– Добавь ещё по два золотых. И пусть ждут. А кто они – немцы? Австрияки? Богемцы? Пускай. Лишь бы ляхов не было. Бабе не верь, дитю не верь, ляху не верь – здоровее будешь!

Штаден встрепенулся с железным лязгом:

– Яволь, майн кайзер! Ищо есть Джими Лангет, шотлански наёмны зольдат, в тфой гфардий хочется…

– Пусть идёт. Скоро приеду в Москву, сам посмотрю, кого ты собрал…

– Яволь, майн цар! В айн момент все ам плац стоят!

Он полез в ларец, дал нидерландцу серебряный крестовик (тот согнулся в три погибели, поцеловал руку), а Штадену – мелкий золотой:

– Это тебе за часы… Видишь, какой я добрый – золото за серебро меняю! А так – всё ценное в казну сдавай, не то выпущу из тебя кишки на веретено!

– О, блакотару, косподин… Всё сдавай буду, иммер[143]… – Штаден рухнул на колени с таким усердием, что пол вздрогнул и звон пошёл по келье, испугав не только кроля, но и Шиша с Прошкой, забежавших на шум.

– Что такое, государь?

– Ничего, Хайнрих Володимирович благодарит. Этот хоть «спаси Бог» говорит, а в вас, как в прорву, всё уходит, и никто даже не почешется… Помогите ему! – видя, что Штаден силится подняться, приказал. – Идите все вон, устал!

…Что это позванивает, стучит? Кто смеет по столу шарить, мои вещи трогать? Что это, Господи! Какая-то фигура бесшумно и медленно, как под водой, витает по келье!

В цепенящем ужасе, не смея шевельнуться, боясь дышать, подать голос, он с опаской выглядывал из-под перины.

За окнами – поздняя темень, скрип веток, дальний лай. А тут кто-то ходит! Тёмный, в балахоне, на голове – бурнус…

Смерть меня ищет? Смерть безглаза, но многоуха! Голос подашь – тут же найдёт, зацапает! А так походит, походит – и уйдёт восвояси, несолоно хлебавши.

Но фигура не уходит. Даже как будто вздыхает. Плывёт вдоль стен, рукава вздымает, словно что-то обмеривая. Перелетела через спящего кроля. Примкнула ухом к росписи на стене в одном месте. Послушала в другом. Костяшками пальцев выстукала стену. Что-то ищет! Но что? Или кого?

Да это же батюшка Василий! Только темноват лицом и ростом скукожен!

– Не спишь? – спрашивает батюшка, как-то пристально рассматривая его, отчего страх заливисто заползает в душу, как в детстве, когда батюшка приходил целовать на ночь. – Спи, спи… А я вот одну вещицу ищу, никак не найти… Ты не брал?

У него от боязни так вжата голова в плечи, что даже качнуть ею не в силах, чтобы показать – нет, батюшка, не брал! Не взял! И не думал даже! И не возьму! И брать никогда не буду!

Батюшка, пробормотав:

– Ты, дурачок, немедля к Бомелию иди, там всё узнаешь! Иди! – боднул лбом стену и исчез: только белёсый дымок вьётся в полутьме…

…Придя в себя после сна, лежал, плохо соображая и оглушённо боясь, что вот-вот поплывут в глазах серебряные дуги, предтечи омрака, и некому будет ноги поднять, чтоб кровь к голове прилила, в бытьё возвращая.

Но нет, миновало: покружило, посверкало, отпустило.

Остался покойный батюшка Василий, велевший идти к Бомелию и всё узнать. А что узнавать – не сказал. Но раз велено – надо идти. Не человеком, а духом отца приказано, а этого ослушаться никак нельзя!

Допив урду, взбодрившись, кое-как тихо одевшись, выбрался по чёрной лестнице во двор. Привычно цепко огляделся, нахлобучил шапку, выпростал по-мужицки бороду и незаметно, скорой рысцой, пробрался к дому Бомелия.

Стучал посохом. Рукой. Ногой. Наконец вылез оливковый слуга и руками показал, что хозяина нет.

– Да где же старого колдуна носит нелёгкая? Как ни придёшь – его нет! Куда он таскается? – озлился, отпихивая слугу и вваливаясь внутрь.

Лежанка, где раньше был распростёрт Шлосер, пуста. Врачебная рухлядь на столе белой тряпицей прикрыта. Гарью и травами пованивает.

– Немец где?

Слуга показал козу вниз пальцами – нету, ушёл.

– О, чудо! Безногие ходить стали? – пробурчал, протискиваясь в горницу.

Разномастные столы завалены картами и мелким скарбом. В шкафах – банки, горелки, книги, свитки. По углам – тигли, колбы, кочерги, щипцы, треноги, цепи.

Сколько с Бомелием тут переговорено! Обычно старый хитрец тёр травы, шлифовал камни или толок в ступке какую-нибудь свою аква-тофану, рассказывая про философский камень: если найти его, то можно летать и секреты вечной жизни знать. Бомелий был уверен, что ртуть – панацея от всех болезней и ядов: ртуть всего на одну единицу отличается от золота, её ничего не стоит в золото перегнать, надо только знать, как части совместить. Из ртути, серы и соли сотворён праотец Адам, а вовсе не из праха, как писано в Книге Бытия. И золото можно добывать пудами из солнечного света, надо только построить солнцеловку из каратных алмазов, каждый не менее грецкого ореха…

Хотел уже идти назад, но вдруг что-то насторожило его – это был не звук, не стук, не звяк, не скрип, а некое веяние от скромной дверцы в кладовку, где на широких полках хранились травы, настои, порошки, смеси, корни, яды в склянках с притёртыми крышками.

На цыпочках, в два больших шага, подскочил к дверце, трепетно приник ухом.

Там что-то живое! Чьё-то стучащее, торопкое, хромое, беглое дыхание!

Глубоко вздохнув, смирив истошное биение сердца, резвым ножным толчком распахнул дверь.

Возле шкапа стоят близко друг от друга и испуганно, настороженно смотрят на него Бомелий в шлафроке и жена Анюша. Царица Анна!

«Как? Что? Куда? Каким макаром? Что ей, стерве, тут надо?»

– Ты чего тут? – побелевшими губами спросил, делая к ним пару шагов и продолжая сбивчиво думать, что тут такое: любовь, свиданье, похоть? Но зачем Анюше такой жалкий хомячишко – ни кожи, ни рожи? Мало ли стрельцов, если что? Но если даже она сдурить вздумает, то Бомелий на такое не пойдёт! Он по бабам не бегач. Да и жена у него есть, хоть стара и затюкана сверх меры, на Москве взаперти сидит… Да и видел же колдун, что бывает с теми, кто на царёво зарится и под его опалу попадает? Сам же для них яды готовил! Измена? Заговор? Что тут такое?

– Государь… Я… Мы… – начала жена, пряча что-то за спиной.

На пороге тесной кладовки возник курчавый слуга, что-то залопотал, сделал угрожающий шаг.

Этого хватило, чтобы взбесить до миговой яркой ярости: перехватив посох, рукоятью прицельно ударил слугу под кадык так ловко и сильно, что тот схватился за горло, сделал пару шагов в попятную из кладовки и рухнул на пол. С разворота огрел Бомелия посохом по плечу, по черепу в розовых пятнах, ещё и ещё, целясь в висок или глаз. Старик завизжал, отбиваясь руками.

Анюша повисла на локте:

– Государь! Государь! Не надо!

– Отравить меня вздумали, сговорники? Что за козни? Измена? Что тут есть меж вас? – Отшвырнул жену, чтобы добить упавшего Бомелия, а потом заняться ею, но Анюша запричитала, выхватив из-за спины стопку белья и потрясая ею у него перед носом:

– Это я, я пришла спросить у него, что делать. Вот! Вот! Гляди!

Это удивило, остановило:

– Какого шута? Пелёнки?

Царица поспешила заскочить в зазор мужней ярости:

– Взгляни – тут, всюду, на детском белье – мелкие проторочи, дырки! Вот, вот и вот! Дыры! Проторочи! Я нашла, испугалась – кто-то сглазил, колдунствует! Или ворожба, приворот! Спросить прибежала совета к Бомелию… Боюсь!

Отбросил посох, схватил бельё – да, мелкие круглые сквозные прорехи, будто от пуль… Но откуда?.

– Ко мне почто не пришла? Муж я тебе или скот луговой? – не нашёлся ответить лучшего, отпихнул ногой Бомелия, плюхнулся на лавку и стал разглядывать то одним, то другим глазом распашонки бедной дочери Евдоксии. Дырки круглы и ровны, с мелкую монету, на каждой рубашонке – дырка там, где до́лжно быть сердцу! О Господи! Нечистые знамения не устают появляться!

– Ты, гадина, что думаешь? Что это?

Бомелий, отползя в угол, с тихими стонами обиженно оглядывая ранку на руке и обтирая колпаком кровоточащую макушку, убитым голосом ответил, что надо срочно всякую бабу, кто к этому белью прикасаем был – «стири́л, пари́л, глади́л, склади́л», – допросить, не то эта неведомая хекса[144] и дальше гадить будет – тут явный сглаз и порча.

Подозрительно зыркнув на Бомелия, приказал вполголоса жене:

– Отправляйся к себе и с половины – ни ногой! Кто у тебя к белью причастен?

Анюша всплеснула руками:

– Да кто? Девки две. Да княгиня Марья Борисовна… Я сама недавно складывала в рундуки – всё было без проторочей. Или мыши проели?

Ещё раз рассмотрел ткань. Дырки ровные, круглые, словно искусный золотоделец бил, – какие уж мыши! Господи, за что? Кому надо несчастную дочь убивать, и так обезножена и обездвижена? За что малютке муки сии? Грехи отцов да не падут на молодую поросль!

Дождавшись, пока Анюша прошмыгнула мимо, взял бельё под мышку, подобрал посох и, погрозив Бомелию: «Смотри, Елисейка, доиграешься до костра! Из дому чтобы ни ногой!» – вышел из кладовки, а во дворе окликнул двух стрельцов и велел следить за домом: лекаря-немчина не выпускать, если кто к нему придёт – взять под микитки и приволочь немедля в царскую келью.

Возвращаясь к себе, в волнении думал: недаром батюшка Василий во сне к Бомелию послал! Нет, тут явно вражий умысел, чья-то злая воля! Надо вызнать до конца! Эх, жаль, нет Григорья Лукьяныча, милёнка Малюты! Тот такие загады раскусывал одним махом, быстро, споро, в срок!

Пока шёл, тяготился душой: на одёже такие дыры – это плохо, это ворожба, сглаз, порча, призор! Как бака Ака учила? Всё, что на человека надето, – важно! Одёжу беречь пуще зеницы ока, ибо через прорехи и дыры беси в тело пробираются, посему славяне по пять шуб на себя пялят, желая бесям дорогу затруднить.

Однако что могла делать жена у Бомелия? Хотя… Сам же сказал ей: «Ежели что надо по болячкам – у Бомелия спроси, он медикус, всё знает!» Вот и ходит к нему, вот и спрашивает! Но почему же так затравленно и настороженно, как заторщики, пялились, когда я вошёл? Нет, тут что-то другое.

Но Анюша!.. То-то она в последнее время косо пялится, глаза скрывает! Не подкуплена ли врагами? Не склонили ли её к перевету? И ноет много… И с Иваном и Феодором не ладит… Не пора ли ей в монастырь – там куда спокойней будет?! Всё равно ей житья в миру нет, если я в скитники уйду. А и уйду, как все мои предки уходили! Они, правда, только на смертных одрах в монахи стриглись, а я до этого успею… Что тут, в миру? Одни передряги! А Анюшу с дочкой без меня заедят, загрызут, затопчут! Кто? Да тот же сын Иван и сживёт со света – он дюже своих мачех не любит, не раз признавался в пьяном виде… Лишние искатели трона никому не нужны, а дочь Евдоксия, хоть и расслаблена, но царских кровей. И не такие калеки правили! Вот в Константинограде некогда владыка был, коего прямо так и звали – Иоанн Калека, – то ли безрук был, то ли безног, а может, и безмозгл, умом убог, душой нищ, кто знает, но любой царь – от Бога! Не хотел бы Господь убогого юрода на троне зрить – убрал бы, а раз держит – значит, так надо.

Ни жалости, ни любви, ни тяги к Анюше уже не чувствовал. Зачем вообще женился на ней – ответить не мог ни себе, ни сыну Ивану, когда тот во хмелю его вопрошал. Да и что за женитьба была? Церковный причт ничего не ведал, митрополит узнал задним числом, что-де царь очередным браком, неизвестным по счёту, сочетался в Коломенском с княжной из захудалых Васильчиковых, – и всё! Правда, слёзное письмо, чтоб браку не противились, было послано в собрание архиереев. А на свадьбе – курам на смех! – две дюжины гостей пировало, половина из них – Васильчиково отродье: шурья Илья да Григорий Андреевичи, Назарий да Гришай Борисовичи, их племяш Иван Алексеевич да жёны ихние, глупые беспелюхи, толстые и крикливые, словно торговки балчужные… Родня…

Ну, как сочетался – так и разочтусь: тихо и мирно. Она ни в чём нужды иметь не будет, а я душой и телом отдохну… Чем я хуже Гирея, коий, говорят, три дюжины юных наложниц только в одном хареме держит, а сколько их ещё по другим дворцам рассеяно? Хоть не до плотских утех, елдан от язв разрывается.

А сколько мытарств с жёнами пережито!

Первым браком женился на Анастасии, дочери Романа Захарьева-Юрьева, жил с нею золотые тринадцать радостных и трепетных лет, а потом отравою извели Анастасию бояре, змеи подколодные. Никого так не любил, как Анастасию, спал все эти годы с ней в тесную обнимку, а после – только один.

Совокупился вторым браком, взяв черкешенку княжну Кученей, дочь Темрюк-хана. Перекрестил, назвал Марией Темрюковной и прожил с нею восемь безумных бешеных лет, но и она вражьим коварством отравлена была.

Потом надо было вступать в третий брак – и для нужды телесной, и для малых детей, ухода требовавших, и для дальнейшего чадородия. Избрал себе невесту Марфу, дочь Василия Собакина; но враг воздвиг людей враждовать на неё, и подвергли её порче – она только две недели побыла в жёнах, ни с того ни с сего почернела, зачахла и преставилась, даже до разрушения девства!

Четвёртым браком сожительствовал с Анночкой Колтовской, не по своей воле в монахини ушедшей. После пятым браком сочетался с той, чьё имя запечатано молчанием, а тело за измену спроважено в лучший мир заживо вместе со смелым хахалем.

Ничего, и злыдни, кто в убиении его жён часть принимал, спроважены туда же, где пребывают все иные его обидчики! Он никогда ничего не забывает!

О, месть сладка, особенно отложенная, когда знаешь, что врагу жить осталось столько, сколько ты ему сам назначишь! И особо жгуче проворачивать в голове казни, коими он будет умерщвлён!

Вот враг стоит, лицемерно глаза долу опустив. Думает, как бы тебя обмануть, завести в тупик, объегорить. Но нет, вижу тебя насквозь! И дни твои сочтены на моих пальцах! И участь решена! И род твой обречён на пресечение! А пока – жри, пей, прелюбодействуй, наращивайся в жире, наливайся похотью и жди своего смертного часа, как ждёт рогатый скот, жвачку жуя, пока люди не решат его зарезать! Моё отмщение, и аз воздам! Никто не избежит!

По приказу нашли Биркина. Ему было коротко сказано, в чём суть, показано дырявое бельё и велено сделать поголовный розыск всех, кто к белью причастен и кто эти проторочи прокрутить мог, явно по злому умыслу.

– Будет исполнено, – поклонился Биркин, забирая бельё, но был остановлен:

– Стой-ка! Ещё поглядим!

Стали рассматривать распашонки. Вот незадача! Края ровны, словно от пули… И все на одном месте, на сердце… Нет, это не мыши прогрызли – зубчики бы остались… Коловоротом, что ли, сверлили? Гвоздём? Или сложили одно на одно и прострелили из мушкетона или пистоли? Но нет следов пороха! А если сначала прострелили, а потом постирали и погладили? Однако на каждой рубашонке только одна – входящая – дырка, а выходящей нет, поэтому Биркин решил:

– Если бы насквозь прострелили – то было бы по два прострела на каждой распашонке, а тут – по одному! Нет, каждая рубашка отдельно дырявлена! Да и дыры сии для картечи велики, а для пули мушкетона – малы. Нет, тут другое!

Важно поддакивал, хотя в огневом бое не очень разбирался и огнестрелов остерегался, предпочитая по старинке кинжал, нож или кистень, даже запретил стрельцам в крепости огневые ружья носить. А Биркин был любитель стрельбы, как все, кто долго по фряжским странам ошивался, и при всяком удобном случае бухал из ручницы, иногда не удерживаясь от пальбы по безвинным псам.

Вдруг чуть не подскочил от мысли: может, всё наоборот? И дыры сделал сам Бомелий, проклятый ядник, по просьбе Анюши? Да, да! Проколол своим инструментом, коего у него предостаточно для всякой христопротивной мерзости!

Но зачем Анюше гнобить собственную дочь? Какой ей Божий, человечий или бесовский смысл и толк это делать – на свою родную кровинку порчу и сглаз наводить? И куда уж больше сглазить можно, чем есть: лежит дочь бревном, под себя калится, губами еле шевелит, чтобы кашей накормить – руками рот открывать приходится, сама не в силах челюстью двинуть… Нет, тут что-то непонятное, опасное, тугое, тёмное, ёмкое, засосное, как трясина…

А не против него ли всё это затеяно? Очень возможно. Враги многолики и многогранны, а он один как перст, как тот огромный каменный столп в пустыне, что в год на полногтя в песок уходит, а когда весь уйдёт – и миру конец! Господи, дай так уйти из мира, чтобы все дела завершить и достойную смену на трон водрузить! А Анюшу с дочерью надо в монастырь к Мисаилу Сукину срочно отправить. У него как раз строение в два жилья свободно стоит. Пусть живут там, а монаси за дочерью уход дадут. А то жаловалась давеча, что устала с дочерью маяться. Устала? Вот и отдохнёшь в монастыре! Кстати, и мои рука и сердце освободятся. А то я, умник, предлагаю королеве Елизавете идти ко мне в жёны, а сам – женат! Это как понимать?

«Обставу и вещи отсюда взять можно… Или из Коломенского, там после переездов полно всякого скарба по подвалам раскидано», – начал привычно обдумывать предстоящее (не первую в монастырь в иноческий сан отправляет).

Украдкой, прячась от самого себя, краем мыслей, думал о том, что вдруг и на Анюшу срамная язва перекинулась… Хотя и не жаловалась, хотя и жил с ней последний раз месяца два назад – но кто знает? И что это будет: он вылечится, а она опять его заразит? Значит, жить с ней не надо, не можно, нельзя, ни к чему… В монастыре тело усмирят постом, а пост всякие язвы куда скорей лечит – недаром лекари советуют при болезнях меньше жирного да тяжёлого жрать, дабы не обременять тело непосильным трудом…

Удручённый этими мыслями, отпустил Биркина, сказав, пусть не мешкая разыскивает, кто это дырки в бельё наставить ухитрился, а завтра будем о делах говорить. И ещё – пусть вызовут крымского посла Ахмет-хана.

– Слушаюсь, государь, – поклонился Биркин.

Вспомнил:

– Я проглядел несколько дел, тобой привезённых. Там меж листами какие-то рисунки с людей. Что сие?

Биркин кивнул:

– Это, государь, лица тех, кто мне бумаги, челобитные и прочее нытьё подавал. Правда, занятно? В Вологде встретился мне парень – людей на торжке рисовал так искусно, что диву даться можно. Я и взял его с собой в суд, а там приказал рисовать тех, кто тебе челобитьё, доносы, доклады и другое пишет, какой он есть человек с виду, чтобы ты самолично увидеть смог. Лицо ведь много о человеке поведать может! Жирен – значит, вор, излишне худ – сдерживается или болен. Глаза беременны – пьёт. Криво волосы обкорнаны – неряха, он и в делах будет нечист! В Голландии такое уже давно есть…

– Умно! А где этот малевала?

– Тут, в слободе обретается. Открытая душа! И рисует лепо! Пришлю, когда велишь!

В предкелье отирался Шиш, проводил Биркина злобно-завистливым взглядом, прошептав что-то вроде:

– Ишь, шляется, шлёндрит… – И всунулся в дверь: – Разрешишь?

– Ты чего? По делу или как?

Шиш вытащил из-за пазухи свёрнутую трубочку:

– По алмазному делу. Роспись надобного, контору в Антверпене обнести.

Вначале хотел фыркнуть на это дело, но перерешил:

– Ну, давай. Кто писал? Ты сам? Не верю, вертопрах! – И, не обращая внимания на горячие уверения Шиша, что он зело грамоте обучен и даже одну книгу читал, пока не потерял, вырвал роспись и отослал Шиша, велев дать покой, не то от мирских дел голова в котёл разбухла.

Но не заснуть, не отойти от суеты, шелухи, мешанины, где шевелился железный Штаден, однорукий корабел протягивал помодорен, тускло отсвечивали рыхлые ягодицы старой Еленки, дочь, лежащая пластом, – только глаза живы… Курчавый слуга в корчах на полу… Пряные запахи в кладовке, где тихо сговариваются о чём-то страшном Бомелий и Анюша…

Сел, отодвинул сопревшего Кругляша, поднёс к свече Шишову вкривь и вкось написанную бумагу, развернул: «Для сего тайного грабежа Алмазная контора надоть бумаг подложны для проезду и бумаг подорожны на товар, одёжи купецка на дюжину людишек, 6 сани до границ, а там пересели, две дюжина бочка красная рыба, воз меховая рухлядь. Надоть деньги: на прожитьё, кошт, купить оружье и особливо струмент, как то: кусачи крепкие, клещи, отжима, отпирки, зубила, также фряжеску солдатску одёжу и всяко другое. На всё про всё – 100 рублёв золотом».

Вот оно как! Грабители нашлись! Дай им то да сё, да сто золотых целковиков! Как же, держи мошну шире! Прощелыги дворовые, а не грабильцы! Кто грабит – денег не выпрашивает, да ещё сто рублёв! И этот дроволом хочет кусачами и зубилами Алмазную контору вскрывать? Да он в своём ли уме? Там двери, верно, из чугуна, в три слоя! Замки хитрые, запоры, охрана чуткая… Нет, там без подкопа не обойтись. Их клещами не возьмёшь. Их надо порохом взрывать, как казанские стены. Жаль, пороховика-немца убило, светлая ему память, а то можно было бы… – взбрели опять на ум озорные мысли – не поехать ли самому с Шишом в Антверпен контору брать. Вот была бы забава! Башлык натянуть, в купецкое облачиться, нож в сапог, кастет за пазуху, и – эйя, эйя! Гой-да!

Пока думал про грабёж фрягов, какая-то чуткая мысль настырно и упорно пробивалась с другой стороны. И вылупилась наружу: надо ехать за советом к баке Аке! Ведь она единственная осталась из кровной родни, всегда спасала и выхаживала его. Поможет и ныне.

Как это раньше не пришло на ум! Кто лучше баки Аки объяснит, что означают эти проторочи? И срамную язву ей показать – она травы целебные назубок знает. И насчёт жены Анюши с дочкой совет даст, отсылать ли в монастырь, – ведь именно бака Ака когда-то выбрала ему вечно любимую Анастасию из сотни девок, указав глазами: «Она!» Как в воду глядела!

Заодно и проведать старуху. Видел бабку редко, она только два раза приезжала на хромой телеге, чтобы внуку в ноги кинуться, прося за своего старшего сына, царёва дядьку князя Михайло Глинского, – тот был крикодёр и торопыга, вынь да положь, что он хошь!

Ох и нахлебался же горя с этим дядькой Михайло! Давно бы на Соловки упёк или на виселицу отправил, не будь Михайло родной кровью и не проси за него бака Ака. Был, был достоин смерти! Но рука не поднималась на дядьку, коий один был ему в юности мужской подмогой и поддержкой. Кто его соколиной охоте обучал? Кто драться натаскивал? Кто из передряг спасал? Кто украдкой совал монеты, когда Шуйские запретили молодого царевича привечать? Кто был конюшим на его свадьбе с Анастасией? Кто чашу с золотом держал, когда он на царство венчался, пока другой дядька, князь Юрий, из неё монеты загребал и сыпал так обильно, что ухо чуть не срезал острым дукатом – пришлось даже шапкой Мономаховой укрыться, шикнуть:

– Не так дюже, дядя, зашибёшь!

Но куда там, дядьёв было не остановить: выпив по ковшу браги, старались как могли: Михайло, тесня митрополита, черпал монеты из мешка за троном, а Юрий пригоршнями хватал золото из чаши и заботливо осыпал племяша и сверху, и по плечам, и с боков, даже ухитрился за ворот натрясти – позже на пиру нашлись монеты на теле, и все шутили: «Вельми хороший знак, если у царя золото из телес произрастает! Богатой будет держава!»

На царство был взведён зимой. А летом, в июне, при пожарном бунте князь Юрий был убит. В ту пору молодой царь-новожёнец пребывал с царицей в селе Воробьёве. Вдруг примчались гонцы, доложили, что в Москве бунт, дикая толпа подняла дядьку Юрия на пики и идёт сюда, в Воробьёво, убивать остальных Глинских. Молодой царь не растерялся, спешно отослал баку Аку с младшим сыном князем Иваном в их отчину, Ржев, а старший сын, дядька Михайло, не захотел бросить молодого царя и остался его защищать.

Тогда всё обошлось – царю удалось словом остановить толпу, казнить заторщиков. Михайло стал воеводой.

Но на Москве продолжало быть беспокойно. Против Глинских плелись сплетни и наветы, и Малюта посоветовал баку Аку и слабосильного Ивана переправить из Ржева куда подальше. А Афошка Вяземский предложил ещё лучше:

– Пущай князь Михайло, видный воевода, громогласно внесёт в какой-нибудь монастырь деньги на помин души своих якобы почивших в Бозе от холерного поветрия матери Анны Якшич и брата Ивана. Пущай твои недруги почитают их за мёртвых. Всем спокойней жить будет. А их, под видом мелких княжат, отправь, государь, куда-нибудь, где они могут припеваючи жить на доходы от своих ржевских имений, твоим же батюшкой им даренных.

Так и сделали: князь Михайло со товарищи с шумом и пышной свитой явился в Троице-Сергиев монастырь и при всём народе запись оставил: «Князь Михайло Васильевич Глинской дал вкладу по матери своей княгине Анне и по брате своём князе Иване денег 137 рублёв осмьнадцать алтын» (про алтыны и кривую сумму вклада тоже Афошка Вяземский придумал: «чтоб правде подобнее было»). Для того же даже похоронную процессию соорудили, гробы пустые в монастырь притащили, отпели, в могилы честь-честью зарыли, землю сверху окропили.

С тех пор бака Ака с сыном Иваном живут себе спокойно под чужими именами в укромном месте, невдалеке от Александровки, и горя не знают, получая ежегодно из казны кормление и кошт. А жили бы в Москве – давно бы погибли или от наёмных убийц, или от черни, боярами же подговоренной, как во время того бунта, когда летом от великой жары вспыхнули пожары, дымы поползли по Москве, небо стало жёлтым, а злыдни-бояре на торжищах закричали, что это всё проделки царёвой бабки, сербки Анны, свояченицы кровопийцы Дракула, что колдовка своими небывалыми иконами с мордатыми ликами каких-то неизвестных балканских святых всю златоглавую Москву заполонила, сама ночами на упряжке бесов по московским улицам разъезжает, мёртвой водой из ведёрка с гнилыми людскими сердцами кропит направо-налево, а вместо кропильницы у неё – бесов хвост с кисточкой.

О Москва! Скопище гадов! Все бунты и невзгоды там клокочут и оборачиваются!

Да чего дивиться грехам этого города, когда он и основан, и стоит на кровавых смертных грехах! Говорила же мамушка Аграфена, что в старые времена князь Юрий Долгорукий с дружиной встал в селе Кучково на покой, сам расположился в дому у тысячника Степана Кучки, хозяина села. За обильным обедом князю приглянулась красавица-жена Степана, и князь тут же забрал её себе, а мужа наутро казнил за какие-то якобы вскрытые ночью проделки. По совету дружинного попа, чтобы снять грех с этого места, князь спешно поменял название села, дал другое имя по речке, тут протекавшей, – Москов, но этого не хватило для очищения от пролития безвинной крови и прелюбодеяния. И стало с той поры место сие вместилищем всяческого греха, самоволия, подлости, бунта, непокорства, братобойни, змеиной хитрости, алчности, пьянственного недуга, обжорной болезни…

– Пить подать! – гневно заворочался в постелях, отталкивая кроля.

Принимая ковш, крестясь, взбудораженно вспомнил рассказ о смерти дядьки Юрия: сперва беднягу выволокли, бия и браня, из покоев на Красное крыльцо, там, поглумившись, скинули за руки-ноги на пики стрельцов, а когда Юрий, полуживой, с пик кое-как сорвался и церкви достичь сумел, то ворвались за ним следом в церковь и забили насмерть подсвечниками… Хороши христиане, нечего сказать, – в церкви ставниками и святыми чашами забивать невинного! Да ещё князя! Да ещё дядю царя! Вот каковы москвичи оказались! Прямо в доме Божьем главную заповедь попрали! А этого никому не дозволено, кроме царя, да и тому – только по наущению и дозволению Бога, ибо царь есть меч и кара Господня, исполнитель воли Его!

Он, Иван, тогда, после пожарного бунта, и поднял впервые по-государски, с отмахом, меч – за семью, за смерть родни, за все свои мытарства в сиротстве…

«О Господи! В скит смириться идти хочешь – а опять о мести, смерти и казнях думаешь! Прости и помилуй меня, грешного и неразумного! Увы мне, окаянному! Ох мне, скверному! Кто я такой, чтобы покушаться на Твоё величие – решать жизни человеческие? Кого я, пёс смердящий, весь в болезнях и язвах, могу учить и наставлять? Как могу я, скверный душегубец, быть учителем в многомятежное и жестокое время, когда сам в пьянстве, блуде и похоти, в скверне и во всяком злодействе грешен! Истинно говорит апостол Павел: “Как же, уча другого, не учишь себя самого? На себя оборотись!”».

Сбросил перину, бухнулся на пол, на коленях пополз к иконам. Стал просить у Господа милости:

– Научи, как жить! Ты видишь – я одинок, яко рыба в глуби! Некому, кроме Тебя, просветить и обнадёжить! Только Ты можешь указать дорогу! Моя подлая жизнейка омрачена Твоим молчанием, Господи!

И так увесисто бился лбом о пол, что возбудил кроля – Кругляш мелким прыгом подобрался к нему, встал на задние лапы и недвижно уставился красными глазами на икону Богородицы, двигая мордочкой, словно молясь, и дергая лапками, будто крестясь. И даже шевелил усами, что-то усердно шепча…

«Господи, вот знак, знак!» – поражённо уставился на молящегося кроля. Потом тихо, чтоб не вспугнуть зверька-ангела, отполз, забрался под перину и утих, пытаясь сном отодрать от себя прошлое, в мозг репьями вцепившееся…

Но было не до сна.

…Первый раз бака Ака приехала просить за сына Михайло Глинского, когда тот со своим дружком Турунтай-Пронским удумал отпасть на чужу, в Литву. И бежал бы, если бы царь, взбешённый изменой, не выслал погоню. Та шла налегке и скоро загнала беглецов в непроходимые тесноты болот, взяла под стражу и вернула с позором на Москву.

Тогда бака Ака тайно приехала к внуку, сапоги целовала за нерадивого дурака и труса сына, просила разрешить воинской службой трусость и вину свою загладить. И бояре с духовенством о том же челом били, о заповедях напоминая.

Ладно, на первый раз Михайло был прощён, из конюших переведён обратно в воеводы и в самое пекло войны отправлен. И правильно! Михайло в казанском походе весьма ловко и, главное, вовремя соединился с устюжанами и первым прорвался сквозь городские стены, а потом долго ещё гонял беглых татар по округам, многих побил и пленил. После разгрома Новгорода именно Михайло Глинский был посажен там воеводой, успешно наместничал и огнём и мечом зело обильную дань собирал. Со Швецией умело ручковался и выгодный мир заключил. В Ливонии шороху навёл. Да и вообще во всех делах верной и крепкой поддержкой был.

И всё бы хорошо дальше некуда, да страдал Михайло великой корыстью, отчего отягощал свои калиты всем, до чего дотянуться был в силах. Пока можно было – глаза на его казнокрадное бесчинство закрывали. По-родному увещевали, улещивали, упрашивали. Нет, впустую! Михайло только виновато мигал, божился, на ошибки счётных дьяков ссылался, плакал, за сердце хватался, сморкался в бороду и выл до тех пор, пока не бывал прогнан.

Но вот до того дошло, что на возвратном пути из Ливонии князь Михайло, не в силах остановиться в грабежах, стал разорять и обирать дотла без разбора всё, что попадалось на пути уже по сю сторону границ, на Руси. До нитки обобрал Псков, в округе пожёг и пограбил сёла за какие-то якобы грехи и измены. Горожан, кто не желал своей волей добро отдавать, убивал ничтоже сумняшеся. Других пытал узнать, где сокровища запрятаны. А многих, что хуже всего, умудрился исподтишка в плен полякам продавать. К тому же чуть не треть награбленного утаил от казны, в свои ржевские имения сволок и там по схронам зажукал.

«За то ему полагались муки вечные!» – гневно затрепетало в голове.

Узнав всё это, он, Иван, был близок к тому, чтобы казнить дядьку Михайло, а перед казнью посадил на цепь в кандей к колодникам. Но опять примчалась бака Ака – обнимала колени, плакала, царапала лицо, выла, прося наказать Михайло, но не лишать жизни. Заклинала памятью покойной матери, коя на небе второй раз умрёт, если увидит, как сын её казнит её брата. Уверяла, что Михайло сдурел на старости лет, ума лишился, отчего псковские города с литовскими попутал. Что у него болезней уйма и недугов тьма, что он сам скоро душу отдаст, что негоже великому владыке орошать руки кровью, а паче того – кровью родни! Поминала Каина, Авеля, даже до царя Ирода добралась, хотя если кто и был Иродом, то не он, Иван, а её сын Михайло, своих братьев-христиан в ляхский плен продававший.

Что было делать? Михайло как-никак был для него вместо отца после кончины батюшки, а тогда многие, ох многие, к нему в отцовство подлизывались, своих выгод ища: «я-де тебе как отец говорю…», да «я тебя как сына родного люблю…», да «я тебе по-отечески советую…». А дядька Михайло один против всей своры выгодников и сводников бился, от престола отгоняя!

И опять простил Михайло к жизни, но лишил воеводства, отобрал в казну всё имущество, отнял дарёные отчины, а самого отправил в глухомань, чтобы носа не казал ко двору, там Михайло вскорости и умер от буйного пьянства и излишней прыти по бабьей части. А хороший был воевода: смел, умел, умён, хитёр! Любил повторять, что тот бой хорош, что выигран без боя, одной головой и многими хитростями. Что цель любой войны – мир. Что лучше иметь врагов явных, чем скрытых под личиной друзей, у коих ладанка на вороту, а чёрт на шее… Да много ещё чего, всего не упомнить…

А для себя и младшего малоумного сына Ивана бака Ака ничего не просила – ей всего хватало. Она непривередлива, всей своей нелёгкой столетней жизнью научена довольствоваться малым, не трогать чужого и помогать сирым, как того Бог велит. И всегда смела была непомерно: за них, малых царевичей, горой стояла перед сонмом бояр, её шпыняющих, как дикие гусаки – залётную птицу…

– Эй, свечу запалить! Вина! Говядину с хлебом сюда! – крикнул и, не обращая внимания на ворчанье Прошки, что добрые люди ночью спят, а не хлеб кушают, он сполз с постелей, убедился, что святой кроль спит под иконой Богоматери, и пробрался к помойному ведру, а на обратном пути открыл тавлу, чтобы кинуть кости. Выпало «три-три» – его любимые треугольнички! Нагадали, что надо ехать к баке Аке.

Ставя миску с мясом и вином на складную разножку возле постелей, Прошка с ехидцей промолвил:

– Бомелий запрет дал ночному жранию! Ночью, говорил, мясо не глодать, аки волк лесной. Забыл?

Устраиваясь удобнее и ворча: «Поболтай ещё у меня, глазопялка, визгарь!» – вспомнил:

– Переписка как идёт? Никому не показывали?

Прошка подал хрен в рюмке с крышкой, поморщился:

– Кому на неё смотреть, кроме мышей? Каждую ночь пишем. Вот ты заснуть изволишь – а мы пойдём… Все твари земные отдых имеют, одни мы, как рабы египетские… Тут и херувимы небесные ума лишатся, не то что тварь земная…

Не стал дальше слушать, погнал слугу:

– Пошёл! Чтоб к сроку закончили! – и, услышав в ответ равнодушное: «На всё воля Божья!» – запустил Прошке в спину ложкой с тяжёлой ручкой:

– А не трожь Бога своим поганым языком!

Скоро, сидя в постелях, ел чесночную говядину с хлебом, умиротворённо думая, какое счастье, что Бог есть и что не надо ни о чём заботиться, а надо только понимать, чего Он хочет. О, если б Тебя не было – сколько загадок на дню решать приходилось бы! А так – открой уши души, понимай и повинуйся – и больше ничего! Верую в великую мудрость Твою! Самый великий царь земной пред Тобой – червь, мокрица, скнипа недостойна, многогрешна, слаба умом и неповоротлива ветхим телом!

В печатне

Напуганные бесовскими дырками и криками царя: «Есть дыра – будет и прореха!» – Прошка и Ониська кормили, купали, укладывали царя, потом полночи перебирали царское исподнее – нет ли и там какого непотребства, поэтому на переписку отправились только под утро, когда стража у ворот утихла, звёзды прозрели перед сном, а из тиргартена подавал редкий голос спятивший пёс Морозко.

Завернувшись в тулупы, перебежали в печатню. Запалили огонь, причём Прошка стал с подозрением принюхиваться к свечам, походя объясняя, что слышал, как Бомелий говорил царю: колдуны-де стали свечные фитили в ядах вымачивать, запали такой – и не доживёшь до конца свечи, сморит смертный сон! А принюхиваюсь, поелику свечи эти утащены из царских закромов: а ну если кто царя отравить задумал и фитили мышьяком, ртутью аль чем ядовитым пропитал?

На это Ониська с подобострастием спросил, откуда дядя Пров Ильич всё знает и как на такое высокое место к царю в слуги залез, хотя и слышал не раз, что Прошке просто повезло – его кисмет так повернулся в кисете, что он с царём спознался ещё в малолетстве.

Прошка подтвердил: да, в отрочестве случилось. Отец Прошки Илья Шорстов держал посудную лавку в торговых рядах на Москве, куда однажды завалилась ватага молодцов с заводилой – юным тогда государём. Потребовали у отца денег, за отказ перебили всю посуду, отца же так отделали, что чёрту не снилось – Малюта Скурлатович ему молотком колено раздробил и глаз вышиб. Прошка всё видел из-под лавки, куда успел сигануть. Царевич, узрев такое злоделие, накинулся на Малюту с упрёками: «Ежели впал в разбой помыслом и делом, то грабить – грабь, но холопов не калечь!» – дал отцу за ущерб рубль, а Прошку взял служкой во дворец.

– Да, не было б счастья, да несчастье тут как тут! У тятеньки Ильи нога как-то срослась, он снова в лавке сидельцем засел, крив на один глаз, но ничего: пироги за милую душу в рот отправлял! И насчёт сенных девок не промахивался – после смерти маменьки три штуки служанок набрал и тешился с ними до смерти. А я вот выбился из людей в слуги царёвы… И тебя, сопленоса желторотого, через Устю вытащил. Не было б меня – сидеть бы тебе в твоём дремучем селе да от безделья коровам на бошки бадьи напяливать, чтобы они, бедные, от страха туда-сюда метались, огороды топтали, знаю я ваши игрища! – Прошка обтёр треухом лицо, кинул шапку на лавку. – Да… А покойный Малюта Скурлатович, буде ему вечная светлая память, опосля меня встречая, обнимал, винился и деньгу дарил за те отцовы побойные ущербы. А как-то на Пасху, пьяным-пьян, даже сам в лавку явиться изволил – прощение просить у отца за выбитый глаз. На колени вставал, плакал – у него самого тогда как раз сын Максимка помер от какой-то заразы, а это не шутка – наследника потерять при трёх-то дочерях…

И Прошка начал вспоминать: да, Скурлатович был – кремень! За ним все, и царь в том числе, как за каменной заградой пребывали.

– Таково-то было в старое время! Теперь – что? Тишь да гладь, да благодать! А при опришне было тут, в Александровке, ежедневное трупосжигание – а куды тела девать? Или жечь, или в пруд кидать, где угри да мурлены их обгладывали дочиста…

– Чего, того, мурлены?

Прошка прокрутил рукой плавное движение:

– А рыбозмеи такие, с мурлами зело страшными, зубчатыми! Их немчин Шлосер откуда-то привёз и в пруд напустил. А зимой в громадную бочку с тёплой водой пересаживал, чтоб не помёрзли… Как пруд срыли – так этих мурлен перерезали и пережарили… Ну, хватит базлать, принимайся за синодик! Может, кто из списка как раз тут, в слободе, и был отделан насмерть! А я тебе скажу – недаром он списки и синодик писать затеял! – придвинувшись вплотную, прошептал Прошка Ониське в ухо: – Чует моё сердце – хочет предать опале Москву, коя вновь артачится и палки в колёса вставляет! Вот в чём закавыка!

И заключил:

– Ну, не наше дело. Пиши своё!

Роспись Людей Государевых

Нагаев Андрей Степанов

сын, Нагай Офоня, Нагибин

Григорей, Нагибин Назар,

Назаров Митка, Накропин

Мишка, Налетов Гриша,

Наполского Ивашко Русинов,

Наумов Ивашко Григорьев,

Наумов Степанко, Наумов

Якуш, Нафанайлов Давыд,

Невежин Ивашко Фёдоров сын,

Невежин Ондреец Иванов сын,

Неверов Третьяк, Неворотов

Таврило, Недюрев Меншик,

Неклюдов Васюк, Неклюдов

Ивашко, Неклюдов Степанко,

Неклюдов Яковец («Дети

боярские…»), Неклюдов Яковец

(«Пол 6 руб.»), Нелюбов

Гриша Васильев сын, Немцов

Иванец, Немцов Семейка,

Немцов Шемяка Прокофьев,

Непоставов Десятой,

Непоставов Панко, Непоставов

Угрим, Неронова Дениско

Родивонов сын, Нестеркин

Ждан, Нестеркин Митя,

Нестеров Данилко, Нестеров

Мамайко, Неупокоев Дружина,

Нефёдов Офрем, Нефедьев

Неклюд, Нечаев Степанко,

Никитин Богдашко, Никитин

Васюк, Никитин Ворыпай,

Никитин Дорога, Никитин

Матвей Иванов сын, Никитин

Нечайко, Никитин Никифорко

Русинов сын, Никитин Ондрей,

Никитин Филипп, Никитин

Яким, Никифоров Сенка,

Никонов Михалко, Никонов

Фетко, Новокрещенов Атман,

Новокрещенов Башенда,

Новокрещенов Ивашко

Фёдоров, Новокрещенов Митка,

Новокрещенов Ондрюша,

Ножнев Постник, Ножнев

Русин, Нос Иван Юрьев…

Синодик Опальных Царя

Подьячих новогороцких:

Фёдора Маслова с женою

и детьми: Дмитрея, дочерь его

Ирину, Ивана Лукина с женою

да их детей: Стефана, Анну,

Катерину; Кирилу Ондреянова

с женою и с детьми, детей его:

Василя, Марфу; Харитона

Игнатьева с женою и дщерь его

Стефаниду; Петеля Резанцова

с женою, да сына Карпа,

Селянина Шахова с женою

и детей его: Петра Шахова

и Пелагею; Глеба Ершова

Климова с женою и дочь их

Матрёну; Фёдора Бороду

с женою; Иона Ворыпаева

с женою; Григория Палицына

с женою; Семёна Иванова

с женою, детей их: Фёдора,

Данило, Алексея с женою,

Василия Зворыкина с женою,

Василия Орехова, Андрея

Савурова с женью, сына его

Лазаря; Белобока Игнатева

с женою, Неждана Оботурова

с женою, Богдана Игнатьева

с женою, Алексея Соунятева

с женою и дочь их Марью;

Григорья Павлова, Фёдора

Жданова с женою и с детьми:

с сыном да с двумя дочерьми,

Григорья Степанова с женою,

Алексея Артемьева Сутянилова

с женою и с дочерью, Алексея

Дыдылнина, Луку Шатерина

с женью да с сыном, Истому

Кузьмина с женою и с детьми:

сыном да с дочерью.

Новгородцких подьячих:

Алексия, Безсона Афонасьева,

Соухана Григорьева, Семеона

Ежева, Смирнова Нестерова,

Будило Никитина, Богдана

Воронина, Мижуя Крюкова,

Якова Иванова, Илью Селина,

Ждана Игнатьева, Василея

Леонтьева, Фёдора Братского,

Тимофея Лисина, Пимина инока

Нередицкого монастыря.

Глава 10. Птаха серебряна

…Он сидит на скамеечке, крутит голову тряпичному солдату. Пахнет печёным. Возле стола возятся мамушка Аграфена и бака Ака – тесто раскатывают, меж собой говоря о том, что мальчик стал взросл, пора забрать от него игрульки, чтоб навсегда в детстве не остался, как царевич Ярослав, который так и умер с куклой в руках. Особенно настаивала бака Ака, своим ломаным языком втолковывала кормилице:

– Малец вырастае уж, довольно глупости да уради делать, пора научи чите да пише на Мисаил Сукин!

Аграфена на учёбе особо не настаивала:

– Да чего спешить? Успеет нахлебаться этой архимедики. Пусть себе пока! И государыня Елена давеча говорила – летом какое ученье? – жарко, мухи, жуки, зной, пусть, мол, бегает до осени, а там поглядим…

Вот он с Аграфеной в углу, копается в коробе, вытаскивает то одно, то другое, показывает ей заячий хвост:

– Мамка, если куда ехать – это поможет?

– Нет. Поможет огниво волшебно, вон оно, в уголке. Ударь мысатиком по кремешку – примчится конь, а ты скажи ему…

Он торопится:

– Молчи! Сам знаю: «Встань передо мной, как лист перед травой!» Ну!

Аграфена сползает на колени, мотает головой, пытается ржать:

– Влезай, царевич, отвезу мигом!

Он карабкается на её широкую спину, пришпоривает, и мчат они в тридевятое царство, спасать принцессу, пока Аграфена, устав ползать на четвереньках, не скидывает его с себя:

– Тпру, приехали! А где мы? Заплутали? А если заплутали, а домой надо – что поможет нам? – Он уверенно тянет из короба суровую нить из клубка. – Верно! Клубочек волшебный! Кинуть его – сам дорогу найдёт!

Клубок кинут, размотан, путь найден, ведёт под лавку, где пыльно и старая ложка в паутине затаилась.

Слыша вопрос: «А если купить что надо в лавке?» – начинает перебирать мелкий жемчуг, обломки колец, кусочки яшмы, кругляши из янтаря, разноцветное стекло, медные куски проволоки-сутуги:

– На это, что надо, купим!

Бака Ака, вываливая из таза на тесто яблочную начинку, кричит:

– Аграфьянка, не надо мальцу дурость в мозгови впускати! Он и тако, словно вран, токо за блескучим руци простирае! – но Аграфена, возразив: «Все дети любят блестящее! А этот ещё и царевич – куда ж ему руки простирать, как не за золотом?» – спрашивает дальше: – Иванушка, товар мы купили, но как же без птиц, зверей и рыб прожить? Они ведь тоже Божьи твари, без их помощи на земле никак нельзя! Как её заполучить?

Он не знает, он забыл. Тогда мамка выкапывает из короба павье перо, коготь медведя, рыбий позвонок:

– Переложи в ручонках, позови – и прибегут на подмогу зверюшки!

Но он их не хочет – зачем они тут? Если коготь так страшен и велик – то каково же самой зверюшке быть? Лучше в волшебное зеркало поглядеться и всё увидеть – что было, есть и будет. Или скатерть-самобранку расстелить…

Аграфена вздыхает:

– Была б такая скатерть-хлебосолка не понарошке – жили б люди тихо-смирно, а то всю жизнь за пропитание бьются… Ты знай одно, Иванушка: людишки покоя и счастья хотят, детей растить, жён любить, а больше ничего. Дай им это, отгони ворогов и супостатов, обуздай бояр – и будешь велик и любим!.. Да походи, походи, авось полетишь! – говорит она, видя, что ребёнок влез в унты баки Аки, чтобы всем показать, как с сапогами-скороходами обходиться надо.

Бака Ака качает головой в чёрном плате, не снимаемом по смерти мужа:

– Совсе дурен вырастае малец от таких сказов! – А мамка Аграфена обнимает его за плечи, целует в макушку, гладит по плечам, по спине, ощупывает лопатки:

– Господи, да и худ же ты стал! Не убегай далеко, скоро пироги подоспеют!

Пироги! Это он любит. Лучше возле окна подождать. С павьим пером поиграться: шею мамке пощекотать, в ухо баке Аке сунуть, а то и сенной девке под юбки всадить.

И так уютно возле этих надёжных рук и родных передников, пропахших дымом, что нет мочи открывать глаза. Так бы и сидел у печки всю жизнь, ждал бабушкиного пирога!

…Но колокол с Распятской церкви будит его, возвещая, что ни пирогов, ни сапогов-скороходов, ни волшебного гребня, ни рук матери, ни голоса отца, ни детской радости жизни – ничего этого никогда больше не будет…

Обрыдлый голос Прошки:

– Государь, спать изволишь? Родя Биркин явился ни свет ни заря. Просится. И повара спрашивают, когда к Михайлову дню начинать готовить?

– Пошли вон!

Дверь с виноватым скрипом затворилась.

Разбудили, окаянные! Вывели из ласкового сна! Спящий Богу мил – он не грешит, не гадит, не юлит, не подличает, а лежит бревном, телом – здесь, душой – там, куда доступа нет, где всё ярким светом от волшебного пера озарено.

Родя притащился. Верно, узнал кое-что, так бы не беспокоил, ибо – родовитого колена, где правила чтут и к царю до света не идут, как эти грубые сыскари из Разбойной избы, – прут, когда им приспичит, словно перед ними не царь, а лапотный лохмотник!

А когда надо – сыскарей нет! Где вести от Арапышева и Третьяка по сыску Нилушки? Где моё добро? Не могут проклятых татей найти? Ох, горе! Чую, не держать в руках тех камней великих! Ни книги золотой, «Апостола»! Ни самородка! А хуже всего – пропажа креста, матушкиными поцелуями осенённого и осиянного. И этот чистый святой тельник будет какой-нибудь скотомордый смерд своей злопахлой лапой теребить и на вонючей вые таскать!.. Ох, плохо! Не сносить вору ту выю, попадись он мне, грабёжник!

Но ещё хуже, самое худое – потеря великой святыни, зуба Антипы Пергамского. Антипа за проповедь Христа был брошен по приказу Нерона в раскалённого вола и сожжён в прах, только зубы и остались. Один зуб бабушка Софьюшка из Царьграда вместе с приданым привезла, в золото вделала и мужу, деду Ивану, на шею повесила, ибо зуб сей целебные силы источал. От деда святой зуб батюшке Василию перешёл, потом ко мне перебрался. А от меня – сгинул! Как же державу удержать, если даже малую святыню оборонить невмочь? Ох, горе! А зуб исцелял, лечил, умиротворял… Ещё бы! Ведь священномученик Антипа был учеником Иоанна Златоуста – видел его, трогал, дышал с ним одним воздухом!.. «Если найдётся зуб – возведу церковь на месте грабежа! Барме велю – за день срубит! И я буду работать! Сам, сам буду брёвна носить и гвозди бить!»

А Родя Биркин молодец! Быстрый, проворливый, сметливый, в отца! Из старинных рязанцев, перед коими – вина неизбывная: не дождалась Рязань помощи от Москвы, была отдана на растерзание крымчакам. Родня Биркина была изрядно пощипана татарвой, а Родю митрополит Макарий с собой на Москву привёз, в семинарию определил, где его заметили и в царские рынды перевели, ибо смышлён был не по годам, к наукам и языкам склонен, писал чисто, говорил мало, но умно. В Наливках, с иноземцами якшаясь, всяким наречиям научился и был не раз отправляем с посольствами в Европию или по княжествам скрытно ездил, проверяя на местах, как приказы исполняются. По секретным надобностям лучшего не сыскать. Всё у него вовремя, всё к месту, всё при себе, не то что у этого балдохи Шиша – всё наружу, нараспашку вывалено.

Но Шиш, хоть и буен, шал, невыдержан, груб и вороват, однако бесстрашен, открыт, весел, искренен. А Родя – себе на уме, скрытен и молчалив, хотя в смелости никому не уступит. Кто, как не Родя, догнал и застрелил двух зверовидных черкесов, что пришли мстить московскому царю за своего черкесского князя Михаила Темрюковича, брата покойной жены, Марии Темрюковны, коий в Александровке был казнён за измену вместе с женой и годовалым сыном?

Черкесы думали напасть на царя во время крестного хода, прямо возле Успенского собора. С виду страшны – трёх аршин росту, бритые бошки – как чищеные казаны, бороды курчавы до пупов, и оружия всякого полно – и спереди, и сзади. Их в толпе сразу видно было, но дурни-стрельцы замешкались, и черкесы кинулись с кинжалами на царя, но не смогли достичь его, увязнув в толпе, в суматохе как-то вывернулись на коней, хитро спрятанных меж двух ларьков, и помчали прочь. Родя, один, погнался за ними и на ходу из огнестрела уложил насмерть – после из их черепов были сделаны чаши, подаваемые молодым стрельцам при вступлении в полк – много бузы входит зараз.

И род Биркиных прозван от монгольского «берке», что значит крепкий, могутный. Его отец Пётр в одиночку в Тавриду лазутчиком ходил и всегда с пленным возвращался. А дед Семён – и того больше: всё добро продал, чтобы своих односельчан из крымского плена выкупить, – сам он в день внезапного налёта где-то на ярмарке гулял, оттого и уцелел. И так его совесть замучила, что пока не выкупил из плена односельчан – не успокоился, после чего в плотный затвор ушёл и в мир уже не возвратился. Так люди в старое время державу и ближних любили, не то что ныне, когда брат брата в турецкий плен продать готов, чтоб наследство и дом захватить, или обрыдлую жену жидам в залог за заведомо невозвратный куш заложить – обратно выкупить не могу, берите, пользуйтесь!

Прошка приставил к постелям разножку, выложил с подноса горячие шаньги, масло, мёд, сметану с сахаром, свежую урду, заварку пахучей китайской травы ча, а сам пошёл готовить воду для умывания.

Не вылезая из постелей, разломил печёное, обмакнул в мёд, сжевал, морщась от боли в нижней челюсти, где два зуба давно не давали покоя. Запил урдой. Попробовал губами бодрящий ча из чаши – не горяч ли?

Да, Шиш – свой, московский булга и балагур, он тут как рыба в воде, дай только бурды напиться да молодку помацать. Ему никакие фряжские затеи не нужны – или только чтоб покрасть там что-нибудь, пограбить, слямзить.

А Родя из Европии другим приезжает – вдумчивым, спокойным, разумным. Если в своей правоте уверен – то может быть стропотным и настойчивым. И без устали талдычит, что надо войны прекращать, а начинать науками и ремёслами заниматься, деньги на ум, а не на убойства тратить, не то отстанем зело, не догнать будет, мир шевелится, новые земли и науки осваивает, а мы-де всё вековые споры с диким татаровьём решаем да репы чешем, как бы на завтрак денежкой глаза протереть, обед от пирога с казённой начинкой отожрать, на ужин чью-нибудь взятку проглотить и довольным спать пойти!

И за державу Биркин, не в пример беспутному Шишу, явно душой болеет – недавно чуть не со слезами жаловался, что наук у нас нет, ибо церковь не разрешает, унять бы церковников, они и уму препятствуют, и из казны лучшие куски лямзят: «И вообще, государь, зрится мне, что Московия – как корабль, коий движется на скалы, а мы на палубе решаем, как замазать ржавчину, чем заменить дырявые паруса. Всё менять надо!»

Легко ему говорить – меняй, трать на мир! И рады бы, да как от войны отстать, когда недруг со всех сторон наползает? Буде Русь со всех сторон водой окружена, как Англия, можно было бы никого к себе не пускать и спокойно на острове науками заниматься. А тут? Что ни день – новая худость, пакость, напасть. Там татарву прорвало, здесь поляк копошится, литовец морду кажет, швед на севере зубы скалит, султан на юге зверствует, степная и луговая черемиса козни строит, в басурманство целыми аулами переходя. Наглые черкесы вообще грозят к Персиде отойти, если им ясак не платить!

Про Казань и Астрахань и речи нет – оставшиеся там татары того и ждут, чтоб к Гиреям перебежать. Только дай им поблажку – тотчас к крымчакам перетянутся. Ещё бы – родная кровь, из одного гнезда с Алтая все их татарские и турские ильхамы вылетели. Или, того хуже, Астрахань через Гирканское море с Персидой стакнётся и под её ложное крыло отлетит. Что тогда? Перс у нас в брюхе сидеть будет?! Если не ты врагов одолеешь – то они тебя сожрут! Так создан сей мир, и не нам с Богом препираться!

Или вот – кое-какие безумные дьяки кричат: «Зачем нужна нам эта снежная пустыня, страна Шибир? Сколь на её захвате людей полегло, а сколь ещё будет? Сколько денег на её удержание уходит, сил, воинов, кошта?»

А затем нужна нам Шибир, безмозглое вы дурачьё, что вокруг Новгорода белка кончилась, соль из Вычегды вычерпана, в лесах мелкий зверь повыбит, пчёлы от пожарных гарей на восток ушли, мы же, кроме меховой рухляди, мёда и пеньки, ничего продавать не умеем! А в Шибире – и соболь, и песец, и кедр, и серебро, и золото, и камни-самоцветы! Через Шибир до злой Америки дойдём, их золотишком и помодорен попотчуемся – чем плохо?

При мысли об Америке отставил еду, откинул одеяло и принялся ощупывать елдан, с отвращением вспоминая, что ночью – то ли во сне, то ли наяву – кроль Кругляш вылизывал ему язву, отчего становилось легко и весело. Ощупал елдан – да, болона как будто спа́ла… И гнойное сочиво не так обильно точится…

Ангел-кроль послан вылечить? Бог наказует, мордой в грязь кидает, но и милует, прощает, помощников подсылает, за шиворот из праха вздымает, дальше идти веля. Не то странно, что человек рухает, а то, что восстаёт!

Крикнул Прошке умываться – и пусть рясу готовит, на что Прошка вдруг стал ворчать, что государю в выношенных рясах таскаться не пристало, пора и царское на себя надевать, как того сан требует.

Осадил его:

– Молчи, дурачина! Я ж не в азяме мужицком! В рясе – сподручней, вольготней. Поносил я царские вериги, хватит, спина болит! Деда Ивана парадная одёжа в пуд выходила – столько золота, серебра и каменьев было на ней нашито. А батюшка Василий? Его выходная шуба с кафтаном не меньше на полтора пуда тянула. И что? Крестец у батюшки скукожился, еле ступать мог, падал. Если б от ножного нарыва не умер, то от крестца б преставился. И деда Ивана на старости лет в креслах носили…

После мытья прилёг на ковре среди расшитых подушек и длинных, удобных под локти мутак из царьградского приданого бабушки Софьюшки. Отхлебнул урды, крикнул:

– Родя, входи!

Биркин под шубой был в немецком платье, бородка подстрижена, лицо ровно, глаза безмятежны. В чистых малых руках со скромными двумя колечками сума.

Заинтересованно пощупал камзол:

– Что за ткань? Дивно! Аксамит, нет?

Родя, сдержанно улыбаясь, объяснил:

– Это, государь, новая ткань, в Англии изобретена, буравчатый вельвет называется. Мастер Джон Тайс выдумал и патентное письмо на него получил. Сия ткань – разная: с малыми бороздками, с большими, в поперечину, в ёлочку. По-аглицки velvet значит бархат…

Завистливо вздохнул:

– И где берёшь такое? Бриты подарили? Ты их язык понимаешь? Жаль… Ну, говори, что про дыры нарыл. Кто супостаты?

Биркин опустился на ковёр:

– Все бабы, к белью причастные, открещиваются и большие глаза делают, когда я им проторочи показывал. Я был и у царицы, и у княгини, и в портомойне.

Это не удивило. Знамо, открещиваются – кто ж своей волей своё ведунство и колдовство признает? А если поискать поглубже, пошире? Инквизисты ведьм вон как только не выясняют! Бросают в воду: потонула – значит, простая баба. Всплыла – ведьма, тащи её, мокрую, на костёр, лучше чадить будет! Или со скалы кинут: полетит – невиновна, разобьётся – ведьма. Или в комнату с зеркальными стенами загонят – ведьма через пару дней своим ходом с ума сходит и всё выкладывает.

– Возьми «Хексенхаммер»[145], почитай, там все их уловки прописаны. Я с Бомелием не одну ночь сию почтенную книгу постигал.

Биркин на это заметил: не мог же он топить царицу или княгиню Марью Борисовну? А инквизиция – это глупое зверство и поповское самоуправство, и более ничего. Вытащил из сумы злополучное дырявое бельё, положил на тавлу:

– Я начал с большого конца. Опросил царицу, когда она проторочи в первый раз заметила. Ответила: «При перекладке белья из сундука в рундук». – «А когда бельё в сундук клали – дырки были?» – «Не знаю, – говорит, – не видела». Засим спросил княгиню Марью Борисовну, что бельё гладит. Та твёрдо показала: бельё к ней целым пришло и целым ушло. Далее был в портомойне, говорил с одной…

Прервал его с некоторой тревогой:

– Как зовут? Не Еленка?

– Нет, Анисья, их главная. Она говорит, что да, бельё тёрли, отбивали, сушили, но божится, что бельё без изъяну на глажку ушло. А с самого начала рубашонки эти кроила и шила рукодельница Арина, да её опросить не удалось, ибо внезапно усопла в прошлом месяце, хотя и была молода.

Это насторожило:

– Вот! Вот! Как так: молода-здорова – и вдруг усопла? С чего бы это? Нет ли тут закавыки? – но Биркин спокойно ответил, что, возможно, просто совпадение, что швея усопла сама по себе, без касательства к дыркам, ибо швеи часто колют себя при работе иглами или чем другим острым, отчего вскакивают нарывы, язвы, даже антонов огонь.

Недоверчиво покачал головой: «И то верно. Хоть и странно!»

Биркин вытащил из сумы лист.

– Вот, я у царицы роспись всей её сундучной рухляди забрал, на всякий случай… Читать? «Сундук кипарисной, окован белым железом: 2 сорочки женские, тафта жёлта, 5 сорочек тафты белой и червчатой, 2 сорочки дорогие, у одной рукава низаны жемчугом, а у другой шиты золотом; 8 поясков верхних и нижних шелковых; 3 сорочки полотняных; 3 рушника с золотом кисейных; утиральников белых 10 штук, 14 ширинок, шиты золотом и серебром, с кистями; 6 распашонок полотняных; 3 сорочки нарядных полотняных гладких, нашивка, пояски червчатые с золотом…»

Прервал Биркина:

– Стой! У кого были ключи от детского сундука?

– У царицы. Говорит, с собой носит всегда.

Насмешливо скорчил лицо:

– Да? С собой носит? А когда моется или на помойном ушате сидит? Да и повторить ключи – проще простого: на воск положи, вдави, дай ключарю – он тебе за алтын что хочешь смастерит! – сам думая, что надо у Шлосера спросить, не заказывал ли ему кто ключей.

Выходит, дырки видела только царица Анюша. Что же теперь делать? За эти дырки Анюшу на костёр возводить и пыткой жечь надо! Сего дня дырки для дочери, а завтра – яд в питьё, отраву в яства мужа! Нет, надо её в монастырь отослать!

Но признавать открыто, что царица – колдунья и ворожея, ни перед Биркиным, ни перед кем другим негоже. Поэтому веско сказал:

– Всё на Бомелии сходится. Сам посуди – не будет же мать, в муках рожавшая, свою дщерь травить и гнобить? Зачем? Значит, проклятый маг сделал! Ты был у него? Опрашивал? Его сторожат?

– Да, государь, тройка стрельцов вкруг дома ходит. А он сидит возле печи, как сыч нахохлен, слуга на лысине уксусные примочки меняет. Клянётся и хнычет, что ничего не знает: пришла-де царица, что-то принесла под подолом, он даже не успел толком разглядеть, что это, как царь налетел, избил безвинно до смерти!

Но уже решив, что делать с женой, он упрямо повторил:

– Оба виновны! Царица уже в том повинна, что скрыла такое важное дело от мужа. Не к мужу пришла, а к колдуну направилась, тем самым неуважение к мужу проявив. Что будет, если жена по разным мужикам за советами бегать начнёт? Они ей такого насоветуют, что всю жизнь чужих детей нянчить будешь, рогат и унижен. Нет, это грех непослушания, да немалый! А старого ли́са пока не трогать – пусть сидит у себя в закуте до времени как приманка – авось какой-нибудь злой дух и клюнет, сунется в гости…

А Биркин понял: царь уже знает, что ему делать и кто виноват. Только повёл бровью на бельё:

– С этим – что? Выкинуть? Сжечь?

Вдруг пришла счастливая мысль:

– А зачем? Вот кролю подстилу сделать! Ангел любую порчу снимет. Раздерём в клочки! Держи!

И, вставляя пальцы в дырки, принялись яростно рвать распашонки, после чего Биркин отнёс обрывки в угол, бережно приподнял кроля, не думавшего прерывать свой безмятежный сон, подсунул под него весь ворох. Кроль утоп в материи, был едва виден и вдруг громко, по-кошачьи, заурчал.

Сразу успокоился, приняв урчанье за добрый знак и думая: хорошо, что вовремя заметили проторочи, ни одной из дыравчатых рубашонок на дочь не успели надеть, а это главное! Хлопнул рукой по доске:

– Не забыл, как кисмет испытывать? Сыграем?

– Как скажешь, государь. С тобой готов вечность играть. Тут у меня подневный отчёт по поездке, – полез Биркин в суму.

– Терпит! Позже. Урды желаешь свежей?

– Нет, благодарствую, обойдусь.

Подкидывая и потрясая в пригоршне зари – махонькие кубики слоновой кости с чёрными точками, насмешливо поглядывая на замысловатую одёжу Биркина, вспомнил одно важное секретное дело:

– Пока играть начнём – слушай. Надо составить подробную роспись всех немцев и других иноземцев на Москве, в Болвановке, в Наливках и в других местах – что-то много их развелось! Надо узнать, где их и сколько обитает, и всех переписать особо. В Посольском и Хлебном приказах бери списки, я грамоту дам. Пошли людей по домам проверить, кто чем занят. – Помолчал, перебрал чётки. – Заодно и Приказы проверим. Не то взяли наши стряпчие обычай себе кошт присваивать! Иного иноземца давно нет – или помер, или к себе убрался, дьяки же шельмуют, его корм себе берут, а подписи подделывают. Посему надо вживую посмотреть, кого где сколько. Всех по головам пересчитать, с чадами и домочадцами! Ныне, слава Богу, войны нет, тихо, все выдохлись, силы копят, посему и перемирие. Но если опять большая война грянет, то от наших нутряных иноземцев много плохого ожидать можно. А по точным росписям в одну ночь всех подчистую отделаем – ударим как гром, исчезнем как дым!

Биркин, вздохнув, осторожно заметил, что фрягов бы не давить и утеснять, а широкую дорогу им открывать, чтоб из Европии товары, науки и ремёсла шли. И услышал то, что уже не раз слыхивал: по широкой дороге неизбежно войдёт латинская и люторская ересь, а этого допустить никак нельзя, ибо Русь без веры или в разноверии развалится, поэтому и границы надо держать на запоре. Но не выдержал, рискнул сказать:

– Да неужто, великий государь, ты думаешь, что наша греческая вера столь слабее латинской, что нам от их мира городиться или под стол прятаться надобно? Ведь и они, и мы во Христа веруем воедино, кресту поклоняемся, одни и те же святые книги читаем! И что уж такого страшного в их вере? Ну, наоборот крестятся, в церкви сидят, в чистилище верят, папе поклоняются, ещё что-то… Так ведь крестятся? Великие кирхи и костёлы во славу Христа строят? За Гроб Господень бьются? Ну, один крестится так, другой эдак – и что? И пусть! Для дела какая разница? Зачем рознь раздувать? Пусть и латиняне, и люторане приходят – чего их бояться?

На это горестно погрозил Биркину чётками, промолчал, хотя много чего мог возразить: на Руси немало разного люда живёт, своих волхвов, басурман, шаманов, жидов и всякой нехристи предостаточно, новых ересей не надобно, нельзя допустить. Куда нам ещё? Ежели в такой державе, как Московия, начать по верам считаться – то до междоусобиц рукой подать. Только единой правой греческой верой можно нашу державу держать, учил митрополит Макарий – и прав был!

Как будто отвечая на его мысли, Биркин вкрадчиво ввернул, что, между прочим, в Англии так хорошо с ткацким делом пошло после того, как твоя сестра, королева Елизавета, стала принимать, невзирая на их ересь, немецких и фламандских люторан-ткачей, от испанской инквизиции их спасая, – они-то и наладили шерстильное и валяльное дело.

– И скоро, государь, Англия такую дешёвую, тёплую, плотную шерсть делать начнёт, что наша меховая рухлядь прахом пойдёт – ни соболь, ни песец, ни норка никому не нужны окажутся. Что тогда делать будем? В горной стране Гельвеции люторане, драпанутые от латинян, часовое дело налаживают, сыроварни строят, ювелирным промыслом заняты, даже новое сладкое «чоколатль» варят. Скоро там будем всё покупать, а сами – в лаптях да сермяге! Почему бы рукастых люторан к нам не заманить? От них много пользы может быть. Не надо Европии всегда оскаленную морду показывать – она тебя и так до смерти боится. А ежели с ней по-хорошему – и она, глядишь, и стихнет!

Сгорбившись и вороша бороду, нехотя внимал Биркину, не перебивал.

А Биркин, хоть и слыша угрюмое молчание, воодушевился говорить дальше:

– Государь, Европия поднимается! Войны замолкли, церковь утихла, инквизиции башку отрубили, люди воспряли, науки цветут, торговля оборачивается, корабли в Америку и Индию ходят, вот Африкию с юга огибать начали!

Фыркнул смущённо и бессильно:

– Им легко! Снарядил корабль – и вперёд! А нам куда тянуться? В северную тьму, где чухна колобродит? Сверху – льды, свемо – поляки, овамо – Шибир, а снизу – Кавкасийские горы, за кои нам пока не влезть! И крымские цари, зело на нас злые! Вот если бы Тавриду взять – были бы и у нас выходы на воды. И мы бы поплыли, на морях правили бы! Знаешь, Родя, есть у меня мечта неизбывная – завоевать Тавриду, – доверительно наклонился вперед, остановив в руке чётки. – Это святое место, там древние герои, в Корсуни крещён святой Владимир… Там спрятаны клады ромейских базилевсов… А у меня в либерее есть списки схронов, где искать сокровища! Но как взять их, когда в Тавриде правит Гирей, а за ним маячат османы? Их новый султан Мурад, говорят, зело зол и горазд на всякое!

И стал воодушевлённо говорить, как хороша и нужна Таврида: это и выход к южным морям и другим державам, и торговля, и хождение по миру, и силы, и свобода… Ежели к тому шведов на севере разбить, то можно границами перекрыть все земли и за одни налоги и пошлины за проезд, проход, проплыв жить припеваючи – только считай казначеи в Москве! Да где столько войск взять?

Биркин заметил:

– Армию регулярис надо иметь. Постоянную, а не как ныне. – И, переждав, не встретив возражений, стал неторопливо развивать: – Ныне как? Вот ты приказываешь: «Конно, людно и оружно явиться на войну!» Князья нехотя приплетаются, от своих тёплых кормушек и кормовых теплушек оторваны. Иные уже еле в седле держатся от чрезмерного брюха или немощи. Эти горе-воины за собой лапотных смердов ведут, одетых кто во что горазд, кто босиком, кто в бересте. Вчера плуги держали – а тут им бердыши и секиры дадены, а с какого конца за них браться – неизвестно. На пушки и мушкеты глаза пялят, от выстрелов полные штаны накладывают! Нет, государь, нужна армия регулярис, как у римлян была. Смерд и раб, в хлеборобстве рождённый, только на краткое усилие способен: весной и летом, когда сеять надо, ещё кое-как копошится, а зимой и осенью в полную спячку впадает. А война ждать не будет! Ни у смердов, ни у рабов нет ни чести, ни имён, посему доблестно воевать им незачем. Вот и бегут, бросая всё, при первой опасности. Их воевать пускать – только оружие тратить!

Раздражённо потряс перед Биркиным пальцем:

– Аха-ха, легко тебе говорить! А как эту армию регулярис содержать? Кто столько ртов кормить-поить, одевать-обувать будет, когда войны нет? Ты?

Биркин вежливо склонил голову:

– У нас, государь, война всегда где-нибудь есть. А если, счастливым часом, нет войны – пусть крепости строят, рвы роют, болота сушат, дороги строят – мало ли в державе тяжких мужских дел? Сам же говорил, что дорог нету, оттого народ дик, как медведь, по своим норам сидит и носа никуда не кажет…

На это отговорился не очень уверенно:

– Да до́роги дороги! И мало выгодны: раз прошёл – и всё! А тяни её целый год, тьму людей гробь, – в душе желая, чтобы Биркин закончил эту неприятную беседу.

Но Биркин настойчиво и твёрдо возразил:

– Почему же «раз прошёл»? Много раз прошёл! Надо только строить в правильных местах, где для торговли надо, а не в безлюдняке. Из Персии, Индии, Китая товары в Европию везут и будут везти, ведь через нас – ближе всего. Вот поэтому надо дороги строить и налоги за проезд брать!

Отмахнулся – сперва товары повезут, потом смерть принесут.

– А ну по тем удобным дорогам враг придёт? По болотам и чащобам мы умеем недруга гнобить, а дороги проложи – и всё, пожальте, битте-дритте, прошу пане! Пойман, раздет, поражён! Нет, не так всё просто. Лучше страной Шибир впритык займёмся – там верная прибыль есть, начало положено. Авось через Шибир и на Америку перекинемся, золотишком поживимся… Что ещё у тебя?

Биркин, порывшись, подал лист:

– Из Литвы пишут, что Феодосий Косой опять пасть открыл…

Оживился:

– Как? Феодоська же сдох, сказывали?

Биркин кивнул на лист, лежащий на тавле:

– Да вот пишут – жив-живёхонек! По Литве таскается и Москву, и твоих предков, и твою царскую честь, и церковь, и духовенство, и саму нашу святую веру честит, хает и лает почём зря!

И пересказал, что Косой ругал монастыри, называя их человеческой выдумкой, ибо ни в Евангелии, ни в апостольских сочинениях нет о них ни слова. Осуждал плотские мудрования попов, запреты на мясо и женитьбу. Даже на самое святое замахивался, изрыгая ересь, что Христос был не Богом, а только богоугодным человеком: дескать, Бог создал Адама, а обновить и исправить человеков послал Христа, сына во плоти. А зачем надо было посылать сына? Разве всемогущий Бог, создавший всё своим Словом, не мог своим же Словом обновить человека? К тому же если Иисус послан Богом, то все обвинения против жидов и римлян – глубокое богохульство, против воли Бога направленное! И если без ведома Господа и волосок не спадёт с паршивого пса, то тогда и Иуда, и Пилат Понтийский, и сама предательница Евва – помощники, а не противники Бога!

Без волнений выслушал Биркина:

– Это всё мною самолично от Феодоськи слышано, когда мы его в каземат везли. Сам митрополит Макарий с Феодоськой долго препирался, но тот крепко на своей ереси стоял. Да чего от беглого раба, на весь мир ущербного, ждать? Коня у своего хозяина покрал и на Белоозере скрылся, а там к ереси Башкина примкнул.

Биркин того не знал:

– Я мал был тогда. Но ведь Башкина с его сосмрадниками сожгли прилюдно в клети на Болоте? А как Феодоська костра избежал?

Зло ощерился:

– А так – дал драпака, собака! Улизнул! Стражу в свою веру за несколько ночей обратил и на север утёк! Где-то на Соловках обретался, а потом, когда его допекать стало, в Литву перебежал и там на зело уродливой жидовке женился. Что с ним делать? Послать убийц туда, чтоб ему пасть замуровали? Да таких, как он, много шляется! Негоже христианину руки кровью обагрять. Кровь за слово? Нет, пусть его брешет, латынников смущает, лишь бы наш народ не мутил. А в Литве кому он нужен? – Махнул рукой.

Просунулся в дверь Шиш и с плохо скрытым волнением сообщил:

– Государь, явился Клоп… Князь Мошнин…

При этом имени Биркин, пробормотав: «О-о! Я пойду?» – и получив разрешительный кивок, подхватил суму, шубу и спешно покинул келью.

Шиш, усмехаясь на поспешный уход Биркина, сказал:

– Мошнин не один пожаловал – юрода в цепях привёз.

– Какого ещё юрода? Мне своих хватает!

– А Стёпку-голоходца, твоего любимца. Стёпка стрельца до смерти удушил.

Удивился гневно:

– Стрельца? Стёпка? Кого он удушить может, вы в своём уме? Кто приказал божьего человека без моего ведома в железа класть?

Шиш не знал, только краем уха слышал, как Клоп, из саней выгружаясь, сквозь зубы буркнул, что-де в Москве к Стёпке больного вершника на исцеление приволокли, а он его придушил, а до этого царя «человекодавкой» бесчестил. Ну, его и сволокли в Разбойную избу.

Недобро усмехнулся, отложив взятого на руки кроля:

– Придушил? Стёпка? Да гиль это степная всё! Он и мухи не обидит, какое там придушить, только орёт громко, крикастый! А человекодавка… Придавишь вас, как же!.. Смотри, как бы самому придавлену не оказаться! Скажи, чтоб не трогали, сам разберусь. А Клопа зови. Да пожрать Стёпке дать чего-нибудь, он всегда индо волк голоден. Ест и ест, а сам кожа да кости…

– Видно, червь его гложет… Слабо же умный, что с него возыметь, кроме дури? – важно заключил Шиш и зачастил по ступеням.

Пересев на постели, негодовал и плавился в душе: до чего неповиновение дошло – Стёпку в каземат волокут! Ведь знают, прекословцы проклятые, что мне Стёпка люб, – так нет же, нарочно, чтоб больно сделать, тащат юрода на живодёрню! Ну ничего, я с вами, оборотнями, разделаюсь! В лицо смотрят – лебезят, а за угол завернули – дерзить, поносить и обманничать! Да это под царя подкоп! Всем известно: царь благоволит юроду. Так нет же, тарань Стёпку в подвалы, как будто других мытарей мало! Да ежели все такими юродами были – то и жизнь была бы на земле тучна и блаженна, а не адово кромешна, как ныне, когда все друг друга пияют и гложут!

А как Стёпа лепо глаголет, когда в духе! Как умно и красиво! Правда, юрод иногда переходил на древнее наречие, коим Библия писана, но царь понимал, благо Мисаил Сукин учил его читать по такой, старинной, Библии.

Вникал в Стёпины речения, а некоторые учил наизусть и тихо напевал дочери, когда приходил её баюкать:

– Всемогущий, непостижимый, в Троице славимый Бог искони сотвори небо и землю и вся на ней. И насади рай и жителя в нём созда, перваго человека Адама. И вложа в него сон глубок, выня у него ребро, сотвори ему жену, прабабу нашу Евву. Созда же их Бог яко ангелы, всякаго тления непричастны… – Дочь смотрела в потолок, но ему казалось, что она внимает его словам, и радовался, думая, что святые слова плохого сотворить не могут, помогут. – И позавиде сатана житию их. Сотворена бысть змия в рай. Лукавый сатана в змию вселися и обвився округ древа. Евва же вкуси от древа… – сам Стёпка в этом месте всегда начинал плакать, лицо царапать, по спине и плечам цепью хлестать и вопить, что с тех пор, как Евва вкусила плод, человече превратился в прах и в прах уйдёт.

Прав божий человек! Что мы есть? Прах от праха! В земной жизни влачимся, аки черви многоножные, а умрём – бабочкой в горние выси взметнёмся ли?

Вот по лестнице – тяжёлые неторопливые шаги. Это Клоп. С ним надо ухо востро держать и глаза на затылок выкатить – и в детстве, и ныне, и присно! Прятать со стола всё, от греха подальше. И часы с шеи снять. И трубу-веселуху в сундук сунуть – целее будет. Кто знает, что этому костолому в голову вселится? Пока Малюта, светлая память, жив был, то Клопа окорачивал, а умер Малюта – и некому смирять и обуздывать!

Распахнул дверь перед низким и широким, с заросшим лбом и цепкими глазами человеком в длиннополой тёртой шубе с нагайкой за пазухой:

– Давненько не навещал! Входи! На пороге не стой!

Клоп, сунув нагайку поглубже, потянулся целовать царёву руку:

– Дел много, государь! – но царь сам обнял и поцеловал Клопа в бороду, ощущая грубый терпкий запах пота, лука, сырой шубы и не забывая пробежаться рукой вдоль боков – нет ли чего спрятанного? – что вызвало наглую ухмылку думного дьяка Разбойной избы.

В келье Клоп мельком, по-звериному, огляделся, сел на лавку, предварительно сошвырнув с неё вякнувшего дремотного Кругляша.

– Это ты чего? Это мой ангел – а ты его пихаешь? – Недовольно схватив с пола зверька, сел напротив Клопа и раскрыл крылышки на спине кроля. – Видал?

Но Клопу это было не занимательно:

– Терпеть не могу всякую паршивую живность – вся зараза от неё! У себя в Избе всех котов передушил по твоему приказу. Лучше уж мыши, чем коты! Ты ж велел весь бродячий люд и скот разогнать? Вот я и разогнал.

– Ты известный разгонщик! Тебе власть дай – ты пол-Москвы в распыл да в распил пустишь – ведь ты в смирительной рубашке родился! – пошутил.

Клоп посмотрел мимо:

– А что? Разве не заслуживают? Я-то в Избе сижу, знаю, кто на что горазд!

Ухватился за эти слова:

– Вот! Вот! Сам знаешь, а мне не говоришь!

– Как не говорю? Всё говорю. Только чего раньше времени вылезать, пока не проверено достоверно?

Искоса взглянул на Клопа:

– Ну и много напроверял?

Тот серьёзно кивнул:

– Многонько. Утайки, схроны, сговоры – всё мне известно. Людишки друг на дружку доносить бегают так рьяно, что на лестнице лбами сшибаются!

– А кого привёз? Стёпку, говорят?

Клоп пробежался глазами по углам и потолку – был косоват на левый глаз: на допросе беглый вор, расковав тайком кандалы, ударил ими Клопа по виску – не убил, но глаз с тех пор красен и скошен набок:

– Такое дело… Юрод Стёпка стрельца удушил. Того к нему в камору занесли, на излечение. Ждут и ждут, а оттуда – ничего, только какие-то пыхтелки долетают… А вошли – обомлели: стрелец бездыхан лежит, а юрод ему шею давит и кричит: «Хочу – милую, хочу – браню, хочу – ласкаю, хочу – хороню! Мне, царю-человекодавке, дозволено людей душить!» Отняли, а стрелец уже не жив… Взял я юрода в железа и к тебе привёз, зная твоё к нему расположение, не то б на месте порешил эту гадину вшивую, паршивую! А с ним заодно и всех нищебродов и попрошаек собрать да сжечь! Слишком много их развелось на Москве, проходу нет, пользы никакой, одни болезни!

Погрозил ему чётками:

– Но-но! Я не Влад Дракул, чтобы юродов жечь! И не царь Ирод! От тюрьмы да сумы никто не заречён, – добавил туманно, искоса на Клопа поглядывая. – Чьё царство Божие? Блаженных, забыл? Кто стрелец убитый?

Клоп кивнул:

– Ну, и я о том же: пора отправить всю шушель в царство Божие поскорее, чтоб в миру под ногами не путалась. Добр ты стал излишне, государь! А убитый стрелец был Пров Глухой-Заглушка.

– Знаю. Вся его родня под мой карающий нож попала, он один остался.

Клоп нагло ухмыльнулся во всю бороду:

– Ну, значица, и нет уже никого в том поганом Глухом гнезде! Очищено! Юрод за тебя нужный труд сделал.

На это строго и пронзительно, без отрыва, как учил дядька Михайло и чего Клоп боялся с детства, вперил в дьяка свои непроницаемые зраки, выедая взглядом сыскаря и чеканя при этом:

– Я дал зарок – кровью руки не багрить, не христианское это дело!

Клоп смущённо кивнул, но не удержался:

– Вспомнил, однако! Ты и раньше не особо пачкался, всё больше советы давал.

На это не ответил: прежде надо выведать, что на Москве творится.

– Ходишь к государю Семиону?

Клоп с презрением поморщился:

– Хожу. Только он, по-моему, в делах государских ничегошеньки не смыслит. Да и какой он царь? Полуцарь, четвертьцарь, да и вообще не царь, а так, князишко татарский, выкрещенец! Ему важные бумаги несёшь – а он идёт завтрак вкушать! Придёшь через время – а он на обед плывёт, оравой бездельцев окружён! Придёшь в темень – а он уже, отужинав, почивать изволит, балагуры на ночь сказки бают, а полуголые девки пятки ему чешут и елдан сосут! Это дело?

Властным взмахом остановил, сказав, что вокруг Семиона есть люди, кто делами ворочает, там верные головы оставлены: окольничий Васята Зюзин за порядком следит, Афанасий Нагой, из Крыма выкупленный, Посольским приказом зело хорошо заведует, Деменша Черемисинов – главным казначеем, копейки не стырит, а Безнин Мишутко каждый божий день отчёты пишет.

Клоп недовольно сощурился:

– Да кто они такие, эти дьяки и бояре? Все из бывших. Клейма ставить негде! Опришню разогнал, а верховодов оставил, да ещё в Думу определил! Ой, не доведёт сие до добра! Сменить бы их всех под корень! Сам приказал – слово «опришня» впредь забыть, запечатать, и сам же их главных заводил и заторщиков холишь?!

Хлопнул чётками по своей раскрытой ладони:

– А ты и не говори! Говори – государев дворовой люд, государев двор… Если их всех сменить – с кем останусь? Кто полки водить будет, воевать? Ополчение собирать, крепости держать, порядок в войсках блюсти? Ты? Или, может, Третьяк с Арапышевым, заплечных дел костоправы?

Клоп насупился:

– Вернуться бы тебе, государь, на Москву не мешкая! Без тебя озорует народ, боярство распоясано, купцы ясак худо платят, берегутся, не ведая, где царь и чего завтра ждать. Своеволие цветёт. Улицу от Никольских ворот до Троицкого подворья должны были замостить к зиме, наполовину сделали, а дальше бросили. Гостиная сотня на Суконную кивает – её, мол, дело дальше мостить, там ткацких лавок больше, а Суконная отнекивается, на Гостиную сваливает. Не хватает твоего веского царского слова!

«Вернуться?» Поморщился – об этом не хотелось ни говорить, ни думать, как о чём-то тяжком, тёмном, ненужном, больном, обременительном, опасном.

– Обе сотни пусть вместе мостят. Вернусь, когда время придёт. А пока приезжай ко мне с делами. Забыл меня, нехорошо! А ведь уговор был, чтоб ты почаще сюда приматывал, а?

Клоп потряс полой шубы, брезгливым щелчком сбив пух от кроля:

– Не бегать же по мелочам по восемь десятков вёрст?

Это не очень понравилось:

– Полегче! Восемьдесят вёрст для бешеной собаки не крюк! Другие бегают, а ты чем лучше? Чем так занят, что к своему государю ехать недосуг? Говори, что ещё на Москве деется?

Клоп помялся, но выдавил: ещё тройка бояр сбежала за границу, в Польшу.

Это уже обозлило не на шутку:

– Опять? Три? Боярина? Утекли на чужу? Куда же вы смотрели? А ну садись к доске, посмотрим, что кости покажут!

Клоп почуял опасность: ведь царь иногда по броску костей решал судьбу того или иного существа, будь то человек, колдун или зверь. Но сел – куда денешься от царского приказа?

Он открыл тавлу кедрового дерева – доска внутри была пестра от перламутровых встав. Принялся расставлять кружки, одни – белые из слоновой кости, другие – черные, из цейлонского эбен-дерева. Погладил вставы длинноперстой чуткой рукой:

– Видал, какая красота? Шах писал, что сия доска была найдена при раскопе древнего города Шихри-Сукте, доске-де пять тысяч лет! Твои каковы, чёрны или белы?

Клоп позволил себе не очень довольно поморщиться:

– Мне едино! Не люблю я этих басурманских игр, государь! И Собором они запрещены. Разреши раздеться? – Скинув шубу резкими движениями мощных плеч и отбросив ногой в угол, Клоп, кряхтя, кое-как уселся на ковёр, поёрзал. – И сидеть по-собачьи не приучен…

Пропустив ропот мимо ушей, ловко раскидал плоские, с монету, кружки по лункам, неспешно для проверки кинул пару раз юркие кости-зари, кои так и помчались наперегонки по доске, вертясь и радостно завихряясь по бортам.

Клоп тупо смотрел на доску, плохо соображая, где его поле, и сквозь зубы ругая персиян, такую злоебучую игру выдумавших, где не на себя, а токмо на слепое счастье и глупую удачу уповать возможно.

Возразил, поправляя кружки:

– В этой игре – как в жизни. Возводишь что-то, а тут – раз, и нижний кирпичик то ли сам выпадет, то ли вытянут кем-то, то ли ещё что – и всё валится вниз, как башня Вавилонская! Нет, сия игра – как наша жизнь: вертлява, текуча, зыбуча… И если чатурке важен твой ум, то в тавле – и ум, и Бог! Без Божьей помощи никак не обойтись! Будь ты семи пядей во лбу – а камни по-своему скажут. Кисмет!

Клоп с ворчаньем негнущейся рукой неловко кинул кости, стал толстым пальцем отсчитывать лунки, ошибаясь и начиная снова.

Сухощавой ладонью царь ловко подхватил зари и кинул их с таким хитрым заворотом, что они пошли вертеться по доске как живые, вызвав кривую усмешку Клопа:

– Ишь ты, оглашенные! – и выпали на хорошие грани: «четыре-четыре».

– Аха-ха! «Дор-чар» по-ихнему! Двойной! Лепо!

Сделал ход, прихлёбывая свежей урды и объясняя попутно Клопу, что эта игра стара как мир, придумана мудрецом Вазурмихром и зовётся нэв-ардашир, или нарды, или попросту тавла. Доска разделена на четыре отдела по четырём временам года, у каждого игрока по двенадцать лунок-месяцев, а ход кружков по доске – это ход звёзд по небу. Но с досадой заметил, что Клопа это мало заботит, – сыскарь слушал вполуха, нехотя кидал кости, неуклюже отсчитывал лунки, каждый раз небрежно задевая и сдвигая рукавом кружки.

Молча поиграли немного.

Наконец со вздохом – играть со слабаком – только время тратить – остановил кости:

– Нет огня. Говори, кто эти борзые сбежавшие бояре.

Клоп радостно оторвался от постылой игры. От верных людей узнано, что из Великих Лук в Польшу перебежали, подделав подорожные, бояре Семейка Мякишев, Василей Пыхичев и Богдан Сидров с семьями, даже скарб с собой протащили через подкуп охраны.

В досаде с грохотом захлопнул доску:

– Вот матери их суки! Первых двух знаю. Не жаль – никчёмные людишки, пшик, ни Богу кочерга, ни чёрту кочерыжка. Пусть себе с поляками ласкаются, пользы от них, как шерсти с порося. А кто третий? Си́дров? Сидро́в? Кто таков? «Сидр» – слыхал от Шлосера, франки пьют, гадость какая-то яблочная… Может, Сидоров?

Клоп сказал, что когда копнули в Великих Луках, то обнаружилось, что этот Сидров – выкрест из жидов, Борух бен Садр: жил тихо и смирно, выдавал себя за славянина.

Досадливо прервал его:

– А вы что, славянина али росса от жида по виду отличить не можете? Глаза где у вас?

Клоп издал неопределённые звуки:

– Пф… Кхе… Псс… Так я ж его не смотрел! Это мои люди в Великих Луках разузнали задним числом. Да я в жидах не очень-то толком разбираюсь! Покойный отец всегда говорил: «Ты жидов чурайся, они, вурдалаки, кровь христианскую дюже любят, вопьются – не оторвёшь!» Ну, я и чурался. А они расплодились под разными личинами!

Со злой опаской вспоминая Шабтая, подтвердил кивком:

– Имя сменить можно, а вот с обликом что делать? Его в фальшивую бумагу не завернёшь! Могу ли я отличать их по виду? А как же, меня не проведёшь! Меня бака Ака этому учила!

Клоп заинтересованно завозился на мутаке, придавливая её задом. Сидеть по-турецки было явно невмоготу, но царь сидит – и ты сиди, не рыпайся.

– А научил бы нас, государь, как их распознавать! А то мы в Разбойной избе не очень-то в этом понимаем, а их много, ох, много завелось! Вот под Тулой третьего дня купца Ивана Лебедева остановили – больно скарб его ладно и умно уложен был, наши так не кладут. Наш мудрак накидает как попало и едет кое-как, горе сивлом запивая, а тут – нет, всё уложено с толком, складно, лепо, вервием разумно перетянуто. Ну, сразу подозрение всплыло. Проверили. А в одном из бочонков оказалось какое-то мумиё. Слыхал, нет? Наш ведун при Избе говорит, что это зело полезное семя кабарги – самцам-де во время гона самок не хватает, вот они и дрочатся о горный воск, туда своё семя спуская. Переспросили у китайцев с Торжка, те говорят, что мумиё – это соскрёб с египетских сухих трупов-мумиёв. Кто-то думает – помёт летучих мышей… Кто его знает!

И Клоп извлёк из мошны на поясе берестяной туесок с чем-то тёмным.

Резво отшатнулся:

– Господи! Убери! Возьми! Ещё не хватало! И видеть не желаю!

Клоп отложил туесок:

– Ты подожди! Мумиё – это ладно. А в золотых коробочках у того купца кал нашли!

Этого не понял, переспросил:

– В золотых коробочках – кал? Дерьмо? В коробочках? Золотых?

Клоп натужно улыбнулся:

– Да, государь, дерьмо. На кусочки разделено и высушено. Купец объяснил, что это кал какого-то святого, именем то ли далай-мама, то ли малай-дама, не упомню. В виде целебного снадобья зело ценим всем узкоглазым народом и продаваем по весьма высокой цене. Под кнутами купец показал, что он – вовсе не Лебедев, а жид Абрам Лейбеда, а подложные бумаги на Лебедева ему за мзду знакомый дьяк выписал. Вот один коробок привёз показать, а остальные, три дюжины, в прятную камору в Разбойной избе заложены, под опись…

Клоп завозился за пазухой, вытащил свёрточек, размотал тряпицу и с поклоном подал жёлтый коробок.

Оглядел коробок – сделан искусно, на витых винтах. Обнажив кинжал, надавил на металл – мягок, очень может быть, что и золото. Открыл. Там лежал сухой коричневый кусочек. Понюхал – пахнет сладко: то ли как ладан, то ли как трава емшан[146]. Надо Бомелию показать, тот должен знать.

Велел положить коробок и туесок на полку, мумиё спрятать в леднике, а кал в коробочках хранить особо:

– А ну и взаправду святыня? Вот если бы ты удостоился кал Иисуса Назорея лицезреть? Или лизать? – Сказал и растерянно умолк.

Смолчал и Клоп, недвижно не отрывал взгляда от пола, но краем глаза видел, что царь кусает губы; решил отвлечь его к прежнему разговору:

– Ты бы, государь, научил нас, тёмных, как проклятых жидов от остальных отличать, а то мы словно котята слепые при этом деле. Другой упорный жид ведь кнуты выдержит и, упоротый, пойдёт дальше оленье семя и трупные взвары продавать, а мы правды не узнаем, уши развесив, что твои нюни-растетёхи. А того лучше – роспись напиши, как их распознавать, сыскарям раздадим, чтоб присматривались и ушами не хлопали.

– А что, можно – роспись. Эй, там! Сюда! Бумагу и чернило, перо востри!

Пока Ониська, с опаской обходя Клопа, пристраивался писать – готовил перо, проверял, достаточно ли песка для посыпки, полна ли черниленка (царь не любил остановок, мог и прибить, если чернила кончались или перо ломалось), – он сидел, гладя рукой доску и раскладывая в голове поучения баки Аки, кои могли помочь разоблачать тайных выкрестов вроде Шабтая, Боруха Сидра, Абрама Лейбеды и других, имя им легион…

Видя, что Ониська готов, велел разделить бумагу на две половины, ошую написать «Росс славянский», одесную – «Жид иудейский»:

– И будешь попеременно вписывать туда говоримое. Пиши: росс светлокож и безволос на тело, а жид смуглист и волосат, даже спина и седалище обросшие. У росса череп – овал, а у жида вытянут и кверху уширен, как груша. У росса голова сидит на шее прямо, и он ею легко вертит, а у жида голова в плечи вдавлена, ибо шея коротка. У росса нос прям или уткой, а у жида нос либо тонок, крючком, либо огромен, блямбой. У росса мочка уха кругла и хорошо зрима, а у жида мочек совсем нет, а если есть, то с ухом слиты. Добавь: а сами уши заострены кверху, как у кошки. Успеваешь?

– Да, государь!

Ониська писал споро и ровно. Клоп слушал разинув рот.

– Теперь глаза… У росса глаза светлы, у жида обязательно темны, нет со светлым глазом ни одного. Жид пучеглаз или раскос, белки красны, а глаза на месте не стоят, по сторонам так и шныряют…

– Высматривает, значит, где выгоду поиметь, чем бы христианам покруче нагадить, – поддакнул Клоп.

Велел подать плошку, допил урду.

– Далее… Волосы у росса мягки и светлы, у жида же жёстки, как шерсть зверя, курчавы, как баранья шкура. Брови у росса прямы, у жида изогнуты гусеницей. Рот у росса средний и прямой, а у жида рот либо зело губаст, навыворот, либо совсем тонкогуб. Зубы у росса ровны и плотны, а у жида редки, кривы и черны от всяческих зелий. Подбородок у росса широк, а у жида узок, в грудь упирается. Улыбка у росса открытая, но дёсен никогда не видать, а у жида ухмылка кривая и при том дёсна всегда обнажены, как у собаки, если её дразнить…

– Ох, Господи, страсти, того… – не выдержал Ониська, торопясь пером за царским словом, Клоп недобро качнул головой, а царь, войдя в раж, воодушевляясь, начал рукой в воздухе обозначать:

– Росс лицом чист, а у жида оно засыпано родинками, бородавками и прочей мерзостью, чрез кою бесям куда как легко в жида впиться! У росса тулбище с плеч вниз – треуглом: плечи широки, чресла узки. А у жида – наоборот: плечи узки, а чресла широки. И ляжки толстые, как у баб. Ноги у росса длинны и прямы, а у жида кривы и коротки, стопы малы, как у детей, и притом плоскостопны, отчего жиды ходят, как росомахи!

– Спаси и помилуй! – жалобно пискнул, крестясь, Ониська.

Клоп тоже покрыл себя крестом, засмеялся:

– Ну и картинка! Загляденье! Теперь будем знать!

Закончил так:

– Жиды зело прожорливы и тучны при низком росте. Ну и главное – жид обязательно обрезан!

Это особо заинтересовало Клопа:

– Как обрезан, совсем? Всё? С мудями?

Ониське было приказано встать, подойти, спустить портки, обнажить елдан, стянуть кожу с плюшки. Далее посохом было показано, где и как должно быть у жида обрезано.

– И зачем они такое паскудство удумали? – спросил Клоп, косясь на Ониськин крупный, безмятежный, словно спящий елдан.

Погрозил чётками:

– Но-но! Не забудь, что и Господь наш был обрезан! В Пятикнижии сказано: Господь велел всем иудеям обрезаться. И всё. А почему – это только Он ведает, Ему известно. Но это хорошо, что Он так им велел. Это неспроста! Так жидов легче от других отличать. Да, если он жид – он обрезан, если не обрезан – то не жид! Сразу раздевай их до исподнего – и правду увидишь! Записал, Ониська? Теперь перепиши эту роспись начисто и вот Кло… князю Мошнину отдай.

Клоп, сидя по-турецки, попытался поклониться:

– Спасибо, государь, за науку. Теперь будем знать! Всем тихарикам на руки выдам, чтобы знали, кого и как высматривать. И в Судебник отдам…

– Ну, теперь пошли к юроду.

Пока вдвоём добирались к сараю-пустке, Клоп поведал: слухачи слышали в кабаке на Орбате, как старый князь Ярославский, браги напившись, открыл состольнику, почему он, князь, косо ходит:

– Как выйду-де со двора – так бес-шебуршун на плечо и вспрыгивает! И тяжеленный, враг, ажно полпуда, и невидим! И не скинуть никак, и оттого-де иду скособочен, а враг в ухо шепчет и лапками по затылку шебуршит… Что шепчет?.. Кто его знает, не спрашивал…

Покачал головой:

– Дурачина, это как раз важно! Вдруг бес ему внушает: «Иди царя убей»? Я вот помню, Ярославский недавно среди бояр толпился и на меня косо взирал вполглаза!.. А, брось, стар он для убойства…

Стрельцы поспешили открыть створы, замерли смирно, глаза в небо вперив и сжимая бердыши до побеления рук.

В сарае, у стены, на рваной рогожине из-под мучных мешков сидел Стёпка-голяк, руками в кандалах держал краюху, мелко кусал от неё. Вид был дик: холод, а он – без всего, даже срамное место не прикрыто. Волосы до плеч, борода – до пупа, тело синее, как у дохлой курятины. Цепь тянулась от ноги к балке.

– Здрав будь, Стёпка! Узнаёшь меня, святой человече?

Юрод кивнул уверенно:

– Тяни-тяни! Человекоядка! Знамо! Видя Бог создание своё гиблемо от врага и не остави вконец погибнути!

– Не оставит? Это хорошо, это ты добро говоришь! – Сел на поданный табурет, сказав Клопу: – За спиной у меня не стой, не люблю! Выйди, я сам с убогим поговорю.

– Смотри, чтоб не бросился, – предупредил Клоп.

– Он на плохих кидается, а хороших любит. Правда, Стёпа? Ты же меня любишь? – обернулся к стене, откуда услышал:

– Жаба божья! Блаженны надеющиеся на Господа!

Опустил подбородок на рукоять посоха:

– Это так. Все на Него уповаем. Что скажешь мне – каково будет моё завтра?

Юрод поднял голос до визга:

– Тесен путь во Царствие Небесное, пространна дорога во дно адово… – на что промолчал: – и самому известно, что в рай только чрез игольное ушко попасть возможно, зато во ад все другие стези ведут, выбирай любую! И то правда, что его, Ивана, благими намерениями пол-ада вымощено, а другая половина – благими делами.

Хотел услышать прямые слова юрода к себе, но тот был не в духе и на ласковые увещевания или рычал, или отвечал из божественного.

Наблюдая, как Стёпка с урчаньем уплетает хлеб, думал, что, когда юроду надо, он очень даже хорошо всё понимает. Говорят, что и бабу однажды отпоял за милую душу – та к нему на исповедь пришла, чтоб в распутстве повиниться, а Стёпка из неё бесей своим елдаком начал выгонять, похотью похоть попирая да ещё и крича при этом: «Грех – когда ноги вверх, а опустил – Бог простил!»

Другой раз юрод внятно поведал, что скоро сатана своим хитроумием повяжет всех на земле, и разбойники будут через воздух сговариваться на татьбу и друг дружке по воздуху знаки подавать, когда и куда красть идти. И ловкари разные будут через небеса людей объегоривать, с них мзды снимать непомерные. В чужие казны и кисы через звёзды залезать. Через луну беседы вести. По небу летать примутся. И на дно морское в склянах-ящиках опускаться станут, там царства богатые, водные цезари, да слуги-рыбы, да бабы русалчатые со многими дырами, и воинство из злых раков, аки слоны, огромных. Потом люди на горы взлезут. На солнце блины печь отправятся. Царей скинут, сами на троны взберутся, начнут там колобродить и колготиться! «Буди, буди сие!» – уверенно кричал голяк, слюной брызжа.

Юрод замер, исподлобья шваркая по царю взглядом. Зачерпнул с пола пригоршню грязи и слизал с ладони.

Вздохнул. Вот ведь как!

– И вкусна тебе грязь?

– Получше твоих смертных пирогов, – внятно ответил Стёпка.

Помолчал, слушая чавканье юрода. Спросил, как тот думает: если он, Иоанн Васильевич, уйдёт в монастырь, будет ли сие Богу угодно?

Стёпка отложил хлеб в грязь, облизал пальцы и выставил ему шиш:

– В тленном житии злую мзду от сатаны забираем! Лови-лови! – И для верности выставил ещё и второй кукиш с острым звериным чёрным когтем.

Кисло отмахнулся:

– Хватит! Довольно браниться! Говорят, ты стрельца задушил?

Стёпка уверенно кивнул и, звеня кандалами и пыхтя, принялся живо показывать, как душил.

– Как же ты человека убил? Бог не позволяет! – сказал, беспокоясь, что Стёпка и впрямь мог это сделать, – так правдиво, с сопеньем и вскриками, юрод представлял, что и как делал. – А зачем ты такое богомерзкое содеял?

Юрод махнул рукой, оглянулся влево и вправо и, пролепетав что-то в сторону, словно у кого-то невидимого разрешения спросив, ответил важно и веско:

– Где человече великовеличаве? Се паки прах и смрад есмь! Где злато и сребро и раб множество? Где юность и лепота плоти? Вся иссохла! Яко трава в пустыне погибоша! В малу дырку море-окиан утекает!

В досаде пристукнул посохом – опять дырки!

Нет, не в себе убогий! Да и когда был в себе? Что с него возьмёшь, даже если и задушил? Как судить? Доктор Элмс говорит, что в Англии отдельные дома для таких вот, ума лишённых, есть, ибо они не виновны в болезни, потому их не в клетках, как хищных зверей, а в палатах, как обычных больных, держать следует, по заповедям Христовым. А ну прикидывается Стёпка? Хотя как возможно так прикидываться – всю жизнь голым в лютые морозы ходить? Зимой любого раздень – он к утру околеет от студины, дуба даст, а этот глас Божий внутренним жаром спасается и ничего, даже рубаху, не даст одеть, ибо его иной, неземной и жаркий огонь греет.

Стёпка, выплюнув в пригоршню жёваный хлеб, швырнул в него месивом – едва успел отпрянуть, только мелкие брызги ожгли лицо.

В растерянном гневе крепко пихнул юрода ногой, но тут же спохватился:

– Не зашиб? Прости, Христа ради! Осерчал! Больно ты зол на меня с чего-то!

Стёпка, зловеще гукнув, затих на соломе, затравленно и неотрывно глядел из-под руки, словно что-то высматривая в поле. Но вдруг опять, что-то бормотнув в сторону невидимому собеседу и неуловимо изменившись в лице, не своим обычным хриплым и крикливым, а ровным и чистым голосом произнёс нараспев:

– Аще кто оставит отца или матерь, жену и дети в беде, а сам покоя рыщет, проклят от Бога! Кто упитывает тело своё, а родня его провожает дни своя в печали – тот проклят буди! Кто жену свою младу рождавшую оставил и пировать ушёл – тому яд и ад! Ищи-свищи!

Это напугало. Вскочил и оторопело отошёл подальше от юрода, к другой стене. Правда! Слова о рождающей жене прямо подплетались к словам Мисаила Сукина: когда жена рожает – нельзя в шинок идти. Жена – это вся держава, брошенная им в родовых муках на произвол судьбы, а шинок – это Англия, место бегства! За такую измену полагается великое и обильное наказание!

Стоял в страхе. А юрод разъярялся всё сильнее, расшвыривая кругом себя рванину и солому, гремя цепями, орал благим матом, перемежая вопли увесистыми оплеухами самому себе по впалым щекам и бугристому черепу:

– Вникните во гробницы! Можете ли узнати, коий был царь или раб, богат или нищ? Плоть наша – прах и смрад и снедь червя! Где власи лепи? Се отпадоша! Где руце? Се рассыпашася, истле! Где вознесенная выя? Се сокрушися. Где многоглаголивый язык? Се умолче. Человекодавка! Кровь, глад, гром на тебя, царя!

Заскочил Клоп, стал ногами бить Стёпку:

– Молчать, выблядок! Тихо, урод! – Выхватил нагайку.

– Оставь! Не трожь! – закричал. – Пусть орёт. Его тут никто не слышит!

Клоп, отдуваясь, нехотя отошёл, ворча, как хищник, лизнувший крови и отогнанный от жертвы. Твёрдо возразил:

– Пошли отсюда, государь! Чего голову себе морочить? Не в себе Стёпка! – и довольно грубо, чуть не силой (по детской дружбе), повлёк царя из сарая, чему тот не стал противиться, хотя руку с недовольством вырвал из Клоповых клещей – ещё не хватало, чтобы его силком тащили!

Уходя, велели сторожам затушить факелы и глаз не спускать с голоходца, но ещё слышали, как вдогонку разоряется юрод:

– О человече неразумный! Где твоё спесивство? Где высокоумие? Где твоя гордость безумная? Истлеша, изгниша! Всё погибоша, всё минуло, всё земля взяла! Кал еси ты, вонь еси, пёс еси смрадны!

Клоп пробормотал:

– По моей бы воле – так всю эту шелупонь собрать единовременно в поганой избе да пожечь! Или утопить! – но получил жёсткий ответ:

– Будешь царём – жги и топи, а покамест молчи!

Клоп обиженно осёкся, но когда из сарая донёсся Стёпкин вопль: «Кровью моется царь иродианский!» – значительно кивнул головой:

– Во, слыхал, про что вспомнил? Про кровавую баню! Нужно оно тебе?

Испугался не на шутку, замер на месте, будто не поняв:

– Это он о чём? – на что Клоп искоса и жёстко бросил:

– Известно, о чём. О том самом. Сам знаешь, что было…

А было то, что однажды жарким летом, в злые времена (когда все думали, что царям закон не писан), на пиру в саду все перепились донельзя, и Малюта, известный шутник, приволок мойную бадью, привёл десяток пленных басурман, стал выпускать из них кровь в бадью, наполнил её до краёв, усадил туда вдребезги пьяного голого царя и стал тереть ему спину чьей-то отрезанной курчавой головой. Состольцы в ужасе прятали лица, слуги разбежались, басурмане с открытыми горлами тут же хрипели и дёргались в агонии, собаки визжали, один царь громко кряхтел от дикого удовольствия, а Малюта драил ему спину этой страшной чёрной жёсткой кудрявой мочалой, приговаривая: «Здоровее будешь, государь! Ни одна хворь не прицепится, верно дело!» А Стёпка в тот день по саду с другими юродами шарился, объедки доедал и всё видел, вот и вспомнил.

Перекрестился и бросил на ходу:

– Кто старое помянет – тому глаз вон!

– Это да, государь, конечно! – поспешил Клоп, но не удержался: – А кто забудет – тому оба!

– Быть по-твоему.

Шли молча. Он впереди, Клоп – с почтением в сторонке, поодаль. Шагал твёрдо, каждым топом что-то крепко, навсегда вдавливая в землю. Спросил, что юрод про стрельца врёт.

– Говорит, придушил… Но как судить такого?

– Судить? – Клоп даже приостановился. – Судить? А слово скажи – вот тебе и суд! Какой суд выше царёва слова? Вели на куски порубить! Порублю, хоть сей же час! – И схватился за кинжал.

– Святых провидцев на куски не рубят, это тебе не говядина.

Клоп презрительно скривился:

– Ох и добр ты, государь, ко всякой сволоте! Так уж голыш и святой?

Назидательно Клопу напомнил:

– А забыл, как он каждый Божий день через реку перелетал в церковь на службу? А вечером – обратно? А кто ночью в Кремле всех переполошил, не дав пожару на Сытном дворе разгореться? А моего больного сродственника, князя Бову, на ноги поставил? А про икону запамятовал? Без Стёпки ещё бы долго сатане молились!

Нет, Клоп не забыл, как однажды бес подговором и подкупом подбил одного богомаза из Галича нарисовать под ликом Богородицы его, беса, мерзкую харю. Так и случилось. Икона стала творить ложные чудеса. Люди повалили к святыне. Но юрод Стёпка, коего насильно приволокли туда, вдруг харкнул на икону и, швырнув в неё увесной булыгой, расщепил надвое. Его схватили, хотели тут же умертвить за святотатство, но царь напоследок спросил, почему он это сделал, и Стёпка ответил: «Покорябай доску – увидишь!» Поскребли разбитую икону – и увидели харю сатанинскую! Вот бы кому поклонялись, если б не Стёпкина прозорливость! А у всех, кто успел к иконе приложиться, вскоре какая-то зараза, вроде проказы, на губах выскочила, и Собор постановил их всех, от греха подальше, извести – их глушили долбнями и в проруби спускали по одному, и они подо льдом, как громадные рыбы, бились и изворачивались, идя ко дну.

Недалеко от крыльца сказал Клопу:

– Пусть юрод пока в сарае сидит, я подумаю.

Клоп со хмыком пожал плечами:

– Пусть, мне что? Только не спускай с цепи, чтоб людишек не перекусал.

– Вас перекусаешь! – усмехнулся. – Ты лучше за Арапышем посмотри, так, одним глазом, что он да как. Что-то не нравится он мне. Очень уж себе на уме.

Клоп придвинул лицо, дохнул луком:

– А я давно тебе это говорю! Не доверяю я боярам! У них измена в душе неизбывная, вечная! Не одним, а обоими глазами смотреть буду! А куда именно смотреть? – переспросил между прочим.

– Ну, повсюду. Будешь зорко смотреть – окольничим посажу в Избу, подниму над боярами. Что там с рындами моими случилось?

Клоп сразу как-то отпрянул:

– Тут я край – ничего не знай! Это дело в руках Арапышева. Говорит, рынды шапку твою великую Мономахову спереть задумали.

Передразнил:

– Говорит! Говорит! Он много чего скажет! В первом разе, я эту шапку зело редко напяливаю, когда послов встречать или на крестный ход идти. С чего бы это рындам такое странное дело задумывать, когда много чего на Москве покрасть есть другого, ежели так приспичило? Во втором же разе – кто говорит? Арапышев и говорит, а более никто! Он мне и про Кудеяра всё говорит, да всё без толку, – вспомнил раздражённо. – Долго ли разбойника ловить будете?

Клоп понурился:

– Государь, даже не знаю, что сказать… Никак не поймать его, проклятого, чтоб к тебе на аркане приволочь! Арапышев на меня это дело переклал, я вожусь, вожусь – всё впустую… Ни следов Кудеяровых, ни лежбищ, ни сидок не нашли, сколько не искали, вот те крест! Ловок, пронырлив, умён! В живых никого не оставляет, всем глотки режет, спросить не у кого. Думаю, он какой-то дремучий лесной дром[147] обжил, сидит, носа не кажет до времени, опосля пулей вылетает, грабит – и обратно в свою изложину! И со своими содельниками крут и резок непомерно: чуть что или ранен – тотчас нож в сердце, подковой по вые, гвоздь в затылок, заточкой в дыхало… За это ему и имя дадено – Кудя Ярый. Находили убитыми его людей, да что толку? С мёртвых какой спрос? Даже каков на вид – незнамо, ни одного из его шайки живым не брали, чтоб опросить.

Вздохнул – уже привык, что ничего о Кудеяре не слышно, кроме баек о том, что силён-де разбойник и найти-де окаянного никак невозможно.

– Каков на вид? На меня, верно, похож, каков ещё? – а сам подумал, что прав Биркин: надо, чтоб малёвщики со всех парсуны писали, тогда и будем знать, кто каков на вид.

Клоп, почтительно помолчав, сообщил, что из брянских лесов стало доходить от стукачей, что, возможно, Кудеяр там, в лесах, награбленное добро под огромными каменюгами прячет, отчего над камнями ночами вспыхивают огоньки и слышны стоны с плачем. Разрыли как-то под таким камнем – а оттуда нечто тёмное и шипящее взвилось в небо, а в яме ничего не нашли. Другие говорят, что Кудеяр своё грешное добро на старых кладбищах в могилы ховает. А иные сказывают, что убит Кудеяр давно, а под его именем разные шайки шуруют и шныряют.

На это живо откликнулся:

– Нет, жив он! Мне передали письмо от Васьки Грязно́го из крымского плена, выкупить его просит. Так Васька пишет, что все гады-изменщики, что от меня в Крым сбежали, куда-то запропастились: то ли перебил их Гирей, то ли перепродал османам. Но Кудеяр остался при дворе. Гирей ему уважение уделяет, братом называет и на трон московский посадить громогласно обещает!

Клоп пожал плечами:

– Может быть. Сам знаешь: османы – главные перекупщики краденого. Что татары наворуют – враз в Исламбул оптом на продажу тащат, хоть вещь, хоть человека. А ещё, государь, я слышал от одного грабилы, у нас за разбой сидящего, что будто бы Кудеяр в былые времена умудрился под видом опришника в твоём отряде служить и тут, в Александровке, столоваться.

– Что? Кудеяр? В моём отряде? – В страхе отпрянул от Клопа так стремительно, что оступился и упал бы в снег, если бы дьяк не подхватил. – Как? Когда? Кто сказал?

Клоп, встав на колени, неспешно отряхнул царёв длиннополый тулуп:

– Сказывал грабила, что у тебя в отряде наёмников был некий Габор-Георг, то ли мадьяр, то ли поляк, то ли богемец, то ли силезец. А когда опришня была разогнана, то сбежал этот Габор и начал по лесам разбойствовать…

Всполошённо замер на месте:

– Да, Габор. Сигизмундович, Жигмонтович. Был такой, помню! Худоват, высок, всегда при каске и кольчуге… Ещё один глаз у него под веком застревал, отчего вид был, будто свысока смотрит. И по-нашему хорошо говорил, я даже удивлён был, а он объяснил с усмешкой, дескать, в моём роду россы были. Вот оно что! Вот какие россы у него в роду! Так он же меня тысячу раз убить мог! Или вынюхивать приходил? И вернётся, будь уверен! Вернётся, все ходы и выходы знает уже назубок, убивец! А? У? – Пополз страх по спине, по ногам, упёрся в пятки, заставив мелко дрожать и креститься неостановимым крестом.

О, Кудеяр – это не трусливое боярское быдло, что друг за друга, как бараны в стаде, прячется и только блеять и злобствовать способно, – это опасный враг!

Старшего брата боялся больше сатаны. Сатана – где? Всюду и нигде! А Кудеяр – вот он, живой, с мечом, с ватагами, своё царство назад требует! И вовсе не ясно, как Бог решит. Ведь он, Кудеяр, – первый сын батюшки Василия от законом венчанной жены Сабуровой, а он, Иван, второй, да от брака, коий ни церковью, ни Собором, ни народом, ни причтом не признан. И признан ли сей брак на Небесах – неизвестно.

Выдавил:

– Клоп, а проверь в Сытном приказе, откуда этот Габор прибыл, какой кошт получал, из какой мошны питался, где записан был!

Клоп, словно не заметив замешательства царя, кивнул:

– Сделаю.

– Ну, всё, устал я, на отдых пора, холодно. Иди себе! Ты где спать будешь? В гостевых? Или к своей мамошке пойдёшь? – Ещё со времён опришни была у Клопа в Александровке знакомица – сисястая, задастая и голосистая Настасья.

– К ней, куда ещё? От добра добра не ищут. Прощай, государь!

И Клоп, поклонившись – низко, медленно, с достоинством, двинул к воротам, где как раз менялась стража, метался свет, были слышны голоса, видны люди с бердышами, тени на стенах, зловещий блеск оружия.

Свернул ко дворцу, думая, что Клоп остался таким, каким был в детстве – злым, грубым, жестоким, но преданным и верным. Да и сидит Клоп на начальном месте в Разбойной избе до тех пор, пока он, Иван, – царь на престоле. Не будь его – бояре давно бы Клопа согнали взашей и своего взгромоздили, хотя бы того же Арапышева, коий нынче с Клопом и Третьяком власть делить должен. Ох, и не любят простолюдины Арапышева! Ни Шиш, ни Клоп! Оба худородны, а Арапышев – родовит. Клопу княжий титул был подарен за верность, но старым родам хорошо известно, кто князь, а кто грязь.

Он не любил раздавать титлы, предпочитая награждать деньгами или подарками, но Клоп в ногах валялся за княжий титул. И Малюта перед смертью за Клопа слово замолвил: дай, мол, ему Христа ради это званье княжье, в память о наших игрищах. За себя Малюта не решался просить, застенчив был, а за Клопа решился. Ну, дал. А худород всё равно свиным рылом в калашном ряду останется, как его ни украшай, хоть кесарем назови.

Вдруг сзади зашуршало.

Во внезапном страхе нашёл силы вывернуть голову из башлыка – его догонял Клоп, руки в рукавах спрятав. Нож? Кастет? Подкова?

Отпрянул, не отрывая взгляда от его рук:

– Чего тебе? Чего?

– Государь, в разговорах запамятовал, прости! – Клоп что-то резко вынул из-за пазухи, развернул тряпицу, с поклоном протянул: – Вот, птаха серебряна!

Недоверчиво взял – тяжела весом. Поднёс к лицу рассмотреть, углами глаз всё ж таки наблюдая за клоповыми руками – ничего бы другого за птахой не вылезло. Да, серебряная птица на ветке из зелёного камня.

– Хороша вещь! Дивна! Что сие?

Клоп сложил безгубый рот в улыбку:

– А это у воеводы Вихри при обыске в Астрахани изъято. Ты же поручал найти? Вот и нашли – в дому, в красном углу стояла!

Вспомнил – а, это подарок Саид-хана, воеводой Вихрей при досмотре отнятый, за что было поручено всё имущество у этого Вихри забрать.

– Молодцы, орлы! А остальное где?

Клоп был рад обстоятельно объяснить:

– Остального много чего взято, на Москву вывезено, в кладовом подвале сидельцы опись пишут, чтоб в казну сдать. Сам Вихря под стражей. А это я привёз – ведь ты особо за птицу беспокоился.

Рассматривая подарок и думая, что про это дело совсем забыл (а раньше ничего не забывал), забормотал:

– Это ты приятное сделал! Ценю! Знатная вещица! А помнишь, как мы в детстве старьёвщика обокрали и дюжину мраморных птиц из его лавки слямзили?

У Клопа разгладились морщины узкого лба:

– Как не помнить! Весело было! – Этих каменных птиц они потом стали ради забавы со стены в толпу татар швырять – кому по затылку, кому в лоб, кому по шее, а татары на небо пялились – откуда аллахово наказание летит? – Да, всяко было… А птаха сия серебряная ещё песенку поёт, если ей ключ в задок вставить – там, под камнем, приторочен. Будь здрав, государь!

И Клоп заснежил прочь большими шагами.

Не выпуская из рук подарка в тряпице, думал, что не ошибается в Клопе, – мог же тот птицу утаить? Ан нет, озаботился приятное сделать, привёз.

Разное мельтешило в голове, но всё перебивала ноющая мысль о Кудеяре-Габоре, не давала покоя. Как? Неужели был тут? Ох, горе!

С одышкой взобрался по пустому крыльцу. Тихо, приказывая ступеням не скрипеть, дотянул до парадной палаты, где раньше принимались послы, текли пиры, стрельцы заряжались на охоту, опришня кипела, Габор стоял… В нынешний приезд решил палату закрыть, велев предварительно столы и лавки рогожными чехлами от моли и мышей остеречь.

Отпер палату своим ключом, толкнул дверь и, ощупью дойдя до подсвечного ставника, запалил свечу.

Палата велика. По стенам – лавки под рогожей. На полу ковры под парусиной, чтоб персидское шитьё не гадить. У стены – трон. Над ним – древние часы из Кремля, только день-ночь показывают, чего предкам вполне хватало. За троном – тёмные проёмы, ведут в малую домовую церковь с куполком – в эту угрюмую церковь тоже в последнее время не наведывался, предпочитая молиться у себя перед образами, а то и просто молча – в сердце.

Сел на трон из слонового бивня. Погладил резные ручки. Скинул башлык.

Тут сидеть всегда было жарко и неудобно. Ещё бы! Трон, подарок покойного хана Ядигара, невелик, не то что огромное седалище в Кремле. Щуплый Ядигар, видать, на себя сиденье мерил. Конечно, трон красив, весь под резьбой, но когда в него надо втиснуться в шитом золотом становом кафтане, да поверх него – опашень на меху, с жемчужной каймой, сверху шуба, горностаи на плечах, и золотой крест с цепью, и бармы, и шапка-венец, скипетр с державой, жезл, складень трёхстворчатый? А что делать? В немецком камзольчике щеголять? В одном платье ходить – удел смердов, а для царя бесстыдство и бесчестье, без пяти одежд – никуда! Вон дед Иван в пуде одёжи выходил, индо качался, под руки со всех сторон вели, чтоб не завалился набок!

Здесь, в парадном чертоге, собирался опришный Орден, чтоб вместе идти в трапезную на еду, в церковь на молитву, в налёты на врагов государских. Во главе ордена – он сам, царь-игумен. Келарем – Афанасий Вяземский. Малюта – пономарь. И пять сотен самых смелых, дерзких и преданных братьев-опришников. С утра все должны быть на службе и петь часа по два. На трапезе царь-игумен раздавал пищу, сам не ел, пока последний из братьев не долижет свою миску. Потом все шли обратно в парадную палату, где царь-игумен, потрясая мечом, призывал и приказывал:

– Как Господь разделил хаос на свет и тьму, а землю – на сушу и воду, так и я разделю народ мой на праведников и греховодов! Праведников одарю и приласкаю, а грешников обращу в пыл огня пожирающего! Гореть им тут, на земле, в аду! Пусть все лицезреют, каково грешить против государя, державы и Бога! Братья! Точите палаши! Вострите крестоносные пики казнить христопродавцев и врагов! Да поможет нам Всевышний! Эйя! Гой-да!

И братья вздымали ножи, кистени, бердыши, повторяя хором:

– Да будут грешники гореть в земном аду! В аду! В аду! Гой-да! Гой-да!

И этот Габор-Георг Жигмонтович тоже тут стоял, среди других наймитов! Гордый поворот головы, орлиный нос, важная поступь. И всегда в шлеме – наверно, чтоб лица не разглядеть. А имя Кудеяр вовсе не Кудя Ярый, как думает Клоп, а от Худияр, от персиянских слов «худи» и «яр», что значит «Друг Бога». Ни больше ни меньше – Божий Содружник, Побратанец! Вот оно каково!

Случился с этим Габором-Георгом даже разговорец, малый, но бранчливый. На одном сборище царь заметил, что у этого Габора-Георга из колчана стрела выпала. Сказал об этом, даже посохом указав, а Габор этот так нагло вкрутую посмотрел и говорит что-то занозистое: мол, что у кого выпало – тот пусть и поднимает, а мне чужого не надо, мне бы своё, злыми людьми отнятое, воротить!

Тогда эти слова показались странны, но чего от иноземца не услышишь – может, одно хотел сказать, а другое вывернулось? А ныне те змеиные слова ясны и понятны: «своё, отнятое злыми, воротить» – значит царство и трон возвратом взять, а «чужое» его брат-вор Иван украл. Жаль, тогда не знал, кто стоит тут!

А если бы знал – что бы сделал? А что христианин должен сделать, брата обретши? Обнял бы, поцеловал, предложил бы вместе править, как Борис и Глеб, – что есть на земле лучше братского плеча и мудрого старшего слова? Ведь Кудеяр-Георгий – смелец, хитрый воитель, опытный умелый ратник. И хитрый какой! И скрытный! Стоял тут – и не бросился на Ивашку-самозванца, не распорол ему брюхо своим кинжалом, а тихо всё выведал, разнюхал, ходы-выходы осмотрел, чтоб сподручнее было прийти окончательно грабить и убивать… «Багатур», – назвал Кудеяра в разговоре Ахмет-хан, что значит «молодец, богатырь». В самый бы раз такого старшего брата!

С детства был лишён старшего братского плеча. Куда там! На нём самом ледащий младший брат Юрий висел аки вериги – ни пользы, ни радости, одни слёзы. А сколько им пришлось терпеть в сиротах?! В палатах – рёв и ругань бояр, всякая дворовая погань шныряет, поклёпы на усопшую матушку возводят, брань на покойного батюшку сыплют! На пол харкают! Тычки, издёвки, язвы, смехи!.. То нарядят по-царски его, восьмилетнего Ивана, как куклу на трон водрузят, а сами, сивогара нахлеставшись, с хохотом по полу на коленях ползают, покатываются. Потом сгонят с трона в толчки, в наказной чулан посадят, голодом кормить будут, жаждой поить, холод на заедки… Было даже – миски на пол ставили, ложек не давая, – приходилось им с братом по-собачьи выхлёбывать пойло, чтоб не околеть от голода!

От былых унижений помимо воли обильно потекли слёзы.

Начал шмыгать носом в рукав тулупа, утираться шапкой.

На шум появился сторож Власий и, не разглядев, кто там квохчет на троне, попытался грозным голосом вопросить:

– Хто свечу жжёт? Хто тута? – но вместо грозы вышли хлипкие мелкие старческие хлопки: «хт-хт-хт-хт…»

Исподлобья глядя, буркнул:

– Проваливай!

– Ты, государь? Нюнишь? – узнал старик.

– Тошно мне, Власий.

– А чего скорбеть? Войны нет, враги притихши, жратва есть, всё хорошо. Пошто Бога зазря теребить?

Со вздохом сполз с трона, рукоятью посоха затушил свечу:

– Прав ты. Счастье кругом, благодать, только мне одному нет покоя, окаянному! Запри палату! – и отправился по ступеням, бессильно утирая слёзы, еле передвигая ноги в валенках и отгоняя стрельцов, кинувшихся на помощь.

В келье, дав Прошке стянуть тулуп и переобуть в чёботы, велел зажечь ещё пару свечей, чтобы рассмотреть подарок и этим утишить взбудораженный дух.

Птица была редкой красоты: выделана до мелких перьев и грудного пуха. Рубинцы вместо глаз, а ветка – из зелёной яшмы, что так ему люба и похожа на ту, кою Строгоновы с Яика присылают. А вот и ключ. «Вставь ключик в задок – она и запоёт!»

Птица зачирикала китайскую дураковатую музыку, закрутилась на ветке.

Ну, Саид-хан, спасибо! Таких подарков от ханов и царей не дождёшься! Надо бы Саидке что-нибудь дать. Пусть он в школе толмачей детей своему языку учит. А что? Их тарабарщина скоро зело нужна будет – страна Шибир быстро осваивается. Дай срок – и хана Кучума скинем!

Одушевился этими мыслями, но как-то странно прорезалось в пику: зачем эта Шибир, коль скоро ни соболя, ни песца никому не надо будет – Англия великую шерсть делать начала, в коей ходить так же тепло и пригоже, как в соболях! Кто же платить будет втридорога, если за дешевле купить можно?!

Да и те правы, кто говорит: если всё дальше безоглядно идти на восток, то держава может и треснуть посредине, развалиться на куски. Заберёшься глубоко на восток – на западе гадить начнут, ибо что далеко лежит – то и охранять трудно. Качнёшься на запад – жди с востока разорений! Конечно, как говорил дядька Михайло Глинский, всегда лучше зайти глубже, чем не дойти, но вот вопрос – насколько глубоко? Но всё равно – надо Шибир воевать! Или мы её, или она нас!

И зашёлся в мечтах: если стать владыкой всей этой непомерной земли, от моря до моря, тогда и крестовый поход можно совершить, и никого просить не надо – своих богатств хватит войска снарядить! И папу на колени поставить! И весь христианский мир подчинить! И басурман окрестить! Повсюду храмы возвести, чтобы воссияло Царство Божие Христа на земле, а иные все пусть в безбожные тартарары провалятся – зачем они нужны, зловредные и зверовидные?

После, отхлебнув полковша урды и зажевав её калачом, поостыл. Стал теребить серебряную птицу, думая, что Саидку надо обязательно к школе толмачей привлечь. Вот, воочию видит: в классах сидят школяры – где в чалмах, где в туркском, где в немецком платье – пусть привыкают ту одёжу носить, кою придётся дальше в жизни таскать, ведь каков язык – такова должна быть и одёжа: не поедет же мой толмач в лаптях и сермяге в Англию перед их пэрами да сэрами позориться? Стыд и срам! Толмач должен и одёжу, и обычаи, и словечки знать, чтоб впросак не попадать, как один нерадивый толмачишко, коий недавно в моей беседе с венским послом вместо «хундерт таузенд»[148] услышал «хунгер таузенд»[149] и перевёл как «голод тысяч людей», хотя речь шла о ста тысячах червонцев отступного, а не о каких-то голодных сотнях, отчего конфуз случился и сам дурак-толмач пострадал. Вот был бы иудей – не спутал бы, когда о деньгах речь! Уши навострил бы, переспросил, вызнал! Надо бы и Шабтая в школу учителем, по-ихнему меламедом, взять: свои домашние жиды иногда зело нужны бывают…

Но мысли соскальзывали с мирных дум, катились к Кудеяру, к грозным опасностям, с ним сопряжённым.

Жаль, Малюты нет, прибрал его Господь. Он бы Кудеяра в два счёта выследил и на подносе приволок. О, Малюта был меч и огонь, опора, кровный брат, с коим в походах не только хлеб и кров, но и баб делили: утром царь их брал, а вечером – Малюта, а то и вместе, разом. И ничего, здоровы были!

Прошка и Шиш стали укладывать его на сон. Уже из постелей дал им поиграть серебряную птицу, после, гордый их восхищением, велел не портить дорогую игруню, а поставить её на полку, где резной медведь из белой кости, золотая коробочка со святым калом, туесок с мумиё, баночка с терьяком, мазь от всех болезней, ещё какой-то порошок в коробушке – им безмозглый Прошка усердно растирал ноги государю, не поняв объяснений Бомелия, что это смесь соли, песка, сухой мяты и молотой лимонной кожуры предназначена для чистки зубов.

Вспомнив про то, ткнул ногой Прошку в бок:

– Помнишь, дурачина, как ты мне хидагру зубным порошком лечил? – на что Прошка, снимая со свечи нагар, беспечно окрысился:

– Зубов у тебя, почитай, уже нет. Чего их чистить?

Шиш, без дела тут же торчавший, поддакнул:

– Что рту помогает – то и для ног полезно будет! Что зубам хорошо, то и ногам не помешает!

Прикрикнул на них:

– А ну! Глядите, скоро и у вас во ртах пусто станет, оглоеды! Проваливайте! Ушат помойный вынесите, обвонь стоит несусветная!

– Я, я вынесу, – кинулся Шиш за загородку, но сказал оттуда: – А ушат чист. И обвони нет.

– Значит, ты ветров напустил, с тебя станет! Пошли вон! Свет задуйте!

Однако заснуть не мог. Разное ворочалось в голове, не давало покоя. Что за напасть – столько времени не могут взять Кудеяра! Или разбойник всех подкупил, и все знают, где он, но скрывают от царя? Нет, кто-нибудь, как всегда, выслужиться желая, раскололся бы. Видно, этого грабилу самому добывать придётся – отсюда, не сходя с места, по-своему, по-царски. Чего не сделал меч – подкуп сотворит. Осёл, гружённый золотом, города лучше всяких воевод берёт, не нами сказано!

Есть одна знатная вещица, сокровище, громадный лал-рубин, всем басурманским племенем особливо почитаемый и желанный. Пусть он свою службу сослужит! Надо преподнести его царю Гирею, сменять на Кудеяра, если только этот разбойный тать в Тавриде таится, как Васька Грязной в письме между строк доносит. Выдаст ли Гирей Кудеяра в обмен на камень? Должен польститься!

Ещё во время опришни нашёл чудесным образом в Александровке тайник. Во сне явилась матушка Елена, прошептала, что надо-де простучать стены на чёрной лестнице: там, подальше от разных загребущих рук, она велела замуровать одну сверкательную вещицу, цены не имеющую.

Проснувшись после вещей дрёмы, поручил верному мастеру простукать стены. Полое место с тайником было найдено, но мастера пришлось отдать Малюте, ибо невозможно было оставить его жить с такой тайной на сердце. Мастер был умерщвлён быстро и без мук, его жене выплачено солидное пособие, а дети приняты в слуги при дворе.

В тайнике обнаружилась коробушка, в ней – красный лал-рубин с куриное яйцо на золотой цепи, а по бокам – ещё по три алейших лала.

Припомнилось не раз слышанное в детстве, как матушка Елена с дядькой Михайло о каком-то басурманском лале чуть не до драки препирались: дядька орал, где лал, а матушка божилась, что в казне покойного мужа Василия никакого такого лала не было, а если и был, то украден, сгинул, пропал, она его и не видела. На самом же деле камень был ею запрятан. Эх, видно, у нас на роду написано из-за камней ссориться! Дед Иван из-за даренья в неверные руки жемчужного ожерелья бабушку Софьюшку чуть со свету не сжил, а всю её родню из Московии изгнал!

На лале были гравировки неведомых письмён. Самолично списал сии письмена. Выяснил обиняком, что это – единственный на свете камень с надписью, зовётся рубин Тимур-ленга, по имени великого эмира Тимура Тамерлана. Камень был найден и огранён лет тыщу назад, спервоначалу принадлежал индийским махараджам, потом попал к Тимуру со всей Индией в придачу. Был всегда при нём, но однажды странным образом исчез.

Окольным обиходом, от старых бояр, было дальше узнано, что сей рубин оказался в московской казне. Кто-то утверждал, что камень был выигран у Тамерлана в тавлу. А кое-кто шептал, что был отдан Тамерланом московским князьям в обмен на две тысячи белокурых красавиц…

Как бы то ни было, его, Ивана, этот камень чем-то отталкивал – никогда его не носил, хотя с детства любил наряжаться и примерять на себя самоцветы и золото. Возможно, виной тому – наставления волхвов, учивших, что драгоценный камень должен быть чист и прозрачен, а если на нём царапины, гравировка или, того хуже, басурманские письмена, то волшебная сила из него через эти раны и шрамы ушла, а бесовская вселилась, превратив в простую булыгу, даже хуже булыги, ибо беси в простые камни не лезут – чего им там делать? Беси лезут в дорогие, блистательные камни, чтоб к их хозяевам, сильным да богатым, поближе оказаться – ведь такими крутить-вертеть куда как выгодней и занятнее, чем дураками-бедняками! Недаром жиды говорят: «Главное, не самому иметь богатства, а иметь власть над теми, у кого они есть». Пусть теперь сей лал хорошему послужит – сменять его на Кудеяра! Если Тимур отдал рубин за две тысячи дев, то неужели Гирей не отдаст мне за него одного-единого человека – Кудеяра?

И разве первый раз золото и камни на людей меняются? Вот сын покойного османского султана Сулеймана, Баязид, бежал от гнева отца в Персиду, к шаханшаху Тахмаспу Сефевиду, жил там припеваючи с семьёй, а через два года Сулейман выкупил его за четыреста тысяч золотых и тут же на границе казнил вместе с пятью сыновьями.

О Господи! Научи, что делать! Как седок наступает ногой на шею верблюда, чтобы тот опустился на колени, так и Ты время от времени кладёшь мне на загривок свою мощную длань, пригибаешь к земле, испытуешь, пробуешь! А я не ропщу! Нет, не ропщу! Я с радостью принимаю всё, ибо лучше тяжёлое Богово принять, чем лёгким сатанинским наслаждаться!

Сон начал морить его. В голове сметалось в кучу и тягучая ругань Клопа, и визги юрода, и наглый Габор-наёмник в шлеме с пером. И серебряная птаха, алыми глазами вперяясь, перья встопорщив и хохол распустив, всё взлететь пытается, но не суждено ей оторваться от каменной ветви и воспарить в небеса, где века текут в покойной тишине, без мук и скорби.

Был уверен, что камень поможет ему добыть Кудеяра. И заснул в счастливых мыслях, что не только в жизни, но даже в усыпальнице должен быть не токмо вход, но и выход. На всякий случай. И если султан выкупил сына с внуками и в тот же час казнил их, то я брата выкуплю – а там как Господь подскажет. Он – Решатель.

В печатне

Слуги были довольны, что Клоп не остался ночевать во дворце, а убрался в слободу к своей бабе. Клопа все боялись. Прошке не раз попадало от него: и в детстве, и потом лупцевал нещадно. Но зачем он приехал? Зачем вызван царём? Не задумал ли государь что-нибудь с царицей Анюшей после этих дырок? Не по её ли душу явился? Клопово появление никогда не предвещало ничего хорошего!

Ониська не понимал, в чём тут дело: где Клоп – и где царица? – но Прошка по пути в печатню втолковал ему, что эта докука с проторочами так просто не закончится: раз царь на царицу Анюшу взъелся, подозрения заимел – всё, пиши пропало, грядёт опала!

– Но главная загогулина для царицы Анюши – та, что царь другую деву любит пуще всего. Про то нельзя даже думать, не то говорить, – понизил голос Прошка и тут же сообщил, что сам не раз слышал, как царь свою сноху, Евдокию Сабурову, в укромном месте в тесно́ты загнав, по рукам и бокам ласкаючи лапал, напевая: «У Доси – чёрны коси, очи жгучи, длани белы, нагитки алы, перси туги, ножки малы», – она смущалась и убегала, а если царь не отпускал – то и отбивалась зело прытко. – Не перечила б – на золоте б ела, из серебра пила. А ныне – что? Сиди в келье да смотри в стену. Скука! А нечего, дурёха, с царём рукобитничать и препираться!

Ониська, глубоко вздохнув, спросил, что с царицей Анюшей теперь будет (слуги любили её – она их не угнетала, бывала даже ласкова)?

Прошка развёл руками:

– А что угодно. Что ему взбредёт на ум, то и будет. Мало ли разного с царицами приключалось? Вот одну прям заживо за измену похоронили! Не веришь?

Да, одну из цариц, чьё имя запечатано, невзначай с полюбовником застали. Вызвали Малюту Скурлатовича. Тот, приехав с двумя гробами и верёвками, первым делом разорвал простыню, на коей полюбовники блудили. Обрывками им надёжно рты заял, руки-ноги связал и в гробы поместил, крышки на пару с царём под громовые проклятия забивши. Гробы в сани кинули – и на кладбище, а там, на краю, без молитвы в большую могилу вместе кинули, рядом. Малюта сказал: «Ну, шепчитесь таперича сколько влезет!» – первые сорок лопат земли покидал, а дальше – стрельцы. Народу на Красном крыльце было оглашено, что царица скоропалительно от горячей болезни преставилась. На тризне царь плакал и кусками мяса швырялся: жрите, мол, звери, дождались моего горя!

– А ты, дядя, того, был на могильник?

Прошка отмахнулся, разбирая бумаги:

– Нет, что мне там делать? Стрелец один был, раззвонил при питье. Стрельцы сами ничего не знали – мало ли трупов зарывать приходилось? Когда же гробы землёй засыпа́ть начали, то оттуда такие неимоверные шорохи полезли, что все докумекали, какой грех на души берут. Того более – государь, эти шорохи услыхав, завопил и в могилу прыгнуть хотел, но Малюта его поймал и на руках, как младенца баюкая, в сани унёс. А не обманывай царя! Это же надо удуматься – при живом государе хахаля из казачков заводить! Ну, бери, вот твои листы, а это мои мертвяки. Сколько же их ещё осталось!

Роспись Людей Государевых

Облязов Ивашко, Ободдуев

Давыд, Оболдуев Шестак,

Обросимов Иванко, Обросимов

Шестачко, Обрютин Семейка

Олександров сын, Овдокимов

Меншик, Овдокимов Онтон,

Оверкеев Иванко Иванов

сын, Оверкеев Ивашка,

Оверкеев Тараско, Оверкеев

Третьячко, Оверкеев Филка,

Оверкиев Ивашко, Оверкиев

Ивашко Фёдоров, Овцын

Ждан Остафьев сын, Овцын

Иван Степанов сын, Овцын

Ивашко Васильев сын, Овцын

Иев Офонасьев сын, Овцын

Мосей Иванов сын, Овцын

Ондрей Матвеев сын, Овцын

Ондрей Фёдоров сын, Овцын

Ондрюша Матвеев сын, Овцын

Пётр Степанов сын, Овцын

Юрьи Дмитреев сын, Овцына

Ивановы дети – Василей,

Данило, Овцына Офонасьевы

дети – Василей, Пётр,

Овцына Семёнова дети —

Иван, Григорей, Михайло,

Ондрей, Одинцов Данило,

Одинцов Федко, Ожгибоков

Третьячко, Ожегов Иван,

Ожегов Степанец, Окатьев

Седой, Оксёнов Филка, Окулов

Матюша, Оладьин Шарап

Борисов сын, Олександров

Ивашко, Олександров Проня,

Олександров Салтычко,

Олексеев Баженко, Олексеев

Бориско, Олексеев Васюк,

Олексеев Говор, Олексеев

Гриша, Олексеев Кирилко,

Олексеев Микифор, Олексеев

Офоня, Олексеев Парфён,

Олексеев Савка, Олексеев

Степанко, Олешник Тренка,

Олферьев Офоня, Олябьев

Голова Офонасьев сын, Олябьев

Савка Головин сын, Омельянов

Гриша, Онаньин Васка, Онаньин

Митя, Ондреев Божен, Ондреев

Василей, Ондреев Васка,

Ондреев Гатилко, Ондреев

Замятия Злобин, Ондреев Иван,

Ондреев Ивашко, Ондреев

Костя, Ондреев Куземка,

Ондреев Микифор, Ондреев

Орапко, Ондреев Сенка,

Ондреев Сотник, Ондреев

Тренка, Ондреев Фетко,

Ондреев Чаадай…

Синодик Опальных Царя

Новгороцкие разсылыцики:

Никифора Палицына с женою

и с детьми и с тремя сыны,

Семёна Платюшкина с женою

и с детьми, с тремя дочерьми,

Андрея Выповского, Иона

Ширяева с женою и с детьми:

два сыны; Андрея Юренева,

Чижа подъячего с женою

и с детьми: с сыном и с дочерью;

Иона Едигиева, инока Евдокея

Горбушу, Андрея Тороканова,

Суморока Елгозина, Охлопок,

Нечая – людей Куликовых,

Якова Усова с женою и с детьми:

с дочерью и с сыном; Гурья

Бутурлина, Исупа Колзокова,

Иона Мячкова, Истому

Лукошкова, Микифора

Холщевника с женою и с детьми:

с сыном и с дочерью; Якова

Кудрявцева с женою и с детьми:

с двумя сыны, Артемья Есипова

с женою и с детьми: сыном

и с двумя дочерьми, Семёна

Кроткого с женою и с детьми:

с сыном и с дочерью; Прокофя

Огалина, Шестака Окунева,

Якима Климова, Иона

Палицына с женою и с двумя

сыны; князя Андрея Бычкова

Ростовского с материю, с женою

и с детьми: сын да дочь; Пятово

Семёнова, Никиту Никитина,

Гаврилу охотника, Игнатия

Скомантова, Якова Шалимова,

Неклюда Палицына,

Варфоломея Корелянина,

Никифора старосту, Яцкого

Дедяева, Алексия-полочанина,

Алексия портного мастера,

Микулу ездока, Иона Опалева,

Левонтия Бутурлина, Ярого

Тихонова, Василия Крюкова,

Иона Кутузова, Афонася

Бабкина, Немира Опалева,

Тимофея, Ратмана Палицыных,

Иона подъячего, Семёна,

Меншика Шалимовых.

Часть третья. Иоанн Кроткий

Глава 11. Сад зверя

…Он – в сумрачном зале. Пахнет пылью и сухой древесиной. Окончатые стёкла затворены вставнями под войлоком. Темно, но различимы столы и лавки по стенам, разножки, рундуки. На одной стене – что-то под пологом. Икона? Окно? Дверь? Западня? Капкан? Полог пылен и долог, бахрома до полу. Сквозь плотную ткань можно нащупать что-то твёрдое, гладкое.

Откидывает полог (хотя что-то тревожно дует ему в затылок: «Не делай этого!»). Видит нечто в золочёной фряжской раме. Трогает. Да, твёрдое, гладкое, скользкое. Похоже на чёрное зеркало.

Вглядывается в его мрачное мерцание. Всё, что за спиной, можно различить: столы, скамьи, подсвечники, росписи на стенах. Но сам он не отражён! Его нет! Всё – есть, а его – нет в этом аспидном зерцале!

С жутковатым чувством хочет задёрнуть полог, но в глуби чёрного стекла что-то начинает беззвучно вскипать, клубиться, корёжиться, мяться, словно это не зеркало, а тряпка! Да это же Малюта! Это его широкое ухмылистое лицо, борода лопатой, нос уткой, шрам на щеке! Не спутаешь!

Малюта поводит бровями, зовёт его:

– Подь сюды, господарь, чего покажу! Не трусь, дрейфло! Идь сюды! Ну-шки!

Мысли со свистом скользят по дуге: Малюта погиб, убит, а это – призрак его! Малюта разнесён в клочья, а это – морок из могилы! Малюты нет! Останки его – в склепе Волоколамского монастыря, и вклад в сто рублей внесён по его душу, а она, неприкаянная, мается без покоя и покаяния!

Вдруг из рамы вытягиваются руки и, ухватив его за уши, сильным рывком втаскивают внутрь, в чёрное месиво зеркала – оно податливо, словно тёплое топлёное коровье масло!

Не успевает испугаться, как уже идёт по длинному ходу за Малютой. Палач шагает уверенно, вперевалку, ноги ставит устойчиво, упористо, как хозяин земли. Малютина широкая спина закрывает свет дымных факелов, вразброд коптящих в ржавых кольцах вдоль стен.

«Это же подземный лаз из Кремля на подворье Малюты!» – узнаёт ход, по коему ночами не раз хаживал в пыточную камору, где Малюта добывал для него подноготную правду. И воздух навсегда был проникнут мясным духом, как и сам Малюта, вросший в свой кожаный передник, только на ночь снимаемый и вешаемый на крюк, под икону Богоматери, нужную для клятв и божбы, пока Собор не постановил образ снять: «негоже Богоматери неусыпно смотреть на людскую мерзость!» – и икона – опалённая, ущербная, в пятнах крови – была доставлена в Боровский монастырь, где вдруг ожила: стала иметь биение крови, теплоту на ощупь, а глаза сужались при свете и ширились во тьме, как у доброй львицы при виде львят, из-за чего царь и забрал икону себе в келью.

Ныне в пыточной каморе прибрано, пустовато. Дыба завалена тряпьём. Стоят иссечённые колоды. Молотки, зубила, дробила, клинья, долбни, железные лапы и когти, отмычки, отвёртки. По стенам – косы, серпы, пилы, клещи, верёвки, арканы, кнуты. Колодки с дырами для рук и ног. В углу змеятся в куче цепи и кандалы – ножные, ручные, шейные. Посреди каморы на цепи с потолка подвешен огромный котёл, полный зеленоватой воды. Под котлом – дрова, но огня нет.

Малюта по-хозяйски ходит по каморе. В алой рубахе до колен, сверху безрукавная кацавея, поверх неё кожаный набрюшник, где распихана всякая нужная по ремеслу железная мелочь: нож для резки, шило для колки, щипцы – пальцы щёлкать, кусачи – ноздри рвать, гвозди – в глаза и уши вбивать.

В углу небрежно, в один узел, привязан верёвкой к кольцу в стене седой сухой старик с длинными космами. Голова дрожит, глаза закатаны по-куриному. Возле псиной миски с мутной водой валяется рваный клобук.

– Что ты, Малюта? Откуда ты, Григорий Лукьяныч? Чего нам тут? Кого это ты приволок? Зачем такое? – с тревогой вглядывается то в Малюту, то в старика, силясь вспомнить, кто этот тощец (один из настоятелей Боровского? прежний его духовник Иаков? знакомый старец с Соловков?), – но старик так худ, что лица толком не разобрать – одни кости скул и зазубрина кадыка.

Малюта вдруг по-басурмански проводит открытыми ладонями перед лбом, лицом и бородой, толстым пальцем с узким ногтем тычет в котёл, болтает в воде:

– Холодна. Счас огоньку запалим… Его сварим, а тебя скупнём! Чупи-чупи! Чупи-чупи! А, трухайло, заячья душа? Готов?

– Кого ты варить-купать собрался? – Спрашивая, в смятении украдкой нагибается, шарит в сапоге, тут ли нож (да что нож против палача-топора?).

А Малюта говорит совсем уже непонятное:

– Это, государь, святой Антип, великий мудрила. Ежели его сварить, а опосля в том отваре тебя искупнуть – то будешь столь же мудр, как он!

– Да ты в своём ли уме – святых варить? Нет, мне не надо, я и так мудр! Недоброе ты затеял, Малютушка! – в ужасе отступает спиной к стене, но Малюта напирает на него животом, гнусно лыбясь, дыша вонько и жарко:

– Соглашайся, господарь, не то худо будет, наоборотки сделаю! Колдунцы под плетьми мне открыли! Правое дело, верняк! Станешь самым великим, весь мир взнуздаешь, на крюк водрузишь! – Потом не спеша отходит к старику, начинает срывать с него грязную рясу, оглядывает с оценкой: – Да тут мяса совсем ничего, одни кости! Ну, наваристее будет…

В панической тоске – чего доброго, безумный палач заставит его жрать сей суп и заедать человечиной! – украдкой озирается. Но двери затворены, выбраться некуда! А Малюта, сорвав со старца рясу и пригнув его голову на колоду, начинает топором рубить волосы, приговаривая:

– Волосья при варке мешают – бухнут, пухнут… Эт не больно… Эт быстро… Зубья – сюды, кости – туды, а мясо – пополам: нам, вам, псам, сам на сам! У Господа все живы-здоровы! Невинным пришёл – невинным уйдёшь, ещё мне «спаси Бог» говорить будешь… Му́ки душу чистят, вылизывают… Да не трепыхайся!.. Стар, а дрыглив! И жиловат, собака, – не разваришь… – а старик по-паучьи отбивается сухими лапками, пискляво подблеивая.

«Не хватило Малюте меня в кровавом корыте искупать и курчавой головой спину тереть, так в человечьей похлёбке утопить хочет! Чего доброго, и меня следом за стариком сварит, чтобы потом самому искупаться! С него станет! Ему дай волю – самого Христа не пожалеет, скажет: сварю – и сам стану Богом!»

Решил опрокинуть котёл, пока нет огня, – без воды как варить?

Но не успел того додумать, как Малюта, бросив старика, с грязной бранью на него кинулся и цепко ухватил ручищей за елдан, вопя:

– Бежать вздумал, боягуз? Счас будет потеха!

…Проснулся, облитый морозным липким потом. Скинул одеяло, с отвращением оттащил за уши Кругляша от елдана – зверёк повадился ночами залезать под рубаху и лизать язву на плюшке, чего он почти не ощущал: сон под сонным отваром был крепок.

Кроль квашнёй шлёпнулся на половицы, но и там не успокоился – насел на чёбот и начал в него торопко, усердно и суетливо тыркаться, словно в крольчиху, окриков не слыша и отвалясь только после последних быстрых толчков.

«Вот тебе и дела…» – кисло-неопределённо подумал и, задрав рубаху, начал осматривать елдан, замечая, что шанкра стала менее гноеточива и даже как будто затягивается. И ожерелье мелких язвочек поредело, что и доктор Элмс заметил, осматривая недавно больной член. Неужели грядёт выздоровление? Неужели ангел-кроль взаправду вылечит его, высося напрочь всю недужину? И почему во сне Малюта хватал его за елдан? Что сей знак значит? И зачем вообще приходил Малюта? Он и при жизни был опасен, рядом с ним жить – всё равно что по ножу ходить, дух захватывает, а после смерти от него и подавно ничего доброго ожидать не можно!

Начал читать молитву на отгон души Малюты:

– Отче Паисий Великий, избави от мук усопшего раба своего Григория, яко все к тебе прибегаем, ты молишь о нас Христа Бога нашего! Скорый покров и помощь и милость покажи на усопшем рабе Григории, и укроти волны суетных помышлений, и упокой его мятежную и неприкаянную душу! – но вдруг запутался в словах и лежал некоторое время молча, мучаясь болями в кистях рук и грея их о бока. Только не помогало – пальцы сводило от нытной тупой ломоты.

Печка, что ли, остыла? Или тело уже стало полуживым?

– Эй, кто там! Прошка! Шишка!

Оба возникли в дверях.

– Несите ханку, зелье алтайского мурзы, – ноги зело болят, терпеть эту пытку нет мочи! Китайской травы заварите! Урды свежей! И горячих саек с каймаком!

На это Прошка начал скулить, зачем-де эту гадость опийную глотать, не лучше ли сычёного мёда выпить или мазью смазаться:

– А то опять днями как трупец лежать изволишь, без тела и главы!

Пришикнул на него:

– Пшёл, дрязга, ты смажешь… ноги зубным порошком! Хорошо, что не зубы мазью для ног чистил! Всё шиворот-навыворот!

Видя, что Прошка не унимается в отлынивании («И где колдовское зелье прятано – мне неведомо. Как принесу? Куда ты его заскобарил? Знать не знаю!»), схватил чёбот, побывавший под Кругляшом, и швырнул его в слугу. Тот живо отклонился, чёбот грохнул около кроля, отчего зверёк распушил крылышки и в безмолвной дрожи гневно задёргал лапами.

Это не на шутку разозлило, заставило потянуться к стене за нагайкой:

– Чуть ангела не загубил из-за тебя, беса! Вот я тебя! Неси ханку! Много не выпью, только б му́ку унять! Мёртвым не буду, наоборот – оживу.

Делать нечего – Прошка отправился в башенку, где в сухом подоконном схроне была запрятана часть опиума.

– А ты, Шиш, завари траву ча. Что, нет в коробе? Кончилась? Иди в кладовую, там ящик-цыб, в бычью шкуру завёрнут, чтоб трава не замёрзла. Ты мех отверни, не повреди, шкура ещё пригодится, из неё можно тёплый полушуб пошить для Власия… Цыб открой, вот ключ, и набери короб доверху.

Отправив слуг, стал перебирать в уме дела, что не терпят отложения, но всё расплывалось в тяготах боли, вконец объявшей. И боль пришла вместе с покойным Малютой – этот пёс государев сам боли не боялся и другим не прощал, а когда ему бывало говорено с глазу на глаз, не стыдно ли ему, Малюте, перед Господом за изгиленье, над людьми вытворяемое, то палач отвечал, что те, кто идёт против царя, для него не люди, а не́люди, с ними следует заветы Христовы забыть и казнить за измены, наветы, подлости и сговоры так сильно, чтоб другим неповадно было на государя посягать.

– Думаешь, мне вся эта кровь дюже в охотку? А надо! Плаха – место царской мести и чести! С людишками ведь как? Каждый в отдельности – ангел, а все вместе – звери, стая бесиная! – И добавлял угрюмо, что он, Малюта, видя каждый день-деньской, какую дрянь в виде человека сотворил Господь, оченно сумлевается, что Он был в своём уму, когда человека лепил, на что получал от царя один и тот же ответ:

– Эй, Малютка, окоротись в своём неверии! Ежели человече верует в Бога, а Бога нет – то человече ничего не потеряет. Но ежели он не верует, а Бог есть, то человече теряет всё. Смотри не промахнись! И не забывай, что отец твой Лукьян, как и мой, монахом умер, а отцы-то не глупее сыновей будут! Через веру можно жизнь вечную обрести, а неверие прямиком в земную могилу ведёт!

И почему Малюта явился в зеркале? И в зеркало уволок, притом в чёрное, что совсем плохо! И нет ли тут знака против зеркальной мастерской, что была недавно открыта на Москве по царскому указу?

Да, очень может быть. Собор был против мастерской: из зеркал-де беси за нами следят, души могут утащить, памяти лишить – мало ли что, даром, что ли, в Шпании латинские инквизисты ведьм в зеркальных комнатах пытали? Озлился на святош, сказал, делайте что хотите, но зеркала чтоб у меня в державе были свои, а не в Ганзе купленные! И они сделали – лучше б не делали! Не нашли лучшего, как ослепить всех работников, чтобы те своими глупыми и грубыми мужицкими взорами и мыслями зеркала не поганили! Вот каково решили святые отцы! Поздно узнал о таком вопиющем своеволии, но что с целым Собором поделать? Назначил слепцам двойное жалованье, зрячего поводыря приставил. Так и копошатся, бедолаги, вслепую с рамами, стеклом и позолотой, а в ртутных работах, чтобы не сожглись ядами, тот поводырь им на подмогу приходит.

Вылез из-под перины, с помощью Ониськи потащился в поганый закут. Кое-как, с резями в почечуе, справил нужду, да обнаружилось, что опять нет воды для подмытья:

– Кха, бездельцы! Воды! Воды сюда!

Так и торчал на дырявом седалище, от боли вцепившись в резные ручки и бурча бранью. Ждал, когда Ониська прибежит с полным кумганом, подотрёт, подмоет, волоком оттащит обратно на постели.

Шиш принёс полный короб китайской шуршащей травы ча, кинул две пригоршни в особый сбитник, залил кипящим окропом и был рад милости тоже отведать от сего напитка, коий предназначен только для царя.

Прошка приволок в тряпице бурых опиумных шариков с горошину – сладковонных, податливых, горьких на облиз, липких на потрог, пахучих на обнюх.

Закинул глубоко в горло один шарик, запил горячим, стал говорить с Шишом, по-прежнему ли тот собирается Алмазную контору в Антверпене вскрывать и у богоубойных жидов алмазы отнимать. Шиш уверенно отвечал, что да, собирается и знает, как это сделать, бывший продажный стражник всё расписал, лишь бы ему, Шишу, было дадено, что требуется. А то, что предлагает царь – порохом взрывать, – никак нельзя: алмазы разлетятся, иди собирай их потом!

– Так это смотря сколько пороху и селитры вложить, – усмехнулся и похлопал Шиша по щеке. – Ты, Шишука, известный фордыбака! Делай как задумал! Орлёные подорожные[150], воз рыбы и воз шкурок каких-никаких отвалю вам – продайте и на вырученное покупайте себе хоть клещи, хоть дрыны, хоть кетмени!..

– Комар лошадь не повалит, пока медведь не подсобит, – туманно отозвался Шиш, ковыряясь взглядом в половицах.

Кивнул:

– А ты каково думал – я тебе дам тысячу целковых, а ты мне на сотню диамантов привезёшь? Да этого добра в стране Шибир не счесть – под ногами валяются! Строгоновы пишут, девки сверкательные камни в подолы и туесы, как ягоды, собирают, а дети алмазами в таврели[151] играются. Нет, более ни скорлу́па не дам! Сам от великой нищеты пропадаю. Надо думать, прежде чем делать! Хозяйство вести – не мудями трясти! – И назидательно напомнил, что прародитель Ной построил ковчег не после, а до потопа, заранее, посему Шишу и его шайке тоже надо подумать в первый черёд, как после грабежа из Антверпена ноги выносить, если их стража на месте не перебьёт. – А то выйдет, как всегда: собаку съели, а хвостом подавились!

Но зелье не дало рассердиться: начало заливать тело изнутри мягко и ласкательно, тёплым наплывным ветерком. Суставы стали утихать, как холуи при голосе хозяина. Кости перестали щёлкать. Боль откатывалась под приливом усладной истомы и спокойного счастья, без коего и жить не стоит на этом свете, а на том и подавно.

Шиш понял, что выцыганить больше ничего не удастся, и кисло сообщил, что из Москвы прибыл воз почты:

– Во такой стопарь писем! Как блинов на Масленицу!

Известно, что в том стопаре! Как всегда, из Приказов доносы, от Сеин-хана сопли, от бояр унылое челобитьё, от воевод – плохие известия.

Нет, ничего этого теперь знать не желает:

– Потом, после. Нет ли вестей из Разбойной избы, от Арапышева? Жаль!

«Сколько же времени они будут искать того Нилушку с подельцем, что меня грабанули? За это время, небось, проклятые налетаи всё ворованное спустить или пропить успели, за жратву и похоть отдали, – подумал, вспоминая, что Малюта во сне хотел варить не кого-нибудь, а святого Антипа, прежде у того зубы вырвав. – Вот куда знак поворачивает!» – вдруг дошло до него. Его талисман, зуб Антипия Великого! С ним что-то случилось! Воры выбросили? Утеряли? Ох, видно, большое горе грядёт, а перед ним свора мелких бед нападает, ослабляет!

– А Родя где? Без него как без рук! – спросил, надеясь переложить на Биркина разборку писем.

Шиш брезгливо поджал губы, показывая, что и он, Шиш, может делать всё то, что этот выскочка делает, а потом сообщил, что Биркин уехал в Москву по делам, но оставил какого-то оборвыша, коего царь якобы желал видеть.

– Малеватель какой-то, иконщик, парсуны рисует, под лестницей сидит. Но грязен зело и вонюч. Руки черны, как у землекопа… Гнать прикажешь?

Вспомнил – ах да, он же сам послал Родю в Москву опись немцев наладить и крымского посла Ахмет-хана для тайных переговоров привезти:

– Зови малёвщика! И узнай-ка, как там Шлосер. Зажила у него культя? В кухарню загляни, порядок наведи – стольник жаловался, что в трапезной постоянно хлеба не хватает и кто-то, совсем шалый, чеснок и лук со столов ворует. Так ты прознай и накажи вора!

Шиш важно откланялся:

– Будет исполнено!

Вот он, иконщик. Роста среднего, вида худющего. Большекостный, с разлапистыми мослами. Одет в рванину: то ли побывалая в переплётах ряса до пят, то ли плотная рубаха из рогожи с нашивными мешочками – не разглядеть под собачьей комкастой шубейкой с прорехами. В тёмных руках – доска с листами. За плечом сума, что-то выпирает углом. Лицо широко, скуласто, глаза серы и безмятежны.

Как вошёл, так с размаху бухнулся на колени со всем зазвеневшим заспинным скарбом, рьяно припал лбом к полу, шапку драную потеряв с головы, чем испугал Кругляша, пялившего из угла недобрые алые зраки.

– Ты кто? Чьих? Ну и лопотина на тебе! Верно, блох полна! И обвонь шибает! – Посохом недовольно ткнул парня в плечо. – Отстань подалее! Болезней нет каких?

Тот отполз за два шага:

– Здоров. Я парсунщик, для боярина Биркина рисовал балчужный сброд…

Остановил его рукой – знаю:

– Известно, что умеешь лица малевать. Был у меня дружок, Никитка Лупатов, тоже рисовщик… Не слыхал? Хотя откуда, ты ж молод, соплежуй ещё – вон, бородёнка редка, как у татарина! Чай, тебе лет двадцати будет? Ну вот, не сильно ошибся, моему Феодору столько же! Только сынок мой – постник и молчальник, а ты, я вижу, битый пострел! Из каковских?

– Поповского отродья. Рыгор Антипов сын.

«Что? Опять? Антипов? Сын?» – чуть не подскочил на лавке, ёжась от какого-то плохого предчувствия и нелепо, рывками, думая о том, что вот оно – сон! Малюта мудреца Антипу варить готовился, а Антипов сын тут как тут, явился! Уж не мстить ли за отца?

– А твой батюшка… Ну, тот, поповского звания… Того… Жив-здоров? – осторожно спросил и успокоился, услышав, что да, слава Богу, батюшка здоров и службы справляет. Но что за имя – Рыгор? Противное, как отрыжка. – Имечко у тебя какое-то такое… кособокое… Отколь ты?

– Оттоль, – мотнул рисовщик кудлатой головой, украдкой подтягивая к себе шапку, спадшую от земного поклона. – С западу… С Брянску…

– Известное место. Моим дедом присовокуплено. То-то я смотрю, ты на «р» зело нажимаешь. И имя такое… грубое… словно тигра рыки: р-р-рыгор-р… Я тебя Угрь буду звать – ты пролаза, видно, изрядный! Из Брянска, говоришь? А Биркин нашёл тебя в Вологде – что ты там делал? Разнюхивал что? На торжке торчал? С чего бы это? – с подозрением уставился в глаза рисовщику (всякий человек с запада может быть польским прихвостнем, лазутчиком, соглядатаем, пособником, заторщиком). – Зачем по балчугам трёшься? Что высматриваешь?

На это Угрь жалобно заныл, что так зарабатывает свой жалкий хлеб: садится на торжке, кисти разложит, доску с листом уставит, кто хошь – подходи, сидай, замри как истукан, пока тебя на лист переносить буду.

– Я всякого в силах на бумагу совлечь, волос в волос похоже нарисовать!

– И меня?

– И тебя, а как же? У меня всё с собой. – Угрь, устроившись на коленях, привычно скинул видавший виды заплечный мешок, вытащил оттуда кисти и тёмную серую палочку-свинцовку. – Мне много не надо – место, доска, лист. Всё сущее зараз обрисую, без скобленья и чищенья!

Чем-то стал беспокоить слишком ретивый тон парсунщика.

– А ну стой! Не знаешь разве – Собором позволительно только пророков и святых изображать, а ты смердов и баб писал!

Угрь захлопал глазами:

– А где запрещено? Где сие писано? Я не видал. Нынче по всему христианскому миру не только Богородицу и Господа нашего, а и всякое рисуют: и плоды, и скоты, и столы с едой, даже нагих баб и голых девок. А что? Баба тоже тварь божья, нагой на свет выходит. Где говорено, что нельзя род людской рисовать?

– А попы тебя не били?

Угрь зажёгся:

– Как же! Пару раз отвалтузили будь здоров, листы порвали, сидор раскурочили, еле спасся. На ведунов нарвался! А у них, диких, это нельзя. Их главарь, именем Шаман Шакалыч или Шакал Шаманыч, уж не помню, мордовал меня доской и приговаривал, что во мне бесов полно, их из меня вытрясти надобно срочно. Воистину – люд наш лют!

Это насторожило:

– Вот как? Бесов полно? Ведуны да волхвы – не дураки!

Встал, приоткрыл дверь, чтобы убедиться, что в предкельнике людно. Потом, подозрительно оглядывая рисовщика со спины, стал грубо-цепко ощупывать его мокрые от пота бока – нет ли ножа или кастета (Угрь в испуге ёжился, но не смел шевельнуться). Прошептал ему в ухо, морщась от потовой вони:

– А признайся – сидят беси в тебе? Колобродят? Шалят? Попискивают? Подбивают на худое? Подначки строят? На грех стаскивают?

– Нет, великий государь, никогда!

Всё же продолжал подозрительно приглядываться к парню:

– Тебя, случаем, жабами, личинками или мокрицами или чем ещё непотребным не рвёт? От креста и образов не шарахаешься? В припадки не впадаешь? На Библию сцать или в церкви гадить не тянет?

Угрь усиленно замотал головой:

– Нет, нет, никогда такого не было!

Не выдержав тяжёлого запаха, приоткрыл окно, вернулся в кресло.

– Да-а… Когда Никитка полетел, попы тоже говорили, что в воздух его сатана поднял, ибо все малеватели и гербописцы накрепко с бесовнёй повязаны, от коей способность получают людские души в свои парсуны перетягивать, отчего люди хиреют и умирают. Посему разрешено рисовать только нетленное – Господа, святых и пророков, кои ничего не боятся. Так мучают тебя беси? Ты не бойся, говори, Господу один честный греховодник милее сотни лживых праведников.

Угрь искренне и широко, шире некуда, перекрестился обеими мосластыми руками, блестящими от свинцовки:

– Я с бесями разной породы! Беси берут у людей, а я даю людям! – Говоря, украдкой что-то накидывал на бумаге, то протягивая свинцовкой по листу длинные плавные шуршащие полосы, то шаркая часто и жарко.

– А чего ты даёшь? Чего можешь дать? – удивился.

Угрь вскинул глаза с лукавинкой:

– А красоту даю. Память. Помре кто – а его лицо останется… – Тут прикусил язык, увидев, как обомлело, вытянулось лицо царя при слове «помре», поспешил добавить: – Детей рисую, когда вырастут – увидят, какими были когда-то… Или муж уедет, а жена будет, на его парсунку глядя, думать о нём…

Усмехнулся наивности сопленосого рисовщика:

– Баба бумагой сыта не будет, коли муж надолго удалится! Бабий стыд до порога – переступила и забыла. Вот мой дружиня Никитка Лупатов из пшена на доске лицо своей девки так лепо выложил, что все дивились. И что? Ночью кто-то пшено с доски склевал! Попы прознали и влепили ему две дюжины розог, чтобы с бесями не якшался, а потом ещё хуже сделали… А он, миленький, святой души был, тихо сидел, из разной дряни картинки рукоделил – из зерна, перьев, ломаных склянок, драного тряпья… Кому он мешал?

Хотел добавить, что когда Никитку, при причте и иереях, вопросили на суде, кто заставляет его совершать такие богомерзкие поступки, как выделка людей из праха, то Никитка ответил, что это – грозный серафим, коий является, стучит по голове ножнами, прижигает мечом одёжу и гонит в мастерскую. Но не успел – Угрь уверенно мотнул головой:

– Да я тоже могу по-всякому рисовать: и углём, и жжёной пробкой, и сажей, и свинцом, и кистями, и краской на рогоже… Вот графиты, говорят, какие-то новые явились, этого не знаю. У нас ведь ни графитов, ни кистей, ни красок нету, а у фрягов – навалом! Красок разных, водных и маслевых, и густотёртых, и жидких… И бумаги есть гладкие, вощёные, рисовые, пергамные – кому что надо. И треноги, мальбретами называемые, на коих рисовать зело удобно. И палетеры, где краски смешивать сподручно, – чирикал Угрь, бесшабашно чиркая на листе.

Привычно распаляясь от этих оскорбительных слов, был вынужден покорно соглашаться в уме: аха, чего ни кинешься – ничего-то у нас своего нет, а у них всё есть! Несчастье одно с этой Московией! Недаром богомерзкие поляки нас Кривляндией именуют! А когда на этом обижническом слове был пойман и оттаскан за бороду поляцкий посол, то легко отбрехался, сказав, что в слове «Кривляндия» ничего зазорного нет, оно-де не от «криво», а от «кривичи» идёт, а разве не известно, что ваша Русь от кривичей пошла? Отбоярился, пёсий сын, мачка его курва, хотя всем известно, что мы не от кривичей, а от русичей идём.

Но не нашёл ничего лучшего, как посоветовать, пряча глаза:

– Биркину скажу, он тебе эти проклятые краски и треноги выпишет…

– А мне не надо, мне и свинцом привычно. Я всяко умею. Вот, готово! – Угрь с поклоном подал лист, а сам на всякий случай отсел от греха подальше.

На листе – старик в морщинах, усталые глаза под высоким лбом со впалыми висками, сверху ермолка. И покляпый хищный нос. И уши торчком. Смесь орла с волком! И взгляд настороженно-пытливый, как у стражника из чистилища, где пропуска на тот свет выдают.

Вначале вспыхнул – «неужто я таков стал?» – велел снять тряпку с овального зеркала на полке, подать ему. Стал вглядываться, печально удивляться:

– Ну да, ну да… Так… Так оно есть… Аха… Кожа смята… Нихтс цу махен…[152] – сам думая: «Чудно́! Как живой на парсунке! Ну и ну! Да у него руки золотые, хоть и черны! От работы черны, а не от борзых дел!»

Велел уместить рисунок на стене, Угрь, вытащив из сумы берестяной коробок с гвоздочками, живо приладил лист. Подал свой кара-даш Угрю:

– Вот, жалую! Чёрным пишет. Кара-даш из Исламбула! «Кара» по-ихнему чёрный, а «даш» тоже какая-то дреботень. А такую красу неземную видел? – решил не остаться в долгу, показав Угрю трубу-веселуху; тот приник к ней, стал восхищённо ахать и охать, вертя хрупкую вещицу. Заметив, что грязные от свинца пятерни пачкают игрушку, вырвал трубу и водрузил в футляр. – А если меня через время опять нарисовать, я такой же буду? И парсуна такая же будет?

Угрь был уверен: нет, если опять нарисовать, то рисунок будет тот же, да не совсем тот – сие зависимо не только от теней и света, но и от того, что рисуемый человек в это время думает; если о хорошем думает – одно лицо выйдет, если о дурном задумывается – иное получается…

Остановил его:

– Но-но, смотри у меня, борзоязыка! Какое дурное может быть? Знаешь ли, что всё, что государь думает, ему Бог внушает? Что у царя в голове – то от Бога! А от Бога плохое разве бывает? – на что Угрь бесстрашно возразил:

– А царь разве не человек? На толчок сходить али крендель съесть – это тоже ему Бог говорит?

Это рассмешило. Вот срамец, бесстыжие глаза! Тут послы да короли немеют, а этот мокроблуд язык распустил!

– Молчи, словоплёт, богохул! Утоплю в толчке – там узнаешь ответ! Не хватало ещё, чтобы меня Господь сцать водил – у Него, поди, других забот достаточно! Давай рисуй ещё раз – авось не такой урод выйду. И урды выпей, если желаешь. Там и полкалача осталось, жри, а я о хорошем подумаю, – ощущая приливы благодушия и доброжелания от ханки, милостиво разрешил, но Угрь, равнодушный к калачу, заставил его сесть за ту «клетчатую досочку», чтоб красивее было.

Покачал головой:

– Сам ты досочка безмозглая! Сие есть великая игра чатуранга! – но пересел, куда велено.

– Бороду расправь, государь! И о хорошем думай. Об очень хорошем и лепом, – напомнил Угрь, лихорадочно раскладывая вокруг себя на полу нужное и пугая кроля, ушедшего от суеты под иконы. – Как это – «что хорошее»? А вот тёплый денёк, небо сине, солнце ярко, бабы дородны, хлеб хрусток, мёд сладок, калачи из печи, как кирпичи, – начал перечислять, убаюкивая, словно сказку читая, одновременно зорко взглядывал на царя и набрасывал свинцом на листе борозды и всполохи, иногда ребром ладони смазывая ненужное, чтоб яснее выходило главное: впалость щёк, тени висков, боковины рта, вырезы ноздрей.

– Может, скуфью напялить? – прервал его.

У Угря на всё готов ответ:

– Тебя Бог без шапки сотворил – зачем она без холода? У тебя черепец красивый! Высокий, как у святого!

Бормотнул что-то, дёрнув лицом, – всё-то у языкатого рисовщика складно выходит. И шапка не нужна! И череп как у святого! И в синем небе солнце хлещет! И бабы хороводятся! И сладкий мёд течёт! А ты вот помести под черепуху всю державу – и посмотрим, каковы калачи у тебя в уме запляшут. И рады бы в хорошем купаться, да плохое не даёт!

А Угрь продолжал рисовать, и было видно и слышно, что язык его мелет одно, легковесное и отвлечённое, а руки и глаза заняты другим – трудным и важным:

– Я всё могу рисовать: и баб, и кущи, и рощи, и коров с овцами, и яблоки с грушами… Всё, что в миру вижу, – могу на бумагу перенесть!

Решил окоротить ретивого парсунщика:

– Ишь ты, похвальбец! А того, чего не видишь – можешь рисовать? Ангелов, например? Или самого Господа нашего?

Угрь с лукавинкой, занозисто ответил, смахивая с рисунка крошки свинца:

– Через себя я и ангелов, и весь Божий мир вижу. Вот, готово!

Это почему-то не понравилось: «Вот наглец! Через себя он Божий мир видит! Не слишком ли жирно? Что ты своим глупым взором разглядеть можешь в моей царской жизни, холоп?» – но себя окоротил, не дал разгореться раздражению, только спросил с подозрением:

– А ты, случаем, гадов каких, ехиден или змиев не малюешь?.. Нет?.. А то смотри у меня – живо на огонь пойдёшь! Была у меня парсуна нидерландца одного, Ерошки из Боша, – чего только не намалёвано! И задоглавые гады плящут, и яйца на курьих ножках хороводятся, и у людей из черепух кусты растут, мозгами увешены… А?.. Ты не из таковских ли?.. Если спознаю – живо в застенке окажешься!.. В Сергиев Посад отправлю! У них в подвалах на цепи как раз один колдун сидит на исправлении – он, окаянный, у людей из-под ног землю брал и такой злой сглаз напускал, что сглаженный и до дому не доходил… А?..

Угрь встревоженно замер:

– Нет, нет, государь… Никогда… Зачем?.. И не думал… – Но не выдержал: – А где та парсуна со зверями?..

– Нигде… Сатана себе забрал, любуется… Ну, вешай своё рисуньё, поглядим!..

Угрь прикрепил новый лист к стене.

На первом рисунке лицо было брюзгливо-угрюмым, складчатым, брезгливым, шишка на лбу выпирала. На втором морщин как будто поменее и глаза выглядят помягче, полегче. «Это я о хорошем думал… Если о добром думать – и морщин не будет. Но как о добром в злом миру думать? Никак не получается!» В миру будешь добрым – сожрут с потрохами, поэтому старцы в скитный затвор удаляются. Митрополит Макарий, одряхлев, попросился отойти на молчальное житьё. Ох, не хотелось отпускать такого праведника, да устал человек, великий труд сотворив и «Четьи-Минеи» написав, где свёл воедино все жития и святоотеческие поучения на каждый день года. Заслужил покоя и отдыха!

Прикрыл глаза, качаясь на плавно текущих под ханкой мыслях.

И правда – ты о добром думаешь, а вокруг все о злом пекутся – что получится? Зло быстро и ловко, суетливо и кропотно, вертляво, увёртливо, быстроглазо, цепкоруко, дробно-топотно, как перестук бесьих копытец. Зло всегда спешит, чтобы, худое сотворив, сбежать, смыться, драпака задать. Хорошее создать – дни, ночи, годы нужны, а спалить – минуты. Сына годами растишь – и вмиг потеряешь, как упустили моего первенца Дмитрия под воду. Истинно: у семи нянек дитё без глаза! Три воеводы и две кормилицы двухлетнего наследника в коробе с корабля сносили, а сходни-то и подломились под жирными боярскими телесами в шубах пудовых, младенец утоп, а взрослые спаслись, что им потом крепким боком через Малюту вышло, лучше бы утопли сразу! А всё из-за моего своеволия! Ведь мудрый Максим Грек отсоветывал тогда дитё на богомолье брать, мал ещё, говорил. Нет, не послушались старика, поволокли – а зачем? Что младенцу на богомолье? Да, всё, что годами растится, пестуется, лелеется – в один миг убито может быть!

Да, зло быстро и неугомонно, а добру спешить некуда, бежать незачем – вот оно я, смотрите, не стыдно! Посему добро – медленно и неповоротливо, широко и привольно, величаво и открыто, долго и красиво. И длительно, как нижнее до, – до упора, до отказа, до светлого конца! Исаак Сирин рёк: добро должно быть монотонным, ибо демоны боятся равномерности, и если видят такого упёртого на доброе человека, то кидаются на него, как псы, желая ввергнуть во смятение, нагнать в его душу скачков и тряски, чтоб упал он под их тяжестью, ибо душа – что мешок: что в неё вложишь – то и бултыхается там. Вложишь ненависть – набухнет гнойной болоной. Вложишь смирение – будет тянуться к свету. Посему, учит преподобный Сирин, ты своё доброе дальше делай, по сторонам не смотри – беси и уйдут, вопя, трепеща и облизывая от несолоно хлебания свои красные зады. Вот и я так делаю – людей привечаю, спасаю, выручаю! Моя корысть есть спокойствие и честь Руси!

И повздыхав, обильно почесавшись и покряхтев от приятного прилива ласкового зелья, вернулся к листам, приглядывался к ним, бормотал:

– Лепо! Лепо! – даже встал потрогать, отчего на пальцах остались серо-блестящие следы от свинца.

Заметив это, Угрь сказал, что есть такой копаловый лак: если его поверх рисунка на лист помазать, то свинец не будет пачкать и стираться, а рисунок будет жить долго, пока не сгорит или дети не порвут.

– Но у нас такого лака нет, зато у фрягов в изобилии – у них и лаки варят отменные, и олифы разные, и прозрачные масла для полировки…

Это новое упоминание о всесильных фрягах враз привело в такую бессильную злобную ярость – «сколько можно попрекать, тыкать носом, как щенка?!» – что сорвал лист со стены и разорвал его, топоча ногами и визгливо выкрикивая:

– Нет! Нет! Нет! Хватит этих докук! Сыт по горло! Слышать не могу! Достаточно! Нет вежества у людей! А ты, безобразник, вша подкожная, и до сатаны доберёшься, зад ему лизать! А? Ты и дьявола рисовал? Что? Говори правду, не то язык вырву! Рисовал уже сатану? Видел его? Говорил с ним? Якшался? Братался? Водил хороводы? Путался, валандался? Вожжался? Канителился?

Угрь в ужасе припал лбом к полу, взвыл:

– Государь, и в мыслях не было такого! Где я мог его видеть? Мы хорошее пишем! Мелкие беси обуревают, бывает, а так – никогда, ни за что, какое там – сатана?! Зачем я ему, зачем он мне?! И думать не думаю!

На крики в дверях появились Шиш и Прошка, сверкнули бердыши стрельцов.

Отослал их, смиряя себя и понимая, что в темноте и невежестве его державы вины этого малевателя нет, а есть вина бесконечных войн, не дающих ни лаки варить, ни краски делать, ни о хорошем думать.

Порвав лист, поутих, с ворчанием ушёл на постели и уже оттуда вопросил, что за беси беспокоят ликописца:

– Говори как на духу, как на исповеди! Что за духи тебя обуревают?

Угрь потупился:

– Стыдно молвить, государь… Совестно даже… Срамота…

– Говори, блудодей, не то под колокол посажу!

У Угря глаза выехали на лоб:

– Я… Меня… На кол? Колокол? Как?

Ёкнуло и трепетнулось под ложечкой что-то сладостно-тёмное, притягательное:

– А так! Греховодник под колоколом сидит, а палач бьёт и бьёт по колоколу молотом, пока от непомерного звона череповина у грешника не лопнет и мозги не брызнут! – но вновь унял себя.

Угрь от страха встрепенулся, зачастил:

– Всё скажу как на духу… Я зело до баб охотчив: как красивую девку увижу – тут же на неё блудным смаком наливаюсь, внутрях всё трепетом идёт, ялда в портках растёт, ни ходить, ни сидеть не даёт, пока молофью не спущу. И так – до трёх разов на дню, а на торжке, толкучке, игрищах, сборищах, где бабья много, – и того более, заливаюсь!

Это развлекло:

– Невелик грех. Ты же никому плохого не делаешь? Грех – то, от чего другим плохо, а ты кому мешаешь?

Вдруг Кругляш бочком подобрался к обрывкам листа, тщательно обнюхал их дрожащим розовым носишкой и начал лапой, по-кошачьи, быстро и цепливо сгребать их вместе. И скоро лист оказался собран! Вновь возникло лицо, только прибавилось несколько трещин-морщин от разрывов. Сделав это, кроль отполз в свой угол, улёгся мордой к стене, поурчал что-то недовольно и затих.

Угрь, боясь коснуться сложенных обрывков, поражённо вымолвил:

– Что это, государь?

– Великое чудо! – прошептал смятенно, не зная, как это понимать, но ощущая тут некий знак: не следовало рвать своё лицо, хотя бы и на бумаге, малёвщик не виноват, что рожа стара, что морщины наползли, что у фрягов всё есть, а у нас ничего, что чужими подачными крохами питаемся. – Надо этот лист в раму всунуть, в церкви освятить!

Угрь пообещал:

– Сделаю. Рыбьим клеем или прозрачным казеином склею! – и стал бережно собирать обрывки, с опаской краем глаза следя за кролем – тот как ни в чём не бывало лежал спиной к людям, то ли спал, то ли притворялся.

Украдкой вытащив из тряпицы ещё одну горошину опиумного зелья, закинул её в рот и запил холодным настоем. И волнение улеглось, на душе расцвела горячая сирень, вернулся к разговору:

– Ну а твой дрочливый грех небольшой. Отцы церкви даже советуют рукоблужданию не противиться, чтобы иноки от похоти не перепухали, как клопы, тяжёлой кровью. Ещё Василий Великий рёк: если вся сила на борьбу с бесями уйдёт – что для Бога останется? Этого-то и надо нечистой силе – человека с хорошего на плохое совлекать, обессиливать! Не лучше ли дать бесям сразу, что они желают, и освободиться от пут? Пусть они твоё семя хватают и своей дорогой идут, а ты – своей. А? Как думаешь? Не лучше ли с бесями мир заключить, чем войну вести? – говорил вкрадчиво, исподволь наблюдая за рисовщиком.

Тот, не будь глупец, старательно качал головой:

– Нет, нет, не лучше! Никогда не дружился с бесями, нет, не было такого!

– А зря не дружился! Мой духовник, когда я ему на исповедях жаловался на любострастие и рукоблудие, кое в паху жжёт, а голову в обиталище похоти превращает, говаривал: «Это тебя беси гложут – бабу со всех сторон, как куклу ребёнку, показывают, совращают, ибо всякий вид бабы греховен, даже если она сама примерна и смирна. Баба тлетворно греховна одним своим видом – что блудница, что монашка. Она не хочет, да губит, топит человека в похоти, как праматерь наша Евва, искуса не сумевшая превозмочь!»

Угрь отмахивался со страхом:

– Чур меня! Чего я буду с бесями хороводить? Мне и так хорошо!

Расплываясь в озерце блаженной неги от ханского зелья, примиряюще махнул рукой:

– Да разве ты виновен, что баба одним своим видом вредоносна? Басурмане не дураки, что своих баб хламидами завешивают, чтоб смущения в народе меньше было. Да что там говорить! Среди всего женского народа чиста и непорочна только одна – Богородица, Пресвятая Дева Мария! – Перекрестился. – А все остальные – грешны, грязны, пошлы и беспросветны. И лучшая из них змея, не нами сказано!

Тут Угорь возразил:

– А Евва? Она разве не святая?

– Кто, Евва святая? Да ты спятил ли? Евва – первая и главная грешница и прелюбодеица! – вспылил, напомнив, что о праматери Евве в Библии только два слова сказано: была, дескать, из Адамова ребра сотворена жена и вместо благодарности тут же отдалась змею, чем обрекла род человечий на вечные муки работы и детородства. Вот и все её заслуги! А как Евва жила на земле, что делала, где похоронена – даже неведомо: то ли в Сарацинии, в аравийских песках её могила, то ли в Индии, под пальмовым древом. Да какая разница? Для Бога Евва умерла в миг своего грехопадения! Она и в раю, и на земле была грешна, да ещё как! Куда хуже, чем в раю! Ведь она стала жить со своим сыном Каином, чтоб человечий род не пресёкся! Как так?.. А вот так! Тогда ведь на земле не было других баб, кроме Еввы! А Евва родила трёх сыновей – и всё! На ком же тогда её сын Каин женился? А? Он, к слову примолвить, был сыном Еввы, но вовсе не от Адама, а от змея, хотя это ничего не меняет: матери с сыном жить в похоти никак не гоже!

Угрь угодливо поддакнул:

– Да ещё с полузмеем! Содомия звериная выходит!

Согласен был:

– Так-то оно получается! Ладно. Говори, в чём ещё грешен? Крал? Воровал?

Угрь склонил нечёсаную голову:

– Бывало, государь… Снедь, хлебово, хрумку… От голода…

Кивнул:

– И этот грех невелик, со мной в детстве тоже бывало. От голода можно. Голод не тётка, пирожка не подаст. Вот от сытости – нельзя воровать! А людишки воруют больше от сытости, чтоб ещё больше нажраться. Малый вор буханку украдёт, а большой – всю пекарню!.. А тебе твои парсунки продавать удаётся? Кто-нибудь за них деньгу платит?

Угрь насупился:

– Мало дают. В тот день, когда боярин Биркин меня в Вологде заприметил, я семью уличан нарисовал, семерых, да все в шубах – а они мне всего копейку дали. Лист и свинец больше того стоят!

Заглянул Прошка, спросил про обед.

Велел с этим подождать, принести пока на заедки строганину с кашей, а Угрю отдать тот кусок вяленого мяса, что Ахмет-хан в прошлый приезд привёз.

– Эта басдирма[153] зело вкусна, и тебе надолго хватит! Ну-ка, подай мне тот ларец со стола! – На ощупь вытащил монету и не глядя кинул Угрю: – Лови. Больше голодовать не будешь. Я тебя к делу пристрою. В Разбойную избу определю. В Приказы. Ещё куда… Это дело нужное: мы какую-нибудь бумагу просителю даём, а ты рисуешь с него парсуну и печатью к бумаге крепишь, и все знают, тот ли он человек, на кого бумага выписана, или вор, чужие бумаги покравший… Было уже такое, не приведи Господь! Харч и кошт тебе будет. Пока же, если желаешь сшибить деньгу, приказываю тебе всех моих стрельцов, кои тут, в крепости, обретаются, на листах изобразить и внизу имена вывести. Пусть каждый по четверть копейки заплатит, не обеднеют!

Угрь оживился, сказав, что можно бы и по полкопейки цену брать, а имя лучше назади листа писать, чтоб рисунок не портить.

Беспечно махнул рукой:

– Пиши где хочешь, хоть у них на лбах! Бери пусть бы и копейку, мне не жаль! Я им плачу́, а они – тебе, вот и выходит, что это я тебе плачу́ через них. Всем польза. Работай, хотя я всех моих стрельцов и в лицо, и по именам знаю. Да что там стрельцы! Мне все воеводы, наместники, князья, бояре, мастера, наёмники, дьяки, выборные мужи, судьи – все до седьмого колена известны, я всех помню, у меня память алмазу подобна!

Ещё хотел от избытка опийного благорасположения предложить Угрю нарисовать бессильную дочь Евдоксию, но вовремя поостерёгся: как бы хуже не вышло – кто их, малёвщиков, разберёт, не без шашней тут с нечистой силой. Вдруг, увидев это рисование, беси подумают: вот, болезная Евдоксия уже нарисована на память, чего ждать, готово, тащи её душу в треисподнюю, сатане!

Зелье привело его в лоно покоя. Всё вокруг покрылось благостным налётом нежной ласки. И веки приспускались от блаженства, и тело пропадало, истаивая в воздухе, и норовистое «я» пыталось выпрыгнуть из души, как птица из клетки, улизнуть в небеса, рвалось восвояси. Но, замирая, в последний миг ухватывал его, по-птенцовски дрожащее и трепетное, и всовывал обратно в застенок тела, не давая улететь, не разрешая покинуть бренную плоть.

Этот рисовщик был ему чем-то приятен – от него исходила спокойная безмятежность. И парсуны его нравились всё больше. А само рисование казалось похожим то на бесьи проделки, то на ту голую, без человеческого голоса музыку, кою однажды услышал поздно ночью, когда забрёл в школу пения, где сразу, из сеней, узрел слухом что-то очень тонкое, щемящее, воздушное, порхающее, ласковое. Замер у дверного косяка, не в силах оторваться от благоуханных звуков, кои на разные лады повторялись – словно душа вилась в погоне за своей тенью, и ныла, и скорбела, и спешила за звуками, и никак не могла их достичь. Скорбь звуков была чиста, обещала впереди что-то хорошее, радостное, уводила всё дальше, в нежную влажность первородной тьмы, а мелодия врастала, всасывалась в мозг, покрывала всё сущее цветущим садом.

Оказалось, это распевщик Голышев, один, при свече, играет на тихогроме. На вопрос, что есть сие божественное, ответил, что это сочинение Каспара Отмайера, немца из Верхнего Пфальца, – музыка без пения, называется «фуга», где одна и та же мелодия повторяется на разные лады; у латинян теперь всё больше так, без пения, играют, чтоб голос от музыки не отвлекал, ибо музыка не нуждается в словах, в ней самой уже всё заложено, да к тому же слова могут быть и от сатаны, а музыка – только от Бога. «А у нас без пения только скоморохи на свиристелках и бубнах бренчат!» – с досадой подумалось тогда, и попросил Голышева играть ещё, и провёл у него некоторое время, влюбившись в эти звуки, в само слово «фуга» – мягкое, пушистое, юркое, как молодая норка.

Мысли о музыке и пении привели его к таким словам:

– Собирайся, Угрь! В школу пения заглянуть надо, детей срисовать. Они вырастут, посмотрят парсунки – и будут знать, каковы в детстве были. И мой тиргартен навестим. Иди, жди меня за дверью. А эту басдирму спрячь, пригодится голод перебить, тавридцы зело хорошо вялят и мне в подарки присылают. Прошка, телепень проклятый! Одеваться! И ещё шарик подай! Тебя не спрашивают, что ты своей дурной башкой думаешь! Будешь меня пиять – напущу тараканов в печень!

– Как это – тараканов в печень? – с весёлым интересом спросил Угрь, складывая свои пожитки, но, услышав в ответ: «А очень просто: в боку дырку пробью и туда тараканов напущу!» – сразу присмирело замолк, как бы в первый раз осознав, что царь, в отличие от всех других людей на свете, любые и лю́бые ему угрозы может перевести в дело.

Как следует укутавшись в длиннополый затёртый тулуп (предпочитал старое, разношенное, а новое надевал для приёмов и выходов, с охами и ахами), выбрав шапку потеплее и заставив Прошку сожрать клопа, пойманного на постелях (хотя слуга и клялся, что клоп сполз с грязного рисовщика, пусть тот и жрёт), отправился из кельи и дал стрельцам снести себя по крутым ступенькам.

Снег лежит по двору, на крышах, куполах, озаряет блёстким светом божий мир. Всё бело, чисто, непорочно, девственно. Да, всё в иных землях есть – а такой снеговой красоты нету! Снег и мороз всё чистят! Воистину летом Русь красна от грехов, а зимою бела от покаяния, под снежным покровом душу свою зализывает. Спасибо, Господи, и за лето, и за зиму, и за всяческую Твою благодать к нам, ничтожным!

Чёрными пятнами – вороны на Распятской колокольне и робкие богомольцы у церкви, хоть был приказ нищебродов и христарадин в крепость не пускать. Старый Власий шаркает лопатой по ступеням крыльца:

– Только счищу – опятки нагрянет. День да ночь – время прочь!

– А чего дивиться – осень, грудень, пора! Скоро Михайлов день. Снегу радоваться надо, а ты всё попёрдываешь, – шикнул на старика, думая, что в наступающий праздный день в честь архангела Михаила следует обязательно помириться с домашними, хотя осталось от родни – всего ничего: бака Ака и слабосильный – ни жив ни мёртв – князь Иван при ней. Из Москвы сын Феодор с невестой Иринькой Годуновой прибудет. На Ириньку посмотреть – всегда глазу отрада: губки сердечком, щёчки румяны! Правильно сделал, что взял её с братом, двух сирот, к себе на воспитание, – много утех доставили… Да и женой она будет Феодору нужной, он сам маламзя и богомольник, а она нрава крутого. Если когда к Феодору престол перейдёт – авось она вывезет. Их свадьба – дело уже почти решённое, хотя Феодор и брыкается, в монастырь вместо брачного ложа просится. Ничего, Иринька его образумит, к ложу приохотит! Если что – и мы поможем, по-отечески…

– Эй, Угрь! Где ты? Не помёрз? Сойти помоги! – Стал оглядываться с крыльца, боясь скользких ступеней, придерживая шапку и чутко вдыхая холодный воздух.

– Я тут! – Рисовщик, бренча заплечным скарбом, подбежал наперегонки со стрельцом, помог спуститься под ворчание Власия, чтоб ноги осторожно на ступени клали, не топотали зело – как бы не оступиться на ледяной корке:

– Её чисть – а она растёт, как оглашенная!

Дрожливо держась за перила и за плечо Угря, не поленился ответить Власию:

– Короста сия яко грехи наши: их замаливаешь, а они опять нарастают адской бронёй. Лёд хоть сбить можно, а с грехами куда? С ними в рай пропуск не получить! – на что Власий, откладывая лопату и вытаскивая из-под крыльца ручной скребок для льда, ответил:

– А жарким покаянием их растопить – и всех делов! – что вызвало смех:

– Да уж! У иного грехов столько, что если их топить, то новый потоп взбеленить можно!

Не успели отойти, как, что-то вспомнив, крикнул стрельцам:

– Идите из моей кельи трубу принесите!

Стрельцы застыли в страхе:

– В твою? Как смеем? Кую трубу?

– Дозволь, я принесу? – вылез Угрь. – Я знаю. Волшебную.

– И пряников у Прошки захвати – к детям идём, порадовать надо!

Угрь сбегал. Принёс трубу-веселуху и пряников в чистой тряпице.

Распихал трубу и пряники по навесным корманцам в изнанке шубы:

– Как же к детям без гостинца?

Дорога в школу музыки вела мимо сарая. Сделал знак Угрю:

– А ну, сюда! Юрода нарисуй! Вдруг он завтра преставится – хоть парсуну буду с убогого голыша иметь! – и втолкнулся в хлипкую дверь сарая.

У юрода Стёпки гости – дурачок Балашка. Уплетают краюху, зачерпывая ломтями из миски что-то вроде студня. На земле расчерчены клетки, в каждой – мелочь: камушки, жук без лапок, куриная дужка, обледенелый клубок ниток, обломок кляпыша, дохлый мышонок. Тут же валяются хлебные кубики с точками.

– Бог в помощь, люди божии! – сказал, жестом успокаивая стражника: тот обомлел при виде царя так, что выпустил из руки бердыш, упавший с гулким бряком на мёрзлую землю.

Убогие, перестав жевать, настороженно, исподлобья уставились на пришлецов. Стёпка схватил миску со студнем и спрятал за тощую голую спину. Балашка стоял на коленях, упираясь непомерно длинными руками в землю. Шапка и зипун на нём были из тех, что ежегодно вместе со старым бельём и хилой обувкой жертвовались из царских запасов в остроги и монастыри.

Приказал Угрю рукой: «Рисуй их!» – а сам, сев на табурет, где до этого сидел стрелец, ласково спросил:

– Что играете? Клетки тут у вас, вижу. В чатурку наладились? Или в тавлу?

Стёпка что-то грубо рыкнул, а Балашка охотливо объяснил:

– В ду́ши игра… Убьём – возьмём! – и, схватив цепкой лапой хлебные кубики, швырнул их: – Видал-миндал? Это – мне, это – Богу, – стал елозить чёрной мозолистой пятернёй по клеткам, тронул жука, камешки засунул за щеку. – А Стёпке – шиш!

Стёпка неодобрительно глядел из-под набрякших век и тихо, напряжённо урчал, как пёс, коий злится и трусит одновременно. Страшно было смотреть на голое посиневшее тело юрода, на лиловые нестриженые когти, красный нос, лохмы волос.

Постепенно урчание Стёпки перешло в различимые звуки, он с железным грохотом затряс цепями, зачастил скороговоркой что-то вроде «игре не мешай, пшёл своей дорогой, делай своё злое, нас не смущай».

– За что так опалился на меня, Стёпа? Какой уже день злобишься, а я тих стал, как агнец Божий! В монастырь собираюсь, Христовой пищи алчу, – с неудовольствием попытался усовестить юрода, но едва успел увернуться от дохлого мышонка, швырнутого с криком:

– Вот пища собаки всеядной! Пищи́, пищи́!

– Что ты, Стёпа! Успокой мятежный дух свой! – уже зло ответил, но пересилил себя, подобрал с клеточек куриную дужку, предложил юроду: – Давай в «бери и помни» играть! Ломай косточку, загадывай желание!

На это юрод, гремя цепью, закрутился на месте, как собака за хвостом, принялся в голос лаять.

Вздохнул. В сердцах кинул дужку на пол и приказал отвести Стёпку с глаз подальше в слободу, дать ему угол на базаре, но с цепи не спускать и записывать всё, что юродом будет говорено, хотя очень уж зол и привередлив стал в последнее время.

– Ещё и дохлятиной кидается! – добавил обиженно, по-детски. – Ничего, от святого можно… Стёпа в норове, пусть его… Ох, ногу отсидел! – и заковылял к выходу.

Пошли дальше.

Смущённый, обдумывал слова и злость юрода. Неспроста! Плохой знак! Бывало, Стёпка и раньше ярился на него, но не подолгу, а тут что-то затянулась опала блажного.

Угрь, желая развеселить, показал изображения юродов.

Это понравилось:

– Напиши число и где рисовано. Ну их, убогих! Никто не знает, что у них на уме. Изумки Божьи! У добрых людей мысли чрез сито разума процеживаются, а у юродов прямо из мозга на язык валятся и чрез рот наружу вылезают, как рыбы скользкие. Если убогого слушать – можно узнать, что народ думает, юрод ведь – людской бирюч.

Угрь сообщил, что в земле Брабант жил рисовщик Питер Бройгель, зело великий, у коего на парсунах разные рыбы друг дружку пожирают, одна из другой выпадая и в другую впадая точь-в-точь, как мысли людские.

Горестно покачал головой:

– Да? В Брабанте? А как мне сие увидеть? Где? Каким макаром? Ежели я в Брабант поеду, то недруги тут престол захватят. А в Европии все от страха передохнут: как же, Иван Кровопийца, Иван дер Шреклихе пожаловал собственной персоной, прячьте маленьких детей, он их с маслом кушать любит! Ох, Господи! И что это за му́ка – быть государем! Ничего нельзя: ни ехать, ни смотреть, ни по улицам походить, ни на баб поглядеть – а зело дородны, персясты, говорят, фряжьи бабы, особливо на севере. Вот тебе бабы не даются, а мне сами в руки лезут, но все так лживы, обманны, корыстны, хитры, подхалимны, жадны, что и смотреть на них тошно!

И со смешанным чувством вспомнил, как однажды свезли ему в Кремль со всех краёв тысячу самых смазливых девок на выбор. Когда столько бабья вместе узрел и унюхал, стало вдруг так отвратно на душе, что тут же всех разогнал, правда, каждой девке плат, шитый золотом, на прощанье подарил. И долго потом женский вид на дух переносить не мог.

Угрь важно согласился:

– Понимаю. Одна собака – хорошо, а стая – противно! А бабы!.. – И безнадёжно махнул рукой.

Он поправил треух, спадавший по черепу:

– Да, хитры, подлы… Да знаешь ли ты, что до Маконского собора попы всё решали: есть ли душа у баб, из Адамова ребра сотворённых, – ибо какая душа у кости? А если душа всё ж таки есть – то у всякой ли бабы или есть совсем уж бездушные? – с горечью вспомнил Евдокию Сабурову. – Да все мы грязны! Чиста только Богородица! Ну, и дети, да и то только до первой щетины, до первых месячных луновений!.. Увидишь сей миг моих певчих птенцов, им, слава Богу, ещё до крови и бороды далеко! – резко закруглил разговор, посохом толкая дверь школы пения.

В сенях ключарь Мосов натягивал струну на видавшую виды лютню, зажав пузатый бок меж колен, левой рукой удерживал гриф, а правой наворачивал на колышек блёсткую струну. Рядом на лавке – помятая чаша, по запаху с чем-то хмельным. Надкусанная сайка. Из-за двери – звуки и голоса.

– О, государь, здрав будь! – прямо с лавки, с лютней в руке, Мосов сполз на колени и уткнулся лбом в половицы; от него, увешанного ключами по поясу, шёл резкий запах железа.

Недовольно повёл носом, взял чашу, понюхал, приказал Угрю отпить:

– Ну-ка, что он хлобыщет?

– Сивогар, – ответил Угрь, с жадным храпом допивая из чаши и отколупывая от сайки.

Выхватил пустую чашу и шмякнул ею стоящего на коленях ключаря по голове:

– Ты с чего это вино в будний день? За тобой не водилось! И взят был в ключари за резвость и смекалку, коими твоя родня отличалась! А ты?!

– Государь, лечусь, болен, простыл, вчера подвалы с припасами осматривал, помёрз, выпил, чтоб полегчало, лекарствие, – пряча глаза, зачастил Мосов; вслед за перегаром и железным запахом потянулся перезвон ключей.

– Смотри у меня! Сам знаешь: пьяному море по колено, а лужи – по уши! Не то живо в слободу отправлю, а заместо тебя кого нового возьму! – Мосов, стоя на коленях, скорбно склонился лбом до земли и замер. – Вставай! Что у них там? – щёлкнул посохом в дверь.

Ключарь встрепенулся, со звоном поднялся:

– Я вот… чиню… Дети шалили, Кузя девахе по плечу заехал, струна лопнула… Такой егоза! Голыш его даже к лавке привязать грозился. А они там, – мотнул головой на дверь, – к Михайле-Архайле твой канон учат!

– Михайла-Архайла! – передразнил. – Это у вас так быдло говорит, а у нас это – великий день архистратига Михаила, балда!

– Бабка моя из Полоцка так говорила, а я – что? – буркнул ключарь, кланяясь и пытаясь поцеловать руку.

Отпихнул его:

– Ещё на питье поймаю – в чане с сивухой утоплю! – и на цыпочках приник к двери, радуясь по-детски: «Мой канон учат!»

Да, это он в трудные ночи сочинил канон архангелу Михаилу и пел его сам и другим давал петь, и всем нравилось. Ещё бы! Кто, как не этот великий архистратиг, достоин почитания и певной хвальбы? Кто перенёс в рай души Авраама и Богородицы? Кто отвёл реки, в коих язычники хотели утопить благочестивого Архиппа? Кто запретил Батыю идти на Новгород? Кто отогнал монголов от Руси? Кто одним своим видом заставляет бесей с визгами закапываться в норы по болотам? Всё он, великий водила Небесного воинства, крылатый серафим на белом коне, в золотых латах, разящий нечисть с криком: «Ми-ка-эл!» И в детстве бака Ака каждый раз накануне праздника рассказывала ему об этом сильном архистратиге Господнем, заканчивая одинаково:

– Архангеле Микайле буди созива мертве на Суднем дню, а одмах он охраняе врата Неба с Петром-управником! Он – наивелики ангеле!

Велел Угрю нарисовать ключаря Мосова как есть – нечёсаного, со сломанной лютней, с чаркой – авось стыд его возьмёт! – а сам приоткрыл дверь.

В полутьме трёх свечей топилась печь. Распевщик Голышев маячил за тихогромом. На двух скамьях – дети: трое малышей сзади, мальчик и девочка постарше – впереди. Голышев брал ноты, а дети поочередно повторяли их – распевались.

– Бог в помощь, Голыш! – сел на скамью, дав поцеловать руку. – Что темно у вас? Я на свечи денег не жалею. А, это ты, егоза, землекопов сын Кузя? Верно?

Белобрысый, наголо стриженный мальчик редкозубо ощерился:

– Я-то Кузя. А ты чего притащился? Мешать? Мы тут поём.

Вытащил пряник:

– На, не ворчи! – И обратился к Голышеву: – Как учение?

Тот прикрыл крышку:

– Твой канон к празднику разбираем. Нелегко!

– Ещё бы – не для дитячьих голосов! Да и слов они, небось, не понимают?

– Нет, понимают по-своему, кое-как. Они зело смышлёны.

Видя, что дети завистливо смотрят в рот Кузе, старательно и быстро жующего подачку, вытащил из тряпицы пряники и раздал детям:

– Аки Господь в Кане Галилейской! Кусайте!

Какое-то время было слышно чавканье, гул огня в печи и разговор из-за двери, где Угрь, рисуя ключаря, развлекал его байками:

– А вот ещё: одна рыба говорит другой: «Подвинься, другиня, мне тесно!» – а та ей в ответ: «Куда? На сковороде нет больше места!»

Сидя возле печки, прикрыв глаза, стал затягиваться в какое-то блаженное жерло. И эта бездна не кончалась. Огромная рыбья пасть заглатывала его всё глубже: вот ноги исчезли, пропали… стомах сгинул… лукавое тепло подобралось к сердцу… жабры вздыхают прерывисто… чешуя трепещет и топорщится… Он пойман, стреножен, оцепенён – комар в паучьей западне, волк в красных флажках, медведь в капкане!

Но силой воли ускользающее «я» было поймано.

Встряхнулся телом. Осмотрелся непонимающим взглядом.

А, дети, Голыш, журчанье голосов, скамьи, тихогром…

Появились Угрь с ключарём Мосовым, возбуждённо обсуждая что-то. Принесли с собой винные запахи. Но, растекаясь в добродушном тепле, не обратил на это внимания, а спросил у Голышева, будет ли детям интерес учиться рисовке?

– Рисовке? – опешил Голышев. – Не знаю. Читать и писать их учу, а чтоб рисовать… Эй, мелюзга, рисовать хотите?

Девочка Настя мотнула щекастым лицом, а Кузя важно прошепелявил:

– Я углём на стене нашу кошу намалевал, а батя меня шлейкой посёк!

Угрь засмеялся:

– Меня тоже отец сёк, когда я дитём на стенах, столах, лавках, печи и даже на аналое рожицы рисовал. А теперь – вот! – И положил на лавку рисунок с ключаря Мосова, где всё как есть: и нос блямбой, и двойной подбородок от питья-едья, и тоска в глазах, и клок волос из-под шапки.

Дети окружили лист, перестали жевать, переводили взгляды с рисунка на хорошо знакомого дядьку Моса. То, что он нарисован на бумаге, словно князь какой или святой, вдруг придало ему в детских глазах вес и важность.

– Похож, пёс! А ну, дети, замрите! Рисовщик вас тоже на бумагу перенесёт, – рассадил их по лавкам.

Угрь, плюхнувшись на пол, начал быстро и нервно черкать и штриховать свинцовкой на листе, приговаривая что-то весёлое:

– Говоришь, кошек рисовал? А у тебя какая кошка? Чёрная? – Стал напевать: – Почему ты чёрен, кот? Лазил ночью в дымоход! Почему сей миг ты бел? Из горшка сметанку ел! Почему ты серым стал? Пёс в пыли меня валял! Да какого же ты цвета? Я и сам не знаю это! – Мосов в такт позванивал ключами на поясе, а Голышев подыгрывал одним пальцем.

Вновь закрыл глаза, растворяясь в тепле алтайского зелья, идущем изнутри, сладостными наплывами.

…Ему мало лет, он торчит в душной горнице «для ученья». Жара, лето, под окнами дворовые мальцы гомонят и шебуршат. Вот-вот войдёт Мисаил Сукин, начнёт увещевать, стращать, заставлять его и брата Юрия укладывать грязные пальцы на страницы Библии, читать трудные слова… А так хочется во двор, где счастливчики играют в пятнашки с пришлыми татарчатами, где-то рыдает осёл, скрипят обода телег со снедью для кремлёвских кухонь… И кот Мурлыжка трётся в ногах… И бака Ака уже наверняка приготовила его любимое варенье из репы с изюмом – оно начинало вариться утром и до полудня, после чего тазы «на облиз» доставались ему и брату Юрию, хотя тот, бедненький, и языком шевельнуть не успевал, как он, Иван, всё слизывал! И матушка вернулась из церкви, зовёт к себе – поласкать, притормошить, в красивое нарядить… О, душистее её рук, слаще её упругих поцелуев, прекраснее её голоска-колокольца не было ничего на свете!

…Вдруг уловил тишину, приоткрыл веки. Угрь утихомирился – закончил рисовку. Дети его окружили, Голышев, привстав со своего места, заглядывал через их спины, охая:

– Зело искусно! Как живые!

Отодвинулся от печи:

– Ну и жара у тебя! А дайте мальцу и девахе, что постарше, бумагу – пусть намалюют, что в голову взбредёт, а мы поглядим! – хотел уже было встряхнуться, но куда там! – ханка не отпускала от горячей печи.

Остался сидеть, пытаясь выпутаться из вязкой и липкой паутины тёмных быстрых видений… Что это? Опять Мурлыжка в ногах трётся? Кшт отсюда, проклятый блохач!.. Нет, это не кот, а малец Кузя теребит его, тычет лист с какой-то странной татарской круглой ряхой с кошачьими усами, и девка Настя суётся показать свой домик с дымом.

Отстраняясь от печи, потрепал детей по щекам:

– Будете, мелюзга, постигать рисовку, как этот весёлый дядька. Голыш! У тебя камора возле ледника, куда раньше пустые коробы и ящики клались, пуста стоит? Холодновата? Ничего, на время. Ликописец и гербовщик Угрь Антипов жить будет там. Пока. С тобой и Мосовым столовничать, вам помогать в уборке и детей дважды в седмицу учить! А что надобно – листы, краски, лаки – выложить мне на перечень!

Угрь ухватился за эти слова:

– И мальбреты бы сбить! И дощечки для красок отшкурить! И каменные скультуры фряжские – бабы всякие, львы, борцы, богини древние…

Недоверчиво прервал:

– Что за скультуры? Чучелы?

Угрь важно объяснил:

– Ваяние. Скультура – от фряжского слова «культур»…

Отмахнулся:

– Да где я их тебе возьму? Незачем детям на такое смолоду смотреть! Видал я сих мраморовых баб! Послы из Тосканы привозили, так Собор проклял их как бесовское наваждение и велел в могилы закопать. А при пожаре эти скультуры в земле полопались. Да и к чему они?

Но Угрь не отставал:

– Детишки должны что-нибудь на листы переносить? Учиться как им?

Удивился:

– Что, мало вещей вокруг? Сам же говорил: всё, что есть, могу на бумагу перенести. Вот и переноси! Чаши, кубки, пряники, лютня, тихогром, Мосова морда – мало ли что? Вон сколько вещей на свете! Ты не зарывайся, голован! Благодари за то, что дают, не то велю глаза на суровую нитку зашить – иди малюй потом, что узришь во тьме! Скультуры ему мраморовые подавай, как же! – вскипел.

Угрь прикусил язык, стал униженно бормотать, что хотел как лучше, а так премного предоволен и преблагодарен, дай Бог великому государю счастливой земной жизни и вечной радости рая!

Встряхнулся, размял ноги и велел Насте и Кузе одеваться – в тиргартен пойдём зверушек смотреть. Это обрадовало детей: их туда не пускали, малы ещё, а с этим бородатым весёлым старикашкой, коего все в шутку царём и государём зовут, видно, пустят.

Вдруг Угрь напомнил:

– А труба волшебная, государь, детишек порадовать?

– Аха-ха, забыл, голова трухлявая! – Выволок трубу. – Глядите! Волшебная труба! Вундер-тубе!

Дети стали толкаться, отнимать друг у друга игрушку. Кузя, завладев трубой, впился в неё, а потом стремглав метнулся к бумаге и стал что-то быстро черкать.

Угрь заглянул, удивился:

– Гляди, государь, как ухватил узоры из трубы!

И правда, на листе у Кузи появились узоры, весьма похожие на те, что перекатывались в вундер-тубе.

Был умильно обрадован: «Всё, всё могут мои люди, хоть мал, хоть стар, только дай нам волю учиться! Нет, отнюдь не глупее других будем! Не хуже вашего Бройгеля и Еронима из Боша рисовать умеем!»

Привлёк к себе Кузю, потрепал по щеке, присовокупив монетку:

– Расти большой, не будь лапшой! Пой, рисуй, пиши, читай, иноземную речь и повадки постигай, учись – далеко пойдёшь, полезен будешь!

Кузя, буркнув: «Угу!» – стал пальцем запихивать монетку поглубже за щёку и пробубнил для полного счастья:

– Дай ещё пряничка!

– Нету! – похлопал по тулупу. – Ну ты и волчонок! Получил монетку – ещё и пряничка подавай! Алчность пред тебя родилась! А трубу всем вам дарю – смотритесь!

Вот! Дети – как люди! Дашь им хорошее, а они не только между собой за эту подачку разлаются, а и тебе на голову взгромоздиться удумают. Добро за слабость принимают. И не рад будешь, что хорошее делал. Не так ли с Алёшкой Адашевым и попом Сильвестром вышло? В молодости все мои бедные уши про сеймы и рады прожужукали, а у самих в подоплёке гнездилось царя от власти отрешить, державу по изменному сговору на княжества растерзать и по кускам распродать.

Ну ничего, в долгу не остался, своё понесли – пусть теперь сатану своими сеймами смущают! Испили чашу моей ярости до дна, ибо не пристало царю щёки подставлять – как потом с побитой мордой на троне сидеть? Кто уважать станет? Надо было этих сладкоголосых стервей, Алёшку и Сильвестра, ещё раньше изгнать, как дядька Михайло, митрополит Макарий и другие благосклонцы мне советовали! Но нет, не слушал советов, «я сам», как сатана, кричал, вот и получил! Да, истинно Иоанн Лествичник речёт: «Человече, не хорошего ищи, а плохого чурайся! Дурное гони – тогда и хорошее на свободное место пожалует, и сядет на трон, и будет царить». А я тогда молод был, дурное не гнал, а все силы в погоне за хорошим и добрым растерял – вот и схлопотал!..

– Всё? Оделись? Пошли!

Угрь с детьми шли весёлой гурьбой, он – следом мёл тулупом снег. И болей как не бывало. Снежное сияние глаза омывает, из души скверну вычищая и радость пестуя. А мороз своим шершавым языком всё нутро вылизывает, муть и слизь истребляя. Благодать Божья этот снег!

И дети кидаются снежками в него. Кузя кричит:

– Не боись, старинка! Снежком накормлю, отбелю!

– Отбели, отбели, миленький, только того и жду, и жажду! – кряхтит, крестясь на робкую цепочку монахов, идущих из Распятской церкви к собору. – А ты, Угрь, каким дитём был – послушным или ветрогоном?

Угрь вырос при церкви, где его батюшка был попом, весьма строгим и постным в делах жизни. Но, по счастью, при церкви состояла иконописня – там маленький Угрь крутился днями, тянучись к весёлым богомазам, коим начал помогать: готовил доски, покрывал их левкасом, перетирал краски, наносил «движки» – светлые пятна для оживления. Готовые иконы смазывал олифой, отчего руки у него стали навсегда темны и въедливы – олифу в каждую щель загонять надо, иначе хана доске. Он и спать к богомазам перебрался, слушать на ночь их байки.

– А как на парсуны перешёл?

Как-то ночью во сне будто кулаком в бок толкнуло Угря, и святой Кирилл, сошедший со свежей иконы, властно сказал ему: «Брось мертвешку, бери головешку, пиши человешку!» Утром Угрь нашёл возле лежанки стопку листов. Он их туда не клал и положить не мог – рисовая бумага для богомазов зело дорога, да и мало нужна. Гладя шелковистую бумагу так и сяк, Угрь схватил уголь и набросал богомаза Фоку за работой…

– Так это Кирилл тебя сподобил? – обрадовался.

– Ага. Его как раз намедни закончили писать – стоял на просушке, сохнул…

– Дальше что?

Богомаз Фока, поражённый живостью рисунка, стал креститься, кричать, что не иначе как сатана эту бумагу приволок и твоей рукой по ней водил! Поднялся шум и гам, богомазы изорвали листы, хотели Угря бить – еле ноги унёс, в чём мать родила сбежав. Домой вернуться не смог: отец проклял и выгнал неизвестно за что. С тех пор Угрь таскается по городам и весям где в одиночку, где в обозах богомольцев, где с торговыми людьми, ничего, кроме рисования, не желая.

– Я – человек Божий, обшит кожей! Что вижу – то рисую, чего ещё человеку для счастья? Нет бумаги – на бересте гвоздём царапаю. Нет бересты – на камне, углём. Нет угля – есть белая тряпка и сурьма. Иные говорят – бес тебя под руку толкает, а иные – Бог. Иди и разбери! – преданно заглядывая царю в глаза, простодушно признался Угрь, тут же в спохвате прикусил язык, но упоминание бесей не вызвало бури – наоборот, государь рассеянно обронил:

– А что бесям в тебе? Ты беден, прост, власти и богатств не имеешь – зачем ты им? Нет, им нужны те, кому власть – всласть, кто богатеет неправдой, сребролюбцы, норовники, богаты и брюхаты, вроде моего про́клятого всеми деда Мануйлы Палеолога, брата бабушки Софьюшки, что продал свои права на ромейский престол султану Баязиду в обмен на солидную пенсию. Вот это жирная жертва им в улов попала, в сети затянулась, а ты… Нет, это не беси, это другое… Человек телом к сатане, а душой к Богу тянется, плотью он – зверь, а душой – ангел, а ты и туда и сюда норовишь пристать! – заключил, сам слушая вполуха келаря Савлука, – тот пристал к ним по дороге и что-то возбуждённо выкладывал, шлёпая оловянными глазами и поминутно поправляя спадавшую лисью шапку – с мёртвого татарина снял, что ли? В говоримое Савлуком особо не вникал, будучи уверен, что опытный келарь сам найдёт, как перевезти из слободы в крепость четыре берковца[154] с мёдом, куда сложить казённую одежду для стрельцов и как получше спрятать три дюжины новых палашей, купленных про запас, на всякий случай.

Подошли к огромному бараку в углу крепости. На воротах – надпись, выжженная Шлосером на двух языках:

САД ЗВЕРЕЙ TIERGARTEN

Не доходя до ворот и успокаивая рукой вскочившую охрану, со смехом поведал Угрю, что когда-то, после постройки зверинца, немец Шлосер, желая сделать неожиданный юберашунг[155] для царя, ни с кем не советуясь, выжег на доске «САД ЗВЕРЯ». Эта надпись всех смутила до онемения, и немцу пришлось срочно исправлять последнее слово, что он и сделал под сумрачным взглядом Малюты – палач увидел в этом нарочную докуку и происки врагов, наверняка подкупивших немчина на сию гадкую обидную глупость, дабы поглумиться над царём. Сам Шлосер клялся и божился, что по-ихнему, по-немецки, будет «зверь-сад» и что он готов отрубить себе руку, если знал, что по-вашему надо писать «зверей» в плюрале, а не в зингуляре[156]: “Das wusste ich doch nicht!”[157]. Но слова вылетели, прижились, и Мисаил Сукин не раз принародно облаивал Александрову слободу садом зверя и домом левиафановым.

– Немчин руку давал на отсечение, а ногу-то и потерял… – туманно всунулся Савлук.

Не стал вдаваться в эти мысли:

– Отворяйте врата зверя! – и отпил из походной фляги травяной отвар, коим Прошка всегда снабжал его перед выходом – чтобы рот не сох и язык не вянул.

Стрельцы, растерянные, без шапок, кинулись открывать створы.

Скрип ворот всполошил зверей: понеслись лай, тявки, рыки.

Дохнуло звериной неизбывной обвонью.

Дети отпрянули, Угрь перекрестился.

Это был очень большой сарай с высоким потолком из дранки. При входе, справа и слева от дорожки, стояли на ко́злах громоздкие многовёдерные садки́, полные водой. В одном недвижно лежит осётр с острыми треуголами плавников, похожих на драконьи зубы. В другом садке шевелит усом белый страшила, столетний сом-альбинос. Под садками – хитрая сплётка из труб: по ним гретая вода уснащает днища, не давая рыбинам помёрзнуть в морозы, а летом, пущенная без согрева, охлаждает садки.

Далее – клетки. Возле одной застыл мужик в кожаном переднике.

– Эй, Мишка! Моклоков! Сюда поди! – крикнул, отгоняя детей от садков и объясняя, что это – великие рыбы их державы, коих более нигде на свете не сыскать: – Это осётр, именем Дремлюга. Всегда спит и волшебные сны видит… Что, Дремлюга, сварить тебя на праздник? Вот будет потеха! А что? Кипящий окроп по трубам пустим – и сварим прямо в садке. Удобно! Для тебя и подноса не найти – прямо в телеге на пировню завозить будем! Или в заливном виде тебя лучше подавать? Под хреновуху, а? Или на вертел хочется? – Стал чесать посохом осетра по зубчатому хребту, отчего рыбина по-собачьи вильнула хвостом, стала раздувать жабры и даже как будто кланяться курносой жидкобородой башкой. – Узнал! Узнал, зверюга!

Подбежал Моклоков к руке. Отдёрнувшись и будто не замечая его, перешёл к садку с сомом:

– А это – сом-трупоядец Обжора. Всякую мелкую живность жрёт и в ус не дует. Зело опасен! И зубы имеет великие, человека запросто схрумкать может! – после чего неугомонный Кузя, озираясь на лай и рыки, полез к воде и стал палочкой гнать волну на белое чудище, отчего со дна поднялась всякая гниль. Вода в садке была явно нечиста.

– Это что? – указал посохом на грязь, кусочками плавающую вокруг усатой и рогатой башки сома. – Почему грязна? При Шлосере чиста была!

Моклоков честно ответил:

– Гадит, государь! Не успеваю один убирать. Жду не дождусь Шлосера! Мне бы в подмогу кого. Подручника. Тут воду и спускать, и нагревать, и носить, и клети чистить…

Постучал костяшками пальцев по лбу Моклокова:

– Раньше надо было думать, дикарь! Без немца не можешь, баляба? С немцем, без немца, а вода чиста должна быть, ясно? Если Обжора подохнет – я тебя велю в его садок посадить… Что – «слушаюсь»? Не жрал бы птенцов по пьяни – был бы сейчас стрельцом, а не собачьим утиральником! Эй, держите мальчишку! Чуть сому в пасть не впал, безугомон!

Моклоков закрестился:

– Не жрал я птенцов, Христом Богом клянусь! Зачем они мне?

Отмахнулся:

– Вам побожиться – что мне помочиться, даже куда легче! А помощник… Вот Угрь, ликописец, тебе помогать будет. Он зело животин любит. Заодно и зверей сех перерисует. Мне говорили, что в тиргартене всё чисто, можно послов водить, – стал сверкать своими цепкими всевидящими глазами на пол, садки, клетки, стены. – А там, гляди, окно мшой заросло! – вскинул посох на высокое окно, сделанное Шлосером для люфта. – Когда открывал, охальник? Мша и плесень от безвоздушья рождаются! И зверям воздух нужен, а ты тут помойную гадь развёл! Тебе, мать твоя блядьмо, лень на высоту взобраться и окно открыть, сквозной ветер пустить? Смотри, чтоб не пришлось на ви́ску взбираться! Неси, чисти! – продолжал шипеть, разглядывая что-то на земляном полу. – А кто тут слюни наплевал?

– Это, государь, собачья сдрочня вылетает… – Моклоков в панике дёрнулся, не зная, что делать: бежать за стремянкой, отвечать, мести веником – кто ж знал, что великий князь пожалует?

– Сдрочня? – угрожающе повторил, ковыряясь посохом в земле и поглядывая недоверчиво на клетку, где на боку лежал здоровенный, непомерно растолстевший пёс – мастиф Морозко с львиной гривой и телячьей мордой. Поминутно задирая ногу, пёс пытался лизать у себя в паху, но, не в силах дотянуться до красного отростка, был расстроен и угрюмо-виновато смотрел на людей потухшими глазами. – Какая же сдрочня, ежели он, бедненький, до елдана дотянуться не может? Вон, мучается. А? Грязь это – и всё!

– Чего это он? – встряла девочка Настя.

– Скнипа заела, – ответил ей Кузя.

Толкнув Угря, вполголоса пошутил:

– Твой дружок по несчастью! Рад будь, что длани имеешь, чтоб уд свой холить! – на что Угрь покраснел и смущённо полез за бумагой – рисовать гривастого пса.

В клети напротив возбуждённо метались вдоль решёток два светлых шакала. Тут же неустанно вертелась за своим хвостом, потявкивая, белая лиса, присланная Строгоновыми из страны Шибир.

– Лисы желты, а эта почему бела? Чекалки серы, а тут – пеги? – удивились дети.

– Эти зверушки с севера, где льды и снега, – объяснил. – Так удобнее среди сугробов от когтей и клыков хорониться. В наших лесах много чего есть: и снежная княжна рысь, и лесной дуролом лось, и домоседка-росомаха, и медведь густошкур… – а Угрь льстиво добавил:

– Велика наша земля: пустыни и снега, жары́ и морозы, люди и звери! Всем жить хорошо и привольно! – на что он хмыкнул, про себя подумав: быстро же малёвщик в строку петь наладился! Да все бродяги таковы: чтобы с голоду не сдохнуть, им надо к людям ластиться, примыкать, подпевать, лизоблюдничать, а царь ли это, купец, сторож или стрелец – всё едино!

Провёл посохом по прутьям, звонким, как бубен.

Дети принялись следом руками и ногами стучать по решёткам, отчего шакалы стали возбуждённо кидаться на прутья, а лиса трусцой побежала вдоль клетки. Угрь восторженно вглядывался во все глаза в эту чехарду. Келарь Савлук и Мишка Моклоков с почтением застыли позади, предпочитая держаться вне обзора царя.

– А почему они не жрут друг дружку? – спросил Кузя.

Наставительно выставил палец:

– А ты почему Настю не жрёшь? Вот и они так. Они друзьяки. Их сюда дитёнышами привезли, они выросли вместе – как же жрать? Зверь ведь тоже сердце имеет, бывает, и почище, чем у иного двуногого скота. Да если хотите знать – звери вовсе безгрешны, ибо нет у них разума, а всякий грех – от разума! Что зверям Бог внушает – то они и делают! – Воодушевился: – И царь, как зверь, должен следовать тому, что ему Всевышним внушаемо! Не сомневаться, переспрашивать или спорить, а исполнять что велено! И не правы говорящие, что сатана правит звериным в человеке, а Бог – ангельским. Наоборот всё! Бог сдерживает зверя в человеке, отчего ангел крепчает! Да, Пушок? – просунув руку, принялся гладить шакала – тот стал доверчиво тыкаться умной узкой льстивой мордой в царёвы пальцы.

Дети тоже полезли гладить «белую собачку». Лиса, взалкав ласки, прибилась к прутьям и начала тереться о них боками. Кузя потянулся дёрнуть её за хвост, отчего лиса, мгновенно извернувшись, клацнула в воздухе зубами, едва не цапнув обидчика.

– Куда, вертун? Зверей за хвост дёргать нельзя – они этого не любят. Злятся, боятся, могут хватануть. Зверям нельзя спину показывать. Им надо в глаза смотреть – тогда они послушны и покорны. Они Божий дух в глазах у человека видят – и смиряются, – принялся учить детвору. – Вам спину покажи – вы тоже крошками кидаться и гадить исподтишка станете. Что дети, что звери – одно!

– А это чего – дух? – спросил насупленно Кузя. – Когда я ветры пускаю, мамка кричит: «Ну и духу напустил, ирод!»

Усмехнулся:

– То другой дух… А тот дух, что у человека из глаз сочится, носом обонять не можно – он в человека при родах вселяется и до смерти в нём сидит, а потом прочь идёт, а человек умирает.

– Испустил дух! – поддакнул Угрь.

– А чего дух уходит? Куды? – не унимался смекалистый крепыш.

И надо отвечать! Не скажешь же, что все мудрецы мира ответ на этот вопрос денно и нощно ищут – найти не могут? Признался:

– А кто его знает? Он разрешения не спрашивает. Или время пришло. Или отозван был. Или обижен, наказать тебя хочет. Или скучно ему, устал сидеть, вот и ушёл, ибо дух дышит где хочет… Сия тайна великая есть. Никто её не знает. А кто знает, тех на земле нет: они от тленного своего житья предпосланы Небесному Царю на вечное бытьё!

Опять встрял Угрь, набрасывая на листе присмиревших шакалов (те стояли, уши торчком, бошки туда и сюда поворачивая):

– Дух уходит, ежели раны или болезни тела слишком тяжелы оказались. Вот дух и не вынес, ушёл.

На это возразил:

– А вот и нет! Раны, болезни – от тела, а дух бесплотен. Некоторые воины после страшных ран живы оставались, а мой батюшка от прыща на ноге скончался. Дух – от Бога! Бог его тебе даёт, от Себя отрывая, одалживает как бы, в наём, а после, когда время придёт, обратно отбирает, назад отзывает. Человек жив, пока в нём дух теплится!

– А богомазы меня учили наоборот: пока дух теплится – человек жив, а ушёл дух – и умер человек, – не унимался Угрь.

Раздумчиво ответил:

– А это вместе бывает, в единый миг: и дух ушёл, и человек умер, не раньше и не позже. Единомгновенно! Вот Раджа подтвердит мои слова, – заключил под утробные рыки, тыча посохом в дальний угол сарая, куда дети даже боялись смотреть, но Угрь, шурша бумагой, всё ещё пытался возражать: дух-де тоже, говорят, не сразу уходит, а ещё сорок дней обитает там, где тело, а только потом уходит восвояси.

– Ну и пусть себе… А мы пошли дальше!

Проходя мимо пустой клети из мелкой сети, объяснил детям, что сия клетка была сделана для диковинного зверя, прибывшего в дар в полудохлом виде из града Венедихт:

– Огромная мышь-броненос, из иных земель, зело опасна и зловредна! Тут сидела взаперти. Размером с овцу! Нос длиннющий, тулбище чешуёй покрыто, словно доспехом. В панцирный шар свивалась – ничем не одолеть! Да, Господом великое множество зверья-птичья сотворено! – перекрестился, за ним и все остальные. – Богом каждой твари своя жизнь присуждена. Вот кузнечик – а вот слон! Вот мужик – а вот князь! Кто как рождён, так и должен жить и за свои пределы нос не совать! Где ныне броненос? А не выдержал нашей ненастной погоды, подох, как ни спасали…

Моклоков почтительно напомнил:

– С броненосом ещё игуан-ящер сидел, так тот ещё раньше скопытился…

Угрь не расслышал, открыл глаза от удивления:

– Ящер? С копытами?

Ворчливо ответил Моклокову:

– Следили бы лучше – не перемёрли бы звери. Ваша вина. Смотри у меня! Будешь спустя рукава работать – живьём на свалку к падали выброшу, руки-ноги обрубив! Им диковинных зверей, падишахами и султанами даренных, доверяешь, а они, пентюхи, как с ними обходятся? Да один этот ящер куда дороже тебя вкупе со всей твоей семейкой стоил!

Моклоков пал на колени, схватил царя за руку:

– Великий государь, да какая моя вина, что тот игуан крысой непомерного жира подавился?

– А зачем тут крысы?

– А где ж им быть, как не тут? Тут и объедки, и ошмётки, и огрызки…

– Да? А щётки и вода на что? Вот будешь объедки из шакальей миски дожирать, чтоб крыс не было! – то ли шутливо, то ли на серьёзе припугнул Моклокова, отчего тот в растерянности остался на коленях.

– А там чего простой козёл прутья бодает? – показала Настя пальцем.

– Он не простой, он золотой, мой Бахруша.

Дети стали щекотать козла, дико косившего глазом; козёл шлёпал толстыми розовыми губами, ожидая подачки, а келарь Савлук принялся что-то со смехом шептать Угрю на ухо, отчего тот с загоревшимися глазами вскрикнул:

– Как? Да ну! И молоко, и молофью даёт?

– Чего-чего? – навострился Кузя.

Шикнув на Савлука, повёл детей к загончику, где с умным видом ходили две птицы с малыми головками и острыми хохлами. За одной тащился хвост в два аршина. Возле поилки гоношились невзрачные птенцы.

– Гляди, какие красивые! Павы! У самца хвост зело велик и разнолик. А там детишки их конопатые копошатся. Что, Мишка, слюнки потекли? Вкусны были те птенцы, коих ты, аки адов сыч, сожрал? То-то, дурачина! А как бы паве хвост отворить – детей порадовать?

Моклоков вскочил с колен, стал граблями тыкать в птицу, приговаривая:

– Откройся! Откройся! Эх, цапля не цапля, аист не аист, нашего языка не понимает… Открывайся, говорю! – но птица с дурным крикливым воплем отскочила в сторону и в шуршащей панике забилась в домик.

С раздражением сказал:

– В паве мозга нет, вишь, башкульку с булавку имеет? А ну, Мишка, залазь внутрь, дай детям по перу, что там валяются!

Моклоков отворил загон и тяжёлым шагом направился за перьями, отчего самка подняла недовольный клёкот и, прикрыв птенцов, стала разевать клюв в его сторону. Мишка поспешно вылез из клетки, дал детям по большому перу с пёстрыми разводами.

– Красота почище, чем в волшебной трубе! Да, у павы мозга – с напёрсток, башка пуста, зато у тигра ума много наворочено! Он мудр! Правда, князь Раджа? – направился в конец сарая, где в большой клетке лежал на боку старый полосатый зверь.

Дети на цыпочках боязливо крались за его длинным тулупом.

При виде людей тигр, как и подобает князю, не шевельнулся, только навострил круглые уши, повёл кустистыми усами и пару раз пристукнул хвостом, как бы говоря: вас вижу, ну и хватит с вас. В тигриной клетке было нечисто: обглоданные до блеска кости, гнилая солома, катышки шерсти, в углу – куча кала. Стояла ощутимая мочевая вонь.

Без вопроса Моклоков начал оправдываться:

– Его зело трудно по клетке гонять, неохотлив стал, целыми днями валяется на одном месте! Чтоб клеть вычистить – его надо в другой угол перегнать, а он не хочет идти… Чтоб заслонку опустить, подручный человек надобен: один зверя в угол гонит, другой во́ротом заслонку спущает… – Мишка мотнул головой вверх, где была видна сделанная Шлосером железная заслонка. – Пока немец был – помогал…

– Без немца – как без рук? Немец вернётся. А тебе, шаврику, просто лень, вот ты и отбрыкиваешься вздором!

Моклоков перекрестился, сделав честные глаза:

– Нет, государь, не лень! Я его пихаю, чтоб он, гадюка, в другой угол отвалился, а он рыки издаёт, глазом зыркает, палку рвёт, ни в какую!

– А ты ему огонь покажи – живо пойдёт! Только шкуру не сожги, не то с тебя твою спущу!

– Слушаюсь! Здрав будь, великий государь!

Тигр прищуривал жёлтый зрак, похлопывал хвостом, прядал ушами, щерил усы в едва слышном дробном рычании (вдруг пришла на ум угодливая лесть Федьки Басманова, любившего повторять, что одно тихое рычание тигра опаснее громкого блеянья тысяч овец).

– Здравствуй, владыка! – Шутливо приподнял шапку и мельком оглядел замки – крепко ли затворены?

Раджа добавил в шипенье звуков, словно застучали обода телеги. Потёрся толстыми меховыми заушинами о прутья. Угрь, возбуждённо сменив лист, спешно набрасывал зверя.

Тигр наконец соизволил встать, с хрустом зевнул, с покачиваниями основательно потянулся, бурно отряхнул с боков солому и, пружиня на лапах, делая хвостом дерзкие резкие зигзаги, вперился в людей жёлтым зраком со смертной чёрной точкой посредине.

– Не очень добр ныне, раз уши жмёт и хвостом такие загогулины дерёт, – вполголоса заметил Моклоков. – Ох и боюсь я его, государь!

– А я – нет! Я его со щенячества знаю! – Просунул посох меж прутьев. Тигр милостиво и мягко тронул палку округлой лапой. – Вот, соблаговолил поздороваться! Раджа-богдыхан, как тебе живётся? – Тигр потёрся покатым широким лбом о прутья. – О, подобрел! Дай-ка я тебя пощекочу! – И дотянулся посохом до светлого брюха.

За ним и Кузя осмелел, полез потрогать тигра длинным павлиньим пером. Раз, другой, третий… Всё выше по полосатому телу… Попал по усам, отчего тигр поморщился, по-человечьи чихнул и, сам испугавшись чиха, отскочил вглубь клети.

От его неожиданного прыжка мальчик выпустил из рук перо, оно упало в клетку, на пол возле решётки. Кузя резво, пока зверь далеко, сунулся за пером – и застрял в прутьях!

Царь стоял ближе всех. Схватил мальчика за плечи – вытянуть назад, но тигр с кратким утробным рыком вмиг оказался рядом и умудрился сквозь прутья полоснуть когтями по Кузиной шубейке и по царёвой руке.

Успел вырвать ребёнка, упал на спину, Кузя – на него.

Все закричали, бросились поднимать царя.

Из левой руки текла кровь.

– Бомелия! Срочно! Немчина!

Моклоков стремглав кинулся за доктором. Угрь сорвал с заплечного сидора верёвочные лямки и накрепко перетянул запястье царя. Когти довольно глубоко скользнули по левой кисти. Келарь Савлук вытащил из-за пазухи баклажку:

– Государь, сивогар! Облить бы рану от звериной заразы!

– Давай, лей!

Тигр, поиграв с павьим пером и растребушив его, поднял башку, недовольно потянул носом и степенно, будто сделав хорошее, удалился в дальний угол, где со вздохом грузно повалился на солому.

Осмотрели Кузю – ничего, только на рукаве шубейки прогалины от тигриной лапы. Настя испуганно примолкла в стороне, но неугомон Кузя поглядывал то на старика в крови, то на перо, лежащее на краю решётки, надеясь, видно, ещё как-нибудь заполучить его обратно.

Усажен на табурет, оглядывая поднятую вверх перетянутую онемевшую кисть, кряхтел:

– Сам виноват – зачем лез? Пусть бы тигр егозу наказал! Так нет! Может, золой засыпать? – но Угрь и Савлук отговорили: зола тут будет нечиста и зверина, лучше ещё сивогаром облить и тряпицей перевязать, если найти чистую.

– Есть. В ней пряники были, – вспомнил. – Отсюда достань! – Скосил глаза, и Угрь осторожной ощупью извлёк из царёва корманца белую тряпку.

Руку перевязали.

Сидел, отдуваясь и приходя в себя – всё так быстро случилось!

Слушая вполуха перешёптывания Угря и Савлука: «Государь дитё спас… Из пасти зверя вынул… Как святой Даниил… Львов усмирил… Спаситель… Наш великий государь… Смелость позже него родилась…» – постепенно начал сам наполняться этой мыслью: да, жизнью рискуя, дитё спас, благое сотворил, а как иначе? Ведь хороший царь за своих людей в огонь, воду и тигрину пасть должен кидаться, а там дальше Господь решит!

Крови и ран не боялся, навидался досыта, поэтому был спокоен и, ещё раз спросив, послано ли за докторами, велел детям отправляться к Голышеву:

– Пошли отсюда, резвуны! Одни доберётесь до школы? Хорошо, что самых малых не взяли, – те бы прямо в пасти зверям или в воду попадали. Ты, помызгун, чего вообще к тигру полез? – спросил Кузю.

– А ты чего? Ты попёр – а я за тобой! Жаль, тигр перо отнял, взять бы… – ответил Кузя немного обескураженно, видя, что приключилось по его вине с этим старым стариком.

Невольно улыбнулся – вот настырный малец!

– Рад будь, егоза, что жив остался! Мог бы и помереть, если бы не я! Вытащите ему перо, и пусть проваливает! А меня – нести в покои!

Савлук содрал с себя тулуп. Были позваны стрельцы. Царя уложили на тулуп и, подняв с четырёх сторон, потащили из сарая.

Подпрыгивал при носке, бормоча и сжимая посох:

– Вот тебе и сад зверя… Чуть в пасть тигру не угодил! А говорите – Раджа стар стал! Как молния хлестанул! Да и я был быстр! Дитё спас! А как же? Не тигру же его отдавать? Это Господь захотел, чтобы живая душа через меня спасена была! Я спас, моё деяние, Бог послал! Кто спасает одну жизнь – спасает мир!

Его несли по двору, а по крепости уже вился шепоток, что царь-спаситель юнца из звериного зева вынул, чудо великое явив.

Держал руку вверх, чтоб кровь отливала от раны, а люди истово кланялись этой поднятой руке, думая, что благословляет их великий водитель, коий диких зверей не страшится и народ свой, даже самых малых и немощных, пуще зеницы ока бережёт.

Вдруг подбежал запыхавшийся Шиш:

– Государь, беда! Нет Бомелия!

– Так другого лекаря зови! – крикнул, недоволен, что Шиш даже не спросил, что с рукой, не выразил чувств.

Но Шиш был возбуждён:

– Бомелия нет вообще, совсем, напрочь! Сбежал, пёс! Мы вошли – а в дому всё перевёрнуто! Шкапы и полки распахнуты, а самого ведьмака нет… Утёк! Драпака дал, леший! И след простыл! Слугу вот взяли. – Поодаль стрельцы держали под руки смуглого курчавого индусца – слугу Бомелия; тот озирался и что-то лопотал, лицо было разбито в кровь.

– Вот тупорылы! Кому было приказано дом сторожить? Может, он где-нибудь тут… ходит? – с малой надеждой, но спросил.

Шиш сокрушённо развёл руками:

– Да где ж ему ходить? Логово перевёрнуто, шкапы распахнуты, рундуки отворены, банки побиты!

– Бездельцы! Раззявы! – начал клокотать в нём гнев. – Развисляи! Не уследили! – Зло огрел посохом Шиша по плечу, и келарю Савлуку досталось по шапке, но посох выпал из руки, и, приподнявшись на тулупе, выкрикнул визгливо: – А возьми-ка ты, Шиш, этого обезьяна в подвал и выспроси у него, где его проклятый хозяин! Всё вызнай: и куда колдун сбежал, и где золото и камни спрятаны, от меня в обилии полученные! Срочно Ричарда Элмса ко мне! Он и аглицкий язык знает, может помочь, если этот проклятый обезьян запираться станет: дескать, по-вашему не разумею. Вот фофаны дутые! Колдуна проморгали! Вот поотрубаю вам бошки за измену и буду ими пушки заряжать! Где Биркин? И Клопа ко мне! Он ещё в слободе у своей крали валандаться должен.

Шиш гаркнул стрельцам:

– Давай чурятину в подвал! – И заботливо спросил: – Велика ли рана? Как великое чудо случилось?

Скривился:

– Вспомнил!.. Несите! Элмса ко мне! Ох, горе! – сам думая, что если Бомелька сбежал – плохо дело: много чего знает, чего никому знать не надобно. – Надо срочно отправить на границы ловчее письмо – задержать немчина, если он появится! Хотя ведьмак так хитёр, что просто так, за здорово живёшь, на посты не сунется. Обходными путями уйдёт, бороду наклеив. Или в бабу переодевшись. Или под пастора играя. А вот жаль, что нет парсуны с его мордой! Была бы парсунка – разослали бы по границам – и дело с концом, никакие киятры беглецу не помогут! – заключил, отчего Угрь, преданно тащивший свой угол тулупа, встрепенулся:

– А как же! Очень даже просто! Можно ещё умнее сделать, государь! Можно много одинаковых парсун отпечатать, гравуры называются. В давильне, раз, раз – и сотня готова, все границы снабдить можно.

Буркнул, оглаживая раненую руку:

– Да уж известны мне сии гравуры… У меня самого друк-машина есть. Смазать надо. Дело нужное. Займись печатней, после Фёдорова стоит пуста! – приказал напоследок, страшась крыльца, веля нести себя осторожно, на ступеньках не уронить: – От вас, уродных иродов, станет царя угробить почём зря! Ни помощи от вас, ни толку – одна немощь, пустое место!

До кельи дотащили благополучно, на ступеньках передавая с рук на руки.

Донесли до постелей. Ониська начал стаскивать сапоги, расстёгивать тулуп, а Прошка метался по келье, не зная, что делать: искать мазь для ран, давать шарик зелья, как царь требует, заваривать сонный отвар, да покрепче? Бурчал под нос:

– Где тебя носит нелёгкая? Я же говорил – не ходи никуда, слаб, болен, так нет же – к тигру в пасть! Я тебя сонным отваром напою…

Уложили в постели.

– Ханку сюда, да побыстрее, не то прибью! Рану мы сивухой обмыли. Это что же выходит – и у ключаря Мосова чаша с бормотухой на столе с утра? И у келаря Савлука фляга сивогара за пазухой? – вдруг забыл о руке. – Нет, такие слуги мне не нужны! Савлука сюда! Мосова! Отодрать их на псарне!

Но лишние люди уже прогнаны доктором Ричардом Элмсом. Тот спешно явился по зову и тут же приказывает нести свечи, таз, горячую воду, открывает футляр с ланцетами и зажимами, начинает разворачивать кровяную тряпицу на обцарапанной руке. Скоро рана была очищена и перевязана.

Напоен сонным отваром, уже почти спал, когда явился Клоп – его с трудом растолкали у вдовы Настасьи, где он по-своему веселился уже вторые сутки. Почтительно склонившись к постелям, но сдерживая сивушное дыхание, Клоп прошептал:

– Я тут, государь!

С закрытыми глазами процедил:

– Фу, несёт, как из прорвы! Сбежал Бомелий. Надо изловить! Отправь на границы людей и грамоты, чтоб взяли колдуна за государеву измену! Делай что хочешь, бери кого надо – но чтоб был пойман!

– Слушаюсь!

И Клоп начал вслух прикидывать: бежать Бомелий может только на запад, ибо на юг, к османам или крымчакам, пойти побоится – ограбят и убьют. А то что Бомелий с собой всё своё золото и камни тащит, сомнений нет – с чего бы ему тогда бежать? Не тот гусь, чтобы пустым уходить. В Персии ему тоже ловить нечего. На востоке, среди диких племён, его самого изловят, да и вряд ли он в такую темь и холод сунется, он этого не переносит, мёрзнет всё время, вон лапсердаки на норке себе пять штук пошил… Север отпадает. Значит, остаётся запад, где он как рыба в воде. В Литву попрёт как пить дать! Или к себе в Вестфалию? Или в Голландию? Да и в Ганзе мест полно, где он в клубок свернуться может. В Англию только вряд ли сунется – там его давно ищут!

– А почему Бомелий решил бежать именно сего дня? Не вчера, не завтра? Испугался, что из-за дыр на детском белье его пытать будут? Или весть откуда-то получил, мол, давай двигай, всё готово к бегству… С продажной границы, к слову? У, поймаю мерзавца – меж двух глыб льда уложу! Грейся до скончания века! В его дому обыск сделать надобно! Слугу его, обезьяна, Шиш уже допрашивает.

Клоп скривился, поводил по полу красными глазами:

– Шиш? Да у этого Шиша самая болтливая баба навеки умолкнет! Шиш – сморкач желторотый, только бумажки умеет перекладывать! А кто вообще таков этот Бомелиев слуга-инородец, шат его возьми?

Приоткрыв глаза, пробормотал, что Бомелий привёз этого Пака откуда-то из Индии; Пак, зная, что лицом темноват, головой курчав и на других не похож, держался скрытно, из домика без надобности не вылезал, но зачем-то сильно был нужен Бомелию, чем-то необходим. Проклятому магу не раз предлагались в услужники парни из слободы, но немчин губы кривил, глаз щурил и башкой тряс:

– «Не надо рюсси парень, он жидкости разливаивает, стеклянки ломаивает, спиритус выпиваивает!» – передразнил Бомелия.

Клоп качнулся, предположил:

– Ясно! Не хотел, гадина, к себе в жильё твои глаза и уши впускать, вот и отлаивался вздором. Дай мне этого Пака на часок – всё из него выколочу! А Шиш! – Клоп с пьяной безнадёжностью махнул рукой. – Молокососочка, щурёнок! Небось, не знает даже, как дыбу вертануть или когти на руку пристроить!

Ощущая приливы дремоты от выпитого зелья, прошептал:

– Бери Пака! Делай что хочешь – только Бомельку не упусти, достань, не то будет бегать, как печатник Фёдоров.

Позже, засыпая, напоследок потянулся памятью к печатнику Ивану Фёдорову, якобы беглецу из Московии. Никто, даже Малюта, не знал, что Фёдоров был отпущен царём по тайному сговору: ему было разрешено под видом беглеца от нестерпимого московского тирана свободно ездить по европейским дворам и заниматься там своими гешефтами, печатать заказные книги, грести деньги, но он, Фёдоров, обязан под страхом смерти ежемесячно посылать лично царю секретные донесения в виде книг, где в переплёты будут искусно вплетаться укромные листы и на них особым языком сообщаться всё, что удалось разузнать нового не только о печатном деле, станках, красках, шрифтах, механизмах – описания, чертежи, новины, задумки, – но и об умонастроениях во фряжеских верхах: Фёдоров принят при разных дворах, как умелый мастер и гонимый правдоискалец.

Таких тайных доносителей, под личиной беглецов по Европии шныряющих, у московского царя было много. Когда просачивались сведения от соглядатаев, что кто-то из бояр или князей собрался в бега, царь тут же призывал оного и предлагал беспроигрышную сделку: или он, государь, тут же казнит предателя со всем семейством, или заберёт в казну всё его имущество, а самого переметчика отпустит голого-босого за межу, но только с условием, что тот до конца дней будет служить московской короне и исполнять, что прикажут, какой бы приказ ни свалился из Кремля на его голову. И все были согласны.

– Ещё бы! – ухмылялся в полудрёме, поглаживая кроля. – По фряжским красным фонарям куда уж лучше шастать, чем в петле болтаться на родном ветру вкупе с чадами и домочадцами!

О некоторых из этих подневольных лазутчиков было известно дьякам в Разбойной избе, о других знал один только царь. Даже на Андрюшку Курбского дьяки думали, что сей иуда заслан в Польшу для доносов и разнюхиваний. Но нет! Сей ирод сам ушёл, от страха, что и ему придётся отвечать за бесчинства его сотоварищей, Адашева и Сильвестра. Нет, Андрюшка душой оторвался, клятвопредатель! Такой страх возымел, что бежал борзо, впопыхах, один, без семьи, о чём его поляки даже язвительно спросили: как же ты, боевой воевода, так стремглав сбёг, себя спасая, что даже свою семью не пожалел в лапах лютого самодержца оставить?

– Не токмо семью обидел, но и у меня кусок души отгрыз, гадина! А первый кус ещё раньше откромсал, когда жене Анастасии куры строил… Да-да, было, не отвертишься! – заворочался в гневе. – Простил тогда Андрюшку – всё ж свойственник, из смоленских Рюриковичей, в боях смел и умел, да и ума не лишён, говаривал, бывало: «Если невозможно поразить врага единым ударом, надо наносить ему множество мелких ран, чтобы он ослаб и изнемог»… Вот, не смогши меня свалить, и пишет теперь свои дурные письма, думая, что тем самым наносит мне раны! Будто не знает, безделец, какова у меня броня и Кем она мне дадена! Он же, иудоносный, не оценил моего прощения – драпака задал… А семью бросил потому, что ждал: московский тиран с ней расправится, и тогда его, Курбского, ляхи за это больше пожалеют и жирнее одарят, сказав: «Бедненький княже Анджей, пострадал! У него злыдень И́ван Грожни всю семью сожрал! Вот тебе пенёнзы, вот тебе новая жо́на!» Да, если уж человек греху поддался, впустил мерзость в душу – пиши пропало! Целиком погибнет! А он, тиран Иван Кровопийца, никого из семьи не сказнил, только отправил мать, жену и сына предателя Курбского в острог, чтобы они больше никого своими изменными мыслями и словами дальше не заразили. И не виноват, что они там от тоски померли. Острог-то – не скоморошья забава, там не попляшешь! А тот, кто виновен в их тоске, ныне третьим браком женат и по своим угодьям в Польше весело катается. Вот как хорошо устроилась наша скнипа в чужих волосах!

«Что? Дверь открывается?» – вдруг замер, явно увидев с постелей, как дверь неслышно, на ладонь, отошла от порога.

В щели возникла тень.

– Закрыть! Закрыть! – завопил, натягивая на голову одеяло.

Заглянул заспанный Шиш:

– Что, государь? Сон дурной?

– Какой сон? Воры во дворце! Там они! Подопри! Припади!

– Куда? Чего? Где? – не понял спросонья Шиш. – Охрана тут, на лествице.

Вороватым движением сорвал со стены кинжал, втянул его под одеяло:

– Там оставайся, сторожи! Я видел… Заглядывали… Дверь закрой… Нет, открой! Там ложись, охраны добавь! Свечи запали!

– Слушаюсь! Спи спокойно, государь, мы все тут, начеку, около тебя! – заверил Шиш. Уходя, дверь открыл пошире. Стало слышно, как Шиш опустился на крякнувшую лавку, повозился там малость и затих.

Затих и он, свернувшись калачиком, пытаясь унять ёкающее невпопад сердце, сжимая кинжал и обескураженно думая: «Ничего… на границы письма… срочно… парсуны… обыскать логово… тигр гложет… перо волшебно… человешка головешку… дух на бумагу… лови, лови… зеркало… сварить в садке… всяк голос заткнуть, окромя голоса в себе… хреновуха хороша… ша… ша… шшш…»

В печатне

По дороге в печатню Прошка брюзгливо ругал на чём свет стоит и мордописца Угря, и детей-неугомонов, и наушника Савлука, и дерьмочиста Моклокова, и самого тигра – спятил Раджа от старости! Его, неблагодарного, на рогатину поднять пора! Ведь тигрёнком был привезён от хана Ядигара, царём с рук выкормлен, вот уж сколько лет по полпуда мяса на дню получает, целый город прокормить можно было – ан нет, рвёт бессовестная зверюга кормящую руку, хотя, ясно дело, какая у зверя совесть, когда её у людей днём с огнём не сыщешь?

– И что таперича с рукой делать? А ну загниёт, загноится? Государь и так от всяких невзгод страдает – а тут ещё это!

Ониське тоже показалось при последнем купании, что наколки на царёвых плечах вспучились, вспухли. Кто вообще их царю сделал? И как? И зачем такое?

Прошка знал всё:

– А после победы над Казанью персюки-мастера набили, – и выложил дело, благо при своей плотной притирке к царю многое слышал и видел воочию.

Эти наколки-сигнумы первыми голландцы делать начали, увидев в Индии, что у всех раджей такие набивки есть от сглаза и злого духа, «тату» называемые, по-нашему «отпечаток» или «клеймо мастью». Иглой под кожу всякую дрянь колют – и охру можно, и сажу, и уголь, и киноварь, даже жидкий порох. Царь сигнумы эти на голландских послах увидел и тоже, как малое дитя, захотел, и в Казани, пленив двух мастеров из Персиды, велел им у себя на плечах набить орла и корону. Потом докололи на ногах скипетр и державу. Ещё Бомелий хотел царю на срамном уде змия обвившегося наколоть – дескать, и для корневой силы весьма полезно и никакая хворь и немощь не прицепятся, испугаются сатаны, но царь не захотел, зато всю опришню заставил наколоть таких змиев на мехири, нынче их по этим набивкам и ловят.

– «А ну, отвори кафтан, задери испод, елдан яви! Есть змий – опришня, в кандей!» Вот какого ума наш государь – дальше всех видит, всё наперёд знает, хоть и ослаб ныне малость. Раньше с виду был не сутул, согнут, лыс, беззуб и подслеповат, как ныне, а цепкорук и крепконог, орёл орлом! Вояжный главарь!

И Прошка описал: царь в молодости был высок, выше всех (не дело, чтоб подданные выше своего царя были), телом увесист и плотен, борода густая, рыжая с чернотой, брови крючком, взгляд насквозь проницает, прямо в душу вонзается. Правда, волосья с черепухи уже от юности брить стал по наущению каких-то татар, внушивших ему, что власы надо брить и вместо них тёплую шапку носить:

– Проклятые татаре свои бошки бараньими папахами оттого кроют, что у них от гянджи и гута мозги сохнут, поэтому им надобно шапным жаром утепляться. Татаре его всякому худому научили, вот хотя бы эту урду лакать!

Ониська, коему никогда таких важных дел, как варка урды, не поручалось, не знал, как это готовится.

– А что… того… Вино?

Прошка объяснил, что это сбитень из трав и маковых зёрен, от него вначале бодр, а потом вял становишься:

– Видал, как царь ино присаживается, задрёмывает? И озляется, ежели потревожить невзначай? Вот это и есть. Бодрота прошла, вялость осталась. И меня заставлял пить якобы для пользы здравия, а чего пользительного – ума не пристрою! Сонен как муха, носом клюёшь, из рук всё валится, дрыхнуть охота, как не живой… Нет, мне бы чего другого, вроде сивогара… От этой урды и волос у царя повылез, и зуб выпал. Немчин Бомелий, что сбежал намедни, для нижней салазки… ну, челюсти… вставную железку со свиными зубами смастерил – так не подошла: клацала, как ручница при зарядке. Я говорил урду бросить, да кто слушает? Даст сапогом по хребту – и весь разговор!

Ониська поддакнул:

– Меня давеча тоже чеботиной по шея, за пугвы!

Прошка засмеялся:

– А потому, мазуля, что на его кафтане пуговок не хватало! Всем ведомо: чем выше боярин – тем более пугв на его кафтанах и шубах нашито! А у царя – так более всего! И пугвы, тобой потерянные, были зело дороги, из ентаря, за каждую полсела взять можно, а ты две штуки посеял по дурости.

– Чего это, дядя, ентарь?

– Камень такой. Ещё бел-горюч камень-алатырь говорят. Кто за золото расплавленное его считает, кто за смолу едемских дерев держит, а Бомелий ажно божьим дерьмом называл, а он, колдун, всё знает! Откуда сам Бомелий взялся? А оттуда! – махнул Прошка рукой, добавив, что сей маг в доверие к царю втёрся по своей сноровке и ловкости, ибо знал колдун, сколько рыб в море и горошин в кувшине, – царь один раз не поверил, велел пересчитать горох – сошлось до единой; из глины птиц с человечьими головами лепил, чародеец, и ночами выпускал на волю, а под утро они приносили ему в клювах и коготках добычу – кто золотой перстень, кто серебряную ложку, а кто и колечко с изумрудом! – Да, да! И того более: сказывают, владеет он книгой с деревянными страницами, на коих высечено, где в земле сокровища сокрыты! А! Будет о нём говорить, чтоб не явился, проклятый! Бежал – и слава Богу! – Прошка махнул рукой и перекрестился. – Давай, чего уши развесил, работа ждёт! Устал тебя, глупаря, уму-разуму учить…

Роспись Людей Государевых

Павлов Васюк, Павлов Олёша,

Павлов Пронка, Павлов

Сопрышко, Павлов Третьяк,

Палиц Офонасей Иванов сын,

Панафидин Васка Ондреев сын,

Панафидин Гриша Ондреев

сын, Панафидин Федко Ондреев

сын, Панафидина Измайловы

дети – Ратман, Третьяк, Панин

Лукьянко, Панин Меншой

Панкратьев сын, Панин

Митка Матвеев сын, Панин

Ондрюша Меншого сын, Панин

Сенка Матвеев сын, Панин

Фёдор Пятого сын, Панина

Давыдовы дети – Жданко,

Ивашко, Панина Меншого

дети – Фёдор, Фома, Панов

Митя, Панов Таир Иванов

сын, Панфилов Иванко, Папин

Офонасей Гаврилов сын,

Парской Васюк, Парфеньев

Агиш, Пасеин Иванец

Матвеев сын, Патрехов Васка,

Патрехов Худяк, Патрикеев

Ондрюша, Патрикеев Ортём,

Перестрог Замятия, Перфильев

Меншик, Перфильев Ортёмко,

Перфирьев Ондрюша Ондреев

сын, Петелин Митка Михайлов

сын, Петелин Пятой, Петелин

Фёдор, Петелин Фторой

Красной Офонасей, Петелин

Фторушка Богданов сын,

Петров Богдашко, Петров

Васка («По 5 рублёв»), Петров

Васка («Шатерники»), Петров

Ганус, Петров Ивашко, Петров

Митка, Петров Михалко,

Петров Ондрей Микулин сын,

Петров Тимоха, Петров Треня,

Петров Утеш Микулин сын,

Писчиков Степан Иванов сын,

Пичеев Третьячко Иванов,

Пишулин Волк, Плишкин

Ивашко, Плишкин Ивашко

Гаврилов, Плишкин Ждан,

Поздеев Ждан, Поздеев Иван,

Поздеев Паня, Полотцкой

Илейка, Полочанинов Гриша,

Полоченин Иван, Полуехтов

Богдашко Фёдоров, Полуехтов

Иван, Полуехтов Первушко,

Полунин Бощашко, Полунин

Ивашко, Полунин Костя,

Полунин Меншик, Полянской

Максим…

Синодик Опальных Царя

Локоцкого погосту старосты:

Данилу старосту, Дмитрея

Мякину Третьякова человека

Шаблыкина; Левонтия, Данилу

старосты; Нечая Матфеева,

княгиню Афросенью князя

Никитина Ростовского

Лобанова, Антона кожевника,

Богдана Игнатьева, Григория

Мотякина, Михаила

полочанина, Замятия, Нерка

Шепаковых; Иона, Юрья,

Фёдора, Василия, Матфея

Милославских; Алексия,

Постника Хвостовых, Василия

Бутурлина, Юрия Линева,

Данилу слугу Басманова,

Вешняка Дубровского с сыном,

Алексия Дубровского с сыном;

Игнатя, Данилу Хвостовых,

Митяя Сукина.

Казни в Пскове февраль

1570 года:

Изо Пскова: Печерского

монастыря игумена

архимандрита Корниля Бориса

Хвостова, Третяка Свиязева,

Печерского ж монастыря старца

Васьяна инока Муромцева,

Елену Неудачина тёщю,

Дорофея инока Курцова,

Петра Оплечюева, Тимофея

Колонтяева; Захарью, Постника

Спячих; Афанася, Стефана

Мартьяновых; Василия, Матфея,

Данилу Коротневых; Третяка

Корелянина, Андрея Образцова.

Во Пскове:

приказчиков городовых

2 человеки псковичи, Тимофея

Оплечуева, Василья Спячего,

Гуляя Корелянина, подьячего

Афонасия Пуговку, Смагу

Ефимьева Вьялицына, Алексия

Пешкова, Иона Клеопина,

Иона Пузикова, Михаила

Суморокова, Иона немчина,

Алексия Бовыкина.

Глава 12. Головоломня

…Что это? Дверь опять отворена?.. Знают, ироды, что боюсь дверных щелей, – так нет, нарочно открывают, чтобы уязвить! Закрытая дверь – для врага, открытая – для друга, а в щели беси просачиваются! Юлят, вкруговую ходят, хвостами дёргают, облизываются!

…Вдруг из дверной щели появился Шиш с известием:

– У ворот – заваруха! Целая стая воевод, купцов, бояр, дьяков! Стрельцы не пускают, бояре – в яре, вопят, тебя видеть требуют!

– Что я им, зверь в тиргартене? Чего надо псам ненасытным?

Шиш ухмыльнулся:

– Да уж известно что – не впервой притаскиваются. Чтоб на трон возвернулся – что ещё? Говорят, пешим ходом, с иконами и хоругвями от самоё Москвы хандырили. Гнать?

– Гони эти выползней адовых! А кто там?

– Всякие. И братья Юхотские, и князь Карп, и Маркел Сидыч, и воевода Брех – это кого углядел… Ещё Посольского, Оружейного дьяки… Белая кость!

– Ну, взглянем, кто там шебуршит! – решил, слезая с постелей и не особо вдаваясь в одёжу – лишь бы позамызганее, показать пришлецам и блудодумам, как сильно они обидели своего царя: вот он, в драной одежонке, в хладе и гладе, оскорблён и унижен!.. Этого добивались, лиходейцы?

Кое-как напялив дополый тулуп, сунув ноги в чёботы с подбитым низом и схватив посох, ринулся из кельи, сам удивляясь, откуда сила в ногах. Шиш – следом, захватывая по пути стрельцов:

– Гой-да! Шевелись, развисляи! Тревога! Бежим! – И стрельцы, срываясь с мест, перекликаясь и гремя железом, торопливо бухали сапогами по ступеням.

Так, оравой, ссыпались с крыльца, припустили по снегу.

Потрясая посохом, рысцой спешил без дороги, выкрикивая невнятно:

– Явились, иуды шелудивые! Гады непотребные! Белая кость! Она и есть худшая! А где прохлаждались до сих пор? Небось, сладко было без меня негодяйствовать? Сей час ахи-охи, дела плохи, а как своего богоданца подсиживать и огорчать – так дела хороши? Поздно – ухожу от вас! Так решено с Божьей помощью! Хватит мне душу свою недужную расщеплять на ваши грехи смрадные, неподъёмные!

Выскочил из ворот – и осёкся.

Спуск к реке был тёмен от людей – словно огромная живая баранья шкура шевелится на снегу. До самых мостков на реке топталась толпа: шубы, шапки, посохи, сутаны, хоругви, блики икон. Сверху, от ворот, было видно, что на другом берегу, в слободе, тоже всё черно от копошливого люда – будто муравьи падаль обгладывают.

При виде его толпа с единым вздохом рухнула ниц. Обнажились головы, понеслись вскрики, вопли, стоны:

– Спаси! Вернись, пастырь! Осиротели! Сил нету жить! Мочи нет! Государь, возвращайся! Дичаем без поводыря! Аки котяты слепые тычемся! Отовсюду страхи, враги, захваты! Боимся без тебя! Гибнем! Возвернись и правь!

Митрополит Яхонт принялся издали крестить его и плачущим голосом просить поскорее взять под свою царскую длань голимый народ:

– Великий государь, вернись и правь, как отец и дед и все солнцеликие предки твои правили! Как тебе Богом заповедано! Не оставь Господом возложенного на тебя креста! Прости нас ради Бога за все обиды, как Он прощает неразумных бодливых грешных чад своих!

Взбудоражась, как волк в стаде овец, он проворно взобрался на лавку возле ворот и, потрясая посохом, стал выкрикивать:

– Чего явились, змеи, злодеи, иглы сатанинские? До чего ещё в своих гадючьих изменных норах додумались? Да гляди ты, фу ты ну ты, все в шубья надуты! Да в шапках золочёных, обманом добытых! Христопродавцы, хуже богоубойных жидов! А когда я с вами был – кто меня подсиживал, подзуживал, кто сговоры лепил, змеёй подколодной ластился? А? Чего тут? Зачем сюда, потатчики сатанаиловы? Пошли вон, скоморошные дуды, нефири, топтуны на душе своего доброго и ласкового, Божьим изволеньем, а не мятежным человечьим хотеньем царя! Чего притащились? Не досыта ещё моей крови попили? Не насытились моей скорбью? Я вас в крепкую державу сковал, я вас и раскую!

И, не обращая внимания на всплачи, вскрики и всхлипы толпы: «Не гони, прими, помилуй, куда нам, убогим, вернись, правь!» – сам распаляясь всё сильнее, перехватив покрепче посох, кричал в ответ, что лучше бы были верны ему раньше, когда он, трудами мучимый, день и ночь бдел об их счастье, а они, псы кромешные, в ответ только рычали и морды скалили, на престол косясь и козни адские чиня.

Толпа, отползая от его посоха, кричала, и громче всех – митрополит Яхонт:

– Укажи, великий государь, обижников и охальников – мы их проучим! Перевешаем! Утопим! Разорвём! Сказним проклятых! Только опалу совлеки с державы, возвернись на престол! Христом Богом заклинаем! Нет сил жить без тебя! Без твоей мощной длани всё вперекувырк идёт, порядка нету, народ шатается, церкви плачут, вдовиц и сирот защитить некому!

Вдруг видит – а у митрополита Яхонта из-под клобука не лицо, а волчья морда выглядывает! И дальше – не лучше: кабаны в шубах, лисы в мехах, волки в малахаях, шакалы в безрукавках, ослы в тулупах, медведи в рясах… И все уже на четвереньках! Морды подняв, гавкают, лают, рычат! Да это беси! Просочились! Ох, бросил меня ангел-хранитель, отошёл в обиде!

Захлебнувшись страхом, хотел бежать прочь, но какая-то сила кинула его на бесовское сборище: «Жги! Круши! Ломай!»

Брызжа слюной и визжа:

– Эйя! Эйя! Ратовьём их, нагайкой! Гой-да! Коли! Жги! – Схватив посох обеими руками, потеряв шапку и припадая на больную ногу, стал дубасить всех подряд, бил куда попало – по рогам, мордам, клыкам, хребтам, острым ушам…

Вратная стража стала теснить толпу. Кто-то уже кубарем катился по спуску к реке, увлекая других. Иные отползали от свинчатых нагаек, коими стрельцы охаживали толпу. Многие лежали ничком. Неслись истошные лаи, рёвы, взвизги, стоны, плач…

А он разбушевался и громил бесовню во всю силу. Под руку попался оборотень-митрополит Яхонт и был крепко огрет посохом по волчьей морде, отчего повалился в снег, а икона, вылетев из когтей, с оглушительным звуком треснула в грязи.

Это остановило. Замер. Вдруг прозрел, что под слетевшим клобуком – не оборотень, а святой человек, митрополит Яхонт! Да, это он, живой старик, барахтается в серо-кровавом месиве!

Огляделся: в толпе уже не звери, а люди! Избитые, стонущие на разные лады! Жмутся друг к другу на топтаном кровавом снегу, как овцы от медведя! Ох, грех!

Кинулся на землю и протянул с колен треснувшую икону:

– Прости, отче Яхонт, моё святотатство! Нечистая сила попутала! За бесей принял!

Митрополит, кое-как с помощью служки встав на ноги и сердито напялив клобук, зыркнул на него мохнатым от слезы глазом, выхватил икону, сунул под мышку и припустил прочь, кинув напоследок:

– Бог простит!

За ним стала уходить толпа, отливаясь, как вода немого прибоя…

Стоя на коленях и в забытьи слизывая кровь с рукояти посоха, вдруг обессилел. В глазах забились яркие клеточки – словно тончайшую серебряную сеть накинули на ртутное небо. И это клетчатое небо надвинулось вплотную, готовое задушить…

…Проснулся от копошения в дверях – это заглядывал Прошка сообщить: явился Клоп – около крыльца со своими топтунами гутарит.

– Клоп?.. Это что было? Сон? О Господи! – Попытался слезть к иконам, но кости ныли пуще обычного, в крестце стреляло, руки отекли. – Иди, грей воду, париться, плохо мне…

Пока ходили за Клопом, вспоминал нелепый сон и пытался утишить недужное тело (пока удавалось силой духа смирять болячки и колики, запрещать суставам ныть, ушам и зубам – болеть, ногам – дрожать).

Клоп принёс с собой холод и прокисшие запахи. Бухнулся без разрешения на скамью и недобро наставил красный глаз:

– Я в подвал наведывался, поглядеть, как допрос колдунского слуги идёт… Слабак твой Шиш! Сидит и с обезьяном лясы точит… «Узнал чего?» – спрашиваю. Нет пока, отвечает, он-де нашим языком плохо владеет. Вот мозглятина! А ты его подпали снизу огнём, да на спину кипящего масла добавь – сразу на всех языцах заверещит! Так они до Страшного суда дознаваться будут! Шиш, поди, и человека в жизни не убил…

– Убил, на войне. Я сам видел.

Клоп усмехнулся в бороду:

– Так то на войне! Врага убил, не человека! А вот в жизни, – обвёл рукой келью, – он кому-нибудь нож в сердце всадил, как я, Малюта или кто другой?

Живо приподнялся в постелях:

– Кто это «кто другой», а? Я если и всаживал, то тоже во врага, а доброго человека никогда не трогал. А если б жизнь наново жил, то и врагов бы не трогал: пусть они себе, а я – себе. Негоже христианину кровь проливать! За все наши грехи Христос на кресте муку принял и сполна расплатился! Новых грехов не надо! Да поздно об этом говорить! – Махнул рукой. – Что есть, то есть, чему быть, того не перепрыгнуть!

Клоп, пропуская это мимо ушей, твёрдо предложил:

– Государь, надо обыск у Бомелия в конуре заново делать. Давай я и ты, вместе, пойдём? Поглядим, поищем в четыре глаза, а то я Шишу не доверяю – вертопрах он, белебеня, по верхам живёт. И нюхла у него никакого: небось, ленивец, позыркал там, в конуре, глазами – и всё…

– Давай, – согласился, сам об этом думавший. – Жди на крыльце, пока оденут. Прошка, балахвост!

– Я тут, – объявился слуга, сунув в дверь своё гладкое, без морщин лицо. – Чего изволишь?

– Урды, калачей, мёда… Шарик зелья… Голоден? – остановил Клопа, открывшего дверь уходить. Тот сказал, что Настасья на убой его кормит. – У тебя, поди, таких Настасий в каждом городишке с полдюжинки? Бабские именины, а? – с завистью спросил, давая Прошке стянуть с себя ночную рубашку.

Клоп осанисто повернул туда-сюда тугой шеей, оттянул ворот кафтана:

– Уфф! Отчего ж им не быть? Имеются… Часто по делам Избы ездить надобно, а так и казне легче – расходов меньше. Не на постоялых дворах столуюсь, а у баб… Гляди, государь, на твоей рясе дырка! Негоже!

– Утомили меня эти проклятые дырки, – стал со вздохом оглядывать ткань. – Стара камка стала… Ещё покойный митрополит Филипп, светлая память, преподнёс… Ох, Филипп!.. Как это злыдень Федька Басман без моего приказа Филиппа в церкви опозорил?! А?.. Это я недоглядел!..

Клоп кивнул, про себя ухмыльнувшись: без царёва приказа и волосинка не слетала, особливо такая увесистая, как митрополит Филипп Колычёв.

– Да, Басман борзый был… Как он своего отца ухайдакал! Я не чаял, что у него рука подымется. Хотя куда деться, ежели говорено: «Деритесь, обоим вам из этой каморы живым не выйти!» Не он отца – так отец бы его! Отец, Алексей, зело зол был на Федьку за многое – укокошил бы за милую душу. Отец был мудрец, а Федька что? Так, игрушка красивая. На бабу похож, власы завиты, до плеч, лицо брито, брови подчищены, губы помадками покрашены, глаза подведены… Тварь, блуда его матерь! – плюнул Клоп. – Таково ли мужику должно быть?

На это неопределённо, даже как будто обиженно ответил:

– Он, Федька, и мужицкое дело знал, – на что Клоп, хорошо зная лицо и голос своего царя, предпочёл развернуть беседу от греха подальше:

– Стрельцов брать на обыск?

– Зачем? Когда ты со мной, у меня страха нет, – польстил, но искренне (с Клопом ощущал себя в безопасности). – Небось, весь в ножах? Два засапожных, кинжал на брюхе? Ещё что?

– Вот это, надёжное! – Был вытащен кастет с шипами – быков впору бить.

– Во какой! – загорелись глаза. – Давай сменяемся? – но Клоп возразил:

– Тебе зачем такое, куда? А мне нужен в работе…

И правда – куда ему такое?

– Ну, лады, одолжишь, если надо… Давай, прячь, не то херувим мой волнуется, – кивнул на кроля: тот при виде кастета стал сучить лапками и ерепениться. – Жди меня у крыльца!

Скоро уже шли к домику Бомелия.

Со стороны – два мужика по нужным делам спешат: один чернобород, кряжист и широк, а другой – высок и сутул, в тулупе до пят, в шапке до бровей, хищнонос и темноглаз. Но от этих мужиков разбегалось всё живое – только ветерок вился вслед.

– Вот так всегда – живность как от холеры драпает, – пробормотал, на что Клоп осклабился:

– Ну и слава Богу! Ты им только позволь – день и ночь с кляузами и наветами в ногах валяться будут, до помойного ведра пройти не дадут.

Поддакнул: «Истинно!» – про себя думая, что не зря, ох не зря древние цари и фараоны от толп прятались, людей и двора чурались, лишь по праздникам вылезая во всей красе и под большой охраной.

Возле домика Бомелия валандалась стража – два стрельца с прыщами во все щёки. Клоп прошёл мимо, кинув сквозь зубы:

– Никого не впускать! – и сорвал с двери верёвку с печатями.

В сенях лежанка перевёрнута на бок, стол опустошён, на полу – тряпицы, склянки, обрывки. Дальше тоже не лучше: много чего раскидано и потоптано.

– Это обыском называется?! Ни порядку, ни тщания, – недобро усмехался Клоп, заглядывая в кладовку; посохом провёл по банкам, отчего раздался разномастный звон, засмеялся: – А мы ещё сумнительное ищем! Да вот же оно! Яды! Куда уж хужее! Тут, поди, столько, что всю Москву с посадами отъядить можно! Пока эти заразы отсель совлечёшь… Не дай Бог разбить! – Дьяк трубно высморкался в одну ноздрю, ушёл в большую горницу, стал ходить, простукивать стены.

А он отвлёкся на шкап, где на полках вперемешку были брошены сита, ступки, змеевидные трубки, колбы с крантиками – по ним Бомелий перегонял жидкости в поисках красной тинктуры[158], обещая добыть для царя две главные вещи в мире: золото и бессмертие… Вот ларец с щипцами, лопаточками для языка, пилочками и другим дрязгом, нужным для ковырянья в больных зубах… Вот карты неба – по ним Бомелий объяснял ему обороты планет, не обращая внимания на смешливые подначливые вопросы, на какой же из планет изволит сидеть Господь Бог и может ли Он прыгать со звезды на звезду… Вот «Книга камня» – отсюда маг вычитывал знания о камнях, когда вместе ночами напролёт рылись в золотой казне, запуская руки в мешки с камнями, отгадывая их капризы и привычки… Варили в колбах воду на золотом песке, присылаемом Строгоновыми, а потом пили этот золотой отвар натощак, запивая летним мёдом… Вот карты судьбы – глядя в них, Бомелий пророчил царю, что женитьба на королеве Елизавете стоит в небесах, а в союзе с ней весь мир покорить можно…

Меж тем Клоп, скинув шубу, кряхтя и тихо бранясь про себя (чтоб государево ухо не осквернять), увесистой шишкой посоха выстукивал пол, бормоча:

– По мне – так я б этого лембоя[159] давно вздёрнул, а вслед глубоко закопал, в сердце кол всадив! И в печень серебряный гвоздяра не помешал бы… И козонки[160] переломать… И становую жилу перебить!.. – И вдруг смолк – возле ларя со стёртой одёжкой стук был явно гулче. Откинул ногой ветхий, в пятнах и жжёных проплешинах коврик. Присел на корточки. – Государь! Тут нечисто! – Стал оглядывать ножки ларя, плечом сдвинул его, отчего открылся квадратный вы́пил в полу, примерно два на два аршина, с дырой посередине.

Это что? Подвал? Тайник? Бомелий никогда ему про это не говорил!

Нужен крюк – поддеть выпил через дыру.

Хотел позвать стрельцов, но Клоп, бормотнув: «Не след, кто знает, чего найдём? Зачем чужим зенкам пялиться? Чтоб выкалывать не пришлось… Я сам», – кое-как, тяжело походив по горницам, найдя и согнув гвоздь, приладил его к обрывку верёвки и, с сипеньем и сопеньем, сумел поднять и отодвинуть выпил.

Дохнуло прелым смрадом.

– Фу! Подпол? Стремянка нужна. При входе как будто… Свет…

Клоп вернулся с раскладной лесенкой, свечой, полез вниз. А он, опустившись на колени, стал заглядывать, принюхиваться к вонючей тьме из подвала.

Несёт чем-то воньким, сладко-тошнотным…

Шуршанье и голос Клопа:

– Подвал. Обширен! Ларцы, шкатулы, открыты и пусты… Какие-то мешки, ржавчина… Рогожины старые… Кро́шни…[161] Лопаты… – Подкидывал ногой всё это барахло в полосу света, чтобы царь мог сверху видеть. – Пень, зело отёсанный… Две кадки, здоровые, сороковуши… Досками прикрыты… Огурцы, что ль? Соленья какие?..

– Может, проклятый каплюжник[162] в огурцах золото прячет? С него, жидомора, станется, – без особой надежды спросил, мало что видя сверху, но настораживаясь при виде лопат (их всегда опасался: лопатой и убить легко, и в землю закопать недолго).

Раздался глухой стук упавшей крышки.

И – молчание…

– Что? Что там? Золото? Камни? Говори, Клоп!

Какие-то чавкающие звуки, хлюпанье…

И другой, пришибленный голос Клопа:

– Тебе надо сюда, государь…

– Что такое? Не могу. Там круто. Рана. Что? Говори, приказываю!

– Язык не поворачивается… Слезай, подмогну!

Что за напасть? От чего у Клопа может язык не поворачиваться?

Задрав рясу, полез по стремянке вниз, где его принял Клоп – руки дрожат, глаза выпучены.

– Ну, показывай! Чего?

Клоп поднёс свечу к открытой кадке. Там в мутном рассоле с травами были уложены человечьи части: кисти рук, ступни, нарубленные ребра, куски голени…

Клоп вдруг схватился за кадык, отскочил в сторону, изверг рвоту.

И он тоже поперхнулся, спешно приказал животу смолкнуть, но не успел.

Утёршись бородами, растерянно смотрели на кадки. Такого они ещё не видели – чтоб человечину как солонину или рыбу в бадьях солить!

– Зачем? Что это, Господи? Трупоядец он, что ли?

Клоп осторожно сдвинул крышку на второй бадье – то же самое: сверху ворохи трав, а если их посохом приподнять, то из взбаламученной жидкости начинают выступать пальцы, рёбра, ягодицы…

– Посохом не трожь! Зараза! Вон лопату возьми!

Уже спокойнее и внимательнее поворошили в бадье взятой с пола лопатой, осветили куски свечой. Клоп оценил:

– Рублено по-мясницки, по равным долям, словно баранину для плова… И голов не видно… Может, на дне?.. Хотя что он, дурень, чтобы головы оставлять?.. Уже, небось, выварил в студень и с хреном навернул! А это в рассоле держит, под закуску… Трава зело на укроп похожа… – с трудом выдавил, прикрывая бородой рот, чтобы опять не опорожниться – запах был тяжёл.

Какой рассол? Какой укроп? Мелькнула шалая мысль приказать Клопу попробовать эту жидкость – насколько он царя уважает? – но это уже было сверх царской власти. Да и какая разница?

Вдруг в памяти всплыло: Бомелий не раз подъезжал к нему с просьбой разрешить после боёв среза́ть жир с убитых, а лучше – с полуживых врагов. На вопрос, к чему такое зверство, проклятый колдун поведал, что с фараоновых времён человечья плоть считается лучшим лекарством – папа-де Иннокентий ежедневно пил кровь, сцеженную от трёх мальчиков, Фридрих Барбаросса Гогенштауфен перед битвой всегда наворачивал наваристый суп из голяшек пленных, а Карл Умный только настойкой из молотых костей держался. И египетские гробницы ныне грабятся почём зря из-за мумий, кои зело дороги в Европии!

Хватил ногой по бадье:

– Стой! Знаю, что сия головоломня значит! Он их не жрёт! Он делает из этого лекарствия! Настои, порошки, мази, лексиры… Он сам говорил! Просил жир среза́ть у трупов после боя, топить его! А помнишь, были известия из Ливонии, что на наших павших воинов выбегают-де целые деревни и спешно разделывают тела, жир срезая? Мы ещё понять не могли – что за чертовщина?

А если проклятый маг делал из этого лекарствия – то сколько же пилюль, порошков, мазей и настоев он, Иван, получил от него за эти годы?! И не только он, но и вся семья – царица, дети… Неужели всё из человечины? Все мы, выходит, заядлые трупоядцы? О Господи! Этого не хватало! Не дай Бог тому сбыться! Вот он, сон с Малютой, где тот старца варил… Сон в руку, в голову, в душу! Да, видать, надолго бросил меня мой ангел-хранитель!

Клоп спросил, что делать с кадками.

Выдавил:

– Закрой. С собой же не понесем? Тяжеленные… Сколько в каждой?..

Клоп, отодвинувшись, покачал головой:

– Пф… Вёдер по сорок, похоже…

– Да я не об этом! Людей… людей там сколько… законопачено?..

Клоп усмехнулся:

– А, в людях… Человека по два, не менее… Смотря как уложено… Да и что там, под низом? Может, там ещё что худшее?..

Скорбно всплеснул руками:

– Чего уж худшего, чем это?.. Доктора Элмса сюда! Он понять должен. Бомелия надо страшно наказать! Чтоб другим неповадно было! До чего дошло!

Клоп косолапо топтался, брезгливо разгребая посохом хлам на полу:

– На границы уже отосланы описи Бомелия. Хорошо, что ты перекладную почту сделал – письма быстро долетают!

Ощутил укол приятности: да, это одно из важных дел, кое не подверглось провалу, а пользу приносило.

Осмотрев ещё раз коробы и мешки в бурых пятнах, полезли по стремянке наверх, подальше от мерзкого места, вонявшего падалью и блевотиной.

– Как ты у такого убивца в руках ещё жив остался – ума не приложу! – решился сказать Клоп, помогая царю.

Огрызнулся:

– А зачем ему было меня, золотую куру, травить?.. Без меня его б на первом суку повесили… как, однако, и тебя… А так… Золота и камней нахапал, сбежал, трупы в бадьях оставив напоследок в благодарность! Ну ты у меня попляшешь на костре! На куски живьём порублю!

Вставив выпил на место, решили так: охрану снаружи усилить, внутрь никому не заходить. Клопу идти допрашивать слугу Пака – явного содельщика во всех гадостях. Доктор Элмс пусть осмотрит кадки и объяснит, что к чему, раз у них, у нехристей, принято мертвечину жрать.

Клоп, выходя из домика, бросил:

– А сам не желаешь этого обезьяна допросить? – но получил уклончивый ответ, что в подвал спуск зело труден, ступеньки круты, сверзиться можно:

– Ты иди, я потом… От греха подальше…

– Круты, говоришь? А раньше впору были – по пять раз на дню вниз-вверх бегать? – не удержался Клоп.

– То раньше… Жаль, Роди Биркина нет, он бы подсказал, мозговитый.

При имени Биркина Клоп поджал губы – как и всякий старый знакомец, ревновал к новым царским дружкам и старался так или эдак развернуть их перед царём неприглядной стороной, но с Биркиным это как-то не выходило, посему Клопу ничего не оставалось, как заметить:

– Сдаётся мне, что Родя Биркин – жид, а таким доверять опасно!

Засмеялся:

– Какой же он жид? Если татарин скажешь – ещё поверю, но жид?! Его пращуры – из Рязанской земли, сёлами Курманово и Федосово в Пехлецком уезде владели. Мой дед, царь Иван, однажды у них ночевал и потом их ботвинью хвалил, мне Биркин сам рассказывал…

Клоп скосил щеку:

– Да он понарасскажет! Как он мог про ту ботвинью знать, когда его, соплежуя, тогда и в помине не было? Не ты ли говорил, что у жида волос чёрен и курчав и нос с горбинкой?.. А он таков. Я моего царя боюсь, а Бога – ещё больше, потому свои мысли скрыть от тебя не могу. Но не моё дело – ты володарь, тебе решать, кого возле себя держать. Только люблю тебя и от всего худого оградить желаю. И от Бомелия сторонил, да не вышло…

Это пришлось не по шерсти:

– Ладно… Не очень-то рот разевай… Иди в подвал да смотри, чтоб обезьян жив остался… пока…

Сам решил проведать Шлосера, заодно и выспросить о Бомелии. Может, честный немец что-нибудь слышал о тёмных делах колдуна?

Идти надо в северный угол крепости, где Шлосеру выделен покой – бывший склад. Немец пристроил кухарню и готовил себе сам, довольствуясь малым, но на зиму обязательно заготавливая шпек, колбасы и сардельки-вурсты, коими угощался после работы.

Сильно сжав дверь, неслышно приоткрыл, приник к щели: Шлосер сидел за верстаком, ковырялся в чём-то, не видном от входа. Походная складная койка. Полки с разными нужными вещами. Всё тихо, можно входить.

При виде царя Шлосер резво отъехал в кресле на колёсиках:

– О, мой касутар! Исфиняй, я сижусь! Вот нога дел-лаю, – потряс баклушей, вынутой из ручных тисков.

Из кухни выглянуло женское лицо в платке.

– Это кто у тебя? Баба? А ну выходи! – удивился, зная бобыльство Шлосера, на что немец покраснел, заспешил:

– Это Анисьхен… Анисия… Меня помог-гается… Я без нога, тута-сюта, ессен-тринкен… А она шеншин добри… Мне хильфе давает… В портомойня работай… – а из кухни неслышно появилась дородная баба в платке по брови.

– В портомойне? Начальница над девками? – узнал, прищурившись.

Анисья стыдливо кивнула и спряталась. Подумал: хорошо, есть кому за немцем посмотреть. А что Шлосер бабу завёл, разрешения не испросив у своего государя, то, видно, это так у немцев принято.

Сел возле верстака, где были разложены навесные амбарные замки, – их Шлосер раз в полгода собирал со всей крепости, смазывал, чинил, заменял где надо части запоров, чистил бородки ключей.

– Как нога твоя, Ортвин Гансович? Культя?

– Нога нет-ту… Но болится – кашды утр болится, а нет-ту…

– Что ж поделать? Значит, так Господь захотел. У других жизни отнимает, а у тебя – только полноги… Спасибо ещё сказать надо, что не по башке грохнуло!

– Да, фелики спасиб, данке… Вот нога сдел-лал буду… ход-дить… тут ног-га сделывать буду… – Немец стал задирать портки, желая показать, как деревяшка пристанет к культе.

Остановил его – хватит уже сего дня отрезанных ног!

– Не надо, верю, ты мастер, знаю. Дел много без тебя собралось. Слышал, что Бомелий утёк? Нигде нет.

– Да, Анисьхен скасал… Вохин?.. Куда?..

– У тебя спросить хотел. Ты не знаешь?

Шлосер удивлённо выпрямился в кресле:

– Я? Ничто не знай… Мит Бомели никогда гофорился. Он – хексер[163]!

«Видно, всем Бомелька поперёк горла, даже фрягам-землякам!»

– А Бомелий про… про мертвяков там, трупы, мумии ничего не говорил?

Немец бесхитростно поджал губы, потирая в смущении небритую щёку:

– Ничего не знай… Никогда гофорился… Касутарь, у осетрин-н вода менял?

– Не до осетров… Вот, видал? Я тоже ранен! – показал повязку на руке. – Детей в тиргартен повёл, а Раджа кинулся на меня! Я едва успел дитё спасти! Дитё перо сронило, а Раджа вспылил! Да вот ещё… – вдруг резко повернул разговор, вспомнив невзгоду с проторочами на дочерних распашонках. – К тебе никто не обращался – мол, дырки на детской одёже просверли? Дырки?

Шлосер открыл рот:

– Вас? Дыр-рка? Баба?

– Да нет… На рубашке… или где ещё… Продырявь, мол? – Показал рукой, будто сверлит что-то, но Шлосер явно не понимал, что за дыры надо делать.

Тогда решил спросить по-другому:

– Никто к тебе с просьбами не приходил? Мол, сделай то, сё? – мало надеясь на путный ответ, но вдруг услышал:

– Да, твой зон[164], царевитш Иван ходиль…

Это удивило:

– Кто, мой сын? Ивашка? Зачем притаскивался?

Шлосер испуганно стал частить:

– Шлюссель[165] приносиль, просиль – делай такой. Я делал! – Немец покопался в железном хламе под верстаком, вытащил новый блестящий ключ. – Я цвай… два клуч делаль, один клуч царевитш давал, а друг-гой – запас делаль…

В дверь вместе с бодрым запахом печёного высунулась рука с подносом (шипящие, из печи, калачи, миска сметаны), водрузила его на поставец, исчезла.

Усмехнулся, осматривая ключ:

– Аха-ха! Вижу, школенье у тебя тут немецкое заведено! Порядок! Баба своё место знает! Хвалю! С ними по-другому – никак, заедят, такие все волочайки… А от чего сей шлюссель, Ивашка не говорил?

Немец мотнул кудлатой заросшей головой:

– Найн. Но фидно, от больш-шой сундук, рундук… Клуч для гросс шлюссельлох[166]…

– Шлюссельлох, шлюссельлох, – повторил смешное слово, обнюхивая ключ (пах свежим металлом). – А зачем ему – не сказывал?

– Не скасыфался, найн. Я, гафариль, такой терял-л, делать надо. Я думай – клютш от гросс сундук. В так-кой гросс сундук бельё дершат или посуд, миска – теллер…

– Потерял?.. Ежели потерял – то как же принёс? Бельё, говоришь, держат? – Вдруг ударила догадка. Не от того ли сундука сей ключ, где рубашонки дочери Евдоксии лежали? Но зачем Ивану это? Зачем сестру губить? А чтоб на престол не зарилась! Выходит – он продырявил рубашонки? О Господи! Этого не хватало! Сестроубийцу взрастил! Надлежит допросить немедля! А пока узнать у Шлосера, не слыхал ли тот чего подозрительного, когда у Бомелия в домике после отнятия ноги лежал, – может, видел кого? Слышал звуки, голоса? Может, кричал кто? Убивали кого, мучили?

Немец встревоженно вскинул глаза, отшатнулся:

– Как – убивай, мучил?.. Нет, не знай такой… Варум?[167] Кто убивай?

– А Бомелий. Людей убивал, а из трупов лекарствия делал…

– Вас? Что? – обалдело всполошился немец. – Из труп лекарстф? Визо?[168]

– А разве не знаешь? Разве у вас в Неметчине это не принято? Да, да, не отнекивайся, мне известно!

Шлосер неопределённо покачал головой, хоть и подтвердил: да, слышал от родни, что есть колдуны, кои из мёртвых тел мази и сыворотки делают, и сам видел, как на казнь к ратушной площади сползаются калеки, слепцы, всякая падучая немочь, дерутся за первую кровь при отсечении главы, ибо эта кровь целебна от всех недугов.

– Вот видишь! Целебна! И бака Ака мне говорила, что Влад Цепеш Дракул купался в крови, оттого был словно бронёй защищён…

Анисья, не вылезая из кухни, дрожащим голосом предложила горячий сбитень. Шлосер поехал на кресле помогать товарке, привёз на подносике две кружки дымящегося сбитня.

Пил малыми глотками, наблюдая за немцем и вспоминая, как зимними вечерами он, ребёнком, сидел с ногами на лавке, а бака Ака рассказывала ему на своём ломаном наречии про высокочтимого ею Влада Цепеша Дракула:

– Вот приидоша ко Владе турьские послы, а тюрбаны не сняша. Он вопроси их грозно: «Чего ради такову срамоту учинисте мне, государю велику?» Они отвечаша: «Такав ести наш обичай – глав не заголяти». Он же глаголе им: «И аз хощу вашего закона подтвердити!» – и повеле железными гвоздьями им ко главам прибити их тюрбаны! – с восхищением говорила бака Ака, возясь у шкапов с посудой, или перебирая одёжу, или раскатывая тесто для «сладинок», или подметая пол, но обязательно упоминая, что при Дракуле был такой порядок, что в Букуреште золотую чашу без цепи возле родника никто за многие годы не посмел украсть, ибо боялись – царь Дракул на расправу был скор, притом сыск имел отменный. – И ти должен проверяти всё! Не веруй никоме, посебно бабам! – итожила бака Ака, а в день, когда он венчался на царство, на пиру вдруг сообщила на ухо, что у него, Ивана, молодого царя, много схожего с Дракулом: оба сели на престол в семнадцать лет, только Дракул – на сто лет раньше.

Допив сбитень, сунул в корманец ключ и через силу пошутил напоследок с Анисьей – пусть-де она за Шлосером ухаживает, а что ноги нет, так не беда, нога – не лихарь, в хозяйстве не больно-то и нужна. И портянок стирать меньше. И не уйдёт к полюбовнице – на печи сидеть будет, как пёс цепной, хозяйство охранять и детишек нянчить.

– Детки пойдут – а я крёстным буду. Шлосер-фатер их ремёслам научит… – Не глядя, вытащил из кошеля пару монет, кинул на верстак. – Горько!

Немец заозирался:

– Горит-т? – а Анисья, не растерявшись, подскочила к Шлосеру и чмокнула его в щетинистую впалую скулу, за что получила отдельную монету с вопросом:

– А скажи, Анисья, как у тебя в портомойне молодке Еленке-вдове живётся? Её муж храбрецом был. Жива-здорова?

Анисья, подавив удивление, развела руками:

– Вроде всем довольна. И у тазов стоит, и на тёрке трудит. Щёки в румянце!

– Аха-ха, в румянце… Это хорошо…

Перед уходом приказал Шлосеру побыстрее делать свой костыль: в тиргартене дел много, либерею заканчивать, одна печь в пекарне не подчиняется, в печатне наладить станок, с парсун гравуры тискать. И ещё: стрельцы говорят, что тот огнеброс, что ты из сбитника с трубой и порохом соорудил, первую струю пламени хорошо пускает, а потом глохнет… Разберись.

По дороге в келью пришло на ум, что, возможно, Бомелий не сунется на западные границы, а уйдёт на восток. Но куда?.. А куда угодно!.. В языческую Пермию хотя бы, о коей Бомелию было хорошо известно, что там зело Московию не жалуют, а колдунов и волхвов привечают, пристань им дают. Спрячется там, заляжет на дно, переждёт месяц-другой… Сам же зубоскалил, что в Московии все приказы первые месяц-другой исполняются, а потом как-то сами собой в небытие сползают, вылезая наружу только по нужде дьяков и стряпчих: кому какой указ выгоден, тот его из Судебника и выматывает, чтоб грешную деньгу добыть. Бомелий переждёт, пересидит где-нибудь, а когда поиски ослабнут – через границу на запад рванёт.

Ох эта Пермия треклятая! Уже не раз обжёгся на ней! Вначале, по наущениям бояр и Собора, в Пермию были отправлены попы – нести слово Христово язычне. Следом за ними пошла опришня – усмирять чернь и громить идолища поганые, коими были завалены пермские веси, бывшие когда-то под игом волжских булгар, потом татар, а после – ничьими.

Каменных идолов под людские визги, вопли, шумы и плачи топили в Каме. Болванов из дерева жгли на площадях, и волхвы кидались в эти костры, сгорая заживо. А железных идолищ переплавляли для военных нужд, время от времени кидая в кипящее варево колдуна, чтоб ядра были крепче, а пушки метче.

Но пермяне не унялись, вновь начали Спасителя и Богородицу и Святое семейство ножами и топорами из поленьев кромсать, в виде болванов выделывать. Этого стерпеть уже нельзя было – отправили отряд с приказом: всех резчиков сжечь вместе с делами их нечистых рук. Но не тут-то было! Успели только содрать кожу со старца Епифания, главного кудесника, а остальная приспешня разбежалась по лесам и болванов своих разволокла. А пермские чащобы темны, глухи, рыси шастают, медведи шатаются, скитов, ям и мерлог[169] не счесть, ищи иголки в стогах!

И немудрено, что никого сыскать не могли стрельцы. Бесследно исчезать пермян научили люди из племени чудь, жившие тут испокон века в горных пещерах, видевшие в темноте как кошки, за что и были прозваны белоглазыми, и никогда не спавшие: ночами они перепрятывали в горной толще клады и самоцветы, днями слонялись по лесам и долинам, а при опасности тут же исчезали в подземных схронах. Встреча с этой чудью белоглазой приносила кому радость, а кому горе. И не дай Господь разозлить этот народец, способный разметать в пух и прах любое войско! В мирное же время они милы, тихи, днями заняты играми и пением, а ночами – литьём из бронзы хвостатых зверолюдей, кои живут в горных недрах и приносят чуди алмазы и золото в обмен на мясо, хлеб и сахар.

Сколько ни лазили козаки и солдаты по лесам – никого не нашли, только одну сарайку и обнаружили, где на жалкой скамье сидел, пригорюнившись, Христос, телом из дерева. На нём полушубок, собачья шапка, а ноги обуты в стоптанные онучи, кои якобы Христу нужны ночами по сёлам ходить и в окошки заглядывать, отчего добрым людям во сны ангелы слетают, а плохим – черти. Ну, сожгли козаки сарайку, а из леса выбраться так и не смогли – в отместку лешие взялись их водить, да и затащили в болоты…

С тех пор решено оставить Пермию в покое – нет столько живой силы, чтоб по чащобам гоняться. Пусть живут, как хотят, только чтоб Христа из болванок не точили, святые иконы не поганили и ясачные подати исправно платили – что ещё с них, с полубасурман, взять? И золотом пусть делятся – его у них много. Недаром про чудь сказки придумали – прикрываться. Нет, это никакая не чудь, это они, пермяки, сами в горах сокровища перепрятывают, чтоб Москве не досталось.

И Бомелий обо всём был хорошо осведомлён – ещё советы давал, как с колдунами поступать, у воевод золото выманивать и народ для податей пересчитывать. Даже предлагал себя туда отправить, чтобы поглядеть на месте, какие камни там имеются, нет ли залежей золота и серебра, как доносили доводчики. Вот и отправился куда-то туда, не спросившись, иуда предательный! И если изменник Курбский полякам военные секреты продал, то сволочь Бомелий тут же по всем европским дворам все мои семейные и иные тайны разнесёт. А может, и обратно в Англию, к королеве торкнется – прости, мол, матушка, за старое, вот я тебе новое, свежее о тиране Иване привёз!..

Сюда ещё сказать, что и с пермским воеводой Юлдашом Кутуковым Бомелий был обширно знаком и не раз якшался, хотя бы на допросах по делу о Христовых резчиках. Даже защищал его, говоря, что воевода не может знать всего, что по пещерам и чащобам творится, и если какой-то очумелый богомаз в своём убогом чуме раскалённой кочергой образа клеймит или Христа по-живому режет, так надо не воеводу, а богохульника той же кочергой прикончить…

Да, это может быть! Сбежал Бомелька в Пермию к Кутукову, даст воеводе золота, испросит убежища где-нибудь на Каме прикорнуть на время – откажет ли Кутук? Сдаст ли беглого колдуна в Москву? Или, наоборот, приголубит, в душе злость и зависть на московского царя лелея, как это повсеместно стало быть?

И о жене Бомелия надо помнить. Эта бритская хрычовка хоть и стара, и уродлива, и взаперти в Москве коий год сидит, но тоже может стать опасным пристанищем. А ну Бомелий придумает не на границы, где его искать будут, а в самое наше логово, в Москву, пробраться, чтобы в доме жены в подвале пересидеть?..

Возле крыльца – пара саней. Кто позволяет в крепость конным въезжать? С лошадей вниз, шапки долой, пешедралом ходить – ясно приказано?!

А, в одних розвальнях – Родя Биркин с Ахмет-ханом, крымским послом… Ну, послам разрешено по грязи не хлюпать… А с ними вроде бы знакомый румяный молодец в роскошной шубе, какой даже у царей нет, а это негоже, не дело, чтоб у холопов шубы жарче господарских сверкали!

В санях попроще – стрельцы охраны и татарин, верно, толмач Ахмет-хана.

Биркин выскочил в снег, бросился к руке:

– Государь, Ахмет-хана привёз. Что с рукой?

– Так… Малое дитя спас. Живую душу из пасти левиафана вынул. Ахметку вижу. А это кого привёз? Кто сей в шубе, сверкательной до небес? – недовольно кивнул на молодца, но смягчился, услышав, что это внук Строгоновых, в Москве встречен, к царю просился, Биркин и прихватил с собой – семья-то нужная, важная, надёжная, крепкая. – Пусть! Я Строгоновых люблю… Драгоценный посол, как здоровье моего брата, великого царя Девлет-Гирея?

Осторожный Ахмет-хан, отогнав толмача и сорвав тюрбан, ответил в том духе, что Алла всё помнит и ничего не забывает.

– Ну, и я помню, и забыть не могу, хоть и хотелось бы… – Ахмет-хан, опустив глаза, пробормотал что-то вроде «мала игла, да больно колется». – Напяль назад свой горшок, холодно, репу простудишь! Прошу вашу татарскую милость подождать, позову. И толмача оставь – зачем он? Яхши? – Ахмет-хан приложил руку к сердцу и отошёл. – Родя, слышал про Бомелия? – шепотливой скороговоркой кинул Биркину. – Знаешь? Уже и до Москвы растрепали! Что, по воздуху туда сплетни носятся?

– Знают и рады, что ты от лютого врага избавился, – смело ответил Биркин.

– Избавился! Видал бы ты, какую он мне задницу оставил!

И по пути в келью тихо поведал о бадьях с потрохами, на что Биркин ответил, что колдун, наверное, делал мумиё, кое в Европии ныне в аптеках продаётся по весу золота, сам в Утрехте видел, хотя и много подделок из кошек и собак гуляет – где столько мумий напастись, гробницы не безразмерны.

Возразил:

– Но тут не мазь или порошок, а в адском рассоле, в жидком вареве куски лежат, как солонина! Ещё каким-то сатанинским укропом переложены… Ох, день плох! Ну, иди, Строгонова устрой в гостевых, я позову!

В келье вытащил из короба начатое письмо. Раз Ахмет-хан тут, надо с ним одну нужную весточку отослать.

Давно собирался среди прочих дел передать в Тавриду письмо воеводе Ваське Грязному – тот был пойман татарами на реке Молочной возле Рязани и застрял на два года у них в плену. Надо письмо отправить, хотя посол зван не для этого.

Недели три назад написал это письмо, но всё не отсылал, будто ждал добавочных знаков, что Васька допустил оплошность. Не ту, что в плен попал – в плен каждый угодить может, – а ту, что в плену, вместо того чтобы себя мелкой сошкой выставить и за малый выкуп, без шума, тихо выкатиться из зиндана, Васька начал по глупости величать себя приближённым московского царя, с коим он, Васька Грязной, всякий день ест, пьёт и шутки шуткует. Думал, дурачок, этим крымцов удивить или разжалобить! Думал, разиня, что это для него хорошо будет! А оказалось – плохо! Татаре – не дураки, тут же сообразили, Ваське сказали: раз ты такой закадыка царю, то проси у своего друга, чтоб он за тебя сто тысяч рублей отдал или на крупную птицу сменял. Или вот томится у вас в плену наш полководец Дивей-мурза из ногайского рода Мансуров, так пусть царь отдаст за тебя Дивей-мурзу, тогда и обмен будет равен и ровен. И Васька написал письмо царю, где просил его выкупить за сто тысяч или выменять на мурзу.

Получив Васькино послание, он пришёл в ярость от его глупости, заносчивости и наглости. Сто тысяч! Как же! Ста тысяч весь ваш род Грязных вкупе не стоит! За кого Васька московского царя держит? За олуха, за ума лишённого межеумка? Я, хоть и тиран, но мозгов пока не потерял! И за Дивей-мурзу сам с царя Гирея сто тысяч золотом попрошу!

Отписал жёстко и хлёстко. А что делать? Надо откреститься от Васьки, надо Ваську унизить, сколь можно, этим и Ваську окоротить, и для будущего выкупа цену скинуть – Гирей письмо перехватит, прочтёт, поймёт, что никакой Васька царю не друг, – и цену снизит.

«Ради тебя, Васька, кое-что дать можно, а ста тысяч выкупа ни за кого, кроме государей, не берут и не дают. А если б ты объявил себя малой людишкой, кто ты и есть на самом деле, за тебя бы в обмен мурз не просили! Вот похвальба в какую глупотень завести может!»

Нет, тут слабину давать нельзя. Если за Ваську дорого заплатить, то татаре начнут на бояр и князей охоту – выкупы брать. И Дивея-мурзу выпускать никак нельзя – он большие невзгоды принести может, пусть в вологодском остроге пока кукует на свиных хвостах. Нет, тут надо рубить раз и навсегда!

Наскоро переписал последний лист, подоходчивее объяснив (Ваське и всем тайным чтецам), почему не быть сделке: «Тебя, Васюк, на Дивея-мурзу выменять – не на пользу, а во вред христианству станет: ты один свободен будешь да, домой приехав, на печи заляжешь из-за своих увечий, а Дивей-мурза, вернувшись в Тавриду, войско соберёт и воевать кинется да сотни христиан получше тебя пленит и перебьёт, ибо зело зол на нас в плену стал. Какая в том будет польза Кресту и державе? Никакой! Не забудь главного: большая польза державы – это всё, а пользы людей – ничего, ибо без цветущей державы нет и доброго, хорошего житья для человеков!»

Ничего не поделать – сидеть тебе, Васюка, ещё пока, не обессудь.

Запечатав письмо, крикнул:

– Прошка, сюда! Рясу с серебром! Чёботы вышитые! Шлем казанский! А то приготовил, что я тебе давеча приказал?

Гремя в сундуке шлемом, обязательным для приёма татарских послов, Прошка сделал вид, что не слышит вопроса.

Взял у слуги шлем, плюнул на него, обтёр рукавом, водрузил на голый череп. Но железный обод давил на болону, мучившую после грабёжного побоя. Пришлось снять, поставить на стол. Зато на шею был водружён громадный выходной крест, с жемчужинами и сапфиром с грецкий орех. Присовокуплены золотые часы.

Открыв их, постучав по циферблату пальцем, ещё раз, громче, приказал Прошке погодя, по знаку, внести в клетке птицу, мышь, лягушку и пять стрел. Прошка удивлённо осел на лавку:

– Чего? Где я их найду? Живых, что ли? Иль дохлых?

– Живых! Я же велел давеча! А ты забыл, гузно собачье!

– Так их ловить надо!

– Ну и лови! Мышей у Силантия в кухне полно. Лягвы возле реки. А птицу у детей в слободе купить… Да поживее! – постучал длинным мизинным ногтем по часам, не слушая ропота Прошки о том, какие сей время лягвы, в холода?

Пинком отослав слугу и накинув крюк на дверь, тихой сапой через другой ход прокрался на чёрную лестницу. Украдкой, торопкими рывками вытащил из стены меченый кирпич, выволок из тайной ниши коробушку. Рубин – хорошо, а живая жизнь – куда лучше! На Страшный суд с камнями и золотом не явишься – ангелы засмеют, скажут: прав падший Денница, говорящий, что люди рождаются дурачками, а умирают полными дурачинами, ибо жизнь человечья есть один долгий скок из бабского разверстого лона в земляную отверстую могилу, а на скаку много ли познаешь?..

Спрятав коробушку в калиту под рясой и заложив кирпич, бесшумно вернулся в келью, бормоча:

– Камень – он и есть камень, бездушное нечто… От живого много несчастий случиться может… Закусают, со света сживут… На том свете зачем камни?.. Не лучше ли бездушный булыган отдать – а свою живую душу спасти?.. Вон Карл Смелый велел алмаз «Санси» в свой шлем вделать, для защиты, а потерял в бою шлем – и был тотчас убит!.. А не надейся на камень, сам берегись!.. И без этого камня обойдусь – мало их у меня?..

В келье метнулся к двери, бесшумно снял крюк и без скрипа приоткрыл.

На лавках смирно сидят Биркин и молодой Строгонов. В дверях и на лестнице толпятся охранные стрельцы.

– Привести Ахмет-хана! А вы ждите, угощайтесь в трапезной.

Ахмет-хан – мал, съёжен, с печёным желтоватым личиком без бровей и бороды – проскользнул в дверь и, сняв тюрбан, опустился на одно колено.

Поднял его за локоть:

– И тебе мархабат[170]! Ты чего тюрбан снимаешь? У вас же не принято? Или после Влада Кызыклы[171] научились вежливости? – Видя со скрытым злорадством, как при этом имени лицо Ахмет-хана стало злым и брезгливым, разрешил: – Напяль назад, плешь простудишь! – и велел садиться на ковёр у мозаичного столика: – Видел мою тавлу? Персидским шахом подарена! Такие-то подарки делать надо, а не города жечь, как твой хозяин Гирей подрядился!

Посол, пропустив это мимо ушей, уважительно погладил детской ручонкой доску, поцокал языком:

– Яхши!

– Конечно, яхши! Вот и шлем – яхши! Видал мой шлем?

Посол не раз видел и шлем, но бережно взял и поцеловал прямо туда, куда было недавно плюнуто, отчего на душе стало ещё праздничней.

– Каково здоровье моего брата Гирея? Великий Алла не обременяет его непосильными трудами и заботами? – Услышав, что Алла даёт каждому, сколько положено, согласно кивнул: – И мы так думаем. Если больше даст – помрёт человече, немало таких видели – а где они ныне? Не вынесли тягот, отошли в домы вечные, вернули Богу свои слабые души… А скажи-ка, Ахметка, выкупил ты людей, за кои тебе мною перстни были дадены? – вспомнил (хотя и знал из донесений, что выкуп состоялся честь по чести). – Очень хорошо, яхши-ол! У меня ещё одно важное дело до брата Гирея…

Но прежде чем успел сказать дальше, посол как-то ловко, через вежливую льстивую шутку, ввернул, что и у царя Гирея есть до московского государя срочное дело: царь Гирей женит своего третьего с конца сына, и надо бы подарок на свадьбу…

Прервал его:

– Знаю. Говорили уже. Будет посыл от нас. Но не сразу. Вот годовой тыш вам отправим, следом и это. Что делать? Утопающий даже за змею хватается. Будет вам бакшиш! Я не харамзада какой с торжка, если говорю – делаю!

Посол удовлетворённо закивал: яхши-яхши, как можно не верить великому московскому царю! Спросил, сколько ещё пленников хочет выкупить владыка.

В этом услышалось унижение. «Выкупить»! Сильные берут, что им надо, а не молят по-нищенски выкупить своё же!..

Кисло усмехнулся:

– Что, понравилось людьми торговать? Сиди, персики жри – а перстни на тебя с неба сыплются! А? Вам, басурманам, век бы лень свою холить, похоть лелеять да желудки набивать!

Ахмет-хан исподтишка вставил, что они не басурмане, а мусульмане.

Тут уж вовсю обрушился на крымчака – тот только узкие глазка прикрывал, когда перед его личиком царские чётки заметались вместе с перечислением грехов татар, где и подлости великие взывали к отмщению, и сожжённая Москва заголосила, и чумазый сирота с вытекшим глазом подполз к царю на московском пепелище: «Рад? Зачем сделал? Почто не защитил? Где был? У, бояка, изменщик!» – и погрозил кулачком, что навсегда запало в душу.

В конце не был забыт и посол Джямааль-хан, прилюдно оскорбивший московского царя, причём было грозно спрошено (не в первый раз): правда ли, что этот наглец Джямааль-хан – сродственнник тебе, Ахмет-хану?

Посол не посмел соврать, согласился неопределённым кивком: да, сродич, только очень дальний, и он, Ахмет-хан, этого наглеца Джямааля со дня своей свадьбы не видел и видеть не желает за обиду, какую тот посмел нанести московскому царю, за что его многие при тавридском дворе осуждают. Ибо всяк знай свой шесток! Что дозволено султану – не дозволено болвану!

Не отвечал крымчаку, остывая и ворча, что эдаких послов, как Джямааль-хан, надо не во дворцы, а к свиньям в саж отправлять. Закрыв глаза, перенёсся в то плохое время, когда при Гиреевом налёте на Москву был вынужден трепетно отсиживаться с семьёй, скарбом и казной в Вологде, куда дерзнули явиться послы царя Гирея – требовать денег сверх того, что уже увезено из сожжённой и ограбленной столицы.

Тогда со злости и ярости приказал этих послов – Джямааль-хана и двух его абреков – поселить под охраной в полутёмной тесной клетушке, без постелей, со вделанным посредине помойным ушатом. Велел кормить супом из вонючей свинины на тухлой воде и ложек-плошек не давать – пусть жрут из корыта! И в баню не водить – пусть вшивеют! Потом же, выждав с две недели, в таком виде вызвал их к себе: сам сидел за пиром среди воевод и знати, а послы – грязны, вонючи, голодны – стояли на посмешище. После злых шуток бояр (кто-то стал кидать в татар чесноком и луком, запустили сольницей) Джямааль-хан не выдержал, выхватил откуда-то кривой нож и швырнул его царю под ноги: «Мой великий владыка, царь Гирей, посылает тебе этот грязный нож, чтобы ты перерезал себе глотку во избежание дальнейшего позора!»

Пир смолк, ожидая смерти наглеца. Но царь брезгливо откинул посохом нож:

– Верни хозяину! Мне он мал, мою крепкую выю не возьмёт, а на Гирееву тонкую шейку впору придётся! Пусть этим ножом Гирей всё своё отродье перережет и себя не забудет, когда я к вратам Кырыма подойду!

Тут же отправил повесить одного из абреков, а Джямааль-хана прилюдно, в палатах, велел высечь розгами, отрезать уши, отослать в Тавриду и передать Гирею дословно:

– Скажи своему господину, неверному вору Гирейке, что не он покарал меня, ибо нет у него власти карать меня, а мой Бог, за мои грехи и грехи моих людей, дал ему, дьяволову отродью, случай исполнить Его волю, как Иуде во времена оны. Но с Божьей же помощью я отомщу! И месть моя будет крепка! И сие буди! И Таврида – не ныне, так впредь – отойдёт под наше крыло! А вас, собак паршивых, мы перевешаем, перебьём и погоним оттуда взашей! И вернём себе то, что нашим праотцам принадлежало по праву!

С тем и отправил посла, грязного, немытого, безухого, в клетке под охраной к границам Тавриды, после чего Гирей затаился, выждал и так же обошёлся с послом Афанасием Нагим: тот, без одной руки, по сю пору в тавридском застенке суп на свиных ушах и хвостах хлебает – единственное, что дают, кроме воды пополам с уксусом.

Ахмет-хан безмолвствовал, смежив щёлочки глаз, и тоже, очевидно, вспоминая тот конфуз; после него между Тавридой и Москвой неприязнь натянулась донельзя, зазвенела от напряга, отчего цари в печали, а народы – в запустении.

Взяв со стола письмо, протянул послу:

– Вот, ответ Василию Грязному, вручи в руки! Яхши?

Ахмет-хан без лишних слов гибким движением смахнул бумагу за пазуху.

Больше не стал говорить о письме – сами вскроют, разберутся! – только напомнил, что с голого человека никак нельзя снять одежду. Спросил далее:

– А вот правда ли, что разбойник Кудеяр приходил к Ваське в каземат и принуждал его писать это глупое письмо? И где ныне Кудеяр? Он, говорят, в больших друзьях у Гирея ходит? Где он? У вас в Тавриде? Или уже в Царьграде, ошибочно именуемом вами Исламбул? Или где ещё? Говори!

Ахмет-хан смежил щёлки, высоко задрал плечи:

– Шайтан его знает! – и далее вкрадчиво заметил: откуда ему знать, если он, Ахмет-хан, всё время в Москве сидит? Может быть, царь Гирей знает, но никому не скажет, ибо знание – серебро, а молчание – золото, недаром турки говорят: «“Не знаю” – одно слово, а “знаю” – много слов». И вообще: что известно господину – неизвестно его улаку[172]!

Потрепал посла по плечу:

– Ты своё посланническое рукомесло знаешь туго, мне бы таких помощников… Молодец! Не желаешь ко мне в службу перейти?.. Нет?.. Ну и не надо. И правильно – предателя всегда придушат! Ты – верный пёс своему царю, я это уважаю. Однако не забывай – мои ворота для тебя открыты, мало ли что! Жизнь всяко припекает! – Ахмет-хан потупил взор, полукивнув. – Но к делу. Я юлить, вертеть и выворачивать, как вы, не буду. У меня нижайшая просьба к твоему царю, а моему любимому брату Гирею: выдать мне Кудеяра! Или указать его лёжку, где его брать. Грабить часто стал, надоело!

Ахмет-хан поджал губы, покачал головой: царь Гирей ни за что не выдаст Кудеяра, они кунаки…

Остановил его:

– Кто долго бьётся с сатаной, сам становится бесом! Я слишком хорошо знаю Гирея, чтобы просто просить о чём-то – у него снега зимой не выпросишь. За Кудеяра предлагаю зело великую многоценность, коей в мире больше не сыскать!

Вытащил коробушку, извлёк кровавое ожерелье с огромным рубином:

– Вот! Великий камень – лал Тимура!

Глаза Ахмет-хана широко открылись, и даже, казалось, уши встали торчком:

– О! О! Фелики Тимур ибн Тарагай Барлас!

Посол осторожно потрогал ожерелье, поцокал восторженно языком. Заметил, что на камне что-то выгравировано, но трудно разглядеть – слишком мелко.

Помог ему: там писано, что сей камень был в казне индийского владыки, а после разгрома Индии перешёл к Тимуру.

– А будет того человека, духа или беса, кто мне Кудеяра отдаст! – заключил, про себя ещё раз утвердившись, что от Кудеяра опасных хлопот куда больше, чем радостей от этого камня («Всех сокровищ не сгрести! Бог дал – Бог взял! Зачем тебе в могиле камень?»).

Услышав это, посол, пошмыгав глазами, осторожно переспросил: предназначается ли камень только Гирею или каждому, кто укажет, где ловить Кудеяра?

Было понятно, куда гнёт татарин.

– Каждому! Каждому! Мне Кудеяр нужен, а не Гиреева радость. Гиреева радость мне даже совсем ни к чему. Вот ты, к слову, укажешь мне берлогу Кудеяра – ты и получишь, а как же! Кто сдал – тот взял! По справедливости!

Понаблюдал за лицом посла, не стал торопить с ответом, но предупредил, что делать всё надо быстро, ибо и другие не дремлют, рыщут, ищут и могут раньше принести наводку, и тогда – прощай, лал Тимура, а такой камень украсит любую сокровищницу, ему цены нет.

Ахмет-хан начал сморщенным пальчиком трогать ожерелье (от главного камня струились в стороны ещё по три камня, поменьше). Переспросил, как сей камень называется, чтобы в точности передать царю Гирею.

– Рубин Тимура. А по-вашему – «Хирадж-и-Алам»[173]. Его Тимур забрал вместе со всей Индией, себе на шею повесил. Камень попал к моим предкам после большой сделки, – на ходу додумал вслух.

Посол смиренно ответил, что он вначале сам, через свои связи попытается узнать, где обитает этот шайтанский самозванец (при последнем слове оба посмотрели друг на друга впрямую, причём Ахмет-хан взгляда не отвёл). А если уж сам найти не сможет, то уведомит царя Гирея, а тот уж обязательно будет знать, ибо он – солнце Вселенной и знает всё на свете.

Хотел возразить, что надо сразу с Гирея начинать, но вдруг показалось, что от Ахмет-хана пользы может быть куда больше, чем от Гирея. Крымский царь из-за спеси, гордыни или страха перед обвинениями в продажности может не пойти на сдачу Кудеяра, а Ахмет-хан пойдёт на всё – его такие мелочи не беспокоят. Ну и лады! С послом в Москве разобраться куда легче, чем с тавридским деспотом в Крыму. Поэтому обронил:

– Делай скорее, буду ждать… Солнце, говоришь, ваш Гирей? Он, значит, с своей Тавридкой в ноготок – солнце, а я с моей великой Московией – луна, выходит? Или как? – на что посол вежливо заметил, что за малым всегда стоит большое (намекая, очевидно, на османов за спиной Гирея), а без луны не было бы ночи, люди не могли бы предаваться сну и умерли бы от усталости.

Заметив, как Ахмет-хан пялится на ожерелье, забрал его с доски, заботливо уложил в коробушку, а ту надёжно затолкал в калиту под рясу. Поморщился:

– Знаем ваши восточные прибаутки! Луна, солнце, звёзды! Ваша Османская держава – это «Дом мира», а всё остальное – «Дом войны», где делай что хочешь! Так? С такими-то мыслями вы свою «Теварих аль осман»[174] долго писать не сможете – никто на ваше иго добровольно не согласится!

Ахмет-хан, уклоняясь от этих разговоров («я тавридец, не осман»), вытащил мешочек и с поклоном протянул его: это подарок, зёрна кавы, их надо пить, очень вкусно.

– Что? Подарок? Этих терьяков и мазей у меня пруд пруди. – Небрежно извлёк несколько зёрен, раскусил одно – крепко, горько! – Ну спасибо за такую гадость – горечь одна! Ты чего мне привёз? – И, не слушая объяснений Ахмет-хана (каву надо молоть в муку, варить на воде и пить, отчего бодрости прибавляется), кинул мешочек на полку. – Мне и своих горестей достаточно, чужих горчин не надобно! Тогда и у меня будет для тебя подарочек, не взыщи… На сладкое – сладким отвечаю, на горькое – горьким…

И, кряхтя, поднялся с мутаки, проковылял к двери – узнать, готов ли неожиданец. Увидел в предкелье Прошку, рядом на лавке – что-то, покрытое грязной холстиной.

Под тканью был обнаружен поднос с птичьей клеткой. На подносе скукожен мёртвый воробей, пяток мятых стрел. В клетке копошились мышь и лягушка.

Вид у подарка был жалкий. А ведь хотел величественно послать эти знаки Девлет-Гирею, как царь скифов Идан царю Дарию, передав на словах: если Гирей не улетит, как птица, из его, московского царя, пределов, если, подобно мыши, не скроется в земле, если, словно жаба, не ускачет в болота, то будет разбит ударами вот этих стрел. Но как Гирей улетит птицей, если птица мертва? И лягва едва дышит… И у стрел оперение счахло – пьяной дугой лететь будут…

– Почему птица дохла?

– А кто знает? Жива была, – промямлил Прошка, отводя глаза. – Мышь у Силантия отловил… Лягву в такой холод поди найди… Еле поймал!

Внезапная пузырчатая яростная досада взыграла на всех: ничего-то эти чурбаны сделать не могут как надо!

Ударил ногой по клетке. Та полетела на пол, из дверцы выскочила мышь. Едва успел каблуком раздавить её. Огрел подносом Прошку по голове и принялся совать ему дохлого воробья в рот, громко и яростно шепча:

– Гадина! Жри! Будешь знать, как приказы исполнять! Повешу как собаку! – Прошка мычал, мотая головой, рта не открывая.

Но больная рука дала о себе знать. Пинком отшвырнул слугу:

– Убрать всё это! – и, слыша, как Прошка кинулся на лестницы, вопя: «Господи! То лови, то брось, то жри, то сдохни! Муки адовы!» – не поленился крикнуть в ответ: – Заткни хайло, таранта, не то хуже будет!

В келье Ахмет-хан, оставленный сидеть на ковре перед нардовой доской, вдруг оказался стоящим посреди покоя.

– Ты чего это? – возбуждённо схватил посла за отворот халата. – Искать? Воровать? Почему стоишь, не сидишь?

Ахмет-хан в страхе закрылся ладошкой, другой рукой показывая куда-то себе за спину и лепеча что-то вроде «пошешуй, пошешуй…».

А! Это! Почечуй! Похлопал посла по щеке (украдкой проверив рукой коробушку в калите, а глазами – вещи на полке):

– Он у тебя каков – наружу в шишках вылезает или внутри терзает? Шишки хорошо осиновым листом оборачивать, а ежели внутрях свербит, то в оход нагретый берёзовый штырёк вставить – зело помогает! Ну, садись на мягкое, не умрёшь! – толкнул дрожащего посла на мутаки, а сам с кряхтом и кряком прилёг напротив в подушки.

Полюбовался на смятение посла. Выволок ожерелье. Значительно напомнил, что ему всё равно, кто сдаст Кудеяра, – лишь бы сдали. Стал играть ожерельем, пускать блики по келье, расхваливать камни:

– Сей рубин зовут лал… Лал зело ал! Свет на весь зал! Камень камней! Сто́ит целой Индии! Его носить – все недуги уйдут без оглядки, сон будет сладок, сердце перестанет трепетать… вечная молодость… много чего… Тимур недаром его не снимал! О, Тимур был велик! Мощи святого Даниила к себе в Самарканд перевёз, не побоялся креста – и был награждён. Город его стал неприступен и богат, а мощи, говорят, всё время растут вместе с гробом и уже не помещаются в склепе. Так-то! А рубином оттого зовут, что по-латыни «рубелло» – красный.

Ахмет-хан, уважительно поджав губы и качая головой: «О, рубелло, яхши!» – кратко, но зорко взглядывал на ожерелье, прикидывая, где может прятаться этот абрек Кудеяр, старший брат царя, законный московский владыка по старшинству и роду, коего царь Иван, оказывается, так боится, что за него небесную драгоценность с великого Тимур-ленга, да продлит Алла его имя в веках, не жалеет отдать!

– Ну, договор дороже денег? Жаксы[175], старый прохиндей? Про этот камень пока никому не говори, не то плохо будет… – предупредил, пряча ожерелье в тайный корманец.

Ахмет-хан развёл руками – не дурак, кому скажу?! Сам всё узнаю, уши есть, языка не надо! И присовокупил, что только живущий у воды знает броды, а на хорошую еду всегда найдётся злая голодная ложка, коя эту еду захочет сожрать, – зачем же отдавать, если можно самому всё тихо-тихо подъесть?

Кивнул:

– Вот именно – тихо и смирно. А скажешь – тут же явятся, удушат. Сам же говорил, что твоего племяша, золото перевозившего, в караван-сарае ограбили и чуть не убили!

Ахмет-хан скорбно качнул головой: племяш не золото, а мешок с хашишем перевозил, а этот товар хоть и дорог, но не дороже золота – а всё равно ограбили!

Слово было знакомое, но забытое.

– Хашиш? Еда такая, что ли, сарацинская? Сладость? – Услышав, что хаш – это снадобье из травы, от коего нега и радость в человеке поселяются, вспомнил: – А, вроде как зелёные шарики жевать? (Московская мелкая татарва воровала из мешков на базаре эти шарики, похожие на зелёную крупу, совала в рот, а потом целыми днями плевалась чем-то жёвано-зелёным.)

Ахмет-хан улыбнулся: нет, шарики – это насвай, для дурости. А хашиш – для мудрости. На Востоке все душевные раны лечат хашишем, а телесные – ханкой. Хашиш – это пыльца кеневир-конопли, растёт в Индии, Белуджистане, много ещё где:

– Вота тута! – Посол полез куда-то глубоко в халат и с гордостью выложил на доску упругий шарик с грецкий орех, небесно-зелёного цвета, запаха острого, пряного, терпкого, соснового.

Взял шарик и, открыв рот, сделал вид, что хочет проглотить.

Ахмет-хан взволнованно замахал руками: нет, нет! Нельзя! Плохо будет! Надо разделить на четыре части, поджечь и вдыхать дым!

– Что это, ладан или мирра, чтоб его поджигать? – недоверчиво переспросил, вспоминая, однако, что в Табасарани тоже жгли в чашах какую-то душистую траву, отчего становилось весело и спокойно на душе, и велел Ахмет-хану положить шарик на полку, где покоились мешочек с этой новой горькой кавой, медведь из белой кости, баночка с терьяком, серебряная птица, пузатые часы, снятые со Штадена, золотая коробочка с калом Будды и туесок со смолью из спермы оленя.

Ласковым кивком и движением руки отпустил Ахмет-хана:

– Иди! Буду ждать от тебя вестей! Да побыстрее! – проследил с завистью за неслышным уходом мягких татарских сапожек: небось теплы, изнутри мех, на пальцы не давят, особой выделки – таких в Московии не найти…

Крикнув в дверь стрельцам никого не пускать, прилёг отдохнуть.

Но, согревшись о кроля, в круговерти мыслей (рубины, кадки, волчевидый вурдалак Яхонт, роскошная шуба, дохлые птицы) не смог заснуть, мучимый лютым звериным любопытством – что Клоп выбил из колдунского слуги?.. За полдня мог многое выведать! Ох, как не хочется спускаться в подвал, а надо!..

Начал было отговаривать себя: куда тащиться?.. Рука поранена, ступеньки круты, ноги болят, в затылке – свербёж, от любого скрипа половиц, мелкого взвизга дверной скобы пронзительный перезвон внутри головы метаться начинает. Но любопытство пересиливало, и что-то властно и жарко вторгалось в уши: «Иди, смотри, слушай!» – и он был покорен приказу ангела-хранителя, невидимого нимба с глазами, кружащего вокруг него с первого мига извержения из материнского чрева в мир (Мисаил Сукин даже открыл ему имя его сторожа-херувима – Хи-Лекаб, охранник всех, кто родился в последнюю седмицу августа-серпня).

Вылез из-под перины, нашёл за иконой тряпицу с ханкой, спрятанной даже от Прошки. Запил один шарик остывшей урдой. Тихо одевшись в самое затрапезное, натянул на череп меховой чебак, прихватил посох и тайком вышел по чёрному ходу.

Миновав громадные, в два жилья, закрома с припасами, внезапно свернул к узкой двери и очутился на щербатой лестнице, ведущей в подвал. Знаком приказал онемевшим стрельцам помогать. Боком, одной ногой, по-детски, спускался, бормоча, что в аду, верно, лесенки поудобнее будут, чем эти, ещё в доматушкины времена выбитые. Хотя чему удивляться? Весь дворец – не что иное, как разросшаяся церковь с пристройками.

На последних ступенях пожалел о том, что припёрся в это вонючее пекельное место, где стоял душный запах крови, тухлятины и грязных тел. Но делать нечего – не тащиться же назад?..

В каморе, длинной, как гроб, за грубым столом сидят на колодах Клоп в раскрытой до креста красной рубахе, бледный доктор Ричард Элмс и Ониська без шапки, писарем. На столе – черниленка с пером, испещрённые буквами бумаги, свечи, кружки с квасом, калачи, нагайка в крови. По стенам висят обычные мужицкие нехитрые снасти: топоры, вилы, грабли, серпы. Если б не дыба, колодки и мясные крюки с потолка – можно за слесарный сарай принять.

При его появлении все вскочили, опустили глаза.

На соломе, сжавшись в смуглый комок, стоит на коленях курчавый Пак: лицо в синяках, из надорванного уха – струйка крови. С головы явно вырван клок волос. Рубаха порвана до пупка. Левая рука висит плетью. Но чёрные глаза смотрят осмысленно, хотя можно было ожидать, что после допроса Клопа индец останется без человечьего облика.

– Где Шиш?

Клоп ворчливо отозвался:

– С него пользы – как с моего кала пули! Услали в дом к колдуну проверить, правду ли этот курчавый облизьян говорит, что на чердаке у его проклятого хозяина ещё трупцы висят, сохнут, сушатся. – Доктор Элмс скорбно подтвердил кивком головы: да, динер Пак так сказал, this is true[176].

О Господи, час от часу не легче! Развели под носом людобойню!

Пинком согнал Ониську, сел на его место, резко отодвинул листы, спросил у доктора Элмса, зачем Бомелий всё это делает с трупами – не ест же их? Не из удовольствия же режет, свежует и солит? Что за сатанинские забавы? И где вообще Бомелий может быть – куда бежал? Тебе ничего не сказывал, случаем?

Доктор Элмс пожал узкими плечами (был худ и мал росточком):

– Откуда знай, он сам жил, я сам, я не знай… – но сообщил, что да, ныне идёт по Европии волна – трупами лечиться. Началось с мумиё из египетских мумий. Потом вспомнили своих колдунов, старые рецепты. Вытащили древние книги, где написано, что человеческая плоть и кровь целебны. Аптекари, почуяв наживу, стали готовить всякие зелья, выдавая их за выскребки из мумий. Особенно немцы стараются, уточнил с некоторой брезгливостью доктор Элмс: в Хайдельберге и Ульме цеха по варке трупов открыли.

Все закрестились, когда доктор Элмс добавил, что подкупленные аптекарями суды часто приговаривают к смерти беременных, особенно на сносях, ибо больше всего ценится детское место, placenta, а оно у тех, кто на сносях, самое сочное и полезное для возврата молодости…

Клоп, скривив лицо, прервал его:

– Видать, совсем в этой Фрягии свихнулись – человечину жрать! Государь, домишко проклятого Бомелия надо сжечь вместе с падалью и ядами! Верное дело говорю. Дотла сжечь. И место освятить. Церковь там водрузить. Другое ничего не поможет от эдакой напасти! – но доктор Элмс заметил: если поджечь дом, то яды, уйдя в дым, могут отравить всю слободу, а может, и всю округу – никто не знает, сколько и чего у Бомелия на полках хранится.

Буркнув: «Вот ты и узнаешь, даром врач, что ли», – поскрёб затылок («про эту плаценту надо подробнее узнать, древние колдуны не дураки были!»). И дом жечь жаль, дом добротный, Шлосер не раз просил: дай мне этот дом, я из него нужный веркштад-цех сделаю. Но и Клоп прав: куда эту падаль деть, как не спалить? Огонь всё очищает!

Как будто отвечая на его мысли, Клоп сказал:

– Государь, а если эти бадьи с потрохами жидам продать? Раз вся эта чихня большие барыши приносит – то они возьмут, схватят, куда денутся, алчность прежде их родилась. Сам же говорил: жиду всё равно, чем торговать, лишь бы навар был.

Перебил его:

– Да ты в своём уме? Жидам продать? По первости, они не купят – у них настрого запрещено с трупами возиться. По вторости, если жиды даже и купят, то что они с падалью сделают? Людям скормят! Мало тебе бесноватых на Москве? Чрез человечину беси в людей входят!.. Ну, хватит о мёртвых. Что слуга говорит? Что-то он больно весело смотрит – не двинулся ли умом? И за бок держится… Селезень[177], что ли, отбит?

Клоп усмехнулся, расправил бороду:

– Да нет, поверещал и смолк… Открыл, что подглядел, как Бомелий собрал всё ценное, золото, камни, блюда, ложки, в наружное платье с исподу вшил. И сбежал под утро, когда слуга спал.

Покачал головой: плохо! Наверняка по государевой трубе ушёл – ни воротные стрельцы, ни на санном дворе его не приметили, а в трубе он все ходы знал…

– А куда сбежал?

– Слуга не знает. Пропал – и всё. Спросить ещё? – Клоп, потянувшись, схватил с табурета долбень для пробивки прорубей.

Остановил его:

– Стой! Вряд ли такая лиса, как Бомелий, будет говорить слуге, куда он бежать собрался. Зачем? Даже если и сказал – то обманул, чтоб на ложный след навести. Нет, если б Бомелий хотел взять его с собой, то взял бы. Вместе бы ушли. Нет, бросил, как тряпку, как обрывок – и всё!

Внезапно пришёл на ум обрывок из лап мёртвой шишиги, где черта́ми и реза́ми стояли дурные предсказания: «бери-бросай-беги». Не проделка ли Бомелия?

Приказал Элмсу:

– А ну, спроси у обезьяна, кто шишигу клочком бумаги снабдил? Папир, папир, бумажка, шишига? – на что слуга вдруг начал лепетать что-то шуршащее, тыкать себя ручонкой в грудь:

– Йес, шишиг, шишиг, пэпер! Ай эм! Шишиг, биг шишиг, ай эм!

На приказ выспросить подробнее доктор Элмс поджал губы: слуга несёт что-то несуразное, непонятное – но его подогнали:

– Твоё дело – переводить капля в каплю, а мы поймём, что нам надо!

Выяснилось: слуга говорит о каком-то клочке бумаги, данном ему Бомелием с приказом залезть под утро через слуховое окно в сарай, где стоял ящик с шишигой, и всунуть мёртвому зверю в лапы этот клочок…

Обмер, застыл (хотя остальные гадали, в чём дело: что за клочок, ночь, окно, шишига?). Но понял. Там, в сарае, есть малые слуховые оконца под крышей – человек не пролезет, а такой вот ловкий малый древолазец – вполне, так что охрана снаружи ничего и не заметит. Но зачем сие было надо проклятому колдуну?

На этот вопрос Пак начал возбуждённо вскрикивать, подлаивать и руками воздух цапать, пока доктор Элмс не перевёл: слуга думает, что сделано это было для того, чтоб тебя испугать, страх навести.

«Вот оно что! Меня испугать? Мы что, в пряталки играли с Бомелием? Или в страшилки? Меня напугать?!.» – и тут всплыла скрытно-ухмыляющаяся довольная мордочка Бомелия, когда упала плита с неба…

С пылом выкрикнул:

– Ах, меня напугать! А ну, доктор, спроси у него про плиту с неба! Плита тоже была скинута, чтобы меня напугать? А? – Поддел посохом под челюсть Пака так резво, что у того клацнули зубы.

И оказался прав! Вся хлопотня с небесной плитой – тоже дело рук Бомелия.

Из слов слуги выписалось такое мозгокрутство: Бомелий, украдкой искавший в крепости с помощью крутящихся палочек клады и золото, нашёл возле колодца скрытую под землёй могильную плиту с иудейской надписью. Приказал слуге ночью незаметно вырыть под плитой ямку, вложить туда порох в кожаной обёртке, чтоб до времени не отсырел, а шнур с фитилём вывести в сторону и спрятать в кустах. И ранним утром послал слугу взорвать порох, что Пак и сделал: поджёг фитиль и уполз за кусты, а плита с громом взлетела, раскололась в воздухе на куски и упала, придавив немца Шлосера, случайно шедшего по своим делам.

Вот это могло быть правдой! Ведь матушка Елена говорила, что задолго до того, как царь Василий подарил ей Александровку, на месте крепости было что-то вроде захоронения каких-то пришлецов, умерших тут от какого-то мора.

– Но куда делись камни? – вспомнил. – Куда куски пропали?

Слуга, кося бараньими глазами на Клопа, сидевшего с нагайкой в руках, стал рьяно лепетать и руками перед собой будто землю рыть. Доктор Элмс выспросил – и перевёл: обломки закопаны обратно в землю.

– Как так? Там же охрана была? – с удивлением спросил, хотя уже начал понимать: выкопать яму, скинуть туда обломки и обратно закопать – большого труда не стоит. Умно! Но охрана?..

Слуга подобострастно и подробно выложил следующее: через пару дней тёмным вечером Бомелий, поместив сухой яд в надутый рыбий пузырь, отправился к обломкам, возле охранного воина проткнул пузырь, отчего яд вылетел, оцепенил и усыпил стрельца. Тут же скоро и споро вырыли ямы и столкнули туда обломки. Рыли он, Пак, и нанятый в слободе землекоп по именем Карп.

– Но зачем всё это Бомелию?

И на этот раз был получен тот же ответ: чтобы ещё больше напугать царя.

Тут стали думать все вместе. Для чего Бомелию пугать царя? Чтоб царь сбежал куда-нибудь? Но зачем? Чтобы сам Бомелий мог спокойно вывезти свои богатства? Чушь, вот вывез же! Или по науськиванию врагов сделал? Но враги могли просто науськать убийц на царя – к чему эти скоморошьи киятры? А может, это подсидка продажных бояр – через испуг выдавить царя из Московии? Ведь куда выгоднее иметь царя где-нибудь далеко, в изгнании, чем на престоле! У царя издали руки коротки, можно творить, что заблагорассудится!

А сколько раз Бомелий ему прямым словом советовал уехать куда-нибудь? А разве сказки о звёздах, говорящих, что этот год московскому царю надо где-нибудь переждать, пересидеть, не к тому же вязались?.. Ведь тоже его, колдунские наставления: планеты-де плохо стоят, сбежать надо на год… У, гадина!..

Стал весел, как Адам в день своего сотворения. Это надо же – какие глыбы с души свалились! Слава Богу, всё открылось! Оказалось делом рук человечьих, хоть и грязных, но не чьих-то иных. Господи! Значит, всё сие – мирские происки, а уж думалось – сатана напал, окрысился, клыки навострил… Слава тебе, Господи! Человечье вынесу – от сатанинского избавь!

Клоп и доктор Элмс, видя радость царя, благостно переглядывались, хотя и мало что понимали во всей этой галиматье. Да им знать и не надо. Главное – он понял, до него дошло, а они обойдутся!..

Теперь осталось ещё о проторочах спросить, кои в рубашонках немощной царевны Евдоксии продырявлены были, – это наверняка тоже проделки Бомелия! Это надо узнать, хотя жена Анюша с Евдоксией и приживалками уже собираются по его приказу к отъезду в монастырь, где под боком у Сукина готово для них место.

Тут Клоп – надоело сидеть без дела, – перехватив нагайку и взревев: «Кто на одёже дыры сверлил, гадёныш?» – незаметным коротким взмахом огрел Пака, отчего тот бросился ниц, по-жабьи прижался к земле, заверещал, а доктор Элмс, утерев со щеки брызги крови, перевёл вопрос и ответ: слуга ничего ни про какие дыры не знает, знал бы – сказал бы, как всё говорит.

Посохом отодвинул Клопа от слуги:

– Погоди, успеешь, он ещё нужен! Обезьян и правда может про это не знать – Бомелий не обязан обо всём докладывать. За что вообще Бомелий так любил этого псёнка? Я ему дюжих парней в слуги давал, а он – отнекиваться…

Доктор Элмс потупил глаза, а Клоп широко ухмыльнулся:

– Да уж спросили… Вот доктор скажет, какой тут секрет… Содомский! – А доктор Элмс, покраснев до рыжины во всём лице, сказал, что да, Пак был для Бомелия… ну… как… хазбенд то хиз вайф…[178] муж для жена…

– Дрючил его, что ли? Поял? Вот оно что! – усмехнулся, приказав Паку опростать свой елдан.

Индец не понимал, и Клоп, нависнув и сопя, задрал на нём рваную рубаху, явив малый худосочный хоботок и два перепелиных яичка.

Все заулыбались, но никто не позволил себе пошутить при царе, только Клоп искренне удивился:

– И что он, сердешный, наковырять мог эдаким кляпышем?

А царь, отсмеявшись, махнул рукой: ну, их дело, может, колдуну это для здоровья надобно!

Вдруг затрещали дробные шаги. Шиш с важным лицом, шуба в руке, почти свалился со ступенек – так бежал сообщить:

– Есть! Есть! Обезьян не соврал – на чердачной меже два мертвяка висят! За ноги прицеплены, а бошек нигде нет! Всё облазили! – ткнул подбородком на свою пыльную шубу.

Клоп покачал головой:

– Я бы этого обезьяна тут же жизни лишил – такое творить! Кто такие мертвяки? Куда головы дели, изверги? – Рванув с Пака остатки рубахи, огрел его нагайкой, оттянув красные борозды по спине, отчего Пак заверещал, попытался закрыться, но Клоп с ворчливой бранью добавил свистящий, с кровавыми брызгами, хлопок по утлым плечам.

Доктор Элмс, утираясь и запинаясь, перевёл сбивчивые ответы: Бомелий сам, без слуги расправился: заманил на чердак, напоил сонным зельем и убил, повесил вверх ногами, головы отъял, кровь в бочки спустил, оттуда в корыто перелил, а после сидел полночи в корыте, при свечах и Библии. А головы были кому-то проданы, а кому – неведомо, темно было: кто-то постучал в окно, золото зазвенело – и всё.

Клоп, услышав возглас царя: «Это что же в слободе творится! Головами торгуют!» – взялся за клещи:

– Что-то ты ничего не знаешь, гадёныш! – Подбросил клещи в руке, словно взвешивая. – Ничего! Ежели памяти нет – придётся тебе всю жизнь беспалой лапкой свой рис кушать! Ежели, конечно, жить останешься, в чём сумненье есть… Так… Левая сломана?.. Дело! Тогда правую возьмём, чтоб без дела не скучала… С какого перста начнём? – обернулся к царю, но тот, удерживая посохом Клопа, приказал прежде спросить, кто были все люди, убитые Бомелием, и в кадках, и на чердаке?

Пак растянул пальцами свои глаза в узкие щёлочки.

До Клопа дошло:

– Татары? Китайцы? – на что Пак кивнул:

– Йес, тартар… тартар…

– Татары. А как завозил их сюда? В крепости чужих татар никто не видел!

Пак показал рукой рыбьи плавные движения.

– Через трубу? – понял, а доктор Элмс подтвердил: да, по тайному ходу.

Клоп предположил:

– Колдун, видно, где-то татар заполучал. Или из плена выкупал. Тихонько по одному к себе в домишко, как паук, заволакивал, опаивал и… А кто трупы на куски рубил, в бадьях засаливал? Ты? – взревел, хлестнув Пака по уху.

Тот яростно замотал головой – он, он, сахиб Бомели, но Клоп не отставал:

– А требуху куда девали? Тоже в бадьи кидали или отдельно продавали? В этом деле требуха как, тоже в дело идёт? – спросил Клоп у доктора Элмса с такой брезгливостью, словно это он, доктор, главный трупоед.

Тот побледнел, но сдержался и ответил, что им в Оксфорде говорили, что самым главным у магов почитаются жир, сало и мышцы: из жира и сала можно делать целебные мази и настойки, мышцы надо сушить и молоть в порошок. Тела можно разрубать, посыпать алоэ с миррой и оставлять на солнце вялиться. Или коптить на можжевельнике. Можно, наоборот, вымачивать в уксусе с оливковым маслом и солью – сытней солонины не найти: у Кристобаля Колона трюмы были полны подобным запасом, давшим морякам добраться до Нового Света.

Шиш и Ониська сидели на ступеньках, онемев от ужаса. Ониська (первый раз писарем при допросе) совсем сник, слушая мерный голос доктора Элмса о том, что в Персиде ещё дальше пошли: выбирают доброхота, пару лет кормят, поят, ублажают царской жизнью, а потом на праздник принародно живьём топят в смеси мёда и разных трав, тело запечатывают и вскрывают через сто лет – и один золотник этого чудо-зелья стоит втрое дороже золота!

Клоп, не вдаваясь в эти байки – что с диких людей возьмёшь? – спросил, нависнув над слугой:

– А твой душегубец-хозяин у кого тех татар торговал? Где брал?

Пак не знал. Клоп хотел спросить понастойчивее, снял со стены верблюжий арапник, но был остановлен:

– Стой, Клоп! Он нам ещё нужен для суда над Бомелием. Да и какая разница, где он их покупал? Пленных полно, их в городских застенках за копейки окольными путями выкупить можно, никто и не заметит, сам же давеча говорил… Бог с ними, с этими татарами, их уже к жизни из кусков не собрать, если только их Алла этим не озаботится, что навряд ли… Что с домом, кадками с потрохами, ядами делать? Сжечь?

Доктор Элмс ещё раз предупредил, что при пожаре может ядная гарь с отравным дымом возникнуть, на что получил раздражённый приказ:

– Ты и займись разборкой шкапов, отдели яды от неядов! Стой! Шиш! Клоп! Их подельца, землеройца Карпа, опросили?

– Карпа? Не успели, – отвёл глаза Шиш. – Дом обыскивали.

Решили с утра начать с Карпа: заставить его раскопать обломки в земле.

– А с ним что делать? – Клоп указал арапником на Пака. – По мне – так загнать в дом и сжечь вместе с колдунским скарбом и мертвяками в придачу!

Отмахнулся – успеешь! – приказал доктору Элмсу:

– Скажи обезьяну: если жить хочет, пусть говорит, где Бомелий, где его ловить! Скажет – будет жить, я его при себе оставлю, пусть при тиргартене Мишке Моклокову помогает, дерьмочистом… Ежели не скажет – в сей же миг погибнет, сгорит в бочке с маслом, а мы погреемся!

Доктор перевёл, от себя что-то сердито и длинно добавив. Пак, помолчав, закрыв глаза и решившись, прошептал:

– Пскоу…

Торжествующе повернулся к Клопу:

– Слыхали? Пскоу! Псков! Он сказал – Псков! Да? Псков?

Слуга преданно замотал головой вверх-вниз:

– Йес, йес, Пскоу…

Обрадованно (Клоп клещами мучается, а он добрым словом правду выудил!) стал собираться, поправлять шапку, перекладывать в руках посох:

– Ну да, на север, куда ещё?! Клоп, выезжай во Псков, поднимай там всех на ноги, но чтоб Бомелий был пойман! Скажи им: если гадина не будет найдена, то я их Псков такой опале подвергну, что старое время светлым раем покажется!

– Слушаюсь! Бумаги дашь?

С помощью Шиша поднялся на ноги:

– Моего слова хватит! Езжай, бери хожалых, сыскарей, стрельцов! А этого обезьяна запереть, покормить, на цепь посадить, но не трогать. И на ухо ему примочки. И руку подвязать. Переведи ему: ежели он нас обманул, не в ту сторону послал – то утробную кишку намотаем на веретено, хе-хе!

Клоп поклонился, натянул кафтан, взял свою сопревшую в жаре до мокрой псины шубу и боком, с трудом умещаясь на ступенях, молча полез наверх. Шиш отправился за стрельцами, чтобы нести государя в келью, – взбираться по узким, словно для гномов, ступеням у того уже не было ни сил, ни желания.

В келье, изгнав всех, не помолившись, слепо полез под перину, радуясь, что сатанинские знаки оказались проделками людских рук, а не бесовских лап. Всегда бы так! Он-то думал, что ему грозят иные силы, что тягаться придётся с большими демонами, а выяснилось – это свои, земные, человечьи, хоть и колдунские, козни и каверзы.

Ворочался, выпил полковша сонного настоя, затих, но покоя не было.

Но каков иуда Бомелий! На словах был предан – дальше некуда, а на деле? Криводушник, перевёртыш, постная морда! Ладанка на вороту, шат на шее!

Хотя разве один Бомелий такой изменник? Повсюду предатели, ханжи, прихильники! Кишмя кишат! А худшие враги – не те, кто прилюдно клеветы с холмы араратские на нас взвергает, как собака Курбский, – тех мы раскусим и выплюнем, как ореховые скорлу́пы! А те худшие и первые враги, кто вслух на пирах, с чашей в руках, громогласно ратует за благо Руси, а на деле подкапывает под государя, обижает казну, неправдой и нечестием богатеет, наживаясь на живых и не брезгуя обкрадывать мёртвых! Кто обещает лечить – а калечит! Кто, будучи бесом, – ангелом прикидывается! И верно делают китайцы, когда у таких скрытых врагов принародно с головы волосья вместе с кожей сдирают. Дескать, полюбуйтесь на его истинный лик! Так-то! Походи с голым черепом – небось перестанешь гадить, подличать и красть!

Ох, неизлечимо всё это! Что мне, вожаку, с таким нелепым стадом делать? Как совладать? Я же не сторук и стоног, чтоб всюду успеть?! Устал тому несчастному святому подобно, что носил ртом воду на вершину горы поливать палку, воткнутую в сухую землю. Но его палка зацвела, а моя – всё никак!

Господи, кто же прав?.. Митрополит Макарий говорил, что надо смириться, что держава наша выпестована на безотлучные муки, ибо только через земные кровавые тернии обретается Царство Небесное. А Феодоська Косой кричал: чем бедней и забитей народ, тем больше он жаждет жить под тираном, надеясь и уповая на него, ища у него защиты и не понимая, что именно тот, кого все считают заступником и защитником, и есть главное зло, как вот нынешний московский Иван Кровопийца.

«Он, кровосос, Ивашка Кровавый, и никто иной, есть всему злу соединитель!» – вторят Феодоське иные дурачки, того не понимая, что если одного тирана убрать, то сразу дюжина новых появится… Да и как без этого? Если только через муки земные обретается Царство Божие, то должен же быть кто-то – палач, касаб, мучитель, изверг, – кто эти святые муки в народ всаживать будет, помешивать?.. Вот он я, явился Божьим изволеньем, а не человечьим хотеньем!.. А вы как хотели – чистенькими, без пыток и крови, в Божье Царство тихонько пробраться?.. Не выйдет! У меня для всех – одна вера, мера, вес, а своих холопов мы вольны казной жаловать, вольны и казнить, ибо слова «казна» и «казнь» – одного поля ягоды… Нет и не было у меня иного промысла, кроме служенья Богу и истребленья врагов Руси!..

Вдруг оцепенел, зажмурился: что-то холодное, скользкое ползло по лбу!

Душа съёжилась в трепетную тряпку: «Смерть! Слепа, холодна! Щупает костяшками – тот ли, кого надо брать? Господи, помилуй, не дай умереть без исповеди, уйти без покаяния!»

Влажное и мерзкое упорно, по виску и щеке, затекло за ворот ночнухи.

С хрипом схватился за скользкий комок. Лягушка!.. Лягва!..

Отбросил с брезгливостью. Отдуваясь в онемении – будто голова снялась с тела и летит сама по себе куда-то. Лягва? Живая? Откуда тут? Что за морок?.. Но вдруг вспомнил: да это из неудачного подарка, что Ахмет-хану всучить хотел!.. Стрелы, птица, мышь… Мышь удавил, а лягва живой ушмыгнула!

Из угла неслось тихое чавканье.

Выглядывая из-под перины, сощурив глаза, при лунном свете разглядел: кроль Кругляш, встав на задние лапы, пожирает лягву, зажав её в лапах, прядая ушами от жадности и растягивая спинные крылья от удовольствия.

– Господи! Что за напасти! Прошка! Бирка! Шишка! Сюда! – крикнул без сил, но скоро, не дождавшись никого, сморённый страхом и волнением, свернувшись, как плод во чреве, утих под чавканье кроля и стук сторожевой колотушки…

…Стоит, напрягшись, матушка Елена. В простецком платье, без платка, лицо густо-белым намазано, брови насурьмлены, глаза подведены, как у кабацких профур. Говорит не своим голосом:

– Идём быстрее! Быстрее! – Хватает его, мальца, за руку и тащит куда-то.

А впереди – толпа чалматых сарацин. Он не хочет туда! Он боится! Зачем туда ему? Там шумят, гомонят, харкают! Опасно! Страшно! Но матушка, внезапо покрывшись платом, упорно тянет его за собой.

Вот они среди раззявых ртов, вислых носов, жабьих глаз, среди обвони из пота, чеснока, гнилого дыхания, немытых тел. И все что-то кричат, но что? На каком наречии? Что-то татарское, тарабарское!

Перед толпой ходит гоголем верзила в чёрном балахоне до пят. Борода обильна и курчава. Бугристая башка обрита наголо, блестит на солнце. В руке – нож-пальма в полсажени.

На земле перед ним – три полуголые фигуры на коленях. Руки связаны за спиной, на головах – мешки из-под муки́. На шеях – кресты. Кто они? За что с ними так?

Мулла в красном тюрбане визжит, разоряется, бьёт палкой по головам-мешкам, пинает ногой, плюёт и сморкается на них. Да это не мулла, а Ахмет-хан!

Но нет времени думать – матушка сжимает его руку:

– Смотри! Это – мохаммедане, сарацины, враги Креста, солнца и света, посланники тьмы и мглы! Их время – ночь, их вера – бой, их радость – смерть! Губители христианских душ!

Вдруг он видит, как бритоголовый верзила, потрясая ножом и что-то крича, срывает крест с шеи одной из жертв, швыряет его в грязь, топчет. Стягивает мешок, под ним – рыжеватая голова.

Завалив парня ничком на землю, верзила бухается коленом ему на спину, хватает за волосы, задирает голову кверху и, примерившись, начинает резать под кадыком.

Толпа смолкла, затаив дыхание от услады. Только слышны хрипы, хлюпы, утробное бульканье, словно кто-то в сапогах по грязи ходит.

– Так они убивают христиан! Как овец! Отомсти! – шепчет, плача, матушка. – Я не успею, а ты отомсти! Всегда мсти! Всегда и всем без разбору! Мсти! И! И!

Верзила рывком, с треском, отдирает голову от тела, поднимает за волосы:

– Алла-у-ахбар! Алла-у-ахбар! – швыряет в толпу, и толпа с радостными воплями и визгами начинает пинать кровавую голову.

Матушка сжимает его за плечо до боли, жарко шепчет, обжигая ухо:

– Ты видел это? Мсти! Всегда мсти им! Стань великим и сильным, чтоб от одного твоего имени чалматые псы бежали прочь! Собери великий поход, отбей у них наши святыни! Сарацины понимают только сильную силу! Слова для них – ничто, палка и кнут – всё! Рви их лживые языки, дроби хитрые головы, ломай их подлые тела! А теперь пора! – тянет она его, но толпа плотна и густа, бородатые рты испускают звериные крики, мычанье, всхлипы, хрипы и хрусты, а сверху наваливается что-то тёмное, тяжкое, беспробудное, смертное…

В печатне

Ониська был почти волоком втащен Прошкой в печатню, усажен впритык к переносной печи, напоен сыто́й с сивогаром, но всё никак не мог унять дрожи после подвала. Прошка посильно успокаивал шурина:

– Ну сам посуди, такое вскрылось! Рубка и засолка людей, хоть и татар! Можно ли мимо глаз такую пагубу пропустить? Теперь что? Лепые цветочки, взгоды, лепестки! Вот раньше были ягодки! Людишек не нагайкой – огненными бичами укрощали, как в Ливонии, – ты тогда ещё в колыбелях гугукал.

И, подлив сивогара, поведал закадычно: после захвата Казани и Астрахани царь гордой силой наполнился, собрал сто тысяч пешачих да сто тысяч езжачих вояк и двинул на Ливонию, прежде того на границе Ивангород построив, чтобы оружие, порох, кошт там хранить. Ещё на всякий случай главному постройщику глаза выколоть велел, чтоб планы и тайны крепости врагу не попали как-нибудь ненароком в руки, но щедро одарил его – мол, вот тебе за урон глаз, этих денег до конца дней хватит, лучше быть слепым богачом, чем здоровым нищебродом, мой прадед, Василий Тёмный, двадцать лет незряч царствовал – и ничего, все довольны были, будь и ты много доволен, что при жизни остался, – на что Ониська, поёживаясь, возразил:

– Нет, без очи… того, доволен? Много? Не надоть!

Прошка усмехнулся:

– А он что, выбирать тебе даёт: надоть – не надоть?.. Странно, что не убил того стройщика, а мог бы – Малюта тогда в самом разгаре был!

И рассказал дальше, что в той ливонской войне дядька царя князь Михайло Глинский был первым воеводой, брал одну крепость за другой, а царь шёл следом, с опришней и кнехтами, занимал крепости, насаждая там своих воевод и людей, а местных жителей изгоняя, пленяя или убивая.

– А добра взял царь – не счесть! Только церквей шесть сот штук дочиста обобрал! Утварь, меха, посуда на тысяче подвод в Москву везлись, а тьму пленного рабья гнали пешим ходом, как скот подъярёмный, прямиком на базары в Тавриду, Табасарань или в саму Персиду, где бабы втройне против мужиков цену имеют, ибо персюки зело похоти преданы, им лучше лишнюю белую девку в харем взять, чем раба для стройки прикупить. Рабов у них и так пруд пруди. Мужиков на галеры загоняют, а баб – в харемы. Так-то бабам и там везёт! Ты вёслами ворочай, в гладе и хладе, а тут сиди, волосы чеши, грейся, питайся, играйся и раз в году под господина ложись – всего и делов!

Ониська от этих разговоров присмирел – рад и тому, что его в Туретчину не гонят. И неужели дядя Проша всё видел сам в Ливонии?

– А как же, своими этими вот глазами, – ткнул Прошка куда-то себе в висок. – Я всю дорогу рядом с царём! – думая про себя: не скажешь же этому лябзе, что он, Прошка, в поход-то был взят, но сидел в обозе и дальше сундуков, ларей, мешков, перекладки одёжи, перепрячи утвари и затарки посуды никуда носа не казал, хотя и видел, не слепой, как тянулись в сторону Москвы подводы с грабленым добром под конной охраной, как гнали пеших пленных на длиннющих верёвках – иные тащились в дорогих одеждах, как были взяты, а стариков бросали подыхать обочь дорог – кому они нужны? – зато бережно обходились с клетками, набитыми детьми, коих наёмные татары ловили сетями на продажу и обмен…

Ониська всполошился:

– Дети? Сети? Клети? А чего?

Прошка объяснил:

– Ну, дети же при опасности друг за друга жмутся, спрятаться норовят, как рыбы или овцы, в плотные стаи сбиваются – кидай сеть и накрывай всех разом, как перепёлок! А после сажай в клеть на колёсах и вези куда надо!

– Зачем, того, столько дети? – не понимал Ониська, привыкший слышать отовсюду, что от детей одни заботы и докуки.

Прошка снисходительно постучал себе по лбу:

– А сам подумай, телеух! Дети, особливо богатин иль знати, на рынках зело высоко идут, – и объяснил, что детей можно продавать в харемы, или кызылбашей из них выковывать, или держать при себе в залогах, обменивая на пленных, или продавать родичам – какая мать или отец последнюю рубаху не заложит, чтобы ребятёнка из рабства выкупить? Посему это шибко выгодный товар. – Детвора ведь малых трат, еды и забот стоит, особливо если в клетку посажена и шалостей лишена, зато много пользы принести может. Так-то, шуряка!

Ониська вытаращился – такого он и не предполагал. Сети! Клети! Дети!

– Да, много чего видано-перевидано, едва жив остался. А ты будь рад, что на твою долю тёплое местечко и горячее Устино гузнышко досталось, а не война, голод и смерть. А с этим Паком – так, игрушечки! Ну, сиди, грейся, а я начну писать. Надо нам, шуряка, гону прибавить – вон ещё сколько переписывать! Поднажать надобно! Сю ночь двойную меру писать будем, не то – секир-башка!..

Роспись Людей Государевых

Рагозин Матюша, Рагозин

Фёдор, Раковской Мурат,

Ракотин Ондрюша, Ракотин

Федко, Растовской Палка,

Растовской Субота, Ребровского

Лашук Кузьмин сын, Ревякин

Ивашко, Редриков Игнатей,

Резанец Левонтей, Робов

Иванко, Рогов Булыга,

Рогожского Олёша Тимофеев,

Родионов Олёша, Родионов

Юрьи, Розвозов Лютик Чегодаев

сын, Розвозов Матюша Чегодаев

сын, Розвозов Чаадай Дмитриев

сын, Розгилдеев Нагай,

Ромаданов Бисера, Ромаданов

Данило, Романов Богдашко,

Романов Васко, Романов Володя,

Романов Ивашко Тиханов,

Романов Сенка, Росляков

Герасимко Мосеев, Ртищев

Пятунка Степанов сын, Рублёв

Меншик, Рубцов Булгак,

Рубцов Рюма, Рудаков Василей,

Рупосов Микифор Ширяев сын,

Рупосов Рахманинец Фёдоров

сын, Рупцов Куземка, Рыжков

Иванко, Рыкунов Семейка,

Рыскунов Васка, Рябой Офон,

Рязанцов Олексей,

Сабанчеев Исеш, Сабуров

Рюма, Савёлов Дружина, Савин

Богдашко, Савин Иван, Салков

Василей, Самсонов Иван,

Самсонов Филка, Самыгин

Ерофейко, Самыгин Илюха,

Санин Вешнячко, Санин

Поспелко Петров сын, Саткин

Шибанко, Саткин Шихманко,

Свиридонов Иванец Иванов

сын, Свиридонов Ивашко

Володимеров сын, Свиридонов

Михалко Ондреев сын

(«По 11 рублёв»), Свиридонов

Михалко Ондреев сын

(«По 12 рублёв»), Свиридонов

Юшко Иванов сын,

Свиридонова Володимеровы

дети – Васка, Олёшка,

Свиридонова дети – Демка,

Ивашко, Северицын Пьянко,

Севрюков Яска, Селивёрстов

Сухой, Селин Митка Фёдоров,

Селянинов Ондрей, Селянинов

Петруша, Семёнов Иванко

(«По 4 рубли…»), Семёнов

Иванко («Сторожи»), Семёнов

Ивашко, Семёнов Кирилко,

Семёнов Меншичко, Семёнов

Нежданко, Семёнов Немчин

Михалко, Семёнов Русин,

Семёнов Стряпко, Семёнов

Тренка, Семёнов Федко

Яковлев, Семёнов Фомка,

Семёнов Юрьи, Семичев

Борис, Семичев Илья, Семичов

Ондрюша Ширяев сын, Семичов

Семейка Ширяев сын, Сергеев

Богдашко, Сергеев Гриша,

Сергеев Грязнуха, Сергеев

Данилко, Сергеев Иван, Сергеев

Мочало, Сергеев Пафом,

Сергеев Степанко, Серков

Иван, Серков Петрок, Сертаков

Микита, Сидоров Баженко

Офонасьев сын, Сидоров

Богдан, Сидоров Дема, Сидоров

Дружина, Сидоров Ивашко,

Сидоров Куземка, Сидоров

Меншичко, Сидоров Митка,

Сидоров Осипко, Силин Иван,

Скобеев Рахман, Скобелцин

Григорей Собакин сын,

Скобелцын Архип Юрьев сын,

Скобелцын Васка Злоказов сын,

Скобелцын Данило Иванов сын,

Скобелцын Дмитрей Собакин

сын, Скобелцын Елизарко

Судоков сын, Скобелцын

Ждан Иванов сын, Скобелцын

Залешанин Путилов сын,

Скобелцын Захар Данилов сын,

Скобелцын Иван Матвеев сын,

Скобелцын Иван Микитин сын,

Скобелцын Казарин Иванов

сын, Скобелцын Костянтин

Собакин сын, Скобелцын

Марко Девятого сын,

Скобелцын Матвей Юрьев сын,

Скобелцын Микита Нестеров

сын, Скобелцын Михаиле

Иванов сын, Скобелцын Олёша

Казатулов сын, Скобелцын

Ондрюша Данилов сын,

Скобелцын Ондрюша Злоказов

сын, Скобелцын Ондрюша

Микитин сын, Скобелцын

Ондрюша Юрьев сын,

Скобелцын Петрок Данилов

сын, Скобелцын Петрок Иванов

сын Нестеров, Скобелцын

Посгничко Иванов сын,

Скобелцын Прокофей Юрьев

сын, Скобелцын Ратай Муратов

сын, Скобелцын Самойлик

Злоказов сын, Скобелцын

Селянин Муратов сын,

Скобелцын Семён Микитин

сын, Скобелцын Степанко

Фёдоров сын, Скобелцын

Тимошка Муратов сын,

Скобелцын Шеврик Казатулов

сын, Скобелцын Яков Микитин

сын, Скрыпящаго Олёша,

Славного Смирной, Слащев

Орефица Иванов, Смагин Иван,

Смолин Петруша Ортемьев сын,

Собакин Иван, Собакин Ишка,

Сокольников Куско Иванов,

Сомов Михалко, Сорока

Яким, Сосновской Лазарец

Костянтинов сын, Сохнов Урак,

Спиров Васюк Иванов, Спиров

Васюк Тимофеев, Спиров Филип

Тимофеев, Спячего Третьячка,

Стародубов Дружина,

Стародубов Фёдор…

Синодик Опальных Царя

Из Новагорода да из тюрьмы:

Марка и Фёдора-литвина. Якова

Юренева, Юрья Молвянинова,

Тучко Юренева, Меншика

Юренева, княж Иванова

человека Бельсково, Иона

Весёлого, Максима Зеленина,

Иона Беликова, Сапуна

Дубровского с женою и с деть-

ми, с 2 сыны и с дочерью,

Иона Аникиева, Никиту Линева,

Иона Куничникова, Добрыню

сытника, Фёдора Свиязева,

Булгака Безсонова, Алферья,

Шестака Выповских, Никиту

Яхонтова Хвостова, Некраса

Поповкина, Истому Горина,

Молчана Горина, Гаврила

Чеботова Потперихина, Иона

Вяземского, Сидора Оуварова.

Псарей: Третяка и Четвёртово

Борзовых, Ушатого Поповкина,

Сурю Щекотова, Аксентия

человека Путильцова, Федотя

Иазугина, Иона Желтухина,

Аксентия Олферьева, Дмитрея

путимлеца, Петра, Иона

Паснековых, Михаила

Шелепина, Молчана ляха,

Грязнова Вяземского, Всячина

Скулина, Иона псаря, Казарина

Поливово нарятчика, Шеметко

писщика, Нелюба приезжего

псаря, Васильеву жену Прохнова

с сыном и с дочерью, Афонасия,

инока Ежева, Тимофея сытника

с сыном, князя Василя Гогарина,

солотинского архимандрита,

Алекия стрельца, Онаня

подъячего, Иона Берлина псаря.

Казни в Москве, лето 7078 года:

Третяка Весковатого с женою,

Лаврентия Паюсова, Пантелея

Гнильева, Третяка Елиневского,

Третяка Корнилова, Оваса

Небытова, Алексия Дубровскова

с детьми: с сыном и с дочерью,

Вешнякова жена Дубровскова

с детьми: с двумя дочерьми,

Плохово Цвиленина, Прокофия

Цвиленева, Афонасия

Дубровина, Семёна подъячего,

Митрофана инока архимандрита

Печерскова, Елька Малцова.

21 июля 7078 года:

Князя Петра боярина

Серебреного; дияка Мясоеда

Вислого; князя Александра

Ярослава княж Петрова

племянника; Леваша подъячего,

Романа Поляникова, Вешняка

подъячего Лобанова, Одинца

Желнинского, Петра Шепякова,

Иона сытника; Иона, Петра,

Баскака Оникеевых, Ондреевых

детей, сына да дочь; Ишукова

жену Бухарина с невесткою.

Казни в Москве 25 июля

7078 года:

Никиту Фуникова казначея,

Иона Вискватого печатника,

Василия Стефанова дьяка с

женою да 2 сына, дьяка Иона

Булгакова с женою да с дочерью,

дьяка Григория Шапкина с

женою да 2 сына, Козьму

Румянцева, Богдана Ростовцева,

князя Андрея Тулупова,

Неудачю Цыплетова, князя

Василя Шаховского, Саву

Обернибесова, Данила

Полушкина, Григорья

Милославского, Фёдора

Перешевню, Гаврила Сидорова,

Семёна Потякова, Мещерина

Караулова, Семёна Корюкова,

Романа Шишмарёва, Постника

Фёдорова, Матфея Палицына,

Иона Артёмова, Семёна

Дурасова, Четвёртово

Бортенева, Иона Басенкова,

Чюдина Иванова, Иона

Меншого Жаденкова, Истому

тиуна, Костянтина Буженинова,

Федора Кроткого, Богдана

Дубровина, Дмитрея Вахнева,

Иона Резанцова, Ждана

Путянина, Григорья Елизарова,

Богдана Матфеева, Пятово

Щёкина, Якима Михайлова,

Семёна Шатерникова, Никиту

Жданского, Ждана Соудешова,

Иона Остафева, Никиту

Цыплетева, Ездока Мостинина,

Суморока Сулешова, Василя

Перфушкова, Василия

Матфеева, Григорья подъячего,

Воина подъячего, Бориса

Мартьянова, Макарью

Назимова, Стефана Палицына,

Семёна Кречатникова, Петра

Иванова, Шестово Амирева,

Чюда Гарина, Несмиана

Матфеева, Салтана конюха

Нечая конюха Малютина,

Моисея конюха, Томило конюха,

Марью и Меншика Сысоевых,

Ермолу Вяземского,

Нехорошево человека

Басманова, Андрея человека

Басманова, Михаила Дубнева

владычего дьяка, Шарапа

Волыцкого чашника; Второво,

Семёна Чертовского, Вешняка

Паюсова, Григоря Оникиева,

Михаиле Загряского, Петра

Софроновского.

Глава 13. Блютбух

…Он проснулся от плечевой боли. Один, в телеге посреди поля. Куда его занесло?.. Пасмурно. Холодно. Серо. Небо отёчное, залубеневшее, выпуклое. Лоснится, словно от наледи. Звёзды налиты тусклым светом, лик луны размыт. Иногда небо с шипением ощеривается в кривой гримасе, безмолвные слепые молнии ниспадают зигзагами на землю, следом катится невидимый гром.

Слышит шорохи и шумы. Исподтишка оглядывается. В степи, куда достигает глаз, стоят повозки с поникшими людьми: иные спят, другие в задумчивости головы свесили. И у всех левое плечо обнажено. Что за напасть? Кого ждём? Зачем тут? Куда? Откуда? Лагерь походный, что ли? Война? Беглецы? Пленные? И главное – у всех лица как будто знакомые, но не вспомнить кто. И шёпот наползает:

– Кого ждём?

– Господаря… Князя…

– Самого… Владыку…

– Велено ждать…

А, верно, митрополита ждут! Ну, велено – будем ждать: видно, владыка сей поход должен благословить, а в церкви задержался…

Хотя какое там – поход! На телегах – разный голимый люд: и дети, и бабы, и пащенки. Даже старики со старухами, свои хилые плечи оголив, на повозках словно дрова свалены. Все ждут, понурившись. Нет, тут не поход. Тут другое.

Надвинул шапку, скосил глаза – и у него плечо оголено! Рукав шубейки оторван, рядом валяется! Кто оторвал, кто посмел, когда?

Вдруг шорохи отовсюду:

– Идут!

– Тише, тише!

– Не смотреть туда!

Украдкой, из-под шапки, оглядывается.

Видит: мерным шагом меж повозок петляют две фигуры. Одна – в драной, рваной грязно-серой хламиде, под башлыком лица не видно. Другая – при полном виде: блёсткая кольчуга, шлем с забралом, стальные рукавицы, меч до земли.

Хламидник идёт первым и меткими тычками чем-то шлёпает по обнажённым плечам: вот того хлопнул, этого тукнул, а того не тронул, а те колымаги вообще обошёл стороной. Кольчужник следом спешит, что-то у себя в свитке отмечая.

И тихо кругом. Никто голов не поворачивает, туда не смотрит, звуков не издаёт, будто покойник в дому: лишь краткие вскрики клеймёных, шорохи одёжи, поскрип телег, карканье ворон.

Притаившись, краем глаза замечает, что хламидник не просто шлёпает по плечам, а каким-то клеймом печати ставит. Вот оно что! Метит для чего-то? Господи! Но кто это?

Вот они ближе, ближе… Втянул голову в плечи, замер.

Свисты и шорохи, что-то жгуче-горячее примкнуло к плечу. Неведомое слово произнесено. Едким запахом обдало – и всё, ушли дальше, только на спине у кольчужника огромные крыла сложились в дрожащий серый бугор.

Крылья? Шлем? Золотая кольчуга? Неужели?

Стал украдкой выворачивать голову: на плече – кровянистый отпечаток, словно сапогом с красной грязью на подошве заехали. Принялся рукавом тереть печать, но она не стиралась – наоборот, стала ярче набухать алым и жечься. Плеснул на плечо из баклаги, но вода, попадая на печать, шипела и сворачивалась в кровяные катышки, отчего сильнее засмердело сулемой, серой и горелым мясом.

…Очнулся от боли в плече. Господи, что привиделось? Что это было? Такой страшный запах может быть только у спадшего архангела Денницы!.. А за ним следом шёл его брат, архангел Михаил – кто ещё осмелится на близость к сатане? Да, архангел Михаил остался под Богом, но братскую любовь к отпаденцу Деннице блюдёт, не трогает пока брата, а лишь следует за ним, имена его жертв записывая, чтобы донести их до Господа. «Грозный архангел Михаил – сыскарь Бога, противоядник сатаны! Его и любить, и бояться надо – он не разбирает, вор ли ты или праведный отшельник, он карает за милую душу, да не только кого одного, а целые города или даже страны, буде ему таково Господом велено!» – учил в детстве Мисаил Сукин.

«Но что сия печать значит? Кого удостоил ею падший ангел? И я при чём?»

Скинув кроля, привычно гревшего ему пах, крикнул Прошку, велел рассмотреть – нет ли чего на плече?

Полусонный слуга, хлопая глазами, глянул:

– Чему там быть? Крылья не выросли! Красновато чуть… Отлежал или прыщ ломится.

– Воду греть! Паровую готовь!

Пока слуга шуровал в мыленке, приходил в себя после нелепого сна, скидывая его паутину, озирая предстоящий день и радуясь, что вчера сошла с души гроздь невзгод – во всём поползун, жалкий человече Бомелий виновен оказался!

Надо бы у слуги Пака спросить поподробнее – кто Бомелию этот клочок чертами и резами исписал? Небось, какой-нибудь поп-пьянчуга за полштофа нацарапал – долго ли? Не владыка ли Никодим постарался? С него станет! Последнее время волком смотрит за то, что я его доход и кошт урезал. Допросить Никодима! И как же быстро Бомелий соображает! Откуда он знал, что Арапышев шишигу привезёт?

Но хуже всего, что проклятому Бомелию все мои телесные и душевные раны и недуги известны. Да что поделать? Раны для веры – главное богатство, они не дают человеку стать нехристем! Раны надо беречь, лелеять, бередить, чтоб не заросли, не закрылись, не дали забыть о Боге и о страждущих братьях мира сего. Как на Голгофе кровь Христа, пролитая на могилу Адама, смыла с праотца и его потомства первородный грех, так раны и муки смывают с души всяческое зло, въедаясь до сердцевины твоей души и очищая её, как скребок лекаря скоблит рану от гноя. Ведь ежели у тебя самого всё болит и скрежещет внутри – то ты избавления жаждешь, а не чужих мук, укрытия от своей невзгоды ищешь, а не козни врагам строишь – не до этого. Гвоздь из своего ока вырвать пытаешься, а не в чужую глазницу штырь вбить! Посему муки – колыбель добра! Алчущие – да обрящут! А Бомелий – моя самоизмышлённая пагуба, и больше ничего! Сам приручил, сам и избавлюсь!

Прошка с Ониськой понесли его в бочку, стали мылить, причём сказали, что да, на левом плече возле наколки словно круг красный величиной с талер – чирей, видать, просится, не смазать ли мазью?

Это его всполошило. Приказал, чтоб все мази, Бомелием даденные, были тотчас унесены слугами и выброшены в реку… Нет, в реку не след, ещё рыба отравится. Зарыть?.. Урожая не будет!.. Бросить в колодец?.. Того хуже. Словом, убрать с лица земли, сжечь!

– Шиш! Где Шиш? – Тот явился заспанный, помятый, с подбитым глазом – до утра в зернь с вратарными стрельцами резался. – Шишак, проверить надо: правда ли обломки в землю закопаны? Где землерой Карп, их сковник[179]?

Шиш, подавляя зевок и щупая под глазом, хрипло отозвался:

– Стрельцы посланы. Мне когда в Антверпен ехать, Алмазную контору брать?

Вот глупырь! Неужто решится на такую каверзу? Ну пусть, ежели желает.

– После Михайлова дня отправляйся… Где Биркин со Строгоновым? Пусть идут в малую трапезную. Надо Строгонову знак оказать – эта семья зело смелая, оборотистая, умная, верная, нужная, ничего не клянчит, кроме тягловой силы, налоги исправно платит. Вели туда подать еды-питья как положено!

– Слушаюсь! – И Шиш ушёл, немного обиженный: для него никто в трапезной пиров не закатывает, а для Биркина и этого дикаря шибирского, выскочки Строгонины, – нате, пожалуйте, ваше степенство, вкушайте брашна великие с царёвой длани! Так-то! Крутишься, вертишься, пчёл бьёшь – а медок другим достаётся!

Погружаясь до рта в горячую воду и думая о Строгоновых, игрался с мыслью, что не надо самому быть богатым – надо только иметь власть над богатыми. Власть и есть главное богатство. А Строгоновы богаты! Давно перевалили за Яик, распространяются по стране Шибир, земли осваивают, бунты давят, лесопильни и солеварни ладят, церкви и крепости ставят, рудные промыслы правят, подарки присылают. А сколько было склок в Думе из-за этого: нужна ли нам сия земля, Шибир, или – ну её?.. Особо после взятия Астрахани и Казани, когда шибирский хан Ядигар, убоявшись и видя, что деваться некуда, прислал послов всё своё царство Шибир под крепкую московскую длань сдать, хотя никто его об этом не просил – зачем оно нужно, когда и так все ближние мелкие ханы и царьки, видя силу и мощь Московии, поодиночке под её крыло переходят? Мы и сами всё возьмём, дай время!

Ядигара и так, и этак отваживали. А он с колен не встаёт, руки лижет и молит, чтобы Московия великую тамгу на всю его землю наложила, своей мощной дланью защитила и человека прислала с царской басмой[180] – податный ясак собирать. Что ж, человека с басмой послать недолго, грамот и ярлыков надавать – ещё быстрее, да только земля Шибир слишком уж бескрайна, зело странна и беспокойна, от людей пуста, непроходима, чащобна, дика – даже, говорят, в её глубинах керасты[181] водятся, а колдунов и шаманов – пруд пруди. Надо нам такое?

Но споры смолкли, когда купцы Строгоновы вкатили в Думу предложение взять на себя полный расход по Шибиру – по крепостям, границам, воинам, стройкам, кошту, – только пусть бы великий государь грамоты на земли и беспошлинную торговлю лет на десять выдал. Решили: раз так, раз бремени для казны нет и не предвидится – то пусть идут, отчего отказывать? Строгоновы – купцы боевитые, башковитые, до наживы алчные, упорные. С соляных варниц в Вычегде дед их, Аникей Фёдорович, ещё при деде нынешнего государя начинал, а ныне они вон где! Далеко за Яик заглянули и осваиваются! Пусть идут вперёд сколько могут, а там поглядим: опозорятся Строгоновы – туда им и дорога, выиграют – державе прибыток!

А этот с Биркиным, строгоновский внук, на лицо хорош! Тих да пригож, как всякий, кто своё дело делает и в чужое не суётся, не подсиживает, не суетит. И род уважаем, хоть и купецкий. И за веру крепко стоят. Их давний предок, татарин Бохадыр, был выеждей из Большой Орды к князю Дмитрию Донскому, принял крещение под именем Спиридон, храбро воевал, но был ранен и взят в плен татарами, кои пытались заставить его обратно отвильнуть от Христа, но он – ни в какую, за что и был изрезан татарами из своего рода в строганину, в мелкие кусочки. А внук того мученика Спиридона – Лука Кузьмич, – будучи мытарем в Двинской земле, в чёрный день, лет сто назад, продал всё своё добро и собрал складчину с других, чтобы выкупить из плена великого князя Василия Тёмного, чего ему Рюриковичи никогда не забудут. Не будь Луки Строгонова – пресёкся бы род.

Видя, что слуга тащит затасканную рясу, крикнул:

– Сам хандрыга – а я не таков! Куда я в дранье к эдаким у́харям? На Строгонове шуба почище моих, Биркин тоже хлыщ и гоголь! Неси из тех кафтанов, что для послов, а не выношенное старьё!

– Да куда, зачем такое? – Прошке было лень тащиться в закрома.

– Исполнять, гадина языкатая, не то в бочку суну, крышкой заверчу – затекай там до Страшного суда! И крест с яшмой, Строгоновыми даренный, ищи! И часовьё золотое с полки сюда неси!

– Ясно-понятно… Сапоги тоже поновее да покрасивше? – с лукавинкой спросил Прошка, зная ненависть царя к новой обувке, – и не ошибся, услышав: нет, сапоги пусть старые, шишки ступать не дают, ох, Господи, всю бы державу отдал за кусок здоровья, так нет же, никто не желает меняться, и неизвестно ещё, кому легче и счастливее живётся – болезному царю или здоровому небораче[182]?

Переждав, Прошка посоветовал, втирая царю в затылок душистую мазь на миндальном масле:

– А к жидам пойди! Они уж тебя трупной мазью оживят, омолодят! Здоровье у жидов продаётся!

Всполошённо уставился на слугу:

– Уже разнесли по слободе? О Господи! Уже раззвонили? Ну, дребезги, я вам языки поотсекаю и псам выкину! Кто сболтнул? Шиш?

Прошка был снисходителен:

– Не. Ониська по секрету сказывал. Он сам не свой вчера возвернулся из пыточной… Он, бедненький, настоящего-то не видывал, как мы, – приосанился слуга. – Жиды, говорит, а у самого глаза как плошки, из христиан мазь варят…

Засмеялся – опять жиды виноваты!

– Да не жиды, а немцы! Бомелий разве жид? Дались вам эти иудородные!

Уже одетый, проглядел росписи строгоновских отчётов. Десять лет назад Строгоновы получили за Яиком безграничные владения без налогов, хотя права на серебряные, медные, оловянные и всяческие руды были оставлены за престолом. А также Строгоновым было поручено следить за иноземными купцами (коим была запрещена торговля в розницу, только оптом) и охранять, а где можно – и продвигать границы Московии на восток, для чего были возведены две главные крепости – Конкор и Каргедан – в защиту от ногаев, башкир, ненцев, хакасов.

Для охраны крепей был нанимаем беглый разбойный сброд с Дона, козаками именуемый. Из-за этих-то козаков и возникла как-то немалая злобная пря между Строгоновыми и Думой: бояре были недовольны, что наглые купцы целую армию этих разбойников вооружили – такое себе только государь позволить может, а не выскочки-купчины! Где это видано, чтобы в державе два войска было! А ну эти козаки, кем-нибудь подбитые, повернут палаши против престола – что тогда?.. А Строгоновы отлаивались, что, мол, они этим козакам полный кошт и обиход платят, в кулаке их держат, те много хорошего для государя и державы делают, новые земли воюют, а старые боронят от врагов… И правда, на деле, а не на словах Строгоновы показывали своё смирение, преданность, верность, нужность, посему их оставили в покое – «до поры до времени», как сказано в приказе.

Выбрав лёгкий домашний посох, нацепив сверх яшмового креста золотое немецкое часовое яйцо, захватив дела, привезённые Биркиным, спросил у Прошки, метена ли малая трапезная – она долго пустовала, грязна небось.

– Власий мёл, говоришь? С Власия какой спрос и толк? С него, столетнего, с самого на пол больше волосьев спадает, чем он смётывает… Всё никак на печь не уберётся, а пора бы!.. Не будь он верным слугой матушке – давно бы погнал!

С помощью стрельцов начал спускаться в малую трапезную, где за столом была дюжина мест, и они часто во времена опришни играли там в «чёртову дюжину»: кто опоздал – будет тринадцатым, Иудой, ему желание исполнять. А желания бывали витиеватые, под вином затейливые: пойди ухо от татарина принеси! – приволоките сюда бабу, пусть снасилит! – отруби саблей башку барану! – голым муде на огонь садись!.. Как-то раз Федька Басман даже царя иудой назвать умудрился, за что и был огрет нагайкой до крови, что, однако, он зело любил.

Биркин и Строгонов, сидевшие на лавке вне стола, вскочили, бросились к руке. Кивнул Биркину, а Строгонова обнял и поцеловал, чем удивил (всем известно, что царь мало кого поцелуем жалует и к себе ближе, чем на вытянутую руку, не подпускает).

– Который же ты из Строгоновых? – усаживая их за стол, где стояла дневная трапеза: калачи, шаньги, подовые пироги, масло, икра, редька в меду, рыба белая и копчёная – ласково осклабился, любуясь на ладного молодого купца и лёгким махом прогоняя слуг.

Строгонов, не смея сесть, не зная, куда деть холёные руки, отвечал, что он – Максим, сын Якова, внук Аникея Фёдоровича…

– Аникей большой души был человек, на старости лет в скит под именем Иоасаф удалился, знаю, помню, – кивком прервал его. – Мои предки вашей семье благоволили, дед Иван с вами дела имел, и батюшка Василий дружбу водил, а у нас ещё лучше пойдёт, ибо весьма вашей почтенной семье радею. Все ли здоровы в дому? Всё ли благополучно? А почему тебя не знаю? Чего ты без бороды?

– Я всё больше за Яиком сижу, на Москву редко выбираюсь, дел на местах много. А борода… – Строгонов заикнулся. – Плохо растёт…

С лёгкой усмешкой обронил:

– Да уж вижу – ланиты как у младенца, хе-хе… – Потрепал Строгонова по горячей от волнения щеке. – Но учти: мужики безбородцев не уважают! Бабы, да, любят голый подбородок полизать, как и всё выпуклое, а для мужиков он – гвоздь в глазу: вон безбородый немчура идёт, не наш, чужой, ату его!.. Так бедного князя Кирилу Тарусина свои же убили, без бороды за литовца приняв. Садись! Где вы сошлись, Родя?

Биркин столкнулся с молодым купцом в Разрядном приказе, где тот пытался что-то втолковать сонным дьякам. Строгонов опустился на лавку, пояснил с виноватой миной:

– Да непорядки были. Дьяки кошт неправильно начисляли. У нас, государь, договор был таков: стрельцов мы сами содержим, с коштом, амуницией, огнеприпасами и прочим, а их семьи за счёт казны живут, по рублю в год. А дьяки половину от положенного семьям давали, а половину утаивали, говоря, что ваши мужья и так слишком много казне стоят, хватит с вас. А чего они стоят, ежели мы сами стрельцов полностью содержим? Ничего они не стоят казне. Меня послали разобраться…

«Господи! Опять! Неужели на этом свете я ничего, кроме известий о вечном мздоимстве и воровстве, не услышу?!» – подумал, но вида не подал, только пошутил горьковато, нахмурившись:

– Молод ты ещё с казнокрадами разбираться! Царю Навуходоносору не под силу было, а такому желторотику, как ты, и подавно! Узнаем. Уладим. Усмирим. Накажем. За всем не уследить! Господь свидетель, как хотели избавить державу от кривды, нечисти, нечистоты! Чего только не делали! Скольких в ад загнали – всё втуне, всё зря! – жарко и горько выложил. – Лихоимство раньше их на свет родилось. Недаром говорят: повытчик с пером – что плотничек с топором: что захотел, то и вырубил!..

– Да всё – себе в бездонный хамьян[183], чиновные чваны! – поддакнул Биркин, терпеть не могший бояр.

Остановил его взглядом, спросив у Строгонова в отместку:

– Но разве не правы дьяки? По первости договор был, что вы, Строгоновы, всё оплачивать будете, а как так вдруг вышло, что казна должна содержать стрелецкие семьи? Ась? Был или не был договор?

Строгонов заметно побледнел:

– Был, государь. Но…

Поднял руку в повязке:

– Стой, не кидайся возражать! Помню: сам разрешил платить семьям малые деньги. Но вот слишком много у вас стрельцов стало, посему малые деньги переросли в большие! Бояре в Думе и раньше, и ныне волнуются – негоже, дескать, простым купцам свои армии, как царям, иметь. Мало ли чего в их купецкие бошки взбрести может! А?

Строгонов сдержанно ответил, что не от хорошей жизни наёмников набрали, врагов отовсюду прорва набежала: не только с юга башкиры нападают и бродячие ногаи забредают, но и с севера плосковидные чукчи спускаться начали, а они дики и очень опасны.

Недоверчиво переспросил:

– Чем же они опасны? У вас, поди, и ружья, и огнебойные трубы, и пушки? – на что Строгонов охотно откликнулся:

– Как же, и ружья, и пушки есть, но эти чукчи ловки и изворотисты, в тундре, как звери, растут, в ярангах из моржовых шкур живут, сырое мясо едят, похлёбки на оленьей крови варят и даже, не к столу сказано, вынутый из оленьего желудка мох жрут, ежели голодны. Вот каковы! – Биркин передёрнулся, положил калач, украдкой икнул.

Строгонов продолжал:

– Себя даже в прицел взять не дают – так быстры и увёртливы! И суровы! Если дитя больное родится – мать его тут же удушает, в рот травы и мха напихав – якобы не она его убила, а он сам, травы нажравшись, задохся. И с детства огнём и шилом учат, чтобы всегда на чутком готове был. И воины отменные! Железные доспехи отвергают – они-де для трусливцев, а сами в панцирях из морёных моржовых шкур биться идут. Стрелой соболя в глаз бьют, чтоб шкуру не портить. Арканом любого из толпы на выбор вытащат, хоть какая там давка будет!

Усмехнулся:

– Так выходит, что лучше нам не из козаков-пьяниц, а из чукчей войско рядить и набирать?! А какова вера этих чукчей?

Строгонов покачал головой:

– В том и дело, что вера у них колдунская, кумирная, шаманская. Веруют, что душа после смерти в новое тело перебегает, посему смерти не боятся, даже жаждут, надеясь в будущем жить лучше. А если в плен попадут – тут же себя голодом уморят или на камни головой кинутся.

– Им-то этого и надо – скорей в новую жизнь впасть! – вставил Биркин.

Мельком подумалось, что и нам в такое веровать было бы не худо – легче жить и спокойней умирать: преставился – как кафтан сменил, в новую жизнь вошёл – и живи дальше. Занятно! «А у нас что?.. Путь из чрева матери на Страшный суд?.. А у них всегда всё новое…» Но эти мысли были не для молодых людей, потому со вздохом спросил, чего этим диким чукчам неймётся, чего они нападают на наши посты?

Строгонов внятно объяснил: не столько сами чукчи виновны, сколько под их видом хан Кучум гадит – своих головорезов-каракалпаков пускает, те посты берут, охрану режут поголовно, чтоб ни одного очевидца не осталось, грабят, а на местах разбоев что-нибудь от чукчей – стрелу, бубен, колчан, аркан – бросают, будто это они, чукчи, накуролесили и всех перебили. И подытожил: поэтому и против чукчей с другими дикарями, и против Кучума Шайбонида козаки нужны.

Биркин добавил:

– Если ныне хана Кучума не окоротить – дальше хуже будет. Кучум прознал от своих лазутчиков, что Строгоновы чёрный огнь, нафту, нашли, и зарится, хотя у него самого этой нафты – залейся. Да он, лешак, остолбень, не знает, что с ней делать и только для казней использует: посадит неугодного в бочку с нафтой – и подожжёт под бубны и свиристелки…

Вот ещё новость – нафта! Про этот чёрный огнь уже не раз слышал – и от самих Строгоновых, и от розыскных бояр, и от атамана Бурнаша Ялычева, посланного с государевой росписью в Мунгальскую землю. Тогда Бурнаш выпросил много денег на поход, с криками в грудь себя бия, что в Мунгалии, южнее страны Шибир, много пашенных хлебных земель и сидячих на них людей под царскую руку привести можно, зримый ясак собирать, в чём казне много прибыли прибудет, ибо те земли людны, хлебны, собольны, всяким зверем кишат, и злаков родится много, и реки весьма рыбны, а небеса закрыты стаями жирных птиц. И не прогадала казна! Бурнаш прошёл всю Мунгалию, завёл дружбу с тамошней царицей Мачи-катуна, коя снабдила его грамотой для въезда в Китай через Железные врата Великой стены, а дальше Бурнаш сумел добраться до императора, отдать грамоты и увезти в Московию ласкательные и благосклонные письма.

И все – Бурнаш, Строгоновы, пленники, татары-перебежчики, стрельцы – в один голос твердят, что за Яиком много подземных озёр, из коих эта масляная вязкая горючая жидкость наружу точится.

Биркин, как бы между делом, вставил, шурша бумагами:

– Об нафте ещё Плутарх писал: на Востоке, мол, Александр Македонец больше всего был поражён этим чёрным о́гнем. Я из тех книг, что купец Йохан Вем прислал из Амстердама, кусок выписал и перевёл. Читать?

– Да написать что хочешь можно!.. Хм, Плутарх… Сей был мудрец… Ну, читай, – недоверчиво разрешил.

Биркин выждал, но добавлений не последовало, и начал читать:

– «Во время перехода через Вавилонию Александр был поражён пропастью, откуда непрерывно вырывался огонь и текли обильные потоки нафты, образовавшие целое озеро возле этой адской бездны. Нафта – текучая горная смола, она столь восприимчива к огню, что загорается ещё до пламени, от одного только света, излучаемого огнём. Желая показать силу этого огня, варвары опрыскали нафтой по обочинам всю улицу ко дворцу, где остановился царь, и, когда стемнело, поднесли факелы. Нафта сразу вспыхнула; пламя молниеносно ринулось и в мгновение ока достигло дворца, а вся улица оказалась объята волшебным огнём из ниоткуда, и Александр прошёл по ней ко дворцу, дивясь, восхищаясь и потрясая руками от удивления…»

Строгонов добавил к тому, что всё это истинно так: у них в Шибире есть места, где эти чёрные лужи разлиты на вёрсты, так что закапывать приходится, чтоб пожаров избежать, ибо они не только от огня, но и от молний загораются, и даже, бывает, от яркого солнца вспыхивают.

Послушав, искоса бросил:

– И что прикажешь с этой опасной нафтой делать? Пожаров не хватает! – Услышав, что её можно по бочкам разливать и продавать, как доброе горючее, возразил: – Кому её продавать? Мужикам? Дров и лесов у нас хватает! Да и как её возить? Бочки купи, к озеру подгони, нафту в бочки закачай, на телегах за тридевять земель по бездорожью вези, лошадей и людей корми, охраняй от врагов и пожара – а на месте продашь за шиш. За морем телушка полушка, да рубль перевоз. Дел на тысячу, а выгоды – кот наплакал… Из пустого в порожнее переливать охотников нету!

Биркин решился возразить: почему кот наплакал? В тех местах, где этой нафты прорва, её можно по трубам пускать на нужды – тогда можно расходы на дрова урезать, чем не выгода? Персюки, говорят, ею целые дворцы и посады как-то хитро обогревают… А в другие места нафту можно в бочках развозить – пленники будут задарма по сороковушам разливать, яремный люд свезёт, куда скажут, а что там расходов осталось? На лошадный корм? А пара бочек нафты может уже алтын стоить… Избы, дома и Приказы ею зимой топить, еду в армии варить, и в подрывном деле она хорошо… Алтын к алтыну – золотой…

– Золотом сыт не будешь… – проворчал, но решил так: – Ладно. Поглядим… За погляд денег не берут, дураки сами отдают… Вы всё посчитайте, выкатите мне на перечень, а то так, с бухты-барахты, негоже дело начинать!

Биркин, привстав, поклонился:

– Будет исполнено! Вычислим в рядную запись. Барыши и расходы подобьём. Кому и за сколько продавать – прикинем. Как везти, охранять – обдумаем, – а сам что-то вполголоса шепнул Строгонову. Тот спохватился, полез под скамью, вытащил два ларца из яшмы и малахита, с золотыми углами и затворами, встал, с поклоном поставил их на стол:

– Это, государь, от твоих верных слуг Строгоновых!

Отложил шаньгу (все мало ели, а Строгонов вообще стеснялся при царе чего-нибудь касаться, а тем более жевать). Утёр руки о столовую тряпицу:

– О! Красивы! Лепы! Добро! По душе!

Биркин засмеялся:

– Отвори – ещё красивее будет!

И правда – ларцы были полны самоцветов! Камни – девственны, свежи, крупны, рогасты и угласты, отчего кажутся ещё весомее, внушительнее.

– Ну, порадовали, голуби!

Проникнув пальцами вглубь ларца, принялся ласково ворошить камни. И вдруг сквозь радость от подарка ощутил глубокую занозу горькой мысли: а где его камни, книга «Апостол», самородок? Где Арапышев с проклятыми разбойцами? Почему Нилушку никак найти не могут? Но, погружая пальцы в прохладный перестук камней, утих, чуя, как токи от камней проникают по рукам в тело, растекаются по членам, доходя до самого сердца и омывая его трепетным теплом.

– Спаси вас Бог! Хороших, добрых людей ко мне привозишь, Родя! Всегда бы так! И Угрь-парсунщик, тобою в Вологде подобран, зело нужен! Будет в Приказе сидеть и с каждого просителя парсуну писать, для порядка и верности.

Биркин глубоко поклонился, приложив руку к сердцу: служу государю и державе на совесть, на все силы! А парсунщик ещё говорил ему в вологодском трактире, что может подписи людей сверять и понимать, где подделка, а где правдивая бумага, даже показал, как надо делать: на подлинную подпись прозрачную бумагу наложил, срисовал на неё, а потом эту прозрачную бумагу на другую подпись наложил и сверил: совпало или нет? И более того – тем же макаром Угрь может не только подписи, но и целые письма сверять, буковку за буковкой, ну и сам подделывать подписи и почерки может, ясно дело.

– И рассуждает так здраво! У кого, говорит, почерк острый, угольный, как пики, тот и нравом крут. У кого буковки на бок валятся – тот и сам ленивый тюрюхайло. Мелки буквы, друг на дружку налезают – жаден. Широки буквы – мот и гуляка. Только для всех этих сверок и проверок много прозрачной бумаги нужно, а где её взять? Она только во Фрягии есть…

Недовольно остановил его:

– Не хочу нойные жалобы слушать! – но Биркин успел смело ввернуть:

– Я к тому говорю, что свою бумаговарню открывать надо. И не только. Надо стеклодувное дело ставить, а то всё закупаем у фрягов. А ну война? Без стекла останемся? Да и зачем? Не выгоднее ли своё иметь? Вот на Черниговщине гуты[184] построили, бутыли, баклаги, рюмки, банки, стёкла окончатые, мозаики делают, не только себя, но и окружно лежащие земли снабжая и большие выгоды с того имея. Ведь выделка стекла дешева: песок, сода, известь, печь – и готова стеклодувня! Ну, и крепкие плючи[185] да умелые руки работников, без них никуда…

Уже резче прихлопнул рукой по столу:

– А кто эти плючи и руки кормить-поить должен? То-то же! – и обратился, уже ласковее, к Строгонову: – Чем могу вам помочь? Что от меня надобно? – на что Строгонов смущённо замялся, а Биркин опять пришёл к нему на подмогу:

– Им бы, государь, твой запрет на вербовку и наём новых козаков снять. Бойцов не хватает. (Служивых людей после опришни мало осталось, хотел добавить для верности, но вовремя прикусил язык.)

Недовольно поджал губы, поморщился, прикидывая, чего ради Родя так за Строгоновых ратует – не подкуплен ли, часом, их интересы лелеять? Опять эти козаки! Сколько от них худого было! Потому сказал, отодвигая ларец:

– А помнишь ли ты, Максим Яковлевич, какая невзгодная замятня случилась из-за этих клеймённых голодранцев у меня с вами?.. Ладно. Дело старое. Прошлое забудь, вперёд распространяйся! Если возьмёте на себя полное содержание этих разбойных стервецов вместе с семьями – берите, мне не жаль, хотя у них и семей-то, поди, нет, у голи перекатной, собак кровавых. Ваше дело. У вас денег поболе, чем у меня, почему не взять? Хозяин – барин! Только берегитесь, чтоб они вам в одну ночь глотки не перерезали! Из казны ни на них, ни на их семьи ни копья не получите, а грамоты дам. А лучше всего, если вы до самого Кучума как-нибудь, тишком да рядком, доберётесь – и того, кинжал в глотку… – Понизил голос, рубанул рукой в воздухе. – Пора ему в новое тело переселяться – очень уж надоел! Упрям зело. Не даст нам покоя, пока жив будет.

А то, что Кучумка кричит, что Шибир – его земля по праву, то в этом ему не откажешь: известно, что он – Шайбанид, из рода Шайбан-хана, а тот был пятым сыном Джучи, любимого сына Чингисхана, с кем и я в сродство через матушкину тётку, Тулунбек-ханум, вхожу… Что ж выходит: мы с Кучумкой – в сродстве?.. Нет, не нужна такая родня!.. Ну и что с того, то он Чингизид?.. Кто землю взял – того она и есть! Вот османы Царьград захватили, великий храм святой Софии в мечеть превратили – и ничего, все молчат, потому что не могут поперёк силы переть. Так-то оно в истории идёт, не нам менять! Будь ты хоть сыном Чингисхана, хоть самим Чингисханом, но если свою землю потерял – нечего скулить: никто тебе её за просто так, за здорово живёшь, не вернёт. Иди в скит, а тем, кто на твоё место воссел, не мешай, под ногами не путайся! И ежели я Шибир захвачу – я не буду смотреть, что Кучум – Чингизид, у побеждённых ни рода, ни племени, ни родины нет, потеряны!

Молодые люди терпеливо и скромно выжидали, пока царь, погрузив здоровую руку в ларец и шурша камнями, о чём-то думал.

Строгонов осмелился подать голос, сказав, что с чукчами, ительменами, чуванцами и другими дикарями есть и хорошие подвижки: они стали шкур пушных в обмен на подковы, гвозди, всякую железную рухлядь куда больше прежнего приносить. Только вот татары, что по Иртышу и Тоболу гнездятся, то примыкают к Кучуму, чтоб совместно грабить наши зимовища, то отмыкаются от него и сидят затаившись, как ни в чём не бывало, – такие оборотни! А если нападают, то разоряют наши городища проездом, не слезая с лошадей: на ходу пускают стрелы, саблями рубят кого попало, закидывают на скаку дома и дворы зажигательницами и горшками с нафтой, грабят и обирают, не спешиваясь, церкви и боярские палаты, после чего уходят дальше в налёт, оставляя малые силы для паковки, укладки и отправки награбленного и пленных в свои степные норы и схроны.

– Что с них взять? – сказал в ответ. – Грабёж у татар в крови. Этим все их предки жили, этим и они живут, тут нового нету.

Строгонов ввернул:

– И то плохо, что ни Кучум, ни продажные иртышские татары нас особо не боятся, ибо знают, что мы без дорог ни воевать, ни войска снабжать в их местах не в силах, а дорог в Шибире нет… – И добавил, что дороги проложить можно, но на это тоже люди нужны: – А козаки с Сечи готовы идти куда угодно. Они, вестимо, лиходеи и убойцы, но как раз такие там надобны! Они выносливы, как верблюды, – могут без отдыха долго идти и питаться жареной саранчой, червями, муравьями. Супы варят из лопуха, рогоза и спорыша, а если и того нет, то ловят змей, мышат, ежат, птенцов, варят из них гадючий кулеш – пекельное блюдо с перцем и чесноком – и уписывают за обе щеки. Да и христиане они по вере, что важно.

Тут уж не выдержал, грохнул чётками по столу:

– Хри-сти-ане? Знаем, какие они христиане! Моё дело вас остеречь – а ваше дело не послушаться! Пеняйте потом на себя! Да известно ли тебе, на что любезные вам козаки способны? С этими ухорезами надо держаться востро – на всё горазды, псы кровавые! Хотя чего ждать от тех, кто своё логово, Сечь, от адыгского слова «сэ», то бишь «нож», называет? А их вожаки «атаманами» величаются от татарского «одамон», что значит «бродяга»! Мне Ахмет-хан всё объяснил! Так-то! Бродяги с ножами! Перескажи ему, Родя, что наши лазутчики доносили о резне, кою малое время назад учинили эти душегубцы в жидовской слободе!

Биркин, скорбно нахохлившись, подтвердил: сие уму непостижимо – людей пилили пополам, жарили на угольях, поили кипятком…

Возбудился от этих слов, визгливо закричал:

– И таковых-то мерзавцев хотите в наймиты взять?! Ведь убойцу всё равно, кого и где отделывать! А ну, они и вам животы резать будут? Или на чукчей и башкиров нападать начнут, а те потом вас в отместку порежут? Или, ещё хуже, ко мне жаловаться прибегут, и правы будут, уж бывало: мы-де, мирные башкиры, исправно платим ясак Московии – пусть она защитит нас! И что? Опять пря? Бояре воспрянут – ведь предупреждали, что негоже купцам, хоть и богатым, свои войска башкорезов иметь! А и правда!

И, разъяряясь и разоряясь всё сильнее, стал стучать по столу здоровой рукой, крича, что какие, к сатане, козаки христиане – это туркские и хазарские недобитки, беглая от польских и литовских князей шваль, дрянь и сволочь, выкрещенцы без чести и совести, хуже янычар, перекати-поле! Даже имя себе взяли от татарского «козмак», что значит «батрак» или «бродяга»!

Да, до сих пор зол был на козаков, обида не прошла! Лет десять тому назад приказом собрал их на Дону, дал им землю, а они разбежались врассыпную, там и сям свои городища своевольно возводя и напуская страха на мирных жителей. А когда его предок по матушкиной ветви князь Богдан Глинский доверился им, взял на службу и вместе с ними овладел Очаковом, то козаки вероломно предали князя Богдана, захватили всю вещевую добычу, казну в тридцать тысяч алтын – и сбежали, по дороге убив и ограбив московских послов, шедших в Тавриду с данью, после чего Гиреи, не получившие своего, пожгли все степи до Азова:

– Нет и не будет у меня веры козакам, этим выродкам и перевёртышам! А вы взвесьте на весах разума – стоит ли чёрный огнь таких трат, чтоб идти на Кучума, войну затевать? Этой нафты и в других моих землях предостаточно, залейся! Где? Да где угодно! Хоть в Табасарани! Видите, вы даже не знаете толком, где она лежит! А я там был, и пиршествовал в неге… – Разволновался: – О, золотое время, уютное место, ласковое море!

Молодые люди расстегнули шубы, сели удобнее. Что за княжество сие? Они только слышали, что Табасарань лежит где-то на юг от Астрахани, на берегу большой воды, и народ там дик, родами в неприступных горных башнях живёт и к себе никого не подпускает, а кто придёт – того лавинами из камней и снега закидывает.

Довольно заулыбался:

– Там не только башни и горные аулы есть, но и вода великая, море Гирканское, что прежде Хвалынским называлось. С одной стороны моря – Табасарань, а с низу – Персида… И плоды сладчайшие в Табасарани, и девы огнежгучие, гибкие, шалые – таких здесь не встретить. И мужи статны и крепки, в своей власти держат скакунов, гончих псов и ручных рыб-охотников, носатых гладких сисуков[186] – те приносят в пастях раков, поднимают со дна осетров, спасают утопцов, своими длинными рылами загоняют косяки в сети. И красота там неописуема, как во сне вижу: небо – голубиное, море – изумруд, облака словно кружева, а песок под солнцем жёлт, что твоё красное золото. Так-то!

И рассказал: после закладки новой крепости в Астрахани решили сделать крюк, чтобы посмотреть на Гирканское – ныне, после взятия Астрахани, уже наполовину наше! – море, в коем вода сладка, как морс, а на дне, говорят, Золотой Ордой утоплены в бочках и сундуках до лучших времён несметные сокровища.

Табасаранский князь Абдул-Мехмет-бей, наслышан об астраханской участи, поспешил выскочить с чадами и старейшинами в степь – встречать великого победного московского царя. Припал к стремени и так повёл в свой – теперь почти наш – город Дербент, гостить, сколько великий государь пожелает.

И там он лежал на берегу на огромной тахте в коврах, полуголый, подставляя солнцу белые члены, и они становились темнее. Бескрайность зелёно-голубой стихии поразила его. «Вот почему царь Гирей, живя на море, так силён! – с завистью думалось тогда. – Солнце и море дают силу, свободу, смелость, счастье. Раз у нас солнца мало – надо и Тавриду, да и всё Черёмное море в придачу к рукам прибирать, пока османы этого не сделали. Ну, и Табасарань… И Гирканское море, сколько возьмём… Сколько у перса откусить получится… Персюки тоже не дураки, не зря обеими руками за это море держатся и на всякого, кто покусится, словно псы цепные рыпаются…»

По деревянным настилам слуги носили еду и питьё. А он, разлёгшись в подушках, сетовал, что рядом нет молодой жены Анастасии, чтобы вместе порадоваться на подарок, коий сделал ей к рождению сына Дмитрия: другим бабам подворья или золото дарят, а он своей царице целое море подарил, со всей живой утробой – рыбами, русалками, морскими духами (Биркин и Строгонов умильно-одобрительно закачали головами: да уж, подарок царский, мало кто такое получал!).

Табасаранцы поставили прямо у воды навес, расшитый лазурным шёлком. Ткань трепыхалась под райским ветерком. Солнце иногда скромно заглядывало внутрь, но могло и хлестануть нагайкой по глазам, шлёпнуть горячей ладонью, шарахнуть по лбу, если ткань вдруг от случайного порыва впускала под навес жаркие яркие лучи.

Вечерами шла пировня в шатрах на берегу. Воеводы дивились живости и дробности музыки слепых музыкантов из Самарканда, хлопали в ладоши, танцоры махали крыльями-рукавами, кидали кинжалы в землю, подпрыгивали коршунами на цыпочках, а вдалеке уходило в чёрно-розовую воду алое круглое светило.

Дымились кованые чаши – там тлела в снопах какая-то сладко-пахучая трава. От дыма кружило голову и становилось легко-озорно на душе и истомно в теле, тянуло хохотать до скончания века вкруг огненных снопов, петь вместе с горцами под бубны и сазы.

Строгонов вставил, что чукчи перед боем тоже тра́вы жгут и под бубен пляшут в кругу – видать, все дикари одинаковы.

Возразил: нет, табасаранцы оказались отнюдь не так дики, как думалось. Куда нашим мужикам до их житья! Наш мужик зимой снегом завален по уши, носа из избы не кажет, летом мошкарой заеден, жрёт одну кашу, а у них – и то, и сё, и тепло, и солнце всегда, и фрукты, и плоды, и баранта – режь не хочу! – и море рядом, и стариков своих холят и лелеют – вон, старики в первую голову отправились его встречать, иные уж еле-еле, а тоже с достоинством ковыляли, и кивали, и на своём наречии величаво клацали и цокали, славя московского царя!

– А девы каковы там? – с затаённой улыбкой спросил Биркин.

– Девы? О! – заворочался в кресле, отвернув лицо от огромной иконы Богоматери и незаметно крестясь. – Я хоть и пьян был всегда, но помню!

Да и как забыть? То был рай! Черноволосые существа с гибкими сатанинскими станами окружали его, не знал, куда смотреть, за что браться, кого хватать… Неужели на Востоке все такие красавицы? Чёрный огонь из глаз так и прыщет, ножом режет, а в голубизне очей наших северных баб всё тонет, мягчеет, тухнет. Наша баба даёт с собой что хошь делать, а сама как бревно лежит, иной раз неведомо, жива ли ещё, а те южные чертовки неугомонно лебезятся и милуются, и тормошат ласками, и шуруют вкруг тебя, как змеи, обвивают, ублажают, не захочешь – мёртвого разбудят! Очи бездонны, а кожа – с нежным пушком, как на тех сладчайших розовых персиянских яблоках, коими угощали его. Да, потом вспомнит он этих дев, когда приведут ему на показ будущую жену – княжну Кученей Идарову, дочь кабардинского князя Темрюка, ставшую его женой Марией Темрюковной, – вот как запали в душу те чёрные чертовки!

– А еда там – куда знатнее нашей! И остра в меру, и жарена умело, и терпка, и пропечена, и приправы знатные, а снадобий всяких – пропасть, отчего зело душисто всё! Шафран растёт, что у нас полынь! Мушкат и кардамон не в золотниках, а в бочонках отвешивают! Икры всякой полно, а осетров и белугу едят, как у нас карасей, даже нищие ханыги себе купить могут. Я-то думал, что осётр – царская рыба, недавно повара Силантия чуть головы не лишил за съеденный кусок, а у них там, в Табасарани, она дешевле плотвы идёт, про икру уже и не говорю…

– Чудеса! – Биркин и Строгонов слушали, открыв рты.

Да, табасаранцы постарались принять царя на славу: то и дело заносили в шатры дивные диковинные яства вроде жареных быков, внутри – телята, в них – ягнята, а дальше – куры. Даже приволокли на огромном блюде целого верблюжонка, чтобы московский царь мог отведать сие лакомство, запечённое с гранатом, курагой и черносливом, причём верблюжье муде было с молитвой отсечено и подано муфтию, глаза вырезаны в угощение имаму, хвост достался муэдзину, после чего князь Абдул-Мехмет шашкой залихватски разнёс верблюжонку череп, дабы угостить царя печёным мозгом, что и было сделано, причём вместе с кушаньем была преподнесена и сама знатная шашка – своей, горной закалки, не уступающей ни дамасской стали, ни персидскому клинку. Оказалось, табасаранцы уже века куют особое оружие, чеканят посуду, работают зернь и скань, а самые искусные мастера живут в горном гнезде Зирихгеран, где все роды издавна заняты этим делом.

– В иных местах они известны под именем зирихгеране, по-персюцки «кольчужники». И так истовы и усердны эти мастера, что диву даёшься, словно и не мохаммедане вовсе! Таково-то люди живут!

Биркин и Строгонов только качали головами: надо же! Мы думаем, там дикари, горные чукчи, а там – вон оно что! Биркин даже предположил: если в Табасарани подобные великие дела творятся, то что же дальше на юг, в Иберии, будет? Рай земной?

– И нам бы не помешало оружейное дело у себя завести, – добавил.

Усмехнулся:

– А чего налаживать, когда уже есть? Бери всю Табасарань – тогда и этот Захербаран со всеми потрохами и мастерами твоим будет! И ясак брать с них поштучно, с работы! И купцов с разных мест в Табасарани полно́, и торговля идёт бойкая, на базарах всего навалом, отчего их головной град Дербент, зело древний, богат и знаменит на весь Восток!

…Да, Дербент не только богат, но и красив. И купален, и караван-сараев, и балчугов, и домов замысловатых, и всяких башен, и лавок с коврами полно, и мечетей много, а в одной, сказывали на ухо, даже хранится прядь волос пророка Мохаммеда. Загорелся поглядеть, но полковые владыки отговорили, не пустили: негоже-де великому христианскому царю поганить себя входом в столь богопротивное место. Тогда они с Малютой тайно сбежали в жаркий полдень. Прокрались в мечеть, но внутри было весьма бедно: стены голы, потолок пуст, только вышивки с чёрным кубом висят. За пару монет отрок в рубахе до пола дал посмотреть и даже потрогать волосы пророка, хотя Малюта ворчал: «Не трожь, ты царь!» – и хватал за руку, а он не только потрогал, но и незаметно стащил прядку (потерянную в тот же день, когда хвастался ею на пиру). А назавтра пришло наказание: до кости умудрился порезать руку, когда, напившись с похмелья мутноватого арака, решил саблей, одним залихватским махом, разрубить пудовый арбуз, что был притащен самолично пыхтящим от натуги князем Абдул-Мехметом. Увидев это, Малюта зарычал: «Я ж говорил! Нет, нужно во всяку падаль персты вкладывать, аки Фома-неверя!» – а без вины виноватого князя вышвырнул пинками вместе с его арбузом. Да не успокоился – догнал по лестнице, арбуз изрубил топором и хотел было уже приняться за князя, но того спешно уволокли и увезли (поперёк седла) князевы кунаки. Малюта швырял им вслед камни и орал: «Абдул, чёрт тя надул! Гачаг[187] – Христу враг!»

Биркин и Строгонов слушали, время от времени пощипывая калачи и дивясь. Потом спросили, есть ли там что-нибудь, кроме мечетей, – ну, церкви или другое.

Усмехнулся:

– Церквей нет, некому их там возводить, нашими эти места никогда не были. Но есть там одна зело ветхая синагога, ещё с хазарских времён, где по сю пору тамошние сиделые жиды свои шабаши справляют. И синагога сия весьма известна. Чем?.. Там татарская лавина заглохла, откатилась, ушла как вода в песок…

Оказалось, что в старые времена, при нашествии, татарский князь Тахман заскочил на коне в синагогу и рубанул шашкой раббина, но тот успел закрыться Пятикнижием, кое держал в руках. Меч застрял в пергаменте, раббин крикнул: «Ты разрубил святую книгу! Бог не простит тебя! Спасайся от его гнева! Беги скорей!» – и хан Тахман, поверив, бежал, но на первой же переправе утонул, породив своей смертью кровавую склоку среди кровной родни.

– И татары убрались в свои степи резать и убивать друг друга за трон. Из сего мораль такова: чаще Святое Писание в руках держать для всяческих оборон и защит и, главное, с жидами не связываться – себе дороже станет! Очень уж живучее, стойкое и на свою выгоду принюханное племя!

Бесшумно явились слуги, внесли пахучие хрустящие пироги с капустой, морквой, боровиком.

Строгонов, светясь розовыми щеками, спросил:

– А правда ли, государь, что эмир Тимур тоже раз бежал с Руси после какого-то видения? Я что-то слышал от деда, но не знаю точно.

Да, правда, было такое! Железный Хромец, владыка Турана, Мир Сейид Береке Тимур Тамерлан собрал на Русь огромное войско, но ему явилась Богородица в сонме огненных воинов и приказала увести войска.

– И он послушался, повернул орды, но не обратно в степи – как можно вести назад готовое к боям и победам войско, оно же разорит всё на пути! А Тамерлан свернул на юг, попёр на Киев и разгромил его дотла. А что болтают злые языки, будто московские князья откупились от Тамерлана и якобы даже сами указали ему тайные пути и секретные дорожки на Киев, – это ерундопель! Не было того! Тамерлан Богородицы испугался, оттого и свернул! – добавил, сам не очень веря в этот испуг: с какой стати такому бойцу, как Тамерлан, пугаться какого-то чужого бога, да ещё девы, коих мохаммедане не то что за святых – за людей не почитают?

Увидев в глазах молодых людей тоже некие сомнения и желая увести разговор от скользкой тайны внезапного ухода Тимура (очень злые языки утверждали даже, что Тимур на обратном пути сделал крюк, чтобы, по договору, поделиться с московскими князьями частью добычи за их иудину продажу Киева), поведал, что эмир Тимур имел много имён, что весьма помогает в боях с бесами, а вида был весьма уродливого: совсем белые волосы, на деснице – огромное алое родимое пятно, левое колено раздроблено стрелой, оттого нога не сгибалась, а на правой руке не хватало пальцев: в бою он закрылся от сабли, схватил её рукой, лишился двух пальцев, но сохранил жизнь. Эмир Тимур был великий воитель, разбил османа Баязида и тем самым спас на время Ромею от турков. Он растерзал Золотую Орду, чем оказал неоценимую услугу московским князьям (потом, конечно, всё равно пришлось платить ему годовую дань, но куда ме́ньшую, чем Орде). На Русь он больше не являлся, разбивая в пух Персиду, османов, Индию, дошёл до Алеппо, Багдада, владел всеми землями до Аму-Дарьи, ещё много чего подгрёб под себя, недаром «темир» значит «железо».

– И я слышал от Сукина, – снизил голос до шёпота, – что во всех делах ему помогала Она, – неопределённо качнулся назад (за его спиной на стене висела огромная икона Богоматери). – Да, да, Она пообещала ему победы над миром в обмен на покой и безопасность Руси. А? И для нас, и для него этот сговор донельзя удачным оказался! Не веришь, Родя? Твоё дело! Но так это было.

Молодым людям осталось только молча переваривать услышанное. Биркин искренне выдохнул:

– Тебе бы, государь, в Сорбонне или Хайдельберге лекционы держать!

Это польстило:

– А что? Мог бы. Читал много в малом возрасте, от бояр и других страхов в книгохранилище хоронясь. Я любезные мне книги с собой вожу, три обоза.

Строгонов не понял:

– А зачем? Надо ж новые брать, читать?

Усмехнулся:

– То, что уже читал, в меня вошло, вросло. Я перечитываю – и душа трепещет, будто добрых знакомцев встретил. А новые будут ли нужны – неизвестно… Ну, слушайте, чем в Табасарани закончилось…

На прощание они с князем Абдул-Мехмет-беем выпили по братской чаше, при этом князю была обещана полная рука и покровительство в обмен на то, чтобы табасаранцы, взяв пример с черкесов, черемисов, кабардинцев и других, поменяли бы свой полумесяц на наш крест, без этого в Московию никак нельзя. Князь Абдул-Мехмет сразу согласился, шутя, что после этого он сможет наконец открыто пить вино и есть столь любимых им жареных молочных поросят, и тут же, под шумок, угодливо выпросил первый заём якобы на постройку церкви в Дербенте. Получив в два раза больше, пал ниц, предлагая себя первого на крещение. Но было не до него: на Москве ждали дела и молодая жена, тем более что и персидский владыка шах Тахмасп, узнав о приезде в Табасарань московского царя, прислал через море гонцов с недовольственным письмом: в его-де, шаханшаха, владения вторгаться без спроса запрещено, хотя бы и царям. С персюком сцепляться было не с руки – после Астрахани войска, уставшие и поредевшие, были на отдыхе.

– И что, окрестился князь? Церковь построил? – спросил недоверчиво Биркин.

Пришлось не соврать: свиноед и питуха Абдул-Мехметка так до сего дня не крещён бегает, нет и церкви в Дербенте.

– Да они, собаки, всегда так! Пока их кормишь, куски кидаешь – в руки смотрят, зад лижут и хвостом виляют, а не дашь – тут же насупятся, отвернутся, а то и рычать и скалиться начинают. Недаром говорят, что дед Иван любил повторять: «Кнутом своего достичь возможно всегда, а пряничком – только по праздничкам»!

Биркин ввернул с сомнением:

– А велика ли польза от выкрещенцев?

Уверенно кивнул:

– Да! Велика! Да! И даже куда больше, чем от крещёного! Выкрещенец новой вере и власти свои преданность и покорство показать хочет, а крещёный – что?.. Как родился, так и крестился! Он – как все, ему особо хвостом вилять и выслуживаться нечего. Но и выкрещенцев надо различать. Есть такие, кто прямо из варварского облика под Христа пришёл, а есть те, кто из другой веры перелез. Первые – лучше: были слепы – стали зрячи, и есть надежда, что прозреют взаправду и придут к Христу по сердцу, а не указке. А перелезшие из другой веры тем хуже, что были в своей вере, а потом по разным поводам поудобнее себе нашли. Раз на такое способны – значит, и Христа продадут, если им с кнутом в руках прикажут, или перекупят, или соблазнят чем-то, или по-иному, через бабу, угрозы или вымогательство, принудят. Раз предавши – не устанешь предавать! А предатель всем неприятен и куда опаснее врага! Недаром людишки говорят: лучше в гнилом болоте утопиться, чем с предателем сдружиться. А? Не так?

Биркин молчал – что говорить праправнуку выкрещенца из Орды хана Берке?

Да и Строгонов притих, додумывая: раз предок Строгоновых хан Бохадыр выехал из татар и веру сменил, значит он, Максим Строгонов, – потомок предателя, и ему настоящей веры никогда не будет? Как понять слова государя? И сказаны ли они в запале – или с далёким прицелом? Гонения на Строгоновых ещё в памяти: государь хоть и взял в своё время их владения в опришнину, оградив от разора, но после распри о разросшемся строгоновском войске забрал чуть ли не половину земель назад, особо в Пермии, а заодно перевешал там всех главных воевод, числом до дюжины, в назидание и упреждение: негоже с царём спорить, куда лучше исполнять и повиноваться!

Понимая, что происходит в душах его молодых состольцев и чувствуя от этого терпкую и острую усладу («Пусть не забывают, что все всё помнят! Крепче на крючке сидеть будут!»), подтвердил:

– Да, да, это так… Крепкой веры им не будет… А что?.. Разве не верно?.. Вот взять хотя бы тебя, Родя. Ты у кого, дорогой закадыка, лет семнадцать назад не только на свадьбе дру́жкой, но и в жизни близким дружко́м состоял? А? Забыл?

Биркин попытался глубоко вздохнуть и глаз не отводить, но и прямо в глаза государю не смотреть. Пожал принудно плечами:

– А у кого?

– А у того, Родя, кто потом моим смертным врагом оказался! Вот у кого! А? Забыл? Напомнить? У изменника Володьки Старицкого, что заговор против меня и престола прямо у моего смертного одра сплёл, думая, что я уже в мире ином, ничего не слышу! С этого и пошла опришня плясать! Не будь заговора – не было бы и опришни! Сами напросились!

Биркин решил не врать, говорить правду:

– Государь! Ведь тогда Старицкий и твоим лучшим другом и братом был, хоть и двоюродным. Почему бы не быть дружкой у такого лица? Да и я зело зелен был… Да… А Старицкий ведь ещё совсем недавно, лет восемь назад, у нас главным воеводой был…

Недовольно зыркнул на него:

– Ну и что?.. Был… Был, да сплыл… Найдёшь не одного ты хвата, что за копейку выдаст брата!.. Откуда я знаю, может быть, он из своей удельной ссылки подучил тебя оморочить меня, отомстить, отравить: «Подсыпь, дескать, ему яду, пусть сдохнет!» А? Мне Васька Грязной и Малюта предъявили не только язычную молвку[188], но и ве́щные свидетельства того, что именно Володька Старицкий приказал повару Моляве отравить меня и дал для сего греховного дела яд в склянке: тут убойный яд, а тут, в кошеле, – деньги за убой царя, ровно тридцать сребреников, хе-хе, шуткари… Но ничего! Для продажной псины – кол из гнилой осины!

Прервался, велел заносить рыбное, но продолжил, не отвязываясь от Биркина и время от времени искоса поглядывая на Строгонова (у того на лице стояло пугливое недоумение – молодой купец почти ничего не понимал из говоримого, но сгущение туч ощущал всем телом):

– Думаешь, Родя, случайно Старицкий скоро сам от яда помер? Нет, это Божье наказание за иудин грех! Вот что это такое! Ты, Родя, ни при чём при их заговоре, не то был бы с тобой другой разговор, ибо друзей любят, а предателей губят! Но вот правда ли, что ты недавно в одном приказном месте кричать изволил, что Курбские-де – прямые потомки Рюрика, а Рюриковичи – кривые, побочные? А? Было такое?

Биркин, до этого решив в просвете страха, что пронесло со Старицким, понял, что угодил в ещё бо́льшую опасность. Растерянно ответил, силясь не отводить глаз, но с трудом выдерживая пристальность царя:

– Государь, я говорил, Курбские – потомки Рюрика по старшей линии, а Рюриковичи – по младшей… Ты же сам… Тогда… Помнишь…

Хлестнул чётками Биркина по голове:

– А вот не надо о том рассуждать, чего твоя башка понять не в силах! Кто ты таков, чтоб о величиях и царях рассуждать? Тебе что, нужно меня хаять? Или правду знать? Если хаять – то конец твой известен, погублю и не посмотрю, что люблю! Будешь нагишом воду из проруби в прорубь переливать! А если правду узнать надобно – то иди ко мне, спроси, а не с иноземцами нюхайся!.. Кто тебе лучше меня объяснит, кто по какой ветви идёт и кто на каком суку ныне висит-болтается?! Предателей – на осинушку, на самую вершинушку! Эйя! Эйя!

Биркин нашёл последние силы сказать:

– Правду, государь, знать хочу…

Не обратил на его лепет внимания:

– Ладно. Ветви – это цветочки. А вот и ягодки: одна говорливая птичка на хвосте принесла, что зело прыткий Родион Биркин, государский слуга, в одном почтенном собрании изъяснить не постеснялся, что государь-де не прав, говоря, что новгородское вече подлежало разгрому, ибо являло собой скопище смердов и безыменитых мужиков, а это-де не так, говорит тот наглый Биркин, в том вече не смерды, а старинные почтенные роды заседали, а Новгород-де вообще не мог принадлежать Москве никак и никогда, потому что когда он, Новгород, рос, цвёл и распускался, то никакой Москвы и в помине не было. А? Каково тебе мои спросные речи по вкусу пришлись? Отвечай!

Тут Биркин сник полностью: да, был такой разговор с нидерландским посланником, так ведь тоже правда! Кому не известно, что Новгород был всегда разгромляем за строптивость, а не из-за вечевых смердов?! Да и Рюрика пригласили править в Новгород, а не в Москву, коей ещё и в помине не было! Но что же делать? Что отвечать?

Помощь пришла оттуда же, откуда и опасность:

– Ты своим гоношистым умом объять не в силах, что главное не то, где кто прежде жил, а главное – кто издревле правил! А правили Новгородом из старины младшие Рюриковичи, как ты нас любезно окрестил, посему-то Новгород – мой! Ясно?! Младшие-то не хуже старших бывают! Давидка победил Голиафа и стал царём царей Давидом!

Полюбовавшись на белое лицо Биркина, на дрожь его рук, ощутив в полной мере то ни с чем не сравнимое удовольствие, что даёт властная игра с людьми, решил завершить урок:

– Да не сиди такой кислый! Я тебя, Родя, учу, чтоб ты языком, как помелом, не вертел, а ко мне шёл, ежели правду тебе узнать надобно. Людям правда не особо нужна, часто только вредит, но царям её знать обязательно. Царь без правды – что мужик без головы.

Слуги внесли карпа в сметане, заливную осетрину, копчёную белужину. Долили кубки, неслышно забрали со стола всё ненужное, смели крошки. Исчезли.

Едва пригубливая питьё, Биркин и Строгонов услышали, как царь, сказав: «Пейте, у меня квас хорош!» – вдруг запел визгливым высоким голосом:

– С моего кваску не бросишься в тоску! Этот квас затирался, когда белый свет начинался! Ай да квас! С медком, с ледком, с винной брагой! – И даже попытался что-то сплясать, не вставая с кресла, но посох заплутал в руках, ударил по ладони в перевязке – царь вскрикнул и оттолкнул посох зло, как живое существо.

Биркин, выйдя из ступора, ринулся на пол, поднять, протянул с колен:

– Изволь, государь, жезл. Упал.

Смущённо взял, уставился на Строгонова:

– Певун из меня сего дня плохой! Никудышный! Отведай! – Взял звено рыбы за плавник, заботливо поместил в мису к Строгонову. – Карп знатный! Карп родился из икры, жил, игрался и жирел, а теперь к тебе поспел!

Прихлебнув нового вина, глядя, как молодые люди небыстро и вежливо едят, вернулся к беседе: неужто они думают, что наши попы в вере так уж сильнее и крепче перекрещенцев? И сам себе веско ответил:

– Как бы не так! Если бы! Куда как хуже!

И напомнил – уже не раз были его угрозы Собору: если ослушания, хищения, беспорядки и всяческая ересь будут по монастырям при розыске обнаружены, то он перекрестит Русь в латинскую веру, отчего святые отцы стихали и коротились на время. Но вот один раз, по настоянию Малюты, решил въяве проверить их крепость и распустил слухи, что государь-де уже твёрдо решился на перекрещение державы, посему тайные росписи составляет, кто из святых отцов добром пойдёт на перекрещение, а кого надо будет за шиворот, на аркане в латинскую веру втаскивать, а при упорстве – казнить! И что же?.. Соглядатаи доносили, что половина Собора втайне согласна была своим ходом веру продавать, лишь бы их на плахи не громоздили, а некоторые, самые рьяные и глупые, даже прямо к царю в ноги кинулись – крести, отец родной, всегда этого жаждали! Глупцы! Он, может, и зверь, но не тупорылый баран, чтоб святую Русь в латинскую инквизистику перекрещивать! А вот кто при одном дуновении ветра Христа продал – тем не место на амвоне! Пусть в Соловках при гарнизоне Богу служат!

– Вот тебе и на́! Апостола Петра вверх ногами распяли, а он веры не предал! Святой Андрей на косом хере смерть принял, а от Христа не открестился! Варфоломея на части рубили – а он слова Завета кричал! А наши ничтожные иуды облыжные при одном ложном слухе обкалились от страха!.. Таковы ли должны быть пастыри и поводыри? Их, святых отцов, за измену не трогай, а других – казни? Нет, всех казнить! Ежели изменник, то получай кинжалом под кадык, а заодно и жене твоей – гвоздь в затылок! И неважно, кто ты и откуда! И детям – каждому в макушку по гвоздичку по шляпку! По-другому никак! Либо всех в гнезде отделать, либо никого, ибо дети вырастут и начнут мстить, а нам этого не надо! Мёртвые докуками не досаждают – досаждают живые! А чтоб живые стали мертвы, их надо убить!

Выкричав всё это и увидев, как побледнели лица его состольников, притих. Но что же делать, если доброта, ласка, жалость до самых больших провалов и подлостей доводят?..

И принялся взволнованно и громко, как бы оправдываясь, доводить до притихших Биркина и Строгонова, что вот, пожалей вора, не казни скокаря – а он ещё пуще воровать станет, и другие, глядя на него, оборзеют: ежели ему можно, то почему нам нельзя? Смилостивься, не повесь грабилу, промирволь мздоимцу – а другие, видя это, ещё наглее на татьбу и мзду науськиваются – не слепые, чуют, что можно. Всё грешное должно быть наказуемо, вырезано, как врач больную болону отнимает, чтобы остальное тело в живых осталось! С народом – как с дитём: ему простишь по глупой доброте и жалости – а он назавтра втрое хуже сделает! Нет, грех пресекать сразу, на корню, не поддаваться греху, как поддался отец всех измен Иуда!

Биркин и Строгонов боялись оторвать глаз от стола, смиренно положили ложки, внимали чутко и остро.

Распалял сам себя:

– Вошёл сатана в Иуду и научил его предать Господа. А почему вошёл? Потому что была отворена ему дверь! Внутреннее наше всегда должно быть заперто! А чем оно отворяется? А сочувствием, согласием, смирением, добром. У кого душа клонится на сторону Господа – в того Он и входит. А у кого нутро жаждет сатаны – туда сатана и вползает, за собой злых духов ведя. И начнут беси в человече хозяйничать, повелевать, с души ясак требовать: мы-де плохое совершим, а ты закрой глаза! Мы-де в похоти изваляемся, надюдюнькаемся в дым – а ты отвернись! Мы поразбойствуем – а ты забудь, как и не было! А кто виноват в том? – вдруг в грозный голос вопросил, вперившись в молодых людей (те сдавленно молчали). – Виноват сам человек! Он выбирает, кому сердце и душу открыть. Главное не допускать угодных сатане мыслей, не сочувствовать им, а гнать их поганой метлой, как сор из избы! Не думать их – и точка! Сатана походит, походит, облизнётся да и отойдёт, ибо нет у него власти над человеком, ежели тот заперт. Власть сатаны – только над тем, кто сам отдаётся ему в рабство. А что есть начало всему злу? – рявкнул так громко, что икона Богородицы на стене издала то ли стон, то ли вздох.

Биркин в страхе широко развёл руками, то ли на весь мир показывая, то ли недоумение выказывая: кто знает, где берега зла? Строгонов закусил губу, сомкнул ладони в общий кулак.

– Начало злу – мысли, в тебя сатаной засланные! – Потряс посохом. – Если изгнать злые мысли, то и будет твоя душа затворена! Да, бывает, приходят мысли недобрые, худые, злые, злобные, злобесные, злонравные, злопахучие, злоёмкие – так что же делать? Без них никого нет на свете, и греха тут никакого нет, и самые чистые им подвержены. Пришли они – а ты гони их, и конец! Опять придут – а ты опять гони! Не думай их! Забудь! Отсеки! За каждой дурной мыслью бес прячется! Будешь их гнать – бесам станет скучно с тобой бодаться, они и отстанут, уйдут с писками восвояси искать кого посговорчивее да податливее! Так-то учат великие старцы, что от мира в скиты удалились, да и туда, видать, злые мысли пробираются, сколь их ни трави!

Видя, что молодые люди обмякли, взял калач, разломил надвое, подал каждому по половинке:

– Пробуйте! Ешьте! Не тёрт, не мят – не будет калач свят! Калачи у меня в любой час хрустящи из печи! Немец Шлосер услужил, печь особую сложил, где кренделя сами пекутся и, как живые, с противней в корзины соскакивают. Вот, по часам проверять можно! – Важно открыл, не снимая с шеи, золотую луковицу, постучал ногтем, послушал музычку и, глядя, как Биркин и Строгонов скромно мажут крохотные кусочки масла на калач, озирая их открытые лица, опрятные руки, стриженые головы, подумал о том, что хорошо бы таких молодых людей поболее иметь.

Да, такие в державе нужны. Головорезов много, а головастых – мало. Но не прав Родя, говоря, что если человек в Европии не обтёсан – то он ни на что не годен. Вот Строгонов. Даже на Москве нечасто бывал, сидит у себя за Яиком, а каков в обхождении? И слог есть, и взгляд, и достоинство, и ум, и рассудок, и понятия… Молод, а уже счета ведёт! У Строгоновых счета – будь здоров, почище моих будут, большими делами ворочают! Вот Шишу скажи: сколько будет дважды два, он тебе «восемь» ответит и глазом не моргнёт! Спросишь, почему туп, ответит: «Пусть жиды считают, а я лучше тебе верой и правдой служить буду!» – не раз слышано.

Отложив посох, изрядно отхлебнув вина, спросил у Строгонова:

– А хотел бы ты за межу поехать учиться? Там, говорят, зело великим наукам обучают по твоей части, – на что Строгонов покорно склонил голову:

– Как прикажешь, государь… Вестимо, дело хорошее. У фрягов есть чему поучиться. Как прикажешь!

Вступил Биркин:

– Государь, надо нам себя в Европии объяснять. В том беда, что фряги нас не понимают. Они думают, что мы – скифы, способники диких татар. На картах своих пишут «Московская Тартария». Мы с ними испокон века на ножах, а надо бы говорить как с равными.

Горько ухмыльнулся:

– А что, не говорили? Говорили, да ещё сколько! Тьмы послов засылались, да всё говорливых дальше некуда. А что толку? Чуть престол не потеряли! Нет, хорошего они не понимают!

Но Биркин настаивал: там ныне даже короли начали со своими народами говорить, для чего печатают гасеты.

– Что за напасть? А листки такие, в печатнях друканые, людей оповещать. Там кратко писано, что в державе и мире происходит, кто приехал, кто отъехал, кто почил в Бозе, где какая война, цены, разбой. Стоят сии листки мелкую деньгу – одну гасету (отсюда имя им). И казне прибыток: народ их покупает, читает, отчего зверства меньше. Народу приятно, что власть с ним советуется, считается. И нам бы не дурно такое завести!..

На это горько-зло возразил:

– Да для кого? У меня в державе ты да я да вот Строгонов читать умеют!..

Биркин позволил себе сказать что-то вроде того, что дуб из семени вырастает, вперёд надо смотреть, отстанем без учёбы и наук:

– А ежели у нас будут гасеты – то и люди, глядишь, к чтению потянутся! Бояр заставить покупать, князей, торговых старост, чтоб знали, что к чему!

Он открыл крышку ларца, стал ворошить камни:

– А надо нам, чтобы все умниками стали? Иной начитается всякой ереси, а потом возьмёт нож и пойдёт резать?.. Ничего! Пусть пока фряги кумекают и придумывают, мы поглядим, а потом навалимся – и разом всё заберём! Было бы золото – всех умников переманим и науки перевезём! Вот я как раз собирался с ляхами разделиться по-хорошему: пусть они, шипящие, берут Великие Луки и Смоленск, а мне отдадут Дикое поле с выходом на Азау-море… Если Дикое поле к нам целиком отойдёт – там и до Тавриды рукой подать… Пора нам в полный вырост подниматься! С ляхов начать, приструнить как следует!

Биркин не выдержал, досадливо вполголоса обронил:

– Что это, государь? Ежели росс встаёт с колен – то сразу на кого-нибудь наброситься должен? По-хорошему нельзя ли доказать, что мы – сила великая? А то мы с азартом побьём кого ни попадя, потом постоим-постоим – да и обратно повалимся в спячку. С печи – на бой, с боя – на печь! Не дело это, государь, а морочный путь! Неужто сие есть наша бесконечная дорога?

В дверь шумно сунулся Шиш:

– Государь! Обломки и вправду там, в земле. Нашли! Не соврал обезьян!

Отодвинул от себя кубок:

– Пошли глядеть! – и, велев Биркину унести ларцы в келью, а взамен приволочь что-нибудь потеплее ему на двор надеть, стал не спеша доедать шаньгу, будто не слыша, как Биркин подтолкнул Строгонова плечом, и тот, скинув свою роскошную белоснежную шубу, встал на колени, протянул:

– Прими, государь, не побрезгуй! Знаю, со своего плеча не смею жаловать, грех великий, но, поверь, для тебя была сшита и на меня только потому накинута, чтобы ты лучше разглядел!

– О, хороша! Горностай! – Его словно облили изнутри ласковым елеем. – Отчего не взять? Ты ж перхоти или чесотке не подвержен?! Вон какой румяный да ладный! – Потрепал здоровой рукой пушистую щёку Строгонова, пробежавшись до уха и чувствуя, как зарделась эта упругая щека.

Потом подставил плечи и в накинутой шубе, громко стуча посохом, двинулся на крыльцо, приказав дверному стрельцу отдать Строгонову верхнюю одёжу, чтоб тот не помёрз на дворе, а от себя пообещал на праздник шубу из закромов:

– Ты же мой гость на Михаила-архангела?

– Как прикажешь, государь! – поклонился Строгонов.

– Так и приказываю! – И привлёк к себе Строгонова, обнял и приложился губами к щеке, не только получая удовольствие от горячей кожи, но и вынюхивая сущность человека. Запах был хорош: чист и свеж.

Вот сошли с крыльца: Шиш, царь, Биркин, Строгонов в стрелецком тулупе, три охранника с палашами. Откуда-то взявшийся келарь Савлук с ходу принялся шептать про коварную недостачу в оружейной казне, надысь им чутко выявленную, но был отогнан весомым тычком – не до тебя, сутяги, хавло заткни, уймись, не видишь – гости?!

Все бывшие во дворе при виде шествия быстро прятались кто куда, от греха подальше. Даже две чёрные псины под крепостной стеной поджали хвосты и затрусили прочь без оглядки.

Возле колодца земля в двух местах отрыта, из ям видны обломки плиты. Землекопный мужик в поганом тулупе стоял рядом с обломком в третьей яме и выкидывал из неё последнюю землю. Вкруговую – стрельцы.

Движением руки отогнал всех от ям, потрогал посохом угол обломка.

– Ты Карп? У тебя сын в школе пения, Кузя? Вот! – Потряс перевязанной рукой. – Вот, Карп, я давеча твоего сына Кузю из пасти тигровой, жизнью рискуя, спас, для меня жизнь последнего холопа ценнее моей! А ты, иудомордый, хотел меня в землю закопать?!

Карп в яме кинулся с кряком на колени:

– Да кого!.. Я?.. Ни в жисть… Да ничего! Что ты, что ты, великий государь! И в мыслях не было! Вот, землю ем – не было! – И запихнул в рот горсть земли.

– Выплюнь, говори!

Карп украдкой выплюнул землю, но с колен не встал:

– Пришли от твоего лекаря, Елисейки Бомелия, сказали – подмога нужна, ямы выкопать. Ну, я – что? Я этим живу, как крот в земле, Бог такой судьбиной угораздил.

– Не ропщи, грех! Зато сына дал хорошего, даже завидно! – назидательно прервал его, про себя решая, что этот Карп вряд ли в чём может быть замешан – слишком уж прост и болванист, зачем он Бомелию, кроме как ямы рыть? – А ну, поведай, как вы эти гадости, – обвёл посохом вокруг, – творили?

Карп шмыгнул носом. За ним, ближе к ночи, приехали в слободу дохтур Елисейка и его чернявый слуга, на куницу похож. Взяли с собой в крепость, в телеге под попоной спрятав, подвели сюда, к обломкам. Камни были вервием обнесены, поодаль сидел охранный стрелец. Лекарь Елисейка отошёл, поговорил со стрельцом малость – видать, угостил его сивогаром, отчего тот сразу свалился в сон, а он, Карп, с чернявым слугой в две лопаты быстро выкопали ямы, куда кольями скатили обломки и зарыли их.

– Не дай вам Бог такого сивогару хлебнуть! Колдун его летучим ядом усыпил! – сказал, снижая голос, Строгонову и Биркину. – Сухой яд в рыбий пузырь запустил и у стрельца перед лицом сей ядовитый пузырь проткнул!

А Карп добавил, что Елисейка велел наносить грязного снега, веток, камней и припорошить этим свежие раскопы.

– А ты, иуда, видя, что дело нечисто – какой хороший человек ночами ямы копает? – почто к государю не побежал с честным словом, не открыл творимое? – закричал на него Шиш. – Почто не вопил: «Слово и дело»?

Карп горестно закачался на коленях:

– Да вот… Откуд?.. Мало ль – ямы ископать… И стрельцы сивогаром не брезгуют… А мне чего? Мне монету дали, велели рыть, наше дело малое, копай, как червь… Государь ведь сам приказывал лекарю Бомелию во всём помогать?.. Вот тут, прилюдно? Ещё грозил тогда: ко мне с делами не суйтесь, я-де простой князь, а идите вы все на Москву, к Семиону какому-то… Куды б я попёр?.. На Москву?..

– Ну, ты, скот! Думай, что брешешь! – замахнулся на него Шиш ногой, но Карп, пригнувшись в яме, скороговоркой успел выкрикнуть:

– Я и не думал дурного!

Тут тихо вступил Биркин: ему мнилось, что Карп особо ни при чём, но был холодно и резко остановлен Шишом:

– Особо, не особо! Что ты думаешь – это одно, а что царь думает – это другое!

Строгонов, чтобы замять неловкость, сообщил, что у них в Шибире землекопы зело ценятся – руды искать, камни добывать, дороги торить, валы насыпать, рвы вокруг крепей копать, и, если государь не против, он бы взял этого Карпа с собой.

– Бери! – Давно заметил на Строгонове перстень с выпуклым изумрудом, схватил купца за руку: – Вот! Давай меняться! Ты мне – перстень, а я тебе – Карпа. Авось там у вас он в мастера выбьется, десятником станет…

Строгонов тут же стянул перстень и с поклоном подал царю.

Карп, поняв, кому его отдают, был весьма рад – о Строгоновых шла добрая молва: рабочий люд жалеют, исправно платят, добавляют по копейке за сильный мороз или зело мёрзлую землю, хорошо кормят, отменно поят по праздникам – что ещё тяглому люду надо? Тут, в Александровке, он уже всё перекопал!..

– С обломками что делать, государь? – влез деловой Шиш.

Кто-то сказал: забросать землёй – и дело с концом. Другие возразили, что негоже такую гадость в крепости оставлять, лучше увезти, свалить в какую-нибудь пропасть. Биркин был за то, чтобы на всякий случай обломки соединить в целое и зарыть обратно – ведь это когда-то была надгробная плита, чтоб хозяин не рассердился, на что Шиш злобно фыркнул:

– Чья плита? Жидовская! Их с нами в одну землю не кладут! У них свои места! Зачем государю под боком жидовскую плиту иметь? Да ещё битую?!

Оборвал его:

– Земля на всех одна, дурачина. Все в прах уйдём, – но приказал камни увезти с глаз долой, куда подальше; кинул Карпу монету. – На, за работу… – сам мельком думая, что и от Карпа с этими нечистыми камнями, и от его сына Кузи с тигриной лапой лучше избавиться, милостиво разрешил: – Ну, тогда к отцу в придачу и сына его, мальчишку Кузю, бери – негоже семью ломать. А малец великим певцом станет. Или рисовщиком. Я сам видел, как он бойко узоры малевал. Он тебе и вывески, и карты, и парсуны рисовать будет.

Строгонов пролепетал:

– Благодарствую. Мне бы ещё колодезников, гвоздильщиков… Лозоходцев пару не помешает…

Кивнул:

– Найдём. Дадим. Все вы мои слуги – что здесь державе служить, что там – всё одно! Так-то Бог распорядился, а нам ли Его огорчать? Выкати мне на перечень, кто вам нужен. Мы покумекаем, а Бог решит!.. Родя, а ты уверен, что Саид-хан и баскак Буга прибудут? – вдруг вспомнил. – Вызвал их? Данила Принс здесь? Мы тут в слободе школу пения уже имеем, теперь ещё рисованию обучаем и школу толмачей открыть хотим, языки постигать, – с гордостью объяснил Строгонову, а Биркину шепнул: – Нам с тобой, Родя, в одно тихое место пойти надобно, поговорить о делах без ушей. А гостя дорогого, Максима Яковлевича, на ужин приглашаю! – Опять с видимым удовольствием погладил Строгонова по горячей розовой щеке, потрепал за ухо. – Иди, отдохни пока, голубчик, вот Шиш тебя проводит в покои, а Родю забираю по надобности. А ты, Карп, служи Строгоновым честно – авось там на ноги встанешь, из земли куда повыше вылезешь, если смекалки и сил достанет!

Шлосер был один, ковылял на деревяшке, искусно втиснутой в сапог, едва видный из-под его рабочей хламиды с прорезями для верцойга[189]. При виде гостей всполошился, вертанулся на месте:

– О касутар! Прош-шу, битте! Родья Петровитш! Битте!

– Не помешаем?

– Как кайзер помешаль можут-т?

– А где твоя бабёнка? – огляделся в кухоньке, где на полках в порядке стояли горшки, плошки, мисы, кубки с крышками, котелки, судки, а на стенах висели ложки-разливайки, цедилки, дуршлаги, сита, сковороды.

– Бабён на раб-бота.

– Правильно. Около хорошей бабы мужик с голоду не околеет, – усадился у верстака, расстегнул шубу. То же сделал и Биркин, осторожно сдвинув винты с гайками и уложив руки на свой плоский ящичек с бумагами.

Шлосер после разрешающего царского кивка пристроился на табурете.

– Я нога кол-лотиль, майн байн[190] кончиль… Ецт[191] либерей сдел-лать буду, – Шлосер преданно дёрнулся телом.

– Жарко у тебя… Дай квасу, что ли.

Шлосер покраснел:

– Кфас нет-ту, не пьюсь… Есть сидра… Такой… из яблук, апфельвайн[192]. Так, чут-чут как пивочко…

– Ну, давай, попробуем. Немцы плохое глотать не станут.

Но Шлосер думал иначе:

– Э, как нет? Фсяки дрянцо бранд[193] тоже фарят… Фсяки пьюся… Я, я! – сказал, со стуком уходя в кухарню.

Биркин усмехнулся:

– Да врёт он! Шнапс у них хорош, сливовый, я в Нидерланде пил. Откуда там немецкий шнапс? А торговля! В Европии всё движется, государь, о том и речь! – заговорил, оживившись, глаза заблестели. – Ныне вот банко открываются, не надо мешки с золотом семо и овамо таскать. Здесь в контору монеты сдал – в другом месте, где тебе надо, получил – и всё, только сальду плати. Удобно зело! И нам бы такое пора завести! А то у нас каждый шестой или седьмой гонец с деньгами на дорогах грабится – не дело это!

В ответ Биркин получил недоверчивое бормотание: «Сальда! Гасета! Банко! Чтоб я своё золото в чужие руки сдал?! Одурели!» – но смело продолжал, спеша втиснуть в просветы царского молчания главное, самое нужное, пока терпение государя не рухнет и топор его веского слова не обрубит твой жалкий лепет, а иногда и жизнь: – Фряги наловчились пересылать деньги, сколько душе угодно, совсем без риска. Да, да, без риска! Вместо монет весточку в нужное место в тамошний банко шлют, так и так, мол, податель сего герр Биркин такого-то числа, месяца, года сдал в наш банко в городе Аугсбург тысячу гросс-гольд-гульденов, посему выдайте ему в Майнце эту сумму разом или сколько попросит…

Это опять заставило качать головой, возражать:

– Как понимать сие? Есть такие раззявы, что золото в конторе оставляют? Вот дурачьё! Кто ж своё в чужих руках бросает? – Но семена того, что это дело может быть весьма удобным и прибыльным, если банко ясаком обложить и под свой надзор взять, уже запали в память.

Снаружи проскрипели две телеги.

Шлосер, копаясь в кухарне с сидром, стуча ковшом, спросил:

– Касутар, а проклят-ты камени, что ям лежат, куда?

– Их увезут, а ямы засыплют.

– Надо этого колотца тоже сып-пать…

Иронически хмыкнул:

– Какой умник! Кто ж виноват, что ещё не засыпан? Ты! Я тебе приказывал, а ты не сделал, вот Бог и наказал тебя отнятием ноги около этого колодца за неповиновение! – Переждав испуг на лице Шлосера, вкатившего на тележке кубки с сидром, умиротворённо успокоил: – Не бойся, засыплем колодец. И домишко колдунский спалим, – пообещал.

Послушал просительное нытьё Шлосера:

– Варум, зачем палим? Мне дай домичко, я веркштат[194] там сделать буд-ду! Цехе! Новый обделка, обойка! Никакой гайст[195] от госпот-тин Бомелиус не останет там! Аллес ной…[196] – принял от немца холодное питьё, оборвал:

– Не ной! Будет тебе кусок! Ну, Родя, говори, что на Москве творится.

Биркин, открывая плоский ящичек, признался:

– Беспокойно, государь! – При этих словах Шлосер с тихим стуком удалился, чтобы невзначай не услышать лишнего. – Без твоей длани всё расползается по швам! Народ ропщет. Семиона подставным царём называют, безмозглой куклой ругают, лают по-всякому без уважения, распоясались. В посадах неспокойно. И многие уже, не скрываясь, на торжках кричат, что ты убит, что в Александровке не царь, а подлог сидит, что нового царя избирать пора. И на границах нелегко. Лях войска стягивает, а Баторий всюду трезвонит, что, к власти придя, тут же на Московию наскочит и всё, что нам королём Августом отдано, назад отнимет.

Да, ежели Польшу вовремя не приструним, не укротим, не свяжем ей морду и лапы, нелегко нам будет. Если бы не ляхи – Ливония давно была бы наша. Из Польши идут наёмники, оружие, кошт, пороховой товар, деньги. Это не дохлая Ливония воюет, это Польша из-за её спины гадит, подтачивает и поджимает.

Отдулся, ворчливо буркнул:

– Пусть бы проклятые ляхи свои войска на юг увели, против османов, чем тут за непролазные болота и лесные чащобы с московским царём цапаться… А ведь Август склонялся к тому, чтобы отдаться полностью под мою крепкую руку… Жаль, преставился не вовремя…

– А на Москве, – Биркин со вздохом покопался в ящичке, вытащил бумагу. – А на Москве кто-то списки со сплетен царьградского ромейца Фотия по торжкам и посадам раскидывает.

Память мгновенно вынесла к услугам:

– Это какого же Фотия? Патриарха? Был один Фотий, «На нашествие россов» накарябал, но когда это было? Полтыщи лет назад! Про того Фотия ещё говорили, что он якобы вынес ризу Богородицы, смочил её в море – и буря вдруг разметала все галеры вражеские!

Биркин кивнул:

– Да, это тот Фотий. В том-то и дело, что писано давно, а пущено ныне опять в оборот. Кто-то не поленился, озаботился, вытащил, с грецкого на наше наречие перекатал сотню раз – листовки рукой писаны, не друканы – и в народ пустил нас позорить. Значит, кому-то это надо? Что из Фотия? А самый кусачий кусок…

– Читай!

Биркин промямлил:

– Надо ли? Даже неловко… – Но начал чтение листовки: – «Россы – народ неименитый, не считаемый ни за что, поставляемый наравне с рабами. Неизвестный, но получивший имя из-за похода против нас. Незначительный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства. Народ варварский, кочующий, имеющий только дерзость оружием, беспечный, неуправляемый, без военачальника. Толпой столь стремительно нахлынул, будто морская волна, на наши пределы и, будто полевой зверь, объел их, подобно саранче. Эта кара, обрушившаяся на нас по попущению…»

– Хватит, глупотень! Пусть про себя пишут и читают! – вырвал у Биркина лист, скомкал и бросил на пол (Шлосер тут же резво, палкой, укатил комок в кухарню с глаз долой, чтобы листовка, хоть и в комке, своим видом не ввергала царя во гнев, не то можно и схлопотать невзначай под горячую руку). – А поймали заторщиков, кто сию галиматью разносит, множит, раскидывает? Через них и на заводил выйти нужно!

Биркин опустил взгляд:

– Поймали кой-каких смердов. Говорят, явились некие бояре и за небольшую деньгу велели по балчугам раскидать. А смердам что? Кричат, грамоте не обучены, взяли и раскидали, и не знали, и не спрашивали, что писано, думали, про ляхов что-то…

В досаде хлопнул кулаком по верстаку так, что маленький молоточек подпрыгнул и со звонким блеском упал обратно.

– Вот, бояре! А кто эти бояре? Недруги, вот кто! Враги! Кому выгодно? А всем врагам выгодно изобидеть и унизить царя! Врагу всегда охота тебя в глупый вид привести – вот, дескать, глядите, каков он, московский царь, – лопух, фетюк, фуфырь! Может, листовка от Батория идёт? Днями Шиш привозил подобное. – Биркин кивнул: очень возможно, что из Польши, – там рой изменников обосновался, что угодно найдут и перетолмачат, хоть Фотия, хоть кого, лишь бы великого царя очернить. – А может, сие проделки Девлет-Гирея? – предположил дальше. – Вот, мол, какой я сильный! Мне народ, Ромею побивший, дань платит! – но Биркин поморщился:

– Не думаю. У Фотия мы унижены и дураками выходим, а Гирею это невыгодно: дураков побить – невелика заслуга, дурака каждый побьёт, а ты сильного побей! Гирею выгоднее хвалить нас и тем самым самому хвалиться: он-де, хан Гирей, непобедимых россов – а не рабов и бедняг – побил и Москву пожёг!

При словах «Москву пожёг» горестно вздохнул:

– Да, прав ты. Вряд ли Гиреевы это проделки… Да и писать-читать у них мастаков мало, сам Гирей своё имя поганое еле-еле царапает, будь оно проклято и запечатано! Родя, а не милый ли тебе Новгород опять баламутит? С него станет! – вдруг зло вперился в Биркина.

Биркин отвёл глаза. Предположил, что враги могут быть всякие, вот хотя бы те, кто недавней зимой подмётные листовки по княжествам распустил. И как раз москвичи в тех листовках были хаяны особо – они-де грубы и вероломны, без стыда и совести, ни искренности в них, ни расположения, только и заняты тем, что обманно и бесстыдно обвиняют и подкапывают обоюдно в судах, постоянно бегают к царю с доносами, где осыпают друг друга сплетнями и наветами.

Слушал молча. Вдруг резко цапнул Биркина за руку:

– А ну, стой! Что, разве не верно? Сколько эти собачьи дети пред престолом лаялись, катавасии устраивали, друг другу бороды рвали, наушничали? Да вот хотя бы дела, кои ты привёз. Я их прочитал. Сплошь доносы, клеветы, жалобы сутяжные! Приказы завалены поносным дрязгом, воем, склоком – вот чем боярство занято, а не службой! – И, делая вид, будто не слышит скороговорки Биркина: «Надо воевод согнать с кормления и давать соразмерно рвению, а то один кормится по-скромному, а другому кознодею всё подавай!» – выхватил у него из рук листы, нашёл один и сам с нарастающим гневом прочёл:

– «Олексей Чириков на Красном крыльце Льва Тимофеева худяком и изменничьим племяшом-гадюшом обзывал, говоря ему: “Знал бы ты орлёной кнут да липовую плаху”; а Лев против того называл Олексея Чирикова псаревичем и лаял его всякою неподобною лаей…» Надо это царю знать? Мало у него забот, чтобы ещё такую гнусь разбирать, в эдаком кале копаться?

Биркин немо развёл руками, но услышал, что не надо отнекиваться: это он, Биркин, тоже виновен – зачем подобную дрянь принимать и сюда таскать?

– Уму непостижимо, сколько глупости по свету бродит и на бумаге оседает! Да этот пустой лист дороже стоит, чем их безмозглая свара! А вот эта глупая пря?..

И то приближая бумагу к глазам, то отдаляя, с горьким пафосом принялся за чтение, хмурясь и злясь:

– «Стоял я, Ардашка, холоп твой, на улице, а Роман Быков пришёл и учал меня посылать по квас на Сытной дворец; и я, холоп твой, его не послушал, за то Роман Быков спихнул меня в канаву и убил до полусмерти; и от тех побой ныне я, холоп твой Ардашка, стал увечен на один глаз. Милосердый государь, вели про тот бой и увечье сыскать и по сыску свой государев указ учинить…» Царь ли должен разбирать, кто Ардашке глаз подбил и кого Быков в канаве извалял? Для этого Приказы и суды есть! – Заметив, что при словах «Приказы и суды» Биркин как-то шевельнулся, схватил его за рукав: – Что? Что?

– А то, что Приказы-то есть, да де́ла не делают… – рискнул сказать Биркин – и просчитался! – государь окрысился ещё более, зашипел:

– Что это тебе всё наше не по нраву? Тоже фряжской заразой заболел? Да знаешь ли ты, сколько вообще мук и сил стоило эти Приказы в приемлемый вид привести? После матушкиной смерти бояре-казнокрады там полный хаос оставили! Всё прахом в кучу смешано и ограблено было, пока мы с Алёшкой Адашевым, Сильвестром и другими не разобрались, по крупицам правду не вызнали, крамолу не искоренили!

И стал, загибая пальцы, подробно перечислять: в Посольский – иноземщину и военные дела поместили, в Кормовой – провизию и питьё, в Большой разряд – налоги, в Ямской – дороги…

Биркин помалкивал, хотя его так и подмывало сказать, что Приказы – только имя одно, а так изба избой, где дьяки дремлют за войлочными вставнями, а чиновные бояре, что на службе бдеть должны, туда хорошо ежели раз в седмицу наведаются, и то для того только, чтобы мзду и взятки собрать, а в остальные дни по своим делам по Москве валандаются или в банях с девками шебуршат, жён обманывая якобы безусыпной государьской службой!

Только зачем говорить? Разве царь сам того не знает? У него глаза и уши всюду. И все помнят, как однажды пригрозил, что всякого, кто ему о недобром доложит, к полу пригвоздит – кому же охота на тех гвоздях дёргаться? Но одно, главное, надо успеть сказать, без этого вечно на одном месте пригвождёнными топтаться будем.

– Государь, не то плохо, что взятки плодятся, сродство процветает и бояре с окольничими груши околачивают… А то худо, что они не по знаниям, а по роду и наследству на свои тёплые местечки взбираются. Не на то смотрится, знает ли он законы, дело, может ли здраво и умело судить и рядить, а на то смотрится, чей он сын, чей внук, хотя сам знаешь – чаще всего у умного отца сыновья бездельниками, обалдуями, втуне ядцами вырастают, – но наткнулся на гневно-подозрительный взгляд (ведь царь сам тоже – и сын, и отец, и внук!).

Однако пронесло. Но было серьёзно спрошено:

– А разве во Фрягии не так? Разве там тоже не повсюду князья и графы на высоких местах сидят? Кто ж там заправляет – простолюдины без роду-племени?

Биркин согласился, но с оговоркой:

– Князья-то сидят, но больше для вида и почёта. А главными делами заправляют те, кто учился и в своём деле – майстер, или бакалавр, или доктор, или даже профессор. У них потом князья советы спрашивают и совместно решают, как поступать. Эти бакалавры и профессора и историю знают, от греков по сю пору. И юристику. И торговое дело назубок – считать и высчитывать учатся по-всякому, могут заранее сказать, где, чего, когда и за сколько покупать надобно, а когда с выгодой продавать, ибо учёт и запись всего ведут и с бумагами справляются, а не так, с бухты-барахты, как наши: на охоту идти – собак кормить! Да, они, может, мёртвые тела и расчленяют – но зачем? Чтоб потом живых удачно лечить. И в ботанике сильны – знают, какие злаки где лучше растут, что и когда сеять, как землю работать, чтоб урожай большой был. И в географии смыслят, знают, допустим, сколько времени надобно из Лиссабона до Мадагаскара доплыть, а сколько – из Антверпена до Индии. А нашего дьяка спроси – он тебе Яузу показать не сможет, а про Индию знает только, что там хвостатые люди на коленях перед коровами ползают.

Огрызнулся:

– Аха-ха, доплавались фряги – чумную Америку открыли, всем на го́ре! – И не слушая возражений: «Отчего же на горе? – оттуда золото, серебро и плоды новые везут», – жёстко отрезал: – А болезни и чумы всякие новые – это что, мало? – в душе, однако, понимая, что Биркин прав – куда лучше, чтобы судьёй был человек учёный, знакомый с законами, чем тот боярин, кто только тем хорош, что его прапрадед у ордынцев стремена держал. С другого же подхода – а кого назначать? Смердов? Стрельцов? Дьяков? Купцов? Или таких, как Клоп, – преданных, но низких, из мясников иль землекопов?

Биркин не отвечал – тоже не знал ответа.

Вдруг подал голос Шлосер:

– Надо феме суд делай. Фемегерихт…[197] Люди сразу тих сид-дят будут-т…

– Чего? – с неудовольствием обронил, ещё разгорячённый.

Шлосер кое-как объяснил, что в Вестфалии и других германских княжествах со времён Карла Великого и по сей день работают суды феме. Их никто не знает, но они – всюду. Судят за нарушение библейских заповедей без всяких допросов и дознания, а приговоров – два: изгнание или смерть через повешение, а в труп обязательно надо воткнуть кинжал с рукоятью, где выбито: SSS, что значит “Stock, Stein, Strick”[198]. Но эти суды – только для мужского пола, а бабы, дети, жиды, язычники, адель[199], попы им не подвластны.

Это вызвало сдержанное недоумение:

– Кто же остался? Одно тягловое быдло, мужичьё подъяремное? Так их казнить и без всяких судов можно, хе-хе… Затеяли киятры на пустом месте! Среди баб, жидов, попов и этой падали-адели вся главная зараза гнездится, а их суды как раз и обходят! А где судилище сие глупое сидит?

Шлосер слышал, что приговорённого ловят, ночью ведут в лес, там его встречают люди в масках, открывают блютбух[200], читают приговор – и всё… – Рукой обвёл свою шею, но был одёрнут:

– На себе не показывай! До обезножья уже допрыгался – голову не потеряй! Блютбух! Кровавая книга! Смотри ты! В этом блютбухе ещё, небось, и метки с росписями ставят: такой-то повешен тогда-то, на пятой осине, в левой просеке, перед концом дважды икнул и трижды бзднул!..

Вспомнил своего пастора-шваба из села Воробьёва, всё по бумажкам делавшего. Да уж, немцы – мастера вести дела, ибо от матери распорядочны, упористы, исправны, прилежны, расхлябства не любят, разгильдяйства не терпят. Но зачем вообще такие суды вводить? От соломоновых времён суд на то и был суд, что на нём слушали не только обвинения и приговоры, но и оправдания, свидетелей, защиту… И главное – народ слушал приговоры, понимал, за что сей негодяй казним, – батюшка Василий недаром-то указ издал: «Нет суда без целовальников с обеих сторон»!

– А тут – что? Простой мясоубой! Эдак каждый татарин прирежет из-за угла и скажет: я неизвестного суда тайный приговор исполнял, кяфира и гяура[201] убил… Да и зачем вся эта бахрома – приговор, блютбух, факелы, маски? Пошли наёмных убийц – и дело с концом! Ох, любят, любят немцы мишуру и экивоки разводить! Хлебом не корми – только дай покрасоваться, маски нацепив, факелы зажёгши и песни распевая… Нет, мне эдакие суды не нужны! Я сам – всему суд! И блютбухи мне не надобны, хоть у меня была когда-то своя блютбух, чёрная тетрадь, шварцхефт…

Взволновался от этой мысли. Да, была у него когда-то заветная тетрадь. В сиротстве, не зная, у кого защиты искать, от обид невзгодных прячась, мечтал иметь в заступниках дружину крепких молодцов, для чего завёл себе книжонку чёрной кожи, куда с одной стороны вписывал тех, кого надо избить и проучить, а с другой стороны – тех, кого хотел бы видеть в своей шайке. И были там Сила Кривой, Васка, Патрикей, дюже крепкий Федошка Воронов, выкрестыш Тубай, в ножеметании успешный, ещё другие, даже не знавшие, куда они вписаны. Но раз бака Ака нашла книжку и, узнав, в чём дело, порвала: негоже будущему царю писать такие списки! Враг может найти, выкрасть, подкупом взять – и против тебя обернуть! Надо всё в голове держать: «У глави всё требало держати, всё у великои твоя глави да буде».

– Вот с тех пор и держу, голова раскалывается, нет сил терпеть… – Подвёл черту: – Ну, дело прошлое… Скажи-ка, Ортвин, твоя голубиная почта на ходу? Голуби не передохли, пока ты с ногой валандался?

Шлосер почесал в затылке:

– Пока валандаль – тр-ри птица ум-мер… Но есть! Нох гибтс![202]

Биркин спросил, что за почта: голубей он в слободе видел, но почта?..

Да, здесь, на крыше тиргартена, есть голубятня, где живут птицы-почтари для срочной связи с Москвой. Они научены летать в московский предместный посад Болвановку, где немцев главная сидка, а там Майер, знакомец Шлосера, их принимает, письма с лапок снимает, кормит и обратно пускает, иногда с ответом, а сам письма, кому сверху написано, спешно относит и строго в руки отдаёт.

Голуби в нужное время очень помогали, особо при опришне, когда приказы на аресты из Александровки волной шли, а восемьдесят вёрст до Москвы – не близкий свет каждый раз вершника гонять! Тогда ещё почтовая связная цепь не была налажена, как ныне снуют гонцы на перекладных во все концы, лошадей в ямах меняя, обязанные под страхом кары и кнута в день не менее семидесяти вёрст проделывать, а если на спешной грамоте или депеше шлёпнуто: «По особой надобности», «Секретное дело» или «Спеши ради жизни» – то тогда гонцам открыты все дороги, а в ямах не только лошадей дают, но и отменно кормят-поят и спать укладывают. Однако какой лошади угнаться за птицей? Вот юрод Стёпка давно пророчит, что скоро воры по воздусям, как птицы, сообщаться будут. Возможно ли?

Следя за руками Шлосера, объяснявшего Биркину, каким макаром голуби возвращаются, вдруг с какой-то острой тоской подумал, что никогда не узнает и не увидит того, что будет через одну, две, три сотни лет: «Неужто прав Стёпка-юрод и люди через воздух сношаться будут? Как духи, с одного царства в другое перелетать? И письма как-нибудь по воздуху посылать, и подарки? Или в землю закапываться? Под воду уходить, по дну морскому шариться, чтобы неведомые царства познавать, рыб и всякую невидаль извлекать, а если что – и под свою длань морские донные несметные просторы забрать! Ведь иуда Бомелий говорил, что под морским дном залежи всякого добра, в том числе и золота, и серебра, и алмазов, так чего глазами хлопать? Посему и Таврида нужна!»

Спросил об этом у Шлосера.

Тот ответил, что люди обязательно научатся и быстро ездить, и в землю уходить, и под водой плавать. Вот насчёт летания не уверен – как от земли оторваться? Птица на что уж легка – а и то порой с трудом при ветре или дожде взлетает, а человек? Да с поклажей? Да на чём? Что легче воздуха? Ничего!

А Биркин вдруг заявил, что, может, и ныне кое-кто летать умеет, чем удивил:

– Кто же это? Откуда ты такое взял, с бодуна, что ли?

Не с бодуна, а взял оттуда, что слышал: шпанцы в Америке на такие огромные пирамиды в таких неприступных местах наткнулись, что их кроме как с воздуха никак не построить! А шпанцы, вместо того, чтобы те пирамиды осмотреть и изучить, огню и мечу предают их.

– Зело злыми и жестокими оказались сии истовые латиняне, никто не думал!

– Чего вспомнил вдруг? – вступил без особого интереса.

– А что они недавно в нидерландском Хаарлеме учинили?

– А что учинили?

Биркин сообщил, что испанский король Филипп осудил всех нидерландских протестантов на смерть как еретиков, и шпанцы во главе с герцогом Альбой попёрли на север, дабы люторову ересь, ныне в Нидерландах поголовно принятую, выкорчевать и искоренить. И так буйствовали, что козакам и китайцам ещё поучиться! Сказывают, до ста тысяч человек убили!..

Всплеснул руками:

– А говорят – учёный народ, земли открывает, науки двигает! Сто тысяч! Это надо же умудриться!.. А меня человекоядом ругают! Да я дитё малое перед фрягами! Ежели всех казнённых за мою власть собрать – куда пожиже будет, вон, в синодике все обозначены! И десятой доли того не наберётся! А шпанцы – да, знаю, мастера по убою! Кто мавров перебил? Кто первый в Европии жидов гнобить начал? Кто марранов-выкрестов изгнал и пожёг? Кто инквизицию запалил? Всё шпанцы! Вот тебе и фряги – куда хуже нас, а туда же, уму-разуму учить!.. Есть ещё дела, Родя? Нет? Так сам знай и всем по Приказам передай: я этих кляуз, жалоб и сутяжек – кто кому пинок дал, чью мать потаскухой обозвали – больше принимать не буду! Пусть Судный, Разбойная изба или вот Семион этим озабочиваются, а меня хватит всякой мелкой дрянной дребеденью кормить! Скоро другими делами займусь, вдали от греха, вот будет у вас прореха… А насчёт фотиевских писулек: изъять – и всё!

– Есть ещё одно, не особо лепое дело, – собирая бумаги, рискнул сказать Биркин и подал донесение о том, что в Валуйках, на границе с ногаями, – холера. Через почтарей стало известно, что до четырёх дюжин умерло, а тамошний князь Семейка Бутримов даже не известил об этом Москву – утаил, скрыл, хотя есть приказ о каждом поветрии тот же миг извещать и меры принимать.

Зло спросил:

– Остановили холеру?

Биркин не соврал:

– Неизвестно. То, что князь дома́ с умершими, больными и здоровыми скопом пожёг, – узнано доподлинно, а вот как дальше с заразой – неясно. Бутримов же больных может прятать, не показывать? Или просто убивать! Или даже живыми хоронить, с глаз долой, как это в Вятке умудрились делать, волхвам поверив, будто если ещё живых холерных в землю закапывать, то они якобы болезнь с собой унесут.

– Вот пёс негодный! Ортвин, чернило, писать!

Биркин подал чистый лист, Шлосер выставил на верстак замысловатую черниленку в серебряном окладе, перо в наконечнике, удобном для пальцев.

Скинул шубу, засучил рукав на здоровой руке и принялся сам за письмо, но скоро передвинул лист Биркину:

– Пиши, у меня кости болят.

Закрыв глаза, искал слова, стараясь доходчивее зацепить Семейку Бутримова, дальнего сродича по отцу:

– Гусьи лапки открывай, мои слова идут. «А ты, князь Семейка, почему нам о поветрии не пишешь?! Ведь послан ты в Валуйки беречь сей край, для нашего дела послан, что забываешь и больше бражничаешь и пируешь, чем дела делаешь, нам всё известно! И про холерное поветрие молчишь! Как только к тебе наша грамота придёт, так отпиши подлинно и борзо: тиша́ет ли в Валуйках поветрие, кое ты от престола утаил? И сколь давно оно пришло? И сколь людей поумирало? А случись такая злая притча, что поветрие не будет тишать, то больные посады надо крепить засеками и сторожить, как в прежнем нашем указе велено! И поберегись того накрепко, чтобы из поветренных мест в неповетренные ездил кто от тебя или через тебя, кабы из больных мест на здоровые поветрие не навезти…» Перечти!..

Послушал.

– И добавь в конце, чтоб запомнил Семейка: «А ежели по твоему небрежению поветрие на здоровые места переметнётся, то быть тебе от нас живьём, с чадами, домочадцами и слугами, сожжённым в прах и чад, как ты невинных людей пожёг, о коем безобразии нам до поры до времени будет известно, а потом на себя пеняй!» Написал? Это ему, собаке, будет понятнее всего! Отослать!

– Исполню, – Биркин сунул лист в футляр.

Протянул руки:

– Встать помогите! Сил нет!

Биркин молча помог застегнуть шубу, Шлосер подал посох.

Когда вышли от немца, уже начинало темнеть.

Недалеко от дворца Биркину было сказано:

– Родя, иди к гостям, попотчуй Строгонова как следует, разговори, узнай, что у них там деется, особо про нафту эту. И про то, сколько козаков они ещё нанять думают. И каков их совместный доход за год. Всё вызнай. А я как-нибудь сам до кельи дотащусь… Строгонову вели гостить до Михаила-архангела – недолго осталось.

– Как прикажешь, государь! – поклонился в царскую спину Биркин, провожая взглядом одинокого старца, слепо шарящего посохом впереди себя. Стало вдруг жутковато от мысли, что в голове у этого человека полмира трепещется. Под этим заячьим треухом – судьбы народов, свернувшись, ждут своей участи, чтобы в нужный государю миг раскрутиться и совершить то, что будет велено этими устами. Недаром Федька Басман кричал на плахе царю: «Далеко от тебя – мороз, а рядом с тобой – огонь!» Да, каждый может запросто сгореть, причём от чего угодно – от дырок на рубашонках, от вылетевшего слова, от не туда попавшего взгляда, от пращура-татарина, просто от подозрений, сомнений, сплетен… И пусть они не всегда расследуемы до конца, но всегда наказуемы на всю катушку, иногда и просто наперёд, на всякий случай! Ох, страшно!..

В печатне

Прошка и Ониська, с трудом дождавшись тишины из царёвой кельи, поспешили в печатню, где предстояло кое-что жгучее. По пути пересмеивались, ужимками показывая, в какую глупую передрягу попали они с Шишом.

– Хорошо, что Шиш не прибил тебя до смерти! – тыкал Прошка в бок Ониську. – Хотя ты так резво плесканул, что он и ойкнуть не успел! Умора! Надо же – никоциана! Чего не придумают фряги! – на что Ониська смущённо лыбился: он же не виноват, что всё так борзо произошло – хотел как лучше…

А произошло то, что Ониська, спустившись в подвал за брусничной водицей, увидел там Шиша, и от него шёл дым! Решив, что на Шише горит одежда, Ониська схватил бочонок и окатил Шиша морсом с головы до ног. На шум прибежал Прошка. Кое-как переодели Шиша, успокоили хлебным вином и говяжьим студнем. И услышали от него странную историю.

Будучи в городе Антверпене, Шиш в одной из харчевен приметил, что фряги набивают сохлую тёртую траву в чашечки на бамбуковых трубках, поджигают её, дым по трубке в себя затягивают, а после выпускают восвояси, «аки Змеи-Горынычи». Шишу дали попробовать, предупредив, что это – трава-никоциана из Америки, привез её в Европию посол Никоциан де Вильмен, и сия трава зело полезна – от неё прочищается горло, пазуха, плючи, лбина, светлеет в голове, сладость течёт по тулову, посему её при дворах теперь все курят, жуют или нюхают, хотя епископы запрещают: негоже-де христианам дымы изо ртов пускать – сие сатане больше пристало! Шиш купил две вязки этой травы, но не рискнул показывать государю, стал сам потихоньку покуривать. Отсыпал и слугам, чтобы те не довели его проделки до царёвых ушей. И даже помог сделать трубку из железной чашки и полой кости, вываренной досуха на кухне у Силантия.

В печатне, разложив на столе трубку, кресало, кремень, кисет с остро пахнущей, растёртой в труху травой, неумело набили её в чашку, подпалили и стали по очереди затягивать терпкий синий густой дым, боясь, дивясь и кашляя: истинно на чертей похожи, рогов не хватает!

После двух-трёх потягов по телу заискрили радостные змейки, навалилась слабость в ногах, в головах завихрились лёгкие лепестки – словно по чарке мёда выпито. Ониська бормотал, что эту траву нельзя показывать государю – прибьёт: видано ли дело, чтоб дым горлом шёл? А Прошка думал, что эта трава так же целебна, как и трын-трава, что пьют лукоморы для спячки.

– Какие лукоморы? Не знаешь? Они тоже нашему государю подати платят. Сонные люди. Живут на севере, где студёное море створожено льдами. В земляных норах обитают, на зиму в сон впадая, как пиавки, лягвы иль медведи.

И Прошка, подкрепившись парой-тройкой сладостных затяжек, поведал вконец раскисшему Ониське, что лукоморы перед зимним сном складывают возле своих нор разные товары на обмен (меховые шкуры, ножи из кости, сети из звериных жил), нажираются супа из трын-травы и засыпают долгим мёртвым сном. Зимой, в самую стужу, приходят чёрные люди, псоглавцы в шерсти, с собачьими головами, и забирают те товары, оставляя взамен свои. Весной лукоморы просыпаются, жрут суп из ягеля, приходят в себя и смотрят, что принесено и складено возле нор. Если довольны – то пируют, если нет – то идут с боем на чёрных людей, отчего бывает великая рубиловка.

Отдышавшись, Ониська присмирело спросил про чёрных людей с собачьими головами – а эти кто таковы, откуда взялись?

Прошка объяснил, что это племя собакоголовых живёт в ледяных весях, тело у них человечье, однако покрыто чёрной и густой, как медвежья, шерстью, а голова – собачья. Сии псоглавцы мешают слова и лай, живут охотой, часто воюют, пленных не берут, а тут же режут, жарят и жрут.

– Особо эти оборотни ценят больших белых иноземцев – их подвешивают, отрубают муде, с того места высасывают всю кровь из тела, а уж потом – того… Вот те крест! Но они, хоть и дики, да не так просты. У них даже свой святой есть. Да! Святой Репрев, что младенца Христа через бурную реку перенёс!

И Прошка объяснил, что тот богобоязненный Репрев раньше был так красив, что бабы затуркали его вконец, не давая проходу, а он не хотел земных утех, а жаждал Небесного огня, посему Господь, по его просьбе, дабы бабы ему не докучали, наградил его отвратной псиной харей.

– У нашего государя даже была такая икона, бабкой Анной привезена. Да Собор возмутился, выбросить заставил: негоже-де псоглавцу поклоняться, хоть он, может, когда-то и перенёс младенца Христа через реку, но теперь в собачьем облике, а это грех – поклоняться псу… Ну, не наше дело! – А на вопрос Ониськи, где сейчас эта икона, сказал, что икона как-то сама собой сгорела: – Раз в грозу соскочила со стены, прямиком в печь угодила и испепелилась враз! Как не бывало! Ладно, пора за дело! Что, писать не можешь, расслаб?.. Ничего, начни – и пойдёт. А курить я тебе больше не дам. Слабый ты куряка. Писать ещё невпроворот, а скоро отдавать. Не сделаем к Михаилу-архангелу – не сносить нам башки!

Роспись Людей Государевых

Тарасов Куземка, Тарасов Фетко

Степанов, Таратин Ивашко

Пятого, Таратин Казарин

Борисов, Тарханов Петруша,

Татищев Игнатей Петров сын,

Татищев Кирило Михайлов сын,

Татищев Матвей Васильев сын,

Татищев Михаиле Волков сын,

Татищева Ивановы дети –

Афонасей, Иван, Ташаков

Богдашко, Ташаков Василей,

Ташаков Ивашко, Ташлыков

Офонасей, Ташлыков Фетко,

Ташов, Телегин Федко Игнатьев,

Телешев Яков Ворыпаев сын,

Теличеев Костя, Терехов

Офонасей, Терпигоров Ивашко

Фёдоров сын, Тимофеев Важен,

Тимофеев Гриша, Тимофеев

Данилко, Тимофеев Денис,

Тимофеев Ермачко, Тимофеев

Митка, Тимофеев Овдоким,

Тимофеев Степанко, Тимофеев

Фёдор, Тимофеев Филка,

Тимофеев Юдка, Тиронов

Василей, Тиронов Данило,

Тиронов Фёдор, Титов Второй,

Титов Меншичко, Титов

Ромашко, Титов Уланец, Тиханов

Офонасей, Тихонов Нечайко,

Тоболин Михалко, Толбузин

Ондрей Гаврилов сын, Толмачев

Ивашко, Толмачев Ивашко

Васильев сын, Толмачь Гриша,

Толстого Богдан Иванов сын,

Толстого Юшко, Томилов Булат,

Томилов Кирило Романов,

Торусин Муха, Торусин Офоня,

Тотаров Пронка Иванов сын,

Третьяков Куземка, Трофимов

Некраско, Трофимов

Подосенко, Трофимов Тренка,

Трофимов Фетко, Трофимов

Шарапко, Трубников Серой

Иванов, Трусов Третьячко,

Труфанов Ивашко, Труфанов

Матюшка Иванов сын, Тулубьев

Гриша, Тулупов Борис княж

Давыдов сын, Тулупов Иван

княж Володимеров сын, Тулупов

Микита княж Володимеров сын,

Тулупов Ондрей княж

Володимеров сын, Тургенев

Володка, Тургенев Степанко

Васильев, Туров Ждан

Воронцов сын, Туров Фетко

Воронцов сын, Турова

Третьяковы дети – Иван, Фёдор,

Тырнов Сергей, Тютрюмов

Васка, Тютрюмов Микифор,

Тютрюмов Олёшка,

Тяглов Нечай,

Угримов, Уздник Василей,

Ульянов Олёша, Умного

Колычёв Василей Иванович,

Уполотцкой Василей, Ураков

Матюша, Ураков Федко, Ураков

Мотой, Урпенев Кузма, Уского

Борис Фёдоров сын, Уского

Гаврилко Тимофеев сын, Уского

Злоба Иванов сын, Уского

Куземка Семёнов сын, Уского

Салтанко Григорьев сын, Уского

Семён Иванов сын, Усолцов

Ондрюша, Усолцов Таврило,

Устинов Баженко Васильев,

Устинов Васюк, Уткин Митя,

Утробин Олёша, Ушаков Богдан,

Ушаков Григорий, Ушаков Звяга

Харитонов, Ушаков Микита

Михайлов сын, Ушаков Никитка

Федоров сын, Ушаков Офоня,

Ушаков Саня, Ушаков Таирко

Иванов,

Фаев Иванко, Фёдоров Баженко,

Фёдоров Бутачко, Фёдоров

Васка («Бронники. По

5 рублёв…»), Фёдоров Васка

(«Сторожи постелные»),

Фёдоров Васка («Хлебенного ж

дворца… сторожи»), Фёдоров

Гриша («Сторожи столовые»),

Фёдоров Гриша («Стрелник»),

Фёдоров Грязной, Федоров

Данило, Фёдоров Ивашко

(«По пол 4 рубля…»), Фёдоров

Ивашко («Помясы. По 2 рубля

с четью»), Фёдоров Ивашко

(«Помясы. По пол 2 рубля»),

Фёдоров Ивашко

(«У царевичевы седелные

казны сторожи»), Фёдоров

Илейка, Фёдоров Казарин…

Синодик Опальных Царя

Подьячие московские:

Томилу подъячего, Стефана

Верещагина подъячего,

Дружину подъячего, Бориса

Прохнова, Внука человека

Басманова, Небога Мелентьева

Рюмина, Иону Обажарова

пушкаря, Гануса немчина,

Григорья Палицына, Вежака

зелейника, Дмитрея Тетенева,

Резана Денисова, Степана

Пешкова, Михаила Палицына,

Никиту Сурмина, Алексия

Молявина повара, Филипа

немчина, Алексия Шамшева,

Постника Домрачиева

подъячего, Григорья

Голвожского, Ермакова

Вяземского, Силу Выпоского,

Петра Выпова, Никиту

Мелницкого, Большого

Люшина, Володимера

Нарбекова, Пимина, Василя

Курцовых, Тихона инока,

Алексия Быкова повара,

Дмитрея Исарова Малышева,

Соуета часовика, Излача

Кайсарова подключника,

Постника Скулина Алексиева

человека Басманова, Васку

толмача, Стефана Курцова,

Григорья Трусова, Дмитрея

Булгакова, Василья истопника,

Боурка Станчакова скомороха,

Третяка человека Вяземского,

Беляя Нахабова с племянником,

Первого Григорьева орлянина.

27 июля 7078 года:

Саву Ездока, Иона Дивина,

Иона Куличника, Немятой

Пивова, Никифора Семёнова,

Иона Гаму Люшина, Неустроя

Маслова, Илью Окаракова,

Богдана Дивина.

Казнь семей опальных

новгородцев:

Афимья княже Андрееву жену

Тулупова, Анну, дочь его;

Афимью Румянцеву с сыном

Алексием и 3 дочерь: Прасковю,

Анну, Орину; Агафю Савину;

Аксенью, жену Полушкина,

2 сына ея: Исака, Захарю,

2 дочери: Лукерью, Авдотю;

Марью Басаеву; Никифора,

Воина Потяковых; Пелегею

Дубневу, сына её Андрея;

Мамелфу Ростовцову, Орину,

Четвёртово – дети Ростовцева,

Орину Иванову, жену Басенкова

с сыном, Тихона Басенкова;

Фёдора Чудинова жену Авдотью

Тиунову, детей её: Андрея,

Михаила, Иона, Агафю; Настаса

Опалева жену Анну дочь

Щекина; Марью, Семёна

Кроткого; Настасью; Улианею

Вахнева жену; Исака; Ждану

Путятина жену, Аксенью

Елозарову; Марью Дубровину,

ея детей: Фёдора да Второво;

Михаила, Никифора Акимовых

детей; Лукояна, Акилину

Нащёкиных, дочь ея Анну,

Лоукерью Жданкову, сына ея

Андрея; Елену Остафей, детей

ея: Фому, Игнатя, дочери

Стефаниду; Огропену Ездокову

жену Мостинина; Варвару жену

Спячего, дочери ея Орину;

Дарью Кречетникову, сына её

Володимера; княгиню Анну

князь Василиева Шеховскаго;

Анну, вдову Ростовца, дети ея –

двое сынов её: Иона, Гаврилу

и девицы Анну, Окилину;

Марью Неудачину жена

Цыплетева, детей её: Авдотью,

Тита; Андрея, Григорья

Цыплетевых.

Глава 14. Инок Иона из чрева питона

…Он один. Еле влачит ноги по сухому лугу. Лето. Трава пожухла. Небо сине-пусто вокруг слепящего солнечного кома. Вдали пригорки словно бредут куда-то. Пахнет гретой землёй и далёкими дымами. Репей. Кузнечики вспрыгивают ввысь.

Куда ж он – один, без няньки, без бабки, без мамки, без шапки – в такую жарынь прётся?.. Кем-то куда-то послан, но кем и куда?.. И что велено делать?.. Пить хочется нестерпимо…

Вдруг обочь поля, словно с неба сорвана, – церковь стоит! Но странная какая-то – стены черны, купола в пятнистый алый цвет окрашены, а громадный колокол – весь в лишаях. С земли видно, что колокол качается вовсю, но звона нет, только из церкви – громогласное чавканье, вонь, словно свиньи из корыта дерьмо жрут. Странно сие!

Врата приоткрыты. Он хочет заглянуть, воды попросить, недоумевая, кому это вздумалось его, малого ребятёнка, по жаре без баклажки и соломенной шапчонки выпускать?.. Видно, бака Ака спит, пообедьем сморена, мамка Аграфена пошла к девкам шитьё проверять, а он выскользнул, сквозь охрану просочился… Но воды нет, а пить хочется.

Только хотел в церковь войти, как кто-то с пригорка свистит:

– Эйя! Не смей! Тебе туда не можно!

– Мне всюду можно! Всё моё! – закричал в ответ, как его учили, и упрямо заглянул внутрь.

Лучше бы не делал! Увидел широкую поповскую спину, а на ней – зелёных слизней, с локоть ломоть!.. Из амвонной чаши гнилым смрадом несёт!.. На алтаре что-то несусветное варится!.. Гарь столбом!.. Прочь отсюда!..

Выскочил, а человече на пригорке изо рта пузыри пускать принялся: поднесёт дуду к губам – а золотой пузырь надувается, растёт до человечьей головы, срывается с дуды и, жёлтыми боками шевеля и выгибаясь, медленно летит к небу. И много их – целые цепи не спеша воспаряют!

Заворожённо повлёкся к весельчаку. Может, пить подаст, научит, как летучее золото выдувать?

Вблизи тот оказался миловидным отроком: угостил водой из ковша, усадил на камень. Что-то приговаривает. И лицо как будто знакомое, но кто это? Худющий, в белом балахоне, с простым деревянным крестом на суровой нитке, а лицо как будто недавно побито: в подглазьях остатки синяков, скула в коросте… Кто ж такой? Чего ему?

Юноша начал его о бытье спрашивать – мол, как тебе на свете живётся, всё ли хорошо, но вдруг всполошился и стал убеждённо ему говорить:

– А слышал я, Иванушка, что ты бежать задумал куда-то за море. Никуда не беги! Ни за что не беги – не то ждут тебя горести великие! Взвалится на тебя при Страшном суде грех бросателя державы, кою ты от Бога получил. А ты один за неё ответчик. Ты – и никто иной! Даже и думать не смей о побеге – сей грех велик! Муравей пусть бежит, крыса пусть юркает в нору, а царю пристало на престоле сиднем сидеть, квашнёй по трону растекаться…

– Куда бежать? – не понимает. Никуда и не собирался! Да и куда он, дитё малое, сбежать может – от бабки, няньки, охраны, бояр? И в мыслях нет!

А юноша упорно наставляет:

– Ни за какие коврижки не делай! Бог хотел тебя на престоле видеть. А раз Он тебя туда водрузил – так будь добр исполнять, ибо хуже хужего – с Богом тягаться. Уходом и побегом болезней не вылечить – они только молитве и покаянию поддаются. Опоясай сердце смелостью – и иди вперёд!

Слушает – и не понимает: какой уход, куда побег, что этому странному юноше надо?

А тот продолжает тянуть своё:

– Преподобный Серафим рёк: «Спаси себя – и хватит с тебя!» Так и ты поступать должен, ибо за тобой и вся держава спасётся. Иди свою жизнь до предела, а что далее на земле будет – это тебя не касаемо: ты уже будешь с неба взирать, как эти души! – И вскинул худую руку к цепочке золотых пузырей, плывущих вверх.

Души! Пузыри в золоте! А что дальше на земле будет?

Юноша уселся на воздух, как на лавку:

– А будет то: князь Вьюг придёт с востока и поработит человеков нищетой и тиранией, а князь Граюг придёт с запада и поработит людей богатством и роскошью, и какое иго будет тяжче – неизвестно. Князья начнут оспаривать друг у друга землю и небо. И в конце битвы оба выйдут побеждёнными, а народы взбесятся и перебьют друг друга. И пашни будут обращены в пустыни, а сады – в камни. И души последних людей будут хрупки, как листва по осени, а кости будут гнуться и трещать, ибо отравлен будет род людской!

Юноша возбуждённо приподнялся, завис, продолжая:

– Вот! Любовь осыпается в прах! Буйно растут два ядовитых цветка: выгода и себялюбие! Содом и Гоморра вернулись! Материнская утроба продажна, как говядина! Полчища тарантулов начали охоту на людей! И скоро зарыдает солнце, и огненные слёзы его будут капать на землю, сжигая всё живое, до последней жизни! Буди, буди сие! Апокалипта! – взвизгнул напоследок, исчезая вслед за гибкими золотыми пузырями.

«Это же Кирилл Чудотворец!» – вдруг узнал, в ужасе сползая с камня и крестясь в пустое небо…

…Очнулся от того, что кроль под периной затих – дыхание, обычно громкое и чёткое, исчезло. «Подох, что ли?» – откинул перину. Нет, жив, но глаза открывает еле-еле, телом распух и дышит сбивчиво, торопко, с хриплым прихрапом. Не чумка ли у него?

Брезгливо ногой сбросил кроля на пол. Задрал ночнуху, откатил на елдане плоть, обнажил плюшку – чисто! Ни шанкры, ни гнойников – пусто! Плюшка свободна! Всё скрылось без следа!

Радостно всполошённый, сел. Запалил и пододвинул свечу, раздвинул ноги и стал разглядывать елдан, ворочая его так и эдак, ощупывая и оглядывая муде, играя кожей на чистой плюшке.

Пусто! Гладко! Чисто! Всё ушло! Вот оно – Божье предупреждение! Кирилл Чудотворец был, указал – и исчез, болезнь с собой унеся в залог. Никуда не бежать – и болезнь уйдёт, вот какой это был сонный знак!

Кругляш обиженно отполз в свой угол, странно раскачиваясь на ходу.

– Прошка! Ониська! Шиш! – закричал.

Приказал привести доктора Элмса, спросив заодно Шиша, как вчерашняя трапеза со Строгоновым – не обижали ли молодого купца? Что говорили?

Шиш приосанился, усы расправил:

– Он, государь, зело слаб на жратву – кусает чуть-чуть, едун никакой! И не пьюн – так, пригубляет, – с разочарованным презрением Шиш показал руками, как Строгонов «пригубляет». – А от трезвого разве чего интересного услышишь? Так, про Шимбирь свою больше говорил, хвастал и хвалил…

– Шибир, – поправил. – Так ещё Геродот эту землю называл… Да ты, поди, про Геродота и не слыхал?

– Как нет? Ну, этот… Много народу волшебным мечом порубал… Аннибал, вот! Аннибал из Геродота!

– Аха-ха… Тебе бы поучиться не мешает малость, а то долбозвоном живёшь, бревно бревном… А что Строгонов дельное говорил?

Шиш пошарил глазами по полу, усмехаясь в усы:

– А разное… Я его всё-таки тихо-тихо напоил, он к концу трапезы и сболтнул, будто наткнулись Строгоновы на пещеру из алмазов в тысячи камней! Пуды!

Всполошился:

– Да ну! Пещера, тысячи пудов?.. Молчать надо об этом!.. Если откроется – алмазы цену потеряют! Что алмаз? Камень, товар! Его мало – он дорог, будет его много – будет дешёв, как уголь! Вот, говорят, в Англию много камней из Индии понаволокли – а теперь не рады, пригоршнями, как горох, продают. Никому про пещеру не говорить, отламывать понемногу! – Но, подумав, сник: – Нет, не верю я в пещеру! Бомелий, будь он проклят, объяснял, что алмаз глубоко в земле, в самой толще родится, а наверх через вулканы выкидывается – откуда ему в пещере взяться? Нет, выдумки… Да, так уж повелось: всё, что дорого, далеко лежит, достать трудно. И с людьми так же: самые дельные и сметливые из глуби людской своей силой, верой, правдой, смелостью, умом, верностью, честью наверх продвигаются, а другие, сразу наверху рождённые, подобны дерьму в проруби – никому не нужны, им некуда стремиться, плавают туда-сюда без дела, только рыбу ловить мешают!.. Кто мне верой служил, а кто предавал и изменничал?.. То-то же!.. Я на Строгонова Биркина напущу – пущай про пещеру выведает!..

Шиш не выдержал:

– А я чем плох?

Примирительно потрепал его за ухо:

– И ты тоже выведай, с другого боку, – одно другому не помеха. Знаешь, как хорьки оленя валят? Подберутся под брюхо, подпрыгнут, в елдан вцепятся и отгрызают, сколь успеют, а потом ждут, пока олень кровью истечёт, свалится без сил им на обед. Так и вы должны за своего царя зубами грызться, по капле правду собирать!.. Ну, дуй за доктором – он в норе у Бомелия, яды разбирает.

Пока Шиш ходил за Элмсом, а Прошка готовил мыленку, наблюдал за кролем и опять обдумывал, что бы могло значить появление Кирилла Чудотворца, сказавшего: «Никуда не беги, сиднем сиди, квашнёй растекайся!» Это как понять?.. Из державы ни ногой?.. В Англию не стремись?.. От мира в скит не беги?.. От себя не отстраняйся?..

И то сказать – что выходит?.. Я перед этими аглицкими бритами лебезю, выкрутасываю, письма, послов и подарки засылаю, а она, Елизавета, дева коронатая, молчит как рыба!

А может, королева искренне не желает идти замуж, навидавшись того, что её тятенька Генрих со своими жёнами и полюбовницами творил? Ещё бы! Король Генрих был зело суров, женился шесть раз, половине жён головы посносил, половину в монастыри упёк. Вот и боится Елизавета, что и с ней будущий муж, злой тартарский царь Иван, так же поступит, если за него сдуру замуж пойдёт или по глупости к себе жить пустит. И зачем ей дикий Иван, когда вот герцог Анжуйский по́лы её платья жуёт, у Габсбургов головы от менуэтов кружатся, а король Магнус из своего дурацкого Попенгагена ей целый бот с золотом отправил, сватаясь? Вот дурачок! На аглицкой королеве жениться мечтал – вместо того получил от нас в жёны сопливицу Марию Старицкую, с глаз долой!.. Ох, хитра Елизавета! Недаром её при дворе «рыжая Бесс» за глаза кличут. И вправду бесовка!

Влез Прошка, спрашивал, какую рыбу готовить – карпов не привезли, телеги в дороге застряли, ни в какую.

– Биркина спроси. Урды неси!

…Письмо, посланное с Андреем Совиным, осталось без ответа. Письмо, даденное Антону-толмачу, пропало. И последнее письмо, что через Шабтая передать хотел, тоже сгинуло, вместе с камнями, золотой книгой, самородком! Что за напасти! Так и не лепится ничего путного из этой Англии, хотя треть казны на Соловках лежит готова к отправке, а однорукий мастер Ёб в бухте святого Николая вовсю дредноут строит…

Ох, Господи милосердый! Тяжела моя ноша! Не по силам тянуть этот крест! Покоя прошу! Но не ропщу: болезни, чирьи, голод, моры, пожары, бунты – всё душу закаляет! Знаю, тяжкие дни посылаются, дабы человече не забывал о терновом венце, коим был венчан Иисус!.. И бака Ака часто говаривала: чем хуже – тем лучше, сильнее будешь!..

Сунулся Ониська: воду для пропарки с можжевеловым или рябиновым духом готовить? Прошка принёс ковш с урдой, отлил в кубок, подал.

Отпив несколько увесистых глотков, скинул подушку, улёгся навзничь, растянулся пластом, чтобы почуять, как блаженное тепло растечётся из пупа, забористо проникая во все по́ры, защекочет в теле.

Вспомнил: собирался же старуху, баку Аку, навестить – давно не слышно от неё ничего…

Последняя поездка к баке Аке была, когда ещё в Александровой слободе орден опришни разгорался: щуки в пруду отъедались до белого жира трупами тех царепродавцев, кто в большой заговор замешан был. А замешаны были все главари: и Ивашка Воротынский, и Васка Куракин, и Морозов с сыновьями, и окольничий Петруня Зайцев, и псковский игумен Корнилий, много ещё кто! Задумали, злотворцы, царя через подкуп кухарей ядами и отравной гнилью извести! И даже успели кое-чего сделать, но вовремя открылось. Надо было срочно ехать к баке Аке за снадобьями от яда, а уж после с боярскими выползнями разобраться сполна.

Отправился тогда с двумя дюжинами стрельцов в городишко, где было дано баке Аке и её маломощному сыну Ивану тайное пристанище.

Прибыли в темноте. Оставил стрельцов за две улицы, а сам, один, с мешком подарков, завернувшись в неприметный мужицкий тулуп и спрятав голову под черкесским башлыком, подарком жены Темрюковны, незаметно пробрался к нужному дому, заглянул в окно: бака Ака сидела за столом, перед ней – гора яблок, резала их на дольки и кидала в таз. В косынке по брови, вся в чёрном – словно всю жизнь на смерть собирается!.. И худа стала!.. Изморщинилась вся!..

Вошёл тихо, схватил её за плечи, испугал и, пока она охала и ахала, поцеловал в мятые щёки, вдыхая родной запах.

– Одакле ты, босята бесёнок? Радост! – обрадовалась бака Ака, вытирая о себя руки; откинула башлык с его головы, поцеловала, пошла запереть дверь от прислуги, крепкой девки (та спала без задних ног в сенях, не слыша прошедшего мимо царя).

В горнице натоплено. Скинул тулуп.

Старуха одним глазом (второй был сер от бельма) стала его оглядывать, водя головой вверх и вниз, с восхищением приговаривая:

– О, красавец! Царь стае! У! А был момак сопливец!

Спросил, как её сын, ущербный дядька Иван.

Бака скорбно склонила голову:

– Спити. Всё время спити. Ютро просыпае – по обеде засыпае понове! Сонливый жукарь его кусае! – объяснив далее, что князя Ивана, видно, сонный жук укусил – дрыхнет всё время, просыпаясь только поесть и на поганое ведро сходить…

Махнул рукой:

– Хорошо хоть под себя не ходит. А так – пусть спит. Спящий докук не творит. Всё равно с него пользы – шиш… Вот, привёз тебе… – Высыпал из мешка гостинцы – пироги, сахарные обломки, ткани штуку, а кошель с монетами дал в руки. – Смотри не потеряй, как в прошлый раз, – на девку подумала, а сама под лавку уронила.

Бака кинулась целовать его руку, но он сам ухватил её за сухую ладонь:

– Ты одна осталась от кровной родни – других нет никого! Сиротой родился – сиротой помру!..

– Я бескончаемо живе. Како деци твои?

Дети здоровы. Но ему нужны травы против яда. Какой яд был? Точно не известно: или отвар из мухоморов, или сухой змеиный порошок, или ртутный камень. Повара под пытками называли то одно, то другое, то третье, что им в кухонную утварь втирать якобы приказано было для медленной травли.

Уйдя за перегородку и пошуршав там, бака Ака вернулась со склянкой сухих трав, велев их на окропе заваривать и пить натощак по кружке, – это сбор верный, от самого Михни, сына Влада Цепеша, а тот, поди, знал эти дела.

Усмехнулся:

– А помнишь, как мамушка Аграфена бранила нас за Влада Дракула?

– Али запамятите такое?

Да, мамушка Аграфена не раз ругалась с бакой Акой, чтобы та не вбивала в голову царевичу всякие благоглупости о супостате и кровопийце Дракуле, – бака Ака отмахивалась:

– Пусть знае, что правда есте! – Приставал к ней, чтобы узнать дальше, и слушал развесив уши, как жгуче-ужасный Влад Дракул за один день искоренил нищенство в Валахии: собрав на пасхальный обед всех бродяг, бездомников, хожалых монахов, перекати-поле, кого по улицам отловить смогли, накормил их по-царски, а когда пьяные нищие, объевшись от пуза, загорланили песни, прославляя государя, – из всех углов выскочили убийцы в масках, перебили убогих и сожгли вместе с сараем, как хлам. – С той поре никакой нищак с испруженой руцей в Валахии не сиде, нигде и никогде!

И делался вывод: так мудрые государи поступают! Быстро, резко, надёжно!

Мамка Аграфена, слыша такое, гремела посудой, шикала на баку Аку, свистящим громким шёпотом предостерегая:

– Ты в своём уме, княжна Анна? Поучи его людей сжигать! Только этого не хватало! Ты спятила, что ли? Смотри, как бы самой на тот костёр не угодить!

А бака Ака опять отмахивалась: а что, разве не умён был Цепеш? А как он с предателями-боярами разделался?.. Узнав о месте изменного схода, явился туда с отрядом головорезов, похватал всех сановников и отправил их прямиком на стройку своего нового замка, приказав работать до тех пор, пока одёжа, в коей они на пиру замыслы свои змеиные лелеяли, не превратится в лохмотья. И работали пузатые воеводы, жирные дьяки, тучные бояре и их свиноподобные жёны и в дождь, и в холод в бальных платьях и камзолах. И будь здоров, как работали! А простой люд приходил, смотрел и дивился: как справедлив царь, никому спуску не даёт. И не давал! Кто на стройке отлынивал или одёжу специально тёр, чтоб быстрее в обноски превратить, тому руки отрубали. Не все дожили до конца: кто в стену стоя замурован был, кто под лестницы положен – от этого, говорят, постройки зело крепко стоят.

– У едном налёту едним ударцем многи зайце убие!

После рассказов о Владе Цепеше бака Ака не забывала напоминать: как орёл царит в вышине, как тигр обозревает свои пределы, как рыба-кит бороздит океан, так и царь должен править миром один – без советов, подсказок и сказок, и пусть Иванче слушает только своё сердце, смотрится в свою душу и всё проверяет только своим разумом и душой – на то он и царь, чтобы с Богом говорить и знать то, чего простым людям знать не дано!

Закончив с травами, стала угощать его яблоками из таза, но, резаные, они были уже темны и вяловаты, а он любил яблоки хрустящие, соком прыскающие.

Заметив это, старуха усмехнулась: ведь то яблочко, что Адам от Еввы принял, отнюдь не сладким, а зело горьким оказалось. И ничего, съел, дурачок, всех нас на муки вечные обрёк. Надо было ему этим яблоком Евву по башке треснуть – тогда в раю бы жили по се дни! И род людской не бедствовал бы! И ангел Денница не отпал бы от Бога – ибо отпал он из-за любви к людям: видя их малоумство, спустился на землю, желая помочь, вразумить, научить, а Бог хватился, подумал – «Сбежал ангел!» – и проклял его громом и молнией, заклеймил калёной звездой – а мы отдувайся века!..

Покачал головой:

– Слышал бы митрополит твои святотатства! И Собор!

– А шта? Ты – главни святотат, сам знае! – бодро огрызнулась бака Ака, уже не первый раз намётывая на то, что он, не будучи пострижен, в своём опришном Ордене игумена из себя строит, а какой он игумен, если не рукоположен?

– Врёшь, меня постригли, тайно! – отмахнулся, про себя удивляясь, как крепка память у старухи: и старое помнит, и новое не забывает, и имена в узде держит, и о жизни говорит так, что не поспоришь, с детства разными побасёнками пичкала, одну до сих пор помнит: «Жизнь, Иванче, разная, всяк её по-своему проживает: спроси пустынного сарацина, он скажет, что жизнь – это жара, пески, колючки, воды нет; спроси у помора – скажет: морозы, снег, лёд, много ледяной воды. Спроси бабу – получишь в ответ: дети, еда, одежа-обува, муж. Спроси любого – все будут отвечать по-разному, как в твоей любимой сказке про слепых».

Да, и эту сказку любил, часто пересказывал в Думе, желая уязвить однобокость и тупую упёртость бояр: слепцы наткнулись на слона и принялись с разных сторон щупать его; один сказал, что это зверь с толстыми ногами, другой – что это зверь о двух хвостах, а третий был уверен, что этот зверь из двух огромных ветвистых клыков составлен.

На прощание бака Ака долго смотрелась в его глаза:

– Ты рождён с прамен црне косе и црних очи! Тово из наше српска породице! – и он понял: он был рождён с прядью чёрных волос и чёрными глазами, и это – от их сербского рода.

Отдельно поцеловала его за то, что не забывает своих сербских братьев и даёт ежегодные вклады в Хиландарское подворье в Москве, им же, по просьбе баки Аки, сербской братии и подаренное:

– Я знам – ты зол напоказво, а сам имам сердцу, аки ягнятина!

Ушёл в темноту, добрался до стрельцов – те, скучая, во что-то скрытно играли в санях при свече. И тройки понеслись назад, в слободу, а он, сжимая склянку с травами, уверен был, что они помогут ему, в чём не ошибся.

Около двери кто-то поскрёбся. Шиш.

– Привёл брита, государь!

У доктора Ричарда Элмса – усталый вид. Из прорези в рогожной накидке торчат грубые рукавицы, круглая шапочка – в трухе. На вопрос, как идёт очистка Бомелиевых конюшен, нашёл ли что-нибудь опасное, доктор Элмс ответил:

– Офф корс![203] – И перечислил яды: – Clostridium perfringens… Aeromonas hydrophila… Gonyaulax catenella… – добавив, что нашёл ещё склянку с медными монетами в растворе ртути – Бомелий золото пытался сотворить.

– Золото! Откуда вообще взялся этот проклятый чародеец? – в сердцах выдохнул, с упором вперился в доктора: знает ли тот что-нибудь о прошлом мага.

Элмс помялся – нехорошо чужие секреты выдавать, – но сказал, что однажды Бомелий, угощённый бренди, опьянев, хвалился, будто был учеником самого Парацельса, хотя Филипп Авреол Феофраст Бомбаст фон Гогенхайм, придумавший себе прозвище Парацельс[204], лет сорок назад был зверски убит пробитием черепа в Зальцбурге в возрасте сорока восьми лет, так что его учеником Бомелий быть никак не мог по времени, да и жил в другом месте, на севере, в Вестфалии, был выгнан из университета города Везель за чернокнижие, бежал в Англию, жил там какое-то время, потом уплыл в Индию, где от браминов узнал много премудростей, в том числе о ядах, а когда и там, в Индии, сотворил что-то дурное, то сумел сбежать оттуда, да ещё вывезти с собой слугу Пака. А вот как Бомелий оказался в Московии, доктору Элмсу неизвестно: мог через Персиду, мог через Османию, мог даже через Венецию прийти. А разве сам государь не помнит, кто его привёл?

Вздохнул:

– Помнить-то помню, да что с того?.. Тех уж нет в стане живых, спросить не у кого… Помню, Афонька Вяземский с Васькой Тёмкиным приволокли откуда-то, сказали – беглец из Англии… Ну, добро пожаловать, мы беглецам всегда рады: в кои-то веки не от нас, а к нам бегут, знают, что мы приют и убежище всем страждущим, как христианам полагается, с радостью даём, – хмыкнул, думая о том, что да, Бомелий и ему говорил про Индию, где он в одном храме трогал волосы и обрезки ногтей Иисуса Назорея – якобы Иисус с отрочества жил в Индии и даже имел там жену и сына, а потом бросил всё и возвратился в Иерусалим, а его сына и жену злые брамины, узнав о побеге, забили камнями из мести Иисусу за будто бы украденные им тайны.

Но доктор Элмс был мало склонен к богословию – для него колбы, нарывы, свищи и прыщи были куда интересней, поэтому он вежливо спросил: как рука, заживает?

Хвастливо откинул перину, задрал ночную рубаху, открыл головку елдана:

– Рука – это одно. А тут – другое! Сюда гляди – плюшка чиста!.. Где язва?.. Где шанкра?.. Нету!.. Прошли, нету!.. Ни гнойников, ни срамной язвы, чисто!.. Ушла болезнь!.. Убралась, гадина!.. Господи, вот радость!..

Ждал ответной радости от доктора, но тот, осмотрев елдан, пробормотал, что язва могла скрыться на время, чтобы потом выскочить в другом месте.

Раздражённо отпихнул Элмса: вам, лекарям, лишь бы болячки у людей находить и деньги брать!

Но доктор Элмс был твёрд: он как врач обязан предупредить, что случаи возврата известны, посему нельзя быть уверенным, что такое не произойдёт и при этой новой, мало понятной ещё болезни.

– Relapsus![205] – и убеждённо добавил, что для полной уверенности надо подождать с месяц.

– Знаю я ваше лечение! Ждать, пока больной сдохнет! Или помочь ему окочуриться – вот ваше лечение! – грубо оборвал доктора, всё более недовольный, что тот не разделяет его радости. – А вот ежели болезнь вернётся – ты будешь виноват! Да, да! – заключил. – Почему? А потому: болезнь ушла – и вдруг вернулась, а это значит, что кто-то опять заразу принёс! Вот что это значит! А кто, кроме докторов и жидов, так искусно заразить может? Жидов вокруг меня нет, значит, остаются доктора! Я и так думал, что это ты с проклятым колдуном Бомелием меня язвой наградили!

– Why?..[206] – доктор Элмс попятился от этих слов, испугавшись до немоты.

– Не вайкай! А затем заразили, чтобы из меня деньги на лекарствия выкачивать! Или вообще в Англию выпихнуть на лечение! Мало ли что? Уж зачем-то надо! – И погрозил доктору, отчего тот стал отдуваться, покраснел курносым лицом, замахал руками:

– No, never![207]

Походив, не глядя на Элмса, по келье в накинутом на ночнуху халате, постепенно успокоился, ткнул посохом сникшего кроля, выдавил:

– А хочешь, скажу, как Господь выздоровление мне даровал? Через него, через моего ангела! Он меня спас! Как? А вот так!

И, отбросив колебания, рассказал, что кроль каждую ночь вылизывал ему елдан и этим избавил от болезни.

Доктор Элмс завёл глаза под брови, покраснел донельзя. И уши бы заткнул, да невозможно себе позволить: надо слушать, как варвар-царь рассказывает, что этот кролик – на самом деле не зверёк семейства хвостатых, а ангел свыше для исцеления елдана, что лизания сии были весьма приятны и бабским ни в чём не уступают, если не превосходят…

Когда доктор Элмс рискнул, наконец, скосить глаза на ангела, то увидел, что зверёк неимоверно распух, еле дышит.

– А… А… – только и мог показать рукой волнистые линии.

Понял без вопроса:

– А толст и жирен потому, что в него моя болезнь переползла! Теперь он болен, а я здоров!

Тогда доктор Элмс, усмотрев в этом какой-то просвет, сказал, что если зверёк болен, то его надо удалить:

– To eliminate…[208] – потому что кролик может обратно заразить царя, а царь может подумать, что это доктора его отравили.

Плюхнулся на постели, застыл. Удалить? Ангела?

С одного вида – как можно убивать ангела-спасителя? С другого – еле дышит уже, доктор прав! Но как? Зарезать? Забить? Выпустить к другим кролям? В лес? Ох, новое горе навязалось!..

– Тигру давать! – некстати пошутил Элмс, но получил за это гневный взгляд и резкие слова:

– Я тебя лучше Радже отдам, чем его! Ангелов тиграм не суют! Ладно, это одно дело, а тут другое… Сколько времени тебе на очистку Бомелиева логовища надо? Куда яды выкинуть? Куда падаль в бадьях деть?

Доктор Элмс сказал, что, по его разумению, всё вместе – яды, бочки с человечьей нарубкой, трупцов с крюков – надо поместить в железные лари и закопать где-нибудь подальше и поглубже, это будет самое верное.

– Что ж, неглупо… Может, и его туда сунуть? – мотнул клокастой бородой на кроля – вид разбухшего полудохлого зверька стал вызывать отвращение.

Тут заглянул в дверь Биркин.

– Государь, царица к отъезду готова!

Остолбенел:

– Как это? Откуда? Отъезд? На завтра же сговорено?

– Нет, на сегодня. Ты сам вчера приказал: пусть, мол, завтра едет, а праздник Михаила-архангела на новом месте празднует, так лучше будет…

– Аха-ха… ну да… сказал… – Поспешил к окну – обоз из пяти саней стоял перед крыльцом. Что ж, так лучше, обошлось без последнего разговора… – О Господи! Иду! Прошка, Родя – одеваться! Даже вымыться не дали! – посетовал, попутно отпустив доктора Элмса дальше разбираться с ядным мусором.

Прошка снял с царя ночнуху, подал свежую рубаху, помог натянуть портки. Биркин с Ониськой стали напяливать опашень.

Дёргался, утирал слёзы, всхлипывая и бормоча, на кого его бросает любимая жена, как он останется теперь без семьи, совсем один на свете, агнец средь волков!.. Бог не даёт даже крупицы простого счастья, ведомого каждой белке, а только гонит от горя к горю!..

– Аха-ха… О Господи!.. Что это, уже сей же час едут?.. Как это?.. А я думал – позже… Шубу!.. Любимая жена, на кого бросаешь?.. Ну, в добрый путь!.. Вы туда, и я за вами! Вот свою паскудную поклажу сложу – и готово, инок Иона прибыл как обещано! Шапку! – Судорожно схватил с полки серебряную птицу на яшме, сунул в кису, вытащил что-то из сундука, спрятал туда же. – Готово!

Начали сводить по ступенькам: снизу расставляли руки, сверху придерживали под локти, под мышки. Так оказался внизу, сошёл с крыльца на снег. Стоял, придерживая шапку завязанной рукой, не в силах унять дрожь, установить посох, смотреть на то, что перед глазами.

Биркин отошёл к головным саням, стал что-то говорить царице. Та кивала, не поднимая глаз и поправляя медвежье покрывало – под ним на раскладных постелях, едва видная из-под платков, лежала дочь Евдоксия.

Во вторых санях, среди узлов и тюков, видны безрадостные лица приживалок – княгини Марьи Борисовны и её уродок-племяшек, коих никак замуж не вытолкнули. Дальше в двух санях навален скарб. Обоз замыкает кибитка со стрельцами.

Защемило сердце. Скольких кровинушек он лишился!.. Бог даёт, но Бог и забирает, да иной раз так рьяно, что диву даёшься: зачем Ему надо было сына Дмитрия в мир выпускать, чтобы в двухлетнем возрасте утопить?.. Василия родить – и убить вмиг?.. Дочь Анна скончалась годовалой, хорошо хоть окрестить успели!.. Дочь Евдокия от Анастасии тоже преставилась в два года!.. Эта дочь Евдоксия обезножила… Господи, неисповедимы пути Твои, неизъяснимы замыслы!

Съёжившись, вобрав голову в плечи, подковылял к саням и, кряхтя и сопя, стараясь не смотреть на жену, наклонился к дочери, поцеловал в холодную щёку, протянул серебряную птаху:

– Вот, милая, играйся… Птаха на дубу живёт, птаха песенку поёт… О Господи! Ключик в задок… Заводной язычок…

Прильнул к бледному личику, стал целовать глаза, кривоватый ротик, висок с синими прожилками.

Жена заплакала. Биркин отвернулся. Возницы стояли, поснимав шапки и уперев глаза в снег. Дворня притихла, с крыльца неслись всхлипы и скулёж.

Показалось, что дочь тихо ответила ему: «Спаси тя Бог!»

Спохватился, заёрзал в кисе, выволок тряпичную куклу, стал всовывать её в безвольные холодные ручки:

– А это – кукла утешительная, оберегиня! Я сам, сам сделал! И ентарь от сглаза вшил! Вот тут! Видишь? Ентарь золотом играет! – Пытаясь показать, где вшит янтарь, поскользнулся и упал бы, да Биркин вовремя подхватил.

Дворня на крыльце плакала уже в голос. Возницы переминались, пряча глаза и утирая лбы шапками. Стрельцы притихли.

А он всё совал куклу поглубже в онемевшие руки дочери, приговаривая:

– Это нужная кукла! Она тебе будет в помощь! По пояс крупички, по шейку водички! Ах ты, моя милая! Как же тебя так угораздило? За чьи грехи дети несут ярмо мук? За чьи грехи? А? За чьи?

Биркин, не понимая, кого спрашивают, ответил на всякий случай:

– То Богу ведомо, человекам знать не дано.

– То-то и оно, что не дано! Человеку поклон – да и вон!

Оторвался от дочери, сделал усилие, обратился к жене:

– Анюша, любимая жена! На кого ты меня оставляешь? Одного! Старого, немощного, больного, одинокого! Однако ничего – недолгой будет наша разлука! Я скоро, очень скоро к вам! Я тут дела закончу – и тоже к вам, тут как тут… Езжайте с Богом! Там, там жить будем вместе все, да!.. Счастливо будем жить… Жить будем, как у Христа за пазухой… у Сукина под крылом…

Говоря это, искренне верил, что так скоро и будет: переедет к ним в монастырь, и будут они поживать в доме с цветником, в тиши душевной и горя не знать, с собачатами играться и на солнышке валяться…

Анюша сказала сникшим, потухшим голосом:

– Да, да, государь, вестимо будем… Только Христом Богом прошу, заклинаю – моих братьев и дядьёв не трогай! Прошу! Они ни при чём…

Искоса-настороженно взглянул на неё:

– А кто «при чём»? Ты?

– Я ни при чём, клянусь Богом и всеми святыми! Те проторочи не делала! Я не колдунка, не волховка, нет!.. – заплакала она громче.

Махнул рукой:

– Оставь! Оставь! Знаю! Кто делал – того Бог накажет, и сильно! Бог всё видит! Зачем мне твоя родня? Ты – моя родня, а Бог всем судья! Как Он решит, так и будет – а я при чём? Он Решатель!

Анюша утёрлась ладонью в рукавице:

– Я – твоя жена. Что велишь – то делаю, но ни на мне, ни на родне моей грехов против тебя нет!..

Пропустил это мимо ушей:

– А там, у Сукина в монастыре, дом в два жилья готов! Хороший, тёплый! Одно жильё – вам, другое – мне. Много ли надо? Вместе будем жить. Пока Сукин за вами присмотрит, он там как шах вавилонский живёт, иноками и служками окружён. Ни в чём нужды знать не будете! Тут вот на первый мах… – вытащил увесистую сакму с монетами и заботливо уложил между Анюшей и дочерью. – А я тут разберусь кой с чем, а потом сразу – к вам… Постучусь ночью. Вы, спросонья испугавшись, спросите: «Кто там?» – а я отвечу: «Инок Иона челом бьёт! Из чрева бренного мира вырван и в лоно семейного рая просится». Пустите?.. Чего вам тут без меня делать? Загрызут ведь! А я решил от мира уйти, все мои предки в иноки шли – а я что, хуже?.. И я туда же… Вы первые, а я за вами, тут как тут… Инок Иона из чрева тритона… питона… хитона… Ну, долгие проводы – лишние слёзы. Езжайте! – сделал знак Биркину (тот уселся напротив царицы). – С Богом! Пошёл! – крикнул после холодного поцелуя жены.

Сани тронулись.

Провожал их взглядом. Жевал губами, шептал, крестился. Наконец, словно сбросив с себя что-то тяжёлое, избавившись от чего-то давящего, гнётного, по-детски глубоко и прерывисто вздохнул:

– Ну, и это сделано… Чему быть, того не миновать. Бог так хочет, а нам – исполнять… Шиш, митрополиты, протоиереи и прочие оповещены на завтра?

– А как же! – бодро вскинулся Шиш. Ему было поручено созвать через владыку Никодима главных церковных пастырей, но для чего – не сказано, а сам владыка на вопрос Шиша, для чего Собор сгоняется, обречённо пожал плечами: «Да уж для чего-нибудь… весёленького… Не дай Бог, чтобы опять!..» – но осёкся под Шишовым взглядом.

Вдруг краем глаза заметил у ворот затор: головные сани с царицей выехали из крепости, а вторым что-то мешает, застряли, давая проезд встречным чужим саням.

– Кто это прёт как оглобля? – прищурился, почувствовав едкий и колкий толчок страха: не сговор ли тут? не хотят ли Анюшу воротить и на престол водрузить, его прибив? Подозрительно исподволь скосился на Шиша.

Но тот вглядывался в сутолоку у ворот:

– Это баскак Буга пожаловал… И Саид-хан с ним… И двушка татар охраны.

Ну, отлегло от сердца!..

– Ахмет-хана, посла, нет ли с ними? – «Пора бы ему за обещанный рубин Кудеярово логово указать!»

– Нету. Буга и Саидка токмо.

– Данила Принс где?

Шиш приосанился:

– Я его в башенке посадил с Досифеем, монахом, что от Сукина прибыл.

Это хорошо: все, кто вызван для закладки школы толмачей, прибыли.

– Ну, всех в башенку отправляй. А я приду туда сам. Не ходи за мной.

Шиш рявкнул:

– Слушаюсь! – и, видя, что царь направляется к домику Бомелия, решил, что тот хочет самолично покопаться в скарбе колдуна.

Но царь, пройдя мимо Бомелиева логова, свернул к женской половине. Надо поглядеть, что там творится: что царица взяла с собой, что оставила… Не хотел являться при сборах, но глаз хозяйский нужен везде, а тем более в месте, где, возможно, скоро поселится ещё какая-нибудь особа – не век же одному куковать?.. Как человеку без семьи лямку жизни тянуть? Да и не обязательно жениться!.. Сабурову вернуть, тут, под боком, поселить, а сына Ивана на Москву к брату Феодору отправить – авось не задушит… Или Василиса, жена Федьки Мелентьева… Хороша!.. Ягодка!.. И пушок на ланитах, и перси встопорщены… Ей бы не конюшего, а князевой женой быть!..

Шёл, ощущая радость избавления – и от обрыдлой жены, и от укоризненных глаз дочери, и от срамной язвы, что покоя не давала.

Вот низкие двери. Склонившись и всё равно чуть не потеряв с головы шапку, поднырнул под притолоку. Из прихожей – три двери, из-за одной слышны голоса: оставшиеся девки заняты шитьём.

Стараясь не стучать посохом, неслышно поднявшись по трём ступенькам, ткнул дверь в большую горницу, где обычно сидела царица с приживалками, а теперь полутьма и кавардак.

Что за пятно возле платяной огородки, куда выносили больную дочь?

А, это комнатная девка, тоже Еленка, но совсем юная – и молоко на губках не обсохло. Её к царице пристроила княгиня Марья Борисовна, ещё приходила к нему за разрешением, что и получила – лишняя красавка не помешает.

Еленка перекладывала бельё с лавки в платяной короб. Увидев царя, замерла, опустила руки, не зная, что делать и куда смотреть.

– Государь…

– Работай, милая… – Отложил посох на лавку, привлёк к себе девку, поцеловал, ощутив через щетину свежесть её лица; она дёрнулась. – Не бойся, ласка… краса… Что ты тут?.. Одна?.. Не страшно?..

– Я… Тут… Вещи велено по коробам разложить…

– Ну и складывай, не помешаю… Помогу…

Еленка покорно повернулась к лавке, начала ворошить бельё. Видел её ходящие лопатки, узкую спинку и округлый, как у овечки, задок.

Расстегнул шубу, будто случайно притёрся к Еленкиному заду и, уже не сдерживаясь, начал шарить восстающим елданом по упругим ягодичкам, а руками – по пугливым грудям.

Лопатки замерли, задок окаменел. Девка, не смея обернуться, вся натянулась.

Не поворачивая её, властно ухватив снизу юбки, рывком поднял их все вместе, больной рукой умудрился задрать свой опашень, захватить его подбородком, опростать елдан и всадить наугад куда-то меж лядвей.

Девка ойкнула в голос, сломалась в спине.

Перехватил за крепкую ногу:

– Ноги… Ноженьки… Колени… Коленочки на лавку ставь… Милая…

Она, не оборачиваясь и дрожа, установилась коленями на лавке. Ему стало удобнее, и, радуясь её призывному телу, он толчками протиснул елдан в горячечную щель, начал мерно двигать и шевелить в тесном лазе, приговаривая:

– У тебя – зуд, у меня – уд… У тебя – ямка, у меня – лямка… Твой замочек – огонь… Мой ключ, ухти, крепок…

Посох с грохотом слетел на пол. Еленка дёрнулась, голос её стал позванивать, а жаркая ямка – сжиматься.

Прошептав: «Чуешь огниву?» – и, услышав трепетное «Да, да, да!», – успел привычным рывком вырвать елдан (наследники от девок не нужны) и пересунуть в Еленкину ладонь. А уж всеохватные пальчики заставили семя брызнуть в полную силу – аж до стены долетело!

Враз обессилев, с хрипом осел на пол, повалился на спину, навзничь.

Девка, соскочив с лавки, не оправляя юбок, бросилась из горницы: дробные перестуки по лесенке, хлопок двери, тишина.

Отдышавшись, прислушиваясь (всюду тихо), кое-как поднялся на ноги, спустил опашень, взял с пола скинутую шубу, подцепил посохом шапку и осторожно покрался наружу, забыв, зачем приходил.

Воодушевлён оказией (он ещё в силах заставить девок охать, елдан чист и покорен!), поспешил в келью, где, выгнав слуг, влез в постели – отдохнуть.

После сна, выпив свежей урды, приказал стрельцам нести себя в башенку, где ждали толмачи для разговора о школе.

Это важно. Надо эту затею на ноги ставить… И детей не только на толмачей учить, но и своему языку, московской речи обучать. О, наш язык – крепкий, степенный, кряжистый, отцовский, но любопытный к новому: всё нужное из других наречий себе берёт без спросу! Лапу наложит – и на свой лад гнёт, выгибает слова, как ему любо и удобно! Вот Шлосер говорит «теллер», а я – тареля! Он говорит «штуль», а мне подручнее – стул! Фряги «Ром» говорят, а меня Сукин учил «Рим» говорить – оттого, дескать, и римляне, а не ромляне… А поди-ка разбери, кто прав!.. Как хочу, так и ворочу!.. Кто мне указ?.. Слово – воробей, вылетело – не поймаешь, в клетку не впихнёшь!..

Его так и внесли в кресле. Поставили.

Огляделся. Хорошо. Все тут. Учёный малый Данила Принс, книжник Досифей, купец Саид-хан, баскак Буга. Раздались голоса:

– Будь здрав, государь!

– Многие лета, великий князь!

– Живи долго и счастливо!

Потянулись к руке – отмахнулся:

– Не до этого. Садитесь на толковище.

Принс и Досифей пошли за стол, Саид-хан и Буга опустились на пол, на привычные мутаки.

Неодобрительно подумал: «Уже тут разделились по вере – дальше что будет?»

Было натоплено, и от людей начал струиться во́нький душок, заставляя недовольно поводить чуткими точёными ноздрями («Носе у тебя велике, наше носе!» – говорила ему в детстве бака Ака, гладя горбинку его носа, а он недоумевал – чей это «наше»? – но позже понял: всё, что в нём есть хорошего, бака Ака относила к сербской крови, а всё плохое – от других кровей).

Принс и Досифей знали, зачем вызваны. Саид-хан и Буга не понимали, в чём дело, и с тревожной опаской поглядывали кругом, не в силах сообразить, зачем вызваны, что надо от них царю, что за люди эти два непохожих друг на друга кафира: один – молодой, цветущий, розовощёкий парень, другой – сморщенный, жёлтый, худой монах?

Начал так, оглаживая рукоять посоха из круглого камня:

– Божьей волей, и желанием, и властью, и силой стал свет и создались небеса! И сотворил Бог человека, мужа и жену, поселил в раю эдемском, но они предались сатане, и Бог изгнал их из рая нищи, голы и босы, и осудил их на смерть и болезни, и обрёк на ежедневный труд, и отлучил от лица Своего, и наслал на них моры, заразы и великий потоп, оставив в живых одного – праведника Ноя…

Замолк, переждал, пожевал губами, почесал бороду, усмехнулся:

– Думаете, у праведника и дети праведны? Нет!.. Куда там!.. Потомство оказалось наглым и грубым, люди забыли потоп, потеряли совесть, распоясались и, по вражьему прельщению, принялись строить великий столп, говоря: «Если снова захочет Бог навести потоп и покарать нас, то мы, взойдя на столп, вступим в борьбу с Ним!» И создали столп выше облаков. И башня та была в десять пирамид египетских. И так хорошо строили её, что каждый день прибавлялось одно жильё…

– Бабилон? Башня? – переспросил Принс.

Согласно кивнул, поелозил посохом по узору ковра:

– Да, Вавилонская башня. Бог увидел сие и в день гнева Своей бурной силой разрушил башню, а людей лишил разума, разбив их общий язык. Трах-тара-рах – и всё в пыль и прах! Всё разлетелось! Люди перестали понимать друг друга, разбежались кто куда! – Показал руками, как летели кирпичи и разбегались люди.

Хотел ещё добавить про праведного жида Евера, коий один благоразумно и скромно сидел в сторонке от вавилонского столпотворения, за что и был помилован Богом. Однако передумал: ведь тогда выходит, что этот Евер оказался самым умным, и людям надо держаться его, Еверовой иудейской укромной веры и языка, а этого не нужно – жидовская вера скрытна, тайна и для правителей зело опасна!..

Но уже был в раже, не мог остановиться, стал топотать ногами, показывая, в какую пыль стёр Господь башню:

– Вот так Он разделался с глупцами, посягнувшими на небо! Испепелил башню, а единый человечий язык разбил на семьдесят два языка, чем обрёк людей на межу и чужу. А люди уже потом сами, в безумии своём, стали дробить эти языки на наречия, ломать и сечь на говорки и язычишки. – Кратко подбил бабки: – Только толмачи могут и должны помочь людям собраться воедино, к чему и вам надлежит руку приложить! Отныне вы будете учителями, наставниками и аталыками[209] для юных толмачей!

Досифей и Принс, давно сообразив, к чему клонит царь, согласно закивали головами. Но Саид-хан и Буга встревожились ещё больше, не понимая, что им предстоит. Какая башня?.. Какие аталыки?.. Куда руку положить?.. Куда их государь посылает?..

Видя их удивлённые лица, перешёл на простой язык: они будут учить отроков тем языкам, какие сами разумеют.

– А мой верблют? Карафан? Тофар? – встревожился не на шутку Саид-хан.

Буга молчал, хотя и у него было куда больше дел в Москве, чем возня с детьми; но он знал, что ни в коем случае нельзя перечить – надо выжидать, авось что изменится, поэтому ткнул Саид-хана локтем в бок, бормотнув по-татарски:

– Тихо! Молчи! Потом!

Будто не замечая замешательства (на самом деле отмечая про себя малейшее движение), повозив посохом по ковру, сказал, что Данила Принс приготовил роспись того, что нужно на первое время, деньги уже выделены.

– Место тоже уже готовлю! Тут! – Показал посохом за спину. – В слободе! Буду к вам в гости заходить!

О! А! Тут! В слободе! Это что?.. Главное: всегда на глазах у царя, опасно! Каждому шакалу известно: если льва не трогать, глаза ему не мозолить, держаться подальше – и он тебя не тронет… А другое?.. Все купли-продажи творятся в Москве, а им – тут сиди?.. Саид-хану надо караваны водить, Буге – перепродавать кое-что втридорога, а в слободе какая торговля?..

Они не выдержали, зашептались.

Слыша шёпот, закричал:

– Что? Что? Громче! Не слышу! Чего ропщете? Знаю, что в Москве учёбу лучше строить: там и суды, и посольства, и иноземцы, и Приказы – школяров водить, дела слушать! Но это позже! А пока тут, у меня под крылом, начинайте! И сперва надо знать, какие языки у нас имеются. Ты, Досифей, записывай для памяти, вон у тебя за спиной черниленка, перо, бумага…

Начали с Принса. Он знал нидерландский, ляхский, италийский, немного понимал аглицкий.

Языки Досифея были латынь и греческий, там вся премудрость собрана, а про древнеиудейский и говорить нечего – Ветхий Завет им писан, пророки говорили!

– Я ещё коптский язык, ныне мёртвый, разбираю, – добавил Досифей.

Недоверчиво переспросил:

– Коптский? Это какой же? А, Спаситель говорил?.. Аха-ха, знаю, помню, да, коптский!.. И кто скажет, что язык, на коем говорил Спаситель, мёртв?.. Кто осмелится сказать такое богохульство? Это суть самый живой язык – был, есть и будет во веки веков! – перекрестился (за ним – все остальные, даже Саид-хан); решил пошутить: – Как язык может умереть?.. От удушья, что ли?.. Или вырвет кто с корнем?.. Закоптит?..

Перешли к Буге. Тот знал всякие османские наречия, что уже не раз было явлено при толмачестве. Ему было дано такое наставление:

– Особо на крымский говор налегай – чует моё сердце, скоро нужен будет… Да и монгольский не помешает… хоть и ушли монголы в степи – а вдруг вернутся?..

– А я знай мал-мала монгол-язык! – вдруг влез Саид-хан, пояснив, что у них на Алтае много монголов – от золотоордынских орд отстали, осели. Саид-хан ещё понимал бурятский говор, мог даже объясняться на фарси – его бабка-персиянка научила кое-чему.

Был доволен: пальцев двух рук не хватало – столько языков насчитано! Ежели каждому языку по дюжине учеников выучить, то это сколько же толмачей – своих, родных, верных, не чужих – прибавится! Иные потом дальше выбиться смогут, науками заняться, в послы пойти, да мало ли полезного для державы делать?

Прозревал, что обязательно когда-нибудь, когда закончатся эти войны и бойни, Русь станет крепкой и сильной, соединит народы и будет править ими как того Бог захочет. Но сколько ещё до этого идти! И дойдём ли, не сломаемся? Чем больше держава – тем больше охотников куски отымать. А здесь не огрызнулся, там дал кусок отъять, тут не приструнил, не осадил, проглядел, проморгал, не наказал – глядишь, а враг уже по сгорелой Москве похаживает, издёвку не прячет, ножи тебе присылает – зарежься, мол, московский царь, голодранец без града и престола!

Огляделся. Все молча ждали.

– А школой управлять будет немец Хайнрих Штаден! Он в счёте честен, видом внушителен, порядок блюдёт и рейнские наречия знает…

Принс осмелился спросить:

– А ты сам, государь, какие языки разумеешь? Сам не будешь ли детей учить?

– Тебе это зачем?.. Для твоих записок?.. – подозрительно уставился Принсу в переносицу, но всё же сказал не без гордости, что ему известны швабский, татарский и сербский: немецким шпрехам пастор в Воробьёве учил, татарский бубнёж от татарчат по балчугам сам перенял, а из баки Аки немного сербского выудил. – Моя бабушка, княгиня Анна, была родня Владу Дракулу Кололюбу! – заключил так же горделиво, слыша удивлённые возгласы: «О! А! Князь Дракул!» – Так-то! Мне все языки ведомы! С каждым нить найду! С детьми я лепечу по-детски, и сам дитя. С боярами – по-боярски, знаю их уловки! С иноземцами – на той чуже, что им так люба. С воеводами – на приказных палках и подпорах! А с собаками по-собачьи лаюсь и грызусь! – Последнее вызвало тревожные перегляды и немые догады, о каких собаках идёт речь.

Решил, что сказано достаточно:

– Отправляйтесь в гостевые покои, мозгуйте, а завтра, в Михайлов день, прошу на обед!

И вяло махнул рукой – разговор окончен.

Первым исчез Принс, за ним с поклоном удалился Досифей.

Саид-хан замешкался, натягивая мягкие сапоги, а Буга тихо сказал:

– Государь, письмо для тебя.

– Письмо? Сюда! – Саид-хан, стоя на одной ноге у двери, поспешно полез за пазуху за неказистой бумажкой, хитро обвязанной тесьмой.

Сорвал нитки, прочёл кривые, с ошибками, строчки (буквы прыгали и падали): «Твоя башибузука седит в пешер окол ужиной озира севский езд орловски волост, у село чорни гарадок». Без подписи.

Не понял – какой башибузука? Где сидит? Чорни гарадок? Кем писано?

Саид-хан и Буга сами знали мало – ночью на подворье к Буге приехал крымский посол Ахмет-хан с просьбой срочно доставить этот клочок бумаги царю.

– А откуда Ахмет-хан узнал, что мы едем к тебе, неведомо.

«Так это же Ахмет-хан о Кудеяре пишет!.. Кудеяр там таится!.. Вот как камень душу будоражит – сразу выяснил, где разбойника искать!.. А коряво написал, чтоб чужому глазу непонятно было…»

Ещё раз, уже с радостью, перечитал, понял: искать Кудеяра надо в пещерах возле Ужиного озера, в Севском уезде Орловской волости, около села Чёрный Городок! Сколько туда ходу и скоку? Далеко не будет, вёрст сотни три, не больше… Молодец старый харамзада Ахметка!..

Покопался в кошеле, кинул Саид-хану мелкий золотой:

– И больше дам! Награжу, если верен будешь!

– Буду, касутар! – Саид-хан стал ловить руку для поцелуя, но он, осведомившись, не передавал ли чего Ахмет-хан на словах, спросил у Саид-хана (чтобы на всякий случай всем показать, что письмо – так, ерунда без важности):

– А такое зелье, как хашиш, тебе известно? Мне Ахмет-хан подарил недавно.

– Как нет? Хашиш Алтай миного-миноги есть… Фелики конопель дереф! – Саид-хан расставил руки, поднял их надо головой. – Фот такофой!

– А каков он, этот богоросленный конопель? Его пить надо? Как сивогар?

– Не, дуругой сафсем… Сивогар – дикы, всё убифай, а хашиш – тихи-тихи, спакой давай… Такой чиллум[210] нада… Дымь… – Саид-хан принялся руками выводить круги.

– Следующий раз вместе с ханкой привезёшь мне этот чиллум! – приказал и отпустил татар, а сам, сжимая и перечитывая письмо, стал прикидывать, кого послать на ловлю Кудеяра. И выходило, что надёжнее всего поручить это немцу Штадену и его наёмникам. У Штадена сотня кнехтов оповещена и вмиг может сойтись для любого дела…

Не вставая с кресла, приказал привести Шлосера, велел ему по голубиной почте выслать в Москву срочную весть.

Нацарапал по-немецки: “Mein treuer Heinrich, komm schnellst-möglich mit allen deinen Soldaten nach Sloboda. Zar Iwan”[211]. Свернул, скрепил тесьмой, надписал: “An Heinrich Staden in Naliwki”[212] и отдал Шлосеру.

Немец с поклоном уковылял, бережно неся письмо в полусогнутой руке.

Затёк в кресле, ворочая глазами по пустой башенке и обдумывая, как без шума схватить Кудеяра. Сколько надо наёмников? У Штадена сотня. Но этого мало. Ведь сколько в Кудеяровой разбойной артели головорезов – неизвестно… Надо ещё людей набрать… И не стрельцов, нет, а наёмников… Да вот хотя бы из тех кочевых татар, что стоят лагерем под Одоевом!.. Им всё едино, кого рубить или пленить, – завтра всё равно уберутся восвояси на своих кибитках, голь перекатная!..

А Кудеяра надо взять живым и допросить так, чтобы никто не знал, – мало ли, чего наговорит разбойник?.. И откуда Ахмет-хан узнал про его логовище?.. Торопится, крымская крыса! Но вряд ли Ахметка врёт, ибо знает, что́ ему за враньё будет… Рубин-то светит у него в мозгах, полыхает!.. Хе-хе, неужто и взаправду надеется, хорь чалматый, после Акбара Великого, эмира мира Тимура и меня таким камнем овладеть?.. Я, конечно, дам ему лал, да не тот, что думает!.. Будет его лал ал, весьма ал… Но какой-нибудь захудалый городишко на Волге подарить можно, сделать мухтаром[213] над тамошними татарами… А ещё лучше – вдруг свалится Ахметка с лошади и сломает себе шеяку?.. Татаре любят лошадей – вот, рухнул не зело удачно!.. Неудивительно: стар стал, земля пухом… А ежели не захочет на лошадь взбираться – помогут… Или на минарет отведут, а там под их дикие завывания Ахметка возьми и оступись: алла дал – алла забрал, алла-у-ахбар, светлая память!.. А как Ахметка думал?.. Предательство – харам[214], сам говорил. А мзду брать за предательство – двойной харам!.. Узнай царь Гирей, как посол его гостями расторговывает, – не простит, убьёт, как прикончил своего визиря Мехмета, тайно продававшего пьяное питьё, на что у мохаммедан строгий запрет. Так что и на минарет Ахметку тащить не надо будет – гиреевцы сами его прикончат, когда узнают, от кого московский царь получил сведения о Кудеяре, кунаке и побратиме царя Гирея!..

Ну, это дело так или сяк, но будет сделано, недолго Кудеяру куролесить. А как мне мои камни похищенные вернуть? Уже и надежды мало. Обкалились, видать, сыскари – не могут вора Нилушку найти. И книга золотая, первая, «Апостол», пропадом ушла… О! Потеря её – горше всего! Самородок – что? Кус металла! А то – книга! Золотым корешком схвачена, сверкательными камнями уснащена, переплёт обшит серебром. Творение бесценное, из тех первых, что из печатни Ивана Фёдорова вышли. Где оно всё ныне?.. В чьих грязных лапах обитает?..

– Несите в покой! Устал!

Стрельцы бережно подняли его вместе с креслом и потащили по лестнице, сдерживая дыхание и язык, чтобы плохим словом не полонить государева слуха.

Прикрыв глаза, но слыша их сдавленные бранные шёпоты (стаскивать кресло по узкой лестнице было неудобно), вдруг вспомнил, как мамушка Аграфена говорила баке Аке, что в стародавние времена славяне ругани не знали – от проклятых татар обучились: те, города грабя, всегда на улицах девок прилюдно истязали, насилили сообща, а другие, в кругу стоя, свистят, шумят и подбадривают по-своему: «Ебтай, ебтай!» – что по-ихнему «давай, давай!» (Мисаил Сукин говорил прямо обратное: славяне-де всегда были бранчливы и дурноязыки, а слово сие, задолго до татар рождённое, идёт с глубокого востока, аж от древнеиндского «ябхати», от коего ещё «пихать», «пахать», «пахтать» начало берут.)

Вот Господь наслал испытание – татар! Нет чтобы рядом бриты жили, науки изучали, сады стригли, или италийцы с их скультурами, или ещё какие разумные племена, а то всё – татаре, монголы, буряты, черкесы, черемисы, мордва, чудь, всякая иная дичь и дрянь… Хотя… Лучше уж дикая мордва, чем шпанцы или италийцы, от коих всяческая ересь переползать будет, как вша подкожная!.. И немец опасен, неизвестно, что сдуру выкинет!.. Ворочается в середине Европии, как медведь в логове, места ему всё мало!

Ко мне казанцы и астраханцы оттого прибились под крыло, что я их веры не трогал: в Аллу веруете – ваше дело, корячьтесь на четырёх костях. Но если хочешь в Москве жить и царю служить – прими нашего Христа! Нет – сиди на минарете и кукарекай каждое время, петух в чалме, мне-то что?.. Или тихо где-нибудь на городских обочинах, в шатрах раскладных, молитесь, не жаль. Но на Москве мечети строить не позволю! И муллам визжать не разрешу – не пристало христианским ушам сим диким взвизгам внимать, да ещё по пяти раз на дню! От них мороз по коже дерёт! В Табасарани чуть не оглох, хотел запретить, да полковые попы отговорили: это-де их вера, пусть себе, не след их бунтовать, чего доброго, кинутся на нас и порубят секачами. Мы с мохаммеданами дружно жить должны, они нам не опасны, их аллахову веру наши люди никогда добровольно не примут.

Да, правы попы, веротерпие – великая мудрость! И Чингисхан свои орды тем держал, что и сам веротерпим был, и того, кто против чужой веры вякал, тут же под топор пускал. У Чингисхана в его «Яссе» всего десять заповедей было, да все со смертным исходом. Бросил друга на поле боя – смерть! Бежал с поля – смерть! Скрыл от царя добычу – смерть! Грабил до разрешения – смерть! Прелюбодеям – смерть на месте! Дал кров беглому рабу – смерть! Лжесвидетельствовал – смерть! Воровал – смерть неминучая!

Сам Чингисхан, по словам Мисаила Сукина, веровал в Бога Синего Неба и Мать-Землю, часто повторял: «Как один бог правит на небе, так один царь правит на земле! И этот один – я!» – и приносил в жертву своему богу Тенгри целые города, сжигая их дотла с людьми, ибо был уверен, что богу нравится запах палёной человечины.

Однако была в «Яссе» одна странная, непонятная заповедь: «Под страхом смертной казни запрещено стирать бельё и купаться в проточной воде во время дождя». Никак раньше понять не мог, чем хану не угодили воины, стирающие бельё в дождь, пока Мисаил Сукин не объяснил: как-то раз войско великого хана, реку завидев, кинулось купаться, как вдруг с чистого неба грянула чудовищная гроза и всё войско было единовременно убито молнией, ударившей в воду, а Чингисхану с горсткой немытых нерях пришлось кое-как самому добираться до Каракорума и всю дорогу слушать, как уцелевшие нукеры ликовали, повторяя старую поговорку: «Кто смывает с себя грязь – смывает счастье». Так-то Бог через убой войска наказал Чингисхана за какие-то грехи. Против Бога законов не напишешь – Он есмь и закон, и судия!

Да, это так. Если Господь задумал человека наказать – то накажет, хоть ты сотню заповедей напиши, хоть купанье в воде, хоть катанье по берегу запрети!.. Ты купанье запретишь – а Он во все казаны с пловом яду насыплет, и опять в войске ни одного живого!.. Ты плов запрети – а Господь кусачих мух напустит, и опять повальная смерть!.. Ты от мух как-нибудь загородись – а тут уже холера с чумой, верные работницы, поджидают!.. Так-то с Господом споры водить!.. Никому не обмануть Всевышнего!..

Об этом и думал, сидя без сил на постелях и с вялой брезгливостью тыча посохом в недвижного распухшего кроля, пока слуги готовили ночное питьё.

– Так и лежит? – со вздохом кивнул на Кругляша.

– Его надо на помойку выкинуть, – сказал Прошка, зло пнув ногой кроля. Тот не шевельнулся. – Мало заразы у нас? Ещё не хватало!

Подозрительно переспросил:

– Какая это у нас зараза?

– А Бомелиевы бадьи? А трупцы? Вся слобода об этом трещит: царь-де с лютым немчином ночами людей резал и ел…

Но это не беспокоило – мало ли судачат всякого? Всем рты заткнуть – один в пустой тишине останешься…

Вдруг из дверной щели раздался частый, словно заполошный шёпот:

– Государь, государь! Арапышев со Скуратовым прибыли. Тебя видеть желают, по срочному делу.

– Чего? Сыскари?

В дверь просунулся Шиш:

– Арапышев со Скуратовым, говорю. Два возка добра привезли! И людей! С мешками на головах!

Заволновался:

– С мешками? А кого? Зачем?

Шиш выпучился, пожал плечами, поджал губы:

– Неведомо. У Скуратова же не спросишь, кого привёз? Себе дороже! Какие-то люди в санях сидят, на бошках мешки чёрны! И охраны верховой куча!

О Господи! Что ещё за напасть? Мешки, возки, охрана? Сыскари – не те птицы, чтобы просто так ночью являться! Что-нибудь важное приволокли.

– Пусть ждут! Давай чёботы! Урды подай, в ковше на столе!

Полусонный Прошка начал с ворчаньем стаскивать с крюков одёжу:

– Чего давать? Кафтан? Рясу? Да куда из постелей? Пусть ждут до утра, невелики птицы!

– Молчи. Домашнюю рясу давай, тёплую… И скуфью на меху. Посох.

Одеваться было весело – раз сыскари тут, значит какая-нибудь удача. С пустыми руками под праздник не припёрлись бы, это как пить дать… Ох, жизнь – качели! Думаешь – вверху паришь, ан нет – уже вниз летишь! Думаешь – на самый низ повален, а тебя уже Силы Небесные ввысь взвергают! Непостижимо сие! Только повиновением можно выжить, а никак не своим земным хотением и ножным топотаньем, Бога-то топотом не испугать!

Пока одевали, слышал из-за дверей звон, скрипы, сдвиганье, приглушённые голоса, звуки поставляемых на пол каких-то тяжестей. Это ему не понравилось: «Что замышляют?» – но пересилил себя, оттолкнул Прошку и осторожно выглянул в щель.

В предкелье на лавках сидят Арапышев и Третьяк Скуратов. Вид усталый. На полу около Арапышева – два здоровых ларя. Между ними – деревянный шкатун[215] в размер гроба, но с крышкой на замке. Возле Третьяка – сундук. Второй сундук с коваными углами затаскивают слуги. Лица сыскарей спокойны, руки на столах, глаза не бегают, стрельцов не видно. Можно идти.

При его входе оба дьяка Разбойной избы встали, обнажили головы и молча поклонились в пояс.

– Давно меня не навещали мои соколы! Я уж заждался! Забыли меня, сирого и убогого! Бросили на произвол, как Бог кинул Иону во чрево питоново… Или, думаю, на чужу отпали, чего доброго, а? Вы это куда собрались, с поклажей-то? – стукнул посохом по сундуку. – Что такое? Переезжаете куда на ночь глядя? Не человечьи ли останки мне привезли? Шишиг каких-нибудь лесных? Шкатун что-то очень на гробину смахивает! – вдруг всерьёз забеспокоился, перебегая въедливыми глазами с одного лица на другое: не припёрлись ли его прикончить и в этот ящик заколотить? Им это пара пустяков, особенно для Третьяка: всадил нож в сердце – и готово! Третьяк один всех охранных стрельцов перебьёт, ну а Арапыш петлю на шее как-нибудь уж дотянет!..

Но Арапышев был спокоен, весел, чист глазами. Третьяк тоже не подавал вида тревоги, дёргался в меру – то руку трехпалую к уху невпопад поднесёт, то глазом мигнёт без дела. От шуб их несло прелой пылью.

– Что тут? – уже нетерпеливо ткнул посохом в шкатун.

Арапышев встал на колени, стал ковыряться в замке. Открыл. Бережно отвернул белую холстину, обнажил серебряные доспехи с золотыми наплечниками.

– Это, государь, кольчатая броня, коя вместе с другим добром, – Арапышев пристукнул поочерёдно рукой по ларям, – обнаружена в воровском схроне, мною открытом.

– Что за схрон? Какие воры? Говори яснее! – не понял, любуясь блеском металла и проверяя посохом, ходит ли налобник на шлеме.

Арапышев преданно уставился в глаза: если государь изволит помнить, им, Арапышевым, было открыто дело о воровстве на подворье у князя Масальского, где воры хитро опоили сонным зельем слуг и вынесли из дома всё ценное.

– Так вот, воры изловлены и выдали место прячи краденого.

«Аха-ха! Так это Арапыш привёз то добро, про кое мне рында говорил, что он, Арапыш, его у воров отнял и себе присвоил, в казну не сдав! – вспомнил. – И вот теперь приезжает и торжественно, честь честью, к празднику всё сдаёт. Хитро! И кольчугу не забыл присовокупить! Ну-ну… Поглядим…»

– Знатная кожура!.. А в ларях что?..

Арапышев открыл крышки – лари забиты золотыми и серебряными кубками, подсвечниками, окладами, чашами, блюдами, поверх покоится опись с печатями.

– В этих двух ларях – сводное добро, что воры у князя Масальского взяли. Тут опись, всё как положено. Проваландались малость – много корябать пришлось…

– Дело хорошее! – поворошил рукой вещи. – А у тебя, Третьяк Лукьяныч, что? Чем обрадуешь? – прищёлкнул костяшками пальцев по сундукам возле сыскаря.

Третьяк Скуратов неторопливо объяснил:

– Это взятое у воеводы Вихри при обыске в Астрахани. По твоему приказу ценное всё мы забрали, тут в сундуках слажено. Воеводино неходное имущество – пару домов с людишками, корчму и бойню – на царскую казну переписали, а самого Вихрю в каземат поместили. Да, Клоп… князь Мошнин птицу серебряну ещё раньше тебе повёз.

– Ну да, помню. Воевода Вихря отнял птицу у Саид-хана… Помню… Я её дочери подарил. Открывай!

Третьяк Скуратов отвалил крышки сундуков. То же самое: посуда, серебро, утварь, золотые ткани. И сверху – тоже лист с описью. Научились писать после того, как двум дьякам головы были снесены на Болоте за нерадение – теперь не забывают описи обысковых работ строчить и крестоприводными печатями прищёлкивать, хотя если украсть захотят – украдут и в опись не впишут очень даже просто, невелика премудрость, опись-то не с неба валится, а людьми пишется…

– Ну и ладно, – удовлетворённо сказал, мягко и заботливо закрыв крышки сундуков и ларей и велев стрельцам перетащить всю поклажу к нему в келью. Поколебашись, сунул руку под крышку одного из ларей, вытащил не глядя для каждого сыскаря по подарку. – Жалую за честную службу!

Арапышеву достался тевтонский кубок с позолоченной крышкой, Третьяк получил блюдо с чеканкой. Сыскари с поклонами взяли дары, бережно отложили на стол. Скуратов достал откуда-то из-за спины неприметную, невзрачную клюку с кривоватой рукоятью:

– А это тебе в дар.

Повертел в руках – что за дар издёвочный?

– Позволь, – Третьяк взял клюку и рывком выдернул из неё за нелепую рукоять длинное трёхгранное хищно-блескучее острие. – На такое пару-тройку врагов разом нанизать можно. Наговорный клинок! Не знает пощады и промаха!

– О! – загорелись глаза. – Лепо! Полезно! – Взял стилет, осмотрел, пару раз сунул клинок в отверстие клюки, вытащил. – С виду палка… И не подумаешь чего… Идёт старче в парче с палкой… Рукомёслы на Москве сделали? Что?.. Сидельцы в каземате?.. Да вы с ума посходили – ворам в каземат острия давать?.. Ну, ежели под присмотром, тогда ничего. Лишь бы охрану не поубивали, а друг друга порежут – невелика беда, туда им и дорога, супостатам! – Сел на лавку, положил клюку рядом. – Знатная вещица! Жаль, не было под рукой, когда меня на дороге грабили, поруху моей чести сотворяя…

Арапышев радостно снизил голос:

– А мы, государь, тех воров как раз и привезли! Все Нилы, по Ярославскому княжеству по одиночке выловленные. Третьяк Лукьяныч самолично озаботился, ездил, искал. – Третьяк замигал глазом, пару раз дёрнул без дела рукой к уху.

От неожиданности чуть не вскочил с лавки. Вот! Наконец-то! Это он хотел услышать!

– А который мой враг и обидчик – узнали? Моё добро нашли?

– Нет, пока не искали. Ты же приказал всех Нилов-охотников отловить и сюда доставить, а дальше сам дознавать будешь, – ответил Арапышев. – Мы ослушаться не могли, выловили и привезли всех, кто к охоте, коптильням и частым поездкам причастен. В телеге сидят, числом шесть.

– Значит, украденного добра нет?

Вступил Третьяк Скуратов:

– Дозволь следствие наладить, спросить?

– После твоего спрашивания, Третьяк, – отмахнулся, – от них рук и ног не собрать! Знаем ваши скуратовские спросы! Нет, до завтра оставить… Завтра спросим. Сатану обмануть – Богу приятное сделать! Сатана ведь ногами людскими попирается! – назидательно сжал губы. – Но гуртом, скопом их держать нельзя – запахи перемешаются, как я завтра пойму, кто из них вор? Я ведь его по запаху должен распознать, грабилу. Его, врага, запах я на всю жизнь запомнил! Но как их сажать – каждого по отдельности? Стрельцов приставлять? Да и камор свободных у меня нет…

– А гробы пустые у тебя есть? – вдруг спросил Третьяк. – Ежели есть – то по гробам распихать можно, там запах нагнетётся за ночь…

Горестно качнул головой:

– Да? Гробы? Вот умник! По первости, нет у меня никаких гробов, я крови чураюсь, зачем мне? По вторости, ежели они задохнутся в гробах до завтра – где потом добро искать?.. От мёртвых ответа не услышать… А! Вот что! Идите к Шлосеру – у него наверняка есть готовые ящики для книг, сойдут для этого дела – они здоровые, эти лари, полтора человека влезет… Туда и посадите. А лари в парадной палате уставить можно под охраной – там места много. – Пожевал губами, наблюдая, как стрельцы перетаскивают последний сундук в келью. – А как там мой рында Тимоха Крюков, что у тебя, Арапыш, в остроге сидит? Что якобы шапку Мономахову спереть замышлял?

– Умер рында. Сосидельцами задушен. Солёный огурец в глотку запихали, – твёрдо ответил Арапышев, не отводя глаз, зато Третьяк заворочался на лавке.

Зло уставился Арапышеву в переносицу:

– Огурец? В глотку? С каких это пор у тебя в казематах огурцами кормят? Что это у вас творится? Этот рында умер, того убили!.. У вас тюрьма или мясобойня?

Арапышев не сдавался:

– Государь, позволь! Один рында тут, у тебя, умер, а второй – да, не усмотрели. В остроге-то не сахар, разные люди сидят… Рында к ворам всё с вопросами лез, что да как вызнавал, вот они его и того… Думали, наверно, что он к ним наседкой заслан, цыплят пощипать на правду… – Третьяк Скуратов опять стал смотреть вбок, чесать ухо трёхпалой рукой.

Малое время в упор разглядывал Арапышева, взвешивая, надо ли дальше копать это дело с рындой. Решил повременить до допроса Нилушек, а там видно будет. Велел идти отдыхать:

– Утро вечера мудренее! – на что Третьяк в шутку брякнул:

– Дай Бог, чтоб мудрёнее не оказалось…

Когда сыскари выходили, не выдержав, клюкой остановил Третьяка, переждал шаги Арапышева и тихо спросил на ухо:

– Что с моим рындой приключилось? Какой такой огурец?

Третьяк просто и прямо ответил:

– Запытал его Арапышев.

– Я так и думал! Развели трупарню! Иди! – отпустил сыскаря и зашаркал к себе.

Уже растворялся в пуховых за́весях сна, как снова явился Шиш со срочной вестью от холмогорского воеводы:

– Государь, не гони, важное письмо, «Спеши ради жизни» сверху писано… Почтарь еле жив прибыл! А то завтра прибьёшь – почему не разбудил! – сообщил Шиш, жадно шаря глазами по сундукам и ларям в келье.

– Я тя и так прибью, без письма! Покоя нет от вас, стервятников! Даже шкурный пёс на свалке имеет свой отдых, только не я! Оглоеды! Спасу нет! Запали свечу! Читай, если буквы помнишь! Чего им надо? – сонно, не открывая глаз, приказал.

– Да уж как-нибудь… Отчего бы мне забыть? Не глупее других, – обиделся Шиш, сломал печать и принялся блямкать по складам: – Ца-рю… рю… и… и… ве-ли-ко…

– Царю, понятно, не псарю… Пропусти, дело читай!

Шиш принялся с трудом осиливать написанное. Воевода Никишка Кипров извещал, что в Холмогоры днями прибыл от аглицкой королевы Елизаветы Тюдор посол Сильверт с письмами и подарками для московского царя. Когда сей Сильверт, будучи в аглицком подворье, одевался, чтобы идти на обед к коменданту, портной принёс ему новое платье, стал мерить, и в этот миг в открытую портным дверь откуда ни возьмись влетел круглый огонь, шаровая молонья, и убил Сильверта насмерть, проникнув под платье и пронзив посла от шеи до ног.

– Всё тело враз в золу превратилось! – воскликнул Шиш, дочитал глазами и досказал вкратце: – Вот, дальше пишут: молонья кружила по комнате, убила портного, сожгла мебель, спалила дом. Подарки, письма, бумаги, подворье целиком, с собаками и кошками, сгорело дотла, вода замёрзла, тушить нечем было! Убытков пропасть и конфузио перед иноземцами. Да, они уж своё подворье лощили, будь здоров! И траву косили во дворе, и дорожки мели, крышу недавно переклали! – напомнил от себя.

Это известие взбудоражило. Рывком поднялся на подушках.

Так-то дурные мысли к дурному ведут! Есть дыра – будет и прореха! Всё сгорело! И письма королевы Елизаветы! А кто знает, что там было писано? Вдруг согласие на брак? О, это весьма плохой знак! За своё письмо королеве он был ограблен и чуть не погублен. За её письмо к нему – сожжено подворье, убиты люди. Так-то Господь наказует и указует… Зело плохой знак! Не хочет Небо нашей с Елизаветой связи. И утром во сне святой Кирилл грозливо кричал: «Не беги никуда!» И вот… О, кабы знать, что в том письме было!

От такого несчастья сокрушённо затих под периной. Лежал молча и пришибленно, перебирая в уме оболочки пустых мыслей и удивляясь путям, какими его гоняет Господь. Шаровая шальная шалая молния – и всё в прах… Это надо же! Неслыханное дело!.. Только сего дня Чингисхан с убитым войском на ум взбрёл – и на́ тебе!.. О, плохо, зябко, худо!..

Говорят, такое же несчастье приключилось с прадедом, великим князем Василием: жарким летом после дождя клубок огня влетел в окно московского дворца, покружил по покоям и лопнул перед лицом прадеда, ослепив и вогнав в вечную тьму. Его потом так и звали – Василий Тёмный, хотя иные клеветуны шептали, что сказку про молнию выдумали московские князья, чтоб не позориться, а на самом деле прадед Василий был тайно схвачен боярами Дмитрием Шемякой и Иваном Можайским, ослеплён со словами: «Хватит тебе, собака, татар любить и давать им наши города на кормление! Хватит нашим золотом осыпать неверных, а свой народ изнурять податями!» – и отправлен в ссылку в Углич, откуда прадед, даже слепой, сумел вернуть себе престол и правил ещё двадцать лет.

– Спасибо Тебе, Господи, за жалость, советы, наставы! Буду тих, послушен, смирен, только не дай ослепнуть, ослабеть, обезножеть, болезни поддаться – как жалкому калеке державой ворочать? – бормотал, вновь утопая в нежной мякоти небытия.

Но буравчатый червячок пока неуловимой мысли принялся вслепую рыться в размякшем заспанном мозгу – ползал и юлил, пока не вылупился полностью: во сне видел, как сын, царевич Иван, тонул в чёрной луже, крича оттуда: «Тятя, меня забыл! Помоги! Тону!»… В чём он тонет?.. Негоже наследнику престола ни в чём тонуть!..

Тут вспомнил про ключ, что сын Иван заказал Шлосеру сделать по образцу. От чего тот ключ? Не от моих ли секретных сундуков? Куда хотел Иван свой нос сунуть? Не подкупили ли его бояре? Нет, не деньгами – денег у него куры не клюют, а ласковым словом, льстивыми подъездами, хитрыми подходами: ты-де, Иван-царевич, молод, когда тебе царствовать, как не теперь, а старого пентюха, папашу своего кровавого, отрави – и готово! Всем куда легче жить станет, а тебе – в первую голову. Ты самый что ни на есть законный наследник, а мы верой и правдой служить будем. Заживём отлично, без страха, виселиц, войн и пожаров, что твой папаня устраивал по зверству своему… Вот что проклятые бояре в молодые глупые уши Ивану льют! Уж известно! Не одни нечестивые языки за это отрублены были, не одни уста замкнуты навеки!

И Стефан Баторий, ещё не король, а уже сутяга, туда же целит в своих листовках: у вас-де в Московии на престоле сидит никудышный тиран-правитель, И́ван Гро́жни, – так не пора ли убрать этого зверя рогатого и посадить на трон его венценосного сына, молодого мудрого царевича Ивана? И даже, говорят, Баторий личные письма с такими же выкрутасами, экивоками и предложениями прямолично Ивану посылал, хотя Иван отнекивался – «в глаза не видел!» – а обыски в его палатах ничего не выявили.

Что ж, на Бога надейся, а порох держи сухим!.. Недавно написано духовное завещание с наставлениями младшему сыну Феодору: «А ты, сын мой Феодор, сына моего Ивана, своего брата старшего, слушай во всём и держи его в моё место, и государства его под ним не подыскивай. А учнёшь ты, сын мой Феодор, под сыном Иваном государство его подыскивать, или с кем-нибудь, тайно или явно, ссылаться на его лихо, или учнёшь на него кого чужого поднимать и науськивать, или с кем вместе на него зариться, ино по евангельскому слову: аще кто не чтит отца, матерь и брата своих, смертью да умрёт!»

А вот теперь думается, не будет ли Феодор лучший правитель, чем Иван? Может, наставления надо писать не младшему, а старшему, чтоб младшего слушался?.. Да нет, придушит его Иван, когда я умру! Убьёт, как Каин Авеля! Не остановится! Не даст править, отнимет корону!

«Зачем он у Шлосера ключ делал?.. Да не он ли те дыры в рубашонках своей сестры Евдоксии пробуравил, чтобы её погубить, на трон дорогу полностью очистить?» – внезапно взбрело на ум. О! Это очень возможно!.. А после сестры и брата придёт и мой черёд быть от Ивана убитым… Это надо сей же час уяснить!..

– Эй, кто там? Ночь? – крикнул в тёмную дверь.

– Полночь, государь, – ответил голос Биркина, будто ждавший этого вопроса.

– Урды подай! Одёжу! Сам одевайся, надо к царевичу сходить.

– Слушаю. Что-нибудь срочное случилось?

– Кошка с мышкой обручилась. Шубу тёплую подай. Строгоновскую, новую.

Свет из щели упал на лари и сундуки. Подумав, что не следует никому смотреть пока на это добро, приказал:

– Жди у крыльца, я сам!

Царевич Иван с молодой женой был поселён в пристройке к женской половине, через стенку с царицей и её девками. Часто жаловался в подпитии – меня, мол, батюшка к бабам приписал! – ему было отвечено в шутку: «Тебе же так ближе к девкам в харем бегать!» Но Иван ни своей новорядной мачехи, ни её девок терпеть не мог, а после того как отец отослал в монастырь его первую жену, Евдокию Сабурову, крепко замкнулся в себе, стал пить и с отвращением, словно с зажмуренными глазами, женился на молодой Параскеве Петровой-Соловой, коя была ему навязана отцом за родовитость и скромный нрав (а более – за гибкий стан и красивые кошачьи глаза). Род её шёл от татарского мурзы Батура, выезжея из Большой Орды к великому князю Фёдору Ольговичу. В Москве Батур стал Патуром, а затем и Петром Мехметовичем.

Раньше отец брал царевича Ивана с собой повсюду, чтобы юноша привыкал, себя умел бы держать на людях, учился на людей смотреть, всё разом охватывать, главное отличать, а мелочи запоминать – в них самые закавыки кроются! Но сын в Думе, на соборах, при послах трудить мозг не хотел: скучал, дремал, клевал носом или сидел с пустой мордой, а за пределами стен занимался разной мелкой ерундой вроде куражного побоя слуг, стрельбы из лука по пленным татарам или налётов на бабские бани, по-настоящему же оживал, бурлил и будоражился только на казнях, хотя был уже двадцати одного года от роду, мог бы и за ум взяться.

Но нет в нём государьской крупости! Ни читарь, ни мытарь, а так, серединка на половинку, хотя мать, покойная жена Анастасия, души в нём не чаяла… Но отцу всегда сын виднее, чем матери, чьё чрево с дитём навечно сковано, а глаза слепой любовью зашорены и запорошены, отчего матерь в самом гадком и подлом заморыше прекрасного лебедя видит, особливо если все вокруг похвальбы ему расточают и лестью исходят…

И не понимает ослеплённая мать, что эти корыстные ласкатели лишь подлизываются, ханжествуют, лицемерят, овечьи шкуры обманно показывая, а с исподу – волки! Ждут сподручного мига, чтобы в спину вцепиться, заморыша задушить! Ему ли, сироте, этого не знать?.. С восьми лет, как пёс бездомный, один, гол и бос, скитаюсь и сную, одним лишь Господом ведомый… При матушке Елене все ещё кое-как лебезили и крякали: «Ах, какой сынок у царицы! Красавец! Богатырь! Царевич!» – а после смерти шпыняли и досаждали издёвкой и смехом: «Эй, малый, поди сюда! Неказист и туп же ты, весь в своего тятюню Василия – тот такой же пустозвон был, про блуду-матерь уже не говорим!»…

Подобные мысли о сыновьях приходили часто, вгоняли в грусть. Как такую махину-державу оставлять на царевича Ивана, мало в делах смыслящего? Бояре престол обсядут, терзать станут, как падальщики – лошадиный труп (так и его терзали, пока не поднял меч и не показал всем, кто в Кремле хозяин)! На младшего Феодора оставлять?.. Молод, да умом не весьма крепок. Кроме колокольного звона, ничего его не веселит – только бы по монастырям ездить и в колокола звонить… Богомолен чрезмерно. Оттого безволен и медленно раскачлив, подсказкам охотно внимает и всему потворствует, лишь бы его в покое оставили. Безрук и ленив – сам кафтана с гвоздя снять не может. Такой перед войском не поскачет, в бой не поведёт. А без этого – никак! «Надо Феодора с Ириной Годуновой поскорее обженить, чтоб она его выправила, как меня – покойная Анастасия!»

Бросив Биркину: «Посидим, ноги не идут, устал!» – опустился на низкий каменный заборчик возле женской половины.

В руки к Анастасии он попал семнадцатилетним, ей и того менее. А вот, поди же, мудра была зрелым умом! И многому его в жизни научила, и о бабской голове понятие дала. Даже в шутку объяснила, почему бабы любят, когда на них мужики орут: у баб-де от ора матка пухнет и трепещет, особливо от баса, и чем басовливее базлать – тем сильнее баба в похоть впадает, своему естеству не в силах противиться, посему-де бабы время от времени в дому шум и гам устраивают, это им как маслом по сердцу, как дождь после грома – пролился и притих.

Или объясняла, кто как мыслит: у мужика-де в черепушке всё по коробам разложено, а у бабы всё вместе в клубок свито. Ежели мужику надо – он в голове нужный короб отворяет и мысли там свои неспешно перебирает, а у бабы всё в огромном клубке, всё со всем соединено, она всё разом охватывает, с разных сторон подбирается, скрытое лучше чует и находит – и посему лучше жизнь понимает! Мужик чуть что – за топор хватается, а баба – за язык! А от языка пользы больше, чем от топора… Жаль, что у сына Ивана такой пособицы не было, а те, кто был, плохие советчицы!

Да, надо быстрее Феодору в жёны Ирину Годунову давать – будет толк! Она девка разумная, на наших коленях росла… Да и брат её Борюня – отнюдь не дурак, помогать им будет… Правила же матушка Елена с помощью друга своего сердечного Овчины Телепнева-Оболенского!..

– Родя, на кого державу оставлять? На Ивана или Феодора?

Биркин, до этого молча колупавший ногтем рукав, отозвался не задумываясь, страстно и убеждённо:

– А ни на кого! Только на себя! Без тебя на Москве и так всё рушится, а совсем без тебя – так вообще… пропадём… – он махнул рукой. – Разве время, государь, об таком думать? Ты полон сил, ещё век проживёшь!

– Век? Какое там! Что я – Мафусаил? Ну да, от вас, лизунов, других ответов разве услышишь!.. Ох, одиночество моё!.. Всё решать одному!.. Помоги подняться, ноги не держат! Не то державу – тело бренное на ноги поднять сил нет! Ох, Господи! Плотью измучен, душой изжаждён, покоя прошу! – поплёлся он к входной двери, щупая посохом снег и опираясь на Биркина.

На половине сына – темно. Дверь заперта. Потрогали – на крючке. Биркин хотел стучать – придержал его руку:

– Стой! Нож давай!

У Биркина ножа не было. Пришлось лезть в сапог за своим.

Поддели крючок.

Неслышно прокрались в покои.

В полупустой горнице у стола царевич Иван, обхватив голову, читал при свече книгу. На их шаги поднял голову (лицо помято, кисло, угрюмо), вскочил, кинулся к отцовой – отдёрнутой – руке.

– Будь здрав, добрый сын! Каково тебе тут? Что-то пустовато, вещей мало! Собрался куда? – Подозрительно оглядывался, принюхивался, но запаха сивогара или иного непотребства нет.

Царевич пожал плечами:

– Куда мне?.. Это твоя жена Анюша скарбни давеча собирала… Только её крики и плачи из-за стены и слышны были…

Пропустив это мимо ушей, взглянул на книгу:

– О! Что видят мои очи? Наконец за Библию принялся! Это зело хорошо! И что там про сыновье уважение и почтение сказано? Про дурных и добрых сынков? Ведь у праотца Ноя, помимо Хама, ещё смирные Сим и Иафет в сыновьях ходили – им всё и осталось после Ноя, а злой Хам стал нищим побирушкой, по миру с протянутой рукой таскался, а люди ему в ту подлую руку плевали и камни клали, говоря: «Будь проклята твоя рука, отца оскорбившая!»… А?.. Не про тебя ли сия притча?..

Царевич стал отнекиваться, но царь резко выхватил ключ и сунул под нос сыну:

– Узнаёшь ключик?.. За каким сатаной ты его Шлосеру заказал?.. От чего он?.. К чему он?.. Что отпирает?.. Мы-то уж сами теперь всё твёрдо знаем, но от тебя, околотень королобый, хотим услыхать! Может, этак вину свою смягчишь!

Царевич молчал потупившись.

– Шлосеру заказывал делать? Заказывал. Зачем? В какие рундуки залезть намеревался, а? Обворовать меня хотел? Державные секреты выведать? А? Измена? Ляхи? Баторий? Боярская стачка? Меня, плохого, с трона скинуть, а тебя, хорошего, посадить? Это тебе сулят изменщики? На это подбивают, боярский ты потатчик? Сей же час в острог отправишься, иуда, сквернавец! Уж я крамолу вызнаю! Отвечай, как перед Богом, не то прикончу на месте – от чего сей ключ? – потряс ключом, наливаясь нешуточным гневом.

Царевич Иван ёжился под отцовским взглядом, а при словах «измена» и «острог» понял, что дело плохо, надо открываться.

– Отче, ключ сей от ковчега, где детские распашонки складены…

– А, распашонки! – злорадно-торжествующе закричал. – Я так и знал! Значит, это ты, гадина ползучая, под семью копатель, рубашонки продырявил?! – Остервенело уставился сыну в лоб. – Но зачем? Кто подучил?

Царевич грохнулся с лавки на колени, стал ловить отцову руку:

– Всё скажу, не тронь! Бомелий научил! Он, он всё!.. Сказал: сделай дыры, от них слабая сестра твоя Евдоксия, коей и так не жить, быстрее помрёт, вас всех освободит, а тебе престол чистым достанется, а то он, Бомелий, слышал, как царь говорил, что сыновей-де за их норов и малоумство лишу престола, а возведу дочь Евдоксию… Ну, я тогда днями не в себе был от сивогара, пил в запой, вот и согласился в ослеплении… Мой грех!..

Швырнув ключом в сына, перехватив посох, молча обрушил его на царевича, с криком полезшего под лавку. Биркин втиснулся, стал оттаскивать царя:

– Государь, наследник! Нельзя! Убьёшь! Престол!

Но царя было не остановить – шапка слетела, шуба распахнута, с размаху бил рукоятью посоха по лавке, орал:

– Вылезай, змея подколодная, гнусь ползучая! – Молотил по креслу, по столу, раскидывая ковши, бумагу, перья, черниленку, досталось даже Библии, с громким шлепком упавшей на пол. – Вот я тебя, продажная шкура!.. На части разрублю!.. Собакам скормлю!.. – Не зная, как выволочь сына из-под лавки, развернулся задом и начал слепо лягать пяткой лавку, крича, что плаха будет готова к утру, если Иван не вылезет наружу. – Кыш оттуда, злодей! Вылазь, сестроубивец, каин!

На шум возникла невестка Параскева, заспанная, простоволосая, босая, в исподнем. Замерла в дверях, щурилась в страхе.

При виде её взъярился ещё пуще:

– А! Вот и потатчица иудина! Бей её! Эйя! – но Биркин, не дав Параскеве войти, вытолкнул её из горницы, ногой захлопнул дверь, а его почти силой усадил на лавку.

– Государь, зачем так свою душу бессмертную теребить?.. Не стоят они твоего гнева! – сам глазами показывая Ивану (тот в страхе, с кровью на лбу от ключа, выглядывал по-собачьи из-под лавки): не вылезай, сиди пока!

Мычал что-то, утирая рукавом пену с губ, закрыв глаза, щупая голый череп:

– Холодно… Дует… О Господи! Хуже Каина! Каин хоть цветущего Авеля зарезал, а ты больную немощную сестру свою, малую и хворую, уморить хотел! Но Каин рождён Еввой от змея, а ты-то от каких родителей рождён? Позорище! Сей же миг перепишу державу на Феодора! Ты же царём станешь, когда немые запоют, а безногие запляшут! А до тех пор не видать тебе скипетра как своих ушей! Тебя, негодяя, каталажника и братоубийцу, не на трон, а в Соловки запущу, меж ледяных глыб велю перемолоть, злой сын! Свою сестру убить!.. Гадина!

– Нет, не хотел… Помутнение вышло… – глухо отвечал царевич из-под лавки.

Биркин стал молить царя остыть, говоря, что теперь всё ясно, всё встало на место, никто не умер, дыры – не бесьи происки, а дело глупых человечьих рук. Злыдня Бомелия ловят, поймают, привезут. Его слуга Пак в каземате. Шлосер ногу себе сделал, за тиргартеном присмотрит. На границах тихо. Казна полна. Праздник скоро, Михайлов день. Всё хорошо!

Убаюкан было этими руладами, вдруг опять встрепенулся, всполошился, стал, тряся головой, яростно стучать по лавке здоровой рукой:

– Сымай, гадина, крест Господень! Давай сюда! Твоя шея топора, а не креста жаждет! Сымай! Даже крыжа латинского недостоин, христопродавец, похуже жидов! Жиды хотя бы не притворствуют – «да, плюём на Христа!» говорят, – а ты, якобы христианин, сестру свою уморить задумал! Кто же ты после этого? Похуже чалматых нехристей выходишь! Недостоин креста!..

Попытался полезть под лавку, был остановлен Биркиным, однако не успокоился и до тех пор кричал, чтоб Иван снимал тельник, не то с шеей вместе срезан будет, пока из-под лавки не появилась дрожащая рука с крестом. Схватил крест, стал рассматривать, урча:

– Господи! Бабушки Софьюшки крест! Из святого Царьграда привезённый! Поганишь и позоришь! Негодяец! Я на тебя крест надел, я и сорву! Если надо – то и с головой! Не посмотрю, что сын! Лучше без сына жить, чем с таким злодеем куковать! Сего дня ты сестру загубить вздумал – а завтра и до меня доберёшься? Небось уже подъезжали к тебе бояре – давай, мол, царя ядами уморим, ярмо тяжкое скинем, а тебя на царство сунем? А? Говори как на духу!

– Нет, нет, батюшка! Никогда, никто! Не было! Кто? – плаксиво стонал царевич Иван из-под лавки.

Устал, выкричался. Сорвал крест со шнурка, отдал Биркину – отнести владыке Никодиму, чтоб тот очистил молитвами от скверны и освятил, – а сам, швырнув на пол рваный гайтан[216], обратился к лавке:

– Значит, ты, туподумный злодей, сделал ключ? Прокрался к сундукам? Открыл их? Утащил распашонки? Дальше! Сам дырявил? Чем?

Из-под лавки заунывно донеслось:

– Нет, Бомелий. Он тайно коловрат под лапсердаком притащил, все рубашонки пробил – и убрался, велев бельё на место в сундук положить. Я и поклал назад в сундук, где брал. А дальше не знаю, чего было…

Биркин вставил:

– Я же говорил – царица ни при чём, – но наткнулся на яростный царский зрак и прикусил язык, понимая: если царица чиста – то зачем тогда было отсылать её в монастырь?

Сомкнув ладони на рукояти посоха, уложившись на них лбом, скорбно, через силу, глухо произнёс:

– Скоро в затвор уйду – что будешь без меня делать?.. Сможешь ли такой махиной ворочать? Сомнения берут меня большие… А я уйду, брошу вас! Нечего мне тут, среди братоубийц, делать! Родной сын сестру укокошить хочет!..

– Я не хотел, батюшка… Беси попутали… – послышалось из-под лавки.

Скорчил гримасу:

– На бесей легче лёгкого всё перекладывать, знаем! А чего хотел? Леденцами её угостить? Петушком сахарным?

Из-под лавки отозвалось:

– Бомелий сказывал – это, мол, вроде как предупреждение будет… Тебе…

– Кому?.. Мне?.. Как меня этими дурацкими дырками уязвить можно?..

– А напугать, – решился высказать догадку Биркин, стоящий наготове разнимать, если опять начнётся.

Горестно покачал головой. Да, наверное… Ясно, что Бомелий все свои проделки совершал, чтоб напугать царя. Ну, припомнится всё колдуну! За каждый миг моих мучений ответишь сторицей, выползень сатанский!

– И тебя вместе с Бомелием судить буду как потворщика и заторщика! – стукнул посохом по ойкнувшей лавке.

А Биркин продолжал успокаивать плавной речью:

– Слава Богу, разрешилась и эта загадка. Человечьего хотенья, а не сатанинских происков оказалось…

Поднялся на ноги, постоял, унимая шум и кружение в голове, дрожь в ногах. Плюнув на пол, стукнул рукоятью посоха по лавке и покинул покой, бормоча с горечью:

– Не в коня корм! Дураком жил – дураком помрёт! Это надо же? Сын – сестроубивец?! И как он ещё младшенького, Феодора, не удушил? С него станет! Феодора когда душить будешь, убойца?.. Не дети, а горе! Живот мой к смерти приближают! Чтоб вам пусто было, мучители, супостаты!

Громовой захлоп двери сотряс напоследок здание: с козырька осыпался снег, а кто-то с другой половины отозвался испуганным женским вскриком.

Шли молча. Биркин не смел говорить: когда государь о чём-то думает, прерывать его мысли не менее, если не более, преступно и опасно, чем перечить на словах. Но слышал, как царь, спотыкаясь, бормотал под нос:

– Я ли их не любил? Не берёг? Не пестовал? В зубах носил, как добрая сука! Холил и лелеял! Твари неблагодарные, иуды! Истинно говорил Христос: домашние твои – враги твои!

Биркин решился ответить:

– Государь, обида от сына – как локоть ударить: остро больно, но быстро проходит. По глупости содеяно, по пьянству, – на что получил тычок посохом:

– Да ты в своём ли уме, дурак? Тебе откуда знать? Своих детей заимей – и учи! Глупость? Да убить замышлял сестру – это тебе локоток ударить?! Ты что, ушей лишён, не слышал? Под суд его за это, негодяя!.. Слыханное ли дело – сын у отца престол подтачивает!..

Но ворчанье стало постепенно укладываться в бубнёж про Соловки, холода, строгоновскую шубу – зело тепла, на чистых горностаях.

Биркин резво подхватил:

– Истинно говоришь! У них там, в Шибире, меховой рухляди – пропасть! Строгонов шесть вязок серебристого песца в казну подарил.

Это вызвало одобрительные кивки:

– Строгоновы и свою мошну не забывают, и казне содействуют! А другие в общий котёл только и норовят свои грязные лапы запустить, под всяческим поводом! Я его тоже обрадую, посольскую шубу пожалую, – пообещал, начав перебирать в уме шубы, но прервал себя из-за шума в усталой голове. – Ну, Родя, пора на отдых! Довели меня дети до ручки! Видно, и впрямь пора мне в иноки вслед за отцом и дедом… Господи! Се аз и дети, яже дал мне Ты!..

В печатне

Забегавшись по делам, набив рот гуткой[217] (даренье Саид-хана), поминутно плюясь, икая и прислушиваясь – заснул ли государь? – слуги спешно собирались в печатню, получив приказ закончить переписку: завтра, в день архангела Михаила, прибудет протоиерей Мисаил Сукин – ему велено сдать готовые переписи.

– И всё мы делай, будто других нет! – бранчливо сетовал Прошка, прытко перебегая двор, – к празднику стражи прибавилось, слышны шумы и смехи очень уж развесёлые, надо смотреть в оба, дабы не угодить под огонь шальных ручниц, пускаемых в ход при малейшем шевелении во дворе, ибо всем ведомо: за выстрел раньше времени можно схлопотать наказание, а за выстрел позже времени недолго и жизни лишиться.

От горького месива рты у слуг затекли, онемели. С трудом ворочая языком, не попадая ключом в замок, Прошка возмущался: перед праздником дел невпроворот, а государь и в ус не дует!

– Ест кус говядины с солью, словно ханыга беспелюшный! А разве тако царю еду вкушать пристало? Раньше на Москве пиры бывали по тысяче голов и по сто блюд, а теперь что? Каждый жри себе по углам, как пёс! Ни порядка, ни чина! А сам схватит того и сего, на мне попробует – и всё. Сколько раз ему говорил: зачем на мне пробовать? Если сдохну – кто тебе воды подаст? Лекарствие отмеривать? Гнойники чистить, спину растирать? Как за дитём ухаживать? Мало ли стрельцов? Возьми одного – и пробуй! Да вот хотя бы Власия, ему сто лет в обед, помирать пора, не жалко, от старости ли отойдёт или от ядов… Нет, он на мне всё спытать должен!.. Раньше, говорю, твою еду четыре человека пробовали – повар, ключник, кравчий, стольник, а ныне – я один? А он смеётся: а зачем, чтоб четверо померло, хватит и одного, всё в руках Господних: если Он попустит смерть от отравы, то не избежать сего, хоть ты тресни, хоть на тысяче пробуй, ибо всё от Господа, даже сатана! Такова благода за пёсью службу!

В печатне запалили свечи, разложили бумаги и какое-то время усердно писали, но гутка воротила от работы, в головах дымилась истома, поэтому, побросав перья, добавив пару затяжек травы-никоцианы и прихлебнув из баклажки, стали обсуждать, успеют ли повара всё сварганить – им в самый обрез было приказано готовить пировню на сто человек, а на это время надобно, хотя теперь пиры – не чета прежним (презрительно щурился Прошка), когда сотнями за столы саживались и по три дни не вставали, а еды бывало столько, что надо было время от времени на задний двор из-за стола выбегать, на ко́злы ложиться, чтобы брюхо через рот освобождать.

– Да и государь раньше не сидел сиднем, как нынче! А на праздники-то уж совсем того… Вставал первым, а ложился после всякого!

И Прошка рассказал, как часа за два до света царь шёл на обход тюрем и богоделен, своеручно раздавал милостыню, кое-кого из колодников выпускал с братским напутствием. Затем в Успенском – служба, после неё в большой трапезной давался пир нищей братии, причём милостивец сам ел с ними из одной чашки, угощая бродяг, нищебродов, калек и дурачков, оделяя их денежной мздой, а в это время на тюремных дворах кормили и поили воров, граби́л и всех, кто был в застенках.

– Раньше бражничанье шло – тебе, зимогору, и не снилось! – И Прошка живописал, как за столами в Кремле прислуживало по две-три сотни слуг: в парче, в чёрных лисьих шапках, попарно ходят, разом блюда вносят, а гости на серебре едят, из золота пьют, не то что нынешние тарели и кубки стекольчатые, что поминутно бьются. – А жратвы столько, что нет места ставить, лесенкой умещали! И все бывали довольны, кроме надутых иноземцев. Этим иудам никогда не угодишь! Вечно нос воротят и ничего не едят, по-всякому отговариваясь от куска, царской рукой поднесённого, хотя выше почёта нет! Чего так? – переспросил Прошка сам у себя, возмущённо сплюнув длинным зелёным плевком в угол. – А того! Мы сперва понять не могли, думали – отравы иль ядов боятся. Спасибо Малюте, помог разобраться сноровисто и быстро, как он это делывал!

Да, раз Малюта Скурлатович, не выдержав такого насмеханья от иноземцев, втихую от царя выловил после попойки одного поляцкого секретаришку, к себе в узилище уволок и спустил с него три шкуры с вопросом: «Почему вы, гады ползучие, от нашей еды нос воротите?» Поляк под кнутами признался, что им не нравится нечистота в блюдах, где не только тараканы, но и кое-что поболее попадается. И сильный дух от чеснока и лука им тоже не по душе. И горький вкус от масла им мерзок – оно-де ворванью воняет. И то им не по нраву, что на двоих одну миску с хлёбовом дают. И утирок для рта мало, а то и вовсе нет. И рыба наша им солона. И то им противно, что государь заставляет их жрать глаза, язык и мозги из бараньей головы, – это-де московиты от диких тартаров переняли.

Прошка подкрепился из баклажки, но не мог отстать от возмущения:

– И якобы от наших взваров у них надмение чрева бывает! Да от излишних сладостей зубы болят! Да жирно слишком готовлено! Ну и всякое, что фряги на нас издавна катят… Ничего, государь их научит уму-разуму! Будут ещё на цепях в собачьих будках сидеть, из помойных плошек бурду жрать и хвостом утираться! Да, а раньше было дело… Павлины под шафраном, зайцы в рассоле… Кулебяки, курники, пироги… Таких рыбин подавали – три человека нести не могли! А цельного жареного медведя не желаешь? А заливной осётр в три сажени? А белуга в сухарях? А сотня перепёлок – стаями по пять на золотых блюдах сидят и зерно клюют? Или томлённый в ежевике олень! А в брюхе у него – баран! А в баране – порось! А в поросе – заяц! А в зайце – кура! А в куре – перепел! А в перепеле – печёное яйцо, а в яйце – золотая игла, царю! Так-то! – Прошка довольно смотрел на остолбеневшего шурина (у того голова кругом пошла от этих исчислений). – А завтра у нас – ерунда: сотня гостей в большом покое, дюжина – в малой трапезной… Ну, не наше дело. Нам бы с перепиской уложиться до конца, а то завтра завертится карусель. Шутка ли – Михайлов день! Берись за перо, шуряка! Дай Бог закончим сей ночью, ну его к лешему!..

Роспись Людей Государевых

Харзеев Ивашко Григорьев сын,

Харилов Дружина, Харитонов

Тренка, Харитонов Фетко,

Харитонов Фетко Меншой,

Хвоин Захарко Тимофеев,

Химии Юшко («Помясы.

По 5 рублей»), Химии Юшко

(«Хлебники, которые у ца-

рицы… По 5 рублёв»), Ходим

Гриша, Ходин Семейка, Холопов

Богдашко, Холопов Митка

Иванов, Хомутов Богдан,

Хомутов Васка Неверов сын,

Хохол Павлик Васильев сын,

Хохол Юдка, Хренов Немятой,

Хренов Олёша, Хренов

Шарапко, Хрипунов Гриша

Давыдов сын, Хрипунов Захар

Первого сын, Хрипунов Ивашко

Ондреев сын, Хрипунов Осипко

Давыдов сын, Хрипунов Степан

Иванов сын, Хрипунов

Степанко Иванов сын,

Хрипунов Тимошка Меншого

сын,

Черевесинский Докучайко,

Черкасов Шершава, Черкашенин

Степан Васильев сын, Черной

Михайло, Черной Немчин

Юшко, Чернцов Ивашко,

Чертков Рудак Иванов сын,

Четвергов Васка, Четвертаков

Яшко, Чеусов Микита, Чижов

Богдан, Чорной Иванча,

Чортков Никифор, Чулков

Томило, Чулков Якуш, Чюбаров

Безсон Иванов сын, Чюбаров

Иван Фёдоров сын, Чюбаров

Михайло, Чюбаров Степан

Григорьев сын, Чюваков

Истома,

Шадрин Иван, Шадрин Митя,

Шалимов Василий, Шапкин

Казарин, Шапкин Иван,

Шарапов Богдан, Шарапов

Максимко, Шатов Васка

Олександров сын,

Шахов Ондрюша Иванов,

Шахов Юрьи Васильев,

Шевригин Истома, Шевырев

Безсонко Захарьин сын,

Шевырев Семейка, Шершнев

Василей, Шершнев Парка,

Шетерин Василей, Шетнев

Григорей Фёдоров сын,

Шешковской Васюк,

Шешковской Гриша,

Шешковской Космак, Шибнев

Некраско, Шилов Григорей,

Шилов Юшко, Шипунов Аминь,

Широков Баженко, Ширяев

Тимоха Васильев сын, Шишикин

Роман, Шишкин Василей,

Шишкин Микифорко Иванов

сын, Шишкин Пронка Иванов,

Шоков Треня, Шолохов Ивашко,

Шорстов Богдан, Шорстов

Ондрей, Шорстов Фетко,

Шорстов Ждан, Шубин

Грязной, Шулгин Василей,

Щеголь Некрас, Щедрин

Матюша, Щеколдин Фёдор,

Щелин Фетка, Щенок Нечай,

Щепин Иванко Никитин сын,

Щепин Ондрей Никитин сын,

Щипунов Погошка Дмитреев,

Щупликов Богдан Михайлов

сын, Юдин Ганя, Юдин Митка,

Юдин Семейка, Юрасов

Второй, Юрасов Григорей,

Юрасов Молчан, Юрасов

Ондрюша Селин, Юркин Гриша,

Юров Осип, Юров Фёдор,

Юрьев Ермолка, Юрьев Иванко,

Юрьев Овдоким, Юрьев

Петруша, Юрьев Юшко,

Ягунина Пятунка Семёнов сын,

Якимов Волошанин Проня,

Якимов Фёдор, Яковлев

Дениско, Яковлев Иван, Яковлев

Куземка, Яковлев Лучка,

Яковлев Мансур, Яковлев

Матюша, Яковлев Олёшка,

Яковлев Ондрей, Яковлев

Онуфрейко Ефимов, Яковлев

Петруша, Яковлев Простой,

Яковлев Тимошка, Яковлев

Третьяк, Яковлев Угримко,

Яковлев Фетко Суря, Янсеитов

Семён, Янчюрин Иван, Ярцов

Замятия Дмитреев, Яскин

Давыд.

Синодик Опальных Царя

16 августа 7078 года:

Дионисия Турпеева инок. Петра

Верещагина сотник, Аин-туган

тотарина.

Казни в опричнине: Алексия,

сын его Петра Басмановых;

Захарью, Иона Плещеевых;

Полуехта Михайлова Тещина,

Михаила Дмитриева, Рюма

Мелентьева, Иона Ржевского,

Семёна Фефилова подъячего,

Василия Воронина подъячего,

Кипчака Лабодинского. Василия

и Иона Петровых Яковлевых.

Князя Михаила Темрюковича

Черкаского.

31 января 7072 года:

Князя Михаила Репнина; князя

Юрья Кашина.

Февраль 7073 года:

Князя Иона Кашина; князя

Андрея Ногтева Оболенского.

7 февраля 7073 года:

Князя Александра Горбатого,

сына его князя Петра, Петра

Головина. Да князя Дмитрия

Куракина два сына.

Осень 7083 года:

Князя Петра Куракина, Иона

Бутурлина с сыном

и с дочерью.

27 ноября 7083 года:

Дмитрея Бутурлина, Никиту

Борисова, Василия Борисова,

Дружину Володимерова, князя

Данила Друцкого, Иосифа

Ильина, протопопа, подьячих

3 человеки, простых 5 человек

крестьян.

7079 год:

Семёна Васильева, сына его

Никиту Яковля. Князя Данила

Сицкого.

24 октября 7083 года:

Протасия Михайлова Юрьева,

Василя Ошанина, Володимера

Жолнинского.

7079 год:

Князя Василиа Темкина и сына

его князя Иона; Фёдора

Салтыкова; Никифора

Пушкина, Никиту Салтыкова,

Докучая Пушкина, Никифора

Ульянова, Фёдора Ульянова.

7080–7081 годы:

Калинника Собакина, Парфеня,

Степана, Семёна Собакиных.

Василия Щербинина; Никиту,

Иона, Богдана Кобылиных;

Булата Арцыбашева, Орину

Сурвоцкую.

Август 7080 года:

Князя Бориса Тулупова, князя

Володимера, князя Андрея,

князя Никиту Тулуповых;

Михайлу Плещеева, Василия

Умного, Алексея, Фёдора

Старово; Орину Мансурову;

Фёдора, Семёна Сунбуловых;

Якова Мансурова; Григорья,

Александра Колтовских, Андрея

Молчанова.

В Новегороде 15 жён,

а сказывают ведуньи, волхвы.

Тимофея, Веденихта Колычёвых.

«Дело» Горенского

7072–7073 года:

Князя Петра Горинского, князя

Никиту, князя Ондрея Черных

Оболенских, Левонтия

Тимофеева.

Глава 15. Царёвы затеи

…Он с беспокойством выглядывает из ворот крепости.

Боже милостивый!.. Что это?.. По обочинам дороги, глазом не охватить, – люди!.. Кто по-летнему – в рубахах и сарафанах, кто по-зимнему – в тулупах и шапках… Стоят по спуску до самой Серой!.. И на мостках, и дальше, по слободе!.. О Господи!.. Черным-черно!.. Откуда их столько набежало?.. Что им надо?.. Чего припёрлись?.. Зачем кошек и собак на поводках держат?.. Это что?.. Куда собрались?.. Что за столпление, людской кипёж?..

И главное, все смотрят на странную повозку: на облуке кто-то сидит, безучастно нахохлившись. Да это не повозка, а целая колесница, чёрного резного дерева, с коваными дверцами!.. И возница широко разодет – золотые латы, шлем в каменьях, павье перо… А рядом, где обычно кнуты да хлысты торчат, – меч в ножнах… Дело нечисто…

Возница оборачивает худое мучное лицо и лениво машет рукой в перчатке с раструбом, отчего дверцы сами собой распахиваются.

«Это же архангел Михаил! Михайла-Архайла! Архистратиг! Меня зовёт!» – узнал, сжался от пронзительного страха, но без слов полез в колесницу: когда такой велитель приказывает, хоть через губу, хоть щелчком, – надо исполнять.

Возница, не шевелясь, свистом стеганул коней в громадных, на полморды, шорах – и тройка понеслась. Люди по обочинам воспряли: стали махать, кричать, то ли приветствуя, то ли прощаясь.

Миновали спуск к реке, пережабину мостков. Выскочили в слободу, чёрную от толпы. Возница, не оборачиваясь, вполголоса приказал:

– Стоять… царям… до́лжно… навытяжку… – а голос не живой – глухой, дробный, утробный, гулкий, со звяком (такой у заводной игрушки, механ-менша, был).

Встав и еле держась на полусогнутых ногах, хватаясь руками за воздух, трясся без шапки, в ночной рубахе, с клокастой бородой. От страха ёкала селезёнка, клацали зубы. Пытался унять клубки пугающих мыслей: если возница – великий архангел-каратель, то, значит, он, Иван, умер, и архистратиг влачит его тело к озеру мёртвых, чтобы омыть его душу и пустить её по реке смерти!..

– О Господень великий архангеле Михаиле! Шестикрылый первый княже, воевода Небесных Сил! О угодный Михаиле-архангеле, буди мне помощник в обидах, скорбях и печалях, в пустынях и на распутьях, в реках и морях! – начал льстиво бормотать в кольчужную спину, но вдруг забыл слова молитвы и сконфуженно умолк.

Возница не оборачивался. Сидел прямо, без шевеления, на ухабах не вздрагивая. Посвистом правил лошадьми, наклонами головы поворачивал их на изгибах дороги. Иногда колесница вздымалась на воздух и неслась над землёй, а возница выкрикивал неведомые жуткие слова, словно приветствуя кого-то невидимого.

Уже давно выскочили из слободы. Леса пошли, а людей по обочинам не убывает! Как стояли – так и стоят! Старики, мужики, дети, бабы, целыми семьями, сёлами, городами! И на поводках зверей держат – кто собаку, кто – кошку, а кто и волка с лисой…

Возница соизволил ответить без вопроса:

– До… Москвы… выстроены… – а потом добавил брезгливо: – Говори… грехи… свои…

О-ох!.. Когда такой вопрошатель спрашивает – надо отвечать как на духу! Ему твои мысли наперечёт известны ещё раньше того, как они в твоей жалкой головёшке появятся.

– Была гордыня, детская забава. Алчбы лишён – всё и так моё, чего алкать? Зависть – к кому? Нет, не было. Гнев? Да, гневлив, грешен, часто гневен. – Запнулся, не зная, можно ли говорить владыке лишние слова, или надо отвечать кратко, без запинок. Решился: – Дорожка от гнева к унынию коротка. Бывал уныл многажды от непомерных забот. В частом ярении также повинен! Похоть была велика, неукротима, но с годами спеклась и опостыла. Чревоугодие иссякло. Винопитию не привержен…

Вдруг кони взвились, встали.

Возница стал что-то высматривать впереди. Приказал:

– Зверь… крылат… добей… выбрось… – и пробурчал невнятно, с угрозой: – Не то плохо и тебе, и твоей державе будет…

Делать нечего. Пришлось вылезти в грязь, пошлёпать к тёмному пятну посреди дороги. Народ в молчаливом остолбенении смотрел на царя без шапки, в ночнухе, босиком.

Это был его кроль Кругляш, лежал на боку, распухший и холодный.

Кое-как взял за окаменелые уши, с трудом приподнял – тяжелее железа!

Потащил зверька волоком к обочине. Люди расступились. Никому в глаза не глядя, отпихнул падаль и вприпрыжку бросился назад.

Вот въезжают в Москву. Земляной город проскочили. Несутся по Белому. Всюду шумят, гудят нарядные толпы. Так его встречали после Казани: впереди шествовало воинство в нарядных шлемах, с чищеным оружием, за ними – он, царь, на вороном коне, в шапке Мономаховой, в золоте и серебре. Дальше шло войсковое духовенство с хоругвями. Следом на верёвках, по десяткам связаны, влачились пленные, а за ними скрипели сотни телег с добытым в боях добром.

Но это тогда. А ныне он – один, бос, гол, без шапки и посоха. Куда в таком облике его влекут?.. На позор?.. На плаху?.. На смерть?..

Кремль. Красное крыльцо. Слуги, стольники, кравчие бегут вынимать его из колесницы, в покои нести. Посольский зал… Приёмный покой… К трону приблизились… Но что это?.. Господи!.. Не трон вовсе, а помойное ведро без крышки!.. И оттуда Прошкин голос взывает:

– Государь, пора нужду справлять! Проспишь – опять перины менять?

…Очнулся. Это Прошка будит! Пойди прочь, лупоглаз, ерохвост обрыдлый!

Сел в постелях, огляделся. О Господи! Вот кого сподобилось узреть во сне – самого архангела Михаила! В свой день не побрезговал явиться! Это ли не прощение и всяческая благодать?.. Вот, как же не счастье?.. Келья заставлена ларями и сундуками от сыскарей. Сидишь, ничего не ведаешь – вдруг Господь посылает богатства! Да какие! Там много чего! И ещё больше будет, как Нилов допросим и вызнаем, где мои сокровища, на лесной дороге грабленные!..

Вчера ночью, после взбучки сыну Ивану, заперся в своей келье, зажёг свечи и долго, тщательно перекладывал привезённое добро; лучшее брал себе, другое определял: для казны, в подарки послам, для царской столовой, для кремлёвских палат, для раздачи в монастыри, на пожертвования (дары надо послать по обителям вместе с синодиком опальных, переписанным слугами, – его отдадут Мисаилу Сукину, а тот развезёт по монастырям для заупокойных служб).

Особо ворошил перстни, ожерелья. Любил погружать пальцы в сверкательные камни, перебирать их, отчего боли, соли, шишки переставали ныть, голова яснела, тело бодрилось, а душа играла таким же светом, как эти вестники рая. И камни доверчиво, будто живые, тёрлись о пальцы в ликовании от того, что могут служить забавой великому царю, «хозяину мира и его предместий», как льстиво величал его сатанинский угодник, прощелыга Бомелий…

Но колдун многому научил! От сглаза пить толчёный алмаз, растворив его в козьем молоке. Бирюза гибнет на больном теле. Жемчуг тускнеет на человеке без совести. Сапфир помогает в походах. Сердолик в серьгах и перстнях утишает гнев, а положен на веки, снимает усталость. Топаз носить от болей в почках. Янтарём натирать колени. А его, Ивана, камень по рождению – смарагд – это кладезь добра: он снижает жар, лечит ожоги, боли в сердце, служит талисманом для матерей, притягивает успех и богатство, а ведунам показывает будущее.

А сколько узнал о золоте и серебре! Если серебро держать во рту – уходит жажда. Вода, в коей выварено золото, – главная панацея от всех болезней… И варили вместе золото, и пили, и маг хитро, на разные лады утверждал, что вываренное золото уже негодно, даже опасно, его надо очистить, пусть государь отдаст ему, Бомелию, сей негодный опасный металл, а он, Бомелий, знает, как отскрести от него скверну, вернуть прежний лик и блик.

Вместе «Изумрудную скрижаль» Гермеса Трисмегиста читали, а это опасное дело!.. Один раз после чтения Бомелий совсем осатанел и заставил его, Ивана, при пряче клада под Вологдой положить в землю на сундуки с золотом живого стрельца и прикрыть его сверху доской с заклинаниями против всяческих искателей и таскателей – так, дескать, клад надёжно будет охранён, а если кто и докопается до стрельца и доски, то клад сразу рухнет в тартарары…

И в небесных делах был сведущ Бомелий – говорил, что звёзды обитаемы людьми с тонкой кожей, отчего эти люди каждый день сгорают под солнцем дотла, а за ночь, к утру, обрастают новой кожей. И в земных делах понимал немало: если где порез или ссадина – тут же плесень с хлеба соскабливал и ею ранку облеплял. Когда скисли десять бочонков рейнского вина – подарок ганзейских купцов, – посоветовал вскипятить скисшее вино с камедью, ладаном и гвоздикой, пенку снимать деревянной ложкой, а потом выставить на мороз, что сразу вернуло вину питейный вкус.

Вдруг в мыслях случился перекос: во сне был грозный знак, преграда на пути – дохлый кроль!.. И архангел Михаил приказал: «Убей, выбрось кроля, не то плохо будет тебе и державе!»

Это надо сделать не во сне, а наяву! Пусть кроль унесёт с собой болезнь и язву! И сделать это немедля! И самому! Да, сей же час, не откладывая, чтобы встретить праздник безгрешным, как лань Господня!

Откинув перину, спустил ноги в чёботы. Колени щёлкнули громко и ясно, как Малютин кнут на плахе. Но слуг звать нельзя, самому обойтись надо! «Мне приказано! Я обязан исполнить!»

Вылез из постелей, взял посох, стал подслеповато шарить по углам. Нашёл кроля у стены, под иконой Богоматери: Кругляш, неимоверно распухнув, лежал на боку, подёргивая лапами и ушами.

Потыкал в него посохом, пару раз ткнул ногой – кроль издал тяжкий человечий стон. Как тащить кроля? И куда? И что делать?

Натянул шерстяные ноговицы, тёплую рясу с подволокой, овечью безрукавку, выбрал длиннополый тулуп, прихватил засапожный нож. Сорвал с гвоздя рубаху, расстелил её и с трудом, за уши и лапы, перетащил бездвижного, но тёплого зверька на ткань. Завязал углы в узел, как учили в детстве вороватые татарчата на базаре («если что украл, а класть некуда – в рубаху вяжи!»).

Выглянул из окна – туман покрывает двор. Крепостных стен не разглядеть, даже Распятская церковь плохоразличима в серых сумерках. Колокола пока молчат. Рано. Темень и морозец. Бака Ака, уходя в такой день на Хиландарское подворье справлять со своими сербами Аранхеловдан, говорила: если в день Михаила-архангела с утра туман – то быть ростепели, а если иней – то жди холодной зимы: «Буди снежна зима и санны путь прочен!»

Взвалил куль с кролём на спину и ушёл по чёрной лестнице во двор, где обиходом добрался до старого колодца, куда кидали овцу. Кроль давил так, словно за спиной не заяц, а целый баран висит.

По дороге вспомнилось, как десять лет назад, ровно в день архистратига Михаила, Федька Басманов по царёвой подлой указке избил в церкви митрополита Филиппа, напялил на него рваньё, пинками выгнал на мороз, запихнул в дровни с ослами и отправил в Богоявленский монастырь. «Не за то ли паскудное деяние несу ношу сию?»

Колодец был покрыт трухлявыми досками.

Шлёпнул куль на доски, развязал узел. Кругляш лежал на боку, приоткрыв розовые глаза и шевеля носиком, словно молясь.

А какую молитву читать? Здравницу за своё здоровье? Благодарение за избавление? И кому? Архангелу? Господу?

Начал бормотать наобум:

– Владыко Вседержитель, наказуя, не умерщвляй, посети милостью раба Твоего Ивана, прости ему всякое согрешение, вольное и невольное! Ниспошли силу Твою с небес, прикоснись к телесам, угаси огневицу, укроти всякую немощь таящуюся! Воздвигни раба Твоего Ивана от одра болезни целым и совершенным!

Потом перевернул кроля на спину. Раздвинул лапки, нащупал сердце. Вытащил из сапога нож и застыл в столбняке.

Рука не поднималась на зверька-спасителя. Как он был весел, когда Шиш привёз его! Пушист, игрив, мягок, горяч на ощуп, с мелкими зубками и шершавым язычком! А ныне? Полумёртв, чревлив, распух, от меня болезнь переняв. Меня спас, а себя уморил по чьему-то неведомому приказу…

А зарок на кровь? Кровь кроля – не кровь?..

«Ох, Господи, научи, что делать?» – дёрнулся в порыве.

От толчка гнилые доски разошлись, кроль вместе с рубахой полетел в колодец, однако когтем зацепился за тулупный кляпыш и рванул так сильно, что едва не утянул за собой. Застёжка, к счастью, оторвалась – он успел отпрянуть.

Упал в талый снег и начал отползать прочь, а из колодца уже явно слышались медно-гулкие рыки и внятный ярый хруст костей.

«О Господи, даруй своё угождение, ибо Твоей волей всё спасается! Тебе славу воссылаем, ныне и присно и во веки веков!»

Отползши шагов на пять, собравшись с силами, кое-как, опираясь на посох, встал на колени, потом поднялся на ноги, трещавшие, как сучья в огне, и, не отряхиваясь, не оглядываясь на колодезное жерло, стал в смятении уходить прочь от опасного места, крестясь и страшась даже думать о том, чего избежал.

Недалеко от Распятской церкви разглядел в тумане: кто-то бежит, путаясь в шубе, размахивая руками. Да это Родя Биркин!

– Родя! Ты? Отвёз царицу?

Обычно спокойное лицо Биркина было в гримасе страха:

– Отвёз… Государь, там… там… гробы! Гробы в парадной палате!..

Засмеялся:

– Не бойся. Это мы дознание ведём. Как устроил царицу?

Недоумение Биркина не проходило:

– Царица ничего себе, дочь лежит отдельно, приживальщицы вещи разбирают… Но… гробы?.. Какое дознание, государь?

Успокоил Биркина, ничего не знавшего о Нилушке и ночном грабеже:

– Там, в книжных ларях, воры заключены, опрашивать будем. Потом об этом. Помогай до кельи дойти, одеваться, предстоит кое-что. Собор, поповьё тут?

Биркин подтвердил:

– Да, вместе со мной на санный двор много пожаловало. Митрополитовы сани видел, игумновы…

Кивнул, взбираясь по отлогому месту:

– Вот и хорошо. Я им кое-что важное сообщить намерен… А там… Там был?.. У неё?.. – спохватился.

Да, Биркин успел на возвратном пути заехать в монастырь к Евдокии Сабуровой, передать ей, как было велено, перстень с известием, что место свободно стало, чтобы собиралась, а она – глазами полыхать и пыхать: «Куда? К нему? Я венчана с его сыном Иваном! Что же, мне сразу и за сыном, и за отцом быть? Такого позорища свет не токмо на троне, даже в избе не видывал! И не увидит!» Ежели, мол, любит меня – пусть берёт в жёны, а наложницей в хареме не буду, лучше тут, в четырёх стенах, в келье уморюсь.

С досадой пробормотал:

– Вот дьяволёнок! Недаром говорят, что бабий разум не так велик, чтоб его людям показывать! Самому ехать придётся, силой брать, если слов не понимает, прилука несчастного сердца моего…

Биркин осмелился ввернуть:

– Государь, она права! Ведь венчанная жена царевичу Ивану! Как же это будет?

Отмахнулся:

– А просто! Была венчана, стала развенчана, вот и всё! В монастыре прах первого неудачного замужества отрясла и ко второму готова. Да и у Ивана теперь другая жена, забыл? Параскева Соловая! Её куда, в яму помойную?..

Биркин послушно пробормотал:

– Ну, ежели так, то так… – помогая одолевать последние щербатые ступени крыльца и не рискуя напомнить, что не только Сабурова замужняя жена, но и царь вроде женат, и жена его, царица Анюша, ещё жива, хоть и упечена в монастырь.

В келье началось большое мытьё.

Прошка и Ониська драили спину царя – чистую, без чирьев и нарывов. Голову обрили до блеска, оставив немного волос за ушами, чтоб шапке держаться.

Биркин с Шишом готовили шёлковый кафтан, расшитый камнями опашень, сапоги с позолотой, кушак чёрной тафты, шубу из росомахи. Но крест был выбран самый скромный, деревянный.

Постояв одетый, с крестом в руке, велел снимать с себя всё это богатство и принести самую бедную одёжу. Зная, что перечить нельзя, слуги притащили пару облезлых донельзя сапог и две замызганные рясы на выбор (одна с обгорелым подолом). Повертел накидную рясу, но со хмыканьем отбросил её, взял другую, распашную:

– И портки под низ давай тёплые, не то помёрзну… И фуфаю, ту, что поморы прислали… Вот так-то лучше… И треух заячий, трёпаный… И посох… Да не этот, глупарь! Этот брось, ну его! – прикрикнул, увидев, что Шиш взялся за чёрный посох, в острую рукоять коего был вделан обломок рога единорога; этот посох считался несчастливым: им однажды был сильно избит царевич Иван после доноса прислуги, что царевич-де против царя-отца ночами тайно жжёт свечи пламенем вниз, приговаривая при этом: «Как тлеет эта свеча, пусть так тлеет отец мой, раб Божий Иван Васильевич!» – Вон ту простую клюку тащи сюда!

Когда Шиш подал ему невзрачную палку, он с криком «Насмерть отделаю!» выхватил из неё клинок, чем изрядно напугал всех.

– Ай! Что это? Пощади, государь!

Довольный, дал им пощупать остриё, вложил обратно в клюку:

– Третьяк Скуратов привёз в подарок! У татарского злого мурзы отнял в бою! – добавил напоследок, чтобы поднять масть своего сыскаря (на что Шиш и Биркин переглянулись: откуда в мирное время на Москве злым мурзам взяться? И когда это Третьяк Скуратов в бои с татарами вступал, от дыбы не отходя?).

Явились стрельцы сказать, что митрополиты, архимандриты, настоятели, казначеи и другой важный причт числом до двух сотен собраны по приказу в Троицком соборе.

– Вот и хорошо, что собраны… Вот и загляденье… Так мы их разом накроем, – забормотал, проверяя замки и запоры на ларях и сундуках (запирал всегда всё, куда можно продеть замко́вую дугу). – Это мне сыскари приволокли… Тут, тут! – постучал клюкой по шкатуну с кольчугой. – И ещё привезут, обязательно, а как же… Вот с попами покончим, прихлопнем всех одним махом, потом за Нилушек возьмёмся… Всех одним гребнем причешем! Всех под один бубен плясать заставим!.. Шиш, бери икону со стены, будешь впереди нести… Да не нарядную, а вон ту, Богоматерь-Скорбь, что у Малюты в пыточной висела!

– Эту? – Шиш брезгливым кивком указал на невзрачную, тусклую от копоти икону. Зачем государю такая урода, с оббитыми углами, трещина через лик, заляпана чем-то, в соскрёбах, словно кто-то когтями драл?!. – Да она негодна, золой воняет!

– Много ты понимаешь, дуболом! Она и есть главная! А вот от тебя чем горелым несёт? – подозрительно принюхался к Шишу.

Тот смутился:

– Эта… То… Траву жгли…

– Аха-ха, траву?.. В снегу?.. Смотри, чтоб сатана тебя раньше времени не пожёг за твои проделки! – погрозил он Шишу, вспотевшему от страха, что государю известно про траву-никоциану. – А сатана забудет посечь – так мимо меня эта забота не пройдёт… Двери открывай!..

Направились к Троицкому собору. Впереди – Шиш с иконой, следом тащился царь, опираясь на руку Биркина и на клюку, сгорбившись, сжавшись в жалкий нищий ком. По пути пристали Арапышев и Третьяк Скуратов с пятью стрельцами.

Людей мало, а смысла в них много – это сразу стало ясно, когда вдруг под сводами неслышным шагом появился царь в затрапезной хламиде, с иконой из адского места, с подручниками из Разбойной избы…

Ни на кого не глядя (но всех видя), прошествовал к амвону, отогнал владыку Никодима и жестом велел Шишу утвердить икону у стены. Сам остался стоять за амвоном, медленно передвигая недобрый зрак с лица на лицо.

И священники от этого взгляда застывали, ибо явление царя в задрипанной рясе, с бедной клюкой, со всем известной жуткой иконой из Малютиных подвалов ничего доброго не предвещало. А они-то думали, что присмиревший государь зовёт их по-хорошему! Некоторые даже шёпотом утверждали, что он, решив уйти в монахи, собрал их, чтобы отречься от мира и престола. Другие думали, что, отправив несчастную царицу Анюшу в монастырь, хочет испросить их благословения на очередную женитьбу…

Но надо замолкнуть – царь начинает, и тут важно вслушиваться в каждый звук, вникать в трепет царских пальцев, следить за движением глаз.

– Не буду, достопочтенные святые отцы, повествовать вам о горестях и бедах быстротекущего мира – вам они известны не хуже моего! А может, и лучше – это ведь к вам ходят на исповеди и покаяния, а я, брошенный всеми, должен сам раскусывать горчайший орех моей тяжкой жизни!

Замолк, переждал перешёпы, кресты:

– О горе! Будь здрав, государь! Дай Господь тебе всех и всяческих благ! – и продолжил, уже с ощутимым нажимом:

– Но в мою одинокую келью доходят слухи, что многие из вас, кто призван Господом протягивать руку страждущим, думают больше о том, как бы набить поплотнее свои бездонные мошны и заполнить свои вечно голодные бездонные стомахи вроде той огненной пропасти, куда в свой час будут низринуты и низвергнуты грешники и мздоимцы, взяткодавцы и взяткобравцы! И таскачи чужого там очнутся! И ложные ласкатели осядут в той геенне! И расхитители с ворами! И любители всяческой хищи! И волки в овечьих обличьях! Место в треисподней всем найдётся! Будете в потешниках при сатане плясать, рясы задрав, – загляденье!

Зависло робкое молчание. От такого начала лица святых отцов вытянулись. Скрытно ухмылялся Третьяк Скуратов. Шиш дремал у стены. Биркин слушал неотрывно.

– Но я созвал вас в день святого праздника не для того, чтобы говорить многажды переговоренное, а восславить вместе с вами архистратига Воинства Небесного Михаила в день его славы!

Все облегчённо перекрестились, шурша откидываемыми рукавами.

Поправил драную шапку на голове:

– О великий грозный архангеле Михаиле! Без твоего заступничества род человеческий был бы пресечён! Кто, как не ты, вознёс души Богородицы и праотца Авраама к Божьему престолу? А кто спас от семиглавого дракона Жену, облечённую в солнце, и её младенца? А кто, как не ты, спорил с падшим братом своим, Денницей, о теле Моисеевом и выиграл спор? Это всё ты, великий архангеле! Славны деяния твои во славу Божию!

Все усердно осеняли себя крестами.

Продолжал в гулкой тишине:

– Сказано в Библии: пророк Даниил стоял двадцать один день против царя персидского Валтасара – и выстоял! Ты, архистратиг, спас Даниила! Ты передал Иисусу Навину благую весть от Господа! Ты избавил благочестивого Архиппа от наводнения, отворив мечом горы! Ты изничтожил воинство ассирийского владыки Синаххериба, сына Саргона! Ты вынул живыми отроков Седраха, Мисаха и Авденаго из пещи огненной! Это всё ты, архангел Михаил! Ты и сам спасал, и нам велел! Вот этой рукой, – изрядно потряс левой пятернёй в перевязке, – я выволок из тигриных лап младенца, ибо малые мира сего нуждаются в защите от зломыслов! А вы, отцы мои, кого спасли?

И опять ропоток пошёл по собору – святые отцы зашушукались встревоженно, по-земному: архангел Михаил отроков и пророков спасал, а вот нас кто спасёт, кто вытащит из пасти царя?

А тот, задрав клокастую бороду к своду, тыча клюкой вверх (куда мигом обратились все лица), громогласно и раздельно, с нарастанием мощи, продолжил:

– Когда Енох, сын Иареда, прибыл на Небеса, то Господь приказал только архангелу Михаилу совлечь с Еноха земные одежды, помазать его благим миро и переоблачить в ризы небесные! Так-то! Никому, кроме архистратига, Господь не доверяет самых важных дел! Посему вознесём грозному ангелу по делам его!

И неожиданно запел свой канон, руками вынуждая всех подтягивать.

Пел лучше всех: голос был чист и мрачен, полон силы, а святые отцы тянули вразнобой, многие, слова забыв, и вовсе гнусавили что-то неразборчиво.

Это было замечено, разозлило: «Уж моего плетения канон могли бы выучить, лицемерники!» В досаде двинул клюкой об пол:

– Вот ведь до чего дошло – причт слов не знает! Эдак и «Отче наш…» вам не вспомнить!.. Ничего, есть силы, кои заставят вас напрячь свою хилую память!.. – Как бы невзначай махнул рукой в сторону Скуратова, что вовсе не укрылось от Собора: уж эти-то напомнят, знамо дело, братья Скуратовы кому не известны! Их вечно на Руси будут поминать и помнить!

Переждав шёпот и зорко вглядываясь в попов, ослабших от волнения и тяжёлого облачения, будоражась и навостряясь, решил подобраться к главному:

– И я ныне, как тот Архипп, должен просить у вас, достопочтенные святые отцы, помощи! Да, да, помощи и поддержки! Деньги в казне были, деньги будут, ныне же денег нет! Взгляните на меня, вашего царя!.. Так ли должен быть он одет и обут, да ещё в праздник?.. – Для вящей убедительности из-под рясы был выставлен облезлый сапог. – Такую ли шапчонку должна носить его голова, привыклая к мономахову меху?.. – Треух был сорван и швырнут на пол. – На такую ли клюку должен опираться ваш царь, когда кое-кто из вас на посохи навуходоносоровы опирается?.. Такой ли жалкий крест должен быть на царе?.. – Рванул на груди рясу, выпростал крест, потряс им. – На вас, небось, кресты всё золотые нацеплены, алмазными камнями усеяны, а крест Иисуса Христа на Лобном месте был кровью уснащён и муками сдобрен!.. Вы, ехидны, носите не крест Христа, а крест Вараввы-разбойца!.. – Размахивая руками, блестя голым черепом, вдруг съехал на зловещий раздельный шёпот: – Спутали кресты!.. Не тот прихватили с Голгофы!.. Крест Вараввы на вас, аспидах, а не крест Спасителя!.. И вы – воры, и крест воровской вараввианский на себе таскаете!..

По собору понеслось изумлённое:

– Мы? Когда? Чей крест? На Лобне? Мы? Умилосердись, батюшка! Только о мире печёмся всё время!

От этих жалобных звуков хищная ярость заклубилась в нём сильнее:

– Да, вы! И ты! И ты! И ты! И ты! Все хороши, все одним миром мазаны! Да, да, не святым миро, а грешным, скверным миром, как свиньи калом! Чистому человеку даже стоять рядом с вами невместно от тошной вони вашей! Я мечусь, взываю – а натыкаюсь только на ваши глухие уши! Но ошибается тот, кто думает, что может вечно безнаказанно грешить, блудить и беззаконничать! Для таких карающий меч предуготован! И не плачьте потом! Само собой ничего не случается, а токмо по воле Всевышнего! Как Он пожелает – так оно и будет!

И под робкие вскрики («это не мы, это жиды с Голгофы кресты стащили, мы при чём?»), распалившись донельзя, резко вырвал из клюки клинок, вознёс его над блестящим черепом и прокричал что-то угрожающее, мрачное, отчего причт в ужасе шарахнулся от амвона так резво, что в заднем ряду настоятель Сергиева монастыря не устоял на ногах, грохнулся навзничь.

Довольный их страхом, переждал, всунул остриё обратно в клюку и принялся громогласно и мерно говорить:

– Вы на себя поглядите – ни одного тощего среди вас!.. Вот чудеса чудесатые!.. Разожрались, как боровы!.. Где это видано, чтоб у святых отцов морды шире плеч расплывались, а бока, как у базарных торговок, развисли?.. Седалища разъели, что курдюки у баранов!.. Телеса свои окормляете до небес!.. Пророка Даниила Бог спас от львов за его благочестие, а вас, за грехи ваши тяжкие, некому будет спасать!.. Кто вас спасёт?.. Скормлю по одному тигру – Раджа будет весьма доволен вашими жирными мясами – ведь вы в самом соку, да ещё в каком!.. Персты оближешь без утиральника!.. «Бравши – рука не устанет!» – думали вы, а вот отъест тигр Раджа ваши грешные клешни – что будете делать?.. Чем пищу в рот класть?.. Каково иудины сребреники перебирать без перстов?.. А Раджа будет весьма рад!.. Давненько он человечины, хоть и протухшей наскрозь, не едал, соскучал небось!.. – И пару раз основательно куснул себя за здоровую руку, показывая, как Раджа будет рад угощению.

Послышались стенания, бормотанья: толсты-де не от хорошей жизни, а от старости и сидячей привыки, от себя кусков не отрежешь, что ж делать – голодать?..

На то обращено было мало внимания – напротив, на высоких тонах доведено до святых отцов, что дела их плохи, ибо очевидно: их молитвы не доходят до Бога из-за их беззаконий и поборов, и теперь он ожидает, что они, святые отцы, уделят ему часть своих богатств для нужд державы. Этой жертвы требует бедственная прореха, в коей находится и он, царь, и вся страна:

– Нужны деньги на войну! Мы окружены врагами! Шведы, литвины, ляхи, ливонцы, немцы, крымчаки, татары, османы, персы, ногаи, даже буряты и чукчи так и лезут, так и прут, так и норовят наши родовые куски отхапать! И всем надо давать отпор! Ежели они сюда явятся – жариться вам, поповью, на вертелах, гореть первыми вместе с церквями – никому пощады не дадут, не надейтесь откупиться! Татаре придут, порубят иконы, из риз понаделают чепраков, а с ваших спин кожу срежут своим лошадям на чумбуры[218]! А потом перевешают! Буди, буди сие, ежели вы по моему упросу не раскошелитесь! Не было бы нужды – не просил бы! Но увы, я не царь Соломон, и нет у меня страны Офир, где песок из алмазов, галька изумрудная, а деревья из золота!.. Поэтому протягиваю руку и прошу о братской помощи!

Так, перемежая слезливые просьбы угрозами и бранью, мешая слёзы и рыки, посулы и страхи, оборачивая ложь в правду, а правду кроша на кусочки и раскидывая тут и там, подобрался к главному:

– Посему приказываю всем доброхотно приготовить полные списки своих недвижных владений и годового денежного прихода, не лжемудрствуя, не высокоумничая и не пытаясь подсунуть мне филькины грамоты, кои так любил кропать – и докропался! – ваш любимец, покойный митрополит Филипка Колычёв!

Вот! Тут наконец до святых отцов начало доходить, в какой кляпец они угодили! Отказать, не подать отчёты – невозможно. Показать правду?.. Треть, половину, а то и всё заберёт, кое-кого попутно казнив за мздоимство – «откуда столько?» – а другим сказав: «У вас ещё наверняка много в тайниках припасено, ничего, с голоду не помрёте, наскребёте себе на жизнь по скрытым сусекам». Дать ложные списки?.. Так вон Третьяк Скуратов из угла щерится, брат его Неждан в Москве неистовствует, а Малюта из ада им братские советы шлёт! Никто не забыл плах, сырых от крови, даже при солнце не просыхавших, где топоры звенели без устали с утра до вечера! Ох, тяжко, опасно, худо, топко, зыбко, вязко, шатко! Что делать? В какой, однако, западне очутились!

Закинув главный крючок, начал засаживать его поглубже:

– Мне всё известно! Всё до ниточки! Вот в этой драной шапке, – Шиш подал её с пола, – брожу незаметно по улицам и торжкам, слышу людей! Все стонут от поборов, коими вы поддерживаете своё сословие! Вы захватили несметные богатства! Вы торгуете товарами, не платя налогов в казну! Вы запугиваете лучших людей, принуждая их отдавать вам своё добро и имения за якобы спасение их душ, хотя в этом вы не властны, а токмо Господь Бог! Ничего не делая, втуне ядствуя, получаете третью часть с доходов нашей державы! Опустошаете кишени вашей несчастной паствы! Это не про вас ли поют в народе: «Лошадь любит овёс, земля – навоз, а попы – принос»?

Слова зависали в воздухе, как бич Божий – даже Арапышев с Третьяком притихли, Шиш проснулся, а поповьё уже начало в головах пересчёт того, чего придётся лишиться.

Вот поставлена жирная кипящая точка:

– Засим приказываю: в назначенный день принести мне на цырлах[219] точные и правдивые перечни тех богатств и ежегодных доходов, коими обладает каждая из ваших обителей, а дальше Бог решит! Он – Всезнаец, не я! Заклинаю вас быть здравыми и разумными! Иначе будете преданы диким зверям на забаву, и те совершат над вами лютую казнь, и никто, даже архангел Михаил, не успеет вам помочь!

Собор ахнул, зароптал в голос.

Ещё было жёстко присовокуплено:

– Или, пожалуй, нет! Я христианин, посему не буду лишать вас земного света, оставлю при жизни, но выкрещу всех в латинскую веру или, того лучше, в Люторову ересь – может, так от вас больше пользы будет?! Но не взыщите: архангелы на Страшном суде особо-то разбираться не будут, кто сам веру предал, а кого насильно перекрестили – изменщикам первый кнут! Ангелам-палачам что мурза недокрещённый, что поп перекрещённый – всё едино, в ад сводимо! И падёте вы там на раскалённые камни бездыханны, как вор Анания и лживая жена его Сапфира! И начнут беси вас терзать кочергами да когтями, да поздно будет! Из ада подкупом не выбраться! Сатане ваше золото не надобно – он сам золотом калится и жидким серебром сцыт! Путь в треисподнюю широк и гладок, а назад дороги нет – ни тропки, ни сакмы, ни тайной калитки!

Собор начал шуршать, пошло шевеление, вздохи, перегляды, охи, тихие причитания, скрытые кресты, робкие шёпоты.

Арапышев и Третьяк, развернувшись вполоборота к толпе, стали высматривать, кто там особо рьяно шушукается.

Назначил строгий срок:

– Даю три дня! И не вздумайте руки свои лживить враньём – мне и так всё известно, отсюдова дотудова! А ведь чем ближе к смерти – тем сильнее хочется пожить ещё чуток, а?.. За непринос мне крепких и правдивых описей отвечать своей жизнью будут… вот… первые две… нет, три дюжины святых отцов! Так-то надёжнее! Не будет через три дня полных перечней ваших всех доходов – сии почтенные иерархи лишатся живота! Сперва будут анафемаствованы, затем их головы в меду разошлются по монастырям! Вот эти все! – Клюкой указал на первый ряд клобуков и, вытащив из тулупа замызганный листок и огрызок стержня, кинул их Арапышеву. – Переписать всех поручников, кто в залоге остаётся! – Прикрикнул на тучного попа, попытавшегося отступить из первого ряда назад в толпу: – Стоять как стоял! Ни с места! – сам же без сил плюхнулся в подставленное Шишом кресло.

Арапышев подобрал с пола бумагу, стал подходить к каждому вплотную и спрашивать для проформы имя и сан (хотя знал всех наперечёт – тут были настоятели самых богатых монастырей). Следом мерным шагом ступал Третьяк Скуратов и ласково, но упорно заглядывал священникам в глаза и, не повышая голоса, бубнил:

– Здрав будь и разумен! Не пиши лжи, пиши правду! Разумен будь и здрав! Чурайся лжи, пиши правду! Мы и так всё знаем! Будь здрав и разумен! Не огорчай государя! Будь разумен и здрав, сторонись лжи, люби правду! Нам всё известно! Разумен тот, кто правде брат! Лжи избегай, правду уважай! – По пятам за Третьяком важно вышагивал Шиш, за ним маячили плечистые стрельцы.

А царь, раскинувшись в кресле, был доволен. Речь удалась, должна принести плоды. Пусть теперь идут в церковь на службу и думают над его словами, а он с сыскарями удалится Нилушку-вора допрашивать.

Когда заложники-священники были переписаны с громогласным объявлением их имён и сана, в собор ворвался Мисаил Сукин:

– Опоздал! Сани сели, сатана их побери!

– Они на службу идут, иди и ты! – равнодушно мотнул голым черепом (хотя был весьма рад, что Сукина не было при речи: кто знает, какие выкрики и охи тот бы себе позволил? Ему пасть нелегко заткнуть!).

Послав Биркина надзирать за кухней, встав из кресла с помощью Арапышева и Скуратова, надвинув шапку и запахнув тулуп, отправился из собора, велев Шишу отнести икону-мученицу на место в келью.

Во дворе мельтешила суета. У дальних ворот – толкотня слобожан (в обычные дни вход в крепость им заказан). Стрельцов прибавилось. Кое-где слышны первые бубны. Мужики тащат мешки и коробы, ставят складные прилавки, бабы в монистах и ярких кокошниках укрывают их льняными полотенцами, наваливают баранки, пироги с грибами, морковью, капустой, круги сыра, мочёные яблоки в бочонках. Дети шныряют, галдят и канючат вокруг столов с игрульками, где продавцы разоряются до жару:

– Лепые подарки! Красивы и ярки!

– Дудки! Хлопушки! Бубны! Побрякушки!

– Ярманке радуйтесь, сладким балуйтесь!

– Ай да сбитень-сбитенёк! Кушай, девки, паренёк!

Царя в затрапезной одёже, с шапкой по глаза, никто не узнавал (Арапышев и Третьяк Скуратов прикрывали его широкими спинами). Неведомо откуда притиснулся келарь Савлук, зашептал, что во-он под тем прилавком тайно торгуют запретной варёной телятиной. Но было недосуг этим заниматься: Михайлов день – сытный праздник, пусть жрут! К тому же в парадной зале ждут допросного часа Нилушки в ящиках, надо закончить дознание, освободить палату, дать слугам расставить столы и лавки для праздничной трапезы… И Савлук был отогнан взглядом, оттолкнут локтем.

Возле крепостной стены мужики под надзором Шлосера собирали карусель. Её вытаскивали на праздники из сарая, собирали по частям, а после разбирали и прятали обратно в «лагер»[220], причём Шлосер заботливо укутывал деревянные стояки сухой плотной рогожей, железные механизмы смазывал особым, им придуманным маслом из растений, давленных в ступах, все части помещал в кожаные чехлы и расставлял по номерам возле стен.

Однажды похвастал перед царём – какой, мол, он, Шлосер, «бравер керл»[221], как ловко придумал – части карусели нумеровать, чтобы их потом легко собирать! На это царь усмехнулся: что́ карусель?.. Двадцать пять лет назад он, Иван, целый город возвёл, потом разобрал по брёвнышку, по Волге сплавил на юг, а внизу выловил и из кусков собрал опять воедино, а немец его жалкой каруселью удивить хочет?!. Какое там!.. И сам бы не поверил, если бы кто рассказал!.. А ведь было, ведь сделали!.. Значит, можем не хуже других сноровкой и ловкостью мир Божий удивлять?.. Фряжские послы потом только рты разевали, не на шутку удивляясь и вприсядку кланяясь!..

Сие великое дело с переносом города сотворено было для осады Казани. Началось всё с того, что царю в сонном видении явился Сергий Радонежский и велел возвести крепость: «Где Свияга впадает в Волгу, там должен стать новый град, без него Казань не стеснить». Когда о сне было поведано воеводам, те согласились, что да, из голых степей, окружающих Казань, осаду вести невмочно: нужны опорные места для складов, снарядов, кошта, пороха, провизии, отдыха, сна – не размещать же всё это под открытым небом?.. Но как строить крепь в голой степи?.. Кто-то из воевод то ли в шутку, то ли всерьёз предложил: «А построить где-нибудь в лесах городище, разобрать по брёвнышку, сплавить по Волге, а потом собрать!» Царь вначале посмеялся, не поверил. Но постепенно жгучая эта мысль захватила его. И решился: вскрыл пять из десяти ящиков с золотыми ромейскими цехинами из приданого бабушки Софьюшки и велел собрать со всех княжеств умелых древоделов и опытных древоточцев.

Крепость со стеной, кремлём, избами, посадами, башнями, воротами была срублена в лесах под Угличем. Затем всё было сверху донизу перемечено клеймами, разобрано, погружено на плоты и сплавлено по Волге на тысячу с лишним вёрст, а на юге, у слияния Свияги и Волги, выловлено и по клеймам собрано заново. Стены в пять аршин засы́пали землёй. Возвели башни, избы, терема, часовни. А первой сложили – за один день! – церковь Святой Троицы. Государь сам носил брёвна и вбивал аршинные гвозди. Оттуда, из Свияжска, было успешно осаждено последнее гнездовище Золотой Орды – Казань. И так крепко был возведён сей град Свияжск, что и по сей день люди живут и благоденствуют в нём!..

От мыслей о Свияжске замер, перевёл дух. О, как тогда любили его люди! И как он всех любил! Каждого плотника, любого подносчика, всех! Все были ему дороги и милы, ибо все горели общим ражем великого дела, ими творимого! И каким раньше был он людимым, кротким, милым! И каким сквалыгой стал ныне!..

Во дворе становилось суетно. Слобожане обходили прилавки, торговались, ели, дивились на карусели. Розовые от мороза и вина, пробегали парни, перекидываясь усмешками и шутками. Девки держались возле лотков, где ходебщики хвалили свой мелкий, но столь нужный щепетильный товар: иголки, булавки, приколки, пугвы, тесьмы, ленты:

– Кому мыльце – умыть рыльце?

– На лицо серенько, а моет беленько!

– Тарарам, писк, треск! Сурьма, белила, блеск!

Вот Клоп давеча жаловался, что проклятые злодельцы-бояре со своими поднадзорными дьяками не только сами протухли душой, но и всё вокруг разлагают (особо ныне, без надзора, при Семионе, коего никто не боится), стали с купцами в преступные стачки вступать: за мзду помогают им подати утаивать, налоги на сторону заворачивать, с цифирью хитрить, царя и казну обсчитывать, отчего богатство купцов растёт и позволяет давать всё больше денег боярам и дьякам, те тоже богатеют, ничего не делая, а только купецкие грехи скрывая, и поэтому всё охотнее и шибче потворствуют и потакают ворюгам-торгашам. И всё больше торговых, судебных, приказных крючкотворов, повытных волокитчиков в эту сатанинскую круговерть затягивается!

И хуже всего, говорил Клоп, что проклятые чиновные бояре, всё крапивное семя (и многие из попов, кто к деньгам доступ имеет) не только своих, но и иноземных купцов совращать на обманы и подлоги умудряются, а ведь главное золото в казну как раз от инородцев в виде плат и пошлин за проезды, провозы и оптовую торговлю капает.

– Ежели ещё фряги научатся по-нашему юлить и вилять – пиши пропало! Ни копья в казну не поступит! Государь! Такая гнилая кровосмесь между торгашами и боярами к выблядству приведёт! И тех и других – в петлю! – кипятился Клоп.

Слушая дьяка, скорбно и беспомощно думал: «Ежели и тех и других вешать, то с кем останемся?.. Кто торговлю вести будет?.. Над волостями, городами и приказами надзирать?.. Нечестных перебить можно, пробовали, но кого на их места посадить?.. Где этих честных сыскать, если все повязаны поголовным цепным грехом?.. С кем править?.. На кого опираться?.. Кому доверять, верить?.. И что есть царь без верной подмоги?.. Господи, зачем наградил меня столь жестоко?..»

– Пироги с морковью! Нажарила, напекла Акулина для Петра!

– С пылу, жару, второй – на пару!

– Кидай в зепь орехи, да гляди, нет ли прорехи!

– Кушайте, пейте, денег не жалейте!

Побродив по крепостному двору, осмотрев всё своими ухватистыми вездесущими глазами, отогнав незлой плюхой келаря Савлука с его жалобами на стрельцов, тайно пьющих сивогар на гауптвахте, направился в главную залу, где в ларях томились привезённые сыскарями Нилы. И сердце радостно играло, трепетно взмывало и опадало, как перед всяким сыском. Вернёт, вернёт он свои камни, перстни, самородок, книгу! Господь не попустит вору уйти от кары!

Неслышно вкрались в залу. Сторожевые стрельцы отпущены беззвучным взмахом руки. Арапышев и Третьяк Скуратов застыли среди гробовидных ларей, не зная, что делать, как царь задумал вести дело, каким макаром собирается «через обвонь» выяснять грабилу.

Арапышев заикнулся было шёпотом:

– Государь, позволь… – но он молча дал снять с себя тулуп, прошёлся между ларями (крышки приоткрыты на ладонь), напитываясь игривой злостью и ощущая трепетный прилив сил, как обычно перед правежом.

Перевернув клюку, нанёс рукоятью несколько ударов по крышкам, после чего внятно и зычно провозгласил:

– Я, царь и великий князь всея Руси Иоанн Васильевич, буду дознавать, кто из вас дерзнул напасть на меня на лесной дороге, ограбить и обидеть! Если вор признается сам, то будет наказан, но избежит смерти! – Переждал молчание и с заметной угрозой возвысил голос: – Тогда делать, что приказано! А ну, подай голос! – хлопнул по первому ящику. Оттуда что-то булькнуло.

Так прошёлся клюкой по всем ларям – убедиться, все ли ещё живы, не то, если подохнет настоящий вор, от других, сколько их ни жги, ни пытай, ничего не добьёшься, ибо на мёртвых и суда нет, и стыдобы они не имут!

Под крышками все живы – отозвались на разные голоса.

Тогда тихо установился на коленях возле крайнего ларя, сдвинул крышку, сунул нос в щель и начал резко и глубоко втягивать воздух, надеясь на свой тонкий нюх.

Потной обвони много, но не такой, не той… Та была жгуча, кожана, копчёна!..

Резко столкнул крышку. В ларе – мосластый и ногастый парень. Лежит, вытянув руки вдоль тела, глядя в потолок, не смея шевельнуться. Нет, не он… Те воры были ростом поменьше и постарше – матёрые середовичи, а этот – щенок, маламзя зелёная…

Парень смотрел глазами, полными страха, что-то лепетал пересохшим ртом.

– А ну, ори во весь голос: «Здеся бздюх притаился!» Ну, вопи! – приказал, чтобы услышать голос: Нилушка именно так кричал той проклятой ночью.

– Че… го?.. – От страха парень заикнулся и умолк.

– Кричи, что велено!

Парень, срываясь, крикнул пронзительно, почти визжа.

Нет, не тот…

– Вылазь – и туда… – кивнул на дверные проёмы, ведущие из главной залы в домовую церковь. – Да смотри у меня, образов со стен не сопри!

Не вставая с колен, подобрался ко второму ларю, припал носом к щели и быстро, со свистом втянул воздух, но кроме чесночного духа и мужицкой простой потной вони ничего не унюхал. Утёр брезгливо нос и велел сыскарям снять крышку.

В ларе помещён благообразный старик с белыми волосами, расчёсанной надвое бородой и утиным носом. Руки уложены по-покойницки на груди.

«Нет… И дух не тот… И седых волос не было… Что-то очень уж ухожен… Из несториан, что ли?»

С подозрением сунул руку старику за пазуху – так и есть: нет креста!

– Кто таков? Какой веры? Почему без креста?

– Христоверы мы. Иисус креста не носил, не велел, и мы не носим…

Не вдаваясь в эту ересь, приказал:

– А ну кричи: «Не рюхай, прирежу»!

– Такие слова Господь запрещает.

– Говори, не то языка лишу! Будешь Господу немым служить!

Старик крикнул. Но голос был не похож: надтреснут и слаб. И нос не тот, блямбой, а у вора был кос и чуть на сторону свёрнут. И коптильней не несёт. И веры своей старой держится, а такие не грабят на дорогах – грехи творят всё больше нововерцы вроде Матвея Башкина и Феодоськи Косого, коих Мисаил Сукин всех скопом «безверным зверьём» ругает.

– Это кого вы притащили? Где у вас глаза? Какой из него охотник, какой коптильщик? – с неудовольствием воззрился на сыскарей.

Те забормотали что-то вроде того, что Нилом зовут, возле коптилен был задержан, с тела здоров, мало ли, лучше взять, чем упустить…

Отмахнулся, велел вытащить старика и увести с глаз долой.

В третьем ящике шевеление началось ещё до того, как приблизился.

При обнюхе щели был учуян явный запах мочи.

Резко столкнул крышку. Из ларя смотрело омертвелое странное лицо, похожее на женское, но с мужицким упёртым исподлобным взглядом.

– Это – что? Ты кто? Откуда?

– Ненила… Из села Выползево…

– Баба? Баба? – удивился, схватил её за грудь, ощупал, обернулся в гневе к сыскарям: – Баба! Вы что, обезумели? Глаза у вас где – в переду или в заду?

Те замялись. Арапышев смущённо, заплетаясь языком, объяснил:

– Видели, что баба, но дело такое… Третьяк Лукьяныч сказал, что и баба может воровать и грабить не хуже мужика – мол, государь учил, что даже праматерь Евва была первая преступительница… И имя такое, вроде Нила… И коптильней от неё несло за версту… И словили её в мясном ряду на Торжке… И вида могутного… Ну и решили: за лишнего взятого ничего не будет, а за невзятого можно своим горбом, если не жизнью расплатиться!..

Покачал головой:

– Да вы на её руки поглядите! Не можете бабской ручонки от мужицкого кулака отличить? У того разбойника кулачище был во какой! – Вспомнив тот кулак на своей голове, осёкся, набычился и сердито рявкнул Нениле: – Ты чего, дурёха, сцаками воняешь, как овца?

Та зачастила, залепетала:

– Обмочилась со страху… Думала… Того… Этого… Кровь пускать будете… Того… Ныне, говорят, кровососы баб ловят, руду отворяют[222], в кубки сцеживают и пьют… за здравие сатанинское…

Досадливо бормотнул:

– Нужна мне твоя кровь, как же! А что на торжке делала?

– Мы у татар мясо перекупаем, муж возит, я продаю.

Третьяк подтвердил:

– Да, её в мясном ряду взяли… Наш тихарь там похаживал, спрашивал коптильщика Нила… Ну, ему и указали… Нила – Ненила… Он не понял, запах учуял – и приволок в избу… Ну а мы на всякий случай сюда захватили – ростом-то здорова как лошадь! И одёжа вроде мужицкая…

– Ну-ка крикни: «Вабить, вабить»! – приказал без надежды.

Но проверка ничего не дала – голос был женский. Да и груди имелись немалые, хоть и спрятаны под тугой рубахой. О Господи! Не хватало ещё, чтобы его баба избила и ограбила! Стыд и позор!..

Спросив, почему она в мужицкой одёжке, и получив в ответ, что так сподручнее с мясом управляться, немного сконфуженно велел ей вылезать, бурча:

– Вишь, ты обосцана, а я тебя спасаю… Всё время кого-нибудь спасаю… Что бы вы без меня делали? Вылазь к лешему!

Говоря это, чутким ухом уловил из четвёртого ларя едва слышные звуки.

О! Молитва! Раз молится – значит боится! Смерти ждёт! Просит, чтобы пронесло, – известное дело, все они так, всегда…

И неожиданно толкнул крышку, полностью затворил ящик. Прихлопнул рукой и громко, чтоб через древесину слышно, увесисто-уверенно произнёс:

– Тут вор лежит! Тут он пойман, гадина змееродная! Так его и схороним заживо – чего с ним много вожжаться!

Сыскари круглыми глазами и удивлённым трясеньем головы молча спросили, откуда это известно.

Не отвечая и не вставая с колен, оглушительно бухнул клюкой по ларю, внятно повторив, что грех всегда наружу вылезет и себя предъявит, как его ни прячь, ибо хитра ложь, да на кривых ногах!

Выждав, резко сдвинул крышку на пол-ладони, приник к щели, втянул воздух крепко, до чиха… Да, запах терпкий, едкий, от елового дыма.

Столкнул крышку и под её грохот вперился в бородатого мужика – тот, выкатив глаза в потолок, шептал молитву.

И нос изломан, как у того татя…

– Что, зверь? Стыд заел? – Осмотрел его руки. – Сожми кулак! Да, похож… Ори: «Не рюхай, лярва!»

Мужик, глядя мимо, сглотнув, тихо признался:

– Это я был, государь… По глупости… Опосля дошло, каков грех сотворил…

От этих слов в радостном забытьи стал оседать на пол, едва сыскари успели подхватить его.

– А добро где? – выкрикнул фальцетом, обвиснув на руках Скуратова.

Мужик, не смея шевельнуться, повёл глазами, жарко зашептал:

– Всё, всё в целой сохранности! Спрятано! Мы как глянули – так дошло, что зело страшная расплата грядёт… Хотели вернуться, отдать, да кого, как, где найдёшь?.. Ну и сховали до поры, пока хозяина не найдём… отдать…

– Аха-ха, отдать… Где добро? Куда дели?

– В коптильне зарыли, досками заложили… Только един перстенёк загнали от голодухи… Деньги ещё тут, подшиты в тулупе…

Усмехнувшись – сыскари обыскивали, а подшитого не нашли, сие вам не в почёт! – приказал Арапышеву распороть низ тулупа и вытащить монеты, а сам окрысился на мужика:

– Зарыли, заложили, загнали! За сколько продали? За два рубля? Вот лотохи, тупари! Там дешевле полсотни талеров ничего не было! Только один-единый перстень успели продать? Ну, ничего! Отработаете! Смотри, проверим, худо будет!

Но облегчение уже охватывало покрепче ханки: голова остывала, затихая от мыслей, растекаясь в радости: всё, всё найдено! Слава тебе, Господи!..

– Вытащить его! – приказал, а сам был поднят сыскарями и отведён к трону под древними часами, знающими только «свет» и «тьму».

Нил был извлечён из ящика, подведён к трону, поставлен на колени.

И первым делом получил клюкой по голове и пинок сапогом в рыло:

– Это тебе залог за мои мучения! На кого дерзнуть вздумали!

– Дак… кто знал… Сивогару хапнули… Едем, смотрим – пьянец какой-то… Беси попутали! – не смея утереть кровь из носа, забормотал Нил. В глазах его трепетали тоска, топор и плаха.

Насмешливо откинулся на спинку:

– Удобно придумано – всё на бесей валить! Беси попутали! Беси под руку толкнули, завлекли, окутали! Беси на похоть подбили, беси на хищу навострили! А ты закрой сердце – и беси уйдут ни с чем! Знаешь ли, нехристь, что беси токмо на того кидаются, кто им сердце отворяет? Так-то, балдей, обмылок безмозглый! – зло двинул каблуком мужика в лоб. Нил качнулся, но устоял.

Усевшись поудобнее, приказал выпустить оставшихся двух Нилов, а на вопрос, что с ними делать, махнул рукой:

– А гоните прочь! Праздник на дворе, небось накормят-напоят… Стойте! Отдай им, Арапыш, деньги, что из тулупа выбрал! Во имя архангела Михаила пусть идут с миром, я их не держу, награжу!

– А не жирно ли будет? – скривился Арапышев, пересчитывая монеты, но получил отчётливый ответ:

– Нет, не жирно!.. Ты людей безвинно в остроге держал, в мешках как висельников вёз, в гробы замкнул – а теперь жаль им денег дать?.. Да не своих, а моих?.. А если бы тебя вдруг ни с того ни с сего словили и в смерти… ну… папы римского или Чингисхана Борджигина обвинили – было бы тебе сладко?.. Вот им тоже кисло… Всем раздай поровну! – приказал в приливе доброго чувства.

Переждав, пока лишние уши – сыскари – вытаскивали из ларей и уводили двух обалдевших мужиков, побуравил взглядом Нила. Из каких он людей? Давно ли начал холостить пьяных, грабить на дорогах?

Нил, не смея поднять рук и утирая кровоточащий нос о плечо, ответил, что он не грабила, а простой мужик, живёт охотой и коптильней, ехал той грешной ночью к своей забаве, вдове Дарье, взял в попутчики какого-то человека, а тот проезжий, завидев на дороге телегу с седоком и павшей лошадью, заставил его, Нила, остановиться, чего он, Нил, совсем не хотел, но чужак выхватил нож и принудил его, Нила, к грабежу, от чего было ему, Нилу, никак не отвертеться – тесак у незнакомца был зело велик!..

Усмехнулся:

– Вот на краю могилы стоишь – а лжёшь как сивый мерин!.. Какой же он чужак, когда ласкательно тебя Нилушкой именовал? А? Я не глухой! Так только сродня говорит. Или подельцы. А меня кто ударил? Чужак? Проезжий? Дух святой? Нет, ты! Гадина, иудова кровь, своего царя по голове угораздил! Враз прикончу! – выхватил клинок из клюки и потряс им, хотя и сам знал (и мужик догадывался), что до возврата краденого Нил будет жить, а дальше – как Господь решит. – Книгу великую не тронули? То есть ценность! Слово – душа, а книга – тело! А ты и того, и другого враз лишишься, ежели потерял или изорвал книгу!

Нил замахал руками, уклоняясь от клинка:

– Нет, нет! Я, как увидел эту красу, тут же в короб её – и в землю!

– Ишь, забота! Короб не из-под копчёностей ли? Не зловонюч?

Нил заверил:

– Нет, Боже сохрани! Я понимания не совсем лишён… Нет, чист, берестяной, из-под овса… А самородок невиданный зарыли прямо так, как взяли, в тряпке – золоту что будет? Оно само из земли! И перстни, кольца – всё в короб сложили.

– Сло-жи-ли? Взя-ли? За-ры-ли? – насмешливо повторил по слогам. – С кем же вместе ты всё это делывал? С тем хожалым незнакомцем, коего ты якобы знать не знаешь? А? Или с бесями?

Нилушка запнулся, подтирая рукавом розовую юшку из носа и украдкой следя за клинком, пока тот, покуражась в воздухе, не исчез в зеве клюки.

Но теперь интересовало другое, а не второй поделец (он царской персоны рукой не касался):

– Вещицы малые где? Гребень, зеркальце, поясок?

– Детёнышам отдал… Думал, ненужное… Трое их у меня…

Погрозил пальцем:

– Если мои вещицы пропадут – подвешу твоих щенков в корзинах на деревья, пусть себе играются до смерти! За каждую пропажу по дитю ответишь!

Нил опешил:

– Так… Кто ж их знает? Может, они уже… того… сломали? Или стеряли?

– Не моя забота. А зуб на цепочке? – спохватился.

– А? Чего? Зуб? – словно очнувшись, переспросил мужик. – Зуб? Да, был зуб на чепке. Я думал, чужой злой оберег, от волхвов, в испуг попал, выбросил… Куда? А в яму помойну…

О Господи! Зуб Антипы Великого – в отхожее место! В яму!

Помрачнел, покачал головой:

– Это ты худое сделал, Нилушка! Очень худое! Один тот зуб всего другого стоит! Великая святыня! Да… Это худшее… – повторил и вдруг вспомнил: – А там… там ещё бумага была, с печатью?.. Письмо?..

Нил отвёл глаза:

– Была. Бамага.

– А где она? Читал?

– Грамоте, слава Богу, не обучен. А бамагу, не поверишь, кобыла сжевала…

– Как так? – удивился, хотя от сердца отлегло (хорошо, что безграмотен, а что лошадь сжевала – ещё лучше: тому письму королеве, в лихоманке писанному, в брюхе у клячи лежать куда покойнее, чем по сплетницким сутяжным чужим рукам ходить).

Нил истово смигнул и зачастил, торопясь словами упредить клюку, нацеленную в лоб:

– Пока мы… пока я… Лошадь мордой в дверь за хлебом сунулась… Такой зверь… Вот… С какого-то лешего ухватила бамагу жевать, хотя так-то тварь умная, отравы не жрёт…

Это его-то письмо отрава!.. Ну, пусть! Главное, нет письма! Его послание к королеве лошадь сжевала, посылку от королевы к нему молния сожгла – такая у них весёлая переписка!

Прищёлкнул мужика клюкой по голове, на всякий случай переспросил:

– А кобыла, того, сдохла, нет? Там бумага зело плотна была! Да с печатями!

Нил оживился:

– Нет! Я, хруст услыша, остаток у неё из пасти вырвал… Но уже так жёвано было, что только выбросить в отхожее место…

– Много же царского добра в твою помойную яму провалилось, балахвост, зломысл ехидный, блуда твоя мать! – И сильно пнул Нила сапогом в грудь, отчего тот с писком рухнул с колен и затих на боку, сжавшись в ком.

Вбежали сыскари – остановил их рукой и величаво потыкал клюкой в сторону Нила:

– В наш славный день прощаю сего греховодника, ибо Христос учил нас прощать! Прощаю тебя, Нилушка, к жизни! Вот! – Не поленился сползти с трона, подковылять к мужику, поднять того с пола и бегло поцеловать в висок, отчего Нилушка вытаращился на него, крестясь и искренне бормоча:

– Да как же, государь… Прощаешь?.. Меня?.. Блудодея?.. Охальника?.. Да меня повесить мало, нехристя, кромешника злодейного!..

Вернулся на место:

– Я простил тебя! Живи и веселись, но после того, как ты завтра с охраной – с тобой, Третьяк! – поедешь в свой воровской схрон и выдашь всё краденое, кроме одного перстня, коий тоже мною прощён!

Третьяк Скуратов, потерев беспалой рукой щёку, поклонился:

– Будет исполнено!

Нил тоже радостно кивнул, но тут же приуныл, услышав:

– Но не прощаю тебе, Нил, зуба Антипы Великого! Его простить – не в моих силах! Ты давно отхожее место чистил? Летом? Вот, отправляйся в свою помойную яму и вычёрпывай её до тех пор, пока не обнаружишь святой зуб. Заодно и обжёвок письма выуди. Только так твой грех искупить! Не найдёшь – в яме останешься. Ясно? Будешь знать, как великую святыню в кал выбрасывать!

– Дак… Там же… поди… того… обледенело всё?.. – уставился на царя Нил.

Назидательно поднял клюку:

– Ну так что ж? Любишь грешить – люби и грехи замаливать! Будешь льдовое дерьмо киркой скалывать, в ведре к огню носить, растапливать, искать…

Третьяк уточнил: мужик должен сперва грабленое вернуть, а потом зуб найти? – на что ядовито ощерился:

– А ты сам как мозгуешь? – Третьяк думал, что вначале грабленое. – Правильно, а как иначе? Если он зуба не найдёт – то в отхожем месте будет куковать до Страшного суда! Вначале грабленое вернуть, а там Матушка-Заступница решит! А теперь, бздюх, дёру! Ноддди! – со смехом закричал так громко и заливисто, что стрельцы стали заглядывать в двери. Представив, как Нилушка, по шею в яме, долбит кайлом смёрзки кала, весело приказал: – Пока в подвал его, пусть там ждёт, а сразу после Михайлова дня езжайте! Я опись краденого дам, по бумаге всё примешь! Книгу золотую особливо. А после уже пусть зуб Антипы Великого ищет… Славно мы потрудились! Я иду на бой с постелями, на отдых, а вы, ежели желаете, можете попариться, у Шлосера баня целый день нагрета. И ему бы не мешало, зело вонюч… – повёл носом в сторону Нилушки. – Прощать – так прощать!

Опёрся на руку Арапышева и шатко двинулся из залы, по дороге вдруг тихо прошептав сыскарю на ухо:

– Ежели бы ты, Кузема, добро воровское вместе с золотой кольчугой не привёз – не сносить бы тебе головы! Стал бы моим вечным опальником! Или вообще примкнул бы к тем, кто выбыл из жизни не по своей воле!

Арапышев рывком склонился, скрыл лицо:

– Как будет угодно великому государю! Моя голова принадлежит тебе, как и всё в этом мире!

– Мне? Что мне? – вдруг всполошился, словно Арапышев наступил на какую-то болезненную, далеко спрятанную мысль. – Этот мир? Мне? Нет! Этот мир – Божий, и ничей более! А мы у Него в скоморохах ходим: кто – в главных, кто – в лю́бых, кто – в малых! Наш мир суть книга, писанная Господом, а мы её читчики! И тот, кто читать не умеет или не желает, – уходит на тот свет тугодумом и будет там стоять, как безмозглый баран, и молча на святого Петра пялиться! – Арапышев почтительно слушал, покорно опустив глаза, хотя в душе гулял сквозняк смятения, а сердце сжималось в гармошку от плохих предчувствий. – Ну, идите, а я на покой до вечера!.. Петуху уже рубили башку? Нет ещё? – спросил напоследок. Какой же Михайлов день без рубки петушьей головы в дар дворовым духам? И дед Иван, и батюшка Василий принародно рубили бошки петелам на Красной площади, а вот его увольте, он крови не брат, и видеть не желает!

…Проснувшись к вечеру, лежал, приходя в себя после краткого сна, где с огромной высоты, с крыши собора, смотрел на дымы горящего Новгорода, а рядом на кресте сидел громадный, с павлина, голубь и косил на него недобрым острым круглым грозным зраком, пощёлкивал орлиным гнутым клювом.

Потом стала различима болтовня из предкелья – Прошка неверным подпитым голосом бубнил:

– Пф… Уффф… Всюду!.. А что? Разрешено! Братчины! У людей вёдрами запасено… Праздные дни! И у всех – свой сивогар! У кумы лапша хороша! И пироги знатные, с боровиком… Все щёлкают, едят, да ещё сожрать галдят! Эх, сбитень-сбитенёк… – а Ониська робко спрашивал, как это умудряются людишки столько сивогара нагонять втихаря? Ведь воспрещено!

«Как же, запретишь им!»

Но вид ларей и сундуков, едва видных в полутьме у стен, успокаивал. И уворованное Нилушкой будет возвращено, если только земля не разверзнется, чего тоже ожидать можно: даже в самый ясный день может грянуть гром и гроза, и потеряешь всё – войско, подданных, державу! Всё в руках Божьих!

«А как истово пёс Бомелий пытался вытеснить меня за море! Пророчил – быть-де тебе аглицким королём! А я уши развесил, слюной капал, словно собачонка на жирный куш! Чего только ни делал, чтобы вынудить Елизавету ответить по-королевски, как равному! И льготы у аглицких купцов отбирал, и аптекарей с рудознатцами и золотоварами изгонял, и меха запрещал в Англию продавать, и посланников взаперти держал – ни в какую!

Из-за двери послышались звуки свары, крики Ониськи:

– Дядя, власья пусти бы! Больно! – и ответную ругань Прошки:

– А вот мне глазами по стенам лузгать, как я разговор веду, морда пухлая! Как дам счас чеканом[223] по башке – самое питательное дело будет!

– Тише там! Урды несите, черти вертячие! – не поленился кинуть чёботом в дверь.

Пока ждал, вспоминал, как время назад королева Елизавета пошла на хитрость: направила к нему посла Рандольфа с тайной просьбой о кратком прямом торговом пути через Московию на Восток и обратно – кораблями-де стало опасно таскать товары вкруг Африкии, пиратов развелась прорва, да и море свою непомерную утопную дань исправно забирает, так что не соизволит ли великий князь, царь и наш брат Иоанн Васильевич, дать беспрепятственный пропуск для аглицких купцов через свои чудесные бескрайние земли? Ведь ежели он, Иван, собирается через женитьбу на мне аглицкий престол занять, то должен же уже заранее о процветании своей будущей державы печься?!

Так-то всегда! Когда что-нибудь выпрашивать – так сразу и князь, и царь, и всехний брат, и жениться, и «бразер Джон Фасильефитш», и земли чудесные! А как самой на честное и прямое сватовство отвечать – так в кусты, отмалчиваться, про братскую любовь забывать, чудных земель не поминать, а Московскую Тартарию во всю силу поносить и хаять?!

Никто не должен был тогда знать при дворе о переговорах с Англией, поэтому Афошка Вяземский привёл посла Рандольфа подземным ходом во дворец на Петровке, для верности переодев того в бабскую одёжку.

Разговор с послом в юбке был долгим. Вспомнили первого брита, попавшего в Московию, капитана Ричарда Ченслора, – тот искал северный путь в Китай, но возле Лапландии попал в шторм, был спасён лопарями, привезён в Москву, где обомлел от роскоши и богатства московских царей: ведь они там, в Англии, думали, что в далёкой Московии снег никогда не тает, солнце не встаёт, а люди в звериных шкурах ходят и медведей заместо собак в будках на цепях держат!

И славного Осипа Григорьевича Непею, первого московского посла, в Англии не забыли, да и как забыть?.. Сей муж, рассудительный и степенный (род свой вёл от выеждея из Большой Орды, всегда гордо отвечавшего на поднесённую чашу: «Не пью я!»), отплыл из Московии в Лондон вместе с Ричардом Ченслором, но корабль их разбился возле Шотландии, Ченслор утонул, а Непея, не умея плавать, чудом спасся, был доставлен в Лондон, передал тогдашней королеве Марии Тюдор от царя грамоты на беспошлинную торговлю с Московией, был обласкан при дворе и отпущен обратно с любезными письмами и подарками от королевы, коя изволила послать в дар брату Ивану Московскому разных мастеров, докторов, рудознатцев, золотом шитые ткани и двух алчных, доселе невиданных зверей – льва и львицу (живших потом во рву вокруг Кремля и забитых камнями при чуме).

И то упомнили с Рандольфом, как раньше торговые бриты удобно по Волге в Персию и Индию ходили, а потом с перцем, шафраном, шёлком, камнями и другими диковинами безопасно назад в Англию возвращались, минуя диких османов, коварных венецианцев, африканских человекоядов и всяких иных, на грабёжное пиратство зело гораздых.

И о том упомянули, как хорошо и сытно жилось на Москве аглицким людям. А ныне? Мастера без работы, купцы без подорожных, аптекари без лекарств, послы взаперти. А почему? А потому, что королева на письма царя отвечать не желает и от всяческого союза отвиливает!

На это Рандольф стал жарко увещевать: королева-де не может так скоро дать ответ – для замужества ей нужно согласие обеих палат парламента и королевского совета, а там все перессорены и единства достичь трудно; что же касаемо взаимного убежища, то подданные королевы Елизаветы не дают ей повода для беспокойства, паники и бегства, поэтому она в убежище не нуждается и договора не подписывает, но брата Иоанна Московского всегда примет с решпектом, милости просим!

– Фу-ты, ну-ты – парлаааамент, совеет, бараны блееееют – бееее! – передразнил зло. – Да что такое, ваша королева – простая баба, что ли, коя без мужниных советов щей сварить не умеет? Как есть пошлая она девка! – в сердцах бросил напоследок Рандольфу, но бритских послов из домашнего плена выпустил, а купцам подорожные выписал.

Уж сколько лет прошло – а королева всё тянет, всё кобенится, всё в девах ходит! Так-то в её глупом свете принято – в девках до печёного яблока сморщиться, а потом себя в жёны предлагать? Так ведь яблоки хороши упругие и хрумкие, а не старые, лежалые! И свежий хлеб куда вкуснее чёрствого! И помоложе, и поважнее тебя невесты при дворах растут! Смотри, не передержись, чтоб не оказаться на помойке, – и так бывает с упрямыми своеволицами!

Услышав за дверью подозрительные шорохи, всполошился:

– Кто?

– Я, государь, – сунул голову Биркин. – Уже к вечеру время.

– Где гости, причт? – Услышав, что святые отцы, бояре и воеводы, приехавшие с поздравлениями, усажены в большой палате, а те, кто назначен в малую трапезную, ждут приказа, переспросил: – А с боярами и попами кто сидит в головах?

Биркин склонился ещё ниже:

– Я, по твоему слову, к ним царевича Ивана направил.

– Ну и ладно. Мне они не нужны, пусть Ивашка с ними колготится. Чтоб только не напился до риз раньше времени! О Господи! И это плод моих чресел! Одеваться! Урды свежей подай! Мыться! Баню? Нет, не пойду, сердце щемит! В бочку воды нагони, погорячее! Где эти сукины оборвыши, слуги? Не дозваться!

Биркин дёрнулся:

– Слушаюсь! Да, вот ещё: другой сынок, царевич Феодор, прислал поздравить. Сам приехать не может – занедужил…

– Прячется, верно… А может, и взаправду простыл по богомольям… Тако ли юноше и будущему царю пристало – по обителям без конца таскаться?.. Слишком он для правителя слаб и мягок – иногда надо и топор поднять, а он этого не может! – про себя думая, что Феодор не постигает, бедненький, что Христова вера для людей, а не для стран Господом нам дана, и, ею руководясь, державы не удержишь: что это будет, ежели царь начнёт раздавать казну нищим, коих целый свет, да щёки подставлять кому ни попадя, да врагов своих возлюблять, а не истреблять? Живо всего лишишься!..

Пока Биркин ходил искать слуг (нашёлся только Ониська, не очень твёрдый в ногах, Прошка дрыхнул под лавкой), размеренно и расслабленно, как бывает после удачной работы, думал: то, что лошадь Нилушки сжевала его злополучное письмо аглицкой королеве, а её письмо сожгла молния – ясные знаки: державу бросать нельзя!

И крестовый поход в Палестины отложить придётся. Вот если королева Елизавета откликнется, в союз войдёт, поможет Европию с двух сторон сжать и хотя бы на деньги растрясти, если монархи раскошелятся, солдат выставят, в долю войдут – может быть толк из похода. Но скупы сии скнипы коронатые – талера не вытрясешь, прав Мисаил Сукин. Жар чужими руками загребать – это да, любимое дело, а самим шевельнуться – ни в какую!.. Да, а где Сукин? Его, чего доброго, попы в трапезной покалечат за ядовитый язык, если он сам, раньше напившись, им по клобукам не надаёт почём зря!

– Где протоиерей Мисаил?

– В большой зале, с митрополитом Иоасафом, в углу. Разорялся, что с голоду помирает, – я его и посадил, – отозвался Биркин из мыленки, где без слуг готовил воду для царя, отчего келью заволокло свежим колючим еловым духом.

– И ладно, пусть. Только стрельца приставь доглядывать, а то буен бывает в подпитии. А в крепости чего?

– Много уж того… мордой в снег… – подал голос вошедший Шиш и помог Биркину перетащить царя из постелей в бочку с душистой водой.

Кряхтя под мочалой, слушал болтовню полупьяного Шиша о том, что к великому уму Диогенусу в бочку уличная оторва залезла, отчего вода вылилась, а ум закричал, что он теперь все тайны мира проник: все беды – от баб!

Хотел было напоминать, что ум Диогенус сидел в пустой бочке, а в бочке с водой пребывал другой мудрый ум, Архимедус, да какая разница? Бог с ними, с их умами и бочками, – со своими бы грехами да бадьями управиться!

Сидеть было жарко, давило под сердцем. Тогда Шиш с Биркиным выволокли его из воды, вытерли, обернули колени козьим пухом, вымоченным в капустном отваре, хотели стричь ногти, но он, увидев кусачки-бокорезы, забеспокоился и отменил стрижку, не дав отрезать непомерно длинный ноготь на мизинце, – Биркин сказал, что в Венеции такие ногти теперь только простолюдины отращивают:

– А плевать я хотел на Венецию! – ответил, ибо длинный ноготь был весьма полезен: соли подсыпать, бабу пощекотать, охальника царапнуть, сургуч поддеть, письмо вскрыть, в дверь поскрестись, порошок принять (Бомелий только так и отмеривал снадобья, будучи уверен, что человеку лечебного зелья ровно столько надобно, сколько его мизинный ноготь вместить может).

Дал себя отнести в келью, одеть. Приказал подать тикающее «немецкое яйцо».

– А это что за притча? – спросил Биркин, увидев на полке кусочек чего-то зелёного, похожего на пахучую смолу.

– Это Ахмет-хан привёз… Трава хаш. Поджигать и нюхать. Давай сюда! – Рассовал всё поданное по кисам и вшитым корманцам, вечно чем-то набитым: в детстве – игрульками, сластями, потом – кастетами, ножами, монетами, позже – перстнями, кольцами, камнями и вообще всем, что под руку попадалось. Отпер шкатун, показать Шишу с Биркиным кольчугу, думая вслух: – Что с ней делать? Отдать хозяину, князю Масальскому, надо бы, а жаль!

– Не будет хозяина – и отдавать некому, – сунулся с ловкой подсказкой Шиш, а Биркин думал, что и задушевного разговора с хозяином будет достаточно: война на носу, каждая копейка в цене – неужто князь Масальский для общего дела кольчугой не пожертвует?

– В ларях тоже его добро, – искоса глянул на сундуки. – Ну, и это тоже… пожертвовать на благое… Святое дело… Всё равно уж украдено… У него, небось, ещё много по закромам заложено, не обеднеет… Они, Масальские, сродни мне через черниговскую ветвь…

Начали осторожный спуск по лестнице: Шиш снизу оберегал, Биркин сверху поддерживал. Под охи и кряхи добрались до большой трапезной – слуги как раз заносили карпа, запечённого со щавелем.

Двери приоткрыты. В зале полно людей – шумы, звоны, крики через столы. Все рьяно пьяны. Сын Иван с главного места, подняв чашу, что-то в голос кричит Мисаилу Сукину, а тот, со съехавшей набок камилавкой, тоже в голос орёт на соседа – игумена с красно-мясным, как окорок, лицом.

Поморщился:

– Сюда я не ходок! Скажешь – царю неможется, всех благословил с праздником, а сам в постелях лежит… А мы – в малую трапезную!

Спустились по узким ступеням ниже на пролёт, в полуподземное жильё, толкнули толстенную дверь с коваными петлями.

В узкой палате с низким сводчатым потолком за обильным столом, не касаясь еды ни перстами, ни глазами, молча сидели люди.

С одной стороны столешницы – пятеро: распаренный после бани Арапышев в накинутой шубе, Третьяк Скуратов в расстёгнутом кафтане, с багровым лицом, доктор Элмс, подтянут и скромен, Саид-хан и баскак Буга в белоснежных халатах и тюрбанах (в чёрном запрещено являться к правителям).

Напротив, через стол – четверо: Данила Принс в камзоле, рисовщик Угрь в серой робе, с чёрными от свинца руками, распевщик Голышев в вязаной безрукавке, немец Шлосер, с бритой головой, в новом платье.

К главному столу приставлен торцом малый стол на три места, под огромной иконой Богоматери.

При входе царя все вскочили, обнажили головы, склонились в пояс.

Занял малый стол (по бокам встали Биркин и Шиш), провозгласил:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа – мир вам! Благослови вас Господь! Дай вам помощь архистратига Михаила в день, когда от гласа воробьиного восстанет на суд вся земля! Аминь!

Все перекрестились и по мановению его руки сели. Царь же остался стоять, пристально осматривая лица, одежды, стол. Кажется, всё честь честью: у каждого гостя – по своей миске, ложке и праздничному утиральнику. Серебряные сольницы, перечницы, уксусницы, горчичники, хреновники, вильца для мяса, ложечки для икры. В особых ендовах – заморские присыпки: имбирь, кардамон, корица, шафран, аир. Закуски: квашеное разное, солёные арбузы, грибное – грузди, боровики, рыжики. Обильное рыбное: сиговина, севрюжина, белужина, сомовина. Балык. Икра розовая, чёрная, варённая на маковом молоке.

Заметил, что нет Строгонова:

– Где сей достойный купец?

Биркин шепнул:

– Простыл, лежит в жару…

– Не по моей ли вине?.. – поморщился и перевёл глаза на Бугу и Саид-хана.

Те, держа тюрбаны в руках, почтительно прошептали:

– Салам алейкум, фелики касутарь!

– Алейкум ас-салам! А помните уроки Кололюба Цепеша? Ваш адат[224] хорош, а наш – ещё лучше! – ухмыльнулся на снятые тюрбаны, но не стал продолжать, приказал наполнить чаши.

Слуг было много в душной трапезной с окнами-бойницами, услал лишних подносчиков – «нечего тут уши развешивать!» – оставив двух, самых бойких, коим велел следить, чтобы был достаток питья в кувшинах, а уж по кубкам гости пусть сами разливают, руки не отсохнут, вон сколько молодых, пусть за стариками поухаживают!

Все удивились такому приказу, но делать нечего: стали усердно потчевать друг друга, заполнять кубки, пододвигать еду. Встав, выпили за вечное здоровье великого государя.

В ответ он поклонился иконе Богоматери:

– Все цари земные – черви и праха прах перед лицом Бога Питателя! Когда падший ангел Денница поднял бунт, взбесившись от тщеславия и вопя: «Я вознесу престол мой выше звёзд и сяду на высотах горних подобно Всевышнему!» – то брат его, архангел Михаил, не пошёл следом за неправым братом, не стал кричать за ним: «Я сам!» – а возразил: «Ми-ка-эл!», а это значит – «никто, кроме Бога»!.. И остался верным при Господе!.. О великий архангеле Михаиле!.. В день твоего торжества поднимаем кубки и молим тебя о твоей благосклонности и снисхождении!..

Все после усердных крестов выпили.

Дав Биркину пригубить из своего кубка, отпил, продолжал:

– О мудрый архистратиг Михаил! Ты не только наказуешь, но и лечишь, и спасаешь, и врачуешь! Когда чума явилась на Рим и папа молился при народе, то толпа вдруг узрела на крыше собора архангела Михаила – он с печалью медленно вкладывал меч в ножны. И после этого чума пошла на спад!

Все заохали, а Третьяк Скуратов, уже крепко пьяный, мигая глазом, почёсывая ухо трёхпалой рукой, даже рискнул весело выкрикнуть:

– Как понять, государь? Ежели меч вкладывал – то, значит, раньше выкладывал? Уж не сам ли чуму напустил на латинян за их грешки?

Величаво кивнул:

– А как же! Вначале наказывал, Божью волю исполняя, а следом спасал. Всякое поветрие – кара от Бога, архангелы же – палачи во имя Его! Бог прикажет – архангел наказует, Бог отзовёт – архангел отвяжется, отойдёт с урчаньем! Так-то!

– Не согрешив – не покаешься, в царство Божье не влезешь! – размашисто мотнул головой Третьяк, не обращая внимания на толчки Арапышева и наливая себе полный кубок, через край. – Что от царя, что от Бога, что от архангела кус получить – едино, было б что жевать!..

Все стоя выпили за здоровье царской семьи.

И царь выпил браги, напомнив гостям, что в нынешний праздник все должны простить друг друга, очиститься от скверны зломыслия, побрататься, как велит Господь, и тогда архистратиг Михаил будет добр и милостив весь год:

– Он внимает искренним молитвам, помогает честным душам! Когда к нашим пределам подступил хан Батый и вся Русь молила Господа пронести мимо чашу сию, то Господь послал архангела Михаила к Батыю с приказом уходить из святых пределов, что хан и сделал!

– Ну да, как же!.. Отсель ушёл, а Киев-то пожёг! Лучше б уж Новгород разорил – нам бы не пришлось вожжаться! – с пьяной уверенностью кивнул Третьяк, что вызвало насмешливый ответ:

– Если б Батый разорил Новгород – нам бы что досталось?.. Что осталось?.. – отчего Третьяк затих, словно ослеплённый царской мудростью.

Слуги внесли жареные калачи, битые караваи из пшена, расстегаи, кулебяки, пряжные пироги.

Следом прибежали стрельцы сообщить: в большой трапезной – тарарам, отец Мисаил Сукин, пережрав разного питья, разошёлся вовсю и громит всё кругом, ругая причт продажным скотом и брюхатыми ехиднами, – как со священной персоной поступить?

– А никак! Какие братчины без дурачины? Пусть себе! – отмахнулся, велев, если уж слишком старик разорится, скрутить и положить куда-нибудь до утра: – Да не в погреб, помёрзнет! В тёплый закут! И воды жбан! И помойную бадейку, не то обгадит всё кругом, конь столетний!

После выпитых чаш языки размякли, начали виться беседы.

Отведав (после Шиша) пирога с морковью, прошёлся за спинами, припадая то к одному, то к другому плечу, говоря что-то ласкательное, сам же чутко улавливая, о чём шепчутся гости.

Вот Арапышев толкует Третьяку Скуратову:

– Ежели подобные дела имели уже приговоры, то судьи дальше не разбирают, приговор списывают – и дело с концом! – на что бурый от выпитого Третьяк показывает замысловатый кукиш трёхпалой рукой:

– Вот тебе суд! И слова царского достаточно для всякого приговора, чего бумагомарание разводить! – а Биркин вставляет:

– Да и не след мздоимца сразу ловить, как заметили за ним хищу! Надо за ним следить, дать ему навороваться, разбогатеть, а потом одним махом накрыть и выжать как губку! И казне прибыток, и грех наказан, и польза всем! Сам всё принесёт и отдаст, лишь бы живу быть!..

Шлосер и доктор Элмс рассуждают о выдвижных полках для аптек:

– Эта полк-ка аус дер ванд[225], выход-дить и опратна в стен заход-дить, Хайдельберх апотеке так, – показывал немец рукой; брит, раскрасневшись, отвечал:

– Йес… Ай андестенд… Оф корс…[226]

Саид-хан с Бугой что-то бубнят меж собой по-татарски.

Не укрылось и то, что молодой Данила Принс весьма резво управляется с едой, время от времени таща впрок за пазуху кусок пирога или сдобу. Усмехнулся, схватил с подноса крендель, кинул Принсу:

– И это бери, пригодится! Молодость обжорлива!

Гости захохотали. Принс покраснел, но крендель взял, неуверенно сунул куда-то под стол, прошептав:

– Благодарю, великий государь!

А он уже перешёл в другой конец – там рисовщик Угрь и распевщик Голышев говорили про какую-то рогожу. Заметив его внимание, Угрь запальчиво пояснил:

– Мы, государь, рай нарисовали на рогоже, хотим её протянуть за детьми, когда они придут твой канон петь. Красиво будет!

Потрепал рисовщика за грязное ухо:

– Рай – в голосах, а не в рожах рогожных… А известно ли тебе, Угрь, о яичной краске, коей на стенах рисуют? Мне дворец на Петровке размалевать не помешает. Есть такая италийская краска для стен, «фрешка» называемая. Слышал? Нет? – И объяснил: надо желтки яиц смешать с дождевой водой и винным уксусом, добавить толчёные цветные песчинки – и готово: рисовать ею надо очень быстро, насечками, ибо краска скоро сохнет. – Оттого имя ей – фрешка, то бишь по-ихнему «свежая».

И был весьма доволен изумлением Угря и других гостей – «сколько чего наш мудрый царь знает!» Переждал ахи восторгов, добавил, что герцоги Сфорца в славном городе Милане этими фрешками все свои дворцы, беседки и даже конюшни обрисовали, а кто они такие, эти Сфорца? Дети башмачников, простолюдины, а род себе выдумали даже не от цезарей или фараонов, а прямо от богов, знаем этих выскочек из быдла, что без меры фырчат и ложных предков по сусекам наскребают!

Но, говоря о красках и богах, продолжал улавливать шёпоты даже с дальних концов стола. Вот Третьяк Скуратов пьяно-глумливо выспрашивает у Принса, отчего посольские австрияки не покупают на Москве подворья, а предпочитают их нанимать, – и сам же с хохотом отвечает:

– А оттого, что вы войны боитесь, дрейфло! Ку́пите – а тут война!.. И дом в помойном ведре, и сам в пеньковой петле! Ха-ха! Уха!..

Да, появилась уха, заволокла трапезную крепким лавровым духом: щучья белая луковая, жёлтая шафрановая белужья, чёрная стерляжья с перцем и корицей, налимья на молоке с гвоздикой.

Велев Шишу попробовать от жёлтого хлёбова, он поел несколько ложек. Видя, что Биркин о чём-то рассеянно думает, тихо спросил:

– Что, Родя? Плохое ли?

– Нет. Твой утренний приказ в соборе озадачил.

Раздражённо отодвинул уху:

– А что делать? Деньги нужны! Война с ляхами вызревает. Проклятый Баторий жаждет вернуть то, что мы у Августа отобрали. Как его выберут – так он перемирие и нарушит. Войска с их стороны шевелятся, стягиваются. Лазутчики доносят: торговые ляхи усердно, спешно и тайно в Ганзе порох, оружие, телеги и кошт закупают, наймитов сгребают сотнями. Как противостоять?

– А постоянную армию заводить надо, армию регулярис, – опять завёл своё Биркин. – Иноземцы берут умением – учат солдат владеть шпагой, мечом, мушкетоном, всякие учёности про осады, атаки, засады им в головы вбивают, а мы, как при Батые, дубьём, копьём да луком со стрелами воюем, поелику созываемся каждый раз заново, как война грянет! Тогда уж лучше на полное наёмничество перейти – больше пользы будет. Наёмники хоть убивать и умирать умеют. А убьют их – тоже ничего, не своих положили, чужих, за это им деньги плачены…

Насмешливо передразнил:

– Ты в своём ли уме? Им деньги за их жизни, а не за смерти плачены!.. Что за польза казне чьи-то смерти покупать? И за свою смерть деньги никому не нужны. И умирать никто не умеет – как этому научиться, ежели один раз в жизни бывает? А? Не успеешь! Да и вся твоя армия регулярис тоже ведь будут наймиты, только наши, из народа? Или как? А платить кто им будет?

С пьяной напористостью вмешался Третьяк:

– А те же князья и будут платить, чрезмерно радые, ежели их в покое оставят, а вместо них на войну наёмных солдат отправят, наших ли, чужих – им всё равно. Счастливы будут любой мошной откупиться, лишь бы их на убой не гнали! А не захотят князья и бояре кошелиться – я им такой мясобой устрою!.. Ух!.. Не то что деньги – всю свою семью на подносе приволокут как миленькие!.. Ну я их!.. – И сжав ущербный трёхпалый кулак, разразился тягучей бранью, но Арапышев спешно одёрнул его («в своём уме, при царе сквернословить, язык во рту лишний?»).

Биркин переждал и продолжил капать и копать:

– Государь, деньги суть вены и жилы войны. Война кормится войной. Надо самим изготовлять оружие, огневые припасы, порох, а не покупать – тогда и войскам будет легче, и хозяйство расцветёт, и казне прибыток, и людишки без праздности. А пока своих солдат обучим и оружейные цеха откроем – можно и кнехтов нанять, ныне они дёшевы, по Европии полно шляется, абы куда наняться кровь проливать, чехов навалом: после распада своей короны по смежным странам мытарствуют в поисках заработка. Какая разница, чьими руками победы ковать и новые земли прирезывать?

Сморщился, отговорился:

– Вам бы всё прирезывать!.. А бывает, пойдёшь чужое воевать, а тебе в зад так залепят, что и нового не получишь, и старое потеряешь, – однако понимал, что подобные мысли о постоянной армии уже плотно ходят по Москве, по думным избам и приказам, и не потому, что бояре так за державу радеют, а потому, что постоянная армия выгодна, на ней можно хорошо наживаться, как на всём, что с большими казёнными расходами сопряжено.

И ещё Биркин и Третьяк не постигают главного: наш воин, хоть и лапоть с палкой, но за свою землю воюет, это ему сил придаёт, оттого горяч и бесстрашен в битве, в святой раж впадая и ничего, кроме крови, не жаждя!.. К тому же наймиты ненадёжны, если большой отпор встречают, то бегут, по дороге ещё и грабят что ни попадя, а нашему лаптю куда бежать?.. К ляху в плен?.. К нашим палачам в руки за измену?.. Так он лучше на поле брани поляжет, чем в Малютину пыточную камору угодит… Да, от безвыходности большие дела свершить можно! Недаром дед Иван повторял: «Пряником возможно многого достичь, но ещё бо́льшего добьёшься пряником и кнутом!»

Шиш, бегавший за стольника по делам трапезы, тихо шепнул:

– Немец Штаден ломится, всенепременно говорить желает. На крыльце еле остановили – как жеребц в железе, ногами топочет, по-своему ропочет.

– Веди сюда! А вот и тринадцатый гость пожаловал! Чёртова дюжина полна! – развеселился, доволен тем, что верный немец не подвёл, пришёл на ловлю Кудеяра. – Помяни наймита, а он – тут как тут! Дать место кнехту!

Слуги внесли судки с рыбным: жареные лещи, налим под чесночным взваром, заливное из щуки, карпы в тесте, спинка белорыбицы, белужий бок, сельдь с укропом.

За слугами явился Штаден. Воинствен. Одет в железо. Открытый лёгкий полушлем с назатыльником. Прогрохотал по трапезной. Пыхтит возле кресла, пытаясь склониться в поклоне:

– Мой касутар, я тута… их бин да… Голубный пост на Москау прилетался, я аллес ошень бистро делалься…

Зашипел:

– Зай штиль![227] – Крикнул: – Налейте ему кубок поболее! – Самолично поднёс: – Прими в день святого Михаила-архангела, строгого судьи, вступи на лестницу Иакова – может, ангелов в конце увидишь?!

Придерживая забрало, Штаден рукой в железной перчатке схватил кубок:

– Я знай… Эрцэнгель Микаэль фест, их вайс…[228] Якобслайтер…[229] Прозит! Виват! Виват! – и принялся вливать в себя вино, хлюпая и чмокая.

Обернувшись к столу, тихо сказал:

– А вы кафтаны запахните – немец, как выпьет, тут же бросается состольникам муде отхватывать! – Грянул смех: многим была известна история с отрезанным яйцом, а кому неизвестна – тут же рассказана, отчего смех усилился.

Штаден, допив под хохот кубок, перевернул его над головой, вытряс последние капли на шлем и стал топтаться на месте, не зная, что делать: дадут ли пить ещё, усадят за еду или велят приступать к приказу.

Увёл его в угол и, велев снять шлем, вполголоса спросил, где наёмники, сколько их числом. Штаден попытался кивнуть в сторону:

– Дорт. Хундерт манн…[230] Сто… Золдатен талеко… драй верста… лес, вальд… Я отин сюта прискакался…

– Ты пока сядь, ешь, а я тебе после объясню, куда идти и кого ловить. Может, и сам с тобой пойду… Это мой эрцфайнд[231], опасный и хитрый душегубец! – Поколебался, но имени Кудеяра решил не называть. – Поручить могу только тебе, ибо тебе доверяю! Точное место скажу, где искать, картой снабжу, оружие огневое дам…

Штаден самодовольно кивнул:

– Яволь, майн кайзер! Их ферштее…[232] Я тфой фраг убю! – и развернулся, словно собираясь уже идти убивать.

Встревоженно остановил его:

– Как это – убьёшь? Ты спятил? Ты должен привезти его живым! Живым, понял? Лебенд херхолен!..[233] Всех, кого найдёшь в том месте, – бери, хватай, вяжи и ко мне в Александровку волоки, ясно?.. А уж тебя я не обижу, будешь рад награде… Но сто твоих наёмников – мало: у него самого головорезов незнамо сколько голов, может, и за сотню будет… Надо бы нам ещё сотни две-три людей, для верности! Но моих стрельцов брать нельзя, могут быть перевёртыши – чего доброго, предадут или в спину ударят…

Штаден подобострастно вылупился:

– Татарен?

И сам об этом думал:

– Да, наёмное татарьё лучше всего… Надо мозгой обмылить, кого брать…

Штаден выпучился, переспросил:

– Мозга? Милить?

Отмахнулся:

– Иди садись к Угрю, отрежь ему муде – оно у него зело прыткое! Подайте немцу тарелю! – И вдруг вспомнил: – А сидельцам в каземат еда послана? Нехорошо! Праздник! Пусть благодарят мою добрую и щедрую руку – они её язвят, а она им хлеб подаёт! – Тут же с подносов была собрана еда и отослана в подвал Бомелиеву слуге Паку, мужику Нилу и стрелецкому голове Захарке Хрипунову, чья участь – за взятку у ворот – никак не была решена.

Шум за столом усилился.

Шлосер доказывал доктору Элмсу, что докторам и аптекарям позарез необходимы водобойные фартуки, и он, Шлосер, умеет их отлично делать и может поставлять сколько угодно для аптек доктора Элмса: надо свиную кожу пропитать рыбьим жиром и выкроить фартук – ни капли не просочится. Брит, бледный от питья, качал головой, мало что понимая.

Штаден гремел мисками, поедая всё, что можно найти, поминутно подтягивая к себе судки и отталкивая Принса, пытающегося что-то ухватить с подноса.

Распевщик Голышев говорил Угрю, что у Харун-ар-Рашида во дворце было озеро из застывшего олова, серебряные деревья с золотой листвой, где пели и вращались птицы из самоцветов, а Угрь отвечал, что может такое же сотворить, дали б волю и денег вволю.

Третьяк Скуратов, изрядно пьяный, зло хрипел Арапышеву, что проклятые шведы, пытая наших пленников, подрубают им со спины рёбра, вытягивают и раскрывают их наподобие крыльев, за что всех пленных шведов с ливонцами заодно надо порешить и перевешать. Арапышева больше беспокоило, что в Ганзе выдумали подводных воинов снаряжать, чтобы те дырявили и взрывали вражеские суда, а чтоб воины в ледяной воде не помёрзли, делают им одёжу из медвежьей шкуры мехом внутрь, а для дыхания – трубки.

– Трубки длинные, тростниковые, гибучие, через них воздух сочится…

С хитрецой встрял в их разговор:

– Да? Как же над водой эти трубки держаться будут?.. Ведь разок зачерпнуть волны – и пиши пропало, утоп боец?..

Этого сыскари не знали.

Благосклонно объяснил:

– Надо к концам трубок дутые бурдюки водной окраски привязывать. Бурдюки с судна незаметны, сами не тонут и концы трубок над водой удерживают. – Когда-то Бомелий рассказывал про одного италийца-розмысла Ленарда, коий таким макаром чужой флот потопил.

Сыскари с неподдельным уважением воззрились на него – всё-то на свете наш великий царь знает, всё ему ведомо! Третьяк даже дёрнулся к царской руке, поцеловать, но задел рукавом посуду, рухнувшую на пол, отчего обескуражился и смолк.

Вдруг из-за двери донеслись крики, топот, громкий лепет, шум, грохот чего-то упавшего, отчего вздрогнул пол и подпрыгнула посуда на столе. Арапышев и Третьяк Скуратов напряглись, засунули руки за пазухи. Шиш прыгнул к дверям. Штаден схватился за ножны. Биркин прикрыл спиной царя.

В трапезную ввалился клубок из слуг, висевших, словно лайки на медведе, на протоиерее Мисаиле Сукине. Здоровый старик, в дымину пьян, с багровым лицом, без клобука, в рваной рясе, с мокрой бородой, полыхая бранью, отпихиваясь от слуг, рвался к столу, воздев зажатые в кулаке листы:

– Прочь, пьявки! Дорогу! Сколько дверей в треисподнюю тебе, ироду, на роду написано открывать? Обуздайся! В грехе утопаешь, яко свинья в жире, но ужо вонзит Бог пику отмщенья – чего верещать будешь?..

Недовольно поморщился:

– Таково-то в праздник к своему духовному чаду приходить?.. Не вопи, не выпь на болоте!.. Чем на сей день не угодил?..

Сукин взревел:

– Чем? Чем? Людомор! Идол без сердца! Где мой племяш Митяй Сукин? Где брата моего сынок? Ты мне на Писании клялся – Митяя простил и отписал в войско, а почто Митяй у тебя тут, в Синодике, записан? – потряс смятыми листами. – Это как? Когда убил, зверь? Где Митяйка, золотая голова? Убил, растерзал, зверь, параболван[234] алчный, мойщик сатаны! – взвился Сукин криком.

Хотел было отбрыкаться:

– То иной Митяй… Твой – один, а в синодике – другой… – но старик с рёвом «Врёшь, лгун безбожный! Митяйку уже с Пасхи ищут, найти не могут! А он вон где, в списках убиенных!.. У, зверь, страдник пекла!» ринулся на царя.

Штаден и Шиш свалили его на пол, а Третьяк Скуратов с каменным лицом, исподтишка, не глядя, перекинул им утиральную тряпку – заткнуть рот настырному упрямцу, – пробормотав при этом:

– Пару раз брязнуть безумному попу по сусалам тоже не помешает!

Мисаил Сукин, пытаясь встать, дёргаясь на спине, как огромный перевёрнутый таракан, вопил, расшвыривая листы:

– Ты для какого чёрта эти свои бумажки пишешь? Ими зад подтереть! Ты кому синодиками да молебнами глаза застить хочешь? Господу нашему Всезнателю? Ему и так всё известно, твои подсказки не надобны! Тьфу и растереть! Мёртвому припарки! Не выйдет, змееуст, бумагой от своих кровавых скаредных дел откупиться! Говорильней мясобойню не перешибёшь! Твои винности прямо во ад ведут! Где Митяйка, голубиная душа? Что ты с ним сотворил, человекоядец? Хоть тело отдай, похороню! У, проклинаю, иуда, убивец! – И протоиерей, дико вертя клокастой головой, умудрился плюнуть на царский сапог.

Этого уже он не выдержал, бросился на Сукина, цепко ухватил за горло под бородой, припал к волосатому уху, шипя:

– Заткни хайло, отче, не то заяю уста навсегда! Тошно от твоего псоволаяния! Бывает, и зверь своего поводчика рвёт! Не погляжу, что духовник! Сдохнешь вмиг! – и ощутимо сжал старческий острый кадык, отчего Сукин булькнул и обмяк, закатив глаза, словно уже копыта откинул, душить некого…

Нависнув над духовником и медленно исподлобья оглядываясь, как орёл с добытой дичи, повременил. Потом приподнял старика за шиворот:

– В день архангела Михаила надлежит брататься, мириться и обиды забывать! Прости мне, отче, все мои великие пред тобой прегрешения, заодно и будущие! Лучше меня знаешь: я – всего лишь длань Господня, и больше ничего!.. Моим рукам – токмо Господь хозяин! Моих слов – Он слагатель! Посему уймись и хвост свой подожми. Вот, жалую… Ты проклинаешь меня, а я, как и положено брату во Христе, смиренно тебя золотом и алмазами отплачиваю. Бери! – Кое-как стянул с пальца один из перстней и впихнул старику в рот, потом поцеловал в потный вонючий висок. – Любимый отче! Пусть лишь драгоценная мудрость вещает из твоих уст!

– Государь! Проглотит! Пьян как обезьян! Сожрёт! Подавится! Сглотнёт! Губошлёп! Задохнётся! – всполошились за столом, но Сукин, оглядываясь одним глазом, выплюнул перстень в ладонь и обалдело уставился на сей внезапный дар: уже был готов к последней удавке, а тут – на́ тебе!

Он, отдуваясь, отвалился на руки Шишу, приказал:

– Старика – в похмельную камору! Да водопойную бадью поставить. И поганое ведрище не забыть! А листы синодика, – слабо повёл рукой, – все до единого собрать. Не для того писаны!

Слуги волоком потащили замолкшего Мисаила Сукина, стали подбирать с пола упавшую посуду, заметать объедки. Биркин собрал листы, подал с поклоном государю. Тот наскоро разложил их в две стопки и велел спрятать в углубление за иконой Богоматери.

– Пусть пока там, в святом месте, отлежатся… – Велел наполнить чаши. – Братья во Христе! Состольцы! Негоже в будни разглагольствовать, а в праздники – безмолвствовать! В день архангела Михаила воспоём о его подвигах! Он – тот, кто не боится ходить по аду и даже свёл однажды туда Святую Деву Марию, дабы показать ей муки грешников! А кому были вверены души Богородицы и Авраама при перенесении их с бренной земли в горние выси? Ему! Ему! А кто вострубит в бараний рог, призывая на Страшный суд? Он! О! Великому архистрагу Небесного воинства Господня, архангелу Михаилу поём мы хвалу и почёт и просим защитить нас, сирых, от бед, грехов и соблазнов мира земного!

Явилось горячее мясное. На круглых подносах – жаркое из кабанятины, разварная говяжья убоина под хреном, обжаренная в сухарях молочная поросятина, тушёная баранина с изюмом, урюком и курагой. Тут же несли новые, известные после Казани блюда из пресного теста: верчёная лапша и ушки-пельняни с мясом, луком и горохом.

Велел Биркину попробовать от варёного мяса, съел немного, обильно обмазав горчицей. Спросил с некоторым раздражением:

– Чего всё молчишь, Родя?

Биркин рассеянно качнулся:

– Дел много. Государь, к Москве тайное посольство из Иберии прибыло. Союза и подмоги ищут против басурман. Там, в Иберском царстве, беспокойно: в одной половине персы правят, в другой османы разбойствуют…

Перекрестился:

– Избави Господь! Делёное царство – разбитая чаша! Ох, горе! Чтоб пусто было сарацинам проклятым, никому покоя не дают! Нас-то от персов и турков Кавкасийские горы защищают, а иберцев – кто, кроме Бога? Одним Святым Духом держатся! Знаю, знаю. Помню. Но переть на Персиду? Начинать грызню с османами? Со шляхтой и крымчаками еле справляемся! Что делать? Войной на них идти?.. Как их выдавить из Иберии, если не силой?.. А где силы на эту силу взять?.. Ливонская война все силы высосала… сил нет нехристей осилить… – увяз в словах и затих.

Биркин тут же вставил: когда в Царьграде чернью был убит ромейский базилевс Андроник Комнин, то внуки его, Давид и Алексей, сумели спастись только в Иберии – все другие страны побоялись их приютить, только одна мужеумная царица Тамар не испугалась дать им убежище, ибо тогда Иберия была цветущей державой размером с Персиду, если не более, и никого не спрашивала, как ей поступать и кому давать приют. А при её деде, царе Давиде Воздвижителе, земли Иберии были ещё в два раза обширнее и охватнее: недаром персюки Иберию Гурджистаном зовут, что значит Страна волков! И царский род их, Багратиони из дома Давидова, куда как почтенен – почитай, уже восемь веков правит в Иберии, всем на Востоке известен, посему ромейские базилевсы весьма часто скреплялись семейными узами с иберскими царевнами:

– Вот матерью этих спасшихся Андрониковых внуков была как раз такая царевна, Русудан Багратиони… А прабабушкой ихней была иберская царевна Джияджак Джакели…

Шиш, пьяно передразнив:

– Джак, джук, тарарах, козы пляшут на горах!.. – ввернул мимоходом, в сторону глядя: – Деньги взямши, можно и порадеть всяким нехристям…

Биркин не пропустил это мимо ушей, холодно и напористо возразил:

– По первости, какие же иберцы нехристи, если за шестьсот лет до нас веру Христову приняли?.. Этак мы перед ними нехристями выходим!.. По вторости, деньги я только от моего государя принимаю, не то что некоторые поджиги, с ляхскими выкормышами снюханные… По третьести, могу и на судный поединок выйти, а там посмотрим, чья возьмёт, чей рот лжив, а чей правдив!

Всё услышал, одёрнул их:

– Языки придержите, при народе-то лаяться, – но слова об убежище резанули по сердцу. Вот царица Тамар не побоялась спасти сирот, а он, великий князь, у бабы, королевы Елизаветы, приюта ищет! Это ли не позорище для мужа и царя? И толпа с убийством упомянуты вовсе некстати! Нет ли тут намёка?.. Да, Андроник, последний из Комнинов, был великим императором, а как кончил? Предатели-вельможи напали во дворце, вырвали бороду, волосы, выбили зубы, отрубили руки, выкололи один глаз и вышвырнули из дворца на потеху холопам, а те уж постарались: били палками, камнями, обливали кипятком, кромсали на куски, а кости выбросили собакам. Зачем Родя вспомнил сие?

Это видение чуть не подкосило, но силой воли смахнул с души мгновенную цепкую паутину ужаса, недоверчиво переспросил:

– С Персиду, говоришь, было Иберское царство? Ну, если было – может, и опять когда-нибудь станет? Сие только Иисусу Заступнику ведомо. – И присовокупил: – А род Багратиони со мной в сродстве и через Палеологов, и напрямки: ведь кто был мужем царицы Тамар? Юрий Андреевич, князь Новгородский, внук Юрия Долгорукого, из младших Рюриковичей! Так-то оно выходит!

Биркин замолк в изумлении. Потом понизил голос, сказав, что он с пришедшими иберцами через толмача много говорил – мудрые старцы! Уверены, что над их родиной распростёрт покров Богородицы, а их языком Господь будет судить народы в Судный день, ибо иберцы приняли Христа ещё до Рима и Ромеи.

Пожевал губами.

– Слышал его?

– Кого? Толмача?

– Язык, дурак! Язык сей иберский слышал?

Биркин не очень уверенно пожал плечами:

– Ну да, слышал… Старцы промеж собой говорили…

– Каков он на слух? На что похож?

Биркин на малое время задумался:

– Каков?.. Зело не наш… Ни на что не похож. Клёкот такой гордый, глубокий… Иногда твёрдо режут, как ножом в адской кухне, а иной раз переливы такие страстные, бурные – будто ангелы в раю шепчутся. Иное слово бичом свистнет, а потом стихает, журчит, побулькивает округло, нежно, прямо горлиц воркотня…

Искоса кольнул Биркина взглядом, хмыкнул:

– Господу земные языки не надобны, паромщики не нужны! Господь с человеками на своём языке говорит… Но бич и нож на суде не лишни… Да и волки – добрые ребята!.. Оставим того драгомана[235] -иберца, пусть в школе толмачей учит наших лоботрясов своей речи… На всякий случай – мало ли?.. А дары иберцы привезли?..

– Как же, не с пустыми руками явились! – подтвердил Биркин и перечислил: привезли смарагд в оправе, пергамент замшелый, апостолом Матфеем писанный, и крест витой, из побегов того святого кедра, что вырос в их городе Мцхета над хитоном Христа и стал целебен – от его коры и орехов лечится всё живое, ибо каждое ядрышко, любая скорлупка возвращают силы и здоровье… И ещё важное: на западе Иберия выход на море имеет, там раевидная Колхида, куда греки во времена оны за золотоносной шкурой прибыли, там град Китаидский, и храмы древние, и монашество могучее…

– О! Руно! Хитон! Пергамент! Крест! – пробила немая слеза: в недавнем сне Богородица велела беречь древнюю веру, а тут святой крест сам к нему пожаловал! Неспроста! Не иначе как Матушки Богородицы напоминанье! Разворотливо перекрестился на огромную икону за спиной. – Сии дары подороже других будут! А смарагд большой?.. С яйцо?.. А!.. И тут угодили! Мой камень – смарагд!.. Вези скорей иберцев – говорить с ними желаю! Пока подворье на Москве дадим, пусть своё посольство там гнездят, но тайно, чтобы персидский шахан-шах не прознал, не то гневных писем от него потом не оберёшься, зело грозить любит… А к ним, за горы, наше посольство отправим – пусть сидят смотрят, что да как. Там до Тавриды далеко?.. С моря можем по Гиреям ударить?..

Биркин, переждав суетёж и звон кубков, обрадованно подтвердил:

– А как же! Совсем близко! – и напомнил, что в Иберии, в Алавердинском монастыре, уже давно живут наши монахи-подсмотрщики, кои весь год под видом калик промежных бродят по стране, милостыню собирая, а зимой секретно отписывают на Москву в Посольский приказ обо всём, что видели и слышали при своих хождениях по Иберии.

Поморщился:

– Знаю. Усилить не лишне. Свой глаз всюду нужен… Деньгами пособим – пусть иберцы себе наёмников найдут и персов с османами щиплют, авось ослабят, нам легче будет их крушить… – Потом открыл золотую луковицу часов, постучал мизинным ногтем по стеклу. – Скоро пора! Время! Иди, Шишка, готовь что надо!

Шиш, красный и надутый от выпитого, был явно чем-то обижен, но хмуро кивнул, утёрся рукавом и укромно, по стенке, покинул трапезную.

В открытую дверь на овальных золочёных подносах вплыли жареные лебеди – обложены мочёными яблоками и сливами, украшены перьями. За ними спешно, чтоб не остыли, появились топеши – ломти калача в растопленном коровьем масле. Следом пожаловали лебяжьи потроха под медовым взваром.

Притронувшись поочерёдно к птицам, дав разрешение на их разрез, смеясь, крикнул, ни к кому не обращаясь:

– Эйя, гридни мои! Красивы мои лебеди? Небось покрасивее того жалчайшего петушины, коий был принесён ныне в жертву дворовому духу! Вишь ты, каковы лебеди – толсты и жирны, словно бояре на кормлении!

– И кормление отменить пора, – прошептал Биркин. – Бояре и воеводы жрут за обе щеки, а все кругом с голоду дохнут!

– Как отменить?.. – опешил. – Так ведь отменили же?.. Ещё при Адашеве?..

Биркин вежливо отмахнулся:

– А!.. По-настоящему отменить, пресечь, а не понарошку… Из судов тоже бояр гнать взашей, а то кто судьи у нас?.. По родовитости назначены, хоть он дуб дубом и ни в чём, кроме постных щей, не смыслит, а туда же – в судьи! А в Европии люди учат всякую юристику, пруденцию, грецкое право, римское, новое, старое, такое, сякое… – что вызвало подозрение: уж не перекуплен ли Биркин где-нибудь во Фрягии – всё-то ему в Широкоглазой[236] лепо и правильно, а у нас – всё не так, всё криво-косо, всё хаю и лаю подвергается.

Вдруг в разговор влез потный полупьяный Данила Принс, брякнув, что в Московии и купцы тоже все неумелые: торгуют без науки, абы как, лишь бы обдурить. И целовальники ленивы. И дьяки хитры и вороваты – провизион задерживают, утаивают, половинят, – на что Третьяк Скуратов, дремавший с уткнутым в грудь подбородком, поднял лохматую голову, схватил со стола кусок калача и швырнул Принсу в лицо:

– Ну, ты, дурошлёп, матерь твоя блудая шкода! Думай, при ком сие позорное брешешь, пёс бездомный! Придушу! – но Арапышев остановил его:

– Оставь! Будет! Инородец! Дурак!

Досадливо бормоча, оглядел стол. Все были изрядно пьяны, рыгали и лениво взирали на блюда, где до этого были разложены лебяжьи крылышки, ножки, грудки, а теперь громоздились горки костей. Никто уже ничего не брал, даже Штаден утихомирился, догрызая мелкие хрящи и ворча сквозь зубы, что пустое занятие – говорить с тупыми музельманами[237], кои думают, что земля плоская, солнце закатывается в озеро, горы положены на землю, чтобы она от ветра не свернулась, как свиток, а молоко у коров в заднице родится. Саид-хан злобно щурился в ответ, едва понимая его ломаную речь, но чуя, что брань Штадена метит в него.

Прикрикнул на них:

– Будет вам собачиться! Скоро одно дело делать будете! Зовите детей!

Распахнулись двери. Угрь втащил свёрнутую рогожу, за ним распевщик Голышев вёл детский хор. Рогожу начали прилаживать к стене, а детям велели брать со стола, что им хочется, но они, осоловевшие от праздничного переяда, только поковырялись в судках и подносах, с опаской глазея на шумных бородатых дядей, что, однако, не помешало Кузе напихать в кису про запас всё, что полезло.

– Запасливый мужичок! – мигнул на мальчишку. – Эй, хомяк! А помнишь, как ты тигру в пасть полез? Кто тебя спас?

– Бог меня спас, кто ещё? – рассудительно ответил Кузя, а девочка Настя уверенно подтвердила:

– Ты его в клетку толкнул, а Бог вытащил!

Махнул рукой:

– Малы, а перевёртыши, иудушки!.. Сахар, небось, хотите? Сладко! Вкусно!

От этих слов дети замерли – у, сахар! Да, хотим, всегда, сюда! Скорее! Где?

По царскому зычному зову занесли сладкие заедки: варенья из брусники и клюквы, морковь в меду, орехи в патоке, вишню с имбирём. Отдельно, скорым шагом, несли в чашах, во льду, морозный сладкий творог с изюмом и корицей. Следом четверо слуг вкатили на подносе сахарную крепость, весом с пуд, поместили на подсобный столик у стены.

Все ахнули: столь искусно была сотворена эта белая махина! Точь-в-точь Александровка! С крыши архангел Михаил (леденцовые крылья, кольчуга из литого мёда, шлем – чернослив, меч – цукат) смотрит вниз, на каток сладкого льда, где светятся фигурки из марципана. Аханье усилилось, когда слуги принялись тихо шевелить поднос, отчего крепость засверкала алмазными бликами, а фигурки с шорохом и хрустом заскользили по блестящему льду.

Дав гостям вдоволь наохаться и налюбоваться этим зрелищем, перехватил посох и с размаха долбанул рукоятью по сахарной глыбе. Полетели колкие искры льда, сладкие черепки, блестящие брызги. После третьего удара крепость развалилась на обломки.

– Налетай! Бери! Хватай! Гой-да! – крикнул заливисто.

Дети кинулись за наживой: пихали в рот, за пазуху, в рукава. Взрослые не отставали – заскрежетав стульями, толкаясь, сгрудились у подноса и хватали что под руку попадёт.

Царь то ли смеялся, то ли всхлипывал:

– Живо расхватали! Борзы, собаки! Так и державу расхитите в час! У, ненасытные! Волдырей не набейте! Звери и то лучше вас! – а гости угодливо улыбались, не понимая, шутит государь или гневается (сам же крикнул: «Налетай!»), на всякий случай побыстрее запихивая в рот сахарные обломки.

Цыкнув на детей, распевщик Голышев кое-как расставил их у стены под рогожей с «раем», где голые кривоногие Адам и Евва лежат на грубой траве под деревом, баба жрёт яблоко, сверху нависают плоды странного вида, а из ветвей, обвивши хвостом ствол, выглядывает красный, словно ошпаренный гневом Господним, рогатый сатана с коровьей мордой.

Тут пришла в голову сдобная мысль. Порылся в кисе, нашёл зелёный кусок хаша и, движением головы подозвав Саид-хана, спросил его, не поджечь ли сей злак перед пением?

Саид-хан не удивился:

– И канешна, я тож имей… – вытащил из-под полы зелёный ком с какими-то тёмными вкрапинами.

Ткнул мизинцем в змеящиеся коричневые прожилки:

– Что сие?

– Эт… Эт мал-мала ханка… опий… Ханка и хаш – бирликте, бирликте, мешаны! – И Саид-хан подвигал пальцами, показывая, что ханка смешана с хашем.

Удивился:

– Ханка? Смешано? А как жечь? Ну, делай!

Вот оба комка хитро подпалены в полой чаше, свечи погашены. Дым начал слоняться по трапезной, заволок её пряным духом. Все стали устраиваться поудобнее и постепенно затихли, кто как: откинувшись на спину, уложившись на руки. Саид-хан и Буга натянули тюрбаны на глаза. Штаден со звоном лёг щекой на стол. Доктор Элмс расстегнул камзол. Данила Принс уронил голову на грудь.

Детские голоса начали выводить:

– Канон ангелу грозному, и воеводе, и хранителю всех человеков, от Вседержителя посланному ко всем душам, великому архангелу Михаилу! Прежде страшного и грозного твоего, ангеле, пришествия, помолись обо мне, грешном рабе твоём! Возвести мне конец мой, дабы успел я покаяться о делах своих злых и отринуть от себе бремя греховное!

Голоса и терпкий дым вились по тёмной трапезной. Люди притихли под плавным и окрепшим, как небесная река, горестным напевом.

И его стало охватывать оцепенелое умиротворение. Приоткрывая глаза, смотрел поверх голов, и жалостливая любовь ко всему сущему проникала в его непомерную душу. Он любит всех своих подданных! И люди любят его! И ждут от него защиты и мудрых слов! И почитают! И ублажают! Как же можно бросать их на произвол судьбы? Разве Господь водрузил его на трон для того, чтобы он, как пёс смердящий, поджав хвост и скуля, дал драпака куда-то прочь, в неведомое? Нет, Господь поставил его над людьми, чтобы в державе было хорошо, чисто, сытно, светло, спокойно!

«Дай только сил, Господи! Всё сделаю! Приведу моих людишек скопом в рай! Пусть радостно жмутся у ног Твоих, как ягнята возле пастыря, а я буду в стороне сидеть, в камешки со Стёпкой играть и ликовать на дела Твои, Господи!»

Детские голоса выводили всё выше, увереннее:

– Молю тебя, святый ангеле, яви мне свой светлый зрак! Весело воззри на меня, окаянного грешника, да не устрашит меня приход твой! Да уготоваюсь на сретение тебе честно! От сердца вопию тебе, грозный воевода, несть сильнее тебя, крепчайшего во брани, исправи душу мою на путь вечен!

Вдруг заливисто и в однобой грянули, заголосили колокола на дворе.

Топот, крики, шум.

Вбежали слуги, стрельцы:

– Горим! Пожар! Пожар! Полыхает!

Им стали нехотя кричать из темноты: пожара нет, это мы душистую траву жжём, но слуги не унимались, метались в полутьме, тыкали руками:

– Там! Там, во дворе, пожар!

– А? Чего? Пожар? Где горит?

Гости, расслабленные дымом, недовольно ворча, обалдело оглядываясь, закопошились. С тихой бранью полезли из-за стола, натыкаясь друг на друга и недоумевая, где пожар и что горит.

Только он один не спешил. Растолкав храпящего Третьяка Скуратова, с помощью Биркина и Арапышева выбрался последним, весело повторяя:

– Это ничего, огневой привет! Домик проклятого Бомелия горит! Всё очищено должно быть на праздник! Шишка поджёг по моему приказу. На моём дворишке бьют колоколишки, бегают людишки! – вдруг затянул фальцетом.

Дом Бомелия полыхал в полную мощь. Охрана не подпускала дворовых, но никто и не рвался тушить постройку: все спешно собирали свои лотки и прилавки. Голосили бабы. Где-то истошно вопил юрод Балашка. Настойчиво лаяли псы. Из тиргартена рыкал тигр Раджа.

Заворожён огнём, стоял на крыльце, вперившись в жёлто-красное пламя и ощущая слухом души, как человек в нём скукоживается, хиреет, никнет, глохнет, немеет, а царь – расправляет плечи, крепнет, обретает стать и силу, восстаёт, наливается мощью и отвагой, величаво-спокоен, как Господь после седмицы творения.

– Пойте! – приказал детям на крыльце. – Пойте, щенки, творение Парфения Уродивого!

Дети со ступеней затянули канон.

И он плыл вместе со звуками, опять захлёбываясь голой любовью ко всему сущему, кое уповает, ищет правды и защиты под его крылом. И ступени уходят из-под ног, и тело струится следом, и он летит всё дальше, но не боится, ибо ведёт его надёжный страж в золотых доспехах, с павлиньим пером на шлеме. И он подтягивает вместе с детьми:

– Далече мне с тобою путешествовать, страшный и грозный архангеле Михаиле! Не устраши меня, маломощного! Даруй мне смиренное своё пришествие и прекрасный приход, и тогда я вельми возрадуюсь! Напои меня, ангеле, чашею спасения, и тогда я весело со счастьем встречу твой приход!

Когда пение смолкло, под треск пожара раздался робкий вопрос Принса:

– Кто компонист этой великой кантаты? Кто это – Парфений Уродивый?

И при общем затаённом молчании один голос ответил ему из темноты уверенно, твёрдо, отчётливо, с медленным нарастанием:

– Это я, Господи! Я – Тит Смарагд! Я – Парфен Юрод! Я – Иванка Московец! Я – схимник Иона! Я – Иван Кроткий! – Голос пошёл вверх, с гордым подъёмом добавляя для вящего слуха: – Не человечьим хотеньем, а Божьим соизволеньем – скипетродержец! Царь и государь! Великий князь всея Руси Иоанн Васильевич колена Рюрикова!

А потом загудела на весь мир громовая гроза:

– Я, Божьей милостью – Иоанн Страшный! Жуткий! Убойный! Ужасный! Жестокий! Свирепый! Злой! Нещадный! Кровопийца! Кара Господня! Человеколомня! Базилевс! Царь царей, негус негусти! Владыка земель, морей, зверей, полей, людей, камней, гор, вод, руд, рек, рук, ног, дыр, душ! Аз есмь глаз, и перст, и глас Господень! Я здесь, Хи-Лекаб! Я вечен! Эйя! Эйя! Гой-да!

Эпилог

Вскоре царь Иоанн Васильевич вернулся на престол и правил ещё девять лет, до конца своих дней, а прожил он пятьдесят четыре года и умер в муках от «загнивания крови» (в последние месяцы не мог есть – зубы выпали, а вставные салазки не держались на прободных дёснах; исчезли волосы на лице и теле; вместо речи выходил шипящий клёкот от язвы в горле; ходить не было сил – ноги не держали разбухшее от нарывов тело, а плоть смердела трупным духом так, что приходилось таскать перед царскими носилями чашу с пахучей жидкостью, чтобы люди не лишались сознания от тяжкой вони). «Тело изнемогает, болезнует дух, струпья телесны и душевны умножились, всеми ненавидим есмь», – со скорбной горечью писал он в духовной грамоте.

Сама смерть Иоанна Васильевича была весьма странна: волхвы, свезённые в столицу в начале 1584 года со всей Корельской земли, по звёздам назвали день смерти царя – 18 марта, отчего царь пришёл в ярость, а утром 18 марта послал Богдана Бельского к волхвам сказать, что их ныне сожгут, ибо он, государь, здоров как никогда, на что волхвы смело ответили, что солнце ещё не зашло. Днём Иоанн Васильевич долго сидел в бочке с горячей водой. На закате решил сыграть в шахматы с Родей Биркиным, взял короля, хотел сказать что-то насмешливое, но вдруг необычайно выгнулся и упал замертво на подушки.

После Иоанна Васильевича трон перешёл к его младшему сыну Феодору, ибо старший сын, царевич Иван, погиб от удара отцовского посоха, посмев заступиться за свою третью, наконец беременную жену Елену Шереметеву, которая не встала с лавки при входе свёкра-царя, за что была им собственноручно измордована до выкидыша, причём в пылу свары попало по виску царевичу Ивану (вторая жена царевича, Параскева Соловая, была из-за бездетства уже раньше отправлена в тот же монастырь, где под именем инокини Александры коротала дни первая жена царевича, Евдокия Сабурова).

Жена Иоанна Васильевича царица Анюша продолжала ещё какое-то время обитать в монастыре, но после смерти болящей дочери Евдоксии ей тоже пришлось собираться следом в Царство Небесное – государь решил жениться в седьмой раз, а при живой жене сделать это было трудновато…

Через шесть недель после гибели царицы Анюши, в день её поминальных сорочин была назначена свадьба Иоанна Васильевича и Евдокии Сабуровой, но в последнюю минуту под венцом каким-то странным, необъяснимым, кудесным образом оказалась Василиса, вдова внезапно умершего конюшего Федьки Мелентьева. На Василисе царь – словно впопыхах, впотьмах, в полусне, в расплохе, в душевном раздрае, в мозговом тумане – и женился. Что за колдовство это было – никто не понял, но уже во второй раз произошло помрачение царского рассудка перед свадьбой с Сабуровой: когда-то вместо неё он вдруг потащил к аналою Анюшу Васильчикову; на этот раз под венцом, совсем уж неожиданно, оказалась Василиса Мелентьева, коя была и видена-то государем от силы раз десять… Неисповедимы пути царёвы!..

Сама Евдокия Сабурова после такой стыдобы получила возмещение – рубин Тимура – и была отправлена обратно в Суздаль, в Покровский монастырь, куда, говорят, время от времени наведывался под шлыком некий инок Иона с охраной в две сотни наёмных ражих кнехтов, молча и быстро занимавших монастырь на всё то время, пока инок обретался в келье у инокини Александры. Какими неведомыми путями после ее смерти лал-рубин попал в руки персидскому владыке Шах-Аббасу – неизвестно.

Маг и астролог Елисей Бомелий, уроженец вестфальского города Везель, был выловлен Клопом во Пскове: лишившись ума от страха, маг в открытую искал на балчуге возницу для переброса за межу, в Литву, не понимая, что его немецкий вид, ломаный язык и огромный раздутый гремящий плащ, ушитый изнутри золотом и камнями, привлечёт внимание базарного люда.

На дыбе Бомелий показал, что брал золото у бояр за то, чтобы испугом выдавить царя с престола, заставить бежать из Московии куда подальше, в Заморье, за воду, в Аглицкую землю. Конечно, царя можно было легко отравить насмерть, но боярам был нужен не мёртвый царь (тогда явится новый зверь-тиран), а живой, но беглец в изгнании, коий будет издалека порыкивать, а бояре и князья уже сами на местах в Москве спокойно прикидывать, что почём, и распоряжаться землёй, казной и людьми по своевольному хотению. Или, на худой конец, на престоле нужен был больной немощный государь – поэтому он, Бомелий, при удобном случае, брея царю муде для пьявок, через ранку заразил его срамной шанкрой, «френчь» называемой, а после пичкал мышьяком и ртутью сверх меры (благо язва требует этих ядов, хоть и не в таких дозах).

Бомелий был приговорён к сожжению. Братья Скуратовы, Третьяк и Неждан, протащили его по московским улицам за волосы волоком, как барана, до Болота, водрузили на мостилище, где пытчики и подпалачники вывернули ему руки и ноги, исхлестали сутужными кнутами, посадили на железный витой кол, а потом долго поджаривали на малом огне. Бомелий был в сознании, безустанно поносил и проклинал государя на разных наречиях, пророчил скорое угасание царского рода и неизбежную погибель Московии, причём царь слушал его весьма внимательно и запретил Третьяку Скуратову вырывать язык у колдуна.

Жена Бомелия, англичанка, десять лет просидела в Москве под домашним арестом и была выпущена царём Феодором Иоанновичем по личной просьбе аглицкой королевы Елизаветы Тюдор.

Слуга Бомелия Пак, напротив, был освобождён, приближен к царю и помогал ему в тех же делах, что и покойный хозяин. И даже удостоился учить своему тарабарскому языку детей в школе толмачей.

Сама школа толмачей цвела при Посольском приказе до кончины царя, а после заглохла, как и многое другое, начатое и брошенное после смерти самодержца, когда боярами и князьями был затеян лютый передел престола, отчего Московия рухнула в долгую кровавую Смуту.

Окольничий Родион Биркин был с государем до последних минут, а до этого выполнял разные поручения во Флоренции и Нидерландах, потом был тайно заброшен в Иберию, где в древнем Алавердинском монастыре укрепил московское посольство и всячески склонял царя Кахети перейти под мощную длань Кремля, чего, однако, добиться не сумел.

Слуги – Прошка с Ониськой и повар Силантий – после смерти царя улизнули от новых правителей в город Хлынов, где стали видными купцами, причём злые языки поговаривали, что разбогатели они не столько на торговле, сколько на перстнях и кольцах, в день смерти царя пригоршнями выкраденных из ларей и шкатул, ибо все укромные местечки были им хорошо известны.

Федька Шиш попался в Брабанте на грабеже ювелирного цеха и не выжил.

Думный дьяк Разбойной избы князь Арапышев после подлого дела с убитыми царскими рындами был смещён и выслан воеводой в Подольск.

Другой дьяк – князь Мошнин по кличке Клоп – после смерти царя подвергся скорой злой кончине: его нашли с вырезанным кадыком, вскрытым брюхом и гвоздями в черепе, что не удивительно – врагов у него была куча.

Третьяк Скуратов с младшим братом Нежданом исправно служили при плахе и дыбе до своих кончин – дел у них всегда навалом, невпроворот, по горло, по уши, завались и залейся.

Протоиерей Мисаил Сукин в сотый день своего рождения ушёл в пещерный склеп и больше оттуда не вылезал, время от времени оглашая округу громовыми проклятиями. А владыку Никодима после смерти его духовного сына новые правители изгнали с глаз подальше, в далёкий северный монастырь.

Бака Ака умерла с сыном Иваном в один день. Оба похоронены в пределах сербского Хиландарского подворья в Москве (кое-кто утверждал, что князя Ивана похоронили по ошибке живым, когда он спал беспробудным сном после укуса сонного жука).

Ликописец Угрь получил от царя на Москве громадный светлый сарай, где писал парсуны с бояр и князей. Часто помогал сыскарям в Разбойной избе: рисовал – со слов жертв – лица воров и грабителей, а в Посольском приказе изображал тех, кому выдавались проезжие и подорожные бумаги на выезд за межу, для архива и сверок на границах. Сам же всё собирался в Европию, посмотреть Брейгелевых рыб и италийские «скультуры», да никак не удавалось: то денег нет, то работы много, то бумаги не в порядке, то сам в беспорядке.

Мастер Барма восстановил собор Василия Блаженного и возводил великие храмы на Руси до тех пор, пока слепота не остановила его на сём достойном пути.

Монах Досифей чуть не погиб при разборе царской либереи: опрокинул на себя огромный ларь, откуда посыпались авторы, доселе миру не известные: Гелиотроп, Заморет, Эфан. Досифей принялся за их читку и переводы, чем и был занят до своей кончины.

В Тавриде один царь Гирей сменялся другим, всё шло по-прежнему: Москва платила крымским царям жирный тыш за своё спокойствие, отчего в Тавриде радостно светило солнце, а плоды свисали прямо с небес – только руку протяни.

Крымский посол Ахмет-хан вовремя и тихо, по болезни, ушёл со службы и жил на берегу моря, каждый аллахов день ел жареную ставриду и перещупывал свой малый, но юркий гарем из четырёх юных наложниц. Иногда вспоминал рубин Тимура и был рад, что успел ноги унести, не дожидаясь опасных милостей от Большого Гяура в Москве.

Пленного рубаку Васюка Грязного кто-то за бесценок выкупил из крымского плена, и хмельной Васюк хвалился по кабакам, что государь-де с ним в сговор вошёл, написав в тайном послании: «посиди-де, Васюк, друг сердешный, в зиндане у Гирея, не сахарный, цена на тебя упадёт, тогда и выкупим», что и произошло – и он, Васюк, посидел в татарской яме, не растаял, и царь не обманул, выкупил!

Хитрый купец-посол италиец Тедальди, собрав большой капитал в торговле с Московией, основал в Ливорно морской банко, стал успешно давать деньги в рост и ворочать делами на вексельных ярмарках.

Джек Глетчер, управляющий британской морской кампанией в Москве, служил связующим звеном между Лондоном и Москвой до своей ссоры с лордами из парламента, после чего попал в опалу и удалился в родовой замок писать записки о своей бурной жизни при московском дворе, возле царя Иоанна, любовно таскавшего его за бороду и вихры.

Наёмный немец Хайнрих Штаден, потихоньку частями переправив в родной Мюнстер нажитое разбоем и винокурением добро, сбежал на барже из Архангельска в Амстердам, а оттуда попал в Вогезы, где стал советником безумного графа Люцельштейнского, лелеявшего мечту о присоединении Руси к Австрии. Позже, написав «Записки о Московии» и став «фон Штаденом», принялся ездить по королям и князьям с беседами и советами, как можно покорить дикую Московскую Тартарию, большим знатоком коей стал считаться.

Однорукий кораблестроитель Ёб Ёбович на верфи в бухте святого Николая потерял по головотяпству вторую руку – привезённый из кузниц якорь сорвался с цепей и отрубил ему здоровую длань по локоть, после чего Ёб Ёбович поселился возле верфи и стал устным советчиком при постройке судов, в чём и преуспел.

Даниил Принс фон Бухау сумел как-то отвертеться от учительства в школе толмачей и выбраться невредимым из Александровой слободы, скоро уехал из Московии, но дважды возвращался, уже в ранге посла, написал книгу «Начало и возвышение Московии», сделал на родине карьеру, дошёл до чина советника апелляционного суда Чехии, даже стал особо доверенным лицом императора Максимилиана II, а на старости лет любил вспоминать, как великий царь Иоанн Васильевич кормил его кренделями и дал на пиру ласковый подзатыльник…

Саид-хан стал заметным купцом, увеличил свой караван до трёх дюжин верблюдов и возил из Азии в Московию пряности, шелка́, чеканную посуду, ювелирные поделки, хашиш и опиум, ткани и камни, а увозил из Московии в Азию меха и снежно-белых красавиц с золотыми волосами и синими глазами.

Баскак Буга умер от холеры, поехав в заразное место толмачить застрявшим татарским послам.

Хаусмайстер Ортвин Шлосер женился на Анисье-Анисьхен, главной портомое, перебрался из крепости в Александрову слободу, где чинил крыши, печи, заборы, сараи, колодезные журавли, телеги. Трое их сыновей пошли по слесарному делу, основали мастерскую, потом цех, потом «фабри́к», где охотно давали работу слобожанам из родной Александровки.

Доктор Элмс открыл в Москве две аптеки, разбогател, хотя и был пару раз уличён в мухлевании: вместо лекарств продавал пустые порошки и пилюли, кои, впрочем, тоже неплохо действовали на неприхотливых московитов.

Сборщик цдаки Шабтай с семьёй сбежал от греха подальше в Астрахань, где передал свои гешефты детям, а сам ушёл на покой.

Купцы Строгоновы захватили земли хана Кучума и наводнили страну Шибир разбойными козаками – тем гнус и волки были нипочём, зато кровь – слаще мёда.

Максим Строгонов стал главным казначеем всех семейных дел и умер по старости в душевном спокойствии и телесном довольстве.

Землекоп Карп, попав к Строгоновым, показал себя умным работником и дослужился до главного стройщика валов в Верхнечусовске, а сын его Кузьма сбежал с артелью добывать из земли нафту: они заливали этот чёрный текучий огнь в бочки-сороковуши и развозили на продажу по сёлам и городам, где эту горючую тягучую жидкость охотно раскупали хозяева постоялых дворов, харчевен, шинков, пекарен, дубилен, кузниц и всего того, где нужен постоянный огневой жар.

Писарь Кафтырь погиб, провалившись в темноте под лёд, хотя поодаль сидели над прорубями ночные рыбари, – но как немому звать на помощь? Кто услышит немого?

Юрод Стёпка сорвался с цепи и сбежал в родной Галич, где, говорят, каждое утро Божьей силой перелетал через реку в церковь на службу, день колобродил по торжку, а к вечеру тем же макаром возвращался назад в свой посад.

Юрод Балашка отморозил себе лапы, но Шлосер сделал ему протезы – ими можно ловко управляться, если найти, чего пожрать.

Молодая прачка Еленка умерла от непонятной болезни – у неё на теле появились неукротимые язвы, кои было никак не извести, что ни делали – всё втуне. Юная комнатная девка Еленка была увезена царём в Москву. А баба Елена, детская подружка царя, на коей была опробована придумка сэра Чарля Хонсдона, стала главной среди гладильщиц.

После кончины царя тиргартен заглох, звери перемёрли, сом Обжора и осётр Дремлюга были сварены и съедены, а их смотритель Мишка Моклоков вместе с ключарём Мосовым и келарем Савлуком сбежали на север, где в Усть-Цильме открыли тайный ночной кабак и срамную баню с непотребными девками. Распевщик Голышев не пошёл с ними, а забрал инструменты и перебрался в Чухлому, где устроил новую школу пения.

Списки опришников и синодик опальных царя, спрятанные в трапезной за иконой Богоматери, были оттуда извлечены и отправлены, куда следует: списки опришни – в Разрядный приказ на вечное хранение, а синодик – по церквям и монастырям для заупокойных служб, иные из которых творятся и по сей день.

В сарае у вора Нилушки были найдены сокровища, похищенные у царя на лесной дороге: золотой самородок, великая книга «Апостол», перстни и камни. И родительские вещички были целы, нилушкины дети не успели их потерять – только два зубца оказались выломаны в гребне батюшки, малость сбита эмаль на зеркальце матушки и изгваздан поясок жены Анастасии.

Даже зуб Антипы Великого был найден Нилушкой в помойной яме, омыт в золотой воде, водружён в ларец. Царю было предложено окропить для верности святой зуб смертной кровью вора, но Иоанн Васильевич помиловал Нилушку к жизни, хотя и осудил – за ненайденный огрызок письма королеве – посидеть немного, «до плеч». Волосы у Нилушки росли зело вяло, и он, томясь в каземате, шумно корил себя: за каким бесом надо было на ночной дороге дербанить лысого старика, когда в лесной коптильне его ждал молчаливый штоф сивогара, кабанья нога с гречкой и ушлая вдова Дарья, вязкая на всякие блудные хитро́ты?..

Из лесной шишиги безумным мастером Курьяновым была сделана и поставлена у кремлёвских палат великая чучела. Правда, вместо ушей у чучелы оказались рыбьи жабры, сзади появился волчий хвост, а во лбу – козлиные рожки. Иноземцы отшатывались от несуразной образины, а бояре усмехались в бороды: «Пущай шарахаются, нехай боятся, больше уважать будут, нехристи-брадобритцы!..»

И только о разбойнике Кудеяре ничего толком не известно. Когда Штаден, посланный на его поимку, явился с наёмниками к Ужиному озеру, то не обнаружил там ни людей, ни разбойничьих гнёзд – только худой сутулый монах явился из пещеры и сказал, что тут никого, кроме него, инока Варавия, нет, с чем Штаден и удалился, ибо даже представить себе не мог, что этим монахом мог быть бывший разбоец Кудеяр, разогнавший свою шайку и принявший схиму во славу Господа, как об этом стало известно позже.

Хоть государь и не поверил сему диковатому слуху, но на всякий случай послал Клопа привезти этого Варавия в Александрову слободу. Однако инока и след простыл – вместо него в пещере на подстилке возлежала здоровенная пёстрошкурая змея. Увидев её, Клоп тихо прикрыл дверь и припустил к повозке, хотя всю обратную дорогу жалел, что не отрубил гадине башку. Но чего не сделано – того не сделано, чего теперь суетиться?.. Главное, с тех пор разбои прекратились и про Кудеяра никто больше не слышал.

Много позже, незадолго до смерти Иоанна Васильевича, к нему пришёл некий монах, принёс простой хлебный нож, о себе сказав, что прежде озоровал в шайке Кудеяра, раскаялся, теперь обитает в скиту и по просьбе своего бывшего вожака дарит сей святой нож царю.

На вопрос, что это за такой нож и какова судьба самого разбойника, от монаха стало известно: Кудеяр после ночного видения Михаила-архангела раскаялся в грехах, совершил паломничество к гробу Господню, принял схиму под именем Варавий и ушёл в затвор, где ему явился Николай Угодник, обещавший полное успокоение и прощение, если Варавий срежет тем же ножом, каким он разбойничал, вековой дуб на горе. Тщетные годы потратил на это инок Варавий, но однажды чудо случилось: дуб рухнул сам по себе, когда Варавий этим ножом, не выдержав, убил в лесу двух лазутных ляхов, застав их за насилием над девочкой-грибницей из соседнего села.

– Нож мне прислан был с просьбой отдать тебе в руки. Это нож святой, живой, сам затачивается, охраняет хозяина и разит обидчиков прямо в сердце! А Варавий пропал. Нету нигде давно. Может, на Афон подался, а может, и на небо ушёл, – заключил монах, крестясь и пугливо оглядываясь, словно Кудеяр мог стоять у него за спиной.

Царь не тронул посланника, даже наградил, а нож, пристально осмотрев все зазубрины и обнюхав рукоятку, велел замуровать в стену, а сверху повесить икону Богоматери из Малютиных застенков – так-то вернее будет!..

Германия – Испания

2012–2016

Примечания

1

Женская одежда.

2

Набор вооружения конного лучника.

3

Тип лёгкого шлема.

4

Конские латы, броня.

5

Бляха, пряжка.

6

Хмельной напиток из липового мёда.

7

От Keller – подвал (нем.).

8

От Helfer – помощник (нем.).

9

От sehr schlecht – очень плохой (нем.).

10

Что? (нем.)

11

Вилкой не жрать. Только ложкой. У тебя есть ложка? (нем.)

12

Да, я имею ложку. Вот! (нем.)

13

Ты уверен? Отвечаешь головой? (нем.)

14

Да, я уверен, мой великий князь! (нем.)

15

От Majestät – величество, высочество (нем.).

16

Holznagel – деревянный гвоздь (нем.).

17

От Wildvogel – дикая птица (нем.).

18

Холмы.

19

Списки опричников подлинные, даны в сокращении; сохранены некоторые особенности оригинального написания (Примеч. ред.).

20

Синодик подлинный; сохранены некоторые особенности оригинального написания (Примеч. ред.).

21

Сборщик налогов.

22

Европейцы (Фрягия – Европа).

23

Кто первым пришёл, тот и уносит добычу (лат.).

24

Кто быстро решает, скоро кается (лат.).

25

Чистилище.

26

От Tiergarten – зоосад (нем.).

27

От «Ordo Amoris» («Порядок любви») – сочинение Блаженного Августина о системе и нормах христианской любви.

28

Римский косой крест.

29

Орёл не ловит мух (лат.).

30

Место заточения.

31

Провинции в Османской империи.

32

Жулик, обманщик.

33

Ад.

34

Топор палача.

35

Навесной карман.

36

От my God – мой Бог (англ.).

37

Английская, от I say – я говорю (англ.).

38

От queen – королева (англ.).

39

Ушанка.

40

Тит и Смарагд – прямые (христианские, непубличные) имена Ивана Грозного.

41

Мак опийный (лат.).

42

Отвар из трав и маковых зёрен.

43

Преисподняя.

44

Телега для перевозки громоздких, тяжёлых предметов.

45

От sauberes Wasser – чистая вода (нем.).

46

От Klammer – скоба (нем.).

47

От Untersatz – поддон, поддонник (нем.).

48

От Pfau – павлин (нем.).

49

Бабушка (серб.).

50

От und wo ist jetzt – и где сейчас (нем.).

51

Колосажатель (турец.).

52

Головка члена.

53

От чатуранга – шахматы (инд.).

54

Нарды.

55

«Лишить чести» – по одному волосу выщипать бороду.

56

Оруженосец.

57

Жемчужины.

58

Нижняя поверхность кожи или шкуры.

59

Пуговица в виде бруска или палочки.

60

Железный ошейник с шипами.

61

Тропинка, след в степи, в траве.

62

Насест.

63

Наследство.

64

Необыкновенный случай. Клин клином вышибают. Да оградят от этого боги. Твёрдый шанкр (лат.).

65

Да, это похоже на твёрдый шанкр (англ.).

66

Пожертвование.

67

Неповоротливая, ленивая.

68

Немцы, от zu Fuß – пешком (нем.).

69

Негр, мавр.

70

Хазары от кузарим (ивр.).

71

Иван (ивр. ונחןי) в переводе: «Яхве (Бог) пожалел», «Яхве (Бог) смилостивился», «Яхве (Бог) помиловал», «Яхве (Бог) да будет милостив».

72

Деревянный брус алтарной преграды, использующийся для установки икон.

73

Нательный крест.

74

От verflucht – проклятый (нем.).

75

Цинга.

76

Пустое или строящееся жилье.

77

От Bock, schwarz, verstehen – козёл, чёрный, понимать (нем.).

78

Головная повязка.

79

От Lachen – смех (нем.).

80

От fertig – готово (нем.).

81

От schnell – быстро (нем.).

82

От Braten – жаркое (нем.).

83

От ich bin müde – я устал (нем.).

84

Клавишный инструмент, фортепиано.

85

От sechs – шесть (нем.).

86

Скурат – потёртая кожа, шкура.

87

Пара крыльев для приманки птиц.

88

Торговец.

89

Германец, австриец.

90

Гуляка, забулдыга.

91

Привесной карман.

92

Ворчун.

93

Взятка.

94

Шутник, проказник.

95

От Was ist das? Was ist los? – Что это? Что случилось? (нем.)

96

От vom Himmel – с неба (нем.).

97

От hochheben – поднять наверх (нем.).

98

От Stern – звезда (нем.).

99

Пастушья палка с крюком.

100

Древняя форма имени Чингисхан – Хан Океана, Повелитель бескрайнего океана (тюрк.).

101

Тряпьё, старьё, хлам.

102

Виселица.

103

Книга для гадания, запрещённая православной церковью.

104

Щедрый, тароватый.

105

Болваны и повесы.

106

Петля, аркан.

107

Богослужебная книга поминальных обрядов.

108

Вывороченное с корнем дерево.

109

Четверть.

110

Летучая мышь.

111

Лужи.

112

Сторож.

113

Тайное правительство (пол.).

114

Большое количество кого-либо (людей, животных).

115

Кошель.

116

Самозвучащий инструмент.

117

Мутация (нем.).

118

Под горностаем – тигр, который кровь как воду пьёт (нем.).

119

Казначей.

120

Замечательно, превосходно! Мой садовник – настоящий чародей! Прекрасно! Отлично! (англ.)

121

Такого цветка у меня ещё не было! (англ.)

122

Буян, непоседа, пьяница.

123

Деревянная болванка.

124

Баяльщик, сказочник.

125

От schrecklich Rurikid – страшный Рюрикович (нем.).

126

От terrible – ужасный (англ.).

127

Рай у восточных славян.

128

От Hilfe – помощь (нем.).

129

Рисунок.

130

От Sehr wenig – Очень мало! (нем.)

131

От großer Dieb – большой вор (нем.).

132

От Tasche – карман, сумка (нем.).

133

От Ich? – Я? (нем.)

134

От alle Lügner sind – все лгуны (нем.).

135

От Gesetz – закон (нем.).

136

От Knopf – кнопка (нем.).

137

От Schiff – корабль (нем.).

138

Всадник.

139

От Werkzeug, Stoff – инструменты, ткань (нем.).

140

От dreitausend Groß-Gold-Gulden – три тысячи больших золотых гульденов (нем.).

141

От sofort – сразу (нем.).

142

От Kraft des Teufels – сила чёрта (нем.).

143

От immer – всегда (нем.).

144

От Hexe – ведьма (нем.).

145

От “Hexenhammer” – «Молот ведьм» (нем.).

146

Полынь.

147

Глушь, чаща.

148

От hundert Tausend – сто тысяч (нем.).

149

От Hunger Tausend – голод тысяч (нем.).

150

Подорожные грамоты с царской печатью с орлом.

151

Древнерусская настольная игра, так называемые русские шахматы.

152

От Nichts zu machen – Ничего не поделаешь (нем.).

153

Бастурма.

154

Мера веса в 10 пудов.

155

От Überraschung – неожиданность, сюрприз (нем.).

156

От Plural, Singular – множественное число, единственное число (нем.).

157

Я же этого не знал! (нем.)

158

Эликсир философов.

159

Нечистый, дьявол.

160

Суставы пальцев.

161

Плетёная корзина.

162

Скряга, жадный человек.

163

От Hexer – ведьмак, колдун (нем.).

164

От Sohn – сын (нем.).

165

От Schlüssel – ключ (нем.).

166

От Schlüsselloch – замочная скважина (нем.).

167

От warum – зачем, почему (нем.).

168

От wieso – как так (нем.).

169

Берлога, ущелье.

170

Приветствие (тюрк.).

171

Колосажатель (тюрк.).

172

Слуга (тюрк.).

173

«Дань мира» (тюрк.).

174

Хроника династии Османов.

175

Хорошо (тюрк.).

176

Это правда (англ.).

177

Селезёнка.

178

От husband to his wife – муж для жены (англ.).

179

Сообщник.

180

Верительная грамота.

181

Рогатые люди.

182

Бедняк, несчастный.

183

Карман.

184

Стекольные мастерские.

185

Лёгкие.

186

Дельфины.

187

Тюркоязычное название разбойников, от qaçaq – беглец (тюрк.).

188

Устный донос.

189

От Werkzeuge – инструменты (нем.).

190

От mein Bein – моя нога (нем.).

191

От jetzt – сейчас, теперь (нем.).

192

От Apfelwein – яблочное вино (нем.).

193

От Branntwein – самогон (нем.).

194

От Werkstatt – мастерская, цех (нем.).

195

От Geist – дух (нем.).

196

От Alles neu – Всё новое (нем.).

197

От Femegerichte – фемические суды (нем.).

198

Палка, камень, верёвка (нем.).

199

От Adel – дворянство (нем.).

200

От “Blutbuch” – «Кровавая книга», «Книга крови» (нем.).

201

Обозначение неверных в исламе.

202

От Noch gibt’s! – Ещё есть! (нем.)

203

От Of course! – Конечно! (англ.)

204

«Превзошедший Цельса» (древнеримского врача и философа I в. до н. э.).

205

Рецидив (лат.).

206

Почему? (англ.)

207

Нет, никогда! (англ.)

208

Устранить, изъять (англ.).

209

Зд. воспитатель (тюрк.).

210

Курительная трубка.

211

«Мой верный Хайнрих, приходи как можно быстрее со всеми своими солдатами в Слободу. Царь Иван» (нем.).

212

«Хайнриху Штадену, в Наливках» (нем.).

213

Староста (тюрк.).

214

Запрет, грех (араб.).

215

Ящик.

216

Шнур для креста.

217

Жевательная смесь типа насвая.

218

Повод лошади.

219

На цыпочках.

220

От Lager – склад (нем.).

221

От braver Kerl – бравый парень (нем.).

222

Пускать кровь.

223

Топор.

224

Обычай, привычка (тюрк.).

225

От aus der Wand – из стены (нем.).

226

От Yes… I understand… Of course – Да… Я понимаю… Конечно (англ.).

227

От sei still – молчи, будь тих (нем.).

228

От Erzengel-Michael-Fest, ich weiß – Праздник архангела Михаила, я знаю (нем.).

229

От Jakobsleiter – Лестница Иакова (нем.).

230

От dort. Hundert Mann – Там. Сто человек (нем.).

231

От Erzfeind – заклятый враг (нем.).

232

От jawohl, mein Kaiser! Ich verstehe – Да, мой кайзер! Я понимаю (нем.).

233

От Lebend herholen! – Доставить живьём! (нем.)

234

То есть парабалан. Парабаланы или параваланы – христианская секта IV–V вв., «банщики Христовы».

235

Переводчик, посредник.

236

Европа от «еврус» и «оптилос» – «широкоглазая» (греч.).

237

От Muselmane – мусульманин (старонем.).

Content

Михаил Гиголашвили
Тайный год

Часть первая. Страдник пекла

Глава 1. Град кровопийственный

Глава 2. Человекоцарь

Глава 3. Зелье алтайского мурзы

Глава 4. Дрянь Господня

Глава 5. Письмо сатане

Часть вторая. Подорожная на тот свет

Глава 6. Бросай – бери – беги

Глава 7. Федька Шиш и Алмазная контора

Глава 8. Алтын Иуды

Глава 9. Всюду дырки

Глава 10. Птаха серебряна

Часть третья. Иоанн Кроткий

Глава 11. Сад зверя

Глава 12. Головоломня

Глава 13. Блютбух

Глава 14. Инок Иона из чрева питона

Глава 15. Царёвы затеи

Эпилог

Примечания