Анатолий Манаков

Солнечное сплетение

Эпизоды истории искушений

© Манаков А., 2007

© Издательство «Человек», оформление, издание, 2007

* * *

Вместо прелюдии

Есть в Мадриде рядом с перекрестком улиц Потоси и Виктора Андреса Белаунде площадь Хуана де Лакоссы. Названа она так в честь испанского мореплавателя-картографа, внесшего заметный вклад в открытие Америки. Со стороны, откуда встает солнце, на нее выходит массивное, занимающее целый квартал здание в форме пирамиды с усеченной верхушкой.

Говорю это потому, что некоторое время на одной из ступенек той самой пирамиды размещалось мое Бюро Упорного Розыска (БУР). Там мне выпал случай поработать с отдельными пластами всеобщей истории преступлений и наказаний, поломать голову над достоверностью полученных сведений, подразобраться в запутанных отношениях между виртуальным и реальным, желаемым и действительным.

В процессе своих исканий с видом на площадь Хуана де Лакоссы я давал как можно больше возможности высказываться другим и не злоупотреблял собственными комментариями. Одновременно приходилось также испытывать ощущение, будто проказница-действительность сама себя обнажала без всякого насилия над ней и вместе с испанцами их щедрое солнце помогало мне заглядывать в разные потаенные закутки, чтобы сплести обнаруженное там воедино, а потом подыскать для увиденного надлежащее место в словесной партитуре.

При чем здесь вдруг партитура? Наверное, при том самом, что когда мы пишем или говорим, в наших словах и фразах сокрыто свое внутреннее звучание. Более или менее развитый в каждом из нас физиологический механизм улавливает и синтезирует это звучание, порождая эмоции, влияющие на жизнедеятельность всего организма. В итоге, несмотря на индивидуальные особенности устной или письменной речи, обычно чувства мы выражаем одинаково: гнев и возмущение повышенным тоном, тонкие эмоции пониженным. С музыкальной мелодией происходит нечто похожее. Спокойная в темпе анданте наводит на грусть, быстрая в темпе аллегро вселяет бодрость, а сочетание всевозможных темпов рапсодии порождает целый каскад эмоций самого разного рода.

Именно так мне представляется эта композиция из трех партитур с прелюдией и незаконченной репризой. Физиологи, насколько известно, под солнечным сплетением понимают совокупность нервных узлов брюшной полости человека, которые расходятся в виде лучей по всему организму. Какое отношение имеет оно к моему интерактивному расследованию? Интуиция подсказывает: имеет. Только интереснее было бы говорить об этом не сразу, а «по ходу пьесы».

Отходя от формы ближе к существу предлагаемого мною разбора, подтверждаю свое активное нежелание сгущать в нем мрачные краски или, наоборот, в безудержном восхищении рисовать лубочные картинки. По мере сил и средств, я старался также не смешивать чужие мнения с собственными и не блудить словами, по-иезуитски тонко намекая на толстые обстоятельства.

Что я пытался делать, так это всякий раз напоминать себе о метаморфозах разных. К примеру, охотишься иной раз за зайцем, а он вдруг оказывается кошкой. Сие часто случается, когда придумываешь какую-нибудь грандиозную метафору и, по хамству ума своего, упорно пытаешься выставить ее за подлинную, реальную действительностью. Поисковикам вроде меня это мешает. Лучше нацеливаться на максимально непредвзятое восприятие мотивов, заставляющих людей вводить себя и других в заблуждение. Неплохо также отличать случайные совпадения от значимых и при снятии свидетельских показаний испытывать истинное удовлетворение от живого общения со свидетелями. Не говоря уже о необходимости и на свою персону придирчиво посматривать со стороны.

Казалось, чего проще – думать, говорить и писать адекватно реальным, невымышленным фактам. Увы, разброс мнений относительно понятия «реальная действительность» широчайший: то ли в силу нашего упрямства, то ли из-за недостатка знаний, то ли из стремления придать жизни в утешение себе еще и некое эзотерическое предначертание. Ко всему прочему, частенько считается вообще дурным тоном называть вещи своими именами. Проще говоря, каждый видит и слышит то, что хочет увидеть или услышать.

Все подобные тонкости я достаточно хорошо себе представляю и понимаю: без фантазий или воображения жизнь убога, искусство и литература мертвы, наука и техника бесплодны. Не столь уж во мне много и наивности полагать, будто мое мировосприятие полностью адекватно реальности. Это только Папа Римский, по мнению правоверных католиков, обладает правильными ответами на все вопросы бытия земного и небесного. Меня же, мало склонного к возведению чего-то в абсолют, излишне убеждать в том, что любая версия имеет право на существование, как и достаточно оснований для ее же опровержения.

Из абсолютно бесспорного есть у меня сейчас лишь одно желание – поделиться результатами своего очередного разбирательства, дабы попутно лишний раз еще и посмотреть, как выглядит родное отечество на общеевропейском фоне.

Короче, если кто-то уверен, что всем и всегда воздается по заслугам, что повсюду царит одна лишь божья благодать, ему эту книгу лучше в руки не брать. А если уж брать, то без фанатизма.

Партитура № 1:

Иберийская рапсодия в блюзовых тонах

Часть I

(Анданте)

Согласно официально признанному «свидетельству о рождении» Испании, ее нынешнюю территорию первыми, если не считать совсем древние виды, пять тысяч лет назад заселяли пришедшие из Африки иберы. Вслед за ними, но уже с севера, туда перекочевали кельты. В последние века до нашей эры на побережье появились греки с римлянами. И ничего им всем не оставалось, как только уживаться друг с другом, даже когда главенство попытались установить римские легионеры, а позднее полуостров наводнили мощные потоки германских племен вестготов и вандалов.

В V веке нашей эры крещенные в христианство потомки римлян обратили в свою веру вестготов. Всего несколько лет потребовалось новым пришельцам из Африки – арабам и берберам – чтобы завоевать значительную часть Иберии в начале VIII века. Причем завоеванием это можно назвать с некоторой натяжкой, поскольку четыре миллиона вестготов сдавались на милость заморским интервентам в количестве не более тридцати тысяч всадников. Все объяснялось довольно просто: придавленные тяжелым налоговым бременем вестготские крестьяне складывали оружие, а гранды и епископы короля Родриго заключали сепаратные соглашения с маврами (так назовут арабов и берберов), дабы сохранить за собой хоть часть своих владений. Новые правители-мусульмане не принуждали коренное население принимать ислам, но крепостным крестьянам, кто решался на это, предоставляли свободу от земельного собственника.

Возникшая в Иберии Западная исламская империя вскоре распалась на отдельные арабские халифаты. За несколько веков мавританского владычества христиане успели проникнуться некоторым безразличием к развитию техники, но укрепили в себе готовность отстаивать свое «единственно правильное» вероучение. Мавры внесли и свой позитивный вклад в строительство, архитектуру, астрономию, математику, сельское хозяйство, изящную словесность. Родоначальник испанской литературы Хуан Мануэль заимствовал у них свои притчи.

Однако до полной ассимиляции у вестготов с арабами дело не дошло. С упорством, достойным лучшего применения, обе стороны предпочитали заниматься своими внутренними разборками, защищать собственные представления о земной и загробной жизни. Это, кстати, очень напоминало непростые отношения русских удельных княжеств с Золотой Ордой примерно в то же самое время на востоке Европы.

Если завоевание (конкиста) прошло молниеносно, то обратный процесс (реконкиста) развивался поначалу довольно вяло. Освободительная кампания несколько оживилась, когда потомкам подданных последнего вестготского короля явился апостол Сантьяго. Рассказывали, что спустился он с небес прямо на поле битвы христиан с мусульманами, восседая на белом коне, нещадно разя нехристей мечом направо и налево. В том числе и с помощью небесного патрона, к концу XII века на юге полуострова у мавров остался один Кордовский халифат, где они хранили свою собственную реликвию – забальзамированную руку пророка Магомета.

В честь апостола Сантьяго на средства рыцарского Ордена храмовников воздвигли гигантский собор, превратив его в место паломничества католиков со всей Западной Европы. Путь жаждавших спасения души начинался тогда на берегах Сены неподалеку от собора Парижской Богоматери и занимал около ста дней. На тропу к мощам апостола выходили аристократы и нищие, рыцари и бандиты, священники и шпионы, теологи и алхимики. Среди паломников немало осужденных преступников: они направлялись в Сантьяго де Кампостела отмывать грехи, о чем должны были получить там сертификат и по возвращении предъявить его судье. На маршруте следования в первом же иберийском городке Памплоне многие приобретали за деньги нужный документ, чтобы далеко не ходить и не рисковать.

Обычно брели паломники облаченными в тяжелые плащи, ночью укрываясь ими от холода, днем от ветра и дождя. В руках у каждого посох, на ногах тяжелые сандалии-вериги, на голове широкополая шляпа с ленточками. По дороге бесплатно путникам никто ничего не давал, разве что хоронили умерших за счет местных приходов. Один французский пастор подготовил даже специальный путеводитель-наставление, как легче ориентироваться на иберийской части маршрута, дабы не пасть жертвой жуликов и бандолеро. С течением лет дорога к мощам апостола обрастала множеством легенд и оккультных знаков. Суть их значения сводилась к тому, что католики шли по этому тяжелому и долгому пути, чтобы подготовить себя к смерти и духовно обновленными из мира земного вступить в Царство Небесное…

Реконкиста еще продолжалась, когда королева Изабелла Кастильская вышла замуж за короля Фердинанда Арагонского, заложив таким образом первый камень в основание единого испанского государства. Не откладывая дела в дальний ящик, короли-католики утвердили чрезвычайные полномочия Святой Инквизиции и подчинили ее себе напрямую, в обход даже римскому понтифику. По завершении реконкисты в 1492 году принялись выстраивать государство, скрепленное единой верой, способное противостоять угрозам внутренним и внешним. Тогда же ими был подписан указ о выдворении за пределы королевства всех лиц иудейского вероисповедания с выбором для пожелавших остаться – либо крещение, либо смерть на костре. К тому времени Инквизиция уже сожгла две тысячи иудеев, крещенных в христианство, но заподозренных в непризнании Святой Троицы.

Первым генералом-инквизитором был назначен глава Ордена монахов-доминиканцев Томас де Торквемада, а его тайная сыскная служба вошла в центральные структуры нового государства. Официально она называлась Советом Генеральной и Высшей Инквизиции, Святой и Божественной. Состояли же в нем не только иерархи, теологи и монахи, но также светские лица благородного происхождения. В народе Инквизицию прозвали «Супрема».

Ко всему прочему и весьма быстро Инквизиция стала рентабельным государственным предприятием: расходы на нее с лихвой окупались путем ареста имущества обвиняемых, которые сами оплачивали свое содержание в тюрьме, допросы и пытки над ними. Конфискация собственности осужденных позволяла ставить на государственное довольствие легионы инквизиторов, их помощников и секретарей, полицейских и медиков, судебных приставов и тюремщиков, не говоря уже об информаторах из всех слоев населения, включая лиц духовного звания.

Страх перед агентами «Супремы» был безмерен. Примерно таким же, как у русского люда перед монахами-опричниками Великого княжества Московского в годы царствования Ивана Грозного. Все занимались одним и тем же, инструментарий пыток тоже одинаков, но в Московии гнев венценосца обрушивался на единоверцев-православных, тогда как в испанском королевстве преследовали в основном иудеев и мусульман.

Поначалу Святая Инквизиция не обращала пристального внимания на адептов Пятикнижия Моисеева: жили те мирно и никого не пытались совращать в свою веру. Что же толкнуло королевскую чету и иерархов церковных выбрать иудеев в качестве «козлов отпущения», несмотря на их социально-экономическую активность и материальное благополучие? Изабелла и Фердинанд надеялись на гребне антисемитской кампании укрепить свою единоличную власть и авторитет в глазах подданных, живших в массе своей хуже иудеев. Для этих целей Святая Инквизиция оказалась действительно даром небесным. И совсем не важно было, что главным финансистом королевского двора состоял обращенный в христианство человек, чьи предки исповедовали иудаизм.

Под началом нового генерала-инквизитора, кардинала Сизнероса, рассмотрение подозрений в совершении «преступлений против веры» не затягивалось. Это тот самый архиепископ Толедо, который в сутане, размахивая крестом и мечом, водил королевские войска сражаться с маврами, служил духовником у королевы, создал испанский военный флот и университет в городе Алкала де Энарес. По сравнению с ним его предшественник Торквемада – сущий либерал. Трибунал кардинала Сизнероса представлял собою судилище, где обвинители выносили приговоры, адвокатов не предусматривалось, показания выбивались изощренными пытками. И знал ведь святой отец про заповедь Божию «Не убий!» Тем не менее нарушал ее, не страшась кары Господней.

Буйство насилия с расистским душком оправдывалось ведением «священной войны за веру, короля и отечество». Иудеев же преследовали якобы не за то, что они другой расы, а за то, что у них другое вероучение, хотя и где-то общее с христианством. Иудеи, мол, осмеливались думать: Иисуса Христа в действительности не существовало. Корона и алтарь не желали мириться с подобным «богохульством», ибо слишком уж принципиальным было расхождение во взглядах на жизнь земную и небесную.

Метаморфоз при этом хоть отбавляй. Среди инквизиторов, например, находили себе применение принявшие христианство иудеи и мусульмане: с дикой одержимостью на грани умопомрачения они демонстрировали рьяную преданность трону и алтарю, не останавливаясь даже перед принесением в жертву своих соплеменников.

Призывая извести под корень всех иноверцев, светские и духовные власти устанавливали в провинциях королевства единственное позволительное вероисповедание – под сенью римско-католической апостольской церкви. Любой бывший иудей или мусульманин считался «прирожденным еретиком». Любой кандидат на административную должность обязан был предоставлять «сертификат чистоты крови», выдаваемый церковным приходом. Такое требование, естественно, возвышало испанцев-католиков в собственных глазах, укрепляло их уверенность в своей «богоизбранности».

Несколько раз в год Инквизиция объявляла «день открытых дверей». То есть, братья-католики, будьте любезны доложить компетентным органам на местах о всяких отклонениях еретических в вашем ближайшем окружении, о тайных адептах ислама и иудаизма, о случаях богохульства, колдовства и вообще отхода от принятых церковью норм. Как тут не опасаться, что и на тебя донесут? Не лучше ли самому донести первым для подстраховки? Поневоле станешь пугаться, когда всякую недоговоренность, всякое неосторожно сорвавшееся с языка слово могут счесть за тягчайшее «преступление против веры», и пусть даже подозрение не подтвердится, пятно останется на всю жизнь. Не зря же ходила в народе горькая шутка: «Если Супрема не сожжет на костре, то сжует уж точно».

Судьи никогда не извещали арестованного о выдвинутом против него обвинении: надеялись, он сам признается в своих «неполадках с верой». Со страху бедняга называл мелкие проступки, но, конечно, не те, на которые поступал донос. О, это уже повод для допросов с пристрастием! В результате, измученный издевательствами до полусмерти, он наговаривал на себя и других, лишь бы больше не пытали. Причем от пыток официально никто не освобождался, разве что венценосцы и носители папской тиары. Священников и монахов пытали лишь с меньшим рвением, а если светского человека сжигали на костре, то лицо духовного звания обычно приговаривали к пожизненному заключению в монастырской тюрьме. Еретик в последний момент мог покаяться: тогда его душили удавкой и потом сжигали.

Допросы с пристрастием в подвалах Святой Инквизиции – излюбленное занятие садистов из Ордена монахов-доминиканцев. Но это еще не самое страшное, ибо в ту пору пытки применялись и в отношении уголовных преступников. Не самое страшное даже то, что бесцеремонно лезли в души человеческие под благовидным предлогом их «спасения», ибо на то и поставлены церковные служители. Самое же страшное заключалось в том, что широкие слои народа видели в Инквизиции защитницу интересов страны, которая, мол, поставлена самим Богом наказывать еретиков за попытки подорвать основы государства испанского, католического.

Одновременно с официальной Инквизицией действовала и другая, неофициальная, известная под названием Святая Гардунья – этакий симбиоз американской «коза ностра», сицилийской мафии и неаполитанской «каморры». Возникло это тайное криминальное сообщество, кстати, раньше самой Инквизиции, когда еще в ходе реконкисты его члены сживали со света иудеев и мусульман без всяких на то санкций властей. По сути, Гардунья никакой святой не была и представляла собою разветвленную по всему Иберийскому полуострову, организованную сеть бандитских шаек, состоявших из отпетых головорезов, грабителей, мошенников и вымогателей. Оправдывали же они свои деяния тем, что защищают якобы христианскую веру от нечестивцев. Главари бандитов ссылались даже на мандат, выданный им самой Девой Марией. Как бы то ни было, инквизиторы смотрели на Гардунью сквозь пальцы и нередко использовали ее для ликвидации неугодных властям подданных, до коих не могла добраться «Супрема» в силу разных причин…

«Все книги еретического содержания, обнаруженные в ходе тщательного сыска у частных лиц или в библиотеках, следует немедля сжигать, – предписывал в своем наставлении генерал Ордена монахов-иезуитов Игнатий Лойола. – То же относится и к книгам, чье авторство принадлежит еретикам, даже если в них речь идет о грамматике или риторике. Ненависть к ереси их авторов должна распространяться столь широко, что даже названия таких книг нельзя упоминать, дабы не привлекать к ним внимания молодежи, склонной подпадать под их влияние. В равной мере полезно, под угрозой сурового наказания, запретить издателям печатать книги, в которых цитируются высказывания еретиков или пересказываются отдельные положения их нечестивых учений. Никто не должен распространять подобные книги, в том числе изданные за пределами королевства. Следует проявлять нетерпимость и к лицам духовного звания, хоть как-то отмеченным ересью… Лучше пусть будет стадо без пастуха, чем волк в роли пастуха! Убежденных еретиков, разумеется, надо наказывать тюремным заточением или смертной казнью».

Следуя этой генеральной линии, Инквизиция приговорила к пожизненному заключению даже архиепископа Толедо Бартоломео де Каррансу за выданное им разрешение светским лицам читать Библию, как принято у лютеран. Заключила в тюрьму теолога университета в Саламанке, монаха Луиса де Леона за высказанные им сомнения в правильности перевода Ветхого Завета с греческого на латинский, то есть за «симпатии к иудаизму». Сожгла на костре врача Андреса Весалио за его реплику после вскрытия им трупа в анатомичке, будто он видел там нетронутым ребро, из которого сотворена Ева…

* * *

Однажды, оказавшись в Испании, фламандский художник Рубенс встретился с местным живописцем Веласкесом. Вкушая экзотические блюда, обласканный щедрыми лучами солнца и гостеприимством фламандец не переставал восхищаться:

– Счастливая у вас страна, сеньор Веласкес! Столько солнца! Такие красивые женщины! Их надо писать, мой друг. Писать и немедленно.

– Ну что вы, сеньор Рубенс. Это вы поистине счастливый человек, – грустно, вполголоса, чтобы не услышали окружающие, отвечал Веласкес. – Вы можете писать обнаженные женские натуры.

– А вам что мешает это делать?

– Нельзя, ведь я испанец. Возможно, Испания действительно благословенная страна, но только не для художника. Здесь нам многое запрещено. Самая главная женщина у нас – Святая Инквизиция…

И впрямь, удивительное дело, как это в условиях тотального контроля над мыслью суровая испанская цензура пропустила такой пассаж из романа Сервантеса о Дон Кихоте Ламанчском: «Приехал я в Германию, – рассказывает один из персонажей, – и там мне показалось, что можно жить вольготнее, благо местные хранители морали не обращают внимания на многие тонкости, что каждый живет там по своему хотению и в большинстве германских городов сознание людей свободно».

Нет, речь идет не о парадоксе, хотя их и достаточно в истории Испании. Просто Сервантес, скорее всего, никогда бы не осмелился сделать это, не будь это самое «свободное сознание» признано зловредным подданными тогдашнего королевства, где единственно правильным сознанием считалось католическое, а сама Испания – «избранницей божьей на вечные времена».

Наиболее же избранными признавались представители аристократических родов, чуть меньше – странствующие рыцари Ордена Калатравы, совершавшие подвиги в честь своей дамы сердца. Поэтому когда какой-то иностранец вдруг запросил у королей-католиков титул Великого Адмирала Моря-Океана в обмен на будущее открытие им нового пути в Индию, амбиции его явно выходили за рамки установленных понятий. Но соблазн оказался столь велик, что свое обещание наградить его этим титулом монархи даже скрепили королевской печатью.

Да и как могла вписываться в эти понятия загадочная личность Кристобаля Колоннэ. Взять хотя бы его фамилию в испанском варианте. Не исходила ли она от итальянского «колонель» (полковник), как уважительно обращались матросы к командиру корабельного экипажа? Себя он называл сыном генуэзского ткача Доменико Коломбо, хотя в списках их цеха такой не значился. Тщательно скрывал и о том, что в свое время пиратствовал в Средиземном море вместе с безжалостным Винченцо Коломбо, но после разошелся с ним и стал наемным корсаром на службе у коронованных особ, недругов Испании. Морским бандитизмом он действительно занимался около четверти века, потому не мог назвать своей подлинной фамилии, имевшей шотландские корни, и предпочел быть Кристобалем Колоннэ…

Наступившая после открытия Нового Света эйфория не затмила, однако, энтузиазма религиозных чисток в испанском королевстве. Что она затмила в сознании людей, так это необходимость развивать науку и технику для облегчения собственного положения. Не до того было, когда в запале решено удариться еще и в завоевание новых земель к вящей славе Божией, короны и алтаря.

Как у всякого явления исторического масштаба, имелись здесь свои светлые и теневые стороны с изрядной примесью вымысла, а то и просто откровенной фальсификации. На светлой стороне – высокий духовный порыв донести христианскую веру до индейцев, сформировать из них новые нации, провозгласить их «христианскими детьми матери-родины Испании». На теневой – конкистадорам не было дела ни до аборигенов, ни до их культуры.

Испанцы жаждали золота и, чтобы получить его, не останавливались ни перед чем. Для успокоения души монахи-миссионеры заставляли местное население принять христианство, смириться и не бунтовать. Люди на конях, в латах и с собаками силой отбирали драгоценности, грабили, убивали, насиловали. И редко кто из них вспоминал о «чистоте крови», рыцарском благородстве или христианском милосердии.

Коронованные особы направляли в заокеанские владения Вест Индии высочайшие предписания избегать крайностей в отношении индейцев, но одновременно настойчиво требовали все больше золота, необходимого для ведения испанской империей войн в Европе. В золоте нуждались для подпитки институтов государства и римско-католической церкви, для противостояния французской гегемонии, приобретения предметов роскоши и шедевров мирового искусства. Золото могло поступать только из колоний, где аборигены не привыкли из-за тяжелого климата работать до седьмого пота, поэтому их надо было заставлять, даже если они уже приняли христианство и формально не были рабами. Индейцев переправляли и на работы в метрополию – как якобы пленных, захваченных в ходе «вынужденной самообороны».

Наверное, не случайное это совпадение, что с приходом колонизаторов исконное население катастрофически вымирало. Сказывались неадекватные природным условиям физические нагрузки, а также эпидемии оспы, средств для лечения которой у индейцев не было. Вместе с тем нужно для объективности признать: жестокость завоевателей-католиков по отношению к индейцам Южной Америки вряд ли существенно отличалась от жестокости колонизаторов-протестантов по отношению к индейцам Северной…

К середине XVI века испанской империи удалось завладеть огромной заморской территорией и значительной частью Западной Европы. Тут даже можно поверить в какую-то высшую предопределенность судьбы. Однако возможностями реальными обеспечить своей стране прочные экономические опоры правители империи так и не воспользовались, ограничившись ведением войн в интересах римско-католической церкви. Ослепленные блеском имперского величия, испанские гранды не забывали, правда, и о своем личном обогащении. Когда же король Филипп II заметил, что предпочитает потерять свое королевство, нежели править еретиками, он говорил сущую правду. Ибо кесарь действительно не в силах править подданными, если они в Бога не очень-то верят или совсем не верят…

Да и вообще, непохожими казались испанцы на западных европейцев. Об особенностях склада ума своих соотечественников так отозвался врач Мигель Сервет. «Испанцы хорошо оснащены для научных познаний, но учатся плохо и мало, – писал он в своем дневнике. – Стоит им чему-то обучиться, то думают, будто уже все познали. Поэтому легче найти образованного испанца где-нибудь за границей, только не в Испании. Они составляют грандиозные проекты, но редко их осуществляют до конца. В разговорах получают удовольствие от тонкой игры слов и софистики, но склонности к чтению книг у них мало, да и книги предпочитают издавать не у себя дома, а во Франции. У простого люда масса плохих привычек: хотя испанцы люди тертые жизнью, они полны предрассудков. Страдающие от упорного и систематического труда, но смелые в бою, своими географическими открытиями они завоевали себе мировую славу».

Сам Мигель Сервет оставил свой собственный след в анналах испанской истории. Родился он в Наварре, с семнадцати лет учился и работал за границей. Особенно упорно занимался медициной, получил докторское звание. Известность приобрел своим открытием малого, легочного кровообращения. Его научная публикация по этой проблеме сразу попала в «Индекс запрещенных книг» Ватикана.

Неутомимый путешественник-мечтатель работал в швейцарском городе Базеле. Там врач переполошил местных теологов-протестантов, разузнавших о том, что им пишется книга, в которой ставится под сомнение реальность существования Иисуса Христа, Сына Божиего. Его заподозрили в богоотступничестве, стали распространять слухи, будто испанец намерен подвергнуть критике основу христианской религии, но он продолжал настаивать на земном происхождении проповедника из Назарета.

Поначалу теологические изыскания Мигеля Сервета воспринимали с насмешкой. В Германии, Швейцарии и Австрии можно было услышать и не такую ересь, а Троицу подчас там вообще называли «мозгом о трех головах» или «таинственной химерой». Однако на всякий случай, чувствуя на себе презрительные взгляды, он изменил свою фамилию и перебрался в Париж, где продолжал исследования в области медицины, ботаники, географии и той же теологии. Склонность ко всему необычному приводила его и к астрологическим расчетам, в которых он искал нечто полезное для медицины.

В Париже Сервет познакомился с главой протестантской церкви Швейцарии Кальвином. Позднее написал тому несколько писем, без злого умысла и полемики ради, в которых сравнивал отправление духовенством религиозного культа с языческими ритуалами, критиковал иерархию в церкви, монашество и исповедь. Все ответы Кальвина на его письма им были опубликованы, включая нецензурные выражения и оскорбления. По настоянию протестантского первосвященника в дело вмешался церковный трибунал со своими «аргументами разума».

Испанца наконец-то заманили в Швейцарию, арестовали и заключили в одиночную камеру женевской тюрьмы. На допрос к нему явился сам Кальвин.

– Несчастный, ты полагаешь, что земля, которую топчешь, есть сам Господь Бог? – поинтересовался тот, ухмыляясь.

– Нисколько не сомневаюсь, что эта скамья, стол и все окружающее являются субстанцией Бога, – ответил Сервет без колебаний.

– Тогда получается, и дьявол тоже?

– Неужели у вас есть сомнения?..

В качестве документального свидетельства ереси Сервета глава протестантов предоставил следователям полученные им от врача письма и поручил вести судебные слушания генеральному прокурору Женевы. Адвоката подсудимому не приставили, тяжелейшие условия тюремного заточения доводили его до пределов терпения.

Неделя понадобилась судьям для подготовки приговора по обвинению в «распространении ложной еретической доктрины, зловредно направленной против Бога Отца, Бога Сына и Святого Духа, основных истин христианского вероучения, а также в попытке внести раскол и брожение в рядах служителей Божиих…» Приговор гласил: «Доставить Сервета на холм Шампелье и там привязанным к столбу сжечь вместе с его книгами и рукописями, дабы тело его обратилось в пепел и таким образом служило уроком всем, кто хотел бы совершить подобное преступление».

На холме Шампелье неподалеку от живописного Женевского озера все приготовили в соответствии с заведенным регламентом: глубоко врыли высокий металлический штырь, у основания его набросали кучи хвороста вперемешку с поленьями. Толпы зевак пришли сами собой.

– Какова твоя последняя воля? – поинтересовался у Сервета судья, тоже скрупулезно следуя правилам процедуры. – Есть ли у тебя жена, дети?

Осужденный презрительно отвел голову в сторону.

– Вот видите, граждане, сколь сильную власть имеет Сатана над душами! – крикнул блюститель закона в сторону зрителей. – Человек этот возомнил из себя ученого мужа и думал учить людей истине. Но душой его овладел дьявол и не намерен ее отпускать. Смотрите, чтобы и с вами такого не произошло!..

Поджигать пришлось несколько раз. Мокрые от утренней росы поленья и хворост не схватывались огнем, поднявшийся вдруг сильный ветер задувал искры. Более часа ничего не получалось, пока кто-то не сбегал домой за сухими дровами.

От пылкого, гордого, беспокойного, странствующего по миру правдоискателя остался один пепел. Произошло это в 1553 году. Много позднее в память о Мигеле Сервете именем его назовут одну из улиц Мадрида…

А вот и новый XVII век. Суждено ему стать той исторической вехой, когда короной и алтарем испанскими поставлена непреодолимая преграда перед охватившими Западную Европу либеральными веяниями. Направляя награбленные в Латинской Америке ценности на укрепление монархии и церкви, правители светские и духовные зациклились на своих имперских амбициях.

Чтение художественной литературы считалось тогда в Испании вреднейшим занятием, особенно если в книгах попахивало свободолюбием, но, как ни парадоксально, именно беллетристика и живопись переживали именно в то время «золотой век». Бытие же реальное, не вымышленное приобретало еще и оттенки садомазохизма: в дни церковных праздников мистики впадали в самобичевание, влюбленные клялись в вечной верности и обменивались платками со своей кровью. Да и художники в массе своей живописали на полотнах человеческие страдания.

В ту пору Испания насчитывала около восьми миллионов жителей. Из них миллион нищих и бездомных, миллион священников и монахов, миллион дворян с их многочисленной прислугой – и все шарахались от систематического, полезного для общего блага труда как черти от ладана. Земли церковные и родовитых семей в запустении. Рабочих дней в году, за вычетом религиозных праздников, не более ста. Повсюду затхлая атмосфера невежества, фанатизма, мракобесия, лицемерия двойной морали. Только и слышно: «Бог рассудит!»

Если оставить пока в стороне совпадения с тогдашней российской действительностью и устремить взор на туманный Альбион, можно столкнуться и там с указами королевы Марии Стюарт отправлять к праотцам всех несговорчивых протестантов или со склонностью Елизаветы проделывать то же с упрямыми католиками. Хотя Святая Инквизиция ассоциируется больше всего с Испанией, в XVII веке только в одной Германии, стране «свободного сознания», закончили свою жизнь на костре около ста тысяч женщин, заподозренных в сговоре с дьяволом.

Примечательный факт: испанская Инквизиция за весь период своего существования вынесла около тридцати тысяч смертных приговоров. Конечно, нужно считать и умерших под пыткой, от болезней в тюрьмах, на галерах и зарезанных живодерами Гардуньи. Чем испанская Инквизиция еще выделялась на общеевропейском фоне, так это своей доктриной «чистой крови» и более долгим сроком существования. Когда все другие церковные трибуналы приказали долго жить, испанский продолжал нести караул. Потерпевших кораблекрушение и подобранных на иберийском берегу английских моряков, к примеру, ожидало либо обращение в католическую веру, либо тюремное заключение. При всем привилегии местных священников были под стать королевским, а их самих запрещалось даже подвергать судебному преследованию за совершенные ими уголовные преступления.

Король Карлос III все-таки нашел в себе мужество намекнуть иерархам, чтобы не вмешивались бесцеремонно в государственные дела. По его указу и вопреки Папе Римскому в 1766 году из Испании выдворены иезуиты. Он же лишил церковь права предоставления убежища уголовным преступникам, принялся упразднять Инквизицию. Когда же обласканный им придворный живописец, автор «Махи обнаженной» Франциско Гойя, сделал свою знаменитую серию «Капричос», на него тут же ополчились прелаты, ибо среди офортов имелись карикатуры на них самих. Художника это не обескуражило, и он предложил всю выручку от продажи «Капричос» направлять в государственную казну. Карлос III не тронул Гойю. Крамольные его произведения разошлись по всей Западной Европе.

У Франциско Гойи, кстати говоря, афронты происходили довольно часто. В период стажировки в Италии, к примеру, его пытался вербовать посланец императрицы Екатерины II, предлагавший ему стать придворным художником и российским подданным. Гойя отказался, несмотря на солидную сумму, и на настойчивые увещевания ответил: «Ваша императрица может считать себя немкой, русской, китаянкой и вообще кем угодно. Я же испанец, и меня это вполне устраивает. Даже готов заплатить ей два моих последних дуката, лишь бы она оставила меня в покое…»

Официально Инквизиция продолжала еще действовать, но ряды ее сторонников редели. «Супрема» уже дышала на ладан, когда во Франции нанесли смертельный удар монархии и клерикальному засилью. Мадридский двор почувствовал повисшую над ним угрозу. Отразив наполеоновское нашествие, там снова попытались запустить инквизиторскую машину, но она настолько обветшала, что вскоре пришлось от нее отказаться…

Испанская и Российская империи имели в то время даже общую границу на западном берегу Северной Америки, установленную двухсторонним соглашением от 1790 года. Проходила она по 48-й параллели чуть южнее нынешней границы между США и Канадой. Тут уже не просто совпало, даже соприкоснулось.

* * *

Начиная с родоначальника испанской литературы Хуана Мануэля (XIV век), в ее художественных произведениях героями часто служили личности, одаренные умом, благородством и доблестью больше, чем силой и богатством, а рыцари не занимались собственным обогащением и не рисковали ради этого жизнью. Естественно, речь в данном случае идет о художественном вымысле.

Религия тогда была единственной духовной пищей, и самый образованный слой общества составляли по преимуществу не вельможи, а священники и монахи. Одним из них оказался приговоренный к тюремному заключению автор сатирических памфлетов на свою же братию, монах Хуан Вивес. В камере-одиночке он сочинил поэму «Книга благой любви», где есть и такие полные иронии строки: «Ценность каждого человека определяется у нас тем, сколько у него денег. У кого их нет, тот себе не господин. Есть у тебя деньги, получишь утешение, удовольствие, радость, купишь рай для себя, заработаешь спасение души. Все благословляют тех, у кого есть деньги. Я видел при римском дворе, где хранятся святыни, как все отступают перед деньгами. За деньги становятся аббатами или епископами, полуграмотные попы получают высокие должности. За деньги получают благословение самого Папы и спасение души».

Испанская духовная цензура пыталась предотвратить публикации, бросающие тень на церковные догматы. Вслед за французами, итальянцами и голландцами среди испанцев тоже появлялись просвещенные последователи идей Эразма Роттердамского. Король Карлос I тоже очень хотел придать своей стране европейский вид и на всякий случай держал при дворе поэта-гуманиста Гарсиласо де Лавегу, шел на поблажки университетам. Однако такое снисхождение продолжалось недолго. Сменивший его на троне Фелипе II вознамерился сделать из королевства несокрушимый оплот в борьбе с протестантами и свободомыслием вообще.

Наиболее яркие, неординарно мыслящие испанцы в ту пору предпочитали получать образование за границей. Среди них Хуан Луис Вивес, автор философского трактата «Мудрец», опровергал схоластические методы обучения, выступал против предрассудков и суеверий, за развитие естественных наук и равенство возможностей в получении образования. Издавал свои сочинения в Италии Хуан де Вальдес, покинувший родину под угрозой наказания за его переписку с Эразмом. Альфонсо де Вальдес написал во Франции под псевдонимом сатирическую, антиклерикальную повесть «Жизнь Ласарильо с Тормеса», которая сразу попала в утверждаемый римским понтификом «Индекс запрещенных книг». Ищейки-инквизиторы так и не установили подлинное имя автора.

Ближе к XVII веку заметные фигуры появлялись и в самой Испании. Широкую известность приобрел мадридский священник и драматург Лопе де Вега, большой любитель веселого препровождения времени и амурных увлечений. Не ущемленный фанатизмом, он описал свою мечту о справедливости в поэме «Золотой век». После нескольких представлений на театральной сцене цензура запретила его пьесу «Фуэнте Овехуна» за ее крамольное содержание и симпатии автора к крестьянам-бунтовщикам. Пьесы ему отказали печатать, а уже отпечатанные сжигали. И это при том, что сам Лопе де Вега состоял в Инквизиции цензором.

Столь же известен читающей публике поэт, романист и философ Франциско де Кеведо. Испания представляется ему страной, где изощренность ума служит либо мошенничеству, либо дикому озорству. В серии очерков «Сновидения» он в бурлескно-пародийной форме рисует сцены ада и Страшного Суда, сравнивает человека с дьяволом, земную жизнь с адовой. Обобщая происходящее, выдумывает остроумные игры мысли и каламбуры метафор. В новелле «Час воздаяния, или Разумная Фортуна» показывает, что богиня судьбы могла бы одарять людей более справедливо, со смыслом и по заслугам, но этому мешает только одно: во всех своих бедах чаще всего они сами виноваты.

Кеведо не покушался на догмы христианства и прямо заявлял, что правители должны взять за образец подражания Христа, властвовать, следуя принципам католической веры. Тем не менее его объявили безбожником и политическим вольнодумцем. За оскорбление им высочайших особ и обвинения против них в том, что они грабят страну, его заключили в тюрьму, сочинения запретили. В конце концов писателя все же отпустили на волю, приняв во внимание выполнение им деликатных поручений королевской разведки и участие в тайных операциях в Сицилии, Неаполе и Венеции.

В духе Кеведо написал свой роман «Хромой бес» Велес де Гевара. Он вообще сравнивал испанское общество с домом для умалишенных: все кругом притворяются, мошенничают, преследуют лишь свои личные цели, стремятся сохранить хорошую мину при плохой игре, в душе оставаясь ничтожествами. От карающей Инквизиции писателя спасало лишь то, что выступать ему пришлось под псевдонимом. Как удалось Геваре улизнуть от церковных ищеек, до сих пор загадка.

Прикрывался псевдонимом и монах-иезуит Бальтазар Грасиан. Все его произведения – хвала благоразумию. Например, «Карманный оракул», или комментарии по поводу трех сотен максим в стиле римского философа-стоика Сенеки. Падре считает надежду «великим фальсификатором правды», а лучшим лекарством от глупости – «мудрость вести себя применительно к обстоятельствам и во всем держать про запас второй вариант, дабы не зависеть от чего-то одного». По его мнению, нет на свете безгрешных наций, надо только смело вскрывать недостатки своего народа. Что же касается испанцев, то мастерству пускать пыль в глаза им не у кого занимать. Любопытна также его теория остроумия и правила тонких построений ума. Острая мысль для него – основное средство познания. Но познать истину, как он полагает, еще недостаточно: нужно стремиться познать красоту разнообразия как способ получения удовольствия, опирающийся на контраст, неожиданность, противоречие, диссонанс. И делать это рекомендует с несколько отстраненным видом, бодрым настроем и уверенностью в том, что хороший досуг лучше всякого дела…

Еще во времена реконкисты поселялись в провинции Кастилия Ламанча беглые крепостные крестьяне. Создавали они там общины-братства, пронизанные духом свободолюбия, взаимопомощи и чести. Дворянина в ту пору называли «идальго» (чей-то сын), а рыцарем-кабальеро мог стать любой «чистокровный» испанец, являвшийся воевать с маврами на своем коне и в доспехах. Совершив подвиг в бою, он тоже становился дворянином, но материальных благ ему это не прибавляло. О приключениях одного такого дворянина и рассказал Мигель де Сервантес Сааведра в романе «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

Попутно можно заметить, что «хитроумный», как эквивалент в переводе с испанского ingenioso, принимается с большой натяжкой. Уж кто-кто Дон Кихот – выдумщик, взбалмошный фантазер или, как говорят сегодня, параноик, но только не хитроумный. Вероятно, неадекватность возникла в связи с тем, что в России роман впервые появился на французском языке, и, хотя писатель Константин Масальский уверял, будто перевел с оригинала, знания им испанской реальности неглубоки и ему частенько приходилось обращаться к французскому переводу. Но это просто так, по ходу дела. Разумеется, суть не в этом.

За почти четыре века после выхода романа в свет стало уже клише говорить, будто писатель написал пародию на рыцарство и человеческую восторженность. К сожалению, сам Сервантес о своих подлинных намерениях никому не рассказывал. Трудно догадаться об авторских намерениях, сколь ни прислушивайся к беседам при луне Дон Кихота с его верным оруженосцем Санчо Пансой, наполненным мудростью и глупостью, глубокомыслием и явной чепухой. Видимо, речь идет о довольно нередком в литературе случае, когда из-под пера автора выходит нечто большее, чем его задумка.

О чем роман в первую голову? О сплетениях реального с идеальным, действительного с желаемым. Главный герой как бы говорит всеми своими действиями: можно восхищаться рыцарским благородством и отвагой, ценить в человеке доброту и бескорыстие, но при этом надо твердо стоять на земле и помнить, что самые высокие душевные порывы, если они далеки от действительности, все исказят, а попытки добиться справедливости принесут лишь новую несправедливость.

Здесь не стоит забывать, что перед своей кончиной дон Алонсо Кихано признал бредом случившееся с ним, пришел к выводу о пагубности чтения рыцарских романов и даже запретил своей племяннице выходить замуж за человека, который имел пристрастие к ним. Идальго посчитал эти романы глупыми, мерзкими и лживыми. Единственное, что его огорчало, так это невозможность исправить свою ошибку и взяться за чтение умных книг…

Сколько разных мнений можно услышать о «Дон Кихоте». Достоевский увидел в романе самую верную и глубокую картину жизни, самые верные о ней суждения. «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения, – отметил он в своем дневнике. – Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: что вы поняли за вашу жизнь на Земле и что об ней заключили? – то человек мог бы молча подать «Дон Кихота». Вот мое заключение о жизни и – можете ли вы за него меня судить?»

Белинский называл Дон Кихота благородным и умным человеком, который всей душой предан любимой идее, хотя и совершенно неосуществимой. По мнению критика, на стезе странствующего рыцаря (кабальеро анданте) тот действует нелепо и глупо, но в обыденной обстановке о вещах мирских рассуждает мудро; его же осознание перед смертью своих заблуждений невольно наводит на мысль о печальной судьбе человечества. «Каждый человек есть немножко Дон Кихот, – заметил Белинский, – и более всего люди с пламенным воображением, благородным сердцем, даже сильною волею и с умом, но без рассудка и такта действительности».

Гоголь считал Сервантеса своим вдохновителем к написанию «Мертвых душ». Тургенева Дон Кихот тронул до слез своей чистотой и святой простотой. Герцен говорил о «донкихотах революции», называл богатого на выдумки испанского идальго «одним из самых трагических типов людей, переживших свой идеал». Мережковский обнаружил в романе мысль о том, что счастливым может быть только мечтатель, безумец и невежда, потому как реальная действительность отвратительна.

Писарев и Добролюбов признали в Дон Кихоте исключительно смешную, нелепую фигуру, чья отличительная черта – непонимание ни того, за что он берется, ни того, что из этого может получиться. Несладко прозвучало и заключение Горького: «О гармонической личности люди мечтали на протяжении многих лет, сотни художников слова и философов, но самое честное и высокое, что было придумано, оказалось смешным – это Дон Кихот».

Русская театральная сцена явилась свидетелем семи инсценировок романа только в первой половине ХХ века – с разными и подчас весьма далекими от Сервантеса интерпретациями. В общем-то, мало похожим на оригинал стал и выпущенный в 1955 году на экран фильм Козинцева по сценарию Шварца с участием Черкасова, где не проглядывалось даже намека на нелепость поступков Дон Кихота.

Роман и его автор вызвали живой отклик на Западе. Вольтер и Томас Манн отметили влияние на Сервантеса Эразма в том, что касается гуманности и справедливости.

Байрон поставил Сервантесу в вину его насмешки над рыцарством. Флобер выбрал «Дон Кихота» одной из своих любимейших книг. Рихард Штраус сочинил симфоническую поэму «Дон Кихот – фантастический вариант на тему рыцарского характера». По либретто Мариуса Петипа поставлен балетный спектакль. Массне специально для Шаляпина написал оперную музыку.

Для самих испанцев роман и его автор стали неувядаемой темой бесконечных публикаций и дебатов. В своем трактате «Испанская идеология» философ Анхель Ганивет почувствовал в Дон Кихоте дух испанского народа, творение этим народом нравственного идеала справедливости. Мигель де Унамуно водрузил «Дон Кихота» на пьедестал выше самого Сервантеса, который, мол, и сам не сознавал, что написал трагическую комедию всего человечества, а одновременно библию испанского народа с главным героем – символом национального характера. Философ возвел в культ кихотизм как национальную религию рационального абсурда и назвал ее «по сути сумасшествием». По его убеждению, Дон Кихот как бы олицетворяет мысль о том, что человек ценнее любых теорий и философских учений. Другой философ, Хосе Ортега-и – Гассет, признал, что открытая Сервантесом «испанская тайна» есть не что иное, как и беда самого Дон Кихота, а заключается она в его недостаточной образованности.

В общем, одни испанцы называли совсем не хитроумного идальго сумасбродом, другие уподобляли его Иисусу Христу. И это никак не убавляло их гордости тем, что «Дон Кихот» написан именно их соотечественником.

* * *

Почти два века застоя в социально-экономическом развитии испанского государства образовали огромную прореху в просвещении народа. Если в Западной Европе XVIII век прошел под знаком просветительства и научных исследований, то Испания в этом отношении протопталась на месте. Французские энциклопедисты посмеивались: из книг в этой стране выходят только рыцарские романы, любовная лирика и схоластические трактаты, как будто действует «тайный враг человеческого разума».

Наглядный пример – старейший в Европе Саламанкский университет. Начиная с ХII века славился он своими профессорами теологии, которые давали советы коронованным особам по многим вопросам, подсказывали, как достойно реагировать на папские энциклики и прочее в этом роде. Спустя три столетия интеллектуальная жизнь университета пришла в упадок, точные и естественные науки оказались в загоне.

Публицист Мариано Хосе де Лара хорошо осознавал плачевное состояние культуры и образования у себя на родине. После выхода нескольких номеров его сатирических журналов цензура запретила их дальнейшее издание. Называя себя ироническим скептиком, он продолжал критически отзываться об испанском «провинциальном мышлении» и о тех простодушных болтунах с «незатронутыми умами», которые составляли питательную среду анахронизма. В своих соотечественниках Лара обнаруживал авторитарный менталитет и полагал, что только лень воображения мешает им разобраться по-настоящему в происходящем. По его мнению, испанская литература отражала ретроградные религиозные и политические идеи, примат же содержания над формой можно признать только за Сервантесом и Кеведо. «Стремление содействовать благополучию родины заставляло меня высказывать горькие мысли», – заметил Лара незадолго до того, как покончил собой. Прожил он всего двадцать восемь лет.

Несмотря на застой в развитии испанской культуры XIX века, оставил свой след в отечественной литературе поэт-просветитель Хосе де Эспронседа. В поэме «Песнь казака» он воспел освободительные войны испанцев и русских против наполеоновского нашествия. Западноевропейская цивилизация ему представлялась «торгашеской». Довелось ему в жизни и сражаться на баррикадах Парижа.

Испанские прозаики начинали уже острее реагировать на клерикальное засилье. Бесплодность аскетической догмы прекрасно показал Хуан Валера в романе «Пепита Хименес». Жестокий религиозный фанатизм и самоуправство раскрыл Бенито Перес Гальдос в «Донье Перфекте», а в очерках «Запретное» подверг критическому разбору нравственное состояние испанского общества, назвав религиозные догмы обманом и мракобесием.

Впервые на литературном поприще добилась известности женщина – Эмилия Пардо Басан. Как никто другой до нее, эта знатная дама много путешествовала по Европе и познакомила испанцев с творчеством Тургенева, Достоевского, Толстого. В последние годы жизни чрезмерно увлеклась мистикой, называла себя «верующим эклектиком»…

Западные европейцы продолжали воспринимать Испанию «провинцией науки». Как бы то ни было, в 1906 году за работы в области нервной деятельности Нобелевскую премию получил испанец Сантьяго Рамон-и-Кахаль. Отставание Испании в научной области он объяснил нехваткой у испанцев воли и интеллектуального тщеславия при ярком присутствии в них терзающего душу самодовольства или постоянного бурчания на тему «в этой стране с изобретениями ничего не получится».

Нет, все было так и не совсем так. Кое-что получалось. Это убедительно продемонстрировал Леонардо Торрес Кеведо. Ему принадлежали оригинальные работы в области искусственного интеллекта, создание на основе собственных разработок первых вычислительных машин для осуществления сложнейших алгебраических операций, первых радиофицированных роботов, систем стабилизации высокоскоростных аэростатов и многое другое. К сожалению, в Испании не оказалось тех, кто мог бы воспользоваться его изобретениями на практике. Патенты Кеведо закупила Франция и успешно запустила его детища в производство.

В первой трети ХХ века смело заявила о себе целая когорта испанской творческой интеллигенции. Представители ее отличались тонким эстетическим восприятием и ясными этическими критериями. Если перечислять их независимо от значимости вклада каждого в развитие культуры, то можно выстроить из них такой ряд.

Философ Анхель Ганивет своим трактатом «Испанская идеология» подготовил появление «поколения 98 года».

Многим, конечно, было обидно услышать от него, что испанская нация потеряла свою волю и энергию, утопила свои духовные силы, поэтому и не играла никакой заметной роли в мире.

Писатель Висенте Бласко Ибаньес широкую известность приобрел своими романами «Собор», «Кровь и песок», «Четыре всадника Апокалипсиса». Будучи редактором мадридской газеты, подвергался преследованиям за свои критические выступления в адрес католических иерархов. Нелестно отзывался о короле Альфонсе XIII, поддержавшем военный переворот генерала Примо де Риверы и предоставившем концессии германским военным промышленникам.

Поэт Антонио Мочадо гордился тем, что он патриот Испании и одновременно «друг человечества». Для него национальные обычаи представляют собой ценность только как неотъемлемая часть обычаев всех народов. Полагал, что в философском смысле будущее рода человеческого еще не осознанно, его прошлое еще не написано.

Писатель Пио Барроха близким себе по духу считал Достоевского. Автор романов-аллегорий и философских повестей приходил к выводам довольно пессимистическим: жизнь – это нелепый фарс, и бессмысленно говорить о поступательном прогрессе человечества, ибо повсюду царят жестокость, продажность, пошлость, обман. Поначалу он относил себя к анархистам-романтикам. В анархистах ему импонировала яркая дерзость, но экстремизм их методов в переустройстве общества вскоре заставил изменить к ним отношение.

Мигель де Унамуно называл себя «социалистом чувства». В душе у него, насколько он сам ее приоткрывал, происходила постоянная борьба между верой в Бога и разумным скептицизмом. Пытаясь разрешить это противоречие, философ встал все же на путь богоискательства, однако рациональное мышление никак не позволяло ему принять целиком веру в бессмертие души. Идею Бога он считал гипотезой, позволяющей как-то объяснить происходящее и отражающей желание многих иметь какого-нибудь Верховного Творца и Судью. В своем труде «О трагическом смысле жизни» Унамуно уточнял: необходимо верить в другую, вечную жизнь и в жизнь земную, в которой каждый ощущает свое сознание переплетающимся с Высшим Сознанием, и верить в другую жизнь надо, чтобы переносить трудности жизни земной и придавать ей смысл.

Унамуно был ректором университета в Саламанке, читал лекции и не стеснялся ставить сложные вопросы отношений между государством и церковью. Он осмеливался даже утверждать, что несовместимо быть либералом и католиком одновременно, поскольку в Испании это считается нелогичным более, чем где-либо, из-за главенства там догматизма, мешающего развитию личности. Несговорчивых религиозных фанатиков и закоренелых атеистов относил к лживым лицемерам с низкими, варварскими страстями, которые предпочитают идти по слишком легкому пути в отстаивании своего мировоззрения. Католическое же духовенство, по его мнению, слишком часто встает на сторону региональных сепаратистов и раскольников, вносит разлад между странами и народами.

В представлении Унамуно, исторический процесс делится на историю официальную и историю подлинную, главную, чью нить тянут за собой народные массы. Вот здесь-то он и вынес достаточно безжалостный приговор устами одного персонажа своей новеллы «Святомученик Мануэль Добрый». Суть приговора: исконное зло Испании заключается в мужском безволии, когда священники верховодят женщинами, а женщины мужчинами, причем мужчинами, которые делают все так, чтобы не брать на себя никаких серьезных обязательств.

В ходе изучения устоявшихся форм национального бытия испанцев философ из Саламанки обнаружил в них еще и нечто «инквизиторское», призывал их перестать мыслить примитивно, безответственно и отнестись к происходящему у себя в стране с глубокой заинтересованностью, обсуждать именно принципиально важные для общества вопросы. Его выступление против военной диктатуры в 20-х годах закончилось ссылкой на Канарские острова. Под давлением мировой общественности власти разрешили ему вернуться. Но он уехал во Францию, откуда обратился к своим гонителям: «Вы даже не свора, вы – сволота, фашизофрении бацилла. За вашим виват – пустота, а за пустотой – могила»…

Не хотели видеть свою родину «захолустьем Европы» многие представители творческой интеллигенции первой половины ХХ века. Среди них наиболее убедительно выражал свои взгляды философ Хосе Ортега-и-Гассет. «Нам нужно хорошенько потрясти и освежить наши головы, чтобы рождаемые там идеи приобретали общечеловеческое звучание, – говорил он. – Пора избавляться от допотопности мышления, решиться думать и чувствовать на длинной волне. Наша интеллигенция в массе своей совершенно нелюбознательна к происходящему и поэтому не есть интеллигенция. Европа презирает нас за то, что в Испании нет свободы сознания».

Ортега предостерегал своих соотечественников по поводу обострения социальных конфликтов и раскола общества на два непримиримых лагеря. Упорно настаивал на том, что человек становится действительно человеком только по мере развития в себе способности сознавать необходимость культуры и социальной справедливости. Интерпретацию социальных проблем, которую он предложил в своем «Восстании масс», с интересом восприняли за пределами Испании. Именно благодаря ему в испанском обществе наметился тогда более глубокий критический подход к традиционным идеологическим, политическим и религиозным постулатам, стало меньше боязни освободиться от пут клерикального засилья, обратиться к светским, демократическим ценностям. Своими оригинальными исследованиями Ортега прочно застолбил за собою место в общеевропейской академической библиографии по философии ХХ века…

Попутно и не праздности ради можно спросить себя, чем же характеризовалась Испания, вступившая в ХХ век, помимо боя быков, зажигательных цыганских танцев, кастаньет и оливкового масла. Тем, что от участия в Первой мировой войне отвел ее не пацифизм, а скорее отсутствие необходимой для этого военно-промышленной базы. Сразу же после войны страна погрузилась в новый социально-экономический кризис, вследствие которого резко упало клерикальное влияние, особенно среди интеллигенции, рабочей и студенческой молодежи. На все более решительные выступления левых партий реакция ответила диктатурой Примо де Риверы, ужесточением политических репрессий. В итоге радикальные настроения в обществе лишь возрастали.

Времена менялись. Испания больше уже не испытывала международной изоляции и не могла сама себя изолировать от остального мира. Ее острые внутренние проблемы, правда, не очень-то интересовали европейскую интеллигенцию. После потери Мадридом остатков колониальной империи страна блистала своим отсутствием на европейской политической сцене. Правящий режим там все еще воспринимался как нечто обветшалое, анахроничное.

Заинтересованное знакомство европейцев с Испанией началось в начале тридцатых годов под влиянием развивавшихся в ней поистине драматических событий. Способствовало этому и появление в ней таких ярких личностей, как поэт Федерико Гарсия Лорка, кинорежиссер Луис Бунюэль, художник Сальвадор Дали. Каждый из этой «великой испанской троицы» вносил свой вклад и в общеевропейскую культуру. Но вряд ли кто из них, закадычных друзей с юных лет, предчувствовал тогда, что ожидавшие Испанию тяжелейшие испытания заставят их жизненные пути разойтись кардинально.

Часть II

(Анданте)

На всеобщих выборах 1931 года победу одержали сторонники республиканского правления. Король Альфонс XIII, дискредитировавший себя поддержкой диктатора Примо де Риверы, отрекся от престола и покинул страну. Новая Конституция лишала римско-католическую церковь статуса государственной, провозглашала свободу вероисповедания и равноправие всех религиозных конфессий. Потеряв свои привилегии, иерархи возмутились и принялись подстрекать верующих саботировать новую власть.

Острый конфликт между широкими слоями общества и церковью, надо отметить, возник задолго до прихода к власти республиканцев. В периоды крайнего обострения социальных противоречий, закончившихся только в одном XIX веке тремя гражданскими войнами, испанский клир всегда становился на сторону реакции. Все это приводило к вспышкам недовольства, погромам монастырей, стихийным расправам над священниками. Унижение не проходило бесследно.

В первые годы Испанской Республики настроения народа менялись и часто отнюдь не в сторону все большего оптимизма, ибо политики в Мадриде всячески тормозили процесс социально-экономических реформ. Осенью 1933 года старший сын генерала Примо де Риверы Хосе Антонио собрал разрозненные отряды ультраправых националистов и сколотил из них Испанскую Фалангу. Ее программа декларировала непринятие буржуазного либерализма, призывала к экспроприации крупной земельной собственности и национализации банков. Лозунги политические обильно сдабривались национал-католицизмом. Многие положения фалангисты позаимствовали у нацистов в Германии и фашистов в Италии.

В силу своей заскорузлой подозрительности вообще к идеологиям иностранного происхождения (хотя католицизм тоже не в Испании родился) епископы на первых порах настороженно присматривались к Фаланге. Да и лидер пришедших тогда к власти нацистов в Германии не жаловал тамошних католиков и на место традиционной христианской религии хотел поставить новую, светскую религию. Массовое проникновение нацистской пропаганды вызывало у высшего духовенства тревогу, а нацизм рассматривался им как следствие духовного кризиса, свойственного только Германии и неприменимого к Испании, стране с многовековым католическим наследием. (Можно подумать, у Германии такого наследия не было.)

Поначалу церковники по всему миру старались отстраняться от слишком противоречившей христианскому вероучению доктрины превосходства арийской расы. Тем не менее редко кто в Ватикане скрывал свое восхищение решимостью Гитлера избавиться от коммунистов и социал-демократов. Пусть даже лидер Фаланги Хосе Антонио избегал публично делать воздаяния фюреру и дуче, это не мешало ему охотно принимать от них финансовую помощь, выражая солидарность с их курсом на мировую экспансию…

Тем временем все большим влиянием начали пользоваться и радикально настроенные левые политические силы. Под их давлением лишены привилегий не только церковь, но и крупные земельные собственники. На местах экспроприировались дворцы и загородные виллы аристократов, банкиров и фабрикантов. Влачившая жалкое существование основная масса крестьянства наконец-то почувствовала надежду на улучшение своего положения. Рабочие добились права иметь независимые профсоюзы и других гражданских свобод.

На радикальные социальные реформы настраивалась значительная часть интеллигенции, большинство рабочих поддерживало социалистов или анархистов. Видя, что творили ультраправые в Германии и Италии, левые всерьез забеспокоились усилением у себя в стране «фашизма с католическим лицом» и склонялись к тому, что буржуазная демократия в Испании себя исчерпала, не оставив ничего, кроме выбора между тем, что получается в Германии, и тем, что в Советском Союзе.

Вывод этот сделал и лидер самой крупной парламентской фракции от Социалистической рабочей партии Ларго Кабальеро. Его называли «испанским Лениным». На упреки, будто им предвещалась гражданская война, он отвечал: «Давайте мыслить реально. Она уже в самом разгаре». Имелись в виду террористические акты и провокации боевиков Фаланги, в ответ на которые социалисты призывали к раздаче оружия народу, чтобы дать фашистам отпор.

Президент Испанской Республики Мануэль Асанья тоже был сторонником решительного противодействия экстремизму ультраправых. Еще до избрания на этот пост он считал, что прежде чем проводить фундаментальные реформы, страна нуждается в моральном и этическом преобразовании своих граждан, которые еще не готовы участвовать в управлении новым демократическим государством. По его убеждению, нужно было научиться избегать идеологического доктринерства, которое очень часто в отечественной истории заканчивалось обращением политической партии за поддержкой штыками. Необходимым он считал также закрыть патронируемые иезуитами учебные заведения, выпроводить их из государственных школ, отменить субсидирование государством церкви, значительно увеличить расходы на образование и культуру. Одну из главных причин медленного развития страны он видел в совершенно безразличном отношении многих испанцев к своей способности рассуждать самостоятельно и критически. Предупреждая об опасности братоубийственной войны, Асанья с тревогой отмечал, что насилие уходит своими корнями в испанский характер. «Эту Испанию я не люблю, – говорил он. – Я люблю другую, которая лучше ее».

Возглавляемое им государство называли «республикой профессоров», потому как в его правительство входило много представителей «поколения интеллектуалов 1914 года». В стране, где половина населения было неграмотным, только за первый год республиканского правления открыли несколько тысяч новых государственных школ. К середине тридцатых годов испанская культура стала приобретать общеевропейское звучание, что бесспорно свидетельствовало о ее возрождении после долгого застоя.

Однако какими бы благими намерениями ни руководствовалась интеллигенция, она бессильна была предотвратить дальнейшее обострение социального конфликта. С глубоким разочарованием признавался тогда ректор университета в Саламанке Мигель де Унамуно: «Я в отчаянии. Испанцы борются между собой, убивают друг друга, сжигают церкви, в ходе отправления религиозных обрядов вывешивают красные флаги и штандарты Христа. Думаете, это все оттого, что у них есть вера? Одна их часть верит в христианство, а другая в религию Ленина? Ничего подобного! Все это происходит потому, что испанцы ни во что не верят. Испанский народ лишился разума. Испанский народ и весь мир».

* * *

В ночь на 18 июля 1936 года командующий гарнизоном на Канарских островах генерал Франко вылетел на пилотируемом английским летчиком самолете в Марокко и поднял антиправительственный мятеж находившегося там Испанского легиона. По плану заговора, в эфире прозвучала условная фраза «Над всей Испанией безоблачное небо». То было сигналом всем командующим гарнизонов на полуострове поддержать мятеж и выступить против законной власти. К микрофону подошел Франко. Он заявил, что над Испанией нависла коммунистическая угроза, но Фаланга сметет все на своем пути и нет такой силы, которая могла бы ее остановить. Призвав испанцев «безоглядно верить и проявлять неистощимую энергию без колебаний», генерал вдруг провозгласил переиначенный им лозунг Великой Французской революции – «Братство, Свобода и Равенство!» После его выступления раздался гимн Фаланги «Лицом к солнцу».

Главарь мятежа тут же направил в Рим обращение к Муссолини с настоятельной просьбой срочно поставить ему самолеты для переброски войск через Гибралтар. Спустя неделю самолеты были на месте, итальянские летчики зачислялись в Испанский легион. Для тех же целей подбирались и марокканские регулярные части. В отношении их ненависти ко всему испанскому и звериной жестокости Франко не испытывал никаких угрызений совести, хотя и считал себя правоверным католиком.

Английские власти в Гибралтаре тоже помогли мятежникам: они отказались оказывать портовые услуги испанским военным кораблям, экипажи которых остались верны Республике. Но все же полной уверенности в успехе у Франко еще не было. Отдельные гарнизоны на полуострове не подчинились приказам своих генералов.

Сразу после начала мятежа Гитлер принял эмиссаров Франко и тут же санкционировал тайную операцию «Магия огня» по оказанию мятежникам помощи оружием, летчиками, авиационной техникой – в обмен на поставки испанских руд, необходимых для перевооружения Германии.

Операцию поручено курировать начальнику абвера, адмиралу Канарису.

В своих интервью западным журналистам Франко уже открыто заявлял: «Для спасения христианства я готов расстрелять половину испанцев». И он это начал делать упорно, с циничным хладнокровием. Под прикрытием с воздуха итальянских и немецких пилотов его легионеры и марокканские войска уничтожали на своем пути всех, кто поддерживал республиканцев, симпатизировал социалистам, коммунистам или анархистам. В ход пущено главное оружие – сеять страх среди гражданского населения. Необходимость террора постоянно отмечалась в приказах, пленных обычно расстреливали на месте. Кровавая оргия насилия сопровождалась повальным надругательством над женщинами со стороны марокканских солдат.

В окрестностях Гранады франкисты расстреляли поэта Федерико Гарсия Лорку. При взятии Толедо забросали гранатами палаты госпиталя святого Иоанна Крестителя, где еще лежали тяжелораненые; трупы бойцов народной милиции обезглавили и сбросили со скалы на камни реки Тахо. Штурмом овладев столицей Эстремадуры, оставшихся в живых защитников города согнали на арену для боя быков и расстреляли из пулеметов, трупы погрузили на грузовики и свалили за городом в общие ямы. Войдя в Бадахос, мятежные войска уже могли получать германское оружие и технику по железной дороге из приграничной Португалии – с согласия диктатора Салазара.

На созванной Франко «хунте национальной обороны» он провозгласил себя «главой правительства и государства». В своих публичных заявлениях предпочитал не говорить о монархии или республике, делал акцент на Испании вообще в сопровождении цветастых фраз об «органической демократии», при которой выборы в законодательный орган должны проходить через синдикаты и муниципалитеты, а государство – выступать главным регулятором социальной и экономической жизни.

Став каудильо (вождем), он немедленно направил дружественное послание фюреру. Через своего высокопоставленного дипломата Гитлер объяснил, что в интересах генерала целесообразно подождать с официальным признанием Германией, пока не взят Мадрид. В ответ Франко выразил «сердечную благодарность фюреру, бесконечное восхищением им и новой Германией». В шифровке, направленной в Берлин, немецкий дипломат отметил: «Сердечность, с которой Франко выражал свое благоговение перед фюрером и свои симпатии к Германии, и та дружественность, с какой он меня принимал, не позволяют ни на минуту усомниться в искренности его отношения к нам».

В самом начале гражданской войны случались и неожиданности, весьма неприятные для новоиспеченного каудильо. Так, после захвата мятежниками Саламанки фалангисты решили устроить торжественный митинг в главном лекционном зале университета. На стене, увешанной королевским гобеленом, висел огромный портрет Франко. В своем выступлении командующий Испанским легионом заверил, что после победы националистов «разным вольнодумцам-интеллигентам не будет житья». Взрыв аплодисментов последовал за его выкриком в зал: «Да здравствует смерть!» Тогда на трибуну поднялся ректор университета Мигель де Унамуно. От профессора ждали восхвалений в адрес Франко и победных реляций, но он посчитал своим долгом иначе реагировать на браваду бешеного генерала. «Нет, да здравствует разум! – твердым голосом произнес Унамуно. – Вы можете победить, но не можете убедить». Узнав об инциденте в Саламанке, каудильо хладнокровно процедил сквозь зубы: «Если потребуется, застрелите его». Стрелять не пришлось: вскоре Унамуно сам ушел из жизни.

Так совпало, что именно в Саламанке местный епископ в своем пасторальном обращении к католикам первым пустил в ход выражение «крестовый поход» применительно к действиям националистов и церкви. Франко ухватился за эту идею, стал все больше выставлять себя «борцом за христианские ценности против антихриста». Казалось бы, их преосвященства должны были выступать за примирение и христианское милосердие. Но нет, они сразу встали на сторону мятежников, называя их действия «благословленными святым апостолом Сантьяго на священную войну с красными еретиками».

Призывая католиков присоединиться к военным, иерархи придумали свою «теологию войны» и, пусть даже не называли гражданскую войну актом божественного провидения, оказывали Франко всестороннюю помощь, в том числе финансовую. На территории, где контроль устанавливали фалангисты, священников не надо было просить доносить на всех верующих или неверующих, поддерживавших законную власть в Мадриде.

Церковных прелатов очень устраивала взятая Франко на себя роль «главного крестоносца и воина Господня». В целях поддержать в каудильо такие настроения они приставили к нему духовника-иезуита. Мало-помалу генерал и сам уверил себя в своей божественной миссии, находя душевное успокоение в молитвах и духовных раздумьях. Когда же ему намекали, что надо бы хоть как-то ограничить массовые расправы над пленными, всякий раз отрицал свою личную причастность и сетовал на трудности в контролировании «внезапных взрывов эмоций». Оформлять решения об отсрочке исполнения смертных приговоров он научился так, что те доходили на места уже слишком поздно. По его убеждению, казни не только деморализовали противника, но и сплачивали вокруг него самого их исполнителей.

В своих посланиях католическим иерархам всего мира испанские епископы всячески старались оправдать действия военных. Папа Римский называл Франко «христианским героем», а правительство Народного фронта в Мадриде – «сборищем диких варваров». Демонстрируя свою моральную поддержку, Ватикан назначил временного поверенного при штабе Франко – как первый шаг к полному дипломатическому признанию.

На занятой войсками каудильо территории иерархи воздавали «честь и хвалу бесстрашным, безупречным героям-крестоносцам Христа и Испании». Епископ Вальядолида проповедовал с амвона: «Благословенны пушки, если выпущенные ими снаряды образуют бреши, в которых расцветает Евангелие!» Ряды фалангистов пополняли взявшие в руки оружие священники и семинаристы. На стенах монастырей устанавливались пулеметные гнезда. И дабы не оставалось ни малейших колебаний, на чьей стороне церковь, во все воинские части разослано ее уведомление: «В этой национальной войне ставится под сомнение сама религия. Наша борьба направлена против тех, кто объявил войну самому Господу Богу и хочет Его уничтожить. Священная битва идет с теми, кто называет себя безбожниками, с нашими самыми заклятыми врагами».

В своих интервью западным журналистам Франко всякий раз подчеркивал, что ведет не гражданскую войну, а религиозную. «Все мы, кто участвует в этой схватке, христиане и мусульмане, суть солдаты Бога, – заверял он. – И воюем мы не против людей, а против атеизма и материализма». Возглавляя заодно и Фалангу, которая, согласно ее уставу, «ответственна только перед Богом и Историей», генерал прямо называл нацистскую Германию и фашистскую Италию «оплотами культуры, цивилизации и христианства в Европе».

Лидеры фалангистов приносили клятву на верность Франко в монастыре перед мраморным распятием Христа. Газеты публиковали фотографии, где он вместе с кардиналами стоит у входа в собор апостола Сантьяго, взметнув правые руки вверх. Все номера газет выходили с лозунгом на видном месте «Одно Отечество, одно Государство, один Каудильо!» На митингах скандировали «Франко! Франко! Франко!»

Зная о важной роли церковных обрядов, каудильо присвоил себе прерогативу монарха входить в церковь и выходить из нее под балдахином. Фалангистская пресса называла его «величайшим стратегом века, ниспосланным Богом повести Испанию к освобождению и величию». Даже некоторые его ближайшие сподвижники растерялись от поспешности, с которой он устанавливал дистанцию между собой и ими…

Октябрь 1936 года принес, однако, неприятные вести для его командования. Разрекламированный «крестовый поход» уперся в неприступную стену обороны Мадрида и захлебнулся. Отряды народной милиции, плохо обученные и вооруженные, заняли рубежи и упорно отбивали яростные атаки мятежников.

Именно на мадридском участке фронта появились первые танки, доставленные на пароходах из Советского Союза. Помешать бомбардировкам столицы с воздуха в небо поднимались советские летчики-истребители. Существенный вклад в оборону Мадрида вносили военные советники: они прибывали по просьбе испанского правительства и координировали действия авиации, танковых подразделений, артиллерии, а также участвовали в нейтрализации «пятой колонны». В бой вступали и приехавшие из пятидесяти стран мира добровольцы-антифашисты.

Коммунистическая партия Испании являла собою тогда одну из партий, входивших в Народный фронт, и считалась умеренной по сравнению с троцкистами или анархистами. Возглавлявший правительство Ларго Кабальеро представлял радикальное крыло Социалистической рабочей партии, вел себя независимо и с достоинством, никогда не подстраивался под политические рекомендации советского посла, на Коминтерн вообще не обращал внимания. Желая не оставаться в долгу, его правительство передало Советскому Союзу в счет погашения кредитов 460 тонн золота и с этой же целью меньшую партию направило во Францию правительству социалиста Леона Блюма. Тот, однако, спасовал перед гитлеровской Германией и отказал Испанской Республике в военной помощи, разрешив лишь проводить у себя в стране отдельные международные акции солидарности. Правительство Великобритании не делало и этого, прикрываясь «политикой невмешательства».

Президент Испанской Республики Мануэль Асанья, сознавая свою некомпетентность в военных вопросах, переехал в Барселону, откуда клеймил позором все вместе взятые «поколения интеллектуалов» за их малодушие и дезертирство. Исключение делал лишь для таких деятелей культуры, как поэты Антонио Мочадо, Рафаэль Альберти, Мигель Эрнандес, писатель Мануэль Домингес Бенавидес, кинорежиссер Луис Бунюэль…

На подступах к Мадриду Франко убедился, что без новых финансовых инъекций в его военную машину, без новой помощи извне ему на белом коне в столицу не въехать.

Муссолини срочно направил в помощь итальянские регулярные части. Мятежный генерал обратился также к представителю Гитлера с просьбой предоставить ему дивизию вермахта. Фюрер воздержался делать такой «подарок», но отдал указание перебросить в Испанию летчиков легиона «Кондор», увеличить поставки оружия в значительно больших размерах, чем поступало из Советского Союза.

Дальнейший ход военных действий стал складываться все чаще в пользу франкистов благодаря немецкой и итальянской авиации. Командующий легионом «Кондор», генерал Шперле (псевдоним Зандер), придерживался тактики плотной поддержки пехоты и непрерывных налетов на города без учета последствий для гражданского населения – с целью подрыва морального духа войск противника. Одобрив этот террор с воздуха, Франко передал ведение кампании на усмотрение немцев. Так были превращены в руины древняя столица басков Герника и некоторые другие города. В надежде сломить ожесточенное сопротивление каталонцев авиация подвергала Барселону массированным бомбардировкам, не щадя мирных жителей.

Весной 1937 года снова дал знать о себе Папа Римский своей энцикликой, направленной против коммунизма и атеизма. Испанский епископат встретил ее как манну небесную и вручал ее католикам в качестве руководства к действию для борьбы с «красными безбожниками» повсюду, где бы они ни находились. К лету того же года число воевавших на стороне националистов итальянских солдат превысило число членов интернациональных бригад.

Все вроде бы шло в пользу Франко, как вдруг у него наметились трения с Гитлером на чисто коммерческой основе: немцы всерьез вознамерились прибрать к рукам полезные ископаемые испанского севера в качестве компенсации за поставляемые ими вооружения. Внутренне негодуя, каудильо соглашался поставлять Германии промышленное сырье и продовольствие, хотя считал Берлин и Рим своими должниками, поскольку вел войну в их интересах. И прекрасно понимал, что действия фюрера и дуче продиктованы стратегическим расчетом иметь нужного союзника в очень важном для них регионе, а сами они опасались всерьез, как бы революционная Испания не стала для них головной болью на пути к мировой экспансии…

Еще продолжалась гражданская война, когда благодаря настоянию испанских иерархов Ватикан одарил Франко первым дипломатическим признанием. Римская курия была убеждена, что в новом испанском государстве католицизм и патриотизм сплетутся в единое целое, а его краеугольным камнем станет христианская доктрина под знаменами церкви, опирающейся на армию, консервативные политические круги и вождя-католика.

Поражению республиканцев в войне, сами того не желая, способствовали анархисты. Их вооруженные отряды не признавали никакого подчинения, хотя и отчаянно сражались на фронтах, наводя ужас даже на марокканские регулярные части. Представляли же анархисты собой внушительную силу: до войны в их конфедерацию входили полтора миллиона человек, которые самостийно занимались захватом промышленных предприятий, формировали независимые революционные комитеты в городах, участвовали в погромах церквей, пытались отменить хождение денег и ввести бартер. Как и троцкисты, они считали, что опиравшееся на социалистов и коммунистов правительство Народного фронта шло на соглашательство с буржуазией и тем самым предавало интересы трудящихся.

Идеологам испанского анархизма, конечно же, были хорошо известны концепции основоположника русского анархизма, князя Петра Кропоткина. У них вызывала восхищение личность этого революционера-народника, мечтателя-идеалиста и ученого-просветителя, никогда не поступавшегося своими убеждениями. Особенно привлекала его идея о том, что общество должно стремиться установить в своей среде определенное гармоничное соответствие и сделать это не посредством подчинения какой-либо власти, не введением полного единообразия, а путем призыва членов общества к свободному развитию и свободному, добровольному объединению их в неформальные союзы, кооперативы, общины, производственные ассоциации.

Испанским анархистам казалась очень убедительной идея Кропоткина о бесполезности прельщения людей лживыми обещаниями или запугивания их карами земными и небесными, ибо от этого они становятся лишь жестокими и циничными, еще больше одурманивают себя наркотиками и пьянством. Полностью согласны анархисты были с ним и в том, что власть подавляет в людях личное достоинство (не важно, откуда она проистекает – от государственных чиновников или от частного капитала), отстранение же народа от обеспечения общественного правопорядка приводит к тому, что люди начинают сочувствовать больше его нарушителям, чем блюстителям.

В России и двадцать лет спустя в Испании люди вынуждены были взяться за оружие не из прихоти, а от отчаяния. Бурные водовороты классовых конфликтов затянули их в кровавую междоусобицу, оставлявшую очень мало шансов для безупречной честности и милосердия по обе стороны баррикад. Подвергнутое испытанию практикой благородство идей анархизма обернулось разгулом насилия и низменных страстей. Помимо многого другого, идеи эти возвеличивали ценность человеческой личности и ее достоинства, добровольной взаимопомощи, но требовали от каждого анархиста строгой самодисциплины. А ее-то и не оказалось ни в Испании, ни в России. Каркас идеальной умозрительной структуры рухнул…

Вооруженное сопротивление франкистам продолжалось даже после вступления их армии весной 1939 года в Мадрид. Отдельные участники обороны столицы ушли в горы и повели оттуда партизанскую войну. Не сложили оружия и некоторые отряды шахтеров Астурии.

Возвращавшихся к себе в родные места «красных» фалангисты часто забивали палками до смерти. Тюрьмы переполнились политическими заключенными. Начали действовать военные суды для вынесения обычно смертных приговоров. Знакомясь с их решениями, Франко имел обыкновение пожевывать свой любимый хрустящий шоколад и делать на листах пометки, о казни каких лиц нужно обязательно сообщить в газетах.

Около миллиона испанцев покинули родину, примерно полмиллиона остались зарытыми в ее земле. Республиканцы предпочли странствовать в изгнании, нежели вставать на колени и признавать себя побежденными. Немало перешедших границу с Францией оказалось в специальных лагерях: ее правительство коллаборационистов не стало возражать против отправки многих в концлагеря Германии. Те, кому удавалось избежать немецкого плена и каторги, вступали в отряды французского Сопротивления, итальянских и югославских партизан. Помимо Советского Союза, убежище политическим эмигрантам предоставила Мексика.

История нацистских концлагерей написана еще и кровью испанских антифашистов. Из оставшихся в живых узник Маутхаузена, барселонский фотограф Франциско Сампо, выступил в качестве свидетеля обвинения на Нюрнбергском процессе и продемонстрировал собранные им там документальные материалы.

* * *

Добравшись до власти на крови и штыках, Франко первым делом подписал Пакт солидарности с правительствами Италии и Германии, заключил испано-германский Договор о дружбе. Мадрид и Берлин строго обязались воздерживаться от любых действий, невыгодных какому-либо участнику Договора или выгодных его противнику.

В то время Франко считал, что ему необходимы лет пять для подготовки материальной базы, чтобы открыто выступить на стороне нацистской Германии. Пока же, в ходе тайных переговоров с адмиралом Канарисом, он предложил создать на испанском побережье и Канарских островах базы для германского военного флота, в первую очередь для подводных лодок. Охотно согласился диктатор и на более тесное рабочее сотрудничество своих спецслужб с абвером, разведкой и гестапо. Немцы принялись организовывать в Мадриде негласное прослушивание иностранных посольств, а заодно и тех лиц в испанском правительстве и армии, кого Франко мог заподозрить в неблагонадежности.

Под прессом военно-фашистской диктатуры и под сенью национал-католицизма никому не оставалось ни малейшей возможности выразить публично собственное мнение, отличное от мнения Франко и пресмыкавшихся перед ним церковных иерархов. Ничего не меняли даже неожиданные казусы типа того, что один из кардиналов вдруг принялся объяснять своей пастве, будто само по себе слово «каудильо» в переводе со староиспанского означает «главарь бандитской шайки». Прелата тут же сослали в места не столь отдаленные, даже не испрашивая согласия у Папы Римского.

Взяла и еще один грех на душу свою римско-католическая апостольская церковь в Испании. Епископы преподносили гитлеровский рейх как «объект заговора мирового еврейства и иудаизма, объявившего войну Германии». Этим они оправдывали бойкот нацистами магазинов евреев и изгнание из немецких университетов преподавателей еврейского происхождения. В своих пасторалях называли евреев «отравителями национальной души посредством абсурдных доктрин извне». Хотя клир и утверждал официально, будто католическая вера несовместима с расизмом, именно среди фалангистов-католиков более всего распространялся антисемитизм, особенно среди входивших в Фалангу священников и журналистов. «Евреи, как раса, никогда не станут проблемой для Испании, – пояснял главный редактор ее газеты. – В чем фалангистская идеология видит свое основное отличие от фашистской и национал-социалистской, так это в том, что наша идеология не принимает расизма, ибо, согласно церковной доктрине, разные расы имеют одинаковые возможности спасти души свои. Правда, с одним уточнением: если они принимают христианскую веру, а если не принимают, то их надо изгонять не по расовым, а по чисто религиозным мотивам». Если вспомнить, точно такое уже было в Испании во времена Святой Инквизиции.

Как и следовало ожидать, Франко восстановил обязательное преподавание католической религии во всех школах. При нем церковные институты вновь финансировались из государственной казны, снова стала обязательной церковная регистрация брака. Масонские ложи были запрещены, а их члены подпадали под расследования специальными трибуналами. Религиозные общины нехристианских конфессий выключены вообще из жизни общества. Подвергалась унижению весьма немногочисленная община иудеев: еврейские свадьбы и похороны отменены, христианское крещение младенцев стало обязательным, иначе невозможна их гражданская регистрация. Несмотря на участие регулярных марокканских частей в «крестовом походе», приструнили заодно и мусульманскую общину.

Испанским идеалом провозгласили правоверного католика, этакого аскета-рыцаря без страха и упрека, устремленного к вечным ценностям и совершенно равнодушного к преходящим, материальным. «Под вечными» понималась прежде всего глубокая вера в высочайшую миссию богоизбранного народа Испании – укреплять католицизм и давать решительный отпор ереси. Воспевались средневековье и реконкиста, первые христиане и паломники к мощам святого апостола Сантьяго. Клялись в верности прошлому, изымая из учебников по истории все, что могло быть истолковано превратно или воспринято неправильно. Призывали снова почувствовать «гордое испанское одиночество, самодостаточное, не нуждающееся в Европе с ее псевдодемократией и материальным благополучием». Пропаганда твердила изо дня в день: «Испания защитила сама себя от буржуазии и марксистского сумасшествия и выстраивает сейчас свою впечатляющую вертикаль вечных ценностей. Мы – не европейцы. Что из того! Мы – благоверные герои, у нас есть свое интеллектуальное и моральное достоинство, глубочайшие традиции, способные дать нам духовную пищу на все времена».

Избрав путь «вечных ценностей», власти не забыли установить и так называемую систему «семейного сбережения». Под предлогом необходимости якобы средств на оказание помощи бедным определили день недели (четверг), когда разрешено было принимать пищу только один раз. Нарушителей обязательного воздержания полиция штрафовала. Офицеры армии, составлявшей хребет репрессивного аппарата, освобождались от такого «поста», не говоря уже о генералах, одариваемых Франко неслыханными для них благами и привилегиями.

В то время, когда уже вся Западная Европа пылала в огне мировой войны, генералиссимуса стали заботить куда более серьезные проблемы, чем отношения его режима с церковью: ему нужно было извлечь выгоду для себя из складывавшегося на континенте положения. Предложить фюреру военную помощь в открытую он пока не решался и официально объявил о нейтралитете Испании в конфликте, хотя по закрытым каналам доводил до Гитлера свое восхищение блестящими победами Германии на фронте. В письме к Муссолини жаловался: «Борьба разгорелась в неудачный для нас момент, когда мы вынуждены оставаться в стороне».

Услужливый испанский МИД регулярно направлял в Берлин донесения своих посольств об эффективности бомбардировок люфтваффе и другие сведения, интересовавшие разведку рейха. Благодаря возможности заходить для заправки, ремонта и смены экипажей в испанские порты, в частности на Канарских островах, германские подлодки значительно расширили свои возможности по внезапному нападению на англо-американские конвои в Атлантике. Разведывательным самолетам рейха было разрешено использовать испанские опознавательные знаки. На атлантическом побережье функционировала специальная для них и подлодок радиолокационная станция…

Восседая за своим рабочим столом, обставленным дарственными фотографиями Гитлера и Муссолини, летом 1940 года каудильо собственноручно составил поздравительное послание в Берлин: «Дорогой фюрер! В тот момент, когда германские армии под Вашим командованием доводят до победного конца величайшую в истории битву, я хотел бы выразить Вам восхищение мое личное и моего народа, с глубоким волнением наблюдающего за славным ходом сражений, которые мы считаем своими».

После падения Парижа, предвкушая скорый передел французских колоний в Африке, Франко прямо дал понять Гитлеру о своей готовности вступить в войну, как только соберет необходимые материальные ресурсы. По его указанию Фаланга взвинтила в стране военный психоз. Однако фюрер особого интереса к участию Испании в войне не проявлял. Абвер докладывал рейхсканцлеру: политика Франко преследует цель не вступать в войну, пока не капитулирует Британия, ибо он боится ее мощи. Видя, как Германия каждый раз откладывала высадку на Альбион, Мадрид приходил к выводу о нескором окончании войны и о необходимости сохранять в тайне пакт со странами Оси.

Никак не утешали Франко сводки собственного Генерального штаба о нехватке самолетов и механизированных частей, горючего для флота. Он ждал аванса от Берлина и гарантий поддержки территориальных притязаний Испании на Гибралтар, Марокко, Алжир. Фюрер же в который раз намекал, что нет, мол, у него в запасе материальных ресурсов. Вместо них с тайным визитом в Мадрид прибыл Гиммлер натаскать испанскую полицию разного рода хитростям по борьбе с врагами внутренними. Торг не удался, и в беседе с представителем Муссолини Гитлер заметил: «Немец относится к испанцу почти как к еврею, который норовит получить для себя выгоду на самых святых ценностях».

В октябре 1940 года на юге Франции прошла испано-германская встреча в верхах. Адмирал Канарис заранее предупредил фюрера, что на переговорах тот увидит перед собою «вместо героя сосиску». После встречи Гитлер в бешенстве назвал каудильо «иезуитской свиньей». Отсутствие подробного отчета о беседе позволит позднее, уже после войны, пристяжным Франко утверждать, будто тот путем искусной риторики мужественно противостоял давлению рейхсканцлера. Верить в это нет никаких оснований: в секретном протоколе ясно фигурирует обязательство Испании вступить в войну на стороне Германии.

Чувствуя угрозу Британии на Балканах, Гитлер решил перекрыть для нее Средиземное море и с этой целью втянуть Испанию в войну. Франко же не торопился, все еще не был уверен в поражении англичан. Его Генеральный штаб докладывал: вооруженные силы к военным действиям не готовы, экономика развалена, среди гражданского населения свирепствуют голод и эпидемии, на улицах дерутся за корку хлеба.

Фюрер понимал, что на Испанию рассчитывать нельзя, даже как на плацдарм для штурма Гибралтара, и перестал считать ее серьезным партнером. Геббельс вообще называл Франко «пустомелей, неумным и трусливым выскочкой, чванливым, самодовольным, пришедшим к власти на немецком горбу вместо того, чтобы завоевать ее собственными силами». Это не мешало, правда, гитлеровскому военному командованию готовить операцию «Изабелла» – по переброске дивизий вермахта через Францию в Испанию на случай, если англичане высадятся на ее территории.

Возомнивший себя действительно великим стратегом, Франко на приеме по случаю Дня Каудильо принимал глав дипломатического корпуса в тронном зале королевского дворца, стоя на возвышении, в то время как послы гуськом должны были проходить мимо и кланяться ему. У него выработалась собственная манера рукопожатия: подавать руку так низко, что даже нормального роста человеку приходилось нагибаться, чтобы пожать ее.

В это время более сотни тысяч противников его режима сидели за решеткой или работали в «каторжных бригадах», погибая от голода и издевательств надсмотрщиков. Паек обычных граждан составлял двести пятьдесят граммов хлеба в день. Когда же фалангистский поэт Дионисио Ридруэхо на аудиенции у каудильо обмолвился о коррупции в верхах, тот ухмыльнулся и благодушно заметил, что в старые времена победители получали титулы и земли, а поскольку теперь с этим трудно, ему приходится закрывать глаза на их проделки. Насчет того, что в махинациях на продаже оливкового масла замешан и его родной брат, диктатор помалкивал, как и о своей супруге, большой любительнице ценных подарков, прямо влиявшей на высокие назначения…

Нападение Германии на Советский Союз для Франко было как бальзам на душу. Его министр иностранных дел тут же выразил восхищение германскому послу в Мадриде и сообщил о готовности послать на восточный фронт регулярные части.

В экспедиционный корпус «Голубая дивизия», названный так по цвету форменных рубашек членов Фаланги, записалось восемнадцать тысяч молодых католиков. Их главарь призывал: «Святой крест, хотя война и не ведется под его знаком, зовет тебя на поле брани. Эта справедливая война ставит своей целью обескровить коммунистического монстра, врага европейской цивилизации, которая является цивилизацией в той мере, в какой она есть христианская». Дух новых «крестоносцев» подстегивали и церковные иерархи, хотя совершенно очевидно было, что цели нацистского рейха никак не связаны с католицизмом.

Формально власти отмежевывались от экспедиционного корпуса, и, когда послы делали запросы о «Голубой дивизии», то им разъяснялось так: идут две войны сразу, а Испания участвует в «крестовом походе» против России, не вступая в войну с западными державами. В Германии дивизию включили в состав вермахта под № 250, заставили ее солдат принести присягу на верность фюреру и отправили на восточный фронт. Некоторые испанские генералы посчитали такой шаг Франко весьма рискованным, ибо опасались, что Сталин объявит войну Испании. Опасения не оправдались.

Приободрившись и выпятив вперед живот, затянутый широким красным поясом с кистями, каудильо заявил перед Национальным советом Фаланги о своей уверенности в исходе мирового конфликта: «Германские армии ведут битву, которую христианская Европа жаждала столько лет. В этой схватке кровь испанской молодежи смешается с кровью наших товарищей по Оси и станет убедительным подтверждением нашей солидарности». Сделав очередное помпезное заявление, генералиссимус отправился в горы на свою излюбленную охоту, отстреливать козлов и прочую живность.

Как боеспособная единица «Голубая дивизия» продержалась лишь до ноября 1943 года, бесславно завершив свой «крестовый поход». Отдельным добровольцам разрешено было остаться воевать в составе войск СС. Командира дивизии генерала Грандеса фюрер наградил почетным боевым орденом…

Хотя на восточном фронте уже произошел перелом и войска вермахта отступали, Франко продолжал поставлять в Германию вольфрамовую руду – важнейший элемент оружейной стали и бронебойных снарядов. Помимо вольфрама, рейх снабжался орудийными стволами, сотней тысяч патронов ежедневно, обмундированием, аммиаком, цинком, глицерином, железной рудой, свинцом, никелем. В германской военной промышленности работали около сотни тысяч испанцев.

Сохранялись и объекты абвера на территории Испании. После падения летом 1943 года режима Муссолини итальянские военные суда нашли пристанище в испанских портах. Франкистская пропаганда убеждала испанцев, что «секретное оружие» вот-вот появится в Германии и сделает ее непобедимой, а отступление немцев – мастерский ход Гитлера.

Франко положение на восточном фронте уже начало тревожить, и он потихоньку размещал свои личные деньги в швейцарских банках. Посылая регулярно льстивые поздравительные телеграммы Гитлеру, все же воздержался от поздравления по случаю удачного исхода покушения на фюрера 20 июля 1944 года. За три дня до этого, в связи с восьмой годовщиной своего мятежа, публично отверг обвинения стран антигитлеровской коалиции в недемократичности его режима. Высшая демократия, как он заявлял, состоит в свободном претворении в жизнь евангельских заповедей, чем якобы и занимаются фалангисты – полумонахи и полусолдаты.

Штатные пропагандисты стали особо выделять его призывы к миру в Европе, всячески подчеркивать, что перед лицом коммунистической угрозы он готов к мирному сотрудничеству в послевоенный период, но при условии проявления уважения к «особой политической системе Испании». Когда же в августе 1944 года войска союзников вошли в Париж и среди них отряды испанских республиканцев, участников французского Сопротивления, отдал приказ занимать вдоль границы с Францией оборонительные рубежи – из опасения как бы они не перешли и ее.

Вместо фотографий фюрера и дуче в кабинете каудильо на столе появились портреты Папы Римского Пия ХII, тоже с дарственной надписью и в рамке. Свое пособничество государствам Оси он уже называл «серией мелких инцидентов», отвергал обвинения в диктаторстве, оправдываясь тем, что «некоторые особенности испанского темперамента» сделали-де невозможным сохранение демократических институтов в Испании. И, естественно, восхвалял католическую религию как основу своего «государства органической демократии».

Осенью 1944 года Франко набрался сразу глупости и наглости направить письмо Черчиллю, в котором утверждал, что после разгрома Германии единственными державами в Западной Европе будут Испания и Британия. Более того, предложил английскому премьеру заключить с ним двусторонний союз и даже запросил место для своей страны на послевоенной мирной конференции.

Церковные иерархи проявляли уже больше осторожности в своих пасторалях. Примат католиков попытался даже разъяснять, что мировая война, мол, не имела никакого отношения к испанцам и, если гражданская война была «крестовым походом в защиту Бога и родины», то целью мирового конфликта являлись «экспансия и захват власти».

Заискивая перед американцами, Франко заверял по дипломатическим каналам, что у него в тюрьмах содержатся всего двадцать шесть тысяч политических заключенных. Реально же их там было в несколько раз больше, если учесть формально зарегистрированных уголовниками. Испанию каудильо называл «святой, честной и щедрой», а установленный им политический режим уникальным, устранение которого откроет дверь коммунизму. Одновременно продолжал предоставлять убежище нацистским преступникам, не разрывая отношений с рейхом вплоть до последнего дня войны.

* * *

Вождь нации уже все больше разыгрывал из себя авторитарного католического правителя и чуть ли не христианского демократа. Однако на Потсдамской конференции главы стран антигитлеровской коалиции решили не принимать Испанию в ООН именно из-за характера франкистского режима и связей его со странами Оси. Когда на одном из совещаний в Мадриде кто-то из генералов выразил неудовольствие по этому поводу, Франко заметил: «Не вижу причин для беспокойства. В чем, собственно, дело? Твоя мыльная фабрика ведь работает, не так ли?» Тем самым он намекал генералам, что ему прекрасно известно: многие из них занимали прилично оплачиваемые посты в правлениях различных компаний, обеспечивали им дефицитное сырье и электроэнергию. В лояльности военной верхушки у него сомнений не было, а это главное, если хочешь удержаться у власти. Присвоив себе королевские привилегии и звание генералиссимуса, многих своих соратников он возвел в дворянское достоинство, удовлетворив таким образом их «духовные» запросы.

Поначалу Испанию не включили и в План Маршалла по экономическому восстановлению Западной Европы. Помощь ей оказывали лишь Аргентина и Португалия, где у власти стояли военные. Дабы не выглядеть совсем уж изгоем, в 1947 году Франко разработал Закон о наследовании: испанское государство провозглашалось «католическим, социальным и представительским, которое, следуя традициям, объявляет себя королевством». Главой государства назван «Каудильо Испании и Крестового похода, Генералиссимус Вооруженных Сил Дон Франциско Франко Баамонде».

Итак, дружбы со странами Оси словно и не было. Вместо фашистского обличья монархический фасад, закрепляемый положением о том, что будущий король должен поддерживать фундаментальные основы такого государства и, если отойдет от них, может быть смещен. В этом государстве предусмотрен законодательный орган – кортесы (парламент), депутаты которого являются членами Фаланги и высокопоставленными правительственными чиновниками. Санкционировать принятие закона мог только Франко и никто другой. Королевский престолонаследник, принц Хуан Карлос предпочел, однако, мирную передачу власти без всяких дополнительных условий. Диктатор уломал его, вынудив присягнуть на верность Фаланге.

Несмотря на жесточайшие полицейские репрессии, в «социальном и представительском государстве органической демократии» постоянно вспыхивали забастовки промышленных рабочих, особенно в Стране Басков. Владельцам предприятий приказано было увольнять забастовщиков, если они к тому времени не будут посажены за решетку. В городских рабочих районах многие ходили в лохмотьях, под Барселоной и Малагой жили в пещерах. Норма выдачи хлеба сократилась до 150 граммов в день…

Еще в период гражданской войны Франко обещал уйти в отставку по ее завершении, зажить спокойной семейной жизнью где-нибудь на природе, занимаясь охотой и рыбалкой. И он действительно поселился на природе – в загородном дворце Пардо неподалеку от Мадрида. Его супруге донье Кармен дворец не понравился, ее больше устраивал королевский Паласио де Ориенте. Супругу удалось урезонить только ссылками на пустую казну.

«Наш режим живет своей жизнью и никакой передачи власти не готовит, – разъяснил каудильо. – Мы не будем оставаться словно в скобках промежуточной диктатурой». Да какие там скобки, если даже епископы, перед вступлением в должность принося клятву «перед Богом и святыми евангелиями», торжественно обещали «быть преданным Испанскому Государству и уважать его Главу». Журналисты клятвенно обещали «перед Богом, Испанией и ее Каудильо служить на благо Единства, Величия и Свободы Родины с полной и абсолютной преданностью принципам Синдикалистского Государства, не позволять никогда, чтобы их рукою водили ложь, злопыхательство и личные амбиции». Не зря же Франко получил журналистское удостоверение № 1.

В качестве дополнительной гарантии действовал Закон о государственной безопасности 1941 года, предупреждавший о наказании восемью годами тюрьмы за оскорбление главы государства. Богохульство, кстати, наказывалось меньшим сроком, хотя Франко вроде был ниже рангом Господа Бога. Испанец обязывался испытывать трепет перед главнокомандующим всеми родами войск, великим полководцем-победителем над всеми врагами. Ну, а кому это непонятно, идеолог Церкви Лопес Морант втолковывал: «Грех совершают подданные, которые отказываются относиться с должным почтением к Вождю нации, насмехаются над ним или его изображением, словом устным и письменным оскорбляют его или презирают».

В школах заучивали наизусть и повторяли хором: «Кто есть каудильо? Генералиссимус Испании. Он геройски воевал и в тяжелой войне победил заклятого врага. Сейчас он вождь, который руководит нашей страной и очень ее любит. Что я сделаю для каудильо? Буду любить его, как он меня любит. Буду хвалить его, как он того заслуживает, и работать, чтобы Испания занимала достойное место в мире, которое желает ей каудильо. Да здравствует Испания!»

На стенах в классах висели рядом с распятием портреты Вождя нации, дабы напоминать школьникам, кто ведет страну к победам, кого надо любить и чьим указаниям следовать. «До чего же красива наша школа! – можно было прочесть в учебниках по истории. – Во всех классах видны изображения Бога, Богородицы и Главы Государства. Я смотрю на Господа при молитве и на Деву Марию, когда хочу быть лучше. Портрет Франко висит на стене, потому что он стоит во главе Испании и представляет ее. Благодаря Франко Испания сегодня – одна из главных наций мира. Испания верит в Бога, и мы верим во Франко всей душой. Он несет ответственность только перед Господом и Историей, как герой-сверхчеловек. Наше знамя склоняется перед ним и Священным Писанием».

Для пущей доходчивости во все школы разослано учебное пособие типа вопросника с готовыми ответами, который надо было заучивать как «Падре нуэстро» (Отче наш): «Испания католическая страна или нет? Самая католическая в мире, ее даже не с кем сравнивать. Есть ли еще страна, способная одержать победу в войне, которую одержала наша страна благодаря духу наших солдат, а потом еще противостоять самым сильным государствам мира? Нет такой страны. Где еще народ имеет главу государства, генералов, губернаторов, министров – всех искренних католиков? Нигде. Где еще люди столь горячо защищают свою веру, проповедуют милосердие и жертвенность? Только в Испании».

Ученикам рекомендовано практиковать традиционный испанский обычай: при встрече со священником на дороге или улице подойти к нему и припасть губами к его руке. Кроме того, никогда не говорить о нем ничего плохого, только хорошее и всегда в его защиту, если на него совершаются нападки или наветы.

Автор многих школьных учебников, иезуит Айала наставлял детей уму-разуму: «Господь очень любит Испанию, потому и поместил ее в лучшем месте на земле, где ни очень холодно, ни очень жарко. В других странах либо все покрыто льдом, либо так жарко, что жить невозможно. Посвятим же все свои силы тому, чтобы Испания никогда не теряла своего имперского предназначения, не сходила с пути, который ей уготован Историей и Судьбою. К сожалению, однажды ей пришлось сойти с этого пути, но чтобы вернуть ее обратно, вел победоносные битвы наш каудильо».

Члены Ордена иезуитов поставлены и во главе многих университетских кафедр. Для них студенты, которые не ходят в церковь молиться, не могут считаться испанцами, а человек равнодушный к Богу – нехороший гражданин и предатель родины. На каждой своей лекции они в той или иной форме и по любому поводу вталкивали аудитории: «Молодой испанец больше всего на свете должен любить Бога, Деву Марию, Родину, ее славное знамя и каудильо, своих начальников и старших наставников».

Получая в Саламанкском университете звание почетного доктора теологии, Франко назвал Испанию «любимой избранницей Божией, которая служит Церкви, как никакая друга страна». Вождь нации заверил: «С нами не только правота, но и сам Господь Бог!» Тем временем все христианские конфессии, кроме католической, строго ограничивались своими «гетто», а брак считался законным, только если заключен по католическому обряду. За их активную поддержку «крестового похода» вождь предоставил католическим иерархам право надзора за содержанием всех образовательных программ. На практике такой идеологический контроль выходил далеко за рамки цензуры, позволял следить за политическими взглядами преподавателей, увольнять с работы не особо правоверных католиков или просто людей, мысливших чуть посвободнее.

Первым делом церковь запретила совместное обучение в школах, ввела специальные для девочек программы и наложила запрет на любую информацию, проливавшую свет на «тайны секса». Оправдывалось это тем, что девочек нужно обучать выполнению ими традиционной роли, которую издавна выполняли женщины в испанском обществе. Врачами и адвокатами, например, им становиться не обязательно, лучше – домохозяйками или воспитательницами детей, учительницами или санитарками.

Мальчишкам и девчонкам навязывалась мысль о противоположном поле как о чем-то страшном, холодном, чужом. Дружеские отношения между учеником и ученицей, проявление между ними симпатии и заботы наказывались или ставились им в упрек. Все связанное с сексом приравнивалось к греху. Мальчикам категорически запрещалось держать руки в карманах и, сидя на стуле, класть ногу на ногу. Девочкам – оголять руки, носить короткие юбки. Школьные наставники в сутанах считали, что секс – это тайна, которую нельзя выставлять на свет как творение Божие. Такого понятия вообще не должно быть в головах молодых, да и немолодых католиков и католичек.

Предварительная цензура являлась обязательной перед появлением всех печатных изданий, спектаклей, фильмов, предметов живописи. К опубликованию запрещались, естественно, произведения, указанные в ватиканском «Индексе». Охраняя особенно тщательно единство политических и религиозных взглядов, представители церкви в хунтах цензуры не теряли бдительности и в отношении морали. Изображение женского тела в печатных изданиях ни в коем случае не должно было возбуждать мужчин. «Обнаженная маха» зачислялась в разряд неприличных картин. Перед публикацией фотографии ретушеры в редакциях удлиняли юбки зарубежным кинозвездам, уменьшали размеры бюста и у своих актрис. Эротическая литература просачивалась только из-за границы на свой страх и риск. Даже женское нижнее белье под названием «комбинация» из словарей изъяли.

Духовенство было крайне обеспокоено влиянием на верующих кинофильмов. Иезуиты пытались отвадить свою клиентуру от кинопросмотров, называли художественные фильмы обрушившимся на человечество несчастьем, портящим нервную систему и зрение. Показ на экране страстных поцелуев или внебрачных отношений цензура запрещала. «Фильмы столь ужасно разрушают моральную стойкость народа, – приходил к выводу епископат, – что у нас не вызывает сомнений необходимость подвергнуть все кинопленки сожжению ради блага человеческого. Счастлив тот городок, у въезда в который висит надпись «Кинотеатров нет».

Дублирование иностранных фильмов было обязательным – без титрового сопровождения и только с синхронным переводом на испанский. Это позволяло химичить со звуковой дорожкой, помимо использования заглушек, вплоть до того, что менять смысл сказанного. В итоге сцены на грани эротики лишь воспаляли у зрителей воображение, подпольный спрос на открытки-фотомонтажи с изображением обнаженных кинозвезд только возрастал. Епископы по данному поводу создали даже собственный классификатор, в соответствии с которым, если фильму ставилась ими оценка «4», то светские власти должны были запретить его показ в кинотеатрах. Такое, например, произошло с кинокартиной Луиса Бунюэля «Веридиана», на международном кинофестивале в Каннах получившей главный приз. Начав совместные с западными режиссерами съемки, придумали делать сразу две версии: одну для внутреннего показа, другую для заграницы. Случалось, где-нибудь в провинции по оплошности кинопрокатчиков на экран выходила экспортная версия: публика ломилась в кинотеатр, пока пленку не заменяли другой, для внутреннего потребления.

В область нравственности и полового воспитания Вождь нации глубоко не влезал, полностью полагаясь на Комиссию епископов по ортодоксии и морали. Те же единственной целью интимной связи между мужчиной и женщиной снова провозгласили продолжение рода – строго в соответствии с церковной доктриной. Входить в храм девушкам в юбках выше колена запретили, как и в брюках. Считалось, что все, кто носит короткие юбки, попадет в ад. На дверях церквей помещали объявления с указанием названий запрещенных фильмов, в которых «показ женщины в почти обнаженном виде возбуждает в мужчинах низменные страсти». Эффект от подобных назиданий, как и следовало ожидать, был прямо противоположный.

Оценивая последствия всей этой «профилактики», испанский социолог Хуан Эслава Галан в своем опубликованном уже в наше время исследовании делает такое заключение: «Господствовавшая мораль приводила к женской фригидности и сексуальной апатии. Верующая женщина подавляла в себе «нечистое», как ей навязывали считать, желание в тот момент, когда муж совершал с ней половой акт в темноте, не снимая с нее ночной рубашки, на брачном ложе под висящем на стене распятием. Некоторые были настолько набожны, что молились перед этим и на следующий день исповедовались священнику. В такой мало вдохновляющей домашней обстановке мужчины частенько шли к проституткам, дабы найти в них более чувствительных сексуальных партнерш. Испания превратилась в страну отчаявшихся мастурбаторов. Встревоженная церковь для подавления этого порока устрашала тем, что мастурбация приводит к слепоте, туберкулезу, сумасшествию».

Проституция процветала вопреки всему, и при этом ее даже не пытались запрещать. Медицинские учреждения предоставляли «жрицам свободной любви» на панели специальные карточки-разрешения. Только в одной Севилье их зарегистрировано было около двух тысяч, в Мадриде – раза в четыре больше. Церкви и государству не оставалось ничего другого, как признать реальность и исходить из того, что проституция есть средство снятия накапливаемого напряжения и не покушается ни на религию, ни на национальное единство.

В былые времена имперского величия, еще при королях-католиках, в столице Толедо рядом с храмами публичные дома работали круглосуточно. За борделями в каждом городе следили местные власти, дабы там не нарушались установленные правила, не было скандалов и потасовок.

Официальное объяснение иерархов – чтобы избежать большего зла. К борделю приписывался священник, а хозяином его мог быть монастырь или какой-нибудь почтенный гражданин города из аристократов. По церковным праздникам и воскресеньям публичные дома, как и театры, не работали. В день Святой Марии Магдалины, покровительницы проституток, все они должны были присутствовать на торжественной мессе и просить у Всевышнего прощения за грешные страсти свои телесные; делали они это охотно, ибо в массе своей были верующими. Ремеслом же своим начинали заниматься очень рано и будучи сиротами – то было обязательным его условием. Увядали они быстро, и к тридцати годам на них уже без боли нельзя было смотреть.

В ту пору конкистадоры завезли к себе в Испанию из Гаити сифилис. Благодаря проституции болезнь расползлась по всему свету, вплоть до Индии и Китая. На Пиренейском полуострове она приняла размеры эпидемии ввиду отсутствия необходимой гигиены. «Пусть арабы моются!» Святая Инквизиция на половую распущенность не покушалась. Нравы аристократов отличались лишь утонченностью телесных удовольствий и рафинированной требовательностью.

* * *

Те, кому выпадала возможность лицезреть Вождя нации с близкого расстояния, невольно обращали внимание на его низенький рост, мягкий голос, почти женские и всегда потные руки, настороженность при вступлении в разговор и большие карие глаза, без радости и грусти.

Уроженец Галисии, Франциско Франко Баамонде воспитывался ребенком в духе католической набожности и мещанского быта. В этом он хотел следовать примеру своей матери, но не отца, самодура и бабника, которого откровенно презирал. В детстве «Франкито» был стеснителен, необщителен и страшно обижался, когда мальчишки называли его коротышкой. Во время учебы в военном училище для упражнений ему выдали винтовку с укороченным стволом. Вместо них он предпочитал заниматься стрельбой, фехтованием и верховой ездой. На общем фоне, как говорится, высоким рейтингом похвастаться не мог.

Для продолжения дальнейшей службы его направили в Испанский легион, расквартированный в Марокко. Рядовые солдаты там не просто боялись этого молодого офицера: они приходили в ужас оттого, что за малейшее нарушение устава или дисциплины он мог приказать расстрелять провинившегося. Комплекс физической неполноценности преодолевался им хладнокровной безжалостностью к подчиненным, хоть в чем-то с ним не согласных. О своих религиозных верованиях он даже не вспоминал.

В общем-то, Франко не был типичным испанским военным хотя бы потому, что он никогда не позволял вовлечь себя в азартные игры, амурные приключения или товарищеские попойки. Выделялся внешним спокойствием, характером твердым, решительным. Говорили про его прекрасные аналитические способности, умение находить решение проблем и развивать их применительно к обстоятельствам. Сослуживцы считали его везунчиком, который любит ходить в кино без билета. Все это вместе, видимо, позволило ему в 34 года стать генералом и командующим испанским гарнизоном в Марокко.

На посту начальника Академии генштаба, а потом и самого генштаба Франко довольно неглубоко разбирался в теории военного искусства. В основном предпочитал делать упор на морально-психологический фактор военных действий и на такие качества солдата, как патриотизм, дисциплинированность, смелость. В проведении крупномасштабных фронтовых операций опытом не обладал. Чем действительно обладал, так это убеждением, что испанские вооруженные силы должны взять на себя роль верховного арбитра политических судеб страны.

«Посредственный генерал колониальных войск, в голову которого не входит больше одной бригады, – презрительно отзывались о нем немецкие офицеры из легиона «Кондор» во время гражданской войны. – У него такие преимущества в военной технике, что любой другой на его месте закончил бы эту войну на год раньше». Посредственность военного профессионала он восполнял жесточайшими расправами над пленными республиканцами и гражданским населением.

Почитав речи и записи Франко, не увидишь свидетельств ни его широкого кругозора, ни глубоких знаний в области культуры. Художественную или историческую литературу, даже собственной страны, он практически не читал. О его занятиях в свободное время рисованием можно сказать так: написанные им картинки представляют интерес больше для психиатра, чем для искусствоведа.

На чем основаны пущенные пристяжными Вождя нации слухи о его аскетическом, почти монашеском образе жизни? Да ни на чем, разве лишь на желании испанцев видеть его таковым. Свои жилые апартаменты во дворце Пардо он обставил в имперском стиле. Почти все субботы, воскресенья и понедельники посвящал стрельбе по живым мишеням в горах или рыбалке. Однажды похвастался своему кузену, что за три дня подстрелил… шестьсот куропаток. И сделал это, не моргнув глазом.

«Мне до сих пор непонятно, – пишет про него английский историк Пол Престон, – как могли в молодом генерале, а потом и в генералиссимусе сочетаться такие противоречащие друг другу качества: прежде всего его интеллектуальная убогость, позволявшая ему принимать на веру банальные идеи, с умением избегать определенности, создавать впечатление непредсказуемости своих намерений и покрывать свои действия непроницаемой завесой тайны, отстраняться в нужный для него момент от людей и собственных решений, оставляя за собой право изложить собственную позицию позже. Свидетельством тому, отчасти, могут быть его постоянные усилия выставить себя и всю свою жизнь в самом безупречном виде, загладить в ней все нестыковки и противоречия. Не случайно говорят, что, если увидеть галисийца на лестнице, то непонятно, спускается он или поднимается. Читая его выступления, можно обнаружить умение говорить расплывчато, уходить от откровенных ответов, всегда как бы ведя разговор с самим собою».

В 1953 году разговор его с самим собою стал приобретать все более бодрые тона. От папы Пия ХII «любимый сын церкви» получил высшую награду Ватикана – орден Христа. Между Испанией и этим государством заключен конкордат. Госдепартамент США выразил свою крайнюю заинтересованность в трех испанских аэродромах для их использования стратегическими бомбардировщиками с ядерными бомбами на борту. После переговоров с представителями Пентагона подписан американо-испанский договор об обороне, за которым последовала массированная военно-техническая помощь американцев на льготных условиях. (Из тех же соображений, кстати, исходил Вашингтон и в отношениях с Японией, когда после ее капитуляции не отправил на скамью подсудимых возведенного в ранг божества императора Хирохито.)

Одновременно, несмотря на нарушения там прав человека и политические репрессии, инвестиционные вливания западных стран начали поддерживать экономику Испании. От этого не только не страдало, но и набирало новые обороты прославление испанской прессой «самого мудрого стратега всех времен и народов». В глазах обывателя невольно вырисовывалась картинка, на которой посланец небес, направленный якобы самим Провидением спасти родину, и в самом деле ее «спасал». Пусть даже реально беспокоился лишь о том, как бы самому удержаться у власти.

Промышленность, внешняя торговля, производство товаров широкого потребления и строительство оживились, в том числе благодаря внутренним накоплениям капитала посредством репрессивного трудового законодательства 40-х годов, использованию дешевой рабочей силы иммигрантов, а также резко взметнувшимся доходам от иностранного туризма и помещению в испанские банки финансовых средств криминального происхождения со всего мира. Обо всем этом помалкивали, предпочитая говорить об «испанском чуде».

Не уставая от хвалебных реляций Вождю нации, церковные иерархи передали ему в личное пользование забальзамированную руку Святой Терезы Авильской – той самой монахини, которая в личном дневнике поведала о своем тайном общении с Господом без посредничества церкви. Такая священная реликвия пришлась Франко ко двору, но его тут же охватил приступ ярости, когда новый римский понтифик Иоанн ХХIII запретил произносить в своем присутствии выражение «крестовый поход», а Второй Собор Ватикана принял решение об отделении институтов римско-католической церкви от государственных структур. Не почувствуют ли себя уязвимыми его собственные прелаты? Не станут ли потихоньку отказывать ему в поддержке? На всякий случай каудильо распорядился строить специальную тюрьму для священников-диссидентов.

Тщательно скрываемое им от всех внутреннее напряжение начинало все больше давать знать о себе. На заседаниях правительства Франко часто впадал в дрему, старался прикрыть слезившиеся глаза очками с темными стеклами и куда-то спрятать дрожавшие руки. Первые симптомы болезни Паркинсона проявились еще в начале шестидесятых: скованная осанка, неуверенная походка, плохая ориентация в пространстве, приоткрытый рот, отсутствующее выражение лица. Болезнь обострялась, появилась еще и грибковая инфекция во рту. Дабы поднять его тонус, лечащий врач рекомендовал ему слушать время от времени записи военных маршей.

Многие государственные дела Франко уже делегировал тщательно отобранным высокопоставленным чиновникам из тайного католического ордена Опус Деи (Дело Божие). Видя же, что его эпоха подходит к концу, посольство США в Мадриде принялось за составление наиболее вероятного сценария перехода от франкизма к постфранкизму. Дабы не упустить из-под своего контроля процесс такой трансформации, агенты американкой разведки принялись культивировать доверительные связи влияния среди генералитета, окружения принца Хуана Карлоса, левой оппозиции. По оценкам ЦРУ, после смерти Франко вряд ли стоило ожидать серьезных волнений в стране, с которыми армия и полиция не могли бы справиться.

Неожиданное для Вашингтона назначение в июне 1973 года адмирала Карреро Бланко председателем правительства несколько смешало американские карты: эта фигура совсем не подходила для мирного перехода к демократии. 20 декабря того же года вопрос был снят после дерзкого покушения на адмирала баскских террористов. Прямо в центре Мадрида мощной взрывной волной его бронированный автомобиль отбросило с улицы через пятиэтажный дом во внутренний двор иезуитского монастыря.

Каудильо совсем упал духом. Не помогали ни военные марши, ни забальзамированная рука святой Терезы Авильской. По вечерам он уединялся со своим духовником-иезуитом Булартом поговорить по душам или с супругой посмотреть телевизор. На последнем с его участием заседании правительства сидел с прикрепленными к телу электродами, провода от которых тянулись в соседнюю комнату, где врачи следили за работой его сердца.

Во вторую ночь ноября 1975 года у Франко произошло желудочное кровотечение. Вся спальня была забрызгана кровью. Кровавый след остался и на всем пути перенесения его в операционную комнату дворца Пардо. После операции он оказался прикованным к постели и аппаратуре искусственного жизнеобеспечения. Дочь попросила врачей избавить отца от мучений и позволить ему уйти с миром. Вопрос еще обсуждался другими родственниками, когда Франко захлебнулся в собственной крови и приказал долго жить.

Глядя на труп своего подопечного, свидетель его последней агонии падре Буларт грустно произнес: «Если он сейчас не на небесах, то лишь потому, что там никого нет». Под окнами дворца на лужайке стояли фалангисты-охранники и тихо напевали гимн «Лицом к солнцу».

На похороны Франко из более-менее известных глав государств приехал только чилийский диктатор Пиночет. Выражая соболезнования семье покойного, он заметил, что тот был его богом. Отпевание поручили архиепископу Валенсии. Прелат назвал каудильо «человеком святой веры, слугой Божиим, который, являя собой пример любви к Богу, с высоты небес будет и дальше самоотверженно служить Испании».

Вдова Франко донья Кармен распорядилась все ценные предметы, оказавшиеся в жилых помещениях дворца на момент его смерти, погрузить на военные грузовики и развести по указанным ею адресам. Кое-что, включая его личные записи и документы, отправила пароходом за границу. В дополнение ко всему прочему она получила от правительства пенсию своего мужа как главы государства, его военную пенсию, ежемесячное пособие по специальному закону, не говоря уже о двухэтажной, меблированной квартире в престижном доме Мадрида.

«Неблагодарность меня окружает, одна лишь неблагодарность, – сокрушалась вдова в узком кругу. – Испания сошла с ума. Как мне ее жаль. Эх, если бы Пако был жив, он бы всем показал!»

Часть III

(Крещендо)

Спустя пятнадцать лет после смерти Франко на кладбище в мадридском районе Фуэнкарраль появились совсем рядом друг от друга два скромных памятника. Один с надписью «Испанцам, павшим в войне за свободу Европы». Напротив него через дорожку другой – с надписями на русском и испанском языках – «В память о советских добровольцах». В свое время поэт Рафаэль Альберти сказал о героизме и трагедии этих самоотверженных людей: «Кровь их поет, не зная границ».

Разные есть по данному поводу мнения. Но беру на себя всю ответственность утверждать, что испанцы, отдавшие свои жизни в борьбе с фашизмом, предупреждали о нависшей тогда над всем человечеством опасности. Перед этими людьми, чья трагедия стала прелюдией трагедии мировой, европейцы, да и не только европейцы, должны инстинктивно чувствовать долг признания их подвига: они сражались за свободу не только своей родины. И прав французский журналист Мишель Лефевр, который уже в наши дни делает вывод: «Республика проиграла войну с фашизмом, но столь же ясно, что она выиграла битву памяти. Гражданская война – не только испанское дело. По всему миру еще жива память о ней».

Стало уже привычным говорить, что не знающий своей подлинной истории народ обречен на повторение ее кровавых, трагических эпизодов. Страх перед исторической правдой – это боязнь услышать правду о самом себе, о своих ошибках и заблуждениях, о своей личной ответственности за происходящее. Это еще и самообман, за который рано или поздно придется снова расплачиваться дорогой ценой.

Зло причиняет народам не только тиран. Своей активной или пассивной поддержкой, раболепствующим словоблудием в его адрес люди вредят сами себе. И получаться это у них может совершенно неосознанно, по инерции, словно под воздействием душеспасительного инстинкта – нет, мол, другого выхода. Так было в Испании эпохи Франко и в Советском Союзе эпохи Сталина. При всей очевидной разнице вкладов каждого из них в мировую историю.

Решимость, с какой испанцы выбрали демократический путь и отвергли завещание Франко насчет будущего страны, – их красноречивый ответ на вопрос о его месте в истории. Вознесся он на пирамиду власти не потому, что облагодетельствовал чем-то своих соотечественников, а благодаря врожденному в нем иезуитскому умению использовать любые средства для достижения поставленной перед собою цели. Естественно, Франко уверился в том, что вершит суд соломонов, и, конечно, сам себя не считал палачом.

Но что еще, помимо кровавых расправ, позволяло ему так долго удерживаться у власти? Многовековое историческое наследие заставило одну часть испанцев поддержать идеи национал-католицизма, другую – позволить запугать себя. Да и западные лидеры «крайности» его полицейского режима решили просто не замечать.

Сразу после смерти каудильо было еще неясно, на чьей стороне выступит армия. Тогда и стало действовать достигнутое между испанскими политиками негласное согласие на молчание по поводу минувшего периода отечественной истории. Ради мирного перехода к демократии жертвы репрессий и их родственники не потребовали суда над теми, кто выносил смертные приговоры, мучил людей в тюрьмах, доносил на них властям. Всеобщая амнистия исключила применение в отношении приспешников Франко мер уголовного наказания, а сами они принялись сочинять свои новые автобиографии «демократов в душе», отзываться о нем, как об узурпаторе власти…

Для человека столь же характерно помнить, сколь и забывать. Так уж устроен мозг, и с этим ничего не поделаешь. Однако это меньше всего должно относиться к профессиональным историкам. Как бы ни было неудобно в силу политической корректности или тактических соображений, им нужно продолжать попытки все более глубокого уяснения, хотя бы для себя, истинных причин событий, несмотря ни на какие официально принятые их трактовки. Здесь, мне думается, нельзя упускать из виду и этические критерии уважения к жизни и достоинству каждого человека, к социальной справедливости в самом полном значении слова. Игнорируя такие критерии, можно даже начать оправдывать массовые казни, списывать их на тяжелые обстоятельства времени, на некую безвыходность положения, не оставлявшего якобы ничего другого, кроме жертвоприношения…

В Испании сегодня нередко приходится слышать, будто победа Франко в гражданской войне спасла страну от революционных травм, избавила ее от участия во Второй мировой войне, создала предпосылки для модернизации общества и устойчивой демократии. Такой вывод, например, делает в своем фолианте «Мифы гражданской войны» историк Пио Моа. Не покушаясь на его полное право иметь свое мнение, можно лишь попросить его назвать заплаченную при этом цену человеческих жизней.

Гражданскую войну и военную диктатуру с изрядной примесью клерикального фашизма многие испанцы склонны считать чем-то вроде вулканического извержения, затянувшегося по времени и охватившего всю страну. И мало кто решается непредвзято отвечать на злокозненные вопросы: что именно послужило подлинной причиной гражданской войны?

Кто подстрекал военных к мятежу? Какую роль в этом конфликте сыграли угнездившийся тогда в Западной Европе фашизм и политика уступок ему со стороны правительств Англии и Франции?..

Не надо ничего абсолютизировать. Это все равно, что вводить в заблуждение себя и других. Скажем, в качестве главного мотива гражданской войны ссылаться на склонность к авторитарности и насилию в испанском характере. Мне кажется, только одно десятилетие накануне Второй мировой войны, да и сама эта кровавая бойня убедительно свидетельствуют: подобной склонностью отличаются не только и даже не столько испанцы.

Есть некие парадоксы памяти, заставляющие задуматься, почему общество стремится забыть неприятное. Французы редко когда вспоминают о вишистском правительстве коллаборационистов, немцы – о нацизме и холокосте. Может быть, обществу необходимо некоторое время, чтобы начать всерьез размышлять о неприглядных сторонах своего прошлого?

Но вот в Чили еще при Пиночете родственники и друзья жертв репрессий начали борьбу за справедливость против безнаказанности, за память против забвения. Благодаря мужеству отдельных судей и журналистов, моральной их поддержке противников диктатуры в стране начался обвинительный процесс против генерала. Не удалось довести его до конца из-за того, что судей сместили, журналистов посадили за решетку. Только уход Пиночета с поста главнокомандующего позволил судьям вновь приступить к обвинительному процессу. Память чилийцев призывала к расследованию ненаказанных преступлений диктатора. Хотя был здесь и свой парадокс: около трети чилийцев поддерживали репрессивный режим, среди них, главным образом, привилегированные слои населения.

Четверти века понадобилось пройти после смерти Франко, чтобы испанский парламент впервые осудил франкизм и обещал предоставить материальную помощь родственникам расстрелянных и погребенных в общих могилах республиканцев. Все это время постоянно оказывалась помощь родственникам солдат Голубой дивизии, той самой, которая присягала на верность Гитлеру и воевала на восточном фронте в составе вермахта. До сих пор не пересмотрены дела военных трибуналов с их приговорами в отношении сотен тысяч испанцев, которые прошли через лагеря и тюрьмы как «государственные преступники», а каждый четвертый из них был замучен до смерти или расстрелян. Начиная с 1940 года, по иронии судьбы, франкисты выносили приговоры по обвинению в «поддержке восстания». Получалось, что верность законно избранной власти в лице тогдашнего республиканского правительства есть государственное преступление.

После всего вряд ли стоит удивляться тому, что в августе 2003 года правительство неофранкистской Народной партии отказало властям Аргентины удовлетворить их запрос на экстрадицию проживавших в Испании аргентинских офицеров, обвиняемых в совершении тяжких преступлений за период военной диктатуры. Можно представить себе волну протестов со стороны все того же правительства, если какая-нибудь страна не удовлетворила бы его запроса на экстрадицию окопавшихся там баскских террористов.

Примерно в это же время один из бывших политических комиссаров Франко по прозвищу «Сенека» (Хосе Мария Пеман) признался публично, без всякого стеснения, что сам участвовал в допросах пленных республиканцев. Каждого из них он спрашивал одно и то же: ходил ли в церковь молиться? Если кто-то отвечал отрицательно, его тут же ставили к стенке, но перед расстрелом направляли к нему капеллана, чтобы тот вытянул из него покаяние. Весной 2003 года законодательное собрание провинции Наварра, несмотря на протест местного епископа, огласило документы, не оставляющие никаких сомнений в том, что священники участвовали и в военных действиях, и в экзекуциях над пленными…

Живет сегодня в Англии человек, который очень не хочет забывать о таких неприятных вещах. Это историк, профессор Лондонской школы экономических и политических наук Пол Престон. Занимается он исследованиями, раскрывающими полную картину репрессий в ходе и после гражданской войны в Испании, массовых расстрелов, безымянных захоронений, пыток и издевательств над заключенными в тюрьмах. Будучи в Мадриде, он дал ясно понять, что считает историографию недавнего прошлого Испании неполной и неокончательной.

По мнению Престона, международное историческое значение событий 30-х годов в этой стране подтверждается всеми последующими событиями в Европе, ибо исход гражданской войны изменил соотношение сил в пользу Гитлера и Муссолини. Материалов же для анализа этой войны хватит на многие и многие годы. Еще не до конца ясно, например, откуда брал Франко финансовые средства на поддержание своей миллионной армии. Остаются для историка полной загадкой и многие действующие лица трагедии, как, например, Густав Дюран, композитор и друг Федерико Гарсии Лорки. В первый же день войны Дюран записался добровольцем в Народную милицию и, не будучи профессиональным военным, проявил себя на фронте так, что ему присвоили генеральское звание.

Когда Пол Престон приезжал в Мадрид, мне было интересно узнать от него, почему книгу, над которой он работал, ему хотелось назвать «Испанский холокост». По его словам, историки недооценили испанскую трагедию, обратив больше внимания на преступления, совершенные Гитлером и Сталиным. Выстраданное же испанцами, считает он, заслуживает такого названия, ибо точное число погибших в ходе гражданской войны, места их захоронения никогда не станут известны. Что же касается жертв франкистских репрессий после войны, их было около сотни тысяч человек. То есть, если сравнивать с числом убитых при Пиночете (между тремя и четырьмя тысячами), разница все же огромная.

По поводу самого Франко Престон рассказал, что до написания своей книги о нем представлял себе его как личность жестокую и довольно посредственную, но, исследуя глубже, обнаружил гораздо более сложную фигуру. Историк увидел в нем гремучую смесь умственного убожества со способностью заставить других невольно засомневаться в этом и сказать себе: либо ему просто везет, либо есть в нем некая врожденная хитрость, позволяющая ему одерживать победу над более опытным противником.

Сравнивая Франко с Саддамом Хусейном, англичанин отмечал в них такую общность. В течение многих лет иракский правитель в его отношениях с великими державами демонстрировал все ту же смесь глупости и хитроумия. Найденные же в Ираке массовые захоронения ничем не отличаются от тех, что продолжают обнаруживать в Испании. Не зря же Саддам восхищался Франко.

Накануне своего отъезда из Мадрида Пол Престон отважился в интервью местному журналисту указать на то, что демократическая Испания продолжает оставаться в долгу перед своим недавним прошлым, и призвал испанцев, пока еще есть живые свидетели, предпринимать действия для оживления своей памяти. В этом отношении он высоко оценил усилия испанской Ассоциации за восстановление исторической памяти. «Вопрос о рассекречивании документов требует немедленного решения, – заметил он. – Это же национальный позор: принадлежавшие более тридцати лет назад главе государства документы до сих пор находятся в частных руках и не доступны для историков».

Английский исследователь, как мне показалось, если хотел быть до конца объективным, мог бы упомянуть также и о той неприглядной роли, которую сыграло его собственное правительство в умиротворении Гитлера в течение всего периода гражданской войны, прикрываясь «политикой невмешательства». На это у него тоже должно быть полное моральное право. К сожалению, в тот момент историк им не воспользовался…

С моей стороны было бы непростительным верхоглядством утверждать, будто в Испании сегодня живут люди, совершенно безразличные к тому, как складывалось у них совсем недавнее прошлое. Свидетельств обратного много. Одно из них – недавно изданная книга о Франко кинорежиссера Альберта Баадельи, поставившего на ее основе еще и фильм «Счастливого путешествия, ваше превосходительство!» Как он объясняет, книгу и фильм нельзя считать актом его личной мести, а если месть и была, то лишь однажды, когда оказавшись один у дворца Пардо, где долгое время обитал каудильо, он просто подошел к стене дома и помочился на нее.

Знакомство с фактами биографии Франко дало основание кинорежиссеру говорить: интеллектуально Вождь нации был слаб, обладал бедным воображением и очень ограниченным кругозором. Трагедия еще и в том, что испанцы в качестве самооправдания сотворили из него личность более привлекательную, чем он был на самом деле, и для того же самооправдания сделали ее еще более опасной.

«Я, например, полагал, будто это умнейший, незаурядный человек, выдающийся полководец и даже в чем-то изобретательный, – отмечает в своей книге Альберт Бааделья. – Большим для меня открытием было осознание мною того, что для определения я не нахожу иного слова, как идиот. И теперь уже с огромным разочарованием думаю: кто же верховодил нами, пользуясь отсутствием серьезного ему сопротивления? То же, правда, могу отнести и к другим действующим лицам из скопления посредственностей, занимающих сегодня высокие государственные посты не только в Испании. Стоит взглянуть на них, как сразу замечаешь, что реально стоящие за их спиной правители должны быть даже заинтересованы в таких фигурах, ибо ими управлять легче. В мире государственной власти нашла себе пристанище далеко не лучшая часть человечества, с точки зрения интеллекта и кругозора…»

На фасадах испанских церквей мне часто бросалось в глаза выбитое в камне имя основателя Фаланги Хосе Антонио. У подножья гор в получасе езды от Мадрида как-то раз пришлось разглядывать вблизи хорошо просматриваемый издалека и своим внушительным размерам не имеющий себе равных во всей Западной Европе монумент. Там в выбитой внутри скалы усыпальнице лежат останки Франко рядом с останками лидера Фаланги Хосе Антонио. Всякие же разговоры сегодня о том, будто это «памятник примирения», есть не что иное, как словоблудие. Иначе зачем красуется на нем надпись «Павшим за Бога и Испанию»? Двадцать лет на строительстве мемориала использовались каторжные бригады из пленных республиканцев. Сотни людей при этом погибли, многие стали инвалидами, заболели силикозом.

Во дворце Пардо, где долгое время жил Франко вместе со своим семейством, сейчас устроен музей. Посетителям демонстрируют жилые апартаменты диктатора, а также его рабочий кабинет, военную форму со всеми регалиями и зал, где проходили заседания правительства под его председательством. В двух шагах от этих комнат находятся помещения, которые иногда предоставляются главам иностранных государств, прибывающим с официальным визитом. Площадь перед дворцом называется Площадью Каудильо. В центре самого Мадрида все еще стоит памятник ему прямо напротив одного из министерств. Не в знак ли «примирения»?

* * *

В своем исследовании, подводившем итоги восьмилетней деятельности правительства Аснара (1996–2004), испанский историк Мануэль Монтальбан сравнил его режим правления с франкистским. По мнению историка, этот режим отражал суть идей, духовных ценностей и интересов победителей гражданской войны в адаптированном к демократии виде, с учетом членства Испании в НАТО и Европейском Союзе. Сходство Аснара с Франко обнаруживается им в идеологии и политике, в особенностях их характера, амбиций, авторитарности мышления. С его точки зрения, Аснар пытался утверждать на практике национал-католицизм без Франко и, подобно каудильо, предоставил себя в услужение Вашингтону…

В годы правления возглавляемой Аснаром Народной партии пристяжные диктаторского режима, церковные иерархи, ощущали себя довольно уверенно. Католическая церковь продолжала владеть самой крупной недвижимостью в стране: 22000 храмов, 954 монастыря, 103 кафедральных собора, 289 музеев, сотни учебных и лечебных заведений, типографий, несколько инвестиционных, страховых и банковских компаний. Весомая часть финансовых средств для поддержания этого освобожденного от уплаты налогов механизма проистекала из государственной казны.

Согласно конституции 1978 года, Испания – светское, неконфессиональное государство и никто из граждан не обязан объявлять о своей идеологии, религии или веровании, всем гарантирована свобода вероисповедания. Действующие законодательные акты закрепляют положение о том, что религиозная вера есть личное дело каждого испанца. От финансовой поддержки церкви государство обязалось отойти в самом ближайшем будущем.

На самом деле никакая другая общественная организация, партия или профсоюз не обладают столь значительными льготами, как католическая церковь, что позволяют ей управлять огромными денежными средствами через скрытый от общества аппарат. Даже у Красного Креста нет подобных льгот.

Главный церковный финансист вынужден так разъяснять позицию епископата: «Одно дело – неконфессиональный характер государства, другое – обязанность любого государства облегчить для его граждан условия, необходимые для того, чтобы они могли пользоваться фундаментальными правами человеческой личности, среди которых есть право на религиозную свободу. Является ли религия чем-то личным? Нет. Здесь все объясняет Кодекс канонического права и доктрина церкви. Для католиков религия есть также дело государственное и общественное. Кроме того, церковь не приобретает для себя излишеств. Когда церковь управляет материальными ресурсами, она подходит к этому с иными критериями, нежели акционерные общества и финансовые учреждения».

Не только церковь, но и ее служители освобождены государством от всех форм налогов. Исключение составляют доходы от прибыли на капитал. У других религиозных конфессий и таких льгот нет, ибо с ними государство не заключало соглашений, подобных конкордату с Ватиканом от 1979 года. Если же внимательно почитать текст этого соглашения, оказывается: государственное финансирование католической церкви должно осуществляться таким образом, чтобы через три года она могла перейти на самофинансирование. То есть к середине 80-х. Имелось в виду, что католики сами будут ее поддерживать и не рассчитывать на дотации из госбюджета, как это было при Франко, когда прелаты входили в государственный аппарат, кардиналы и епископы состояли в судах прокурорами.

С тех пор прошло уже четверть века, но ничего подобного не случилось. Более того, помимо средств из центрального государственного бюджета, отдельно финансовые вливания осуществляют министерства обороны, здравоохранения, образования, культуры, труда, а также местные органы власти – в том числе на реставрацию и строительство новых храмов, проведение церковных мероприятий. Информация по таким финансовым операциям нигде не сводится воедино, сокрыта за семью печатями…

Что представляют собой «кадры» римско-католической церкви Испании в первые годы XXI века? 116 епископов, 19 тысяч приходских священников, 70 тысяч монахов и монашенок. Это не считая членов конгрегаций, типа Опус Деи и Легионеров Христа, сотен ассоциаций различного характера светской и религиозной деятельности.

Официально жалованье епископа составляет 800 евро в месяц. У каждого еще и представительские на 50 тысяч евро в год и средства примерно того же порядка, за которые они несут финансовую отчетность перед римской курией. Жалованье приходского священника – 600 евро в месяц, не считая компенсации транспортных расходов, платы за жилье и одежду. Немалый приварок – «гонорары» за каждую мессу, свадебный обряд, причащение, отпевание, погребение. Хотите крестить дите малое? Кладите 500 евро на бочку, если не больше.

Церковная казна существенно пополняется акциями, денежными средствами и недвижимостью, передаваемыми ей по завещаниям о наследии. Церкви также принадлежат 80 % историко-художественного наследия, 70 % земельных участков старых городов Толедо, Авила, Бургос и Сантьяго де Кампостела, 100 тысяч гектаров сельскохозяйственных земель и 40 латифундий. При этом государственные органы располагают только теми сведениями о финансовой отчетности, которые находият нужным предоставлять сами иерархи.

В недрах католической церкви действует своя страховая компания. Ее предназначение – страховать жизнь священников и церковные материальные ценности. Руководят компанией епископы. Ими же создана инвестиционная компания недвижимости для участия в биржевых операциях и получения с этого прибыли, а также для осуществления купли-продажи акций крупных испанских и иностранных корпораций. Такой род финансовой деятельности скрыт даже от многих епископов…

Короче, что получается в сухом остатке? Неконфессиональное испанское государство финансирует преподавание католической религии в школах, ритуальные услуги в госпиталях, гарнизонах и тюрьмах, одним словом то, что должна вроде бы оплачивать церковь. Государство компенсирует значительную часть текущих расходов церкви, делает ей финансовые инъекции, а та пускает эти средства в оборот, наращивая свой капитал. В целом официальный доход церкви держится где-то на уровне половины тех средств, которые она получает от государства. Публике же сие преподносится как «увеличение фондов солидарности с бедными в духе христианской традиции».

На деле и на языке юридическом все это означает «использование фондов не по назначению». Совсем не в духе Евангелия и заповедей Божиих режимом строгой секретности охраняется церковная бухгалтерия доходов от издательской деятельности, продажи предметов культа, кладбищенских надгробий, аренды гаражей и мебельных складов. Если учесть все про все, иерархи располагают бюджетом, превышающим бюджет любой крупной испанской корпорации.

Хоть и декларирует конституция, будто «никакая конфессия не должна иметь государственного характера», председатель правительства и все его министры приносят клятву верности перед королем, Библией и распятием. В пасхальную неделю членов кабинета и представителей местных органов власти, по обыкновению, можно увидеть шествующими в церковном ходе. Председатель правительства и лидер Народной партии – практикующий католик, близкий к Ордену иезуитов. Его супруга – член католической организации Легионеры Христа. Министр обороны в том же правительстве – член ордена Опус Деи, имеющего статус личной прелатуры римского понтифика.

Поскольку в моем разборе еще будут встречаться Опус Деи и Легионеры Христа, самое время рассказать о них поподробнее.

Католическое общество Опус Деи (Дело Божие) основано в 1929 году испанским священником Эскрива де Балагером с целью объединения людей католического вероисповедания, успешно проявляющих себя в политике, бизнесе, СМИ и системе высшего образования. Методы деятельности и структура организации во многом позаимствованы у иезуитов и масонов.

Иногда Опус Деи называют «белым масонством». На первый взгляд, это кажется странным, ибо именно Эскрива де Балагер наметал молний в сторону масонов больше, чем кто бы то ни было. В своей программной декларации «Путь» он не скрывал к ним своей глубокой неприязни. «Воспитай в себе волю, чтобы Господь сделал из тебя начальника! – взывал Эскрива к своим адептам. – Разве ты не видишь, как действуют проклятые тайные общества? Неспособные завоевать на свою сторону массы, они делают из отдельных личностей демонов, которые пытаются завладеть вниманием толпы до такой степени, что вводят ее в транс, а дальше тащат за собой в пропасть адову».

Все это напыщенная риторика, и доверять ей совсем не обязательно. В действительности, подобно масонской ложе, Опус строится на клятвенном обязательстве его членов «сохранять благоразумное молчание относительно принадлежности к организации других и своей собственной, даже в случае выхода из нее». (Статья 191 секретного устава). Авторитарность правления, иерархическое подчинение, железная воинская дисциплина, обет молчания и безоговорочная преданность обществу делают из него тайную, с церковными прелатами во главе религиозную секту, состоящую преимущественно из лиц светских.

Наставления основателя Опуса содержат сотни максим. Вот лишь несколько примеров. «Подожги все дороги земные огнем Христа, который ты несешь в своем сердце. Отрекись от самого себя и полностью отдайся, чтобы жертвенность твоя стала холокостом. Всевышний желает иметь горстку людей «своих» во всех областях человеческой деятельности. Священный план, который от нас просит Христос, определяется тремя критериями: святая непримиримость, святое принуждение и святое упорство. Никогда не забывай, что ты всего лишь исполнитель и подчинение твое должно быть безоглядным».

История финансовой и политической деятельности Опуса в Испании – это нечто такое, по чему все прокуроры могут только плакать. Однако Франко не позволял, чтобы интриги и махинации «института», в частности по использованию церковью государственных и частных фондов, становились достоянием гласности. Попробуй выведи на чистую воду «банкиров Божиих» из Опус Деи, когда даже их собственный Народный банк, славившийся своей самой высокой рентабельностью в Испании, не брезговал отмыванием денег, полученных на продаже наркотиков.

Эскрива де Балагер приказал долго жить в том же году, что и Франко, успев внедрить своих людей во все наиболее чувствительные сферы испанского общества и бизнеса, главным образом банковского. Глава Опуса обхаживал и наследника престола Хуана Карлоса Бурбонского через приставленного к будущему королю капеллана, а его супругу – через ее личную секретаршу, тоже из «института». Хотя люди Опуса участвовали в духовном воспитании всех членов королевской семьи, к молодому принцу Астурийскому Фелипе найти подход им не удалось, и они уступили иезуитам. Впрочем, сам Эскрива всегда высоко отзывался о родоначальнике иезуитов Игнатии Лойоле, тоже направлявшем свою братию на работу со светскими лицами и организациями.

Опус Деи называет себя организацией «святой и непорочной, неделимой и вечной, посвятившей себя служению Церкви, чтобы предотвратить ее разрушение». Основатель его учит своих сподвижников: «Без колебаний скажи: Господь! Я здесь твой верный пес. Сделай из меня святого, мой Боже, даже если для этого меня нужно бить палкой. Да будь благословенна боль, любима, освящена и восславлена! Счастье именно в боли».

Где-то в начале 80-х один из бывших членов Опуса в Англии, профессор Оксфордского университета Джон Роуч, вручил местному архиепископу подборку секретных документов этого общества и фотоснимки различных инструментов вроде плеток, которыми наказывались его члены. В газете «Таймс» он открыто заявил: «В Опусе личное достоинство человека подвергается острым нападкам вплоть до того, что его психика полностью выходит из нормального состояния». Вслед за английским профессором итальянский священник Рокка дерзнул привести в качестве свидетельств более полсотни документов, добытых им в «институте». Материалы проливали свет на контроль иерархами всей его финансово-экономической деятельности, ведущейся под прикрытием разных светских организаций. Оказывается, все члены Опуса обязаны советоваться с вышестоящим лицом по любому важному вопросу, им строго запрещено разглашать свой членский номер, саму принадлежность к организации, ритуал церемонии посвящения новых членов и многое другое. Статья 7 его устава от 1950 года устанавливает: внешне организация ничем не должна давать знать о себе, члены же ее действуют «посредством выполнения ими официальных функций через законно образованные ассоциации (культурные, творческие, финансовые), которые являются вспомогательными и подчиняются кому-то из властных иерархов института».

К началу 80-х Опус Деи был уже самой мощной светско-религиозной конгрегаций римско-католической церкви, представляя собой многонациональный финансовый холдинг во главе с церковными иерархами, которые активно использовали его для экспансии католицизма по всему миру. В первые годы ХХI века Опус насчитывал порядка ста тысяч действительных членов, работавших в 80 странах, треть из которых – в Испании. Помимо духовенства, это банкиры, предприниматели, военные, политики, журналисты, юристы.

Организацию называют еще и «Святой мафией», имея в виду ее огромное влияние в деловых и политических кругах западных стран. Хорошо отлаженный внутренний механизм позволяет ей глубоко проникать во властные структуры суверенных государств, в их систему финансов, образования, средств массовой информации. Одно из направлений ее деятельности – составление досье на лиц, попадающих в ее поле зрения и представляющих интерес для разведывательной службы Ватикана. Это называется «служить Церкви так, как она сама хочет в рамках указанного Всевышним предназначения».

Скрытность – становой хребет работы членов Опуса, а такое, надо отметить, не всегда нравится духовенству на местах. Когда он размещается в каком-то округе, епископ обязан оказывать ему всестороннюю помощь, но не имеет права заходить в занимаемое им помещение. С этим приходится мириться, ибо ни у кого нет таких влиятельных связей и никто не в состоянии столь эффективно подготовить визиты Папы Римского за рубеж.

После того как Иоанн Павел II в 1982 году сделал эту конгрегацию своей личной прелатурой, которая не подпадает под действие местных законов, а ее основателя канонизировал в святые, она вынуждена была несколько адаптировать свои уставные документы к новому статусу. Однако скрытность и суровая дисциплина оставлены нетронутыми, как и секретный устав. Финансистами же главного звена ее действительных членов продолжают служить в основном испанцы.

По сути, Опус Деи, ставший «Прелатурой Святого Креста и Дела Божиего», превратился в государство внутри государства. Именно его члены подталкивали римскую курию к ведению жесткой, агрессивной линии по отношению к Советскому Союзу и странам-членам Варшавского договора, среди которых основной упор делался на дестабилизацию Польши. При этом ставилась стратегическая цель – заменить там «коммунистическую церковь» на римско-католическую.

Если Опус и принял новые уставные документы, то для отвода глаз. Секретные директивы формально теперь уже называются «наблюдениями и предупреждениями». В руки такие документы не передаются, их можно только просматривать в присутствии старшего по рангу. Непроницаемой завесой покрыта вся финансово-экономическая деятельность ордена. Мало кому из его членов известно, для каких именно операций денежные средства оседают в швейцарских банках и откуда они берутся.

«Опус – это как наркотик, наносящий вред умственному здоровью, – признается испанский социолог Альберто Монкадо, состоявший в свое время его действительным членом. – Многие сошли с ума, живя внутри Опуса. Мне лично известны такие случаи. Если кто-то из новичков жаловался на переживаемые «трудности с призванием», наставники отвечали каждый раз одинаково: иди прими таблетку валиума и ложись в постель».

Влияние же масонов, главным образом итальянских, на римскую курию – для «опусдеистов» до сих пор головная боль. Среди иерархов Ватикана достаточно многие придерживаются масонской ориентации, хотя Кодекс канонического права ставит масонство в разряд «несовместимых с Церковью». Речь идет не о какой-то Великой ложе, а скорее о клане внутри римской курии, который стремится держать в поле зрения Государственный секретариат Ватикана, его банковские операции, кадровые назначения и специальные службы.

Другая упомянутая католическая ассоциация – Легионеры Христа – по своему влиянию конкурировать с Опус Деи не может. Эта ультраконсервативная организация появилась еще при Франко и по его ходатайству получила благословение Папы Римского. Ватикан видит в Легионерах Христа важное звено в формировании среди молодых католиков политических лидеров. Легионерам принадлежат 22 университета, 154 колледжа в 18 странах мира. Их руководство также проворачивает крупные операции с недвижимостью и в банковской сфере. «Если эффективность в решении проблем, – поясняет глава организации, падре Дельгадо, – есть принцип функционирования экономики, то почему бы не воспользоваться им для установления Царствия Христова в нашем обществе».

* * *

Будучи еще на посту главы испанского правительства, Аснар заверял местных епископов, архиепископов и кардиналов: «Церковь занимает значимое место, и это факт неоспоримого свидетельства. По традиции и своему вкладу в области идеологии, культуры и искусства, христианству принадлежат, безусловно, всевозможные титулы величия. Факт того, что мы живем в обществе, где религиозные верования осуществляются в условиях деликатного отделения конфессий от государства, не означает, что они обращены спиной друг к другу. Демократия предоставляет сообществу верующих самые благоприятные условия для свободы вероисповедания и осуществления ее на практике».

Не лучше ли, чем верить на слово, спокойно разобраться, как на самом деле обстоят дела со свободой вероисповедания. Взять, к примеру, разработанный все тем же правительством закон об образовании. Ставилась цель передать церкви все прерогативы по преподаванию в государственных учебных заведениях предмета под названием «Общество, культура и религия». Предмет предусмотрено было выбирать учащимися по их усмотрению. Но если приглядеться, то это не «Общество, культура и религия», а катехизис, который преподается специально подобранными церковными властями лицами за счет средств госбюджета. Государство обязано было субсидировать и частные католические колледжи, где преподавание религии обязательно. Четыре из пяти частных центров дошкольного образования являлись католическими и субсидировались из того же бюджета. Во всех видах учебных заведений работали 33 тысячи преподавателей религии, а 120 семинарий, 11 колледжей и 6 университетов принадлежали исключительно церкви.

Помимо системы образования, главные усилия испанских иерархов направлены на миссионерскую работу с использованием средств массовой информации. В этом плане церковь располагала двумя собственными агентствами новостей, семью радиостанциями, четырьмя телевизионными центрами, пятьюдесятью семью журналами, тридцатью издательствами-типографиями и массой информационных бюллетеней в каждом округе и приходе.

В Пасторальном Плане (основных директивах церкви) на 2002–2005 годы главной задачей указана миссионерская, проповедническая и определена она как «обращение в христианство граждан, ставших жертвами современной культуры». В этой связи дается такое разъяснение: «Как на пасторах, на нас лежит ответственность по укреплению овец слабых, вылечиванию больных, отыскиванию заблудившихся, охранению их, предотвращению опасностей и ведению всех к хорошим пастбищам».

Закон о религиозной свободе от 1980 года устанавливал: религиозные верования не должны служить причиной неравенства и дискриминации. Вместе с тем, хотя Конституция обязывала правительство быть нейтральным в отношении религии и защищать конфессиональный плюрализм, политическая реальность сводила к минимуму свободу вероисповедания. На практике конкордат между Испанией и Ватиканом поставлен был выше законов страны, религиозные догмы навязывались и фактически служили средством политического влияния.

Среди церковных документов внутреннего пользования ходили так называемые «пасторальные наставления» относительно участия католиков в политической жизни. В них прямо говорилось: речь идет не о превращении церкви в политическую альтернативу, а о том, как лучше всего построить четкое и адекватное формирование католиков в соответствии с социальными и моральными аспектами религиозной доктрины, направлять деятельность светских институтов, занятых их образовательной подготовкой, чтобы эти люди «могли действовать в религиозных областях политической жизни с воодушевлением и хорошо подготовленными в профессиональном плане».

В духе этих «пасторальных наставлений» и когда складывались соответствующие обстоятельства, священнослужители стращали свою паству тем, что голосование на выборах за партии, неугодные церкви несовместимо с католической верой. Такое покушение на свободу вероисповедания иерархи признавали легитимным и засчитывали в плюс политическому деятелю, если тот плотно примыкал к столпам духовной власти. Хотя это могло и не спасти его партию от поражения, как это случилось с правившей Народной на всеобщих выборах 2004 года: накануне ее лидер и председатель правительства Аснар поспешил вместе со своим семейством в Ватикан на частную аудиенцию к Папе Римскому, где заверил, что направления его деятельности, высоко оцениваемые Ватиканом, будут продолжены и после выборов. Встреча с понтификом не помогла. В дело вмешались совсем другие факторы…

Последние пятьсот лет испанской истории, за вычетом нескольких лет республиканского правления, неизменно нанизывались на готовность столпов государства идти на любые жертвы во благо католической религии и церкви – деньгами, солдатами, свободой и жизнями подданных. Сильное теократическое наследие и сейчас висит над страной, где проживает около полумиллиона мусульман и треть миллиона протестантов, не говоря уже об относительно немногочисленных конфессиях.

Надо также признать, что активно практикующих католиков сегодня – не более шестой части от общего числа верующих, а это меньше чем в Италии, самой католической из всех западноевропейских стран. Еще менее верующими испанцы выглядят, когда заполняют налоговые декларации о доходах: только треть ставит крестик в графе о воспомоществованиях для церкви. Складывается тип католика, который идет в храм только тогда, когда сам считает необходимым, ибо семья и здоровье для него гораздо важнее.

В свое время национал-католицизм оказался подарком судьбы для церкви и для самого Франко. Сегодня же статистика красноречиво свидетельствует: если в разгар диктатуры практикующими католиками считали себя 90 процентов молодежи, то сейчас не более десяти. По оценкам социолога Хосе Мордоньеса, весьма сомнительно, чтобы церковь оказалась способной остановить тенденцию падения ее авторитета среди молодежи, которая видит все меньше необходимости слушать мессы, чтобы верить в Бога. Крещенных в католическую веру формально три четверти населения, из которых каждый шестой считает себя атеистом или агностиком.

К агностикам, например, относит себя драматург Иньиго Рамирес де Аро. Весной 2004 года на мадридской сцене он поставил свою новую пьесу, название которой вызвало такое возмущение у столичного епископата, что городские власти потребовали немедленно ее снять. Клир усмотрел в этой пьесе «преступное покушение на религиозные чувства большинства жителей Мадрида и грубейшее выражение богохульства». Сыр-бор разгорелся из-за названия пьесы «Me cago en Dios». (В дословном переводе «С. ть я хотел на Бога», да простят его дамы и некоторые господа.)

По мнению автора, весьма показательно, что вынесенное в название довольно употребительное в народе выражение спровоцировало среди клерикалов переполох. «В своей пьесе я отразил всего лишь обыденную реальность жизни миллионов испанцев, – объяснил он. – Того, как церковь вдалбливает в головы детей такое восприятие мира, в котором превалируют страдания и чувство вины, даже если ничего плохого не делаешь. Сейчас я полностью убедился, что живу в стране, где продолжает господствовать клерикализм и никакого отделения церкви от государства нет. Все остается в руках иерархов. Они пытаются лишить общество всякой возможности вырваться из-под их влияния. Клир систематически навязывает нам свое мнение по любому вопросу бытия. Посмотрите, что делалось на недавно устроенной государством официальной церемонии отпевания жертв террористического акта на железной дороге. На всех гробах помещены распятия, хотя среди жертв, кроме католиков, были атеисты и представители других конфессий».

Лидеры левых политических партий краем глаза тоже посматривают в сторону епископов с опаской, как бы не спровоцировать их на критику в свой адрес. Святые отцы знают об этом. И с упорством, достойным лучшего применения, продолжают твердить, будто общество сегодня страдает из-за ослабления веры и потери христианского наследия, из-за воцарения в душах агностицизма, который якобы идет рука об руку со светской культурой, презирает жизнь, ввергает в кризис священный институт семьи, способствует нигилизму, релятивизму и прагматизму. В подтверждение ссылаются и на то, что добровольные пожертвования прихожан за первые три года нового тысячелетия уменьшились на четверть.

«Мы живем в обществе экономической диктатуры, где доминирует концепция жизни, не совпадающая с христианской, – вещает архиепископ Памплоны на заседании епископата. – Такое общество подчинено главенствующей идее того, что люди есть абсолютные и единственные хозяева их жизни. Мы, христиане, чувствуем себя в нем некомфортно, непонятыми, отстраненными, несправедливо третируемыми. Все это требует от нас предпринимать усилия к достижению в себе достаточной внутренней ясности видения и духовной твердости. Среди нас не должно быть места инакомыслящим христианам и вероотступникам».

Столпы церкви не удовлетворены одним только преподаванием в государственных школах религии как предмета академической программы. Они уже настаивают на ознакомлении учащихся со своим пониманием сексуальности, семьи, супружества и многих других вещей. Понимание же их сводится к тому, что главный источник бед испанцев – сексуальная революция с ее печальными последствиями.

«Интересно, откуда у них такая уверенность, если им самим вроде бы по статусу не положено иметь прямого отношения к сексуальности, семье и супружеству, о которых они должны знать только понаслышке, – иронически подмечает руководительница Ассоциации разведенных женщин Анна де Кампо. – Надо бы напомнить епископам, что католическая доктрина содержит в себе бациллы, порождающие насилие по отношению к женщине, требует от жены строгого подчинения мужу. Церкви лучше бы помалкивать, если она не находит нужным просить прощения у женщин за то, на что их обрекла. Епископам неплохо было бы напомнить и о том, что в условиях демократии и отделения церкви от государства им уже больше не стать прокурорами в судах и не служить авторитетами в социальных вопросах. Их место на проповедях в церквях. Пусть также имеют в виду, что любовь свободна, иначе это не любовь».

Такое впечатление, что в современной Испании церковным иерархам все труднее отстаивать свою религиозную парадигму по сравнению с теми временами, когда в идеал возводился «чистокровный испанец-католик». Быть испанцем означало тогда быть прежде всего правоверным христианином, а потом уже иметь гордость, честь и чувство долга. Испания считалась страной мистиков, далеких от светского образа жизни, а католическая вера приравнивалась к самому надежному проявлению патриотизма. В эпоху империи идея-фикс состояла в создание всемирного католического государства, ответственного только перед Богом. При Франко «кабальеро-католик» служил идеологическим клише махровому национал-католицизму, полностью игнорировавшему социальные факторы и упертому в то, что олигархия – единственная альтернатива анархии. Мигель де Унамуно, однако, усматривал в подобных амбициях «маразм», Хосе Ортега-и-Гассет – «атрофию народной души». Все это было, но время от времени дает о себе знать и сегодня.

Очень хочет, чтобы подобного «духовного наследия» оставалось в Испании все меньше, самый авторитетный ныне философ, профессор Мадридского университета и баск по происхождению Фернандо Саватер. В своей книге «Ценность выбора» он утверждает: для людей характерно не только бороться, но иногда и одерживать верх над «судьбою». Иначе говоря, сводить к минимуму часть их бытия, которую они не выбирали для себя, и доводить до максимума ту, которая выбирается ими осознанно, чтобы действовать и добиваться достойной для себя свободы.

Саватер считает, что нынешняя угроза терроризма идеологически связана напрямую с определенной религиозной конфессией. И в этом плане вопрос этот становится еще более животрепещущим после прихода к власти 14 марта 2004 года правительства социалистов, которое, как он ожидает, будет принимать решения, вызывающие раздражения у церковных иерархов. По его мнению, если в прошлые века неконституционных монархий в Европе церковь брала на себя миссию морального наставничества, то демократические государства сегодня основываются на неконфессиональных правах и законах, которые можно обсуждать и даже отменять с общего согласия. Религиозные же преследования вызывались как раз нетерпимостью одной религии по отношению к другим, олицетворявшим якобы ересь.

В понимании философа, светское государство не должно предоставлять ни одной из религий больше прав, чем другой, считать себя самой правильной и обязательной. Это дело личного выбора и права, но не обязанности гражданина. Чтобы сориентировать верующих, религии могут называть что-то грехом, но не имеют никакого права указывать, что нужно считать преступлением. Равно как квалифицированное законом преступление не может оправдываться тем, что говорится по этому поводу в Библии. Это религии должны адаптироваться к уголовному кодексу, а не наоборот.

Насчет преподавания в государственных школах религии. Здесь Саватер признает целесообразным изучать там лишь доказанное научным опытом, а потому представляющее ценность для всех. Преподавание же религии никак не может быть обязанностью государства, при всем уважении к праву любой конфессии проповедовать свое вероучение желающим, но вне рамок обязательной школьной программы. Точно так же нельзя во время мессы объявлять вдруг перерыв на десять минут для лекции о теории эволюции или истории Инквизиции.

Включать или не включать в преамбулу Конституции Европейского Союза положение о христианских корнях современной европейской цивилизации? Философ отвечает на этот вопрос без каких-либо уверток: «А что, других корней разве нет? Может быть, их тоже включать нужно? Интересные тут возникают парадоксы. Своеобразием христианства как раз и было «Богу богово, кесарю кесарево». Вера верой, а закон государства есть нечто другое. Первые христиане, если зашла речь о христианских корнях нынешней Европы, выступали против поклонения идолам Римской Империи. Нельзя забывать и об агностиках с атеистами, которые противостояли христианству, превращенному в новое государственное идолопоклонство. Словом, вопрос слишком сложный для простой преамбулы Конституции».

Если прислушиваться к дискуссиям в испанском обществе на тему о государстве, церкви и демократии, то невольно можно подумать, что католических иерархов их отношения с властью беспокоят гораздо больше, нежели отношения с обществом, да и с самой паствой. Их непоколебимости даже где-то завидуешь: только их религиозное учение способно придавать жизни людей смысл, ибо несет оно, мол, в себе истины высшие, вечные, годные для всех времен и народов. Попутно же они всячески стремятся сохранить свои привилегии и не хотят даже слышать о том, что представляют всего лишь один из институтов общества, не хотят понимать, что истинная свобода вероисповедания должна предусматривать равноправие всех религиозных конфессий не на словах, а на деле.

Упорство столпов католической церкви можно объяснить и тем, что ее юридический статус в Испании основан на нормах не государственного, а межгосударственного права, на конкордате между Ватиканом и испанским правительством. Дело усугубляется еще и тем, что внутренняя жизнь их института церковного даже с натяжкой трудно назвать демократической, ибо там не соблюдается равенства между мужчиной и женщиной, нет никаких юридических гарантий в отношениях между иерархами и рядовыми священниками. Далек от демократии и главный патрон испанской католической церкви – государство Ватикан, в основном законе которого от 2000 года уже в первой его статье предусмотрены для Папы Римского права верховного суверена с диктаторскими полномочиями.

Римский понтифик и его прелаты повсюду ставят себя выше права, государства и закона. К такому выводу приходит ректор Университета Карлоса III, профессор философии права Грегорио Мартинес. «Очень жаль, – пишет он, – что в нашем демократическом, неконфессиональном государстве иерархи кичатся своим непризнанием государственного права, гражданского брака и развода, навязывают официальным церемониям, свадьбам и похоронам форматы религиозных обрядов. Надеюсь, что новое правительство во главе с лидером социалистов правильно расставит акценты в отношениях между церковью и государством. В том числе и относительно содержания школьного предмета о религии, которое фактически является индоктринацией катехизисом и, кроме как к напряженности в обществе, ни к чему хорошему не ведет».

Для правоведа Грегорио Мартинеса ясно, что церковь игнорирует конституционные основы испанских законов, будто они к ней не относятся. Это происходит и когда кардинал Мадрида продолжает называть короля Ваше Католическое Величество или когда адвокатам-католикам запрещают заниматься делами по бракоразводным процессам. Как считает ректор университета, трудно ожидать от католической церкви в Испании, что она откроет глаза свои на веяния нового времени. Скорее всего этого не произойдет, она будет отстаивать свою исключительность, а также имеющиеся у нее привилегии.

Хотелось бы еще добавить: и бороться с инакомыслящими в собственных рядах. Как в случае с епископом Валенсии Рафаэлем Санусом, которого осенью 2000 года вынудили подать прошение об отставке. После своего ухода он публично заявил, что церковное начальство больше занято своими отношениями с политической властью, чем заботой о нуждах рядового духовенства. По его убеждению, они совершенно не осознают, что живут в демократическом обществе…

Еще в середине XIX века Виктор Гюго в одном из своих полемических выступлений назвал церковь клерикальной партией. «Церковь мешает науке и разуму идти дальше проповеди, стремится сковать мысль узами догмы, – писал он. – Продвижение вперед интеллигенции в Европе сделано вопреки церкви, чья история написана в обратном порядке к истории прогресса человечества. Она противостояла всему, что было открыто наукой, что представляло истинную ценность для цивилизации».

За последние три десятилетия Испания, и тут нет никаких сомнений, сделала огромный скачок вперед в своем социально-экономическом развитии, заметно обогатились ее научные и гуманитарные контакты с внешним миром. Однако прелаты продолжают бесцеремонно вмешиваться в образовательный процесс и делают это не через цензуру, как в былые времена, а через средства массовой информации, красочно освещающие патронируемые церковью государственные мероприятия.

Часть IV

(Фортиссимо)

В испанской истории преступлений и наказаний произошло однажды такое, что приобретает сейчас поистине международное звучание. Случилось это в августе 1822 года в Севилье. Там, в доме одного благопристойного гражданина города, случайно обнаружили четыре трупа: девушки и трех мужчин. Вызвали полицию. Припертый к стенке, хозяин признался, что это он расправился с насильниками, которые якобы не послушались его и убили похищенную ими девушку. Вроде бы не такой уж из ряда вон выходящий по тем временам случай, если не считать одну очень важную деталь.

В ходе обыска нашли объемистую рукопись с непонятными схемами, именами, датами. Оказывается, в ней подробно описывалась деятельность разветвленной по всей стране и даже колониям в Америке сети бандитских формирований Гардуньи, назывались наиболее крупные ее акции и связи во влиятельных кругах, в том числе в Святой Инквизиции. Из рукописи, найденной в Севильи, явствовало, что главари тайного преступного сообщества почти два столетия получали от нее щедрые вознаграждения за свои услуги. Под пыткой на допросах хозяин дома также сообщил, что он и есть «Старший Брат» Гардуньи, в подтверждение чего выдал всю ее верхушку. Его приговорили к виселице вместе с шестнадцатью главарями банд в Толедо, Барселоне, Кордове и других городах.

Разбираясь в рукописных листах, можно было узнать, что Гардунья явилась не только повивальной бабкой, но и прототипом сицилийской мафии и неаполитанской каморры. Итальянская братва переняла у испанских «братишек» опыт внутреннего устройства их тайного общества, средства и методы деятельности – в тот период, когда Сицилия и Неаполь считались владениями испанской короны. Тогда же, в XVI веке, и появились на свет эти два наиболее крупных преступных синдиката, дожившие до наших дней.

Гардунья создавалась во времена реконкисты под предлогом защиты католической веры от мусульман и иудеев.

На самом деле ее банды и шайки просто ловили рыбку в мутной воде, стремясь поживиться и не упустить свой кусок добычи в процессе очищения расы в ходе большого кровопускания. После реконкисты, войдя во вкус легких денег, заправилы Гардуньи не остановились на достигнутом и, пользуясь поддержкой Инквизиции, принялись за своих единоверцев, постепенно выходя из-под контроля властей.

Со временем Гардунья становилась все более организованной, ее действия все более скрытными и коварными. Севилья была выбрана местом расположения главного штаба преступного сообщества. Там собирался высший совет из тринадцати атаманов банд. На нем утверждались дисциплинарный устав, ритуал посвящения, кодекс правил поведения и признаков опознания своих сотоварищей, шифры связи, иерархическая структура беспрекословного подчинения снизу доверху, в зависимости от ранга каждого члена тайного общества.

Нижняя ступенька пирамидальной структуры была уготовлена для «парней», которым поручалась самая грязная работа. К ним примыкали «шпионы», следившие за соблюдением правил устава среди членов указанного ранга. Первым делом им полагалось владеть разного рода условными знаками для бесконтактного общения между собой: в этих целях они обучались воспроизводить звуки, издаваемые живностью вроде сов, кошек, собак.

На следующей ступеньке стояли «подкрышники», главным образом из числа хозяев и работников питейных заведений или постоялых дворов. Сюда включались также «подкрышницы» – женщины легкого поведения, используемые для вспомогательных операций по получению нужных сведений. Занимались они предварительным изучением и обхаживанием богатых путешественников в придорожных тавернах, в то время как банда готовилась к внезапному нападению. Иногда «подкрышницы» разыгрывали из себя приличных женщин типа торговок или служанок, которые под удобным предлогом могли заходить в дома зажиточных граждан выяснять там обстановку. Для выполнения более сложных поручений с той же целью использовались «сирены», выступавшие в роли воспитательниц детей. Последние частенько были и любовницами главарей банд, поэтому пользовались влиянием на рядовых членов.

Далее по восходящей шли «соплоны» – люди, как правило, уже в почтенном возрасте и респектабельной внешности, завсегдатаи не таверн, а больше церквей во время мессы. Они должны были устанавливать дружеские отношения с лицами, представлявшими интерес для Гардуньи, вести переговоры с агентами Супремы, доводить до них нужную информацию. На ступеньке чуть выше располагались «флореадоры» – члены штурмовых отрядов на тот случай, когда требовалась еще и физическая сила больше обычной. Этот самый многочисленный контингент Гардуньи состоял, как правило, из бывших заключенных и беглых каторжников, осужденных за убийство или бандитизм. В контакте с ними орудовали «пунтеадоры»: выглядели они более презентабельно и могли вращаться в любых слоях общества, выполняя функцию киллеров или наемных дуэлянтов.

Ряды функционеров аппарата тайного общества, имевших выходы на его заправил, пополнялись преимущественно из наводчиков. Называли их «красавчиками». Они возглавляли отдельные бандитские формирования, проводили церемонии приема новых членов, следили за соблюдением внутренних законов, правил и традиций. На уровне региональном верховодили «капатасы», подчинявшиеся напрямую восседавшему на вершине пирамиды «Старшему Брату». То была личность всеми почитаемая и вызывавшая еще и страх, потому как человек этот выходил на высшие сферы властных структур.

Как и в любом тайном обществе, имелись в Гардунье свои условные знаки опознания и обращения за помощью к «своим» на случай экстренной необходимости. В незнакомом ему окружении член братства разбойников мог кончиком большого пальца правой руки коснуться левой стороны своего носа и посмотреть, кто среагирует на этот жест. Если таковой обнаруживался, то нужно было подойти к нему и сказать вполголоса условную фразу, требовавшую и соответствующего отзыва. Для пущей уверенности, что опознание прошло по всем установленным правилам, следовало и особое рукопожатие. Только после этого двое ранее не знакомых друг с другом приступали к доверительному разговору на условленном жаргоне, совершенно непонятном для постороннего. На том же примерно жаргоне общаются в Испании многие уголовники и сегодня, особенно в тюрьмах, а опознавательный знак в виде татуировки треугольника на ладони руки переняла неаполитанская каморра.

На протяжении всего XVII века Гардунья контролировала так называемые «кортесы чудес», куда входили попрошайки, проститутки и урки всех мастей. Всегда имелся у нее и надежный собственный механизм самофинансирования, состоявший из отпетых шантажистов, вымогателей, наемных лжесвидетелей в судах, киллеров и рэкетиров. Жизнь бандитам с большой дороги заметно облегчали Инквизиция и местные власти, заинтересованные в избавлении от неугодных им личностей.

Несмотря на довольно широкий ассортимент выполняемых ими «заказов», члены Гардуньи подчинялись жестким правилам внутреннего распорядка. Данное кем-то из них слово не бросалось на ветер. Можно было прибегнуть к их услугам со стороны в абсолютной уверенности, что шантажа не последует, контракт будет выполнен, как обещано. Вырученные за это деньги, как и все другие, шли в общак (одна треть), на текущие расходы (другая треть), оставшаяся часть – исполнителям. Общак считался неприкосновенным, как страховой фонд. Под текущими расходами подразумевались те, что были связаны с подкупом должностных лиц и влиятельных фигур, в том числе королевского двора, судов и администраций тюрем, если кого-то из братвы сажали за решетку…

И так все это шло по хорошо накатанной дорожке, пока сплетение солнечных лучей не высветило те самые четыре трупа в доме «Старшего Брата» Гардуньи. Но даже сняв верхушку пирамиды, выкорчевать корни было не так-то просто: слишком расползлись они по всему королевству, включая заморские владения, чтобы одним махом покончить с братьями-разбойниками.

Долго еще на дорогах юга Испании негласно действовала сеть «страховщиков», продававших путешественникам за немалую цену специальное свидетельство, гарантию безопасного передвижения. Горе тому, кто не запасся им, решил поехать на свой страх и риск.

По всем неписаным законам Святой Гардуньи бесчинствовали пиратские банды на морях и в океане. Почитая ее традиции, на выработанном ею жаргоне общались между собой испанские воры в законе.

Тем не менее мафии на манер итальянский в стране так и не сложилось. Если, конечно, не считать «святой мафии» из Опус Деи.

* * *

После захвата власти франкистами военные патрули на улицах и Гражданская гвардия на дорогах с бандитизмом покончили быстро. В это же время диктатор не стеснялся давать возможность своим сподвижникам получать огромные барыши и стремительно обогащаться, хотя в своих публичных заявлениях говорил об этом с негодованием. Секретом полишинеля был тот факт, что большинство министров правительства неофициально занимались предпринимательством, состояли членами административных советов крупных компаний и через выносимые их ведомствами решения прямо влияли на размеры собственных дивидендов. В духе былых традиций экономикой страны фактически управляли двести семей. Крупные банкиры и промышленники подбирали себе нужных министров или их заместителей, которые по истечении срока «служебной командировки» возвращались к себе в банки и фирмы к оставленному для них жирному куску пирога.

Почти сорок лет узурпации государственной власти одним человеком, что уже само по себе коррупция высшей пробы, отложили свой отпечаток на сознании людей. Испанцы в огромной массе своей оказались втянутыми в «черную дыру» теневой экономики со своим порочным кругом взаимного надувательства. Видя богатство и роскошь «избранных», многие приняли себе за правило: если хочешь жить более-менее прилично, то не особо мни из себя законника и обогащайся как можешь, но помни, что плохо не то, что ты крадешь или занимаешься мздоимством, а то, что тебя могут на этом застукать и взять с поличным.

Начиная с середины шестидесятых сфера коррупции расширялась по мере оживления рынка недвижимости, иностранного туризма, жилищного строительства, гостиничного бизнеса. Взяточничество среди чиновников приобрело повальный характер. Понятия чести и общественной этики исчезли из реальной действительности, встречаясь только на бумаге и в декларациях о благих намерениях, которыми известно куда путь выстлан.

«Коррупция в Испании сегодня под стать военной тайне, балансирует где-то на грани с фатализмом, – свидетельствует журналист и писатель Мариано Санчес Солер. – И это неудивительно, потому как ею пронизано общество сверху донизу. Коррупция даже никого не волнует или волнует, когда кто-то громко оскандалился, будучи пойманным на месте преступления, in fraganti». В подтверждение своих слов Солер предлагает читателям для ознакомления целую подборку собранных им материалов. По его оценке, за весь постфранкистский период из тех же соображений, как бы не навредить демократическим процессам, фактически не принято никаких законодательных актов против коррупции, никаких действенных мер с целью остановить разрастание опухоли. Продажные чиновники переходят из правительства в бизнес, который уже не командирует своих людей во властные структуры, как при Франко, а направляет в главные политические партии пожертвования от своих компаний в обмен на благоприятное к себе отношение. В 90-е годы Испания превратилась в одну из самых коррумпированных стран мира, войдя в первую их дюжину и уступая только Италии, Греции и Венгрии.

Любопытно, что именно вкладывается в понятие «коррупция». В служебной инструкции Генеральной прокуратуры Испании коррупцией называются «такие действия или упущения, которые, будучи частью одного или нескольких наказуемых преступных нарушений, осуществляются каким-то представителем власти или уполномоченным чиновником, использующим свое служебное положение с целью несправедливого обогащения или с другой какой-либо целью, всякий раз когда серьезно и напрямую нарушается установленный властью порядок, наносится ущерб ее институтам».

Судья Карлос Вильярехо, сталкивающийся на практике с уголовными делами подобного рода, считает, что коррупция – это серьезная патология демократических систем. «В наши дни, – уточняет он, – коррупцию уже нельзя рассматривать только в свете морали государственных служащих, этики поведения отдельных лиц, неправедного обогащения какого-то правительственного чиновника. Коррупционеры – не только беспринципные лица, которые стремятся увеличить свои доходы. Коррупция в наше время неотъемлема от экономической и политической системы». К порождающим коррупцию причинам судья относит концентрацию экономической и политической власти у лиц, над которыми нет никакого контроля, отсутствие прозрачности экономической власти благодаря тайне банковской деятельности, а также расхождение и дисгармония между банковской юридической системой и судебной.

Если копнуть историю, само слово «коррупция» было известно еще Платону и Аристотелю. Использовалось оно, когда речь заходила о моральном здоровье общества. Понятие это относилось к состоянию духовных ценностей, к свободе, моральному праву власти править, распределению льгот и материальных ценностей, конфликту между общественными и личными интересами. Иными словами, суть коррупции на протяжении веков оставалась неизменной – злоупотребление властью в личных целях.

Коррупция не знает географических границ и отличается лишь своей насыщенностью в той или иной стране в ту или иную эпоху. К примеру, в Англии сто лет назад коррупции, как считают, было больше, чем сегодня. В скандинавских странах наших дней коррупции меньше, чем на юге Европы или на ее востоке. И повсюду она вызвана либо существованием черного рынка и теневой экономики, либо дискредитацией власти.

Для упрощения коррупцию в Испании разделяют на белую, серую и черную. Белая обществом не признается коррупцией: она как бы часть традиционной культуры и не считается серьезной проблемой. Насчет серой существуют разные точки зрения, ибо нет определенности в том, какое именно действие можно считать уголовно наказуемым. По поводу черной никто не оспаривает ее криминального характера.

На практике юридическое определение коррупции часто оказывается недостаточным. Скажем, можно ли считать коррупционером бизнесмена, вынужденного давать взятку за получение какой-то лицензии. Или политика, допускающего существование тайного фонда в своей партии и действующего не столько в личных, сколько в ее политических интересах. То есть, помимо чисто юридических, непреложными являются этические критерии.

Виды коррупции разнообразятся применительно к их месту и времени. В Испании, например, назначенному на высокий пост в министерстве родня не простит, если он не подыщет для свояка или зятя какое-нибудь тепленькое местечко или не наведет на выгодный контракт заинтересованное лицо из числа его друзей. Такие негласные «фаворы» не новы в этой стране и только в Уголовном кодексе 1996 года стали подпадать под соответствующую статью.

Другой весьма распространенный вид – использование фондов не по назначению. Или оказание высоким должностным лицом нужного влияния на руководство крупной компании для заключения выгодной сделки третьему лицу. Или «вторая касса» – нечто вроде двойной бухгалтерской отчетности, посредством которой полученные законным путем финансовые средства хранятся и используются за рамками официальной отчетности. И во всех случаях, когда кто-то добивается от правительства необходимых уступок, ему полагаются комиссионные.

Почти все случаи коррупции в Испании остаются вне поля гласности, и через прессу оглашаются лишь малые ее дозы. На поверхности, собственно, и коррупции-то нет, а есть якобы «трудности с общественным мнением». Каждый раз в своих предвыборных заявлениях кандидаты от двух самых массовых партий – Народной и Социалистической – называют ее отвратительнейшим средством получения личных выгод с использованием служебного положения. После выборов и подсчета голосов об этом уже почти не говорят, хотя по всему миру об Испании ходит молва как о стране, где иностранцу можно относительно легко вложить «черные деньги» в недвижимость, завести банковский счет, а затем начать процесс оформления вида на жительство – сначала временного, а потом и постоянного.

Как бы ни менялась технология самих коррупционных действий, они всегда и всюду совершаются скрытно, сознаются как нарушение закона, хотя все другие их составляющие могут быть вполне легальными. Это относится и к тем случаям, когда оплата производится официально, но счета составляются фиктивные. Точно так же когда кто-то из высокопоставленных политиков или чиновников получает гонорар за устные консультации. Все вроде бы законно, за исключением того, что договоренности о них достигаются неофициально и не оставляют после себя никаких документов. При этом у обеих сторон есть четкое понимание, что действия такие как минимум неэтичны, а как максимум таят в себе нарушение закона.

Матерью коррупции в Испании многие считают финансирование политических партий по принципу работы ордена монахов-иезуитов – цель оправдывает средства. В сущности, как и везде, местные крупные партии превратились в предприятия акционерного типа, которым уже мало членских взносов, пожертвований бизнеса и частных лиц. В целях завоевания власти или ее удержания партийный аппарат функционеров создает призрачные предвыборные комитеты, фиктивные движения и общественные организации. Вкладывающим свои средства в предвыборную борьбу компаниям и фирмам гарантированы, в случае избрания или переизбрания, выгодные контракты. Особенно важная роль при этом возлагается на функционеров по связям с общественностью, точнее с бизнесом. Такие лица в партийном аппарате ценятся очень высоко и в случае успеха получают все лавры.

«Модель испанской политической системы, – продолжает свидетельствовать журналист Мариано Санчес Солер, – унаследована от диктаторской и включает в себя далеко не все компоненты демократии. Начнем хотя бы с того, что бессменный глава государства получил бразды правления из рук самого диктатора и избираться не собирается, оставляя после себя наследного принца. Суда присяжных у нас нет. Судей не избирают, а назначают. Не существует законных оснований для проведения общенародного референдума с результатами, обязательными к исполнению правительством. Права профсоюзов усечены. Участие населения в управлении государством ограничено выборами. Общественного контроля за выполнением предвыборных обещаний не предусмотрено. Вся система демократического представительства построена так, чтобы гарантировать определенным группам беспрепятственный доступ к разделу общего пирога благ и привилегий, даже если они находятся временно в оппозиции. Не зря же политические лидеры вынуждены мириться с коррупцией, признавать ее естественным явлением. А это накладывает на общество печать морального цинизма».

К названным порокам испанской демократии следует отнести и тот факт, что политические партии нечисты на руку в получении финансовых средств, особенно в нынешних условиях, когда предвыборные кампании стали весьма дорогостоящими.

Закулисное финансирование партий после Франко началось с того, что в начале предвыборной кампании 1977 года лидер социал-христиан ФРГ Йозеф Штраус передал через почетного консула в Малаге пять миллионов песет банковскими чеками лидеру Народного альянса (предшественнику нынешней Народной партии), бывшему министру внутренних дел во франкистском правительстве Фраге Иррибарне. Отдельные функционеры Народного альянса получили еще и конверты с наличными деньгами или банковскими денежными переводами.

Разумеется, все это делалось с целью предотвратить рост влияния левых партий после смерти Франко. Кстати говоря, испанцы из Народного альянса позднее передали немцам для финансовой отчетности насквозь фиктивные фактуры. Не ведали лишь наследники каудильо, что деньги были только формально от Штрауса, а на самом деле от западногерманского военного концерна, намеревавшегося продать Испании солидную партию танков «Леопард-2».

Особенности нынешнего финансового механизма испанских политических партий делают практически невозможным осуществление контроля судебными инстанциями за соблюдением Закона о финансировании от 1987 года. Государственным органам финансового контроля недоступны не только политические партии, но и вообще вся теневая экономика. Это в то время, когда ее объем на начало XXI века составлял пятую часть ВВП, а «черной налички» ходило, по меньшей мере, пять миллиардов евро годовых. Планы же по судебному преследованию лиц, замешанных в финансовых махинациях, продолжали оставаться благими намерениями.

Что может изменить в Испании победивший на выборах 2004 года лидер Социалистической рабочей партии Хосе Луис Родригес Сапатеро? Новый председатель правительства – потомственный социалист. Дед его, военврач капитан Лосано, остался до конца верен республиканским идеалам и был расстрелян франкистами в 1936 году. Отец симпатизировал социалистам, в период диктатуры подвергался репрессиям. Сам Сапатеро вступил в партию, когда ему было восемнадцать лет, после выхода ее из подполья. По образованию он юрист, преподавал право в университете. Избирался депутатом Парламента, где добился уравнения бывших республиканцев в правах с другими пенсионерами. Ни к одному из финансовых скандалов и случаев коррупции в партии причастен не был.

Став во главе правительства, Сапатеро обещал превратить Испанию в «государство образцовой демократии» и установить жесткий контроль за деятельностью государственных чиновников, чтобы пресечь коррупцию. Как у него это получится, покажет время.

* * *

Вот уже далеко не первый десяток лет Испанию называют «Флоридой Европы», ее столицу Мадрид – «испанской Боготой». И в виду имеются совсем не красоты природы, приятные взгляду. Не в укор Флориде и Боготе говорят это, а в подтверждение того, что полученные неправедным путем капиталы здесь успешно отмываются пущенные в оборот, начиная еще с массового жилищного строительства середины 60-х. Франкистский режим вполне устраивали такие инвестиции, а в газетах вовсю писали об испанском «экономическом чуде».

Не случайно и латиноамериканские наркобароны выбрали эту страну в качестве большой «стиральной машины». Общий язык, похожий склад мышления и психологии позволяют им чувствовать себя здесь даже поувереннее, чем у себя дома. В Испании ими создана инфраструктура наподобие колумбийской с ее коррумпированной полицией и высокомерной бюрократией, стремящимися заработать сразу и много, используя свое положение в структурах государственной власти.

По свидетельству судьи из Палермо Джиованни Фальконе, сицилийская мафия обеспечила себе в Испании монополию на строительство отелей на побережье Коста Брава и на Канарских островах. Многомиллионные инвестиции поступали прямо из Палермо, и значительную их долю составляли прибыли от продажи наркотиков. Стараясь ускользнуть от уголовного преследования в Италии, ее мафиозные кланы предпочитают и сегодня отсиживаться на испанском побережье с его экзотическими пляжами.

Излюбленные опорные пункты торговцев наркотиками – Мадрид, Барселона, Бильбао, Марбелья, Галисия, Андорра. Тамошние банки не страдают аллергией на грязные доллары. По всей Испании действует целая сеть работающих на них адвокатов, банкиров, политиков, чиновников, агентов по недвижимости, а также привлекательных для мужского пола «жриц любви». Валенсия выбрана для отдыха того отряда мафиози, к которому относятся мастера «исполнительных операций», то есть попросту наемные убийцы. Марбелья и Малага на побережье Коста дель Соль – райские уголки не только для отдыха, но и для приобретения недвижимости. Там греются на солнышке заправилы подпольного бизнеса со всего света.

Для обсуждения деловых вопросов больше подходят тихие места на побережье Коста Брава, Галисии и Кантабрии. За одним столом в каком-нибудь шикарном ресторане там можно увидеть колумбийских наркобаронов и сицилийских мафиози, членов неаполитанской каморры и американской «коза ностра» – они вносят коррективы в раздел сфер влияния, согласуют взаимодействие при проведении совместных операций. Специализация выработана уже давно: сицилийцы обеспечивают очистку пасты коки и общее распределение кокаина, галисийцы – доставку контрабанды с борта пароходов в нейтральных водах на быстроходных катерах на тайные хранилища.

Все узловые фигуры криминального сообщества прекрасно известны испанской полиции и гражданской гвардии. Но арестовать их нельзя, ибо нет свидетелей, которые отважились бы дать показания в суде. На наркобарона совершается наезд лишь в самых крайних случаях. Стоит только после этого удивляться, что из всех стран Европейского Союза потребление наркотиков в Испании самое высокое, соответственно и смертность среди наркоманов.

Вопрос на засыпку: есть ли в Испании своя, доморощенная мафия наподобие итальянской или американской? Похоже, в классическом виде нет, но разного рода мафиозных группировок хоть пруд пруди. Одну из них называют «допинговой». Ее специализация – ввоз, производство и распространение различных препаратов-стимуляторов среди спортсменов высшей категории. Основа у препаратов гормональная, и обнаружить их присутствие в организме ныне действующие комиссии по антидопинговому контролю пока не в состоянии.

Как все делается и какие именно препараты используются, рассказывать не стану, ибо плохие примеры могут быть заразительны. Скажу лишь, что эта конспиративно выстроенная сеть по сути не отличается от торговли наркотиками. Наиболее активно здесь действуют медики и тренеры команд разного уровня, вплоть до олимпийских и национальных сборных по многим видам спорта. На столь скользкую тему пресса не пишет, ибо профессиональный спорт в Испании – это как священная корова в Индии. Трогать его нельзя – себе дороже выйдет…

Следовать ли всегда и во всем законам? Вопрос рассматривается в Испании, как и везде, с двух сторон. В философском плане неукоснительное соблюдение юридических норм приравнивается к идиотизму, слишком скучному и примитивному подходу к жизни. В практическом плане, однако, мысль оказаться за решеткой на несколько лет подавляющее большинство приводит в ужас.

И это, смею заметить, не голословное утверждение с моей стороны: в первые годы нового тысячелетия здесь тюремное заключение отбывали не более 60000 человек, из которых каждый пятый – иностранец, проживавший в стране нелегально. Для справки и в целях непредвзятости можно отметить, что в это же время на просторах Российской Федерации мотали срок более миллиона человек. При все при этом сроки наказания в обеих странах, если сравнить их уголовные кодексы, разнятся весьма незначительно.

Умеющий умножать и делить в расчете на сто тысяч жителей легко определит разницу. Посему вести мне дальнейший разговор о «неуклонном росте» испанской преступности было бы просто некорректно.

Вот где меня бы не поняли совсем, умолчи я в своем интерактивном обзоре о «русской мафии» в Испании. Строго говоря, здесь ее нет. Что есть на самом деле, так это представители ряда организованных преступных группировок, отморозки в бегах под фальшивыми паспортами, а также просто перелетные птахи, осевшие поклевать иноземной крупы. Как правило, они пытаются найти для себя на земле Сервантеса пристанища, где можно было бы не только припрятать, но и желательно приумножить нажитое неправедным путем.

Наши бандиты с большой дороги открыли для себя Испанию в середине 90-х и сделали это совсем не случайно. Наряду с прекрасными условиями комфортного отдыха здесь оказались банки, не столь требовательные по части заполнения формальностей иностранными клиентами – были бы у них наличные деньги, да и угодливых советчиков небескорыстных из местных граждан хоть отбавляй. И вообще, где как не в Испании можно деньги отмыть, выгодно вложить их в недвижимость или другое какое-нибудь выгодное дельце.

Когда в курортных поселках на Коста дель Соль впервые появились «ласточки из России», непривычные на вид своими весьма вульгарными манерами – никто на них особого внимания не обратил: сюда и не такие залетали. К тому же иметь шикарную виллу с бассейном, лимузин и яхту – к этому уже давно привыкли. Однако у местной полиции после их прибытия стали возникать дополнительные проблемы. Отчего так?

Просто жили они как-то неспокойно, вечно сводили счеты друг с другом, а вскоре принялись и отлаживать свой бизнес, связанный с поставками в Испанию веселых, очень общительных с любыми клиентами российско-украинских дам. Но это лишь для начала, дабы скука или ностальгия чересчур не заедали. Серьезные же дела должны были и начинаться серьезно. На первых порах надо осесть, вжиться, присмотреться, завести среди испанцев полезные связи, открыть счет в хорошем банке, переведя туда деньги из «офшора», приобрести приличное жилье, присосаться к какой-нибудь солидной фирме, покупающей и продающей недвижимость. Ну, а уж там…

Полиция и гражданская гвардия принялись формировать свои специальные подразделения по работе с «переселенцами из России». Пригодился и многолетний опыт общения с нелегальными иммигрантами, колумбийскими и итальянскими мафиози. Оставалось только набрать в кадры знатоков русского языка и жаргона, познакомиться с реалиями российского криминального мира. Последнее сделать было непросто, поскольку русские не копировали иерархически выстроенную модель итальянцев и японцев или герметически закрытые структуры китайских триад и колумбийских наркокартелей. У российского криминала полиция обнаружила склонность больше к горизонтальному, чем пирамидальному построению, позволявшему быстро восполнять утрачиваемые звенья.

Результаты ее оперативной работы, а также контактов с Интерполом и МВД Российской федерации позволили испанским правоохранительным органам сделать заключение: в Испании представлены как минимум восемнадцать организованных преступных группировок России, у пятнадцати из них на подхвате состоят отдельные испанские и латиноамериканские граждане. На 2003 год установлена преступная деятельность почти полутора сотен россиян, находившихся в Испании. Главным образом речь идет об отмывании денег, торговле наркотиками и проститутками, вымогательстве. Особенно много таких субъектов осело в Андалузии и Мадриде, чуть меньше в Галисии, Валенсии и Каталонии.

«Надо иметь в виду, что некоторые из них хотят казаться респектабельными гражданами и придают большое значение заведению ими связей среди испанцев, особенно представителей местной власти, политиков, бизнесменов и даже полицейских», – отмечает эксперт испанской полиции, пожелавший остаться инкогнито. – Эти личности могут нам доставить массу неприятностей. Они очень опасны, ибо в их намерения входит создать в Испании филиалы своих преступных группировок».

Ухищрения российских граждан в Испании, в том числе и финансовые, для ее правоохранительных органов не секрет. Сотрудничество с другими специальными службами, в частности с Интерполом и МВД России, позволяет им кое-кого повязывать по рукам и ногам. Так, летом 2000 года в окрестностях Барселоны, не успев оказать вооруженного сопротивления, арестованы два прикрытых греческими документами и фамилиями главаря ореховской преступной группировки Буторин и Полянский. На счету у них более двух дюжин заказных убийств. По горячим следам задержаны также бандит из медведковской группировки Пылев (кличка «Карлик»), кубинец Родригес и еще несколько человек.

Красивое житье под щедрым солнцем на побережье Средиземного моря для них кончилось. Жизнь в Испании с большими деньгами действительно хороша, но бывает и непродолжительной…

Уж коли сравнивать, как там у них и у нас, можно напомнить себе о гораздо более близкой нам картине. Давайте на минутку подойдем чуть ближе к нашим собственным баранам, в прямом и переносном смысле.

Судя по траектории развития российской преступности за весь минувший век, пик ее – по числу убийств, вооруженных разбоев и краж – пришелся на… 1913 год. Многие социально-экономические факторы служили в ту пору причинами уголовного беспредела. В первую очередь крайнее раздражение ста миллионов крестьян: земля разошлась в основном по купчикам, которые на ней не жили и не работали, но наживали деньги на лихом закладном проценте.

С началом германской войны положение еще больше усугубилось. Все чаще слышен «посвист разбойный» в лесах, вспыхивают «ссоры и кровавые драки в страшных, как сны, кабаках». С фронта в города бегут дезертиры, прихватив офицерские наганы. В городах массовая безработица, недоедание, хозяйственные связи порушены, власти и полиция деморализованы. Гнев черносотенцев из поддерживаемого церковными иерархами Союза русского народа выливается в погромы не только евреев, но и немцев, особенно в начале войны.

И никакое имперское православие, воздающее кесарю Божие, не в состоянии сдержать буйства хулиганов на улице, по которым даже днем женщине пройти небезопасно. Не столько оттого, что питали мужики вражду к немцам, евреям и женщинам, сколько из-за разогретого алкогольными парами стремления снять накопленное напряжение посредством своего безнаказанного властвования над чужой жизнью. И происходит все это на фоне разнузданных гульбищ ухарей-купцов на тройках с бубенцами да по ресторациям с дамами веселого поведения. Острая обида и озлобление снова, какой уж раз, глубоко и больно врезаются в сознание народа.

В 1917 году разгул преступности и дикого своеволия продолжался. Лидеры Февральской революции были бессильны остановить волну убийств, грабежей, поджогов. Взявшие упавшую им в руки власть большевики решились на принятие чрезвычайных мер. 4 мая 1918 года принят Декрет о ревтрибуналах, где в один раздел попали погромы, взяточничество, подлоги, хулиганство и… шпионаж. Чуть позднее шайки хулиганов приравняли к бандитским, поскольку они тоже действовали по сговору. Отсюда последовали и более суровые наказания.

В годы Гражданской войны своим оголтелым самоуправством вряд ли отличались разительно красные от белых, зеленые от анархистов. Восприятие же простым народом жестокости и своеволия «людей с ружьем» балансировало где-то на грани: Христос, мол, терпел и нам велел.

Уголовная преступность в Советском Союзе постоянно снижалась и, пройдя через некоторый всплеск после Великой Отечественной, достигла в 1956 году самой низкой отметки за весь XX век. Никуда не деть и того факта, что за период с 1930 по 1953 годы за «политические преступления» осуждены около трех миллионов человек, не считая жертв внесудебных преследований. 30-е годы отмечены и массовым психозом охоты на вредителей. Любой сбой в промышленном производстве относили именно на их счет. Нередко обнаруживали и настоящих вредителей.

При Хрущеве под статью о хулиганстве подпасть было столь же легко, как и под диагноз «вялотекущая шизофрения» в годы брежневского «застоя». Это как раз то время, когда под действием сивушных паров на психику «творческих работников» в сочиненных ими песнях стал появляться романтизированный образ преступника, вызывавшего у публики если не симпатию, то сочувствие.

Двойной стандарт морали и уголовной ответственности для простых граждан и для номенклатуры упорно подтачивали у людей веру в справедливость самого общественно-политического строя. Да так глубоко, что в один прекрасный день рухнула вся система, уступив место новой – вроде бы более демократической, но с явным уклоном к криминальному беспределу.

К середине 90-х годов уровень преступности в России возрос вдвое, по сравнению с десятилетней давностью, по таким ее видам, как разбойные нападения, грабежи, уличные и квартирные кражи, хищения в особо крупных размерах. В начале XXI века на территории Российской Федерации совершалось уже на десять тысяч убийств в год больше, чем во всем Советском Союзе. На фоне общеевропейских показателей за Россией складывалось четырехкратное «опережение», если не большее.

* * *

Идеологические основы баскского национал-сепаратизма заложил в конце XIX века писатель Сабино Арана. Полвека спустя на эти основы стал опираться терроризм местной выделки.

«Мой патриотизм не вызван мотивами природы человеческой и не направлен на достижение материальных ценностей, – разъяснял Арана. – Мой патриотизм опирается на любовь к Богу. Я ставлю перед собой цель привести к Нему моих собратьев по расе, составляющих великую семью моего баскского народа».

Другими словами, основатель Баскской националистической партии возводил свою «расу» в ранг Вседержителя, никак не меньше. Фанатичный католик дошел даже до того, что публично заявил: «Если мой народ станет отказываться от своей католической сути, я отрекусь от него. Без Бога нам ничего не надо. Здесь у нас в Стране Басков, чтобы любить Бога, надо быть патриотом, а чтобы быть патриотом, надо любить Бога».

Рьяными последователями и главными пропагандистами его националистического мировоззрения стали баскские священники. Без всякого стеснения они утверждали, будто Адам и Ева были басками, а рай земной, куда их поместил Создатель, находился на территории Страны Басков, чей язык происходит от Ноя, оставленного в живых после Всемирного потопа. Каждый раз не преминули и подчеркнуть, что основное ядро монахов-миссионеров, отправившихся в Новый Свет обращать аборигенов в христианство, состояло из басков, а основателем Ордена иезуитов, занимавшегося миссионерством повсюду в мире, был тоже баск Игнатий Лойола. Во второй половине XX века они уже умалчивали о том, что монах из Ордена капуцинов Эустакио Мендзибаль первым возглавил военный аппарат террористической организации ЭТА, где особой жестокостью к жертвам ее террора отличался его собрат по Ордену Фернандо Арбуруа.

Во время гражданской войны 1936–1939 годов большинство басков поддерживало республиканское правительство в Мадриде: оно предоставило их провинции статус автономии внутри испанского государства. В свою очередь, Франко в долгу не остался и обрушил на них кровавые репрессии. Как следствие и этих преследований появилась в конце 60-х та самая подпольная военная организация националистов Эускади та Аскатасуна (ЭТА). Костяк ее, кстати говоря, опирался на духовенство в немалой степени: инициаторами создания были семинаристы и монахи, они же разрабатывали в монастыре Аранзазу первые «акты возмездия». Именно там за высокими заборами среди них вынашивалась идеологическая платформа терроризма и на одном из «постоянных собраний» в 1968 году возникло и ядро самой ЭТА.

В Стране Басков монастыри традиционно служили цитаделями сепаратизма. Почему националистическая идеология ЭТА, окрашенная поначалу в тона левого радикализма, пыталась подменить собой религию и Бога в сознании басков? Надо было найти иммунитет для исполнителей террористических актов, предохранить их от чувства вины и моральной ответственности за убийства. Вместо гражданских свобод этнический радикализм экстремистского толка взял на вооружение «священную агрессивность».

Идеологическая доктрина Баскской националистической партии была насквозь пропитана национализмом, католицизмом, расизмом и ксенофобией. Ныне партия вынуждена лавировать между сепаратизмом и автономией. В Стране Басков до сих пор остается и довольно серьезная оппозиция сепаратизму, которая служит объектом постоянных угроз со стороны террористов ЭТА.

Когда сравнивают баскский сепаратизм экстремистов с нацизмом гитлеровской Германии, то обычно приводят в качестве примеров наиболее драматические террористические акты. Общая же суть в том, что в обоих случаях все начиналось с дискриминации по этническим признакам, с увольнений и лишений прав на предпринимательскую деятельности лиц, не отвечающих «расовым критериям». В Стране Басков тоже одно время увольняли преподавателей в школах и университетах, которые выступали против сепаратизма, отказывали многим предпринимателям небаскского происхождения в продлении лицензий. Как и при нацистах в Германии, идеологические репрессии и «расовые чистки» не придавались широкой огласке в печати.

«Католическая церковь в Стране Басков тоже насквозь пропитана национализмом, хотя и попадаются среди простых священников люди, не зараженные этой болезнью, – свидетельствует баскский журналист Иньяки Эскерра. – Церковь проповедует национализм, все ее заявления по поводу терроризма изобилуют двусмысленностями, попытками казаться непредвзятой, а если призывает к милосердию и состраданию, то отнюдь не к жертвам террора. Попробуй только указать церкви на ее грехи «по неведению или по упущению» – епископат сразу обрушит на критика обвинения во враждебности к религии вообще и в злостных попытках с нею покончить. Церковь у нас больше католическая, чем христианская. В недрах ее царит дух где-то между инфантильностью и инквизиторством».

Как к этому относятся сами прелаты римско-католической церкви в Испании? Вроде бы должны нести ответственность за положение, сложившееся в одном из своих «филиалов»? На самом деле они активно не вмешиваются, чтобы дать возможность Ватикану делать это по его усмотрению. Римская же курия тоже предпочитает держаться подальше, отделываясь общими декларациями с осуждением терроризма, как такового.

«И дожили мы до такой странной ситуации потому, что общество это было просто дерьмом, – продолжает возмущаться Иньяки Эскерра. – Баскская церковь служила его отражением, представляя собою жалкий мир страха и обмана, личной мести и сведения счетов. Контроль этой церкви над людьми и их мыслями очень жесткий – далеко за пределами Конституции и права. Там весьма немногие смеют жаловаться или выражать свое личное мнение в административных и судебных органах. Католицизм вообще склонен привлекать к себе и традиционно опираться на наиболее консервативные слои общества. Та же церковь поддерживала фашистские режимы и не жалела сил, выступая против левого тоталитаризма, угрожавшего экономическим интересам ее излюбленной паствы».

Глава Испанской епископальной конференции, архиепископ Памплоны Фернандо Себастьян, так формулирует официальную позицию церковных иерархов в отношении баскского терроризма: «Не надо использовать критику в адрес ЭТА для осуждения других проектов. Пока на вопрос о поиске справедливых и взвешенных решений не будет найден наилучший, адекватный и удовлетворяющий всех ответ, останутся и глубинные причины терроризма. Нельзя забывать, что в значительной мере, терроризм происходит от отчаявшегося национализма, переживаемого субъективно как реакция на несправедливость. Мы тогда будем полностью против терроризма, когда станем исполнять заповеди не убий, возлюби Бога прежде всего и ближнего своего как самого себя».

Что это, как не попытка в воду залезть и сутаны не замочить? Послушать иерарха, так интересное дело получается: если Бога не любишь, то ты и не против насилия. То есть кроме христианской морали, все другие либо аморальны, либо их просто нет.

Политика баскских националистов поднята на уровень религиозного вероучения, а то, в свою очередь, приравнено к политике и идеологии мессианства. Понятия греха и вины приобретают националистическую окраску: если ты не стал стопроцентным баском и не помог своей родине быть суверенной, в этом, мол, твоя вина и грех перед Богом. Симбиоз паранойи и комплекса превосходства освобождает от чувства вины за совершенное убийство, учит апеллировать к совести других при отсутствии своей собственной. Не случайно же баскские иерархи активно выступают за облегчение положения террористов ЭТА, оказавшихся за решеткой, требуют перевести их поближе к местам проживания родственников, чтобы тем легче было посещать их в тюрьмах.

Надежды на окончательное разрешение проблемы баскского сепаратизма в ближайшее время путем взаимных уступок представляются весьма шаткими, поскольку опьяненный злобой и ненавистью национализм в данном случае опирается на общие с национал-католицизмом политические и религиозные догмы, не допускающие ни малейшего в них сомнения. Безальтернативное мышление националистов экстремистского толка питается еще и глубокой убежденностью их в том, что только они имеют законное право на национальное и человеческое достоинство.

Среди баскских политиков националистического толка нередко можно встретить бывших священников или недоучившихся семинаристов. Это неизбежно сказывается на их публичных выступлениях – серой, монотонной, миссионерской литании, посредством которой практикующие католики терзают себя покаяниями, выпрашивают у Всевышнего прощение грехов своих. И во многих действиях таких политиков проглядывает действительно «черная дыра» разума: идут на похороны жертвы терроризма ЭТА выразить соболезнование родственникам убитого, чтобы облегчить вину и ответственность убийц.

Религиозно-политическое содержание баскского терроризма отражается точно так же в его мессианском духе и моральном ригоризме, признающих греховность во всех действиях, кроме благословленных Девой Аранзазу, матери Эускерии (Страны Басков), которая якобы берет под свою защиту этаровцев. Характерно, что в ходе проведения терактов члены ЭТА неоднократно использовали священническое одеяние в качестве камуфляжа. Член одной из групп, направлявшихся взрывать мадридскую телефонную станцию, фланировал по близлежащим улицам в такой одежде и с Библией в руке, где был спрятан пистолет. А сколько раз настоящие священники предоставляли бандитам автомашины для перевозки взрывчатки и убежище для отсидки, помогали им после совершения убийств укрываться в Панаме, Венесуэле и Доминиканской Республике. В оперативных делах испанской полиции есть немало материалов, уличающих баскских священников в пособничестве террористам.

Когда агенты полиции осуществляли задержание одного из этаровцев, убившего врача Антонио Кариньяноса, тот в уже безвыходном положении умоляюще крикнул в их сторону: «Не стреляйте, ради Бога! У меня нет оружия и сломана рука». Будто несколько минут назад и не убивал беззащитного человека. В этой игре на жалости и снисхождении к себе в случае ареста – еще одна особенность поведения многих членов террористических формирований ЭТА.

Опытный детектив может подметить нечто характерное даже во внешности этаровцев, которое неизбежно откладывается их общей болезнью – функциональным расстройством мозга фанатика-убийцы. Когда зараза нетерпимости поселяется глубоко в сознании, вылечить болезнь очень сложно. Один член банды ЭТА в Мадриде, когда его арестовала полиция и поинтересовалась, сколько за ним числится убийств, цинично ответил с усмешкой: «Воющий солдат их не считает».

Внешне такая патология довольно часто выражается в отрешенном взгляде, будто носитель его ничего не хочет видеть. В чертах лица этаровца со стажем просматривается презрение, словно он ненавидит всех окружающих и живет только для того, чтобы их презирать. Обычно лицо у него потное, как и руки. Голос дрожит. От тела постоянно исходит специфический запах пота – оттого что он всячески старается скрыть испытываемый им страх, напустить на себя вид уверенный, беззаботный, ни в чем не сомневающийся. И в выборе своем он действительно не сомневается. Иначе не был бы террористом.

Женщины из этих мафиозных банд отличаются не столько своим тяжелым, ненавидящим взглядом, сколько крайней жестокостью, цинизмом и безжалостностью. У них достаточно хорошая память, но, как любой убийца, они быстро забывают то, что хотят забыть. На суде обычно угрожают судьям расправой и с гордостью говорят о своей принадлежности к ЭТА. Чаще всего они неумны и необщительны.

Случайное ли совпадение или нет, но практически у всех террористов Эускерии отрицательный резус-фактор крови. Сие подается ими как еще одно подтверждение превосходства их расы. Кредо этаровцев: «Пусть о нас говорят! Неважно что, но пусть говорят! За идеал можно не только умирать, но и убивать!» Сокращенное название ЭТА кто-то из испанцев раскрыл как ГББ – глупые, безграмотные болваны…

В Стране Басков времен франкистской диктатуры царила атмосфера циничного глумления, низводящего страдание человека от причиненной ему физической боли к явлению обыденному. В таком обществе, где фашиствующим экстремистам раздолье, баскские священники ни разу не возвысили своего голоса против насилия со стороны государственного терроризма мадридских властей. Лишь после появления на сцене террористов ЭТА они стали периодически призывать к примирению, просить от родственников жертв террористических актов простить убийц. Цинизм типичен не только для баскских националистов-экстремистов, но и для самого отвратного, что есть во многих местных клерикалах.

При таком гремучем замесе политика превращается в теологию, гражданское волеизъявление – в один из актов религиозной, по сути, веры в мессианство избранного Богом народа. Если в демократическом обществе верить или не верить в своих политических лидеров, верить или не верить в Рождество и Воскресение – дело сугубо личное каждого гражданина, его суверенное право, то в Стране Басков сомнение в непогрешимости идеологов сепаратизма и в добрых намерениях террористов ЭТА длительное время воспринималось как чуть ли не смертный грех, требующий покаяния. Баскские клерикалы любили выставлять демократов в Мадриде и у себя дома в Бильбао носителями нетерпимости, поэтому и призывали проявлять сочувствие к семьям террористов. Те же, кто по их вине оказались в могиле или инвалидами, не должны были мешать процессу примирения.

Читая обращения баскского епископата к террористам, не обнаружишь там апелляции к их католической вере. Священники, и это тоже примечательно, никогда не навещают в тюрьмах заключенных террористов с целью добиться от них покаяния, хотя почти все этаровцы считают себя правоверными католиками. Да и сами главари террористов с раздражением относятся к любым разговорам об этике и морали. Из заключенных-террористов в Ирландии, например, на покаяние решились всего двое, причем оба – протестанты.

«Этаровцы считают себя борцами за святое дело, хотя в действительности это просто банда убийц, – пишет испанский журналист Матиас Антолин, автор книги «Запах страха». – И никакой нет войны за национальную независимость и освобождение от «испанской агрессии». Что есть, так это отбросы баскского общества из фундаменталистов-фанатиков, убийц, лишенных всякого здравомыслия. Единственный путь борьбы с ними – заставить их осознать, что никакой поддержки или симпатии граждан у них нет и не будет. Всем нам надо исходить из того, что этаровцы попадают в тюрьму не за политические преступления, а за убийства. Поэтому никаких особых условий содержания предоставлять им нельзя».

Во Франции, где до последнего времени этаровцы находили для себя убежище, могли пройти годы, прежде чем их снова привлекали к какой-нибудь операции. Тамошние полицейские и обычные граждане вынуждены были повнимательнее присматриваться к «французам испанской наружности и акцента». В результате тесного сотрудничества между спецслужбами Испании и Франции к 2003 году военный аппарат ЭТА, базировавшийся на территории этой страны, фактически был ликвидирован.

И мало кто мог тогда с достаточным основанием предвидеть, что через год последует новый удар террористов, но уже несколько иной масти. Всем казалось, что в конце туннеля наконец-то появился свет. На самом же деле то был не конец туннеля, а свет от фар бешено несущегося навстречу поезда.

* * *

В тот мартовский день 2004 года консьерж Луис Гаррудо вышел из своего дома и, как обычно, направился за газетой в киоск совсем рядом с железнодорожной станцией города Алкала де Энарес. По дороге внимание его привлекли трое мужчин. Они только что вылезли из белого фургона и спешно устремились в сторону станции. Запомнились же ему тем, что у каждого на плече висело по одинаковой спортивной сумке синего цвета, а лица свои они прикрывали белыми кашне, намотанными вокруг шеи, и шерстяными шапочками, хотя в общем-то было достаточно тепло. Консьерж невольно подумал: «Эти ребята, похоже, собираются брать банк». Некоторое время он шел за ними, пока те не исчезли в здании вокзала.

Взяв газету, Луис Гаррудо вернулся на свое рабочее место. Из радиоприемника доносился знакомый голос диктора: «Доброе утро! Сейчас ровно семь утра, четверг одиннадцатого марта. Судя по прогнозам, надвигаются ливневые дожди. До выборов осталось три дня, чрез сорок восемь часов завершается предвыборная кампания. В воскресенье нам предстоит голосовать и, возможно, под дождем. Такое впечатление, что никто не в состоянии предсказать исход голосования…»

Семичасовая электричка уже в пути. В 7.39 она должна подойти к мадридскому вокзалу Аточа. За нею с интервалом в пять минут следовали еще три состава. Заняв свое обычное место у подъезда дома, Луис Гаррудо посматривал в сторону белого фургона. Ему невдомек, конечно, что две недели назад эта автомашина была угнана, а цель тех, кто вышел из нее, не ограбление банка.

Взрывы прогремели в четырех электричках почти одновременно. Взрывчаткой разворотило вагоны, многие тела пассажиров взрывной волной отбросило на десятки метров от железнодорожного полотна. Услышав об этом по радио, консьерж сразу позвонил в полицию, сообщив о белом фургоне и подозрительных личностях с синими спортивными сумками. Вскоре подъехали полицейские и отбуксировали машину для досмотра, поскольку та находилась еще и в розыске.

В час дня премьер Аснар сделал несколько телефонных звонков главным редакторам наиболее влиятельных испанских газет и заверил их, что исполнители теракта – баскские террористы ЭТА. В восемь вечера он снова позвонил им и подтвердил сказанное ранее. За этот период министр внутренних дел дважды собирал журналистов на пресс-конференции, выдвигая в качестве главной именно версию баскского терроризма, хотя к тому времени ЭТА через своих посредников заявила о том, что не несет никакой ответственности за массовые убийства в Мадриде. «Мы в это не верим», – утверждал министр внутренних дел. Стараясь не отставать от своего начальства, министр иностранных дел уже разослала во все свои посольства указание разъяснять иностранным правительствам, что автором террористического акта была именно и исключительно ЭТА. По просьбе испанского правительства было созвано заседание Совета Безопасности ООН, а члены его, мягко говоря, введены в заблуждение.

К вечеру следующего дня на улицы Мадрида вышли более миллиона человек выразить свой протест. Несколько часов огромное скопление людей стояло под проливным дождем, не двигаясь с места. И лишь когда к демонстрантам присоединился премьер Аснар, увидевшие его начали кричать: «Кто это был? Скажи правду!» По всей стране люди задавали тот же самый вопрос, требуя от властей прямого ответа.

Может быть, премьера Аснара плохо информировали его силовые структуры? Рассекреченные впоследствии документы, имеющие к этому отношение, не дают оснований для такого предположения: полиция работала, не жалея сил и времени. В ходе досмотра того самого белого фургона были обнаружены остатки взрывчатки, детонаторы и аудиозапись священных текстов на арабском языке. Взрывчатка полностью совпала с той, что была найдена в не взорвавшейся по чистой случайности сумке, которую полицейские поначалу приняли за одну из личных вещей пострадавших. Там же лежал выполнявший роль взрывного механизма мобильный телефон, по следам которого сразу повели следствие. И при всем при этом премьер и министр внутренних дел продолжали публично называть баскский след главным направлением розыска. Другими словами, просто сознательно тянули время.

Лишь через день после всеобщих выборов, на которых Народная партия Аснара потерпела поражение, начали всерьез говорить об исламском терроризме. К тому моменту полиция арестовала нескольких лиц, подозреваемых в подготовке и совершении теракта. Все они были связаны с бандой марокканских боевиков-ваххабитов, сформированной в пакистанском Пешаваре и примыкавшей к сети террористического синдиката «Аль-Каида», на средства которого прошли специальное обучение взрывному делу в лагере под Джалалабадом. Впоследствии они осели в Испании и проживали там легально, имея выданные властями виды на жительство. Все, за исключением одного – бывшего астурийского горняка, испанца-иуды, продавшего террористам взрывчатку за тридцать килограммов наркотика.

В ходе дальнейшего розыска агенты полиции застали врасплох целую ячейку террористов из семи человек. Те предпочли не сдаваться и взорвали себя. Один из них успел позвонить домой и сказать жене: «Наконец-то я буду с Аллахом. Но я умру, убивая».

Первым за решеткой оказался Джамаль Зугам, координатор подготовки террористической операции. Следователям он заявил: «Никого не признаю надо мною, кроме Аллаха». Еще в августе 2001 года французская прокуратура сообщала своим мадридским коллегам об этом моджахеде. Тогда за ним было установлено наблюдение по месту жительства и работы в Испании, где он находился уже около десяти лет, владел магазином и телефонным переговорным пунктом. Имелись данные о его контактах с ячейкой ваххабитов в Испании, возглавляемой сирийцем Абу Дабдахом, задержанным в ходе следствия по делу 11 сентября 2001 года в Вашингтоне и Нью-Йорке. (Известно было, что люди Дабдаха участвовали в вылазках террористов в Чечне и Дагестане.) Из-за недостаточности улик самого Зугама в то время освободили, но наблюдение за ним продолжалось. Вел он себя не совсем типично для праведного мусульманина, редко ходил в мечеть, часто выпивал, охотно общался с испанцами, располагал их к себе. Собственно, так и рекомендуется вести себя террористу «Аль-Каиды» в одном из ее наставлений.

До 11 марта 2004 года у испанских правоохранительных органов складывалось мнение, что исламские террористы прибывают на Пиренейский полуостров отдохнуть, подлечиться и отсидеться, как это делают преступники со всего мира. Здесь они рассчитывают на помощь своих единоверцев из мусульманской общины, часть мечетей которой финансируется саудовскими ваххабитами через отделения их благотворительных фондов в Англии, Италии, Германии, Франции, Дании, Норвегии и Марокко.

За несколько лет, предшествовавших теракту в Мадриде, местные органы безопасности задержали более сотни лиц, подозреваемых в связях с ячейками «Аль-Каиды». Результаты работы по ним сообщались иностранным спецслужбам. Из-за отсутствия же прямых доказательств их преступной деятельности большинство было освобождено. Хотя время от времени за ними велось наблюдение, несколько десятков таких людей вообще исчезли с концами. Не установишь же за каждым круглосуточную слежку: необходимых сил и средств в полиции, гражданской гвардии и Национальном центре разведки просто нет.

Уже после трагедии 11 марта выявлено было около трехсот потенциально опасных субъектов из числа исламских фундаменталистов. Выдворение подобных лиц из Испании обычно практиковалось только в случаях, когда имелись данные о причастности их к торговле наркотиками, фальсификациям документов, махинациям с кредитными карточками, устройству на жительство нелегальных иммигрантов. Для сравнения: на особый учет у себя в стране английская полиция поставила в это же время полторы тысячи моджахедов, участвовавших в боях в Боснии, Афганистане и Чечне.

Кто и как финансировал террористический акт? Банды наркоторговцев в испанских портах на африканском побережье делали отчисления от барышей, полученных на контрабандных поставках наркотиков в Европу. Что касается взрывчатки, на нее обменяли партию гашиша. Выяснилось, что в сделке участвовал испанец, считавшийся в полиции информатором.

Полученные данные свидетельствовали: операция готовилась двумя бандами террористов – «марокканских бойцов» и «Ансар эль-Ислама», возглавляемой иорданцем Абу Муссабом. Планированием и общей координацией занимался египтянин Айман Аль-Завахири, ближайший соратник главаря «Аль-Каиды». Пересеклись эти банды через ее ячейки в Испании, руководимые Абу Дабдахом. Роль исполнителей акции возлагалась на марокканцев…

Ячейки террористов рассредоточены чуть ли не по всем европейским странам, но четкой системы связи между ними не прослеживается. Что их привело в сеть международного террористического синдиката? Ваххабизм, главная религиозная доктрина Саудовской Аравии, а если еще точнее, его более радикальное ответвление салафизм, появившийся в начале 90-х годов среди саудовских улемов, отреагировавших таким образом на вторжение американских войск в святые земли ислама. К ваххабизму примыкают мусульмане-фундаменталисты, которые считают, что мир и согласие на земле воцарятся между народами только после обращения их всех в мусульманскую веру.

Сам ваххабизм возник в конце XIX века. Сформулировал это учение вождь одного из саудовских кланов, адвокат Абдала Ваххаб. Сводилось оно к социальной модели, в которой главенство отдается законам ислама (шариату) и доктрине священной войны (джихаду) против врагов исламской веры и тех вероотступников, что все еще называют себя мусульманами. Поначалу ваххабизм, как учение одной из исламских сект, на Западе мало кто воспринимал всерьез. Ницше в шутку подметил, что для адептов его есть всего лишь два смертных греха: «вера не в ихнего бога и курение, называемое ими позорным видом пьянства». Ваххабиты кочевали по аравийской пустыне и занимались грабежами, а сам Ваххаб был наиболее удачливым разбойником. Отсюда не будет преувеличением считать, что терроризм ваххабитов XXI века вызрел из обычного бандитизма на больших дорогах в пустынях Саудовской Аравии.

В отличие от христианства, чьи теологические концепции менялись в угоду политическим соображениям, изначальные основы ислама никогда не пересматривались. Неприкасаемым осталось и божественное откровение, которое канонизирует «битву на пути Аллаха» и обещает павшим в ходе нее мусульманам рай небесный. В Коране можно найти немало сентенций пророка Магомета, наполненных ненавистью к неверным и одобрением насилия по отношению к ним…

После массового убийства на мадридской железной дороге некоторые местные эксперты по исламу утверждали, что нельзя касаться религиозной подоплеки этого преступления и устраивать через СМИ дискуссии по поводу различных интерпретаций Корана, да и вообще называть терроризм «исламским». Варварство «Аль-Каиды», мол, не имеет ничего общего с исламской цивилизацией.

«Можно» или «нельзя» происходят в данном случае от словоблудия. Вот что действительно нужно в такие моменты, так это называть вещи своими именами. Терроризм «Аль-Каиды» есть побочный продукт ислама, как и Святая Инквизиция – побочный продукт средневекового христианства. Военизированное крыло секты ваххабитов не зря называется в переводе с арабского «основой, базой». Как угодно называй ее террористические акты, от этого не меняется их главная цель – экспансия ислама по всему миру.

Проповедует ли Коран насилие? Теологи ислама считают, будто Аллах предоставляет мусульманам, в случае нападения на них, законное право на самооборону. И это право якобы заложено в основу священной войны против тирании, в защиту религии, которая запрещает убивать мирных жителей, пытать пленных, калечить людей. Данная концепция джихада действительно расходится с тем, что реально делают террористы, считающие себя мусульманами.

Объяснение подобным «неувязкам» могут дать факты истории. Испокон веков в исламе существовало бесчисленное множество различных сект, течений, школ и, стало быть, трактовок изложенных в Коране теологических посылок. Но есть в исламе такое, что время никак не меняло:

стремление обезличить человека, заставить его слепо следовать догме. На эту духовную основу накладывался и чисто человеческий фактор.

В свое время полковник английской разведки Лоуренс (он же Лоуренс Аравийский) предложил такое свое наблюдение: бедуины, в отличие от католиков и протестантов, не ищут Бога внутри них самих, а считают себя стоящими внутри Бога и, к тому же, не видят для себя ничего ценного в мире земном. «Эти неисправимые дети идеи безразличны к разнообразию колоритов, – писал полковник в своей книге «Семь столпов мудрости». – Тело и дух, в их восприятии, постоянно враждуют между собой. Странный у них ум и мрачный, полный склонности к депрессии и экзальтации, не соблюдающий никаких норм. Среди адептов разных религий они не имеют себе равных по своей пламенной и плодоносной вере».

Ислам в переводе с арабского означает полное подчинение человека Аллаху и только ему одному. «Нет Бога кроме Аллаха, а Магомет – пророк Его». Этим пророком якобы и составлен Коран на основе переданных ему через архангела Гавриила божественных откровений. Одно из этих откровений говорит о том, что души героев, жертвующих собой во славу Аллаха, поселяются в раю в виде птиц зеленого цвета…

Дискуссия в прессе по поводу того, что говорится в Коране и как следует это понимать, вновь оживилась после взрывов в Мадриде. Политологи пытались проникнуть в сферу теологии, добраться до глубинных мотивов джихада. Наименее предвзятые из них прямо признавали: призывы к насилию можно обнаружить не только в Коране, но и в обоих заветах – Ветхом и Новом с их видением угнетающих душу сцен Апокалипсиса. Не отсюда ли, спрашивали они, проистекали религиозные войны на Западе и на Востоке, бесконечные политические конфликты с четко выраженным религиозным оттенком? Гражданскую войну в Испании предлагалось рассматривать в качестве одного из примеров.

Затрагивался и такой вопрос: чем являлся исламизм всего лишь три-четыре десятилетия назад? Признавалось, что в эпоху национально-освободительных движений то было явлением отнюдь не главного порядка. Наиболее видные арабские лидеры Нассер и Бен Белла пытались осуществить на практике политическую модель светского характера. Ваххабизм с его судом шариата в Саудовской Аравии или воинствующая доктрина тайного общества Братьев-мусульман не пользовались массовой поддержкой. Никто не мог тогда и предвидеть: открытие богатейших нефтяных месторождений приведет к тому, что Саудовская Аравия с ее теократической феодальной династией окажется способной ставить экономические условия западным державам и с помощью нефтедолларов завоевать многочисленных сторонников для своего исламского фундаментализма. Кто решался предсказывать, что национально-освободительные революции в арабских странах захлебнутся в мощных потоках государственной бюрократии, коррупции, социального неравенства? В мечетях того времени стал все больше преобладать дух разочарования и отчаяния, порождавший благодатную почву для религиозного экстремизма. Весь свой гнев ваххабиты обрушили на агрессивное израильское государство и его западных союзников…

Каждый раз любознательный человек невольно задает себе вопрос, откуда у ваххабитов берутся деньги на ведение военных операций, на подготовку и проведение террористических актов чуть ли не по всему миру. Происхождение большей части средств помечено Саудовской Аравией, главным мировым производителем нефти. Тем не менее до налета «исламикадзе» на Нью-Йорк и Вашингтон Белый дом не предпринимал никаких серьезных попыток хотя бы поинтересоваться у саудовских властей, почему из их королевства, где вроде бы все схвачено тайной полицией, идут финансовые потоки фундаменталистам во всем мире, а от них террористам. Как так может получаться при том, что все благотворительные фонды, перечисляющие им миллионы и миллионы долларов, созданы правящим режимом и находятся под его контролем?

В 90-е годы американская разведка была осведомлена о финансировании духовными властями Саудовской Аравии джихада, но мешать этому не решалась, хотя жертвами все чаще оказывались американские граждане за границей. Наводить тень на самого богатого союзника США на Ближнем Востоке Белый дом не осмеливался. Свою паскудную роль играли и шкурные интересы вашингтонской политической элиты, щедро одариваемой саудовцами, не говоря уже об их инвестициях (600 миллиардов долларов) в американскую экономику. Центральному разведывательному управлению было запрещено вести агентурную работу с саудовскими источниками при получении информации об исламских фундаменталистах. И это в то время, когда патронируемая властями Саудовской Аравии в лице верховного муфтия Всемирная исламская лига не жалела денег на боснийских, алжирских, кашмирских и чеченских террористов.

Один из докладов американской разведки, оценивавших тогда деятельность исламских благотворительных фондов, называл около полсотни организаций, треть из которых была связана с бандами террористов, прошедших подготовку в лагерях на территории Афганистана, где саудовский режим поддерживал талибан. Отмечалось в докладе и о том, что отделение Всемирной исламской лиги в Пакистане финансировало снабжение оружием моджахедов в Таджикистане и боевиков в Чечне. При этом лига использовала офисы посольств Саудовской Аравии за границей…

В конце девяностых годов все тот же египетский врач Айман Аль-Завахири провозгласил создание «Всемирного фронта джихада против иудеев и христиан». Религия, посчитал он, сплачивает лучше всего, посему должна служить политическим средством интеграции мусульман. Надеялся и на то, что ваххабитское толкование Корана позволит оправдывать теракты шахидов и выставлять их высшим проявлением самопожертвования на пути Аллаха.

Изучая всеобщую историю преступлений и наказаний, можно увидеть: Ближний Восток служил не только колыбелью иудаизма, ислама и христианства, но и плацдармом постоянных кровавых конфликтов на религиозной почве. Там же впервые появился на свет терроризм самоубийц. К такому методу прибегали иудейские экстремистские секты в отношении римских легионеров-оккупантов их земель.

Позднее тот же modus operandi взяла на вооружение мусульманская секта асесинов на территории, занимаемой сегодня Сирией и Ираном.

Разумеется, не все религиозные фанатики становились террористами, но все террористы без исключения были одержимы своей религией или политической идеологией. Они даже чувствовали себя комфортнее, когда секты, тайные общества или политические партии манипулировали ими и полностью завладевали их сознанием, помогая ему проходить через сменяющие друг друга периоды экзальтации, депрессии и того, что можно назвать нормальным состоянием.

Террористами не рождались. Ими становились под воздействием общества, семьи, школы, культуры. И всегда очень важным, если не ключевым, фактором служил религиозный или политический фундаментализм, накладывавшийся на склонность индивида к насилию. Этакий расизм, облаченный в религиозную форму, который делит все человечество на мусульман и немусульман, как в свое время делили на арийцев и неарийцев…

После 11 марта в испанских газетах заговорили о призраке, который бродит по Европе, призраке джихада. Общество настраивалось на то, что «священная война» объявлена исламистами всему Западу, а потому противостояние ей должно стать главным политическим приоритетом правительств. Собственно, именно на такую реакцию и рассчитывала «Аль-Каида». Гражданам Западной Европы оставалось только спровоцировать самих себя на новые «крестовые походы» и таким образом дать террористам в руки оправдание их джихаду. Панисламистам-радикалам выгодно было, чтобы все так и воспринималось. Подобная постановка проблемы служила моджахедам гораздо более эффективным политическим подспорьем, нежели социалистические и национально-освободительные идеологии недавнего прошлого, которые привлекли только ограниченные слои населения арабских стран и таким образом оказались нежизнеспособными.

Трудно не заметить и общее удручающее положение в сегодняшнем арабском мире. Если в первые века второго тысячелетия арабская цивилизация достигла бесспорных высот в развитии культуры, то к началу третьего на этом месте образовались зияющие пустоты. В музейных и библиотечных архивах продолжают покрываться пылью миллионы томов на арабском, греческом и латинском языках. По оценкам ООН, неграмотность в арабских странах среди женщин достигает пятидесяти процентов. Там же переводится книг с иностранных языков в три раза меньше, чем в одной только Греции. В арабском мире культуры и науки не происходит ничего действительно интересного. Наиболее одаренные предпочитают проявлять свои способности на Западе. От Марокко до Ирана можно на пальцах считать сколько-нибудь авторитетные в международном плане научно-исследовательские центры, а если таковые имеются, то они обязательно ориентированы прежде всего на военные цели. Арабский язык так и не создал своего собственного научно-технического аппарата, практически вытеснен английским. Попытки совместить консерватизм исламской религии с производством и развитием науки провалились.

Следя за дискуссией в испанском обществе по поводу исламского терроризма, мне приходилось вычленять из нее некоторые общие знаменатели. На мой взгляд, они сводятся к трем главным тезисам.

Первый. Благоприятные предпосылки для эффективной борьбы с терроризмом будут созданы, когда государственные деятели, вместо того чтобы угрожать другим странам, станут использовать все средства для утверждения подлинной демократии у себя дома и духа сотрудничества между народами, прежде всего в области отношений между национальными культурами. Сначала нужно установить социальную справедливость и главной духовной ценностью сделать культуру, а политикам общие интересы поставить выше конъюнктурных.

Второй. Борьбу с терроризмом нужно вести там, откуда он черпает ресурсы, – в международной банковской системе. Террористы – это бандиты и убийцы, к ним соответственно нужно и относиться. Речь здесь идет совсем не о конфликте ислама с Западом. Питательная среда терроризма – нищета, социально-экономическая отсталость и вызываемое ими отчаяние в широких слоях населения арабских стран. В кино и по телевидению мусульманам показывают обыденную жизнь на Западе. Это вызывает у них раздражение, зависть и злость, ибо такая жизнь им даже не снится.

Третий. Религия и расизм органично сплетаются в единое целое. Случай с исламом не уникален. Просто сегодня эта религия вышла на передний план, поскольку ею прикрываются террористы, по-своему интерпретируя Коран. Точно так же имел место в мировой истории и католический терроризм…

Журналист Перес Ройо чуть отошел от темы дискуссии и высказал свое мнение о том, как реагировали на террористический акт испанские власти сразу после взрывов на мадридской железной дороге. «Вероятно, нет лучшего индикатора состояния демократической системы государства, чем реагирование ее на обман, – отметил он. – Никто не спорит, обман вообще не может быть вырван с корнем из любой политической системы, как бы демократично она ни выстраивалась. Демократию определяет форма, в которой политическая система реагирует на обман, теряя или не теряя при этом доверие граждан к власти. У нас, испанцев, есть все основания для серьезного беспокойства по поводу состояния здоровья нашей политической системы. Такое беспокойство должна вызывать ее неспособность реагировать на обман со стороны высших должностных лиц. Наша политическая система не смогла заставить премьера Аснара сказать людям правду».

Партитура № 2:

Пастораль цвета пурпур

Часть I

(Анданте)

Чуть меньше тысячи лет назад христиане пользовались разными календарями и не было в них даже намека на летоисчисление от Рождества Христова, на начало «нашей эры». Неопределенность в отсчете времени и привела уже в наши дни к возникновению гипотезы о том, что античная эпоха не так уж далека от нас, как принято думать.

Так вот, если все же брать за основу ныне принятую хронологию, то весной 399 года до нашей эры в Афинах состоялся суд над Сократом. Трое граждан (политик, поэт и оратор) обвиняли философа в подрыве государственных устоев, пособничестве поражению республики в Пелопоннесской войне, недостаточном почитании богов и порче нравов молодежи. Обвинения довольно серьезные, чтобы ожидать от судей смертного приговора.

Семидесятилетний мудрец спокойно выслушал все поставленное ему в вину. Предложение тут же в присутствии судей отречься от своих взглядов категорически отверг. Друзья, жена и трое сыновей тщетно пытались уговорить его пойти на уступки. И когда ему дали возможность сказать свое последнее слово, он уверенно произнес:

– Афиняне! Я вас ценю и люблю, но подчиняюсь небесным правителям больше, чем вам. Пока во мне высекается искра мысли и теплится жизнь, ни за что не откажусь от своих убеждений и твердо буду их отстаивать. Оставьте меня, если не на свободе, то при моих взглядах. Ничего другого делать я не намерен, пусть даже мне грозит смерть.

Не кажется ли вам, что справедливо было бы уважать не все мнения, а мнения людей достойных, способных глубоко мыслить и не особо обеспокоенных тем, как воспримет их большинство? Да, действительно, мой образ жизни разительно отличается от общепринятого. Я не занимаюсь ремеслом или торговлей, не участвую в дискуссиях на официальных собраниях и вообще в политической деятельности. Но я так же заинтересован в улучшении благополучия моих сограждан и считаю своей задачей просто доводить до них мою главную мысль: прежде чем что-то делать, следовало бы подумать, как самим стать более совершенными умом и душою. Свою же вину я вижу лишь в том, что некоторые юноши в беседах прибегают к моему методу и таким образом невольно указывают на невежество отдельных авторитетных граждан. Однако это не есть мое сознательное намерение…

Среди судей раздался ропот возмущения. Набрался же наглости дерзкий старик вести себя столь вызывающе, когда только что Афинское государство вынужденно пошло на унизительные уступки персам и спартанцам. Кто как не он приносит афинянам все напасти!

– Если вы меня приговорите к смерти, – невозмутимо продолжал Сократ, – то, хоть и смешно говорить об этом, дадите мне возможность жить. В вашем возбужденном состоянии вы, конечно, приговорите меня к смерти, а всю оставшуюся у вас жизнь, не выходя из этого состояния, так и проведете во сне.

Философ не ошибся: из пятисот судей чуть более половины признали его виновным. Приговоренного отвели в тюремную камеру, где он спокойно взял из рук палача чашу с ядом, выпил содержимое залпом, рухнул на каменный пол и испустил дух.

Афинские граждане верили тогда в целую плеяду богов, каждый из которых считался покровителем чего-либо – любви, войны, урожая, моря. Перед началом рискованного дела воздавали кому-нибудь из них почести в культовом храме или перед домашним алтарем. Частенько приносили богам в жертву животных. В честь Афродиты, например, убивали козу, в честь Афины – корову. При этом понимали так: боги, как и люди, тоже смертны, но в отличие от земных обитателей, всемогущи и всеведущи, знают, что такое справедливость, и потому наказывают за преступление, но могут и несколько запоздать, наказав преступника не в мире земном, а в потустороннем.

Любили ли боги людей? Афиняне об этом не ведали, однако всегда надеялись на их расположение к себе, от чего и зависела судьба человека. Идея бога вечного, бессмертного им казалась абсурдной, хотя Зевс был очень к этому близок. В их представлении боги обитали на Олимпе и все у них было как у людей – ссорились, влюблялись, рождали на свет новые божества, но уже рангом пониже.

В ту пору Афинское государство насчитывало около четверти миллиона граждан и порядка шестидесяти тысяч рабов. Особые почести воздавались воинам, умевшим одним ударом меча отрубить у неприятеля голову. Воинская доблесть состояла в том, чтобы безжалостно расправляться с врагами государства. Жены полностью подчинялись своим мужьям, собственности и денег иметь не могли. В тринадцать лет девушек выдавали замуж – по отцовскому выбору и обычно против их воли. На судебных разбирательствах выслушивались стороны обвинения и защиты, после чего судьи решали, кто виновен, простым большинством голосов. Два-три раза в месяц на одном из афинских холмов собирались все граждане мужского пола и поднятием руки голосовали за или против какого-нибудь важного государственного решения: мнение большинства приравнивалось к истине. Все это считалось нормой, основанной на здравом смысле.

Устроившись где-нибудь в теньке портала, афиняне любили посидеть, непринужденно поделиться между собою новостями и своими впечатлениями. Сократа знали все. Знали, что к материальным благам он относится равнодушно, не обременяет себя вещами, за свои лекции денег не берет, ходит по улицам босой в протертой одежде. Каждый день его можно было видеть мирно беседовавшим с друзьями, знакомыми и просто прохожими. Многие восхищались его эрудицией, мудростью и одновременно удивлялись, почему он о своей философии так и не написал ни строчки, хотя грамотой владел. С ним можно было всегда поговорить на любую тему, в особенности о смысле жизни. Роста он был небольшого, лысоват, с пышной бородой и лицом, на котором выделялись приплюснутый нос и огромные, пронизывающие своим взглядом из-под густых бровей глаза. За неуклюжую походку его звали «говорящим раком».

Что собою представлял знаменитый сократовский метод? Философ ставил вопросы так, чтобы определить, до какого предела обобщение имеет здравый смысл. Однажды подискутировать с ним решили два местных полководца. Сократ сразу поинтересовался, как они определяют понятие «воинская доблесть». Те удивились столь легкому вопросу и тут же ответили: «Это когда воин готов твердо отразить наступление противника и не отступить ни на шаг». Тогда он напомнил им, что в ходе одного из сражений с персами спартанцы поначалу отступили, дождались, пока ряды неприятеля разомкнутся, а потом обратили его в бегство и разгромили. Воины согласились с его суждением и о том, что доблесть воинская должна также заключаться в осознании отличия добра от зла, а не относиться только к военному искусству. В другой раз кто-то из последователей Платона затеял диспут с Сократом о взаимосвязи богатства и порядочности. Путем постановки наводящих вопросов философ убедительно доказал, что можно быть богатым жуликом и добродетельным бедняком.

Сократовский метод состоял еще и в умении представить себе на мгновение, что несмотря на кажущуюся здравость утверждения, оно может оказаться неверным в конкретном ситуационном контексте, а если обнаруживается хотя бы одно исключение, значит, утверждение неверно вообще и нужно уточнять его до того предела, когда не останется никакой почвы для опровержения. Такой метод философ считал совершеннее интуитивного. По его мнению, действия человека, у которого отсутствует аналитическое мышление, напоминает работу сапожника, когда он совершает свои технические приемы без должной последовательности, по наитию.

Однажды Афины посетил известный оратор из Сицилии и вознамерился убедить Сократа в истинности своих политических взглядов, вызывавших у местных граждан отвращение. Оратор утверждал, например, что нет жизни счастливее, чем у диктатора, который всегда волен поступать так, как ему заблагорассудится по отношению к своим противникам, и одновременно служит объектом почитания огромной массы подданных. Философ выслушал его доводы и в ответ заметил, что счастье все-таки в том, чтобы творить добро, пусть даже многие при этом почитают диктатора.

Прошло не так много времени после смерти Сократа, отношение к нему большинства афинских граждан резко изменилось. С его обвинителями (политиком, поэтом и оратором) расправились прямо на улице. В память о философе поставили бронзовую статую, какую ставили богам, – дабы всегда помнить о том, что придерживаться мнения большинства не есть убедительный аргумент в его пользу, что важно, не сколько людей его опровергают, а насколько обоснованы их опровержения…

Согласно все той же хронологии исторических событий, в Древнем Китае именно тогда жил другой известный сегодня всему миру мыслитель. Он давал советы императорам Поднебесной и часто из-за своего независимого, критического склада ума оказывался в опале или в ссылке. Суть его учения определялась им вкратце так: «Чего себе не желаешь, не делай и другим». По мнению этого философа, человечность человека основывается на таких его качествах, как милосердие, чувство собственного достоинства и личная ответственность за свои дела. Без них все в жизни утрачивает смысл, даже музыка, и только с их помощью можно найти в себе душевный покой. Всякие звания, официальные награды, привилегии не волновали мудреца, и он откровенно ими пренебрегал. Учение его раздражало правителей: они приказывали сжигать его книги, заживо погребали последователей. Это уже после смерти философа императоры стали использовать учение его в целях укрепления своей власти. В частности, принцип построения отношений между людьми, основанный на иерархии подчинения «младших» своим начальникам, «старшим», которые должны быть также и учителями, почитаемыми как отцы детьми. Звали этого мыслителя Конфуций.

Не минуло и сотни лет после смерти Сократа и Конфуция, как в Элладе появился еще один философ, чьи наблюдения о жизни сразу привлекли к себе всеобщее внимание. Он был автором множества трактатов о любви, музыке, архитектуре, справедливости, нравах, психологии. Чем выделялся на фоне других древнегреческих мыслителей? За сердцевину своего учения он взял принцип наслаждения дарами земного бытия. Звали его Эпикуром.

«Наслаждение есть принципиальная основа счастливой жизни, – писал Эпикур, подводя итоги своих размышлений о том, как нужно жить, чтобы испытывать от этого удовольствие. – Те, кто говорит, будто у них не наступил еще или уже прошел момент возникновения активного интереса к жизни, ничем не отличаются от тех, кто говорит, что у них еще не наступил или уже безвозвратно прошел момент, когда можно почувствовать себя счастливым».

В пантеоне мыслителей Древней Греции никто не признавал со столь искренней прямотой своего интереса к чувственным удовольствиям, как это делал Эпикур. При содействии состоятельных граждан ему удалось создать в Афинах свой просветительский центр, куда люди приходили обсудить, как следует жить мирно и счастливо, получая от этого истинное удовлетворение. Его экспериментом заинтересовались в Сирии, Иудее, Египте, Италии, Галлии. Последователей его учения стали называть эпикурейцами.

В понимании Эпикура, задача любой философии состоит в том, чтобы помочь человеку избавиться от ошибочных представлений о счастье. Что для этого нужно? Перестать мгновенно следовать своим первым импульсам, не задумываясь, разумны они или нет. При этом можно использовать интерактивный метод Сократа, дабы уяснить подлинное значение возникших в его бытность этических критериев и таким образом поставить правильный диагноз своему неблагополучию.

Эпикуровская концепция наслаждения жизнью избавлена от разных мудрствований, доступна для понимания всеми, кто к этому стремится. Например, нет никакой необходимости иметь роскошный загородный особняк. Питаться нужно умеренно, потреблять пищу натуральную, богатую витаминами. Человеку со скромным достатком доставлять истинное удовольствие могут совсем не дорогостоящие вещи и в первую очередь – дружеские отношения с близкими ему людьми. Это Эпикур считал настолько первостепенным, что даже рекомендовал воздерживаться от вкушения пищи в одиночестве. В доме философа всегда царила атмосфера дружеская, раскованная, полная взаимопонимания. Высоко ценя такие фундаментальные потребности, он был глубоко убежден: несколько настоящих друзей могут дать человеку любовь и уважение, которые бессильны дать даже деньги.

После дружбы Эпикур больше всего ценил свободу. Свободу в смысле не быть вынужденным работать на кого-то, к кому испытываешь антипатию, или удовлетворять чьи-то унижающие твое достоинство капризы. Важно также не зависеть полностью от политики и рутины обыденной жизни. Поэтому он предлагал вести независимый от сильных мира сего образ жизни в кругу своих единомышленников. С этой целью вместе с друзьями приобрел садовый участок, где не только выращивались необходимые для жизни фрукты и овощи: отделившись от меркантильной атмосферы города, люди воспринимали себя в категориях исключительно духовных ценностей и безденежье их нисколько не волновало.

Еще одно условие для счастливой жизни – возможность свободно говорить то, что думаешь. В коммуне Эпикура поддерживалась любая инициатива, способствовавшая свободомыслию, а сам он всячески поощрял диспуты по вопросам политики, этики, искусства и даже мистики. Многие занимались литературным творчеством. Учитель призывал ни в коем случае не страшиться смерти своей, ибо речь идет о состоянии, которое никто не может испытать, равно как и состояние своего появления на свет. Стоит ли действительно переживать по поводу того, чего никогда не испытаешь?

Да и в чем ценность денег, власти, славы, если у тебя нет друзей и личной свободы. Наслаждение дарами жизни не зависит напрямую от изобилия вещей далеко не первой необходимости. Можно уже радоваться тому, что у тебя все нормально со здоровьем и ничего не болит. «Время от времени спрашивай себя, что с тобой произойдет, когда исполнится какое-то твое желание или, наоборот, не исполнится, – советовал Эпикур. – Может быть, ты сможешь хорошо проводить свободное время и без чего-то дорогостоящего, но с друзьями рядом с тобою?»

Живи сегодня Эпикур, можно было спросить у него: если предметы роскоши не могут принести нам полного удовлетворения, то почему мы упорно стремимся их приобрести? Наверное, он бы на это ответил так: в силу слабого понимания нами подлинных потребностей, которое только обостряется под влиянием окружающего нас сумасбродства. И ведь действительно, за более чем два тысячелетия после него, несмотря на заметный рост материального благосостояния миллионов и миллионов людей, вряд ли стало больше среди них по-настоящему довольных своею жизнью и счастливых. Не это ли свидетельство того, что учение Эпикура бессмертно?

Любопытно, что до сих пор теологи не в состоянии дать более менее вразумительный ответ на вопрос, поставленный им за два столетия до нашей эры: «Если бог, олицетворяющий добро, хочет, но не может помешать злу, тогда он не всемогущ и это свидетельство того, что он не бог. Если он может, но не хочет, тогда он просто мерзавец, а это противоречит его божественному статусу. Если не может и не хочет, тогда он еще и беспомощный мерзавец. Если же хочет и может, то почему не мешает злу?»

Вот кто действительно научился, в том числе и с помощью греков, преодолевать горькие разочарования, так это римляне. Не нравилось им страдать от зимней холодины – придумали подземную систему отопления. Не хотелось ходить по грязи – сделали каменные мостовые. Не хватало воды для бань – возвели акведуки. И редко когда испытывали нужду жаловаться на жизнь, даже если она казалась невыносимой. Можно выдвинуть в качестве объяснения гипотезу: не служило ли им при этом подспорьем … язычество?

Помимо официально утвержденных богов, в каждой римской семье имелись и свои собственные. У каждого римлянина был личный небесный покровитель, чье изображение он также ставил внутри небольшого домашнего алтаря среди статуэток Аполлона, Януса, Фортуны, Дианы или носил в виде талисмана на шее. Когда невеста приходила жить в дом жениха, от культа божества своих родителей она освобождалась. В домашних религиозных ритуалах участвовала вся семья, включая рабов. Домашних богов даже оберегали больше, чем официальных. После возведения христианства в ранг государственной религии прежние боги еще длительное время оставались, но за отправление им культа стали уже сурово наказывать.

Еще до крещения в христианство однажды в дом опального философа Сенеки неподалеку от Рима явился центурион и известил его об императорском указе-приговоре. Возглавлявший тогда империю Нерон подозревал Сенеку в соучастии в заговоре; по тому же подозрению кесарь уже разделался со многими сенаторами и военачальниками, бросив их в пасть львам, убил свою жену, мать и брата, а ко всему решил еще извести со света своего бывшего учителя. Философ стоически отнесся к указу, требовавшему от него немедленно покончить жизнь самоубийством, и, подобно Сократу, выпил чашу с ядом до дна.

Подлинной мудростью Сенека считал умение человека реагировать на происходящее, не обостряя при этом и без того конфликтные ситуации, заглушая в себе приступы гнева, тоски, фарисейства и паранойи. В его трактатах красной нитью проходила мысль о том, что люди переносят легче те разочарования, которых можно ожидать и понять, а потому философия должна помогать им приспосабливаться к реальной действительности, дабы облегчить груз тяжелых переживаний по поводу невозможности изменить ее к лучшему. Гнев он признавал следствием плохого понимания реальности, превратных оценок истинной природы человеческой. По его мнению, богатство, роскошь, привилегии не успокаивают и лишь взвинчивают и без того натянутые нервы.

На римских монетах тогда можно было видеть силуэт облаченной в тунику красивой, загадочно улыбающейся женщины. В левой руке она держала чашу изобилия, правой – прикасалась к рычагу корабельного руля. То была Фортуна, наследница Юпитера. Поначалу ее считали богиней плодородия, каждый год 25 мая устраивали в ее честь празднества. Постепенно все больше начали связывать с ней материальный достаток, удачу в любви и здоровье. Богиня раздавала блага, но в самый неожиданный момент могла и лишить их.

Учитывая легкую ранимость людей именно от неожиданных для них превратностей судьбы, Сенека предложил всегда иметь в виду возможность худшего исхода, предвосхищать любой поворот событий. Из современников философа кто мог предсказать, что в 64 году нашей эры пожар уничтожит весь Рим, а спустя два года извержением вулкана на Везувии будет стерта с лица земли Помпея? «Фортуна никому ничего не дает в вечную собственность, – напоминал философ-стоик. – Ничего нет стабильного ни в личной, ни в общественной жизни. Судьба человека изменчива, как и судьба целых народов. Построенное благодаря длительным усилиям и труду многих поколений может обратиться в прах за один только день. Мгновения достаточно, чтобы разрушилась целая империя. Все созданное смертными обречено умереть. Рожденный смертным порождает смертных».

Чувство справедливости вызвано нашей неспособностью объяснить свою судьбу посредством моральных критериев. Никто не вправе проклинать нас или благословлять, ибо не все происходящее с нами случается по нашей только вине. Богиня же Фортуна не может быть моральным судьей, так как действует слепо, не давая своим жертвам моральной оценки и не одаривая других за какие-то хорошие качества. Так полагал Сенека.

Незадолго до своей смерти он пришел к выводу: «Нужно ли вообще жаловаться на что-то? Не стоит, пусть даже вся жизнь наша достойна жалости».

* * *

В самом начале второго тысячелетия нашей эры население Западной Европы составляло порядка сорока шести миллионов человек. При появлении на свет один из каждых двух младенцев не выживал. Средняя продолжительность жизни – сорок пять лет у мужчин, сорок у женщин. Ростом все были где-то сантиметров на десять ниже, чем спустя еще тысячу лет.

Своими размерами города Средневековья равнялись одному району нынешнего мегаполиса. Ручейки улочек сплетались между собой в немыслимые узоры и были подчас настолько узкими, что пешеход мог разойтись со всадником, только тесно прижавшись к стене. Зимой улицы помогали укрываться от пронизывающего ветра, летом от лучей палящего солнца. Жилища до того крохотные, что спальня обычно общая для всей семьи, на одном ложе размещались сразу несколько человек, в холодное время года согреваясь друг о друга телами. Вместе на одной кровати могли спать и совершенно незнакомые люди в больницах или на постоялых дворах. Дабы в комнаты попадал солнечный свет без насекомых, окна завешивали прозрачной тканью или кружевами. Стекла считались роскошью: их вставляли только в богатых домах и церквях. По ночам окна закрывали ставнями, а кварталы зажиточных граждан – воротами на замок.

Еще и солнце не заходило за горизонт, как на города уже спускалась кромешная тьма. На улицах разбросаны скопившиеся за день отходы, в воздухе смрад и насекомые твари, собаки и куры доедали объедки. Только проливной дождь смывал все вместе с мочой и фекалиями. При такой санитарии одна вспышка эпидемии сменяла другую, оставляя после себя горы трупов. Чтобы хоть как-то отвести напасти, изготовляли из воска больную часть тела и ставили эту свечку перед изображением какого-нибудь святого. Этот ритуал успокаивал, но не надолго.

Интеллектуальная жизнь проходила преимущественно в монастырях, где книги не только хранили, но и читали, а переписчики за свои труды получали даже отпущение грехов. Помимо богословия, там обучались на курсах «тривиум» – грамматике, риторике, диалектике или на курсах «квадривиум» – арифметике, геометрии, музыке и астрономии. Через каждые три-четыре часа монахи собирались на молитву, даже ночью, поэтому вид у них был постоянно утомленный, страдальческий.

Парадоксальное явление: одной из видных фигур Средневековья стала широко известная своими глубокими познаниями в области медицины, философии, искусства и эзотерических наук женщина – настоятельница монастыря Хильда фон Бинген. В Германии XII века она слыла личностью уникальной, и ученые мужи считали за честь побеседовать с ней на философские или политические темы. Когда же Хильда считала для себя принципиально важным, то осмеливалась спорить даже с церковными иерархами по вопросам их компетенции. В мире, где всем заправлял клир мужского пола, эта женщина дерзнула заговорить, наперекор официальному мнению, о вращении Земли вокруг Солнца. Наиболее досконально она изучила и проверила на практике лечебные свойства растений, а также факторы влияния окружающей природной среды на физическое и умственное состояние человека. Многие ее изыскания очень пригодились позднее фармацевтам.

В ту суровую эпоху фанатического догматизма женщинам в Западной Европе вообще был свойственен активный интерес к поиску эффективных средств лечения с помощью лекарственных трав; их знания и опыт передавались из поколения в поколение. У клира, однако, это вызывало тревогу. Подумать только, возомнили себя врачами, не имея на то диплома! А где они могли его получить, когда под контролем духовной власти находились тогда все учебные заведения, куда женщин не пускали. Растущая популярность врачевательниц привела к тому, что Инквизиция называла их ведьмами и незамедлительно сжигала на костре.

Со временем в монастыри все чаще наведывались «воины святого Петра». Устав душою бить мечом по головам неверных, они решали принять обет монашества и заняться ее спасением. Между собой священники называли таких канальями, отбросами рода человеческого, но публично благословляли их ратные подвиги «к вящей славе Божией». Да и сами иерархи не видели ничего предосудительного, тем более преступного, в том, чтобы убивать людей в наказание за неверие в Иисуса Христа или за верования в другого бога.

С 1095 по 1291 годы состоялось восемь крестовых походов вооруженных паломников под патронатом римской церкви с целью отвоевать у мусульман святые земли иерусалимские. По ходу этих экспедиций папы, короли и феодалы охотно меняли свои политические и духовные планы на чисто грабительские. За конкретный вклад в святое дело иерархи предоставляли участникам походов индульгенции, погибшим – отпущение всех грехов, а некоторым избранным еще и право приобретения в собственность захваченных у мусульман земель.

Началось же все с того, что глава всех католиков Папа Римский Урбан II, размахивая Евангелием, призвал своих собратьев прекратить распри губительные, взять в руки крест и пойти защищать святыни Палестины от мусульман. Воинствующий клич «Такова воля Божия!» прокатился по всей Западной Европе, измученной войнами, голодом, эпидемиями. Орды нищих, озлобленных крестоносцев двинулись на Восток, на пути следования опустошая урожаи на полях, громя селения, насилуя женщин, расправляясь с иудеями и мусульманами без всякого суда.

С первой попытки они так и не дошли до заветной цели: турки перерезали всех до единого. Лишь со второй удалось взять штурмом Иерусалим и уничтожить там всех жителей от мала до велика, а потом, скинув тяжелые доспехи, ходить босыми ногами с крестом в руке по заваленным трупами улицам. Тут же в госпитале святого Иоанна и на развалинах Храма Соломона создали рыцарские ордена госпитальеров и тамплиеров (храмовников), дабы на них нанизать новую структуру власти в Палестине. Создать-то создали, да не очень-то удержались на месте.

Третий крестовый поход возглавили германский император Фридрих I Барбаросса, французский король Филипп II Красивый и король английский Ричард I Львиное Сердце. Между собой они так и не договорились, до Иерусалима не дошли, а Барбаросса, хоть и одержал победу над турками, утонул при форсировании реки.

Участники четвертого похода по пути во святые земли попросту разграбили Константинополь, где проживали главным образом византийские христиане православного греческого обряда. Как следствие, между римско-католической и византийской православной церквями пропасть еще больше углубилась.

Тех, кто отправился в пятый – «крестовый поход детей», либо перебили, либо захватили в плен и обратили в рабство. Последние три также не имели успеха. Мечтаниям римских пап и крестоносцев не суждено было сбыться. Из Иерусалима христиан повыгоняли.

В самый разгар этих экспедиций римско-католическая апостольская церковь взялась всерьез и за врагов внутренних, за еретиков, которые должны были поплатиться жизнью за самое страшное, в глазах ее иерархов, преступление – «убийство души». После создания инквизиционного суда в Испании и Португалии понтифик учредил свою собственную Римскую Инквизицию, названную священной канцелярией. Обрушилась она в первую очередь на ученых, заподозренных в ереси, и на протестантов, вышедших из-под юрисдикции Ватикана.

Под предлогом, будто к ереси ведет критический дух гуманизма, появились и списки запрещенных книг, утверждаемые главой римской курии. Назывались они «Index librorum prohibitorum». Первый из них составил лично Папа Иоанн IV, до этого возглавлявший конгрегацию священной канцелярии. По его постановлению, даже из библиотеки Ватикана изъяли пять мешков книг, подпавших под запрет, и в дальнейшем списки постоянно обновлялись. В принципе же дело было не новое. Еще на заре христианской церкви первосвященники уничтожали неугодные им произведения древнегреческой и римской литературы. Талмуд, Коран, апокрифы, творения раннехристианских ересиархов торжественно сжигались на публичных аутодафе.

Если же чуть забежать вперед, то в XX веке конгрегация священной канцелярии Ватикана уже вынуждена будет ограничиваться «отлучением» произведений авторов-католиков. Тем не менее, согласно Каноническому кодексу 1917 года (основному закону Римской церкви), первосвященники присвоят себе право требовать от верующих не публиковать своих книг без предварительной цензуры и запрещать им издавать их, если на то имеются достаточные основания. В обязанность папских нунциев вменят тайно доносить с мест о подобных книгах римскому понтифику. В официальных документах будет дано разъяснение: «Любой читающий запрещенную книгу католик совершает тягчайший грех, даже если прочтет один абзац. Узнав о ее запрещении, он обязан уничтожить книгу или передать тому, кому разрешено чтение подобной литературы». Под запрет подпадут по-прежнему все тексты Священного Писания, изданные некатоликами, любые книги еретического содержания и, естественно, эротическая литература. В последнем издании Индекса, составленном в 1948 году, будут фигурировать такие авторы, как Оноре де Бальзак, Джордано Бруно, Вольтер, Гольбах, Рене Декарт, Дени Дидро, Жан Жак Руссо, Бенедикт Спиноза, Жорж Санд, Генрих Гейне, Виктор Гюго, Иммануил Кант, Адам Мицкевич, Монтень, Стендаль, Флобер, Сартр и многие другие выдающиеся философы, писатели, ученые. Для представления о том, какие именно книги запрещены, можно назвать «Комментарий по поводу гипотезы о вращении небесных тел» Коперника, «Хвалебную песнь ослу» Джордано Бруно, «Город Солнца» Томмазо Кампанелла, «Диалоги о двух величайших системах мира» Галилео Галилея, «Орлеанскую деву» Вольтера, «Утопию» Томаса Мора, «Саломею» Оскара Уайльда, «Профессию миссис Уоррен» Бернарда Шоу, «Протектора Иудеи» Анатоля Франса и даже «Графа Монте-Кристо» с «Тремя мушкетерами» всем известного автора…

Во времена присно памятные, о которых я завел речь несколько ранее, Римская Инквизиция сурово наказывала за научные и философские воззрения, ересь, богохульство и ведовство. Свободомыслие пресекалось жесточайше, особенно когда обнаруживалось среди духовенства. К примеру, такое произошло с монахом-доминиканцем Савонаролой, попытавшимся создать во Флоренции нечто вроде христианской республики и выступившим против коррупции в Ватикане. Его отлучили, подвергли пыткам и сожгли на костре вместе с двумя друзьями– единомышленниками.

Во Франции церковные суды действовали тандемом с королевской властью: виновность, как и повсюду, определяли они, а уж светские органы выносили приговор и приводили его в исполнение. Одной из первых жертв пала Жанна д’Арк, обвиненная в ереси и ведовстве. С нее и началась по всей Западной Европе охота на ведьм, приравненных к богохульникам.

На «допросах с пристрастием» в ходе предварительного дознания благочестивые монахи упивались детальным описанием оргий на шабашах. Женщина вообще рассматривалась церковью виновницей первородного греха, превосходящей мужчину своей мстительностью, тщеславием, лживостью и ненасытной чувственностью. Среди тех, кого называли ведьмами, действительно попадались особы с психическими отклонениями. В пытках над женщинами инквизиторы не миндальничали, при всем своем боголепном почитании Пречистой Девы Марии. «Singularitas istius casus exposit tormenta singularia», – усмехались они, имея в виду, что «исключительность дела требует исключительно суровых пыток». Мужественное же сопротивление обвиняемой и ее отказ даже под пыткой признавать за собой вину объясняли так: ведьма, мол, находится в состоянии прострации и истерической анестезии.

В методологии преследования ведьм особой разницы между католической и протестантской инквизициями не было. За три столетия существования церковных трибуналов повесили или сожгли более полумиллиона женщин, обвиненных в ведовстве. Последней вздернули на виселице несчастную в Швейцарии в 1782 году.

Кодекс канонического права 1917 года, являющийся до сих пор основным законом для римско-католической церкви, подтверждает ее «врожденное, собственное и независимое ни от кого право наказывать своих преступных подданных карами духовными и мирскими». Сегодня из-за отсутствия своего карательного судебного органа Ватикан может лишь отлучить от церкви, что и делает в отношении вероотступников, еретиков, раскольников. Хотя иерархи и не осмеливаются публично начинать новые скандальные дела, все положения Кодекса остаются в силе.

* * *

Чешский профессор теологии Ян Гус перед тем, как его сожгли на костре за требования к церковным иерархам отказаться от личного обогащения, пророчески предупредил: «Из пепла моего родится лебедь, сжечь которого вам не удастся».

Родиться лебедю суждено было во Франции. Именно там еще в XII веке в знак протеста против моральной распущенности клира появились первые христиане-диссиденты, альбигойцы. Их всех перебили. Потом заявили о себе вальденсы своим утверждением о том, что спасти душу можно и без церкви. Их тоже извели под корень. В XVI веке страну раздирали религиозные войны между католиками и гугенотами-кальвинистами. Только за одну ночь Святого Варфоломея вырезали в Париже три тысячи гугенотов и еще двадцать тысяч по всей стране. Еретиков считали «духовными ведьмами». Определение это относилось и к гугенотам.

По мнению Вольтера, в ходе религиозных войн на территории Западной Европы погибло около двенадцати миллионов человек. И этот кровавый счет философ предъявил прежде всего римско-католической церкви, усмотрев в религиозных конфликтах самое страшное зло человечества.

Во Франции XVIII века еще орудовали инквизиторы, однако несмотря ни на что, появилась там целая плеяда вольнодумцев со своими взглядами на христианство. Импульс им придал голландский философ Спиноза, многие идеи которого легли в основу первых ростков французского, а чуть позднее и европейского агностицизма.

Среди вольнодумцев-подпольщиков той поры очень популярен граф Анри де Буленвиль. В одном из своих рукописных сочинений, предназначенных для единомышленников, он провел неортодоксальную мысль: «Если было бы какое-то откровение свыше, то, наверное, оно было бы необходимо для благополучия и счастья всех людей. В таком случае Всевышний нашел бы возможность ознакомить с ним весь род людской. А коли этого не случилось, Он не вправе требовать от нас по всей справедливости больше того, на что мы способны. Всегда были и остаются люди, полностью лишенные возможности знать что-либо о божественном откровении. Какое же тогда это откровение и есть ли оно вообще? Прежде чем начинать верить в Бога, надо внимательно посмотреть, действительно ли Он предложил нам воздавать Ему культ. Сделать это можно лишь путем здравых рассуждений. Мнения же других не могут служить оправданием. Вере должен предшествовать разум».

Далее граф углубляется в содержание самого откровения. И что ж он там обнаруживает? Всевышний ему представляется не всевидящим и всемогущим, а невежественным и безжалостным насмешником. Сын Божий кажется сыном человеческим, чье горячее, воспламененное чтением галиматьи пророков воображение привлекло к себе двенадцать неграмотных мужчин, надеявшихся зарезервировать себе места в Царствии Небесном. Последователей же его учения оказалось такое множество просто потому, что абсурд религиозной мистерии всегда находит отклик у слабых духом.

Родоначальник французского атеизма был убежден: религия должна способствовать благополучию людей, а если этого не делает, то наносит им один лишь вред. Исходящая от религии опасность состоит в том, что она подталкивает верующих ненавидеть всех, кто не разделяет их вероучения. Закономерно подмечено, что связанные с религией волнения в государстве происходят по одной-единственной причине: преступления вменяются гражданам за их мнения и от их носителей стремятся просто избавиться физически, дабы они не смущали остальных.

Другой вольнодумец, Сезар Дюмарше, пошел еще дальше. В своем самиздатовском трактате «Философ» он пишет с негодованием: «Удивительное дело, как это люди столь мало обращают внимания на практику и так легко возбуждаются под влиянием чисто спекулятивных рассуждений. Столько войн, столько волнений из-за одних только химер!.. Там, где господствуют фанатизм и предрассудки, страсти затмевают все. Верующий честен только в своих страстях, но как раз на них-то ни в чем нельзя положиться. Религия так мало пригодна для людей, что даже самый искренний из верующих невольно грешит перед Богом. Под прессом религиозной веры человек полностью теряет способность участвовать в больших проектах к общему благу, ибо его заставляют думать, будто он возносится над всеми благодаря Господу Богу, которому, и только Ему одному, нужно воздавать одни почести да благодарения».

Эрудит Никола Фрере, современник Дюмарше, попытался найти какую-то реальную основу под тем, что церковь считает «подлинным». В итоге поисков обнаруживает у людей лишь фантазии, принимаемые ими за реально существующее. Из-за этого и возникают все разногласия. Многие даже действуют в соответствии с химерами и силой пытаются навязать другим свое понимание того, чего в реальности нет. Еще опаснее для общественного спокойствия становится фанатизм, когда завладевает натурами примитивными, амбициозными, эгоистическими: такой фанатизм заглушает естественные чувства сочувствия, порождая одни лишь напасти для всего рода человеческого. Таящаяся в этом фанатизме слепая уверенность в абсолютном всезнании мешает людям осознавать зло реальное, чувствовать себя удовлетворенными в этом мире.

«Пусть те, кто заставляет меня быть верующим, предоставят мне причины, способные вызвать у меня доверие, – иронично подмечает француз в своем сочинении о религии. – Вместо этого единственное, что я нахожу у верующих, так это ссылки на некие «авторитеты», чья сила законов основана исключительно на всемогуществе власти того, от имени кого законы эти провозглашены. Меня заставляют верить те, кто в пылу разгоряченного воображения отказывается от наслаждения жизнью из страха, как бы не прогневить Всевышнего, который якобы правит Вселенной и является сам по себе первопричиной всего. Лично я не вижу в этом мире границ временных и пространственных, а воспринимаю только постоянный переход одного состояния в другое с последовательным появлением новых форм и видов. Я не вижу никакой всеобщей Причины вне этого мира к тому, чтобы он существовал».

В середине XVIII века, возложив инквизиторские функции на себя, парижский Парламент приговорил к сожжению книгу врача Жюльена Мэтрье «Естественная история души», в которой утверждалось, что все функции ума соотнесены с различными физиологическими состояниями, а потому души вне тела нет и быть не может. Вместе с этой книгой сожгли анонимное сочинение «Философские размышления», чье авторство приписывалось тому же Мэтрье. Врачу угрожали, и он перебрался в Германию, где благодаря влиятельным связям был взят под защиту прусским королем Фридрихом II, хоть и деспотом, но образованным.

На самом деле подлинный автор «Философских размышлений» – Дени Дидро. Местным интеллектуалам хорошо известны были трактаты Вольтера и Монтескье. Дидро же стал первым, кто решился утверждать в своем неподписанном сочинении, что мораль проистекает не из божественного источника, а идет от человеческих чувств, и это делает религию еще более абсурдной. Рассказ из Нового Завета о том, как дьявол пытался соблазнить Сына Божьего, Дидро приравнял к «Тысяче и одной ночи». По его наблюдениям, религиозный культ порождает столько же фанатиков, сколько и верующих.

В те годы философа часто можно было видеть в кругу одной дружеской компании, собиравшейся по четвергам и воскресеньям в парижском доме на углу улиц Рю Руаяль и Сен-Рош. Всех объединяло страстное желание обсудить свободно и непринужденно в кругу единомышленников волновавшие общество вопросы.

Сам этот дом принадлежал офранцуженному немцу барону Гольбаху (Паулю Дитриху). Как и все члены кружка, он предпочитал подписывать свои сочинения псевдонимом, дабы избежать преследований парижского Парламента, приговорившего к сожжению его книгу «Система природы» за «попытку одной рукой пошатнуть престол, а другой – опрокинуть алтарь». Рукописи его и других авторов переписывались доверенными лицами, печатались в Амстердаме и нелегально доставлялись в Париж.

Свой трактат о законах морали и законах физических Гольбах подписал туманно: «Постоянный Секретарь Французской Академии». Почему он вынужден был так делать, объяснить может один лишь фрагмент из этого сочинения: «Сколько уже раз мир был свидетелем, как повсюду разъяренные фанатики сносили головы друг другу, жгли людей на кострах, без зазрения совести совершали кровавые преступления. Для чего? Чтобы укрепить власть некоторых энтузиастов и узаконить махинации некоторых мошенников в отношении существа, которое рождено исключительно воображением и дает знать о себе посредством бед, конфликтов и безумств, вызванных им среди людей. Служители такого варварского Бога считают, что для увещевания его людям надо причинять боль и в его честь изощренно их пытать. Мнение этих служителей, взявших на себя право истолковывать его волю, не имеют под собой никаких прочных оснований, ибо вся религия – это повисшее в воздухе здание, а теология есть не что иное, как презрение к законам природы, длинная череда химер и противоречий. Говорят, будто Бог всемилостив, в то время как столько жалоб высказывается по поводу его законов. Если он стоит вне понимания нашего, то не разумно ли будет вообще перестать думать о нем? Однако церковники настаивают: не думать о нем – преступно. Поначалу дети о Боге не думают и не имеют о нем никакого представления. Так что ж, их нужно считать преступниками?.. Конечно, живой человеческий организм вызывает у нас удивление. Но ведь без природной среды, породившей его, он был бы не в состоянии жить. Индейцы Парагвая считают, будто их предки спустились на Землю с Луны. Нам это кажется сущей глупостью. Теологи Европы им отвечают, что произошли они от Святого Духа. А разве это утверждение умнее?..»

Хоть и офранцуженный, барон Гольбах все же оставался немцем и выстраивал свои суждения в системном порядке, позволяющем их обоснованно аргументировать. Почему, спрашивал он, человеческое воображение склонно заселять потусторонний мир сверхъестественными существами? Потому что люди очень хотят быть там счастливее, чем здесь. Но вот только священники предупреждают об аде с муками вечными на том свете. Что ж тогда получается? Сделав людей несчастными в этом мире, Создатель, несмотря вроде бы на свою доброту, может устроить им нечто похуже в мире ином. Не напоминает ли он таким образом тирана, который произвел людей на свет слепыми, засадил их в темницу и наблюдает за ними сверху, чтобы потом еще раз наказать их сурово и вознаградить лишь немногих, кого смилостивился оставить зрячими?

Из всех «даров», которыми осчастливила мир религия, автор трактата просил обратить внимание на того правоверного монарха, который ради спасения душ своих подданных считает своей священной обязанностью запугивать их, преследовать и уничтожать сознательно думающих иначе, чем он. Набожного императора философ считал одной из самых больших напастей, которой Царь Небесный одарил мир земной. Одного лишь фанатичного и льстивого иерарха, нашептывающего на ухо легковерному, но всесильному государю, достаточно, чтобы вызвать волнения в государстве. Во все времена самоуверенное и жадное священство поддерживало деспотизм, противостояло свободному обществу, ибо священнодействие требует безропотных и преданных рабов, которые не осмеливаются рассуждать. Священникам нужно, чтобы люди испытывали трепет перед Богом, обращались в церковь за успокоением. В основе своей религия есть враг радости и благополучия простых смертных. Кому ближе всего идея Бога? Людям слабым, опутанным горестями, отягощенным возрастом, болезнями, неблагоприятными ударами судьбы…

Барон Гольбах убежден еще и в том, что моральное обязательство предполагает существование закона, который опирался бы на извечную обязательность в отношениях между людьми, не имеющую ничего общего с Богом. Правила поведения вытекают из природы человеческой, доступной нам для познания, а не из какой-то божественности, в принципе не познаваемой. Эти правила обязывают следовать им, когда мы сами себя уважаем или презираем, любим или ненавидим, вознаграждаем или наказываем. Мы становимся счастливыми или несчастными в зависимости от того, следуем ли этим правилам или нарушаем их. Религия же для набожного человека становится завесой, за которой он прячет свои истинные страсти, свою гордыню, гнев, мстительность, невоздержанность, злобу, надменность. Очень часто зацикленный на религии человек не обладает никакими достойными качествами для жизни в обществе, не в состоянии познать самого себя, задерживается в своем развитии на стадии инфантилизма, питая себя сказками, мешающими его умственному и духовному развитию.

Офранцуженный немец не дожил до того времени, когда над Францией пронесся ураган революции, которая заменила культ христианскому Богу обожествлением ее вождя Марата, призывавшего разогнать весь клир к чертям собачьим. Барон Гольбах не засвидетельствовал, как одержимо верившие в Свободу, Равенство и Братство люди готовы были ради своих идеалов идти на любые жертвы, безжалостно уничтожая не только своих политических противников, но и друг друга. На сей раз во имя любви уже не к Богу, а к человеку.

Высокие порывы к свободе и безумство террора затмили тогда во Франции пароксизмы любви ко Всевышнему. Все то же помрачение умов. Менялся лишь фон: костры Святой Инквизиции и религиозные войны уступали другим, таким же жестоким и кровавым разборкам. Маятник критического свободомыслия покинул на время страну Вольтера и ушел на восток в страну Гете, чтобы сделать еще одну попытку завершить затянувшуюся эпоху фанатического догматизма.

Там в Берлине университетский профессор Артур Шопенгауэр предложил для непредвзятого суждения сравнить две эпохи – античности и средневековья. К выводам он пришел однозначно не в пользу последней. По его оценке, Древняя Греция дала миру первые проявления демократического государственного устройства и законодательства, доведенные до совершенства шедевры искусства, поэзии и философской мысли. Средние века же стали свидетелями закабаления церковными и светскими властями высоких стремлений человеческого духа, тотального насилия, фанатизма и, как следствие, невежества, устрашающего обскурантизма, религиозных войн, крестовых походов, костров Инквизиции, истребления индейцев в Америке.

«Можно ли с учетом всего этого утверждать, что человечество действительно продвинулось вперед в области морали благодаря христианству? – интересовался философ у своих студентов. – Представьте себе, что вдруг в наше время уголовные наказания за преступления отменены. Думаю, никто не осмелится даже выйти на улицу в надежде на защиту Закона Божьего. Точно так же, если объявить все религии ложными, наш страх от этого не увеличится, как и принимаемые нами меры предосторожности. Тут я должен отметить еще и вот что: довольно часто религии деморализуют, ибо обязательства перед Богом вытесняют обязательства, взятые перед людьми, а отсутствие у себя благих дел стараются восполнить его восхвалением».

Критически отзывался Артур Шопенгауэр и об исламе. В своей работе «Боль мира и утешение религии» берлинский профессор указал на отвратительнейшее лицо религий: верующие одной конфессии настраиваются против верующих всех других и считают себя вправе безжалостно с ними расправляться из религиозного принципа. Правда, он тут же уточнил, что это характерно не для всех религиозных вероучений, а только для монотеистических, то есть иудаизма и двух его ответвлений – христианства и ислама.

Классик немецкой философии не обошел стороной и главную тайну священнослужителей всех эпох и народов. В чем, с его точки зрения, она состоит? В осознании ими великой силы человеческой потребности метафизического, стремлении удовлетворить ее, делая вид, будто необычным путем им стала известна самая большая загадка жизни. По мере же того, как им удается убедить других в этом чуде, они могут управлять человеком и властвовать над ним. И пусть творят они идола из дерева, камня или металла, пусть выдумывают разные абстрактные понятия, суть не меняется: совершается идолопоклонство перед неким существом, ему приносятся жертвы, его превозносят, хвалят и окружают ритуальными почестями.

Верить и знать – совершенно разные вещи. Для их же блага вера и знание должны оставаться разграниченными, следовать своим отдельным путем, не мешая друг другу. Такую позицию отстаивал и Людвиг Фейербах. Религия для него превратилась в явление антропологии, объект изучения которой не Бог, а совершенно реальный человек. Поэтому, считал он, необходимо преодолеть христианство и на место Библии поставить разум.

Без всяких оговорок Фейербах назвал религию отражением инфантилизма в человеке, при котором вера в божественное откровение разрушает не только морально-этические ценности, но и стремление к истине. В своем трактате «Суть христианства» он даже пришел к выводу о том, что верующие вообще не испытывают потребности в собственном культурном развитии, ибо потребность в науке и искусстве им заменяет Бог, по сравнению с которым все этим людям кажется малозначительным, недостойным их внимания. В сущности, как полагал философ, христианство не вмещает в себя принцип культуры, так как устремлено к заоблачным высотам и, кроме веры в Бога, которой чуждо все земное, ничего от своих адептов не требует. Культура, наоборот, ставит перед собой цель создания царствия земного. Слова же Всевышнего «возлюби врагов твоих» многие христиане относят к своим личным врагам, но не к тем, кто отказывается признать Иисуса Христа.

Из плена бесконечных заблуждений-фантазий попытался со всею решительностью освободиться и Фридрих Ницше. В религиозном сознании он увидел «инстинкт слабоволия», который включает в себя неспособность к созданию чего-то нового, усталость ума, фатализм, разочарование, озлобление, отчаявшуюся беспомощность. Именно тот случай, когда человеческая воля теряет силы повелевать собою и ее неудержимо влечет подчинить себя – Богу, монарху, званию, титулу, догме, партии. Именно расстройством воли вызвано распространение христианства и других конфессий, заряжающихся фанатизмом безоговорочного подчинения человека сверхъестественным силам и единственно правильной точке зрения относительно предназначения земного бытия.

На вопрос «Что есть Истина?», поставленный Понтием Пилатом перед Иисусом из Назарета, Ницше дал такой ответ. В конечном счете, истина есть еще одно неопровержимое заблуждение, или то, во что человек верит в данный момент. Оценки же даже самых законченных реалистов опираются на пристрастия минувших веков, сотканные из мечтаний, предрассудков, безрассудств и невежества. И не будь в жизни людей здравомыслящих, чуждых всяким выдумкам, фантазиям и завихрениям мысли, человечество уже давно бы погибло. Извечно грозит людям величайшая, не оставляющая их и поныне в покое опасность всеобщего умопомрачения, когда наступает разгул произвола и очень многие упиваются своим безрассудством, отсутствием в себе воли рассуждать здраво, а нехватку собственных мыслей восполняют молитвами.

Одновременно философ-бунтарь охотно признал наличие в современном человеке того, чем он отличается от своего древнего предка: чувства истории, способности воспринять историю стран и народов как свою собственную. Чувство это возникло не сегодня, о чем можно судить хотя бы по тому, как делались в прошлом переводы и писались или переписывались книги. К примеру, древние римляне совершенно беззастенчиво брали греческие произведения и переиначивали их ближе к своим реалиям, иной раз просто вычеркивая имя автора и ставя вместо него свое. Плагиатом и воровством тогда это не считалось.

Окончательный же вывод, к которому пришел Фридрих Ницше, звучит безжалостно: у большинства людей очень плохо обстоят дела с интеллектуальной совестью, даже у самых, казалось бы, одаренных, искренне стремящихся познать истину, не говоря уже про набожных и внешне благочестивых…

Чуть раньше Ницше и опять-таки во Франции дал собственное толкование «чувства истории» Жюль Мишле. В своем опальном «Введении во всемирную историю» он заметил, что с первого же дня своего мир сотрясает война, которая должна завершиться, но не прежде, чем исчезнет сам мир. Война человека с природой, духа с материей, свободы с фатальностью. История показалась французу не чем иным, как повествованием об этой бесконечной войне. Более того, посчитал он, в последние годы фатальность, похоже, завоевала науку и общество, тихо утверждала себя в философии и истории, а свобода отстаивала свое место в обществе, и уже пора отстаивать ей себя в науке.

Мысль Жюля Мишле о свободе и фатальности встала тогдашним властям Франции как кость поперек горла: после неоднократных увольнений из университета его полностью и безвозвратно изолировали от общества. В наследство потомкам он оставил и свою идею об истории как о постоянной работе человека над самим собой, в ходе которой взаимовлияние рас и цивилизаций служит фактором, благоприятствующим свободе, ибо различные фатальности внутри каждой нации при их смешении нейтрализуют друг друга и в результате появляется больше свободы.

* * *

Духовная цензура появляется на Руси после крещения ее в христианство, но официально учреждена была только при Екатерине Великой. В годы царствования этой императрицы создана и правительственная цензура как новый государственный институт, подотчетный Сенату. Цензорам поставили задачу блюсти интересы Российской империи и наделили их полицейскими функциями по надзору за исполнением именных указов коронованных особ. Вроде указа от 1783 года о вольных типографиях, согласно которому нужно предварительно отдавать печатаемые произведения на просмотр в управу благочиния, дабы в них не было «ничего Закону Божию, правилам государственным и благонравию противного».

Во главе цензорских инстанций, светских и церковных, стояли назначенные Сенатом или Синодом гражданские и духовные лица. Революция во Франции породила указ о запрете на ввоз оттуда в Россию печатной продукции. При Павле I воспрещалось ввозить из-за границы любое печатное произведение. Со страхом цензоры не пропускали в публикациях у себя дома даже такие выражения, как «силы природы».

Один из обвиняемых по делу о декабрьском восстании 1825 года, друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер, объясняя причины возникновения тайных обществ, назвал «крайнее стеснение, претерпеваемое российской словесностью от самодурства цензоров». Многие гвардейские и армейские офицеры восставших полков читали запрещенные книги Радищева, Новикова, Крылова, Вольтера, Руссо, Адама Смита, Монтескье.

В 1826 году Император и Самодержец Всероссийский Божьей Милостью Николай II утвердил новый цензурный устав. Одно из его положений запрещало даже ставить в тексте отточие, кабы кто не усмотрел в оном «намека». Цензурное ведомство было уполномочено либо полностью запрещать издание произведения или публикацию статьи, либо «вымарывать» из них все, что считало нежелательным к появлению на свет.

Особое внимание светские и духовные цензоры уделяли литературе, предназначенной «для народа, нуждающегося в попечении и воспитании». Надзор за такого рода публикациями осуществляли жандармы Третьего отделения императорской канцелярии в целях «оградить от влияния злонамеренной пропаганды, укрепить верноподданнические и религиозные чувства». С изданием зарубежной литературы предпочитали работать и посредством «надлежащего перевода». Крепостное право и наказания шпицрутенами в армии негативной реакции у цензоров не вызывали, но появление любого иностранного романа, в котором описывались страдания угнетенных людей, приводило к взрыву возмущения и, конечно, не по поводу самих страданий. Неугодные книги сжигали, а начиная с середины XIX века, их уже уничтожали «посредством разрывания на мелкие части».

Московский цензурный комитет поначалу с настороженностью отнесся к гоголевским «Мертвым душам»: в поэме усмотрели покушение на христианскую догму о бессмертии души. Прочитавший рукопись цензор, профессор Московского университета Снегирев, доложил все же начальству об отсутствии в ней чего-то недозволенного. Второй цензор, писатель Никитенко, тоже ничего крамольного там не обнаружил, хотя и предложил изменить эпизод с отставным капитаном Копейкиным. Комитет духовной цензуры питал к Гоголю тоже смешанные чувства. Так, иерархи категорически запретили писателю включать ряд писем в «Выбранные места из переписки с друзьями»: два из них были обращены к его душеприказчику, графу Александру Пушкину, в которых автор просил после своей кончины показать рукопись митрополиту Филарету, дабы посоветоваться с ним, чего не надо печатать. Интересно, что сам Гоголь обожал непечатные анекдоты и однажды даже написал рассказ «Прачка», где проглядывала его внутренняя борьба с эротическими мотивами.

Студента Московского университета Александра Полежаева ждала более жестокая участь. За написание им сатирической поэмы «Сашка», в которой высмеивался полицейско-крепостнический режим империи, Николай I распорядился самолично отдать его без суда и следствия на двадцать пять лет в солдаты. В армии Полежаев заболел и умер, не отслужив даже половины срока.

В то время ходят разные слухи о «деле петрашевцев». Называлось оно так по фамилии титулярного советника Министерства иностранных дел Михаила Петрашевского. Его обвиняли в «преступном замысле к ниспровержению существующего в России государственного устройства, распространении зловредных идей богохулением и дерзкими словами против Священной Особы Государя Императора».

В ходе следствия было установлено, что на собраниях дома у Петрашевского зачитывалось письмо Белинского к Гоголю, содержавшее резкие выражения в адрес православной церкви и властей; там же другой титулярный советник Иван Ястржембский уничижительно отзывался о богословии и российской «чиномании», называя царя богдыханом. На обвинение в приобретении и хранении запрещенных книг Петрашевский отвечал, что о таковых ему не известно, поскольку каталог запрещенной литературы не публикуется, а согласно статье первой Свода законов, неопубликованные законы силы не имеют. Тем не менее суд приговорил пятнадцать человек во главе с Петрашевским к «смертной казни расстрелянием».

За поддержание контактов с Герценом в целях «злоумышления», за распространение его изданий, за дерзостные порицания действий правительства и самого образа правления в Российской империи людей заточали в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, лишали всех прав состояния, направляли на каторгу и вечное поселение в Сибирь. Более четырех лет содержали в камере Петропавловки литературного критика Дмитрия Писарева «за написание возмутительных статей, наполненных дерзкими и оскорбительными выражениями против правительства». Репрессирован главный редактор «Современника» Николай Чернышевский «за систематически вредное направление и постоянные усилия к распространению вредных противурелигиозных теорий, за противозаконные сношения с изгнанником Герценом». Наказали его четырнадцатью годами каторжных работ и поселением в Сибирь…

Борьба с распространением «преступных сочинений» входила в обязанность чинов жандармского корпуса, которые осуществляли жесткий надзор за всеми издательствами и типографиями. На одном из судебных процессов обвиняемый в такого рода государственном преступлении Ипполит Мышкин прямо ответил на вопрос следователей о роде его занятий: «Печатаю запрещенные правительством книги». В это время официальная пропаганда трубила, будто Россия столь благословенна, что может отвергнуть все иностранное и прожить одним своим православием без всяких там иноземных наук и искусств.

После отмены крепостного права цензура из ведения Министерства народного просвещения перешла в полицейские органы Министерства внутренних дел. Цензорами работали многие университетские профессора и даже литераторы: одни по материальным соображениям, другие, как тайный советник и поэт Федор Тютчев, с высокими намерениями «не дать загнать мысль под иго чуждых бредней, держать при ней почетный караул». Министр внутренних дел мог лично запретить любое издание, конфисковать тираж «предосудительного» произведения. Иностранную литературу религиозного или антирелигиозного содержания контролировал цензурный комитет при МИДе, тщательно пропуская ее через сито Петербургского кабинета духовной цензуры и Синода. Специальным циркуляром запрещался ввоз из-за границы Евангелия и Апостольских посланий на русском языке – предлагалось отсылать их обратно. Мидовская цензура делила всю иностранную литературу на шесть главных категорий: религиозная, философская, политическая, историческая, художественная и эротическая. В одном из ее отчетов за 1865 год отмечался запрет на 68 сочинений иностранных авторов о религии, в которых проводился тезис о том, что «христианское вероучение лишает человека самостоятельности и свободы, не согласуется с успехами цивилизации».

Доставляемые из-за границы частными лицами книги изымались таможней и направлялись в цензурные учреждения – даже словари, энциклопедии и научные издания. Поскольку же само существование государства российского овеяно было таинством, то и вера в него приравнивалась к религиозной. Исчезни православие, то и престол-отечество осталось бы без таинства, которое должно вызывать благоговение и согласовываться с предначертаниями высшего порядка. Типа того, о чем сказано в послании апостола Павла: «Рабы да повинуются господам своим» и «Нет власти, кроме как от Бога».

Ох, как хотелось церковным иерархам Российской империи предать анафеме Льва Толстого, включить его имя в черный список еретиков и богохульников. Однако, убоявшись возможного негативного резонанса за границей, не дерзнули этого сделать. Ограничились посланием Святейшего Синода с оповещением православных о том, что Толстой отпал от церкви и отлучен, будучи носителем «противохристианского и противоцерковного лжеучения».

К «подрывной» литературе цензура относила и работы Фридриха Ницше. Первые переводы его отдельных философских произведений появились в России лишь накануне Первой мировой войны. Его неортодоксальные мысли либо просто удаляли из текста, либо заменяли на более подходящие посредством «надлежащего перевода». В результате искажался смысл, а возникавшие неувязки приписывались душевной болезни автора. Многие читатели полагали, что это и есть «подлинный Ницше»…

Антон Павлович Чехов заносил тогда в свои записные книжки не подлежавшие цензурному контролю наблюдения. Среди них были и такие:

«Один ушел в попы, другой в духоборы, третий в философы, и это потому инстинктивно, что никто, ни один не хочет работать как следует, с утра до ночи, не разгибаясь…

Между «есть бог» и «нет бога» лежит громадное поле, которое проходит с большим трудом истинный мудрец. Русский же человек знает какую-нибудь одну из этих двух крайностей, середина между ними ему неинтересна, и он обыкновенно не знает ничего или очень мало…

Он льстит властям, как поп…

Мужики смерти не боятся, но болезней боятся. Богатые мужики боятся смерти и не верят в царство небесное…

Сидя на бульваре, Саша думала о боге, о душе, но жажда жизни пересиливала эти мысли…

Идиллическое отношение к религии: когда любят религию по-барски, с прохладцей, как любят метель и бурю, сидя в кабинете…

У духовенства и актеров много общего…

Писать, писать, а потом взять и свалить все на текст из евангелия – это уж очень по-богословски. Решать все текстом из евангелия – это так же произвольно, как делить арестантов на пять разрядов. Почему на пять, а не на десять? Почему текст из евангелия, а не из корана? Надо сначала заставить уверовать в евангелие, в то, что именно оно истина, а потом уж решать все текстом. (О романе Льва Толстого «Воскресение»)…

Я человек неверующий, но из всех вер считаю наиболее близкой для себя именно его веру. (О Льве Толстом)…

Когда она молилась, ему приходило на мысль: вот молится, а ведь со мною поступила, как продажная…

Про образованную часть нашего общества надо сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались…»

Часть II

(Крещендо)

В погожие летние дни 1912 года среди редких посетителей венского музея-дворца Хофбург можно было частенько увидеть облаченного в потертую одежонку, невзрачного на вид молодого человека с плохо скрываемой презрительной улыбкой и пятнышком черных усов над ней. У выставленных под стеклянными колпаками драгоценностей королевской династии Габсбургов он не задерживался. Лишь у одной-единственной витрины одного-единственного экспоната останавливался надолго и, вперившись в него колючим взглядом гипнотизера, словно сам себя вводил в транс. Надпись на табличке поясняла: это то самое копье, которым римский центурион Гай Касио заколол распятого на кресте Иисуса, дабы сократить его предсмертные муки, а потом реликвия передавалась от одного кесаря к другому как символ побед Римской империи над ее врагами.

Заметно уже обветшавшее копье произвело на австрийца столь сильное впечатление, что он бросился рыскать по всем библиотекам в поисках дополнительных сведений. Тогда ему и повстречался профессор Венского университета Вальтер Штейн. Историк этот слыл большим докой по части разных мистических штучек, знал прекрасно и легенду, согласно которой «Копье Судьбы» содержит в себе дух добра и зла, но все, кто им обладает, всегда выходят победителями в битвах. Профессору, конечно, даже в самом страшном сне не могло тогда присниться, что этот плюгавый, невезучий и бесталанный художник Адольф Шикльгрубер через тридцать лет покорит чуть ли не всю Европу. Единственное, что Штейну хорошо запомнилось, так это старательность, с какою юноша делал пометки на полях средневековых фолиантов явно со знанием основ магии, оккультизма, восточных тайных наук и германской мифологии.

Еще до того, как Шикльгрубер стал Гитлером, профессор Штейн узнал об одном весьма любопытном факте из биографии фюрера. Однажды во время газовой атаки на фронте ветер вдруг изменил свое направление, и фельдфебель, потеряв зрение, попал в госпиталь. Врачи поставили диагноз «психопатическая истерия» и направили к пациенту психиатра Эдмунда Форстера. (Рассказывая позднее в узком кругу о своем пребывании в госпитале, Гитлер поведал, что там на больничной койке испытал некое «видение потустороннего мира», в процессе которого некое высшее существо приказало ему вернуть себе зрение, дабы он мог вернуть Германии ее былое величие.) По данному поводу высказывалось предположение о том, что именно доктор Форстер посредством гипноза внушил фельдфебелю такую мысль, и сам он через самовнушение восстановил свое зрение. Естественно, все материалы лечения психического расстройства Гитлера впоследствии изъяли сотрудники гестапо, психиатр Форстер якобы «покончил с собой».

Адольф уже был зрячим, когда в городах Германии проходили массовые забастовки и демонстрации сторонников левых партий, а в Баварии даже провозгласили создание Советской Республики. И вот тут-то на улицах неожиданно появились отряды боевиков из так называемого «корпуса Братства». Входили в них демобилизованные военные, а «спонсировали» их какие-то загадочные «тайные общества», вроде «Ложи Туле», куда входил и Гитлер. Несколько недель понадобилось вооруженным головорезам, чтобы подавить выступления, не прибегая к помощи правительственных войск. Догадки о существовании среди ультраправых националистов тайных военизированных светско-религиозных орденов подтвердились, когда на улицы вышли хорошо экипированные штурмовые отряды нацистов…

Дальше уже все развивалось словно по плану. Ноябрь 1932 года. В штабах Национал-социалистской рабочей партии Германии одно экстренное совещание сменялось другим. Обсуждали результаты выборов в Рейхстаг, которые для партии были сплошным разочарованием. Гитлер бился в истерике, угрожал покончить собой. У некоторых партайгеноссе на местах появлялись сомнения, есть ли у него качества, необходимые вождю. В берлинский отель «Кайзерхоф» срочно вызвали Хануссена, бывшего циркача-иллюзиониста, самого авторитетного визионера и личного астролога фюрера. На встрече с Гитлером с глазу на глаз «маг в зеленых перчатках» подробно описывал ликование толп на улицах по поводу «великой победы» его партии, а также пожар, охвативший здание Рейхстага. Отвечавший за партийную пропаганду Геббельс встревожился: не слишком ли глубоко западают в сознание фюрера бредни этого чешского еврея. Вскоре на окраине Берлина трое штурмовиков Рэма поставили визионера к стенке и пустили бывшему шпагоглотателю пулю в затылок. Кто отдал приказ, можно легко догадаться. В том числе и приказ о поджоге Рейхстага…

Пять лет спустя Гитлер аннексировал Австрию и прибыл в Вену. Ликующие толпы встречали его на улицах под перезвон церковных колоколов. Сразу после своего выступления с балкона отеля, где остановилась его свита, фюрер направился в тот самый музей дворца Хофбург, по которому слонялся четверть века назад. Там, войдя в зал с памятной ему реликвией, приказал всем удалиться и закрыть за собой дверь. Через несколько часов вышел, отдавая на ходу указание немедленно переправить «Копье Судьбы» в Нюрнберг, духовную столицу нацистов.

Магией и мистикой озабочен был не один только Гитлер. Гесс и Гиммлер практиковали оккультизм, входили в различные тайные общества. В оккультизм ударился даже скептически настроенный поначалу Геббельс: выступая на митингах, он все чаще цитировал Нострадамуса. Если после прихода нацистов к власти на территории рейха запрещены были все религиозные секты, то оккультные науки переживали период расцвета: в партии и СС работали целые отделы по этим вопросам. Главарь рейха зациклился на мистике столь глубоко, что запрещено было даже гадать на картах – нарушителей отправляли в концлагеря. Еще более незавидной участи подвергали масонов, ведьм и колдунов. Относительно масонов с их иерархически построенной организацией и символикой ритуалов Гитлер говорил так: «Наша партия должна поступать в том же духе. Орден – вот что нам надо, иерархически выстроенный орден светского духовенства».

Германия начала мировую войну, будучи огромной лабораторией, возглавляемой алхимиками, которые рассматривали историю, психологию и даже физические науки через призму магии. На свет снова вытащена легенда об Атлантиде, но уже в качестве колыбели арийской расы. Среди главарей рейха очень популярна космогоническая теория о том, что Земля – это полый шар, люди же обитают не на внешней, а на внутренней его поверхности, откуда на внешнюю можно попасть через колодцы на двух земных полюсах. То есть все наблюдаемые людьми планеты – лишь результат оптического эффекта от разного рода явлений.

Динамика движения в космосе объяснялась как результат постоянной борьбы между огнем и льдом. Широкое хождение получила теория «вечного льда» Ганса Хербигера, прозванного в Германии «Коперником XX века». По его выкладкам, большей частью эзотерического свойства, в космосе происходит постоянное столкновение льда и огня, вследствие чего нет никакой эволюции, одна лишь смена циклов. Все сущее же извечно было неким гигантским сгустком материи, разогретым в миллионы раз больше, чем Солнце. Сгусток этот столкнулся с массой космического льда, в результате чего произошел Большой Взрыв, осколки которого разлетелись в ледовое пространство, где и сформировалась солнечная система. Таким образом, пояснял Хербигер «непосвященным», Млечный Путь – это своеобразное ледовое кольцо, в котором астрономы наблюдают звезды. Пятна на Солнце – следствия его столкновения с блоками льда, отколовшимися от Юпитера, ледового концентрата, как Луна, Марс и Сатурн. Сила же Большого Взрыва уменьшается, и планеты совершают вращения уже не по эллипсу, а по спирали, приближаясь постепенно к более крупной по массе планете…

Психологию, как науку, поглотили параноический эзотеризм мадам Блаватской и нордическая мифология о сверхчеловеке. Из элитных отрядов СС, личной гвардии Гитлера, сформирован воинский оккультный орден на манер Ордена тамплиеров (храмовников), но, в отличие от них, эсэсовцы считали христианство источником всех бед арийской расы.

Страну терзали пароксизмы массовой эпидемии умопомешательства. Вроде бы серьезные люди утверждали, что в соответствии с доктриной национал-социализма пролив, разделяющий европейский континент от Англии, гораздо уже изображаемого на картах, а Вселенная – всего лишь иллюзия, строение которой «посвященные» способны изменить силой своей воли. В том числе этим и мотивировал фюрер блицкриг в Советском Союзе войск без зимнего обмундирования. «Заботу о зиме я беру на себя», – обещал он своим генералам, убежденный в том, что «огонь арийцев растопит лед славян».

Империей мифов и легенд правили посланники призраков. В первую очередь они играли именно на религиозных чувствах, укрепляющих в человеке его ощущение принадлежности к чему-то гораздо большему, чем он сам. Гитлер, и это надо признать, действительно располагал какой-то магической силой внушения и воздействия на немцев, а созданный нацистской верхушкой репрессивный аппарат лишь подкреплял ее тотальным террором. Многомиллионная масса людей видела в нем чародея, постигшего таинство сверхъестественных сил, умевшего оживлять мифы прошлого, следы которых оставались в коллективном сознании многих поколений немцев. Вождь нации и его приспешники целенаправленно пользовались природной склонностью людей к возбуждению себя религиозной мистикой, но делали это уже на несколько иной основе: посланник Бога абсолютно реально обращался к толпе с трибуны на митингах.

Дабы выбить из-под Гитлера его любимого «конька», Уинстон Черчилль направил в помощь командованию своей армии собственных экспертов по магии и оккультизму, среди которых работал и бывший венский профессор Вальтер Штейн. В частности, они готовили листовки и радиопередачи с направленными астрологическими прогнозами. В Лондоне полагали, что такого рода психологические специальные операции могут усилить зависимость фюрера от наркотических препаратов, а это потихоньку и разрушит изнутри его организм.

В итоге 20 апреля 1945 года Гитлер в бункере рейхсканцелярии отмечал свое 56-летие. Вверху солдаты Красной Армии были уже на подступах к ней. 30 апреля, когда рота под командованием американского лейтенанта Уильяма Хорна добралась до бункера в Нюрнберге, где хранилось «Копье Судьбы», фюрер принял яд, после чего личный адъютант сделал два контрольных выстрела – в него самого и его супружницу Еву Браун.

Действительно похоже на мистику. А скорее всего, просто совпадение. Тем более что совсем недавно произведенная экспертиза засвидетельствовала: реликвия сделана в VIII веке нашей эры и к Иисусу Назорею никакого отношения не имеет.

* * *

Вскоре после окончания Первой мировой войны довольно известный тогда журналист Бенито Муссолини с помощью французских спонсоров приступил к изданию своей собственной газеты «Народ Италии». Он же основал в Милане «Боевую миланскую фасцию», поставившую целью наведения порядка в стране и ее возрождения. Поначалу в эту добровольную дружину входило не более семидесяти человек. Их униформой были черные рубашки и галифе. Чуть позднее такие отряды штурмовиков стали создаваться по всей Италии. Записывались в них ультра-националисты, анархисты, социалисты, студенты, рабочие, монархисты и мелкие буржуа.

Программа возникшей на основе этого движения Национальной фашистской партии предусматривала введение 8-часового рабочего дня, пенсию с 55 лет, участие рабочих в управлении предприятиями, экспроприацию и раздел неиспользуемых для сельскохозяйственного производства пахотных земель, бесплатное светское образование. Главной характерной чертой своего фашизма возглавивший партию Муссолини считал способность адаптироваться к конкретным условиям. «Мы позволяем себе роскошь, – похвалялся он, – быть аристократами и демократами, консерваторами и прогрессистами, реакционерами и революционерами в соответствии с обстоятельствами времени, места и условий социальной среды».

В добровольческих отрядах фашистской милиции крупные предприниматели и банкиры увидели единственно возможное средство помешать захвату рабочими фабрик, нейтрализовать острое недовольство итальянцев правившей тогда Либеральной партией. В кассу фашистов потекли не просто деньги, большие деньги. Король предпочитал не вмешиваться. Лидера оппозиционной Социалистической партии убили, после чего в знак протеста ее представители вышли из парламента.

Воспользовавшись крайней неразберихой, Муссолини и Большой фашистский совет захватили власть в свои руки. Взяв на себя миссию «спасителя Италии», дуче в свойственной ему театрально-фиглярской манере, подбоченившись и вздернув вверх подбородок, заявил: «Если фашизм – это банда преступников, тогда я сам – каудильо этой банды».

В 1929 году, подыгрывая католикам, он заключил конкордат с церковью, сделав ее одной из составных частей корпоративного государства, оставив за ней права в области религиозной практики и преподавания религии в учебных заведениях, но строго запретив ей вмешиваться в политическую жизнь. После подписания этого соглашения Папа Римский разослал всем главам церковных округов в Италии директиву оказывать поддержку фашистам и назвал дуче «человеком, ниспосланным самим Провидением».

В сущности, итальянский фашизм не считал католицизм важной частью своей доктрины. Политические постулаты Муссолини, за исключением антикоммунизма, постоянно менялись, но в принципе его идеология продолжала оставаться светской и особого значения церкви не придавала. Это приводило к трениям между ним и римской курией, настаивавшей на том, что в Италии католическая церковь должны стоять выше государства и нации. Дуче пропускал их претензии мимо ушей и с помощью своего окружения, состоявшего из когда-то правоверных католиков, создавал культ самому себе как наследнику римских кесарей.

Очень любил Муссолини покрасоваться на публике – хоть хлебом не корми, но это ему дай. Слыл оратором, интеллектуалом, знатоком мировой культуры и искусства. Ему льстило, когда его называли «профессоре», потому как в действительности кругозор у него был весьма ограничен. Рассказывали про него, будто читал он «Диалоги Платона», но мог и справить нужду в публичном месте, нисколько не стесняясь.

За все годы его диктатуры жертвой режима пали около миллиона человек. По ходу «умиротворения» Ливии фашисты истребили сорок тысяч заключенных концлагерей. Напав на Эфиопию, уничтожили примерно столько же местных жителей. По всем таким случаям Папа Римский не проронил ни слова, епископы и кардиналы не жалели хвалебных слов в адрес самого дуче.

В общих чертах Муссолини был осведомлен через Гиммлера о массовом истреблении евреев в концлагерях рейха. По данному поводу он цинично замечал: «Заставляют их эмигрировать на тот свет». И стараясь подсластить пилюлю свои патронам, отправил в могилу семь тысяч евреев и еще больше отправил в Германию с той же целью. Дуче даже приготовился к этническим чисткам в отношении проживавших в Италии славян, но те вовремя ушли в партизаны. Они и повесили его за ноги вместе с любовницей…

Всю Вторую мировую войну и буйство «чернорубашечников» наблюдало из города на семи холмах, куда ведут все дороги, другое действующее лицо – не менее значимое во всемирной истории искушений, чем Муссолини. Звали его Эудженио Пачелли. Восседал он на папском престоле в Ватикане под именем Пий XII.

Пачелли происходил из «черной аристократии» – так называли благородные семейства, связанные с римской курией. У него были изящные, тонкие пальцы и большие карие глаза, излучавшие из-под очков в золотой оправе доброжелательность к любому смертному, с кем ему приходилось общаться на аудиенциях. Статью своею Пий XII отличался поистине величавой, хотя кожа пепельно-серого цвета, низкий рост и худоба придавали ему также вид болезненный, изможденный. Голосом он обладал пронизывающей вибрации, произносил слова четко и ясно, без аффектации. На официальных церемониях выражение лица его казалось непроницаемым, жесты спокойными, элегантными.

Про него говорили, и в это можно поверить, будто он сам печатал свои энциклики на пишущей машинке и никогда не позволял себе отзываться о ком-то плохо. Вот чего он страшно боялся, так это мух из опасения заразиться от них, а потому распорядился для назойливых насекомых расставить в своей резиденции специальные западни. Для профилактики шесть раз в день чистил зубы специальной пастой, приготовленной для него фармакологом Ватикана.

О Пачелли можно сказать, что он был рожден для священнического звания и службы в Ватикане. Еще молодым священником ему пришлось участвовать в составлении Кодекса канонического права от 1917 года, основного закона римско-католической апостольской церкви. Дальше пурпурная шапочка кардинала привела его на пост сначала папского нунция в Германии, потом генерального секретаря Святого Престола, которому подчинялся весь внешнеполитический аппарат Ватикана с разбросанными по всему миру нунциатурами. Незадолго до начала второй мировой войны конклав кардиналов избрал его понтификом. Он стал Папой Римским Пием XII.

На посту нунция и государственного секретаря Пачелли многое повидал, но еще больше сделал. В Германии тогда, до прихода к власти Гитлера, проживало около двадцати трех миллионов католиков, более трети всего населения. В католических молодежных ассоциациях состояли полтора миллиона человек, или в тридцать раз больше, чем в молодежных организациях коммунистов, социал-демократов и национал-социалистов, вместе взятых. Интересы Римско-католической церкви в Рейхстаге представляла партия «Центрум».

В период работы нунцием в Берлине самой влиятельной своей доверительной связью Пачелли считал аристократа-католика Франца фон Папена. До прихода Гитлера к власти тот был рейхсканцлером, а в дальнейшем ключевой посреднической фигурой в контактах нунция с представителями тех сил, от которых зависела дальнейшая судьба нацистского лидера. Именно фон Папен, с подачи Пачелли, следовавшего секретным инструкциям Ватикана, и способствовал решающим образом выдвижению Гитлера на вершину государственной власти, убедив католических иерархов Германии не мешать этому. В знак благодарности фюрер еще некоторое время держал фон Папена вице-канцлером, пока не упразднил пост за ненадобностью и не направил аристократа послом рейха в Австрию готовить ее аннексию…

Здесь, мне кажется, стоит забежать в этом разборе чуточку вперед. Хотя формально фон Папен не будет значиться в списке военных преступников, в апреле 1945 года американцы арестуют-таки его и допросят. Когда же полковник Эндрюс поинтересуется у бывшего канцлера, почему он способствовал назначению нацистов на правительственные посты, аристократ уже без былого апломба даст такое объяснение: «Другого выхода к разрешению политического кризиса не было. Могу только сказать, что в нашей парламентской практике считалось нормальным подключать к ней партию, позиции которой укрепляются с каждым днем. Лишить ее такой возможности было бы ненормальным, а потому наши действия в этом плане логичны. Повторюсь еще раз: программа Гитлера содержала в себе отдельные пункты, которые нам казались приемлемыми. Не все же было таким, что вызывало отвращение».

В процессе дознания в нюрнбергской тюрьме фон Папен признается, что продолжал работать на нацистов, хотя и не полностью разделял их действия. Очень трудным, однако, окажется для него объяснить, как он мог это делать будучи католиком, чьи верования должны были полностью расходиться с нацизмом, построенным на массовых убийствах, провокациях, лжи и абсолютной безнравственности. Полковник Эндрюс постоянно будет ставить вопросы о моральной ответственности его и подобных ему фигур рейха. Вот что засвидетельствуют об этом отдельные фрагменты стенографической записи допроса:

Вопрос: Не кажется ли вам, что все еще живы те лица, которые несут определенную ответственность не только за войну, но и за то, что привело к ней, а также за многое, происходившее в годы войны?

Ответ: В широком смысле, безусловно, я один из них. Имею в виду, что я играл роль в приходе их к власти, в создании ими правительства и, конечно, на меня падает часть вины за последующие события истории.

Вопрос: Мне понятно сказанное вами, но чувствуете ли вы себя ответственным? Что подтверждает это?

Ответ: Все должна решить история, взвесить мотивы и действия. Полагаю, что на Суде Божием нашим мотивам и идеям отведено лучшее место, ибо Бог судит не столько победы и их последствия, сколько идеи и мотивы.

Вопрос: Как вы сами себя оцениваете?

Ответ: Думаю, что с человеческой точки зрения вы не можете сказать, как не может сказать и народ Германии, что я виновен во всей этой беде.

Вопрос: Я говорю о вашей вине не за все, а только за нечто, составляющее часть всего. Чувствуете ли вы какую-то моральную ответственность? Ведь имя Франц фон Папен что-то значило в Германии на протяжении многих лет. И мне всегда представлялось, что занимающее подобное положение в государстве лицо, не важно в Германии или в США, обязано встать и выступить, когда его собственное правительство начинает заниматься убийствами, поджогами, обманом. Понимаете, что я хочу сказать?

Ответ: Да, конечно, я чувствовал в себе такую обязанность. Я мог заявить Гитлеру ясно, когда беседовал с ним, что политика его ошибочна, что все те преследования евреев, церквей и все прочее неизбежно разрушит доверие мира к Германии… Да, это правда. Было бы честным проявить себя в создании подпольного движения против Гитлера, быть арестованным гестапо и расстрелянным. Я мог бы так поступить. Такой подход имеет смысл. И, безусловно, вы правы: я мог бы решить для себя, сказать хватит и стать мучеником.

Вопрос: Или предпринять что-то действенное.

Ответ: Это было бы одно и то же. Я просто хочу сказать, другого выхода не было. Если бы я что-то предпринял, меня бы расстреляли. Это предельно ясно.

Вопрос: Вы не верили в войну по моральным соображениям?

Ответ: Война вызывала у меня ужас, это правда. Конечно, я не считал ее правым делом для Германии…

Когда супруга фон Папена попросила администрацию нюрнбергской тюрьмы дать ему возможность встретиться с немецким католическим священником, ей отказали в этом, но позволили побеседовать с американским священником-капелланом. Душа аристократа-католика просила позаботиться о ее спасении…

Вернемся к папскому нунцию Эудженио Пачелли. Камнем преткновения между Ватиканом и новым рейхсканцлером Гитлером оставалась тогда политическая партия католиков «Центрум», без поддержки которой нацисты не могли рассчитывать на две трети голосов в Рейхстаге, необходимые для принятия закона о предоставлении фюреру чрезвычайных полномочий. Пачелли поспособствовал решению и этой проблемы. 23 марта 1933 года закон был принят. Спустя три дня католические и протестантские иерархи признали Гитлера уже в роли диктатора.

После узурпации власти Гитлером Пачелли через Франца фон Папена подготовил благоприятную почву для заключения конкордата между Святым Престолом и гитлеровским режимом. О ходе переговоров посол Ватикана даже не ставил в известность немецких епископов: они уже сдавали одну позицию за другой. В июле 1933 года соглашение было подписано. Гитлер получил право накладывать вето на любые назначения новых церковных иерархов. Все действовавшие епископы обязаны были принести клятву верности фюреру, а католическая паства – поддерживать только Национал-социалистскую партию. Позднее им пришлось помалкивать, когда на их глазах началась насильственная стерилизация сотен тысяч немцев, в том числе и католиков, в качестве меры по «очищению расы» от неизлечимо больных.

Таким путем Ватикан через Пачелли развязывал руки нацистской верхушке, позволял ей укрепляться, не опасаясь противодействия со стороны католиков. После заключения конкордата священников, которые осмеливались приравнивать нацизм к ереси или защищать принявших католическую веру немецких евреев, а такие тоже были, отправляли в концлагеря как врагов рейха уже на «законных» основаниях. Их преосвященства вызвались сотрудничать с гитлеровским режимом, пусть даже основная паства воспринимала нацизм как нечто чуждое своим верованиям. Кстати, это не стало для них препятствием позднее нацепить на себя солдатские ремни с выбитым на бляхе «С нами Бог» и ринуться завоевывать мир.

В своих шифрованных донесениях из Берлина в Ватикан Пачелли сообщал, что Гитлер уже давно подумывает, как нужно отделить католицизм религиозный от католицизма политического, партии изолировать от религии, запретив им участвовать в дискуссиях на теологические темы. Нунций обнаруживал у самого Гитлера двойственное отношение к христианству. Став у власти, фюрер публично заявлял, что религия является составной частью национальной жизни, однако в своем окружении поклялся покончить с христианством. «Или ты христианин, или ты немец, – говорил он. – Одновременно нельзя быть тем и другим».

Папский нунций был прекрасно осведомлен о том, как Гитлер манипулировал иерархами католической церкви в своих целях. Сие не смущало Пачелли, и на аудиенциях с новым рейхсканцлером он давал тому прямо понять о поддержке Святым Престолом курса на физическое подавление коммунистов и социал-демократов в Германии. В легкой, ненавязчивой форме вынужден он был доводить до сведения руководства рейха и направлявшиеся Папой Римским Пием XI в Берлин ноты протеста относительно принятия законов о стерилизации женщин неарийского происхождения и душевнобольных, а также искусственного осеменения ариек членами СС и СА. Папская энциклика 1937 года, например, упрекала в «обожествлении культа расе, народу, государству и представителям государственной власти», выражала беспокойство по поводу нарушений конкордата в отношении свободы вероисповедания. За чтение этой энциклики в католических приходах Германии сотни священников были арестованы и отправлены в концлагеря.

Заключив конкордат, гитлеровцы обрушили жесточайшие репрессии против евреев, изгоняли их с работы, лишали лицензии на ведение предпринимательской деятельности. Ватикан прекрасно знал об этом, но молчал, даже не пытаясь служить сдерживающим центром. Осуждение антисемитизма в Германии не входило в намерения Святого Престола. Выставлять адептов иудаизма врагами христианства и цивилизации для римской курии дело привычное.

В общем, было бы наивным ожидать чего-то другого. Еще в первые века христианства его духовенство не скрывало своей антипатии к иудеям, в вину которым ставилась казнь Иисуса. Приняв христианство в качестве государственной религии, римские кесари обложили иудеев дополнительными налогами, запретили им строить новые синагоги и заключать смешанные браки, устраивали против них погромы. Уничтожать же иудеев не стали из того соображения, что они должны-де нести на себе печать вечного проклятия, где бы ни проживали.

В 1215 году Папа Римский Иннокентий III заставил всех лиц иудейской веры носить одежду с отличительным желтым знаком. Им отказывали в праве работать в административных органах власти, заниматься определенными видами финансовой и коммерческой деятельности. В период Средневековья еврейских детей стали насильственно крестить: из Англии пошел слух, будто иудеи идут на ритуальные жертвоприношения христианских младенцев. Иудеев, обвиненных в использовании «черной магии», сжигали на костре. В эпоху Возрождения преследования их несколько поугасли. Тем не менее Папа Павел IV распорядился о создании специальных гетто и об обязательном ношении ими одежды с тем же желтым отличительным знаком.

Ближе к XIX веку, несмотря на продолжавшуюся Ватиканом дискриминацию еврейской общины, адепты иудаизма добились для себя гражданских свобод в Англии, Голландии и Соединенных Штатах Америки. После создания единого итальянского государства римское гетто ликвидировали, однако каждый раз Ватикан не упускал случая выразить свое недовольство «жестокосердием еврейской расы», ее стремлением прибрать к рукам финансовые рычаги в государстве и подстегнуть революционное движение. Особенно усердствовали в подливании масла в огонь иезуиты из «Дружины Христа»: именно они через свои органы печати начали трубить о «всемирном еврейском заговоре против христианской цивилизации».

Вся эта историческая подоплека служила нацистам в Германии лишь еще одной подпиткой «окончательного решения еврейского вопроса». Официальная пропаганда рейха принялась настраивать его сторонников по всему миру в духе оголтелого антисемитизма. После начала Второй мировой войны евреев стали свозить эшелонами с оккупированных территорий в Германию, где в концлагерях уже были установлены газовые камеры и мощные печи крематориев.

К тому времени Эудженио Пачелли стал носителем папской тиары. Но ни он, ни его курия не проронили ни слова христианского милосердия по отношения к жертвам геноцида. Молчание римского понтифика приводило к тому, что очень многие католики воспринимали евреев не жертвами войны, а врагами христианства, которых, как и коммунистов, грешно защищать: на яростные заявления, направленные против «коммунистического атеизма – худшего врага человечества», Ватикан действительно не скупился. Почти год по его кабинетам ходил и проект энциклики под названием «Общее происхождение рода человеческого», однако новый Папа Пий XII (Эудженио Пачелли), взойдя на престол святой, тут же похоронил документ в секретном архиве. В течение всего периода войны он так и не направил епископату на местах ни одной депеши, которая объясняла бы иерархам, как им относиться к холокосту и антисемитизму.

После вторжения вермахта в Польшу, Данию, Бельгию и Голландию Пий XII как воды в рот набрал. Почему? Очень просто. Почти все диктаторы-антисемиты в странах, поддерживавших гитлеровский рейх, получили в детстве католическое воспитание. В Словакии и Венгрии еще до прихода к власти нацистов в Германии католические иерархи открыто высказывались в антисемитском духе. Да и как, собственно, доктрина веры римско-католической апостольской церкви трактовала жизнь и смерть? Жизнь – это переход души через пелену видимости к жизни вечной. То есть к смерти. Какое тут имеют значение миллионы загубленных жизней, тем более иноверцев.

Даже у себя под носом в Риме Пий XII палец о палец не ударил, чтобы предотвратить депортацию евреев из этого города в Германию на сожжение. Он решил не раздражать лишний раз командование немецких оккупационных войск и не подталкивать евреев уходить в партизаны. Все годы войны «наместника Христа на земле» больше беспокоило, как бы союзники по антигитлеровской коалиции не начали бомбардировки авиацией Рима и не повредили собранные во дворцах Ватикана святыни христианства.

Пий XII был прекрасно информирован и о массовом уничтожении сербов православного вероисповедания штурмовыми отрядами усташей на территории Хорватии, но предпочитал по этому делу не высказываться. Все дело было в том, что в массе своей католическое население этой югославской провинции рассматривалось Ватиканом в качестве «авангарда Римской церкви на Балканах», а потому не столь уж было важно, что у власти в тогдашней Хорватии находился ставленник Гитлера диктатор Павелич и в массовых казнях участвовали даже монахи-францисканцы.

За боевыми действиями на фронтах он следил со смешанными чувствами надежды и серьезной озабоченности. Поначалу бросок гитлеровцев на восток связывался им с открывавшимися возможностями расширить влияние католической церкви и наконец-то покончить с православием. Но тут через агентов его секретной службы до него дошла обескураживающая информация от источников в Берлине. Оказывается, Гитлер чуть ли не забился в истерике по поводу представленного ему меморандума о возможностях ведения миссионерской деятельности на Украине. «Эта идея миссионерства абсолютно неуместна! – кричал он. – Скорее всего, мы должны будем разрешить всем христианским конфессиям войти в Россию, чтобы они там перебили друг друга крестами. Христианство – худшая напасть, обрушившаяся на человечество, а большевизм – его незаконнорожденное дитя. Эти два монстра порождены евреями. Я планирую уничтожить все церкви. Война подойдет к концу, и тогда передо мной встанет задача по разрешению этой проблемы. Мы вырежем этот пораженный гангреной орган, и Германия после этого почувствует себя в безопасности». Хоть и закрыл фюрер миссионерам дорогу на восток, но все же кое-кто отваживался туда проникать – по заданию римской курии, на свой страх и риск.

Лишь один-единственный раз в своем рождественском послании, переданном по радио Ватикана в декабре 1942 года, Пий XII как бы вскользь упомянул о «сотнях тысяч, которые без всякой с их стороны вины, часто только из-за своей национальности или расы, обречены на смерть или постепенное их уничтожение». Прямо он никогда не называл нацистов нацистами и о холокосте не высказывался. Его верные слуги из ордена иезуитов могли в своих полузакрытых изданиях подвергнуть критическому разбору даже «Майн кампф» Гитлера и «Миф XX века» Розенберга, рассуждать по поводу «католического миропорядка», твердым сторонником которого был их начальник, римский понтифик, но о геноциде в отношении евреев тоже предпочитали помалкивать. И так продолжалось до последнего дня войны в Европе…

* * *

Из нацистских главарей, которых доставили в камеры нюрнбергской тюрьмы, больше всех о Боге рассуждал Ганс Франк, наместник фюрера в Польше, куратор находившихся там концлагерей. Ведущему допрос американскому офицеру он сразу заявил: «Хочу констатировать, что я католик». Потом уже гаулейтер называл себя невиновным, простым исполнителем воли вождя Германии. Отказываясь брать на себя моральную ответственность за свои преступления, каждый раз к месту и не к месту подчеркивал, что собственного сознания у него не было, его сознанием владел Адольф Гитлер. В тюремной камере читал Библию. От виселицы это его не уберегло.

Заправила другой банды гитлеровцев Роберт Лей, возглавлявший в рейхе Трудовой фронт, в камере-одиночке вдруг стал набожным, чего до этого за ним никак нельзя было заподозрить. Подойдя к грани полного функционального расстройства, он так же неожиданно стал графоманом: целыми днями писал письма, записки и прочие сочинения на свободные темы. О чем думал тогда приближенный Гитлера, представление может дать один лишь фрагмент из его «творений»:

«После такой катастрофы, которая постигла несчастных немцев, – кропал он мелким, но вполне разборчивым почерком, – есть ли у меня право обращаться к этому героическому народу? Многие обвинят меня, что я один из ответственных за это. Готов взять на себя ответственность и не пытаюсь трусливо бежать от нее. Я всем обязан Гитлеру не только во времена хорошие, но и плохие. Мне выпало руководить миллионами трудящихся в восстановлении и в годы войны. Поэтому я готов к смерти. И да поможет мне Бог!.. Я научился видеть во всем пророческий перст Провидения. Охотно вручаю себя моему Создателю и жду от Него решения. Как он велит, так и будет. Бог привел меня к Адольфу Гитлеру, дал мне дар говорить убедительно, завоевывать других на нашу сторону, свершать великие дела. Он же допустил мое поражение и привел меня в эту холодную камеру, превратил меня в ничто и подвиг на написание этих строк. Все, что я пишу сейчас, плод моих раздумий, полных отчаяния… Немцы! Мы отошли от Бога, поэтому Бог отошел от нас. Мы заменили Его благословение нашей человеческой волей и своим антисемитизмом нарушили один из главных законов Творения. Наша воля стала для нас навязчивой идеей, наша антисемитская политика – главенствующей силой. Знаю, насколько для нас парализующими и разрушительными оказались эти два фактора. Наш подход был ошибочен. Мы плохо просчитали положение и упустили возможности выправить ход событий. Антисемитизм на глазах у трусливых провокаторов привел нас к катастрофе. Нужно было иметь мужество признать это вовремя. Нет, я не хочу бросать тень на покойного фюрера. Он слишком велик и благороден, чтобы я его мог запятнать…»

Рейхслейтер Роберт Лей не стал ждать приведения в исполнение смертного приговора. Разорвав полотенце на куски, свил из них веревку и удавился. Под занавес взял на свою душу еще один смертный грех.

Комендант концлагеря в Аушвице Рудольф Гесс, находясь в камере, не впадал в мистику и на допросах прямо показал, что только через его лагерный комплекс в годы войны ушли в небытие более двух миллионов евреев. За помощью к Богу, в отличие от Роберта Лея, он не обращался. Просто рассказывал в деталях, как им исполнялось на практике «окончательное решение еврейского вопроса». Вот что записано в стенографическом отчете об одном из его допросов:

«Каждая газовая камера могла вместить до двух сотен людей. Располагались они в подземных сооружениях. Газ поступал туда по трубам через отверстие в потолке. Если камера была заполнена до отказа, весь процесс занимал от трех до пяти минут. Через специальное окошечко видно было, что там внутри. Слышались лишь приглушенные голоса и шум. Через полчаса двери открывались. Специальная команда из заключенных грузила трупы на тележки и доставляла их наверх в крематорий. Перед этим с трупов снимались кольца, вырывались зубные протезы из золота. Одна печь позволяла сжечь две тысячи трупов за двенадцать часов, если запустить ее на полную мощность. Лично я следил, чтобы все соответствовало регламенту. Золотые изделия переплавлялись, укладывались в ящики и раз в месяц направлялись в Берлин. Себе я ничего не брал, считал это неприличным. Нормален ли я психически? Полностью нормален. Я был старым фанатиком национал-социализма подобно тому католику, который верит в церковные догмы. Эту истину я считал бесспорной, и по поводу нее у меня не возникало никаких сомнений: евреи являются противоположностью немцев и рано или поздно национал-социализм должен был столкнуться с международным еврейством. Мы служили в войсках СС и не могли сомневаться в этом. Нам и в голову не приходило, что евреи не виновны во всем».

Польский суд приговорил Рудольфа Гесса к смертной казни. Земное его существование оборвалось в том же Аушвице на виселице…

Стоит все-таки продолжить прерванное повествование и уточнить некоторые весьма важные для разбора обстоятельства. В том самом рождественском послании 1942 года Пий XII, явно в угоду нацистам, заявлял: «Побуждаемая всегда религиозными мотивами, Церковь осудила различные формы марксистского социализма. Она осуждает их и теперь». О варварстве национал-социализма молчок. Но это еще не самое главное в биографии римского понтифика.

Когда в войне наступил перелом, Пий XII через своих людей всячески пытался предотвратить разгром фашистской Германии путем заключения сепаратного соглашения за спиной СССР, подталкивал американцев и англичан на разрыв с антигитлеровской коалицией. Сразу после войны вместо того, чтобы праздновать победу, по его указанию спасались от возмездия нацистские преступники, снабжались ватиканскими паспортами с дальнейшей переправкой в надежные убежища в Испании, Португалии и Латинской Америке.

В это же время Пий XII приступил к налаживанию своего механизма контроля за благонадежностью в рядах самих служителей церкви. Первыми объектами репрессий стали «новые теологи» во Франции. Глава священной канцелярии, кардинал Пизардо с особой тревогой бил во все колокола по поводу появления «старых философских заблуждений под новыми вывесками экзистенциализма и прагматизма». По заключению его преосвященства, непозволительно, когда такие «болезни разума» ставят под сомнение Священное Писание, приспосабливаются к релятивизму, согласно которому догмы применимы только к конкретным условиям конкретных эпох.

Жертвой ватиканских надзирателей за лояльностью пал французский священник Пьер де Шарди, попытавшийся было примирить биологическую эволюцию с теологией. Его отправили в ссылку, а его сторонников уволили с преподавательской работы. В праве преподавать и публиковать свои работы отказано другому либерально мыслящему священнослужителю, Анри де Любаку, за его тяготение к католицизму социальной направленности. На этом «чистки» не остановились: Ватикан строжайше запретил многим священникам послевоенной Франции работать на заводах полный рабочий день и проживать в рабочих кварталах, обязал их подчиняться не профсоюзам, а епископату. В результате некоторые вообще отошли от церкви. Реприманд был сделан даже английскому писателю-католику Грэму Грину за его книгу «Власть и слава».

После войны Пий XII решил сам заняться тем, что сегодня принято называть пиаром. Так, по его распоряжению Ватикан финансировал съемки фильма режиссера Витторио де Сика «Небесные врата». Сюжетная линия в нем была несложная: несколько человек едут в поезде из Рима в Лорето, где намерены вымолить у Всевышнего избавление от нагрянувших на них невзгод и болезней, однако «чудо» происходит еще до их прибытия в Лорето. Последнее обстоятельство не понравилось Папе и после просмотра он решил не пускать фильм на широкий экран. Из трех сделанных копий две направили в секретный архив Ватикана, одну оставили в собственности сына режиссера.

Постепенно Пий XII стал уже все смелее навязывать свою точку зрения по вопросам, выходящим далеко за пределы его компетенции: по гинекологии и психиатрии, кинематографии и агрикультуре, пластиковой хирургии и генной инженерии, литературе и центральному газовому отоплению. Понтифик осуждал конкурсы красоты, джаз, фильмы и женскую моду с эротической окраской, курение и нецензурную лексику. Ему не понравилось даже появление священника перед группой паломниц, а у себя в соборе Святого Петра он велел занавесить обнаженные женские тела на картинах. Пригвоздив к позорному столбу противозачаточные средства, подтвердил положение энциклики о том, что нельзя получать удовольствие от секса, игнорируя таким образом предписание Всевышнего о продолжении рода. Провел и шумную кампанию против иезуитов-курильщиков из Грегорианского университета под предлогом того, что сигареты дорого обходятся церкви и не согласуются с монашеским обетом бедности. Курить, правда, они не перестали.

Кстати, именно иезуит и притом курильщик Роберт Лейбер служил личным секретарем Пачелли на протяжении всей его карьеры в Ватикане. На рабочем столе понтифика постоянно лежала книга основателя Ордена иезуитов Игнатия Лойолы. Иезуиты превалировали в его ближайшем окружении, личным духовником был тоже иезуит. Но никто из этих интеллектуалов Ватикана так и не отважился спросить своего начальника: «Сумел бы Гитлер прийти к власти без поддержки Вашего Святейшества? Почему Вы не предприняли активных попыток предотвратить или осудить холокост и не призывали католиков воспротивиться этому?»

Почти сорок лет его домашней хозяйкой, настоятельницей в личных апартаментах и хранительницей покоя была монашенка из Германии, сестра Паскуалина. За влияние на Папу ее прозвали «папессой». Сестра распоряжалась и в приемной понтифика, кому из кардиналов и когда можно заходить в его рабочий кабинет. Выпадало на нее и выполнение тайных посреднических миссий между Муссолини и Эйзенхауэром.

Сразу после того как хозяин ее испустил дух, сестра Паскуалина забила три баула какими-то бумагами, спустилась с ними в подвал и сожгла их. Кардиналы попытались было ей помешать, потребовали передать документы в секретный архив, но она с совершенно невозмутимым видом отрезала: «Мне приказал сжечь бумаги Его Святейшество, и я лишь выполняю его волю».

Спустя четверть века сестра Паскуалина скончалась от сердечного приступа, сидя в кресле аэропорта Вены и ожидая посадки на самолет в Рим. В ее сданном в багаж чемодане лежали документы в подтверждение того, что Папа Пий XII заслуживает быть канонизирован в святые…

Прошло немало времени с тех пор, когда на стенах соборов в Германии висели флаги со свастикой, а кардиналы в сутанах пурпурного цвета вскидывали руки в нацистском приветствии. Но только в середине 90-х годов Папа Римский Иоанн Павел II приехал в Аушвиц, чтобы помолиться у печей крематория бывшего концлагеря и назвать это место «Голгофой современного мира».

Дабы остановить начавшееся в обществе критическое обсуждение позиции Пия XII в отношении нацизма и холокоста, Иоанн Павел II позволил совместной иудео-католической комиссии ознакомиться с некоторыми документами секретного архива Ватикана. Такую возможность предоставили и английскому историку Джону Корнуэллу для написания им книги, в которой отразилась бы готовность Пия XII оказать помощь евреям и его настроенность против нацизма. В итоге появилось исследование ученого-католика под названием «Папа Гитлера», где четко прослеживается пассивность Пия XII по отношению и к нацистам, и к холокосту. Получилось совсем не то, что хотел Ватикан.

Довольно красноречивую версию всей этой истории предложил кинорежиссер Константин Коста-Гаврас в своем фильме «Аминь». Полгода он писал сценарий, три года исследовал собранный им документальный материал, в том числе и фотографии, на которых кардиналы вместе с Геббельсом выбрасывают вверх правую руку в нацистском приветствии на фоне флагов со свастикой, развешенных на стене католического собора. Узнал он и о том, что в специальном, строго охраняемом отсеке секретного архива Ватикана до сих пор лежат настенные часы с нацистской эмблемой, подаренные Гитлером Пию XII, когда тот был папским нунцием в Берлине.

Часть III

(Фуга)

Первым Папой Римским, хотя в то время его так еще не называли, считается апостол Петр (в миру Симон бар Хона). Его распяли на кресте по указу императора Нерона в середине 60-х годов нашей эры. Глава первых христиан попросил только, чтобы вздернули его вверх ногами, ибо считал себя недостойным быть казненным так, как это сделали с Иисусом. С тех пор «кормчих корабля святого Петра» сменилось более двух с половиной сотен человек.

Самым молодым из них был двадцатишестилетний Иоанн XII (X век). Этого не в меру темпераментного понтифика убил прямо на улице прохожий из мести за свою изнасилованную им дочь. Меньше всех управлял «кораблем святого Петра» Иоанн Павел I – всего тридцать три дня (1978 год). По одой из версий, его отравили, чтобы помешать расследованию финансовой деятельности Ватикана. До него тиару носил Павел VI, заядлый курильщик и большой любитель детективных романов. Двое «кормчих» были обращенными в христианство иудеями: сам апостол Петр и Анаклет II, которого избрали на конклаве кардиналов, и он действительно был папой до последнего дня своей жизни. Однако позднее выборы признали недействительными, а его самого из официального папского списка просто вычеркнули.

«Папа» происходит от слияния слов падре и пастор. Католического первосвященника называют еще римским понтификом, как это делали во времена Римской империи, что означает «строитель мостов». За ним также закрепились многие другие официальные и неофициальные звания: Викарий Христа, главный понтифик Всемирной Церкви, слуга слуг Божиих, Патриарх Запада, суверен города-государства Ватикан, отец всех принцев и королей… Папскими атрибутами являются сутана из белого шелка, белая шапочка, кольцо Пескадора на пальце, тиара-посох и большое золотое распятие. Рабочая резиденция Папы Римского вместе с его личными покоями находятся в Апостольском дворце – комплексе зданий, построенных в XVII веке. Летняя резиденция располагается недалеко от Рима на земельном участке в полсотни гектаров рядом с местечком Кастель Гандольфо.

Откуда произошло название «Ватикан», никто точно не знает. Предположительно, от латинского слова «гадатели», которые в последние годы до нашей эры проживали как раз в этом районе Рима на правом берегу Тибра. Римской курией называют органы власти государства Ватикан и их служащих, в том числе из светских лиц.

Главное здание – Апостольский дворец. Там и свершается все действо: в без малого полутора тысячах комнатах, двадцати внутренних двориках и нескольких садиках между ними. Да еще в базилике Св. Павла с ее бесчисленным множеством колон, статуй, алтарей, картин настенной живописи. Там можно спокойно разместить несколько футбольных полей. Базилика действительно вызывает некий трепет – на то и рассчитана.

Из наиболее важных реликвий христианства в Ватикане хранятся привезенный женой римского императора Константина осколок креста, на котором распяли Иисуса, две иголки из его венца и платок святой Вероники, которым она стирала с лица его пот по дороге на Голгофу. Распоряжением понтифика у каждого алтаря католического храма должна иметься какая-нибудь реликвия. В новые храмы посылается земля с того места, где покоится апостол Петр. Доставляют ее в специальном деревянном ящичке, опечатанном гербовой печатью.

На территории города-государства находится свой супермаркет. Цены в нем ниже, чем в Риме. Вход только по специальным пропускам; для священников уготовлен отдельный проход с кассой. Там же отовариваются и светские лица, работающие в Ватикане или на Ватикан. Неподалеку от супермаркета стоит бензоколонка – только для автомашин с дипломатическими номерами Святого Престола.

В нескольких минутах ходьбы от торгового центра располагается библиотека. Существует она с XV века и вмещает около миллиона томов в виде сделанных монахами-переписчиками копий оригинальных изданий более раннего периода. В свое время ее изрядно потрепали солдаты наполеоновской армии. Библиотека может похвастаться своим спецхраном карт, иллюстраций, графики, манускриптов, писем некоторых известных личностей – в частности, Эразма Роттердамского, Леонардо да Винчи, Наполеона, Марии Стюарт, Вольтера, Галилея и других.

В 1936 году в Ватикане вдруг взяли и создали свою собственную Академию наук, куда вошли около сотни ученых из разных стран, подобранных лично Папой. Именно с ее помощью проводился пересмотр «дела Галилея». То есть прошло более трех веков и сменилось тридцать Викариев Христа, прежде чем решили наконец снова обратиться к материалам инквизиционного процесса над человеком, считавшим планетой не Солнце, а Землю. Папа Иоанн Павел II встретился с группой ученых-лауреатов Нобелевской премии и в присутствии кардиналов признал, что церковь совершила «ошибку по неведению» в осуждении Галилея за его научные воззрения. Точно так же пересмотрели «дело Мартина Лютера», хотя на это ушло уже более четырех веков: претензии реформатора к римской курии в ее моральном разложении были признаны обоснованными.

Экспертам при Академии наук Ватикана поручалось и рассмотрение случаев подобных происшедшему со святой плащаницей (Sacra Sindone): ею якобы было покрыто тело Иисуса Христа после снятия его с креста, отчего на ней остались отпечатанным лик Господень. Впервые плащяницу показали верующим в XV веке и являлась она тогда собственностью герцога савойского. Спустя сто лет ее хранили в соборе Турина, а в 1983 году семья бывшего итальянского монарха подарила ее Иоанну Павлу II.

Так вот, для проверки аутентичности священной реликвии, оберегаемой более трехсот лет в цилиндре из серебра и стекла, эксперты провели экспертизу. В результате выяснилось, что льняная ткань изготовлена где-то в XIII веке, самое раннее. Папу это не удовлетворило и он поручил провести обследование католическим специалистам при его Академии наук. Публично те вообще ничего не могли объяснить. Несмотря на конфуз, архиепископ Турина оставил плащаницу в своем соборе. С тех пор хранится она в развернутом виде внутри стеклянной урны, куда поступает предотвращающий разрушение ткани газ аргон. Следуя взятой линии, Папа, всякий раз когда бывал в Турине, преклонял перед нею колени.

Город Святого Престола занимает микроскопическую по размерам территорию, но его влияние выходит далеко за ее пределы. Ватикан известен всему миру, однако о происходящем там позволено знать немногим. Тайны его происходят с того времени, когда римский император Константин (IV век) сделал христианство государственной религией и выстроил институт церкви в виде иерархической пирамиды, венчаемой Папой Римским, духовным правителем волею Божию на правах суверена. Поскольку сам Бог – это уже великое таинство, не познаваемое в принципе простыми смертными, значит, и слуги Его не должны разглашать секрет того, как тайна сия раскрывается им, посредникам между верующими и Всевышним.

Ватикан – место на земле, где государственной тайной считается практически все. Там очень ценятся священнослужители, которым можно доверить сведения особой важности и они молчат, как индийские гробницы. Например, узкий круг лиц, имеющих право прохода в личные апартаменты Папы, а потому знающих многие вещи из его частной жизни. По значимости это вторая главная тайна священнодействия, которую нужно беречь как зеницу ока.

Сотрудники различных конгрегаций-министерств Ватикана производят лавинные потоки засекреченной информации. В те же потоки вливаются шифрованные сообщения из нунциатур (посольств) со всего мира, которыми занимается Государственный секретариат. Помимо нунциев, главы епископальных округов направляют в Рим подробные отчеты о происходящем в их епархиях, а каждые пять лет сами едут туда для личного доклада. Гриф «sub secreto pontificio», или нечто вроде «совершенно секретно», ставится на многих документах внутренней деятельности курии, особенно касательно финансовых дел. Тот же гриф проставлен и на списках хранящихся в подвалах Ватикана ценностях искусства.

До сих пор засекречена значительная часть церковной документации последних восьми столетий, помещенная в Секретном архиве – гигантском спецхране Библиотеки Ватикана, который существует в своем нынешнем виде с XVII века. Этот архив размещается в двухъярусном подземном бункере с бронированными дверями. По находящимся там документам можно консультироваться только с санкции самого Папы. Должность главного распорядителя Секретного архива традиционно занимает кто-то из испанских кардиналов. Среди документов особой важности в строго оберегаемом отсеке этого архива лежит и тайна португальской монахини Лусии, которой в 1917 году явилась Дева Мария и сообщила точную дату конца света: Папа Пий XI уполномочил ее накануне своей неожиданной смерти изложить ему в письменном виде содержание полученного откровения.

Секретностью пропитаны все структуры Ватикана с вершины пирамиды власти до самого ее основания, даже еще глубже. Как в любом государстве, есть там свои спецслужбы – разведки, а соответственно, и контрразведки. Римская церковь, правда, официально в этом не признается. Тем не менее они продолжают действовать.

Так, служба внешней разведки Святого Престола создана еще при Пие V в 1556 году. Произошло это после образования монашеского ордена иезуитов, кои и составили ее основной отряд. Называлась служба «Святой Альянс» (СА) в честь тайного союза Ватикана с шотландской королевой Марией Стюарт. К концу того же века сформировалась структура аппарата разведки и специальных операций в нынешнем виде. Сотрудники СА занимаются также шифрованием документов, направляемых в нунциатуры и поступающих от них, работают в отделе печати и службе радиовещания. Подчиняется разведка только Папе Римскому.

К примеру, сотрудником СА был иезуит Вальтер Сисек, действовавший в СССР под именем Владимир Липинский. Там он устраивал подпольные мессы, вербовал новых адептов католицизма. После ареста и отбытия наказания вернулся в Ватикан делиться опытом с теми, кто намеревался попробовать себя на том же поприще. Дослужился до начальника «русского отдела» СА.

В послужном списке «Святого Альянса» фигурирует тщательно им скрываемое проведение сразу после окончания Второй мировой войны крупномасштабной операции под кодовым названием «Конвент». Агенты СА занимались тогда оформлением через Международный Красный Крест фальшивых паспортов для нацистских военных преступников и французских коллаборационистов. Для укрытия этих лиц в надежных убежищах подальше от Европы были налажены два «коридора». Один: Швейцария – Рим – Генуя – Южная Америка. Другой: Швейцария – Франция – Испания – Марокко – Южная Америка. Так, после получения паспортов и рекомендательных сертификатов Ватикана удалось выехать в Аргентину разыскиваемым повсюду нацистским палачам Менгеле, Эйхману, Барбье и хорватскому диктатору Павеличу. С немецкой стороны операцию координировала тайная организация ветеранов СС «ОДЕССА».

Служба контрразведки именуется «Sodalitium Pianum», или сокращенно «Сапиньер», или еще короче СП. О ее создании распорядился в 1914 году Папа Пий X, от которого произошло и название. Первым главой СП был монсеньер Умберто Бенигни, в распоряжении которого поначалу имелась своя шифровальная машина и личный код, с которыми работали специально назначенные для этого две монашенки. Он поставил перед своими агентами задачу выявлять лиц из римской курии и духовенства в других странах, которые осмеливались отходить хоть чуть-чуть от церковных канонов или разглашать секретную информацию Ватикана. Сотрудниками службы могли являться только лица священнического звания.

Именно СП занималась предварительным расследованием по делу швейцарского теолога и философа Ганса Кюнга. Причиной послужило высказанное им мнение о предвзятом отношении Ватикана к женщине как к «существу ущербному». Кюнг прямо указал на то, что папы римские не всегда свободны от сексуальных комплексов и что обет безбрачия у католических священников приводит к «недостатку в них внутренней свободы». Папу Иоанна Павла II он назвал человеком, «уже причинившим ущерб служительницам церкви своими жесткими заявлениями против контроля над рождаемостью, против абортов и о том, что принятие женщиной священнического сана противоречит воле Божией».

Теологию в немецких университетах Ганс Кюнг преподавал, явно нарушая установленные римской курией требования, это верно. Однако самое большое раздражение у контрразведчиков в сутанах вызвала не популярность его книг по этике и диалогу культур, а его критика в адрес префекта конгрегации вероучения, кардинала Йозефа Ратцингера. «Кардинал больше меня находится под влиянием св. Августина, – публично заявил швейцарский теолог. – Свидетельством тому его пессимистический взгляд на жизнь, устремленный не в будущее, а в прошлое. Мир смотрит мрачно на кардинала, потому что он сам мрачно воспринимает мир. В ходе исполнения своих обязанностей Великого Инквизитора он ежедневно получает плохие для него вести со всего мира: жалобы, обвинения, доносы и на их основании принимает решения, как это делала Инквизиция. В результате у него расстройство желудка и отсутствие чувства юмора. Никогда бы не поменялся с ним местами… Обычно выдающихся теологов всегда преследовали, и тем самым они запоминались в истории. Вот и Ратцингер не мог похвастаться запоминающимся вкладом в теологию. Церковные иерархи вроде него жалуются, что им не удается привлечь к религии больше верующих. Они не понимают: на людей влияют именно социально-экономические проблемы. Инертность, застой и секретность не приведут к росту числа верующих».

Однажды Ганс Кюнг даже назвал кардиналов старцами, которые в условиях папского абсолютизма давно уже ушли на покой. И, конечно, обидно было им это слышать от выпускника Грегорианского университета Ватикана…

Если «Сапиньер» выявляет инакомыслящих теологов и священников, то конгрегация вероучения выносит наказание за несоблюдение канонов. Работы у них здесь невпроворот. В Испании, например, член Ордена иезуитов Хосе Диас-Алегрия вдруг принялся благожелательно отзываться о теологии освобождения, чья главная идея в том, что «грех – это не столько отказ слышать слово Божие, сколько результат несправедливых социальных и политических структур». На вопрос, верит ли Ватикан в Бога, падре ответил во всеуслышанье: «Об этом может судить только Бог. Есть там те, кто верит в Бога, и один из них Папа. Но подозреваю, вера его грешит фанатизмом. Сам же Бог, скорее всего, в Ватикан не верит». Папа Иоанн Павел II на докладе Ратцингера наложил резолюцию исключить Диаса-Алегрию из Ордена иезуитов.

Не так давно в Бразилии работал священником Леонардо Бофф. Кардинал Ратцингер, по указанию Папы, вызвал его в Рим и отчитал за поддержку им теологии освобождения, заодно и за «вольные мысли явно марксистского характера». Его лишили права устраивать мессы и писать что-либо по теологии вообще. Точно так же за участие некоторых латиноамериканских монахов-иезуитов в разработке все той же теологии отправили на покой главу их ордена, испанца Педро Аррупе. Что тут поделать, не уследил генерал.

Самого Ратцингера прозвали «кардиналом-пантерой». В его список «кандидатов на сожжение» входили католики с марксистским уклоном, теологи-диссиденты, феминистки, релятивисты, гомосексуалисты и несть им числа. Баварский немец, воевавший в годы войны в составе вермахта, был ярым сторонником максимальной централизации власти в Ватикане, без чего, как он считал, римская церковь превратится в теологическую магму и выродится просто в одну из «культур». С виду же производил впечатление добродушного и даже застенчивого человека.

Утверждать же, что подопечная Ратцингеру служба безопасности СП держал все и вся под контролем в самом городе-государстве Ватикане, было бы большим преувеличением ее заслуг. Иначе не произошло бы 4 мая 1998 года на его территории событие, совсем из ряда вон выходящее. Поздно вечером прямо у себя в квартире были застрелены личный телохранитель Папы, полковник Швейцарской гвардии Алуа Эстерман вместе со своей супругой; рядом с ними лежал убитый выстрелом в рот его подчиненный прапорщик Седрик Торнэй. В тот самый день полковника назначили начальником корпуса Швейцарской гвардии. Чуть раньше прапорщик уволился со службы, но пистолет, из которого были сделаны выстрелы, оставил при себе.

По горячим следам место тройного убийства осматривали поверхностно. В спешке даже не заметили или сделали вид, что не заметили, как исчезли четыре стоявших на столике бокала. Поскольку собственных экспертов в Ватикане не было, обычно в этих целях прибегали к итальянской полиции, но на сей раз магистрат Рима никто даже не уведомил о случившемся. Трупы быстренько перетащили в морг, на двух из них даже успели сменить одежду. Еще осмотр тела не был проведен, как уже огласили официальную версию: прапорщик Торнэй в порыве гнева застрелил полковника и его жену, а потом застрелился сам. Отсюда, мол, невозможно определить подлинные мотивы убийства.

О полковнике Эстермане было известно, что он – швейцарец по происхождению и правоверный католик. На службу в Швейцарскую гвардию заступил в 1980 году в чине капитана и вскоре был приставлен к Папе в качестве телохранителя на период зарубежных поездок понтифика. Властный по характеру, очень дисциплинированный и педантичный офицер, он занимался еще и проповеднической работой среди молодых гвардейцев Его Святейшества. Во внешнем мире за стенами Ватикана имел связи в основном с людьми из Опус Деи. Поговаривали, будто этот тайный католический орден поручил ему осуществить план по превращению Швейцарской гвардии в специальный военный корпус в противовес корпусу охраны, находившемуся якобы под контролем масонского лобби в Ватикане.

С учетом всего изложенного, где-то вымышленного, где-то нет, и возникла неофициальная версия: все трое были застрелены специально подосланными людьми за нечто, имевшее отношение к их контактам с Опус Деи. В качестве подтверждения ссылались на то, что вечером того дня в квартиру полковника приходил некий французский иезуит Берторелло, агент ватиканской секретной службы, имевший пропуск во все служебные кабинеты и одно время допрашивавшийся итальянской полицией по делу о незаконных финансовых операциях главного банкира Ватикана Поля Марцинкуса.

Вот, наконец-то, и всплыл американский архиепископ, выходец из семьи литовских иммигрантов, Его Преосвященство Поль Марцинкус. В то время он возглавлял главный финансовый орган Ватикана, фигурирующий под названием «Институт по делам религии», хотя на самом деле это просто обыкновенный банк. До того как стать «банкиром Божием», американец служил советником у римских понтификов, их телохранителем и переводчиком. Тесно сблизился с Папой Иоанном Павлом II еще в бытность того архиепископом Краковской области, направляя ему, в частности, денежные переводы на строительство новых храмов и многое что другое.

Когда Кароль Войтыла стал Папой Римским Иоанном Павлом II, за Марцинкусом уже тянулся шлейф нечистоплотных финансовых сделок. У итальянской полиции возникали большие вопросы по поводу его связей с финансистом мафии, банкиром Микелем Синдоной. Однако новый Папа не уволил архиепископа, позволил ему и дальше руководить «Институтом по делам религии». Почувствовав столь солидную протекцию, Марцинкус через главу банка Амброзиано Роберто Кальви развил всеми праведными, а по большей части неправедными путями бурную деятельность, которая стала приносить Ватикану весьма приличный денежный «навар». Сведения начали просачиваться в печать. Перед угрозой надвигавшегося скандала Святой Престол порвал контакты с Кальви, а это привело к банкротству его банка. Самого Кальви вскоре задушили в Лондоне, не оставляя после себя никаких улик.

Итальянская полиция попыталась было арестовать Марцинкуса, однако Иоанн Павел II, сославшись на экстерриториальность Ватикана, защитил его и направил руководить епископальным округом в США. Откомандирование, естественно, было согласовано с президентом-католиком США Рейганом и директором-католиком ЦРУ Кейси. Встревоженный Папа все же распорядился передать банку Амброзиано четверть миллиардов долларов из казны Ватикана в качестве компенсации понесенных потерь. Шаг этот был представлен не как признание вины, а как акт христианского милосердия.

* * *

Волею конклава кардиналов польский архиепископ Кароль Войтыла стал вторым Папой Римским неитальянского происхождения после голландца Адриано VI (XVI век). Твердый, волевой характер нового понтифика очень понравился римской курии, но были и вещи, вызывавшие у высшего духовенства некоторую настороженность.

Первая внешнеполитическая инициатива Иоанна Павла II ветеранов дипломатии Ватикана удивила своей неактуальностью, по меньшей мере: сосредоточить усилия на разрешении территориального спора между Чили и Аргентиной. Тогда у власти в этих странах стояли военные хунты во главе с Пиночетом и Виделой, а в Государственный секретариат поступали тысячи письменных свидетельств от чилийских и аргентинских католиков, чьи родственники, тоже католики, были убиты военными без суда и следствия. Сам Папа объяснял свою инициативу тем, что оба генерала являются католиками, а Видела даже присутствовал на официальной церемонии его вступления в папскую должность. Аргумент, конечно, сильный…

Здесь, думается, надо опять отступить во времени, чтобы увидеть картину в более полном объеме. До и после военного переворота в Аргентине папским нунцием там был монсеньер Пио Лаги. Когда журналисты попросили его высказать свое мнение о массовых убийствах военными гражданских лиц, он изрек следующее: «Христианским ценностям угрожает агрессия со стороны идеологии, которую народ отвергает. Ввиду этого Церковь и вооруженные силы несут свою часть ответственности. Церковь интегрирована в процесс и сопровождает армию не только своими молитвами, но также своими действиями в защиту прав человека и Родины».

У нунция сложились тесные личные отношения со всеми членами военной хунты, которые, помимо католиков, являлись еще и членами масонской ложи П-2. Одному из них, командующему военно-морскими силами Массере, подчинялся специальный центр предварительного заключения, в камерах которого задержанных пытали и расстреливали, в том числе с его личным участием. Тем не менее любезный монсеньер Лаги оказал адмиралу протекцию и устроил ему личную аудиенцию у Иоанна Павла II. После этой встречи воодушевленный Массера заявил газетчикам: «Мы, военные, действуя в роли политической власти, продолжаем быть католиками, а католические священники, действуя в роли духовной власти, продолжают быть гражданами. С моей стороны было бы греховным лицемерием утверждать, что те и другие не могут ошибаться в своих оценках и решениях. Наши действия опираются на любовь, суть нашей религиозной доктрины. В этом плане у нас все в порядке, и отношения между нами такие, какими им подобает быть между христианами».

Через «мясорубку» руководимого адмиралом изолятора прошли и бесследно исчезли около пяти тысяч человек. После ареста каждого из них квартира или дом задержанного подвергались разграблению военными. Тела убитых сваливали в общую яму, которую заставляли рыть самих приговоренных. Когда в руки садистов в погонах попадались беременные, то во время родов наручники с них не снимали, а после – сразу расстреливали. Младенцы тоже исчезали бесследно.

Практически весь аргентинский епископат католической церкви поддерживал варварство военщины, называвшееся иерархами «крестовым походом Бога против марксистского атеизма и врагов христианской цивилизации». Священники-капелланы присутствовали при пытках с целью склонить верующего человека к исповеди-доносу. Имеются неопровержимые свидетельства того, что монсеньер Лаги посещал военные базы и передавал офицерам благословение от нового римского понтифика.

Отбыв свой срок, нунций вернулся в Рим. Наместник Христа на земле произвел его в кардиналы, сделал патроном Суверенного Ордена рыцарей Мальты, членом Совета кардиналов и епископов. Адмирала же Массеру после восстановления конституционного правления в Аргентине приговорили к пожизненному заключению, но через пять его по амнистии освободил президент Карлос Менем. И только в конце 2000 года глава аргентинского епископата публично попросил «снисхождения за умалчивание о политических преследованиях, пытках, доносительстве, идеологической нетерпимости и кровавом насилии, охватившем страну». Даже не прощения, а всего лишь «снисхождения»…

Несколько лет Папа Иоанн Павел II не решался совершить государственный визит в Чили, стиснутую тисками диктаторского режима. Весной 1987 года все же решился и направил туда свои стопы.

В аэропорту Сантьяго Патриарха Всемирной Церкви встречал у трапа генерал-католик и член Опус Деи Августо Пиночет. Преклонив колени перед Папой, он тут же заявил об испытываемой им гордости по поводу того, что Божественное Провидение избрало именно его принимать римского понтифика на чилийской земле. В своей приветственной речи диктатор назвал себя «защитником национальных интересов и мира от жесточайшей агрессии, которой перестрадала Чили и до сих пор страдает от экстремистской, материалистической идеологии атеизма». В подобающей его сану манере Папа указал в ответном слове, что прибыл «восславить Сына Господня и способствовать победе добра над злом, любви над ненавистью, единства над соперничеством, доброты над эгоизмом, мира над насилием и правды над ложью».

На следующий день Папу привезли во дворец Монкада, где был убит президент Сальвадор Альенде. Там состоялась у него беседа с генералом и его многочисленным семейством. По ее завершении оба вышли на балкон поприветствовать собравшуюся на площади толпу. Тем временем в разных районах Сантьяго проходили антиправительственные манифестации.

Поздно вечером в резиденции своего нунция Папа вынужден был выслушать представителей оппозиции. Он посоветовал им уважать католические традиции и прибегать к диалогу с властями. После отъезда понтифика диктатор прямо заявил, что деятельность его правительства получила благословение самого Наместника Христа на земле.

Десять лет спустя, кода Пиночет, уже уйдя в отставку, пожаловал в Лондон под фиктивной фамилией, чтобы утрясти сделку о поставках ракет чилийской армии, а заодно сделать себе хирургическую операцию, случилось непредвиденное. По просьбе мадридского судьи Гарсона, английская полиция задержала генерала: требовалась экстрадиция того в Испанию в связи с убийством нескольких испанских граждан в Чили во времена диктаторского режима. Иоанн Павел II не бросил Пиночета на произвол судьбы и лично обратился с просьбой к британскому правительству дать ему возможность вернуться к себе на родину – «из чувства милосердия к больному человеку».

Не прошло и года после восхождения Войтылы на престол святого Петра, как в Ватикан вызвали архиепископа Сальвадора Оскара Ромеро. Положение в этой стране складывалось драматически: напуганные выступлениями оппозиции против диктатуры, военные уничтожали своих противников, включая священников. Все это заставляло их преосвященства всерьез воспринимать теологию освобождения, которая у римской курии стояла костью в горле.

На аудиенции у Папы архиепископ передал ему подборку документальных свидетельств систематических нарушений прав человека в Сальвадоре. На это «кормчий» не нашел ничего другого сказать, как только: «Не приносите мне слишком много бумаг. У меня нет времени их читать. А потом, попытайтесь все же договориться с властями». Оскар Ромеро вышел из папского кабинета со слезами на глазах. «Папа меня совсем не понял, – грустно заметил архиепископ сидевшим в приемной кардиналам. – Он не может себе представить, что Сальвадор – это не Польша».

Вернувшись к себе на родину, Ромеро направил военным пасторское обращение: «Братья! Как мы, вы принадлежите народу, но убиваете своих же братьев-крестьян. Приказу убивать, который отдает человек, противостоит Закон Божий, который диктует «Не убий!» и должен взять верх. Солдат не обязан подчиняться приказу, противоречащему Закону Божиему. Аморальному закону нельзя следовать. Во имя Божие, во имя народа, чьи растущие страдания обращены к небесам, умоляю вас и прошу прекратить преследования!» На следующий день во время мессы в больнице Божественного Провидения архиепископа расстрелял из автоматов «эскадрон смерти» военной хунты, состоявший тоже из католиков…

Нет, Папа Римский все же сознавал, что Сальвадор – это не Польша. Вскоре после беседы с архиепископом Оскаром Ромеро он предпринял свое первое паломничество в родные места. Как только его самолет приземлился в варшавском аэропорту, раздался звон церковных колоколов по всей стране. В своих выступлениях, помимо призывов к полякам «задуматься о своей судьбе в европейском контексте» и «отстаивать в Польше свободу Церкви», Иоанн Павел II каждый раз подчеркивал, что, будучи главой иностранного государства, остается польским гражданином и печется о благе всех поляков.

По еще не остывшим следам папского визита образовался католический профсоюз «Солидарность», сразу же севший на финансовую «иглу» Ватикана. Папа не нуждался в освоении азов конспирации, чтобы проделывать закулисные операции: еще в бытность свою краковским архиепископом он скрыто благословлял своих пасторов на подпольную работу в Чехословакии и в интересах их личной безопасности ставил в известность о них не римскую курию, а своих наставников из Опус Деи. «Солидарность» же во главе с Лехом Валенсой стала главным мобилизационным центром всех антиправительственных манифестаций и забастовок с постоянным обращением за помощью к Пречистой Деве Марии и пением пасторалей в храмах «к вящей славе Папы Римского».

Без денежных вливаний Ватикана через панамские, карибские и швейцарские филиалы миланского Банка Амброзиано, где Святому Престолу принадлежал контрольный пакет, такая кампания по дестабилизации экономического и политического положения в Польше была бы невозможной. В «прикрытии» нуждались, дабы предотвратить международный скандал, ибо это было прямым вмешательством в дела суверенного государства, санкционированным лично понтификом, который не находил нужным даже ставить в известность о таких операциях руководителя своего Государственного секретариата. Публично Иоанн Павел II остерегался призывать Валенсу и его «профсоюз» к политической борьбе. Электрик из Гданьска тоже вроде бы упор делал на права человека, но при этом всякий раз напоминал, что его сторонников благословляет сам Папа, к чьим апостольским советам они должны прислушиваться в первую очередь.

Осенью 1981 года Валенса направил своих людей с тайной миссией к главному администратору казны Ватикана, архиепископу Марцинкусу, настоятельно просить его профинансировать поставки оружия боевикам «Солидарности» для подготовки вооруженных выступлений. Партии стрелкового оружия уже были готовы к отправке из Скандинавии: для предварительного согласования в Варшаву и Гданьск командировался все тот же Алуа Эстерман, тогда еще капитан Швейцарской гвардии. Однако против доведения до конца этого дела выступили польские епископы. Под их влиянием заколебался и сам Папа.

Неуверенность понтифика объяснялась еще одним мажорным обстоятельством. В прокуратуру просачивались сведения о сомнительной, с точки зрения закона, посреднической деятельности банкира Роберто Кальви в его доверительных контактах с главой банка Ватикана, монсеньером Полем Марцинкусом. В частности, агент военной разведки Италии Франческо Пасьенза сообщил следователям в подробностях, как оба получают соответствующий процент со сделок в каждом конкретном случае, причем всегда только наличными. Он также не побоялся рассказать и об отношениях Марцинкуса с самим Папой. «Марцинкус, был включен в узкий круг советников понтифика во время всех визитов того за рубеж, – сообщал Пасьенза, – проявлял при этом потрясающие способности по нейтрализации негативных последствий. Например, он фактически спас кардинала Джона Кроля, выходца из Польши и друга Войтылы, от уголовного преследования по делу о финансовых махинациях в Филадельфии. Именно это и укрепило еще больше теснейшие отношения Марцинкуса с Папой».

Совсем не лишним будет здесь пояснить, что еще в 70-х Марцинкус попался в США на крупной финансовой афере с мафиозным привкусом, а потому просто вынужден был дать согласие на свое негласное сотрудничество с ЦРУ и ФБР.

Как на грех, следователи разузнали и еще про одну достаточно интересную деталь. Пасьенза был не только своим человеком в Ватикане, агентом-информатором военной разведки СИСМИ, но и членом тайной масонской ложи П-2. Туда входили видные персоны бизнеса, правительства и полиции, что позволяло считать ее «государством в государстве», в то время как Опус Деи действовал как «церковь внутри церкви». Банкир Роберто Кальви состоял в той же ложе, а ее «великий мастер» Личио Джелли имел даже специальный пропуск с правом захода в личные апартаменты Папы.

Кстати, членом ложи П-2 был и сам начальник военной разведки, генерал Сантовито, а потому разобраться, кто кого вербовал, просто невозможно. Генерал корпуса карабинеров Пиччиотти, например, дал показание прокуратуре о том, что в ложу входили даже некоторые кардиналы. Короче говоря, масонство служило для их преосвященств дополнительным гарантом обеспечения церкви финансовыми ресурсами.

Разоблачения итальянской печати касательно истинных целей ложи П-2 нанесли масонству ощутимый урон. Президент Итальянской Республики Сандро Пертини вынужден был признать ложу «ассоциацией с преступными намерениями». В Святом Городе почуяли реальную угрозу беспрецедентного скандала.

Именно в этот злосчастный для Ватикана момент, 13 мая 1981 года незадолго до пяти вечера, на площади Святого Петра пуля террориста достала самого Папу. Его состояние было настолько критическим, что личный помощник Станислав Дзивич спешно отслужил ему отходную молитву. Исполнение папских обязанностей взял на себя глава Государственного секретариата, кардинал Агостино Касароли.

Без малого полгода римская курия обходилась без своего начальника. И что удивительно, по-настоящему ее ничуть не заботило, кто же стоял за спиной турецкого террориста Али Агджа. Итальянская полиция бросилась разрабатывать некий «болгарский след», в печати появились намеки на то, что покушение готовили спецслужбы «советского блока». Это всех вполне устраивало. Тут особых доказательств не требовалось, пусть даже сам террорист эту версию ничем не подтвердил. Однако судья все же счел нужным в заключении по делу о покушении оставить на память потомкам свое особое мнение: «Многие сомнительные места этого расследования могли быть разъяснены, если бы со стороны Ватикана была предоставлена помощь. Но мы оказались перед таким подходом, который намеревался затруднить расследование преступления непонятно с какой целью».

В Ватикане многие восприняли покушение на Папу чуть ли не как наваждение дьявольское. Сам же понтифик сохранял внешне завидное спокойствие и, оправляясь после операции, нашел время повысить неприкасаемого Марцинкуса в архиепископы и назначить его новым губернатором дополнительно к должности главного финансиста. Когда чуть позднее на телетайп поступило известие об убийстве в Лондоне партнера Марцинкуса, банкира Роберто Кальви, он совершенно не пожалел о бесславной кончине человека, столько сделавшего для поддержания на плаву профсоюза «Солидарность», переправив в Польшу по своим банковским каналам не одну сотню миллионов долларов на подрыв «советского блока».

В отличие от Папы, главу Государственного секретариата Касароли всерьез беспокоило не только тайное финансирование польской оппозиции, но и работа священников польского происхождения в Чехословакии, Венгрии, советских республиках Прибалтики. По его сведениям, таких «подпольщиков» было около семисот человек, их деятельность координировал епископ из Вроцлава Хенрик Гульбинович, финансировал ее Опус Деи, а отчеты об их «миссионерстве» поступали непосредственно Папе в обход Государственного секретариата. Кардинал занимал тогда умеренную позицию в области отношений Восток – Запад и видел, что многим в Европе не нравится негласное вмешательство Ватикана в политику путем финансирования «крестового похода против коммунизма» с подключением к этому международных авантюристов из масонства и мафии.

Государственный секретарь Касароли старался приглаживать выступления понтифика по внешней политике, однако тот продолжал балансировать на грани фронтального столкновения с Советским Союзом. Он был также прекрасно осведомлен о том, что во время визита в Ватикан президент Рейган встречался с глазу на глаз с Папой и что оба договорились координировать усилия в борьбе с «империей зла» всеми возможными средствами, за исключением мирового конфликта. В частности, регулярно обмениваться разведывательной информацией через резидента ЦРУ в Брюсселе и по таким делам свои собственные дипломатические ведомства в известность не ставить…

Еще выше приказал Иоанн Павел II поднять над Апостольским дворцом знамя «крестового похода против коммунизма», когда отправился с визитом в Никарагуа, где только что свергли кровавого диктатора и к власти пришли силы национального возрождения. Папу там встречали, вместе с другими членами никарагуанского правительства, двое министров-священников. Одному из них тут же в аэропорту глава всех католиков публично пригрозил пальцем и гневно процедил сквозь зубы: «Наведите порядок в ваших отношениях с Церковью!» Другому сделал внушение за его вхождение в правительство, но тот не растерялся и ответил Папе: «Может быть, я ошибаюсь. Но дайте мне возможность ошибаться в пользу бедных. Ведь на протяжении стольких лет Церковь всегда ошибалась в пользу богатых». Тут уже Папа растерялся, но чуть позже на массовом митинге с негодованием обрушился на теологию освобождения, называя ее разными страшными словами. Из толпы донеслись возгласы несогласия: «Мы хотим мира здесь и сейчас!» Понтифик повысил тон до начальственного: «Тише, тише! Церковь первая хочет мира».

После папского визита в Никарагуа английский историк Дэвид Яллоп в своем исследовании «Во имя Бога» отметит: «Перед нами Его Святейшество, который публично устраивает разнос никарагуанским священникам за их участие в политической жизни и одновременно дает санкцию на противозаконное финансирование «Солидарности». Папство Иоанна Павла II двулико: одно для него самого, другое для всего остального мира. Его правление знаменует победу финансовых мошенников и международных жуликов вроде Кальви и Джелли. Сам же он в своих частых заграничных турне продолжает выставлять себя в роли этакой «суперзвезды». Люди из его окружения считают, что Папа так поступает, дабы дело святое было рентабельным и приносило доходы».

В 80-е годы доверительные отношения между Иоанном Павлом II и президентом США Рональдом Рейганом зашли так далеко, что понтифик решился даже раскрыть перед американской разведкой самого ценного агента «Святого Альянса» в Польше – полковника Генерального штаба Ричарда Куклинского. В качестве ответного жеста директор ЦРУ Кейси снабдил кормчего корабля святого Петра материалами негласного прослушивания телефонных разговоров епископов в Центральной Америке. Папа не брезговал лично получать папки с подобными материалами, но при встрече никогда их не раскрывал и тут же передавал их в руки главы своего собственного ЦРУ, монсеньора Луиджи Поджи…

Иоанн Павел II оказался первым в истории Ватикана понтификом, который использовал средства массовой информации по полной программе: видно, давала о себе знать его юношеская тяга к театральной сцене. Чувствуя свою слабую компетенцию в области теологии, он всячески старался восполнить ее числом своих публичных выступлений, энциклик, пасторальных посланий, интервью. По сути, на римскую церковь им были возложены функции агентства по рекламированию самой себя. Страсть же к своим широко освещаемым в прессе зарубежным турне уступала в нем лишь слабости к подаркам. После того как презенты проходили экспертизу, наиболее ценные он отсылал в хранилище Секретного архива, менее ценные раздавал собратьям из римской курии…

В начале 90-х Войтыла уже настолько воспринимал Польшу своей вотчиной, что в ходе визитов туда не стеснялся раздавать публично благословения светским католикам из Опус Деи за их активное участие в «свержении коммунизма», а попутно напоминал местным епископам об особой роли римско-католической церкви в Восточной Европе, внесшей весомый вклад в развал Советского Союза и Варшавского договора.

Продолжая отслеживать положение в бывших советских республиках, Войтыла устремил свой апостольский взгляд и на Балканы. Первое, что он предпринял, так это раньше всех признал независимость Хорватии и Словении, тем самым лишь накалив обстановку в регионе. Президент-католик Хорватии не поскупился на благодарности и назвал Папу «главной моральной силой в мире». Однако президент Франции Миттеран именно на Ватикан и возложил всю ответственность за развязывание конфликта на Балканах. Вооруженные столкновения между сербами-православными и хорватами-католиками действительно носили во многом не политический или территориальный, а религиозный характер.

Исходя из того, что римско-католическая церковь выполняет особую миссию – вернуть человечество к основным христианским истинам и главенствует якобы над всеми другими, Иоанн Павел II решил оставить след в истории как «архитектор нового мирового этического порядка». Его стратегию «евангелизации» осуществлял централизованный аппарат, в котором не было места для коллегиального руководства, а демократия даже рядом не стояла. Если почитать или послушать его публичные выступления, можно невольно подумать: вот истинный проповедник мира, защитник обездоленных и прав человека, политических и религиозных свобод. На практике подобные права и свободы для служителей своей церкви он категорически не допускал.

Его упрямая непреклонность и самоуверенность практически подавили волю кардиналов. Для одних он был высшим носителем веры во времена неверия, для других – генератором излишнего внутреннего напряжения в среде духовенства. Последнее лишь усугубляло оппозиционные настроения среди либеральных католических священников, не считавших его носителем истины в последней инстанции. Именно они возмущались тем, как Папа быстро канонизировал в святые основателя Опус Деи, но не убитого во время мессы архиепископа Сальвадора.

При Иоанне Павле II все местные церкви выполняли роль римских филиалов строго в соответствии с иерархически выстроенной вертикалью власти. При нем вновь появилось угрожающее «Roma locuta, causa finita» (Когда говорит Рим, разговоры прекращаются). При нем и по его указанию конгрегация вероучения действовала в духе ее предшественницы Инквизиции, разве только без арестов, заключений в темницы и сожжений на костре за инакомыслие.

Вероятно, причина кроется и в особенностях религиозного становления Войтылы, с младых лет окруженного воинствующими националистами-католиками, нетерпимыми к любому мнению, кроме их собственного, и всегда предпочитавшими конфронтацию вместо компромисса. Девизом краковского архиепископа было «Все твое!» И никаких уступок плюрализму, тем более релятивизму. Или со мной или против, третьего не дано.

Став Его Святейшеством, Войтыла создал узкий круг конфидантов. Первым в него входил личный помощник, член Опус Деи, поляк Станислав Дзивич, который представлял или замещал понтифика на всех мероприятиях, где тот присутствовать не мог в силу занятости, а в последнее время – недомогания. Ближайшее окружение составляли также префект конгрегации епископов (главный кадровик), префект конгрегации вероучения (блюститель канонов) и глава Государственного секретариата, ответственный за межгосударственные связи. Полностью доверял Папа только Дзивичу.

За влияние на него боролись две группы иерархов: связанных с Опус Деи и тяготевших к иезуитам. Членов Опуса он приблизил к себе значительно ближе, чем иезуитов. Через установленную им систему подбора кадров назначал кардиналами и епископами не столько талантливых, сколько верных ему лично подданных.

Бессильные убедительно опровергнуть всем заметные свидетельства тяжелой болезни Иоанна Павла II, иерархи уверяли, будто интеллект его работал безукоризненно. Происходившее же в личных покоях понтифика было покрыто завесой непроницаемой тайны. За все там несли ответственность личный помощник Дзивич, четыре монашенки и их начальница, сестра Тобиана – все польского происхождения.

Однажды Иоанн Павел II изрек такую сентенцию: «Любить правду не означает использовать ее в своих целях. Это означает служить ей, стремиться найти ее и не приспосабливать к собственной выгоде или удобству. Одна лишь правда, которая подчиняется только правде, приводит человека к истинному для него благу. Благо человеческое – быть в Правде и делать Правду».

Золотые слова! Такие бы слова, как говорили на Руси, да Богу в уши.

Часть IV

(Пиццикато)

Ближе к концу прошлого века итальянский писатель Умберто Эко и член ордена иезуитов кардинал Карло Мартини обменялись письмами, в которых каждый изложил свое мнение относительно религии, этики и морали. Получился довольно любопытный, на мой взгляд, «эпистолярный диалог».

Кардинал Мартини:

«Мне хочется, чтобы у всех людей, включая неверующих, имелась прочная этическая основа их действий. Убежден, немало мужчин и женщин ведут себя достойно, не обращаясь при этом к религиозному фундаменту человеческого существования. Знаю, что есть такие, кто и без веры в Бога готовы умереть, но не отказаться от своих моральных принципов. Однако мне не удается понять, какое именно у них конечное обоснование всему этому.

Для меня ясно и очевидно, что светская этика может найти и признать на практике свои нормы и ценности, пригодные для правильного человеческого бытия. Поэтому и появляются законодательные акты. Вместе с тем неизбежно возникает превратное истолкование этих ценностей как чего-то по своему характеру преходящего, функционально полезного, без всякого в себе подлинного и собственного морального абсолюта. Такого быть не должно. Это особенно важно, когда мы выходим за пределы действия гражданских законов или уголовного кодекса и попадаем в сферу межличностных отношений, бескорыстия, солидарности человеческой, где каждый несет ответственность по отношению к своему ближнему поверх писаных законов. Отмечая недостаточность основ исключительно человеческого плана, я не хотел бы теребить чью-либо совесть, а только пытаюсь понять происходящее в людях на уровне их глубинных мотивов, дабы иметь возможность таким образом продвинуть вперед сотрудничество по вопросам этики между верующими и неверующими.

Наиболее влиятельные религии начинают предпринимать усилия к установлению диалога между конфессиями с целью выработать общие этические принципы и таким образом попытаться не только ликвидировать корни религиозных конфликтов между народами, но и способствовать эффективному развитию человека. Несмотря на препятствия прошлого и сложности из области культуры, такой диалог становится возможным благодаря тому, что все религии, хотя и по-своему, считают трансцендентальное фундаментом моральных действий. Отсюда появляется возможность определить ряд общих принципов и норм поведения, в которых каждая религия видит свое проявление, и на их основе объединить усилия к сотрудничеству, не отказываясь от собственных верований.

Возможен ли подобный диалог по вопросам этики между верующими и неверующими? Мне лично трудно представить себе, как бескорыстие, чувства справедливости, солидарности и милосердия могут проявляться длительное время в любых, не только чрезвычайных обстоятельствах, если абсолютная ценность моральной нормы не опирается на метафизические принципы или на Бога личного. Здесь важно определить общую платформу между верующими и светскими лицами в области этики, которая позволила бы сотрудничать по защите человека, справедливости и мира.

Судя по всему, превознесение человеческого достоинства есть один из принципов, закладывающих основание в общность чувств и дел: уважать человека, считать его реальной, незаменимой и неприкосновенной ценностью, никогда не использовать его в качестве инструмента. Однако здесь также наступает момент, когда можно спросить: что является высшим оправданием этого принципа? Что в действительности укрепляет основу человеческого достоинства, если не расположенность людей к чему-то более высокому и большему, чем они сами? Ответив утвердительно, мы сделаем так, чтобы достоинство человека не зависело от мирских понятий и ему можно было бы придать гарантированную законность, не вызывающую ни у кого сомнений.

У меня есть желание углубить основу для совместных действий верующих и неверующих с целью дальнейшего развития человечества. Однако знаю, что из-за несогласия по высшим принципам, особенно в чрезвычайных условиях, появляется нечто, свидетельствующее о глубоких расхождениях. В этом случае затрудняется сотрудничество и могут возникнуть противоположные этические оценки по ключевым вопросам жизни и смерти.

Мне хотелось бы знать Ваше отношение к этим весьма чувствительным вопросам. Очевидно, что любое обсуждение конкретных проблем этики приводит к разговору об их основах. В связи с этим считаю оправданным и необходимым обсуждать их, дабы, по меньшей мере, внести некоторую ясность в воззрения каждого из нас и лучше понять точку зрения другого».

Писатель Умберто Эко:

«Определяемое Вами как «абсолютная основа» не мешает многим верующим грешить с полным осознанием того, что они грешат. Соблазн зла присутствует даже в тех людях, чье понимание добра основано на божественном откровении.

Лично я пытаюсь основывать принципы светской этики на реальном и естественном, природном факте: в теле нашем заключена еще и наша душа, которую мы инстинктивно осознаем (для Вас это также результат божественного замысла) только в силу присутствия других людей. Отсюда получается, что светская этика в моем определении есть, по сути, этика естественная, которую не может игнорировать и верующий. Не является ли этот самый доведенный в самосознании до зрелого состояния естественный инстинкт основой, которая дает достаточную гарантию? Конечно, можно предположить, что инстинкт этот служит слабым стимулом для добрых деяний, ибо неверующий может понадеяться сокрыть в тайне свое творение зла.

Но обратите внимание, неверующий считает: никто не следит за ним с высей горних и по этой причине не от кого там ждать прощения. Если он осознает, что сотворил зло, ему придется чувствовать себя бесконечно одиноким и в отчаянии это переживать. Скорее всего, неверующий попытается очиститься в глазах окружающих его людей, попросить прощения у них, а не у кого-то еще. В глубине души своей он осознает, что должен так же прощать и других. Иначе как объяснить, что угрызения совести характерны и для неверующих?

Вы утверждаете, что без примера и слова Христовых любая светская этика лишена глубокого, убедительного оправдания. Кардинал Мартини, попытайтесь, исходя из добрых намерений и ради самой дискуссии, принять, хотя бы на время, такую гипотезу: Бога не существует, человек появился на земле по какой-то случайности не только как существо смертное, но и сознающее это, а потому самое несовершенное из всех животных. Представьте себе, что человек, дабы обезопасить себя от смерти, превратился из необходимости в животное религиозное, стремился выработать какое-то объяснение, способное дать ему модель для примерного подражания. Будь я пришельцем из далекой Галактики, который столкнулся здесь с существом, способным предложить себе такую модель, то поразился и посчитал бы его несчастным созданием, ибо столько ошибок оно совершило, ведомое желанием верить в то, что все это и есть истина.

Если желаете, оставьте эту гипотезу другим, но признайте: хотя Христос есть не больше, чем субъект великой легенды, сам факт, что она могла быть создана невежественными людьми и желанна ими, чудодейственен и загадочен, как и то, что Сын Божий был реально и по-настоящему явлен в образе человеческом.

Полагаю, что в своих основных положениях естественная этика, уважаемая и воодушевляемая своей глубокой религиозностью, может пойти навстречу принципам этики, основанной на вере в метафизическое. Это заставляет меня признать: естественные принципы были бы оправданы в нашем сердце на основе какой-то программы спасения. Если останутся и логически сохранятся при этом известные непримиримые области, они не будут отличаться от тех, которые появляются при контактах между различными религиями. Даже в конфликтах веры должны превалировать Сочувствие и Мудрость».

После опубликования этих писем в журнале (по взаимному согласию авторов) поднятые в них вопросы вызвали живой отклик в газетах. Первыми по горячим следам высказали свои мнения философ Марлио Сгаламбро и журналист Эудженио Скальфари.

Для начала философ предложил разобраться, откуда среди людей появилось само добро. Как могло вообще время от времени на это скопище каналий мгновенно, подобно лучу света, находить нечто вроде легкого сочувствия и столь же быстро исчезать? Как могли возникнуть мораль и этика в мире, где легче было совершить преступление, чем не совершить? Не зло, а именно добро соблазняло людей засомневаться в установленном Высшим Существом порядке вещей в мире, им же созданном. В мире, где все строилось на взаимном, безжалостном уничтожении людей друг другом. То есть добро выступало против Создателя и всегда одерживало верх над установленным им же порядком. С учетом всего этого, заключил философ, как может добро опираться на Бога? Это же нелогично.

Марлио Сгаламбро привлек внимание кардинала Мартини к тяжелейшему грузу, который взвалила на себя «великая схоластическая теология». По его убеждению, извечно существовавшей идеи о Боге вообще не должно быть, она пагубна сама по себе и ее надо отвергать, как и самого Бога. Вот в чем для него вся суть дела, ибо нельзя связывать себя с чем-то более низкого порядка, чем мы сами, то есть с природой божественности, созданной нами на основании только идей и ничего большего.

Философа возмущает, когда неутомимое желание творить добро увязывается с Богом. «Выбирая человека своим ближним, своим братом, – мы хотим, чтобы тот жил и не умирал, – пояснил он. – Как может само это желание приписываться Всевышнему, который «зовет нас к себе», или тем самым подталкивает к смерти. С самого начала Бог в своей онтологической основе содержит смерть нашу. Когда же выбираешь кого-то своим ближним, как бы говоришь ему: ты не должен умирать. В добре заключена боль по поводу кончины человека. Добро есть борьба за то, чтобы другой не умирал, борьба с тем, кто пытается убить его. Желать добра другим значит желать, чтобы они не умирали. И только это. Как можно примирять добро с Богом, который и есть сама смерть».

Полемика между кардиналом и писателем вызвала свои наполненные мыслями чувства у журналиста Эудженио Скальфари. Он сразу пояснил, что для него история христианства, хотя и сотворившего много хорошего, насквозь пропитана насилием церкви. По его мнению, никакая связь с Абсолютом не могла помешать сделать саму мораль понятием весьма относительным. Сжечь на костре ведьму или еретика, например, не считалось грехом, тем более преступлением, на протяжении почти тысячи лет существования католицизма. Наоборот, варварство, нарушавшее основополагающую заповедь любви к ближнему, совершалось во имя все той же христианской религии и морали. Иисус отказался забрасывать камнями согрешившую женщину, ибо его мораль действительно основывалась на любви к человеку. Церковники предложили свою интерпретацию, открыв дорогу убийствам и преступлениям. Произошло это не по трагическому неведению отдельных личностей, а по соображениям принципиальным, служившим церкви духовной опорой в течение многих столетий.

В чем же тогда основа морали, которая позволила бы верующим и неверующим признать друг друга? Скальфари видит ее в биологической принадлежности людей к одному общему роду. Ему представляется, что в любом из нас уживаются вместе два главных инстинкта самосохранения – отдельной личности и всего рода человеческого. Первый открывает путь эгоизму разумно необходимому и позитивному до того, как эгоизм этот перейдет определенную границу и станет разрушительным для общества. Второй оставляет место моральному чувству, или необходимости сопереживать чужому страданию, способствовать общему благу. Каждый индивид имеет дело с этими двумя глубоко заложенными биологическими инстинктами, опираясь на свой собственный интеллект. Нормы же морали и поведения могут меняться под влиянием меняющейся реальности, но в одном постоянны: моральны они лишь тогда, когда, выйдя за пределы личного, способствуют общему благополучию.

«Я не доверяю такому Абсолюту, который диктует заповеди и порождает институты, призванные строго следить за их выполнением, должной интерпретацией и превращением в святыни, – писал журналист. – История, уважаемый кардинал Мартини, включая историю ордена иезуитов, к которому Вы принадлежите, дает мне основания для сомнений. Поэтому лучше оставить в стороне метафизику и трансцендентальное, если мы хотим вместе возродить потерянную мораль. Давайте признаем оральную ценность общего блага и сопереживания в самом высоком значении слов. Давайте осуществлять это на практике до конца и делать не для премий или во избежание наказания, а просто следуя инстинкту, который происходит из нашего общего человеческого корня и генетического кода»…

От себя позволю лишь краткий комментарий. Хитроумна и жестока католическая вера. Хитроумна и жестока в своей иезуитской диалектике, выработанной наставниками-мечтателями о потустороннем мире и большими любителями богатых вдов. Пытаясь стать святыми на чужих прегрешениях, как же тонко они обыгрывают ограниченные возможности разума, прекрасно сознавая при этом, что верят в абсурд. Религиозные догматы сознательно ими ставятся за пределами познания. И вся эта химера действует на них столь обольстительно, что ради спасения своей души они готовы даже жертвовать мирскими благами для себя лично – на всякий случай.

* * *

Бывает же, ищешь по всему Мадриду нужную тебе книгу, нигде ее нет, а сам автор, оказывается, живет в том же доме, что и ты. Такое случилось у меня с Франциско Лопесом-Сейване, испанским востоковедом, которого я знал по его исследованиям «Против монополии Бога», «Кандидаты на сожжение», «Путешествие в тишину»… И вот, наконец-то, мы встретились у него на застекленной веранде, но с видом уже не на площадь Хуана де Лакоссы, а на улицу Потоси.

Как-то само собой получилось, что разговор начался с «доктрины предопределения судьбы», согласно которой Всевышний якобы выбирает для спасения тех людей, чьи заслуги ему «известны заранее». То есть он уже как бы все про всех решил, чья душа спасется, а кто понесет наказание в загробном мире.

– Тем не менее судьба отдельных личностей и всего рода человеческого остается загадкой, – совсем без сожаления заметил дон Франциско. – Рождение и смерть не зависит от воли человека. Пока мы живем, у нас есть возможность выбирать между жизнью и уходом из жизни. Такое впечатление, будто в основных своих проявлениях существование каждого из нас и всех вместе прописано какой-то невидимой рукой.

– Словом, с судьбой не надо вздорить, ведь ее не переспорить. Вот только интересно, кому или чему мы обязаны за мистерию далеко не случайных, значимых совпадений? – полюбопытствовал я.

– На мой взгляд, наиболее привлекательную гипотезу предлагает древняя индийская философия. Ключ к пониманию судьбы она видит в карме, которая делает человека наследником прошлого его собственного и его родителей. Но одновременно карма не лишает нас возможности самим творить свою судьбу. Именно от наших действий, пусть даже отягощенных долгами прошлого, зависит наше будущее.

– То есть, в известном смысле, действительно все предопределено.

– Да, но нами самими, а не капризами Всевышнего. Закон кармы у индусов совершенен. Почему? Он ставит все в зависимость от динамично развивающейся справедливости, которая взаимодействует четко и мгновенно, покрывает все аспекты нашего существования – от непостижимых высот сознания до законов физических, которым подчиняется материя. У индусов считается, что карма оставляет свой отпечаток и на каждой семье, сообществе людей, нации, расе, человечестве, планете, Галактике, Вселенной. Таким образом, не Бог или фатум господствуют в мире, а всеобщий закон одинаковых для всех людей причинно-следственных принципов. От этого закона отпочковываются многочисленные побочные законы. Некоторые из них мы уже знаем.

– Религиозные понятия вроде ада, чистилища, апокалипсиса, судного дня с его наказаниями, в моем представлении, больше походят на устрашающие метафоры, которые впечатляют только тех, кто в них верит. Впрочем, кого могут заинтриговать скучные рациональные категории разума?

– Меня, например. Правда, я не считаю себя законченным рационалистом. Предпочитаю быть странствующим искателем, твердо стоящим на земле. Мне кажется, интеллигентный человек должен работать с помощью единственного, каким бы бедным он ни был, инструмента – разума и логики, но не веры. Вера мне представляется детским садиком подлинной духовности.

– Вера. Что ты вкладываешь в это понятие?

– Это когда соглашаешься с тем, чего не знаешь, но слышишь от священника, гуру, пророка, шамана. Потому-то все религии нуждаются в мифической фигуре вне подозрений, поверх добра и зла, которая служила бы высшей гарантией справедливости. Всякие слабости проповедников подрывают основу веры.

– В одной из своих книг ты назвал себя «искателем-скептиком». Поскольку же я отношу себя тоже к разряду поисковиков, мне было бы интересно услышать от тебя, почему ты себя им считаешь.

– Я просто стараюсь брать на себя ответственность за результаты моих исканий, не нуждаюсь при этом в покровительстве какой-то организации и не принимаю того, в чем полностью еще не разобрался сам. Иными словами, не ищу удобного для себя местечка среди тех, кто привык легко соглашаться с общепринятым мнением. Религиозной ортодоксальности не приемлю, считая себя, в общем-то, здравомыслящим человеком. Мне приходится отдавать себе отчет в том, что религия не является единственно возможным путем к истине.

– Возражений против религий выдвигается бесчисленное множество, и все, на мой взгляд, имеют право на существование. К примеру, считается, что длительное время поддерживаемое человеком религиозное возбуждение атрофирует его интеллектуальные способности, а заодно и стремление к свободе.

– Религии страшатся интеллектуальной свободы, поскольку от нее ослабляется вера. Огромная опасность исходит от религий и заключается она в том, что они овладевают эмоциями, а эмоции делают из человека одержимого фанатика, способного не рассуждать, а разрушать. История полна эпизодами на эту тему, и нет необходимости их снова перечислять. Вообще говоря, вера как таковая помогает человеку полностью посвятить себя какому-то делу, но развитие умственных способностей она все-таки сковывает. Ослепленный верой начинает путать свои фантазии с интуицией, как Дон Кихот ветряные мельницы с великанами. Тут недалеко и до того, чтобы незаметно ввязаться в разного рода опасные игрища, где главными врагами выступают ясный ум и свободная мысль.

– Тебе, наверное, часто приходилось слышать вопрос: «Вы верите в Бога?»

– И я сразу переспрашивал, а что, собственно, вы имеете в виду под Богом. Дальше уже отвечал: склоняюсь к тому, что не Бог сотворил человека, это человек сотворил Бога по образу своему и подобию, для собственного удобства. Ведь посмотри, у каждого представление о Боге то, которому его учили или которое ему больше подходит. Так вот, уверенно могу сказать: в Бога, как в абсолютную реальность, не верю. Тебе я это говорю прямо и даже чуть категорично. В разговоре с кем-то другим мог бы еще подумать, как выразить ту же мысль более тактично.

– Спасибо за откровенность, дон Франциско. Как и ты, я не перестаю удивляться, сколько же придумано красивых метафор, чтобы человек не выходил из сонного состояния.

– Извини, прерву тебя, совершенно с тобой согласившись. Мне думается, нет большей незрелости, чем трактовать религиозную метафору как истину в последней инстанции. В чем суть фанатизма? В отсутствии всякого желания научиться терпимо относиться к вере других народов и в присутствии горячего желания навязать им свою единственно правильную идею о Боге, выдать ее за Высшую Истину. Вот индуизм, например, показал наглядно относительность понятия божественности, создав удивительную космогонию с фигурой личного бога, который стоит гораздо ближе к человеку и с кем можно даже поговорить по душам. В пантеоне индуизма есть столько богов, сколько хочется, и каждый со своими особенностями, своей символикой. Кстати, христианство скопировало Ишвару, но совершенно проигнорировало его метафору. В результате, что мы имеем? Сплошную патетику. Теологи так и не объяснили загадку Святой Троицы. Извини, я тебя перебил.

– Как мне представляется, главное – не очень-то обманывать себя, а если уж обманываешь, погружаясь в сновидения, отдавать себе отчет, что это лишь сон с его инфантильными представлениями. При этом не надо и называть себя духовно развитым, стоящим над другими, якобы бездуховными или духовно неразвитыми. На твой взгляд, что есть или кем должен быть истинно духовный человек?

– Истинно духовный человек? Наверное, он не боится уходить в глубины своего сознания, живет сутью, а не видимостью вещей, не обольщается своими возможностями, но старается избавиться от ложных верований, чтобы таким путем хоть как-то приблизиться к истине.

– По-моему, сначала надо избавляться от ложных верований, а уж потом истина сама тебя будет искать, если ты в ней очень заинтересован. Так и в Древней Индии считали.

– Мне нравится ход твоей мысли, но если ты мне позволишь, я продолжу свою касательно истинной духовности. Дело в том, что мир духовный невидим, неосязаем. Этим и воспользовались священники, парапсихологи, адепты эзотерических учений, спиритисты и прочие шарлатаны: придумали небеса и ад, ангелов и падшего архангела, бестелесных духов и астральные контакты. Чтобы вконец все и вся запутать, но воображение поддерживать в разгоряченном состоянии. Кого сегодня называть могут духовными? Исповедующих какую-то религию, соблазненных паранормальными явлениями, убегающих от реальности в мир удобных фантазий. Словом, страдающих той или иной формой невроза. В их верованиях слишком много ложных надежд и слишком мало истинно духовного содержания. Как мне видится, с религиозной верой и такими надеждами подлинная духовность имеет мало что общего. Подлинная духовность связана с постоянным поиском истинных причин и следствий реально происходящего в мире. Искать можно в направлении горизонтальном, собирая лежащие на поверхности данные. Но можно и уходить в глубь причинно-следственных связей, все ближе к корням, где скрывается суть вещей. Только тот, кто глубоко «копает», заслуживает звания духовного человека.

– То есть мир духовный и мир духов – это далеко не одно и то же.

– Более того, мистикам, которые общаются с духами, ни в коем случае нельзя предоставлять монополии на духовность, как и религиям – монополии на Бога. Они не хотят даже думать о том, что подлинные знания добываются практическим опытом и критической, максимально непредвзятой мыслью, которые каждый раз завоевывают все новые пространства, отбрасывают атавизмы и предрассудки, мифы и легенды. На этом пути, я согласен с тобой, застой поджидает любого, пытающегося выставить себя носителем конечной истины, адептом самого правильного учения и на этом учении почивающего как на лаврах.

– Как раз иерархи сегодня и ухватились за духовное наследие, выставляя свое христианское вероучение основой всей западной цивилизации. Принципы этого учения выдаются ими за истинно духовные вопреки тому, что предполагают они не свободу, а слепое подчинение, не знания, а верования.

– Свободы и знаний церковники боятся пуще огня. Есть, к примеру, манускрипты на арамейском языке, датированные первым веком нашей эры. В подвальных хранилищах Ватикана их можно найти, если имеешь допуск к самому высокому грифу секретности. Их видел только очень узкий круг доверенных лиц. В королевских архивах Габсбургов, что находятся сейчас в собственности австрийского государства, имеется также немало подобных документов-подлинников и их переводов с арамейского на английский или немецкий. Обеспокоенность римской курии легко объяснима: «манускрипты Мертвого моря» могут поставить под сомнение непоколебимые основы христианской церкви, ибо там содержатся совсем иные версии легенды об Иисусе Христе.

– Ты как-то высказал мысль о том, что в конечном итоге Бог – это не существо, а жизненный опыт. И живет он не в раю, а в сердце каждого человека, в каждой вещи, в каждом атоме. И не параноически наблюдает он за нашими действиями, а сама Вселенная обладает извечно собственной системой «вознаграждений и наказаний», своими законами обеспечивающей должное равновесие. Быть может, писал ты в одной из своих книг, Бог даже не создавал мира, а это просто развлекающая нас игра сознания, и он ждет, когда мы наконец поймем, что сами себя обманываем, когда обратим внимание на суть вещей и избавимся от придуманных персонажей.

– Здесь, в Испании, многим приходится не ко двору то, что я говорю или пишу. Но сейчас я скажу еще и вот что. К духовности больше отношения имеют те грешники, которые из любой своей ошибки выносят для себя правильные уроки, а не лицемеры из набожных, забитых, запуганных и послушных, на кого и рассчитывают религии. В нарушителях канонов, конечно, есть и некая неудержимость, нечто выходящее из ряда, но в их действиях обычно кроется достойное бесстрашие личного поиска…

Мне надо поблагодарить Франциско Лопеса-Сейване и за возможность познакомиться с другими, подобными ему во многом людьми. Среди них – еще одно совпадение – оказались и хорошо известные мне еще в годы моей работы в Америке.

Первый, о ком хотелось бы рассказать, – американец Мэтью Фокс. В двадцать лет он вступил в монашеский орден доминиканцев. Активно участвовал в движении против войны США во Вьетнаме, отстаивал гражданские права и поддерживал теологию освобождения. Осужден церковным начальством сначала на молчание. Репрессировать его римская курия долго не решалась, пока генеральный супериор доминиканцев, по указанию Папы, не исключил его из ордена.

Чем же Фокс так прогневил Ватикан? Для начала предложил заменить Бога Отца на Бога Мать, в так называемом первородном грехе рассмотрел первородную красоту, открыто заявил, что более половины римских священнослужителей склонна к гомосексуализму. В пятисотлетнюю годовщину открытия Америки и геноцида индейцев, по его мнению, церковь должна была, по меньшей мере, просить для себя прощения, но этого не было сделано.

«Мои идеи ну никак не вмещаются в рамки религиозного фундаментализма, – свидетельствовал монах-расстрига. – Скажем, в эротических страстях я не вижу никакого зла или греха. Творческое и аскетическое противопоставляю послушанию и аскезе. По-моему, фундаменталисты сконцентрировали чрезмерное внимание на фигуре Иисуса Христа и забыли о своей собственной божественной природе…»

Нет, Мэтью Фокс не отрицал первородного греха, он лишь настаивал на том, что все началось с первородной красоты, призывал задуматься о своей человеческой природе и считал, что Земля до сих пор остается гостеприимной для всех нас обителью. С его точки зрения, придерживаться теологии греха значит совершенно забыть о миллионах лет творческой работы, понадобившейся для создания благоприятных условий к появлению человека. Почему он выступал против того, чтобы первородный грех был для религии точкой отправления? Потому что грех этот наносит серьезный психологический вред людям с заниженной самооценкой, питает нашу культуру энергией садомазохизма, сеет в людях сомнение в их праве на жизнь.

«Вся наша культура страдает духовным упадком. Посмотрите вокруг! – продолжал давать показания бывший монах-доминиканец. – Политике катастрофически не хватает жизненности. Большинство граждан воздерживается от участия в выборах. У церкви минимальная поддержка населения: не более четырех процентов во Франции и трех в Скандинавии. Также безжизненна повсюду и система образования. Да и чего можно ждать от культуры, которая веками говорила нам о нашем происхождении от Бога и видела в нас только грешников? Сегодня, уж если воспитывать молодежь, то в духе обожания, но не посредством культового духа послушания какой-то церкви, а посредством развития в них чувства нашего присутствия во Вселенной, способностей разгадывать мистерию своей и других культур. Формы обожания погибли в нашей культуре. И это трагедия. Вот уже двести лет, как красота исчезла из философских и теологических изысканий. Наша цивилизация поработала плохо с такими видами энергии как радость и экстаз чувств, испытываемый от красоты. Подавлялось, да и сейчас подавляется все, что стоит близко к тому, что можно назвать чувством космической радости. А оно в отношениях между людьми обязательно должно присутствовать».

Архетипом религиозного учения Новой Духовной Эры будущего американец предложил считать экологию и новую веру – веру светлую, основанную не на страхе, а на радости и красоте. И не очень-то надеяться при этом на капиталистов, ибо их красота совсем не трогает: они лишь заставляют людей размещать деньги в банках для получения прибыли – на случай наступления плохих времен…

А вот Джон Роззнер, епископальный пастор англиканской церкви Канады, профессор кафедры сравнительного религоведения Монреальского университета, основатель Международного института гуманитарных наук, ходячая энциклопедия психологии, парапсихологии и теологии. Его мечта – создать универсальный язык изучения сознания и единый свод гуманитарных ценностей, на основе которых можно сделать первые шаги к созданию общего для всех учения, чьей целью было бы воспитание духовности в условиях мировой глобализации.

«Перед лицом угрозы войны, – говорил пастор, – нельзя зацикливаться на различиях и использовать их в качестве масок-идолов для нападок на других из чисто конъюнктурных соображений, никак не связанных с духовностью. Уже совершенно непозволительно утверждать, что ценности всех тех, кто вырос вне рамок нашей культуры, ошибочны. Тип мышления по принципу «мой гуру – бог, а твой – дьявол» ведет к уничтожению мира».

К тому же кругу единомышленников относил себя Дэвид Лоример, англичанин, профессор Винчестерского университета. По его убеждению, в чем нуждается человечество сегодня, так это не в новой религии, а в новой Философии Жизни. Церквям понадобятся глубокие внутренние преобразования, чтобы добиться межрелигиозного согласия взглядов на природу «реальной действительности». Взять хотя бы тот факт, что церковные институты втянулись в мировой финансовый рынок и целиком стали зависимы от биржевых котировок. Люди же будут не удовлетворены сложившимися формами религии, которые все меньше связаны с ними самими и с миром природы.

И, наконец, американский ветеран астронавтики Эдгар Митчелл, с которым мне пришлось общаться в США еще до того, как он стал активно заниматься исследованиями в области парапсихологии. От него я слышал рассказ о том, что он испытывал, наблюдая за Голубой Планетой из иллюминатора космического корабля.

Вместе с ощущениями эйфории к нему пришла мысль об органическом слиянии материального и духовного, а также отчаяние от того, планета наша сама по себе конечна в размерах, напоминая космический корабль. Тогда ему подумалось, что единственное решение проблем человечества – пробудить сознание каждого к своему высшему предназначению, к пониманию своего места во Вселенной, этики и других духовных ценностей, что все это еще предстоит сделать, а пока мы поступаем как глупые, суетящиеся в море рыбы…

С тех пор прошло более четверти века. Эдгар Митчелл занимался исследованиями с целью найти пути для сплетения во единое целое интуиции и рациональности научного эксперимента, лучшего из восточной и западной ментальности, чтобы приблизиться к сути реальных вещей, развить в себе способность действовать адекватно действительности и улучшить условия жизни. И он все еще считал актуальной свою главную мысль: если позволим всему продолжаться как сейчас, неизбежно сами с собой и покончим.

* * *

Стоит только удалиться от Испании, как ее солнце снова манит к себе под лучи, чтобы просто напомнить некоторые факты.

Именно там в конце XIX века, когда католическая церковь еще сохраняла свои главенствующие позиции, в Барселоне вышло исследование Р. Ибаррета «Религия доступная всем». Выдержало оно двадцать с лишним переизданий за первые восемь лет. Практически никто до него не разбирал в Испании столь критически истоки христианства, идеологические установки Нового Завета и церковной догматики.

С той поры минуло целое столетие. И вот, в 2002 году появляется новое исследование на ту же тему, той же критической направленности, но уже посмелее. Называется оно «Что скрывает церковь». Издается книга опять-таки в Барселоне, откуда и сам автор – инженер Фернандо де Орбаньеха.

Испанец с ходу берет быка за рога и, даже не помахав перед ним пурпурной тряпкой, называет попытки духовенства осчастливить людей в загробной жизни – мошенничеством. Он не первый, кто говорит об этом. Еще до него немецкий исследователь Карл Десхнер в своей «Криминальной истории христианства» возмущался: «Большинству людей страшно не хочется признавать, что их обманывают, притом в области для них священной. Не умещается у них в голове, как это свидетельствующие о Боге могут быть не иначе как обманщиками. И тем не менее нигде не говорилось столько лжи, как именно в области религии, особенно в христианской, объявившей своей целью спасение души и на протяжении стольких веков выдающей кошку за зайца. Фальсификация продолжается до сих пор, в массовом порядке и официально. А сколько было сотворено литературных фальсификаций! Почти всю древнегреческую философию, по сути, украли и перенесли в Пятикнижие. Сфальсифицированы орфические гимны, из Гомера сделан ярый защитник Саббата, из Авраама – основоположник астрономии, Моисей поставлен на несколько голов выше Платона».

По заключению Фернандо де Орбаньехи, в Ветхом Завете у Бога Яхве все выходит как-то нескладно. Создает ангелов, часть которых восстает против него; создает «венец творения» по образу своему и подобию, но затем вынужден изгнать того из рая. В ответ на все эти нестыковки от теологов можно услышать, будто Ветхий Завет «несовершенен», хоть и продиктован Богом. Что же касается Нового Завета, никакой идеи или этической нормы, существенно отличающихся от древнегреческих, в нем не содержится, за исключением разве того, что Бог есть еще и Отец. Святая Троица тоже не нова: у индусов, египтян и римлян уже было нечто подобное. Идея первородного греха? Сам Иисус ничего подобного не говорил, а идею эту включили в канон католических догм лишь в XVI веке, в результате чего все человечество оказалось грешно тем, что родилось от грешников, за исключением разве Пречистой Девы Марии. Молчание же по этому поводу Христа теологи стали объяснять «неспособностью слушавших Его воспринять смысл мистерии».

Католическая церковь, в представлении инженера Фернандо де Орбаньехи, держится только на авторитарной власти ее главы и жесткой дисциплине подчинения, поддерживаемой инквизиторскими органами вроде конгрегации вероучения, затыкающей рот инакомыслящим священникам. «Пурпурная святая мафия» никому не прощает, особенно когда наносится ущерб ее финансовому благополучию. Вся история церкви – это история стяжательства. Захват государственного и личного имущества граждан, продажа индульгенций, овладение чужим наследством и собственностью репрессированных лиц, участие в беспошлинной торговле вином, пивом, маслом, табачными изделиями, презервативами, причиндалами церковного ритуала… Мошенничество же ее состоит еще в том, что духовенство старается всячески поддерживать в человеке сознание своей греховности и внутреннего конфликта с совестью. Чем больше запретов, тем легче теребить в людях чувство вины, посредством покаяния на исповеди получать нужные сведения о них и властвовать над покаявшимися, в том числе и посредством угрозы нарушить тайну исповеди. Не случайно священники на дух не переносят врачей-психиатров, поскольку к тем тоже приходят исповедоваться.

По поводу требуемого иерархами от своих служителей целибата автор исследования высказывает такую точку зрения. Все началось с чисто материальных соображений, ибо неженатый священник обходился церкви дешевле, у него нет наследников, да и влиять на него легче. Аскет вообще должен ставить себя над всеми мирскими радостями, находить удовольствие в собственном страдании. В результате первосвященники совершенно помешались на эротике, сделали из женщины носительницу всех грехов, считали супружество «необходимым злом», как и проституцию. Лишь только с IX века церковь стала устраивать свадебные церемонии, дабы привлечь к себе молодую паству и не потерять один из источников дохода. В эпоху Средневековья с той же целью владела и публичными домами, «дабы избежать большего зла».

К так называемой «социальной доктрине церкви» инженер даже не считает нужным относиться всерьез – при религиозном догмате о торжестве справедливости на том свете. Благотворительность же ее весьма относительна, ибо явно не соответствует церковным богатствам.

Орбаньеха не скрывает, что среди христиан есть немало людей честных и порядочных, как и среди верующих всех других конфессий, есть и пасторы, искренне пекущиеся о своих «овцах». Однако между высокопарными заявлениями иерархов и их действиями он видит огромную пропасть. Церковная знать, по его мнению, связывает себя с подлинным христианством, как в свое время отождествляли себя с подлинным коммунизмом его лидеры. И, конечно, не одна церковь всему виной, но пока она существует, положение только ухудшится.

Как известно, Папа Римский Иоанн Павел II попросил прощения у Бога за «ошибки по неведению, совершенные на службе у Истины с использованием неевангелических методов». Имелись в виду, но прямо не указывались, религиозные войны, Инквизиция, нарушения прав человека, преследования инакомыслящих, ученых, иудеев, женщин. «Если церковь называет себя мистическим телом Христа, то разве может она просить прощения у него же самого? – замечает по этому поводу Орбаньеха. – К тому же, получается, что они там не такие уж безгрешные и могут ошибаться. Посему встает неизбежно вопрос о непогрешимости и отстаиваемых ими догм. Пусть тогда откроют свои секретные архивы!»

Мне очень хотелось встретиться с Фернандо де Орбаньехой в Барселоне во время работы Всемирного Форума– 2004. Не довелось. Случилось то, что ни от кого не зависит. Да и годков у него к тому времени набежало немало.

Там, в Барселоне, на глаза мне попалась еще одна интересная книга, только что выпущенная местным издательством и имеющая прямое отношение к этой части моего интерактивного разбирательства. Называется она «Десять заповедей в XXI веке». Автор ее – испанский философ Фернандо Саватер, который решил завести разговор с Богом Яхве из библейского Ветхого Завета по поводу его знаменитых заповедей.

Первая, как считает философ, явно свидетельствует о том, что Яхве уж больно ревнив, самолюбив, притязателен, а это передалось и его земным слугам. Вторая заповедь (не сотвори себе кумира) вообще потеряла свое значение, ибо как только не произносят всуе имя Божие, особенно политики и прочие специалисты по принесению торжественных клятв на Библии. Третья и четвертая (почитать имя Божие и помнить о субботе) колеблются где-то между бессмысленными и совершенно отставшими от нынешней реальности.

Пятая заповедь «Не убий!» вроде бы никогда ни у кого не вызывала сомнений. Однако ж сколько людей принесено в жертву «к вящей славе Божией» – столько, что можно посчитать его соучастником преступлений. По поводу шестой философ иронически говорит Всевышнему: «Знаю, что ты мне ответишь насчет прелюбодеяния, но хотелось бы все же тебя спросить: не кажется ли тебе, что заповедь эта несколько устарела? Ныне все изменилось. Но ты, как я предполагаю, скажешь мне, что секс с любовью гораздо лучше любого другого секса. Хорошо, согласен. Тем не менее у досужих есть на сей счет свое видение, которое тебя должно заинтересовать. Они считают, что секс, когда испытываешь любовное чувство, лучше всякого другого, но сразу после него идет секс без любви. Собственно говоря, большинство так и думает. Помимо всего прочего, нередко можно встретить сегодня и тех, кто не желает жены ближнего своего, потому что желает его самого».

Седьмую заповедь автор считает нуждающейся в уточнении. Ведь что означает в наше время «Не кради!»? Воришек ловят и сажают в тюрьму. Ворующих же в особо крупных размерах называют финансистами и расточают им хвалу за предприимчивость. Восьмая призывает не лгать, в то время как политики, духовенство и рекламщики разных мастей только этим и занимаются. Десятая (не желай ничего, что принадлежит ближнему) не выполнима по определению, покуда в мире извечно главенствуют безмерные зависть, соперничество, погоня за престижным статусом, в том числе и под прикрытием Бога.

«Иногда мне думается: вместо того, чтобы устанавливать запреты своими заповедями-законами, Всевышний должен был бы предложить нам какие-то свои ценные идеи, дабы у нас не получалось все наоборот», – и в шутку, и всерьез подводит черту философ…

В столице Каталонии мне выпало стать свидетелем обсуждения проблемы диалога между религиями, состоявшегося на Всемирном Форуме–2004. Участвовали в нем неофициальные представители наиболее многочисленных конфессий. Ими была поставлена перед собой цель выработать возможную основу, на которой можно выстроить какую-то общую, «плюралистическую» теологию. Что же у них получилось в итоге?

«Спасает не религия, спасает любовь, – заметил в ходе дискуссии руководитель Ассоциации теологов развивающихся стран, чилиец Диего Ираррасабаль. – У любви этой нет названия. Это не любовь христианская, мусульманская или буддистская. Субъектом ее и объектом является каждый человек. И никто не владеет такой любовью как своею собственностью. Главной же теологией должна быть этика, согласно которой нет ничего более отвратительного, чем заставить страдать другого человека. Все это относится к миру сегодня, где единственной главенствующей этикой служит этика рынка».

Какие бы добрые намерения ни преследовали участвовавшие в дискуссии добропорядочные люди, они с горечью были вынуждены снова и снова констатировать: напряженность между религиями вызвана не только перегруженностью их догмами, но и амбициями властолюбивых иерархов, считающих, что вне их церкви человечество не обретет спасение. Конфликт между религиями продиктован именно стремлением каждого наиболее влиятельного вероучения занять доминирующее положение, а это и есть серьезнейшее препятствие для налаживания конструктивного межрелигиозного диалога.

«Довольно часто мы навязываем свою точку зрения другим и через наше мировосприятие судим о них, – признал американский теолог Пол Книттер. – Например, религии могущественных в экономическом и военном отношении стран испытывают большое искушение смотреть на всех остальных свысока».

Многие участники барселонского Форума высказывались даже в том плане, что вся суть не в вере в бессмертие души, как бы это ни было важным для религии, а в ее способности добиваться мира, справедливости и взаимопонимания, вместо того чтобы служить яблоком раздора и поводом к вооруженным конфликтам. То есть без мира между религиями не может быть и мира между народами.

Гонимый Ватиканом швейцарский теолог Ганс Кюнг предложил считать целью межрелигиозного диалога создание этики, общей для всего человечества, которая не была бы унитарной религией и не подменяла бы собою религию. По его мнению, эта парадигма должна основываться на золотом правиле взаимности в отношениях между людьми, нациями и государствами. Оно очень простое, это правило: «Не делай другим того, чего сам себе не желаешь».

Подтверждением благих намерений все и закончилось.

Часть V

(Стаккато)

Английский писатель и автор «Робинзона Крузо» Даниель Дефо как-то подметил: «Времена окрашивают действия людей в разные тона, и по мере того как меняются времена, преступление может превратиться в добродетель». Он же дерзнул написать сатирический памфлет, где вымышленный им ультраконсерватор-тори утверждал, что быстрее всего проблему религиозного инакомыслия можно решить лишь путем физического истребления самих инакомыслящих. Памфлет вызвал переполох в парламенте, и Дефо заключили в тюрьму. Но ведь если непредвзято посмотреть, писатель был очень близок к истине. Во всяком случае, подобным образом рассуждали и поступали на протяжении веков борцы с религиозным инакомыслием по всей Европе, не только в Англии.

Нынешние иерархи римско-католической церкви продолжают выставлять свое вероучение единственной основой человеческой нравственности: по их убеждению, именно на христианстве зиждется вообще вся европейская цивилизация. Что ж тогда получается? В основе этой самой цивилизации заложены и жесточайшие преследования людей за инакомыслие, осуждение рода человеческого на страдания вечные, на эпидемии, войны, природные и прочие катастрофы, на добывание людьми хлеба насущного в поте лица своего, на терзания и мытарства даже праведников и святых?

Их преосвященства называют христианское вероучение «религией любви». Факты же свидетельствуют: в прошлом, притом совсем близком, они подстегивали ненависть и нетерпимость ко всем, кто не разделял их церковных догм. Взяв на себя право судить и карать вероотступников, они превратили всю историю христианства в историю ненаказанных преступлений…

Тому, кто верит сегодня во второе пришествие Христа и неизбежность Конца Света, агрессия США в Ираке действительно может показаться закономерной – не важно даже, верил ли при этом по-настоящему американский президент во взятую им на себя роль «борца со злом». Вот пентагоновский генерал Бойкин, к примеру, верил и публично заявлял: война с терроризмом – это «битва с сатаной», а сами террористы ополчились именно против христианской Америки. Генерал успокаивал себя тем, что его Бог могущественнее мусульманского Аллаха, а президент Буш избран подтвердить это превосходство.

Когда президент США заявлял, что Бог на его стороне, он говорил абсолютно серьезно. Американская внешняя политика служит наглядной иллюстрацией того, как можно называть себя демократом и защитником цивилизации, но в действительности стремиться к экспансии западной модели демократии по всему миру, в том числе и с применением военной силы. При этом США могут делать некоторые исключения для своих клиентов вроде Саудовской Аравии и Пакистана, не требуя от них отчетности по соблюдению там прав человека. В годы «холодной войны» Белый дом тоже считал свою страну оплотом демократии в борьбе с коммунизмом, однако это совсем не мешало ему поддерживать кровавые военные олигархии в странах антикоммунистической ориентации.

Несколько прояснить картину решилась профессор Колумбийского университета Мэри Баркер. По ее мнению, христианский фундаментализм в Америке представлял собой реакцию религиозных экстремистов на рационализм научных исследований, делающий Библию и науку несовместимыми. Да и в самом Священном Писании она обнаруживает такие противоречия, что говорить об их божественном происхождении у нее просто язык не поворачивается. Под давлением науки нынешние теологи христианства вынуждены приспосабливаться и признавать: в Библии основное богатство заключено в ее метафорическом значении, в ее поэтике, а не в буквальном повествовании.

Тем не менее, как считает Мэри Баркер, христианские фундаменталисты в Америке, составляющие сегодня главное течение, пошли по совершенно иному пути, с полной определенностью утверждая, что оценивать науку следует в соответствии с «бесспорной истиной» Библии. Их даже совсем не трогает теория Галилея о гелиоцентричности, их больше раздражает теория эволюции Дарвина. Как ни парадоксально, христианский фундаментализм расцвел именно в США, стране высочайших научных достижений. Там больше всего стали говорить о втором пришествии Христа, который должен покончить с антихристом и со всеми ослушниками. Литература на данную тему издается массовыми тиражами. Евангелисты Грэхем, Робертсон и Фауэлл продолжают пользоваться успехом. Среди политиков учение этих «пророков» также находит живой отклик. Сенатор от Оклахомы Инхофе в качестве причины, почему израильтяне имеют больше прав на занимаемые ими земли, назвал такую: «Потому что так вещал Всевышний…»

Фундаменталистов ислама подобные заявления раздражают и служат им еще одним аргументом в поддержку джихада. Наиболее влиятельный их представитель, покойный Хомейни в Иране, сделал из ислама основу политической власти и подменил гражданский закон религиозным. Те же цели ставит перед собой движение талибан в Афганистане, чье появление поначалу восприняли на Западе лишь как проявление фанатизма. Однако в 70-х западные государства все же пересмотрели к нему отношение – в сторону подпитки оружием и финансами его «священной войны» в Афганистане против Советского Союза. Вскоре воины талибана объявили джихад, но уже против тех, кто вскормил их.

Теологи ислама утверждают, будто их пророк Магомет не был фанатиком. В подтверждение приводят его сентенцию: «Различие мнений в среде моего народа – это знак щедрости Божией». Вот только не означает ли его указание на «мой народ» опять всю ту же богоизбранность, превосходство одного народа над другим? Говорят, будто пророк Магомет даже считал каждого мусульманина свободным интерпретировать его высказывания, как тот пожелает.

Однако, если быть верным исторической правде, нужно признать, что к X веку в арабском мире покончили с вольными трактовками и стали считать святой обязанностью мусульманина понимать Коран в соответствии с учением духовных лидеров. С тех пор покатилась к застою и мусульманская культура.

Главный заправила «Аль-Каиды» Усама бен Ладен если чего и добился, так это того, что сегодня еще больше заговорили о роли религии в современном мире. Невольно он заставил людей взглянуть на религию как на источник не столько надежды, сколько угрозы. «Угроза эта исходит от устрашающего союза религии с политической властью, – подмечает испанский философ Хосе Антонио Марина. – Возрождение ислама в основе своей имеет политическую направленность и продиктовано социально-экономическими факторами: социальной неустроенностью, массовой нищетой, озабоченностью растущим влиянием западного индивидуализма и неоправданностью надежд, которые должны были вселить марксисты и рынок, а также не в последнюю очередь борьбой за политическую власть отдельных групп и сект в исламе».

Хосе Антонио Марина не перекладывает всю вину на ислам. Христианство в Европе, как он считает, тоже в свое время объединялось со светской властью и призывало к «священной войне». Не зря же святой Бернардо обращался к участникам «крестовых походов»: «Христос принял с удовлетворением смерть врага в результате отмщения и с еще большим удовлетворением благословляет солдата принести себя в жертву за Него и Его учение. Надо вынуть из ножен меч, чтобы уничтожить противников Господа Нашего Иисуса Христа».

Философ предлагает проявить мудрость покаяния и показать исламу, что жизненные ценности Запада состоят в отстаивании за личностью ее прав на равенство, демократию и социальную справедливость. Нельзя игнорировать и то, что у каждой религии есть свои теневые и светлые стороны, а само религиозное учение может быть использовано как во благо, так и во зло. Когда же ограничивают возможности обсуждения и насильственно навязывают свои взгляды, религия сходит с пути разумного, закрывает двери для творчества во всех областях жизни, заставляет привыкнуть к единомыслию, социальным противоречиям, смирению и затуханию работы мозга…

По-новому взглянуть на религию в современном мире невольно подталкивают и волны иммигрантов-мусульман, накатывающиеся на Западную Европу. Общество, куда они попадают, законом поддерживает право на свободу вероисповедания и уважение ко всем религиозным конфессиям. Но там же возникает сложная проблема – до каких пределов можно позволять новым поселенцам культивировать свою модель культуры и религии. Нужно ли идти на поводу у исламского фундаментализма, который не признает за мусульманками равных с мужчинами прав, дискриминирует женщину? Тут уж приходится выбирать между уважением к религиозной символике, вроде ношения чадры, и равенством. Заодно и думать, не полезнее было бы ввести в государственных школах, вместо Закона Божьего или истории религий, основы этики как составной части гражданственности, демократии и культуры. Разумеется, имеется в виду этика, которая не должна быть настроена враждебно к религии…

Исследование, проведенное ЮНЕСКО в 2003 году, свидетельствует: из 140 стран мира чуть в более половине религия является обязательным предметом обучения в школах, хотя главной тенденцией на протяжении всего двадцатого столетия было сокращение объема часов на эту дисциплину. Постоянно обсуждается и довольно щекотливый вопрос о том, каким образом нужно строить преподавание религии, проявляя терпимость и уважение к нехристианским религиям. К тому же кто уполномочен решать, как нужно преподавать религию? И будут ли при этом соблюдены права неверующих?

Пример Франции во многом поучителен. Около ста лет назад там впервые в мире законом церковь отделена от государства. Еще раньше исключено преподавание религии в государственных школах, вынесена из классных комнат религиозная атрибутика в виде распятий или изображений Девы Марии. В общем, французы решили, что школа не должна служить молитвенным домом. Ныне в первой же статье их действующей Конституции Франция определяется как «светская республика». Президент Франции указом еще раз подтвердил запрет на использование религиозной символики в государственных учебных заведениях. В этой стране понимают: любая религия отличается нетерпимостью по определению, ибо провозглашает себя носительницей высшей истины и не может спокойно ужиться с другими религиями, отстаивающими правильность своих собственных догм.

После упорной дискуссии решено все же не упоминать в проекте конституционного договора стран-членов Европейского Союза «христианских корней» – вопреки настоянию Ватикана и ряда других государств. Предпочли сослаться в преамбуле на «культурное, религиозное и гуманитарное наследие Европы».

* * *

Умолчание о христианских корнях и ценностях в проекте конституционного договора стран-членов Европейского Союза вызвало, мягко говоря, недоумение в Московской Патриархии Русской православной церкви. Митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (в миру Гундяев) даже направил письмо Жискару д“ Эстену, в котором предостерег, что «Европа, отрекающаяся от религии, не может стать Отечеством для многих населяющих ее людей». Митрополит посчитал недостаточным закрепить в конституционном договоре такие ценности, как человеческое достоинство, свобода, верховенство закона, терпимость, справедливость и солидарность. История, как он пояснил, была свидетельницей того, что ценности эти часто использовались тиранами для манипулирования человеческим сознанием, для оправдания различных пороков. (Можно подумать, будто религиозные ценности никогда не использовались с теми же целями.) Вера, по его убеждению, для многих людей значит не меньше житейского благополучия и самой земной жизни, а потому религиозные ценности должны защищаться законом.

Подзабыл только он, что со своим уставом в чужой монастырь ходить негоже.

Реакцию митрополита можно понять. Если мне не изменяют мои источники информации, социальная доктрина РПЦ ставит высшей ценностью веру и спасение души, но только не самого человека. Ее ключевая позиция: христианство является сегодня единственным вероучением, которое дает правильное понимание Истины. Почему единственным и правильным? Потому как в Московской Патриархии считают, что «христианство есть путь не только в Царствие Божие, который начинается в нас, но и к формированию этических ценностей, без коих цивилизованная жизнь невозможна». Альтернативы христианству там не видится.

Следуя своей «социальной концепции», Патриархия настойчиво проталкивает введение в школах «Основ православной культуры». Слава богу, в Даниловом монастыре хоть соглашаются с добровольностью выбора учениками этого предмета для изучения. Однако доходчиво разъяснить, что именно вкладывается в понятие «православная культура» и не будут ли занятия походить на проповедь Закона Божьего, там не в состоянии или делают вид, будто все и так ясно. Патриарх Всея Руси Алексий II предлагает даже возродить традицию изучения в школах житий святых, включив их в содержание учебной программы гуманитарного цикла. О, это уже далеко не абстрактная «православная культура», а чистой воды прозелитизм, проповедь «свидетельств веры» и поклонение святым старцам, заживо похоронившим себя в рубище.

Что касается предпринимательской деятельности, руководство РПЦ благословляет политику государства в этом отношении и предлагает всем деловым людям принять свой «Свод нравственных принципов», основанный на «десяти заповедях Божиих, а также на опыте их усвоения христианством и другими традиционными религиями России». Одновременно оно не считает целесообразным финансировать больницы, которые не составляют церковной собственности, а в тех, где действуют храмы, просят врачей вешать иконы в палатах, не спрашивая согласия пациентов, вносить изменения в питание в период поста и даже отказываться от лазерной терапии, как от бесовщины. О своих собственных реальных доходах, налоговых и прочих льготах, которые предпринимателям светским только видятся в цветных снах, разумеется, молчок.

Касаясь деятельности средств массовой информации (частных и государственных), Патриархия настаивает на том, чтобы правительство острее реагировало на факты оскорбления религиозных чувств людей, а также на пропаганду насилия и безнравственности. Проще говоря, на «цензуре по нравственным вопросам». По вопросам же отношений между государством и церковью выступает за взаимное сотрудничество, в частности по укреплению позиций России на международной арене, сближению стран с близкими культурой, мировоззрением и духовными традициями православия.

Контакты Русской православной церкви с римско-католической церковью складываются далеко не гладко. Здесь Московская Патриархия стоит стеной и устами того же митрополита Кирилла предупреждает католических священников: «Не нужно лезть в Россию! Проповедуйте своей пастве, но не вы Поместная церковь в России, а мы. Мы несем ответственность перед Богом за наш народ, как вы несете ответственность в Италии, Испании и других странах».

Препятствием для улучшения отношений со Святым Престолом православное преосвященство считает католический прозелитизм на территории России и стран СНГ, а также конфликт между православными и католиками греческого обряда (униатами) на западе Украины. В Патриархии озабочены тем, как католические священники приезжают в Россию из Восточной Европы и обращают в католическую веру российских граждан. Среди миссионеров Ватикана, кстати сказать, обнаруживается немало адептов монахини Лусии из португальского городка Фатима, где ей и трем детям явилась якобы Богоматерь, передала им три пророчества, повелев католикам подвести Россию под скипетр Папы Римского.

У Московской Патриархии и в самом деле есть серьезные основания для тревоги: за многие века своего существования Римско-католическая церковь привыкла действовать, опираясь на принятые ею принципы «вселенской юрисдикции», позволяющие открывать свои приходы по всему миру, даже там, где пока нет самой паствы. Католиков же сегодня в Российской федерации около полумиллиона.

Патриархия считает неэтичным, когда мнение РПЦ не принимается во внимание и Ватикан лишь ставит ее перед свершившимся фактом. И это еще в лучшем случае. В худшем даже не удосуживается ставить. Лишь в высокопарных заявлениях римского понтифика красиво звучит, когда он называет католическую и православную церкви «Двумя легкими, питающими одно христианское сердце». В действительности же понтифик всякий раз подчеркивает свое верховенство над всеми другими церквями.

Православные иерархи тоже выставляют свою церковь единственной силой, противостоящей «ложным религиям», способной сориентировать человека в сути бытия земного, служить ему надежной опорой для оказания сопротивления всяческим «прельщающим душу темным силам». Тонко намекают они, что все беды России объясняются духовным вакуумом в обществе, отсутствием объединяющей идеи духовного плана. Основной же лейтмотив православных обрядов строят на ожидании прихода Мессии, второго пришествия Христа. При этом идея Мессии, Сына Божьего, как бы закладывает в левом полушарии человеческого мозга установку на культ вождю, подыгрывая тяге простых граждан к верховному судье, который накажет-де в Царствии Небесном всякого, кому удалось избежать наказания в мире земном.

Все эти культовые ритуалы бессмертия души за гробовой доской культивируют такое сознание в человеке, при котором способность его к аналитическому мышлению полностью блокирована. Попутно всячески приветствуется предстояние высокопоставленных чиновников в храмах перед иконостасом, как воздаяние всепрощающей, всемилостивейшей силе небесной и свидетельство духовности самой власти.

Видно, по праву иерархов называли на Руси знатоками сердец человеческих и коренных свойств русской народности, всегда согласными с господствующим мнением, всегда готовыми служить не столько отечеству, сколько престол-отечеству, сообразно с указаниями тех, кто в данный момент стоит у власти.

Для подлинного христианина, и священнослужителя в первую очередь, не должна быть терпима дискриминация по национальному признаку. Вместе с тем иерархи не прочь отождествлять православие с русскостью, хотя ни русский народ не имеет монополии на православие, ни православие на русский народ.

«Русский народ – это те, кто православные, – вещал представитель Московской Патриархии, святой отец Александр Макаров на круглом столе в «Литературной газете» летом 2004 года. – Народ и Государство русские появились после крещения Руси. Православие явилось тем стержнем, которое создало народ, называемый нами русским, а церковь стала культурообразующим фактором. Так уж сложилось, что культура России – православная. Нравится кому-то или нет, от этого никуда не денешься. Православие склеило населявшие нашу страну племена славянские, тюркские, угро-финские в один народ. Человека делает русским его принадлежность к православию. Вот почему возрождение русского народа есть возрождение православия… Душа русская переживает сегодня состояние клинической смерти. Ее нужно возродить, но без церкви с этой задачей не справиться. Что мы встречаем при попытках возродить православную церковь? Храмы – да, открывайте. Монастыри возвращают, налог на имущество снимают. Однако, как только речь заходит о духовном возрождении народа, так находятся причины этому помешать. Какой шум поднялся по поводу преподавания «Основ православной культуры»! И все из-за господина Принципа, которому эти «Основы» мешают жить».

Что ж, святой отец сам дал повод обратиться к фактам невыдуманной и относительно недавней истории. Если хорошенько вспомнить, то убивали не одни лишь террористы-революционеры, но и православные черносотенцы из Союза русского народа, поддерживаемого церковниками. Идея же создать школу нового типа, доступную для бедных слоев населения, появилась в эпоху реформ Александра II вслед за отменой крепостного права. Видя в земской школе своего конкурента, высшее духовенство всячески пыталось ее дискредитировать, несмотря на то что к концу XIX века в земских школах обучалось уже втрое больше детей, чем в церковно-приходских.

В годы Русской революции 1905 года требования придать народному образованию светский характер стали настолько упорными, что на местах явочным порядком отменялось обязательное преподавание Закона Божьего. Взрыв антицерковных выступлений был закономерной реакцией на господствовавшее веками клерикальное засилье. Революцию, однако, подавили и на земскую школу духовная власть обрушилась со всею своею непримиримостью, сокращая часы преподавания истории, литературы, естествознания. Главным считалось поддерживать среди учащихся религиозную нравственность, прививать им идею единения самодержавия и православия, преданности самодержцу и церкви. В результате все эти старания привели к полной дискредитации церковно-приходской школы, а заодно и самого режима.

После крушения монархии Временное правительство придавало принципиальное значение своей политике в отношении религии и церкви. Государство признано неконфессиональным, обязательное преподавание Закона Божьего в учебных заведениях отменено, субсидируемые государством церковно-приходские школы переданы в ведение Министерства народного просвещения. Согласно одному из тогдашних проектов закона, достигшие четырнадцатилетнего возраста учащиеся сами должны определять свое отношение к религии и Закону Божьему – до этого все решали родители. Московская Патриархия продолжала настаивать на изучении этого предмета в государственных школах, пока новая власть все ее претензии не отвергла, найдя дилемму философа-богоискателя Николая Бердяева «либо религия Христа, либо религия Антихриста» слишком абстрактной.

Летом 1918 года Патриарх Всея Руси Тихон отказался благословить Белую армию. Настроенное враждебно к правительству народных комиссаров-атеистов, руководство православной церкви отстранилось и от контрреволюции. Взращенное на традиционном подчинении государству, кто бы там ни стоял у власти, иерархи не могли даже помыслить говорить открыто о каких-то иных свободах, кроме свободы вероисповедания. Миллионам же мирян просто осточертели церковные нравоучения, они более не хотели плыть на допотопном суденышке по жизни, предпочли строить корабль собственной конструкции…

А вот уже первое лето 2001 года. За предшествующие десять лет число церковных приходов увеличивается в восемь раз. В новом российском государстве РПЦ решает взять на себя функции, во многом схожие с государственными. Формируя в сознании граждан нужное ей толкование «воли Божией», она являет собой хорошо организованный «орден», построенный на жестком иерархическом подчинении сверху донизу. Есть у нее и свой скрытый механизм зондирования настроений, оказания воздействия на общественное мнение в целях укрепления своего влияния и отстаивания своих кастовых интересов.

Несмотря на формальное отделение от государства, функционеры РПЦ продолжают поддерживать на всех уровнях теснейшие негласные контакты с органами государственного управления. Веяния нового времени не обходят и их стороной: это еще и корпорация, закрытого типа акционерное общество, ведущее свои коммерческие операции. Патриархии позволено заводить счета и в иностранных банках, недоступные для отечественной налоговой инспекции. Как тебе не карт-бланш за лояльность новым кремлевским мечтателям. Или, как сказали бы отцы-иезуиты, «малое зло ради великого блага»…

Опять маячит перед глазами Священное Писание. Авторы его предупреждают: падшие ангелы станут чрезвычайно активны накануне конца света, когда после потери веры в Господа люди начнут увлекаться оккультизмом, провозгласят свою приверженность Сатане. То будет, мол, время, когда Антихрист, с высочайшего позволения Божьего, в отместку за неверие поведет войну с христианами и одержит над ними победу. Но успех этот будет лишь кажущимся, благо церковь останется непоколебимой.

Что ж тогда получается? Как ни крути, перспектива мрачнее мрачной. Заступайся или не заступайся за простых смертных Господь, все равно предстоит им гореть синим пламенем вместе с демонами во главе с отверженным херувимом. Покаяние же мало кому поможет, а благодать Святого Духа, пусть даже на некоторое время, окажется бессильной перед сатанинской хулой на Всевышнего.

Какой же тогда вообще может быть у верующего интерес к земному бытию, если настоящее бытие обещает наступить лишь за гробовой доской? Какую ценность для него могут представлять творения духа человеческого в искусстве, науке и технике? Зачем ему самому стараться что-то исправлять или создавать? К чему его мытарства, если все уже предрешено в Царствии Небесном? Если вся история человечества уже давно написана в виде сценария мировой погибели?

В эпоху раннего христианства священники наставляли молиться об отдалении конца света, призывали уповать на то, что Христос грядет не судить и карать, а спасти и простить. Позднее подобный оптимизм стал считаться «богословской порочностью», ибо тем самым якобы лишаются смысла покаяние и искупление, предполагающие свободу выбора.

Русская православная церковь, чисто из прагматических соображений, долгое время не решалась предлагать Апокалипсис для богослужебного чтения и колебалась вплоть до XV века, делать ли эту часть каноном. В конце концов сделала, хотя и вставила оговорку: «Если не покаетесь, все погибнете. Если покаетесь, все спасетесь».

К великому прискорбию, если верить отцам православия, жить сегодня приходится в эпоху «сатанинского оружия массового поражения», под коим понимается черная магия и оккультизм. По их оценке, экстрасенсов сейчас в России больше, чем врачей, а вульгарное безбожие сожительствует с религиозной всеядностью, допускающей веру даже в падшего ангела. Знамением времени становится якобы и «технотронная магия», которая использует новейшую компьютерную технологию со своим вирусом объемом в 666 байт.

Священнослужители готовятся бить во все колокола, дабы, как при Благовесте после третьего удара, вся сила бесовская провалилась в бездну адову. По их прогнозам, с приходом Даниловой седмины (последних семи лет всемирной истории) проявится невиданное доселе коварство дьявола. В известные только Господу день и час поднимется над миром мрачная фигура Сатаны. Падшие ангелы постараются произвести на людей ошеломляющее впечатление его приходом, а созданная к тому времени глобальная сеть коммуникаций продемонстрирует изумленному человечеству как бы Второе Пришествие Христа, за которым в действительности будет скрываться «сын погибели». Новое высокомерное язычество, настоянное на эротической магии и технотронном оккультизме, с радостью поверит ему. Горделивое ложное христианство, ослепленное плотским мудрованием, общечеловеческой идеологией и еретическим модернизмом, совершит роковую ошибку. Интеллектуалы в высокоразвитых странах признают планетарную теократическую монархию единственно приемлемой и спасительной формой государственности. Антихрист станет изображать из себя Иисуса Христа, выдавать себя за пророка, царя и первосвященника, совершать свое губительное служение учителя человечества в ипостаси вождя всех религий. Демоническая эйфория охватит неверующих, для сектантов и еретиков наступит долгожданная «эпоха третьего завета»…

Что же предлагает духовенство делать накануне Апокалипсиса? Возненавидеть блудные страсти, неустанно твердить молитву, отсекать дьявольские преходящие помыслы при первом же их проявлении. Чаще исповедоваться и причащаться Святых Таинств Христовых, объявить непримиримую войну праздности, никого ни за что не осуждать, обращаться за советом к опытным духовникам. Не отчаиваться в своем спасении и помнить, что нет греха непрощаемого, кроме греха нераскаянного. Надо напоминать себе, что признавать разум крайне опасно, иметь слишком богатое воображение пагубно, ибо через этот «мостик» демоны входят в душу. Через постоянное покаяние следует сохранять недовольство собою и не доверять своим чувствам. Даже если хочется душевного покоя, удовлетворенности собою и своею значимостью, держись спасительной печали, неси скорбь как свой крест и вернейшее свидетельство правильно избранного пути. Перестань искать сладостных плотских наслаждений или душевного блаженства и на немощь души своей смотри спокойнее, без высокого мнения о своей праздности. Отсюда важность признания дьявола подлинной, объективной данностью падшего мира, где неистовый богоборец способен явиться в любой ипостаси, прикрыть спасительное покаяние видимостью правды, мрачное мудрование бесовское выдать за работу человеческого ума. Памятуя, избегай любого мысленного общения с бесами посредством духовных упражнений, к которым испокон веку прибегали иноки в монастырях, рассказывая друг другу о своих мыслях и делах за минувший день…

И это все предлагается сегодня, когда российское общество уже во многом разделено по этническому признаку? То есть продолжайте вносить разлад еще и по признаку религиозному. Лишь законченному идиоту должно быть не ясно, что попытки придать православию особый государственный статус в стране, где действуют разные религиозные конфессии, приведут лишь к весьма скорбным последствиям.

Россияне сегодня, как мне представляется, в общем-то, не горят желанием называть себя православными. Крещеных среди нас хватает, но набожных завсегдатаев церкви не больше, чем самих священников и монахов. Многие не столько верят в Бога, сколько верят в то, что они верят, и усерднее почитают иконы, нежели изображенных на них святых. А бывает и такое частенько: нахимичим, зайдем в церковь, пожертвуем ей какие-то крохи и считаем себя покаявшимися, прощенными. А дальше – твори, не ведая, что творишь.

Может быть, я один так думаю? Да, нет, далеко не один. Вот, например, писатель из Петербурга Андрей Столяров.

Он считает христианскую религию исчерпавшей себя, истощившей свой мистический потенциал, страстную устремленность к Царствию Небесному и тот порыв, благодаря которому в Европе зародилось представление о прогрессе и просвещении, а сама европейская цивилизация вырвалась вперед. Более того, христианство перестало работать в одном из важнейших своих аспектов: оно больше не создает «абсолютной идентичности» человечества, как это надлежит делать универсальной, мировой религии.

«Я не думаю, что экуменизм имеет серьезные цивилизационные перспективы, – говорит писатель. – Разбитый кувшин можно склеить, но трещины в нем все равно останутся, пользоваться им будет нельзя. К тому же дело заключается не только в форме. На мой взгляд, исчерпана «земная», прагматическая привлекательность христианства. Поставленные им две тысячи лет назад цели оказались недостижимыми. Нет ни Царства Божиего, основанного на всеобщей любви, ни преодоления национальной вражды, по-прежнему раздирающей человечество, ни отчуждения от пороков, сколь бы отвратительными они ни были. Нет даже надежды, что это хоть когда-нибудь будет осуществлено. Отсюда социальное разочарование в христианстве».

По логике вещей, считает Андрей Столяров, можно предположить возникновение чисто светской конфессии христианства, полностью погруженный в мир, где спасение достигается уже не путем веры или мистического прозрения, а путем следования определенным государственным нормам. И такая конфессия действительно появилась. Это коммунизм, религия без Бога, тотальная социализация христианства, превратившая веру в идеологию. Дальше из этого эволюционного тупика христианству двигаться некуда.

Православие, как полагает петербуржец, также плохо вписывается в современность. Потому что Россия нуждается в ускоренном экономическом развитии, а православие, несмотря на все свои социальные декларации, занимается какими-то «своими делами». В качестве религии продвижения цивилизации оно тоже не работает, оставаясь лишь одним из методов социальной терапии – способом утешения человека в минуту отчаяния. «Может быть, мы вообще вступаем в пострелигиозное время? – спрашивает писатель. – Мировые религии исчезают, и на смену им приходит нечто иное? Скажем, «светская духовность», выраженная в философии и культуре? Или «этический минимум», обязательный для каждого человека?»

Что бы ни получалось в будущем, размышляет он, религии и церкви не следует претендовать на универсальность, на монополию конечной и неоспоримой истины. Теперь же, когда заканчивается историческая эпоха индустриального общества и классических социальных форм, вполне может возникнуть новое духовное измерение. При этом пока трудно представить себе, каким именно оно будет.

* * *

Сотни миллионов человек сегодня нищенствуют. Одна только нехватка чистой питьевой воды в отдельных регионах мира уносит из жизни больше детей, чем вооруженные конфликты. Люди продолжают умирать не от старости, а от болезней, на излечение которых у них нет средств. Политики по-иезуитски вводят в заблуждение общественность, дабы оправдать начатые ими войны. В государствах, даже относительно высокоразвитых, процветает политическая и экономическая коррупция. Жизнь в крупных городах Европы и Америки осложняется межэтническими, расовыми и религиозными конфликтами.

Три четверти человечества живет в обществе, где какая-то из традиционных религий призывает к справедливости, любви, солидарности, добродетели. Та же религия, но уже доведенная до фундаментализма, благоприятствует насилию. И сколь тут ни старайся, не найдешь ни одного убедительного доказательства того, что преподавание религии в школах и соответствующее воспитание делает человека более нравственным, чем это удается воспитанию светскому. Чаще всего религиозность человека – отнюдь не самое важное качество, которое необходимо для его жизни в обществе.

Всемирная история народов выглядит ожесточенной борьбой, в том числе между религиозными верованиями, каждое из которых считает себя истинно верным и навязывает свою правоту другим. Любопытно, что за последние два столетия наиболее выдающиеся личности, выступавшие за общее благополучие, не были рьяными адептами религиозных доктрин. И прямо наоборот, обнаруживалось достаточно много свидетельств того, как благоверные христиане или мусульмане оказывались кровавыми, безжалостными тиранами. Верили в Бога и главари нацистского рейха, но только не принадлежали формально ни к какой из конфессий, считая, что священники им не нужны: общаться со Всевышним можно напрямую через Адольфа Гитлера. В Советском Союзе при Сталине народ, в основной массе своей, самозабвенно верил в него самого как в Господа Бога. Религия в обоих случаях была светской…

Судя по опросам, более половины западных европейцев считают израильское государство сегодня главной угрозой международному миру. Дело усугубляется еще и тем, что в Западной Европе среди иммигрантов-выходцев из стран Ближнего Востока и Африки (преимущественно адептов ислама) антирасистские и антисемитские настроения сплетаются и составляют гремучую смесь. Ко всему прочему мусульманский мир растерял собственные интеллектуальные силы критически воспринять самого себя и не сваливать все свои беды на Израиль или Запад, а философия диалога между религиями и культурами остается пока чуждой приверженцам ислама.

Мировые проблемы слишком сложны и серьезны по своим последствиям, чтобы уповать на всемогущее провидение, на связанные с ним фантазии и химеры. Прелагаемые решения должны в основе своей быть адекватны реальной действительности, и единственное, чего следует опасаться, так это упрека в том, что мы боимся правды.

«Первейшая сила, которая правит миром, это обман», – заметил как-то французский философ Жан Франсуа Ревель. Думается, он был совершенно прав, когда говорил и об идеологиях, видя в них общее интеллектуальное построение по принципу – придерживаться только фактов, которые подтверждают выдвинутые ими тезисы, но отрицать или игнорировать те, что никак в них не вписываются.

Что же делать с этой злополучной неадекватностью реальной действительности, постоянно сопровождающей человечество на протяжении всей его истории? Неужели все бытие наше и дальше будет проходить под знаком заведомой лжи или заблуждения, напоминая собой своего рода «иллюзион»?

Одной из иллюзий прошлого, например, было убеждение, будто Земля плоская, а центр Вселенной находится в Иерусалиме. Теологи университета в Саламанке предупреждали Христофора Колумба: «Отправляясь в плавание на запад, ты достигнешь границы водной поверхности и упадешь в пропасть, ибо в Священном Писании мир предстает в виде диска и нельзя себе вообразить, чтобы на противоположной его стороне люди ходили вверх ногами». Колумб не внял их советам, хотя полной уверенности в шарообразности Земли у него не было. На картах мира вершиной обозначалась Европа, ниже располагалась часть африканского континента, включая Китай и Татарию, как тогда называлось Великое Княжество Московское.

Впрочем, о том, что Земля – шар, а не диск, догадывались еще древние греки, иначе Птолемей не делил бы земную поверхность меридианами на 360 градусов и не вычислял бы приблизительную протяженность экватора. В шарообразность Земли верили Пифагор, Платон, Архимед, Аристотель, Евклид. Даже святой Августин и Фома Аквинский допускали такую возможность, но подобно другим теологам христианства считали знание формы Земли совершенно необязательным для спасения души.

Вслед за географическими открытиями дерзкие умы научного склада стали уже все смелее ставить закономерно возникавшие вопросы. Можно ли описать строение Вселенной, как если бы мы видели ее откуда-то свысока, находясь «над ней»? Можно ли вообще говорить о начале времени и сотворении мира, тогда как мы оперируем понятиями принятого нами механизма времени, а Вселенная и есть этот самый механизм времени, вне которого ничего нет?

Церковники продолжали настаивать, что есть и называли это Царствием Небесным.

Сегодня теологи христианства в качестве аргумента для подкрепления истинности их вероучения приводят сам факт его длительного существования в течение двух тысячелетий. Ну и что из того? Гораздо больше времени люди верили, будто Земля – это диск и центр Вселенной. К тому же еретики как были столетия назад, так и остались…

Жил кода-то в Англии один лорд, который страстно порывался написать Всемирную Историю Свободы. Саму свободу он считал разновидностью религии, послужившей мотивом великих исторических свершений и одновременно гнуснейших преступлений. По его мнению, основным принципом этики должно быть уважение к человеческой жизни.

Столь высокие амбиции не входят в мои творческие планы. Могу лишь сказать с полной убежденностью, что этику, в которой доминировала бы вера в какую-то идею-абсолют или чью-то непогрешимость, я не в силах принять. Всемирная история искушений не настраивает меня на это, благо ее даже самые далекие от нас, но правдиво рассказанные события представляются всегда актуальными.

Конечно, история – не наука в строгом смысле слова, но изучать ее полезно. Еще полезнее – выносить из нее надлежащие уроки.

Партитура № 3

Эротическое каприччио

Часть I

(Каприччио)

Похоже, древние греки достаточно осознанно строили свое бытие на чувственности. И не просто на чувственности, а на чувственности, которая доставляет удовольствие. Эллинов можно считать идеалистами в том смысле, что питали они живой интерес ко всему, способному доставлять радость и приносить удовлетворение, красоту и трепетное любовное чувство ценили превыше всяких других жизненных ценностей, а здоровье признавали непременным условием счастья – больше даже, чем деньги и славу.

Культура Древней Греции возводила в культ наслаждение, жизнь без наслаждений допускала для человека только на закате его жизни в очень почтенном возрасте. Даже ее богам ничто человеческое не чуждо. Гераклу, например, жившему некоторое время среди людей, весьма приходились по нраву гречанки, от которых у него появилось множество детей. Купаться, вкушать сладости и вина ему тоже нравилось.

Для эллинов не характерна была сексуальная распущенность. Вероятно, они сознавали: удовольствиями злоупотреблять нельзя, к сексуальности надо подходить разумно, стараться ее контролировать. То есть считали, что эротическое наслаждение не должно забирать все силы, мешать достижению других целей. Да, время от времени нужно снимать напряжение, но безудержные и бесконечные празднества не принесут глубокого удовлетворения ни душе, ни телу.

Попутно можно уточнить, что грек не хотел воспринимать свою жену партнершей по плотским утехам, предпочитал возлагать на нее функции матери. В его восприятии, женщина должна быть либо матерью-женой, либо проституткой, но не обоими сразу. Для снятия напряжения он обращался к услугам продажных женщин, особенно стараясь пообщаться с гетерами, владевшими искусством утонченного эротизма.

Если верить дошедшим до нас рассказам, гетеру Фрину однажды привлекли к суду. Нет, не за ее мастерство наемной жрицы любви. За то, что она позировала скульптуру, который сотворил вылитую из золота статую и установил ее в храме Аполлона. Ревнители благонравия обвинили Фрину в умышленном совращении молодежи. Когда же адвокат попросил ее выйти на середину зала суда и обнажить свою грудь, судьи, увидев великолепие форм, сразу вынесли оправдательный приговор.

Сексуальная чувственность составляла в Элладе важный элемент священнодействия. Культ фаллоса восславлял животворящую силу природы. Фаллические амулеты из камня, железа, серебра и золота гречанки носили на шее как знак благоприятной судьбы. Обычай этот позднее переняли римлянки.

Древнегреческого государственного деятеля Солона можно по праву считать и первым в Европе наиболее известным сутенером. Сторонник принятия эффективных мер по преодолению «сексуальной одичалости», он своим законом разделил всех женщин на честных и продажных. Честным запретил заниматься проституцией, а в качестве компенсации повелел их мужьям иметь с ними соитие не реже трех раз в месяц. Продажными признавались купленные для плотских утех рабыни, обязанные заниматься этим делом в специально отведенных государством домах. Позднее, благодаря инициативе Солона, на вырученные там средства построили храм богини любви Афродиты.

Торговля рабынями-проститутками происходила при посвящении женщины божеству, когда после принесения ею клятвы верности она в его честь отдавалась в храме мужчине-посреднику. Такой или похожий обычай существовал у многих народов. Вавилонские блудницы, например, служили богине Анаис: им вменялось в обязанность отдавать свое тело иноземцу бескорыстно, сугубо из гостеприимства. Хоть раз в жизни должна была это сделать любая, даже самая почтенная вавилонянка. Называлось это не блудом, а служением богам. Да и мудрый Соломон не случайно подметил: «Начало блуда есть обращение к идолам».

Из греческой мифологии возник и бог любви Эрос, восполнявший жизненные силы, самый красивый из богов. Другой бог, в чем-то очень похожий на Эроса, – Дионис, сын Зевса и Афродиты, похищенный титанами, изрубленный ими на куски, съеденный, а потом воскрешенный Зевсом, стал орфическим божеством, веселым и умным, символом плодотворности. Праздничные фестивали в их честь обычно завершались вакханалиями, экстазом самозабвения и нарушением норм поведения, которые в иных случаях могли преследоваться законом.

Эрос и Дионис вдохновляли художников, скульпторов и поэтов, для которых нежное любовное чувство переплеталось с восхищением красивым человеческим телом. Женщина-врач Элефантида сочинила трактат по косметике и эротизму, прослывший позднее как греческая «Камасутра». Любопытный трактат на ту же тему написала гетера-поэтесса Филенида…

Примерно в то же время или чуть позже Древний Рим походил на полигон, где подвергались испытанию все формы удовольствия как высшей цели жизни. И в период расцвета империи, и в период ее заката стольный град с азартом демонстрировал напоказ широчайшую гамму эротизма. Страсти человеческие в натуре затмевали любовную лирику Овидия и трактаты Сенеки о любви.

Чем запомнился Рим на века грядущие, так это своими зрелищами на арене цирка, ритуально обставленными боями рабов-гладиаторов между собой или с дикими зверьми, излюбленными представлениями аристократов и плебеев. Зрители покидали их в столь возбужденном состоянии, что тут же при выходе набрасывались на толпы проституток и вели их в бордели неподалеку. Последние, в отличие от афинских, принадлежали не государству, а частным лицам.

В анналах истории подробно запечатлены эротические, с привкусом садизма, «шалости» Тиберия, Калигулы, Нерона, Клавдия и других императоров. Август учредил даже придворные должности «комиссаров сладострастия» для придумывания новых видов сексуальных развлечений. Необузданно похотливый Нерон одним из организаторов таких развлечений держал классика римской эротики, автора «Сатирикона» Петрония.

А вот женщина-легенда Мессалина, жена императора Клавдия и страстная, ненасытная поклонница Эроса и Диониса. Или безмерно сластолюбивая Агриппина, внучка императора Августа. Они-то знали, куда деть свой горячий темперамент и разнузданную похоть на продвинутой стадии неврастении, невзирая на действовавший тогда строгий закон, каравший прелюбодеяние.

«В такие эпохи, столь располагающие к преступлениям, – подметил Гораций в период правления Августа, – первыми жертвами оказываются брак и семья. Отсюда и все напасти, обрушившиеся на народ и родину. С ранних лет девочки с удовольствием обучаются искусству эротического танца хония, красят свое лицо и мечтают о развратных любовных забавах. Очень быстро на пирушках своего мужа римлянка уже ищет для себя любовников моложе, чем он. И не то чтобы она выбирала себе мужчину для удовольствия скрытно, незаметно. Нет, она делает это совершенно открыто перед всеми, включая мужа, потворствующего ей, и идет услаждать какого-нибудь купца или капитана корабля, покупающих ее стыдливость за соответствующее денежное вознаграждение».

Ювенал также не мог пройти мимо безбрежной сексуальности римлянок, которые в качестве самооправдания, когда их заставали мужья в объятиях раба или знатного гражданина, обычно прибегали к вескому аргументу: «В соответствии с брачным договором ты волен поступать как тебе заблагорассудится и я могу делать то же самое. Можешь выходить из себя от негодования. Но я такая же, как и ты».

Распространенное явление в римском обществе – «белые браки»: дабы обойти законы, наказывавшие за невыход замуж, богатые римлянки подбирали себе каких-нибудь бедолаг, заключали с ними браки, а потом уже пускались во все тяжкие. Дочкам сенаторов запрещалось выходить замуж за мужчин неблагородного происхождения и, в случае нарушения, они лишались всех положенных им привилегий. Но им тоже удавалось жить в свое удовольствие за пределами брачных уз. Один из хроникеров того времени с грустной иронией отмечал: «Легче осушить море и дотронуться руками до звезд, чем помешать нашим женщинам блудить. Они не отличаются верностью, и нам уже невозможно найти свою Пенелопу».

Простые граждане целомудрие тоже невысоко ценили. «Баня, вино, женщины губят любого, но это и есть настоящая жизнь!» – восхищались они сами собой. После цирковой арены их привлекал своими эротическими спектаклями театр, где публике демонстрировали соития людей с животными, представляемые как эпизоды из древних легенд. Бордели процветали, но проституток все же заставляли носить отличительную одежду. По словам философа Сенеки, «тот, кто не славился своими любовными похождениями, не пользовался и успехом у женщин».

Буйство разврата соседствовало с изощренной жестокостью по отношению к рабам. Конечно, далеко не все римляне были садистами. Богиня любви Венера занимала чуть ли не главное место в римском пантеоне, но олицетворяла она собою вещи несовместимые, служа одновременно хранительницей супружества и покровительницей проституток. Вакханалии были относительно безобидной разновидностью культового ритуала поклонения богу экстаза Дионису, позволяя снимать напряжение, предоставив плотским утехам полную свободу. Культ Дионису противостоял заимствованному тоже у греков культу фригийской богини Кибелы, дочери Неба и Земли, жене Сатурна и матери Юпитера. Это уже ярая сторонница полового воздержания, которую обожали священники христианской церкви. Простолюдины прозвали ее «богиней онанистов и кастратов».

На родине «науки сладострастья» никого не удивляли коварное притворство, супружеские измены, закулисные интриги. Римская знать умела избегать пресыщения и разжигать в себе вожделение: это видно хотя бы по эротической поэме «Искусство любви» Овидия. У Петрония в «Сатириконе» на пиру, когда в желудок уже ничего не помещается, участники его вызывают у себя рвоту и продолжат чревоугодие. Если же иметь в виду всевозможные оттенки любовных страстей, за их освещение методами художественными первыми взялись тоже римляне. Именно ими заложены основы «сладкого стиля» сонетов Петрарки.

Завоеватели мира охотно поглощали лучшее и худшее египетской, греческой, иудейской, всех других восточных цивилизаций. Отказавшись от многих своих исконных традиций, они сохранили-таки высокий общественный статус семьи, гарантировавший права мужа и не очень-то ограничивавший права жены, которая пользовалась несравнимо более широкими свободами, чем жительницы Эллады. Мировосприятие у римлян и греков тоже не совсем идентично. Если эллин раскрепощен в удовлетворении своих эротических влечений, но старается все же контролировать свою чувственность, римлянин целиком во власти сексуальности, частенько отдается ей без всякого сдерживания, удовлетворяя и свои агрессивные, садистские инстинкты. Подобной склонности за греком вроде бы не отмечалось.

Судя по всему, на эротическое искусство у римлян мало оставалось времени. Здесь они продолжали греческую традицию и чего-то нового, своего не привнесли, а творения их особенно богатым воображением или высоким эстетическим качеством исполнения не отличались.

Империя же охватывала весь юг Европы и Ближний Восток. Создано было не только мощное государство, но и культура, возвышавшая римлян своим духом дерзания. Во всяком случае такое возникает впечатление, когда обращаешься к свидетельствам, сохранившимся, несмотря на их «фильтрацию» радетелями нового религиозного учения, сменившего язычество. Можно только представить себе, сколько ценнейших документов, говоривших в пользу древнеримской культуры, было ими уничтожено …

Жители Древнего Египта, подобно иудеям, тоже считали себя избранным народом. Избранным в том смысле, что своим главным верованием признавали наслаждение дарами жизни как на этом свете, так и на том. Причем богов своих, в отличие от иудеев, они не боялись. Подражая небесным кумирам, принимали инцест за норму: большинство браков в привилегированных слоях совершалось между братьями и сестрами. Императорский трон наследовался таким же путем, за исключением случаев, когда женой правителя выбирали иностранку. В египетских украшениях отразился широчайший спектр эротических страстей, включая скотоложство и некрофилию.

Как и во всех других культурах Ближнего Востока, сакральная проституция представляла собой религиозный ритуал в честь богини любви, церемонию поклонения богу Осирису – символу оплодотворения, продолжения рода, воскрешения из мертвых. То же олицетворял и Бес, поклонник телесных удовольствий, музыки и танцев. На берегах Эфрата и Тигра, в Палестине и Персии сексуальные развлечения были обыденны, но на инцест, некрофилию и скотоложство начинали уже накладывать некоторые ограничения. В общем, на эротизм соблазна и искушения редко кто покушался. Даже библейские сочинители вели себя достаточно осторожно. Если обратить внимание на Песнь песней из Ветхого Завета, ее авторов назвать аскетами совсем было бы неуместно.

Что характерно для арабского эротического художественного изображения, так это его повышенная чувственность одновременно с относительно умеренным проявлением самой сексуальности. Свидетельством тому, в частности, «Тысяча и одна ночь», известная на Западе лишь в сокращенном виде, трактат на эротические темы автора-медика XIII века «Источники удовольствия» и множество других, перечислять которые вряд ли необходимо для подтверждения тезиса. Эротическое превращено Кораном в божественный атрибут любви, подаренный Аллахом правоверным мусульманам. «Женщины – это твое поле, – толкует пророк Магомет. – Приходи туда, когда тебе вздумается». Ислам освятил сексуальную жизнь своих подданных мужчин, повелев женщинам беспрекословно им подчиняться. Стойкому мусульманину, павшему в битве за веру, гарантировался рай с черноокими гуриями и куча телесных наслаждений. О земных удовольствиях тоже не забыто: до четырех жен и неограниченное число утешительниц в гареме, которых с истечением срока можно менять на более молодых…

В Древней Индии ее многочисленные касты сплетались воедино благодаря общей культуре – наполовину мистической, наполовину чувственной. Культура эта пронизывала эротизмом музыку, танец, пение, скульптурные изображения в храмах, заставляя все вращаться вокруг плотского вожделения и ценить его больше, чем само земное существование.

Учение Будды поставило сексуальность (кама) одной из четырех главных целей в жизни и разделило ее на три подвида. Мир желаний, в котором живут люди. Мир исключительно форм, находящихся за пределами желания и проявляющихся в художественном творчестве. И, наконец, Мир Абсолюта, достичь который все стремятся.

Индуизм видел в эротизме трансцендентальный опыт «мистического соития» индивида со Всемирным Существом. Эротическое желание не считалось чем-то скверным, потому что оно заключено во всем. Книга законов «Ману» напоминала, что сущее обязано желанию получить наслаждение. Теория эстетики «Бхарата» и ее литературная версия «Махабхарата» отмечали эротичность всех видов наслаждения и утверждали: именно чувственное эстетическое восприятие возвышает человека над его жалким существованием. Причем наслаждение человек может испытывать и сексуальное, и духовное. Способность же его чувствовать и понимать красоту всего хорошего в этой жизни – это ему награда за хорошее поведение в прошлой жизни. Высшее эротическое влечение сравнивалось со всепожирающим огнем, который отражается в союзе богов Шивы (Солнца) и Шакти (Луны). Женское начало представлялась видом капризной эротической энергии.

Во множестве индуистских трактатов и наставлений первых веков нашей эры подсказывалось, как можно интенсифицировать и продлить эротическое искушение. «Камасутра», например, худшим злом выставляла прелюбодеяние, а эротическое удовлетворение признавала главной предпосылкой счастливой брачной жизни. Иными словами, любовь не есть нечто раз и навсегда данное, бесплатное, статичное: это постоянное стремление к совершенствованию не только на брачном ложе, но и вне его. Согласно теории эротизма Тантра (IV век), во время полового акта мужчина поглощает женские соки, в которых содержится мощная энергия для перехода человека на высшие степени сознания. Секс признавался могучим средством пробуждения прекрасных чувств и ощущения, достижения духовного экстаза. Главное – насыщенная взаимность реакций мужчины и женщины, отвечающих потребности хотя бы на некоторое время «побыть зверьми»…

Технология эротического вожделения возводилась в культовый ритуал и в Древнем Китае. Следуя одной из них, мужчина доводил женщину до оргазма, но сам при этом избегал семяизвержения: полагали, что таким путем усваивается женское начало инь, а мужское творческое ян сохраняется и даже увеличивается. Первые наставления по «искусству любви» появились там раньше, чем в Индии. Почитая секс величайшим из удовольствий и благ жизни, в них не назывались вещи своими именами. Когда предвкушалось эротическое удовольствие, «подогревался бульон желаний», чтобы потом, подойдя к вратам наслаждения, «скакать по волнам в Священном Парке Цветов».

Для восхождения на вершину Волшебной Горы китаец водружал на Черепашью Голову специальное Кольцо Вожделения из нефрита, в шелковом мешочке носил «порошок альковного удовольствия» и прочие возбуждающие средства вроде крема для смазки «Петель Нефритовых Ворот при входе в Экзаменационный Зал». Такие средства изготовлялись в Поднебесной на растительной основе: свежий корень женьшеня, соя, корица, кедровые орехи, морские водоросли, сосновая хвоя, измельченный древесный уголь. Аналогичным целям служили вытяжка из печени животных, дистиллированная моча, сперма человека или медведя, козла или быка, кровь девственниц и сушеная человеческая плацента.

В Китае не понимали, почему христианские миссионеры негативно относились к «игре на флейте» (мастурбации). Как оскорбление воспринималось, когда нежные заигрывания, поцелуи и объятия не заканчивались «дождем». Гомосексуализм, мазохизм и созерцание эротических сцен не осуждалось. Государство и общество в интимную жизнь граждан не вмешивалось. Наложницам императоров вменялось в обязанность постоянно поддерживать в государе хорошее настроение, помогать ему восстанавливать силы, владеть в совершенстве искусством любви, уметь готовить возбуждающие средства и многое, многое другое.

* * *

Поклонение греков Афродите и римлян Венере можно сравнивать с тем, на какой недосягаемый пьедестал водрузили новую богиню – Деву Марию. Помимо нее и Святой Троицы, теологи христианства мало чего придумали своего, разве что приравняли удовольствие плотское к греху и преступлению против веры. Церковь придала половому инстинкту еще и привкус «запретного плода». После падения Римской империи в образовавшихся на ее обломках королевствах светская власть охотно ухватилась за провозглашенную духовенством нетерпимость к сексуальной чувственности как пережитку язычества.

Среди новых королевств, если чуточку вернуться к тому, с чего начато это разбирательство, было и созданное готами на Пиренейском полуострове. Ссылаясь на волю Всевышнего, правители принялись там за укрощение сладострастия, первым делом запретив своим подданным вступать в интимные сношения с евреями и маврами: связь такая «богопротивная» и приравнивалась к соитию с поклонниками Сатаны или, еще хуже, с животными. Нарушительниц обета воздержания среди монахинь приговаривали к «сожжению на вечном огне». Законом все более сурово наказывались прелюбодеяние, проституция среди замужних женщин. Педерастию карали кастрацией, но для священников делали исключение в виде отлучения их от церкви или ссылки. Поскольку бракосочетание совершалось поначалу еще не в лоне церкви, оно могло быть расторгнуто в случае супружеской измены. К мужу не применяли никакого наказания, когда у него имелась сожительница или он обращался к услугам проституток.

С XII века браки между христианами стали заключать в церкви, там же и регистрировать. Церковью запрещались «страстные поцелуи» и прикосновение к беременным. Рыцари различали между «любовью нежной» и «любовью плотской», что не мешало им пробовать и того, и другого. Законом утверждался статус сожительницы как жены второй категории. Женой можно было стать в двенадцать лет, мужем в четырнадцать. Брак аннулировался, если доказывалась импотенция мужа. По воскресеньям, средам и субботам, а также в религиозные праздники половые сношения запрещались. Половой акт без намерения продолжить род – пока еще грех простительный, но все вместе сложенные отступления – это уже серьезное дело. Сделавшую аборт женщину били палками. Совращение несовершеннолетней могло закончиться и сожжением на костре…

В Западной Европе вплоть до XIII века живописцы изображали виновников «первородного греха» с телами, покрытыми лавровыми листьями и практически ничем не отличавшимися друг от друга. Хотя в дальнейшем художники-монахи делали иллюстрации к Библии все более реалистичными и очертаний тела Евы уже не скрывали, женская грудь по-прежнему считалась чуть ли не дьявольской меткой, которую нельзя никому показывать. Если во времена императора Нерона застигнутых врасплох любовников бросали голыми на арену к диким животным, то в эпоху Средневековья обвиненную в измене супругу раздевали до пояса и возили по городу верхом на осле, чтобы осрамить ее перед всеми. Прогресс, конечно, налицо.

Жесткие церковные запреты доходили до того, что женщинам, которые «носят свой перед слишком высоко», предписывалось выходить на улицу с колокольчиком, дабы прохожие шарахались от них, как от прокаженных.

Один французский теолог сочинил целый трактат о пороке дам высшего света показывать свою грудь. «Мы живем во времена обнаженной груди, но по мере того как она представляется взору, открываются ворота в ад, – писал он. – Я предупреждаю вас, женщины: если хотите, чтобы на вашей груди покоился дьявол, то пусть она служит ложем для Сатаны, подушкой для демонов, соски ее – спичками для печей в аду». Папа Римский Иннокентий предписал всем представительницам слабого пола покрывать свою грудь непрозрачной тканью, а нарушительницам угрожал отлучением от церкви.

Нравственность обреталась в ту пору разными путями. К примеру, Папа Гонорий II (XII век), прежде чем обречь себя на воздержание, блудил без устали с женщинами, мужчинами и даже с домашней скотиной. От пресыщения став импотентом, повелел всем священникам соблюдать целибат, а из светских верующих пытался изгнать половой инстинкт всеми возможными средствами. Однако и после него немало понтификов услаждали свою плоть малолетками, монашенками и чужими женами.

Папские буллы не жалели слов заботы о целомудрии священников и о наказании их за плотские прегрешения, вплоть до кастрации, заведи они у себя сожительниц и не уплати при этом «налога на плотскую любовь». Сами носители тиары, конечно, уже не могли конкурировать с римскими императорами, но кое-что по части сексуальных вольностей себе позволяли. Сергий III (X век) завел сожительницу из монашенок: сын от них пошел по стопам отца и стал Папой Иоанном X. Иоанн XII просто превратил свою резиденцию в притон. Лев X покровительствовал куртизанкам высшего света, практиковал языческие ритуалы жертвоприношения животных, а о жизни после смерти откровенно говорил так: «Родился человек из ничего, ничем и кончит». Иоанна XXIII вынуждены были скинуть с престола за инцест, убийство и …атеизм. Юлий III, послав к чертовой матери обет воздержания, присвоил двум своим сыновьям кардинальский сан. При Александре VI Борджии Ватикан превращен в настоящий вертеп, где сам понтифик сожительствует со своей дочерью Лукрецией и ее матерью, а в папском дворце св. Петра устраивает оргии с участием профессиональных шлюх.

Понимая, что целибат может привести к нервному расстройству, римские понтифики старались не заострять своего внимания на сожительницах под прикрытием служанок у кардиналов и епископов. Кстати, реформатор церкви Мартин Лютер не случайно выступил против обета воздержания: в личном дневнике он описывал подробно о своей интимной связи с монашенкой. Строго говоря, идея воздержания шла от апостола Павла, считавшего секс главным хранилищем греха, хотя и допускавшего брак для священников, считая его «меньшим из зол». Позднее, следуя по стопам апостола, первосвященники даже стали утверждать, что грехом является слишком частое соитие между мужем и женой, а получение при этом удовольствия означает отход от Святого Духа.

Целибат для католических священников установлен в XII веке. Заметный вклад в это дело внес Святой Августин своим учением о грехе, оставившим след на христианской морали во все последовавшие века, вплоть до наших дней. В молодые годы он сам развратничал по полной программе и, утомившись, наложил на себя узы аскета, стал называть любовное влечение мужчины к женщине «отвратным, инфернальным» – если оно не ставило своей целью продолжение рода. В остальных случаях призывал супругов воздерживаться от половых сношений, тем более от альковных удовольствий, ибо это якобы неугодно Всевышнему.

Развивая учение Святого Августина, иерархи наложили запрет на супружеское соитие до и сразу после посещения мужем и женой храма в течение дня, в период церковных праздников и сразу после. Ну, а если уж такое случалось ненароком, то делать это надо было без удовольствия и не чаще пяти раз в месяц. В итоге подобного «режима» неврастеников становилось все больше, а сама церковь, руководимая вроде бы аскетами, превращалась в рассадник паранойи, неврозов, страха, лицемерия и садомазохизма.

Как ни парадоксально, именно женщины охотно устремились в объятия христианства и столь же неистово его проповедовали. Отцы церкви платили за это черной неблагодарностью: утверждали, что женщина, в отличие от мужчины, не сотворена по образу и подобию Божию, а потому должна прислуживать ему. Первосвященники даже ставили под сомнение, есть ли у нее душа, и лишь голосованием с небольшим перевесом вынесли решение, что все-таки есть. Однако все еще продолжали называть ее «исчадием ада, несовершенным животным, вечной обманщицей, инструментом дьявола» и многим подобным.

На первых порах иерархи мирились с тем, что у священников были сожительницы, а во многих монастырях содержались беременные монахини. Указание об отречении всякого, у кого обнаружится таковая, долгое время оставалось лишь на бумаге. Противоестественный целибат нарушался даже римской курией. В самом Вечном Городе, где располагалась папская резиденция, каждая седьмая прихожанка занималась проституцией. Сикст IV, который ввел церковный праздник непорочного зачатия, получал солидную долю от налогов на проституцию. Денег этих хватило и на сооружение монументального здания Капеллы, позднее нареченной его именем.

Поначалу церковь терпела и существование среди плебса культа богине Диане, а колдуний считала безобидными шарлатанками. Святой Августин, однако, умозаключил, что падшие ангелы способны вступать с женщинами в соитие и тайный сговор. Папа Римский Иннокентий VIII в конце XV века подтвердил: такое действительно может быть. Это было сигналом к тому, чтобы по всей Западной Европе началась охота на ведьм. Вскоре на севере континента кампания стала сопровождаться большим кровопусканием, чуть меньшим на юге; число жертв приближалось уже к полумиллиону, половина из которых приходилась на Германию.

Ведовство, по ходу будь отмечено, старо как и древние восточные учения о перевоплощении посредством духовной энергии самовнушения. Такое состояние самоотречения достигалось с помощью молитвенных заклинаний или посредством наркотиков-алкалоидов, содержавших белладонну и атропин. Все это вводило в транс, приносило ощущение полета, даже эротическое удовлетворение. Подобного «баловства» иерархи, естественно, терпеть не могли.

Вот что клир с удовольствием терпел, так это проституцию. До появления в 1367 году королевского указа об организации публичных домов в Париже и после него возглавлять бордели поручалось официальным лицам, утвержденным на эту должность мэрией по рекомендации церковных иерархов, неусыпно следивших за доходами заведений. Духовенство заботилось и о нравственном состоянии шлюх. Иными словами, исходило из того, что для спасения души человеческой надо сначала запятнать ее пороками, а потом уже спасать. Время от времени во Франции и Германии учреждались даже монашеские ордена специально для раскаявшихся блудниц. Послушницы исправлялись там, к сожалению, редко, обычно либо впадая в безумие, либо возвращаясь обратно на панель. Не помогало и официальное приравнивание римским понтификом брачного союза с раскаявшейся проституткой к богоугодному делу…

Почуяв угрозу со стороны раскольников-протестантов, не признавших «первородного греха», Ватикан созвал Консилиум в Трентоне для выработки контрмер. Обсуждался и вопрос о роли искусств как средства оказания должного влияния на верующих в выгодном церкви ключе. На основании подготовленных иезуитами документов были составлены соответствующие директивные предписания живописцам по «достойному и честному» отражению ими в своих произведениях сцен из Евангелия, а также по «искоренению болезненного тяготения художников к изображению женского тела». Картины и скульптуры должны были стать «молитвами, затрагивающими душу зрителей».

Вся тогдашняя западноевропейская культура вращалась вокруг религии и церкви, образы Бога Отца, Бога Сына и Девы Марии затмевали все остальное. Отход от такого тематического направления впервые дал знать о себе во Флоренции, где влияние Папы Римского было ограниченным, к божествам обращались чаще древнегреческим и древнеримским, к иллюстрациям текстов Гомера и Виргилия. Под запретом в ту пору оставался не только секс, но и смех.

Те же, кто обычно смеялся, делали это при получении удовольствия от страданий других.

Но даже в той душной атмосфере подавления инакомыслия пробивались наружу все новые попытки человека испытать нечто более возвышенное. Трепетная любовь между Тристаном и Изольдой, ухаживания рыцарей за дамами их сердца, воспетые в романах и поэмах. Мольер сочинил «Дон Жуана», Моцарт написал к нему оперную музыку. Из «Севильского цирюльника» Тирсо де Молины возник «Дон Хуан Тенорио» Соррильи. Вскоре появится и такое понятие, как «донжуан», покоритель женских сердец, символ дерзкой любвеобильности. Байрон назовет Дон Жуана носителем необузданных страстей, презирающим мир. Гофман посчитает его беспокойным искателем красоты, вынужденным быть жестоким к самому себе. Верлен увидит в нем человека, преисполненного демонической гордости, ведущего борьбу со Всевышним. Стендаль отметит в его поступках акт бунтарского наслаждения нарушениями законов назло общественному мнению, а самого его назовет торговцем, который берет и не платит.

Кто бы что ни говорил про Дон Жуана, просматривался в нем явно сексуально незрелый подросток, неспособный любить одну какую-то женщину, чуждый ревности и страшившийся глубокой интимной связи с любой из них. Каждая новая дама сердца пробуждала в нем эротическое влечение, желание испытать с ней еще большее наслаждение, чем с предыдущей. На поверку все это оказывалось очередной иллюзией. Успехом же у женщин этот соблазнитель пользовался обычно лишь потому, что они охотно влюблялись в того, в кого многие до них влюблялись. Так, во всяком случае, считалось.

* * *

В чем вина перед людьми полового акта, столь естественного, столь насущного и столь оправданного, что все, как один, не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Вот убить, ограбить, предать – подобные слова не застревают ни у кого в зубах. Нельзя ли отсюда заключить: чем меньше мы упоминаем о нем в наших беседах, тем больше останавливаем на нем наши мысли?

Весьма неортодоксальный тезис, не правда ли? Его выдвинул Мишель Монтень и сделал это без злого умысла – просто в философском плане. Французский мыслитель прекрасно видел, как с наступлением эпохи Возрождения человек начал освобождаться от пут церковных догм, пронизанных презрительным отношением к женщине. Эротические элементы в искусстве становились все явственнее. Рембрандт уже изобразил себя и свою супругу на брачном ложе, монаха – в кукурузном поле и в явно компрометирующей того позе. Ученик Рафаэля Джулио Романо уже создал целую сюиту из картинок «Любовные позиции», Пьетро Аретино сочинил к ней сонеты. Правда, издать обоих решились только в Венеции, после чего гравера Раймонди посадили в тюрьму, дальнейшее печатание запретили под угрозой более суровых мер. Папа Римский Павел VI уже учредил Святую Инквизицию и повелел прикрыть наготу фигур на фреске «Страшный суд» в Сикстинской капелле. Это совсем не обескуражило художника Карраччи, и он написал серию «Аретино, или Любовь богов». Боккаччо тоже обвинили в безнравственности, но больше не по поводу изображения им фривольных сцен, а за выставление главными действующими лицами священников.

Во Франции XVIII века венценосцы уже начали предоставлять ссуды придворным живописцам на создание эротических полотен. Аристократы платили за них огромные деньги, чтобы украсить ими свои салоны. Аристократки украшали свой почти оголенный, поддерживаемый корсетом бюст бриллиантами, дабы грудь блестела при дыхании и ходьбе всеми цветами радуги.

Потрясшая страну революция настежь отворила Эросу двери в широкие слои общества. Сначала все напоминало неврастению на манер Древнего Рима, где над человеком частенько издевались просто ради удовольствия. Это и отражал в своих произведениях граф де Мирабо, слывший человеком необузданного нрава, прозванный «ураганом революции». Граф исходил из того, что человеку, пожелавшему стать свободным, дозволены все средства для достижения этой цели, включая сочинительство эротических триллеров.

В охваченном революционной эйфорией Париже тут же были изданы брошюры о нравах королевского двора, типа «Королевского борделя» и «Скандальной жизни Марии-Антуанетты». Газеты запестрели порнографическими гравюрами на антиклерикальную тему. Эротизм, идеология и политика сплетались в мощный симбиоз, собираясь в огромный разрушительный потенциал. На одной из гравюр француженка держала в руках макет фаллоса с красной головкой и надписью на нем «Права человека».

Другой сочинитель и апостол эротизма, маркиз Донасьен де Сад, разврат считал повседневной формой бытия. Покой он обретал лишь на пике бунтующего святотатства, видя в себе пророка новой религии – религии наслаждения болью. Де Сад много писал о грехе, Боге, предрассудках, тупой церковной схоластике. Удовлетворяя свои потребности, собирал досье на хозяев притонов, куда включал компрометирующие сведения на известных в обществе лиц. По мнению маркиза, Бог есть олицетворение исключительно зла, при котором извечно главенствуют насилие и страдание, палач и жертва сплетаются вместе, одухотворяемые болью и наслаждением от боли. Насилие на эротической основе он признавал целью миропорядка и главным его средством. В своих «Ста двадцати днях Содома» рассказывал подробно о «вкусах, фантазиях и бесконечно милых каждому сердцу сексуальных прихотях». Все его книжки богато иллюстрировались.

Писатель Ретиф де ла Бретон назвал маркиза де Сада возбудителем мужчин с признаками импотенции, который, вместо «нормального» эротического возбуждения, доводит их до полной патологии. Поясняя свою мысль, он писал: «Тому, чей темперамент по какой-то причине ослаблен, я желаю дать достаточно пикантный эротикон, побуждающий его входить в интимную связь со своей далеко уже не прекрасной супругой надлежащим образом и с почти прежней охотой. В первую очередь это касается мужчин, которые возбуждали себя книгою беспримерно жестокой и столь же опасной, каковой я считаю «Жюстину, или Несчастья добродетели» де Сада. Бретон специально сочинил «Анти-Жюстину» в надежде, что «мужчине будет достаточно прочитать всего одну главу, дабы страсть его немедленно пробудилась и тут же подвигла на обладание своею женою».

На тернистом пути эротизма Англия переживала тогда эпоху правления королевы Виктории, которая предписывала подданным слабого пола облачиться в длинные юбки и панталоны с завязками под ними. И не дай бог показывать их мужчине! Подыгрывая ее прихотям, придворные врачи и церковные моралисты вели кампанию против мастурбации как «зла века». В это же время (середина XIX века) столица королевства с населением в два с небольшим миллиона насчитывала более сорока тысяч проституток, 933 борделя и 848 домов сомнительной репутации. Дам, занятых этим ремеслом в публичных домах, полиция не беспокоила. По рукам ходили списки эротических романов вроде «Фэнни Хилл» Джона Клеланда и «Моя тайная жизнь» анонимного автора. (Обе книги выдержат несметное число судебных запретов и будут издаваться вплоть до нашего времени.)

Уже в эпоху буржуазного расцвета французский поэт Бодлер со всею яростью обрушился на лицемерие новых правителей: «Все эти придурки буржуазии, которые безостановочно произносят высокопарные слова о морали и моральности в искусстве, напоминают мне дешевую уличную проститутку, которая приходит с кем-то впервые в Лувр, краснеет от стыда, закрывает глаза платком и каждый раз, оглядываясь перед шедеврами мировой живописи и скульптуры, спрашивает с негодованием своего попутчика, как это могли выставить для публики такие непристойности».

В парижском заведении «Японский диван» показали тогда первый стриптиз: на протяжении получаса под музыкальный аккомпанемент танцовщицы скидывали свои одежды и в последний момент набрасывали на себя покрывало. Поднимавшие грудь корсеты пользовались таким спросом, что правительство обложило коммерсантов специальным налогом. Одновременно была сформирована особая бригада цензоров, которые следили, дабы на улицах и в театрах, на сцене и в зале, не появлялись женщины со слишком обнаженной грудью. Предварительной цензуре подвергались новые песни и печатные издания, что отнюдь не мешало порнографическим открыткам заполонить черный рынок. Судя по опросам, мужчинам больше нравились женские груди в форме большого яблока. Сразу появились и соответствующие картинки с их изображением на пачках папирос и спичечных коробках.

Огюст Ренуар признался: не создай Бог женского бюста, не стал бы он заниматься живописью. Однажды в Голландии ему пришлось встретиться с натурщицей, тело которой пленило его с первого взгляда. Художник страшно захотел работать с нею в Париже и попросил у ее матери разрешение на это. Мамаше не понравилась такая перспектива для дочери, которая, как оказалось, по совместительству еще и проститутка. Ренуар расстроился и не взял ее в Париж.

Художник Доменик Энгр тоже очень хорошо относился к женщинам, но у него с ними все как-то неудачно складывалось. Наверное, поэтому парижанин решил, что лучший способ познать женщину – это нарисовать ее. Будучи правоверным католиком, он считал своим призванием создавать композиции на религиозные темы, чтобы те вызывали у зрителя благоговейный трепет и умиление. Поскольку известным ему пришлось все же стать именно благодаря своему мастерству в изображении обнаженных женских натур, то друзья прозвали его бедолагой, у которого сердце христианина, а рука язычника. Его коллега Фрагонар запомнился соотечественникам как автор фривольных картин, но главным образом одной – под названием «Качели», где изображены сам художник, его подруга на качелях, а внизу в кустах юноша, пытающийся разглядеть, что там у нее под юбкой.

Парижанки в ту пору носили длинные платья, и демонстрировать на публике ноги выше щиколоток было не принято, тем более выше коленок: остальное как бы дорисовывало мужское воображение. Дабы подбросить пищу этому воображению, в Париже появился танец, в котором дамы стали поднимать свои платья выше коленок. Власти сразу запретили его, поскольку, помимо неприличных движений, усмотрели в нем некую политическую символику вызова установившемуся тогда во Франции режиму.

Как можно догадаться, речь шла о канкане с ускоряющимся ритмом веселой мелодии аккомпанемента, движениями танцовщиц все более воодушевленными, решительными, переходящими в настоящий галоп. При этом дамы поднимали юбки все выше и выше, все быстрее передвигаясь не просто ногами, а как бы всем телом летая по сцене с взлохмаченными волосами и раскрасневшимися лицами.

Вскоре канкан с огромным успехом дебютировал в Англии, где викторианские нравы с налетом пуританства были на излете. Когда же к телу умиравшего короля Эдуарда VII допустили его любовницу, все стало ясно и отрицать это было уже невозможно: пришли совсем другие времена – от запретов к большей свободе.

В это время на родине канкана за общественным благонравием следила супруга Наполеона III, отпетого ловеласа и сластолюбца. В непристойности и аморальности обвинили «Завтрак на траве» Мане. Затаскали по судам Флобера за «Мадам Бовари» и Золя за «Жерминаль». Бодлера заставили изъять несколько страниц из «Цветов зла». Обнаженные тела Эроса, Купидона и нимф убирали из городских парков, а на их место водружали скульптурные изображения тигров, львов, антилоп. Александра Дюма-сына возвели в ранг апостола морали за пуританство его «Дамы с камелиями».

В обществе продолжало господствовать утвердившееся отношение к женщине как хранительнице семейного очага, за пределами которого она может позволить себе любовные эскапады, но только если они не разрушают тот самый очаг. Примерно так же ставили себя и мужчины, к услугам которых масса развлечений на стороне, чуть ли не на каждой улице питейные и прочие заведения, куда заходят дамы и господа, чтобы весело провести время. В высшем свете большим успехом пользовались эротические романы, типа «Венеры в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха – о жестокости и сладострастии, о боли и наслаждении болью, о прелестях рабского подчинения и удовольствиях, получаемых от физического и морального издевательства…

Если ранее эротические мотивы в живописи подчинялись известным канонам идеализации, теперь уже в нее стали вноситься элементы все большей детализации, рассчитанные прежде всего на мужское восприятие. Позы обнаженных женских натур становились все более интригующими, провоцирующими своей сексуальной агрессивностью, но само женское тело от этого мало что выигрывало, становясь чаще всего обезличенным. С появлением литографии пытались совершенствовать и сам жанр: на потребу широкой публике появлялось заметно больше вульгарности. После того как литографы взялись за фотографирование, эротическое сплелось с порнографическим, как на японских графических картинках. Изобретение фотографии делало эротизм все более тривиальным. Тем не менее Эрос продолжал красоваться на пьедестале, каждый раз напоминая, что изображение полового акта не так уж и важно, гораздо ценнее, с эстетической точки зрения, предшествовавшие ему эротические фантазии.

На другом берегу Атлантики американский поэт Уолт Уитмен, как бы пропустив сквозь себя «голоса запретные, голоса половых вожделений и похотей», срывал с них покров, очищал и преображал их:

Я не зажимаю себе пальцами рот,

С кишками я столь же нежен, как с головою и сердцем.

Соитие для меня столь же священно, как и смерть.

Верую в плоть и ее аппетиты.

Слух, осязание, зрение – вот чудеса,

И чудо – каждый малейший мой голос.

Я – божество и внутри и снаружи,

Все становится свято, чего ни коснусь.

Запах моих подмышек ароматнее всякой молитвы,

Эта голова превыше всех библий, церквей и вер…

Тягостную жизнь Парижа сразу после Первой мировой войны потрясло появление на сцене Фоли Бурже танцовщицы Жозефины Бейкер, отливавшей бронзовым загаром на почти обнаженном теле. За фурором последовало повальное увлечение солнечными ваннами и пляжами для нудистов. Появился и первый журнал для них, но демонстрировать его обложки в киосках цензура запретила, мотивируя тем, что «голомания соседствует с порнографией, является сообщницей эротики и подталкивает к бесстыдству под предлогом лечения гелиотерапией».

Творцы эротических произведений снова задумались над тем, как громче заявить о себе, чтобы публика пришла в замешательство. Пикассо сотворил, но пока еще не осмеливался показывать свой этюд «Голгофа», где Магдалина мочится в неестественной позе и при этом держится за интимную часть тела Христа. Литераторы, решив смелее продолжать традиции Петрония, Апулея, Ювенала, Овидия, натыкались на препоны цензуры. У себя на родине Дэвиду Лоуренсу запретили издавать своего «Любовника леди Чатерлей», Генри Миллеру – своих «Тропиков» и «Сексуса плексуса». Поэт Гийом Аполлинер взялся было за издание «Библиотеки курьезов» с включением туда некоторых вещей Ретифа де ла Бретона и маркиза де Сада, как сразу же получил повестку с вызовом в суд…

Цензура действовала и в американском кино. Существовала она с 1916 года в виде Кодекса Морали, согласно которому запрещалось показывать на экране даже голый живот. Кодекс оставался в силе двадцать лет, пока не отпал сам собой. В ту пору звездам Голливуда вроде Глории Грэхэм и Риты Хейворт не нужно было даже показывать свой живот, чтобы стать секс-символами эпохи – настолько мощной сексапильностью они обладали.

Итальянское кино тоже начиналось с намеков, хотя и с несколько большей эротической чувственности. На экранах уже демонстрировалась короткометражка с Лидией Борели в главной роли и под откровенным названием «Голая женщина». Пазолини, Витторио де Сика, Феллини, Антониони, Висконти все еще ждали своего часа, когда по другую сторону Атлантики не замедлили воспользоваться своими преимуществами. В Голливуде всех затмила своим феноменальным бюстом актриса Джейн Рассел: ее первая проба в кино настолько поразила воображение, что цензура даже не решилась выпустить фильм на широкий экран. Лучшая реклама актрисе и фильму! Фото Джейн Рассел, помещенное на обложках календарей, разошлось по всему «свободному миру». Успех настолько впечатляющий, что киноленту достали из архива и пустили в прокат. Сама актриса, хоть и не пуританка, возмутилась подобной эксплуатацией ее тела, но, будучи христианкой, уступила. «Если Всевышний выбрал мое тело и одарил меня необыкновенной грудью, – заявила она в интервью, – тогда нет ничего плохого в том, что мужчины восторгаются его произведением».

Погоня за впечатляющим женским бюстом приобрела масштабы международной выставки-ярмарки. Поначалу пальму первенства держали итальянки Сильвана Мангано, Джина Лолобриджида, Марисса Аллассио, Софи Лорен. Пыталась с ними соревноваться Брижит Бордо, но до эталона несколько не дотягивала – до эталона, рекламируемого «Плейбоем», главным спонсором международных конкурсных отборов на лучший бюст в натуре.

К концу шестидесятых западный кинематограф стал ведущим средством эротической экспрессии. Эрос одержал бесспорную победу, оживив немые, застывшие изображения. Именно эротические сцены способствовали рекордным кассовым сборам, заставляли людей мчаться из одного города в другой, лететь в заповедную страну, чтобы посмотреть «Ночной портье», «Механический апельсин», «Гранд буф», «Последнее танго в Париже»… Разумеется, каждая из этих и многих других кинолент была событием для своего времени. Откровенной, на грани порнографии, но в пределах эротики.

Стриптиз уже нигде на Западе не запрещали, разве что в Испании и Португалии. Психологи и социологи обсуждали это явление как нечто близкое к фетишизму, мистике и сущей невинности…

Часть II

(Интермеццо)

На Руси, как и в Элладе, верили в предания, будто все идет от земли-матери, породившей на свет и самого человека. Земля представлялась плодоносящей женщиной: ее надо окучивать, пахать, сеять, чтобы та давала плоды. Отсюда и обряд проведения священной борозды вокруг поселения, дабы оградиться от эпидемий. Делали это ночью женщины, обычно в чем мама родила.

На основании сохранившихся источников весьма трудно утверждать наверняка, как в действительности относились жители Древней Руси к собственной сексуальности. Церковные иерархи выставляли все, так или иначе связанное с плотским, совершенно несовместимым с православным целомудрием, порождением Сатаны, эротические сновидения – гнусным дьявольским наваждением.

Повышенная забота церкви о поддержании хотя бы видимости благонравия глубоко въедалась под кожу человека вместе с ханжеством. Считавшееся запретным в своем кругу дворянство таковым не считало в отношениях с крепостной челядью. Молодая поросль благородного звания, вся из православных до мозга костей, начинала свою половую жизнь обычно с крестьянок или служанок.

В свою очередь, крепостным мужикам часто приходилось надолго уходить из дома на отхожие промыслы. В итоге для многих семья становилась фикцией, а слабый пол понуждался к невольному воздержанию. Не отсюда ли возникла некая «эротическая замкнутость» русской женщины? Во всяком случае, так считали иноземцы.

«Стремясь связать всех прихожан не только общей верой, но и общими страхами, – подмечает уже в наше время историк Н. Пушкарева, – православные проповедники и находившиеся под их влиянием компиляторы летописных столбцов изначально выступали носителями репрессивной педагогики и дидактики, особенно в вопросах, связанных с эмоциями и частной, тем более интимной, жизнью людей. Правда, запреты на совершение каких-либо действий тогда еще не соединялись у них с запретами их обсуждать. Напротив, приходские священники имели под рукой весьма подробный перечень описаний греховных деяний, о совершении которых все должны были им «поведовать без сраму». Настаивая на обязательной исповеди, требуя постоянного контакта между священником-исповедником и «покаянными детьми», православные дидактики имели немалые возможности нравственного воздействия на своих прихожан, контроля за их помыслами, поступками, всеми сторонами их повседневной жизни».

Из первопрестольной рассылались в приходы для «вопрошанья-исповеданья» специальные служебные требники, разъяснявшие, чем надо интересоваться в первую очередь. Скажем, мужу священник должен был ставить такие вопросы: «Како впервые дошел ты до греха? Блуда ради иль с законною женою? С рабою своею, мачехой иль падчерицей? Во сне ли блуд сотворил, осквернившись истечением страсти? Помыслил ли на чужую жену с похотию?.. Веруешь ли в Святую Троицу единосущную и неразделимую? Верою ли служил государю своему и государыне своей, и детям их во всем ли бесхитростно? Не утаил ли где за собой Государя Царя пошлинные казны с товару? Не торговал ли заповедным товаром тайно? Имеешь ли страх божий в себе, печешься ли о спасении своем? И не любишь ли чего мирского больше Творца своего?..»

В вопросах к женам следовало быть попристрастнее: «Како девство твое растлилося, блуда ради иль с законным мужем? В себе ли соблудила чем? Иль на мужа лазила? Мывшись молоком или медом, давала ли пить, чтоб приворожить к себе? С чернецом, попом иль с дьяконом блуд ли сотворила? Блуд ли кто сотворил с тобою иль взирала ли на кого с похотию? Вдевала ли язык свой по-татарски или тебе кто тако же? Осязало ли рукою конское естество с похотию? Мочилась ли на восток иль при муже? А в пожары грабливала ли что?..»

Ответ держать многогрешному рабу божьему тоже надо было как положено, а не как бог на душу положил, ибо исповедовался он не священнику, а Вседержителю и Пречистой Его Матери. «Отче и Господине! – должно было следовать в исповеди. – Вот грехи мои и дела злыя. Объедаюсь и упиваюсь, прелюбодействую во сне и наяву, краду и божусь всегда по кривде. Клевещу и завидую, рукоприкладствую и по волхвам хожу. Кощунственные игры неподобные играю и песни бесовские распеваю, лаюсь в трезве и в пьянстве. Разжигаю плоть и оскверняюсь, идя в церковь в Христовы праздники. И согрешил я неверием в святые заповеди, гордынею и богомерзкими словами, всякою ересию и чревобесием, ручным блудом содомским, деторастлением и кровосмешением… Много прогневал Дух Твой Святый моими делами и словами. И несть того греха, его же аз не сотворил. Но во всех каюся. Прости мя, Отче Святой, и благослови».

С еще большим тщанием церковные надзиратели следили за делами и помыслами иноков, дабы те не блудили, «друг на друга влазя и на себя впуская, из грудей млеко у жен и девиц не пили, содомского греха богомерзкого не сотворяли». Для монахинь, желавших исповедоваться, требник составлялся так, чтобы все их согрешения и помышления блудные во сне и наяву выкладывались попу без зазрения. Допытывали тоже без зазрения: «Согрешила ль блудом ручным? Давала ль кому блудить сзади иль за грудь ласкать? Целовала ль тайные уды у кого, а им себя тако же повелевала ль? Тело свое обнажала ль бесстыдно для осязания своих уд срамных с похотию до истязания плоти?..»

Дьяки заносили в свои тайные скрижали множество свидетельств о «богопротивных игрищах», особенно в ночь на Ивана Купалу, когда частенько совершалось «мужем и отроком великое падение на женское и девичье шатание, равно как и женам беззаконное осквернение». По доносам священников в Патриархию, гульбища сопровождались «растлением девства» и уже потому разбирались, что это: блуд насилием или сама девица изволила, соблазнившись обещанием жениться на ней.

Простолюдин смотрел на все эти шалости спокойно. Блудников же церковь наказывала наложением на них епитимьи с обязательством соблюдать пост несколько лет или выплатить ей штраф. Опасаясь преждевременной потери их дочкою девства, родители торопились выдать ее уже в лет четырнадцать за физически зрелого парня, но бывало и оказывалось, что на выручку дочери своей из сострадания приходила сама теща, которая потом на исповеди признавалась в блудодеянии. Попы вынуждены были перестать относить подобные греховные провинности зятьев и тещ к супружеской измене и за неоднократные их внебрачные «приближенья» назначали пять лет поста.

Обыденная жизнь на Руси была такова, что о стыдливости могли говорить лишь церковные требники. Обнаженное тело вряд ли кого шокировало: спали в тесных помещениях вповалку, в бане мылись вместе, а знаком унижения считалось лишь насильственное раздевание. Церковным живописцам разрешалось показывать обнаженное женское тело только в сценах адовых мук. Теологи православия прилагали все силы, чтобы убить на корню эмоции, вызванные любовным чувством между мужчиной и женщиной. В их представлении, любовь должна проявляться исключительно к Богу и правителям земным, а потом уже – что останется, – к законной супруге, которая привлекательна не внешностью, а внутренним своим светом.

Принимая христианство в греческом варианте, русские князья ставили перед собой главную цель – обеспечить прочность своей власти и узаконить уже существовавшие неписаные правила поведения своих подданных, дабы легче было ими управлять. По той же причине у духовенства вызывали беспокойство любые отклонения от православных канонов, или попросту ересь. Концепция романтической любви, появившаяся в Западной Европе в период позднего Средневековья, оказалась совершенно чуждой византийской церкви, откуда и черпали священники на Руси все проповеди, нравоучения, жития святых, назидательные притчи.

Русское православие отвергало врожденный характер сексуальности, считало половое влечение не связанным с первоначальным замыслом творения, а потому требующим подавления. Противостоя западному материализму, духовность и аскетизм приобретали в церковных проповедях гипертрофированный характер. Но это в проповедях. Действительность складывалась прямо обратная – поп свое, а мужик свое: «Дородна сласть – четыре ноги вместе класть! Стыдиться жены – детей не видать». Нарушения сексуальных запретов были так же естественны, как и уклонения от уплаты налогов.

Отцы православной церкви воспевали девственность, безбрачие, умерщвление плоти. Женщину, искавшую физической близости с мужчиной, приравнивали к узилищу зла, а любовь между ними называли «разжением плоти». Наставления о примерном поведении сочиняли главным образом монахи, вынужденные подавлять в себе «соблазны на блуд, похоть богомерзкую, желание сатанинскому игранию и прочие помыслы лукавого».

У богословов, мнивших себя чуть ли не прикрепленными к Высшему Небесному Совету, принято было считать, что глаза порочного человека часто моргают, с жадностью и вожделением взирают вокруг, избегают смотреть прямо в очи другого, не задерживают взгляда на чем-то одном и отражают глубокомысленное бессмыслие. К знакам порочности относили также хромоту на левую ногу. Хромоту на правую, напротив, принимали за божественную, приносящую удачу. Мизинец на правой руке свидетельствовал, по их мнению, о глубокой вере, доброй воле и благочестии, безымянный – о раскаянии, средний – о добродетели и милосердии, указательный – о разуме, большой о самой святости. Отсюда и трехперстие поднятой правой руки – жест наказа, поучения, благословения, права излагать истину.

И никто из святых отцов не хотел даже думать о том, что рассказы о «непорочном зачатии» вставлены в текст Евангелия спустя сто с лишним лет после его написания. Невдомек им было, что в ранних христианских общинах Иисус считался обычным человеком, родившимся от Иосифа и Марии, но никак не от Святого Духа. Иначе откуда у него родные братья и сестры? Споры о непорочности зачатия продолжались вплоть до IV века, пока Марию не сделали Пречистой Девой, Иисуса – Сыном Божиим, а дабы выправить оплошность текста, родных братьев и сестер – двоюродными…

* * *

С чем другим, а с женитьбой на Руси дело не затягивали. С женитьбой государя промедление тоже считалось нежелательным, хотя предварительный осмотр девиц из знатных семейств мог долгое время заканчиваться ничем. На смотрины Василию III доставили несколько сотен кандидаток, а сыну его Ивану IV показывали чуть ли не всех более-менее красивых дворянок. Победившую конкурсантку, прельстившую царя своими эротическими качествами, тут же забирали в Кремль. По обычаю венценосец мог видеть ее до свадьбы лишь один раз, но, как и все другие обычаи, этот тоже нарушался.

Отвести обычного смертного от женитьбы могли только серьезная болезнь или его намерение принять обет монашества. Поскольку же тайные любовные связи вне брака приравнивались к богопротивным, то родители спешили избавить молодых от соблазнов холостяцкой жизни.

Второе бракосочетание почиталось менее священным, нежели первое. Если венчались вдовые, на них венцов не возлагали, а держали их на плечах. Обряд третьего брака состоял в одном лишь молитвословии, без венчания. Иерархи призывали не допускать мирян до третьего брака, называя его незаконным, четвертый вообще квалифицировали как «понеже свинское бытие». Несмотря на запрет жениться в четвертый раз, такое все же случалось и светские власти даже позволяли детям от этого брака пользоваться законными правами на наследство.

Случись подозрению в неверности жены, ворожеи советовали мужу положить совиное сердце на суконную материю и подсунуть ей спящей под левый бок – та сразу признается во сне, провинилась ли. Можно и помыться в бане, обтереть пот полотенцем, а по возвращении домой незаметно положить его жене под подушку. Супружнице же советовали заставить чванливого муженька носить при себе кусочек оленьего рога – тогда можно ожидать от него доброго отношения. Чтобы тот покрепче любил, нужно было отхлестать его крапивой по ягодицам.

В богатых семьях у супруга всегда было отдельная опочивальня, чтобы не спать с женой накануне праздников Господних. Просыпаясь ночью, он молился там перед образами святых, ибо ночная молитва считалась приятнее Богу. Днем в воскресенье посещал своих друзей, с которым поругался когда-то, лез к ним с поцелуями, просил прощения и на такую же их просьбу отвечал многозначительно: «Бог простит».

Московиты охочи были до плотских утех в браке и вне оного, хотя и признавали их греховными, нечистыми. Многие в таких случаях даже крестики свои нательные снимали, дабы увернуться от кары небесной. Вину же за прелюбодеяние возлагали прежде всего на женщину, которая после подобного грехопадения должна была несколько дней провести в монастыре на хлебе и воде, вернуться домой, где муж обязательно бил ее плеткой.

С Лобного места на Красной площади регулярно зачитывались статьи Уложения. Статью 26-ю главы 22-й дьяки оглашали с особой торжественностью, громовым голосом: «А ежели жена которая будет жить блудно и приживет с кем детей, а тех детей сама или иной кто, по ее велению, погубит, таких беззаконных жен казнить смертью безо всякой пощады, чтобы на них смотря, иные такова беззаконного дела не делали и от блуда унялися».

Всего же ценнее, ценнее даже теплых женских объятий, для подданных царя московского была воля вольная. Воля да еще вольная? Что за диво дивное такое?

«Вольному воля» означало в первую голову свободу проживания и перемещения когда и куда вздумается. Такой свободой пользовались только собственники, которые платили налоги и несли определенные повинности. Подавляющее же большинство подданных были холопами, из нищеты или долгов продавшими себя в кабалу вечную.

Видно, уже изначально обречен был русский человек маяться в поисках занятия по душе, стремиться к воле вольной. Кажется, возьми он и поставь свой задний ум наперед, не понес бы столь ощутимых для себя потерь. В чем у него не было недостатка, так это в горьком жизненном опыте. Где он преуспевал, так это в ссорах и тяжбах. Чем по-настоящему был богат, так это радушием и хлебосольством, поговаривая: «Хлеб да соль разбойника побеждает». Да еще зазубренными молитвами и религиозной обрядностью. Совершением таинств молитвы, покаяния и причащения надеялся освободиться заодно и от моральной ответственности. Вину же за свои затмения разума и совести сваливал на проклятого дьявола или треклятое зелье и вообще на кого угодно, только не на себя самого.

То тут, то там разносились проклятия, вплоть до богохульства, угрозы дать по морде, исковеркать нос, отодрать уши, обесчестить чью-то мать. Знатные особы предпочитали бить друг друга кнутами, не сходя с лошади. Народ попроще даже не очень-то опасался случайно столкнуться с назначенными царем соглядатаями, которые отлавливали ругателей на месте и передавали стрельцам для штрафования «окладом за бесчестье».

При виде проходившего мимо иностранца московские лавочники, торговые сидельцы и извозчики кричали: «Немец! Шиш на кукуй!» От жителей Немецкой слободы москвичи держались подальше. Первые приезжавшие в столицу иноземные спецы, генералы и полковники упоминались в документах после дворян и детей боярских, а на торжественных мероприятиях места им предоставлялись ниже гостей из купеческого сословия.

Прикрепленные к посольствам приставы требовали от глав дипломатических миссий снимать шляпы раньше высоких должностных лиц при встрече с ними на улице. За малейшее жульничество иностранцев сурово наказывали. Вынужденные в интересах собственной безопасности всякий раз унижаться, они не скупились на похвалу и рядом с задравшим нос боярином своим несколько пришибленным видом вызывали к себе жалость…

Как можно дальше от Москвы предпочитали поселяться особые люди: звали их казаками, что в переводе с татарского означало «вольные, бездомные бродяги». Это уже со временем «казак» стал значить «вольный воин-удалец». Первопрестольную такие особые люди большого желания видеть не испытывали и свою привилегию проживать вольно на государственные повинности не меняли.

Казакам от души завидовали и сотни тысяч крестьян, собранных со всей страны на строительство нового стольного града в устье Невы. Воздвигался город с крайней поспешностью – под неусыпным надзором прикрепленных к стройке армейских офицеров и караульных солдат, не дававших никому отлучиться с работы. За прогул рабочего дня высчитывался трехдневный заработок, а потом еще и плетками наказывали. Посещение церкви считалось обязательным: попы внушали работать с усердием, не гневаться на начальников, почитать их и неукоснительно следовать их распоряжениям.

Досуг мастеровых в свободное от работы время регламентировался до мелочей. Из своей слободы и даже со своего двора им запрещено было отлучаться по вечерам и в праздники, за исключением разве церкви, кабака и бани. Даже заработанными деньгами не могли они свободно распорядиться, ибо о любой покупке полагалось извещать полицейского надзирателя, дабы он знал, у кого что имелось.

Однажды мастеровые из Москвы решили хором запеть песню на только что выстроенной ими улице – за это полиция избила их кошками. Следуя предписаниям, работные люди не имели права подходить близко к сооруженным ими дворцам, садам и паркам. Лишь по редким праздникам собирались они на лугах в окрестностях новой столицы и, упившись, ожесточенно дрались «на кулачки» до крови.

Единственной отрадой были кабак да баня, где парились по много часов. Там же могли и заночевать, а подчас и умереть на полке в парильне, заснув от полного изнеможения сил.

Тут уж, как говорится, не до эротики.

* * *

Государство Московское развивалось самобытно, и самобытно настолько, что о расхожих по всему свету платных плотских удовольствиях летописцы скромно умалчивали. Посему четкой картины, когда и как появились на Руси сексуальные утехи за вознаграждение, архивные документы предоставить не могут.

Ясно, что поклонники Диониса собирались обычно в корчмах, где, помимо горячительных напитков, продавались и гулливые женщины, готовые на всяческие забавы для тела и души. Заодно, даже под страхом наказания кнутом, представители сильного пола наутюживались там как портные, налимонивались как баре или просто употребляли как солдаты.

Главным же местом разврата служили не кабаки, а бани. Оголяясь, человек выражал своего рода протест против условностей семейного уклада жизни. То же происходило и в Китае, и на Арабском Востоке, и в Англии, где бани были особым видом борделя, в котором можно, в качестве дополнительной услуги, попросить девчушку для растирания бренного тела. Словом, банные удовольствия – далеко не российское изобретение. В ту пору такие заведения в Западной Европе тоже разрешали многое в своих помещениях, но хотя бы для видимости нужно было производить впечатление моющихся супругов.

Монахам на Руси тоже не чужды были тайные пороки сладострастья. Вот, например, документально свидетельствует об этом грамота великолукского митрополита Евфимия от 1695 года. В ней говорится: «Ведомо нам, преосвященному митрополиту, учинилось: в нашей епархии приезжают в монастыри богомольцы мужского и женского пола, и будучи в монастыре на праздники, жены и девы ночуют в кельях у властей и рядовой братии. И сие зло непристойно иноческому званию и неблагочинно, наипаче же грешно, ибо от того сети дьявола простираются к блудной похоти зазорной».

Продажа непотребными девками своего тела за вознаграждение организована была в Московии из ряда вон плохо, не то что в Западной Европе. Нечто похожее на дома терпимости появились при Петре I: дома эти назывались «блядскими», и велено было подавать на них изветы, дабы «ниспровергнуть всякие мерзости и похабства». Несмотря на принимаемые меры с целью поставить сексуальные связи в рамки известных приличий, подпольные притоны размножались довольно живо, прежде всего в новой столице империи. Там на улицах расплодились проститутки-одиночки, а при Елизавете на Вознесенке возник первый публичный дом, который возглавила какая-то немка из Дрездена, набравшая для услужения гостей девиц благородного происхождения. Собирались в нем формально «для ведения светской беседы» наедине, пока не появилась строгая комиссия и не заставила мадам заложить всю ее клиентуру из высших слоев общества. Девиц забрали и взяли под караул.

К моменту восхождения на престол Екатерины II нравственное, да и физическое состояние здоровья подданных оставляло желать лучшего. Из-за отсутствия надлежащих знаний и элементарной гигиены даже дворяне все еще относили венерические заболевания к каре небесной, средств излечения не изыскивали, больных от семей не изолировали, а вместо профилактики ожидали исцеления от икон Пресвятой Богородицы, принимая болезни эти за злонамеренную порчу, золотуху и беснование. Осторожная во всех своих начинаниях императрица ввела обязательные медицинские осмотры для гулящих женщин, устроила лечение для больных «франц-венерою». Хотя Сенат повелел всех проституток, после их излечения, сослать в Нерчинск, Екатерина понимала несостоятельность таких драконовских мер и считала проституцию явлением, которое нужно признать терпимым.

Ближе к концу своего правления все более склонный к разговорам о благочестии Николай I потребовал ужесточить регламентацию «непотребного ремесла» и даже признал его противозаконным. С него и начали появляться правительственные указы строго надзирать за развратными женщинами. В столице и других городах создали врачебно-полицейские комитеты, но надзор их, по большей части, носил фиктивный характер. На лето 1889 года в империи числилось официально 1210 домов терпимости, на учете в полиции проституток-одиночек состояло около десяти тысяч. Это по официальным данным, в действительности же цифры занижены раза в три-четыре. Только в одном Петербурге властям были известны 365 квартирных хозяек, промышлявших распутством своих квартиранток.

Наряду с домами терпимости функционировали притоны и дома свиданий. Под притонами имелись в виду квартиры, чьи содержательницы предоставляли посетителям дополнительные платные удовольствия. В дома свиданий их хозяйки допускали мужчин с приходящими женщинами из числа явных (без паспорта и с желтым билетом) или скрытых, о побочном заработке которых могли не знать даже их ближайшие родственники.

В Москве «жрицы любви» облюбовали себе притоны для праздношатающихся, которые сходились туда на ночевку, каждый в снимаемый им угол. Летом они часто шалили в садах, парках, городских рощах, оврагах. Поздними вечерами охотились на Сретенском бульваре, в Александровском саду близ Кремля, по дороге на Ваганьковское кладбище. Самым опасным притоном считался подвальный этаж гостиничного трактира «Крым», что выходил на Трубную площадь и Цветной бульвар. Заниматься «непотребным ремеслом» могли заставлять женщин и свои же мужья, такой приработок пополнял семейный бюджет и даже не исключал вполне мирного супружества. Обычно главным закоперщиком был муж. О приемах вымогательства и мошенничества на этой ниве можно писать диссертации.

Под влиянием модного тогда учения итальянского доктора Ламброзо о типах преступной личности полицейские эксперты и судебные медики тщательно проследили контингент «эротоманок» на панели. В частности, оказалось, что размеры черепа у них меньше среднего статистического, а лица – больше. Выводя патологические отклонения в строении тела, подметили продолговатые уши, вздернутые носы и некоторые другие приметы. Однако от изысканий вскоре пришлось отказаться, ибо среди них попадались довольно часто индивиды с нормальными и довольно осмысленными лицами без каких-либо признаков вырождения или еще чего-то в том же духе. Вот что действительно оказалось для них весьма характерным, так это крайне редкое чтение ими книг: если они и читали, то преимущественно любовные, бульварные романы, а религиозная литература с ее нравственными наставлениями их совсем не привлекала, ибо будила в них горькие переживания, ухудшала и без того невеселый настрой.

Специалисты обнаружили и такую отличительную черту. Продажные женщины часто воспринимали свое тело как нечто отдельное от души, чем можно распоряжаться свободно, по собственному усмотрению. Отсюда-де отсутствие у них страха перед венерическими болезнями, пренебрежение довольно высокой вероятностью подвергнуться насилию, издевательству и просто быть убитыми. Засим следовало еще одно неожиданное открытие. Предоставляя свое тело временно в чужие руки, многие из них тем не менее могли искренне любить какого-то мужчину – в том смысле, что бесплатно никому, кроме него, не отдаваться. Такие даже обижались, когда их называли шлюхами. В общем, они как бы делили свою сексуальную жизнь на две самостоятельные части, одна из которых, полностью освобожденная от нравственных понятий, позволяла им услаждать клиентов совершенно непроизвольно, без каких-либо чувств, тем более страстей…

В начале XX века шестнадцать европейских государств подписали Парижскую конвенцию по борьбе с проституцией, в том числе и Россия. Ее министр юстиции представил Думе проект о мерах пресечения торга женщинами в целях разврата. Затем последовали правительственные указы по поимке в притонах лиц женского пола, не внесенных в списки «публичных», и по пресечению выезда из России девиц легкого поведения…

* * *

На просторах Российской империи «эротический» означал «любовный», а «эротиком» называли поэта, сочиняющего любовную лирику, воспевающего женскую красоту. Околоточные жандармы брали на заметку как неблагонадежного всякого, у кого дома на стене висела картина с обнаженной натурой.

Вероятно, в любом народе принято снисходительно относиться к тайным эротическим вожделениям не только своих правителей, но и «властителей дум». Среди последних первым для россиян несомненно стоит тот, кто сам о себе говорил: «Ай, да Пушкин! Ай, да сукин сын!»

Пушкинский гений поражал художественным дарованием излучать своей поэзией лучезарный свет и одновременно присутствием в нем самом поистине дьявольских противоречий. Характером капризный и непостоянный, нравом раздражительный и обидчивый, Александр Сергеевич считал себя православным и в то же время откровенно насмехался над святынями. В «Гаврилиаде» изобразил прелюбодеяние в Царствии Небесном, а будучи еще совсем юным, сочинил поэму «Монах», где посадил инока на спину черта и отправил их в Святой Град Господний Иерусалим. Ближе к своей трагической кончине отметил в письме к Чаадаеву: религия, мол, чужда нашим привычкам и мыслям, но только об этом не следует говорить.

В беседах со своими знакомыми русский потомок африканцев похвалялся тем, что нравится женщинам своим «бесстыдным бешенством желаний». Визиты к шальным девкам наносил и до женитьбы, и после, не боясь даже подцепить «венеру». Мог сочинить пламенные, нежные строки признаний в любви к женщинам и, поддавшись «искушению рассеянности», в своем же имении «обрюхатить» крепостную девицу, а потом, после короткого угрызения совести, бросить ее на произвол судьбы. В общем, «младых богинь безумный обожатель» просто хотел, по его же собственному признанию, описать «странности любви, открыть тайну сладострастья, оживляя ее лучом вдохновения и славы».

У другого патриарха отечественной литературы, Тургенева Ивана Сергеевича, тоже были свои слабости в отношениях с прекрасным полом. Ярый противник крепостного права, он не отпустил на волю ни единой души крестьянской из пяти тысяч принадлежавших лично ему. Многие рабыни и в самом деле оставались верны помещику-писателю: за свои годы жизни на лоне природы он совратил далеко не одну из них, как Пушкин, и частенько делал это скопом, насколько позволяло ему здоровье. Кстати, никто из участниц оргий жалоб на его экстравагантное поведение не подавал. Да и к чему доносы, если забеременевших от него девиц хозяин удостаивал подарками и вполне достойным пенсионом.

По данным департамента полиции, за границей Иван Сергеевич предпочитал именно бордели с групповым сексом, где щедро раздавал вознаграждения. Оказавшись снова в родном отечестве, тесно сошелся с театральной актрисой Савиной, которая принялась лечить его от импотенции весьма утонченными методами. Что примечательно, классик так и не признался никому в своем тайных прихотях сладострастья. Просто очень хотел оставить о себе впечатление как о великом писателе и благочестивом человеке.

Полиция добывала тогда «подноготную» об интимной жизни всех известных литераторов, особенно демократического толка. Какие-то сведения докладывались Его Императорскому Величеству, какие-то оставлялись в архиве про запас. Вот, к примеру, Белинский Виссарион Григорьевич. На почте агенты перехватили его письмо к другу, в котором литературный критик рассказывал: «Итак, узнай то, что я упорно от всех скрывал вследствие ложного стыда и ложного самолюбия. Я был онанистом и не очень давно перестал им быть, – года полтора. Сначала я прибег к этому способу наслаждения вследствие робости с женщинами и неумения успевать в них; продолжал же потому, что начал. Бывало, Станкевич, говоря о своих подвигах по сей части, спрашивал меня, не упражняюсь ли я в этом благородном и свободном искусстве. Я краснел, делая благочестивую и невинную рожу, и отрицался».

Богатейшую почву для догадок давало тайной полиции и чрезмерное увлечение онанизмом Николая Васильевича Гоголя. Добролюбов Николай Александрович тоже поначалу разыгрывал из себя девственника, презиравшего женщин, однако вскоре не мыслил без них своей творческой деятельности и вовсю развратничал с проститутками, особенное удовольствие испытывая от нанесения визита какой-нибудь благородной даме сразу после посещения им публичного дома. Позднее он называл подобные увлечения «животными, грязными, жалкими, меркантильными и недостойными человека»…

В начале XX века на российскую сцену вышла беллетристика, коренным образом поменявшая отношение к показу интимных сторон бытия, несмотря на ожесточенное сопротивление духовной и светской цензуры, опасавшейся эротики наравне с призывами к свержению самодержавия. Своей поэзией Бальмонт заявил о том, что эротика стала для общества важной и совершенно неприемлемой в опресненном виде. Маяковский оказался способным лишь придать эротизму налет вульгарности и из чувств оскорбленного достоинства гения дойти до низкопробного юродства: «Теперь клянусь языческой силою! – дайте любую, красивую, юную, – души не растрачу, изнасилую и в сердце насмешку плюну ей!» Восприняв эротизм слишком прозаично, Есенин отнесся к женщинам с чувством мести им за то, что родился не в том сословии, в каком ему бы хотелось.

Вячеслав Иванов назвал русский эрос «эросом невозможного», и это отнюдь не помешало ему ставить групповые эротические эксперименты с участием своей жены-поэтессы. Приравнивая Диониса к Христу, эротизм к любви, Николай Бердяев почувствовал в самой глубине полового акта лишь смертельную тоску. Сергей Соловьев посчитал христианство «религией святого сладострастия». Андрей Белый описал в своем романе «Серебряный голубь» секту хлыстов, сочетавших истовую набожность с ритуальным промискуитетом, а это уже было чем-то близким к учению Гришки Распутина об истине духовного экстаза на базе эротики. Господь, мол, для того и посылает нам искушения разные, чтоб мы от греха вкусили и раскаялись.

Радетели высокой нравственности все так же осуждали разврат. Присяжные в судах стали оправдывать мужей, убивавших жен своих за прелюбодеяние. Вполне пристойный роман Арцыбашева «Санин», где главным героем завладевает эротомания, объявили порнографическим и запретили к продаже. Декабрьский номер журнала «Русская мысль» за 1910 год арестован по обвинению в публикации текстов непристойного содержания: поводом послужила повесть Валерия Брюсова «Последние страницы из дневника женщины», в которой описывается эпизод в лесбийских тонах. Постановлением Синода у отца Федора изъяли рукопись «Истории Ветхого Завета», запретили его книгу «Любовь – закон жизни».

В то же самое время никто даже не заикался о вышедшей массовым тиражом книге доктора Лоренца «Грехи молодости» с подзаголовком «Поучительное слово ко всем, расстроившим свою нервную систему онанизмом и распутством». Это при том, что публичные дома работали официально, полиция выдавала десятки тысяч «желтых билетов» проституткам, а великосветские куртизанки, дамы полусвета и содержанки регистрироваться не были обязаны.

Незадолго до Октябрьской революции в словарь профессора Даля включены выбранные им же срамные слова и запретные пословицы. Обсуждается вопрос об издании двух вариантов: для общего пользования в прежнем виде и в обновленном малым тиражом исключительно для специалистов…

Одержав верх во внутренних разборках, сталинисты загнали эротизм глубоко в подполье: суета сует, мол, мешающая радикальному переустройству общества. Отмежевываясь от «прогнившего Запада с его моралью растления», они дали ясно понять, что эрос, как таковой, совсем не обязателен в классовой борьбе не на жизнь, а на смерть.

Все началось в 1926 году, когда из корректуры собрания стихотворений Сергея Есенина изъяли такие строки: «Пустая забава! Одни разговоры! Ну что же? Ну что же мы взяли взамен? Пришли те же жулики, те же воры и вместе с революцией взяли всех в плен».

В отличие от Сталина, недоучившегося семинариста, литературную цензуру (Главлит) возглавил выпускник духовной семинарии «по первому разряду» Лебедев-Полянский. Мировоззрение у этого индивида авторитарно было до мозга костей: по его глубокому убеждению обществом и государством должно руководить верховное божество в обличье человеческом, в том числе посредством тотального политического контроля и цензуры, подчиняющейся только директивам политбюро. То есть к примерно такому же укладу жизни веками стремилась привести людей и церковь, «дисциплинируя» их для выполнения предназначенной им свыше роли. Только в данном случае речь шла о непогрешимом и обожествляемом вожде, выжигавшем инакомыслие каленым железом по принципу «если не союзник, то классовый враг»…

Интерес к эротизму непосредственно выплеснулся наружу в конце XX века с запозданием от Запада лет на тридцать. Вынув фигу из кармана, «эротоманы пера» стали соревноваться друг с другом по части нарочитой дерзости. В России эротика наконец-то заняла свою законную нишу. Но вот будет ли молодым от этого легче? Избавятся ли они от повышенной сосредоточенности на сексе? Останутся ли у них время и желание проявить себя заметно в чем-то еще? Если верить статистике, то более раннее вовлечение в половую жизнь обычно сопровождалось пристрастием к алкоголю и наркотикам, а каждый второй юнец попал на отсидку в колонию за изнасилование.

Когорта беллетристов погрузилась в тонкости эротического жанра с целью осмысления явлений, но дальше натуралистических описаний богатейшего разнообразия форматов потребления «запретного плода» редко кто отважился идти. Предпочитали предлагать для чтения не просто запретное, а нечто экстремальное до умопомрачения. Изощренность эротической экспрессии поначалу ошеломляла, но приводила чаще всего не к облегчению повседневных забот, а к разочарованию и опустошенности.

Снимать эротические, а точнее порнографические фильмы первыми начали рисковые недоучки ВГИКа в 80-е годы, когда за такое можно было загреметь в СИЗО. Девицы соглашались позировать чуть ли не за пару колготок в день и к моменту выхода ленты на подпольный экран, как правило, уже оттопали на панели и муки творчества казались им детскими забавами по сравнению с небезопасным путановым ремеслом. Актрис по призванию среди них было мало, но перед объективом камеры они могли «звереть» и делать это естественно, как тигрица, спариваясь с самцом. Целоваться не любили ни в жизни, ни в кино, но наклюкаться по ходу съемки им ничего не стоило и при этом выдать свой «коронный номер» без всяких комбинированных трюков.

В 90-е годы изготовители таких кинолент принялись устанавливать контакты со своими западными коллегами, приобретать нужную видеотехнику. У тех и своей продукции хватало, однако не всем же удавалось снимать на фоне достопримечательностей Северной Пальмиры с ее дворцами, набережными, мостами и актерами, облаченными в экзотические костюмы русских крестьян или царедворцев. Какое-то время пользовались успехом на Западе киноверсии романов Достоевского: в одной из них сладострастный князь Мышкин занимается любовью с пятью дамами сразу.

В общем, западные эксперты оценили российскую порнографию как нечто совсем не эротичное, без всякого флера и тому подобного. Они объяснили это тем, что царская и советская цензура перекрывала практически все пути к появлению на свет научных и художественных исследований эротизма, а собственные творения об отечественной эротической традиции появлялись только за границей и, конечно, нелегально…

Дабы не быть голословным, осмелюсь предложить для ознакомления одно из таких творений: коротенький фрагмент из романа «Московские ночи». Впервые книга вышла на Западе лет тридцать назад на английском языке под псевдонимом Влас Тенин. Сегодня это еще одно свидетельство живучести эротизма в России даже в самые для него тяжелые времена и в самых, казалось бы, не подходящих для него местах.

Из экспресс-досье «НЕОФИЦИАЛЬНАЯ ВЕРСИЯ»:

В храме царил глубокий мрак, и казалось, что там никого не было. Любой, кто зашел бы внутрь через царские врата, едва разглядел бы алтарь с иконостасом, перегородку между нефом и местом для хора певчих, иконы с ликами Христа Спасителя, Богородицы, святых угодников. Но это только казалось.

Как и всегда в отсутствие обычной воскресной толчеи богомольцев, храм был готов принять тех редких прихожан, что хотят зайти и тихо укрыться в его затемненных уголках. Вот и на сей раз опытный глаз мог бы заметить два человеческих силуэта рядом со скамейкой у стены неподалеку от аналоя – черные, неподвижные, сливающиеся с окружающей тьмой.

Один из этой пары стоял, другой сидел на скамье. Сидевший был облачен в неизменную для православных священников рясу с длинной епитрахилью, перекинутой через левое плечо. Лицо его с темными, грустными глазами, покрытое глубокими морщинами и обрамленное седой бородкой, производило впечатление сделанного из камня. Напротив него стояла высокая, стройная, молодая женщина в черном пальто и, глядя на священника, низким голосом говорила:

– …Потому и не приходила к вам так долго. Часто думала, и приходить-то бесполезно: ведь вы называете меня грешницей, которой запрещено посещать храм Господний. Но я считаю себя верующей. Все называемое вами грехом для меня есть священный, самый кратчайший и чистейший путь слияния со Святым Духом.

– Ересь! – резко прервал ее священник. – Я тебе уже говорил об этом, Марина, и возлагал на тебя епитимью. Ты что, опять все тем же занимаешься?

– Да, – ответила та неуверенно. – Но не для согрешения, как у вас считается. Мое положение верующей неоднозначно, и это не моя вина, отец Митрофан.

– Что ты имеешь в виду «не моя вина»? – снова прервал ее священник. – Желаешь все так же оставаться еретичкой? По правилам нашей православной церкви, я не могу приять тебя в лоно веры.

– Дорогой мой отец Митрофан, – мягко произнесла женщина и, не спрашивая разрешения, села на скамью рядом с ним. – Хлысты ведь, члены одной из сект староверов, никогда не отрекались от веры их предков.

– Но они отдались языческому святотатству, сатанинским песням и танцам, богохульству, – настаивал он. – Сие для нас неприемлемо, это грех и ересь. То люди противные Богу и проклятые пророками! Сегодня этой секты уже нет, а вы пытаетесь ее возродить. Ты не только сама в состоянии ереси, но и стараешься ее распространить, что совсем непростительно.

– О каком святотатстве вы говорите, отец Митрофан? – возразила Марина. – Что важнее всего для верующего? Общение с Богом и Святым Духом. Причастием человек очищается от всех грехов и становится сам божеским созданием. Вот чего Всевышний хочет от нас! К этому обязана стремиться церковь, все ее правила и ритуалы должны быть на то нацелены. Иначе не может быть общения с Богом. Не потому ли мы лишаемся его милости?

– Господь велел воздерживаться от прелюбодеяния.

– Да, но также Господь велел и не убивать. А сколько убийств совершено во имя Божие и с благословенья церкви, дабы обеспечить ее верховенство? Вы не даете мне отпущения, отказываете в исповеди, хотя мы даже не прелюбодействуем, а подобно праведникам вбираем в себя священные таинства общения с Богом. Когда мы танцуем нагие, хлещем наши тела и поем, наша разогретая плоть переходит в дух. Когда наши тела соединяются во единое целое, то они уже больше не грешная материя: нами завладевает бесконечная радость общения с Господом Богом и подлинного счастья. Так достигается совершенный союз, которого Он желает от своего творения по Его образу и подобию. Как же это далеко от прелюбодеяния! Можете ли вы это понять?

– Сие есть извращенное толкование Священного Писания, попытка превратить согрешение в путь спасения, – сурово отчеканил отец Митрофан. – Ты страшно ошибаешься, дитя мое. Только потому, что я знаю тебя несколько лет…

– Не говорите так, лучше выслушайте меня! – заметила Марина уверенным тоном. – Вы считаете это неподчинением, гордыней. Возможно, так оно и есть. Но почему Иисус сам не подчинился Отцу, чтобы указать людям новый Путь Спасения? Что ж касается соития, то у нас оно просто акт молитвы всем нашим существом и слиянием плоти с божественным. И вы, слуга Божий, можете нас осуждать?

Священник посмотрел на женщину и словно растерялся, почувствовав исходившую от нее искреннюю уверенностью в том, что она говорит. Лицо его вдруг смягчилось, приняло снисходительное выражение.

– Марина, ведь не зря ты носишь фамилию Керженцева, – заметил он, вкрадчиво улыбаясь. – Керженец был колыбелью староверов! У тебя в крови та же стойкость, то же упорство, неукротимая гордость, драчливость, самонадеянность, стремление выйти прямо на Бога. Ты просто хочешь найти свой собственный путь к Нему. Кто такие староверы? Они оставались верны Православной церкви вплоть до времени Патриарха Никона и Петра Великого. Я знал тебя еще ребенком, крестил тебя. Это через меня ты пришла к вере. Напоминаю тебе, потому что убежден…

– О, я прекрасно знаю, почему обратилась к религии, – опять прервала его Марина. – Мне хочется найти в религии другие заповеди и правила, чем те, с которыми приходится иметь дело. По мне, так уж лучше извращенные версии марксизма, благо в них есть хоть какая-то надежда на лучшее будущее. К счастью, мы выросли и примитивная идеология нас не устраивает. Нам нужны общечеловеческие ориентиры, пригодные для всех.

Отец Митрофан помрачнел. Она отрывалась от него, была сильнее, чем ему думалось. Он полагал, что ее интерес к сектам исходит из глубокого разочарования в жизни, заставлявшего взглянуть на себя по-новому, и в тайне надеялся отыскать свободный конец нити, которая составляла запутанный клубок ее веры. Но сейчас она слишком далеко удалялась от него.

– Когда ты впервые обратилась за помощью ко мне, то уже была послушницей хлыстов? – спросил он строгим и одновременно заискивающим тоном.

– Да и нет, – сказала Марина, улыбаясь. – Для меня это не просто соблазн ума. Фактически я готовилась к такому, пытаясь найти объяснение происходящему. Вот тогда-то и пришла к вам. Правда, накануне у меня была еще одна важная встреча.

– Какая встреча?

– Должна ли я вам говорить об этом? – оживилась женщина, чувствуя, что уже начинает волновать собеседника. – Вы знаете, они ходят вместе с нами по улицам, но только не как мой дядя, который поступает так, чтобы просто отвлечься.

– Но где же они? – оживился отец Митрофан.

– Я встретилась с ними в Москве. Но они повсюду, по всей России, и число их растет. Вот только зачем мне вам все это рассказывать? Вы же отказали мне в исповеди.

– Иначе я просто не могу. К тому же ты заранее меня настроила и предупредила, что не покаешься.

– А если покаюсь?

Святой отец почувствовал, что его всего начинает внутренне колотить. Чертовка проклятая, смеет еще насмехаться над ним! Однако ему приходилось сдерживать себя, не хотелось рвать последней цепочки, связывавшей его с этой нечестивицей. Нет, не желал он отталкивать ее от себя.

– Делай по своему желанию, – согласился священник. – Исповедайся мне как духовному лицу.

– Хорошо, – согласилась Марина. – Я уверена, Христос уже простил меня и не считает грешницей за то, что вы называете ересью. Мне действительно нужен духовник, человек церкви, с кем можно было бы поделиться своими переживаниями.

– Продолжай, дитя мое, я внимательно слушаю, – промолвил отец Митрофан почти шепотом. – Начни с той самой встречи.

Поскольку то была не исповедь по правилам, а просто беседа со священнослужителем, он не счел необходимым для этого случая стоять перед Спасителем и говорить надлежащие молитвы.

– В тот день я случайно познакомилась с одним человеком на выставке живописи. Мы обсуждали разные картины, и в разговоре он вскользь заговорил о сектантах. Чувствуя, что я заинтересовалась, он продолжал рассказывать о хлыстах, как бы все глубже проникая в меня. Я дала ему понять, что такой опыт у меня тоже есть. Позднее мы пошли вместе в баню и там хлестали друг друга. Кричать не могли из опасения, что другие услышат. Воспринимал он меня не как женщину, а как сестру по вере. Настоящий Божий человек! Он знал путь наверх и, оказавшись там, соединялся со мной. Словно дети Святого Духа мы достигли божественного оргазма.

– В таком-то месте? – буркнул отец Митрофан.

– Для истинно верующих это не имеет значения. Бог повсюду!

– Что он тебе рассказывал о секте? Много ли их? Где они встречаются? – полюбопытствовал он как бы вскользь.

– Он сказал, что если я поеду с ним в маленький городок за Волгой, то покажет место, где они собираются для своих тайных ритуалов. Просил меня не признавать никаких религий, даже староверов, молиться Богу в одиночестве и пытаться самой познать его таинства. Обещал устроить собрание братьев и сестер…

– Хм, не можешь ли чуть поконкретнее? – понурил голову отец Митрофан. – Уж слишком все туманно.

– Поконкретнее? – переспросила Марина. – Надеюсь, вы не служите в КГБ, как мой дядя?

– Духовное лицо должно знать о всех деталях искушения, чтобы рассудить и направлять заблудшие души. Разве твой дядя не замечал у тебя следы от битья на теле?

– Он объяснял это нашими собственными с ним проделками. Вот это уж действительно грех! С домработницами Марфой и Оксаной он занимается такими упражнениями ради того, чтобы возбудить себя и совершить со мной половой акт. Ему нравится, когда я его хлещу, а те ему помогают. Возбуждается сильно и даже надевает свой генеральский мундир перед тем, как овладеть мною. Но для меня это – грех. Как вы думаете, отец Митрофан, есть разница?

– Мне трудно пока что-либо сказать. Об этом ничего не написано в книгах церковных, но я хочу быть уверенным во всем. Что остается мне, слуге Божиему, если в Священном писании…

– Бросьте вы, отец Митрофан! – чуть ли не вскрикнула Марина. – Русским священникам всегда приходились по душе чревоугодие и плотские удовольствия. Вы это хорошо знаете и не можете отрицать. Почему не возвыситься над всем? Только из-за того, что вы религиозный человек?

«Господи помилуй, я должен сидеть и выслушивать ее поучения», – возмутился святой отец про себя. Но вслух сказал:

– Жизнь моя строго следует предписаниям Церкви. Я не могу взять на себя такую тяжесть, как выдвигать собственные версии учения Христова. Церковь ведет нас в свое лоно, воодушевляет нас, утешает своим присутствием на нашем смертном одре. Она, матушка, дает нам погребение и бережет наши земные останки после того, как душа приняла последнее причастие Господне на пороге к вечной жизни.

– Прощайте, отец Митрофан! – решительно сказала Марина и встала со скамьи. – Вижу, вы не в состоянии помочь мне. Наша беседа убедила меня еще раз: каждый должен искать правду внутри себя самого.

– Подожди! – умоляюще попросил священник, пытаясь задержать ее. – Давай поговорим еще чуть-чуть. Если торопишься, приходи ко мне как-нибудь домой.

– Не знаю, – сухо ответила женщина, повернулась и направилась к выходу.

– Марина, стой, подожди!

Она остановилась и, не поворачиваясь всем телом, посмотрела на него через плечо. Тот сидел на прежнем месте. Ряса его была расстегнута, обнажая живот, а из-под одежды стоял торчком толстый, трясущийся фаллос. Своей рукой он указывал на то место, куда хотел, чтобы она взглянула. В умоляющих глазах его светилось что-то хитрющее, бесовское.

Не произнося ни слова, женщина двумя руками приподняла пальто и юбку до пояса, показывая две совершенные полукружья нежно розоватых ягодиц. Постояв несколько мгновений в этой вызывающей позе, она ехидно улыбнулась в лицо священнику, отпустила подол и громко произнесла:

– Ну что, отец Митрофан, теперь удовлетворены?

Отвернулась и, не дожидаясь ответа, решительно пошла к выходу.

Часть III

(Мольто виваче)

Эрос, бог любви, метафорическое олицетворение природной силы, в которой заключена энергия к продолжению человеческого рода. Неиссякаемая, плодоносящая энергия, ценнейшее «топливо вдохновения» для литераторов, художников, ученых, политиков. Некий универсум восторга и разочарования, притяжения и отчуждения, чья внутренняя напряженность нарастает и спадает по мере плотского или духовного возбуждения и удовлетворения, на вершине которого человек испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение. Отсюда и эротизм как повышенная чувственность, как совокупность всего, связанного со страстным любовным возбуждением-влечением к человеку противоположного пола или к чему-то большому и необъяснимо загадочному. Энергия эроса разлита по всей истории мира, придает каждой эпохе и цивилизации неповторимое своеобразие, накладывает отпечаток на образ жизни и само бытие человеческое.

Благодаря эросу, в значительной мере, жизнь человека приобретает смысл и привлекательность многообразия форм, все еще естественным путем появляются на свет новые поколения людей со своими идеями и страстями. То есть вопреки выдумке церкви о «порочном зачатии», поделившем эротические чувства на благородные, устремленные в Царствие Небесное, и низкие, земные, заслуживающие если не осуждения, то снисхождения.

Своеобразие местных природных условий порождает свои особенности силового поля эроса. Тут даже не обязательно ездить далеко ума искать, чтобы только по произведениям литературы и искусства составить для себя впечатление о его национальном колорите. У каждого народа свой эрос, но женщина везде – неистощимый источник жизненных сил, до которого всякий раз пытаются добраться мужчины, инстинктивно стремясь вернуться туда, откуда вышли на свет, ностальгически припасть к женской груди, с которой у них в жизни все и началось.

Во все эпохи, начиная с шумеров, греков и римлян, обнаженная женская грудь служила объектом живописи и скульптуры как символ плодотворности. Мужчин притягивала ее волнообразная округлость и еще больше, когда по ходу движения, не зажатая ничем, она колыхалась. В библейской «Песнь песней» женщина говорит своему любимому: «Приходи поиграть на горе». На иврите гора означает также женскую грудь.

Европейские варианты эроса все разные. Если у Гесиода эрос космичен, то у Платона – это сын Плутоса (богатства) и Пении (бедности), источник одержимости гениев и вдохновения поэтов. У Овидия на первом месте изощренная игра сладострастия, умение разжигать вожделение после пресыщения. У Данте и Петрарки – диалектика чувственности, торжество контрастов, обожествление женщины и очеловечивание Богоматери.

Шекспир разогревает свое воображение живыми страстями Италии. Бернс – шотландская версия эроса, насыщенная добродушным юмором и игрой действия – противодействия. В немецком исполнении верховодят сластолюбие насилия, садомазохизм, когда она умоляет и тем самым распаляет его, но одновременно вместе с жестокостью возникают и сентиментальные эротические воспоминания. В доме у Гейне, например, хранилась богатейшая коллекция эротического искусства.

У французов весь эрос в женщине, ей угождают, ее чувствуют и понимают, а восхищаясь, ужасаются ее всесилию. Славянская женщина внешне холодна, но воспламеняется нежностью, душевностью, заботой о ней. Для русских характерны, с одной стороны, вроде бы монашеская аскеза и моногамия, с другой – отдушина разных игрищ и вольница в общении с заветными таинствами любви…

Медики считают, что эротическое влечение, если оно не становится навязчивым, оздоровляет и омолаживает организм человека благодаря сопутствующим гормонам. Исследования Королевского университета в Белфасте, эксперименты американских и российских научных центров подтверждают целебные свойства такого влечения в предотвращении инфарктов, инсультов, рака простаты, простудных заболеваний.

Никому из пациентов, за исключением лиц совсем уж преклонного возраста, опытный врач не порекомендует полностью воздерживаться от половой жизни, благо все те же гормоны улучшают пищеварение, укрепляют иммунную систему, расширяют сосуды и вообще продлевают жизнь. Сладостные судороги оргазма позволяют тем же самым гормонам регулировать температуру тела, давление крови, повышать болевой порог, очищать застойные полости от болезнетворных микробов, снимать стресс.

В мюнхенском Институте психиатрии Макса Планка пришли к заключению: одна лишь визуальная стимуляция способна заметно увеличить содержание нужного гормона в крови человека. Так, по ходу одного из экспериментов мужчинам давали фотографии обнаженных натур; пульс у них учащался, если снимки им особенно нравились, при этом взоры устремлялись сначала на грудь, а потом уже лицо. При разглядывании одетых женщин далеко не всякое платье возбуждало, но лишь подчеркивающее особенности женского тела. И совсем не обязательны были умопомрачительные декольте или разрезы почти до пояса.

Исследования геронтолога Франца Эппинга из Франкфурта-на-Майне показали: всего десять минут взгляда на женщину с пышными формами эквивалентны тридцати минутам занятий аэробикой. Если же еще учесть стимуляцию кровообращения, то смотря на женские прелести хотя бы десять минут в день, можно продлить себе жизнь. Помимо всего прочего, в таком созерцании проявляется глубинная потребность отвлечься от рутины, почувствовать себя моложе, запастись жизненной энергией.

Опытом подмечено, что если женщина хочет несколько поубавить напор мужского словоблудия, она должна неотрывно посмотреть ему прямо в глаза. Глаза же – немалое свидетельство эротических возможностей. Обладатели светло-карих легко отходят от любовных потрясений. Голубоглазые к сорокалетнему возрасту угомоняются настолько, что у них может наступить апатия, они начнут терзаться сомнениями в правильности выбранного ими жизненного пути, станут все более мнительными, легко ранимыми и абсолютно безразличными к разным там «сердечным волнениям». У кареглазых наоборот, лучшие годы начинаются после сорока, к ним приходит большая уверенность в себе, они ищут «надежных спутниц», но к пятидесяти, если таковых не найдено, сексуальные излишества изматывают и их тоже. Сероглазым удача обычно сопутствует, однако ближе к шестидесяти им уже светит все меньше, ввергая в сексуальную меланхолию и суеверие: «спасти» таких могут понимающие, тактичные, любящие женщины. Зеленоглазые с младых лет разборчивы в связях с женщинами, прагматичны, но совсем не обязательно довольны судьбой своей. Как и в любом другом случае, все зависит от «звездного билетика» в виде умной и преданной женщины.

Судя по всему, эротическое возбуждение прямо противоположно и жесткой утилитарности секса, и влечению к смерти, и циничному манипулированию человеком. По сути, эротизм можно назвать торжеством реальности над мифами, победой мышления, основанного не на страхе, а на доверии, не на мистике загробного мира, а на любви к жизни. Эротизм позволяет получить гораздо большее наслаждение, чем просто удовлетворение полового инстинкта, не только почувствовать себя внутренне более свободным, но и пересмотреть шкалу жизненных ценностей в пользу тех, что приносят истинную, неподдельную радость. Деспотической духовной и светской власти такое мироощущение – словно кость в горле.

Кто-то усматривает в эротизме нечто скотское, позорное. Кто-то видит в этом слабость природы человеческой. Кому-то просто некогда глубоко задумываться по данному поводу. Кому-то приходится задумываться, и он находит в эротических желаниях святое бескорыстие отношений между мужчиной и женщиной. В эротизме можно обнаружить также одухотворенную, поэтическую сексуальность, идущую из глубин души, не поддающуюся рациональному определению, но вносящую во все притягательное очарование. То есть нечто вроде «белой магии», с помощью которой можно избавиться от комплексов и ложной стыдливости, научиться следовать импульсам доставлять наслаждение себе и другим, причем далеко не только телесное.

Судя по результатам опросов, не наберется и одного процента мужчин или двух процентов женщин, которые никогда бы не видели эротических снов. Явление это обычное хотя бы в силу того, что многими условностями и запретами ставятся препоны к удовлетворению интимных фантазий. Отсутствие эротических сновидений может даже настораживать, как и их постоянное присутствие. Интерпретировать их весьма затруднительно, ибо у каждого индивида своя ассоциация идей.

Эротические фантазии покоятся на неугомонном стремлении обойти запреты и удовлетворить свои заветные желания. В них отражается не только сущность природы человека, но и целых народов, даже целых эпох. В них выражена компенсаторная часть защиты от разочарования и нежелательных, навязчивых реальностей, осуществляются недостижимые на практике желания, снимается накапливаемое напряжение. Мир таких фантазий не признает ни границ, ни регламентаций и позволяет делать все это без страха перед наказанием, без озабоченности этически безукоризненным поведением.

В эротике сплетаются между собой в самом первородном их виде элементы биологии и культуры – на равных, в отличие от порнографии, где желания не выходят за пределы биологии. Когда Микеланджело рисовал в Сикстинской капелле обнаженные тела, он предлагал нечто большее – свое художественное видение рожденных в человеческом воображении ужасов Страшного суда. То же можно сказать и о картине Джотто в Падуанской капелле с волосатым дьяволом на обнаженной женщине, и о шедевре Босха «Сад наслаждений».

Силу эротического воображения мало чем можно ограничить, и в этом наиболее характерная особенность нашего рода. Без воображения вообще не возникла бы культура, мы никогда бы не возвысились над самими собой. Все решали стимулы фантазии, от которых и проистекало чувство эротического влечения в самых разных его формах. Стимуляторов же такого воображения всех не перечесть.

Начать хотя бы с хорошего отдыха во время сна, гидротерапии, массажа, туристических прогулок и далее в зависимости от интересов. Скажем, нижнее белье на теле женском составляет мощный эротический механизм, подыгрывающий эффекту загадки. Кстати, оно возбуждает не только мужчин, но и самих его носительниц, когда те смотрят на себя в зеркало. Сцена, в которой она снимает или надевает чулки, не колготки, а именно чулки, это уже избитое клише.

В свое время знатоки-эротоманы сравнивали корсет со шкатулкой драгоценных камней. С его помощью подчеркивались талия, попка, грудь и выпрямлялась спина, хотя чисто в медицинском плане вреднее для здоровья вещи и придумать трудно. Испанцы делали корсет из кожи, чей запах при нагревании действовал на них возбуждающе. В этом они походили на Наполеона, который просил Жозефину, предупреждая о своем приезде, «не мойся, хочу понюхать тебя».

Весьма важную роль играют и туфли на высоких каблуках, придающие ногам стройность, этакую сексуальную агрессивность в хорошем смысле слова. «Разогревает», доводя до кондиции, и соответствующее питание, если не забывать о меде, чесноке, икре, баклажанах, черепашьем супе, яичном желтке, томатах, яблоках, гранатах, орехах, каштанах, абрикосах, грушах, бананах, шоколаде, картофеле…

Заклятый враг всего эротического – озлобленный, пугливый, убогий, рабский ум. Эротический всплеск вряд ли произойдет и там, где половой инстинкт удовлетворяется по привычке или обязанности, для здоровья или исключительно физиологической потребности. Или где плотское полностью затмевает эстетическое. Игнорировать эстетический компонент эротизма значит не видеть его сути.

Эротизм и сексуальность в поведении и словесности, в песне и танце, скульптуре и театре составляют элементы любой национальной культуры, норм и образа жизни, сознания и подсознания человека с его неврозами и психозами, комплексами извечного взаимодействия между женским и мужским первоначалами инь и ян. Без эротического топлива машина художественного творчества может рождать лишь опресненные произведения искусства.

Стоит только чуть ослабнуть напряжению силового поля эроса, как сразу в дело вступают компенсаторы-стимуляторы.

В целом, хоть и с переменным успехом, гуманистическая культура стремится направлять жизненную силу эроса на поддержание цивилизованного общежития и на творческое созидание в мирных целях. Она словно просит задуматься о том, что запас эротической энергии в человеке тоже не безграничен, пусть даже многое зависит исключительно от воображения.

Заметный спрос на изображение интимных сторон бытия отмечался даже в те времена, когда сексуальность особо не скрывалась. Интерес к эротическому возрос во сто крат благодаря церкви, когда из основного инстинкта сделали нечто запретное, его стали тщательно скрывать, считать постыдным, богомерзким. На эту тему никогда не затихали споры философов, теологов, медиков, писателей.

Эротические искусство и литература могут быть бездарными, а могут быть и талантливыми. Для умения их оценивать по достоинству и, самое главное, получать от них удовольствие, избегая паранойи и насилия над другими, нужно тоже иметь дар, который отнюдь не у каждого есть. Смелость эротической фантазии и сексуальная распущенность – далеко не одно и то же.

Спору нет, человек должен ставить перед собой и какие-то полезные для общества цели. Но столь же верно – у него должно оставаться время, чтобы заниматься чем-то без всякой высокой цели, кроме одной единственной – наслаждаться жизнью, давая это делать другим никому не в ущерб. В основе такого препровождения времени заложено нечто похожее на мистицизм иудеев, чья Книга Знаний не говорит, что хорошо любить жизнь, а говорит, что это эротично любить жизнь. Эротизм для них никак не связан с грехом или виновностью. Прежде всего это игра воображения. И в ней, надо признать, они явно преуспели. Иногда, правда, в ущерб другим.

Французская стриптизерша Рита Ренуар, натурщица у Сальвадора Дали, однажды, кто бы мог подумать, сделала такое заявление: «Эротизм напоминает введение в новую драматургию, в совершенно новое мировосприятие. Поэтому я отвергаю титул, который на меня навесили: не хочу быть сексапильной голой королевой, хочу быть королевой эротического искусства нашего времени… Десять лет назад стриптиз был шокирующим, своего рода прелюдией сексуальной эволюции человечества, первым шагом к будущей революции в области эротических отношений, ничего кроме разочарования не вызывающих. Раньше я думала, что посредством секс-искусства можно добиться полного освобождения индивида, как физического, так и интеллектуального. Я считала это искусство специальной школой, где можно научиться расставаться с ложными представлениями, навязываемыми человеку веками религиозных мистификаций. Сейчас же, напротив, я стараюсь разрушить секс-искусство в пользу эротического».

Всякий, кто говорит, что его не интересует эротика, либо врет, либо физически нездоров. Говорят одно, делают другое, думают третье, хотят еще чего-то. Или по вечной формуле «в молодости блядун, в старости ханжа». Или как у президента Джона Кеннеди – «брюнетки для женитьбы, блондинки для постели».

Может ли быть непристойной эротика? Вопрос философский, точнее историко-философский. Граница между пристойным и непристойным никогда не была раз и навсегда установленной. В Англии XVII века считались непристойными публикации, если откровенная эротика в них содержала в себе и критику в адрес духовенства: такие издания разбирались в церковном суде.

Цензура даже не желала определять четко, что именно подлежит запрету, иначе потеряла бы возможности лавирования – не запрещено, значит, разрешено. Чаще всего использовался критерий «оскорбляет нравственное чувство» – очень хлипкий в правовом отношении при отсутствии детального изображения насилия над личностью. Аборигенов, например, оголенная женская грудь не возбуждала и не оскорбляла их нравственное чувство. У эскимосов в высшей степени эротичным считалось ощущение дыхания другого человека, поэтому они долгое время целовались носами, да и сейчас еще часто бывает такое.

На Западе последняя легализация считавшегося ранее эротически непристойным произошла в 60-х годах XX века, в России спустя тридцать лет. Когда многое вокруг выглядит непристойным или этически неприличным, действительно трудно определить, что же есть пристойное и приличное. Традиционно все, что «возбуждает половое влечение», считалось непристойным. И редко когда принималось во внимание, что эротика и секс намного лучше, чем удовлетворение инстинкта смерти посредством физического уничтожения себе подобных оружием массового поражения.

Эротика и секс служат власть имущим еще и средством отвлечения внимания общества от острых социально-экономических проблем, краником для выпуска паров недовольства все той же властью. Утверждают также, будто не может быть эротики без нарушений запрета, как и греха без удовольствия, доставляемого согрешением, выходом за пределы условностей. Одна итальянская принцесса, сладостно облизывая ванильное эскимо на палочке, пошутила всерьез: «Как меня убивает, что это не считается грехом».

Словом, если для большинства западных европейцев все эти продукты эротики – еще одно развлечение или еще одна сладость из кондитерского магазина, то для набожных католиков – грех, достойный осуждения. Эротику можно и в самом деле сравнить с каким-нибудь сладким кушаньем: съешь чересчур много – почувствуешь себя плохо, отведаешь мало – захочется еще. Сладости эти на вкус все разные и всегда тянет испробовать новые. Людей, равнодушных к эротическим шоу, считать «ненормальными» нет оснований, если они сами для себя так решили. Единственное, что установлено точно: у людей убогих и ущербных эротика чаще всего вызывает активное отторжение.

Провести четкую демаркационную линию между эротической и порнографической продукцией вряд ли кто-нибудь отважится, не боясь вызвать смех. Объективных и универсальных критериев для этого никто не придумал, а если они есть, то лишь в головах у светских и духовных цензоров. Можно, конечно, пуститься в рассуждение, будто изображение полового акта известным художником – это нечто художественное, а на порнографической открытке – уже совсем другое. Легко воспользоваться и аргументацией об «общественно значимых ценностях». Как заметил таким морализаторам Дэвид Лоуренс, автор «Любовника леди Чатерлей», все зависит от личности, ибо что для одного порнография, то для другого – шутка гения.

Осенью 2004 года в Барселоне состоялся XI Международный фестиваль эротического кино, в конкурсе которого участвовали 60 фильмов из 26 стран. Почетный председатель кинофестиваля Луис Берланга высказал такое соображение: «Эротические фильмы, в общем-то, снимают богатые продюсеры, а порнографические – бедные. Порнографические мне не нравятся, от них скучно. Нравятся такие, где чувствуется, что актеры играют с удовольствием и получают наслаждение не только от полового акта, где есть сюжет и персонажи, а не одно лишь совокупление. Мне хочется наблюдать не сексуальные извращения, а эротические развлечения». Сам Берланга издает серию эротической художественной литературы, возглавляет фонд Академии высокого каблучка…

Апостолы морали продолжают утверждать, будто эротические произведения пагубно влияют на детей. В Непале, к примеру, детям никто не мешает лицезреть самые невообразимые сцены подобного рода на стенах и крышах дворцовых храмов и это не портит их нравственности. Что портит, так это поступки взрослых, которые окружают детей.

Аргумент, будто сексуальность глубоко интимна, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение? Интимно любовное чувство, но не сексуальность. Никто не призывает совершать половой акт при всем честном народе, но читать и видеть его картинные изображения граждане имеют полное право. Хорошо, а сцены группового секса, как с ними? Многим интересно на них взглянуть лишь потому, что им не приходилось испытывать этого самим. Увидев же, приходят к заключению: не такие уж они извращенцы, как втайне сами о себе думали.

Эротическое увлечение даже без романтического любовного чувства не означает полного пренебрежения партнером или партнершей, отсутствия взаимной симпатии и уважения. Наоборот, требования могут быть даже выше, чем у обычной супружеской пары. Брачное свидетельство в данном случае совсем не является знаком нравственного превосходства: оно скорее похоже на индульгенцию от грехов и пороков. Супружество – хорошая гарантия обеспечить себе уход в старости, но сама идея, что оно приносит только счастье, наивна, по меньшей мере.

Существует и другое расхожее мнение: эротизм неестественен, атавистичен, возвращает нас в животное, иррациональное состояние. Именно такой точки зрения придерживается церковь, приравнивающая эротику к порнографии. Поделившему любовь на «разрешенную» и «запрещенную» духовенству вообще нет дела до того, что очень многие расстройства брака вызваны как раз отсутствием у супругов эротической взаимности для достижения гармоничного союза душ и тел.

Как у всякого явления живой природы, есть у эротизма две прямо противоположные стороны, причем трудно сказать, какая из них лицевая. С одной стороны, эротизм и сексуальность присущи людям от рождения, а их проявления подвергаются ограничениям со стороны общества. С другой, сексуальное поведение не только отражает коренные свойства личности, но и формируется обществом, его культурой и историей. Иначе говоря, налагаемые на сексуальное самовыражение социальные ограничения служат предохранителем против сексуального варварства и одновременно цепями, сковывающими эмоциональное развитие.

Законченного юридического определения, какое художественное произведение беллетристики считается эротическим, нет. Вряд ли стоит отрицать значимость эротического мотива, но и предавать ему гипертрофированное значение тоже не стоит. Цивилизация и культура подпитываются в равной мере как эротизмом, так и отводом энергии его силового поля на производство материальных ценностей, художественное и техническое творчество, прочие выгодные государству интересы создания все более изощренных видов оружия массового поражения.

Эротико-сексуальные потребности государство, как правило, объявляет «не жизненно важными». Сексуальная же свобода отнюдь не автоматически привносит большую искренность в межличностные отношения. Но вот что эта свобода успешно может сделать, так это еще больше обесценить искреннее любовное чувство, свести половой инстинкт просто к обмену оргазмами и обезличенной технике совокупления…

Всякое невежество вызывает сожаление. Однако невежество в такой важной области, как сексуальность, таит в себе еще и огромный риск. Так полагал английский философ Бертран Рассел. Чем же тогда грозит этот риск?

Человека можно возбудить до верхних пределов не столько эротикой, сколько мистикой, но в отличие от эротики, мистика не приносит ему физического облегчения и не снимает стресса. Мистика поселяется в ребенке незаметно вместе с первыми сказками и прочими фантазиями.

Во младенчестве дети не верят в Бога, поскольку он просто им не известен: о нем начинают говорить взрослые, когда замечают у подростков разные «нехорошие шалости» и угрожают им за нарушение запрета карой Господней. Поскольку же это все проказы дьявола, за которые неизбежно следует наказание, ничего не остается детям, как молить о помощи Христа Спасителя или Пречистую Деву Марию, чтобы обошли их стороной мастурбация, венерические болезни и нежелательная беременность.

Осознание юношей или девушкой своей сексуальности и овладение ею представляют собой серьезную угрозу для религиозной мистики и церковных догматов. Отчего так? Секс и вера – антиподы по определению. Функционально, тем не менее, эротизм очень похож на религиозную чувственность, хоть и не может с ней примириться. Практически все наиболее многочисленные конфессии противостоят эросу – первичному, инстинктивному позыву жить и наслаждаться жизнью.

На чем строится религиозное чувственное влечение? На том же импульсе фантазирования, что и эротическое, – импульсе, связанном с безалкогольной, поэтической формой опьянения. Здесь-то и приходит для меня момент отметить уже обещанное мною в самом начале интерактивного расследования: оба типа влечения, когда их объект не находится где-то совсем рядом, сопровождаются физическими ощущениями в зоне солнечного сплетения…

Эротизм схож с религией, если понимать ее в самом широком смысле, как отражение мира внутренних переживаний человека по поводу его вторжения в область запретного. В этом общий движитель эротизма и религии. Но дальше они идут по совершенно разным дорогам за пределы обычного, в сторону от природного, животного инстинкта.

Эротизм, подобно религии, есть палка о двух концах. При эротическом возбуждении, достигшем самой высокой температуры, человек может не остановиться и прибегнуть к гнуснейшим формам насилия. При тех же условиях к тем же последствиям приводит и религиозный фанатизм. В обоих случаях бурные, доведенные до крайности импульсы обычно не сознаются человеком и, когда он им полностью отдается, приносят ему колоссальное удовлетворение.

Сначала, если припомнить, апостол Павел отверг секс как напасть сатанинскую. Вслед за ним пасторы христианской церкви с еще большим рвением стращали «овец заблудших» тем, что трепетно любящий свою жену больше, чем самого Господа Бога, совершает прелюбодеяние. Святой Августин уже сравнивал мужей и жен со свиньями в моменты совокупления, если они делают это исключительно ради удовольствия. Будто бы половой инстинкт совсем не входил в планы Творения и создан человек совсем не по образу и подобию Создателя.

С воцарением христианства явилось и органически присущее проповедям ханжество. Все запрещенное церковью в интимных отношениях переместилось в притоны под надзором церкви, дабы лишний раз дать людям почувствовать себя бессильными рабами Божиими. Когда священники благословляли войска на ратные подвиги, тоже возникала неувязка с христианской моралью. К нарушению заповеди «Не убий!» словно подталкивают страдания распятого Христа. Духовное лицо никогда не скажет, что при его казни совершен смертный грех: оно скажет, будто люди не ведали, что творили.

То есть получается, для определенных целей принесение людей в жертву даже необходимо, если оно ритуально освящено. Не по этой ли причине церковь сжигала ведьм и не трогала проституток?

Религиозная мистика христианства изначально окрестила эротическое возбуждение чем-то глубоко трагическим, вызывающим горькое разочарование. Накладывая же запрет на плотские удовольствия, подавляя в пастве сексуальные вольности, благочестивые отцы сами в них и погрязли. Как на картине Сент-Обена «Галантный монах», где одна рука слуги божьего тянется к обнаженной груди лежащей в постели молодой прелестницы, а другая сжимает висящий у него на груди крест. Или с лицевой стороны вроде бы верующие, а с изнанки – еретики и богохульники.

Христианская церковь чувствовала себя просто обязанной уничтожить эротическое искусство древности, дезавуировать сексуальность с ее соблазнами наслаждения земными радостями и таким образом убрать серьезную преграду, мешавшую религиозному самоотречению. Но никакая другая конфессия не зациклилась на эротизме столь глубоко, как католическая, допуская его лишь в силу необходимости, нисходя к человеческим слабостям.

Для Папы Иоанна Павла II все плотское враждебно духовному, под запрет подпадают даже сами слова «удовольствие» и «наслаждение». Для него и его иерархов, чем полнее сознает человек свою сексуальность, тем дальше он удаляется от церкви и Бога. Обещая католику вознаграждение на горних высотах, они всячески склоняют его к тому, что в мире земном по-настоящему счастливым быть ему не суждено. Какой уж тут может быть эротизм и, боже упаси, оргазм! Только вот почему-то сами себя не кастрируют из любви ко Всевышнему, как в свое время сделал основатель христианской церкви Ориген.

Иной раз, не скрою, хочется вскрыть все пломбы фарисейства, скрепленные христианскими догматами, и тактично поинтересоваться у пасторов, принявших на себя обет безбрачия: компетентны ли они, в принципе, навязывать свои суждения о сексуальности и эротике в любом их проявлении? Да и есть ли у них вообще моральное право вмешиваться в частную жизнь граждан?

Слепые разъясняют, как надо понимать живопись Пикассо. Глухие комментируют симфонии Моцарта. Это все равно что мне вдруг придет в голову предложить единственно правильную трактовку Ветхого и Нового Заветов.

Незаконченная реприза

Не бывает человеческого сердца без тайны. Какого смертного ни возьми, он умен или глуп, добр или зол, но не всегда и всюду. Лишь чаще или реже проявляются в нем иногда одни качества, иногда прямо противоположные – в зависимости от конкретного времени и места.

Вот вроде бы добропорядочный человек, как вдруг, словно ударом в солнечное сплетение, обрушивается на него «затмение», и видишь, как пускает он в ход весьма сомнительные в нравственном отношении средства якобы в интересах общего блага. И куда-то деваются его честность вместе с порядочностью. И уже отказывается он признавать даже частично свою возможную неправоту, считает главным для себя добиться не истины, а победы над конкурентом.

Расширяя горизонты своего познания мира, в том числе через обнаружение неустойчивой нравственности в себе самом, невольно находишь свою собственную персону совсем не благородным созданием, которое стремится только к общему благополучию. Да и человек вообще начинает представляться существом иррациональным, чрезмерно искушающим себя разного рода соблазнами, зачастую склонным цинично издеваться над собой или себе подобными.

Считая своим «собачьим делом» штудировать всеобщую историю преступлений и наказаний, сбрасывать с глаз своих привычные шоры при сравнении как обстоят дела у них и у нас, невольно начинаешь по-иному воспринимать и Великую Русскую Революцию 1917 года.

Да, в природе этой революции есть нечто далекое от милосердия, хотя на ее красных знаменах незримо горело желание облегчить страдания народа. Да, в реальном ее исполнении революция оказалась торжеством одержимости Петра Верховенского и атеизма Ивана Карамазова, двух русских максималистов, задумавших всемирную переделку на все том же замесе правды и лжи во спасение.

Акты революционного принуждения под лозунгом освобождения человечества от эксплуатации действительно переходили легко и незаметно в грабеж под названием «экспроприация». Немало бесчинствовали и белогвардейцы, только свой бандитизм они называли «реквизицией». Выигрывавшие схватку за власть и проигрывавшие ее не очень-то мучили себя угрызениями совести по поводу разлетавшихся во все стороны «щепок».

Придя к власти, большевики сразу отдали землю крестьянам безвозмездно. Вскоре, однако, по великой нужде вынуждены были забрать у них практически все, что на ней произрастало. После вековых издевательств властей над бесправным и забитым народом единственной реальной дилеммой стало либо безбрежная анархия и криминальный беспредел, либо диктаторский режим. Наивно было ожидать чего-то другого от людей, извечно связывавших наказания сначала с кнутом и батогами, потом со шпицрутенами и каторгой.

На гребне революционного перелома исполнил свою лебединую песню и, чуток погуляв, смолк русский анархизм. Где еще могло зародиться это учение, как не в России! Значительной части ее интеллигенции не по душе был культ государства, настроения широких слоев народа колебались от раболепства перед сильными правителями до их полного непризнания. Анархисты же видели в любой государственной власти обман и лицедейство, хотели вместо государства установить «вольный братский союз ассоциаций производителей». Теоретик радикального анархизма Михаил Александрович Бакунин считал заложенную в основании государства идею «власть от Бога» глубоко чуждой социальной справедливости, свободе и здравому смыслу.

Всегда есть искушение отождествить анархизм с анархией. Но истины ради почему бы не отметить: идеология анархизма, предложенная князем Петром Алексеевичем Кропоткиным, направлена была против насилия государства, а не общепринятых норм закона и общественного порядка. Кропоткин совместил анархизм с признанием функционального предназначения государства, только не был согласен с возведением государства в абсолют, с его верховенством над свободой личности и правами человека.

Что же до самой анархии, в ней обнаруживается все тот же «лез алер» на русский манер. Кто теперь знает наверняка, что имел в виду Владимир Ильич Ульянов, говоря о необходимости «научиться дисциплине у немца, иначе мы погибший народ и вечно будем жить в рабстве»? Сталин последовал этому завету, но преломил его на свой лад – недоучившегося семинариста, возведенного народом в ранг божества.

Характерно, что в Европе второй трети XX века режимов, подобных сталинскому, было не так уж мало, а число государств более менее демократических вряд ли превышало количество пальцев на одной руке. Но и относившие себя к демократическим орудовали тогда в колониях своих империй тоже далеко не по-джентльменски, хотя всякий раз ссылались на волю Всевышнего. И это еще мягко сказано.

Свою душегубскую версию «переделки человечества» принялись осуществлять в 70-е годы красные кхмеры Кампучии. При них был казнен каждый четвертый житель страны, заподозренный в оппозиционных настроениях. Правители оправдывали геноцид собственного народа целями освобождения от эксплуатации, коммунизм же воспринимали как своего рода религию, некую карму, воплощенную в них самих.

Можно припомнить и националистическую версию буддизма в Шри Ланке и вспышки терроризма японской секты Сока Гаккаи. Вроде бы мирная религия буддизм, построена на принципе ненасилия, а столько из-за нее пролито крови. В основе своей христианство тоже опирается на жертвенность фигуры божественного происхождения, выступавшей против насилия и павшей жертвой насилия. Тем не менее на протяжении всей своей истории именно христианским вероучением алтарь и трон в Европе узаконивали свое собственное насилие.

Церковные канонические тексты постоянно подвергались исправлениям, дабы избежать, в том числе, и геноцида иудеев, но это не помешало и появлению доктрины превосходства арийской расы в Германии, где католическая церковь и ее политическая партия, следуя директивам римской курии, способствовала приходу Гитлера к власти и началу Второй мировой войны…

Под лучами солнца религиозный фундаментализм, расизм и геноцид всегда сплетались в единое целое. Концепции иудаизма об избранном народе и земле обетованной, заложенные в уста Бога Яхве, призывали по сути к истреблению иноверцев. Теологической подпиткой агрессивной политики Израиля в отношении палестинцев служат и сейчас верования в то, что земля Палестины якобы исконно принадлежит израильтянам, ибо Всевышний, мол, поселил на ней свой народ, а посему всякий противник этой «воли небес» должен быть с нее согнан.

Религиозный фундаментализм все еще подстегивает великодержавную политику с позиции силы, при которой нарушения прав человека и международного права пытаются оправдать актами терроризма со стороны Аль Каиды. Так что случай с исламом далеко не уникален. Просто сегодня эта религия вышла на передний план, поскольку ею прикрываются «воины джихада», по-своему интерпретируя пророчества Аллаха.

И все это уже не эротика, а сущая порнография!

Так что тем для новых расследований хоть отбавляй.

Content

Анатолий Манаков
Солнечное сплетение
Эпизоды истории искушений

Вместо прелюдии

Партитура № 1: Иберийская рапсодия в блюзовых тонах

Часть I (Анданте)

Часть II (Анданте)

Часть III (Крещендо)

Часть IV (Фортиссимо)

Партитура № 2: Пастораль цвета пурпур

Часть I (Анданте)

Часть II (Крещендо)

Часть III (Фуга)

Часть IV (Пиццикато)

Часть V (Стаккато)

Партитура № 3 Эротическое каприччио

Часть I (Каприччио)

Часть II (Интермеццо)

Часть III (Мольто виваче)

Незаконченная реприза