Вадим Лёвин

Скульптор-экстраверт

…Все несчастливые семьи, так или иначе, были когда-то счастливы – каждая и по-своему… Но с годами стали одинаково несчастны – все, и без каких-либо исключений… Везде и всюду – и в дождь, и в осень, и летом, и в зной – в любую непогоду и в любое время суток, в будни и праздники… Всем и всегда – почему-то одно и тоже – пятый угол и стена молчания мерещатся… Только глаза прикрой, и сразу все увидишь пред собой – ясно и представишь себе – образно…

Мне же и днем, и ночью, и в утро, и в вечер, в завтрак, в обед и в ужин, слякотью и солнцем, дождем и снегопадом, сном и пробуждением – телефонные звонки мерещатся… За пять лет нашего с ним знакомства скульптор позвонил мне несколько десятков тысяч раз… Не включая сюда звонки от него, мной не принятые… По-настоящему счастлив лишь тот, у кого осталась свобода – свобода внутреннего выбора… Каждый волен выбирать свой путь и сам себе строить козни… дьявольские… Или же дорожки, предположим, стелить себе ковровые… А так, чтобы просто жить и по течению плыть, – так нет… увольте-c…

Глава 1. Генерал

Без малого шесть лет тому назад, а может и пять, не упомню по скудости памяти своей, безвременно скончался мой сосед генерал Григорьев. Танкист по натуре и по призванию своему, а по имени и по отчеству Олег Иванович. Скончался в возрасте для себя не пожилом, но и не молодом – в возрасте шестидесяти девяти годов от роду. Отношения с семьей Григорьевых на тот год у меня сложились доброжелательные и ненатянутые. Но все же в дружеские они так и не переросли. Я ко времени знакомства с семьей Григорьевых был немного замкнут в одиночестве своем и не любил лишних и шумных для себя компаний, а также не стремился к новым и скоротечным знакомствам; скорее всего, в отношениях с Григорьевыми я держал некоторую дистанцию – непреодолимого характера…

Ну а если уж совсем вам душу свою приоткрыть, то есть как совсем – не на распашонку конечно же, но на замочную скважину или же, предположим, на щелочку дверную… Я к тому времени уже пять лет как не бухал и был скучен в общении своем. Олег Иванович же, в отличие от меня, так и не расстался до своих последних дней с этой зловредной и злонамеренной привычкой (он умер от цирроза печени). Раз несколько он предлагал мне раздавить с ним напополам пузырек-другой кристалловской да под огурчик… Но я каждый раз проявлял стойкость духа и твердость в характере и безоговорочно шел в отказ в ответ на его настойчивые предложения. Скорее всего, по этой именно причине мы так и не сдружились домами по-настоящему – по фронтовому, на окопно-блиндажный манер. Но с супругой моей отношения у генерала сложились распрекрасные и чувствительные. Они могли часами цельными сидеть друг напротив друга – за столиком на веранде и попивать винцо с водочкой, покуривать сигарету за сигаретой и болтать молча и ни о чем – родственные души… Это сразу бросалось в глаза, и этого никак нельзя было скрыть, да никто особо и не скрывал. По моим предпочтениям это был бы гармоничный и идеальный брак, совершенный в своем воплощении. Они понимали друг друга с полуслова и даже без слов – на паузах в словах, им было о чем поразмышлять и помолчать наедине друг с другом. В своем общении они чувствовали себя спокойно и размеренно, нужное слово не заставляло себя долго ждать и всегда и, самое главное, во-время приходило на ум то одному, то другой, и оттого не возникало неловких пауз в словах. Они мыслили одними и теми же категориями, их суждения совпадали в оценках. Когда один молчал, другая слушала, когда другая говорила другой затягивался сигаретой, когда другая затягивалась, другой говорил вслух…

Мне же более всего по душе было общение с супругой генерала Дианой. Женщиной многоопытной и в возрасте. Женщиной властной, по началу своему и немного зловредной по статусу жены генеральской. А оттого и жестковатой в оценочных суждениях… Когда Диана размышляла вслух, я включал тормоза и улетал в пустоту своими мыслями. Но при этом краем своего ума я все же присутствовал в ее монологах, что называется, был всегда начеку, для того чтобы в случае чего сразу же и без промедления, так чтобы это не бросалось в глаза, вступить в разговор и не обидеть ее своим невниманием к ее рассуждениям. Когда она курила, я старался не дышать, дышал через раз на третий. Я не курил с детства, и запах от табачного дыма был мне невмоготу. Когда же я вступал в разговор, то она в эту же секунду затягивалась и вздыхала глубоко грудью, чуть приподнимаясь плечами. Слушала меня Диана отстраненно, не выказывая видимого интереса, сразу понимая меня, чуть ли не с полуслова. Как только я говорил: «А…», она уже готова была произнести заместо меня: «Б». Диана была умудрена жизнью настолько, что ловила на лету ход моих мыслей и знала наперед то, что я собираюсь сказать в следующую секунду. Жена Олег Ивановича знала наперед то, чего не знал я. Представьте себе, она с виртуозностью, которая и не снилась иным провидцам, угадывала то, что я собираюсь произнести в следующей фразе.

– Диана, откуда вы это узнали, я только что собирался это сказать, как вам удается читать мои мысли, вы меня просто поражаете!

Диана в такие моменты моих откровений глубокомысленно улыбалась, прикрывая свои веки и выпуская дым после очередной затяжки, но не как обычно это бывает сплошь и рядом средь заядлых курильщиков – сквозь едва приоткрытый рот, а через нос двумя тонюсенькими белыми струйками. При этом она слегка, но в то же время и значительно постукивала сигареткой о пепельницу, стряхивая в нее пепел. Весь ее внешний вид давал мне понять в этот момент:

– Поживи с мое, мальчик, тогда узнаешь как! Познакомился же я с генералом на стыке тысячелетий, на рубеже двух веков, на историческом изломе. Не часто одно тысячелетие сменяет другое, а оттого и излом исторический. Мы практически в одно и то же время купили соседние земельные участки под строительство загородных домов. Олег Иванович был человеком роста приземистого – ближе к метру шестидесяти, выправка в нем выдавала человека военного, в разговоре со мной он был учтив с раза первого.

– Олег Иванович, – генерал немного наклонил голову в знак приветствия и протянул мне руку.

– Вадим… – я столь же учтиво поклонился генералу и пожал протянутую мне руку.

– Что же, надеюсь, мы будем соседями добрыми и хорошими, а также я надеюсь и на то, что у нас с вами в общем заборе будет калитка, через которую мы будем ходить друг к другу в гости без излишних на то церемоний и без стука в дверь.

– Я только за.

– Забор между нами предлагаю сделать прозрачный и невысокий, метра в полтора по высоте, и из штакетника.

– Что же, хорошо, мы с женой только за, ничего против не имеем. Олег Иванович говорил со мной короткими фразами, чеканя каждое сказанное им слово.

В этот солнечный день он был одет на западно-штатовский манер… Кроссовки, джинсы, футболка с короткими рукавами, бейсболка с широким и вытянутым козырьком. Темных солнечных очков генерал не носил, он не отдавал им своего предпочтения. Очки ему заменял козырек кепки, бросавший тень от солнечных лучей не только на его глаза, но и на все его лицо, вплоть до губ и подбородка. Он был подвижен и спортивен, тщательно выбрит, легко сгибаем и разгибаем в пояснице, просто брависсимо… По возрасту он выглядел на годы свои, но за спиной у него было три инфаркта, а впереди его вскоре поджидал и четвертый…

– Вадим, вы кем служили в армии?

– Нач. вещем.

– А где?

– В Коврове, в танковой дивизии с 1985 по 1987 год, мы в Ковров с Катей через месяц после свадьбы приехали.

– У вас комдивом Щурый был тогда… Да?

– Да, Щурый, именно он. А вы знали его?

– Конечно знал, как не знать, и достаточно неплохо знал!!! Олег Иванович в этот момент улыбнулся со значительным выражениям лица. Улыбнулся так, как будто вспомнил о чем-то далеком и до боли знакомом и родном.

– Олег Иванович, а вы как в армию попали?

– По призванию, я с юности мечтал военным стать…

– И как, не жалеете?

Я к тому времени знал о его трех инфарктах, да и за Щурым мне приходилось порой наблюдать. За внешностью двухметрового богатыря с кулаками с пивную кружку скрывался человек до крайности раздражительный, холерик с четырьмя инфарктами за своей спиной.

Услышав от меня такой вопрос, Олег Иванович посмотрел на меня недоуменным взглядом. Он точно не понял моего вопроса и застопорился с ответом. Скорее всего, он первый раз в жизни слышал для себя нечто подобное. И о чем здесь, собственно говоря, жалеть? Генерал сдвинул брови, он ничего не понял. Вместо ответа он безразлично посмотрел сквозь меня и промолчал. Возникла неловкая пауза… Я не знал, как продолжить наш разговор, не знал, как выкрутиться, выпутаться из этой истории и с чего начать следующую фразу.

Пауза уж совсем затягивалась и принимала неприличный оттенок в общении двух доброжелательных соседей. Я посмотрел в лицо генералу и, к сожалению своему, еще больше растерялся. Генерал даже не вздрогнул. В это время он уже смотрел мне пристально в самые глаза, словно прощупывая меня насквозь. Мне от этого взгляда стало несколько не по себе…

Я стушевался и посмотрел себе под ноги. Я ковырял взглядом землю под ногами и перебирал в уме все возможные варианты коротких и доступных фраз, которые позволяли продолжить разговор. Я буквально готов был провалиться сквозь землю… И зачем я задал ему этот тупой вопрос? Не жалеете… Какого хрена?

Откуда мне было тогда знать, насколько трепетно относится генерал к выбору профессии военного. Как я мог предугадать, что столь невинный вопрос, заданный мною между делом, вызовет в нем столь неоднозначную реакцию. Наконец, я созрел и продолжил:

– Олег Иванович, вы меня не так поняли, я в том смысле не жалеете, что тяжела ноша, в смысле служба армейская.

– Ну и что, что тяжела, что из этого… Вадим? Сказав это, генерал окончательно смолк…

Я стоял перед генералом, словно парализованный в словах, не зная вовсе, что сказать ему в этот раз в ответ.

Он меня не понимал и явно не стремился к этому. И я его не понимал, что здесь такого? На что здесь можно обидеться, чем я ему так не угодил своими словами… Мы говорили с ним о разных вещах и на разных языках… И поэтому я перестал повторять как попка один и тот же вопрос в разных вариациях. Все равно он меня не поймет, а обидеться-таки может… Я вывернул запястье, поднял руку и посмотрел на часы.

– Ой… Олег Иванович. Уже пол-одиннадцатого… А я-то и совсем забыл… Ко мне сейчас бригадир строителей должен подойти, совсем запамятовал. Извините меня. Пойду, надо с фронтом работ определиться и цену успеть прикинуть…

– Смотрите, не продешевите!

– Постараюсь…

– Идите, идите не задерживайтесь!

Я развернулся в пол-оборота на одной пятке и пошел к себе на участок строевым шагом. Чуть давая отмашку своим рукам, в разные стороны и в такт шагам, все ради невинного прикола. Генерал по достоинству оценил мой юморок, из-за спины послышалось до боли знакомое и родное…

– Левой! Левой! Шире шаг!!! Я обернулся и увидел улыбку на лице генерала, после чего сбросил шаг и перешел на обычную походку…

Судя по всему, генерал после выхода в запас стал отходчивым человеком, не то что в былые служивые годы… И хорошо, и слава Богу, что так. С таким соседом точно можно ладить.

Настроение у меня в тот день было замечательное, и мне в принципе не было никакого дела до внутренних переживаний генерала Григорьева…

Олег Иванович с раннего детства мечтал стать офицером. Кто-то с детства мечтает стать космонавтом, кто-то артистом, кто-то ученым. Юный Олег мечтал стать танкистом и стал. Этот юноша не видел себя никем, кроме человека военного, он был офицером по призванию.

Впоследствии, на протяжении нескольких лет, из мимолетных диалогов с генералом я узнал от него о карьере его на военном поприще. При этом надо заметить, что ему особое удовольствие доставляло рассказывать мне о тех годах, когда он был молоденьким лейтенантом и командовал взводом. Он ко времени нашего с ним знакомства пофамильно помнил всех солдат, служивших в его первом взводе. Наверное, потому-то он с таким удовольствием и рассказывал мне о тех годах, что это были годы его молодости. И еще потому он с удовольствием рассказывал мне о тех годах, что именно в эти годы он повстречал свою первую и единственную любовь, девушку с удивительным и сказочным именем Диана…

Познакомились они с Дианой на городских танцах, скорее всего, в Киеве или же в каком другом городке Украины. Олег Иванович рос деревенским пацаном, ставшим к тому году лейтенантом, Диана же была девушкой из городской среды и воспитывалась в интеллигентной семье, гувернанткой. Я легко представляю себе в своем воображении тот теплый вечер июльский, в который они познакомились на танцах друг с другом. Сразу и на всю жизнь. Об этом вечере мне рассказывал и он – генерал, и она – Диана… Но рассказывали по-разному, и в разных впечатлениях, и в разных вариациях.

Я отчетливо вижу этого молодого, чубатого, невысокого и влюбленного лейтенанта с огромным букетом цветов и лицом, сияющим счастливой улыбкой… И эту модную и манерную и оттого и неприступную Диану, всегда и со всех сторон окруженную поклонниками и франтами городскими разного сорта. Мне кажется, что одета она была в тот вечер в легкое платьице, которое чуть прикрывало ее коленки. Платье было желтого цвета и в горошек, оно развевалось в разные стороны от малейших дуновений легкого ветерка. Волосы у нее, скорее всего, были заплетены в две длинные косички, на ногах туфельки светлые на низких каблуках под беленькие носочки, в мочках ушей две неброские сережки, вот и все, и ничего лишнего и непозволительного. Это было в характере Дианы – одеваться просто, со вкусом и не вычурно… Олег Иванович же, естественным для себя образом, прибывал пред ней в тот день в военной форме советского образца. Хромовые сапоги, начищенные черным гуталином до самого что ни на есть блеска, китель по последней военной моде, брюки в струночку, рубашка навыпуск, галстук на тонкой резинке, все защитного зеленого цвета. Элегантная фуражка с блестящей кокардой дополняла собой военную форму. Лучше и не придумать, это был стиль Олег Ивановича на ближайшие четверть века… В его понимании, лучше военной формы человечеством до сих пор еще ничего не было придумано…

– Я встал пред Дианой на одно калено и подарил ей роскошный букет цветов! – Это я услышал от генерала через год-другой после нашего с ним знакомства.

– И зачем он мне этот веник тогда… в тот вечер на танцах подарил? – И это я услышал от Дианы через месяц другой после кончины Олег Ивановича…

Приняв этот букет от человека военного, Диана обрекла себя на участь офицерской жены. И к концу своих дней ей не на кого будет пенять, кроме как на самою себя… За этот поступок свой, легковесный и необдуманный. Поступок на эмоциях – поступок экстраверта.

Но что мне кажется, когда я пишу вам эти строки, так это то, что не она приняла этот букет, а букет выбрал ее. И она была обречена принять эти цветы из рук молоденького лейтенанта, она была обречена стать генеральской женой, в силу своего характера, властного по началу своему… А ведь у нее был неплохой выбор и хороший голос, и она очень даже неплохо пела и танцевала. Она могла бы сыграть себе и другую, более подходящую и достойную партию, нежели с Олег Ивановичем. Но букет выбрал ее, и она его приняла пренебрежительно из рук влюбленного в нее офицера, приняла и даже не подумала о тех последствиях, которые наступят для нее лет этак через тридцать-сорок…

Из рассказов генерала я понял, что Олег Иванович любил солдат отеческой любовью, и он не скрывал этого. Именно что любил, и этого никак не скрыть от взгляда стороннего. Рассказывал он мне и о том, как он командовал дивизией, и об Афгане тоже говорил, но не многословно, так – пару ярких эпизодов, один из них мне особенно засел в памяти.

Про Афган он не любил рассуждать вслух, да оно и понятно, кто жил в то время, тот не понаслышке знает о гробах цинковых (груз двести). Так вот – о том случае, который засел моей в памяти…

В один из солнечных летних дней мы стояли с генералом на улице и разговаривали о простых, казалось бы, вещах. О повседневной, ничего не значащей суете житейской. В это время я посмотрел на небо и увидел сверкающий из-за облаков лучик солнца, иголкой пронизывающий облака. Эта картинка вызвала восторг души моей, я обратился к генералу с откровением своей радости, картинке, увиденной мною на небосводе…

– Олег Иванович, смотрите, какой красивый, острый, как иголка, солнечный лучик из-за облаков сверкает и в землю, как копье, вонзается!

Генерал приложил руку к глазам и запрокинул голову к небу…

– Да, красивый лучик, ничего не сказать. Вадим, вот точно такой же лучик двадцать лет назад в Афгане мне жизнь спас.

– Расскажите…

В тот день Олег Иванович вместе со старшими офицерами летел на двух вертолетах в Кандагар. Между скал в узком ущелье, ширины незначительной, метров в сто. Вертолеты летели над прослойкой тумана, которая застилала собою дно ущелья. Все как обычно: в первом вертолете высший командный состав, второй вертолет – вертолет сопровождения. Над скалами зависло палящее солнце, на небе не единого облачка.

– Справа ракета!!! – Крикнул один из офицеров смотревший в этот момент в иллюминатор вертолета…

В это время со стороны скал в сторону вертолетов по замысловатой траектории летела ракета. Никому из сидящих в вертолете людей не надо было объяснять, что это значит, в следующее мгновение несколько голосов разом прокричало пилоту:

– Ныряй вниз! Ныряй в туман!!! Скорее! Быстрей ныряй!!!

Летчик взял штурвал от себя, мгновенно изменил траекторию полета, и через доли секунды командирский вертолет уже летел под слоем тумана. А вертолет сопровождения падал на дно ущелья. Именно в него и попала ракета…

Прогремел взрыв. Все, как в кино, – было два вертолета, остался один. Через десяток секунд пилот, управлявший командирским вертолетом, потерял ориентацию в пространстве. Вертолет летел по ущелью, сквозь туман… Слева, справа и спереди были только скалы. Метр влево, метр вправо – удар вертолета о скалу и взрыв.

На борту вертолета воцарилась тишина. Никто ничего не говорил. Все пребывали в неведении. Лишь неторопливый и размеренный гул пропеллера нарушал тишину пространства. Шум от гула пропеллера с каждым мгновением нарастал и постепенно переходил в звон в ушах. Звон в ушах усиливался с каждой секундой полета и напоминал собой колокольный… Вертолет летел по дну ущелья с целую минуту. Олег Иванович много о чем успел вспомнить в эти, как ему казалось, последние для него мгновения. Прожитая жизнь калейдоскопом событий пронеслась в его памяти… Пред его глазами мелькали: папа с мамой, брат, сыновья, солдаты, гарнизоны… и конечно же Диана. Он мысленно попрощался с ними и приготовился к худшему… Олег Иванович прикрыл глаза и ждал того момента, когда вертолет ударится о скалу. Но в тот раз он явно поторопился с выводами…

Тогда в далеком Кандагаре еще не пробил его час… Олег Иванович внезапно очнулся, он услышал несколько прокричавших в едином порыве голосов…

– Лети на лучик!!!

Олег Иванович встрепенулся, открыл глаза, салон вертолета был залит солнечным светом. Он наклонил голову к иллюминатору и сощурил глаза, ослепленный тонким, как иголочка, солнечным лучом, пронизывающим насквозь облака… Жизнь офицеров повисла на кончике лучика… Вертолет взмыл к небу, вверх по вертикали. И летел по солнечному лучику, словно по монорельсу. Через секунды вертолет соскочил с монорельса, взмыл над туманом и завис над скалой… Все выдохнули!

– Вадим, как только мы вылетели из-под тумана, то чуть было не уперлись носом вертолета в отвесную скалу. Если бы не солнечный лучик, то мы с вами сейчас бы не разговаривали… Случай нам тогда помог, случай нас тогда спас!

Генерал рассказывал мне об этом эпизоде из своей жизни увлеченно, с улыбкой на лице, как о приключении. Так обычно вспоминают о своих поездках за границу незадачливые туристы, у которых, к примеру, пропал багаж.

Генерал нисколько не ошибался в нашей с вами жизни, на все воля случая. Он имел безусловное право так утверждать. За ним был опыт. За ним были долгие годы службы и многие судьбы, прошедшие перед его глазами, которые не оставляли для него никаких сомнений на сей счет, – на все воля случая…

С раза первого генерал казался мне человеком, не успевшим до конца растратить жизненную энергию за годами, оставленными им на военном поприще. Но в то же время нельзя было и сказать, что в нем бурлила энергия. Хотя и, наверное, и вне всяких сомнений, он хотел казаться для окружающих его людей именно таковым человеком, в котором кипела и била через край энергия…

Со стороны же он скорее походил на отставного военного, мужчину зрелого возраста, вышедшего в отставку и приспосабливающегося к своему новому жизненному укладу. Создавалось впечатление, что генерал искал применение остаткам той энергии, которая в нем еще пребывала после долгих лет армейской службы…

Так уж впоследствии сложилось, что в ближайшие семь-восемь лет Олег Ивановичу предстоит растрачивать и выплескивать нерастраченную в былые годы энергию на строительство своего загородного дома…

Строил свой дом генерал основательно – все по военной науке. Фундамент дома был рассчитан на небоскреб в пятьдесят этажей и землетрясение в двенадцать баллов (он помнил о том, что случилось в Спитаке). Это была монолитная бетонная подушка высотой метр семьдесят или около того, сплошь пронизанная арматурой шестнадцатого диаметра…

– Олег Иванович, не многовато ли бетона и арматуры для фундамента под загородный дом?

– Да что вы, Вадим, самый раз будет, я пробуривался в землю и пробы грунта брал. Здесь везде песок и по-другому никак нельзя… На арматуре и бетоне экономить ни в коем случае нельзя. Вы помните, что в Спитаке двадцать лет назад произошло?

– Конечно, помню… Там бетон до стройки не доезжал, по дороге разворовывался, а про арматуру я вообще молчу…

– Вот и я о том же вам говорю!

Я ни хрена не понимал в этот момент, о чем он мне говорит… Я также совсем не понимал, при чем здесь землетрясение в Спитаке. И на хрен нужно деньги в землю зарывать… Я переспросил его, с издевкой и насмешкой в голосе:

– О чем вы говорите, Олег Иванович?

– Не ерничайте, Вадим. Не ерничайте! Между прочим, мой фундамент рассчитан на землетрясение в девять балов!!!

– Олег Иванович, так в Москве последнее землетрясение было несколько веков назад…

– О-о-о-о, Вадим! Заблуждаетесь, ой, как заблуждаетесь! Вы что?! Москву постоянно трясет!!!

– Не чувствую!

– Опять смеетесь, напрасно это делаете… В Москве беспрерывно идут толчки в один – полбалла, того и гляди тряханет как следует!

И только тут я увидел едва заметную улыбку на лице генерала…

– Олег Иванович, вы что, издеваетесь надо мной? Прикалываете меня?!

Генерал лукаво улыбнулся и промолчал…

Олег Иванович был танкист, и знал толк в строительстве, и имел полное право и основание на то, чтобы вбухать такое количество бетона и арматуры в фундамент…

Через четыре года строительство дома генералом было благополучно завершено и он с женой справил новоселье в своем новом загородном доме. На новоселье был зван и я со своей благоверной…

На новоселье собралось десять-двенадцать человек… Всем было хорошо и весело. Диана и Олег Иванович производили на гостей впечатление счастливой семейной пары, прожившей долгую и счастливую совместную жизнь… Сразу чувствовалось, что им не раз доводилось бывать за такого рода застольями и в такого рода компаниях, они чувствовали себя за столом как рыба в воде, как, впрочем, и моя дражайшая Катерина Михайловна.

Через полчаса, после того как все уселись за стол, соседи понемногу освоились, разговорились и беседа за столом приняла характер непринужденный и добрососедский. После двух-трех выпитых рюмок у гостей развязались языки. Но я не пил который год подряд и мой язык был завязан морским узлом. Я смотрел то на слегка чопорную Диану, то на счастливое лицо генерала… А через десять минут Диана взяла верхнюю ноту, которую сразу же подхватила Клара, еще одна соседка Олег Ивановича. Клара закончила десять лет назад Гнесенку и тоже знала толк в песнопениях за праздничным столом. Клара пришла на новоселье вместе со своей мамой, по-моему казачкой, то ли кубанской то ли донской. Мама Клары не имела голоса, но тоже пыталась подпевать вместе с остальными гостями, как, впрочем, и моя супруга Кати тоже пела, не имея на это никакого голоса и права…

Лишь я как сыч насупился и от случая к случаю разевал для вида рот, точно что балбес… Пели и пили полчаса. А через полчаса Диана перенеслась своими воспоминаниями на двадцать лет назад и вновь почувствовала себя председателем женсовета. Диана прервала свое пение и обратилась пренебрежительно к маме Клары, перебив ее. Обратилась, словно к жене подчиненного Олег Ивановичу по службе офицера:

– Ты что несешь, как ты такое можешь говорить! Послушай-ка, что я тебе скажу!

– Диана, как вы разговариваете с моей мамой, что вы себе позволяете, перестаньте тыкать моей маме, она старше вас на двадцать лет!!!

– Да ты куда лезешь! Слушай-ка лучше, что тебе и твоей маме говорят, и не перебивай меня, умей старших слушать!

Диану прорвало, можно сказать, в нее бес вселился, она превратилась в одно мгновение в жену генеральскую из соседки доброжелательной. Мне впоследствии не раз приходилось наблюдать за ней подобного рода перевоплощения…

Приятельские отношения между соседями были утрачены безвозвратно. Клара вместе со своей мамой встала из-за стола и ушла вместе с ней домой, не попрощавшись ни с Григорьевыми, не с остальными гостями… Они ушли, а мы с Катериной остались и продолжили справлять новоселье так, словно ничего и не бывало. Лишь Олег Иванович немного расстроился, но все же не посмел ничего сказать в укор жене…

После новоселья Диана переселилась из Москвы за город. С этого момента я общался по большей части с ней, а с генералом лишь изредка здоровался, пожимая ему от случая к случаю руку при встрече на улице.

– Здрасте…

– Здрасте…

– Как дела?

– Да ничего особенного, все по-прежнему.

– До свидания.

– И вам до свидания…

При этом Диану и генерала мне практически не доводилось видеть прогуливающимися вместе под руку, когда я все-таки встречал их за воротами…

В один из будних летних и солнечных дней я вместе с женой вышел за калитку, для того чтобы пройтись с хорошим душевным настроением по хорошей солнечной погоде – лета замечательного. Солнце палило, глаз к небу не поднять. Отовсюду, со всех полей доносилось щебетанье птичек. Повсюду жужжали шмели, прыгали кузнечики и порхали бабочки. На небе же ни единого облачка. Пронырливый ветерок то и дело залезал мне под футболку, освежал приятной прохладой мое разгоряченное тело и устремлялся далее, обдувая собой поля, деревья, стрекоз и все, что только не попадется ему по пути, под руку.

Как только мы поравнялись шагом с генеральским домом, раздался оглушительный звон, соседская калитка распахнулась и на дорогу вышла Диана, а следом из-за КПП показался и сам генерал. (Генерал все-таки не смог отказать себе в удовольствии и выстроил свои ворота с калиткой, точь в точь как КПП перед входом в воинскую часть). Как только я увидел пред собой супругов Григорьевых, то первым же делом поздоровался с Дианой:

– Здравствуйте, Диана. Диана кивнула мне в ответ:

– Здравствуйте.

В это же самое время моя супруга уже успела подскочить к Олегу Ивановичу и расцеловывалась с ним в щечки… Мы с Дианой посмотрели друг на друга и в некотором недоумении немного сдвинули губы и одновременно с этим пожали плечами…

После того как генерал и Катерина облобызали друг дуга, я протянул генералу руку.

– Здравствуйте, Олег Иванович.

– Здравствуйте, здравствуйте… Вадим…

– Здравствуйте, Диана…

Диана же на приветствие Кати ровным счетом никак не отреагировала, но со стороны это выглядело так, что вроде как и поздоровалась.

– Вадим, что на прогулку решились, по такой-то жаре?

– Да на озеро решили сходить, погода хорошая! – Катя поспешила с ответом…

Я же закрыл открытый рот, словно что-то проглотил.

– Пойдемте вместе, мы тоже с Дианой на озеро решили прогуляться.

– Пойдемте! – Катерина с радостью приняла приглашение… Мы с Дианой промолчали, а стало быть и согласились, и присоединились к прогулке генерала и Кати…

Мы прошли метров пятнадцать вперед, справа показался дом Клары, соседки Олега Ивановича. Этот дом заполыхает через три года огнем и сгорит чуть ли не дотла. И в следующие десять лет над участком Клары будет возвышаться лишь пятнадцатиметровая одинокая кирпичная труба. Это все, что останется от ее роскошного дома, не считая устоявшего под натиском огня монолитного бетонного фундамента…

Пройдя еще полсотни метров, мы поравнялись с домом Гургеновича. Гургенович первым поселился в этих краях, первым начал строить свой дом и первым его построил. Строил он его десять лет, а как построил, так через два года и умер…

Мы шли молча. Я и Диана невдалеке друг от друга. Слева от нас и чуть впереди, сложив руки на груди, шествовала Катерина… Генерал же к этому времени оторвался от нас и браво вышагивал струнным шагом, опережая нас метров на десять. Он пружинил шагами, улыбался себе на уме, и чувствовалось, что у него зародилась какая-то нездоровая идея в голове…

– Вадик, ну чего ты все время молчишь?

Это Катерина отыскала меня в конце строя и оторвала тем самым от моих наблюдений за генералом… Я поднял голову и хотел было начать разговор и сказать какую-нибудь сущую безделицу для поддержания разговора в строю, но сразу же поймал на себе сочувственный взгляд Дианы, много о чем говоривший мне… Ни она, ни я не нуждались в разговорах, нам и так была в меру комфортна наша молчаливая прогулка… Но Катерина не унималась, как только мы поравнялись с полем, сплошь усеянным ромашками, она опять напомнила нам с Дианой о себе:

– Вадик, ну чего ты молчишь?

Я раскрыл рот и хотел…

Но в это самое время генерал, который уже успел оторваться от нас метров на тридцать, неожиданно соскочил с дороги и побежал по полю. Олег Иванович бежал по полю, высоко закидывая кверху ноги, сверкая пятками и кланяясь в пояс каждой полевой ромашке, попадавшейся ему на пути… Подул порывистый ветерок, бейсболка, прикрывавшая глаза генерала, слетела с его головы и упала на высокую полевую траву. Тень от ее козырька перестала падать на его загоревшее лицо и скрывать от меня счастливые и полные юношеского задора глаза, уже далеко не молодого мужчины. Генерал словно сбросил с плеч прожитые годы и бегал по полю как мальчишка, собирая в свои руки букет из полевых ромашек. Он пробегал два – три метра, спотыкался, поднимался, подбегал к очередному цветку, склонялся над ним, срывал и прикладывал к букету и бежал дальше за следующим цветком с беленькими лепестками, которыми было усеяно все поле. Собрав букет, Олег Иванович вернулся за бейсболкой, поднял ее с травы, одел на голову и устремился к нам на проселочную дорогу. Еще через доли минуты он торжественно вручал букет из ромашек своей жене… Диана взяла молча букет, улыбнулась губами и не проронила ни слова… Улыбка вмиг слетела с лица генерала, он погрустнел, осунулся и сразу же обрел свои истинные годы…

Пять лет нашего с ним знакомства пролетели быстро, словно зима сменила лето. В один из морозных зимних дней, в вечерние его часы, когда уже не совсем светло, но не так уж и темно, где-то между шестнадцатью и семнадцатью часам, и как бы засветло, я случайно увидел на улице генерала, который в это время тащил в сторону своего дома на длинных охотничьих санках с широкими полозьями пять – семь двадцатилитровых пластмассовых бутылей с водой…

– Добрый вечер, Олег Иванович.

– Добрый вечер, Вадим.

– На родник ходили?

– Нет, из деревенского колодца воду набирал. В доме водяной насос полетел…

Генерал приостановился напротив моей же калитки, снял рукавицу и протянул мне руку. Выглядел он в это вечер не как всегда – с-о-о-о-всем не как всегда. Я не привык его раньше таким видеть. Он не был опрятно одет и подтянут по-строевому, как обычно это случалось с ним в годы прежние… Генерал к этому зимнему дню отрастил себе средних размеров бороду, сплошь убеленную сединой. Лицо же его целиком заросло щетиной. Взглядом же бывалый генерал был премного насторожен и подозрителен. Олег Иванович озирался по сторонам. Он мне кого-то явно и точно напоминал в этот момент, но я никак не мог понять, кого же именно напоминает мне Олег Иванович. С первого взгляда так явно, и так нарочито подчеркнуто…

Я приноровился к фигуре генерала, примерившись к ней взглядом. И мне почему-то показалось, что к этому дню с него слетела былая спесь. Признаюсь, ранее я никогда не замечал за Олегом Ивановичем какой-либо спесивости. Но как только она с него слетела, так сразу и заметил, что она у него была. Это сразу бросается в глаза, когда человек теряет былую спесь и пригибается к земле… Не надо было обладать большим умом, чтобы не заметить того, что генерал был не в особом восторге от нашей с ним встречи. Он к этому дню осунулся и был одет в желтый армейский бушлат, валенки и шапочку вязаную. Скорее всего, он был с дикого похмелья или же уже успел опохмелиться…

– Как Диана поживает?

– Нормально… – буркнул себе под нос генерал.

– Передавайте ей привет!

Олег Иванович сверкнул на меня недобрым взглядом, как ужалил… Я сразу же понял, что мне не следовало этого делать и спрашивать его о супруге. И уж тем более мне не стоило передавать ей от себя какой-либо там привет…

– Да нет, Вадим, я сегодня не смогу ей привет от вас передать, она сейчас в Москве…

– Понял, Олег Иванович…

Наш разговор с ним продолжался непродолжительное время. За это время Олег Иванович что-то мне говорил, а я ему что-то отвечал. Но думал я только об одном. Кого же все-таки мне напоминает этот обросший, заросший и ощетинившийся генерал запаса…

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что ежели в ближайшие минуты не вспомню, кого же он мне напоминает, то буду об этом думать ближайшие полчаса. А если и за полчаса не вспомню, то буду об этом думать весь вечер. Ну а если и за вечер не вспомню, то буду мучаться этим вопросом все последующие дни, пока наконец-то и не вспомню… Я отвлекся от своих навязчивых мыслей только после того, как генерал коснулся меня рукой.

– Вадим, вы о чем задумались, очнитесь?!

– А, да-да, Олег Иванович, что вы говорите?

– Ладно, Вадим, вижу – вам не до меня, пойду, пожалуй, домой. С минуту на минуту слесарь придет, насос будет ремонтировать…

– До свидания, Олег Иванович.

– До свидания, Вадим…

Олег Иванович впрягся в сани, сгорбился и поволок бутыли с водой в сторону своего дома, наперекор ветрам и штормам. В этом бурлаке мало что осталось от генерала… И только тут до меня наконец-то дошло, кого же именно напоминал мне Олег Иванович все это время. Понял и оттого-то и вздохнул с облегчением… Сомнений не было никаких… Этот ощетинившийся, как ежик, одинокий бурлак напоминал мне в этот момент Робинзона Крузо, застрявшего на несколько лет на своем острове.

И хотя внешне генерал мало изменился и почти не сдал физически, он все же стал не столь подвижен, азартен и конкретен в движениях. И взгляд его стал другим, и выправка армейская исчезла в нем. Это уже не был тот прямой и тяжелый пунцовый взгляд, от которого сразу же стараешься зарыться в землю, подобно кроту. Это был взгляд человека осторожного и набившего себе шишку, человека, уставшего искать в себе задор и правду… Человека, досыта насытившегося размеренной и спокойной жизнью… Отсутствие же армейской выправки в этом человеке лишь дополняло увиденную картину мира. Весьма и весьма печальную… Ту картину, что жизнь Олег Ивановича с выходом в отставку много изменилась. И эта жизнь мало в чем устраивала его, но он с этим, к сожалению своему, ничего не мог поделать… Но самое главное – в этой нарисованной им же самим картинке мира было то, что во взгляде моего соседа не было того настырного оптимизма, который присутствовал в нем, в полной мере и с избытком, в первый год нашего с ним знакомства…

Через какое-то время генерал выпал из моего поля зрения, и в течение двух-трех лет он мне мало попадался на глаза и я его не встречал на своем пути…

Но все же за три недели до смерти генерала я случайно повстречался с ним возле озера и он в первый и последний раз приоткрыл мне краешек души своей, до дня того скрытой от меня почти полностью его замкнутым в себе характером.

Была осень поздняя, дня осеннего, чуть промозглого, но не дождливого, а лишь сыроватого, дня, не фортового для генерала. Та поздняя осень, когда заканчивают лить дожди, и последние птицы собираются в стаи, и клином пробиваются на юг прочь от зимы. И приходит время, и настает пора падать первому снегу и покрывать собою снежным покрывалом просторные поля и голые ветки деревьев. В эти месяцы день становится все короче и короче, но – ночь длиннее и длиннее. И настает пора, и приходит время подводить итоги года, нами прожитого и от нашей жизни оторванного вращением Земли вокруг Солнца. И для Олега Ивановича пришло время и настала пора подводить горькие и неутешительные итоги всей своей жизни…

У него в запасе на это остался лишь двадцать один день – ровно три недели, или целых три недели, как вам будет угодно, не больше и не меньше, а позади – прожитая жизнь. Три недели и последний бой генерала, последняя схватка за еще один глоток воздуха. Олег Ивановичу предстоит генеральное сражение за вздох, то сражение, которое ему будет суждено неизбежно проиграть. И все из-за ошибочной стратегии, выбранной генералом на всю свою жизнь.

Я в этот вечер, как обычно, неспешно прогуливался вдоль берега озера, для того чтобы перед сном насытить свои легкие исходящим от озера свежим запахом кислорода, подышать, так сказать, глубоко и грудью, на ночь глядя. После таких прогулок спится хорошо и с кровяными тельцами все в ажуре. Во время прогулки я по обыкновению своему смотрел себе строго под ноги и прислушивался к шелесту опавшей листвы. Я не обращал особого внимания на то, что творится вокруг меня. Поэтому и не заметил, что чуть было не уткнулся носом в генерала.

Олег Иванович, так же как и я, прогуливался в этот день вдоль берега озера с единственным преданным другом, немецкой овчаркой десяти лет Геей. И судя по всему, целенаправленно углублялся в мою сторону для случайной встречи со мной…

– Здравствуйте, Вадим, что, прогуляться решили на ночь глядя?

– Да, Олег Иванович, как ваше здоровье?

Я знал о том, что Олег Иванович на днях выписался из военного госпиталя (он оказался в госпитале, после того как позволил себе выпить лишнего на похоронах в Киеве старшего брата).

– По большей части плоховато, Вадим.

– Держитесь, Олег Иванович, все еще, дай Бог, и сладится.

– Вадим, ты в курсе, что мы свой дом собираемся продавать? Генерал неожиданно для меня сменил тему разговора. И первый раз за десять лет с момента нашего с ним знакомства перешел со мной на ты. Я после этих его слов посмотрел в лицо генералу. Посмотрел и сразу же понял для себя, отчего он в этот вечер перешел со мной на ты…

Ему не сладко было в этот день и в эту осень. Лицо Олег Ивановича сплющилось, сузилось, сморщилось и превратилось в кулачок. Оно было абсолютно желтого цвета. Цвет лица генерала не оставлял никаких сомнений на этот счет… Генерал обречен…

На кого он был похож, Боже мой, на кого же он был похож… Сердце мое сжалось в груди тогда, когда я на него посмотрел, вот на кого он был похож…

Но понимал ли он это со всей отчетливостью и ясностью для себя? Скорее нет, чем да. Скорее всего, он надеялся поправить как-нибудь и с чьей-то помощью свое пошатнувшееся здоровье и прожить еще с годик – другой на свежем воздухе и за городом. А кто не хочет прожить столько, сколько Бог даст и здоровье позволит. И чем больше прожить, тем лучше, да еще и за городом, да еще и на свежем воздухе… Все этого хотят, и Олег Иванович тоже хотел. Глупо было бы не желать для себя этого… Но сроки, знаете ли, – пришли… Те самые кровяные тельца, прежде радовавшие его своим юношеским задором, теперь уже предательски покидали его тело, покидали день ото дня, как крысы покидают тонущий корабль…

– Да, Олег Иванович, в курсе, что, с деньгами проблемы возникли?

– Да, сын долгов наделал.

– Может быть, все как-нибудь да устроится?

– Нет, не устроится! Да честно сказать, я устал бороться, мне покой нужен. (По мне, так страшные слова для боевого генерала.) – Продам дом, рассчитаюсь с долгами и куплю себе здесь хотя бы две-три сотки земли с домиком в метров двадцать!!!

В это время передо мной стоял не бравый генерал, грезивший о победоносных сражениях, но пожилой мужчина с потухшим взором и пришибленным видом. Это был настоящий старичок шестидесяти девяти лет с желтым цветом лица. Старик, обреченный умереть и мечтавший за три недели до смерти лишь об участке земли в две сотки… Но впереди его поджидало несколько иное, его поджидал скромный участок земли, именно что в два квадратных метра, и не более того, и не более, и, к сожалению, что так…

Но как же мне хотелось бы, а точнее, по прошествии нескольких лет хочется, чтобы генерал пожил бы еще с годик-другой… Как мне впоследствии будет не хватать его, этого человека, горделивого и прежде времени состарившегося…

Состарившегося и ушедшего от нас раньше времени, благодаря трем инфарктам, полученным им на военной службе, и одному по бухлу, полученного им по выходу на пенсию.

Друзья мои! Завязывайте с этим делом немедленно, несомненно и как можно раньше – с бухлом имею я в виду, и умоляю вас. Учитесь наконец-то на чужих ошибках, хватит на грабли наступать, подумайте о семье, о детях и себя не оставьте в сторонке. Хотя признаюсь честно вам в том, что вовремя и правильно сделанная завязка не дает вам никакой гарантии того, что вы после этого проживете дольше. Но зато дает вам полную гарантию – гарантию со знаком качества – того, что вы ее проживете в унылых красках и тонах… И на морозце двадцатиградусном вы уже не согреетесь жгучим стаканчиком… Так выбирайте сами – жить, как полагается, краснощеким молодцом и умереть (предполагаемо) лет на пять – десять пораньше. Или же отказывать себе каждодневно в самом главном и прожить полжизни – брюзгой… Я выбрал для себя второе, в отличие от генерала… Сам виноват.

Одет он был в этот день запросто. И по одежде, и по его виду он мало чем отличался от местных жителей его возраста и той поры. Все те же сапоги резиновые, все тот же пуховик до колен, все та же бейсбольная кепка, больше похожая на тюбетейку, немного ему великоватую и болтающуюся у него на голове. Он напоминал собой в этой тюбетейке онкобольного, прошедшего утром очередной сеанс химиотерапии, а вечером после ужина решившего выйти из больничной палаты на вечернюю прогулку перед сном…

В этот вечер он вообще ничем не отличался, внешним своим видом, от множества прочих людей его возраста (разве что видом болезненным)… В нем ничто не выдавало офицера… Он выглядел много старше своих лет… В нем не было воли, а о выправке и говорить не приходится, нет воли – и выправки нет…

Но между тем в былые времена и при других обстоятельствах пред этим человеком трепетали и дрожали в коленях тысячи мужчин не робкого десятка, разных возрастов и званий, которыми он повелевал в разные годы и при разных обстоятельствах.

Он видел самую смерть, он не раз заглядывал ей в самые глаза и он ее познал сполна. Но познал не на себе, но на других. Он отправлял людей на смерть, оправлял хладнокровно, так надо было, для пользы дела надо. Но теперь все было по-другому. Теперь и сейчас настал его черед повстречаться и познакомиться поближе с черной невестой. И что в итоге он приобрел пред встречей с Ним, и здесь уже он будет дрожать в коленях и трепетать – мечту о двух сотках и о домике в двадцать метров по квадратам, и зачем он тогда вообще жил и Родине служил, в частности, и по квадратам огонь в Афгане вел? Не для того ли, чтобы, стоя на краю пропасти, грезить иллюзиями двух соток земли…

Но это было лишь полбеды, самое страшное было не в этом. Много кто о чем мечтает пред смертью, не ведая о скорой своей кончине. Кому что по душе. Кто-то хочет сходить в кино, кто-то на свидание с любимой девушкой, кому-то все до фонаря, а кому-то по душе послушать Рахманинова – за часок до последнего вздоха. А в том, что к концу дней своих он остался совсем один, без друзей и даже без врагов, и без семьи как таковой. Что может быть страшнее для боевого генерала – остаться без врагов как таковых. Друзей же я в расчет и не беру, ведь нынче это такая редкость. Вы на это спросите меня, а как же братство офицерское? О да!!! Отвечу я вам. Это есть и будет всегда, до скончания времен, этого с лихвой и с избытком! Похоронят генерала, как водится испокон веков, по высшему разряду и со всеми почестями!

И если в возрасте двадцати пяти – пятидесяти лет он не страшился смерти, он особо не задумывался на этот счет, сама работа его, хлопотная и кропотливая, подразумевала это обстоятельство и этот момент неловкий, щекотливый, а в некотором роде даже и сентиментальный, то теперь он думал об этом днями и ночами цельными и напролет. Его с некоторых пор стало волновать то, а что же произойдет после того, как его сердце остановится и мозг начнет отмирать… Он конечно же знал по предыдущему опыту, он не мог этого не знать, что и после него все останется, как прежде. Все будет – и это поле, и это озеро, и солнце все так же будет заходить за линию горизонта, и снег будет, и дождь будет. Это так, это он понимал, и это его не страшило, с этим он давно смирился. Пусть будет, раз есть. Его страшило другое. С недавних пор его страшило то, что его не будет… Все будет, но его, Григорьева Олега, не будет… Его стали посещать странные и навязчивые мысли. Перед генералом Григорьевым замаячила смерть. Генералу становилось не по себе только от одной мысли о ней, об этой мрачной и суровой старушке с косой. Олег Григорьев пытался гнать от себя прочь эти тошнотные мысли. Ему вовсе не светило, он не хотел с ней повстречаться в ближайший год – другой. Генерал несколько по-другому стал ощущать себя перед этой встречей. Ох, уж эта встреча – во всем для нас фатальная. Ему захотелось, стоя на краю, пожить с годик-другой в тишине, спокойствии и без потерь. Пусть даже и в одиночестве, лишь бы пожить… да подышать… Ему хотелось убежать от нее, спрятаться, зарыться головой под землю, оставив все остальное на поверхности.

Пусть… пусть себе смотрят и пусть себе смеются, пусть думают, что я страус. Мне-то, Григорьеву Олегу, что от этого? Да плевать!!! Лишь бы жить и все это видеть – и солнце, и закат, и восход, и жену, и детей, видеть и дышать, плакать и смеяться! Да мало ли что еще – и ходить, и просыпаться, и засыпать… лишь бы смотреть на это хоть из-под земли, да откуда угодно, лишь бы слышать и видеть… Вас всех и все это… Я люблю все это и всех вас… Я жить хочу!!! Но эта сука из сук, стерва законченная, тварь недоделанная, опять и снова маячит пред глазами и жить спокойно не дает… Заставляет просыпаться по ночам и смиряться с ее присутствием в своей жизни, в жизни интроверта, генерала в отставке Григорьева Олега, обрученного со смертью в этот год и в эту осень… А может, в этот день… Или в эту ночь… Или в этот час – в мгновение, до вздоха последнего…

– Олег Иванович, может быть, и правильно, а что, вот мы с Катей сейчас живем в маленьком домике, и ничего, места всем хватает. Правда, здесь не просто будет участок в две сотки прикупить, да еще и с домиком в придачу!

– Нет, Вадим, ты меня совсем не понял. Я один в домике жить буду, без Дианы. А что касательно самого домика, то плевать я хотел на эти условности, я человек военный, я могу и в блиндаже вырытом пожить или же землянке. Да на худой конец, я и в норе смогу выжить, лишь бы было, куда раскладушку приткнуть!!!

С твердостью и решимостью в голосе резанул мне по ушам генерал, так резанул, что я даже вздрогнуть не успел, а лишь обратил внимание. Он это сказал с такой решимостью, с таким выражением лица и таким допотопным тоном, что создалось полное ощущение того, что он шел к этому решению всю свою сознательную жизнь. И ему теперь предстоит генеральное сражение за это его Ватерлоо, за этот свой выбор.

– Олег Иванович, я не ослышался, в норе, именно так вы и сказали. В норе?

– Да… В норе! – Решительно повторил генерал. Но мне после этих его слов стало немного неловко за самого Олег Ивановича. И все потому, что эти слова были произнесены им с интонацией полководца и победителя, а вот внешний вид его и дрожь в голосе никак не соответствовали той решимости, с которой это было сказано им вслух. Голос генерала ни капельки не соответствовал его выражению лица… Точнее, наоборот, очень даже и соответствовал болезненному выражению его лица…

И оттого, когда он произнес эту фразу и помолчал, выдержав небольшую паузу, то сам премного растерялся и пристыдился своей интонации. Ведь он, в отличие от многих, был не глуп и все понял и ощутил на себе. А когда понял и ощутил – то сразу же и сник. Лицо Олега Ивановича скисло, а вспыхнувший было взгляд потух… Генерал присел на корточки… Он безнадежно проигрывал свое последнее сражение – за участок земли в две сотки, он проигрывал сражение, даже не начав его…

– Что так, Олег Иванович, почему один?

– С некоторых пор мы перестали с Дианой друг друга понимать, она не хочет здесь жить, она хочет жить в Москве на Арбате в квартире…

– Так что, вы действительно один здесь будете жить, если участок с норкой прикупите? Я решил сменить тему разговора и попытался обратить в шутку свои слова.

– Да, один!..

Генералу было явно не до шуток… Какие уж там шутки, когда смерть дышит в спину и земля уходит из-под ног.

С минуту-другую мы молчали… Генерал расслабился, достал из кармана пачку с сигаретами. Прикурил и с первым же глотком табачного дыма закашлялся до хрипоты, так что весь содрогнулся и слюни ртом пошли…

Я несколько раз постучал ладонью по его спине. Генерал прокашлялся и поднял голову. Его глаза прослезились, а морщинистое пожелтевшее лицо раскраснелось от напряжения, как у рака…

– Спасибо, Вадим…

– Олег Иванович, а стоит ли это делать, врачи разрешают? Я уперся взглядом в сигарету.

– Да нет, категорически запретили. Строго-настрого запретили, но я думаю, что две – три сигареты в день можно себе позволить, это моему здоровью вряд ли уж так сильно повредит. А, Вадим?

Генерал задрал голову и с лукавинкой во взгляде посмотрел на меня…

– Ой ли, что две – три?!

Я улыбнулся Олег Ивановичу в ответ на его хитринку в глазах.

– Ну не две, ну с пяток!!! – Олег Иванович ответил мне улыбкой на улыбку.

– Ну, с десяток!!! – Вторил я генералу.

Олег Иванович смотрел на меня желтыми прореженными зубами, снизу вверх, и тоже улыбался, широко раскрыв рот, точно что дворовый мальчишка или же видавший виды ЗЭК. Между нами не было границ, мы потеряли скованность в общении и стали на какой-то момент друзьями. Как жаль, что мы сбросили маски лишь за три недели до кончины генерала…

А может, ради вот таких вот, задушевных и ни к чему не обязывающих разговоров, взаимных улыбок и случайных встреч в осень позднюю на берегу озера нам и стоит с вами жить…

Но как дождаться подобной улыбки от генерала гордого, и когда она на него снизойдет… Думаю, чем раньше, тем лучше это будет для него и для всех нас…

Но предо мной сегодня то стоял, то приседал на корточки потерянный в своем одиночестве интроверт. Генерал запаса, так и не ставший к концу жизни и тенью подобия общительного экстраверта. Он умирал, как и жил, – генералом. Несмотря ни на что, он держал и хранил в себе генеральское достоинство. И никакие внешние атрибуты и признаки не могли сбить меня с толку… Характер не пропьешь!

В этом человеке до последних дней осталась железная воля, но что толку от воли железной, когда дни сочтены…

Я стоял и смотрел на генерала, считавшего поштучно то количество сигарет, которое ему было отмерено судьбой выкурить за оставшиеся три недели. Жалкое зрелище, надо признать. Этот гордый, прегордый-генерал – гордый-гордый преинтроверт… К этому году остался один… Один-одинешенек…

Генерал жил в последний год в огромном загородном доме, холодном и чуждом ему доме, чуждом по устремлениям его души. Кто захочет умирать в одиночестве в холодном доме и холодной постели? Но что он мог поделать с этим, если сама жизнь привела его к столь печальному и плачевному итогу. Он обречен был стать генералом с рождения и оставаться таковым до последних дней. Обречен – самою гордостью своей…

И стоило ли в таком случае ему отдавать всю свою жизнь делу войны, какой был смысл в такой жизни, стоило ли «бисер метать»? Да и вообще, зачем ему была дана жизнь? Неужели и вправду она была дана Олегу Ивановичу лишь для того, чтобы, стоя на краю пропасти, выкуренные им сигареты подсчитывать – поштучно, а не Суворовым или Наполеоном, на худой конец, стать… Но здесь опять же всплывает вопрос вопросов… А о чем, собственно говоря, думал гений из гениев пред смертью своей на острове далеком? Может, он тоже о сигарете, им не докуренной, думал или же о разговоре задушевном и улыбке дружеской и поддерживающей его в минуту отчаяния.

И если это так, и это похоже на правду? И что тогда? А тогда все теряет какой-либо смысл вообще. И наступает – катастрофа, катастрофа бытия!!!

Зачем нужны были эти войны бесконечные и эти жертвы многомиллионные, в общем и в частностях? Неужели и вправду для затяжки его последней и взгляда его последнего к небу самому!!!

Поговорив с генералом с полчаса или около того, я попытался откланяться и распрощаться с Олегом Ивановичем…

– Вадим, что, уходишь?

– Да, Олег Иванович. Темнеет. Надо дровишек из сарая в дом занести, до темноты успеть…

– Постой немного, докурю последнею и пойдешь… – генерал приуныл, а его голос погрустнел и опечалился.

Со стороны озера подул сырой и пронизывающий насквозь ветер. Огонек на кончике сигареты то и дело воспламенял после очередной затяжки генерала. На фоне спустившихся на землю сумерек огонек от сигареты был очевиден и особенно ярок. С каждой новой затяжкой огонек приближался к пальцам генерала, все ближе и ближе. Огонек все больше и больше ограничивал меня во времени и пространстве. Вот – вот он начнет обжигать огрубевшие за семьдесят лет пальцы. Олег Иванович сделал последнюю затяжку, бросил окурок под ноги, решительно встал и затушил его, растерев ногой о землю. Перед тем как отойти от Олега Ивановича, я заглянул в его глаза. Взгляд у генерала был в этот момент потухшим.

– До свидания, Олег Иванович, пойду, пожалуй.

– До свидания…

Отойдя метров на пять от генерала, я остановился и призадумался. Я понял для себя простую вещь. Я понял, что ему, гордецу этому, на пороге его встречи со… Всего лишь не хватало простого человеческого общения. Но я не знал в тот момент о предстоящей его скорой кончине и поэтому не стал заморачиваться на этом и возвращаться к нему, а лишь удалился от него и друга его единственного, сучки Геи. Более Олега Ивановича я не увижу ни живым, ни мертвым. И вместе с этим прервется связь времен, пока на свет не народится новый генерал!

Я удалялся от него и лишь изредка оглядывался за спину, в его сторону. Взгляду моему в эти мгновения предстоял одинокий и мрачный силуэт на берегу озера. С каждым моим шагом силуэт отдалялся от меня все дальше и дальше… А вскоре он приобрел достаточно смутные очертания и вовсе скрылся от меня за кустарником…

Это был силуэт моего соседа – генерала Григорьева Олега Ивановича. Человека, заслуженного пред своей страной и несчастного пред своей судьбой. Силуэт человека необыкновенного и незаурядного, возраста скорее уже не пожилого, не все же еще и не старческого, но тем не менее предсмертного…

Через пять минут, подойдя к своему домику, я вытащил из кармана позвякивающую связку ключей. На улице было уже достаточно темно. Мне не сразу удалось отыскать ключ от входной двери и вставить его в замочную скважину. Я тыкался ключом о дверь несколько раз подряд, постепенно опухая от злости, пока наконец-то с пятой или же с шестой попытки я не воткнул его в замок и не повернул на два полных оборота от себя. После чего открыл дверь, матернулся троекратно по благому и шагнул через порог в дом…

Зажег в коридоре свет, вошел в комнату. Щелкнул выключателем и тут же как кузнечик подпрыгнул на месте вместе с испугом, неожиданным для самого себя. Под моими ногами проскочило серое богомерзкое существо, размером не меньше чем с котенка. И я еще раз подпрыгнул, словно ушастый заяц. Я не успел опомниться и прийти в себя, как еще одна серая крыса проскочила меж моих ног под раковину, и еще одна тварь серая проскочила у меня под ногами, и еще две – это была крысиная стая. Крысы передвигались по комнате методичными прыжками, одна за другой – вереницей, нисколько не смущаясь моего присутствия в комнате. Со стороны казалось, что они не обращают на меня никакого внимания и заняты лишь своим делом – скорее всего, они мигрировали. Им не было счета – на восьмой или девятой крысе я сбился и перестал подсчитывать их. Они подпрыгивали вверх на двадцать – тридцать сантиметров, а то и на полметра, словно кенгуру на двух ногах. В тот момент, когда последняя гадина исчезла под раковиной, я вспомнил про Тихона и про хозяина его…

Тихон был грозой всей округи… Этот был заматерелый кот, потрепанный в бесчисленных боях и сражениях за территорию свою. Это был воин настоящий и не поддельный воин…

Я задумался в этот момент, к чему бы это? Стая серых тварей – стая крыс посетила мой дом в этот день, в день моего расставания с генералом… Я набрал соседу.

– Олег Иванович, в мой дом забежала крысиная стая. Я весь дрожу от страха!

– Как же так, Вадим, ты же офицер запаса!

– Но я в армии служил тыловой крысой и пистолет с автоматом держал в руках всего-то три – четыре раза…

– Но все равно, боевой дух в тебе должен жить!

Легко ему рассуждать о чем попало, про какой-то там дух, когда враг не у его ворот и стая крыс не к нему в дом забежала. Но мне-то как быть? Как мне спать теперь ложиться, ведь загрызут меня суки – твари мерзкие, пропаду затемно…

– Олег Иванович, скажите, что мне делать?

– Жить!

– Это-то я понимаю, этого мне объяснять не надо. С крысами как быть, ведь сожрут меня за ночь…

– Уничтожать врага!

– Но как? Как бы они сами меня не уничтожили…

– Сколько крыс в стае?

– Не знаю, я не успел их сосчитать.

– Но как же так, Вадим?! Это недопустимая оплошность, огрех непозволительный… Хотя бы в первом приближении – пять, десять, двадцать, сто???

– Скорее двадцать, чем сто. Не пугайте меня такими цифрами…

– Хватит причитать, сосед. Что же, двадцать так двадцать, тоже неплохо для начала… Будет с кем порезвиться, повоевать к концу дня…

– Что значит повоевать, что значит порезвиться? Я не хочу воевать, я не хочу войны, на фиг оно мне все сдалось. Скажите, а без этого, без войны, никак не обойтись? Я всю жизнь был пацифистом и ненавидел войны.

– На свет еще не родился такой пацифист, который бы по приказу, под страхом быть расстрелянным на месте, в секунду не превратился бы в боевого штыка!!!

Генерал вконец меня запугал, ни о чем человек в своей жизни не думает, лишь бы кровь пролить, заметьте – чужую кровь, не свою.

Зачем он мне про штыки и про расстрел на месте говорит? Ему что, поговорить больше не о чем, он что, без этого жить не может…

– Олег Иванович, вы мне дайте лучше на одну ночь Тихона, и крысы, почуяв запах кота, сами разбегутся… и не будет крови и войны не будет. Я же в таком случае так и останусь пацифистом, а не стану боевым штыком… Все, Бог даст, как-нибудь разрулится само собой. Рассосется и устроится, по Божьей милости…

– Нет, не рассосется и не устроится. Как ты можешь так рассуждать, когда твое Отечество в опасности? Поверь мне, сынок, поверь моему благоразумию, без боевых действий тебе никак не обойтись. А ты как думал? Тихоном здесь уж точно не отделаешься. Сам подумай, пораскинь мозгами, что может сделать один КВ против двадцати тигров?

– Подавить их гусеницами, к чертовой матери!!!

– Это тебе так кажется, не все так просто… Ты что, думаешь, крысы перед Тихоном в одну очередь выстроятся за молочком и честь ему будут отдавать, как на параде, или же по углам от него спрячутся?

– Вначале под пол забегут, а потом и из дома сбегут!

– Ишь чего захотел. Никуда они не сбегут. Не для того они к тебе в твой дом пришли с войной, чтобы сразу же и драпануть.

– Так вы мне Тихона дадите?

– Никак нет. Они разорвут Тихона на части…

– И что мне делать?

– Воевать и побеждать!

Еханый карась, я всю жизнь избегал конфликтов, и вот те на – война на пороге моего дома… Боже, в мой дом пришла война! Пришла, когда я ее и не ждал – нежданно и негаданно пришла и, как назло, – когда не надо… На хрен оно мне все сдалось… Я человек трусливого порядка, образа мыслей трусливого и себе на уме, пусть другие воюют, пусть другие убивают. Я повесил трубку и впал в паническое настроение духа.

Но вскоре, буквально след в след, я вспомнил мрачный силуэт генерала на берегу озера – и встревожился… Я отмобилизовался и, меня, конечно, осенило. Я с ясностью для себя понял, чего именно от меня ждет в этот час бравый генерал, он ждал от меня решимости в поступках… И я, подчиняясь его воле, тупо объявил войну стае крыс. Это будет наша с ним война, и я проведу эту войну вместе с генералом, по всем правилам военного искусства. Это будет его последний бой, его последнее сражение, его схватка пред встречей с ней – с самой страшной и последней в его жизни неизвестностью…

Я сразу и без лишних колебаний ума пошел ва-банк – пропади все пропадом. А! Была не была, помирать – так с музыкой! Посмотрел на часы. Успеваю… Конечно, успеваю, как не успеть?! Деревенский магазин закрывается через полчаса. Вышел из дома, не выключая света в комнате и оставив все нараспашку, не закрыв за собой дверей и открыв окна. Пусть ветер погуляет по дому и немножко отрезвит тварей, а вдруг все же убегут, почуяв неладное. Добежал до магазина. Открыл дверь, колокольчик зазвенел, продавщица, круглолицая Маруся, выглянула из подсобки и прошла за прилавок.

– Здравствуйте, что желаете?

Я кое-как перевел дух, подошел к прилавку.

– Мне, пожалуйста, пять крысоловок и две пачки отравы для крыс…

– Ничего себе! Вы еле дышите. Отдышитесь. У вас там что, полчища крыс завелись?! Мы вчера их травили, так, может, они от нас к вам убежали?

Я облокотился рукой о прилавок, склонился над ним, высунул язык и продолжал тяжело дышать, как загнанный пес…

– Может, и так. В нашей жизни все может быть. Поскорей, пожалуйста. Я не обращал никакого внимания на продавщицу и ее разглагольствования и причитания вслух, мне нужно был срочнее срочного возвращаться домой. Я только и думал о том, что меня ждет впереди, ждет дома, когда я вернусь туда из магазина.

– Вам пакет нужен?

– Конечно, да!

Взял в руки пакет с отравой и крысоловками, расплатился, открыл дверь. За моей спиной прозвенел колокольчик, дверь захлопнулась. Краснощекая Маруся безразлично посмотрела мне вслед и скрылась в подсобке.

Я купил пять крысоловок и две пачки отравы, я подготовился к защите своих рубежей от нашествия грызунов. Мне кажется, Олег Иванович по достоинству оценит решительность моего поступка.

Обратная дорога далась мне легче легкого. Я возвращался домой вниз с горочки, и на душе было повеселей. Я не так устал на обратном пути и не так тяжело дышал, я не бежал, но шел быстрым шагом, себе на уме. Когда до дома осталось не больше тридцати метров, я замедлил шаг. В распахнутых настежь окнах горел свет, а занавески в цветочек болтались от ветра в разные стороны. Я подошел к крылечку. Остановился на пороге. И трусливо сделал первый шаг через порог. Поднял голову вошел в комнату и… по комнате прошелся Мамай. Все было перевернуто верх дном, но, на удивление, в комнате было пусто и тихо – тихо-тихо, так что комар не жужжал.

Я закрыл все окна и двери на замок, расшторил окна. Провел рекогносцировку и доложил об этом по всей форме на командный пункт.

– Товарищ генерал! Разведка донесла!

Отрапортовав генералу, я зарядил оружие, взвел пусковые курки и выставил редуты. Я выстроил напротив раковины – в ряд пять крысоловок, заряженных приманкой – хлебушком ржаным. И рассыпал перед крысоловками голубоватые таблетки. На часах было восемь часов, по вечеру дня того…

По проводной связи раздался телефонный звонок на командный пункт. Мне поступил приказ от генерала:

– При обнаружении противника без промедления открывать огонь на поражение!

Я не мог подвести генерала нерешительным бездействием своим. Что бы он обо мне тогда подумал, да ничего хорошего. Он счел бы меня за лузера, и это только в лучшем случае, а в худшем поставил бы меня к стенке, не пожалев на меня даже последнего патрона… Я выключил свет в комнате, сел на табурет. Затаился. Мое сердце медленно постукивало в такт вздохам, мне стало по-настоящему страшно в эту лунную ночь в ее преддверии.

Через пятнадцать минут в дальнем правом углу комнаты послышался шорох, наподобие возни крысиной, сердце замерло в груди. Мои органы чувств обратились в слух. Я увидел торчащую из-под пола острую мордочку с усиками и блестящими в темноте глазками…

Зрачки крысы бегали по комнате. Огромная крыса медленно и нехотя выползла из-под раковины и присела на задние лапки; судя по размерам, это был вожак – вожак стаи. Буквально сразу сзади вожака показался отряд сопровождения, я увидел еще три – четыре мордочки со сверкающими в темноте зрачками.

Я не дышал вовсе, страх бродил по комнате. Мне никогда доселе не доводилось нос к носу встречаться с врагом, от которого веяло смертным холодком и с которым мне предстояло сразиться в бою, не на жизнь, а на смерть… Тук… Тук… Тук. Я вслушивался в удары своего сердца. Мною овладело чувство страха, я познал страх! Я испугался, испугался по-настоящему, мне было не до шуток. У меня от страха перехватило горло, чувство моего страха было избыточным… Я не мог вымолвить ни слова, у меня онемели губы, я не мог пошевелить ногой, у меня не было сил и желания поднять руки, вот так я струсил в тот скорбный для себя момент.

По проводной связи раздался звонок на командный пункт… Я вздрогнул – табурет скрипнул, топор упал из моих рук. От удара топора о пол грохотнуло так, что крысы сверкнули молнией и исчезли под раковиной… Я сглотнул слюну и овладел собой. Встал с табурета, включил в комнате свет, поднял трубку и перевел дух – мой страх исчез сам собой, он растворился в комнатном свете…

– Доложите обстановку…

– Mon general… Только что пять – шесть сук, пять – шесть серых тварей, испугали меня до смерти и скрылись под раковиной, после того как я уронил топор на пол…

– Это был арьергард противника… Не бойтесь противника, лейтенант, не дрожите перед ним в коленях, он это чувствует своим животным страхом. Ваш противник в точности так же боится вас, как и вы его, и тоже дрожит от страха – не меньше вас…

Слова генерала дали мне понять простую истину – все, а не только я, боятся смерти. Произнесенные им слова успокоили и взбодрили меня. Я боялся прослыть перед ним неучем и невеждой, но все же набрался смелости и рискнул спросить:

– А что такое арьергард?

– Боевое охранение. Продолжайте докладывать обстановку… Бодрый и командный голос генерала приободрял, давал надежду и вселял в меня силы, его голос предавал мне уверенность. С каждой его фразой, с каждым его указанием воля к действиям побеждала во мне чувство немощности и страха, все еще цеплявшегося своими когтями за мою волю, за душу мою…

Голос генерала звенел, играл огнем и бравировал киловаттами энергии, он подпитывал и заряжал меня, как батарейку, и гнал в бой… Я подчинялся его словам беспрекословно…

– Мною выставлено пять массивных крысоловок в ряд в метре от раковины. Впереди крысоловок мною свалено в одну большую кучу десять таблеток.

– Что служит приманкой в крысоловках?

– Ржаной хлебушек.

– Плохо дело. Рассредоточьтесь и смените приманку. Нельзя сваливать все снаряды в одну кучу. Вожак стаи сожрет все таблетки одним разом и не поперхнется. Разбросайте таблетки по углам, а крысоловки разместите по комнате на свой выбор, на равном удалении друг от друга. И смените, наконец-то, приманку, лейтенант!

– Mon general, разрешите записать ваши указания…

– Не стоит это делать – это ни к чему, времени в обрез, счет пошел на минуты. У вас мясо в доме есть?

– Нет, мяса нет. Но в холодильнике схоронился небольшой кусочек прекрасной докторской колбаски – от Дымова…

– Великолепно! Лучше приманки не сыскать. Сменить ржаной хлеб на колбаску от Дымова! После того как расставите крысоловки и разбросаете отраву по комнате, не забудьте сменить место своей дислокации…

– Mon general, но что такое дислокация?

– Твою мать, Вадим, чему тебя Щурый учил?! Дислокация – это место твоего расположения. Выполняйте приказания!!!

Я повесил трубку и осмотрелся по сторонам комнаты. Увидел валяющийся на полу приунывший топорик, подошел к нему, поднял, обласкал взглядом и поставил рядом с камином – пускай пока здесь потомится-постоит. Этот топорик очень удобен и ловок в обращении, он мастеровитый и с пластмассовой оранжевой ручкой на современный манер. Работать, в смысле махать, таким топориком – одно удовольствие… Цены нет такому топорику, он сегодня непременно сгодится мне…

Отставив топорик в сторонку, я достал из холодильника кусочек колбаски от Дымова и зарядил колбаской крысоловки, расставленные мною по комнате по разным ее местам. Одна крысоловка нашла свое место рядом с кроватью, другая – под раковиной, третья – под креслом, четвертая – в дальнем углу, пятая – посередке комнаты. Я занял круговую оборону – все по военной науке… Расставив крысоловки, я в точности исполнил приказ генерала и разбросал голубенькие таблетки с отравой по разным углам комнаты. Взял табурет и поставил его поближе к камину, тем самым сменив место своей дислокации. Посмотрел по сторонам, все ли так. Выключил свет и сел на табурет…

Я просидел на табурете не шелохнувшись с полчаса. Шорох. В комнату через два незашторенных окошка проникал свет от луны. Все для меня было в нем заключено, в свете этом от луны… И я увидел в лунном свете, как одна средних размеров крыска вильнула хвостиком, проскочила вдоль стены к таблетке, схватила ее и утащила под раковину… Все произошло так стремительно и настолько быстро, что я и глазом не успел моргнуть…

К десяти вечера мне пришлось израсходовать три патрона, серые твари утащили под раковину три таблетки. Так им и надо, это моя территория – одиночества моего, и я никому ее не отдам в этот вечер – вечер моего расставания с генералом. Я докажу ему, что я достоин его уважения… Еще через час мною было израсходовано уже семь патронов, крысы сожрали семь таблеток, так им и надо, это моя территория – заблуждения моего. Я подустал. Мои плечи отяжелели, на лбу проступила испарина – война не простое ремесло и довольно-таки хлопотное занятие. Олег Григорьев знал об этом не понаслышке с дальних времен и много лучше других людей… Он посвятил этому жизнь.

Мне была нужна короткая передышка, а кто сказал, что будет легко?

Я вышел на крылечко и вдохнул ноздрями свежего воздуха, бой с крысиной стаей длится уже три часа, но он еще не окончен и это только начало. У меня в запасе к этому времени осталось три патрона и пять крысоловок, скоро одна из них выстрелит, а затем и остальные. И тогда в мой дом придет сама смерть… Я учуял ее запах в ночи…

Еще пару глотков свежего воздуха, глубоко, да ноздрями, да до нижнего отдела позвоночника. После чего вновь за дело. Я вошел в комнату и посмотрел под кровать…

О, женщины!!! Закройте глаза… Не дышите… Не смотрите – вам лучше об этом не знать и не догадываться… Это мужская работа…

Под кроватью в истерике, в предсмертных конвульсиях билась и дрожала лапками и хвостом огромная серо-рыжая бестия – вожак стаи весом в добрых семь кило. Ее шея была надежно сдавлена пружиной, изо рта струйкой сочилась и капелька за капелькой падала на пол алая кровь. Рот ее был немного приоткрыт и смотрел на меня предсмертным крысиным оскалом. Ее острая мордочка лежала в лужице крови. Я, тяжело скрипя сапогами по полу, словно пьяный свирепый мужик, одетый в красную холщовую рубаху до колен, протопал по комнате к камину и взял в свои руки топор, хороший увесистый топор, таких топориков веками… много бродит по Руси. Мое лицо скривилось в злобной усмешке, я заточил ножи и остервенел, враг не заслуживал пощады. Подошел к кровати, склонился над крысоловкой, усмехнулся своей удаче. Взмах рукой и резкий удар обухом топора, с короткого размаха. На тебе, сука, получи свое… Противник повержен, крысиная стая потеряла вожака, полдела сделано. Что есть войско без полководца, так, сброд себе ходячий…

Я же с этого момента превратился в лионского мясника… После удара обухом топора от головы крысы осталось лишь сплошное месиво, а хвостик и лапки крысиные перестали беспричинно и хаотично подрагивать по сторонам, дух покинул ее тело. Я отставил топор в сторону, вытер рукавом холщовой рубахи со лба пот и ошметки крысиных мозгов, подошел к камину и взял в свои руки мой любимый малиновый совок, хороший домашний совок, служивший мне верой и правдой не один годок. После чего возвернулся к крысоловке, разжал пружину и задвинул крысу на совок. Будешь теперь, сука, знать, чья это земля.

Вышел с совком на улицу… Ночь прохладная и ясная. На небе светит луна, свежо – светло как днем, я вступил в рукопашную схватку с противником. Луна правит бал – она сегодня светит ярче обычного и согревает своим холодком душу мою осиротевшую. Я приготовился к тому, чтобы отшвырнуть поверженную крысу за забор без всяких на то церемоний… На съедение завывающим за забором бродячим и голодным псам, сбежавшимся на предстоящее пиршество со всей округи…

Но в это самое время все затрепетало вокруг, псы прижали головы с хвостами к земле… и притихли. Недалеко от озера, прямо с его края, послышался едва различимый по звуку стук копыт. Вскоре слегка приглушенный ветерком стук перешел в отчетливый топот, послышалось лошадиное ржанье. А вслед этому поднялся сильный порывистый ветер, луна скрылась за облаками, на дворе стало темно, как перед грозой. Вековые сосны гнулись к земле, пожелтевшая и все еще не опавшая листва слетала с крон деревьев и опадала на землю. Я держал в одной руке совок с дохлой крысой, а другой ухватился за дверь, так, чтобы меня не оторвало от земли и не понесло вдаль по линии горизонта к заоблачным высотам. Но было разыгравшаяся стихия сразу и внезапно стихла. Так же внезапно стихла, как и поднялась до этого. Упругие деревья распрямились и обрели прежнею вековую стать, опавшие листья перестали кружить и легли на землю… Луна медленно выползла из-за облаков. Стало тихо на дворе… Так тихо, что я отчетливо слышал гулкие удары сердца в своей груди…

Теперь уже неподдельный голубой и лунный свет покрывал собой все – и небо, и землю, и горизонт… Стало светлее самого светлого летнего дня. Свет ночи поражал и предвосхищал мое воображение, он был ярок настолько, что самое яркое солнце в году меркло пред ним. А вскоре чуть вдали по линии горизонта в тишине ночи, под топот и стук копыт, показался и сам генерал. Он парил над землей с торжествующей улыбкой на лице и правил черным боевым конем… Генерал приближался ко мне… Он в этот момент был величественен и недосягаем. Генерал находился от меня на расстоянии птичьего полета. Я ждал, когда же он приблизится ко мне и я услышу от него главные для себя в жизни слова. Генерал словно застыл на месте, не приближаясь, но и не удаляясь от меня… Он смотрел в мою сторону и победоносно гарцевал конем, он был уверен в нашей с ним победе над крысиной стаей. Хотя бой еще и не был окончен. Генерал был великолепен собой, его глаза сверкали небесным счастьем. И тут, словно гром средь ясного неба, эхом донеслось до меня – с небес:

– Вадим… Достойных противников надо уважать!

– Mon general, но зачем убивать друг друга? К чему все эти жертвы, коль скоро, так и так, и все умрем. Кто раньше, кто позже… Зачем напраслину возводить вокруг себя?

– Затем, лейтенант, чтобы жизнь малиной не казалась!

– Но я не лейтенант, я капитан запаса…

– Пусть будет отныне так!

Сказав это, генерал приподнял коня на дыбы и вознесся к небу. Только я его и видел.

Я так и не успел спросить его о самом главном… Зачем он жил и Родине служил?!

Ладно, при удобном случае спрошу об этом Диану, она все знает, она постигла все тайны мироздания и смыслы бытия, и у нее на все готов ответ. Неужели и на это ответит… Зараза – такая!!!

Я взял штыковую лопату, пару раз ковырнул земельку, и ямка готова. Сбросил с совка в вырытую могилку крысу. Закопал отважного вожака стаи и отдал ему последние воинские почести, украсив его могилку крестом из двух опавших на землю веточек сирени. Посмотрел на небо черное. Да, генерал безусловно прав – достойные противники, требуют уважительного отношения к себе.

Нашими с ним противниками в эту ночь были крысы, что ж, хоть так, на безрыбье и рак рыба… Это, надеюсь, послужит ему там хорошим утешением, и только… Что… А за забором все так же завывала на луну стая бродячих и голодных псов.

Через десять минут, перед тем как зайти в дом, я сделал еще пару глотков свежего воздуха… Ух, хорошо!!! Ну и хорошо же сегодня ночью на дворе – до дрожи в теле, до мурашек по коже хорошо. Ну как же хорошо, ах, как хорошо, ну и хорошо! Я ощутил запах крови… Хорошо же! Ну, правда же, хорошо, ребята!!!

Зашел в дом и продолжил… К пяти утра дело было кончено, патронов больше не осталось и крысиной стаи тоже…

Я попрощался со своим соседом генералом – горделивым, на черном боевом коне… И проспал ровно три дня и ровно три ночи…

После смерти супруга Диана вместе со старшим сыном вновь выставила дом на продажу. Дом был модный, словно срисованный с картинки. Построен он был по немецкому проекту и в четыре этажа. И участок к дому прилагался достаточно приличный и основательный, расшикарный и в двадцать соток земли. С яблонями, тепличкой, вишенкой и бассейном в придачу ко всему… С картинки дом выглядел игрушечным… Григорьевы – мать и сын – просили за свой дом цену не чрезмерную, и через полгода их коттедж нашел своего покупателя…

Я же эти полгода чуть ли не каждый вечер проводил за беседами, по большей части ни о чем, со вдовой Олега Ивановича, за чашечкой чая в зале у камина или же за чашечкой кофе в зале подле кухни на первом этаже дома, все еще генеральского…

Разговоры наши с Дианой были неутомительные, но все же монотонные и однообразные. Большей частью они были наполнены сожалениями Дианы о жизни, от нее ускользающей, о молодости прошедшей, и о личной жизни, несложившейся и неудавшейся, и о любви настоящей, так ею и не познанной в своем замужестве за генералом. Не того – не того она хотела, и не о том и не о нем она мечтала в детских сновидениях своих.

– Как же я ошиблась в выборе своем, Вадим, сорок пять лет тому назад… Как же я ошиблась…

– Почему, Диана, Олег Иванович – уважаемый и заслуженный человек.

– Сапог – он и есть сапог, мне с ним даже поговорить в последние годы не о чем было, он в одном углу дома, а я в другом. Я выросла в интеллигентной семье и что я видела с ним, в жизни… То проверка, то поверка ночная, то попойка офицерская, то звездочку надо обмыть, то проверяющим стол накрыть, то женсовет гребаный и ненавистный мне. Вадим, я за годы службы сменила с Олегом Ивановичем двадцать три квартиры. Зачем?.. Затем, чтобы под конец жизни друг от друга по разным углам дома прятаться…

Сапог. Да, именно что сапогом она иногда за глаза и мимоходом называла своего покойного ныне мужа, так и не нашедшего себя в личной и гражданской жизни после своего увольнения в запас по выслуге лет.

Я же лишь пытался ей возражать изредка и по большей части тактично, однообразно и с осторожностью в словах. Рассуждая вслух о том, что Олег Иванович отдал свои лучшие годы Отечеству своему. И что он прошел Афган, да и не только Афган, и что он сполна исполнил свой долг воинской пред Родиной своей…

Но в Диане к этому дню сидела обида крепкая и многолетняя на мужа, ныне покойного, за то, что он так и не подарил ей любовь. За то разочарование, которое она получила от совместной с ним жизни к старости. И что ей было толку от того, что ее муж отдал свой долг Родине и что он был героем настоящим и неподдельным? Ей-то от этого какая была польза, что он герой пред Родиной своей? Какой ей-то, от этого был прок? Если лично она – Диана – к старости своей так и не познала любви пылкой и страстной. Той любви, от которой женщине жить хочется и просыпаться со счастливым лицом и любить, и любить, и еще раз любить, и быть любимой, и быть любимой бесконечно… И что в лучшие свои годы она ничего, кроме казарм, военных городков и прочей военной дряни, так и не увидела. Ну разве что море Черное бесконечное, да раз в год, да по отпускам она и видела…

– Вадим, вы только представьте себе, десять лет подряд в одном и том же санатории отдыхать. Все это время улыбаться и здороваться с людьми, которых иной раз и видеть даже не хочется. От притворства которых воротит и тошнит навыворот… Ходить для вида под руку – из столовой на пляж, с пляжа в столовую, со столовой в номер, и так каждый день, весь отпуск и все десять лет подряд. Для меня отпуском были те годы, когда Олег Иванович без меня к себе в деревню ездил!!!

И это был посмертный приговор генералу Григорьеву от его же жены…

На сороковой день после кончины Олега Ивановича мы сидели с Дианой в столовой за длинным штабным столом и поминали генерала добрыми словами.

По правую руку от меня на столе была выставлена большая фотография генерала в рамке с траурной лентой. На ней он был запечатлен бравым красавцем в военной парадной форме, со всеми боевыми наградами, так сказать, при параде и регалиях…

– Диана, но ведь Олег Иванович вас любил, и сыновей любил, и он хороший семьянин, да и человек неплохой?!

– Да, неплохой, и семьянин хороший, и сыновей любил, и меня боготворил… И мне-то что от этого?!

Выслушав Диану внимательным образом и переварив выше ею сказанное, я набрался смелости и храбрости, еще раз посмотрел на нее и с ходу выпалил, не задумываясь ни о чем:

– Диана, вы все знаете, вам все ведомо, для вас нет тайн. Вам все ни по чем. Скажите мне наконец – зачем он все-таки жил?!

– Затем, чтобы мне жизнь испортить, а затем и умереть!

А где все эти годы была ее любовь, где, скажите мне на милость, где она была? Он любил ее, и это да. А любила ли она его?.. И зачем она тогда вообще жила? Без любви душа женщины с годами увядает, подобно иссыхающему без влаги деревцу. Мужчина без любви, худо– бедно, конечно же может прожить. Но душа женщины без любви мертва. Простите меня за слово это страшное – мертва. Но как мне быть, как не произнести мне слова эти, по страху запредельные? Смерть души ее, как уйти от сравнения столь жестокого и ни с чем не сравнимого? Если женщина прожила сорок с лишним лет вне любви и без любви, и во что превратилась ее душа за эти годы… Криком кричу ночным, к Богу взываю о милосердии его, к женщине этой – по имени Диана!!!

Трудно мне сказать, во что превратилась душа Дианы к этим годам. Но по характеру и по манере вести разговор Диана была более всего склонна к уединенной жизни. В конечном же итоге Диана была вдовой генеральской. И более всего походила собою на властную женщину – экстраверта (одинокий экстраверт, что может быть хуже – и это пытка). Диана жила последнее время с полным осознанием того, что впереди ее ждут лишь годы старости и годы одиночества, обреченного на увядание ее души в теле ее.

Помянув Олега Ивановича добрым словом, я распрощался с Дианой и удалился восвояси к себе домой, удалился с грустью на душе. Мне не хватало в этот вечер его слов, слов безвременно почившего сорока днями ранее генерала…

Я вышел за калитку генеральского дома, прошел с десяток шагов и посмотрел в сторону озера. По водяной глади распластались лучи от ярких фонарей уличного освещения, расположившихся на другом берегу, в ста метрах от озера в соседней деревеньке. Отблески от фонариков покрывали своими полосками все озеро, от края до края. Я насчитал пять таких желтоватых полосок, отражающихся от воды.

Я смотрел на разлинованное полосами озеро и вспоминал генерала, которого мне довелось увидеть на дальнем его берегу за три недели до его кончины сырым осенним вечером. Я вспомнил в деталях наш с ним разговор в тот вечер, и нашу с ним победу над крысиной стаей ближе к ночи, и сигарету, им все же докуренную…

Перекрестившись и прочитав про себя положенную на то молитву, я пошел далее – путем своим, подальше от темного озера и своих воспоминаний…

Открыл ключом входную дверь, зажег свет в комнате и вздрогнул, и удивился, и онемел, и широко раскрыл глаза, и замер, вытянув лицо в тригонометрию, вслед за ртом!!!

Мимо меня проскользнула неприметная серая мышка. Проскользнула, но не убежала, а остановилась в метре от меня, прямо посредине комнаты. В комнате было достаточно светло, и я мог хорошо рассмотреть ее. Мышка как мышка, казалось бы и на первый взгляд, что так. Я таких за семь лет не меньше сотни штук переловил. Но в этот раз я стоял перед ней навытяжку и не шелохнувшись. Я смотрел на нее и не понимал, отчего она от меня не убегает. Через какое-то время мне показалось, что у нее осознанный взгляд. Выйдя из состояния оцепенения, я захотел взять ее в руки. Я осторожно, как только это возможно, не дыша и не шмыгая носом, тем самым не дразня ее, присел на корточки и протянул ладонь. Мышка находилась в двух указательных пальцах от руки… Я ждал, когда же она заползет краем своего брюшка на мою ладонь… Я желал этого! Но… постояв с полминуты, серая мышка неповоротливо развернулась в другую сторону и юркнула в половую щель, скрывшись под полом в свою норку…

Получив задаток за дом, Диана начала потихоньку паковать чемоданы и подготавливать картонные коробки для своих пожитков. Еще через три недели она тихо и незаметно для меня съехала с дома, уже не генеральского.

Глава 2. Колун и генеральская тележка

Новым хозяевам генеральского дома я Дианой представлен не был. Знакомиться же самому с новыми соседями я особой нужды тогда не испытывал. По тому времени я по складу своего характера был интровертом и более всего тяготел к уединению, наиболее комфортному для себя состоянию. В ту пору я по большей части сторонился людей – одиночеством своим…

Дом же генеральский после этого превратился то ли в притон, то ли в Клондайк с шумными компаниями и со стрельбой по ночам. К дому то и дело приезжали и отъезжали автомобили с грохочущими на всю округу магнитолами. С ночи до утра из генеральского дома доносились песни под гитару, и так целый год… Судя по всему, новый хозяин дома был человеком веселым, разухабистым и компанейским. Скорее всего, это был военный в отставке или же охотник, а кому еще в голову придет палить по пьянке и среди ночи по воробьям и по пустым бутылкам. Хотя это мог быть и рыбак…

Где-то через полгода я поздоровался на улице со своей соседкой справа Ольгой Антоновной, и она поделилась со мной своими горестями:

– Вадим Васильевич, лучше бы этот дом я купила, ни сна ни отдыха не видим. Замучил нас совсем новый сосед!

– Знать бы прикуп, жил бы в Сочи, Ольга Антоновна!

Я повернулся к ней спиной и немного, совсем немного улыбнулся. Улыбнулся оттого, что мне новые хозяева генеральского дома, особых хлопот не доставляли, ведь стреляли они не по мне, а по воробьям и пустым бутылкам, и через дом от меня…

В течение нескольких месяцев я обходил генеральский дом стороной, лишь изредка поглядывая в его сторону, под лай охраняющей его свирепой овчарки. Но через год я все же мимоходом познакомился с новым хозяином дома, уже не генеральского. Познакомился буднично, как это обычно и бывает меж добрыми соседями, на улице возле своей калитки. В тот летний субботний день я по обычаю многолетнему стоял возле калитки и считал ворон в ожидании жены, которая должна была вот – вот, с минуты на минуту, подъехать на дачу. В это время напротив меня притормозила машина с приоткрытыми окнами. За рулем авто сидел по виду первому брутальный и улыбчивый самец:

– Здравствуйте, мы ваши новые соседи. Меня зовут Всеволод. Это моя жена Анна, – Всеволод кивнул головой на женщину, по возрасту ближе к сорокалетнему. Женщина сидела на переднем сиденье правее него, и была беременна, на пятом или шестом месяце. По внешности Анна напоминала своего мужа. Лицами они более всего походили на брата и сестру, старшего и младшую, нежели чем на мужа и жену.

– А это моя дочь Алиса, – на заднем сиденье машины сидела спортивная девочка, по виду лет двенадцати.

– Очень приятно, меня зовут Вадим Васильевич, – я кратко, как это принято среди интровертов, представился своим новым соседям, не проронив более ни слова, а зачем… кому это надо, лишний раз свой рот раскрывать.

Я так для себе решил тогда, останусь и на этот, седьмой по счету подряд год интровертом – мечтательным, задумчивым и молчаливым… Но я ошибался много и значительно в своих предпочтениях и предположениях на этот и на три последующих года. Вновь обретенный мною сосед все последующие четыре года только и будет делать, что править железной рукой мастера мой годами устоявшийся образ. Постепенно превращая его – мой образ – из необщительного сыча, зануды, интроверта, в общительного экстраверта. В итоге дело дойдет до смешного. Дойдет до того, что не только мои близкие, но и я сам перестану себя на какое-то время узнавать…

Мой новый сосед был по первому взгляду мужчиной возраста среднего, ближе к сорока – сорока пяти годам. Бойкой и симпатичной наружности, с прямыми чертами лица. Он был коротко подстрижен и, судя по первому разговору и по одежде, был общительным, модным и продвинутым человеком без особых комплексов, свойственных для мужчин зрелого возраста. Это был уверенный в себе мужчина. Похоже, что общительный экстраверт, а кто еще так быстро пускается в знакомство. Но это опять же было лишь мое умозаключение, именно что в то утро и по той погоде – не более того, не более…

Через дней десять мне было суждено вновь столкнуться с моим новым соседом и его женой. Я в этот солнечный, мечтательный и будничный день только – только разгрузил десять кубов сосновых кругляков – под дрова на зиму, и занимался тем, что перекатывал их от ворот на участок. В тот момент, когда я подошел и наклонился к очередному кругляку, я краем глаза заметил слева от себя моих соседей, модно и неспешно прогуливавшихся возле детской площадки. Я сделал вид, что не заметил Всеволода и Анну и по инерции, по третьему или же по второму закону Ньютона, покатил очередной чурбачок чуть в горочку к себе на участок…

Действие рождает противодействие, или как там его – кто сильнее и настойчивее, тот и прав. Я был кратно упрямее чурбачков, и они, натыкаясь на мое усердие, перекатывались на мой участок один за другим, подчиняясь моей воле и неведомым им законам мироздания…

– Здорово, сосед, дровишек на зиму, что ли, прикупил?

– Здравствуйте, люди добрые и недобрые, – я разогнулся, прищурился от солнечных лучей и закончил фразу. – Да, прикупил с чуток.

Мы протянули друг другу руки и поздоровались. С его же женой Анной я поздоровался коротким кивком головы. Она в это время стояла чуть поодаль, в метрах пятнадцати от моих ворот, с высоко поднятой головой на возвышенной стороне детской площадки, словно на краю высокой скалы. Она бесконечно всматривалась в даль озера, приложив руку ко лбу. Ее платье раздувалось на ветру, а длинные черные и распущенные волосы колыхались в разные стороны. Она выглядела величаво и напоминала собой сказочный персонаж. Видимо, она разглядывала чаек, кружащих в это утро над водяной гладью, а заодно и выискивала белый парус, словно Ассоль в предвкушении Грея. Анна это делала, всматриваясь в даль гравийной дороги, в ожидании серенького фиатика Катерины Михайловны…

– Ничего себе чуток, тут не меньше восьми кубов будет… Чувак, ты что, на десять лет вперед дровишек прикупил?!

– Да нет же. Это только с первого взгляда так кажется, а на самом деле – кубов шесть или пять, не больше… И на год не растяну. Это же осина, а не дуб и не береза. Осина, она в момент сгорает.

– Она еще трещит и стреляет. Сколько денег отвалил?

– Да не дорого, в восемь тысяч с доставкой обошлось. Правда, мне их теперь колоть надо, то на то и выйдет, если на рынке колотые дрова покупать. Распилить – заплати, наколоть – опять же заплати. За все платить надо. Но я сам их колоть буду в целях экономии, только вот съезжу на рынок, куплю колун и завтра приступлю.

– А у меня есть колун, от генерала остался, хочешь, возьми, все равно он у меня без дела валяется, чего деньги за зря тратить. С этого момента мы перешли с моим соседом на ты.

– Хорошо, Сева, если надумаю, то воспользуюсь твоей любезностью.

После этих слов я дал понять соседу, что мне его колун на фиг не сдался. И что разговор мною с ним закончен, и что мы уже поздоровались, и все что надо обсудили, и мне надо далее катать свои чурбаки, а он мне при этом помеха, что ли, – небольшая и неуместная.

Одним словом, я обернулся к нему спиной, наклонился к очередному кругляку и покатил его в горочку. Наверное, это было не совсем вежливо, уместно и тактично – поворачиваться к соседу именно что задом, но что делать… что делать? Чурбачки погоды ждать не будут и не умеют, надо успеть дотемна закатить их на участок в одну кучку и пленкой не забыть прикрыть – от дождя. А времени, как вы понимаете и как всегда, в обрез. И умный человек меня, несомненно, понял бы сразу и не обиделся бы на меня ни в коем разе за этот тон мой не совсем вежливый, в общении моем…

Надо признать, мой сосед оказался человеком не слабого ума. Он правильно оценил ситуацию и мой поступок. Он сразу обо всем догадался. И вместо того, чтобы в позу встать и обидеться на меня как следует и надолго, просто напросто сходил домой и принес мне колун.

– Держи, чего будешь на рынок попусту мотаться!

– Спасибо, Сева?! – Я более внимательно посмотрел в глаза моему новому соседу. Среди моих нынешних соседей такого рода поступки ранее приняты не были – это считалось не совсем уместным, не принятым в чести тоном – что-то и у кого-то просить.

– С меня пузырь, Сев!

– Да брось ты, ерунда. Да мы и не пьем.

– Надо же, какое совпадение, и я выпивку с недавних пор на дух не переношу, тогда с меня тортик!

– Хорошо, заходи в гости!

– Так и быть, зайду вечером.

Судя по разговору, Всеволод был человеком открытым к общению. Точно, что экстраверт… Я поражался сам себе, для меня было удивительным то, насколько нам было легко в общении друг с другом – с раза первого.

Что касательно жены Севы, то мне трудно что-либо было сказать про нее. Поскольку в разговоре она участия не принимала никакого.

Целый год с небольшим я не был в этом доме, теперь уже Севином, гостем званым. И вот опять я вступил на крылечко этого уютного и гостеприимного для меня дома. Войдя в дом, я поначалу немного подрастерялся (так растерялся, что забыл разуться и снять с ног кроссовки): по своему стилю и внутреннему убранству это уже был дом явно не генеральский, в котором мне ранее доводилось коротать за чаем свои вечера с Дианой. Дом был насыщен и перенасыщен светлыми и серебристыми тонами – под металлик. На стенах вместо портретов Жукова и Суворова висели непонятные для моего восприятия то ли картины, то ли скульптуры в картинах. Вместо люстр, понятных и доступных моему пониманию, на потолках и на стенах весели то ли стаканы, то ли колбы. Домашняя штабная вагонка приятного и уютного желтого цвета была выкрашена в цвет бело – серебристый. Все перегородки и двери, которые были до этого у генерала на первом этаже, были беспощадно снесены безжалостной рукой нового хозяина дома, и от этого первый этаж выглядел визуально много просторнее, в нем воздуха и простора, по ощущениям, стало больше в разы.

В нескольких местах я увидел непонятные для меня по форме то ли Венеру, но вроде как и нет, то ли член, а вроде и нет, то ли, простите меня, жопу, а то ли ногу скульптуры – арт-хаус, да и только, чего только люди не напридумывают от безделья, от чего-то подумалось мне. В это мгновение я вспомнил о том, что, войдя в чужой дом, не разулся и не снял обувь с ног.

– Ребята, где мне разуться прикажете?

– Да не надо, не разувайтесь, проходите так.

Я передал в руки Анне тортик с незадачливым и формальным вопросом, не требующим особого ответа.

– Куда мне пройти, хозяюшка, где чай пить будем?

– Проходите в столовую…

Наше совместное чаепитие растянулось на полтора часа. Вместо отведенных мною тридцати минут на визит вежливости…

Разговор между мною и новыми хозяевами дома сразу же заладился и принял задушевный оттенок, и в этом разговоре за чашечкой чая не было пауз, неловких и неуместных. За разговором я узнал о том, что Всеволод по профессии и по образованию был скульптором, в свое время он закончил Суриковкое, а Анна – инженером – строителем. Про себя же я им обозначил кратко, исходя из принятых норм приличия между добрыми и хорошими соседями… Что в годы девяностые я занимался бизнесом кое-каким, а в начале двухтысячных оказался не в нужном месте и не в нужный час, вследствие чего остался ни с чем. Я подразорился и подзаболел, телом и душою. И для пользы своей и в силу обстоятельств, по большей части от меня не зависящих, я уехал из Москвы и обосновался в этой деревеньке для радости душевной и для пользы здоровья и тела своего тремя годами ранее означенного времени…

В следующие полтора месяца мы с моим новым соседом особо приятельских отношений не поддерживали, но от случая к случаю здоровались и обменивались друг с другом ничего не значащими фразами и репликами… Типа:

– Как дела, как здоровье?

И так далее, и так далее… И тому подобное, и тому подобное:

– Все по-прежнему, все по-прежнему.

Дровишки на зиму я к тому времени наколол, но колун соседу так и не возвернул… А зачем? Он ему не нужен был в то время, все равно провалялся бы без дела. А все потому, что каждой вещи нужен свой хозяин. И колун Всеволода обрел наконец-то своего хозяина. А через некоторое время обрела своего нового хозяина и тележка генеральская, надежная и крепкая, как танк, и стремянка давности пятилетней. И нельзя было сказать, что я по-хамски заигрывал себе эти предметы обихода домашнего у своего нового соседа. Нет, ни в коем разе, так Боже упаси, к чему мне это. Он сам беззастенчиво и чуть ли не нагло предлагал мне взять их у него во временное пользование. (Скорее навязывал силком, что ли, пихал, а не предлагал.) Надо отметить, что это доставляло ему несомненное удовольствие. А мне каково было отказываться, когда надо, вот и брал. Дают – бери, но, прежде чем взять, подумай сто раз, как бы отдавать потом не пришлось. Он как бы навязал мне и колун, и тележку, и стремянку, а обратно вернуть почему-то и не просил. Я пару раз пытался возвернуть ему колун, но Всеволод в ответ на это говорил мне, по сути, одно и то же:

– Оставь себе, сосед, он мне не нужен пока…

Не нужен, так не нужен, а мне в хозяйстве всегда сгодится, потому что вещь нужная и места много не занимает…

Через полтора месяца, четырнадцатого и пятнадцатого октября, у Всеволода и у его единственной на тот момент дочки Алисы было два дня рождения кряду – день к дню…

И по этому случаю он созывал на ближайшие выходные в свой дом гостей, зван был туда и я с супругой моей разлюбезной Катериной Михайловной.

Глава 3. Клоун

Погода в тот день была активная и солнечная, теплая и распрекрасная. Листья на деревьях к этому времени года по большей части уже пожелтели, но еще не опали на землю. Хорошая осень, хорошая солнечная погода, и настроение мое соответствовало этой осени – грустное. Мне захотелось в этот день прогуляться с часик-другой в одиночестве вдоль Москвы-реки и наполнить свою душу уединением, ощущениями и шелестом опавшей листвы. Но отказаться от приглашения соседа сил я в себе так и не нашел и, скрепя сердце, принял его. В тот день в доме Всеволода собралось человек пятнадцать, от силы двадцать. (Сева было хотел позвать в гости большее количество народа – человек сто или тысячу, но не сложилось – у одного друга детства, как назло, были киносъемки, у другого – фотосессия, третий приболел именно что в этот день, четвертый – в Бразилии с десятой по счету женой, пятый… шестой… седьмой… тысячный – был бы человек, а причина веская отказаться от приглашения обременительного всегда сыщется.) На день рождения к Всеволоду и его дочке съехались люди разных возрастов, профессий и положения семейного – стоматолог Григорий с любовницей, риелтор Марина без мужа, модельер Анжела с мужем Егором. Это были люди в основном модные, стильные и занятые… Они съезжались в дом к Всеволоду и парами, и в одиночестве…

Разместились гости в столовой (во времена генеральские это помещение более всего напоминало собой штабной кабинет, хоть сейчас штабное совещание проводи) за длинным и празднично сервированным столом. По началу застолья, обстановка среди гостей была не сказать что натянутая, но все же немногословная, ближе к скованной и вялотекущей. По причине того, что за этим столом не находилось места человеку словоохотливому, тому человеку, который мог бы примерить на себя тяжкое бремя тамады и стать на первое время душой столь разношерстной компании. За праздничным столом в этот день и час хозяином дома были собраны люди разных интересов и настроений, каждый из них по большей части думал о своем насущном и не знал, с чего начать разговор и как его подержать. От того и возникали средь гостей паузы в словах – неуместные и неловкие.

Время от времени тишину застолья праздничного прерывало звонкое постукиванием вилок и ножей о тарелки фарфоровые. Гости дружно орудовали ножами и вилками, склонив свои головы над тарелками. Кто-то кому-то передавал через полстола напитки, а кто-то тянулся за хлебушком. Гости цепляли вилками ломтики колбаски и кусочки сыра, после чего клали их в свои тарелки, сервированные салатами и гарнирами… Никто ни с кем не разговаривал, шуткам места не было, и в какой то момент времени я поймал себя на мысли, что оказался на чьих-то поминках… Но наполнялись бокалы, и все же звучали тосты. Через тост-другой гости понемногу разговорились меж собой и разошлись по интересам кто куда из-за стола праздничного. Кто-то вышел на летнею веранду, кто-то во двор, а кто-то обосновался в зале, у камина…

Я же все это время по большей части молчал и смотрел то в свою тарелку, то по сторонам. То сидел, то вставал и только и думал о том, под каким бы предлогом мне свалить отсюда домой. Как же мне было скучно и неинтересно, трезво, одиноко и неуютно в этот день и в этом доме, средь незнакомых и чуждых мне людей на этом празднике жизни. Сколько же народу, сколько шума. Для жены же моей все прошло как нельзя лучше и гладко. Ей все понравилось (она оказалась в своей стихии), и после рюмки-другой она по обычаю своему за час-другой перезнакомилась оптом со всеми гостями разом. К вечеру у нас в гостях была ее новая подружка риелтор от Москвы Марина, про отдых и на отдых в этот день можно было смело забыть и забить…

На следующее утро – в воскресенье, Всеволод позвонил мне и позвал нас с супругой на продолжение праздничного банкета. Гостей в доме Всеволода Державина в этот день поуменьшилось, и круг общения незначительно, но сузился – человек на пять, то есть до десяти – двенадцати человек. И в этот выходной день все было как бы попроще и поспокойней, без шума и гама, присущего для большого скопления народа. И все улыбались, всем было весело и хорошо. Второй день всегда отличен от дня первого – всегда! На второй день все всегда проще. Никому уже не нужен тамада. Гости навеселились за предыдущий день, свыклись и пообтерлись друг с другом, утихомирились и присмирели, стали раскованными и расслабились. Практически каждый из приглашенных гостей нашел свой уютный для себя уголок в просторном доме скульптора…

В этот день и разговоры клеились, и темы для беседы без труда находились, и пауз неловких в общении между гостями не возникало. Кто-то прогуливался по участку, кто-то лежал на шезлонге, укрывшись пледом и приласканный солнечными лучиками, кто-то вышел за ворота и направился к озеру неспешной прогулкой наедине со своими мыслями…

Я же во второй день праздничного застолья разместился на террасе, где и нашел свое успокоение. Помимо меня, в это утро здесь приютилась приятная семейная пара – муж и жена, Егор и Анжела. Так, во всяком случае, мне их представили накануне, в тот момент, кода их сын Ярик покорял сердца приглашенных гостей своей виртуозной игрой на балалайке. Выглядело это со стороны презабавно, и все оттого, что их сын, мальчишка одиннадцати лет, делал это с необычайной серьезностью и необыкновенным усердием по выражению своего лица, светски закинув лакированный ботинок одной ноги на коленку другой. Он сидел посередине гостиной, согнувшись над струнами, напротив праздничного стола и брал свои аккорды один за другим. Сын в плане прически и одежды мало чем уступал своим продвинутым родителям. Скажу так, его прическе любая модница бы позавидовала. Ярик был ярко выраженным блондином с длинными и пушистыми волосами. Как только Ярик заканчивал играть очередную композицию, тотчас же раздавались дружные аплодисменты гостей. Ярик застенчиво улыбался и кланялся кивком головы, не вставая со стула…

– Еще, еще, еще. Браво, браво… – Ярик был рад стараться… На пятый или шестой заход родители перестали мучить гостей и… прервали сольник сынишки. Его папа встал из-за стола, торжественно подошел к сыну, погладил по голове и обратил его внимание на следующее обстоятельство.

– Сынок, после выступления что принято сделать артисту? – В ответ на это Ярик встал со стула и трижды, глубоко в пояс, поклонился гостям, в том числе и вашему слуге покорному…

– Все, сынок, иди, играй с ребятками… – Ярик протянул балалайку папе и сорвался с места… Егор взял из рук сынишки музыкальный инструмент, положил его в футляр и отнес футляр с балалайкой в серебристый фольксваген…

Егор склонился над мангалом и хлопотал по шашлыку, жена же Егора Анжела отдыхала на соседней со мной скамеечке. Она прикрыла глаза, подставив свое лицо под солнце. Она сидела на лавочке, запрокинув ногу на ногу, принимала в это утро солнечные ванны. Анжела пыталась это делать раскованно и в меру вальяжно, но у нее получалось задумчиво и грустно. На фоне бледноватого цвета лица, подсвеченного солнечными лучами, под глазами Анжелы со всей очевидностью проглядывались слегка припудренные свинцовые синяки.

Жена Егора была одета по погоде, в белые кроссовки на высокой подошве, потертые джинсы с дырками в нескольких местах и футболку с коротенькими рукавами, бесконечно болтающуюся на ней, словно вывешенное после стирки белье на ветру. Джинсы, как и красного цвета футболка, тоже болтались на ней, и все оттого, что она была необычайно тонка. Футболка модная, трепыхалась на ее теле от малейшего дуновения ветра. Анжела напоминала мне в этот момент высушенную и выцветшую мумию. Через минут десять подул легкий ветерок, Анжела съежилась от холодка, судя по всему пробравшего ее до косточек, накинула на свои плечи куртку, сложила на груди руки, склонила к рукам голову и снова прикрыла глаза…

Егор, почувствовав спиной незначительные перемены, произошедшие в поведении жены, обернулся к нам. С первого взгляда, это был спортивный и подтянутый мужчина. Свидетельством тому были бицепсы и футболка черная и с короткими рукавами, плотно обтягивающая его широкую грудь. Его ноги были накачаны, как у штангиста, и напоминали собой изогнутое деревянное колесо. Черные длинные волосы на голове Егора завивались и волнами накатывали на его плечи. Ростом он был выше своей супруги, но ненамного. Судя по той дотошности, с которой он приготавливал на мангале шашлыки, он был человеком упрямым и задиристым. Он был старше своей супруги, в первом приближении, лет на десять, а исполнилось Егору к тому дню пятьдесят шесть лет. Егор был не только круглолиц, но и розоват цветом кожи своего лица.

Угольки дымились, свиной шашлык покрывался корочкой, ароматный запах жареного мясца, исходивший от мангала, служил тому подтверждением, а заодно и раззадоривал мой слегка погрустневший желудок… От нечего делать, я начал разговор… Тем самым возвратив супругов к повседневной суетности…

– Егор, извини за нескромный вопрос, ты не скажешь, как давно ты знаком с Всеволодом?

Анжела приоткрыла глаза, подняла от груди голову и улыбнулась. Она взглянула на мужа, ожидая, что Егор ответит на это мне. После того как Анжела сдвинула губы, ее лицо немного оживилось… Скорее преобразилась. Она одной незначительной улыбкой, одним движением губ расцвела. И уже не напоминала выцветшую мумию, а походила собой на приунывшую березку. В этот самый момент мне причудилось, что из глаз Анжелы вот-вот потечет сок березовый. Егор же, взглянув на жену, но не без раздумий ответил мне:

– Пятнадцать лет…

– А как вы с ним познакомились?

Егор пожал плечами в легком недоумении и снова посмотрел в глаза своей супруги, посмотрел и сказал:

– Да обыкновенно познакомились, летом на улице случайно столкнулись, нос к носу. Я парковал свою машину на Кутузовском. Припарковался, как обычно, а когда выходил из машины, то увидел, что у меня на ботинке шнурок развязался. Наклонился, присел на коленку и начал завязывать ботинок. Пока завязывал шнурок, у меня из переднего кармана телефон выпал на асфальт. Завязываю шнурок и держу телефон краем глаза. Вижу, что ко мне кто-то подошел… и поднял с асфальта мой же телефон. Ничего себе, думаю, кому это мой телефон так сильно понадобился? Приподнял голову, вижу перед собой сияющую до ушей физиономию. Я едва успел первый шнурок завязать, как тут же услышал над своей головой:

– Чувак, ты свою мобилу уронил, держи!

Разговорились, зашли в кафе, посидели, поболтали, оказалось, что у нас есть один общий знакомый – фотограф Дуров… Вот, собственно, и все…

– Забавно!

– А что здесь забавного?

– А он со мной точно так же познакомился. Я у ворот стоял, а Сева мимо на машине с Аней и Алисой проезжал. Вдруг остановился, заулыбался до ушей и ни с того ни с сего начал со мной знакомиться, я так и офигел тогда. Хоть убей меня, не понимаю, Егор, как так можно на улице, запросто, с совершенно посторонними людьми знакомиться. Столкнулись, сразу же познакомились, без повода какого-либо, вот так вот, просто взяли и познакомились, ни с того ни с сего. Ладно со мной, он так запросто познакомился, все-таки соседи и через дом живем…

– Повод был! – Анжела, до этого хранившая молчание, неожиданно и бесцеремонно вторглась в наш разговор, резко и коротко ответив за Егора.

– Что повод был? – переспросил я Анжелу.

– У Севы повод познакомиться с Егором был… Повод был, понимаете?!

– Какой повод? Нет, не понимаю и понять не могу!

Я недоумевал. Какой можно сыскать повод для такого знакомства друг с другом средь бела дня на широком Кутузовском проспекте в многомиллионном городе, ни чего не зная друг о друге и видя друг друга, по существу, первый раз в жизни.

– Телефон, который на асфальт упал. Вадим, вы что?! Анжела с широким забралом вклинилась в наш разговор. Да так вклинилась, что я и не заметил, как она отодвинула мужа собой на второй план. Это произошло естественно и само собой. Анжела искренне удивлялась, почему я не понимаю самых простых и доступных вещей. Как это так, как я не понимаю такой простецкой, казалось бы, вещицы, той вещицы, что упавший на асфальт телефон – самый что ни на есть лучший повод познакомиться с абсолютно незнакомым и чуждым, в смысле посторонним и незнакомым тебе, мужиком, которого ранее ты никогда не видывал.

– Что, вы что? – я переспросил ее и продолжил, – Анжела, вы, конечно, извините меня за мою тупость, но я не понимаю, при чем здесь телефон. Зачем Всеволод вообще его поднимал и к нему подходил? Егор и без него прекрасно с этим бы управился. После того как завязал бы свой второй шнурок.

– Упавший на асфальт телефон был поводом для знакомства. Вадим, вы что, совсем ничего не понимаете?.. – Анжела второй или третий раз подряд, повторила свое сокровенное, – Вы что?

Но я продолжал тупить и стоять на своем… Опять то же самое:

– Вы что?

Ей что, сказать больше нечего, вот заладила одно и то же, это свое тупое «Вы что да вы что?» А я и ничего, подумал я в этот момент. Это вы – вы что? Я понял бы, если бы телефон упал бы у какой-нибудь там симпатичной мамзель! Той мамзель, только от вида которой сердце готово из груди вырваться и поскакать вслед за ней, прикрикивая на ходу. – Девушка… девушка – постойте, постойте… остановитесь на секундочку. Это не вы случайно телефон обронили!!! Тогда да, тогда все понятно и все на своих местах, и я не спорю. Всем и все становится ясно, телефон, упавший из рук симпатичной мамзели на асфальт, самый что ни на есть удобный и подходящий повод для случайного и увлекательного сюжетика. Но Егор-то все-таки не совсем мамзель, а в некотором роде мужик… Я упорствовал на своем…

– Анжела, но телефон же не у вас упал. Вот если бы на месте Егора были бы вы или какая другая симпатичная незнакомка, тогда я бы Севу прекрасно понял. А так, вы меня конечно извините?!.. – После этих слов я сделал многозначительную паузу…

– А вы что, Вадим, на улице ни с кем не знакомитесь?

А это еще что такое? Это-то здесь при чем? Я понемногу начал вскипать и выходить из себя, стараясь не выказывать этого никоим образом Егору и его жене. Какого хрена она меня к этому приплела и меня об этом спрашивает, мы же не об этом говорили, зачем ей это надо знать? Мне был непонятен ход ее мыслей, я не понимал ее логики. Я вообще вначале разговаривал с ее мужем Егором, который почему-то выпал из разговора и, похоже, не особо-то и стремился вернуться в него.

– С мужиками нет, точно не знакомлюсь и близко не подхожу! – отбрыкнулся я… Мой ответ выглядел грубовато, но это не смутило мою собеседницу.

– А с женщинами?

– А женщины-то здесь при чем, с какого бока?

– Так, ни при чем, просто спросила… Узнать хотела, а что для вас является поводом для того, что бы познакомиться на улице?

Я задумался над ее вопросом, она меня совсем запутала. Я уже совсем забыл о Егоре, то ли вертевшем шашлык, то ли вертевшемся у шашлыков. Мне было непонятно, о чем вообще идет речь. Я хотел было сознаться и сказать ей о том, что я вот так запросто на улице еще ни с кем и никогда не знакомился и поводов, естественно, тоже не искал. Но это я, конечно, про мужиков так рассуждаю, мы же про мужиков сейчас с вами говорим… Что касательно особ слабого пола, то тут повод на каждом шагу сыскать можно, а можно и без повода, что само по себе тоже повод… Ух уж эти бабы, подумал я, глядя на Анжелу, подумал и ответил:

– Анжела, я вот так сразу затрудняюсь что-либо вам сказать. Все зависит от моего настроения, моей решительности, если хотите. Но если честно, я к незнакомым мужикам вообще редко подваливаю, так, время узнать или спросить что-либо – там как пройти, как проехать, а где это, а где что. А так чтобы с мужиком познакомиться – так это нет, так это не ко мне и не по адресу, я не по этой части.

– Я же вас не о мужчинах спрашивала, а о женщинах?!

Я не выдерживал ее напора, мой мозг взорвался, я просто сходил с ума от ее логики и ответил ей назло – наперекор…

– А я спрашивал Егора о том, как он познакомился с Севой. А еще я спрашивал, какого хрена к незнакомым мужикам подходить и чужой телефон ни с того ни сего с асфальта поднимать… А про женщин с самого начала вообще речи не было!!!

– Как для чего подходить, для того, чтобы познакомиться!

– Я с вами, Анжела, по второму кругу не пойду.

– А почему?

– Что почему?

Я в это время посмотрел на Егора, который стоял у мангала, вертел шампура и присматривал за кусочками мяса, а в перерыве между этим ухмылялся, радуясь от души за жену. Он изредка, посматривая на нее, подыгрывал ей своей издевательской по отношению ко мне улыбкой. Я же никак не мог понять, чему они так оба радуются в этот момент…

– По второму кругу почему не пойдете?

– А зачем одни и те же круги на педали наматывать?

– Чтобы до сути докопаться…

– А до нее невозможно докопаться обычным умом.

– А почему?

– А потому, что логика какая-либо отсутствует. Мне никто и никогда не объяснит, зачем Всеволод подошел к Егору и поднял его телефон с асфальта…

– Это для вас логики нет.

– А для вас есть?!

– Да, есть!

– И какая же, по-вашему, во всем этом безобразии логика заключена?

– Бабская!!!

– Какая, какая?!

– Бабская… бабская!!!

– Так что, ребята познакомились друг с другом по законам бабской логики?

– Вот именно!!!

Я сразу же сменил тон. Это для меня стало полным откровением. Такого поворота событий я и представить себе не мог. Я посмотрел на приунывшую березку, поднял свои руки вверх и признал свое поражение. Права… права, надо признать, во всем.

– Сдаюсь. Ну, Анжела вы даете! Как же вы меня к этому долго подводили?!

– А иначе бы вы ничего не поняли и мне пришлось бы вам одно и то же по сотому разу разъяснять…

– Согласен… согласен… согласен!!!

…Через три года я все-таки не удержался и задал соседу мучивший меня столь долгое время вопрос:

– Сев, скажи мне, только честно, на фиг ты тогда на Кутузовском проспекте к Егору подошел, поднял телефон и познакомился с ним? Что тебя к этому сподвигло, чем ты тогда думал и о чем?

– А он прикольный тогда был, он на клоуна в тот день был похож! Услышав это от Всеволода, я лишь лишний раз убедился в том, что скульптор – не кто иной, как разнузданный и не контролируемый ничем экстраверт, живший по умозаключениям все той же Анжелы – по законам бабской логики.

Тема для интересного разговора была как бы исчерпана, и я между делом спросил Егора:

– А сколько жен было у Севы? Анна – это его первая жена?

Услышав это из моих уст, Егор еще больше заулыбался, но, посмотрев в сторону жены, отчего-то изменился в своем лице. Лицо Егора мгновенно окостенело и стало серьезным. Я же в этот момент почувствовал себя немного идиотом… Переглянуться-то Егор переглянулся, а вот на мой вопрос так и не ответил. Я продолжал, как последний кретин, смотреть на Егора в ожидании ответа на свой вопрос… Но он молчал и посматривал в сторону Анжелы с тупым и вместе с тем серьезным выражением лица…

– Пять!!! Вскрикнула у меня над ухом Анжела. Вскрикнула так громко, что у меня зазвенело в ушах…

Я вздрогнул от неожиданности и перевел свой взгляд на нее… А это-то зачем, зачем так громко кричать, да еще и вместо мужа, да еще и над моим ухом?

Анжела произнесла это слово резко и c выпадом, но без раздражения: мол, отвяжись, чего к нам пристал. Произнесла и вновь погрузилась в молчание. Но сказав это, она уже не выглядела столь сурово, как ранее. Ее лицо разгладилось, подобрело, с кожи лица просочился сок березовый… Синяки под ее глазами исчезли сами собой… Она уже не выглядела утомленной, но выглядела одушевленной и взбодрившейся…

Бросалось в глаза, что Егор отвечает на мои расспросы через силу, через не могу. Мне приходилось буквально клещами, под пыткой, вытягивать из него каждое слово. Я снова невольно посмотрел в сторону Анжелы, а не она ли тому причина, не она ли причина немногословности и скрытности своего мужа? Посмотрел и сравнил ее с Егором. Сравнение было недолгим, но сразу же бросалось в глаза, что супруги резко контрастировали и взаимно исключали друг друга. Анжела явно подавляла Егора самим своим присутствием. Он отвечал на мои вопросы лишь после ее молчаливого одобрения. Помолчав и не услышав за это время не единого возгласа от взаимоисключающих друг друга супругов, я сказал какую-то сущую ерунду – безделушку… Совершенно недостойную для столь познавательной беседы…

– А я сосед Всеволода, через участок живу! – Сказал и глуповато заулыбался…

– Иди ты!!! – ухмыльнулась Анжела.

– Знаю, он мне про тебя рассказывал… – Пробурчал себе под нос Егор…

После этого ответа Егора мне показалось, что он стал совсем уж чем-то недоволен… и интерес к разговору во мне пропал вовсе. Воцарилась тишина, так что был отчетливо слышен шелест пожелтевших, но все еще не опавших на землю листьев клена…

И надо же такому случиться, что именно в тот момент, когда я примолк, до меня со всей ясностью дошло – меня пронзило, как копьем, я понял для себя эту простую, казалось бы, вещь, я разгадал для себя эту заковырку. Мне стало ясно, почему же все-таки и на самом деле эти двое, Егор и Анжела, взаимно исключали друг друга.

Они взаимно исключали друг друга лишь потому, что не дополняли. Не дополняли из-за того, что интроверт Егор был ни рыба ни мясо и пребывал в роли молчаливого статиста. Пальму же первенства в разговоре безоговорочно держала экстраверт Анжела. А исключали друг друга потому, что Анжела и рта не давала Егору открыть лишний раз. Да он и не пытался этого делать, он соглашался с ней во всем, он понимал жену не с полуслова, а с полувзгляда, с полужеста, с полунамека и даже без намека. Он чувствовал ее спиной со спины. Он, этот самоуверенный самец, вообще не имел собственного мнения, он пресмыкался пред ней, как львам и тиграм братьев Запашных и не снилось. Он был выдрессирован Анжелой на слово – раз.

Я никак не мог заметить, на какие сигналы, поступающие ему от Анжелы, он так ловко реагирует и начинает либо говорить, либо сразу замолкает. (Нечто подобное я не раз наблюдал в цирке, где со стороны невозможно разглядеть потаенные и скрытые от публики и годами тренировок знаки, которые подает дрессировщик своим воспитанникам.)

За те полчаса, что мы общались друг с другом, Егор не сказал ни единого слова, не посмотрев предварительно в глаза жены. Он говорил, в смысле открывал свой рот, только после ее молчаливого одобрения на это… Получалось, что Анжела исключала из разговора Егора своими короткими и ежистыми ответами… Впоследствии я узнал, что мои предположения были не беспочвенны. Егор по профессии оказался клоуном (артистом цирка), а Анжела – бизнесменом, она занималась модельным бизнесом и была модельером… Они были такими разными, но уживались друг с другом более десятка лет, и все потому, что Егор во всем полагался на супругу и ее скрытые от любопытных и посторонних глаз команды.

…Через полгода… Где-то полгода. Я заскочил к Севе по звонку, заскочил по-соседски на пять минут… Я ворвался к нему, как к себе домой… Но, увидев в коридоре Егора и Анжелу, невольно растерялся. На Егоре лица не было, лицо же Анжелы было сосредоточенным. Я поздоровался с ними и сразу к Севе:

– Чего звал?

– Да так. Посиди пока с Егором на веранде, а мне с ним надо переговорить…

Всеволод и Анжела молча и ничего не говоря мне и Егору ушли от нас на кухню.

Мы же с Егором остались вдвоем и прошли на веранду.

– Егор, что случилось, чего такой грустный?

– С женой общего языка найти не могу, жить не хочется!!! – Ответил мне клоун Егор…

Выглядел сегодня Егор неважно – не ахти как, можно сказать, что скверно выглядел. Его былое довольное и насмешливое лицо осунулось и приобрело совсем уж серые оттенки. От былого розовощекового и круглолицего настроения не осталось и следа, его щеки впали, а лицо похудело и оскудело. Руки клоуна в тот момент, когда он подносил чашку с чаем к губам, не подрагивали, а дрожали… Мы просидели с Егором на веранде минут с двадцать, в полной тишине. Егор был подавлен и угрюм, ему явно было не до разговоров этим вечером. Он сидел, склонив голову к коленям, и периодически обхватывал ее руками:

– Егор, чего так убиваешься, тебе чайку еще подлить?

– Подлей…

Пожалуй, это были все те слова, которые мы за это время, сказали друг другу. Через полчаса на веранде показалась Анжела вместе с Всеволодом.

– Поехали домой, Егор.

Услышав эти слова, Егор оторвал кружку от губ и посмотрел с надеждой на супругу. Он посмотрел на нее взглядом человека, которого только что помиловали и попросили спуститься с помоста, на котором была водружена гильотина… Егор сидел на стуле и не верил своему счастью, он замер и молча держал у своих губ чашку с чаем.

– Вставай, вставай! Поехали, долго будешь еще здесь рассиживаться!!! – Поторопила мужа Анжела.

Егор поставил чашку с чаем на стол, встал со скамейки и, немного пошатываясь и придерживаясь одной рукой о стеночку, а другой за сердце, спустился вниз по ступенькам, к машине… Ничего не сказав на прощание ни мне, ни Всеволоду…

Всеволод в это время уже успел открыть ворота… Закрыв ворота за уехавшей машиной, Всеволод поднялся ко мне.

– Сев, а чего это такое вообще было? Что за представление?

– Анжела Егора привозила.

– Как понять – привозила?

– Она хотела оставить его у меня пожить.

– Как оставить у тебя пожить, он что – вещь?

– Нет, он в ее квартире живет, они поссорились, вот она и решила его у меня оставить пожить.

– И чего не оставила?

– Я отговорил. Посоветовал помириться, в монастырь съездить, к батюшке на причастие сходить.

В тот-то момент я наконец-то понял, о чем и по законам какой логики со мной разговаривала и все время натыкалась на стенку упрямый экстраверт Анжела, жена Егора, солнечным осенним днем на веранде.

Я в который раз оказался прав в своих предположениях: они жили вместе все эти годы лишь потому, что взаимно исключали друг друга… полным и беспрекословным подчинением одного – другой… Их брак был основан и держался на законах женской логики…

Снизу, с лужайки возле дома, послышался звонкий ребячий голосок:

– Дядя Егор, а шашлык скоро будет готов?

– Уже готов, поднимайтесь и тарелки с кухни тащите! Наш разговор с Егором прервался ровно тогда, когда это и должно было произойти. Пришло время шашлычку…

Шашлык задался на славу и получился на загляденье румяненький и с жирком, пальчики оближешь. Такой шашлычок, знаете ли, одно удовольствие приправить чесночным соусом, а заодно посыпать поверх укропчиком и мелко порезанным лучком – очень аппетитно, знаете ли, выглядит…

Как только Егор снял шампура с мангала, народ словно почувствовал добычу и сразу же столпился на веранде вместе с мухами, неизвестно откуда слетевшимися на пиршество со всей округи и в огромном и бессчетном количестве. Неряшливые мухи с зеленовато-золотистыми брюшками и лапками, измазанными во всяком дерьме, которое только можно сыскать на белом свете, ползали повсюду. По столу, по тарелкам, по рукам, по моей коленке, по голове Анжелы, по спине ее мужа Егора. Открытая веранда была просторной, и места на ней всем хватало. Шлеп – я ударил по коленке, коленка вздрогнула, муха отлетела, оказалось, мимо – стало быть, промазал. Шлеп – раздался глухой прихлоп чьей-то ладони о стол, кто-то присобачил муху к столу, аккуратно взял ее пальчиками за крылышко и сбросил с веранды на участок. Понеслось – шлепок за хлопком, хлопок за шлепком, только повод дай. Кто только и как ни старался прибить очередную муху, и у многих, надо сказать, это совсем неплохо получалось… Послышалась череда хлопков и шлепков, отдаленно напоминавшая собой прифронтовую канонаду. Кто-то не поленился и даже притопнул ногой по плитке на полу – промах, три прихлопа – два притопа, три притопа, два прихлопа и наоборот.

– Во поналетели-то!

– Вот поразвелось-то!

– Спасу от них нету!

Отовсюду, со всех сторон доносились удивленные возгласы…

А вскоре на просторную веранду прилетели две острые на жало осы и один могучий, толстозадый и дремучий шмель. И стало уж совсем весело, кто-то отмахивался от ос, кто-то пытался прибрать к рукам шмеля, вездесущие же мухи ушли на второй план в тень.

Я же принялся за дело и оторвал зубками кусочек сочного мясца. Мой изголодавшийся желудочек воскрес и ожил, можно сказать, что взыграл, наполнился радостью и засеменил своими ножками по моему животику… Скушав последний, четвертый по счету кусочек, я облизал пальчики, а мой желудочек разомлел, задремал от удовольствия и принялся посапывать, пригреваясь на солнышке… Но рано я расслабился…

Через десять минут желудочек напомнил о себе. Он встрепенулся и лягнул меня что есть мочи по животу. Я скушал еще два сочных и весьма аппетитных кусочка свинины с жирком… И только тут мой желудочек окончательно успокоился, залег на боковую и захрапел на всю округу до утра следующего за этим дня…

Егор взял в свои руки гитару и начал перебирать струны, послышались звуки мелодии. Егор в полголоса запел. Он напевал и наигрывал для себя и для всех нас угрюмую мелодию любви… На веранде воцарилась тишина и наступило общее умиротворение… Каждый пропускал через свое сердце невеселые слова, звучавшие из уст покорного ко всему клоуна…

Еще через пару часов я откланялся и мы с Катериной Михайловной удалились к себе домой. Оставив скульптора наедине со своими гостями…

И не сказать, что с этого дня мы сдружились с семейством Державиных домами, нет, этого не скажешь, но что совершенно точно, так это то, что отношения мои с Всеволодом с дня этого приобрели характер приятельских, и это точно и без всяких на то натяжек, с этого дня я стал частенько захаживать к нему в гости, а он – ко мне…

Глава 4. Бояриновы

Всеволод как натура творческая с детства любил шумные и развеселые компании. Сева буквально обожал своих гостей, и чем больше их пребывало в его доме, тем в лучшем расположения духа он прибывал. Он, как бы это обмолвиться, растворялся среди своих гостей многочисленных. Его душа раскрывалась гостям так, словно раскрывается парус, набирая в себя попутный ветер. Скорее всего, он души не чаял в гостях. Судя по всему, мой новый сосед легко и запросто сходился с новыми и незнакомыми для себя людьми и был всегда открытым к общению. Он был гостеприимным хозяином и компанейским человеком. Эту свою черту характера он с несомненностью унаследовал от своего дедушки – Константина Александровича Бояринова.

Дедушка Всеволода родился в 1909 году в Париже в семье адвоката и был третьим ребенком в семье. Все свое детство он провел в этом городе вместе со своим старшим братиком Николаем и сестричкой Ольгой. В 1916 году, за год до революции, семья Кости вернулась в Россию. Многие семьи эмигрантов время от времени возвращаются на Родину из чужбины, и причины на то у них бывают разного рода. Некоторые это делают по ностальгии, некоторые – по коммерции с целью подзаработать и привести свои финансовые дела в порядок или же путешествия ради, а некоторые и по любви к своей Родине. Скорее всего, семья Константин Александровича вернулась в Россию по ностальгии и любви к Родине, а может, и не только по любви, но и по необходимости житейской, в силу сложившихся обстоятельств…

А через год случилось то, что случилось, и то, что и должно было случиться. В октябре семнадцатого в России к власти пришли безумцы, каких свет белый не видывал доселе. Земля разверзлась, и сатана посетил Россию на ближайший век. Брат пошел войной на брата, дети отказывались от родителей, они забыли о том, что там, где всеобщее равенство, там нет развития – там смерть… И был голод по Москве. И в этот год умерла от голода сестра Константин Александровича – Ольга, умерла надо сказать, ребеночком непожившим. Ну не беда ли, да, вне всяких сомнений, это была беда для семьи маленького Кости. В этом же году арестовали и отца Константина Александровича – ну не горе ли. Конечно же горе, скажите вы мне, и я соглашусь с вами в который раз, да еще и какое горе. Сам же Константин Александрович вместе со старшим братом оказался в этот год в детском лагере концентрационном, и что теперь осталось от счастливой семьи адвоката Александра Адамовича Бояринова, спросите вы меня. А я и не знаю… Отвечу я вам… И сколько было таких семей и ради чего все это… Ради каких таких идей…

Сижу вместе с Всеволодом на кухне, за чашечкой кофе ночного и рассматриваю фотографии (любезно им предоставленные мне для ознакомления поверхностного) прошлого и настоящего его семьи, а заодно и слушаю его рассказы о дедушке, столь им любимом. Слушаю и пытаюсь понять и осмыслить для себя самого, что творилось в душе шестилетнего Костика ровно век тому назад…

Буквально со следующим глотком кофе и взглядом на детские фотографии Всеволода и его дедушки, Константин Александровича, у меня перехватило дыхание, и все от того, что Сева в детстве, как две капли воды, был похож внешне на своего дедушку.

Я на секундочку представил себе маленького Костю ребеночком семилетним или же шестилетним, бегающим по полям Елисейским и живущим в достатке и в любви родителей, с братиком Николаем, с сестренкой Ольгой в безоблачном детстве… А всего через два года лагерь детский концентрационный на Воробьевых горах, вот те на… (впоследствии всю свою долгую жизнь Константин Александрович, по возможности, обходил эти места стороной. – Примеч. автора), смерть от голода сестрички Ольги, следом арест отца и разлука с папой на двадцать долгих лет. Что называется – получите и заверните. (Через двадцать лет братья разыщут папу и вызволят его из мордовских лагерей и он проживет еще десять лет на свободе в ссылке.) Вот вам и слеза ребенка. Но слезой здесь явно не отделаться, здесь место ужасу и страху детскому. Это же кем надо было быть, чтобы сотворить подобное зло по отношению к детям.

Всеволод, безо всяких сомнений, гордился своим дедушкой… Дедушка был для него примером для подражания во всем, и не только по замыслу самого юного Севы, но и по замыслу его генетического кода. Всеволод не только стремился во всем соответствовать Константину Александровичу, но и унаследовал от него речевые и внешние навыки, как то: сидеть на диване, заложив ногу на ногу, затянувшись сигаретой. А также манеру выражаться в резкой форме и манеру прерывать невнимательного собеседника, не дав ему закончить ранее начатую фразу. В такой момент Сева обычно вскипал, голос его в момент переходил на повышенные тона, и вслед за этим следовала одна и та же фраза, повторяемая им бессчетное количество раз, в тоне, не терпящем каких-либо возражений…

– Я говорю, ты молчишь!!! (Последнее мне приходилось слышать от скульптора неоднократно, за четыре года нашего с ним знакомства, по моим подсчетам не менее ста раз.) – Молчи, я говорю, ты молчишь!

В такие моменты я умолкал, подчиняясь воле его кода – генетического… Причем это касалось чего угодно, будь то разговор про погоду, будь про политику, будь за жизнь – да про что угодно, он говорит, а ты уж, будь любезен, помолчи… Это забавно выглядело со стороны.

Вот я о чем-то рассуждаю вслух, а он мне на самом интересном месте говорит:

– Молчи, я говорю, ты молчишь!

Я смотрел в такие минуты на Всеволода, и он напоминал мне восторженного, наивного и увлеченного своим очередным рассказом мечтателя. И что мне оставалось делать, как не замолчать. Сева в такие именно моменты был настолько увлечен своим повествованием, что забывал обо всем на свете. Он сочинял и повторялся на ходу и на лету, и бесчисленное количество раз, эпизод за эпизодом. Чего ему только тогда не приходило на ум. Можно сказать, что он на ходу вспоминал, сочинял и повторялся:

– Сева, ты мне это уже рассказывал.

– Да?! Тогда слушай про другое!

Всеволод был увлечен своим рассказом… Выражение его лица переменчиво, его лицо постоянно сменяет свои маски – от унылого и кислого до восторженного и ликующего!

Теперь уже я перебиваю скульптора, почуяв неладное в его рассказе:

– Постой, постой… погоди, да не может быть. Сев, Константин Александровичу было тогда около шести лет, а Дантесу чуть за сто… Давай считать. Дантес убил Пушкина в 1837 году, ему тогда было двадцать с небольшим. Отнимаем, прибавляем, получаем, что ему к 1914 году было чуть под сто или же за сто лет.

– Давай забьемся, раз не веришь!

– Чего спорить. Это простая арифметика. Прибавили, убавили, на выходе получили.

– Давай спорить!

Чего только в такие моменты мне от него не доводилось слышать! Вот сказал бы он мне, что вчера вечером летал на луну, даю вам голову на отсечение, поверил бы ему в первый момент… Настолько в своих фантазиях он выглядел правдоподобно, увлеченно и вместе с тем непосредственно. Он в такие минуты верил самому себе…

– Хорошо, верю. Но скажи мне, mon ami, где Константин Александрович мог увидеть Дантеса?

– В Ницце.

– А я думал – в Париже.

– Нет, Дантес в Париже не жил. Он был не рукопожат…

– А как это могло произойти, что шли по улице и просто так встретились?

– Да просто так шли по улице и встретились, а чего здесь такого, чему ты удивляешься?

– Как чему, Сева? Твой дедушка видел живого Дантеса!

– Ну и что, подумаешь, мало кого он видел… – и Всеволод продолжил свой рассказ.

– Александр Адамович прогуливался вдоль набережной со своими детьми – Олей, Колей, Костей. Коля обратил внимание на статного старика с широкими бакенбардами, покрывающими своей сединой, почти что полностью, его щеки, одетого в черный сюртук с выправкой гусарской. Статный старик выхаживал по вымощенной мостовой, выкидывая впереди себя трость. Встречные ему прохожие засматривались на него и расступались перед ним, а после того как он проходил мимо них, оборачивались ему вслед. Коля с Костей, подчиняясь цепной реакции толпы, приостановились и стали разглядывать грозную фигуру. Костя не удержался от вопроса к Александру Адамовичу:

– Папа, а кто это. Почему на него все оборачиваются? Александр Адамович вместо ответа немного улыбнулся и многозначительно произнес:

– Погиб поэт, невольник чести, пал, оклеветанный молвой, с свинцом в груди и жаждой мести! Чьи это стихи, дети?

– Ю. М. Лермонтова!

– А про кого?

– Про А. С. Пушкина!

– Правильно. А кто на дуэли убил А. С. Пушкина?

– Жорж Дантес!

– Дети, вот этот старик и есть не кто иной, как сам Дантес!

– Тот самый?!

Оленька перестала подпрыгивать на одной ножке вокруг папа. Испугалась, спряталась и ухватилась за него…

– Папа, а за что Пушкин Дантеса на дуэль вызвал? – Спросила почти шепотом Оля.

– За нанесенное ему оскорбление, Оля…

В это время приличествующий, статный и заслуженный в своем роде старик, на голове коего водружался черный цилиндр, поравнялся с семьей Бояриновых… Поравнялся и прошел мимо них, словно проплыл, цепляясь при ходьбе своей изящной тросточкой за мостовую. От него повеяло холодом, он был словно весь соткан изо льда. Оленька обернулась:

– Оля, не выказывай вида, это неприлично!.. – Александр Адамович сделал дочке замечание.

В ответ на это Оленька ухватилась за руку папа и продолжила выглядывать наполненными любопытством глазками в сторону грозного и величественного старика, разглядывая его всего с головы до пят. Она это делала, подражая элегантной, во всем белом даме, которая совершала свой утренний променад вдоль набережной, укрывшись от палящего солнца зонтиком. Даму же в прогулке сопровождал кавалер. Как только Дантес поравнялся с ними, кавалер учтиво поклонился и приподнял пальчиками голубенький цилиндр. Дама же обернулась на секунду…

Волосы Оли были заплетены в длинную косу, повязанную снизу широким бантом. Женя и Коля были одеты в матроски и бескозырки с ленточками, а их сестричка – в просторное платье… – к этому моменту скульптор расслабился, умиротворился, растворился в своем рассказе. Можно сказать, его лицо сияло романтикой рассказа.

Он наполнял содержанием рассказа дом, в котором я находился этим вечером. Я ощутил на себе атмосферу прошлых веков, я задышал ею. Сначала повеяло холодом и я поежился, затем послышались приглушенные шаги и я содрогнулся, раздалось легкое постукивание тросточки о пол, я насторожился и встрепенулся.

А вскоре и сам старина Жорж в дружной компании семейства Бояриновых свернул налево и прошагал к нам на кухню. Я вскочил со стула и вслед за маленьким Костей в нижайшем поклоне, собрался пожать ледяную руку самому известному в России дуэлянту…

Услышав из моих уст намерение вслед за Константином Александровичем пожать руку Дантесу, скульптор тут же побелел и вскочил с дивана…

– Ты, что Вадим – идиот! Дантес был не рукопожат. Дедушка не мог ему пожать руки, он его презирал. Его все презирали – все общество, весь свет его презирал. Ты хоть вообще понимаешь значение слова – презирал!!!

Всеволод произнес слово «презирал», членораздельно, акцентируя мое внимание на каждом слоге и ударении. Он, очевидно, делал это для того, что бы достучаться до моего ума и сердца. Но в моих тупых мозгах возникли соответствующие резоны:

– Сева, ты мне скажи, как это, по-твоему, шестилетний мальчик может кого-либо презирать? Он же еще совсем маленький ребенок, несмышленыш!

Услышав от меня такие слова, услышав то, что я назвал Константина Александровича несмышленышем, Всеволод взорвался и вскипел не на шутку… Вот-вот крышка сорвется с чайника. И теперь он уже вызовет меня на дуэль… Скульптор пришел в бешенство. Он вскочил на ноги и взревел:

– Кто несмышленыш, ты кого так назвал?.. Запомни, ты… Плевс!!!.. – Всеволод стоял напротив меня, тяжело дыша, раздувая ноздри. Он едва переводил дыхание от охватившего его гнева. – Константин Александрович тебе не маленький ребенок и не несмышленыш, а дворянин прежде всего! Ты понимаешь значение слова дворянин! Ты совсем, что ли, куку? Дворяне презирали Дантеса, если ты хочешь это знать…

Ты это понимаешь или тебе это популярно объяснить!!! – Сева буквально вскричал… От его нервного перевозбуждения крышка все-таки слетела с чайника и закатилась под диван. Но я не уступал…

– Да ты-то чего так орешь, чего хайло раскрыл? Ты что, тоже Дантеса, что ли, презираешь?.. – я издевательски ухмыльнулся.

– Да, презираю!!! – Всеволод стоял напротив меня, сжав кулаки.

– За что презираешь?.. – мое правое веко подергивалось в нервном тике.

– За то, что он нарушил кодекс чести – правила проведения дуэлей!!!

Пришло время нам с Севой отмерять шаги и выставлять барьеры… Мы стояли друг напротив друга, полные решимости ответить за свои слова… и в любой момент снять с руки и бросить перчатку в лицо обидчику…

– Да тебе-то до этого какое дело? Двести лет уже прошло. Ты то, чего вскакиваешь как бешеный?.. И с кулаками на меня бросаешься. Я то-то где тебе дорогу перешел?

– Дурак ты, Вадим! Он Пушкина убил. А сам в это время портсигаром сердце себе прикрыл, как мне его не презирать после этого?! Это подло, к твоему сведению. Подлец он… И ты тоже!!!

– А я-то с какой стати стал подлец?!

– С такой стати!

Всеволод сбавил обороты, и я тоже взял себя в руки, мое веко перестало дергаться. Я отошел от скульптора и сел обратно на табурет.

– Как прикрыл-то? Да не кипятись ты, Сев. Сядь, успокойся…

В мои планы явно не входило сегодня стреляться с моим соседом, стоя у барьера – из-за какого-то там французика. Которого я и знать не знал, и видеть не видел в своей жизни ни разу…

После того как крышка слетела и пар из чайника вывалил наружу, скульптор в миг потерял былое раздражение и продолжил разъяснять мне, тупому, все обстоятельства по делу поручика Жоржа Дантеса и поэта, а заодно и камергера Александра Пушкина. Кипятиться-то он перестал, но до конца все же не остыл и покой умиротворенного рассказчика пока все еще не обрел. А посему он уселся на диван и продолжал свое премного любопытное повествование. Продолжал чуть рассерженно, но успокаиваясь постепенно, с каждым новым произнесенным им словом. Скульптор продолжал:

– Понимаешь, Дантес знал, что Пушкин стреляет только в сердце и без промаха и поэтому-то и подложил себе заранее, до дуэли, под сердце портсигар. Раненный в живот, Пушкин своим выстрелом попал ему в портсигар, после чего пуля срикошетила в руку Дантеса и ранила его. За это секундант Пушкина, подполковник Данзас, Дантеса на дуэль вызвал.

– Дантес и Данзаса, что ли, до кучи прихлопнул?

– Б… Вадим, как с тобой все-таки тяжело разговаривать, ты вообще, что ли, ничего не знаешь? Данзас ни одной дуэли не проиграл за свою жизнь. Если хочешь знать, он на дуэлях стрелял только в голову противнику, он не промахивался вообще. А если его вызывали на дуэль, то он выбирал в качестве оружия шпаги, а не пистолеты. К твоему сведению, дуэль на шпагах – самая страшная и жестокая из возможных дуэлей. Дуэлянты стоят напротив друг друга, выставив вперед одну ногу, и дуэль прекращается, если только один из них уберет выставленную вперед себя ногу. Дантес испугался драться с Данзасом и сбежал за границу, после того как его помиловали и выпустили из тюрьмы… Сосед, ты что, смеешься? Ты только подумай? Как это мой дедушка этому всеми презираемому мерзавцу мог пожать руку… Ты что?! – Сказав это, Всеволод вовсе успокоился… Окончательно!

Я же после этих его слов понял, что мне сегодня с утреца не суждено будет глотнуть кофейку за компанию со стариной Дантесом, его здесь явно не ждут и не жалуют… Как жаль, как жаль!

К этому моменту хозяин дома расслабился и, закинув ногу на ногу, докуривал очередную сигарету.

Вечером того же дня я не поленился и выяснил для себя, заглянув в википедию, что Дантес умер в 1895 году, к тому времени дедушка Всеволода, как оказалось, еще и не родился.

Пришлось напомнить о себе соседу – позвонить ему и потревожить его на ночь глядя…

– Сева, Дантес умер в 1895 году.

– Как ты узнал?

– Да запросто узнал. В википедию заглянул. Через десять минут последовал ответный звонок.

– Я позвонил тете. Она сказала, что это случилось двадцатью годами ранее, Александр Адамович со своим папой, Викулой Морозовым, видел живого Дантеса в Ницце, а не с дедушкой.

Услышав это от скульптора, я успокоился… Да что это меняет по большому счету… Да мало что… Да ничего… Завтра все равно наступит утро, и будет день, и будет пища для новых размышлений… О Боже Милосердный, зачем и за что нам все это дано Тобой???

Глава 5. Всеволод и Анна

Ноябрь в тот год выдался совсем уж теплым. Таких ноябрей мне не доводилось встречать на своем веку ни до и ни после. Тот ноябрь больше походил на конец апреля, когда земля подсохла, и уже не слякотно, и все готово к приходу мая. Именно поэтому никто в Москве и не заметил, как на смену осени пришла зима.

В тот год казалось, что осень не закончится, а декабрь не наступит, на полях травка зазеленела. Дни исчезали, а осень продолжалась. Та осень и тот ноябрь были грустными, как, впрочем, и всегда, в независимости от погоды. Снег за тот ноябрь так и не выпал на землю… Но все же листочки опали, слезинки дождя пролились с неба, и не зависимо ни от чего по календарю наступил декабрь месяц.

Декабрь наступил, и Анне Петровне пришло время разродиться – по дням и числам, принятым природой. Девять месяцев пролетели для нее и Всеволода сменой времен года – весна, лето, осень, начало зимы. Пролетели так быстро, словно только что выпавший с неба снег взял да и растаял на лету, так и не долетев до земли… И в ночь с первого на второе декабря у жены Всеволода начали отходить воды и он отвез ее в роддом в Москву. А третьего декабря, свет беленький увидела Полина…

Скульптор с утра срочно засобирался в роддом… Всеволод поставил чайник… За окошком переливалось солнышко. Капелька, свисавшая с веточки ивы, сверкала на солнце… Я сидел у соседа на кухне, щурился от солнца и посматривал в окошко, любуясь и принимая на душу благодать наступающего солнечного дня.

– Пойду Импрезо заведу, двигатель прогрею, – сказав это, Всеволод чуть ли не выбежал с кухни на улицу. Я еще раз перевел взгляд со скульптора на окно и увидел, как капелька сорвалась с веточки ивы и упала на землю…

Всеволод как ходил по дому в шортах и футболке, так и выскочил в них из дома во двор, ни сколечко не остерегаясь подцепить какой-нибудь вредный и совсем ему ненужный чих. За то время, пока он выходил на улицу и заводил машину, чайник вскипел, а чай, стало быть, поспел.

Вернувшись в дом, он ни с того ни с сего подошел вплотную ко мне, широко и глубоко раскрыл свой рот, так широко и так глубоко, что я с легкостью для себя разглядел его язык, зубы, горло и гланды. Он подошел ко мне, словно подскочил, так неожиданно и ни с того и ни с сего, что я сразу ничего-то и не понял и сам чуть было не открыл свой рот от удивления… Близко подошел и неожиданно для меня самого, дыхнул мне прямо в лицо, но для чего? Я быстро отпрянул в сторону.

– Ты чего делаешь? Сева!

– Не пахнет перегаром?

– Дыхни-ка, еще разок… – Всеволод еще раз наклонился ко мне.

– Аш!!!

– Нет, вроде не пахнет, тишина… Ноль промилей за версту – зеленый свет тебе в пути… А ты что, вчера глотнул слегонца?

– Да, двести пятьдесят армянского…

– Сев, слушай, а ты заведи себе алкотестер, чужому носу в этом деле я тебе особо доверять не советовал бы.

– А почему твоему носу доверять нельзя? – Всеволод уже сиял до ушей, как, впрочем, и в любое утро чуть ли не всегда.

Чего-то тут не то, чего-то ты не договариваешь, соседушка… Всеволод игриво погрозил мне пальчиком и продолжил:

– Конечно же спасибо, за совет, но мы уж как-нибудь так, без алкотестера. Раньше без него обходились и сейчас как-нибудь без него проживем.

– Напрасно…

Я хотел было развить тему алкотестера и уже раскрыл для этого рот, но услышал от соседа коротко и ясно для себя:

– Харе советы глупые давать, разливай лучше кофе, а я пока пойду, переоденусь.

– Сколько тебе кофе сыпать в кружку?

– Чайную ложку.

– А сахар класть?

– Три кусочка.

Через пятнадцать минут Импрезо прогрелось, задышало выхлопными газами и ожило сердечным постукиванием клапанов, под непрерывный гул мотора. Всеволод оседлал лошадку, а я открыл и закрыл за ним ворота.

Сева приоткрыл глаза и попытался оторвать с похмелья чугунную голову от подушки. Ему с трудом, но все же удалось это сделать. Но в следующее мгновение рвота подступила к его горлу. В это же самое время какой то ПСИХ начал слегка постукивать ему по мозгам медицинским молоточком. Пересиливая тошноту и головную боль, скульптор встал с постели и прошлепал к окну в столовой. Выглянул в окно. За окном он увидел все те же унылые краски, всю ту же осень в начале декабря. Перед домом на своем боевом посту все также стояла под парами его гончая «Импрезо». Сева напряг мозги и с трудом вспомнил о том, что вчера он собирался поехать на ней в роддом, на Парковую улицу. Но как только Всеволод напряг мозги, то тут же, не отходя от окна, схватился за голову. В этот раз ПСИХ саданул Севу молоточком по мозгам с такой силой, что его чуть было не вывернуло всего изнутри наружу. Он сразу же, но в самых смутных очертаниях припомнил, как его вчера, чуть ли не ночью привез домой нанятый им же пьяный водитель. Который на самом-то деле был трезвым как стеклышко, а лишь так причудливо назывался самим же пьяным в дугаря скульптором…

Всеволод отошел от окошка и попытался припомнить события минувшего дня. Но как только он снова попытался напрячь память, то тут же сморщился и схватился за голову от звонкого постукивания медицинского молоточка по своим мозгам. Его память была разобрана по кусочкам. Всеволод никак не мог, в самом деле, вспомнить, что же вчера произошло с ним в роддоме и как он до него добрался?..

Спустя десять минут скульптор напряг мозги до полной степени абсурда, и память начала понемногу сдаваться на милость победителя. От своих же воспоминаний Севе становилось не по себе… Перед ним все представало в расплывчатом 3D-формате, в объеме и цвете. С диалогами и во всяческих подробностях, в объемном изображении, но все-таки как бы изнутри…

Он отчетливо увидел, как мчится по Новой Риге со скоростью под двести километров в час. Когда выезжаешь на Новую Ригу, то сразу же начинаешь ощущать свободу, эта трасса для людей, смотрящих в сторону запада… И неважно, едешь ли ты по Новой Риге в Москву с запада на восток или же из Москвы в сторону запада, ты всегда обретаешь в себе внутреннею свободу и не чувствуешь вокруг себя преград и расстояний, и поэтому ты стараешься притапливать педаль акселератора до упора…

В это самое время спортивная «Импрезо», весом в тонну и мощностью в триста пятьдесят лошадок вздыбилась, ее вначале повело чуть влево, а за тем и чуть вправо… Тормоза взвизгнули, резина задымилась, асбестовые колодки стерлись в пыль, на асфальте осталось два черных следа от резины… запахло жареным…

От этих воспоминаний молоточек пустился в свистопляс – ПСИХ закатил скульптору настоящую кадриль… Скульптор подпрыгивал на сиденье и перескакивал с одного матерного слова на другое, а заодно орал и ругался взахлеб и на чем свет стоит, проглатывая слюни, слова… Сева гудел в клаксон и подмигивал фарами впереди идущей машине… Но беспечный водитель на Жигулях, все так же плелся чуть ли не пешком по крайнему левому ряду со скоростью шестьдесят километров в час, наматывая на свой спидометр размеренные и молчаливые километры, один за другим. Всеволод приблизился к жигулю вплотную, на расстояние вытянутой руки и подпер его бампером – тык, тык, тык… А молоточек медицинский – тук, тук, тук, тук по мозгам скульптора – ПСИХ не унимался…

Всеволод беспрестанно махал то одной, то двумя руками, то выпуская руль из рук, то снова хватаясь за него руками. Скульптор в этот момент напоминал со стороны стоящего на мачте палубного матроса, жестикулирующего по сторонам семафорными флажками с зажатой в зубах мобилой…

Водитель жигуля посмотрел в зеркало и тут же прозрел и испугался. Он сразу же сообразил, что к чему. Он сейчас, именно что сию минуту, понял для себя самого то, что уже едет по краю обрыва – над самой его пропастью. Хотя совсем недавно, какое-то мгновение назад, ему казалось, что он беспечно катит по шоссе, по крайней левой его полосе… Все было примерно так для него, пока он не увидел в зеркало заднего вида рассерженного чувака с телефоном в зубах и, возможно, что с битой в багажнике, травматикой в бардачке и хрен его знает чем в голове… Сообразив, что к чему, он резко перестроился в правый ряд и тут же перевел свой дух…

Севе стало совсем невмоготу от этих воспоминаний вчерашнего дня. К горлу подступила рвота. Он прикрыл рот рукой и поскакал в сторону туалета, удерживая блевотину во рту. Грохнулся перед унитазом на колени и вырвал из себя гадость – его стошнило. С этого момента ему ненадолго полегчало. ПСИХ утихомирил свой пыл и уже не долбил по мозгам скульптора что есть мочи, но взял короткую передышку. Севу перестало подташнивать, у него расширились сосуды головного мозга. В голове повеяло замечательной прохладой, засквозило освежающим ветерком, который с необычайной легкостью и точностью расставлял все по своим местам…

Съехав с Новой Риги, скульптор выехал на МКАД. Как только ты въезжаешь на МКАД, ты сразу же выбираешь нужную себе колею, и встаешь на нее, и катишь по ней, как по рельсам. И неважно, едешь ли ты по часовой стрелке, по внутренней стороне кольца, или же по внешней стороне и против часовых поясов, ты все равно едешь по замкнутому кругу в общем потоке машин и ты ограничен в свободе выбора – замкнут пространством и от этого чувствуешь себя не совсем уютно.

Проехав по МКАД с пару километров, Всеволоду впереди показался съезд на Рублевку. Как только съезжаешь на Рублевку, то сразу же ощущаешь запах денег, они здесь валяются прямо на дороге, стоит только наклониться и поднять бабки. Повсюду намусорено деньгами – все ими завалено. Всюду баксы и звон монет. Деньги… деньги… деньги… Роскошь сразу бросается в глаза, с первого взгляда на дорогу – с первого взгляда на авто, проплывающие по Рублевке в обе стороны. Здесь нет места «Жигулям» и прочему хламу на колесах. Ты сразу понимаешь, как люди могут жить. Здесь люди живут на широкую ногу и сорят деньгами направо и налево. Всюду гламур, куда ни кинь взгляд. Ты сразу окунаешься с головой в эту атмосферу гламурной тусовки, прочитав рекламу на первом же стенде, стоящем на обочине: «Ломбард элитных и дорогих часов». На следующем стенде рекламируются «Бентли». Сева свернул на Рублевское шоссе и въехал в густонаселенную Москву. Проехал пять километров, пересек под мостом Можайское шоссе, выехал на знакомый ему с детских лет Кутузовский проспект, проехал еще примерно с пять километров и почему-то вспомнил про Бородино.

Чем хорош этот широченный проспект, так это тем, что он мало чем изменился за последние полвека, разве что съезд на третье транспортное кольцо добавился и Поклонную гору, на которой когда-то стоял Наполеон, зачем-то стерли с лица земли. Когда едешь по этому проспекту, поневоле ощущаешь себя власть предержащим, но это совсем недолго длится. Вскорости ты съезжаешь на третье кольцо поближе к народу и вскорости начинаешь чувствовать себя дерьмом. Проехав с два – три километра, ты начинаешь осознавать, как же несправедлива по отношению к тебе жизнь и как же сильно ты попал. Это народное кольцо, оно для народа проложено. Здесь за год ни одной машины со спецсигналом не увидишь, зачем им нужна эта клоака. Съехав на третье транспортное кольцо, Всеволод зачах в пробке – зачах и, стало быть, погрустнел. Его былое задиристое настроение сошло на нет из-за черепашьей скорости его «Импрезо».

Свернув с третьего кольца на убитое горем шоссе Энтузиастов, скульптор сразу же почувствовал себя рабом системы – люмпеном. Когда едешь по шоссе Энтузиастов, хочется схватить в руки красное полотнище и бежать на баррикады – где-то рядом станция метро «Площадь Ильича». Набрав немного скоростенки, Всеволод постепенно успокоился и пришел в свое обычное психосостояние, состояние возбужденного холерика-экстраверта… Но и в пробке, из которой он только что вырвался на простор, были свои плюсы. За те полчаса, что ползла по пробке «Импрезо», Всеволод вдоволь наговорился по телефону… Он оборвал все телефоны и все провода, обо всем переговорил и обо всем договорился…

Через полтора часа после отъезда из загородного дома «Импрезо» свернула на одну из Владимирских улиц и оказалось в Перово… Въехав в Перово, скульптор разглядел в себе лузера. Вскоре Сева, вдоволь нашухарившись и наболтавшись по телефону, припарковал свою боевую и супергончую «Импрезо» возле дверей роддома…

Выйдя из машины, скульптор разглядел в метрах ста от роддома цветочный киоск… Подойдя к павильону, Всеволод выбросил недокуренную сигарету в урну, и потянул на себя стеклянную дверь. Скульптор обтер подошвы ботинок о придверной коврик и вошел внутрь. В павильоне было прохладно, даже немного холоднее, чем на улице. Стеклянный павильон продувало со всех щелей и со всех сторон, температура внутри была не выше нуля градусов. Рыженькая и продрогшая до зубов продавщица, укутавшись по подбородок в теплую болоньевую куртку, возилась с букетом хризантем. Ее губы посинели от холода, руки казались одеревеневшими, а с кончика носа свисала, но никак не могла оторваться и упасть на прилавок одинокая капелька. Девушка с трудом ворочала пальцами, составляя овальную композицию из хризантем ярко-желтого цвета. Услышав, как очередной посетитель открыл дверку и переступил через порог салона, девушка оторвала взгляд от хризантем, приподняла голову и шмыгнула носом.

– Здравствуйте… – продавщица отложила в сторону цветы и подышала ртом на озябшие руки…

– Здравствуйте, девушка. Что это у вас губы такие синющие, я смотрю, вы совсем продрогли?

– Да, есть немного…

Всеволод сразу же ощутил на себе ветерок, своенравно и бесцеремонно гуляющий не только по всему цветочному павильону, но и по его ушам.

– Блин, как же у вас здесь сквозит и холодно, как вы еще здесь дубака не врезали, так и воспаление легких недолго подхватить!

– Привычка. Ничего не поделаешь, работа такая… А вы к нам с чем пожаловали?

– Погреться зашел…

Всеволод лукаво улыбнулся. Улыбнулся полунамеком, приоткрывавшим для девушки дверку для дальнейшего общения со скульптором.

– Да ладно вам шутить… Родился, что-ли, кто?

– А как вы догадались?

Всеволод даже и не заметил, как начал раззадоривать девушку своим едва ощутимым на слух кокетством, которое не сразу бросается в глаза, но зато с ходу проникает в сердце – кого угодно. Кокетство пред всем, что миловидно и улыбается, было заложено в нем с рождением, он впитал его в себя с молоком матери…

– Да чего тут догадываться-то. У вас на лице все написано…

– Да точно, дочка родилась.

– Поздравляю. Как назвали-то?

– Полина.

– Надо же, какое красивое имя. Какие цветы хотите купить?

– Розы…

– Правильно, если рождается дочка, то принято розы дарить – розовые или красные.

– А если мальчик родился, то тогда что дарят?

– А зачем вам это, ведь у вас дочка родилась?

– Так, на будущее хочу знать.

– Если рождается мальчик, то принято дарить синие и фиолетовые цветы, например фиалки…

– А если двойня?

– Ну, у вас и планы на будущее… Наполеоновские… Девушка заулыбалась, развеселилась, ее губы порозовели, и она на минутку-другую позабыла о ветрах и холодах. На нее нахлынула волна переполняющих душу эмоций. Она, не замечая того, размечталась и почувствовала расположение к скульптору. Расположение в том смысле, что стала расположена к любому его слову, к любой едва заметной мимике его лица и даже к его настроению. В какой-то момент она почувствовала, что влюбляется в этого ненавязчивого и знающего цену комплиментам красавца… Еще чуть-чуть… И если только он мигнет… То брошу все и хоть на край света… но за ним.

– Что вы замолчали? Так что дарят, если двойня родилась?

– Если двойня родилась, то дарят два разных букета… Лицо девушки уже раскраснелось, она точно испугалась собственных мыслей и выглядела со стороны так, как будто только что выскочила из парной на свежий морозец нагишом в одних валенках. Выскочила – и сразу же и пристыдилась своей наготы и своих самых потаенных мыслей и желаний сокровенных…

Всеволод посмотрел по сторонам и остановил свой выбор на крупных и алых розах.

– Девушка, скомпонуйте мне большой букет вот из этих роз.

– А сколько штук брать будете?

– Сколько получится, с охапку, только, естественно, чтобы было нечетное количество.

Девушка подошла к ведру и взяла в свои руки большую охапку темно-красных роз, так что в ведре с водой не осталось ни одного цветочка…

– Вот столько пойдет?

– Да, вот столько самый раз будет…

– Вам букет упаковать?

– Да…

Продавщица, забывшая к этому времени обо всем на свете, расстелила на прилавке упаковочную бумагу и положила на нее семьдесят одну красную алую розу. Она еле управлялась, заворачивая в бумагу огромный букет размером чуть ли не со сноп сена. В этот момент она конечно же погрустнела, погрустнела, по привычке сама не замечая того. Пока девушка переворачивала в своих руках королевский букет из роз, она несознательно краем души, краешком надежды и краешком фантазий, остатком потаенного настроения… понимала, осознавала и принимала на сердце то, что этот букет не для нее предназначен… Кое-как управившись с букетом, девушка тут же и сноровисто оформила его волнистой ленточкой.

– Готово. Какой же красивый букет, мне самой нравится… Кто бы мне такой подарил!.. Девушка кокетливо хихикнула…

Скульптор улыбнулся словам продавщицы и тут же полез рукой в боковой карман пальто, за бумажником.

– Сколько с меня?

– Три тысячи восемьсот пятьдесят рулей, с упаковкой вместе.

– Всеволод отсчитал продавщице четыре тысячи рублей, взял в руку букет и развернулся к выходу.

– Подождите, возьмите сдачу…

– Не надо, себе оставьте…

– Спасибо большое, до свидания… Заходите, еще заходите… Зах… Всеволод ничего не ответил девушке, а лишь кивнул ей головой на прощание и вышел на улицу… Рыжеволосая простушка, продрогшая, неумелая и неловкая кокетка провожала взглядом мужчину с обложки журнала. Она смотрела вслед скульптору взглядом, исполненным мечтами и надеждами… Но к вечеру следующего дня этот образ стал понемногу приобретать в ее воспоминаниях расплывчатые и смутные очертания, пока и не растворился полностью в ночи.

Подойдя к дверям роддома, Всеволод достал из пачки сигарету и окликнул незнакомого парня, стоявшего на крылечке с сигаретой в руке…

– Дай прикурить, браток.

– Держи…

Молодой парень лет тридцати и приятной наружности поднес сигарету к лицу скульптора. Судя по тому, как быстро парень откликнулся на просьбу скульптора и протянул ему дымящийся окурок, он был нечопорным и простым в общении человеком. Скульптор наклонился и сделал две коротких затяжки…

– Давно стоишь?

– Второй час мерзну.

– Чего-то ты, браток, не по погоде одет? Ноги случаем не отморозил?

Севе сразу бросились в глаза черные лакированные штиблеты, в которые вырядился простоватый с виду пацан.

– Так кто знал, что целый час здесь торчать придется. – Пацан протянул дрожащую руку к губам и сделал еще пару затяжек. – Время перепутал…

– А я только что подъехал. Вот, букет цветов купил в киоске…

– В этом, что ли?

– Да.

– А я к метро ходил, там чуть ли не в два раза дешевле…

– У тебя кто родился?

– Сын. А у тебя?

– Дочь. Тебя как зовут?

– Игорь. А тебя?

– Всеволод… – Скульптор пожал протянутую ему руку и тут же отдернул свою.

– Игорь, что у тебя с рукой, холодная, как лед?

– Постой с мое на улице, такая же будет.

– А чего ты на улице стоишь?

– Не знаю… – Игорек пожал плечами… – Волнуюсь, наверное, не могу на одном месте устоять, места себе не нахожу, взад – вперед хожу.

Игорю было меньше тридцати, он всего-то как десять часов назад стал молодым отцом и волновался так, как перед самым первым своим свиданием. Он не был так спокоен и беспечен, как Всеволод, не только в силу своего возраста, но и в силу своего настроения, сосредоточенного на волнительных ощущениях, присущих всем молодым отцам перед самой первой встречей с собственным ребенком. Всеволод же, со своей стороны, был не только спокоен, как удав, но и стал для Игорька сразу и чуть ли не старшим братом. Стал в силу своего ненасытного желания знакомиться с кем попало и где попало, везде и всегда, и особенно в моменты волнительного состояния своей души… В такие ни с чем не сравнимые моменты особенного счастья, когда душа не то что поет, а из груди вырывается и летит навстречу другим людям. В такие моменты ему хотелось обнять всех и сразу – и заодно… и радоваться этому, и наслаждаться этим вместе со всеми…

– Да брось ты так переживать, все позади, чувак, радоваться надо, а не дрожать холода. Не хочешь согреться?

Всеволод кивнул Игорю в сторону продуктового магазина…

– А чего, можно… Пошли…

Скульптор вместе со своим новым приятелем оторвался от дверей роддома в сторону магазина… Перед тем как зайти в магазин, скульптор набрал Анне.

– Аня, я подъехал…

– Хорошо, через пятнадцать минут спускаюсь…

Скульптор отключил телефон и вслед за Игорем зашел в магазин. Игорь в это время уже примерялся к стеллажу, на котором в стройные ряды были выставлены бутылки разные и всякие, всего полно и навалом. Ассортимент – залюбуешься, на любой вкус, чего хочешь выбирай, чего хочешь покупай – на тебе беленькая, на тебе красненькая, сорок… тридцать градусов, хоть упейся. Увидев издали скульптора, Игорь прокричал ему через весь магазин:

– Сев, ты чего хочешь, чего брать будем?

– А ты чего хочешь?

– Водочки.

– Может, по такому случаю коньячку возьмем?

– Коньячку так коньячку, можно и коньячок взять… Чего не взять. Молодые папаши зашли в ближайший скверик и раздавили на двоих ноль пять армянского пять звездочек. Всеволод отошел к ближайшему кусту и отлил, то же самое сделал теперь уже и его друг. Пацаны поочередно застегнули ширинки… Не удивляйтесь. Это всегда так бывает в сквериках – всегда и со всеми.

В Игорьке взыграла кровь. Он перестал дрожать, как суслик, разомлел, распахнул полог пальто, раскраснелся до ушей, кончик его носа стал похож на морковку… Он уже не волновался, не мерз и выглядел как настоящий крутой пацан-сибиряк: грудь нараспашку, самое время кому-нибудь харю начистить. Он был теперь счастлив, счастлив вдвойне – это всегда так бывает после первого стакана и после второго тоже, да и после третьего – чего греха таить… да и от кого… да и самое главное – зачем…

– Что, согрелся?

– Еще как. Весь горю.

– Может, добавим? Закрепим успех?

– А чего, брателла, можно и добавить…

Пацаны ожили, завелись, словно заново родились. Когда ребята, чуть пошатываясь, во второй раз вошли в магазин, со стороны могло показаться, что эти двое знают друг друга не с один десяток лет… и чуть ли не с детства – друзья закадычные…

– Севка, я за коньяком – и сразу на кассу, а ты зажрать не забудь купить…

– Сырков плавленых возьму.

– Запить прихвати.

Анна спустилась с дочкой в холл и посмотрела вокруг себя. Всеволода нигде не было. Минут пять она пребывала в нерешительности, то и дело посматривая по сторонам. Оглядевшись и не отыскав мужа, Анна начала прикусывать верхнюю губу. Простояв в холле с минут десять, Анна Петровна решила подняться в палату за телефоном. Но как только она подошла к лифту, входная дверь громко распахнулась и на пороге роддома показался Сева в обнимку с незнакомым ей парнем. Анна развернулась от лифта и направилась к мужу. Всеволод в это время улыбался и о чем-то перебрасывался словами с парнем, которого обнимал за плечо…

– Сева, где ты был? Ты же мне сказал полчаса назад, что уже подъехал.

– За сигаретами выходил…

Всеволод снял свою руку с плеча Игорька и взял на руки дочку. Рассмотрев как следует Полину, скульптор наклонился к жене и поцеловал ее. Лицо Севы сияло, а лицо Анны тем временем погрустнело и приобрело настороженный и недоверчивый оттенок.

– Сева, чем от тебя пахнет?

– Да выпил чуть – чуть, сто грамм коньячка на радостях…

– Как выпил, ты когда успел? Почему ты без цветов?

– Цветы… Ой… Где мои цветы? Ой… Всеволод хлопал себя по бокам, ища в карманах своего пальто букет, забытый им в скверике.

– Ань, я, кажется, его в скверике забыл, сейчас принесу…

– В каком скверике? Куда ты собрался идти?

Анна Петровна пригляделась к мужу повнимательнее и в ту же секунду оглянулась за спину, ей послышалось чье-то перешептывание друг с другом… Повернувшись и посмотрев по сторонам, она почувствовала на себе несколько косых взглядов. До нее стало понемногу доходить, что на нее и Севу смотрят несколько широко раскрытых глаз. До нее стали доноситься сплетни и слухи со всех сторон. Ей послышался насмешливый и циничный шепоток, похожий на шелест травы. Она стала замечать и ощущать на себе десятки глаз, разглядывающих и оценивающих ее со всех сторон. С каждым новым косым взглядом шепоток все больше и больше стыдил Анну Петровну. Шепоток только и делал, что науськивал ей на ухо одно, казалось бы, и то же. Он пьян, он пьян… и все это видят, и все это видят… Анюта раскраснелась хуже рака, разула наконец глаза и поняла… Севка – ее Севка, пьян почти что в хлам…

– Сева, ты что, пьяный?..

Анна старалась говорить вполголоса, не выказывая вида и озираясь по сторонам, так, чтобы не привлечь к себе особого внимания, а заодно и выглядеть непринужденно и естественно. Ей это удалось, в какой-то мере. На нее и на Всеволода уже никто не пялил свои глаза, но некоторая укоризна все еще витала в воздухе…

– Ань, да нет. Я трезвый как стекло, тебе кажется… С этого момента язык скульптора стал заплетаться – он поплыл… – Я же тебе говорю. Мы с другом… пропустить… коньяка… сто… хотели… грамм – за тебя… Всеволод показал рукой в сторону Игорька…

– Мне лучше знать, какой ты – пьяный или трезвый как стекло. Опять с кем попало и где попало знакомишься и пьешь. Тебе не надоело, ты же не маленький ребенок, мало тебе, что ли, друзей?

С этими словами Анна наплевала на условности мира. Она перестала обращать внимание на шепоток, укоризна тоже перестала витать перед ней в воздухе и мозолить ей глаза. Кровь отхлынула от лица Анны, она побелела хуже смерти и наплевала на молву людскую. Она перестала озираться по сторонам, как деревенская простушка, и вышла на передний план…

– Ань, не шуми, хватит ругаться. Игорек – нормальный пацан, правильный… Мы давно знакомы… Всеволод старался говорить тише прежнего.

– Я-то не ругаюсь… Знаю я твое – давно знакомы… Сколько, час – два знакомы? Полчаса? А может, несколько минут?

Анна почувствовала свою правоту и перешла в разговоре с мужем на повышенный тон… Игорек слегка хлопнул Володю по плечу:

– Ну, я пошел своих искать, пока, брат… – хлопнул и отошел в сторону. Всеволод ничего на это не ответил, а Анна продолжила:

– Ты что, места и времени другого не нашел, для того чтобы пить? Откуда ты знаешь, какой он пацан, когда ты успел его в друзья к себе записать? У тебя все друзья, чихнули вместе – и уже друзья…

– Ань, да не кричи ты. Посмотри вокруг, видишь – люди кругом, на нас смотрят, хватит позориться…

– Это я-то позорюсь? Я-то как раз-то и не позорюсь, это ты нас с дочкой позоришь на весь свет. Пьяный в стельку в роддом приперся…

– В какую стельку?

– В ту самую, уезжай отсюда, ты нам такой с дочкой здесь не нужен…

Всеволод хотел было изъясниться и что-то возразить жене, но у него это совсем слабо получалось, коряво и неуклюже. Он начинал то и дело повторяться и нести какую-то околесицу вокруг себя, не находя никаких путных для себя оправданий в глазах Анны Петровны. После того как Всеволод в очередной раз попытался наклониться к Анне и взять из ее рук Полину, Анна тут же оттолкнула его руку и вспылила.

– Убери руки, уезжай отсюда, я тебе, кажется, сказала… Анна Петровна развернулась и подчеркнуто, храня достоинство, с высоко поднятой головой, прошествовала к лифту. Как часто мы, русские, порой боимся людской молвы – осуждения!

Скульптору ничего не оставалось, как только почесать затылок и покинуть помещение. Когда Всеволод вышел на улицу, то он еще что-то соображал. Первое, что он сделал, пока был в памяти, так это то, что позвонил по телефону и вызвал себе «пьяного водителя». Вторым делом он направился в сторону магазина… Ну а третьим делом – проснулся в своей кровати – в своем загородном доме…

Круг замкнулся… Тошнота подступила, молоточек застучал, Всеволод по второму разу склонился над унитазом… После того как скульптора стошнило еще один раз, он встал с колен, подошел к умывальнику, ополоснул водой лицо, посмотрелся в зеркало и почистил зубы… У него наступило окончательное просветление ума. С этого момента ПСИХ, орудовавший с утра молоточком по мозгам скульптора, впал в апатию и начал позевывать. Он от скуки залез под кровать и свернулся в клубочек, отдыхать до следующего раза. ПСИХ и Всеволод были друзья не разлей вода последние лет десять – пятнадцать… Точно никто не считал.

Вспомнив более-менее все перипетии вчерашнего дня, Всеволод набрал Ане:

– Ань, прости меня… Прости, что все так по-дурацки получилось, просто у друга сын родился, вот на радостях и отметили. Я букет с розами, правда, в скверике оставил…

– Какого друга? Ты совсем, что ли, кокнулся?

– Игорька.

– Какого Игорька?

– Ну, Игорька, мы вместе с ним в роддом заходили…

– С чего ты взял, что он тебе друг? С чего ты взял, что он Игорек, а не Иван или кто другой? У тебя что, есть номер его телефона? Ты знаешь, где он живет? Где работает? Чем занимается? С чего ты взял, что он тебе друг?

– Он хороший.

– У тебя все хорошие, только я плохая.

– Ты тоже хорошая.

– Я не тоже, я тебе жена.

– Ань, не ругайся.

– Опять ты за свое. Хватит меня из себя выводить, ты зачем мне звонишь?

– Извиниться.

– Все, извинился?

– Да.

– Пока…

Анна повесила трубку. Сева набрал вновь. Анна отключилась. Сева позвонил… Анна… Сева… Анна, и опять Сева, и снова Сева… Длилось выяснение отношений между Анной и Всеволодом два – три часа, до того момента пока Анне не пришло время кормить дочку, а Севе не пришло время опохмелиться…

Опохмелившись, Всеволод позвал меня в гости. Войдя в его дом, я прошел в столовую. Всеволод развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и дымил сигаретой. Возле него лежала, уткнувшись мордой в его ногу, овчарка Темза, в соседнем кресле свернулся в клубок Тихон, ПСИХ тоже благоденствовал, он засел под столом и отгрызал себе зубами ногти… Как только я подошел к соседнему с Тихоном креслу и присел в него, прямо напротив скульптора, он налил себе еще одну рюмочку коньяка и тут же опрокинул ее в рот… ПСИХ перестал грызть ногти и покосился в сторону своего закадычного друга, не вынимая при этом пальцев изо рта…

– Представляешь, приехал в роддом дочку посмотреть и ее поздравить, а она и разговаривать со мной не стала.

– Может, обидел ее чем?

– Да ничем я ее не обидел. Подумаешь, пригубил чуток с другом.

– Сколько пригубил?

– Бутылку армянского на двоих. Нет, две на двоих. Нет, две на двоих и двести пятьдесят на одного.

– Так это фигня, Сева. Брось ты так переживать. Ерунда какая. Завтра, дай Бог, примиритесь, чего в жизни только не бывает, было бы из-за чего горевать. Когда тебе Анну из роддома забирать?

– Послезавтра.

– Так купи послезавтра ей букет цветов и подари… Сразу и помиритесь…

– Нет, не помиримся…

– Почему?

– Я цыган, я ее знаю…

Сказав это, Всеволод накатил еще одну рюмку коньяка… ПСИХ завилял хвостом, навострил уши и вытащил пальцы изо рта…

Для Анны брак со Всеволодом был вторым… Первого мужа Анны, по великому совпадению, звали тоже Севой. Был он по профессии ювелиром и вел богемный образ жизни. Он водил знакомства с разными людьми – и с художниками и с поэтами, познакомился он и с Анной Петровной… Познакомился, когда Анне было семнадцать и она только что закончила школу, а ему к этому году исполнилось тридцать. (Он к этим годам успел один раз отсидеть за спекуляцию, первый и, как впоследствии выяснилось, последний.) Через три года у них родился сын Антон, а еще через полгода Всеволод Скворцов ушел от Анны. Алиментов он не платил, а Анна и не требовала. Ане пришлось не сладко в первые годы, пока ее сын Антон, в буквальном смысле этого слова, не встал на обе ноги. Она работала на нескольких работах и вкалывала хуже пчелки, можно сказать, с утра до вечера. Бывало и такое… Приходя домой с очередной своей подработки, Анна Петровна засыпала в кровати прямо в одежде, валясь с ног от усталости. Скворцов же Сева за это время к сыну видимого интереса не проявлял и все так же вел богемный и разнузданный образ жизни…

Анна же, в отличие от Севы Скворцова, проявила недюжее упрямство и умудрилась закончить строительный институт, а заодно и попробовать себя в качестве модели. Она прошла качественный отбор – кастинг, и в одно время плакат с ее изображением украшал собой фасад здания Большого театра… Анна стремилась сделать карьеру модели, но не задалось. А дальше все одно и то же. Для всех нас одно и то же, и без какого-либо исключения, по правилам. А что одно и то же – а то…

Время пролетело быстрее быстрого. Смерчем пронеслось по годам прожитым и смело и закрутило все и вся на своем пути. Анна Петровна и оглянуться-то толком не успела, как минуло пятнадцать лет, с тех пор как она окончила школу… и сыну уже двенадцать… А впереди все тот же хрен его знает с чем – и хрен его знает что… Но произошел случай, который кардинально изменил жизнь Анны Петровны Милосердовой, перевернув ее с ног на голову, с пяток на затылок…

К 2006 году Анна уже как третий год работала архитектором в небольшом бюро. Жила скромно, на зарплату и халтуру, завязанную узелком на перепланировке помещений. В ту весну ей подвернулась очередная халтурка, мелочная и копеечная – на хлебушек халтурка, связанная с перепланировкой квартиры. Анна отказывалась от этого приработка, как только могла, упиралась руками и ногами. Упиралась несколько дней подряд, словно предчувствуя и отодвигая настигающие ее перемены. Но от судьбы не уйдешь. И чтобы только закрыть тему и лишь бы отвязаться от ничтожного в плане заработка предложения, она согласилась после работы встретиться с молодым человеком, который занимался дизайном этой квартиры, встретиться лишь для того, чтобы замерить квартиру. Встретилась Анна с молодым человеком на выходе из метро «Октябрьская» 26 марта 2006 года, в пять часов вечера того дня.

В своих руках, как вы уже, наверное, догадались и о чем, собственно говоря, я имею честь вас уведомить, Анна держала тубус с чистыми чертежными листами, а одета она была, наверное, в узкие леггинсы со стразами – черного цвета, беленький свитер, синюю джинсовую куртку. Волосы у нее спускались до плеч и были ярко-черного цвета.

Состав остановился у края платформы, двери вагона распахнулись, Анна вышла из вагона, прошла к эскалатору. Эскалатор подхватил ее. Анна по привычке ухватилась рукой за резиновый поручень. Через несколько метров ступеньки выстроились в стройный ряд. Анна выставила левую ногу, на одну из них впереди себя и конечно же задрала голову кверху. Она поднималась по эскалатору из мрачного и монументального подземелья навстречу свету – на свою первую встречу со скульптором…

К этому году одиночество в полной мере отразилось на чертах ее характера и на образе ее мышления… Если в первый год, после того как от нее ушел муж, она думала в основном о том, как прокормить себя и сына, и ей было не до скуки, то через четыре года, когда ей исполнилось двадцать пять, бытовые проблемы стали постепенно, естественным для нее образом уходить на второй план. Уходить не сразу, но постепенно с каждым прожитым днем, с каждой ночной слезинкой, пролитой ей в подушку. Сын подрастал, а годы-то убегали, лучшие, заметьте, годы. Годы убегали, и одиночество подкатывало к горлу, а как иначе, у всех так… За эти годы у нее было два ни к чему не обязывающих скоротечных романа, которые так ни к чему и не привели – ни к чему хорошему и ни к чему плохому… Эти романы были для нее лекарством от одиночества и скуки. Их и романами-то, положа руку на сердце, никак нельзя назвать – связью порочной, наверное, да, можно, с небольшой натяжкой, а вот романами – нет, нельзя – никак не получается. Это были скоротечные отношения, которые изначально подразумевали за собой лишь постельные сцены. Дело в том, что в обоих случаях произошло одно и то же – а вернее, не произошло… Не произошло короткого замыкания, искра не проскочила между Анной и ее воздыхателями. А раз искра не проскочила, то тогда извините и увольте – значит, секс и только секс – в чистом его виде, здесь не до любви – в полном смысле этого слова. Причем секс по расписанию, в определенные заранее часы и дни недели, что само по себе тоже неплохое лекарство от скуки для моложавой, румяной и одинокой женщины.

С того дня, когда она разорвала отношения с последним своим возлюбленным, прошло не так много времени – две зимы и одна весна. Ей исполнилось тридцать… К этим годам Анна незаметно для себя свыклась с одиночеством, она перестала мечтать и плакать ночами в подушку. Одиночество проникло в нее, расцвело пышным цветом и пустило свои корни по всему ее организму. Одиночество к тридцати годам стало естественным состоянием ее души. Оно не вызывало в ней эмоций и не давило ей на горло – она сжилась с ним, приспособилась и подружилась. За десять лет к чему угодно привыкнешь – будь то одиночество, будь то вызывающая изжогу жирная пища. Вывести ее из этого коматозного состояния мог только разряд высокого напряжения – всплеск эмоций. Нужна была искра – ей срочно нужен был роман, ей была нужна любовь…

Как только перед глазами архитектора забрезжил дневной свет, ступеньки эскалатора слились друг с другом в одну исчезающую под ногами ленту. Анна ловко соскочила с эскалатора и поспешила к выходу из метро. На выходе она обернулась назад и попридержала трехметровую дверь перед женщиной средних лет, так, чтобы дверь по инерции, со всего размаха не саданула ей по лбу. Женщина коснулась двери рукой и не забыла поблагодарить Анну за оказанную любезность:

– Спасибо…

Анна ничего не ответила, отпустила дверь, обернулась и увидела… сразу же увидела перед собой – что бы вы думали… О да… И конечно… Октябрьскую площадь с установленным на ней памятником Ильичу – в смысле Володе Ленину, Ульянову – по отцу.

На небе собирались тучи, и было ветрено. Мимо площади в обе стороны с шумом проезжали бесчисленные машины, до нее со всех сторон доносились сигналы клаксонов. Перед входом в метро толпился и толкался народ. Вся эта суетня и толкотня возле входа в метро напоминала собой людской муравейник. Люди безостановочно входили и выходили из метро.

Анна обратила внимание на время, на часах было без десяти минут пять. Успела. Приглядевшись к разношерстной толпе и освоившись в ней, она попыталась отыскать в ней молодого человека, попадающего под личностное описание, полученное ей по телефону от него самого. Не совсем сразу, путем нехитрых и незамысловатых сопоставлений, исключений и умозаключений, она все-таки вычленила и выделила из толпы модного парня, который нервно прохаживался взад-вперед чуть левее от входа в метро с сумкой наперевес через правое плечо. Молодой человек немного съежился и сгорбился – судя по всему, он к этому времени продрог и озяб. Он был одет в кожаную байкерскую куртку рыжего цвета и коротко и модно подстрижен. Одна его рука была засунута в передний карман джинсов, а во второй он держал ноутбук. Анна не сразу подошла к нему. Она с минуту-другую наблюдала со стороны за симпатичным и беспокойным брюнетом с правильными, прямыми чертами лица. Она стояла в сторонке до тех пор, пока чувство любознательности в ней не пересилило ее же врожденную нерешительность и стеснительность.

– Здравствуйте. Вас случайно не Всеволодом зовут?.. – Пришло время знакомству, пришло время словам.

– Да, Всеволодом.

– Вы случайно не меня здесь поджидаете?

– Вас Аней звать?

– Да.

– Тогда вас. Всеволод… – скульптор уверенно произнес в слух свое имя и протянул в сторону Анны руку.

– Аня… – Они поздоровались, с этого все началось…

Как только незнакомая девушка коснулась его руки, скульптор пытался, нет, силился что-то сказать… но не мог. Вместо этого он лишь топтался на одном месте, переступая с ноги на ногу, а также глупо и беспричинно улыбался, глядя на Анну… В голове скульптора произошло то самое – всем нам известное короткое замыкание, от вспыхнувшей в глазах Анны искры. Его коротнуло и замкнуло – разрядом высокого напряжения. Он стоял перед Анной наподобие балбеса. Он в эти секунды не мог не то что пошевелиться, но и рта раскрыть. Так обычно и бывает, когда один человек влюбляется в другого, с первого взгляда…

– Всеволод, что с вами? Вы все время пытаетесь мне что-то сказать, а взамен этого молчите. Что с вами? Нам давно пора идти на квартиру. Я с ног валюсь от усталости. Вы представить себе не можете, как я за день вымоталась. Это уже пятый по счету объект, на который я за сегодня выехала. А мне еще по квартире ползать с рулеткой, каждый сантиметр вымерять. Пойдемте уже скорее. Хватит топтаться на месте.

– А зачем нам на квартиру идти, у меня все чертежи в ноутбуке есть, скопируем их, вот и все. Пойдемте в «Шоколадницу», посидим, кофейку попьем, заодно согреемся, отдохнем и чертежи скопируем… – Всеволод показал рукой на ноутбук.

– А там размеры все проставлены?

– Да.

– Тогда пойдемте…

Анне, само собой, пришлось по душе предложение скульптора, и она не без удовольствия приняла его… А по-другому и не бывало. Как ни крути и с какой стороны ни посмотри, все начинается с первого сказанного «да – я согласна, я принимаю – мне по душе ваше предложение…».

Молодые люди перешли на другую сторону Октябрьской площади и зашли в «Шоколадницу». Они выбрали столик у окошка с видом на площадь и памятник Ильичу, лукавому и с хитринкой в глазах. Молодые люди разговорились. Вначале о проектах и перепланировках. Затем Сева начал показывать Анне личные фото… Одинокий экстраверт так увлекся своими рассказами, что и не заметил того, что Анна перестала поддерживать разговор и слушать и слышать что-либо вокруг себя. Она только и делала, что всматривалась в лицо Всеволода. Всеволод приподнял глаза от ноутбука и поймал на себе взгляд Анны. Он оторопел.

– Ты что так смотришь на меня? – Это было уже не «Вы», но никто не придал этому никого значения.

– Не знаю.

Анна пожала плечами и сразу же отвела глаза в сторону… Вскоре тучи полностью закрыли собой небо. На улице потемнело. Небо проронило на город первые капельки. Не прошло и пяти минут, как вслед за капельками полил дождь, перешедший в весенний ливень, первый в году. Прохожие, один за другим, пооткрывали свои зонтики. А те из них, которые не ожидали такого сюрприза от погоды и оказались в этот день без зонта в руках, поскорее побежали под ближайший навес, укрывая на бегу головы папками, стянутыми на головы куртками, портфелями и тем, что только на ум придет и под рук попадет. Иногда даже журналами и газетами, лишь бы не промокнуть до нитки в столь неряшливую, до всего неразборчивую и непредсказуемую погоду.

Ливень проливной выплескивался из-за туч на продрогший и озябший город наполненными до краев ведрами, едва не попадая отскочившими от асфальта брызгами на столик за которым уединились архитектор со скульптором. Но огромные витринные стекла надежно отгораживали Анну и Всеволода от брызг и ливня. Сама же непогода отгораживала их от суматохи ускользающего дня. Скульптор к этому времени уже согревал в своих руках ее озябшие от волнения и дождливого настроения пальчики. Непрекращающийся весенний ливень вселял в их сердца надежды на будущее и настоящее и заодно отбрасывал тень на прошлые потерянные годы – годы, пролетевшие мимо них и поэтому потерянные ими безвозвратно. Пальчики Анны согрелись в руках Всеволода. Дождь в конце концов, как и положено ему, пролил, и небо просветлело.

К столику, за которым сидели Анна и Всеволод, подошла так себе официантка, с милой, симпатичной, миниатюрной и в меру кокетливой попкой, едва прикрытой коротенькой юбкой, так что запросто можно было приревновать – скульптора к попке или же попку к скульптору – это на ваш выбор. Анна сразу обратила внимание на неосторожный взгляд скульптора в сторону девушки. Этот короткий взгляд едва знакомого ей человека вызвал в ней непонятное чувство и всколыхнул ее сердце… Нет, конечно же пока не ревности – но собственности. Этот неосторожный взгляд Всеволода в сторону официантки так или иначе отложится у нее в сознании и будет вызывать у нее раздражение и преследовать ее годы долгие, пока не сотрется из памяти вместе с чувством ревности. Официантке, как вы понимаете, на вид не было и двадцати…

– Вам что-нибудь еще принести?

– Ань, как ты? Будешь еще что-нибудь себе заказывать?

– Нет, Сева, мне домой пора… – Лицо Анны отчего-то переменилось, и она засобиралась домой.

– Спасибо, девушка, ничего не надо, рассчитай нас…

Официантка улыбнулась, обернулась, ничего не сказав, вильнула попкой и, слегка покачивая бедрами, отошла от столика. Анна от чего-то побелела и прикусила губу, а скульптор, в свою очередь, предложил.

– Анна, а давай я тебя довезу до дому. Смотри, какие лужи на асфальте. Вроде, опять накрапывает и тучи на небе собираются, запросто может еще раз ливануть…

– Давай. Почему и нет… – Анна даже и не предприняла попытки отказаться от предложения Севы…

– Ты где живешь?

– На Щелчке…

Официантка подошла к столику и положила на него черную папочку с вложенным в нее счетом на оплату. Всеволод раскрыл папочку, пробежался глазами по счету и положил внутрь папки одну тысячу рублей, одной купюрой. После чего встал из-за стола и подошел к уже стоявшей на ногах Анне. Скульптор отодвинул от нее стул, сделал шаг и протянул руку к вешалке, стоявшей в метре от столика. Снял куртку и поднес ее к плечам Анны. Анна просунула руки в рукава и ловким, едва уловимым, не различимым глазом движением накинула куртку себе на плечи. В это время скульптор уже надевал на себя оранжевую байкерскую куртку.

Анна прошла к выходу. Всеволод шел сзади нее, на расстоянии одного – двух метров. Но за три-четыре метра до выхода он опередил свою спутницу и галантным движением, как кавалер, открыл перед ней дверь…

Выйдя из кафе, Анна и скульптор перешли на другую сторону дороги и спустились вниз по улице, в сторону ЦПКиО им. Горького. Именно возле парка и был припаркован серебристый «Фольксваген Бора» скульптора.

Всеволод усадил Анну в машину. Но, прежде чем вставить ключ в замок зажигания и завести двигатель, он еще раз посмотрел в глаза Анне. Возникла молчаливая пауза. Но не та пауза, которая случается сплошь и рядом меж едва знакомыми мужчиной и женщиной, когда мучаешься и не находишь нужных слов, для того чтобы продолжить разговор. А та пауза, за которой следует первый поцелуй. Всеволод наклонился и поцеловал Анну в губы, ничего при этом не произнеся вслух. Его взгляд говорил сам за себя, он говорил ей: «Я в тебя влюблен!» Это был тот нежный, сладкий на вкус и едва ощутимый по прикосновениям губ поцелуй, после которого слова не только не нужны, но даже бывают в чем-то избыточными и неуместными. За таким поцелуем всегда следует молчаливое признание в любви – на паузе в словах. Так ничего и не сказав, скульптор оторвал взгляд от Анны и вставил ключ в замок зажигания. Сразу же повернул его резко и вправо, двигатель зарычал.

Всеволод решил ехать на Щелчок через старую Москву, мимо трех вокзалов. В пути оба молчали, но каждый думал о своем и по-своему. Дождь мелко накрапывал на лобовое стекло, дворники монотонно поскрипывали в такт дождю и сбрасывали воду на асфальт, размеренно и плавно покачиваясь из стороны в сторону. В салоне было жарко, горячий воздух от печки обдувал ноги архитектора.

Давно Анна Петровна не испытывала на себе такого состояния души – состояния первозданной девичьей влюбленности. Она уже и забыла, когда в последний раз влюблялась – вот так вот, сразу и запросто. Ей сейчас, в эти минуты, хотелось только одного – ей хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Ей хотелось, чтобы они как можно больше чахли в этой светящейся огоньками стоп-сигналов московской пробке. Пробке, берущей свое начало сразу за Ярославским вокзалом и растянувшейся красной речкой на несколько километров вперед.

Час пик по местному времени наступил еще до того, как они выехали на Щелковское шоссе. Ей хотелось просто молчать и наслаждаться состоянием своей души… Ей хотелось, чтобы время не кончалось… Десять лет… десять лет!!! Целых десять лет она не любила… А стало быть, и не ревновала, а значит, очерствела и чуть ли не иссохла заживо и не умерла! И вот ее душа воскресла и проснулась… ожила и расцвела… и вновь захотела счастья и наполнилась любовью!

За Черкизоном машин поубавилось и пробка начала потихоньку рассасываться. С того времени, как машина отъехала от ЦПКиО, Всеволод не проронил и слова. Такого с ним не то что давно, а вообще никогда не случалось, он не мог молчать больше пяти минут подряд, это противоречило самой его натуре. Но в этот раз он испытывал наслаждение от того, что молчал всю дорогу, – ему было и так хорошо. Он испытывал наслаждение от тишины, воцарившейся в салоне машины. Но не той тишины, которая бывает на рассвете, когда слышно, как щебечут птицы. Но той тишины, когда все вокруг тебя рычит и шумит – и магнитола, и поршни с клапанами, и проезжающие мимо на огромной скорости машины, но ты не слышишь очевидного на слух, но, наоборот, слышишь то, что услышать невозможно. Ты ощущаешь и слышишь тишину, которой нет… Ее нет, но она есть… И ты знаешь это и чувствуешь это всеми фибрами души, чувствуешь оттого, что погрузился мыслями внутрь себя и оттого мечтаешь. Такое бывает не часто, но бывает, отчего не быть, должны же и у нас случаться по-настоящему счастливые минуты – ты молчишь и мечтаешь, и тебе хорошо… Ты полюбил!!!

С левой стороны дороги – чуть в дали, показался автовокзал… Когда ты подъезжаешь к автовокзалу на Щелчке, то первым делом ты ощущаешь себя москвичом… Нигде и никогда ты не ощущаешь себя москвичом так ярко выраженно и до такой степени воображения, как это происходит с тобой именно что на Щелчке…

Всю следующую неделю, начиная с утра понедельника, скульптор только что и делал, что названивал Анне с предложениями встретиться еще раз.

– Привет, Ань. Ты знаешь, кто тебе звонит?

– Нет, и даже не догадываюсь.

– А ты подумай?

– Подумала.

– И кто?

– Сев, ну чего ты придуриваешься с утра пораньше. Конечно же узнала. Кто же мне еще может звонить в утро понедельника, кроме тебя…

– Может, встретимся сегодня после работы, сходим куда-нибудь… посидим, поболтаем.

– Ты знаешь, Сев, сегодня никак не могу, давай в другой день, сегодня дома дел по горло накопилось.

– Каких дел-то? Бросай свои дела. Всех дел не переделаешь.

– Не могу бросить. Надо постирать, сготовить, прибраться, да мало ли чего еще надо…

– Да брось ты эти дела. Завтра сделаешь, никуда твои дела от тебя не убегут…

– Нет, Сева, я так не могу, давай все-таки в другой раз…

Анна не находила времени или пыталась убежать от времени или сделать самое невозможное – обмануть само время. Она под разными предлогами отказывалась от заманчивых и настойчивых предложений скульптора и откладывала час икс. Она делала то, чего не хотела делать. Но если со временем поиграться можно, его можно оттягивать и нам часто дается такой шанс и мы пользуемся этим при первой возможности, то с судьбой – нет, с судьбой игры плохи и шутки неуместны, и от себя самой никак не убежать.

В субботу, первого апреля – в день дурака, новой знакомой скульптора подвернулась очередная халтурка по работе, связанная с перепланировкой аптеки «Очкарик» на Арбате. Анна Милосердова сообщила об этом заранее скульптору, и состоялась вторая встреча между Всеволодом и Аней, а остальное уже было делом техники (которой скульптор, надо признать, владел в совершенстве).

После того как Анна закончила обмер аптеки, скульптор пригласил ее посидеть в кафе «Час пик». А после кафе пригласил ее посмотреть свои скульптуры в квартиру на Фрунзенской набережной… Наутро же, лежа в постели, скульптор серьезным тоном порадовал Анну Петровну.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это навсегда?!

– Понимаю! Сева, скажи, а что это за высушенный гербарий на столе, напротив нас стоит?

– Этот букет из ста одной розы, я его подарил своей предыдущей жене на свадьбу, пять лет назад.

– Выкинь. Сегодня же выкинь его на помойку!!!

Еще через полгода гербарий нашел свое место на помойке… Так в ее жизнь – жизнь интроверта Анны Милосердовой – ворвался как ураган измучившийся и измочалившийся скульптор, последние годы которого прошли в непрестанной борьбе со своей второй, венчаной и бывшей женой Мартой и ее мамой Людмилой.

Глава 6. Всеволод и Марта

От Всеволода тоже в свое время ушла жена. Но если от Анны муж ушел без видимой на то причины, с легкостью необычайной, то от Севы третья по счету жена ушла не просто так, а из-за того, что он поднял на нее руку. Так мне сам скульптор рассказывал четыре года тому назад.

– Я ее ударил один раз в присутствии Алисы, и она ушла от меня. Как, впрочем, и Марта мне тоже это подтвердила, двумя годами позже. Но я отчего-то не поверил в эту причину их расставания. Я не поверил тогда словам Марты.

– Я птичка гордая!!!.. – именно так тогда она мне и бросила в лицо – Я!!! Птичка!!! Гордая!!!

Не поверил, вот и все… Птичка! Гордая! Да еще и я! Да в двадцать два года такое-то сказать, такое-то отчебучить? Да и вообще, что за идиот выдумал эту поговорку? Какому страусу это на ум пришло? Птичка гордая – дура птица, она не думает ни о чем, кроме как о своей гордости, и помирает попусту, от гордости непомерной…

Да когда такое бывало – поднял один раз руку и ушла. Скорее всего, была и другая причина их расставания – более веская… Но какая? Не забудем и о том, что брак Всеволода и Марты был венчаным браком и они оба были экстравертами, то есть идеально подходили друг другу по психотипу. Можно даже сказать – предназначены, а не подходили… Поразмышляем немного на эту тему, что не будет лишним для нас…

– Сева, если ты еще хоть раз поднимешь на меня руку в присутствии дочки, то я уйду от тебя, так и знай, я птичка гордая!!! – сказала Марта Севе, после того как он замахнулся на нее рукой после очередной ссоры…

Сам же Всеволод познакомился с Мартой на выставке, то ли в Манеже, то ли… Да какое это имеет значение, где он познакомился со своей будущей женой.

Имеет значение то, как они познакомились, и это первое. Сколько им было лет на момент знакомства, и это второе, и кто их познакомил, и это третье…

Так вот, они познакомились в Манеже, на персональной выставке Всеволода Державина, скульптора, ищущего себя как в творчестве, так и в связях… А было Марте семнадцать, а Севе под тридцать (аналогия напрашивается сама собой – Анне Петровне на момент знакомства с ювелиром было тоже семнадцать, как, впрочем, и ювелиру было тоже тридцать, и звали его, как ни странно, тоже Севой… Сумасшествие какое– то, совпадений игра…). Свела же, если хотите познакомила, их друг с другом подружка мамы Всеволода, небезызвестная Стелла К…

Стелла подвела к Всеволоду девочку-пацанку с короткой стрижкой, придававшей ей мальчишеские черты лица. Хрупкую, изящную, чем-то балерину, с внешностью а-ля Наташа Ростова.

– Знакомься, Сева, это Марта.

– Очень приятно, меня зовут Всеволодом.

– А меня Мартой.

Всеволод к тому времени жил один, он развелся много лет тому назад со своей первой женой Катей и с второй – Таней. С Катей Сева учился в художественном институте, они были однокурсниками. Всеволод прожил в совместном браке со своей однокурсницей то ли два дня, то ли два месяца и тут же развелся (не сошлись характерами – слово за слово, обида на обиду – бац! и мольбертом по голове)… С Таней он прожил больше – два неполных года, и все равно развелся… Это были легковесные и ни к чему не обязывающие два студенческих брака, творческие эксперименты скульптора – прошедшие, тем не менее, через ЗАГС, не стоит им уделять особого внимания, оставим их в сторонке… Сева так отвечал мне в ответ на мои расспросы о том периоде в его жизни:

– Сосед… Это было давно и неправда. Чего прошлое зазря ворошить, кому и какая от этого польза.

Скульптор заценил Марту. А что, ничего себе девчонка. Симпатичная, грациозная, а стало быть, изящная. С такой можно познакомиться и время приятно провести…

Симпатичный парень, а чего, с таким можно потусить… Подумала в этот момент Марта.

Но, несмотря на всю свою грациозность, одета Марта в этот день была так или иначе по-пацански, нежели чем по-девичьи и по-светски. На Марте была футболка черно-коричневого цвета, джинсы в тон футболке и до дыр затертые, на ногах – светлые и чуть стертые в подошве кроссовки. И это, надо сказать, привычная одежда для всех экстравертов подряд, она им комфортна и удобна как при общении, так и в обращении…

Всеволод с первого мгновения знакомства с Мартой пустил в ход все свои натасканные приемчики обольстителя и соблазнителя, блуждающих в поиске любви, одиноких девичьих сердец.

– Как вы сегодня импозантно выглядите сударыня!

– Вы так думаете? А мне вот так совсем не кажется…

– Я уверен в этом, в вас чувствуется такт и стиль. Я чувствую ваши линии…

– Спасибо большое за комплимент. А что за линии вы чувствуете во мне?

– Это вам спасибо за то, что вы почтили мою выставку своим вниманием.

– Так что за линии вы чувствуете во мне?

– Скорее это не линии, а контуры – очертания вашей индивидуальности и вашего стиля…

Всеволод в этот момент забыл обо всем на свете, он беспрестанно улыбался, а заодно и радовался своей находчивости в словах и словосочетаниях… Он сегодня покорял собою это совсем еще юное очарование…

Юное же очарование в это самое время присматривалось в оба глаза, с кем ее нынче сватают. Что за чувак такой ко мне сегодня в женихи набивается…

– У вас такие оригинальные скульптуры, я такого раньше никогда не видела…

Юная кокетка льстила и подыгрывала настроению скульптора, в этот момент окончательно терявшему голову.

– Вам правда нравится?

– Очень. А что означает эта скульптура, мне кажется, что она похожа на…

Марта смутилась, хихикнула игриво с полунамеком, словно преодолела стыд, и по-девичьи, все так же стыдливо и нечаянно, прикрыла рукой рот. После чего немного, в самую меру раскраснелась и показала в сторону замысловатой по первому взгляду скульптуры…

Скульптор в ответ на неприкрытую стыдливость юной собеседницы со знанием дела и в меру снисходительно пояснил:

– О нет, нет – это совсем не то, о чем вы сейчас подумали… Это всего лишь женщина горделивая, с прямой спиной сидит в форме лотоса, со скрещенными друг за друга ногами… Внизу ее ноги! Видите, они скрещены друг с другом?! А вверху ее головка – в смысле голова. А между ногами и головкой ее туловище – в смысле тело. Поняли? Увидели? Разглядели? Узрели?

– Точно, на женщину похоже, а я-то подумала?! Чего только не увидишь в жизни… Ой, а это что? – Краска схлынула с лица Марты, и она искренне и неподдельно удивилась другой скульпторе Всеволода, выставленной в Манеже по соседству с замысловатым лотосом, напоминавшим собой не что иное, как член с яйцами…

Всеволод было собрался открыть рот… и продолжить рассказывать Марте о своих многочисленных работах, выставленных на всеобщее обозрение…

Как в это же самое мгновение к ним подошла очень и очень эффектная женщина средних лет. На вид ей было лет сорок – пятьдесят. С первого взгляда это была красавица несомненная и безоговорочная, таких на улицах городов вот так вот запросто и не повстречаешь иной раз. Очень высока и стройна собой, скорее под метр семьдесят пять. Ее серо-серебристые волосы были собраны в большой пучок на макушке головы. Она ровно держала спину и голову, и оттого ее заостренный и отточенный подбородок казался самую малость вздернутым кверху. У нее были прямые черты лица и голубые глаза, скорее узкие и впалые, нежели широкие и на выкате. Ее наряды приятно контрастировали с той одеждой, в которой щеголяли в тот день Всеволод и его юная спутница. Одета она была неброско, но в то же время стильно и подчеркнуто строго – в брючный костюм светло-серых тонов с немного расклешенными к полу брюками и блузку все того же светлого и невызывающего тона. Получалось, что высокая и эффектная женщина была одета некрикливо, но в то же самое время нарядно и уместно…

– Здравствуйте, молодые люди. Сева, ты не хочешь меня представить своей спутнице?

– Знакомься Марта, это моя мама Светлана. Мам, нас с Мартой десять минут назад Стелла познакомила.

– Здравствуйте, меня зовут Мартой.

– Очень приятно – Светлана. Как вам работы моего сына? Произвели впечатление? Пришлись по вкусу?

– Да, понравились. Очень. Правда, с первого взгляда иногда не все понятно. Но все равно очень интересно!

Поговорив с минуту-другую с молодыми людьми и составив для себя общее впечатление об очередной пассии сына, Светлана отошла от них в сторону и подошла к своей приятельнице Стелле.

– Ты знаешь, а ничего!

– Я же тебе говорила!

– И по возрасту вроде подходит. Сколько ей?

– Семнадцать. Тридцать на семнадцать – то, что доктор прописал, лучше и не придумать.

– Я так и думала, что около семнадцати, но бойкая девочка. Ох, бойкая, и с характером – за такой глаз да глаз…

– А ты что хотела? Матрешку перламутровую, которая только и делает, что ноги раздвигает и двух слов связать не может, для сына заполучить. Да, с характером и не по возрасту! Зато интеллекта и амбиций явно не лишена. А что присмотра требует, так присмотрите…

– О нет, нет, дорогая моя, Боже упаси. Хватит с меня этих матрешек. Пора Севке остепениться и за ум браться, а то точно догуляется. А кто у нее родители?

– У нее мама психолог – одна на себе сына и дочь тащит. А отец у нее – сын художника Крапивина. Он ушел от них через два года, после того как она дочь и сына ему родила…

– Неважно, что одна на себе тащит, главное, чтобы воспитание правильное дала. Это именно тот Крапивин, о ком я думаю?

– Да, тот.

– Ладно, посмотрим, чем дело закончится. Но все равно, спасибо тебе, Стелла, за вариант.

– Всегда пожалуйста, дорогая. Обращайся, если что, всегда рада помочь, помогу, чем смогу…

Вечером того же дня Стелла сидела на кухне в гостях у Людмилы – мамы Марты, за чаепитием.

– Стелла, спасибо тебе, дорогая, что мою оторву пристроила к Державиным…

– Не спеши, Лика, не спеши. Пока свадьбы нет, стало быть, и дела нет. Пусть твоя дочка держит нос по ветру и во всем подыгрывает Севе и Светлане. Но пусть не переигрывает. Светочка Державина сама – та еще артистка – сразу фальшь почувствует. С этого дня пусть перестанет шляться где попало и с кем попало, дома пусть побольше сидит, да и ночует пусть тоже дома…

– Я-то ей скажу. Но ты сама ее знаешь.

– Чего мне ее знать, второй такой шанс в люди выбиться вряд ли ей представится. Если не совсем дура, то остепенится, хоть на время. Ее Светлана в ближний круг введет, глядишь – и артисткой станет, да и в материальном плане у Державиных все в порядке. Смотрите, не упустите воробушка. Марта вроде как Севу зацепила, ничего не скажешь, та еще щучка – твоя дочка…

– Ну ладно тебе, Стелла, ты уж так сильно ее не ругай.

– Чего мне ее ругать? С какой такой радости мне это делать? Ты лучше слушай меня внимательнее. Надо не только дело к свадьбе вести, но и обвенчаться после свадьбы не помешает – так сказать, скрепить брачный союз узами церковного брака. Что Светлана, что сам Сева – люди верующие, набожные, так что венчание не помешает… Ну все, дорогая, я пошла… проводи меня…

– Пока, Стелла.

– Пока, пока… Чмоки, чмоки…

Людмила закрыла за Стеллой дверь и вздохнула – словно гора с плеч…

Люда в молодости по профессии была учителем словесности и выглядела к моменту нашего с ней знакомства явно моложе положенных ей по возрасту лет. Она производила впечатление женщины далеко не глупой и наружности симпатичной. Следила за собой и за модой, а посему и одевалась соответственно. Правильно понимала жизнь и матерком могла запросто и при случае выразиться, и все оттого, что была дочкой военного. К достоинствам Людмилы я бы также отнес ее способности к рукоделию и умению кроить и шить достаточно модную и стильную одежду. Хорошая баба, надо признать, побольше бы таких. Женщин образованных и начитанных, расчетливых и усидчивых, знающих жизнь и поступающих всегда по справедливости – в смысле по понятиям, и немного, в самую меру, коварных и меркантильных…

С мужем же ей в свое время явно и почему-то не повезло, не подфартило, карта, что ли, не та легла. Вышла замуж она за пионера, с которым познакомилась в пионерском лагере, когда в летние месяцы жары работала в нем пионервожатой. Ничего не подумайте, ничего такого здесь нет, никаких сплетен, пересудов и, тем более, насмешек здесь и в помине нет. Людмила, в отличие от своей дочки, не шлялась где попала и с кем попало. Так просто по жизни сложилось. Пионер влюбился в пионервожатую и после окончания школы, по своему совершеннолетию, не давал прохода Людмиле ни днем и ни ночью. Этот Вася – из рода Бруни, был прыткий малый. А в этом роду, как вам известно, умели и знали толк в ухаживаниях. Неопытная и малосведущая в вопросах любви училка сдалась напору юнца и родила ему дочку и сына. После чего растила их всю жизнь одна. Растила одна по той причине, что Вася через три года после свадьбы, когда уже вырос из пионерских штанишек, ушел от нее. Ведь мужчины из рода Бруни так влюбчивы и так непостоянны. Но Людмила не только растила одна своих детей и не только не опустила руки после этого, но умудрилась сменить свою профессию. Она выучилась на психолога и уже как двадцать пять лет работала тем самым психологом. Вася же Крапивин прошелся по своей судьбе, мама не горюй… После развода с Людмилой женился еще восемь раз кряду и все под чутким руководством своей первой супруги, теперь уже психолога Людмилы. Можно сказать, что его второй матери. И то не шутка, друзья. Она – Людмила – как-то обронила мне фразу:

– Все Васины жены проходили через мой личный фейс-контроль. Они неукоснительно соблюдали принятый и установленный мною дрес-код.

Что же… она имела на это право. Она имела право полное так смело утверждать, ведь она была не кем иным, как психологом, как, впрочем, и все женщины подряд. Они – женщины, почему-то все подряд психологи, и именно с большой буквы психологи…

Но не только об этом говорила мне Людмила местами и порой. Она мне также как-то обронила вслух:

– Всеволод – не кто иной, как трус…

Она также не преминула в один из дней поделиться со мной еще одной немаловажной новостью касательно черт характера моего соседа.

– На Всеволода ни в чем и никогда нельзя положиться, он запросто может подвести кого угодно и когда угодно…

Кроме того, я узнал от нее, что:

– Всеволод, жадный человек и любитель иногда посочинять – и приврать…

Я во всем соглашался с ней.

– Да, Люд, права и возразить нечего… Но при этом все-таки я обращал ее внимание на то, что:

– Всеволод – все-таки человек хлебосольный и гостеприимный… Также я мельком напоминал ей о том, что:

– Всеволод многим людям все же в чем-то помогал.

Я ей привел в пример клоуна Егора, который по протекции Всеволода получил столь необходимую и желанную для него работу худруком в детском театре. А также Кольку Титова, которого скульптор пустил к себе пожить на ближайший год, не взяв с него за это ни копейки. Кроме прочего, я поделился с Людой и другими своими наблюдениями за моим соседом:

– Мне кажется, твой бывший зять в принципе не способен на откровенную гадость и совсем уж подлый поступок. И он исправно платит своей дочке и твоей внучке, совсем даже и неплохие по нынешним временам алименты, всегда рад видеть в своем доме Алису и принимает активное участие в ее воспитании… Ты что думаешь, Всеволод не знает, что часть из этих алиментов, предназначенных Алисе, идет на содержание двух других детей Марты – уже от второго ее брака. Между прочим, второй муж Марты нигде не работает и не дает вообще никаких денег на содержание своих же собственных детей. Он только и делает, что пишет глупые книжки и без конца ошивается в Индии – зачем, кстати, непонятно. По-твоему, что, Сева не выдерживает сравнения с этим типом? Ты что себе думаешь, Люд, что Севу по сравнению с ним можно считать нехорошим человеком? Хочешь, правду скажу тебе, только без обиды?

– Не обижусь. Говори.

– Второй муж твоей Марты – доподлинное убожество по сравнению с Севой, которое наплодило двух маленьких детей – один меньше другого, и все его достоинство в том, что он подкаблучник, каких свет белый не видывал. А с Мартой только так и можно жить – с ней только подкаблучник и уживется. Слишком она из себя умная… Видывал я таких гордых птичек. Услышали где-то и от какого-то глупую, бессмысленную, тупую и пустую фразу и теперь щебечут, словно пташки, без конца и на все лады: «Я птичка гордая, я гордая, я гордая птичка, сморите все – какая я гордая!!!» Тьфу, только и остается, что сделать на это… А я в ответ вот что им скажу. Дуры вы набитые, а не птички гордые. И только и думаете о том, чтобы свое тщеславие – свою гордость, свои амбиции удовлетворить, власть заиметь над мужиком, характер показать, эго обнажить, выпендриться как следует… И плевать в этот момент вам на свои семьи и детишек… А как жизнь после развода вас, говоруний, к земле прибьет, так за любого бежать готовы, лишь бы одной не остаться. Бежать-то готовы, только вот незадача-то какая… вас, говоруний, никто путевый-то и не берет к себе под крылышко, кому в доме такая радость сгодилась – пташка гордая, да еще и без умолку щебечущая… Знаешь, как таких баб в народе называют?

– Каких баб?

– От которых мужикам одно несчастье.

– Нет, не знаю. Хотя нет, уже догадалась… Можешь дальше не говорить.

– Нет, скажу… Стервами…

– Я и так поняла, мог бы и не говорить… Ну ты уж совсем разошелся… А так не знаю… Но то, что она поменяла пьяницу скульптора на пьяницу писателя, соглашусь, а в остальном подумать не помешает. Ну ты уж все таки, Вадим, так мою дочку уж совсем-то не цепляй и не третируй, пожалуйста…

– Не буду, на фиг мне это сдалось, накипело, понимаешь. Твоя дочка не стерва, она просто запуталась в молодости, самооценку свою завысила… Надо же так начудить по жизни. Променять Севку, и на кого… Ты только подумай, вдумайся, на кого Марта Севу променяла. Задумайся хоть на секунду над тем, что произошло в ее жизни. Ведь это мог быть идеальный брак, такие браки на небесах заключаются, Марта и Всеволод идеально друг другу подходят… Да вообще, честно сказать, я не о твоей Марте сейчас говорю, а в целом – о сложившейся ситуации в стране и мире вслух рассуждаю. Марта – это как образ, понимаешь?

– Ах, образ?! Тогда понимаю – тогда ругайся на здоровье… Людмила улыбнулась и стряхнула пепел.

– Ты знаешь, Люд, о том, что твоя дочка своим разводом не только себе и дочке жизнь исковеркала, но и жизнь Всеволода под откос пустила. И это уже без всяких образов. Что наделала? Что наделала?! Чем думала? Чем же тогда думала?!

– Он на нее руку стал поднимать, ей, что ли, это терпеть оставалось?

– Да ладно тебе, Люд. Твоя Марта не даст себя в обиду никому, слишком гордая для этого. Заслуживала, вот и поднимал. Теперь, небось, когда со вторым живет, сама ему пинков под зад раздает направо и налево. Наверное, он за день не меньше чем раз по десять под зад от Марты получает, и счастлив от этого, и доволен этим без меры. Наверняка вокруг Марты все время, точно собака Павлова, вокруг хозяйки хвостом виляет, вертится, в клубок сворачивается.

От Державина такого при всем желании конечно же хрен когда дождешься… Но со Всеволодом-то она счастлива была бы. Понимаешь!!! Счастлива была бы по-настоящему! Они же оба мечтатели – натуры обе возвышенные – что один, что вторая…

– Не без этого. Он прислушивается к Марте, он ее считает умной и мудрой женщиной.

– Кого?! Твою Марту он мудрой считает? Если дурак набитый, пусть себе считает, его тупое дело… Чего ему еще остается делать, как только на пальцах и считать… Мудрая баба!!! Ну, это совсем, надо сказать, зашибись. Надо же так придумать. По мне, так худшего оскорбления для женщины и не сыскать – мудрая баба!!! С ума совсем, что ли, вы все посходили? Интернет во всем виноват, почти всех баб под откос пустил. Из-за этого Интернета скоро каждая вторая в Аристотеля превратится… А гордой он ее не считает случайно? Была бы умной, не была бы гордой! Мудрой была бы, никогда бы не вышла замуж за скульптора, потому что не пара она ему была тогда.

– Не пойму, к чему ты Интернет приплел? А не пара-то почему? Ты только что говорил, что идеально подходят… и чуть ли не на небесах!!!

– Приплел и приплел, какая разница, надо было – и приплел, не задавай глупых и пустых вопросов… А ты как думала? В жизни нет ничего однозначного. Вначале была не парой, но со временем, в силу перемен в характере, стала бы идеально подходить, а ты как думала? Зачем было жениться и венчаться? Что, для того, что бы тут же и развестись? Вначале не подходили, а со временем стали бы идеальной парой… Но это же мало кому дано сразу же оценить заранее, а не с высоты лет прожитых. Мозги хоть какие-то для этого надо иметь, а уж если нет мозгов, то смирение и терпение должно сгодиться, и тогда все было бы о’кей, в самом лучшем виде… Сама не хуже меня знаешь, в стае должен быть только один вожак, или, если хочешь, два медведя в одной берлоге не уживутся… Да и вообще дура твоя Марта набитая, что развелась с Державиным. Дважды дура – дура, что замуж вышла, и дура, что развелась, и все из-за гордости, сжились бы через пару лет и были бы счастливы… Гордая баба – дура баба, у нее бардак в голове творится. Оттого, как правило, и одинокая, кому охота с дурой под одной крышей жить, кроме как подкаблучнику. Так подкаблучники, знаешь ли, на дороге нынче не валяются, один на сотню, а то и на тысячу приходится, а может, и мульон, кто его знает. Хороший и обученный подкаблучник, не приживало и не альфонс, да так, чтобы еще к тому же не кинул и верность хранил… так не сыщешь. Домашний и верный подкаблучник – товар ходовой, не залежалый, днем с огнем не сыщешь. Нынче, в век Интернета, подкаблучник в цене резко поднялся…

– Опять ты про этот Интернет, вот прицепился-то к слову, дался он тебе…

– Это такая зараза, этот Интернет… Мировая паутина – логово зверя…

Люда ничего мне не ответила, а задумалась о чем-то. Она опустила голову, посмотрела рассеянно себе под ноги, чего-то ковырнула носком сапога, затянулась и глубоко вздохнула. Мне отчего-то показалось, что именно в этот момент она подумала о надвигающейся на нее, как цунами, старости и как следствие – неминуемом одиночестве. Следующая ее фраза подтвердила мои предположения на этот счет. Она ни с того ни с сего вспомнила о самом дорогом, что было у нее на этом свете. Вспомнила о внучке, дочке скульптора Алисе. Вспомнила о той, которая лишала ее этого самого одиночества. Выдержав паузу, она с некоторой обидой в голосе сказала, нет, даже не сказала, а констатировала:

– Столько времени, сколько Державин сейчас уделяет своей Полине, он Алисе никогда не уделял.

– Люда, но это и понятно, это поздний ребенок… Всеволод столько лет жил без семьи. Но он Алису тоже не забывает, на каждые выходные в гости ее зовет…

– Теперь этой идиотке и ее дочке все достанется.

– Ты про что это?

– Про дом, про квартиру на Кутузовском, про деньги Державина…

Это ее откровение поразило меня в немалой мере, поразило циничностью своего намерения. Я даже скривил губы в первый момент, настолько я удивился услышанному. Но мое удивление не длилось долго:

– Так она же его жена.

– Жена не стена.

– Ты так думаешь?

– Да!

– Ты ошибаешься. В данном случае не просто стена, а железобетонная, армированная стена.

– Это смотря кого, какую красавицу, Державину под бочок подложить.

– Да хоть какую. Он без Ани сойдет с ума – повесится или, на худой конец, с моста зимой бросится и под лед уйдет… Кстати, есть и другие народные средства, кроме красавицы, на такие случаи жизни.

– Какие?

– Посоветовать?

– Посоветуй.

– Порчу там навести или же сделать человека.

– Что значит – сделать человека?

– Я имею в виду сделать приворот на человека. Колдовские дела… Понимаешь?

– Это уже перебор.

– Отчего же перебор? Мне Анна Петровна рассказывала, что находила в доме Севы плюшевые игрушки с воткнутыми в них иголками, аж в самое сердце.

– Так она сумасшедшая. Бред какой-то.

– Ты думаешь? Она мне говорила, что Марта в подарок Всеволоду какую-то маску из Индии привезла. Так она ее, бедная, полчаса на балконе топтала ногами и сжигала, да так и не сожгла до конца… Говорит… – Масочка-то заговоренная, в огне не горит, хоть и деревянная…

– Вот идиотка-то… И ты в это веришь?

– Да ты что, Люд, что я, с ума сошел – верить в такое!

– Вот кто стерва-то! Вот кто мужикам-то несчастье приносит! Вот увидишь, она Севку до гробовой доски доведет!

Я не стал оспаривать это утверждение Людмилы, а зачем… Мне была по душе ее дочка, что бы я ни говорил про нее и как бы при этом ни ругал вслух… И все потому, что Марта, как и я, была мечтателем. А мечтательница не может быть стервой по определению, это вещи в себе несовместимые… Стервой может быть лишь приземленная женщина… нет, даже не приземленная, а прибитая к земле женщина… Хотя это только лишь по мне и может быть спорным суждением…

Людмила словно подслушала мои мысли и перевела разговор на другую, менее острую и злободневную тему:

– Да, Вадим, все, что ты говоришь, тоже правда. Я сама иногда не понимаю своего бывшего зятя, он то один – то другой. Бывает, попросишь о чем-нибудь, сразу откликнется и поможет. Прилетит чуть ли не через час с другого конца света… А бывает, сам предложит свои услуги, сам навяжется, а потом и пропадет – абонент недоступен. Вот и сидишь, ждешь от него звонка, как дура, по полдня и так и не дождешься. Мне недавно нужно было собаку к ветеринару отвезти на прививку. Так Севка, как только узнал об этом, то сразу и стал свои услуги мне предлагать. Предлагал, предлагал. Ну я и согласилась, как дура, поверила. Так что ты думаешь? Мы на утро вторника с ним договорились, причем заранее, за три недели… – в этот момент Лика сделала многозначительную паузу и посмотрела на меня из-под очков:

– Так что, кинул тебя бывший зять? Не отвез куда следует?

– Да!!! Пропал!!! Не отвез!!! Во вторник пропал с концами. Я, как дура набитая, ему целый день названивала, испсиховалась вся. Пока и не поняла, что я дура, что в очередной раз с ним связалась…

Теперь уже я во всем соглашался с Людой. Я попадал пару раз в подобного рода Севины ловушки… Надо со всей смелостью признать – Всеволод не был обязательным человеком. Хотя и претендовал на это в полной мере, и хотел казаться перед всеми именно таковым… Еще бы совсем чуть-чуть, и о нем запросто можно было бы сказать, что он тот человек, который не держит своего слова… Но чуть-чуть, как нам известно, не считается…

Получалась странная, на первый взгляд, штуковина. Несмотря на необязательность, мой новый сосед был в принципе очень хорошим человеком, приятным и компанейским для всех, с некоторым количеством недостатков. А у кого их нет? Его дом всегда был завален гостями. Для гостей всегда и в любую погоду был накрыт стол и приготовлена непринужденная беседа на все случаи жизни. Всеволод был для всех открыт к общению – все люди, приезжающие к нему в дом, были его хорошими друзьями. Откуда он только их брал и где находил в таком количестве?..

– Знакомься, Вадим, это мой хороший друг… – Да, именно так мне и говорил скульптор каждый раз, когда в его доме появлялся новый и незнакомый для меня человек. Я тогда ничего конечно же не знал ни об интровертах, ни, Боже меня упаси, об экстравертах и даже не был лично с ними знаком никоим образом. И тем более я тогда не мог знать про какого-то там немца по фамилии Юнг. Психолог Людмила-то мне и объяснила все на руках и на пальцах. И расставила, как ей казалось, все точки над i (в самом лучшем смысле понимания этой буквы – буквы i), и все по своим местам – в характеристиках и чертах характера скульптора.

В ее понимании – понимании женщины-психолога, скульптор в конечном итоге получался все-таки и все же человеком так себе, нехорошим и неблагодарным – дрянью или чем-то в этом роде. В качестве главного же аргумента – козырного туза, она приводила так называемую безнравственность скульптора по отношению его к женам и женщинам. Которых, по ее же мнению, он предавал бессчетное количество раз… Но здесь не обойтись без вопроса, не спрятаться от него за углом… не свалить в подворотню – и не уйти от ответа. Вопроса вот какого – вопроса понятного и простого:

– А сами-то эти женщины и так называемые жены так ли уж были нравственны? И не они ли сами давали сплошь да рядом скульптору поводы для поступков безнравственных? Вот вопрос так вопрос, вопрос вопросов, я бы сказал. Тот вопрос, который стоит на повестке сегодняшнего дня перед всем обществом в свете все той же христианской морали… А какой еще другой морали… Разве бывает другая мораль на свете, кроме как христианская… Боже вас упаси, даже не заикайтесь мне про другие религии – я на русском матерном пишу, чешу и думаю.

– Предавший единожды предаст и дважды… и трижды. Услышал как-то я от нее… И почему то подумал в этот момент о ее единственном муже – пионере в розовых штанишках, и о ее дочке Марте… Подумал, но возражать не стал, а продолжил слушать ее.

Люда же продолжала изъясняться со мной, используя научные термины по Юнгу:

– Всеволод постоянно пребывает либо в ТЕНИ своего лица (оставаться таковым, каков он есть на самом деле), либо находится в своей ПЕРСОНЕ (с маской, надетой на лицо) – для того чтобы скрыть свое истинное лицо от окружающих. Отсюда и двойственность его натуры – раздвоение личности. В ТЕНИ Всеволода сосредоточены все его пороки и грехи, которые он вычерпывает из ЭТО. Он берет из ЭТО (своего я) самые подлые и скверные мысли и уносит с собой в своею ТЕНЬ, которая неотступно следует за ним. Напоказ же всем он выставляет свою ПЕРСОНУ, в которую он вкладывает только самое хорошее из своего ЭТО… Я такого человека, как Всеволод, раньше не встречала, это я тебе уже как психолог говорю. Он может в течение долей секунды переметнуться из ТЕНИ в ПЕРСОНУ и наоборот… Вадим, ты меня понимаешь?

– Конечно, Люд, понимаю. Да еще и как понимаю. Как не понять, мы все так живем – напоказ одно, а внутри другое. Всем хотим казаться хорошими, а внутри нас одно дерьмо намешано: зависть, жадность, сплетни те же… Так что такая вонь вокруг стоит, хоть противогаз с собой днем и ночью носи… Доброе слово скажем кому-нибудь – и гордимся собой, как будто подвиг какой совершили или же по доброй воле на костер взошли. А стоит человеку только на мгновение отвернуться от нас, как уже с радостью и со всего размаха готовы в душу ему плюнуть, гадость сказать за его спиной, нахаркать вслед ему и высморкаться в него же… В качестве благодарности за гадость, которую ему же вслед и сказали. Только волю дай, такого тогда понаговорим…

– Надо же, как ты меня правильно понял и как хорошо перевел теорию Юнга на простой, понятный и доступный человеческий язык. Ты знаешь, у Всеволода это особенно ярко выражено, он явно хочет казаться лучше, чем он есть на самом деле.

– И что? Хочет казаться, пусть кажется… В чем здесь проблема? После этого разговора с бывшей тещей скульптора – психологом Людмилой, я стал повнимательней, с некоторой настороженностью и опаской присматриваться к скульптору. Мне оставалось разобраться в пустяке, в самой его малости. А именно какие же все-таки поступки являются ТЕНЬЮ скульптора – его настоящим лицом, а какие – лживыми и наносными, лживость которых скрыта от нас маской его ПЕРСОНЫ…

Мы сразу, с первого дня, перешли с Людмилой на ты. Она оказалась по меньшей мере неглупым человеком, что нынче, в век Интернета, скажу я вам, такая редкость для женщин.

Чем больше живу на белом свете, тем все более и более осознаю то, что Интернет вреден и опасен для некоторых особ, – это по-настоящему ловушка для слабого пола. Женщине нет никакой необходимости в таком потоке информации – более того, она теряется в этом потоке и дезориентируется во времени и пространстве все больше и больше. Она начинает моргать глазами и путать мужиков – одного с другим, третьего со вторым… пятого с десятым… сотого с тысячным… Некоторые женщины, слишком уж усердные до Интернета, к сорока годам становятся дальтониками. Наукой зафиксированы тысячи и тысячи подобных случаев на единицу измерения Интернета – на единицу мегабайта… Им – женщинам-дальтоникам, конечно же назначают трудотерапию. Например, занятия рукоделием – вышивание крестиками, вязание крючком и всякое такое там пятое-десятое. Многим помогает, и они вновь начинают различать цвета и отделять мух от котлет. Но в особо запущенных случаях уже ничего не может помочь такой женщине – женщине, зараженной вирусом Интернета. Со временем она не только перестает различать цвета вокруг себя, но вообще забывает о том, что она женщина. Она превращается в симбиоз мужчины и женщины… Такую женщину очень тяжело понять, потому что к пятидесяти годам она несет из своих уст какую-то тарабарщину, ахинею полную. Зачастую не поймешь, кто с тобой разговаривает – женщина или же мужчина. Она настолько больна, что не только ничего не видит, но и ничего слышать не хочет вокруг себя. Ей кажется, что к пятидесяти она превратилась в кладезь мудрости. Вся ее жизнь сведена к монитору и переписке через Интернет.

Самое удивительное в этом то, что больная не спешит к врачу и считает себя к этим годам абсолютно здоровой. Она считает, что десять лет переписки в соцсетях пошли ей, несомненно, на пользу и положительно отразились на ее умственных способностях и душевном ее состоянии. При этом она не замечает очевидного, что она оглохла и ослепла на оба глаза и на оба уха и что от ее ПЕРСОНЫ осталась только ТЕНЬ ее ЭТО (тень ее лица), осталась только тень ее души…

Вернемся в прошлое. Всеволод и Марта сразу же приглянулись друг другу. Напрасно Стелла и Людмила так переживали за неугомонную не по годам Марту. Эти двое экстравертов фантазеров дополняли друг друга… Они оба были не плохими и не хорошими – они просто жили всю свою жизнь в тени своего я – в ТЕНИ своего ЭТО – и именно этим дополняли и подходили друг другу чуть ли не идеально… Теперь же им обоим предстояло выйти из ТЕНИ и стать ПЕРСОНАМИ на ближайшие несколько лет… Но будут ли эти две – уже ПЕРСОНЫ так же идеально подходить друг другу, как и их ТЕНИ, покажет только время, которое, впрочем, как и прошлое, тоже бросает тень.

Вечером после своей выставки Всеволод проводил Марту домой. Марта смотрела на скульптора широко раскрытыми глазами, она забыла о том, что ее с ним кто-то сватал за глаза. Она совсем забыла о своих похождениях годами и о том мире, в котором она пребывала до этого. С первого же дня знакомства со скульптором она окунулась в другой мир. Прошлое с этого дня ей стало скучным и неинтересным… Всеволод же, похоже, наконец– то встретил свою музу…

Глубоко за полночь Марта позвонила в дверь… Людмила подошла, посмотрела в глазок и открыла дверь. На пороге стояла ее дочь и Всеволод.

– Мама, знакомься… Сева. Нас сегодня на его персональной выставке Стелла познакомила.

– Очень приятно, Людмила.

– Всеволод. Как только Всеволод попрощался и за ним закрылась входная дверь, Людмила сразу же попыталась передать Марте предостережения, адресованные для нее Стеллой.

– Мам, я очень устала за день, давай отложим этот разговор до утра…

Утром же Марта сказала маме, что такого мужчину она раньше не встречала и что Всеволод ей очень понравился.

– Мам, я ни с кем, кроме Всеволода, встречаться больше не собираюсь. Он сказал, что как только мне исполнится восемнадцать, то он сразу женится на мне, а пока до меня даже не дотронется. А еще он сказал, что хочет со мной обвенчаться.

– А как же быть с твоими прошлыми похождениями?

– А никак, я ему сама все расскажу…

– Дочка, не вздумай на эту тему с ним говорить. Наперед со Стеллой переговори, она плохого не посоветует. А потом уже и с Державинами можно будет разговаривать.

– Мам, ты что думаешь? Что он до этого времени только и делал, что дома возле окошка сидел, семечки щелкал и меня поджидал? Мама, я у него буду третья по счету жена, не считая других его телок…

– Дочка, все равно посоветуйся со Стеллой…

– Хорошо, мам, я так и сделаю. Володя и Марта с этого времени стали встречаться друг с другом чуть ли не каждый день…

Светлана Константиновна стала видеть Марту в своем доме чаще… и чаще – и утром и вечером. Вскоре, как только Марте исполнилось восемнадцать лет, ребята сыграли свадьбу. Обвенчались и мало-помалу стали выходить из своей ТЕНИ. Они стали надевать на свои лица маски, становясь по мере своих возможностей и талантов – стоящими того ПЕРСОНАМИ…

Глава 7. Светлана Державина и Всеволод Стельнов

К описываемому времени маме Всеволода было около шестидесяти лет, но многие женщины не отказались бы так выглядеть и в сорок, и в пятьдесят… Светлана родилась в 1938 году в Прибалтике. По фамилии она была Бояринова, по отчеству Константиновна, а по характеру – упрямая, целеустремленная и нацеленная на успех женщина – с характером экстраверта. Перед Светланой никогда не возникало ненужных и пустых вопросов, кем и когда она станет. Ее папа Константин Александрович был к тому времени маститым, известным и успешным кинооператором и кинорежиссером. И Светлана знала наперед, что ей быть и стать артисткой на роду написано.

В семнадцать лет она поступила в школу-студию МХАТ им. А. П. Чехова, а заодно и сменила фамилию Бояринова на менее звучную – Державина. Почему сменила – не знаю (об этом надо было ее спрашивать), какие на то у нее были причины, не ведаю, сменила – значит, ей опять же так на роду было написано…

В тот день, когда Светлана первый раз переступила порог МХАТ, к ней незаметно и беззвучно, словно подкравшаяся тень, подошла сухая и ссутулившаяся к полу старушка – капельдинер театра. Подошла неспешно, с трудом волоча свои ноги по начищенному до блеска паркету. Подошла, поклонилась поясно и сказала слова странные, надолго запоминающиеся и с первого взгляда похожие на не совсем адекватные:

– Здравствуй, матушка барыня, как долго я тебя ждала, дождалась-то наконец.

Впоследствии юная Светлана видела старушку не больше трех-четырех раз. И каждый раз древняя с исчерченным морщинами лицом старушка приветливо улыбалась и низко кланялась юному дарованию. Вскоре после первого знакомства со Светланой Державиной древняя старушка – капельдинер театра, взяла для себя больничный лист и тихо и незаметно для всех исчезла из театра…

Мистика, скажете мне вы, и будете конечно же правы. Не верю и еще раз не верю в эту брехню, усомнится кто-то другой – и тоже окажется по-своему прав. Если только при этом не учитывать и не принимать во внимание один немаловажный факт – тот факт, что корнями своими род Бояриновых уходил к старообрядцам Морозовым, один из которых и основал МХАТ им. А. П. Чехова… А также если не принимать во внимание того обстоятельства, что чуть позже Светлана Державина станет примой МХАТ на цельных семнадцать лет… Наверное, все-таки это была правда, которую я услышал в один из дней от самого скульптора…

В семнадцать лет юная Светлана получила роль Нины Заречной в «Чайке» Чехова (ближе к закату карьеры ей предстоит сыграть и роль Аркадиной – в той же пьесе и в том же театре). А вскоре к ней пришла первая слава и она вышла замуж за звезду экрана, который трагически погиб во время киносъемок. И вскоре еще раз вышла замуж, уже за мегазвезду все того же экрана – и развелась. Развелась и еще раз вышла замуж, теперь уже за Всеволода – знаменитого футболиста, чемпиона чемпионов, а кто в те годы не мечтал жениться на Светочке, да еще и на Державиной, и родила ему замечательного сына – тоже, кстати, Всеволода…

Севу с трех лет воспитывала одна мама, и все из-за того, что родители его не нашли между собой общего языка и расстались друг с другом, когда Севе было три с небольшим годика. Да так расстались, что Всеволод увидел своего папу следующий раз – первый раз в сознательной жизни – только через тридцать семь лет, после похорон мамы. На похоронах мамы Всеволода его папа подошел к Марте (по стечению жизненных обстоятельств сам Всеволод не смог присутствовать на похоронах) и передал ей на листочке номер своего телефона со словами:

– Если Всеволод захочет, то пусть наберет мне.

Всеволоду с детских лет не хватало отца – и это сразу бросалось в глаза при любом упоминании Всеволодом о своем родном папе. Но при этом он не был обделен мужским вниманием. Примером для него был дедушка, да и не только дедушка, но и поэт, настолько знаменитый и известный, что только при упоминании имени которого хочется встать со стула, – чем не мужское внимание. А несколько лет гражданским мужем Светланы был адвокат, имя которого уже не один десяток лет гремит на всю страну, – и это тоже внимание мужское. Но вряд ли мужское внимание способно полностью заменить собою отца – и поэтому мы определимся с вами на будущие таким образом: Всеволод рос без отца, но с дедушкой, и вниманием мужским он все же не был при этом обделен.

Пока вот так-с, дорогие мои. Но через двадцать неполных строк станет по-другому.

Первый раз Севка выпил вино со своими одноклассницами Олей и Ирой в одиннадцать лет на Арбате, в Староконюшенном переулке. Мама застукала Всеволода и посоветовала ему:

– Севка, выпей стакан кефира – это лучшее средство от похмелья, голова сразу перестанет болеть.

Сева прислушался к маме и выпил стакан кефира, после чего у него сразу же перестала болеть голова.

Первый раз закурил Севка в двенадцать лет. Мама унюхала запах никотина и предупредила сына:

– Севка, будешь курить, не вырастешь – девчонки вырастут, а ты так и останешься карликом, все курильщики низкие ростом – коротышки…

Сева не мог не прислушаться к словам мамы и сразу бросил курить. Он не хотел быть низким карликом, но хотел стать высоким красавцем под стать маме…

Первый и последний раз Сева украл в пятнадцать лет. Он свернул у соседа с капота его «Волги» оленя. Сосед пожаловался маме Свете, мама сказала Севе:

– Сынок, будешь воровать, сядешь и не выйдешь…

Всеволод испугался маминых слов и больше не воровал ничего, никогда и ни у кого.

И где же здесь тогда мужское внимание, поинтересуетесь вы у меня. Ан нет его здесь и в помине, отвечу я вам…

Примеры мужчин, успешных и всячески достойных, пред глазами юного Всеволода были вне всяких сомнений, подражать и брать пример Всеволоду было с кого – этого не отнять. А вот внимания мужского Всеволоду в детстве таки и не хватало.

Поэтому примем в дальнейшем за истину в последней инстанции, без как кого-либо сопровождения, с пояснениями и комментариями: Всеволод рос без отца и воспитывался мамой, но при этом огромное влияние на формирование его характера оказал его дедушка – Бояринов Константин Александрович.

Мне было суждено в первый год нашего знакомства со скульптором дважды повстречаться с его папой Всеволодом. От этих двух встреч с его отцом у меня осталось впечатление двоякое и неоднозначное. Сложно с первого – второго раза, вы знаете ли, очень сложно вот так вот запросто взять и залезть в душу незнакомого тебе человека. Залезть – да и обшарить все и по всем углам, вывернуть чужую душу, всю да наизнанку – да еще и без последствий. Материя тончайшая, знаете ли, душа, за семью печатями от нас скрытая, можно даже сказать, что потемки. Возьмешь ненароком, да и сделаешь неправильный и опрометчивый вывод, скребанешь, так сказать, впотьмах да ноготком, не там где следует, да по живому. Пройдешься от души, да размашисто, росчерком пера не по тому месту и по тонкой ткани – и поранишь душу. Аккуратнее надо работать с таким тончайшим материалом, как душа человеческая, крайне трепетно с ней обращаться следует, для того чтобы, упаси Господи, не обидеть человека попусту, но рука-то чешется и слово зовет, а совесть-то потом и мучает… И жить и спать спокойно не дает…

Папе Всеволода – Всеволоду Стельнову, было уже немного за семьдесят, но ходил он, не сгибаясь и не кланяясь на каждом шаге земле, хотя и был чуть сутуловат. Выглядел он молодчиной. Чувствовалось, что он поддерживает в себе форму и стать, хоть сейчас бутсы на ноги и на футбольное поле выбегай. Я оценил его по возрасту лет в шестьдесят. Создавалось странное ощущение. Такое ощущение, что через десяток-другой лет скульптор сравняется по возрасту со своим отцом, хотя и сам Всеволод выглядел моложе своих лет. Это был приятный в общении и симпатичной наружности мужчина ростом со скульптора.

Жил он этими годами третьим браком с женой младше его по возрасту на четверть века. И у них был сын возрастом тоже все в те же самые четверть века с небольшим.

Когда папа Всеволода протянул мне руку, для того чтобы со мной поздороваться, я обратил внимание на то, что он очень сильно похож на свою внучку, дочку Всеволода-младшего, Алису. От моего взгляда не укрылось то, что Алиса была такой же высокой, такой же спортивной и подтянутой, как и ее знаменитый дед. Да и сутуловатостью в плечах, и чертами лица она была очень близка к своему деду.

– Как же вы похожи на вашу внучку.

Сказав это, я наконец-то обратил внимание на протянутую мне руку и поздоровался со Всеволодом-старшим. Косточки и хрящики моей правой руки захрустели, и я тоже с силой сжал руку… Да, крепкое рукопожатие, несомненно крепкая рука, ничего не скажешь…

В гостях отец и сын Стельновы – Державины пробыли у меня с час– полтора. Я показал отцу Всеволода домик, в котором я жил тогда, и дом, который мы начали строить с женой той весной.

– Вот так вот я и живу, Всеволод.

– А чего, нормально, ничего лишнего, я бы от такой дачи тоже не отказался.

– У меня брат Толя все детство за «Торпедо» болел.

– Надо будет ему майку передать в следующий раз в качестве презента.

– Передавайте, он будет очень рад. Как же Алиса все-таки на вас походит, – не удержался я от навязчивого сравнения во второй раз подряд.

– Ну да, очень похожа, я знаю это. Жалко только, что она большой теннис забросила, я ее в спортивную школу сосватал три года назад. А так бы, с такими задатками, чемпионкой стала бы без вопросов…

Разговор наш был неспешным и незатейливым. Он позволял задуматься о некоторых вещах и постоянно наталкивал меня на одни и те же мысли… Я бы сказал, чрезвычайного характера.

Во время разговора со Всеволодом-старшим я постоянно ловил себя на простой, казалось бы, вещи. Той вещи, что сам Всеволод Державин мало чем походит на папу своего знаменитого. Они разнились друг с другом во всем, с чего ни начни и чего ни коснись. Привычками, характером, да чем угодно, до чего ни дотронься. Один общительный сверх меры, другой – замкнутый на своих мыслях. Один постоянно улыбался и всегда готов что-то сказать собеседнику, другой же немногословен и себе на уме. Внешне же Всеволод-младший более всего походил собой на дедушку – Константина Александровича, но никак не на папу. (По рассказам его сводного брата Дмитрия, он даже курил в точности так, как это делал дедушка, закинув ногу на ногу.)

По моему мимолетному наблюдению, папа Всеволода, скорее всего был упрямым интровертом, склонным к победам и не склонным к лишним раздумьям по ходу своего передвижения по пути жизненному и по пьедесталам своим. Во время беседы у меня сложилось стойкое впечатление того, что для него не существовало в принципе слова, простого и понятного для большинства людей, – слова «компромисс». Передо мной сидел человек без тени сомнения на своем лице – это был человек, ушедший к этим годам в ТЕНИ. Он был самим собой и даже и не пытался строить из себя ПЕРСОНУ. Это был уверенный в себе человек, не выставлявший себя напоказ другим. В отличие от своего сына, который во время разговора запрыгивал из ТЕНИ в ПЕРСОНУ с легкостью необычайной – как кузнечик с места на место скачет. Он это делал ежесекундно – как мастер циркового искусства или, предположим, гитарист, перебирающий аккорды на гитаре. Запрыгивал и выпрыгивал из одного состояния в другое с легкостью, не свойственной для большинства простых людей…

Я еще раз открыто посмотрел в лицо Всеволода Стельнова и задумался вот о чем. А мог ли и умел ли он вообще прощать? Я думаю, вряд ли. А мог и умел ли он любить, безумно и страстно? Наверное, да. Но способен ли он был на продолжительные чувства? Точнее, мог и готов ли он был пожертвовать собой и отдать всего самого себя любимой женщине? Готов ли он был бросить все ради любви к ней? Ответ не лежит на поверхности, как могло показаться с первого взгляда. Может, да, но может, и нет. А мог ли он уйти из семьи и забыть о существовании своего сына на тридцать семь лет из-за обиды на жену свою знаменитую? Да, и еще раз да (интроверты так обидчивы порою)!!! А мог ли он увидеть в Володе через весны и годы разлуки подобие самому себе? Вряд ли. И скорее нет, чем да. А любил ли он своего сына, столь на него непохожего, и думал ли он о нем все эти годы??? Да и только да!!! Ведь мы все так часто любим порою совсем не похожее на нас… Но был ли он виноват в столь длительной разлуке с сыном??? Нет и еще раз нет, и только нет!!! И все оттого, что он не мог изменить своему характеру чемпиона. Он не был склонен к компромиссам в силу того же характера своего железобетонного и неуступчивого, а иначе чемпионом-то и не стать. Он не мог переделать себя самого и уступить себе самому, он не мог изменить своему психотипу интроверта, заложенному в него с рождения, кодом генетическим.

Надо признать, вредные люди – они все такие и на одно лицо. Упрямые и упертые до крайности, рассудительные до безобразия. Иногда кажется, что интроверты лишены каких-либо эмоций, они все хранят и держат внутри себя, лишь изредка давая волю эмоциям, выплескивая свои страсти наружу. Надо иметь также в виду и то, что мама Севы тоже была женщиной далеко не робкого десятка – и это еще ничего не сказать. Настоящие экстраверты – они такие – вначале скажут, а потом подумают. Экстраверт говорит штампами и не склонен признавать своих ошибок, он живет эмоциями. В молодости и мама, и папа Севы были два типичных лидера с характерами чемпионскими, а заодно и неуступчивыми, не склонными к излишним компромиссам. За одним существенным и немаловажным отличием… Первый был безоговорочный интроверт, а вторая была ярко выраженным, харизматичным экстравертом. В силу этого их брак был обречен с самого начала. Лишь одно их объединяло по первому времени. Они оба в годы молодости были безоговорочными ПЕРСОНАМИ, но этого явно недостаточно для счастливого брака, поскольку ПЕРСОНА не есть величина постоянная, но есть величина переменная. И как только Всеволод Стельнов стал уходить из ПЕРСОНЫ в ТЕНИ, после завершения спортивной карьеры, их брак дал трещину и все встало на свои места – молодых людей уже ничего не объединяло.

В таких случаях в народе принято говорить – нашла коса на камень. Как вы понимаете, камень в данном случае – это мама Севы, а коса – его папа. А между камнем и косой (между молотом и наковальней) почему-то оказался оселок – их сыночек трехлетний Сева, о которого они периодически, день ото дня и беспрестанно, обтачивали притупившуюся косу. О чем они думали и что они не поделили тогда? Кто из них был прав, кто виноват – трудно сказать, поди да разбери. Но оселок при этом много – много пострадал.

В конечном итоге я понятия не имею и знать не хочу, что они там не поделили и о чем они там не договорились – в осень года того далекого, 1971. Но факт остается фактом. Всеволод следующий раз увидел своего папу после его развода с мамой, только через тридцать семь лет, после похорон мамы в 2007 году… Каково мне это знать и как нам с этим жить?!

Что касательно самого Державина-младшего, то он был безмерно счастлив тому, что хотя бы к сорока годам он наконец-то обрел единокровного отца, и уделял ему внимание сверх всяческой меры.

Глава 8. Светка и крестины

Я вздрогнул от неожиданности. Испугался спросонья самого себя, встревожился и открыл глаза. Открыл – и в первый момент ничего так и не понял и не разглядел вокруг себя. Судя по темноте, царившей в комнате в этот час, на дворе была все еще ночь. У меня звенело в ушах, а моя голова в этот момент раскалывалась на части. Кто-то или что-то беспрерывно трезвонило у меня над головой. Через секунду я понял, что это звонит мой телефон, лежавший в кресле на расстоянии вытянутой руки от моего уха. Телефон смолк и тут же вновь зазвенел. Зазвенел и засветился в темноте своим экраном. Меня разбудил телефонный ночной звонок. Кого принесла нелегкая в час ночной, я посмотрел на часы… Я, конечно, догадывался кого… А когда взял в руки телефон и бросил взгляд на светящийся экран, то понял, что моя догадка не была беспочвенной и я нисколечко не ошибся в своем предположении.

– Алло.

– Сосед, зайди, погибаю.

– Что случилось, Сев, ты знаешь, который сейчас час?

– Нет, а сколько времени?

– Полтретьего ночи, что опять с тобой случилось?!

– У тебя есть что выпить? Если не похмелюсь, то сдохну. Голова на две части раскалывается, точно кто-то по мозгам молотком стучит!

– А до утра с этим никак нельзя было потерпеть, я же все-таки спал?

– Нет, нельзя, сдохну!

– Ты же знаешь, я не бухаю, откуда у меня спиртное возьмется ночью?!

– Может, у Кати что осталось с выходных?

У Катерины точно, что с выходных осталось чуть-чуть. У нее осталась половина ей недопитой трехсотграммовой бутылки коньяка. Как сосед об этом догадался в тот раз, я не знаю. Может, само проведение спасало его в ту ночь от излишествующих мучений. Жизнь непрестанно тыкает носом и учит нас: в доме всегда должен лежать пузырь про запас. Но как это сделать, если пьешь третью неделю подряд, не просыхая… Для того, чтобы в таком случае иметь заначку надо быть очень и очень запасливым человеком.

– Сейчас поищу, если найду – то перезвоню…

Я так решил тогда. Сейчас я снова лягу спать, а если Сева все-таки мне перезвонит через часик-другой, то, может быть, и отнесу ему эти оставшиеся с выходных после жены полбутылки коньяка. Это была очень хорошая идея – всех устраивающая, это был мой компромисс со сложившимися обстоятельствами. Лег, закрыл глаза, задремал… Раздался губительный для сна, оглушающий и теперь уже раздражающий не на шутку еще один телефонный звонок. И пяти минут не прошло, как я пошел на компромисс с самим собой и закрыл глаза… Я протянул руку в сторону кресла, пошарил по нему, отыскал на нем телефон.

– Алло… В это время я все еще продолжал дремать и все так же лежал с закрытыми глазами…

– Ну чего, нашел?

На том конце провода раздался жалобный голосок. Я открыл глаза и окончательно пробудился от мимолетного пятиминутного сна…

– Ты дашь мне, сука, сегодня поспать или нет!!! Матерное слово, грубое и неотесанное, чуть было не вырвалось у меня из груди.

– Не нашел?!

Мне показалось, что мой сосед вот-вот потеряет сознание. Я сдался.

– Да нашел, несу.

Я вскочил с кровати, нацепил на себя свои самые последние лохмотья, сунул под мышку коньяк и, проклиная все и вся на свете, выскочил на улицу. – Когда эта сука перестанет наконец бухать?

Я вошел в дом скульптора через открытую нараспашку входную дверь. В доме повсюду горел свет, куда только ни кинь взгляд – повсюду, по всем углам и на полу, были разбросаны личные вещи скульптора. А кое-где на полу можно было заметить загашенные окурки. Всеволод лежал в гостиной на диване с бледным лицом и открытыми глазами – ни жив ни мертв. Он сложил руки за голову, подрагивал ступнями и смотрел при этом в потолок.

– Принес?

– Да, принес.

– Налей сто грамм.

– Нет, будем пить как лекарство, колпачками от бутылки.

– Как это?

– А вот так! Я отвернул колпачок с бутылки, подставил его к горлышку и накапал в колпачок – с десяток другой капель коньяка.

– Налей побольше.

– Нет, Сева, дорогой, это тебе микстура вместо валерианы. Приподнимайся.

Всеволод приоблокотился на локоть и раскрыл рот. Я вылил колпачок с коньяком – прямо ему в рот. Всеволод проглотил лекарство – ему сразу полегчало…

– Сосед, напиши себе на всякий случай телефоны – Анны, Марты, ее мамы Людмилы, Мартына и Сереги. Мало ли что.

Я записал надиктованные соседом номера телефонов… Всеволод присел на кровать.

– Что, ожил?

– Да, полегче…

– Ну, я пошел…

– Подожди, не уходи, посиди немного…

– Ну чего случилось, Сев? Чего ты так круто забухал?!

– Аня на меня зло срывает. Орет, что я предал ее и Полину. Кричит, что я их из роддома домой не отвез, пьяный был… Она очень сильно на меня обиделась, говорит, что подаст на развод… Еще одного развода я не переживу…

С того дня, как Аня родила дочку, Всеволод пил не просыхая. Пил без малого три недели подряд. Настолько сильно он расстроился из-за того, что Анна на него обиделась…

– Прекращай бухать и мирись с женой…

Но легко такое сказать – бросай бухать… Но трудно сделать. Пойди да брось. Попробуй… Посмотрим, что из этого у тебя получится.

Всеволод допил до дна бутылку, которую я принес с собой, и лег спать. Я ушел домой. Зашел в дом, разделся, продрог и прыгнул в кровать. Согрелся под одеялом по-добрососедски и заснул мечтательно…

За окном уже светло, вовсю валит снежок. Интересно, который сейчас час? Взглянул на часы и не поверил своим глазам – полпервого. Сколько же я сегодня проспал? Фу, отоспался наконец. Странное, какое-то странное ощущение у меня было тогда. Мне показалось в тот полдень, что я отоспался и крепко-накрепко выспался, после того, как пришел домой под утро с ночной смены или же с суток. Попил кофе, походил по комнате туда-сюда, из угла в угол. Вышел на крылечко. Задрал голову. В это время падающий с неба снежок почти полностью скрыл собой небосводы. Снежок, легкий и пушистый, валил хлопьями. Если взять и посмотреть вперед себя на пятьдесят – сто шагов, то ничего, кроме снежных хлопьев, и не разглядеть – все белым-бело. Во дворе намело по щиколотку, на термометре с пять градусов легкого морозца, пора чистить снег. Взял в руки лопату: раз – два, раз – два, и я у ворот, раз – два – три, раз – два – три, и я за воротами…

Накануне – до вечера позднего, я упрашивал Мартына, того Мартына, что друг Севы с детских и юношеских лет… Упрашивал приехать в деревню.

– Мартын, меня зовут Вадим, я сосед Всеволода, я уже три недели схожу с ума от вашего друга… – Мартын резко перебил меня, не дав мне договорить до конца.

– Чувак, ты сколько раз пил с Севой?

– Я сколько?! А нисколько! Я в завязке несколько лет, и я вообще не пью…

– А я думал, вы вместе бухаете?!

– Нет, мы вместе не бухаем. Я на грани нервного истощения, он мне спать не дает ночами. По пять раз за ночь к нему бегать приходится, вчера ночью нарколога ему вызывал, капельницу ему ставили. Так что толку, наутро опять нажрался. Он один бухает, у него запой!

– А где он бухло берет?

– В палатке – в магазинчике деревенском…

– Ты пойди в магазин и скажи, чтобы они не продавали ему хань.

– Мартын, конечно же я схожу и скажу. И они мне тоже скажут, что не будут продавать, но все равно продадут, я их, сук, знаю – это их хлеб. Но ты приезжай сюда и подмени меня, я уже несколько дней не сплю. Ты когда приедешь?

– Пока не приеду, не могу. У меня завтра самолет, я на съемки улетаю.

– А как с ним быть, я больше к нему не пойду, у меня сил нет. Послушай. В конце-концов это ваш друг, вы друг друга с детства знаете, это…

– Ладно, чувак, не бзди. Потерпи чуток, как-нибудь да остановится…

– Как остановится, если тормозов вообще нет никаких?! Сдохнуть может ваш кореш, если в одно прекрасное утро не опохмелится…

– Не сдохнет, как раньше останавливался, так и сейчас остановится…

Не добившись ничего путного от Мартына, я позвонил Сергею. С Серегой я к тому времени был шапочно знаком. Серега жил на Фрунзенской набережной и познакомился с Всеволодом семь лет назад на почве взаимной любви к собакам. Кроме собак, Серега не мог жить и без рыбалки. Помимо всего прочего, Сереге не составило бы особого труда выжить, предположим, в тридцатиградусный мороз. Выжить, например, в тайге, разутым набосо, раздетым наголо, с тремя спичками в руках, матерным словом в зубах и сигаретой в руках. Одним словом, это был тот еще товарищ, тот еще десантник – тот еще пацан. Я как-то спросил его – без заднего умысла:

– Серый, вот что ты будешь делать в тридцать градусов мороза в тайге, если окажешься там в одних трусах, а в округе в десяти километрах никого – ни одной живой души?

– Лягу спать!!! – Ответил мне тогда Серега.

Серега, конечно, дружил и не мог не дружить со своей головой. Но если что не то и что не так – то с ним не забалуешь. Именно он-то и был мне нужен в этот час суровый – час ночной, именно к нему я и обратился за помощью. Я знал, что Державин тоже знает, что живет в городе Москве такой парень, Серега с Фрунзенской, которого иногда может и переклинить с горяча…

– Серый, выручай, приезжай немедленно. Сева подыхает, вчера поставили ему капельницу, но без толку, пять минут назад он опять звонил мне, просит вызвать себе нарколога. Серый, приезжай срочно спасать меня от этого гада!!!

– Нарколога??? Некролога ему надо вызывать, а не нарколога!!!

– Некролога, некролога. Конечно же его некролога… Хоть кого вызову. Только приезжай скорее и подмени меня…

– Хорошо, через час приеду. Разберемся, что к чему!

– Серег, давай так, пока ты едешь, я вызываю нарколога. Ты приезжаешь и вызываешь некролога, а я ухожу домой спать, лады?!

– Добро!

Серега приехал, нарколог приехал – я ушел спать…

Встал… Раскидал снежок. Посмотрел на небо. Все так же светит солнышко, все так же валит снег, все так же хочется спать… Раздался звонок.

– Алло.

– Вадим, он спит, вроде все нормально, полчаса назад он просыпался, я ему дал таблеток, которые оставил нарколог. Он опять заснул, все, я поехал домой, думаю, что на этом все, похоже, он выходит из штопора…

– Удачи, Серый, пока.

– Пока…

Серый уехал, но я-то остался…

Прошел день, наступил вечер, за вечером и ночь подоспела. Как только рассвело, наступило утро. Как только солнышко поднялось над горизонтом и застыло на небе, наступил день. За днем вечер, за вечером конечно ночь. Прошли дни и ночи, я вычеркнул из жизни месяц… Я за этот месяц недоспал значительно и оставил за плечами годы…

– Вадим, что с Севой?

– Вы меня об этом спрашиваете?

– Да, вас спрашиваю… У него что, в доме какая-то женщина?

– И… Что от меня-то вам надо? Вы – лично вы, и ваша семейка меня за этот месяц в животное превратила!!!

– Вы не сходите, не посмотрите?

– Вы чего вообще себе вообразили?! Вы за кого меня считаете, за дурака последнего?! Куда я схожу, кого я посмотрю?

– К Всеволоду. Посмотрите, он один дома или нет?

– Сами приезжайте и смотрите. Я с вашим мужем измучился за это время до последней стадии терпения… На фиг он мне не сдался со своими гостями.

– Я не могу, у меня дочка на руках.

– Хорошо, пойду посмотрю…

До нового года осталось три часа… За это время – с начала декабря, с того дня, как родилась Полина, скульптор видел дочку только два раза. После того как Анна Петровна в очередной раз прогнала Всеволода, теперь уже трезвого и от дверей своей квартиры, он продолжил бухать с удвоенной энергией и привел к себе в дом пожить за три дня до нового года Светку…

Светке к этому Новому году исполнилось тридцать пять лет. Она уже как второй год ошивалась возле скульптора. Света была одинокой и бездетной женщиной и находилась в поиске. Про запас у нее было несколько вариантов, и Всеволод, по ее разумению, был в не конкуренции бриллиантом в граненой оправе. Внешне Света выглядела на свои годы. Светленькая, худенькая, с жиденькими волосами, спускающимися ей на плечи. Стройная по фигуре и скучная по общению – все о работе и все о работе, все об ИНКОМЕ… все об ИНКОМЕ (ИНКОМ – агентство по недвижимости. – Прим. автора). Лицо у Светланы было сосредоточенным и неулыбчивым, сосредоточенным на свих дамских проблемах. Нос у пассии скульптора был заострен, как заточенный карандаш. Ее округлые глаза прикрывали длинные, как у Мальвины, ресницы. Да она и сама чем-то походила на сказочного персонажа. С колпаком на голове она, несомненно, напоминала бы собой Буратино, а без колпака – Пьеро…

Светлана работала в ИНКОМЕ начальником отдела загородной недвижимости по городу Одинцово. Именно она и оформляла скульптору этот дом в собственность. И именно ее Всеволод и кинул на пятнадцать тысяч косарей зелени, не заплатив ей комиссию полностью. Хотя как кинул, если рядовому сотруднику ИНКОМА заплатить то, что он просит за свою работу, то не только без штанов останешься, но и по миру пойдешь. Ну и что, что кинул. Вариант-то неплохой…

Света год назад купила себе в Малых Вяземах однокомнатную квартиру по ипотеке, и в ее понимании в этот раз все срасталось. Ее квартира и дом Всеволода идеально подходили друг другу и находились друг от друга в пятнадцати минутах езды на машине. Всеволод ко всему прочему явно недурен собой: и веселый, и скульптор, и квартира на Кутузовском, точно что из сказки. А что дочка только-только на свет белый народилась, так это фигня и не помеха, ей батюшка приходской сказал на это:

– Раз они не живут вместе с женой, то тебе можно. (Честно сказать, я мыслей батюшки не уловил тогда, что ей можно и что значит – не живут. Да и вообще, какое ему до этого дело собачье? Чего лезет – нос свой сует в чужие дела?)

Одним словом, Светка поверила себе самой и убедила себя саму в том, что Всеволод Державин, вы только подумайте и представьте себе – Всеволод Державин!!! Это именно что тот человек, которого она искала всю свою жизнь и который предназначен ей судьбой…

До нового года осталось полчаса. Раздался еще один телефонный звонок.

– Вы ходили?

Это снова звонила Анна, и голос ее уже дрожал. Дрожал так, как дребезжит плохо прижатое к раме оконное стекло, после того как с шумом хлопнешь входной дверью. Судя по ее голосу, она была взбудоражена не на шутку.

– Вы когда-нибудь меня в покое оставите со своим мужем? Новый год через пять минут!!!

– Сходите, я вас о-о-о-очень прошу!!!

В этот раз я пренебрег всеми нормами приличия и сорвался на бедную и ни в чем не повинную Анну Петровну:

– Так какого хрена вы над Севой целый месяц измывались и гнали прочь от себя и дочки, если сейчас умоляете меня посмотреть, с кем он там!!! Справляли бы новый год семьей в своем загородном доме, вместе с мужем и дочкой, и ходить никуда и никому не надо было бы!!! Я сорвался на крик и орал во всю глотку… в этот раз.

– Сходите, прощу вас, посмотрите, кто у него там!

Анна не обращала никакого внимания на то, что я ору как резаный, она была в состоянии шока, она почему-то не слышала меня. Ее голос уже даже не дрожал, а застыл на месте. Она с трудом находила в себе силы, для того что бы договорить до конца начатое предложение. Она еле-еле ворочала онемевшим языком.

– Хорошо, пойду, взгляну. Только после этого не звоните мне больше и не беспокойте меня.

Я конечно же схитрил и не пошел никуда… Как же они меня достали оба – кто бы знал, тот дал бы мне ответ. Анна сама перезвонила мне.

– Ну что, сходили? Посмотрели, что там? – Судя по всему, в Анне умирала последняя надежда на то, что Всеволод в доме один.

– Ходил.

Я соврал Анне. Чего ходить, чего смотреть? Я и так знал, что Светка как уже третий день кряду обхаживает Севу, когда он опохмелится, и ухаживает за ним, когда он подыхает…

– И что?

– Да ничего, нет там никого. Но Севе все так же плохо, он уже пьет почти что месяц, вы что-нибудь собираетесь с этим делать или вам начихать на его здоровье?

– Сходите еще раз, я точно женский голос слышала, когда с Севой по телефону разговаривала…

Анна стояла на своем, по ходу у нее съезжала крыша на почве ревности, о здоровье скульптора речи не шло – пусть хоть сдохнет, но только бы был в доме один…

– Анна, на часах двенадцать, новый год на носу. При чем здесь женский голос, он от запоя кони может двинуть – умереть, вы это хоть понимаете?!

И тут Анна Петровна точно пришла в себя и резко изменила интонации – ее точно прорвало. Умоляющие тона исчезли в моменте и перешли на истерические вскрики вперемешку со слезами. Она прокричала в трубку – словно взбесилась:

– Он никого не любит, кроме меня и Полины, и никому не нужен. Вы поняли меня!!!

Анна повесила трубку. Ну и стервоза, подумал я тогда, вот стерва-то! Сама же мне позвонила, сама же не дала мне рта раскрыть и сама же повесила трубку! Она же только что меня спрашивала о Светке, при чем здесь – никому не нужен? Она же сама его гнала от себя, как паршивую собаку – в последний месяц. На что она рассчитывала, зная Всеволода? Зная то, что он экстраверт, и что он один по своему психотипу подолгу просто-напросто оставаться не может, и что это для него смерти подобно – губительно для его психики и здоровья? Я не оправдываю Севу ни в коем разе, так и постольку, конечно, пить нельзя, но с кем не бывает?!! Но с другой стороны – с наукой тоже спору нет. И если уж заурядный интроверт, в одиночестве запивая, погибает, то что тогда говорить о человеке творческом, о скульпторе, ему же, кроме всего прочего, и музу нужно при себе всегда иметь, для того что бы жить и творить!!!

Дамочки и дамы, умоляю вас, не живите по законам женской логики. Бегите от нее во весь опор, куда только ваши глаза глядят, как черт бежит от ладана. А заодно и не верьте звездочетам, не верьте им и их гороскопам, не верьте, вот и все. Это все равно, что на кофейной гуще гадать, – символика, вот что это такое.

Лена Лесняковская, между прочим доктор физико-математических наук, сама нашла пять математических несовпадений в науке под названием астрология. Поэтому не верьте в знаки зодиака – овны, тельцы, девы, львы – пустое все это. Опирайтесь в своих расчетах и своем выборе на здравый смысл – на науку, почитайте Ганса Юргена наконец. Это не будет лишним для вас. Разберитесь наконец для себя, что есть экстраверт, а что есть интроверт. Тогда, уверяю вас, всякого рода глупости исчезнут сами собой и покинут ваши светлые головы. Вы забудете о свахах, как о кошмарном сне, – вам это будет ни к чему. Вы с этого момента заживете со своими возлюбленными по-человечески. Женская логика отступит на второй план, она вам станет не нужна. Вы будете счастливы сами по себе, как божественное создание по природе своей. Но только изучайте его труды много– много, с терпением и вниманием – вдумчиво, с карандашом в руках и уважением к нему (не считайте себя умнее его). И ради Бога, не перепутайте интроверта с экстравертом, когда будете выбирать себе мужей или любовников. А то тогда таких дров наломаете, таких огородов нагородите, что свет белый станет вам не мил. И последствия от речей феминисток покажутся вам детской шалостью по сравнению с тем, что наступит, если вы при своем выборе интроверта с экстравертом, не дай Бог, перепутаете. Если вы думаете, что я там вам да что-нибудь такое да этакое выдумываю, так нет, то не так – интроверта с экстравертом путать при личном выборе никак нельзя… Через полчаса после боя курантов раздался еще один звонок.

– Вадик, зайди… – а это уже ее муженек позвонил мне. Точно что сладкая парочка «Твикс»…

– Зачем?

– Ну, зайди, я очень тебя прошу.

– У тебя же Светка сидит, чего мне к тебе ходить?

– Она не сидит, она с Анной по телефону, разговаривает…

– Как с Анной разговаривает?!!! – Я буквально опупел тогда…

– Это я попросил Светку с Анной поговорить и мозги ей прочистить…

– Как, прочистила?

– Нет, еще не до конца!!!.. – Я чуть было не свалился на пол со стула, на котором сидел и смотрел новогодний «Голубой огонек»… – Так ты зайдешь?

– Зайду… – Меня начало распирать от любопытства.

Разговор между Аней и Светой был простым, понятным и логичным для Светланы из малых Вязем и не совсем логичным и понятным – для Анны Петровны из Гольяново. Выглядело это все так:

– Ты что сюда звонишь?

– Я его жена!!!

– И что?

– Как что!!! – Анна опешила от такой наглости.

– Если ты жена, то почему ты не здесь?!

– Дура, уезжай оттуда, ты ему не нужна!!!

– Сама ты дура!!! Какая ты жена, и не звони сюда больше… – и так далее и по тексту…

Для меня с недавних пор не было особым секретом то, что мой новый сосед – человек творческий и горазд на разного рода выдумки, ну чтобы до такой степени цинизма, так нет-c, увольте.

Но вы знаете, и что удивительно, Анна не стала тут же и сразу подавать на развод. Более того, она о чем-то задумалась, чего-то испугалась и после этого разговора со Светкой как бы присмирела и перестала обижаться на Севу по поводу и без повода. Сам же Всеволод перестал расстраиваться из-за того, что Анна на него обижается, и бросил бухать через два дня после все того же разговора Светы и Ани. С этого момента Всеволод с Аней примирились – семья воссоединилась…

Что касательно Светки, то, побыв еще день, она уехала из дома скульптора. (Но она не сразу отвязалась от Всеволода. Через полгода, когда Сева, благодаря все тем же стараниям Анны Петровны, снова сорвался с тормозов, она вновь и последний раз нарисовалась на его горизонте.)

Но опять же так получилось и так совпало, что в это утро я пил чай у Всеволода… Всеволод же с утра разговаривал в гостиной по телефону с Анной. Светка же тем временем прихорашивалась в ванной комнате. Я бросил свое чаепитие, постучался в ванную и позвал Светку.

– Что случилось, Вадим Васильевич?.. – Светка стояла передо мной в домашнем халате и с феном в руках, со счастливой улыбкой на лице.

– Хочешь послушать, о чем Сева сейчас с Аней говорит?

– Как с Аней говорит?!

– Вот так, с Аней говорит. Иди, иди послушай. Тебе полезно будет. Только не шуми и тихо ступай ногами по полу, чтобы себя не обнаружить…

Светка выключила фен и положила его на стиральную машинку. Вышла на цыпочках из ванной комнаты и выставила ухо за угол. Всеволод же в это время убеждал Анну по телефону.

– Анечка, родная, да какая Светка. Этой дуры набитой здесь нет и с того раза не было ни разу…

Услышав это, Светка повернулась ко мне лицом и заскрежетала зубами:

– И это он… после… того… что я… как я… свинья!!!

Светка в пять минут собрала свои манатки и укатила на своем джипе в свои малые Вяземы. Я же продолжил пить чаек на кухне. Где-то через четверть часа, после того как Светка свалила из его дома, скульптор закончил говорить по телефону с женой, прошел на кухню и сказал мне:

– Вадик, ну скажи ты этой дуре, что здесь нет никакой Светки.

– Давай скажу. Набирай номер.

Всеволод набрал Анне и протянул мне телефон:

– Анна, здравствуйте. Подтверждаю, здесь нет никакой Светки. Нет, не было и не будет больше никогда!

Вы знаете, как ни странно это звучит, но Анна мне в этот раз поверила. А сам скульптор вспомнил о том, что в его доме была Светка, только через полчаса, когда я собирался уходить домой.

– А где Светка?

– А домой как полчаса назад уехала. Обиделась на что-то, собрала вещи и уехала…

– Слава Богу, что уехала. А то я не знал, как ее выпроводить, – она мне так надоела за эти дни.

Где-то через год мы с Катериной Михайловной прогуливались по берегу Москвы-реки и я разглядел на местном пляже Светку, но не одну. Она загорала вместе с низкорослым волосатым пузатиком лет шестидесяти. Они сидели на покрывале, облокотившись спинами друг о друга. Светлана прикрыла переносицу подорожником и подставила лицо под солнечные лучи. Я сделал вид, что не узнал ее, она сделала вид, что не заметила меня.

На третий день скульптор окончательно пришел в себя и стал возвращаться к жизни.

– Сосед, зайди, помоги ворота ото льда отдолбить. Ворота льдом прихватило… Никак не могу их открыть и машину на улицу выгнать.

В середине декабря была такая оттепель, такая оттепель, я вам скажу, что с ума сойти можно, вот какая была оттепель тогда!!!. Это была настоящая весна среди зимы, а не оттепель! Везде стояли мутные лужи, днями и ночами лил дождь – и это-то в декабре. Природа сошла с ума, это было всеобщее помешательство – умопомрачение. Ситуация была критическая, ноги по щиколотку увязали в грязи, ни проехать ни пройти. Я каждое утро выходил на крылечко и с надеждой на чудо смотрел на пасмурное небо, с которого все время лил, один и тот же дождь. У меня съезжала крыша от этого безумия, от этой аномалии по погоде. Мне казалось, что земной шар повернул время вспять и принялся вращаться в обратную сторону и я вроде как и помолодел за это время не меньше чем на пару лет. Еще один месяц таких дождей среди зимы – и я точно бы попал в психушку. Но в первых числах января ударили кое-какие морозцы, все встало на свои места и я успокоился вместе со всеми. А одна из луж, стоявшая перед гаражными воротами скульптора, превратилась в сплошной кусок льда – под каток, по площади метров пять в квадрате и по глубине промерзания сантиметров десять-пятнадцать. Железные ворота вмерзли в лед намертво и машина, стоявшая в гараже, оказалась в ледовом плену…

– А без меня никак не обойтись?.. – Мне была такая лень долбить этот лед, что и выразить себе нельзя словами…

– Ну, зайди, помоги. Один я целый день буду этот лед долбать, зайди, помоги, чего тебе стоит!

Мне это как раз ничего и не стоило… Ведь на улице было минус пять и сквозь облака наконец проглянуло бледное солнышко. А посему настроение у меня было хорошее и даже распрекрасное, чуть ли не праздничное… Ведь скульптор, собака такая, наконец-то перестал бухать… А посему я и не стал отказывать соседу в его просьбе в этом пустяке. Накинул на себя австрийский тулупчик, засунул ноги в валенки на колошах, взял рукавицы под мышку, прихватил с собой ломик на плечо и вышел за калитку. И поскользнулся, и упал, и чертыхнулся, и матернулся, и ударился, и ломик обронил, и встал, и рассмеялся, и на солнечный зайчик посмотрел, и пошел к Севке – лед его долбить с улыбкой на лице, ломиком своим, который я поднял, после того как упал и уронил…

Поначалу все протекало в чрезвычайно добрососедских тонах. Мы стояли напротив друг друга и монотонно, но в то же самое время и дружно ударяли ломиком и скребком, который оказался тем утром в руках Всеволода, об лед. После каждого удара мелкие и колючие ледяные крошки разлетались в разные стороны. Крошки попадали нам на лица, обжигали их и тут же таяли, превращаясь в капельки воды.

– Ну как, Сева, очухался?. Ожил?

– Да, но не совсем.

– Что, до сих пор трясет?

– Да, есть немного.

– Будешь знать, как месяц целый напролет бухать!

– Да я не бухал целый месяц.

– А сколько ты бухал, интересно знать?

– Три-четыре дня!

Я от неожиданности перестал долбить лед, поставил ломик между ног и вытаращил глаза на Всеволода:

– Ты что, и вправду так думаешь?!

– Конечно! Это у меня просто предынсультное состояние было – микроинсульт.

– Сев, и это ты мне говоришь? После того, что было, говоришь?!

– Да, а что? – Скульптор смотрел на меня невозмутимым взглядом, не терпящим сослагательного наклонения…

Честно говоря, после этих слов соседа я немного растерялся. Мне то до сих пор казалось, что Сева не просыхал с месяц, с того дня, как у него дочка родилась. Я посмотрел в лицо соседа, но нет, он был как никогда серьезен.

– Ты не шутишь, Сев?

– Да нет, таким не шутят. А если бы у меня инсульт случился? Мне не до шуток. Сосед, ты не можешь Ане сказать, что я все это время не пил и что меня просто по здоровью прихватило?

Всякого я в жизни навидался. Признаюсь, сам врать мастак, но такое со мной случилось первый раз… Я смотрел в глаза скульптора и пытался выяснить для себя, за кого он меня вообще принимает – за полного идиота или же с серединки на половинку?

– Так ты, что хочешь, чтобы я тебе алиби перед женой обеспечил?

– Да, алиби.

– Как же я ей это скажу, Сев? Как мне ей сказать то, что у тебя микроинсульт был, если я ей до этого чуть ли не каждый день твердил, что ты пьяный.

– Скажи как есть. Скажи, что ошибался.

– Ты что, правда считаешь, что я целый месяц ошибался и не мог отличить пьяного человека от больного?

– Да!!!

– А капельницы, а коньяк, за которым я тебе бегал днями и ночами? А тележка, на которой тебя, как в жопу пьяного падишаха, таджики домой от деревенского магазина привозили? Это как, по-твоему?!! А может, мне ей еще что-нибудь сказать?!

– Скажи, что здесь никакой Светки не было!

– А это как, по-твоему, я скажу?!

– Скажи, что ей это просто показалось – померещилось…

Вот тут то я первый раз и задумался всерьез, а с головой-то у моих новых соседей все ли в порядке?

– Ты знаешь, Сева, не скажу – сам оправдывайся… Ты меня что, совсем за идиота держишь?!

– Вадим, ты что, тоже не веришь тому, что я не пил и что у меня был микроинсульт?

Вместо ответа я опустил голову и нехотя ударил ломиком об лед. Бросить, что ли, все и уйти домой от этого придурка?! Но ледяные брызги отскочили ото льда и разлетелись в разные стороны, а часть из них угодила мне прямо в лицо, и у меня зажгло на щеках, и еще один раз ударил ломиком и подумал: ну и стервец же этот скульптор, коего свет белый не видывал… Ну не сука ли? Ну не падла ли?

Такого я в своей жизни еще никогда не встречал – так это точно… Хотя, с другой стороны, и сам бухал, и сам с удовольствием врал и легенды сочинял, и не единожды, но не до такой же степени цинизма. Пред пацанами – своими друзьями, я никогда такого тупого не включал… А может, он шутит со мной? Я еще раз – теперь уже для верности, посмотрел – теперь уже прямо ему в глаза… Вы знаете, нет – он не шутил, я смотрел на его сосредоточенное лицо и понимал, что Всеволод был серьезен, как никогда!

Еще через пятнадцать минут мне окончательно стало ясно, что лед долбить мне придется теперь одному. Сева куда-то смылся и обратно к гаражным воротам так и не возвернулся…

Прошло полчаса, я дошел ломиком до плитки. Отставил ломик в сторонку, ухватился обеими руками за ворота и поднатужился. Ворота поддались моему натиску, сдвинулись с места, заскрипели ржавчиной и открылись настежь… Сева завел машину, выехал из гаража и уехал к жене и дочке в район Гольяново – только я его и видел… Ну и ну! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!!!

– Добрый день, Вадим, это тебя Людмила беспокоит – мама Марты, с Новым тебя годом!

– Здравствуй, и тебя также с Новым годом!

– Как там Всеволод поживает?

– Нормально. Вчера он к Анне уехал.

– Как у него со здоровьем, он мне сказал, что у него три недели назад был микро-инсульт?

– Наверное, был, раз говорит. Но сейчас все вроде бы в порядке…

– Здорово, это Серега с Фрунзенской.

– Здорово, Серый.

– Как там наш подопечный поживает, он мне пару дней назад сказал, что у него был инсульт???

– Здравствуйте, Вадим, это Марта, вторая жена Севы. Мне Всеволод вчера ска… Я перебил Марту:

– Знаю. Вам Володя сказал, что у него был микроинсульт!

– Да, а откуда вы знаете, что он мне это сказал?

– А вы сами случайно не догадываетесь?! Он, похоже, всем подряд это сейчас говорит. Наверное – и я так думаю, по Москве сейчас ни одного человека не найдется, который не знает о том, что у Всеволода Державина случился три недели назад микроинсульт!!!

Через месяц – февралем месяцем, я первый раз увидел Полину – дочку скульптора, девочку светлую. Всеволод и Аня решили крестить свою дочурку и позвали на крестины меня и мою супругу – разлюбезную Катерину Михайловну. Крестины были скромны собой и прошли без лишней на то помпезности. Крестили дочку Всеволод и Аня в селе Уборы, в местном храме. В ночь перед этим утром ударил мороз – да еще какой мороз!!! До минус тридцати градусов ночью доходило. Так что моей жене с утра пришлось прогревать машину лишних минут пятнадцать. Мы и опоздали на крестины минут на сорок. Так сильно припоздали, что когда вошли в Храм, то сразу оказались в неловком положении. Всеволод так сверкнул глазами в нашу сторону, что меня чуть током не ударило, и я весь содрогнулся и съежился – и чуть под лавку рожу от стыда и страха не засунул. К этому моменту все что надо было уже священником прочитано и отрезано и Полину три раза окунули в купель. По окончанию чина крещения возле Храма был сделана групповая фотография. На коей нам с женой места так и не нашлось…

После чего мы всем скопом – на четырех машинах, направились в дом скульптора, для того чтобы за праздничным столом отметить это дело…

Отношения между Севой и Аней к февралю месяцу приобрели характер затянувшихся и бесконечных извинений со стороны Всеволода и попреков со стороны Анны в его сторону. Охарактеризовать такого рода взаимоотношения можно одним емким словом – болото.

Всеволод то жил пару дней у нее в Москве, то приезжал в деревню на один – два дня. Сказать, что все это время Всеволод страдал, это значит не досказать. Имя Анны не сходило с его уст, но языка общего со своей женой ему найти так и не удавалось.

Как только Всеволод возвращался в деревню, то сразу же – уже на подъезде к дому, звонил и звал меня в гости… Этот месяц он только и говорили об Анне – он говорил, а я выслушивал его. Скульптор не находил себе места. Наши с ним разговоры затягивались глубоко за полночь и постоянно прерывались звонками супругов друг к другу, которые, как правило, заканчивались ссорами. В эти вечера скульптор мало вспоминал про дочь, он говорил и думал только об Анне… Что это было – страсть взаимная, самоистязание, любовь, привязанность друг к другу или же болезнь обоюдоострая, я до сих пор так и не понял.

Сам же дом скульптора начиная с декабря месяца, с того момента, когда у него родилась дочка, – вымер.

На крестинах народу собралось человек десять – двенадцать. Крестный и крестная, Аня и Всеволод, мама Ани с подружкой, еще три – четыре человека. По моей памяти, все. Больше, кроме Полины, мне никто так и не запомнился…

Мама Анны в это время преподавала в Южной Америке русский язык и литературу (ее муж остался в Америке – он тоже был преподавателем, но физики и математики и, так же как и она, преподавал в одной из местных школ). Выглядела мама Анны в тот день на добротные шестьдесят лет. Была при этом тучна и грузна. Ее глаза прикрывали очки. Лицо было серьезным и лишенным какого-либо выражения, лишь изредка на нем появлялось подобие мрачной и дежурной улыбки. Одета она была во все учительское – синюю блузку и темно-синий трикотажный костюм. Мама Анны неплохо ориентировалась в разговоре и всячески поддерживала натянутую до обнаженного нерва беседу – за праздничным столом. Мы сидели с ней напротив друг друга и имели достаточно неплохую возможность пообщаться, приглядеться и полюбоваться друг другом – мы изучили друг друга чуть ли не вдоль и поперек. Что мне вам сказать, друзья мои, про маму Анны – учитель – да, и судя по всему, не плохой учитель… А вот что касается остального, то… Взглядов Ирина Милосердова была старомодных, а в оценках несколько консервативна, агрессивна и безжалостна. Но, тем не менее и ко всему прочему, не скучна и не лезла за словом в карман лишний раз. Как человек же она была, с первого взгляда, не очень-то и доброй породы – одним словом – консерватор. Но здесь может быть и взгляд предвзятый. Видел я ее недолго, общался мало, за разговором особо не следил, выводов не делал, большую часть слов пропускал мимо ушей и так ничего и не запомнил и не понял из того, что она сказала в то утро за столом…

Что касательно подружки – ее ровесницы, так это была та еще фифочка – та еще штучка… Эта женщина была стройна собой и, несмотря на возраст свой достаточно зрелый – постиндустриальный и технический, была еще очень и очень даже и ничего. На ней были надеты плотно обтягивающие ее джинсы – типа леггинсов, свитер беленький и кой-какой макияж, сережки и всякое такое, модные сапожки яркие на высоком каблуке – можно сказать, что она была одета со вкусом и накрасилась сдержанно… Такую хоть сейчас на танец и в амур – миловидная, сочная, аппетитная – ах, елки моталки… Тремя словами про нее… Но было-то ей, как ни странно, – шестьдесят!!! И жила-то она уже как лет двадцать в Северной Америке, и была эмигранткой последней волны, и что она, собственно говоря, забыла в России… Да к тому же ко всему она была свободна (у нее недавно умер муж – сердце не сдюжило у парня)… Одним словом, та еще была тетка. С такой ухо держи востро. С такой не забалуешь и за пальчик свой лишний раз поостережешься – такой палец в рот не клади, а то без двух останешься, а то и трех, но на самый худой конец… и без пятерни – вот так я вам скажу!!!

– У меня есть очень хороший адвокат!

Сказала она громогласно. Так, чтобы это все услышали. Сказала, как трибун, словно в колокол набатом ударила, вдруг и ни с того и ни с чего… Я выронил вилку из рук – чем сразу же и опростоволосился. Вилка ударилась о тарелку и перевалилась на стол. Вначале раздался ее звонкий стук о тарелку, а затем и тупой, но уже о деревянный стол. В то же мгновение я оказался под прицелом двух десятков разом вспыхнувших глаз. Ни фига себе дела, подумал я! Все уставились в мою сторону, я же перевел свой взгляд на приятельницу мамы Анны Петровны. Это было сказано ей столь неожиданно и не к месту, что за столом воцарилась всеобщая тишина. Причем мне показалось, что эти ее слова предназначались именно что для Всеволода. Через пару предложений, высказанных ею все в такой же завуалированной форме и с тонкими намеками и образными полунамеками, у меня не осталось и тени сомнения в том, что речь идет о разводе и об угрозе раздела имущества, а также ограничений по времени – в общении Всеволода с дочкой… Заморская леди стояла напротив всех посреди столовой, согнув одну руку в локотке. Второй же рукой она подпирала первую – ту первую, которую согнула и в которой держала дымящуюся сигарету. Все таращили друга на друга глаза и только и ждали, что она скажет дальше и чем, собственно говоря, она закончит ранее начатое. И она продолжила… Она расхаживала взад-вперед по столовой и с умным видом рассуждала о том, что, собственно говоря, ждет супругов, после того как произойдет развод и, как следствие этого, раздел имущества и девичья фамилия. Она все раскладывала по полочкам – по азбучным истинам. Она въедливо и дотошно расставляла нужные акценты по своим местам, так, чтобы до каждого из присутствующих дошло, кто же в конце концов прав, а кто виноват и кто останется ни с чем, в смысле без всего, после развода. Сева побелел. Он сидел на стуле ни жив ни мертв, сидел, выпрямив спину, и смотрел вперед себя, уставившись взглядом в пустоту.

– Он специализируется на бракоразводных процессах. Ему нет равных в вопросах раздела имущества!!!

После этих слов она подошла к банкетному столику и затушила сигарету о пепельницу – тем самым поставив жирную точку всему своему монологу.

Этот ее спич, судя по реакции гостей, не был чем-то из ряда вон выходящим для некоторых из них. Они приняли это за должное или же ловко скрыли истинные свои эмоции, и как ни в чем не бывало продолжили беседовать друг с другом за праздничным столом. Лишь мама Анны немного сконфузилась, покраснела и опустила глаза в свою тарелку. Я же после этого, как-то совсем уж затосковал и под незначительным предлогом, сославшись на свое плохое самочувствие, ушел вместе с женой домой.

После крестин Всеволод съездил на пару дней в Гольяново и вернулся обратно в деревню, в свой пустой дом, прогретый дотепла радиаторами водяного отопления. Сева буквально погибал от тоски и одиночества, когда оставался один в этом огромном доме, в этом лабиринте пустых зал и чуждых ему комнат. Он не мог жить один. Одиночество убивало его. Оно сжирало его душу – отрывая от нее кусочек за кусочком. Одиночество расползалось метастазами по всему его организму. Каждая новая пораженная клеточка, словно ненасытный зомби, перебрасывалась на сотни и тысячи других клеточек, пожирая их. В одиночестве он не мог ни спать, ни жить, ни творить – в одиночестве он сходил с ума. Жизнь ускользала от него. Ему не хватало рядом близкого ему по духу человека – близкой ему по духу женщины…

– Сев, пойди, сделай скульптуру, займи руки, сколько можно по дому из угла в угол шататься?!

– Как я тебе ее сделаю? По-твоему что, скульптуру сделать – это все равно что табурет сколотить?! Ты что, не понимаешь, мне для этого нужна муза, ты что, не видишь – я в депрессии?!

Всеволод подошел к шкафчику, открыл его и чуть ли не засунул в него голову. Покопался в нем – по его полочкам… Как только он высунулся из шкафчика наружу, я тут же увидел в его руке три или четыре таблетки, которые он сразу же и заглотил, запрокинув голову кверху.

Он пребывал в депрессии, и это так. В такие дни маска слетала с его персоны и он уходил в ТЕНИ – и это тоже так… Но в ту же секунду, как только раздавался чей то телефонный звонок, маска снова была на его лице и он выходил из своей ТЕНИ и моментом превращался в ПЕРСОНУ. Переговорив по телефону с кем-нибудь, из своих многочисленных знакомых и друзей, он возвращался к жизни и переставал раздражаться. Он начинал улыбаться, в нем просыпались эмоции, и тоска покидала его, ровно до того момента пока он не поговорит по телефону со своей четвертой по счету женой Анной и опять не уйдет из ПЕРСОНЫ в ТЕНИ, не забыв предварительно снять маску со своего лица…

– Ты что, опять с кем-нибудь по телефону трепался?! Я целый час не могла к тебе дозвониться. Ты почему мне не позвонил?

– Да нет, Ань, я всего-то пять минут с Мартыном разговаривал. Ко мне Вадим зашел, и мы с ним чай пьем.

– Пусть Вадим откликнется и скажет, что-нибудь, что бы я услышала его голос и поняла, что ты не врешь… Сева протянул мне трубку:

– Скажи чего-нибудь.

Я же раздвинул руки в стороны и вполголоса сказал:

– Сев, вы что, с ума посходили, не буду я ей ничего говорить.

– Ань, он чай пьет, пока не мож…

– Ты что про меня такое Вадиму сказал, что он разговаривать со мной не хочет? Хватит из меня дуру делать!!!

– Да ниче… – но Анна к этому моменту уже повесила трубку. Зачем звонила, чего хотела – хрен ее поймешь, да и зачем мне это понимать – какая мне разница. Анна повесила трубку, и у Всеволода опять депрессия, опять отчаяние, и он опять весь на нервах – он в ТЕНИ и жить опять не хочет. Через пять минут он перезванивает ей:

– Ань, ты чего повесила трубку?

Муж и жена вновь, и уже в который раз, начинают общаться между собой путем взаимных упреков, извинений и выяснения отношений. И вновь перед моими глазами трясущиеся руки скульптора, и вновь я слышу слова обидные, и вновь паузы в словах и ожидание ответа…

Я же между тем тихо и неприметно, чуть ли не на цыпочках, покидаю этот гостеприимный для меня дом, чтобы не помешать двум супругам – начать новое взаимное общение и таки найти путь к примирению, хотя бы ради дочурки своей. Но покидаю я этот дом ненадолго и до следующего раза – до следующего телефонного звонка от моего соседа… Скульптора – Державина Всеволода Всеволодовича…

Вышел за калитку Севиного дома. На улице чуть морозный по тому году поздний февраль темного времени суток. От Севиной калитки до моего домика под сто шагов. На небе ни облачка, сплошь голубенькие звездочки да луна полным диском. Луна отсвечивает своим диском наваленные по обочине дороги сугробы спрессованного снега, идти по расчищенной от снега дороге светло и хорошо – одно удовольствие. Дышу свежим морозным воздухом полной грудью, изо рта валит пар белым облачком – хочется жить. Снег под ногами не мягкий, но и не скрипучий, дошел до домика и не заметил как, не успев промерзнуть от вечернего морозца, вот всегда бы так…

Глава 9. Скульптор – поездки в Америку

После того как Стелла познакомила Всеволода с Мартой, Сева недолго думал. Он спросил совета у своей мамы, он доверял ей полностью, он доверял ее предпочтениям и вкусу.

– Мам, ну как тебе Марта, что скажешь?

– А ты знаешь, Севка, и ничего, продвинутая девушка, и одевается со вкусом, и держится в обществе правильно, и попусту не говорит, и рта своего за зря лишний раз не открывает, и преподнести себя умеет.

– Так, что, мам?!

– Женись! Как только Марте исполнится восемнадцать сразу и женись!!!

Скульптора посетила муза.

Эти двое, несомненно, подходили и дополняли друг друга – он и она, и это была любовь без взаимных упреков и попреков, это была любовь чистая – любовь двух мечтателей – двух экстравертов. Марте исполнилось восемнадцать, они поженились, повенчались, и дело пошло… Два сердца соединились в одно. Две души наполнились счастьем. Всеволод и Марта ничего не замечали вокруг себя, они замкнули пространство, внешний мир на себе – на своей любви друг к другу. Они примерили на себя Его одежды, Его любовь к каждому из нас… Любовь ко всему живому, ко всему, что Им создано для нас. Вскоре у них родилась Алиса… С этого момента они оба забыли о прошлом, вышли из тени, надели на лица маски и стали ПЕРСОНАМИ – на несколько лет вперед… Это ли не Божественное начало.

– Сев, а давай, мы снимки твоих работ разошлем по галереям Нью-Йорка? Почему не попробовать, что мы, в конце концов, с тобой теряем от этого?!

– А что, Марта, давай попробуем. Хорошая идея! Вдруг кто откликнется, через месяц МХАТ на гастроли в Америку выезжает, так может, я смогу вместе с мамой поехать. Надо маме позвонить, посоветоваться.

– А мы с ней уже говорили про это, она только за!!!

Вы знаете, и откликнулись, и заинтересовались, и сразу пригласили… И все завертелось, и все закружилось вихрем событий, и дни слились в минуты, а года – в мгновения. Всеволод через полтора месяца полетел вместе с труппой МХАТа и мамой в Нью-Йорк. Мама играла на сцене, а Сева в это же самое время обрастал связями и знакомился с людьми из среды творческой. За это время Всеволод Державин познакомился с Эрнстом Неизвестным, Михаилом Шемякиным, Барышниковым… Его представили сыну Никсона и дочери Эйзенхауэра – Сьюзан. По их заказу Всеволод вылепил скульптуры их отцов (одна из них находится в Овальном кабинете Белого дома, а другая – в библиотеке конгресса США). Он выставлялся в Манифест-галерее, в Рахти-галерее. По окончании гастролей МХАТа Всеволод вместе с мамой вернулся в Москву, а затем обратно улетел в Америку. Скульптор мотался между Москвой и Нью-Йорком несколько лет…

Сева частенько пытался мне рассказывать про свою жизнь в Америке, он там бывал, по его рассказам, 86 раз в течение десяти лет. Я узнал от него о его многочисленных знакомствах с людьми разными и в разных обстоятельствах. Это были люди и известные, и люди из самых что ни на есть низших слоев общества. Это были и белые, и черные, и латинасы, и ковбои, и водители-дальнобойщики, и все кто попало. Он мне об этом рассказывал так увлеченно, что со стороны могло создаться впечатление того, что он мне рассказывает о каком-то чуде заморском. Я же не видел в его историях для себя ничего прикольного и веселого. Я не видел для себя в этих историях ни страха страшного, ни юмора, от которого живот готов разорваться на части. Судите сами, ну что в этом смешного и прикольного, страшного и ужасного – и кто из нас прав…

В ту ночь Всеволод засыпал в пенале (фанерная гостиница пенального типа – с перегородками из фанеры между спальными местами).

– Ты представляешь, только глаза закрыл, только задремал, как кто-то за стенкой начал кого-то трахать, да так трахать, что фанерная перегородка упала мне на ноги, а еще через мгновение ко мне в пенал протиснулась рожа, вся как ночь черная.

– Эй, чувак, держи перегородку, упрись в нее ногами, а то я занят… – Всеволод взял паузу в рассказе, испытывая на прочность мое терпение.

– И чего дальше было, Сев? – не удержался я от вопроса к нему.

– Я перевернулся и подпер подушкой перегородку…

К этому времени прикол был, судя по всему, исчерпан, и Всеволод, довольный своим рассказом и с улыбкой на лице, ждал моей реакции на его рассказ… Судя по всему, он ждал, когда я схвачусь за живот и начну покатываться со смеху. Мне же было интересно, чем в итоге дело кончилось. И я спросил его с серьезным выражением лица:

– И что, тебе удалось заснуть, долго они тебе перегородкой по голове стучали?

– Нет. Как только я перевернулся, то сразу и успокоились. А на следующий день я с этим двухметровым негром познакомился, и мы с ним бухали три дня в разных барах то ли Бруклина, то ли Гарлема…

И в чем здесь прикол? Всеволод Державин просто никогда не ночевал в фабричной общаге. Ночевал бы, понял бы сразу, что значит спать, укрывшись с головой подушкой, когда на соседних двух-трех койках кто-то и кого-то беспрерывно трахает всю ночь напролет, вот прикол так прикол, и так три дня, а то и месяцы и годы…

– Или вот еще случай… Слушай.

– Слушаю.

– Еду я как-то по пустыне, по Техасу, пылища вокруг, бензин на нуле, солнце палит – лампочка уже горит как километров сто, вот-вот встану. Вдруг вдали – где-то с полкилометра, показалась заправка. Так ты представляешь, у меня закончился бензин, когда до нее осталось сто метров. Я эти сто метров машину один до заправки толкал.

– И что из этого, Сев? Со мной, когда в стране топливный кризис был, такое несколько раз случалось. Я однажды с километр тачку на Новой Риге толкал – то с горки, то в горку… до заправки. Я так тогда ноги подкачал, так в конце концов уморился, что едва Богу душу не отдал.

– Не перебивай ты… со своей Ригой и со своими ногами, слушай дальше… Ко мне выходит чувак в джинсах, в ковбойской шляпе и с кольтом в кобуре…

Всеволод сияет разноцветными гирляндами и вот-вот заржет. Но мне-то почему-то не смешно, и я не могу выдавить из себя подобие улыбки. Мне вовсе не смешно, я не понимаю, в чем здесь прикол… Возникла неловкая пауза. Я прервал паузу.

– И что дальше было, Сев?

– Он меня заправил и сказал мне, что с ним лучше не шутить… На моем окаменелом лице появилась сдержанная улыбка, я никак не мог заставить себя рассмеяться, вовсю и от души. Вместо этого я выглядел дураком и глупо улыбался, лишь для того чтобы рассказчика не расстроить…

Мне на ум отчего-то сразу пришло то, как однажды, в конце восьмидесятых годов прошлого века, мне с ныне уже покойным тестем Клюевым Михаил Федоровичем довелось ехать на белых «Жигулях», в два часа ночи из Иваново в Москву через Владимир. У нас уже как пятьдесят километров горела лампочка, и вот-вот мы встанем ночью на трассе и все пропало. Но вдруг справа по обочине шоссе, сразу на окраине деревни, мы разглядели в ночи троих парней с двадцатилитровыми канистрами у себя под ногами. Подъехали, остановились в тридцати метрах от них, так, чтобы в случае чего можно было успеть дать задний ход. Разглядели пацанов повнимательнее и задумались, а стоит ли с жизнью в орлянку играть. Тесть был у меня человеком бывалым, из сибиряков, да и то высказал сомнение вслух: «Может, дальше поедем, от греха по дальше, стоит ли здесь заправляться девяносто вторым?» Пока он это говорил, пока суть да дело, я вычленил из ночи еще две крепкие фигуры на обочине шоссе, которые маячили под светом фар в двадцати метрах от троих чуваков в кепках, щелкавших небрежно семечки на дорогу. Прикинув все за и против, мы все-таки рискнули здоровьем и заправили «копейку» и, что самое главное, при этом не пострадали. Местные ребята, в общем и целом, оказались неплохими пацанами, и это был всего лишь их бизнес, они днем покупали бензин по одной цене, а ночью перепродавали в два раза дороже. Вот прикол, так прикол – вот страху-то было, ковбой в шляпе рядом не валялся…

– Ну, хорошо, ну, хорошо, раз тебе это не смешно, то слушай вот это, слушай, тебе это точно понравится…

– Слушаю тебя, Сева!

– В первый день как только мы с мамой разместились в гостинице (Всеволод первый раз в жизни попал в Америку и вышел в первый свой день пребывания в Нью-Йорке на улицу), мама попросила меня сходить в ближайший магазин и купить кипятильник… Слушай, слушай дальше, со смеху помрешь?! Так вот, я вышел из гостиницы и увидел напротив бар, зашел в бар и купил бутылку ирландского пива. После чего пошел в сквер, открыл бутылку пива, спрятал ее в пакет, чтобы ее не было видно, сел на лавочку и стал балдеть…

– И?

Я сгорал от нетерпения… Севка держался за живот и покатывался со смеху, вот-вот упадет с дивана на пол. Он схватил меня за руку и ржал, не переставая… Закончив со смехом, он отдышался и продолжил рассказ…

– Через минуту ко мне подходит баба-полицейский с напарником. Подходит, прикладывает руку к кобуре и говорит:

– Что у вас в пакете?

– А вам какое дело? Отвечаю я ей. Вадик, ты сечешь?!

– Секу, секу, что дальше?

Севка смеется по чем зря, я же терпеливо жду, пока он перестанет ржать и продолжит свой рассказ. Просмеявшись в очередной раз, скульптор протер пальцами раскрасневшиеся от слез глаза и продолжил, как ни в чем не бывало:

– А она говорит мне. – У нас пить пиво в парке не положено, либо вы выбросите пиво в урну, либо мы вас арестуем. А в это время ее напарник тоже положил руку на кобуру.

– Ну чего, ты бутылку-то допил или выбросил?

– Ты ничего не понимаешь, ты тупой какой-то, Вадик, здесь не в этом прикол.

– А в чем, Сев?

– В полицейских. Они оказались ирландцами. Понял ты меня?

– Нет, не понял. Ирландцами, и что?

– Когда они увидели, что я пью ирландское пиво, то они заулыбались.

– А?! Простое совпадение. Пиво ирландское и полицейские родом из Ирландии… Вот в чем дело. Понятно, теперь все понятно.

– Понимаешь… Оказалось, что они после каждой смены пьют точно такое же пиво, именно в том баре, в котором я купил эту бутылку.

– Сев… Сев… Слушай, что я тебе скажу… – Я перебил скульптора, схватил его за руку и оживился, вспомнив свои молодые годы: – А ты помнишь, как нас менты гоняли отовсюду во времена Брежнева и Андропова, когда мы на лавочках в сквериках и парках, на двоих и на троих, винище и водку распивали?!

– Помню, помню! Чего ты рассказ перебиваешь?!

– Извини, Сев. Так что, ты бутылку тогда выкинул или нет?

– Да выкинул, выкинул! Чего ты к этой бутылке и к этим ментам прицепился, я не про это. Понимаешь, я с этими полицейскими тогда познакомился и до сих пор дружу…

– Так ты мне что, рассказываешь о том, как ты с ирландскими полицейскими познакомился в первый же свой день пребывания в Америке и дружишь с ними уже как пятнадцать лет?.. Ты не шутишь?

– Нет, не шучу. Наконец-то до тебя дошло!

– Так бы сразу и говорил. Так что, ты с тем негром и тем техасским ковбоем тоже до сих пор дружишь?

– Ну, ты тупой, ну и тупой, как же с тобой тяжело. В тех случаях прикол был – ржака! Понимаешь?!

– Понимаю, понимаю… А кипятильник ты купил?

– Ну, ты дебил, в Америке кипятильник днем с огнем не сыщешь, они там не продаются.

– Сев, давай без дураков, ты мне зачем все это рассказывал, зачем мне пургу эту гнал, я в России повеселей штуковины на протяжении своей жизни встречал.

– Да чтоб тебе про Америку, и про американцев, и про себя и свои ощущения рассказать!

– Сев, так бы сразу и говорил, у тебя фотографии тех полицейских имеются?

– Да. А хочешь, я тебе еще расскажу про то, как я четырехметровому дикому аллигатору гамбургер скармливал?

– Нет, не хочу. Ты мне лучше фотографии покажи…

Всеволод достал свои многочисленные альбомы и стал мне с неподдельным удовольствием показывать и рассказывать об ирландских полицейских, да и не только о них. И сердце мое при взгляде на этого задушевного, наивного и гостеприимного скульптора наполнилось теплотой, настолько он был в рассказах своих и гостеприимстве своем искренен и неподделен. Но все же отмечу, не ради прикола и красного словца, а так, к всеобщему сведению… скажу. Наши опера покруче ирландских полицейских будут… Но это по мне и по моему опыту жизненному. А насчет крокодила, который чуть было не сожрал на обед скульптора вместо гамбургера, так фиг его знает, может быть, это и правда была…

– Вадим, а ты знаешь, что сделал Крис, сын моего друга Кевина, с Яриком, сыном Егора?

– Какого друга, какого Кевина?

– Полицейского из Ирландии.

– Так он из Ирландии или из Америки???

Я к этому моменту устал от его рассказов и совсем уж запутался в национальностях, профессиях и именах друзей скульптора… Караул… как устал…

– Родился в Ирландии, а затем уехал в Америку, где и стал полицейским.

– Так что сделал Крис… с Яриком тогда?

Я с трудом догадался, о чьем сыне говорит скульптор в этот момент. Настолько он мне затуманил тогда мозги рассказами о своих бесчисленных друзьях и детях друзей – по всему свету…

– Он сына Егора – Ярика, ножницами наголо подстриг!!!

– Во дела… А зачем?

– Он его за девчонку принял.

– Почему?

– Из-за прически.

– И что?

– Заставил его брюки снять.

– Для чего?

– Для того, чтобы убедится в том, что он мальчишка.

– Убедился?

– Да. Убедился и сказал Ярику, что мальчишкам стыдно и нельзя девичьи прически носить. Взял ножницы и остриг его налысо!

– Не верю, режь меня на части, кромсай на мелкие кусочки, не верю не единому твоему слову. Как сын ирландца может с Яриком на русском языке разговаривать?

– У Криса мама русская.

– Где это было?

– Здесь. У меня в доме. Три года назад.

– И что Анжела???

– Ничего.

– Егор целым остался. Она его случайно в ссылку к тебе не отправила???

– Нет!!!

Всеволод уже ржал, ухватившись за живот руками. Его лицо безудержно надрывалось от смеха… Я же был мрачнее тучи. Мне было искренне жалко Ярика и его папу.

Глава 10. Развод с Мартой

В 2001 году, после того как в Нью-Йорке взорвались башни-близнецы (Всеволод в этот день был в эпицентре событий – и вспоминал о том дне, не иначе как о нашествии инопланетян на землю), Сева в очередной раз вернулся в Москву… Это был конец сентября… Всеволод мотался между Нью-Йорком и Москвой уже как четвертый год. За это время он мало в чем изменился и по возрасту, и по взглядам на жизнь. Это был все тот же жизнерадостный и счастливый своим браком скульптор, целиком и полностью пребывающий в своем творчестве. Севе было тридцать – стало тридцать четыре. Что для тридцатилетнего мужчины четыре прожитых им года – тьфу, растереть да вытереть, да пара пустяков. Что изменилось в его сознании и мировоззрении за эти годы? Да вряд ли что. А Марте было восемнадцать, когда она вступала в брак, но стало двадцать два, и она стала матерью. И это уже совсем другая история, и это уже космос. И она уже по-другому смотрела не только на свою жизнь, но и на мужа… Марта перестала смотреть на него сквозь розовые очки. Она стала обращать внимание на отдельные черты Севиного характера, раньше для нее неразличимые в силу возраста и эмоционального всплеска, свойственного молоденьким девушкам в моменты влюбленности. То, что раньше казалось забавным и оригинальным, сейчас, по прошествии четырех лет, стало для нее обыденным и заурядным, повторяемым Всеволодом бессчетное количество раз. То, что раньше выглядело со стороны невинным приколом, сейчас казалось откровенной глупостью… Также она по-другому взглянула на него и как на мужчину (женщины конечно же догадываются и понимают, о чем я говорю…) Она повзрослела годами и заматерела характером… К своим двадцати двум она имела за своими плечами опыт и расчетливость сорокалетней женщины…

На завтра, на четырнадцать часов дня, в подмосковных Липках у Всеволода была запланирована встреча с состоятельным заказчиком, для которого он начал разрабатывать концепцию лофта в доме, построенном по проекту архитектора Шехтеля – дом-шприц на Знаменке. (Когда Шехтель проектировал этот дом, он кололся морфием, оттого и такое странное название – шприц.)

Три дня назад Всеволода познакомили в галерее ФАЙН АРТ (в этой галерее Всеволод в то время выставлялся) с Сашей Семеновым, который купил в шприце, на последнем его этаже, роскошную квартиру в пятьсот метров, с двухсотметровой залой. Восемнадцать окон из этой залы смотрели прямо на Кремль (до революции этот лофт был борделем. – Прим. авт.). Саше Семенову пришлись по душе и Севины работы, и сам скульптор. Всеволод устроил его во всем, и он сделал ему предложение – такое предложение, над которым нет нужды задумываться. В этот же день они съездили на Знаменку, Сева осмотрел лофт, прикинул, что к чему, и дал свое согласие. Они ударили по рукам.

– Я согласен.

– Сколько тебе надо дней, для того чтобы набросать эскизы?

– Один… два дня.

– О′кей. Ты сможешь в четверг подъехать в пансионат Липки с уже готовыми эскизами?

– Да, смогу. Во сколько?

– Подъезжай к двум часам дня.

Всю среду Всеволод разрабатывал тему проекта и к вечеру успел кое-что для себя соорудить. Завтра в два часа дня в подмосковных Липках он собирался показать свои эскизы заказчику.

Этот вечер не предвещал для Всеволода ничего особенного. Он, как обычно, прогуливался со своей овчаркой, стокилограммовым кобелем Францем, по Проточному переулку, неподалеку от своей мастерской, в которой он не только работал, но и жил вместе с женой и дочкой.

На улице стемнело. Всеволод свернул с переулка в сторону гаражей, примыкавших крышами к дворовому газону. Свет от уличных фонарей освещения отбрасывал тень на крыши. Скульптор в тот год зачастую с разбега спрыгивал с гаражей вниз вместе с Францем (для тренировки собаки и поддержания своей спортивной формы).

Скульптор зажал в руке длинный поводок, шагнул на крышу, скомандовал:

– Франц, вперед… – и с разбегу прыгнул с гаражей вниз…

Франц, вопреки команде хозяина, не шелохнулся, он как вкопанный стоял на месте. Всеволод летел вниз и пытался сообразить, что с ним происходит, он ничего не мог понять. Где та самая точка опоры, где та самая земля… А вот и опора, а вот и земля.

– А – а-а-а-а-а-а!!! – скульптор взревел от боли…

Взревел и сразу пропал в небытие, потеряв сознание. Вместо двух с половиной метров он пролетел вниз шесть метров… Сева очнулся. Попробовал встать на ноги.

– А-а-а-а-а-а! Дикая и нестерпимая боль опрокинула скульптора на землю. Он в кровь искромсал себе губы зубами… Как только боль поутихла, до скульптора стало доходить, что он лежит в яме, через минуту он вспомнил, что прыгал с крыши вместе с Францем…

– Франц… Франц… Франц!

Франц в это время стоял над котлованом и поскуливал, он уже три неполных часа охранял своего хозяина. Всеволод увидел Франца, стоящего наверху, и скомандовал:

– Франц, тащи, тащи, Франц, тащи!!!

И Франц, конечно, потащил. Всеволод что есть мочи ухватился обеими руками за поводок. Франц тащил, а Всеволод скрипел зубами. Усилие воли за усилием воли, рывок за рывком. Через полминуты Сева оказался на поверхности земли. Он огляделся вокруг себя, бросил взгляд на дно котлована и сразу же все понял, он упал с крыш гаражей в вырытый накануне котлован. Всеволод перевернулся на спину и глубоко вздохнул. Затем расслабился, взял небольшую передышку, для того чтобы собраться с силами. Франц сидел над хозяином и облизывал ему руку с зажатым в ней поводком.

В начале шестого, когда уже стало светать, лежащего на спине Володю заприметил проходивший мимо юноша. Юноша остановился возле скульптора:

– Что с вами? Вам плохо? Вам помочь?

Франц зарычал…

– Фу, Франц! Не рычи. Да, плохо, парень… Я упал вчера ночью с гаражей в эту яму…

– Что мне делать, как вам помочь?

– Парень, беги ко мне домой. Я за углом живу… – скульптор назвал пацану адрес мастерской – и позови сюда мою жену, ее зовут Мартой. Расскажи ей все, возьми у нее денег на бутылку и сбегай к метро. Купи в палатке пузырь водяры и мухой сюда возвращайся, чтобы я от боли не сдох.

– У меня папа хирург. Давайте я его позову, а потом и за водкой сбегаю.

– Нет, выпить принеси. А за отцом потом.

Через пять минут к Севе подбежала Марта. Еще через десять минут Всеволод выпил полбутылки водки.

– Спасибо тебе, пацан.

– Да не за что. Как вам, полегче?

– Да, чуток, а ты как здесь в пять утра оказался?

– С ночной дискотеки домой шел, я через подъезд от вас живу. У нас тоже собака есть – доберман… парень посмотрел на тяжело дышащего Франца… Ну все, я за отцом побежал?

– Беги.

Через пару минут к Вове подбежал отец мальчика, пощупал здесь, потрогал там, спросил

– Здесь болит?

– Нет.

– А здесь?

– Нет.

– А здесь больно??? – Мужчина сжал Вове место между бедром и ногой.

– Ой-ой-ой!!!

– У вас, скорее всего, перелом шейки бедра. С такой травмой вам надо в больницу.

Вскоре подъехала скорая. Марта сунула пятихатку в руку врачу скорой:

– Помогите, отвезите мужа в хорошую больницу.

– Девушка, лучше СКЛИФа мы сейчас вряд ли что найдем.

– Везите в СКЛИФ…

На землю рядом со скульптором упали носилки. Всеволод переполз на них…

Широкая в плечах медсестра, дежурившая в эту ночь в приемном отделении СКЛИФа, попыталась сдернуть рукой штанину с ноги Севы. Сева сжал правую руку в локте, приподнял спину и прокричал:

– Ты что делаешь, с ума сошла!!!

– Не видишь, что ли, штанину с твоей ноги снимаю. Чего орешь как резаный? Что за мужики пошли, не прикоснись к ним. Не дотронься! Так от боли воют, слово режут их!

– Ты ногу мне выдергиваешь из жопы, а не штанину снимаешь, как мне не выть? Давай, режь штанину ножницами!!!

– Жалко такие дорогие штаны портить.

– Режь, не жалей, потерявши ногу, по слаксам фигли плакать!!! Медсестра подошла к стеклянному шкафчику. Открыла створку, пошатнулась и еле удержала свое равновесие, чуть не рухнув на него. Она всем телом облокотилась о шкафчик, так что он задребезжал стеклами. Сестричка с трудом стояла на ногах, она взяла с полочки ножницы и подошла к скульптору. И только тут Всеволод догадался, что она была пьяна. Медсестру штормило из стороны в сторону, она еле стояла на ногах… Из ее рта разило самой настоящей спиртягой…

– Режь аккуратней! Ты что, спирта под утро опилась? Всеволод с опаской покосился на ножницы…

– Не опилась, а выпила. Нам после ночной боевые сто грамм положены! Да не бойся – не переживай ты так, яйца тебе не отрежу – целыми останутся!!! У меня рука твердая, так разрежу твои штаны, что и пикнуть не успеешь…

Сестра склонилась над ногой и ловкими движениями руки начала разрезать левую штанину. Из-под шапочки, надетой на ее голову, свисала белая прядь волос. С виду ей было немного за сорок, а из-под халата проглядывала полновесная гладкая и белая грудь размером с гандбольный мячик. Все то время, пока сестра резала штаны, Всеволод боязливо смотрел на ее руку с зажатыми в ней ножницами. Но сестричка владела ножницами в совершенстве, не хуже любого портного, через пять минут две штанины отправились в ведро… Всеволод быстро одернул трусы. Сестричка улыбнулась

– Гляди-ка, какие нынче стеснительные мужики пошли.

Всеволода переложили на кушетку и отвезли в рентгеновский кабинет. После рентгеновского кабинета скульптор оказался в палате с диагнозом «перелом шейки бедра».

В палате на столике стоял небольшой черно-белый телевизор на двенадцать каналов. За час до того, как лечь спать, Всеволод узнал из выпуска новостей о том, что сегодня днем был расстрелян из автомата бизнесмен Александр Семенов. Он был убит вместе с женой и детьми в подмосковных Липках в два часа дня. Заказчика и работу Сева конечно же потерял, но жизнь свою сохранил. Сохранил благодаря тому, что накануне вечером он прыгнул с крыши гаража в котлован…

Я снова и в который раз вспомнил слова генерала, сказанные им мне около десятка лет назад в солнечный погожий день, в тот день, когда я на небе увидел острый как иголочка солнечный лучик: «Случай нас тогда спас…» Вот и не верь после этого генералам.

Наутро, во время обхода, лечащий врач присел на краешек кровати, поинтересовался самочувствием скульптора и сказал:

– Молодой человек, вам предстоит сложная и непростая операция, родственникам желательно переговорить с заведующим отделением по этому вопросу.

Мама Всеволода, Светлана Александровна, постучала в кабинет заведующего отделения после обеда. Постучала и приоткрыла дверь:

– Можно к вам?

– Входите, входите!!!

– Здравствуйте, профессор, я мама Всеволода Бояринова из пятой палаты. Его лечащий врач просил к вам зайти…

– Здравствуйте, Светлана Константиновна!!! Здравствуйте, добрый день!!! Проходите… Вы представить себе не можете, как я рад видеть вас у себя кабинете. Это для меня и нашего отделения такая честь… такая честь. – профессор чуть не подпрыгивал на кресле, выражая тем самым свои эмоции.

Выразив себя, профессор встал с кресла, подошел к двери и прикрыл ее за мамой Всеволода…

– Профессор, хватит кланяться, ей-Богу. Вы же не за этим меня звали, давайте о деле говорить…

– Присаживайтесь, пожалуйста…

Светлана Константиновна привыкла, давно… давно привыкла к тому, что перед ней распинаются и стелятся… и по делу и без дела… Она в свое время закончила школу-студию МХАТ и достаточно неплохо была ознакомлена в общих чертах, с системой Станиславского.

Судя по убранству кабинета и по манере преподать себя, профессор был из той когорты, из тех мужчин, которые не упустят удобного случая, для того чтобы отвесить даме комплимент, а заодно и приударить за короткой юбчонкой. В его персональном кабинете, с виду похожем на уютный гостиничный номер, воздух был перенасыщен запахами мужского одеколона, его руки были вычищены до блеска, как пред парадом сапоги. В одном углу стоял плазменный телевизор в четыре экрана, правее – глубокий диван кожаный, на котором можно было при случае и вздремнуть часок другой во время ночного дежурства… А у стеночки, справа от широкого стола, за которым в мягком кресле восседал сам профессор, облюбовал свое место грандиозный аквариум немереной кубатуры с плавающими меченосцами, расцветок происхождения Божественного, внутренней подсветкой и всплывающими к поверхности воды пузырьками. Белый халат, надетый на него, был накрахмален и открахмален белее белого. Если с такого профессора, предположим, возникнет желание пылинку снять, то растеряешься ввиду отсутствия таковой. Войдя в такой кабинет, мало дать на лапу, пристыдишься и не посмеешь. Оказавшись в нем, сразу, с первого брошенного по углам взгляда понимаешь: если недодашь, то точно недорежут или перережут и сделают калекой на всю оставшуюся жизнь. Атмосфера… Атмосфера решает многое, если не все… А атмосфера в кабинете профессора располагала к тому, чтобы дать сразу и столько, сколько для этого надо… Что касательно самого хозяина люксового апартамента, то сказать о нем, что он был стоящим хирургом, с первого взгляда, конечно же и никак не получалось, но зато всего остального за глаза хватало… Все в этот раз упиралось для Светланы Константиновны в доверие… В доверие на слух, а не на опыт жизненный. Светлана Константиновна присела на стул:

– Я слушаю вас, профессор…

– Хорошо, давайте тогда сразу же к делу. Оперировать вашего сына буду я сам. Всеволоду будет нужно скрепить шейку бедра пластиной. У нас в клинике есть в запасе свои пластины, но они отечественного производства и низкого качества. Можем посодействовать в покупке импортной…

– Так, я все поняла. Сколько?

– Что, сколько?

– Сколько стоят пластины?

– Ах, сколько стоят?! Так всего-то пять тысяч долларов…

– Сколько-сколько вы сказали? – Светлана Константиновна выразила некоторое удивление профессору.

– Пять тысяч. И то это только из личного к вам уважения и потому, что Всеволод ваш сын. А так такая операция, другим больным, обычно в десять тысяч обходится…

– Хорошо, пять так пять, я завтра или послезавтра вам принесу деньги. На какой день будет назначена операция?

– Так на послезавтра… А может, и на день позже. Все зависит от того, когда пластина будет у нас на кармане… Ой… извините, в наличии конечно же… Оговорился…

– Ничего, ничего профессор. Со всяким бывает. В наличии так в наличии, что это меняет?

– Да по большому счету и ничего.

Светлана Константиновна встала со стула и направилась к выходу. Профессор вскочил вслед за ней на ноги, подскочил к двери и открыл ее перед Державиной:

– Светлана Константиновна, я вас провожу.

– Спасибо, не надо, я в палату к сыну. Сама дойду…

– Ну, так значит, на завтра или послезавтра? Так и условимся…

– Да. Или на день позже. Как получится, так и получится.

– До свидания.

– До свидания.

Выйдя из кабинета, Светлана Константиновна прошла через все отделение в палату к сыну. Пока шла по коридору, подумала про себя: «Из такого профессора неплохой артист второго плана запросто получился бы, и студию школу МХАТ такому заканчивать не надо – прирожденный талант, ему бы в самый раз не хирургом, а артистом быть и стать». Светлана Константиновна вошла в палату и поздоровалась со всеми и сразу:

– Добрый день, как самочувствие – хромые и здоровые!

– Хорошее… Нормальное… Не очень… Так себе… По-прежнему… Могло быть и получше… Послышалось сразу, со всех сторон.

Подошла к кровати сына и пододвинула поближе к изголовью кровати стульчик. Присела на его краешек:

– Ну, как ты, сынок?

– Нормально, мам. Как сходила?

Светлана Константиновна растопырила пальцы и показала сыну рукой цифру пять.

– Чего?

– Тысяч.

– Чего тысяч?

– Баксов.

– Он что, совсем, что ли, того?

– Надо соглашаться, сынок. Я навела справки, говорят, он неплохой хирург. Это такса, все платят, и нам надо платить.

– Так денег нет!?

– Найдем, пустим шапку по кругу…

За два дня нужная для операции сумма была собрана мамой Всеволода.

В пятницу, ближе к трем дня, как только Сева отошел от наркоза, профессор, сидя на стульчике возле кровати скульптора, подбодрил его и по-дружески похлопал по плечу:

– Все, Всеволод, самое страшное для тебя позади, через полгода встанешь на ноги, а еще через полгода побежишь как ни в чем не бывало.

– Спасибо, профессор.

– Да не за что. Маме от всего нашего отделения передавай огромный привет и пожелание творческих успехов.

– Хорошо, передам…

Заведующий отделением на прощанье сжал своими пальцами ладонь руки скульптора и вышел из палаты. Он шел по коридору в сторону своего кабинета и напевал себе под нос одно и то же и чуть ли не на каждый свой шаг.

– Ла-ла-ла… Ла-ла-ла… Ла-ла… Ла-ла…

Войдя в кабинет, профессор от удовольствия потер ладони рук друг о друга и… ловко подскочил с одной ноги на другую, выставив правую ногу на каблук – вперед себя, сделав тем самым – па. Прошелся легкой походкой к аквариуму, полюбовался рыбками. Подсыпал им корма. Кто-то постучался в дверь кабинета:

– Войдите.

– К вам можно, Иван Иванович? – В кабинет заглянула дежурная медсестра.

– Входи, Дашенька, входи, лапочка!!!

Профессор шлепнул сестричку по мягкому месту.

– Ой!!!

Сестричка прикрыла за собой дверь и повернула ключик…

– Ла-ла-ла… ла-ла!!!

Иван Иванович подошел к сестричке и ловко расстегнул пуговичку на ее халатике:

– Ах!!! – Сделала сестричка и прилегла на диван…

Через полгода один из шурупчиков ослаб, пластинка накренилась, скульптор поморщился от боли. Прошло пару месяцев, и второй шурупчик ослаб, пластинка стала ходить ходуном, принося этим скульптору, неоспоримые мучения. А через три месяца, когда уже ослабли все шурупчики, на которых держалась пластинка, то сдвинулась с места и сама шейка бедра…

После второй сложнейшей операции, уже по великому блату, уже в первой кремлевке, Всеволод обретет еще одного настоящего и верного друга – проверенный, прочный и надежно установленный титановый сустав.

Вся история с момента прыжка с крыши и до того момента, когда Всеволод отставил костыли в сторону и начал жить обычной жизнью, длилась около года. Всеволод встал на ноги, оклемался, окреп физически, расхрабрился, высоко поднял голову. Стал опять много шутить и чересчур много разговаривать… Некоторые истории Марта слышала от мужа по третьему, а то и по четвертому разу. Ей постоянно приходило на ум, что она это уже слышала от него где-то и когда-то. Эту же историю Всеволод повторял всем подряд, чуть ли не каждый день и третий месяц к ряду…

В мастерской на кухне с натянутой улыбкой на лице сидел один из многочисленных друзей скульптора, фотограф Виктор Дуров… В прошлом – внештатный корреспондент газеты Правды. Он фотографировал свадьбу Марты и Всеволода и был лет на десять лет старше самого Севы. Познакомила же их друг с другом Светлана Константиновна, мама Всеволода… Дуров сидел вразвалочку на стуле и слушал то, что уже слышал от Севы три или четыре раза. Он в очередной раз впитывал в себя историю про Марту и их общего друга Егора (клоуна, с которым, как я уже рассказывал об этом ранее, Всеволод познакомился на Кутузовском проспекте и c которым, как оказалось, Дуров тоже был знаком, и все потому знаком, что мир тесен, а земля-то круглая). Слушал и вида не показывал, что знает ее чуть ли не наизусть. Виктор наслаждался «Жигулевским» и то и дело покрякивал от удовольствия…

– Вить, ты знаешь, что три месяца назад Марта Егора от лишения прав спасла?

– Нет, не знаю. Марта… Егора спасла? Во дает старуха!!! Давай рассказывай, не храни в себе…

– Он ехал ко мне в мастерскую и был за рулем, а сам не в дугу, пьяный в лом. На ногах не стоял.

– И что дальше было, Сева? – Виктор переглянулся с Мартой!

– В трехстах метрах от мастерской его гаишники тормознули и права вместе с ключами от машины отобрали.

– Ничего себе дела. Во Егор попал, попал так попал. И что наш клоун дальше стал делать?

Виктор размеренно побулькивал пивком.

– Он стал их уламывать вернуть ему ключи и права. Но они ни в какую. Знаешь, что он тогда придумал?

– Нет, даже представить себе не могу.

– Он соврал им, что всего пятьсот метров до дома недоехал и что дома его жена на девятом месяце беременности с дочкой ждет!!!

– Во Егор дает, шустрый-то какой, оказывается. Пьяный-пьяный, а соображалка-то работает. Надо же такое придумать, не замечал за ним раньше такого. А гаишники-то что ему на это сказали?

– Сказали… – Веди сюда жену и дочку, если все так и есть на самом деле, то отдадим жене и права, и ключи!!!

– Иди ты!!! Быть такого не может? Вот так история!!!

– Точно тебе говорю. Марта, скажи.

– Было, было, Вить, подтверждаю.

Виктор нехотя вытер вымокшие в пиве края коротеньких сереньких усов. И подправил свалившуюся на глаза длинную челку.

– Надо же. Вот так история… Ничего не скажешь – на загляденье. И чем в итоге все закончилось?

– Клоун приполз в мастерскую, чуть ли не на коленях…

– И – и?

– Приполз и все нам рассказал. Так ты знаешь, пока я соображал, что к чему, Марта успела переодеться в платье, засунула под подол подушку, прихватила с собой Алису и побежала впопыхах за Егором к гаишникам. А я сзади в тридцати метрах шел и за всем за этим наблюдал, со стороны…

– И что, успела дойти, гаишники к этому времени еще не уехали? Ах, хорошо пивко, ну и хорошо, хорошо так хорошо!

Виктор крякнул от удовольствия и побарабанил себя пальчиками по животу.

– Да, успела. Ты знаешь, не уехали. Она там такой спектакль разыграла, такой спектакль, я тебе скажу! Я весь день потом ржал!!! Вот умора-то была, умора так умора!!!

– Что, права с ключами-то вернули клоуну?

– Да. И права, и ключи от машины вернули, и даже не оштрафовали!

– Хорошо… Хорошо, что вернули и не оштрафовали. Эх, и шустра же твоя Марта, да и клоун парень не промах, нашелся, что этим гадам сказать. Вот что, Севка, не в службу, а в дружбу, сгоняй-ка в ларек. Давай еще по пивку, за успешное завершение этого… так сказать, мероприятия. Всегда бы нам так везло!

– Сколько брать?

– Бери четыре…

Виктор и скульптор переглянулись друг с другом… Виктор махнул рукой от плеча:

– А бери восемь!

– Может, и беленькую прихватить?

– А чего, бери и беленькую, гулять так гулять! Может, и Марта к нам присоединится, поддержит наше, так сказать, благое начинание.

Всеволод, не мешкая, схватил в руку пакет и выскочил за дверь мастерской на улицу…

– Вить, он меня достал. Я эту историю про себя от него уже который раз слышу. Он ее каждый день рассказывает, он что, совсем дурак, совсем, что ли, ничего не понимает? Неужто и впрямь не понимает, что достал всех уже, одно и то же по сто раз на дню повторять. Мне прямо убить его хочется… над ним же все ржут…

– Да брось ты, Марта. Хорошая история. Веселая, поучительная. Такую не грех лишний раз послушать. На, держи, прополощи нервишки. А то я смотрю, в последнее время они у тебя совсем разболтались, вся на шарнирах, побереги себя, глотни лучше… Смотри, трясешься вся, ты чего, так нельзя.

Виктор протянул Марте чашку с пивом:

– Затрясешься тут, от него и от его рассказов.

Кроме глупости, постоянно доносившейся до ее ушей из уст мужа, Марте, вне всяких сомнений, была также не особо по душе чрезмерная опека со стороны тещи. Эта опека, эти бесчисленные звонки телефонные взводили ее не на шутку.

– Марта, ты почему трубку не берешь? – Светлана Константиновна, пятый раз на дню, позвонила Марте. – Ты где была, с тобой все в порядке? Я целый час тебе названиваю, все провода оборвала.

– Светлана Константиновна, да все в порядке со мной, не переживайте вы так. Я в магазин ходила, а телефон дома оставила.

– А Всеволод тогда почему за тебя не ответил?

– Он на деловую встречу уехал.

– Так ты что, Алису с собой в магазин брала?

– Да.

– Ладно. Ты больше телефон дома не забывай, а то я переживать начинаю за вас.

– Хорошо.

– Сейчас я Севке позвоню, узнаю, как у него дела, а через час тебе наберу, держи телефон под рукой. Все, пока, на связи…

Через десять минут Светлана Константиновна снова перезвонила Марте.

– Марта, это опять я. Только что говорила с Севкой, он будет дома через сорок минут, ты никуда не отходи, дождись его.

– Хорошо… Дождусь. Я и не собиралась никуда уходить.

– Умница. Вот и не уходи… Пока… Целую… На связи… Временами она впадала в ярость от этого «на связи». Она хотела в такие моменты все порушить вокруг себя.

Такое бывает, и зачастую наши надежды и ожидания не совпадают по прошествии лет с тем, что преподносит нам действительность. Хотим одного, а получаем совсем даже и наоборот – другое. Желаем для себя любви и нежности, а взамен получаем от ворот поворот – отчуждение… сдобренное годами прожитыми. Хотим лишь одного – внимания, а получаем опеку чрезмерную, от которой только и хочется, что спрятаться, а посему и ищешь углы пятые… и стукаешься об них… и шишки набиваешь… и раздражаешься по пустякам… и удавиться хочется…

Как нам всем известно из законов психологии, раздражение имеет одно весьма и весьма неприятное свойство – накапливаться. Накапливаться и тем самым аккумулировать в себе плохую энергетику. Вскоре Марта стала раздражаться на Всеволода и вовсе из-за, казалось бы, пустяков. Из-за жеста, из-за слова, из-за взгляда… Он стал раздражать ее одним своим присутствием, и все углы в доме были ей сосчитаны по порядку строевому, начиная с первого, вплоть до десятого и тридцатого, включая сюда и самый любимый ею… пятый угол…

– Марта, садись кофейку попьем.

– Сев, не видишь, я посуду мою.

– Давай, после того как помоешь посуду, пойдем по Арбату погуляем с дочкой.

– Мне потом в мастерской надо убираться.

– А после того как в мастерской приберешься?

– Не знаю, скорее всего, устану, я после уборки и на ногах еле стоять буду. Сев, завязывай курить, дыма столько, что не продохнуть.

– Да ладно, Марта, сама, что ли, не дымишь?

– Не столько же? Посмотри в сторону окна, все в дыму, света белого не видно, все как в тумане – не продохнешь.

Всеволод молча подошел сзади к Марте и попытался обнять ее за талию.

– Отстань ты…

Марта передернула плечом и оттолкнула от себя скульптора. Бросила со злостью губку в раковину, отошла в сторону и… – достал ты уже, не видишь, я посуду мою и прибираюсь на кухне…

– Чего ты брыкаешься. Марта?!

– Боже, как ты меня достал!!!

Марта скинула с себя фартук и вышла вон с кухни.

Всеволод остался один. Докурил сигарету, посидел с минут десять на стуле… и в очередной раз так ничего и не понял. Он, как всегда, все списал на усталость супруги. Сева вышел в коридор, позвал Франца:

– Франц, гулять…

Зацепил за ошейник поводок и вышел на улицу.

Но через месяц уже сам Всеволод стал раздражаться не на шутку на жену… А это уже физика – действие рождает противодействие. Физика, в отличие от психологии, подразумевает под собой грубую физическую силу, воздействие, если хотите. Воздействие одного, как правило более сильного, на другое – более слабое существо, опять же – физически слабое. Так и произошло в итоге… и на самом деле между Мартой и Севой…

– Марта, чего ты все время бесишься? Скажи, что тебя не устраивает?

– Да ничего я не бешусь, просто настроение плохое. Все меня устраивает.

– А я-то здесь при чем?

– Да ты всегда ни при чем. Ты хоть когда-нибудь был при чем?

– Ты про что, ты о чем сейчас говоришь?

– Да так, ни о чем, о своем – о бабском. Тебе не понять.

– Чего ты все время борзеешь!!! – Всеволод встал из за стола, сжал руки в кулаки.

– Только попробуй, ударь меня при ребенке, сразу уйду.

– Сука!

– Сам…!!!

Марта с каждым разом вскипала все больше и больше и только и думала о том, куда бы спрятаться, куда бы зажаться, где бы притаиться – пятый угол с некоторых пор превратился для нее в дом родной… И через месяц случилось то, что и должно было случиться…

На часах было ближе к полуночи, Всеволод уже около двух часов бродил по старому Арбату с бутылочкой «Очаковского» в руке. Два часа назад они в очередной раз обменялись любезностями с Мартой. Всеволод к этому часу успокоился, его нервы пришли в порядок, вечерний Арбат сделал в очередной раз свое нехитрое дело, он умиротворил скульптора, ввел в мечтательное состояние и наполнил его душу своим очарованием – очарованием вечернего Арбата. Войдя в мастерскую, он, не мешкая, подошел к жене, которая сидела на диване спиной к нему:

– Марта, ну давай мириться, сколько можно гавкаться из-за ничего.

– Ты долго думал, чтобы это мне сказать?

– Два часа, пока по Арбату гулял.

– Больше ничего не надумал?

– Нет.

– Ну и молодец, а надо было бы!!!

– Ты опять за свое!

– Да оставь ты меня в покое, хоть на день! Знал бы ты только, как ты меня достал!!! Марта встала с дивана и повернулась к скульптору лицом… И только сейчас Всеволод заметил, он обратил внимание на то, что Марта вся дрожит от пяток до головы. Ее потрясывало, словно в лихорадке… У нее тряслись руки… дрожали губы… на глазах проступили слезинки.

– Ненавижу тебя!!!

– Кого ты ненавидишь?!

– Тебя… и твою мать!!!

– Мама-то чего тебе сделала?! Она тебе только хорошего желает. Мастерскую помогла нам в аренду взять, с приватизацией изо всех сил старается помочь, во всем нам, как может, помогает… Из кожи вон лезет ради нас!!!

– Лучше бы она поменьше свой нос всюду совала и не лезла туда, куда ее не просят! Это она тебе с мастерской помогает, это она тебе хорошего желает. Мне эта ваша мастерская поперек горла встала, вот она уже где у меня сидит! Вместе с заботой и опекой твоей мамочки!!! Твоя мамочка все время шпионит за мной и прохода не дает!

Прокричав это, Марта медленно провела ребром ладони по горлу. Из ее глаз ручьем потекли слезы, ее плечи вздрагивали, она сжала руки в кулаки поднесла их к своему лицу, затрясла руками и, судорожно сжав губы, произнесла:

– Ненавижу вас обоих… Не-на-ви-жу!!! – Марта по слогам повторила скульптору свои слова…

Всеволод побелел, как белое полотно. Они стояли друг напротив друга – глаза в глаза. Марта перестала рыдать и только что и делала, что призывала:

– Ну, ударь, ударь ты наконец меня, мужик ты или баба!!! Сева прибывал в нерешительности, он знал о последствиях, ведь его предупреждали…

– Ты баба, баба жалкая, трус ты, а не мужик… ударить – и то не можешь!!!

Всеволода в этот момент перекосило, кровь хлынула к его лицу. Пелена зла застелила глаза, рука поднялась и сжалась в кулак… Он в ярости ударил Марту по лицу…

С ударом этим Всеволод постепенно в течение года покинет свою ПЕРСОНУ и уйдет надолго в глухую и беспробудную ТЕНЬ, прихватив с собой туда, из своего это, изрядную цистерну коньяка. Которую он и будет осушать ближайшие двенадцать лет с небольшими – по неделям… но иногда и продолжительными – по месяцам, перерывами. Муза покинула его… и приказала ему долго жить.

Марта же с этим ударом придет в себя и начнет постепенно выходить из своей ТЕНИ и вновь станет ПЕРСОНОЙ – взяв с собой по пути из своего это всю ту же гордость птичьего полета… А это уже, друзья мои, не что иное, как закон сообщающихся сосудов… Ничто в природе не истекает ниоткуда и не перетекает в никуда.

На следующий день Марта уехала жить с дочкой к маме.

На ближайшие выходные один из друзей Всеволода, стоматолог Григорий Старостенко, справлял свое сорокалетие в одном из столичных ресторанов. Позвал на свой день рождения Григорий и Марту с Володей. Вначале он позвонил Марте:

– Марта, я в субботу юбилей справляю в «Ермаке», хочешь, приезжай.

– А Всеволод там будет?

– Нет.

– Хорошо, тогда приеду…

Следом Григорий набрал скульптору:

– Сев, я в выходные на Филях, день рождения справляю, приезжай.

– Ты Марте звонил?

– Да, звонил, приезжай, заодно помиритесь…

На день рождения съехалось множество общих знакомых Марты и Всеволода. Марта приехала на торжество без опозданий и уже с полчаса непринужденно общалась гостями – то с одним, то с другим. Ее постоянно окружала компания из нескольких человек. Всеволод задерживался. Застолье шло полным ходом, звучали поздравления, дарились подарки, всем было весело. Марта раскрепостилась. Друзья Севы постарались на славу для этого. Они, каждый по-своему, пытались к приезду Севы настроить ее на нужный лад и подобающим образом:

– Марта, ну чего ты кипятишься, всякое бывает в семьях.

– Марта, да помиритесь вы, Севка так тебя любит.

– Ну разведетесь, и что, оба страдать будете.

Все гости – все до одного – призывали Марту к примирению с мужем. Казалось, что это торжество только и было задумано именинником для примирения, сторон…

– Марта, послушай меня, я уже три раза разводилась, ничего в этого хорошего нет, от этого одни слезы и нервы. Ты что думаешь, следующий будет лучше предыдущего? Скажи Севе, что если он еще раз руку поднимет, то тогда уже все!

Марта снисходительно посмотрела на подружку и с грустью улыбнулась:

– Да ничего я не думаю, достало меня все, достала его болтовня… И рука здесь ни при чем, жить я с ним не хочу, вот и все… Только знала бы ты, Катя, что мне эти четыре года стоили, то не уговаривала бы меня сейчас… Я так жалею о том, что Стелла нас тогда друг с другом свела. Я-то думала об одном, а получилось-то совсем, совсем другое.

– Как же я тебя понимаю, но все же попробуй помириться, не чужие же, и дочке уже четыре года.

– Кать, если я с ним сойдусь и опять под одной крышей жить начну, то через год точно повешусь или же его чем-нибудь отравлю! Я устала от его болтовни и бесконечных фантазий. Он старше меня на четырнадцать, а ведет себя, как ребенок!

Марта отвернулась в сторону от Кати и подумала: «Хорошо, что сюда не приперся, хоть на этот раз без сцен обойдется!»

Но ближе к восьми вечера в ресторан заявился и сам Всеволод…

Но появился не один, а в сопровождении высокой, под метр восемьдесят, голубоглазой и стройной брюнетки Беллы… Всеволод подошел к имениннику, представил ему свою новую пассию и подарил подарок.

– Привет, Гриш. Знакомься – Белла…

Белла слегка присела на колено и протянула руку.

– Белла.

– Гри-го-рий. – Гриша заикался и коснулся протянутой ему руки.

– Гриш, держи, это от нас с Беллой.

– Спасибо… – Гриша взял в руки пакетик с подарком и закрыл рот. Вокруг царило всеобщее смятение, стало так тихо, что комар мимо не пролетит незамеченным. Как только Всеволод отошел в сторонку от именинника, приглашенные гости разом перевели свои взгляды на Марту. Марта же выглядела со стороны более чем достойно.

– Здравствуй, Сева… – Марта поздоровалась со скульптором в тот момент, когда он проходил мимо нее.

– Здравствуй, Марта.

– Ты не хочешь меня представить своей новой пассии?

– Знакомься, Белла, это Марта.

– Очень приятно – Белла…

– Марта, супруга Всеволода… – Сказав эти слова, Марта мило улыбнулась.

Белла в растерянности перевела взгляд на Всеволода… Сева все так же улыбался, но при этом молчал, не находя нужных и правильных слов, для того чтобы попытаться сгладить ту неловкость, которая возникла после слов Марты. Дежурная улыбка на его лице постепенно превращалась в жалкую. Марта нашлась первой, что сказать, и нарушила молчание:

– Не переживайте так, Белла. Бывшая, уже бывшая жена!

– Да я в общем-то особо и не переживаю, мы с Всеволодом всего лишь… – в этот момент Всеволод перестал улыбаться и с силой дернул Беллу в сторону, не дав ей даже слова договорить.

– Сева, ты что меня так дергаешь. Мне же больно?!

– Извини. Я нечаянно, пойдем, я тебя познакомлю со своими друзьями.

Всеволод отошел от Марты и потащил за собой Беллу:

– Сева, не тащи меня, я сама пойду.

Марта отставила бокал с вином и направилась к выходу. К ней сразу же подскочила Катя:

– Марта, не расстраивайся.

– Ты что, Катя, совсем ничего не понимаешь, это счастье для меня, что он эту кошелку сюда притащил! Теперь и повода для развода искать не надо. Я просто счастлива, что он так поступил…

Марта подала на развод и скрылась до суда вместе с дочкой в неизвестном направлении (как оказалось впоследствии, она уехала в Судак, где у ее мамы Людмилы была летняя дача). Смылась, и в общем-то правильно и оправданно поступила на тот момент. Дело в том, что Державин, после того как пару дней вдоволь покувыркался с Беллой, чуть ли не с собаками бросился вместе с мамой разыскивать Марту и дочку по всей Москве. Где-то через месяц, накануне судебного заседания, Марта наконец-то объявилась в столице.

И все как-то сразу и успокоилось. Расставание, как это часто и бывает в подобного рода случаях, пошло на пользу и Марте, и, самое главное, самому Севе. Все и сразу встало на свои места, причем для обоих. До суда Марта жила с дочкой у мамы, а Всеволод – один в своей мастерской. Былое раздражение куда-то улетучилось, и могло создаться впечатление того, что Марта обо всем забыла и все друг с другом примирились; наверное, оно так и могло стать на самом деле. Но за день до судебного заседания, во время телефонного разговора, между супругами вспыхнул очередной конфликт (вспыхнул на ровном месте), суд-таки состоялся, и развод между Мартой и Всеволодом стал по сути свершившимся фактом.

Само судебное заседание чуть было не превратилось в фарс. Все выглядело для стороннего глаза странно, грустно и комично. Со стороны могло показаться людям, далеким от этой истории, что молодые люди женятся в этот день, а не разводятся…

Всеволод в это утро чуть ли не поздравил Марту, подарив ей роскошный букет из сто одной белой розы. Грустная, надо сказать, история. Марта взяла букет и улыбнулась. После чего сделала вид, что не понимает, в чем, собственно говоря, дело.

– Сев, ты чего, мы же разводимся?

– Марта, это копия того букета, который стоит у нас в мастерской и который я тебе подарил в день нашей свадьбы!!!

– Спасибо тебе, Сева, за цветы!

– Марта, у меня с собой бутылка «Вдовы Клико»! Давай ее выпьем, пока наша очередь подойдет!

– Давай!!!

Ребята сели на лавочку во дворе здания суда. Раздался оглушительный хлопок на весь двор, пена брызнула праздничным салютом во все стороны. Марта и скульптор одновременно вскочили с лавочки, стряхивая с одежды брызги от шампанского и помирая со смеху.

А на дворе между тем осень поздняя, с пожелтевшей и опавшей листвой, а значит, время расставаниям пришло… Мимо лавочки бесконечно снуют странные, казалось бы, люди, которым в это утро ни до кого нет дела и которые ничего не знают ни про «Вдову Клико», ни, тем более, про любовь настоящую. Люди всегда куда-то спешат и на что-то надеются. Но этим двоим сегодня некуда спешить и надеяться похоже, тоже уже не на что. На лавочке только двое – он и она, они пьют шампанское и играют словами в любовь. Они наклонились друг к другу и сладко поцеловались в губы – прощальным поцелуем… Осень – конечно же унылая пора… Осень тоскливое время года… Осень дождливая – время потерь… Осень лучшее время года – она все смывает из памяти… В осень хочется любить, но приходится расстаться… Навсегда… Но зачем… И почему… Об этом знает только осень – в дождь…

Судья, молодой и лощеный самурай, служитель плаща и кинжала, ровесник им, с пальчиками пианиста, поначалу так ничего и не понял – разводятся или же женятся эти двое придурков… Молодые люди начинали раздражать его своей бесцеремонностью и своими бесконечными поцелуями, в зале самого судебного заседания.

– Молодые люди, немедленно прекратите обниматься и целоваться, иначе я попрошу вас выйти из зала. Вы разводитесь или женитесь, в конце концов?!

Судья пристукнул молоточком и сжал в ненависти узкие губы… Он не верил в любовь… Он с утра до вечера и каждый день разводил всех подряд. Он такого здесь насмотрелся и наслушался за последний год, что потерял веру во что-либо… Он потерял веру – в это прекрасное и светлое чувство.

– Разводимся, разводимся!!! – веселясь, как это и бывает в кино, прокричали судье в один голос Всеволод и Марта…

Но это было не кино… Совсем не кино…

Да и что мог знать этот безусый мальчик в черной мантии о любви страстной. Страстной и безумной любви скульптора к музе своей. Как он мог понять, что творилось в душе Всеволода, – душа скульптора в этот день затосковала на годы вперед. Что он мог знать о том, как была счастлива муза, той свободе, которую она обретала этим днем. Что он мог знать про любовь и как он мог ее судить… И кто ему дал такое право… Право – судить любовь…

И как написать мне про страдания наивного романтика, так и не осознавшего главного – сути с ним в тот день произошедшего… Он не придал должного значения этому событию, а зря… Он именно в тот осенний день потерял Марту – навсегда. Жизнь повернулась к нему с этого дня углом. Марта же выпорхнула из клетки на свободу и обрела простор для птичьего полета – простор, о котором мечтала… Что же, пусть летит птичка гордая и радуется счастью своему…

Судебное заседание закончилось к обеду, судьей были заданы все формальные вопросы, развод состоялся и стал свершившимся фактом для обоих. Выйдя из здания суда, Всеволод и Марта попрощались и разошлись в разные стороны…

Глава 11. Отец Александр и Архимандрит Наум

Эту гостью в свой дом Светлана ждала еще с прошлой недели. К ней должна была заехать игуменья Катерина, настоятельница Свято-Троицкого Ново-Голутвина женского монастыря в подмосковной Коломне…

Под ее опекой находился один из детских домов в Москве, и на прошлой неделе она вознамерилась посетить его с целью привезти детишкам гостинцы и поздравить их с приближающимися праздниками – Новым годом и Рождеством Христовым.

Светлана Константиновна открыла дверь и немного растерялась от увиденного. Прямо на пороге, рядом с Катериной, стоял одетый во все черное, как, впрочем, и сама игуменья, здоровенный детина, под два метра ростом. Он был в два раза шире ее в плечах и при желании или же по неосторожности мог запросто снести дверной косяк своей головой…

– Здравствуйте, гости дорогие.

– Здравствуй, матушка, а я не одна. Можно к тебе войти?

– Входите. Что на пороге стоять… Светлана прикрыла за гостями дверь.

– Знакомься, Светлана. Отец Александр… – Игуменья незначительно улыбнулась, взяла короткую паузу в словах и посмотрела на отца Александра. После чего продолжила: – он у нас настоятелем Храма Покрова Пресвятой Богородицы в Вялках Богу служит…

– Здравствуйте, Светлана. Будем знакомы, наслышан о вас.

– Здравствуйте, отец Александр. Очень рада вас видеть у себя дома. Раздевайтесь, одежду можно здесь повесить.

– Светлана, а мы ведь к вам не с пустыми руками в гости пожаловали. Вот вам от нас гостинец кой-какой.

Отец Александр перехватил рукой зажатый у себя под мышкой сверток и протянул его Светлане.

– А что это? Светлана приняла сверток и тут же присела в коленях под его тяжестью…

– Пять осетров, я их сам три дня назад с боевыми товарищами из Оби выловил…

Разные и всякие священники служат настоятелями в храмах по всей стране. Ведь священники – они, так же как и люди, разные рождаются и разные случаются, на кого и когда попадешь… Они такие же, как и мы, всякие и разные. Им ничто человеческое не чуждо, им нужен сон, им нужен день и им нужна молитва. Сон – для того чтобы отдохнуть от дел праведных, день – для того чтобы потрудиться во славу Господа, молитва же – для того чтобы никогда не забывать о Нем. Кого только земля русская не рождает из года в год на потеху всему миру, и потому много кто землю русскую топчет своими ногами – годами и столетиями… Всякий чинный люд по земле русской бродит и мыкается, куда бы и как приткнуться и как бы и где найти лучшее применение своим силам… Все для всех одинаково… Кто-то был слесарем – но стал ученым, кто-то был ученым – но стал военным… А кто-то был офицером морского спецназа и воином – с двадцати лет и до выхода на пенсию по выслуге лет… Но в итоге стал священником воинственным – за Веру православную, за Веру Христову… Это я вам про отца Александра так пишу – про настоятеля Храма в подмосковных Вялках.

У отца Александра народилось четверо сыновей – четверо отпрысков. Он же выпестовал из них четверых священников. Эта была каста неутомимых священнослужителей – семья воинствующих священников…

Отец Александр во времена советские служил морским офицером и прошел множество горячих точек. Где он только не бывал – Мадагаскар, Сомали, Афганистан, Вьетнам… И еще много где он побывал по роду своей службы – неприкаянной… Он бывал там, где нам бывать не следует – по роду нашей жизни, суетной…

Отец Александр – человек моря, в чем-то боцман – душа морская! Он очень любил просторное море, просторное, как воды океанов. И русских полководцев – отважных, как девятый вал, он тоже любил. В Храме, настоятелем которого ему довелось нам и Господу служить, нашли свое место иконы с изображением образов Ушакова и Нахимова. Наверное, в Средние века отец Александр стал бы неминуемо, так и так – морским волком или же одноглазым пиратом – ух!!! Что за пират… Какой бы был пират!!! Но по выслуге лет он неизбежно, так и так, примерил бы на себя рясу церковную и крест – поверх нее.

К этому дню отцу Александру перевалило за семьдесят лет. Но несмотря на почтенный возраст, он был крепок, как боровичок.

– Наверное, устали с дороги?

– Нам не привыкать. Мы с матушкой Катериной на одном месте не сидим, все больше по морями да по волнам нашей жизни скитаемся… Всю жизнь по кругу плаваем и в одно и то же место пришвартовываемся… Всегда в дороге, все время в пути.

– Все таки проходите и на диван присаживайтесь. Отдохните, пока я стол накрою, с осетринкой…

– Хозяюшка, а к осетринке найдется что добренькое и крепенькое?

– Найдется, батюшка, найдется, как не найтись?! В холодильнике две студеные поллитровки столичной со вчерашнего дня томятся – инеем покрылись, своего часа поджидают.

Вскоре стол был накрыт.

– Прошу к столу, гости дорогие!!!

– С превеликим удовольствием, хозяюшка!

Отец Александр вслед за игуменьей Катериной грузно поднялся с дивана и подошел к столу. Прежде чем преступить к трапезе и задушевному разговору за празднично сервированным столом, посреди коего, словно мачта двухпалубного корабля, водружался пузырь столичной, отец Александр и игуменья Катерина, а вслед им и Светлана Державина, пробубнили скорым шагом – Отче наш, иже…

– Светлана, а как Сева поживает?

– Лучше и не спрашивай, матушка! С Мартой вот развелся, без работы сидит. Руки опустились после развода, совсем ничего не может делать без своей музы. Днем и ночью перед ее подъездом торчит, помириться пытается, но что-то все никак… То сойдутся, то разойдутся. Нервов никаких у парня не осталось…

– Да, ваша Марта – крепкий орешек, ниче не скажешь. Севка-то в каких краях сейчас обитает?

– На Фунзенской живет. Он мастерскую после развода продал и купил себе на Фрунзенской набережной трехкомнатную квартиру.

– Жалко такую-то мастерскую.

– Что поделаешь. Его решение… – Светлана Константиновна с сожалением развела руки в стороны.

– Ты ему говорила, что я приеду? Он к нам-то сегодня заскочит?

– Да, заскочит. Я его предупредила о твоем приезде.

– Светлана, скажите, а что это за профессия у вашего сына, что он без музы ничего делать не может… – отец Александр оторвался от тарелки и посмотрел в лицо Светланы Константиновны.

– Скульптор он, батюшка, да и художник тоже неплохой…

– А я в первым делом подумал – композитор…

– Почему?

– Муза и музыка, созвучные слова, вот и подумал по наивности… по глупости своей.

– Отчего по глупости, отец Александр? Композиторам тоже муза нужна… – сказав это, Катерина слегка улыбнулась…

– Всем мужикам муза нужна… – подытожила сказанное Катериной и отцом Александром Светлана Константиновна…

Послышался шум, кто-то вставил ключ в дверной замок и, судя по двум щелчкам, пару раз провернул его. Светлана Константиновна насторожилась и повернула голову в сторону коридора. То же самое сделали отец Александр и Катерина. Игуменья привстала со стула. Через мгновение раздался громкий дверной хлопок. Кто-то вошел в квартиру, хлопнув со всего размаха дверью… Хлопнул так, что по всей квартире задрожали оконные стекла.

– Наверное, Всеволод пришел. Пойду встречу.

Катерина вышла из-за стола и прошла в коридор. В коридоре она увидела Всеволода, который в расстроенных чувствах снимал с себя пальто… Светлана Константиновна прошептала отцу Александру:

– Опять с Мартой поругался, раз так дверью хлопнул. Когда же это все закончится?

– Не переживай ты так, матушка, наладится все как-нибудь, да с Божьей-то помощью… Отец Александр взял Светлану за руку, тем самым успокаивая ее:

– Привет, Сева.

– Привет, Катерина. Как дела?

– Понемногу, все Слава Богу. А у тебя?

– Так себе, не шатко ни валко. С Мартой развелся…

Катерина и Всеволод прошли в комнату:

– Да знаю уже. Знакомься, отец Александр…

Катерина показала Всеволоду на сидящего за столом крепкого старичка-боровичка в церковной рясе:

– Всеволод.

– Отец Александр.

– Привет, мам…

Всеволод подошел к столу и поцеловал маму. Как только скульптор зашел в квартиру и увидел Катерину, отца Александра и маму, то сразу же и успокоился.

– Присаживайся, сынок, к столу, отведай осетра. Представляешь, отец Александр сам три дня назад его в Оби выловил! Он с матушкой Катериной нам с тобой целых пять осетров презентовал! Так что два заберешь себе домой…

Всеволод сел за стол и тут же без промедления обратился к отцу Александру:

– Батюшка, а разве осетра можно зимой ловить, разве он зимой на спячку не залегает?

– Осетр зимой залегает на дно. Но сноровисто – при соответствующих навыках и терпении, его все же можно со дна достать. Приманка нужна хорошая – печень, креветка. На другую приманку зимой осетр не клюнет, разве что малька или червяка попробовать. Опять же места знать надо… Отец Александр сдержанно и со значением улыбнулся… – Осетр – царь рыба. Он зимой глубоко залегает. Его надо ловить на крепкую кивковую или поплавочную удочку. Без особой сноровки его сквозь узкую лунку никак не протянуть. У осетра рот так к туловищу расположен, что он всегда поперек лунки становится. Поэтому надо приноровиться и развернуть осетра вертикально, головой к лунке…

Всеволод слушал отца Александра и пережевывал третий по счету кусочек осетрины.

– Ну как осетринка?!

– Во!!! – Скульптор сжал кулак и поднял кверху большой палец…

– Кушай на здоровье, морячок…

– А почему морячок?

– Я всех морячков люблю. Вот почему морячок!

– Вообще то я скульптор… – Всеволод лукаво улыбнулся.

– Наслышан уже. Всеволод, мне Светлана Константиновна уже успела по секрету сообщить, что ты не только, скульптор, но и художник. Ты, случаем, не хочешь мою церковь расписать заново? Ее в свое время сам Васнецов расписывал…

– А где церковь находится?

– В Малаховке, знаешь такой поселок?

– Знаю, кто Малаховку не знает!

– Так что – каков твой ответ, морячок-фронтовичок?

– В принципе это возможно и технически несложно. Но сколько это у меня времени займет, я не знаю?

– А сколько бы ни заняло. Сколько займет, столько и займет. Марту с собой тоже бери.

– Но мы с ней в разводе, не знаю, согласится она или нет?

– Ты ей, самое главное, предложи, а уж поедет она или нет, это уж ей решать. Если поедет, то будет при тебе подсобником – оруженосцем. У тебя, морячок, все получится, все когда-то и с чего-то да и начинали…

– Я не сомневаюсь, что получится!

– Так что – отдать швартовые, поднять якоря и полный вперед?

– Да, отец Александр… Полный вперед!!!

В понедельник следующей, этой недели, Всеволод проснулся, умылся, побрился, оделся, позавтракал, прихватил с собой краски и кисточки вместе с кой-какими пожитками… Громко хлопнул дверью за собой. Вызвал лифт и спустился на первый этаж… Где и был таков.

Накануне ночью по Москве прошелся снегопад, так что мама не горюй, и за ночь намело чуть ли не по пояс. На крышах авто, припаркованных во дворах, к утру лежали снежные шапки, точно что с метр высотой. Всеволод открыл автомобиль, сел в него и завел двигатель. Обернулся за спину, взял с заднего сиденья щетку, вылез из машины и начал очищать ее от снега. Сбросив с машины снег, Севка запрыгнул в салон машины и подставил закоченевшие руки под печку. Прогрел двигатель, включил магнитолу, дождался Марты и выехал на Кутузовский проспект…

В субботу у него состоялся короткий разговор с Мартой:

– Марта, привет.

– Привет.

– Мне вчера предложили расписать церковь в Малаховке.

– И что, предложили и расписывай.

– Я хочу тебе предложить со мной поехать.

– А я-то здесь с какого бока?

– Помогать мне будешь.

– Как и чем помогать, я же не умею рисовать.

– Будешь моим помощником. Иначе мне придется его нанимать и платить ему зарплату.

– Хорошо, я подумаю и завтра тебе отвечу.

Армия снегоуборщиков в это утро оккупировала собой Москву. Неповоротливые и медлительные до скорости, снегоуборщики выстроились с раннего утра в стройные ряды, по всем проспектам и магистралям заснеженной столицы. Четыре «ЗИЛа» с железными ковшами наперевес двигались один за другим на почтительном расстоянии друг от друга в сторону центра по Кутузовскому проспекту, перекрыв собою почти весь проспект.

– Нашли время, когда снег с дороги убирать… – Скульптор изъерзался на своем сидении.

– Да ладно тебе, Сев, когда его убирать как не с утра?

– Ночью.

– Так снегопад только под утро закончился. Сев, не суетись.

– Ночью снег надо с дорог убирать, мы так опоздаем в Малаховку.

– Не опоздаем. Сев, езжай спокойно, успеем…

– Ты вообще ничего не понимаешь, Марта, ладно – замнем для ясности…

Через двести метров снегоуборщики свернули в сторону Киевского вокзала – на Дорогомиловскую улицу и машина Всеволода сразу набрала ход… Всеволод решил ехать в сторону Рязанского проспекта через центр и выехал на Новый Арбат. Через пятнадцать минут снегопад возобновился с новой силой. Сева снова включил дворники. А вскоре снег повалил так, что было не разглядеть впереди идущую машину. Всеволод был вынужден сбавить ход и ехать по Москве со скоростью не больше двадцати-тридцати километров в час, и это пока он не выехал на Рязанку… На Рязанском шоссе дело было швах. Машины по заваленному снегом Рязанскому проспекту двигались друг за другом со скоростью пешехода. Скульптор переключился вначале на вторую, а затем и на первую скорость. Он только что и делал, что отжимал педаль сцепления и придавливал педаль тормоза. Они с Мартой уже безнадежно опаздывали на встречу с отцом Александром… Скульптор от этого горячился и сокрушался сердцем, но все-таки не вскипал на Марту, как это бывало с ним в годы семейной жизни с ней. Он уже не был властен над этим очарованием, как прежде, и поэтому сдерживал себя и свои эмоции. С момента развода прошло несколько месяцев, и Всеволод перестал быть для нее тем мужчиной, которого женщина всегда готова и рада выслушать и вступить в спор… и отступить, и замолчать, и посочувствовать… Тем мужчиной, которому готова и рада подчиняться и раскрыть душу нараспашку. С которым хоть в огонь – хоть в воду и с которым готова согласится почти во всем и почти всегда, несмотря ни на что – несмотря даже на его неправоту. После развода она смотрела на него безразлично. И Всеволод этого не мог не чувствовать и не замечать. Именно все это и не позволяло ему повышать голос на Марту, как это зачастую случалось раньше в их отношениях. Он перестал быть для нее опорой и жизненным ориентиром во всем. Получалось так, что она раскрыла глаза и поняла, что это уже чужой… Чуждый для нее мужчина.

– Говорил я тебе, что опоздаем… – Всеволод без злости, но уверенным в себе и чуть подрагивающим на тембре голосом напомнил Марте о своей прозорливости…

Марта невыразительно пожала плечами и ничего не ответила на это. Она выглядела заторможенной, и со стороны казалось, что она вообще слабо понимает, как и зачем она здесь оказалась и куда и почему ее везут из Москвы. В этот снегопад – для нее все осталось в прошлом… Она здесь и сейчас подчинилась внешним обстоятельствам, и ни о чем не думала в дороге… она безразлично поглядывала в боковое окошко, свернув голову набок… Всеволод же пыжился изо всех сил, в это утро в нем взыграла надежда, он сегодня утром поверил в чудо, поверил в то, что прошлое можно вернуть, и уже как три часа, с самого утра, жил надеждой на былое – на былые отношения. Он никак не мог смириться и поверить в то, что та ниточка, которая еще недавно казалась ему прочной и стальной, та незримая нить, которая связала когда-то их сердца любовью… вдруг и сразу оборвалась. Он не хотел этому верить, он отказывался что-либо понимать, он не желал этого для себя. Лишь потому не желал, что не мог желать зла… себе самому… Он до сих пор любил эту гордячку… А может, не любил, но заблуждался и все еще считал ее своей собственностью на правах все того же сильного.

На выезде из города, неподалеку от метро Выхино, Всеволод сумел разглядеть сквозь снегопад и мелькающие перед глазами дворники гаишника, державшего поперек дороги жезл.

Скульптор включил правый поворот и остановился на посту ГАИ. Выскочил из машины и подбежал к инспектору. Капитан приложил правую руку к шапке ушанке серого цвета… и на меху!

– Инспектор… Денисов, проверка документов… на дороге. Всеволод протянул суровому капитану документы на машину и права.

– Командир, умоляю тебя, не задерживай, я очень сильно опаздываю, времени в обрез…

– Ты не одинок, мой друг. В такой снегопад все куда-то спешат и опаздывают. И оттого и неразбериха на дорогах возникает. Дома надо в такую погоду сидеть, возле телевизора, а не аварийную обстановку на дороге создавать… Суровый было капитан подобрел и улыбнулся.

– Я в Малаховку, в храм к отцу Александру опаздываю.

– Повтори-ка еще раз, к кому – к кому ты опаздываешь? Ну-ка, ну-ка повтори?

– К отцу Александру, командир… Капитан сразу оторвал глаза от документов.

– А чего ты у него забыл? Зачем тебе отец Александр вдруг так понадобился?

– Я буду ему церковь реставрировать. Я художник.

– Дело хорошее, езжай, художник, своей дорогой. Я лично знаком с отцом Александром…

Всеволод взял из рук гаишника документы, сказал ему на ходу спасибо и подбежал к машине.

– Ну что, Сев?

– Представляешь, он отца Александра знает!.. Всеволод был взбудоражен так, как будто с ним произошло какое-то невероятное событие.

– Ну и что, что здесь такого? Ты так об этом говоришь, как будто гордишься чем-то?!

– Отпустил меня сразу же, как узнал, что я к нему еду… Понимаешь?!

– Да он тебя так и так бы отпустил! Чего ты этому, как ребенок, радуешься?! Державин!.. – Марта скептически улыбнулась, посмотрев на восторженное лицо скульптора.

– Так, ничему. Проехали… – Всеволод завел машину и с силой сжал руль.

Марта в ответ на это опять пожала плечами…

Через четверть часа Всеволод подъехал к Храму, где его уже поджидал сам отец Александр.

– Опаздываете, молодой человек, опаздываете. А вас, очевидно, Мартой звать-величать?

– Да…

– Батюшка, в Москве ни проехать, ни пройти, снега по колено навалило. Да нас еще вдобавок ко всему на выезде из Москвы на посту ГАИ тормознули.

– Надо было сказать, что ко мне едешь.

– Я и сказал.

– И как, помогло?

– Да!

– Вот то-то же! Ну что, пойдем в Храм?

Войдя в Храм, скульптор осмотрел два предела и, не раздумывая, сказал:

– Батюшка, я согласен!

– Вот и хорошо. Трудно было бы тебе со мной не согласиться, морячок!!!

– Отец Александр, мне нужно будет леса сооружать. Для этого мне доски, гвозди, пила и молоток понадобятся…

– Есть такое дело, товарищ начальник! Сам леса сделаешь? Справишься или помощник понадобится?

– Не вопрос, справлюсь! Без помощника обойдусь. Вот мой помощник!!!

Володя показал на Марту… В этот самый момент в скульпторе, вне всяких сомнений, взыграла романтика и он конечно же улыбнулся от души.

– Что же, приступай, доски возле забора лежат. В той куче, которая повыше пятерка сложена, а в той, что рядом, тес – двадцатка. Гвозди, молоток и пилу я сам тебе принесу. На работу из Москвы станете ездить или же здесь жить будете? Я на всякий случай для вас бытовку приготовил, со всеми неудобствами.

Отец Александр пробасил, улыбнулся своей шутке и добавил… – Удобства хоть и на улице, но зато в бытовке уютно и тепло, как дома, и она хлеба лишнего не просит. Утеплена на славу, для фронтовых побед утеплена, одной вязанки дров на всю ночь хватает!!!

Вечером того же дня Всеволод, присев на корточки, подбрасывал в раскалившуюся докрасна буржуйку березовые поленья. В то время как в печурке тлели угольки и пламенел согревающий огонь, Марта уютно расположилась на наспех сколоченном топчане, пожав под себя ноги. Она сидела прямо напротив единственного зашторенного окошка, сквозь которое в комнату проглядывала звезда Полярная. На лице Марты застыла улыбка, она всматривалась в лицо скульптора. В этот зимний вечер она по-новому взглянула на Всеволода. Она ожила, и в ней вновь проснулись чувства к некогда любимому человеку. Под окошком стоял еще один топчан, а справа от топчана была прибита раковина с прикрепленным над ней умывальником. Посреди бытовки стоял квадратный стол с четырьмя стульями вокруг него. Огонь, пламенеющий в буржуйке, отбрасывал множество теней на лицо скульптора. Марта и не заметила, как перестала раздражаться на Всеволода. Она всматривалась в его лицо взглядом особенным. Это не был безрассудный взгляд, свойственный для влюбленных женщин.

Это был взгляд, изучающий и выискивающий что-то новое в чертах лиц близкого и давно знакомого тебе человека. Когда женщина смотрит так на своего мужчину, она забывает обо всем плохом, она оставляет за собой плохое и обращается к настоящему – в поисках будущего. Она только и делает, что ищет скрытое и ранее недоступное ее пониманию, недоступное и скрытое – в силу возраста и как следствие – отсутствия жизненного опыта… Ищет, находит и заново влюбляется… Всеволод почувствовал на себе взгляд Марты и посмотрел ей в глаза. В это же самое мгновение в нем проскользнула надежда на то, что все еще поправимо. Эту надежду подарил ему взгляд Марты, которым она смотрела в самые его глаза…

Этот день, который они провели вместе, сдвинул с мертвой точки их отношения и разрушил стену молчания меж ними, в этот вечер они встретились глазами, и вновь вспыхнула искра, в глазах меж ними проскочил разряд высокого напряжения. За тот день ребята навкалывались от души и к концу дня забыли о мелких, суетных и никому не нужных обидах, о тех мелочах, от которых зачастую и рушатся семьи. Они к вечеру перестали обращать внимание и раздражаться друг на друга из-за ничего, из-за тех несущественных глупостей, которые в общем-то ни на что в нашей жизни не влияют. Для того чтобы найти путь к примирению, им на двоих, понадобился всего-навсего один неполный рабочий день и немного романтики, подкрепленной сменой обстановки здесь и сейчас. Они вырвались из мегаполиса всего на день, вздохнули свободой, скинули с плеч груз бытовых проблем и прошлые обиды… Сердце Марты оживилось, и скульптор вновь обрел надежду… Утром они уже проснулись… в одной постели.

Но через две недели, прямо под Новый год, в тот момент, когда Марта стояла на амвоне и держала в своих руках кисточки, которые она собиралась передать скульптору, ее неожиданно затрясло, она ни с того ни с сего начала мотать головой по сторонам. Марта обхватила и зажала ладонями уши, после чего возопила на всю округу, так что Храм содрогнулся.

– Спасите, помогите а-а-а-а-а-а-а!!! – в следующее мгновение Марта уже билась головой о пол… И кричала, не слыша себя. – По-мо-ги-те!!!

Пока Всеволод соображал, что к чему, и пытался соскочить с верхних лесов вниз… Марта вскочила на ноги, обхватила себя руками за плечи и выбежала вон из Храма. Целый час отец Александр и Всеволод разъезжали по окрестностям в поисках Марты, но все тщетно… Марты и след простыл.

– Сева, надо возвращаться в Храм. Мы ее так с тобой никогда не найдем… Поехали, сама вернется…

– А вдруг нет, не вернется?

– На нет суда нет, поехали в церковь. Если, когда мы вернемся в Храм, ее там не будет, то поедем в ментовку…

Через десять минут скульптор и батюшка подъехали к Храму. Марта стояла на пороге храма. Она вся дрожала, на ней лица не было… Отец Александр обнял Марту за плечи и отвел в бытовку. Усадил на кровать. Поднес ко рту сто грамм водки:

– Выпей, согрейся и ляг… поспи с чуток…

Марта выпила водку. От изнеможения легла на топчан, свернулась в комочек и сразу провалилась в сон. Отец Александр укрыл ее сверху шерстяным одеялом. Сознание покинуло Марту в этот миг, она заснула и провалилась в небытие – до утра следующего за этим дня.

– Батюшка, что это с ней было?

– А ты-то как сам думаешь… морячок?

– Бесы, что ли?

– Вот и я так думаю!

(Мне кажется, что старина Юнг на это бы сказал: Марта на полтора – два часа чудом оказалась в своем ЭТО).

После этого случая, с ней произошедшего, Марта перестала ночевать в бытовке и стала уезжать на ночь в Москву. А вскоре и вовсе перестала появляться в Малаховке. Сказка новогодняя, похожая на счастье, приказала себе долго жить… Всеволод продолжил вести реставрационные работы в одиночестве. Ему так и не суждено было и в этот раз прийти с Мартой к общему знаменателю и найти с ней общий язык… А так все хорошо начиналось!

Ближе к середине весны – под самую Пасху, работы по реставрации Храма подходили к концу, основная их часть была завершена, за исключением мелких недоделок. В свободное время, между делом, Всеволод помогал батюшке обустраивать компьютерный класс в церковно-приходской школе. Отношения у Всеволода Державина и отца Александра к тому времени сложились доверительные.

Они седели в трапезной и по случаю праздника Святой Пасхи вкушали пищу, а заодно и вели задушевную беседу… о том и о сем… что называется, за жизнь…

– Будем здраве, Сева!!!

– Здраве будем, батюшка!!!

Очередная стопка была опрокинута в рот… Отец Александр выдохнул, шмыгнул от удовольствия мясистым носом.

– Батюшка, вот ты меня все время морячком называешь, а сам-то ты случаем морячком на флоте не служил? – В ответ отец Александр обнял захмелевшего скульптора за плечо, улыбнулся и прижал к себе.

– Севка, скажи! Тебе знакома эмблема трех лучиков мерседеса – и на суше, и на море, и в воздухе!!!

– О!!! Знакома, и еще как знакома! Я три месяца служил в ГРУ, по срочной.

– И я служил, так выпьем за воинское братство!!!

И еще по стопочке…

– Отец Александр, а ты где служил?

– Где я только не служил, Сева! Всего не перечислишь и про все не расскажешь… Но главная моя служба – служба всей моей жизни, здесь, в этом Храме… Хотя душа у меня морская и по морю я скучаю.

– Я тоже море люблю!!!

– Давай тогда, морячок, еще накатим по стопочке – теперь уже за море!!!

– За море!!!

– Ух, как хорошо пошло! До дрожи по телу хорошо! Крепка же зараза – крепка отрава… Мать твою так!!! Сева, что, с Мартой совсем не клеится?

– Ни в какую, батюшка.

– Вот что, Севка, тебе не помешает к архимандриту Науму съездить.

– А кто это?

– Это мой духовник, он старец, маршал воинства Христианского на земле русской…

– А куда к нему надо ехать?

– В Троице Сергиеву лавру.

– Хорошо, подумаю…

Всеволод задумался. Что позади? Позади три неудачных брака и пустота. Что дальше – что за горизонтом? Что меня ждет впереди, какая жизнь? Вопросы, вопросы, вопросы… Безответные вопросы. А позади и впереди пустота – полный алес капут…

В понедельник следующей за Пасхой недели скульптор проснулся и протер глаза. С вечера он решился на поездку в Троице Сергиеву лавру – к архимандриту Науму.

Через час Всеволод был в лавре, но что толку. Оказалось, что приехать в лавру легко и даже запросто, а вот повстречаться со старцем на перепутье не так то и просто – не всякому это Богом дозволяется, не со всяким человеком старец разговаривать станет… В этот день скульптуру была не судьба увидеть Наума воочию. Промотавшись в лавре до пяти вечера, Сева зашел в церковь, заказал сорокоуст во здравие своей дочурки Алисы и удалился восвояси…

Не повезло скульптору и во второй раз, по дороге в лавру у него сломалась машина…

В третий раз к старцу Науму Всеволод поехал поздней осенью, в конце ноября, вместе с отцом Александром…

Всеволод заехал за отцом Александром в Малаховку.

– Сев, давай валенки и игрушки со сладостями в твою машину загружать.

– Давайте, батюшка, а зачем?

– Валенки повезем в Ново-Голутвинский женский монастырь в подарок игуменье Катерине, а игрушки и сладости одной многодетной матери по дороге забросим. У нее на иждивении находится аж двадцать пять детишек, и приемных и своих. Как только с тобой подарки развезем, так сразу и берем курс на зюйд-вест, прямиком в лавру…

Всеволод загрузил машину под завязку. Хлопнул багажником, закрыл все двери, постучал для верности мыском ботинка по колесам, пожелал себе любимому ни гвоздя ни жезла, дождался отца Александра, поймал на радиоприемнике волну православного радио и взял курс на подмосковную Коломну.

Валенки Катерине отвезли и отобедали заодно. Подарки детишкам завезли, отужинали на славу. Вечером приехали в лавру и службу отстояли. После службы отец Александр с поклоном подошел к своему духовнику – архимандриту Науму. Человеку необыкновенному – человеку святому, прозорливому, провидцу и монаху, знавшему все и вся. Человеку, для которого нет секретов – ни вообще, ни в частностях…

Затруднительно описывать человека, которого в жизни видеть ни разу не доводилось, и я не стану рисковать и описывать старца, я не рискну фантазировать. Не рискну потому, что риски велики ошибиться на этот счет…

Но все же скульптор, так или иначе, поделился со мной своими наблюдениями. Старцу было на вид под восемьдесят, а может быть, он уже и разменял восьмой десяток к тому году… По воспоминаниям Всеволода, старец был лучезарен. Глаза у Наума были голубые и добрые. Роста он был ближе к среднему. Его ноги украшали черные зэковские коцы. Несмотря на то что митра и надетая на него поверх ряса, была выцветшая и затертая, со стороны он все же выглядел благопристойно и аккуратно. Особое внимание скульптор обратил на массивный крест, который висел поверх одеяний старца. Крест старца был буквально отполирован поцелуями. А грани рубинов, украшавших крест, были стерты в округления – поцелуями бесчисленными. Эти мельчайшие детали, недоступные обычному глазу, не могли ускользнуть и укрыться от наметанного и натасканного на грани и тени взгляда скульптора.

Архимандрит поздоровался с отцом Александром, благословил его, после чего показал рукой в сторону алтаря:

– Проходи в алтарь, отец Александр.

– Владыко, я к тебе не один приехал, а с пацаненком… Ему сов…

– Знаю я, с кем ты ко мне приехал, и знаю, что твоему пацаненку от меня нужно. Его Всеволодом звать, и отца его тоже Всеволодом звать. Проходите в алтарь, вдвоем…

Войдя в алтарь, Наум перекрестился наскоро и скинул с себя одеяния… Взору скульптора в этот момент предстал кожаный солдатский ремень с золотистой металлической пряжкой, на которой проглядывалась пятиконечная звезда… Потертый кожаный ремень плотно стягивал подрясник и юбку старца…

– Всеволод, ты вскоре повстречаешься с отцом. Смерть твоей мамы тоже не за горами, но не бойся смертей – все умирают, мы все рождаемся лишь для того, чтобы умереть и воскреснуть. Не бойся также того, что у тебя не будет работы – в трудную минуту обращайся за помощью к отцу Александру, он поможет. Хотя проку от тебя отцу Александру мало будет… Священником тебе в жизнь не стать, дьяконом не можешь, у алтаря ты служить опять же не сможешь, песнопения петь Господь тебя не сподобил, разве что деньги за свечки принимать в лавке церковной в минуту трудную, и то хлеб.

– Владыко, а как с Мартой мне быть?

– Никак… И главное, Сева, запомни на всю оставшуюся жизнь, заруби на носу, запомни, как Отче наш… Тебе никогда и ни за что нельзя оставаться одному, жить в одиночестве. Останешься один – сразу погибнешь, к тебе сразу смерть тогда придет…

Напоследок Наум обратился к отцу Александру.

– А тебе, отец Александр, надо побольше рыбки вареной кушать и поменьше водочки хлебать, а иначе без печени останешься…

Через год, после того как Володя и Марта начали расписывать церковь, их отношения как мужа и жены прекратили свое существование окончательно и бесповоротно… Марта вышла замуж вторым браком, за другого. Круг замкнулся. Для скульптора все погрузилось во тьму, для него началась новая жизнь по старому, исчерченному и измятому листу, но не по чистому – не с чистого листа…

С момента развода между Всеволодом и Мартой прошло около четырех лет – снег растаял… вода утекла. Маме Всеволода к этому году исполнилось шестьдесят девять. Три года назад она перенесла операцию на позвоночнике. За эти годы она много-много сдала… Светочка Державина так и не заметила, как мимо нее пролетела, упорхнула бабочкой, ее жизнь. Еще вчера она переступила порог театра, совсем недавно поженились с Всеволодом Стельновым и у них родился сын. Всего-то девять лет назад Сева женился на Марте, а вот уже и внучке шестой год шел…

Света Державина уже несколько лет не играла в театре главных ролей, и к ней украдкой подобралась старость. Светлану теперь лишь изредка приглашали в сериалы, ролей не было, и друга мужчины рядом тоже не было, она осталась к старости одна…

И где были все те кавалеры, которые окружали Светочку Державину со всех сторон, в разное время, на протяжение ее жизни – их не было рядом с ней. Она так и не обрела под старость лет друга верного и единственного, того друга, с которым можно и должно встречать старость. А сколько было претендентов на это звание высокое, друга верного и единственного Светочки Державиной – и не счесть. И все неординарные, и все талантливые, и сплошь знаменитые, самобытные и исключительные…

Но что есть друг верный и единственный для женщины? Лично у меня было много друзей верных и не очень, но вот друга женщины… Ведь это и любовь, и дружба, и соединение сердец и душ, это верность в любви – до гроба, и полное доверие друг другу, горе и радость, все это вместе и напополам… Планка высока – слишком планка высока… Слишком высоко была поднята планка Светочкой Державиной для мужчин, окружавших ее. Ну хоть чуток пониже, хоть чуток – не до нерва обнаженного… И тогда нашелся бы тот единственный и неповторимый… Но не вина – но беда ее, Светочки Державиной, что планка высоко была ею поднята… Но планка высока и выбор неизбежен – одиночество к старости…

И она осталась одна… Сильная была женщина – сильная, стильная, красивая, эффектная. Окруженная вниманием мужчин на протяжении почти всей жизни и одинокая к старости. Странно это все и страшно. Всю жизнь купаться во внимании мужчин, словно в роскоши, и под старость лет остаться одной – очень страшно, от этого можно и в уныние впасть. И в чем тогда было счастье Светочки Державиной в частности и в чем есть счастье женщины вообще? В чем было ее счастье на протяжении жизни? Ведь она прожила жизнь… И много ли для счастья надо? Вопрос простой… Но ответы сложные. Кому что и когда как? Но может ли быть женщина счастлива по-настоящему, если она не любила и не была любима, может ли она быть счастлива в полной мере в этом случае – вряд ли. Но если женщина испытала на себе любовь, ни с чем не сравнимую, хоть раз – хоть на несколько коротких лет, или же на скоротечное мгновение – одним днем… может ли она быть тогда счастливой? Я думаю, да! Воспоминания об этой любви будут освещать ей путь тогда!!! Но что есть любовь, ни с чем не сравнимая и душу всю и вся испепеляющая, та любовь, от которой душа ноет и стонет от ночи до утра – и кому он дал такую возможность испытать такую любовь на себе? Я думаю, мало кому… А что, если женщина испытала на себе подобного рода любовь не единожды, то можно ли ее назвать несчастной женщиной – никак нельзя! Мне кажется, что Светочка Державина была счастливой женщиной, она любила и ее любили, да так любили, что нам с вами и не снилось – не это ли счастье, и ни с чем не сравнимое счастье!..

– Ты меня на рассвете разбудишь… проводить необутая выйдешь… расставаться плохая примета… я тебя никогда не забуду… ты меня никогда не забудешь. – Эти строки для нее и про нее написаны!!!

Ну а то, что она к концу жизни много болела, осталась без ролей и была обделена мужским вниманием, то так тому и быть.

Занавес опущен, аплодисменты стихли – их нет… зал пуст. И лишь далекий и беззвучный голос старушки-капельдинера доносится до меня из мрачной пустоты потустороннего зрительного зала.

– Здравствуй, матушка барыня, заждалась же я тебя – заждалась я нынче тебя – совсем!!!

Месяцев через семь после смерти мамы, в одну из суббот начала декабря, Всеволод решил поехать на кладбище и покрасить деревянный крест на могиле своей мамы…

На улице было прохладно. Погода была морозная и ясная – в такую погоду всегда хорошо на могилку к маме сходить, а заодно и крест покрасить…

Всеволод открыл банку с краской, достал из пакета кисточку и начал наносить мазок за мазком на высохший, занозистый и посеревший за это время крест. В это время он то и дело вспоминал о работе – ему очень нужна была работа (у него в эти дни в карманах было натурально пусто). Мазок за мазком… Подышал на закоченевшие пальцы рук, и опять мысли о деньгах и о работе покоя не дают, как же хреново без денег и без работы жить, да еще и тогда, когда от тоски сдохнуть хочется… Мазок за мазком, через час крест был почти докрашен в золотистый цвет, еще пару мазков и… В это время раздался телефонный звонок.

– Алло.

– Всеволода можно?

– Я у телефона.

– Всеволод, здравствуйте. Меня зовут Сергей Иванович, я недавно купил себе дом в Усово, под штукатурку. Я собираюсь его отделывать, и мне порекомендовали вас как дизайнера и скульптора.

– Да, я скульптор и дизайном тоже занимаюсь.

– Как вы насчет того, чтобы завтра встретиться в Усово?

– Нормально.

– В полдень вас устроит?

– Договорились, диктуйте адрес…

На следующий день Всеволод получил очень выгодный заказ.

Всеволод как-то показал мне фотографию одной скульптуры, которую он сделал для этого заказчика. Мне скульптура понравилась, очень оригинально, очень замысловато, красиво и в то же самое время… со смыслом и не совсем понятно.

– Сев, а что это такое на заднем плане… за стрекозами?

– Вадик, просто смотри, ничего объяснять не буду, все равно не поймешь.

– Чего это я не пойму?

– Потому что тупой.

– Спасибо большое на добром слове. А чем ты покрывал крылья стрекоз, они как настоящие на солнце блестят?

– Это поталь.

– Поталь???

– Ты что, не знаешь, что такое поталь?

– Как тебе сказать?

– Дебил, это сусальное золото!

– Да я и без тебя знаю, что это серебро сусальное. Наливай кофе, достали меня твои рассказы и фотографии, давай лучше кофейку попьем.

– Давай…

Глава 12. Скульптор и вдова – молодая и печальная

Не все вдовы печальны и молоды, но от всех вдов веет смертельным холодом… Чистая арифметика…

За рассветом закат, за закатом рассвет… На смену утру приходит день, ото дня к вечеру, вечер скоротали, и ночь на дворе. За темной ночью утренний рассвет, за рассветом закат… И так день за днем, ничего нового в нашей жизни. От осени к зиме, от зимы к весне, от весны к лету, а затем и осень с зимой – и так год за годом, без перемен – несколько десятков столетий подряд. Выпал снег, пришли холода, народ переобул летнюю резину на своих авто на зимнюю, кроссовки в чуланы – до весны, зимние сапоги и валенки на ноги. Ветровки – в шкафы, шубы и пуховики – в дело. Коньки, санки, клюшки – все в дело – зима пришла, скоро Новый год. Все мы любим Новый год, и млад и стар, и женщины и мужчины, и одинокие пенсионеры, и жизнерадостная молодежь, все мы ждем от года Нового перемен… И что в итоге… получаем к концу года – очередное послание президента к своему народу.

Отмели метели, спали морозы, день становится все длиннее – день ото дня света все больше и больше прибывает на улицы наших городов. День – длиннее, но ночь-то – короче. Природа день за днем, как хорошо отлаженный часовой механизм, только то и делает, что упрямо гнет свою линию и правит бал своей невидимой рукой. И нам ничего не остается делать, как только подчиниться этой железной воле и следовать за настроением природы – след в след. Мы вслед за сменой суток приспосабливаемся к этим настроениям каждый Божий день – засыпая с закатом и просыпаясь с рассветом. И незаметно для себя к весне мы начинаем забывать о том предчувствии перемен, которое трепетало нашу душу в тот момент, когда куранты отсчитывали последние минуты года старого…

А почему забываем о предчувствии перемен? Да потому, что их и нет, этих самых перемен, – все одно и то же, и так каждый год.

Начал подтаивать снег, появились первые ручейки, на смену февралю пришел март, и стало быть, пришла весна. Согласитесь – и в прошлый год было то же самое. В апреле набухли почки на ветках все еще голых деревьев, на улице стало много теплее. Апрель – самый лучший месяц весны, месяц перемен, в этот месяц тает снег и становится много теплее – природа преображается. Но вскоре наступает спокойный и размеренный май, месяц, не склонный к скачкообразным изменениям в своем настроении. Май монотонен, терпелив и зануден. В этот месяц на деревьях, как в замедленной киносьемке, набухают и распускаются почки, и в первых числах мая деревья покрываются первыми зелененькими, как точечки, листочками. Покрываются постепенно и незаметно для нас под покровом ночи. И вслед за листочками, покрывшими собою деревья, мы тоже устремляемся к лету. Мы с радостью сбрасываем с себя куртки и до срока переодеваемся в летние наряды, а заодно и достаем из чуланов велосипеды, вместе с роликовыми коньками. А на майские праздники все за город – на природу, за запахом шашлыков и первой любовью. Но скоро наступит лето, наступит пора отпусков и придет время пришлой любви, той опьяняющей и отрезвляющей любви, от которой остается только прах воспоминаний.

Точно так было и в прошлом году – ничего нового, все без перемен. А ведь еще совсем недавно били куранты, и мы чокались, и наши сердца надеялись на новое счастье в ожидании праздничного салюта, но нет ничего нового в нашей жизни, все по-старому, год от года по-старому…

Лето, как мало оно длится, всего-то три месяца коротких, а отпуск и того меньше. Мы целый год жили в ожидании отпуска, и вот он пролетел одним днем. Но год-то назад было то же самое. Та же Турция или та же Греция – и опять на работу, и скоро осень – и нет любви, и время расставаниям пришло. И на смену летним ярким и солнечным дням придут другие дни. Дни осенние – тоскливые и дождливые, все под стать нашему настроению. И мы опять, не замечая того, приспособились к настроению природы… И опять без перемен, так было и десять лет назад, и двадцать, и тридцать – ничего не изменилось. Мы все так же влюблены в осень, а она все так же влюблена в нас.

Слякоть, грязь на улицах, повсюду лужи, и мы то и дело перескакиваем через них, мы все время промокаем и не выпускаем из рук зонтов, а тут еще какой-нибудь негодяй, любитель опрометчивой, резкой и быстрой езды, возьмет да и обдаст тебя грязью с головы до ног. Напасть за напастью, от дождя к дождю, от осени к осени. И лишь лето бабье из года в год возвращает нас на недельку-другую в лето красное, зазря пропитое и пропетое нами…

И в осень ту гадкую никто из нас уже и не вспомнит о тех загаданных нами желаниях в то мгновение, когда мы открывали шампанское под бой курантов десять месяцев тому назад, – все коту под хвост, лишь бы насморк по дороге на работу не подцепить.

Но наступила последняя неделя декабря, и мы вновь живем предчувствием Нового года, и вновь ждем перемен к лучшему, и загадываем все новые и новые желания, которым вряд ли, будет суждено сбыться и в этот раз. И так из года в год одно и то же, предчувствие перемен в новогоднюю ночь, перемен, которым не суждено будет сбыться. Каждый год мы попадаем в ловушку настроения природного. В каждый Новый год мы впадаем в самообман и живем грезами, но не будет никаких перемен в природе и в сказочной стране. Да, по правде сказать, и страны-то такой нет, а может, и есть… Но мы-то ее… не знаем.

Вот и наша с вами Агата загадала свое очередное желание в прошлый Новый год. То желание, которому так и не суждено будет сбыться. В этот год ее муж утонет на море. Кто же о таком мечтает под бой курантов, мало кто – чистая математика. В наследство от третьего по счету мужа Агата Овечкина получит не только квартиру из четырех комнат в городе Светлограде, но и зависимость от гидропоники, а также общих с мужем-утопленником друзей. Агата относилась к типу женщин немногословных и задумчивых, скучных и унылых, натур въедливых, дотошных и самоубийственных. Такие женщины почему-то рано взрослеют и рано стареют. Она была сдержанна сама в себе, не выказывала и не выплескивала эмоций наружу, была аскетична в своих желаниях и поступках как в быту, так и на людях. Невозможно с ходу разобраться и понять, откуда у нее в характере взялись такие наклонности к двадцати восьми годам. То ли гидропоника была причиной всему, то ли смерть последнего мужа добила ее окончательно и привела к столь плачевному состоянию, все в нашей жизни возможно. А может, и то и другое, вместе взятое, но не исключено и то, что она родилась с такими наклонностями. Она уже с детства держалась в сторонке, обособленно от других детей. Такие девочки самостоятельны. Они никогда не забывают нанесенных им обид, но сносят эти обиды молча, переваривая их внутри себя – они не мстительны. Они страдают, но не мстят, а лишь крепко сжимают губы, они умеют молчать и терпеть, стараясь не выказывать вида. Но при этом сам их внешний вид выдает их с потрохами – по ним сразу видно, что они из-за чего-то обиделись на весь белый свет. Первый класс, второй, третий, четвертый… десятый. Часы и дни слились для нее в недели, недели и месяцы превратились в года. Однообразие убаюкало нашу Агату, она заснула ЛЕТАРГИЕЙ в первом классе, а проснулась в десятом. К семнадцати она выглядела на двадцать два, а первого мужа похоронила в девятнадцать. Андрей умер по совершенному пустяку из-за ничего. Он сидел за кухонным столом и слизывал языком почтовую марку, для того чтобы наклеить ее на конверт. Агата в это время по неосторожности выронила из рук тарелку с борщом и вскрикнула… Тарелка упала на пол и разбилась. Осколки разлетелись по кухне, а борщ разлился по полу бурой лужицей. Агата ойкнула, ахнула и сложила руки на груди… Муж Андрей вздрогнул, вместе с прилипшей к языку маркой, и обернулся на шум. Открыл рот и попытался спросить жену: «Что случилось?» Но вместо этого лишь прохрипел и выпучил глаза наружу… Он вместе со вздохом заглотил марку. Марка пошла не тем горлом… и перекрыла Андрею дыхательные пути… Его схватили судороги… Голова упала на обеденный стол, тело обмякло, руки сползли к полу, для Андрея все закончилось к двадцати годам. Он не дышал и не шевелился, а вскоре и посинел, он так и не успел пожить по-настоящему и отправить другу свое письмо.

Похоронив мужа, Агата, недолго думая, сменила фамилию Семисчастнова на девичью Могильниченкова. Эту свою фамилию она унаследовала от отца, который всю жизнь, как и дед и прадед и все потомки вдовы по мужской линии, вплоть до седьмого колена, проработал на Востряковском кладбище столицы могильщиком, где вместе с братом и дядей рыл могилы.

Прожил отец Агаты недолго, всего-то тридцать пять лет, впрочем как и дед с прадедом, и дядя, все они не дожили до сорока. Мама же вдовы не пережила скоропостижной кончины своего супруга и через год бросилась под электричку, неподалеку от станции Москва – Товарная. Довоспитывала Агату бабушка, которая чудом выжила после перенесенного ею в сорокалетнем возрасте менингита. В двадцать четыре года Господь прибрал к рукам и второго по счету мужа Агаты Могильниченковой. Когда гроб с телом второго супруга Агаты опускали в могилу на Востряковском кладбище столицы, под свинцовым небом каркало и кружило воронье черное, а самой Агате можно было уже смело дать тридцать два, а то и тридцать четыре года. Близкие родственники покойного исподволь косились в ее сторону, при этом они остерегались проронить лишнее слово вслух, но лишь перешептывались меж собой. Второй муж опечаленной вдовы умер странно – ни к месту и не вовремя. Он был крепкий телом и сильный духом малый, и ничто не предвещало столь быстрого его исхода. Патологоанатом при вскрытии развел руки в стороны – все чисто внутри, чисто, как слеза младенца, ни к чему не подкопаешься и не придерешься. Все в ажуре… Все органы покойного все также пышут здоровьем и выглядят молодцом… Он лег спать, заснул, да так и не проснулся. Сердце у второго мужа Агаты было, как у быка, печенка – хоть на обед подавай, а почки… ах, что у него были за почки. Ни инсульта, ни инфаркта, ни еще какой-нибудь там гадости – типа мышьяка или какого-нибудь другого яда, в крови покойного эксперты-криминалисты так и не обнаружили. Он просто заснул и не проснулся, вот и все, умер во сне молодым и здоровым красавцем… Когда его труп прикрывали крышкой, для того чтобы приколотить ее гвоздями к гробу, щеки и кончик носа второго мужа Агаты Могильниченковой отчего-то раскраснелись, словно в сауне распарились… До самого последнего момента родные и близкие покойного в тайне для себя надеялись на чудо – на то, что он вот-вот задышит, встанет и пойдет… Но он не встал и не пошел, он не дожил и не допел, а стало быть, и не допил свое!

Оба первых брака Агаты были бездетными и скоротечными. Третий муж, Дима Овечкин, был высоким самоуверенным блондином с серыми глазами. Спортивен, продвинут, современен, прост в общении (все без лишних слов – главное – достигнуть результата и прийти к финишной первым). Скоротечная влюбленность с первого взгляда и быстрый ЗАГС – через месяц. Через год родилась дочка, родители назвали ее нежным именем – Мартой (в честь третьей жены скульптора), вскоре и сын поспел, имя ему было дано – Влас.

Дмитрий внешне, несомненно, подходил Агате, или она подходила ему – и это далеко не праздный вопрос – кто кому подходит… совсем не праздный – от этого многое зависит, если не все, он был бизнесменом средней руки – он торговал палладием. Где и как торговал, на какой торговой площадке и в каких объемах, не знаю и даже не догадываюсь. Но знаю точно, что торговал достаточно успешно. Важно то, что в тот год, когда скульптор приобрел дом у генерала Григорьева, Агата со своим мужем купила себе квартиру в Светлограде. А еще важно то, что Дима много-много лет дружил с Мартой – третьей и венчаной женой скульптора. И вот эти два обстоятельства уже будут касаться скульптора напрямую, а не опосредованно. Вскоре после третьей свадьбы Агата сделала и свою первую затяжку гидропоники…

Через три года после переезда в Светлоград Дима поехал отдыхать в Крым без жены. Агата осталась с детьми дома – в Светлограде. За три месяца до отпуска Дмитрий со всего размаха врезал Агате, так что она отлетела на три метра от него – зря он это сделал… Агата и до этого-то удара по переносице не отличалась особой словоохотливостью, а тут и вовсе замолчала, словно замок на рот повесила… Она затаила в себе обиду. Три месяца они жили под одной крышей, вели совместное хозяйство, воспитывали детей, делили супружеское ложе, но при этом молчали… Когда Дмитрий приходил с работы домой, то ужин для него был разогрет и стоял на столе. Когда он заходил в спальню, постель была застлана… Дмитрий, входя в спальню, содрогался от холода, еще до того как успевал раздеться и лечь в постель. Несмотря на лето за окном в спальне веяло осенней прохладой, если Агата еще не ложилась спать, и зимней стужей – если Агата Овечкина к тому времени уже лежала под белоснежным одеялом. Когда же Дмитрий исполнял свой супружеский долг и дышал, как кобель, высунув изо рта язык, тело супруги казалось бездыханным. Когда глаза Димы вылезали наружу и из них во все стороны сыпались искры, Агата молча смотрела в потолок… Агата стала безразлична к мужу.

Пришло время Дмитрию паковать чемоданы, пришло время отпуска. Поехав в отпуск в Крым, Дима купил себе тем самым… билет в один конец – он пришел первым к финишу… Дмитрий стал утопленником в тридцать пять неполных лет, мечтал ли он об этом под бой курантов в новогодний праздник – сами решайте… Скорее всего, на этот год у него были другие, несколько иные планы (о планах вдовы на тот год мне, к великому моему сожалению, ничего не известно. Хоть я и пытался неоднократно и под разными предлогами выведать у нее об этом, кое-что и для себя. Но она молчала в ответ на мои назойливые вопросы и расспросы. Что да где? Где да как, а что почем? Молчала так, словно водой захлебнулась… Лишь однажды она шутливо предостерегла меня, лукаво погрозив мне пальчиком: «А любопытной Варваре на базаре нос оторвали!!!» Теперь уже я замолчал, словно воды в рот набрал. Но в планы третьего мужа вдовы вмешалась гидропоника. Агата осталась одна, и ей стало одиноко и тоскливо вечерами… После смерти мужа прошло около полугода…

В это утро Агата, как обычно, оставила детишек под присмотром бабушки, а сама пошла в тренажерный зал, для того чтобы слегка пройтись по фитнесу. После смерти мужа Агата изменилась значительно и ее было не узнать. Она распрямилась, у нее словно выросли крылья за спиной, она стала много задумчива, она начала много размышлять… Агата выискивала для себя смысл во всем, она искала его там, где его и быть не может. Она подвергала все анализу и самоанализу, пытаясь понять и найти причину того, что с ней произошло. Почему же она все-таки в очередной раз стала вдовой – в третий уже раз, и это-то всего в двадцать восемь лет – почему все пошло так, а не иначе… Она хотела докопаться до сути… В результате и без того мрачная и похолодевшая Агата помрачнела и охолодела еще больше. Ее бледное лицо стало бледнее белой ночи, а взгляд – холоднее северного сияния. Зрачки глаз стали треугольными и замерли на одном месте. Во время ходьбы она держала ровно спину и плечи, не отрывала от груди подбородка и все время смотрела себе под ноги. Казалась, что она вот-вот расправит плечи и оторвется от земли… Наберет высоту и станет на короткое мгновение – королевой птичьего полета, КОНКОРДОМ – средь простых прохожих… Каждый шаг, который она делала, отдалял ее от мрачных воспоминаний и гнал вперед навстречу непознанному, но неизбежному и неотвратимому – фатальному событию, к встрече с четвертым своим избранником.

Настало время привести себя в порядок… Для начала, в итоге продолжительных раздумий, Агата решила завязать с гидропоникой. Она наконец-то докопалась до сути – до крайней, как ей казалось, истины. Во всех своих бедах она обвинила не кого-нибудь, а самою гидропонику… Но принять решение просто, но завязать не просто. Муж-то умер, но друзья и поставщики дури остались в живых. Наркодилер был всегда рядом и не оставлял несчастную вдову в покое ни днем, ни ночью. Он тенью следовал за ней. Далеко за полночь ночную тишину встревожил телефонный звонок. Агата с трудом оторвала голову от подушки и открыла спросонья глаза:

– Алло.

– Агата, ты куда пропала?

– Никуда я не пропала.

– Так ты будешь деньги за товар отдавать?

– Какие деньги, ты чего ночью мне звонишь?

– Твой муж заказал у меня партию гидропоники и не выкупил!

– Раз он заказывал, то пусть он и выкупает!

– Как я с мертвого деньги возьму? Ты чего гонишь, коза?!

Агата отключила телефон… Она начала всерьез опасаться за свою жизнь, а заодно и за жизнь и здоровье своих деток… Но мир не без добрых людей и кто-то из знакомых дал ей дельный совет. Через некоторое время, теперь уже в телефонной трубке наркодилера, раздался звонок.

– Алло.

– Вас беспокоит оперуполномоченный Попов, городского отделения полиции. Вы знакомы с Агатой Могильниченковой?

– А что случилось?

– Повторяю свой вопрос, гражданин Сергеев, вы знакомы с…???

– Да, немного знаком…

– Вам надо явиться ко мне в 23-й кабинет во вторник, к десяти утра!

– А по какому вопросу?

– Что, не догадываешься? По твоему вопросу. По тому вопросу, который не меньше чем на пять лет общего режима тянет!!!

– Я, к сожалению, во вторник к вам прийти не смогу, на это время я уже к врачу на прием записан…

– Во-первых, не прийти, а явиться. Во-вторых, если вовремя не явишься, то получишь на руки повестку. В-третьих, если и по повестке не явишься, то жди к себе наряд полиции. Ну, а если тебя наряд полиции дома не застанет, то я подаю тебя в розыск по стране. Тогда, сам все знаешь, все пропало для тебя и в-четвертых уже не будет. Ты все усек? Тебе все понятно?..

– Да.

– Что ты понял?

– Я больше к Агате близко не подойду и ни разу не позвоню.

– Конечно же не подойдешь и не позвонишь, ты в это время сидеть будешь. Я тебя жду у себя во вторник утром, все, разговор закончен!!!

Более продавец дури беспокойства Агате не доставлял, его тень перестала преследовать убитую горем вдову по пятам, он исчез из ее поля зрения так же незаметно, как вечер исчезает в ночи.

Вдова обрела спокойствие и в который раз полностью сосредоточилась на своих мрачных мыслях. Теперь уже ничто не отвлекало ее от раздумий, которые неизбежно сводились для нее лишь к одному вопросу – кто следующий на очереди?

Так бывало с ней и раньше, но не в столь ярко выраженной форме. И если после смерти первого мужа в ее сознании вопрос не стоял так остро, а именно в такой жесткой его формулировке: «Кто следующий на очереди?» То после смерти второго он не мог не возникнуть в голове вдовы, пусть даже в самых смутных его очертаниях, возникнуть с опаской: «Неужели и следующего – третьего по счету, поджидает та же участь?» Сейчас же, в четвертый по счету раз, после того как на воде утонул третий муж, все было расставлено по своим местам и все стало ясно для нее.

Ее подсознание подсказывало ей, что в этот раз все предрешено, и вопрос стоял именно так: «Кто следующий по очереди?» Вдова и все ее знакомые и знакомые ее знакомых знали об этом точно… Они знали наперед и не сомневались ни на секунду, что следующий непременно вытащит для себя метку черную и купит тем самым себе билет на тот свет… Оставалось только ждать… Его – четвертого!!! Агата, как и в прошлые три раза, не занималась активным поиском, она знала наперед, что и в этот раз все произойдет само собой. Естественным, спонтанным образом… Четвертый сам явится к ней из ниоткуда и уйдет от нее в никуда.

Закончив занятия в тренажерном зале, по дороге домой вдова зашла в церковь и поставила свечку за упокой души – третьего. Агата это делала по старинной, стародавней, старомодной и общепринятой привычке… Точно так она поступала и после смертей двух предыдущих ее мужей. Сегодня, как и вчера, для печальной вдовы все было выдержано в естественных для нее серых тонах. Когда она вышла из церкви, то на небе светило солнышко. В то же время, когда она только подходила к церкви, на небе не было ни одного просвета. Оно – непостижимое и до сих пор и до конца нами не познанное небо, было черным все в грозовых облаках. Как только Агата отошла от церкви не больше чем на двадцать шагов и опять задумалась о своем… то на небе тотчас стали собираться пока еще рыхлые тучки и начинал накрапывать пока еще мелкий дождь. Вдова распрямила спину, расправила плечи, уткнулась подбородком в грудь, прибавила шагу, раскрыла черный зонт с коричневой рукоятью и стала, не обращая никакого внимания на непогоду, подниматься вверх по горочке, в сторону Маяковки. Она шла широким и быстрым шагом и не замечала очевидного для всех тех, кого дождь застал в движении, – она не слышала вокруг себя шума дождя во всем его многообразии. Дождь усиливался, поглощая собой один квартал городка за другим. Капли дождя наступали единым фронтом вдове на пятки. Подул шквальный ветер. Зонтик вдовы надул свои паруса. Вдова еле касалась асфальта – она почти парила над землей, дождь еле поспевал за ней, то опережая ее на десяток-другой метров, то вновь отступая ей за спину. Когда вдова входила в подъезд дома, в котором жила с бабушкой и двумя детьми, все небо от края до края было застлано стальными беспросветным тучами и дождь лил так… что не продохнуть. Как только за вдовой хлопнула входная дверь и она поднялась в лифте на восьмой этаж, небо чудесным образом просветлело и дождь прекратил наводить свои порядки в городе… Дождь не только перестал шуметь морским прибоем, но и брызгать по асфальту, и звенеть, и журчать своими каплями и струйками по водостокам труб, хаотично и беспрестанно, в свойственной только ему одному манере, подкрепленной вековыми традициями православных мастеров кровельных и жестяных работ. Войдя в квартиру, Агата и раздеться не успела, как к ней подскочили ее детки:

– Мамочка-мамочка, ты где так долго была???

– На фитнесе. А еще в церковь по дороге заходила.

– Мы так по тебе соскучились!!!

– И я тоже скучала по вам… Детки мои!

Агата присела на колени, прижала к себе Власа и Марту, прикрыла глаза… В этот момент Агата почему-то поймала себя на мысли о том, что и вчера было то же самое… И завтра будет то же самое… И послезавтра… И каждый Божий день… Но однообразие не угнетало вдову в этот раз, как это обычно случается с большинством из нас, а даже, наоборот, вселяло в нее уверенность, придавало силы и надежды на будущее.

Этот скромный вечер не предвещал молодой вдове ничего особенного, все как вчера. В девять вечера она уложила детей в кроватки, а бабушка почитала им на ночь сказку. Влас и Марта прикрыли глазки и засопели сладким детским и беспробудным сном до самого утра.

Агата вышла из детской на кухню, вытащила из пачки сигаретку, положила в карман халата зажигалку и вышла на лестничную площадку. Бабушка вздохнула в сердцах и промолчала. Ей было не по душе то, что ее внучка то и дело тянется рукой к сигарете, но что поделаешь. Ведь она уже не молоденькая девочка с косичками, но многоопытная вдова и сама знает, что ей делать и как ей жить…

Агата призадумалась и щелкнула зажигалкой, облокотилась спиной о стенку и глубокомысленно затянулась. Выдохнула и вновь задумалась. Все, как в тумане, все в дыму и никакой ясности… Агата затянулась еще раз, дыма стало больше, но свежих мыслей от этой затяжки так и не прибавилось. Агата докурила сигарету и зашла в квартиру, подошла к бабушке и обняла ее за плечи…

– Бабуль, не сердись ты на меня, вот увидишь, я обязательно брошу курить, вот увидишь.

От прикосновения рук внучки плечи бабушки онемели. Евгения Марковна не удивилась этому, с недавних пор она стала замечать, что с Агатой происходит что-то не совсем ладное… Вначале она стала обращать внимание на ее потускневший взгляд. А затем и на ее похолодевшие руки. Евгения Марковна не могла также никак понять и найти разумное объяснение тому, почему на тех предметах, к которым прикасается внучка своими руками, зачастую появляется самая настоящая изморозь… а на тех предметах, на которые она посмотрит, – самый настоящий иней…

Это пугало и озадачивало пожилую женщину.

– Да ладно, внучка, тебе… – Бабушка взялась рукой за краешек фартука и утерла им глаза… – Агата, сходила бы ты к врачу, посмотри, какие у тебя холодные руки.

– Бабуль, это пройдет. Это ненадолго. Скоро я согреюсь, вот увидишь. Не бойся за меня, мне не нужен врач. Мне нужен друг…

Агата прикрыла рот, не договорив до конца, убрала руки с плеч бабушки и прошла в залу. Уселась поудобнее в кресло, поджала под себя ноги. Включила торшер, комната наполнилась приятным полумраком от неяркого света. Вдова нащупала рукой книгу, которая вот уже третью неделю подряд как облюбовала для себя место слева от кресла на отполированном итальянском, с изогнутыми и причудливыми ножками, миниатюрном журнальном столике. Укрылась пледом, открыла книгу на закладке, поискала глазами строку, на которой она вчера остановилась… и погрузилась в прочтение книги. Она пробежала глазами по строкам и перевернула страничку…

Ее очень тревожила судьба главной героини романа. Как же все в жизни непросто. Героиня оказалась в очень запутанной и затруднительной для себя ситуации: вроде и замужем, и сын подрастает. Но сама-то она по девичьей глупости влюбилась в другого, и спит с другим, и беременна от другого – и что об этом подумает свет… какой кошмар. И что будет, когда о ее бурном романе с горячим молодым красавцем узнает ее глуповатый и холодный муж… Какой же интересный роман – про любовный треугольник, века позапрошлого. Как все наивно и умилительно… Да, были времена!!!

– Агата, тебе кофейку не заварить?

Агата быстро-быстро, как только можно быстро, закивала головой и замахала рукой, не отрывая глаз от книги.

Через пять минут бабушка поставила внучке на журнальный столик чашечку кофе…

Агата сделала короткий глоток, прихлебнула, еще сильней поджала под себя ноги и перевернула страницу. Она под конец дня наконец-то забыла о своих мрачных мыслях и согрелась под пледом.

Через полчаса Агата положила закладку на очередной страничке и прикрыла книгу. Немного взгрустнула.

Раздался неожиданный звонок на телефон. Вдова резко вздрогнула, оторвала подбородок от груди и дернула несколько раз головой по разным углам комнаты. Ее глаза суетливо забегали в поисках места, на котором остановить свой взгляд. Отпечаток от холодного взгляда вдовы оставался на каждом из тех предметов, на который она успевала посмотреть. По комнате подул сильный ветер, шторы на окнах взволновались, напряжение в сети скакануло, лампочка под абажуром заморгала, вдова ответила на звонок.

– Алло.

– Привет, Агата, как ты там?

– Это ты, Марта?

Агата сразу же узнала по голосу свою наилучшую и чуть ли не единственную подругу.

– Да.

– Привет.

– Привет, привет. Как поживаешь?

– Да так, ничего особенного. Днем на фитнес ходила. После фитнеса в церковь. А потом домой, час назад детей спать уложила и сейчас книгу читаю.

– Какую?

– «Анну Каренину».

– Нашла что читать. Может, тебе чем помочь?

– Не знаю… Чем ты можешь мне помочь? Да и как поможешь, сидя безвылазно в Индии?

– Я сейчас не в Индии, но рядом – в Костроме. Кстати, ты знаешь о том, что рядом с тобой мой бывший живет?

– Нет.

– Странно… Я думала, знаешь. Я про него тебе раньше разве не рассказывала?

– Рассказывала, но никогда не говорила о том, где он живет.

– В пяти километрах от Светлограда, в деревне…

– Это совсем рядом… А к чему этот разговор?

– Так, ни к чему. Просто он человек отзывчивый и всегда готов помочь в беде своим знакомым. Запиши его телефон на всякий случай, вдруг тебе от него помощь понадобится.

– Давай, диктуй… Подожди, сейчас только ручку возьму… Хорошо, все записала.

Прошло с полчаса после звонка Марты… И Агату было не узнать. За эти тридцать минут она сосредоточилась и побледнела. Температура ее тела опустилась ниже тридцати четырех градусов тепла. До ее рук стороннему человеку нельзя было дотронуться, без риска подхватить простуду и закоченеть на месте. Она медленно ходила по комнате взад-вперед и из угла в угол. Вдова вошла в транс и позвонила четвертому.

– Здравствуй, Всеволод, меня зовут Агата. Я давняя подружка Марты, она дала мне твой телефон и сказала, что к тебе всегда можно обратиться за помощью.

– А что случилось?

– У меня недавно муж умер. Мне одиноко и холодно!

– Тогда приезжай ко мне. Вдвоем легче одиночество переносить…

– Иду к тебе!!!

Агата медленно встала с кресла, ее лицо оживилось, на нем появилось подобие замороженной в холодильнике улыбки. Вдова достала из кармана халатика телефон и связалась с диспетчером таксомоторного парка.

– Диспетчер городского такси номер один, слушаю вас…

– Добрый вечер. Мне нужно доехать до деревни…

– Это будет за город. Двести пятьдесят рублей.

– Записывайте адрес…

Агата продиктовала свой адрес.

– Ожидайте машину в течение десяти минут.

Агата спустилась на лифте на первый этаж, вышла из подъезда на улицу. Перед подъездом ее уже поджидало такси. Накрапывал мелкий дождик, через минуту перешедший в град. Агата села в машину.

– Куда вам?

– К другу…

– Я не про это.

– А про что?

– Куда вас отвезти? Девушка, хватит мне голову морочить, или едем или нет?

– Я же сказала – едем… К другу!!!

– Девушка, с вами все в порядке?

Водитель несколько раз пощелкал своими пальчиками перед лицом пассажирки, пытаясь вывести ее из заторможенного состояния. Вдова коснулась руки водителя своей рукой и отвела ее в сторону – от лица. В эту же секунду левая часть туловища таксиста охолодела, начиная от пальчиков, через всю руку и предплечье, вплоть до самого сердца, в результате чего он весь онемел. А золотистые очки, сдвинутые на нос, примерзли блестящими дужками к его ушам.

– Со мною да. А с вами?

Вдова обратила внимание на то, что водитель раскрыл рот и лицо его стало белее снега. Агата испугалась этого и быстро отдернула руку. Водило вдавил голову в плечи и сглотнул слюну. Смертельный холодок сразу отступил от сердца. Холодок отступил, а хлынувшая к лицу кровь оживила испуганного таксиста и дала волю его словам.

– Адрес вашего друга назовите, пожалуйста? – пролепетал, заикаясь от смертельного страха и уставившись в руль лицом, таксист.

С этими словами с дужек очков, сдвинутых на его глаза, слетела изморозь, и они отлипли от ушей вместе с прилипшей к ним кожей. У водилы защипало за ушами, из-под ушей наружу просочилась кровь.

– Деревня Забулдыгино, дом 85 F… Поехали же уже скорей!

– Понял вас, сию минуту – уже еду… Водитель отжал сцепление, передернул рычаг коробки скоростей и отъехал от подъезда.

Всеволод четыре дня назад в очередной раз повздорил с Анной и пребывал в тоске и нерешительности. Дело неизбежно шло к запою. Он сидел в столовой и намыливался заглотить целиком очередную рюмку коньяка. Он был в том состоянии, когда ты еще не пьян, но уже и навеселе. Лицо у скульптора расслабилось и не выглядело дерганым, ни один мускул не играл огнем на его раскрасневшемся лице. Алкоголь уравновесил нервную систему скульптора, и он второй час кряду пребывал предо мной раскрасневшимся меланхоликом и только что и делал, что поигрывал рюмкой, а заодно и беззлобно рассуждал о своих взаимоотношениях с Анной, точно что бранил ее. Но после того, как позвонила Агата… Скульптор преобразился… Он ожил, забыл про Анну… и заулыбался, учуяв своим донжуановским нутром свой новый романчик… Почуяв запах сладкого, скульптор просиял до ушей и раскраснелся пуще прежнего…

– Что, Сева, заулыбался? – я в этот вечер был в гостях у соседа.

– Да нет, я не улыбаюсь. Понимаешь, у девчонки недавно муж умер и ей нужно сочувствие и внимание. Ты только представь себе, как ей сейчас одиноко! Да, впрочем, откуда тебе знать про это, что ты можешь вообще понимать? – скульптор небрежно махнул рукой в мою сторону и закончил свою мысль до конца. – Ей очень одиноко, она в помощи и понимании нуждается – врачевании души.

– В утешении, ты это имеешь в виду?

– Ну да.

– Сев, ты ее пока утешай, а я спать пойду, мне пора… – я решил закругляться с гостями…

– Посиди немного, пока она не приедет.

– Зачем?

– Тебе что, жалко?

Это был железный аргумент, мне ничего не было жалко для такого соседа.

– Хорошо, посижу…

Минут через десять-пятнадцать раздалось несколько коротких гудков подряд клаксона автомобиля. За окном подул сильный порывистый ветер, так что в доме закачались подвешенные к потолку светильники. Пронзительный свист от ветра был отчетливо слышен в каждом углу дома. Мне стало холодно и не по себе, стало жутковато от этого звука.

– Приехала!!! – Вадим, пойди встреть.

– А ты что, сам не можешь это сделать? Лень задницу свою от стула оторвать?

– Я раздет, видишь, я в футболке.

– Так оденься.

– Ну ладно тебе, Вадим, встреть, пожалуйста, тебе что, жалко?

– Мне для тебя ничего не жалко, сосед…

Я вышел за дверь, спустился с крылечка и вышел за ворота. Из машины стоявшей у ворот, вышла женщина – незнакомая мне женщина, лицо которой было достаточно сложно сразу же разглядеть под покровом ночи.

– Вы, как я понимаю, Агата?

– Да.

– Меня Вадим Васильевичем зовут, я сосед Всеволода. Вы с таксистом рассчитались по деньгам?

– Нет.

Я подошел к водителю и протянул ему через приоткрытое окошко денежку. У водилы в этот момент почему-то трясся подбородок и зуб на зуб не попадал. Он слегка щелкал зубами друг о друга. Его испуганные и бегающие по орбитам глаза выглядывали на меня из-под очков. Его дрожащая рука с трудом протянулась за деньгами…

– Брат, что с тобой?! Ты в порядке?! Может, врача???

В ответ посиневший мужик, из-под левого уха которого по шее стекала едва различимая в темноте струйка крови, замотал головой, так что у него затряслась губа. Он заикался и силился что-то произнести вслух, но вместо этого из его рта вылетали нечленораздельные звуки.

– А… а… б… м…

В итоге так ничего мне толком не сказав, он выхватил из моей руки двести пятьдесят рубликов и быстро закрыл окошко. После чего резко дал по газам – и был таков. Как только машина отъехала от ворот и скрылась за ближайшим поворотом, я спросил вышедшую из машины женщину:

– Что это с ним?

– Не знаю.

Незнакомка пожала плечами… А я поежился от холода, буркнул:

– Бррр… – и предложил ей пройти вместе со мной в дом.

– Чего-то сегодня вечером прохладно на улице, пойдемте скорее в дом, как бы ненароком не простыть.

Как только мы ступили с ней на первую ступеньку лестницы и наши лица осветил уличный фонарик, я бросил осторожный взгляд из-под бровей в сторону вдовы. И в эту же секунду отшатнулся, замахал руками перед лицом – чур меня чур, и чуть было не потерял равновесие. После чего зацепился рукой за деревянный поручень и тряхнул головой…

Не может быть. Померещилось, показалось, так не бывает. Мы поднялись по крутой лестнице повыше, женщина вышагивала по ступенькам впереди меня, и я смотрел ей в спину. Ступили на крыльцо, над которым сиял еще один фонарь. Фонарик светился блекло, но все же света от него было вполне достаточно для того, чтобы осветить собой небольшой клочок жизненного пространства перед входной дверью. Над крылечком царил полумрак, сравнимый с темнотой в мрачной комнате, освещенной лампадой. Света над крыльцом хватало, и я еще раз, теперь уже повнимательнее, посмотрел на женщину. Я еще раз глянул в лицо ночной гостье скульптора. Нет, нет же… вовсе не померещилось, так оно и есть, точно на маму Всеволода Светлану похожа – копия ее. Много общего в чертах лица – нос, губы, глаза, овал лица, немного скрытый от меня тенью, самого лица. А если взять их фото и, например, сравнить друг с другом, то будет похожа даже более чем копия, можно даже и перепутать, кто есть кто на самом деле. Это сравнение что-то мне напоминало… Но что – вот конечно же вопрос. Пожалуй, что отвечу на него. Оно, это сравнение, напоминало мне… привет с того света… Мы зашли с Агатой Могильниченковой в дом. Всеволод помог ей снять с себя куртку. Агата наклонилась к сапогам и попыталась расстегнуть молнию на одном из них, но Всеволод остановил ее:

– Не снимай, не стоит, так проходи.

Когда Агата вошла в дом и ее лицо осветилось множеством диодных лампочек, так что уже ничего не могло укрыться от моего взгляда, то сразу стало ясно, что вдова явно обогнала свои годы и выглядит много и гораздо старше своих лет. Она, к моему превеликому удивлению, выглядела конечно же не так, как выглядит старуха, но и не так, как выглядят ее одногодки, женщины ее возраста – возраста двадцати восьми – тридцати лет. Ей безо всяких на то натяжек смело и сразу можно было давать тридцать восемь – сорок лет, но никак не двадцать восемь. И это несмотря на то, что кожа ее лица была гладка и прозрачна собой, как лед после горячей заливки на катке. Она была естественно подтянута и стройна и наводила на меня тихий ужас самим своим присутствием. Ростом метр семьдесят пять – семьдесят семь сантиметров. Нос прямой, черты лица правильные. Ее волосы были светло-серого тона и едва касались плеч. Одета Агата была проще простого, чуть ли не по-домашнему, в потертые джинсы и бежевый свитер с треугольным вырезом под горлом. Если бы она прошла в столовую не в черных сапогах-ботфортах, а в домашних, например, тапочках, то смело можно было бы предположить, что она находится у себя дома, а не в гостях. Настолько цвет ее лица и гарнитура, из которой состояла ее одежда, подходили по своему убранству к светло-серым и серебристым тонам столовой и гостиной – дома скульптора. Сева проводил гостью в столовую и усадил за обеденный стол. За те полчаса, что я просидел за столом, Агата не проронила больше пяти слов. Она выставила локоть на стол и облокотилась подбородком на кисть правой руки. В левой руке она держала дымящуюся сигарету. В ней, в ее поведении, не чувствовалось никакого волнения и скованности, несмотря на то что она застыла на одном месте и все это время сидела не шелохнувшись явно и видимым образом. Она держалась за столом так, как будто все для нее было предрешено и она знала об этой встрече заранее задолго до того как приехала сюда, в этот дом. Можно было подумать, глядя в ее самоуверенное лицо, что для нее все дальнейшее и возможное не являлось тайной и было предопределено самой судьбой. Она шла к этому дому, к этой встрече с его хозяином осознано – сознательно и не один день подряд, и все было для нее предельно ясно.

– Агата, ты не хочешь вина? У меня в запасниках есть бутылочка «Каберне».

Вдова сделала неубедительное движение плечами и одобрительно прикрыла свои веки, что значило – конечно.

– Да…

Всеволод сходил в гостиную за бутылкой вина и одним широким бокалом размером с лицо новорожденного младенца. За это время вдова докурила сигарету и затушила ее о дно пепельницы. Она сидела за столом, ровно держа спину, можно сказать перпендикулярно стулу, и замерев. Со стороны казалось, что она не дышит и превратилась в статую. Ее лицо, высеченное из серого мрамора, было безоговорочно прохладным. А узкие губы вдовы были настолько бледными, что казались почти бесцветными на фоне мраморного лица.

В доме непонятно отчего похолодало, и причем ощутимо и явственно, на три-четыре градуса тепла. Запахло сквозняком, я обнял себя за предплечья, пытаясь хоть как-то этим согреться. Кончик моего носа посинел, а руки похолодели. Я принялся тереть ладони друг о друга. Из школьных уроков физики я знал точно, что трение порождает тепло… Всеволод подошел к вдове и поставил перед ней пустой бокал, а посередине стола водрузил бутылку марочного вина. Бокал сверкал, искрился и переливался от света многочисленных причудливых ламп, свисавших над столом. В этот вечер лампы напоминали мне покрывшиеся синим инеем новогодние и разноцветные гирлянды, вывешенные тут и там меж уличных фонарей заколдованного гномами и Снежной королевой города.

Скульптор присел на свой стул, взял в руку бутылку и непринужденно налил в бокал вино.

– За знакомство… – Всеволод приподнял над столом рюмку.

– За знакомство!!!

Агата подняла бокал, чокнулась с Всеволодом и сделала небольшой глоток… После чего обхватила бокал обеими кистями. Она облокотилась локтями о стол и так и продолжила держать бокал напротив своего лица – подле бесцветных губ.

Всеволод не замолкал и разглагольствовал о смыслах в поступках. Я со своей стороны делал вид, что внимательным образом слушаю его и пытаюсь вникнуть в суть его философских рассуждений… На самом же деле я не сводил взгляда с бокала, который вдова держала над столом и из которого периодически делала короткие глотки. С каждым новым глотком бокал все больше и больше запотевал. Через пять минут, после того как Агата взяла его в свои руки и пригубила из него первый раз, он весь покрылся инеем. Он потерял прежний блеск и не искрился. Я перевел взгляд с бокала в глаза вдовы, в самые зрачки, в замерзшие треугольные ледышки. Ледышки же в это время уставились в мои глаза. Наши взгляды встретились, и в то же мгновение чья-то холодная рука коснулась моего сердца. У меня тотчас, сию же секунду, перехватило дыхание. Я чуть было не ослеп на глаза, от столь внезапного холода, сковавшего своими щупальцами мою грудную клетку… Меня охватил трепет, я потерял самого себя в этих ледяных тисках… Неужто это все – конец всему и самая смерть постучалась в мой дом и пришла за мной и по душу мою? Неужели именно так она и выглядит (изнутри меня самого, промерзшего и продрогшего насквозь – до самой последней жилочки… до косточки), эта старушка, страшная и домашняя, молчаливая и холодная, жестокая и беспощадная и всегда с заточенной косой…

Я смотрел в глаза вдовы и ничего в них для себя не находил – кроме смерти подобия. Глаза вдовы были стеклянны, а взгляд холоден, прямолинеен и расчетлив. Она в этот момент тоже не сводила с меня глаз. От ее взгляда веяло холодком на три версты. Вдова сделала очередной глоток вина и отпустила меня взглядом из своих смертельных объятий, переведя его на стол, на краях которого тут же появился все тот же самый голубоглазый иней.

Я вздохнул, ожил, согрелся физически, ко мне натурально вернулось зрение и я повнимательнее пригляделся к ее чертам лица и к ее манере вести беседу и отчего-то подумал: «Несомненно, скучная в общении женщина! Да, точно, что печальная вдова…»

Напротив меня сидел типичный, безразличный и безликий ко всему живому интроверт – женщина двадцати восьми лет, ушедшая на века в свои тени. Но почему? Почему именно она ушла в тени на века?.. Я так и не понял тогда… Но зато понял сейчас. Смерть вечна и вечно пребывает в наших тенях, а вдовой-то можно стать только после чьей-то… смерти…

Всеволод продолжал болтать обо всем и понемногу. Он оказался в своей стихии, в своей тарелке. Вдова же продолжала производить на меня отталкивающее и жуткое впечатление. Немногословна, угрюма, скучна в общении. Но все это в раз перечеркивалось ее возрастом, она была, безусловно, молода по годам, по реальному, а не бюджетному возрасту. Была ли она красива, мне сложно сказать, но скорее да, чем нет. Но все же может ли быть по-настоящему красива угрюмая женщина? Не знаю? Но вряд ли!

– Вадим, чего ты молчишь?

– Да на ум ничего путного не приходит… Вот и молчу.

Агата в этот момент, теперь уже искоса, так, чтобы это не бросалось в глаза, поглядывала в сторону скульптора. Скорее всего, она изучала его и принимала низкий старт… Всеволод же в это время не то что не побелел от промозглого взгляда вдовы, а наоборот, даже покраснел… Причиной тому, скорее всего, был армянский коньяк и хорошее задушевное настроение скульптора.

Мне с первого взгляда бросалось в глаза то, что они абсолютно не подходят друг другу – один словоохотлив, весь в зигзагах и горяч. Но другая – невразумительна и молчалива – вся изо льда и прямой строчкой, с равными друг к другу, стяжками…

А может, я в очередной раз ошибался в своих суждениях и размышлениях. И это хорошо, когда один говорит без умолку, а другая молчит и только и делает, что слушает, кто знает, что и почему…

Через три недели я зашел с утра к скульптору выпить чашечку ароматного кофе…

Это уже было и не утро, но и не день. Утро уже прошло и кануло в лету, но день все еще не настал. Что это за странное такое время суток – одиннадцать часов с четвертью? Что это, в конце концов, начало дня или еще утро? Не утро, так это точно, но и не полдень, и это тоже правда. Непонятное это время суток – одиннадцать часов с четвертью – никчемное время. Самое время бездельем маяться на работе или же кофе с соседом распивать. Вот я и иду пить кофе в гости к скульптору, а на часах никчемное и бессмысленное для меня время суток – время непонятное.

– Здорово, Сев!

– Здорово, сосед, проходи, будем кофе пить.

– Ты один?

– Нет.

– С Агатой?

– Да.

Я прошел на кухню…

На низком кухонном диванчике сидела, поджав под себя колени, печальная вдова. Одета в это никчемное время суток она была незатейливо, в короткий шелковый халатик темно-синего цвета, который лишь слегка прикрывал изящные ножки печальной вдовы… На этом, пожалуй что, все из одежды. В правой руке Агата изящно держала дымящуюся сигарету, а на ее обнаженных коленях аккуратно лежала раскрытая книга. Печальная вдова дымила и читала который день подряд одну и ту же книгу. Я посмотрел в ее глаза и не узнал ее глаз. Скульптор явно постарался, лед растаял, зрачки вдовы заблестели огоньком, стали округлыми, теплыми, расплывчатыми и домашними. Взгляд вдовы стал одухотворенным. После трехнедельного знакомства с Всеволодом она получила для себя столь долгожданное и нужное утешение. Накануне ночью, после того как скульптор откинулся на спину и глубоко вздохнул, Агата погладила его рукой по голове и спросила:

– Что это было?

– Не знаю, а что? – ответил ей Всеволод.

– Мне никогда не было так тепло! Так хорошо!!!

Но что для меня выглядело странно и премного удивительно, так это то, что, несмотря на свой оживший взгляд, она, тем не менее, выглядела еще много старше и много печальнее, чем тремя неделями ранее. На ее лице, с краев губ к скулам и подбородку, спустились первые в ее жизни три-четыре морщинки.

– Здравствуйте, Агата, что читаете?

– Здравствуйте – «Анну Каренину».

– На каком месте остановились?

– Только что Вронский упал с лошади… А Анна… – вдова так и не успела закончить фразы.

Услышав имя Анна, скульптор, сидевший до этого в столовой в трех метрах от нас, перестал лазать по планшетнику с одной картинки на другую, вскочил на ноги с уютного кресла, в два прыжка оказался на кухне и с ходу встрял в наш разговор:

– Что Анна? Что, что Анна? Вы что, про Аню разговариваете? Я посмотрел на Агату и немного улыбнулся…

– Вообще-то, Сева, мы про Анну Каренину с Агатой разговариваем. А подслушивать чужие разговоры не совсем хорошо. Даже неприлично…

– А я думал, про Аню?

– Нам делать больше нечего, как про твою Аню разговаривать. Всеволод махнул рукой и вышел с кухни.

– Вадим, вы знаете, она ему названивает через каждые двадцать минут.

– А он, наверное, ей через каждые десять?

– Через каждые пять!

– И что вы собираетесь с этим делать?

– С чем?

– Не с чем, а с кем.

В ответ печальная вдова умолкла, словно набрала в рот воды.

Прошло десять месяцев – много воды утекло с тех пор… Быль былью поросла. Я стоял на веранде у скульптора, слегка согнувшись в пояснице и облокотившись руками о перила… Моему взору предстало темное озеро на фоне заходящего за линию горизонта солнца. Я восторгался красотой и тишиной оранжевого заката. И лишь одинокая лодка с унылым и заблудшим посредине озера рыбаком да редкие крики размашистых в крыльях чаек, паривших над водой, отвлекали мой взор время от времени от линии горизонта и от солнечного диска, заходившего в этот час в ночь… Я смотрел на озеро и любовался багряным закатом, оставлявшим за собой еще один оборот, еще одни сутки, прожитые мной на этой земле бренной. На небе засверкали первые звездочки. Чуть вдали за озером, словно подыгрывая звездочкам, сверкал своими фарами и рассекал темноту пространства проплывающий мимо меня караван машин. Один караван – одна вереница машин сменяла собой другую. Караваны машин, один за другим, разрывали собой сумерки и исчезали в темноте. Я смотрел в ночь, я смотрел в будущее. Я всматривался в горизонты, оставляя за собой прошлое, уже мною пережитое и осмысленное… Я не знал, на чем остановить свой взор и чему отдать свое предпочтение в этом великолепии осеннего заката… Я не думал ни о чем, мои мысли растворились и исчезли во мне.

Агата сидела под навесом, курила и, как обычно, хранила в себе тишину. Лишь изредка прерывая свое молчание вздохами и односложными ответами на незатейливые вопросы скульптора. Как я уже говорил ранее, вдова, несмотря на свой достаточно молодой возраст, была молчаливым и немногословным созданием.

Скульптор к этому времени уже жил на две семьи… В то время как вдова молчала, он колдовал над шашлыками и поносил почем зря Анну Петровну. Через какое-то время мне надоело это слушать и я решил свалить от его праведного гнева куда подальше…

– Блин, вспомнил: ребята, мне срочно надо домой, я, кажется, забыл электрическую плитку выключить, побегу домой, проверю, выключил или нет, а к вам чуть позже заскачу…

Но не успел я и хлопнуть своей калиткой, как мне кто-то позвонил на телефон:

– Алло, я вас слушаю.

– Вадим, это Аня, здравствуйте. Кто она?! Только не врите, будто не знаете, о ком я говорю. Кто она?!!!

Аня истошно кричит в телефонную трубку…

– Всеволод, видно, забыл выключить свой телефон, и я все слышала. Я полчаса слушала, о чем вы говорили все это время на веранде. Что это за Агата, кто она такая, как давно она с ним встречается, скажите мне, скажите мне, пожалуйста?!!! Я вас умоляю, умоляю на коленях, скажите мне, пожалуйста, кто она?!! Только не обманывайте… Кто она?!

– Аня, я ее в первый раз в своей жизни вижу… – Сказав это, я тут же засудачил, по сути, одно и то же, но теперь уже Анне, а не вдове и скульптору… – Извините меня, пожалуйста, но мне сейчас особо некогда с вами разговаривать, я кажется плитку забыл выключить, перезвоните мне позже…

Я отключил трубку… И сразу же бегом к соседу, предупредить его об опасности, которая его поджидает. Предупредить о том, что Аня целых полчаса подслушивала наш разговор на веранде и для нее нет тайн. Я подбежал к его дому, быстро открыл калитку и вбежал на веранду… И в который раз… опешил – от увиденного и услышанного… Это было нечто – с чем-то!

В это время Всеволод уже разговаривал по телефону… с Анной Петровной и оправдывался перед ней…

– Ань, да нет здесь никакой Агаты, с чего ты это взяла? Тебе это показалось!

При этом мне было жалко смотреть на вдову, сжавшуюся в клубочек на скамейке. Она дрожала, у нее подрагивал подбородок и зуб на зуб не попадал… Сева оправдывался перед Анной… в ее присутствии. Так, как будто она пустое для него место… мусор и ее этот его разговор с Анной по телефону никоим образом не касается… Всеволод в этот момент смешивал вдову с дерьмом… Что творилось в душе Агаты тогда – сами для себя решайте. Трудно встать на ее место… Еще труднее – войти в ее положение… Знала, на что шла… Вдове стало холодно, температура ее тела опустилась ниже допустимого наукой предела – ниже тридцати трех градусов. Вот… вот она совсем закоченеет и превратится в королеву – Снежную королеву.

После этого случая, произошедшего с Агатой, Анна встревожилась не на шутку и проявила наконец благоразумие… На какое-то время она взяла себя в руки, наплевала на все, на себя и на свою гордость, отмобилизовалась и приехала за два дня до Нового года в деревню… Что ей двигало в тот Новый год, на что надеялась, после того как ей приоткрылась связь скульптора с печальной вдовой, трудно сказать. Еще труднее оказаться на ее месте… Скорее всего, и это самое простое, что приходит на ум, ей и ее поступками двигала рефлексия и инстинкт самосохранения… Скульптор не пощадил никого. Ни Агату… ни Анну, ни свою дочь… ни детей вдовы – никого вообще, включая сюда самого себя. Он сжег все мосты за собой. Чего он хотел? Чего добивался? На что надеялся?.. На что надеялся, то и получил в итоге. И если представить себе душевное состояние Агаты – королевы бала, и Анны хоть как-то можно, то вообразить себе то, о чем все это время думал сам Всеволод и что все это время творилось у него в голове – нельзя… Не представляется возможным…

После того, как семья воссоединилась Всеволода было не узнать. Он расцвел и раскрепостился. Он наконец-то перестал бесконечно браниться и раздражаться. Он напрочь забыл про Агату, как будто между ними вообще ничего не было. Да и женщины такой, похоже, тоже не существовало в природе… Все это было для него сном.

Метаморфоза, если хотите – перевоплощение, преображение, произошедшее со скульптором почти одним днем, после того как Аня приехала в деревню, потрясало… Это было похоже на новогоднюю сказку. Скульптор, словно оживший каменный цветок, распустил свои лепестки навстречу первым солнечным лучикам… Он ожил и наполнился эмоциями с утренним рассветом, с первой росой. Он, словно подснежник, расцвел посреди зимы… Я смотрел то на него, то на Анну Петровну и временами тормозил – впадал в прострацию. Скульптор вел себя за столом ну уж слишком раскованно. Со стороны могло показаться, что это идеальная семейная пара. Всеволод в этот день выглядел безоговорочной ПЕРСОНОЙ. Чего никак нельзя было сказать про его жену – Анну, целиком ушедшею в ТЕНИ…

– Аннушка, спасибо тебе, родная, было очень вкусно… – Всеволод похвалил жену и отставил пустую фарфоровую тарелку в сторону от себя…

– Да, Анна… Спасибо большое вам, очень аппетитно сготовлено… Щи со сметаной… да чесночком, лучшего и желать нельзя!!!

– Вам правда понравилось, Вадим?

– Да, очень… Супер! Во сготовлено!!! – я поднял вверх большой палец в знак своего одобрения…

Всеволод пересел в кресло и вальяжно раскинулся в нем. Пока Анна составила тарелки одна в одну и снесла стопку использованных тарелок на кухню, скульптор, как ни в чем не бывало, просматривал очередное сообщение, поступившее за время обеда ему на телефон… Поля же к моему удовольствию кружила хороводы, вокруг меня…

– Ах, красота, ах, красота! Я то и дело нахваливал и подбадривал маленькую кокетку, носившуюся из гостиной в столовую, из столовой на кухню, с кухни в гостиную – и так по всему дому…

– Какая же Полина красивая! Ах, красота!!! Ах, красота!!! Красота-то какая!!!

Поля же в ответ на комплименты начинала бегать с удвоенной – утроенной энергией, при этом хохотала безумолку и чуть ли не в пляс пускалась…

– Ах, артистка, ну и артистка!

– Вадим, у нас на второе картошка с котлетами…

– Вадим, попробуй, знаешь, как Аня хорошо и вкусно котлеты готовит?!

– Несите, Анна, отведаю ваши котлеты, с превеликим удовольствием!

– Дорогая, я на минутку выйду на террасу, сделаю пару затяжек…

Как только Всеволод вышел за дверь… Анна в ту же секунду с грохотом и звоном подскочивших вилок и ножей опустила тарелку с котлетами на стол, словно хотела как можно громче и звонче это сделать… Так стукануть тарелкой о стол, чтобы она разбилась вдребезги. Поставив тарелку, Анна присела с краю, положила руки на стол и сжала кисти в один кулак.

– Вадим, я не могу больше этого терпеть, я знаю точно, что он здесь трахал другую бабу. Она приводила сюда своих детей…

– Вы про что, Анна?

– Вадим, не прикидывайтесь дураком, я нашла в гостиной чужую детскую обувь! Он с ней здесь жил, понимаете!!! Он жил здесь с этой телкой, эта сука спала с ним в моей постели!

Я промолчал на это. Тремя месяцами ранее я сам предупреждал Севу:

– Сева, перестань сюда таскать Агату и не вздумай водить в дом ее детей. Если Анна об этом узнает, то ты будешь искать пятый угол, она будет сдыхать от ревности и тебе этого быстро не простит. Ты потеряешь семью. Подумай о своей дочке, о себе и о последствиях, которые для тебя наступят.

– Да брось ты, Вадим, ты ничего не понимаешь. Так ей и надо, пусть свое получит, нечего меня здесь одного оставлять… Я теперь с Агатой буду жить.

Ну, ну… Подумал я тогда…

Выдержав паузу, при этом, как мне казалось, тщательно и внимательно взвесив свои слова, я не нашел ничего лучшего, кроме как прикинуться полным и законченным идиотом:

– А с чего вы взяли, что она здесь жила?

– Я с ней по телефону вчера разговаривала, и она мне это сама подтвердила…

– Но теперь-то все позади.

– Нет. Она в положении, она от него беременна.

– Странно. Первый раз об этом слышу. Откуда у вас такая информация?

– От нее… Я же говорю вам, я с ней по телефону разговаривала.

– Она сказала вам, на каком она месяце беременности?

– Да.

– На каком?

– Говорит, на третьем.

– Вы Севе об этом сказали?

– Пока нет.

– И не говорите.

– Я и не говорю…

Всеволод пришел с террасы в прекрасном расположении духа и, как ни в чем не бывало, уселся за обеденный стол.

Я попробовал пожаренную котлетку, нацепив на вилку маленький кусочек:

– Ум, как вкусно, слюнки до сих пор текут…

– Вам нравится?

– Да, вкуснотища! Просто радость какая то, а не котлетка! Последний раз и не упомню, когда с таким наслаждением обедал!!!

– Я же тебе говорил, что Анна потрясно готовит!

Анна в ответ на комплимент мужа сдержанно улыбнулась… Я же подумал: «Он что, совсем, что ли, дурак набитый… мой новый сосед…»

– На десерт у нас яблочный пирог, я его сама сготовила.

– Несите сюда скорей, попробую с удовольствием!

– Вы чай или кофе пить будите?

– Кофе конечно!

– Ань, мне тоже кофейку налей, пожалуйста.

Как только Анна присаживалась за стол, то сразу не находила места своим рукам, она то и дело терла одну руку о другую. То опуская руки на стол, то поднимая обе руки к подбородку, то сжимая их в кулаки – то разжимая. Аня прибывала в крайнем расстройстве своей нервной системой, ее голос слегка подрагивал при каждом произнесенном ею слове…

Она так и не смогла смириться в тот Новый год с тем, что в их доме время от времени бывала другая – чуждая женщина, да еще и со своими детьми в придачу. Через два-три дня она начала раздражаться, и через неделю начались скандалы, сдобренные выпивкой… Через день, после старого нового года, Аня прокричала мне в телефон:

– Вадим!!! Бегите к нам скорей, он сейчас нас с дочкой убьет!!!

Я бросил все на свете и во всю прыть, стремглав, побежал к скульптору… Вбежав в дом, я сходу прокричал изо всех сил:

– Сева!!! Аня!!! Где вы?

– Мы здесь!!! Мы здесь!!!

Со второго этажа послышались испуганные выкрики Анны. Я вбежал на второй этаж и… от неожиданности раскрыл рот. Я присел на корточки и положил руки на колени. Я еле дышал, высунув язык изо рта, как последняя и загнанная псина. Отдышавшись, я встал с корточек и разогнулся в пояснице…

Скульптор все так же стоял пред Аней на коленях, упершись лицом ей в живот и обхватившись руками за ее талию. Он продолжал умолять все еще жену о пощаде. На него было жалко смотреть со стороны.

– Аня, останься, прошу тебя, останься!!! – Глаза скульптора блестели и были на мокром месте.

Анна смотрела на него свысока и пыталась отцепиться от его рук:

– Убери свои мерзкие руки от меня. Подонок! Я не могу с тобой просто рядом находиться, не то чтобы под одной крышей жить! Ты мне противен! Отцепись от меня…

Анна схватила руку скульптора и пыталась оторвать ее от себя. – Свою Агату так лапай, пошел вон от нас с дочкой, блевотина.

Севины руки ослабли, сползли вниз, голова склонилась к ступням Анны Петровны… скульптор продолжал ее умолять чуть сникшим голосом:

– Не уезжай, родная… не уезжай, родная, я без тебя и дочки не смогу жить…

Все то время, пока Всеволод упрашивал ее остаться, Анна Петровна презрительно взирала на него сверху вниз, уставив руки в бока и торжествующе улыбаясь. Как только он перестал говорить и задрал голову кверху в надежде увидеть милосердие в ее глазах… Анна пригвоздила его к полу одним словом:

– Ублюдок!!!

Сказав это, она переступила через его руку. Когда Анна переступала через него, скульптор все так же стоял на коленях. Но лицо его, но его лицо, которое он оторвал от пола, было уже злым, как у волка, и сухим от слез. Он сбросил с лица одну маску и натянул другую так быстро, что я и вздохнуть-то толком не успел… Скульптор изменился в лице, минуя временные контуры и воображаемые пространства. В это же мгновение Анна, как ни в чем не бывало, прошла, можно сказать, сквозь меня, в сторону лестницы… То же самое проделал и Всеволод. Увидев, что Анна уходит, он, как ошпаренный вскочил на ноги… и тоже проскочил сквозь меня… Мне показалось, что в правой его руке блеснул нож.

Раздались быстрые и гулкие шаги по лестнице, они сменялись быстрой чередой, один за другим. Судя по стуку каблуков о дерево, Анна уже была на первом этаже, спина скульптора исчезла в этот момент за лестничным маршем между этажами. Я успел еще раз взглянуть со спины на его руку, в которой, как мне показалось секундой ранее, был зажат нож. Его рука, как ни странно, была уже пуста, но из правого кармана надетых на него спортивных штанов что-то явно выпирало наружу. Хлопнула входная дверь, лестница перестала скрипеть и издавать какие-либо звуки, раздался еще один дверной хлопок. Я опомнился, схватился рукой за перила, согнулся так, чтобы не оступиться и не упасть, и сбежал на пятках на первый этаж. Справа от меня в гостиной за детским столиком сидела Поля и, как ни в чем не бывало, не обращая ни на кого внимания, перекладывала игрушки с одного места на другое. Я выскочил на улицу и увидел Анну Петровну, стоявшую в испуге за забором, прямо под камерой наружного наблюдения. Скульптор подбегал к ней. Я окрикнул его:

– Сев!

– Что?

– Куда ты побежал, остановись. Давай поговорим!

Я, не выказывая спешки, спустился по лестнице и подошел к побелевшему от нервного перевозбуждения скульптору.

– Ты чего, Сева, разбегался. Покажи-ка, что у тебя в кармане… Нет, не в этом, в другом…

Скульптор вывернул наружу и правый карман, он тоже, как ни странно, оказался пуст.

– Ты куда нож дел?

– Не было у меня никакого ножа.

– Не было, так не было. Сев, успокойся и иди в дом к дочке, а я с Анной пока переговорю.

Всеволод зашел в дом, я же обратился к его жене.

– Анна, чего вы под камерой стоите, как напоказ, как ошалевшая, никого же рядом нет. Никто никого не убивает. Он просто просит вас остаться и не уезжать в Москву.

– Я его боюсь, мы не останемся.

– Так он ушел в дом.

– Вадим, не уходите, пока мы с дочкой не уедем…

– На чем вы поедете?

– Я десять минут назад вызвала такси, осталось только вещи из дому сюда вынести.

– Значит, все-таки уезжаете?

– Да!

Подъехало такси. Анна вместе со мной поднялась в дом за сумками и дочкой. К этому времени скульптор пришел в себя и лишь нервно расхаживал по первому этажу из угла в угол. Он больше не упрашивал Анну остаться и даже взял в руки две самые тяжелые сумки и помог нам спустить их к машине. Когда я выходил из дому, держа в правой руке рюкзак со всяким барахлом, мне на глаза попался любимый охотничий нож скульптора, который, как ни в чем не бывало, лежал на тумбочке в тамбуре, перед входной дверью в дом… Наверное, показалось с перепугу, подумал я тогда…

Такси уехало, прихватив с собой самое дорогое что было у Всеволода на тот момент, – дочь и жену. Похоже, в тот день для скульптора не было места милосердию… Через две недели после Нового года Всеволод опять остался один-одинешенек в своем огромном доме.

Но ненадолго… К середине января он возобновил свои отношения с печальной вдовой. Он клятвенно ей пообещал:

– Все… С Аней на этот раз покончено решительно и окончательно… Бесповоротно покончено!!!

И что вам сказать на это, вдова ему поверила… Чудеса, да и только… Откуда что берется?!

Но как ей было не поверить ему, если он сам в это искренне верил. Как она не замечала то раздражение, с каким Всеволод общался с Власом и Мартой, здравым умом понять невозможно. Или же замечала, но надеялась на то, что со временем он привыкнет к ее деткам. А почему и нет? Чего только не бывает на белом свете… Но мне кажется, она просто-напросто не знала главного. Она ничего не знала в силу своего легкомыслия ни про экстравертов, ни про интровертов. А также, скорее всего, и слыхом не слыхивала о Юнге. Знала бы, слышала бы о нем, вникла бы в суть его трудов, то и не стала бы проводить такие дикие эксперименты над своими детишками…

Я же все это время пристально всматривался в ее живот, пытаясь отыскать в нем хоть какой-то намек на беременность в пять месяцев – неужели обманула Анну??? Я не рискнул задать ей этот вопрос в лоб, я боялся непознанного и тайного больше, чем явного… Я боялся ее взгляда и прикосновения ее рук… Холода боялся… От нее пахло мертвечиной – за семь верст!!!

Всеволод, словно разъяренный бык, влетает на кухню… И рвет руками на мелкие-мелкие клочки, а затем и бросает в помойное ведро изорванный в клочья листочек с нарисованным для него детьми Агаты подарками. Вчера Марта и Влас, вместе с мамой, целый вечер рисовали на листочке подарки дяде Севе…

Через четверть часа маленькая Марта входит на кухню с книжкой в руках:

– Дядя Сева, почитай мне книгу… Марта подошла к скульптору и протянула ему «Капитанскую дочку» Пушкина.

– Марта, ты разве не видишь, что я с дядей Вадимом разговариваю? Запомни раз и навсегда, заруби себе на носу, это неприлично – встревать в разговор и перебивать взрослых людей, когда они друг с другом разговаривают! – строго-настрого наказал Всеволод Марте. Сказал так, будто Марта сильно проштрафилась, совершила неблаговидный поступок, тем самым тяжко согрешив. – Хорошо, что не отшлепал… Подумалось мне. Скульптор всерьез занялся воспитанием своих приемных детей.

Марта в ответ на это слегка насупилась, но все же сдержала слезы и не заплакала, хотя глазки ее заблестели…

Но у меня детишки печальной вдовы, в отличие от скульптора, вызывали только положительные эмоции и не вызывали внутреннего отторжения. Даже напротив, они вызывали во мне симпатию. Детки печальной вдовы были дружны, скромны и на удивление хорошо воспитаны, и ко всему тому же ну просто очень и очень непосредственны в общение…

– Марта, давай мне книгу. Я тебе почитаю про капитанскую дочку…

Марта села рядом со мной, наполнилась вниманием, раскрыла рот и, не шелохнувшись, стала слушать то, что для нее почти что двести лет назад написал гений русской словесности…

– Дядя Вадим, еще, еще почитай, почитай, пожалуйста, пожалуйста – почитай!!! Марта подпрыгивала на месте от нетерпения, я не мог отказать ей.

– Ну, давай почитаю, слушай дальше… Я перевернул очередную страничку и продолжил свое чтение – вслух… для нее.

В начале марта месяца, после того как стаял первый снег и на улицах много потеплело, скульптор вместе со своей новой семьей поехал на одну неделю в Дивеево – к батюшке Серафиму. Как я его тогда понял, поехал к нему за благословлением на очередной брак… Пробыли они в Дивееве семьей ровно неделю. За это время Всеволод потихоньку начал подпускать детишек Агаты к себе. В Дивееве они вместе с детьми ходили на службы, много гуляли и мало вспоминали об Анне…

Возвратившись через неделю из Дивеева в деревню, они, казалось бы, зажили счастливой семейной жизнью – сам батюшка Серафим благословил их на совместную и счастливую жизнь. По приезде домой, скульптор много изменился в общении с детьми Агаты. Они уже не вызывали в нем былого раздражения и отторжения, он привыкал к ним понемногу…

Всеволод привыкал к детишкам Агаты, но в то же время не мог никак отвыкнуть от Полины. Налицо был конфликт интересов. Осталось лишь понять, чья сторона в итоге возьмет верх в этой незатейливой истории… Что перевесит чашу весов – генетика или же правда жизни – здравомыслие, холодный и здравый расчет.

В один из дней печальная вдова подошла ко мне в тот момент, когда Севы не было рядом. Но был апрель. И последний снег чернел и таял. И наступила настоящая и звонкая, как апрельская капель, весна с пробивающимися из-под снега ручейками. И птицы с юга возвращались домой, и теплело прямо на глазах не по дням а по часам, и день ото дня… И всем было хорошо…

– Вадим, как только мы приехали из Дивеева, он с телефона не слезает. Он целыми днями с Аней по телефону разговаривает.

– Но там же его дочка любимая, что вы хотели от него – генетика, с наукой не поспоришь.

– Но должен же быть здравый смысл! Нельзя же все время жить на две семьи – на два фронта?! Она же его так в могилу загонит! Я же совсем не против того, чтобы Всеволод с дочкой виделся…

Я посмотрел скептически в лицо печальной вдовы и подумал. Неужто она на самом деле до сих пор ничего не поняла для себя… О Боже Великий, неужели она настолько глупа!!! Нельзя же так! Да кто же тебя, дуреха, спрашивать-то будет, видеться или же нет скульптору с Полиной? Скульптор же жить и дышать спокойно без нее – без дочки не может! Но все же ответил ей ничего не значащей фразой:

– Раз вы не против, то пусть тогда ездит к дочке…

Ответил так, как будто от вдовы что-либо зависело. Она, к сожалению, не понимала самого главного. От нее в этой истории вообще ничего не зависело – В-о-о-б-щ-е н-и-ч-е-г-о!!! По слогам и даже по буквам, не зависело…

Всеволод припарковался возле детского магазинчика «Кораблик» вместе с Анной и дочкой Полиной… Раздался очередной звонок на его мобильный телефон

– Алло.

– Привет, Сева, ты где? Я с детьми тебя уже второй час дома жду!

– Я вместе с дочкой и Аней возле «Кораблика» стою. Серый, я тебе завтра перезвоню…

Агата после этих слов скульптора приросла к стулу одним местом! Что же, не доходит через голову… так можно и по-другому попробовать… Через три месяца мучений Агата рассталась со скульптором – навсегда. До печальной вдовы наконец-то доперло, что здесь нет места новой семье.

– Сева, тебе кто звонил?

– Серега.

– Я слышала, что Серега, какой Серега?

– Рыбак.

– С каких это пор Агата у тебя стала рыбаком?

Чаша терпения Анны Петровны переполнилась, и она подала на развод…

– Вадим, зайди срочно ко мне.

– Что еще случилось?

– Аня подала на развод…

Я отложил все дела в сторону и зашел к соседу.

– Откуда ты знаешь, что она на развод подала?

– Она мне вчера вечером об этом по телефону сообщила.

– Может, пугает?

– Вряд ли. Чего мне делать?

– Не знаю. Да ничего не делать, живи да живи себе.

– Я не переживу еще один развод, у меня там дочка.

– Сев, как ей было не подать на развод. Ты же с другой бабой стал жить, и она об этом узнала. Странно было бы, если бы по-другому стало. Ты хоть знаешь о том, что такие измены по гроб жизни не прощаются…

– И правильно, что с другой бабой жил. Она меня здесь одного бросила. Мне что, надо было одному в этом доме по углам и этажам шататься?

– Я не знаю, одному или не одному, но если ты все правильно делал, то чем тогда ты недоволен?

– Я не хочу с ней разводиться, я боюсь остаться один.

– Сев, никуда она от тебя не денется, да и ты от нее тоже…

Все это время Всеволод нервно раскручивал в разные стороны обручальное кольцо на своем безымянном пальце.

– Гадина! Все время предает меня!

Кто кого предает? Я недоумевал, моему возмущению не было предела…

Можно было подумать, что это Анна к себе в дом мужика с чужими детьми привела… Подумал так, но сказал этак:

– Сев, может все обойдется, время еще есть, помиритесь.

– Нет, я чувствую, что разведемся, я цыган, у меня предки цыганами были.

– Она заявление-то на развод подала?

– Говорит, что да.

– Сев, разведется она с тобой или нет, это ничего не меняет, пока она себе другого мужика в дом не привела…

Ляпнул я что попало, ни капельки не подумав о последствиях сказанного… После моих слов у скульптора заскрипело под сердцем и он застонал. На его лице появилась страдальческая гримаса, он вскочил с дивана. Щелкнул несколько кнопок на телефоне, приложил его к уху и через считанные секунды взмолился:

– Что ты делаешь?! Ты понимаешь, что ты вообще делаешь??? Я не смогу без Полины жить. Опомнись, не предавай меня!!!

– У тебя Полину никто не отнимает.

– Аня, я без тебя не смогу жить, я тебя люблю, Анечка, ты же знаешь, как я тебя люблю. Не оставляй меня, я тебя умоляю!

– Это твои проблемы…

Анна отключила телефон. Севино лицо искривилось еще больше, он рухнул на диван… Застонал и прикрыл лицо руками.

– Сев, может, она тебя просто пугает и нет никакого заявления и в помине, такое сплошь и рядом случается.

– Нет, не пугает…

Скульптор поднялся, присел и начал раскручивать обручальное кольцо на своем пальце. Это не укрылось от меня:

– А она-то обручальное кольцо продолжает на руке носить?

– Нет, сняла.

– Хреново дело, сам понимаешь – символы…

Скульптор вскочил с дивана

– Все. Я уезжаю…

– Куда?

– На Щелчок, в Гольяново…

Я так и не понял до конца, что тогда с ним происходило в тот год. Притворялся он, когда умолял Аню о пощаде, стоя перед ней на коленях, или же нет… Думаю, он и сам тогда до конца не понимал и не давал себе отчета в том, что с ним в итоге происходит… Всеволод стоял посреди столовой. Он пошатывался и немного бравировал собой. Выглядел раскованно и в меру расхлябанно, но не вальяжно. На его лице застыла отчетливая, отрешенная и незамысловатая улыбка, больше похожая на мертвую, чем на живую. Он не был озлоблен и не был рассержен – чем-либо и на кого-либо. Про него в этот момент также нельзя было сказать, что он веселится. Скорее всего, он был безразличен к себе и ко всему происходящему вокруг него. Марта сидела справа от меня, не шелохнувшись и затаив дыхание, замерев и побледнев. Она приехала в дом скульптора из Костромы по моему звонку. Всеволод бухал вторую неделю подряд, после того как получил на руки свидетельство о разводе с Анной Милосердовой – уже четвертой бывшей своей женой…

Мы сидели напротив Всеволода и боялись пошевелиться и издать какой-нибудь неосторожный звук, настолько мы были напуганы происходящим. Всеволод стоял в двух шагах от нас, расслабив левую ногу в коленке и приставив к виску пистолет, скорее всего травматику… Одно его неосторожное движение – и всему конец – его палец был на спусковом курке. Похоже, он решил свести счеты с жизнью в нашем присутствии, или это всего лишь был хмель… в его голове… Я осторожно посмотрел в его искрящиеся глаза – в них не было и намека на какой-либо страх. Судя по безразличному выражению его лица, он мало о чем думал в этот момент и не давал какого-либо отчета тому, что может с ним произойти в следующее мгновение. Он играл со смертью – он жонглировал жизнью. Его жизнь зависела в этот момент от одного неосторожного движения пальца его руки. Несмотря на всю решимость поступка и видимое желание покончить собой, взгляд у скульптора был живой и игривый. Я ждал, когда же он наконец зажмурит свои глаза, перед тем как нажать на курок. Я приготовился к тому, чтобы в этот же момент вскочить со стула и одним движением выбить пистолет из его руки. Искрящиеся глаза скульптора, его живой взгляд, мимика его лица не оставляли сомнений – он не хочет умирать ни сегодня ни завтра – эта была игра. Игра его воображения с судьбой – со смертью. Скульптор бросал перчатку не кому-нибудь, а именно ей, той самой вездесущей старухе. Он потешался над ней, насмехался ей прямо в лицо, всем своим видом выказывая независимость от нее. Он хвастал пред нами и показывал нам, что не боится ее нисколечко и ему плевать сегодня на нее. Он стоял с пистолетом у виска и, похоже, не собирался закрывать глаза, перед тем как нажать на спусковой курок. Я перевел свой взгляд на курок. Указательный палец правой руки скульптора обхватил курок. Скульптор стоял перед нами c пистолетом, приставленным к виску, с минуту. Его правая рука начинала подрагивать вместе с указательным пальцем, взявшим в замок курок пистолета.

Улыбка исчезла с его лица. Взгляд стал серьезным – игры закончились.

Глаза перестали искриться – настал момент принятия решения. Лицо окаменело – решение принято. Рука перестала дрожать. Скульптор сдвинул скулы. Я привстал со стула. Уперся правой ногой о пол и приготовился к прыжку, ухватившись руками за стул. Веки скульптора пришли в движение. Я отпихнул из-под себя стул. И оттолкнулся ногой от пола. Скульптор зажмурил глаза… Раздался скрежет, а затем и грохот упавшего на пол стула. Скульптор вздрогнул, в ту же секунду открыл глаза и отодвинул пистолет от своего виска. Этого времени мне вполне хватило, для того чтобы выхватить из его руки пистолет. Рука скульптора в этот момент была расслаблена необычайно – словно мертва. Он вовсе не сопротивлялся мне. Больше того, мне показалось, что он помогал мне выхватить из его руки травматику. Скульптор чуть ли не сам вложил мне в руки пистолет и был очень рад тому, что я отобрал у него оружие. Он, к великой моей радости, проиграл эту свою дуэль со смертью, он оказался в этот раз слабее ее… Он так и не посмотрел ей в глаза. Духу, видать, ему не хватило для этого!

Я сразу вышел на улицу, прошел к сараю и спрятал в нем пистолет на одной из полочек. Спрятал и репу почесал. А ведь он мог сдуру и в меня шмальнуть, и что тогда – всему конец!!!

Когда же вернулся в дом, то увидел Всеволода и Марту сидящими друг напротив друга. Они, как ни в чем не бывало, мило и непринужденно беседовали друг с другом за бутылочкой армянского коньяка, так, как будто скульптор победил смерть и выиграл эту крутку, поставив на zero и угадав свой номер… Но кто же в таком случае был крупье? И куда же все-таки громыхнулся шарик?.. Муза опьянела от своего счастья, она сидела напротив мастера с рюмкой коньяка в руке и восторгалась им – своим героем!!! Они торжествовали и праздновали свою победу – при Бородино. Он отступил, но не проиграл!!! Он сдал свои позиции, но жизнь и честь при этом сохранил!!! Марта наклонилась и поцеловала скульптора в губы… Психи! Сумасшедшие люди! Два идиота! Богема недоделанная… Пижоны!!! Я молча развернулся, сжав зубы, и ушел к себе домой, послав их про себя к чертовой и растакой-то матери!!!

Глава 13. Хамсин

В тот год много в России народу полегло. И все из-за аномальной жары… В то лето жара стояла, дай Боже, несусветная и все испепеляющая… Солнце палило в тот год в течение июля и августа нещадно, словно раскочегаренная докрасна печь. Нигде не было спасения от солнечной активности, от жары асфальт плавился, и люди сходили с ума. Вода в открытых водоемах была теплее парного молока. Люди умирали без счета, они мерли как мухи. На кладбищах было не протолкнуться, гробов не хватало, могильщики трудились в поте лица и не покладая рук – одна вырытая могила за другой – инфаркт за инфарктом – гроб за гробом, чем больше вырытых могил, тем больше заработок – кому война, а кому мать родная, взятка на взятке – помереть – и то спокойно не дают. Если на лапу вовремя не дашь, то точно и как пить дать сгниешь под солнцем, брошенный и забытый всеми, как падаль последняя… Если, конечно, не найдутся добрые люди или же ближайшие родственники о тебе не побеспокоятся вовремя и не отправят тебя к праотцам в купейном вагоне, со всеми почестями.

Сколько таких трупов в то лето подобрали по улицам и подворотням городов, там и сям, а затем и сожгли в печах крематориев – никто и не считал… С пятницы до понедельника города вымирали, жители бросали все и уезжали из своих бетонных и панельных мышеловок за город, искать там свое спасение. Но спасения не было негде. Солнце расшухарилось не на шутку, оно озлобилось, можно сказать, на весь белый свет. Мы чем-то прогневали в тот год богов плодородия и дождя. Но Святейший синод молчал и не знал, что сказать своей пастве на это. В чем наш грех, в чем мы провинились и за что нам такое наказание ниспослано с небес? Священнослужители лишь молча взывали к небесам и громогласно призывали весь мирской люд встать в общей молитве на колени и вознести хвалу Господу, за то что он дал нам такое испытание, во укрепление нашей Веры в Него.

За два месяца с неба не упало ни одной капельки, сорок градусов в тени с часу дня и до восьми вечера – как вам такое? От лютой смерти в те два месяца лично меня спас годами проверенный, простой парень, простой «советский» вентилятор «Филипс», который мне в то лето все уши прожужжал. Он жужжал, не переставая, под моим ухом с утра и до утра. А я же в те два месяца, так чтобы лишний раз на улицу нос показать, так Боже упаси и ни гу-гу. А спал я ночью, прикрывшись одной простынкой, точно что в гробу лежал… Гиб и млад, и стар. Люди помирали по большей части от сердечного приступа, от обезвоживания организма, но и утопленников было без счета. Мор прошелся по средней полосе России в то лето… Официальных цифр никто и никому, конечно, не показывал, но люди знают, люди помнят – запах падали!!!

Как я в тот год выжил и не окочурился на солнцепеке? Оеешенки-ей-ей. Кто бы знал, тот поверил бы. Одному Богу известно. Наверное, мне помогло то, что я к тому времени был в завязке и приклонялся Господу во всем. А кто в тот год бухал чрезмерно и к тому же богохульствовал – то тех уж нет средь нас.

Скульптор решил искать свое спасение от жары 2010 года не за городом, а в прохладном по тому лету Израиле…

– Гриш, давай на пару недель свалим от этой жары из Москвы в Израиль… – Всеволод позвонил своему другу стоматологу – Григорию Старостенко…

– Сев, ты чего еще придумал? Там еще жарче. Там в тени за тридцать!

– Так в этом и прикол, что жарче!

– Не понял я твоего прикола?

– Чего здесь понимать, Гриш? В Израиль виза не нужна, взлетели – прилетели…

– Уговорил. Когда выезжаем?

– Послезавтра.

– Хорошо, договорились. Между прочим, Сев, я год назад с приятелем в Израиль на рыбалку летал.

– Какая в тех краях на хрен рыбалка, ты о чем говоришь?

– Точно тебе говорю. Без б… Год назад на рыбалку туда летал.

– Так что – вылетаем?

– Да, вылетаем!

– Гриш, нам будет у кого остановиться, там Леха-колхозник свой бизнес держит.

– Что за колхозник?

– Друг детства. Он в соседнем со мной доме жил…

– А почему у него такое странное прозвище «колхозник»?

– А я и сам не помню, мы его так с детских лет звали. Леша-«колхозник» встречал скульптора и стоматолога в аэропорту Телль-Авива, он был на четыре года старше Всеволода. С детства рос своеобразным и шальным ребенком. Курил с садика, выпивал с молодых ногтей. В школе учился добросовестно. Папа «колхозника» был энтомологом, мама – балериной. После школы Леха поступил на истфак МГУ. В студенческие годы он зачастую, вместе с Севой и другими дворовыми пацанами, разгружал по ночам туши на хладокомбинате. За эту работу они получали на нос по пятнадцать рублей за смену. Леха отучился в университете пять лет, получил диплом о высшем образовании и сразу же свалил во Францию… Где и завербовался в иностранный легион. После чего полгода проходил обучение в Гвинее в лагере для новобранцев. Вот так вот запросто он стал солдатом удачи. Леху с тех пор штормило, где он только не бывал, но в итоге обосновался в Израиле и занялся строительным бизнесом, он строил дома на Голанских высотах…

Ребята получили багаж и вышли на улицу из здания аэропорта. Увидев Всеволода, Леха помахал рукой:

– Я здесь, пацаны!!

– Вон Леха! – скульптор, завидев колхозника издали, кивнул в его сторону головой.

– Где? – Стоматолог приложил руку к глазам и посмотрел по сторонам.

– Видишь, рукой нам машет…

– Вот так бугай?!! – Григорий от удивления вдавил голову в плечи и поджал нижней губой верхнюю. – Где ты его откопал? С таким и стоять-то рядом страшно.

– Где, где… в… Караганде?! Там где надо, там и откопал, пошли… Двухметровый гигант был одет в шорты и футболку с короткими рукавами. Солнцезащитные очки были сдвинуты им на лоб. Его бицепсы размером с ляжку скульптора поигрывали на солнце бугорками и готовы были выскочить из-под кожи наружу от малейшего перенапряжения.

Как только ребята подошли к нему, то он первым делом поинтересовался у них:

– Как долетели, пацаны?

– Ноу проблем! Нормально! Лех, какая здесь температура, сколько сейчас на термометре.

– Пятьдесят на солнце. В Москве, наверное, сейчас тоже не сахар. Здесь слухи ходят, что в России гробов не хватает?

– Да, не хватает. У меня на днях два приятеля кони двинули. Один – от инфаркта, а другой хани на солнцепеке пережрал и утонул в ванне!!! – Всеволод и Леха разом и оба засмеялись.

– Залезайте в машину, пацаны, поехали… Передохнете с дороги, а завтра с утра – как и договаривались, на рыбалку рванем…

В полшестого утра ребята сдвинулись с места. Стоматолог сидел на переднем сиденье и указывал Лехе-колхознику путь. Скульптор развалился на заднем сиденье и вскоре задремал. Несмотря на раннее утро, свежестью и прохладой, как это обычно бывает летними рассветами в Подмосковье, здесь и не пахло. К этому времени скульптор наконец-то обрел хоть какой-то душевный покой. Прожитые годы незатейливо, но в то же время на удивление точно и скрупулезно расставили все и вся по своим местам. Каждый нашел свое и только ему нужное место. Марта жила в браке за новым мужем в Костроме. Жила в браке без любви в душе, но была при этом счастлива. У них недавно родился сын… Скульптор же, в отличие от Марты, жил вне брака, но с любовью в сердце и с фантазиями в голове. К этому году его жизнь понемногу стала входить в нормальное русло. Он свыкся с потерей Марты. Именно свыкся, а что оставалось ему делать? В его же отношениях с Анной Милосердовой все было далеко не так безоблачно, как могло показаться со стороны. Но по-другому и быть не могло. И все потому, что Анна Петровна была не кем иным, как приплюснутым к земле интровертом. Худшего для мечтательного экстраверта и представить себе нельзя. Она так и не стала для него музой, тем человеком, присутствие которого вдохновляло бы скульптора на подвиги. Скульптор лишь плыл по течению жизни, а не штурмовал очередные высоты в творчестве. Он уже и забыл, когда в последний раз лепил что-либо стоящее. Анна Петровна не только не вдохновляла его на творчество, а даже и наоборот, день от дня убивала в нем желание творить… гасила в нем тот огонь, который в свое время зажгла и разбудила в нем экстраверт Марта, близкая ему по духу женщина!

Всеволод сквозь дрему приоткрыл глаза и посмотрел на скалы. Сонные скалы в этот предрассветный час проплывали мимо взгляда скульптора багровыми берегами. Они размеренно пыхтели и возвращали пустыне свой должок, накопленное в себе за предыдущий день тепло. Со всех сторон просматривались холмы. В окнах домов, хаотично раскиданных по холмам, бесчисленными огоньками вспыхивал и гас свет. Жизнь в этом выжженном солнцем пространстве не замирала ни на миг…

– Гриш, ты ящик с питьевой водой в багажник не забыл сунуть?

– Нет, не забыл… Во-во, Леш, на этой развилке направо поворачиваем… Чуть не прозевал…

Стоматолог склонился над листком бумаги:

– Направо… Так направо, нам татарам, все одно…

– И через пять километров еще раз направо, а потом налево, и мы на месте…

Повернули направо, повернули налево, проехали еще с десяток километров – кругом бурые камни… Ребята петляли по каменистой пустыне – уже третий час. Солнце взошло, и на часах было полдевятого утра.

– Гриш, где твое гребаное озеро?

Стоматолог уперся взглядом в схему:

– Ничего не понимаю, вроде мы уже по озеру едем!!!

– Какому озеру? Дай-ка сюда свой листок! Колхозник выдернул из рук стоматолога схему и косо посмотрел на нее, так чтобы не упустить контроль над дорогой. Посмотрев на листок, колхозник остановил машину и грозно посмотрел, теперь уже в лицо стоматологу.

– Что это?!

– Схема!

– Откуда она у тебя?

– По памяти нарисовал.

– Где здесь север, а где юг? – колхозник повертел листочек в руках и задал стоматологу уточняющий вопрос: – Гриша, что это за кресты?

– Это населенные пункты, через которые мы должны были проехать.

– Насколько я помню, нам по дороге до сих пор лишь два населенных пункта попалось. Ты куда вообще нас притащил?!

Колхозник развернул машину в обратную сторону… Ребята проехали около трех километров и… заглохли – машина встала намертво.

Воздух в пустыне раскалился – запахло жареным… К горлу скульптора подступила жажда, его язык и горло пересохли. Скульптор облизнул высушенные губы и сразу же ощутил на языке соленый привкус.

– Лех, открой багажник, достань воды. Колхозник открыл багажник и разинул глаза:

– А где вода?

В багажнике стоял только ящик с вином. Услышав возглас колхозника, Всеволод соскочил на камни и тоже заглянул в багажник:

– Гриш, ты чего, вино с водой перепутал?!

– Нет, пацаны, никто ничего не перепутал, это мой ящик, я его вчера забыл вытащить из багажника… Колхозник смотрел на свой ящик с вином и моргал глазами… После чего обратился к стоматологу:

– Гриш, харэ молчать, где вода??? Мало того, что завез нас хрен знает куда, так еще и без воды оставил!!!

Скульптор запаниковал, у него от страха затряслись поджилки, и он сорвался на крик…

– Гриша, что нам теперь делать!!!

– Сева, держи себя в руках, экономь силы, попусту не кричи. Открой лучше капот и слей воду из бачка омывателя, на первое время нам этой воды должно хватить… – своим командным голосом колхозник немного остудил пыл разбушевавшегося скульптора.

Всеволод открыл капот, засунул в бачок небольшой резиновый шланг и засосал в себя содержимое бачка… И сразу же сплюнул на камни:

– Пацаны, это не вода!!!

– Как не вода?! А что??? – Настала очередь удивиться и самому стоматологу.

– Не знаю. На незамерзайку похоже!

– У нас что, воды вообще нет?! Зашибись!.. – колхозник не выдержал накала страстей и вслед за скульптором выругался вслух.

Все это время стоматолог стоял, разинув рот, и никак не мог вспомнить, брал ли он с собой в дорогу воду или нет. Наконец он разродился и виновато сказал:

– Сейчас в салоне посмотрю, может, я ящик с водой в салон поставил? – Пока стоматолог лазал по салону, ребята откупорили бутылку вина. Отхлебнув из горла с полбутылки, скульптор поинтересовался у вылезшего из машины стоматолога:

– Нашел?

– Нет, пусто!

Дело принимало нешуточный оборот.

– Пацаны, надо звонить в службу спасения, иначе нам через час-два кирдык настанет. Дайте мне кто-нибудь, мобильник м… Что молчите, словно говна нажрались!!! – колхозник сорвался на крик – У вас есть с собой телефоны?!

– Я не брал с собой телефон!

– Я тоже!

– Зашибись!!! – Колхозник приложил руку к глазам и посмотрел на палящее солнце.

У скульптора подкосились ноги, он посерел от страха, пошатнулся и упал головой о камни…

Его стали посещать видения. Ему привиделось огромное озеро, ему привиделся Байкал. Он почувствовал, как что-то кольнуло его по щеке. Хлоп рукой по щеке – и нет комара, лишь капелька крови на ладони теперь напоминала о нем. Всеволоду привиделись медведи… Ему привиделась Россия. Ему привиделась зимняя Москва и эпизод из далекого детства.

Тот год мало чем выделялся от прочих лет, прожитых огромной империей с территорией от одного края света – до другого. Это был год двадцать пятого съезда КПСС. Страна затаила дыхание и жила предчувствием доклада генсека КПСС на историческом съезде.

Генсеком КПСС в те спокойные годы был фронтовик, человек многоопытный и безобидный. У руля страны он стоял второй десяток лет. Он никому не мешал жить и всех и во всем устраивал. Он не был склочным человеком и не был националистом, но разве что он был немного, в самую меру, антисемит…

Леня любил шутить с другими и подшучивать над собой. Вы знаете, и вся страна с некоторым подозрением относилась к евреям, на ходу подхватывая его юморок. Вся страна подстраивалась под настроение своего генсека. В те же замечательные дни, когда шел съезд КПСС, вся страна обсуждала очередной его доклад – с авторучками наперевес. Его доклады разбивались учеными мужами на цитаты и подцитаты – пятилетку в четыре года, человек человеку – друг товарищ и брат или же миру – мир. Леня был человеком миролюбивым и старался ни с кем из ближайших соседей не ссориться, он был за мир во всем мире. Он был плоть от плоти из народа – частичкой его, он был как все – он пережил войну. Он одевался как все и на ноябрьские праздники поднимался на трибуну Мавзолея в драповом пальто и в меховой шапке. Ровно так же, подражая своему генсеку, зимой одевалось подавляющее большинство мужчин зрелого возраста – драповое пальто, шапка-ушанка, валенки, шерстяной шарф крест-накрест на груди. На майские же праздники он стоял на трибуне Мавзолея в костюме от фабрики «Большевичка», а по дому он ходил в трениках и домашних тапочках. Пил он портвейн. С коллегами по работе поддерживал приятельские отношения и не был зловредным человеком.

Константин Александрович не работал на заводе, был равнодушен к хоккею и не пил портвейн «Три семерки», но пил только коньяк и на дух не принимал лесть. Не ходил по квартире в тренировках, хотя и был лично знаком с Брежневым. Он недавно снял про него трилогию и получил за это Ленинскую премию. Разговаривал Константин Александрович с акцентом французским, состоял в рядах членов КПСС c 1966 года – и при этом терпеть не мог власть советов… Да и к евреям он неприязни не испытывал – лучшим его другом был кинооператор – фронтовой друг, еврей по национальности, с которым они познакомились еще в двадцатых годах прошлого века. Они дружили шестьдесят лет и пронесли свою дружбу через всю жизнь, встречаясь друг с другом чуть ли не каждый день. Про таких в народе говорят – друзья не разлей вода…

В это январское утро Константин Александрович стоял вместе с внуком в очереди – в молочный отдел двадцать девятого (по номеру дома) гастронома. Впереди отстаивало свою очередь к прилавку еще семь-восемь человек. Две старушки с повязанными вокруг головы шерстяными платками, одна в синем демисезонном пальто, а другая в малиновом зимнем пальто с затертым песцовым воротником серого цвета. Старушки стояли в молочный отдел друг за другом и в одном невзрачном гражданине от Константина Александровича и маленького Севы. Невзрачный гражданин был одет по морозной погоде. На его ноги были обуты черные валенки на резиновых галошах, а на голове вместо меховой шапки торчала, как колпак, синяя трикотажная шапочка с белым помпончиком. Его туловище прикрывал желтый сторожевой тулуп с огромным белым воротом.

Женщина средних лет в дорогом каракулевом пальто, первая в очереди, выставила на прилавок литровую баночку под сметану.

– Полкило сметаны, двести грамм сыра «Российского», порежьте, пожалуйста, кусочками, три бутылки молока.

Продавщица в белом халате и ярко подкрашенными в малиновый цвет пухлыми губами поставила на весы чисто вымытую стеклянную банку – пустая банка потянула на сто пятьдесят грамм. Пышная продавщица сняла с весов банку, опустила в бидон со сметаной увесистый половник и аккуратно перелила содержимое половника в банку, так чтобы сметану мимо банки не пронести. Осевшая на дно банки сметана была такой жирности, что хоть ложку вертикально ставь. Продавщица еще раз запустила половником в бидон, раздался гулкий металлический стук половника о дно бидона…

– Вась, тащи другой бидон, в этом все выскребла, половником о дно стучу.

– Ща, Нюр…

Через пять минут худощавый парень в черном халате с завернутыми по локоть рукавами приволок за две ручки полный бидон сметаны. Нюра открыла крышку, запустила в бидон половник и долила в банку сметаны. Поставила банку на весы.

– Пятьсот пятьдесят грамм… Чуть больше устроит или отбавить?

– Оставьте так.

Продавщица плотно прикрыла банку пластмассовой крышкой, протерла дно тряпочкой и выставила банку на прилавок. Нарезала тонкими ломтиками сыр. Завесила его:

– Двести двадцать грамм, сойдет?

– Да ничего, ничего – сойдет.

Нюра ловко завернула сыр в плотную серую бумагу. Выставила на прилавок три пол-литровые бутылки молока и пробежалась рукой по деревянным счетам:

– С вас два рубля семьдесят пять копеек.

Мадам в каракулевой шубе достала из кармана прямоугольный кошелек на кругленьких металлических застежках. Расстегнула его, вынула три зелененьких рубля и передала из рук в руки Нюре.

– Возьмите свою сдачу… – Нюра выложила на прилавок пятак и две монетки по десять копеек.

Покупательница аккуратно переложила монетки в кошелечек, раскрыла черную саквояжную сумку с круглыми и надежными ручками и поставила в нее бутылки с молоком, банку со сметаной и завернутый в шершавую бумагу сыр. Каракулевая особа застегнула саквояжную сумку на молнию. Но, прежде чем отойти от прилавка, бросила взгляд на витрину и опомнилась:

– Ой!!! Я забыла про кефир, дайте мне еще в довесок ко всему две бутылки кефира.

Нюра выставила на прилавок две пол-литровые бутылки кефира:

– С вас еще шестьдесят четыре копейки…

Женщина рассчиталась с продавщицей, составила бутылки в сумку и отошла от прилавка, очередь продвинулась вперед еще на одного человека – прошло пять – семь минут.

Старушка семидесяти лет, следующая по очереди, выставила на прилавок несколько пустых пол-литровых бутылок в обмен на бутыли с молоком:

– Бабка, дай я две бутылки молока без очереди возьму!!! Невысокий и плотный, как кабан, мужик с синим картофельным носом отодвинул своим плечом старушку и протиснул рожу к прилавку:

– Нюр, отпусти пару бутылок молока без очереди… Спешу, не могу, на смену опаздываю…

– Мужчина, встаньте, пожалуйста, в очередь… – Константин Александрович сделал замечание мужчине…

– Дед, не шуми, мне некогда. Не видишь, опаздываю?

– Какой я тебе дед?! Ты дебилоид в сапогах, не тыкай мне и встань в очередь!!!

Боров обернулся лицом к дедушке Всеволода:

– Кто дебилоид?! Ты, мурло очкастое, кого ты так назвал?!

Кабан сделал три-четыре шага в сторону Константина Александровича, сжал руку в кулак и замахнулся… Константин Александрович присел на правое колено, отклонил голову влево… Короткий взмах и правый апперкот в подбородок борову. Мужик в телогрейке с одного удара свалился с копыт на пол…

Дедушка с внуком купили четыре пакета молока, по шестнадцать копеек за штуку, рассчитались с Нюрой и вышли на улицу. Кабан очухался. Утер морду, привстал с кафеля и молча встал в конце очереди. Севе было на тот момент неполных восемь лет…

– Запомни, Сева, на всю жизнь. На земле есть место только римлянам, и только плевсам. Всегда оставайся в своей душе римлянином…

На улице было между одиннадцатью и двенадцатью часами дня – никчемного времени суток. Падал пушистый снежок, настолько пушистый и легкий, что снежинки таяли, едва касаясь лиц граждан и гражданок великой на тот год все еще империи. Завывал рождественский ветерок, январский морозец обжигал раскрасневшиеся грудкой снегиря щеки гордого за своего храброго деда мальчишки. Всеволод крепко ухватился за руку деда, человека, убеленного сединой и много повидавшего на своем веку. Севе было с кого брать пример…

Константину Александровичу к 1975 году исполнилось шестьдесят шесть лет, всю свою жизнь он посвятил кино. Он был человеком состоявшимся в профессии и самореализовавшимся в жизни.

Выглядел статно. Высок ростом. Худощав. Седые волосы на его голове были коротко и модно стрижены. Был подтянут и энергичен, ходил с высоко поднятой головой и не сутулился. Не имел привычки вертеть головой по сторонам и не семенил ногами. Походка выдавала в нем человека решительного и вспыльчивого. Несмотря на мороз, он шел по заснеженной улице с непокрытой головой. Одет Константин Александрович был в элегантное английское пальто, по длине чуть выше колен. Вокруг его шеи был обмотан длинный шарф, свисавший обоими концами к поясу. Ноги его щеголяли зимними полуботинками из оленьей кожи и на невысоком каблуке. Одежда выдавала в нем иностранца и человека светского. Прохожие засматривались на него, оглядывались и провожали его и Всеволода любопытными взглядами… Всеволод беспорядочно вертел головой в разные стороны:

– Пить, пить, пить…

В полуметре, склонившись над ним, стоял спецназовец израильской армии и пихал ему в рот фляжку с водой. Сева присосался к фляжке и выхлебал из нее всю воду. Его кадык бился, как пульс, пока фляжка совсем не опустела.

Утолив жажду, скульптор пришел в себя и огляделся. Разгоряченный, как сковорода, колхозник жестикулировал и показывал рукой на рыболовные снасти, пытаясь что-то доказать стоявшему возле него долговязому спецназовцу. Обессиленный стоматолог сидел на танковой броне, согнув голову к коленям.

– Где я?

Всеволод пробормотал это на чистом английском…

– На минном поле. – Израильтянин ответил ему на чистом русском.

– Как я здесь оказался?

– Это-то мы и пытаемся выяснить…

– Друг, скажи, сколько сейчас времени и какая температура?

– Час… Тридцать пять. Солдат посмотрел на циферблат надетых на руку часов…

– Не может быть. Кажется, что все пятьдесят?

– На, смотри сам… Солдат вытянул руку под нос скульптору.

– Точно, тридцать пять, это, наверное, в тени.

– Наверное, вставай, пошли к танку… – Солдат протянул Всеволоду свою руку.

Скульптор ухватился за руку, встал на ноги, стряхнул песок с одежды, облизнул соленые губы и поплелся за солдатом к танку.

– Лех, о чем они тебя спрашивали? – Всеволод поравнялся с колхозником…

– Кто мы и как мы сюда попали.

– Чего ты им сказал?

– Что-что, сказал, что мы на рыбалку ехали и заблудились.

– А они что сказали?

– Сказали, что у нас с мозгами не все порядке и что повезут нас в расположение части на допрос.

– И что теперь будет?

– Выяснять будут, кто мы и что мы и как мы на минном поле оказались. Чего ты так дрожишь? Не в гестапо же везут. Свои, разберутся и отпустят, здесь к русским хорошо относятся…

– А машина как же, что, мы ее здесь оставим?

– Нет, к танку на буксир прицепим и за собой по минному полю потащим. Ты можешь меня не доставать? Ты хоть понимаешь, что мы по минному полю с тобой сейчас идем… Чего ты остановился?

Услышав от Лехи то, что они идут по минам, скульптор застыл на одном месте, как в штаны наложил…

– Пошли, пошли, парень, не стой на месте – замерзнешь! Мины вон там и там. Вы двести метров до мин не доехали. Такого у нас еще не бывало, чтобы рыбаки на минное поле заехали. Здесь так нельзя. Здесь вам не Россия – здесь война!!! – Солдат похлопал скульптора по спине… Скульптор сдвинулся места.

Не прошло и двадцати минут, как небо придавило собой землю – небеса упали на землю. Небо утратило свой прежний и естественный небесный голубой цвет и наполнилось мрачно-серыми тонами. Поднялся ветер, раскаленный воздух перемешался с пылью, в одно мгновение температура подскочила на пятнадцать градусов. Вот-вот небо окончательно сольется с землей и расплющит танк, на броне которого оказались пацаны. Воздух окрасился в желто-красные тона.

– Что-то совсем уж жарко стало, виски сдавило, дышать нечем, пыль на зубах скрипит… – Скульптор схватился за голову руками и пытался отплевать песок изо рта.

– Сева, это хамсин, скоро начнется песчаная буря – это будет жопа мира, готовься… Обмотай лицо какой-нибудь тряпкой. Борь, и ты тоже обматывайся…

Израильтяне к этому времени уже надели на свои лица защитные маски и приготовились к худшему.

Через час беспросветная мгла покрыла собою пустыню – от края до края. Солнце стояло в зените, но солнечные лучи не достигали земли, они упирались в пыль, словно в бетонную стену, при этом создавалось полное ощущение того, что солнце медленно проплывает за слойкой пыльного тумана, на самом же деле солнце по-прежнему жгло землю и все так же стояло в зените. Столб пыли высотой с километр надвигался фронтальной стеной на скульптора и его друзей. Пыль заглотила танк, небо перемешалось с землей… Хамсин. Скульптор закрыл глаза, ему стало нечем дышать. Триллиарды триллиардов песчинок оторвались от земли и закружили смертельный хоровод вокруг Всеволода Державина. Скульптор наконец познал, что такое ад на земле. Для него все вокруг погрузилось во мглу, он потерял счет дням и ночам…

Глава 14. Ну и что… Не знаю как

Всеволод открыл глаза и очнулся, почувствовав боль с правой стороны затылка. У него был разбит затылок. Волосы на затылке слиплись от спекшейся крови. Сева не понимал, где он и что с ним…

Две недели назад его лучший, самый преданный и надежный друг Псих сгонял в «Леруа Мерлен» за дрелью, ему опостылел молоток.

С того момента, как скульптор развелся с Анной, прошел ровно месяц. Всеволод ерзал по полу в одних трусах с перекошенным от боли лицом. Он надел одну футболку и силился нацепить на себя джинсы. Увидев меня, он оставил джинсы в покое и стал взывать меня к помощи. Скульптор вытягивал в мою сторону руку, открывал и закрывал рот, так ничего и не произнося вслух, вертел по сторонам глазами и головой. Я подошел к нему, помог подняться с пола и усадил в кресло. Всеволод поочередно просунул ноги в брючины, после чего натянул на себя одной рукой черные джинсы.

– Сев, ты чего, опять вчера бухал? Харе! Завязывай с этим делом!

– М… у… у… у… у… – Всеволод в ответ промычал… Промычал и покачал головой в стороны.

Я так ничего не понял и из того, что он пытался мне сказать. Когда же он перестанет водку жрать? Подумав об этом, я спросил его:

– Капельницу будем ставить? Врача вызывать?

В ответ на это Всеволод помотал головой в разные стороны. Увидев реакцию соседа на мои слова, я раздосадовался и решил уйти домой:

– Что – нет?! Хорошо, не хочешь, как хочешь, не буду тебя уговаривать. Ты вот что, ты давай тогда, приходи в себя… А я еще раз зайду к тебе через пару часов, может, чего к тому времени и надумаешь. Все, пошел, аккуратнее здесь, больше не бухай… – я развернулся к скульптору спиной и направился к выходу из дому, но не успел я сделать и трех-четырех шагов, как за моей спиной послышалось мычание:

– М… у…

Я остановился посреди столовой и развернулся в обратную сторону. Всеволод все так же сидел в кресле и мычал, протянув в мою сторону руку. Увидев, что я остановился и посмотрел на него, он изо всех сил начал мотать головой по сторонам, видимо призывая меня к тому, чтобы я никуда не уходил и не оставлял его одного дома в таком состоянии. Я подошел к креслу, в котором он сидел, и склонился ухом над его головой. Сева схватил меня за руку и предпринял безуспешную попытку привстать с кресла на ноги, у него с трудом получилось на чуть-чуть оторвать себя от кресла, после чего снова плюхнулся в него, так и не встав на ноги.

– Сев, чего ты от меня хочешь? Что ты мычишь как корова, отпусти мою руку. Ты можешь толком мне сказать, что тебе надо от меня? Что – остаться с тобой? Не уходить?

Всеволод тут же закивал мне головой в знак согласия… В этот раз он даже и не пытался открывать своего рта и что-то произносить вслух.

– Чего ты все время головой машешь, как ишак. Ты толком можешь мне что-нибудь сказать? Чай будешь?

Всеволод, вместо того чтобы сказать мне, например, слово «да», опять закивал головой…

– Ты голодный, может, тебе яичницу сготовить?

В ответ на это Сева обессилил и лишь молча прикрыл и открыл глаза…

Я открыл холодильник, достал из него три яйца. Поставил сковородку на огонь, бросил на нее кусочек сливочного масла 72,5 процента жирности. Дождался, пока масло растает и зашипит пузырьками, плюхнул на сковородку яйца. Как только края яичницы покрылись коркой, я поубавил огонь. А через пять минут, уже после того как яичница поджарилась и приобрела аппетитный вид, погасил конфорку… После чего сразу же налил воды в чайник и включил его…

Раздался скрип о пол сдвинутого с места то ли стула, то ли кресла. Я заглянул в столовую. Скульптор к этому моменту самостоятельно встал с кресла и, придерживаясь одной рукой о стеночку, пошел в мою сторону. Пройдя на кухню, он облокотился на мое плечо, развернулся спиной к дивану и рухнул на него всем телом… Раздался оглушительный грохот. Все затряслось, и на какую-то долю секунды на кухне, совсем для меня неожиданно ни с того ни с сего, вспыхнул и сразу же погас свет…

– Осторожней, Сева!!! Ты так все углы посшибаешь! Аккуратнее! Дом спалишь и сам угоришь!

Я поставил на круглый стеклянный столик, стоявший рядом с диваном, тарелку с яичницей и сразу же обратил внимание на правую руку соседа, которая лежала на диване как плеть:

– Сева, ты сможешь сам кушать или тебя покормить? Попробуй, подними руку.

Всеволод напрягся, сморщил лицо, но его правая рука как лежала на диване, так и осталась на нем лежать. Он лишь смог, кое-как и едва, оторвать от дивана пальцы…

– Что, никак?

Всеволод молчал… Пришлось его кормить с рук. Сева открывал рот, а я ему вкладывал кусочек за кусочком сварганенную в спешке яичницу. В какой-то момент он поперхнулся… и у него встал комок в горле. Он покраснел, глаза вылезли наружу, он начал задыхаться. У скульптора никак не получалось откашляться, несмотря на то что я уже с силой долбил его ладонью по спине…

– Сев, дыши!!! Ты чего?!

Я круто испугался тогда, очень круто испугался… Но вскоре наш с вами герой кое-как откашлялся и задышал. Фу, отлегло… Как только скульптор внятно задышал, я задумался… Крепко задумался… Получалось так, что мой сосед вообще перестал разговаривать, он не мог произнести членораздельно ни единого слова. Мне показалось, что Всеволод вовсе и не пьяный. Даже пьяный он худо-бедно изъяснялся и что-то бормотал. Пока я об этом размышлял, Всеволод молча встал с кресла и, пошатываясь, прошел в спальню, где и упал в кровать… Нет, пьяный!!! Я сделал для себя однозначный вывод и поставил на пол, рядом с кроватью, чашку чая.

– Сев, я пошел домой, зайду вечером…

Всеволод молчал… Я приподнял его голову и поднес к его рту налитый в чашку чай. Он сделал пару глотков и прикрыл глаза… Вечером – ближе к ночи, часов в одиннадцать, я зашел к нему еще раз. Он лежал на кровати и молча смотрел в потолок… Я ушел домой… Но утром… Нет, но ночью!!!

Дело в том, что перед утром была ночь! А вот ночью?! Как только я ушел, Всеволод с трудом присел на кровать. Ему было плохо, его подташнивало, он не понимал, почему у него не получается что-либо сказать вслух. У него все плыло перед глазами и отнялась рука… Ему стало страшно… Он остался один посреди ночи, среди знакомого и незнакомого, посреди тайного и явного, меж двух противоречий, он узнавал одно и не узнавал другого… Он ничего не понимал и всего боялся, у него кругом шла голова. Он взял в свои руки телефон, он знал, что это за предмет, и знал, что по нему можно позвонить, но забыл, как им пользоваться – забыл кнопки и забыл цифры. Всеволод знал, что у него есть сосед, которого в случае чего можно позвать среди ночи, но не знал, как это сделать. Всеволод прекрасно знал, что в спальне можно зажечь свет, но забыл, как его включать. Он все еще знал предназначение отдельных предметов, но у него совершенно выпало из памяти то, как ими пользоваться. Он узнавал и то, и это, но не узнавал этого – ни в том, ни в этом…

Всеволод встал с кровати и попытался на ощупь сделать несколько шагов к двери из спальни, но не удержал равновесие. Попытался тут же ухватиться рукой за что-нибудь и… провалился в темноту… с грохотом рухнув на пол. Темза встала в боевую стойку… Скульптор встал на колени и пополз на карачках по направлению к выходу из дому. Темза навострила уши и переступила с одной ноги на другую. Сева кое-как дополз до входной двери, уцепился здоровой рукой за дверную ручку, приподнялся и встал на ноги. Толкнул дверь, вывалился из дому наружу, тут же потерял равновесие, шагнул раз-другой, пошатнулся и кубарем скатился с каменных ступенек вниз по лестнице.

Сева очнулся и приподнял голову. Он ничего не понимал, он не мог вспомнить, как он оказался здесь в такую темень, возле ступенек, ведущих в дом, и сколько времени он пролежал на тротуарной плитке. У него была до крови ободрана левая щека, так что свежая ссадина кровоточила, и чуть ли не до мяса свезена коленка… Темза сидела возле хозяина и облизывала ему рану на коленке. Всеволод, не чувствуя боли, прополз юзом два мера в сторону машины. Попробовал поднять правую руку вверх и уцепиться ей за дверную ручку, но не смог даже оторвать ее от тротуарной плитки. В ней, в этой руке, силы было ноль – ни единого миллиграмма. Тогда скульптор ухватился за дверцу все еще здоровой и годной к употреблению левой рукой. Он с силой дернул ее на себя – дверь не поддалась его усилию. Всеволод отпустил дверцу машины и перевернулся на спину. Собрался с силами, обратно перевернулся на живот и пополз в сторону лестницы, а дальше вверх по лестнице в сам дом. Скульптор полз до дому до утра, с короткими перерывами на отдых и забытье.

Утром, когда я зашел к нему… Он опять, как и вчера утром, сидел на полу, но теперь уже в зале, а не в столовой и с совершенно перекошенным и невменяемым лицом. Хозяин дома смотрел на меня с мольбой и испугом в глазах… Вся левая половина его лица была ободрана обо что-то до крови. Я подошел к нему, взял его под-мышки и отволок на антикварный диван с изящно и причудливо изогнутыми ножками, втиснутый в углубление в стене, справа от камина… Посмотрел на его коленку, на которой, как, впрочем, и на правой его щеке, живого места не было… Через двадцать минут я услышал шум мотора и выглянул за дверь. К дому скульптора подъехала скорая, вызванная мною по телефону десять минут назад. Я тут же спустился к калитке и вышел за ворота. Средних лет женщина, одетая в синюю робу с поперечными белыми полосами, открыла дверку, неуклюже повернулась ко мне спиной и ловко соскочила на землю с подножки машины. Распрямилась, оправилась, одернув робу, вытащила из кабины водителя медицинский чемодан и развернулась ко мне лицом:

– Собака в доме есть?

– Есть.

Мы поднялись на крылечко. Врач пропустила меня вперед себя и поставила на плитку чемодан с красным крестом:

– Идите впереди меня. Уберите собаку, я пока здесь подожду…

Когда я вошел в дом, Темза виляла хвостом и тыкалась в мою ногу мордой. Я проскочил в ванну и поманил ее к себе:

– Темза… Темза…

Темза переступила порог ванной комнаты, замерла, навострила уши и посмотрела на меня так, что у меня поджилки затряслись, того и гляди зарычит. Я еще раз, но более дружелюбно и ласково поманил ее к себе:

– Темза, проходи, чего стоишь… – Темза все так же стояла на пороге ванной комнаты, и у меня не было пути к отступлению, я сделал пару шагов назад, она приперла меня к раковине… – Темза, Темза. Хорошая, добрая собака… – я потихоньку и бочком обходил ее со стороны и очень жалел о том, что не прихватил с собой из дому кусочек свеженькой колбаски от дымов… Как только овчарка просунула морду вперед, внутрь ванной комнаты, и сделала пару шагов навстречу мне, я пулей выскочил оттуда и прикрыл за собой дверь. Выглянул на крылечко:

– Проходите… запер! Зря вы ее так боитесь, она беззлобная!

Войдя в дом, врач первым делом поинтересовалась у меня:

– Где больной?

Скульптор уже не сидел на диване. Он стоял посреди гостиной и пошатывался из стороны в сторону. Всеволод был явно и чем-то напуган. Его глаза бегали по комнате кругами и шарахались в разные стороны. Взгляд у него не был осознанным. Я подошел к скульптору вплотную:

– Сева, что с тобой?

Скульптор молчал. Он все так же был чем-то напуган. Вместо того чтобы ответить мне хоть что-нибудь, Всеволод оперся левой рукой о мое плечо и, шатаясь из стороны в сторону, зашел по кругу за мою спину, где и спрятался от врача скорой… Увидев это, врач резко и обрывисто сказала, словно диагноз поставила:

– У него белая горячка! Который день подряд он пьет?

– Не знаю?! Оформляйте его в больницу, в таком состоянии ему опасно одному в доме оставаться…

– Пишите отказ, мы его не будем забирать! Вызывайте психиатричку!!!

– Что, так и уедете?! Уколите хотя бы его!!!

– Мне страшно к нему подходить, не то что колоть! Я его боюсь!!! У него белка! Вы что, не видите этого! Посмотрите на него?! В глаза ему посмотрите!!!

Я шагнул в сторону и обернулся… Всеволод оказался у всех на виду. Он стыдливо прикрывал ободранное лицо рукой и трясся от испуга. В этот момент он никак не походил на человека, который пьет несколько день подряд, он был похож в этот момент на психически больного человека, которого посетила белая горячка и который всего и каждого боится. Взгляд скульптора был преисполнен первобытного испуга. Он, по первому впечатлению, превратился в чем-то напуганное живое существо, ищущее вокруг себя угол, в который можно было бы забиться…

– Да он сам вас боится! Вы чего творите! Посмотрите на него! Сева, ты будешь колоться?

В ответ на это Сева опять вцепился в мое плечо и пригнул голову к полу. Я до этого никогда не видел соседа таковым. Куда все исчезло, куда исчезла былая осознанность взгляда, я уже и не говорю о постоянно сияющих глазах скульптора. Он в этот момент напоминал мне беззащитного ребенка… Я решительно потребовал:

– Давайте будем оформлять его в больницу! Мы не будем подписывать никакого отказа… Вы что, совсем куку?!

Услышав то, что я сказал, Всеволод убрал руку с моего плеча и, пошатываясь, попытался спрятаться, теперь уже и от меня, возле камина…

– Сева, ты что, ни в какую больницу ехать не хочешь?

– М-у… у-у-у-у… у-у-у-у!!!

Скульптор мотал головой в разные стороны, как лошадь, отказываясь от госпитализации. Он неуверенно стоял на ногах, получалось, что он все понимал, но ничего не мог сказать. Его лицо искривилось, край правой губы ушел вниз… Сева с испугом водил глазами по сторонам… Увидев реакцию соседа на происходящее, я сдался:

– Хорошо. Где надо поставить подпись? Мы никуда не поедем, мы отказываемся и от уколов, и от госпитализации…

Целый день, как на вулкане: то скульптор спит и я ухожу к себе, то возвращаюсь к нему через несколько часов и он либо все так же спит, либо ползает по полу, пытаясь встать на ноги. Я никак не могу взять себе в толк, трезв он или же пьян… При этом мне постоянно бросалось в глаза его перекошенное лицо и сильно удивляло то, что он не мог и слова вымолвить, он все время мычал.

За эти два дня я обзвонил всех, кого только можно и кого нельзя… В субботу, ближе к полудню, в деревню наконец-то приехал тот человек, которого скульптор с некоторых пор слушался беспрекословно и которого он боготворил и принимал чуть ли не за родную мать… Это была Анна Петровна Милосердова, четвертая по счету и теперь уже бывшая его жена.

Анна Петровна действовала в тот день необычайно расторопно и прытко, неожиданно для меня. Она без промедления вызвала спец-бригаду и повезла Севу в наркологию. Там-то ей и сказали, что у Всеволода Державина не что иное, как инсульт, и ему не место здесь, в наркологии. Еще через два часа в неврологическом отделении городской больницы ее уведомили в том, что у скульптора обширный ишемический инсульт левого полушария головного мозга и что неизвестно, выживет он вообще или нет. К этому времени Всеволод уже никого не узнавал и ничего не понимал… Он молча лежал с открытыми глазами, уставившись взглядом в потолок, не шевелился и не реагировал на внешние раздражители. Как то – звуки, людей, свет и прочее…

На следующее утро духовник скульптора отец Дмитрий прислал к нему в больницу священника. Священник, как мог, насколько это было возможно, соборовал, исповедовал и причастил его…

В тот же день, ближе к ночи, я собрал все свечи, которые были рассованы у меня в доме по разным его углам, и составил их в общую чашку. Выключил свет, в комнате сразу стало холодно и темно. Меня охватил озноб, и я начал пристукивать зубами друг о друга. Меня залихорадило. Щелкнул зажигалкой. Раз – второй щелкнул, на фитильке показался огонек, у меня блеснули глаза, посветлело – потеплело. Я подошел к чашке со свечами и поднес по очереди огонек к каждой свече, в комнате воцарился полумрак, запахло воском, свечи загорелись и заколыхались от моих вздохов и выдохов, дело пошло. Выставил чашку с горящими свечами пред иконой Божией Матери – той иконой, которую мне когда-то подарил сам же Сева. Выставил, перекрестился и вздохнул с сожалением о произошедшем. Встал на колени пред Царицей Небесной. Перекрестился… Преклонился… Перекрестился – быстрее прежнего… Все так же преклонился… Перекрестился и снова преклонился… и забубнил монотонно, почти беззвучно, вздыхая, сожалея и проглатывая вместе со слюной отдельные буквы и слова, пронося их через ум… и душу, так чтоб Господь услышал меня и не подвел…

– Скорый в заступлении един сый, Христе, скорое свыше покажи посещение страждущему рабу Твоему, и избави от недуг и горьких болезней, и воздвигни во еже пети Тя и славити непрестанно, молитвами Богородицы, едине Человеколюбче… На одре болезни лежащего и смертною раною уязвленного… Боже наш, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь…

Я дочитал положенное мне на этот вечер. Встал с колен, сел в кресло. Свечи таяли на глазах. Вот-вот они погаснут и в моей душе воцарится мрак, и она покроется печалью. Но пока они горят, во мне теплится надежда на чудо.

Огоньки отбрасывали тень на всю комнату. Я обхватил лицо руками. В какой-то момент я забылся и перед моими глазами… всплыл Сева. Я вспомнил тот день и час, когда мы познакомились друг с другом… Вспомнил его улыбку, вспомнил тележку генеральскую, которую он мне тогда всучил вместе с колуном. Вспомнил его непосредственность в общении и его фантазерство, его вспыльчивость и ранимость, его гордость за свой род… и многое другое… и хорошее и плохое… Свечи догорели, в комнате стало темно и на душе не то что кошки, и мыши заскребли, как крысы мерзкие… И им, этим подлым тварям, счета не было. Вот-вот они обглодают мою душу до конца и я умру на веки вечные. Но запах… но запах воска не исчез вместе с потухшими свечами и покудова хранил себе остатки тепла, вернее воспоминания о нем – о тепле, в моем сердце. На смену вечерней майской прохладе постепенно приходила, пока наконец и не пришла, холодная, кромешная и злая ночь – крысиная.

Крысы были везде, они виляли хвостами и ползали по мне – по ногам и рукам моим, они обгладывали мне пальцы рук и ног… Сквозь шторы просачивался голубенький свет, который отбрасывал на стены тени от тварей – размером с человеческий рост… А я все ждал и ждал, пока не умру или же не засну… вечным сном. Я безропотно, как новорожденное дитя, подчинился обстоятельствам и становился безвольным их статистом. Всегда бы так, с самого рождения, с самого начала и до самого конца – до самого исхода. Крысы, почувствовав мое безволие и мою беспомощность, перешли границы им дозволенного… Они оставили меня без носа и ушей, они добрались до моего черепа и стали выносить мои мозги наружу. Они просто-напросто решили обглодать меня до косточек. Мне было страшно, но боли я не чувствовал. Крысы выгрызли мне живот, из которого наружу вывалились кишки, которые они стали тут же подбирать, так чтобы от меня вообще ничего не осталось… Меня чуть не стошнило от этих мыслей, и я укрылся одеялом с головой и свернулся в клубочек и конечно же уснул, крепким беспробудным сном младенца, до самого что ни на есть утра…

Проснулся, испил кофейку и по формальным соображениям набрал Анне Петровне – узнать о самочувствии Всеволода…

– Вадим, я только, что помогала Севе до туалета дойти!

– Как, до туалета дойти?! – Я чуть не подпрыгнул до потолка…

– Своими ногами, дойти! Он меня узнает и все понимает!!!

– Так он вчера не шевелился и был при смерти!

– Да, а сегодня встал и пошел! – Заведующая реанимационным отделением говорит, что случай, произошедший с Севой, можно рассматривать исключительно как чудесный и Божественного происхождения. Она говорит, что в ее врачебной практике ничего подобного ранее не происходило. С таким поражением головного мозга люди в худшем случае умирают, не приходя в сознание, на второй-третий день, а в лучшем превращаются в овощ. А то, что Сева наутро вскочил с постели и на своих двоих чуть ли не поскакал в туалет, так это просто чудо из чудес. Заведующая отделением сказала, что дежурные медсестры утром рты пораскрывали и чуть было в обморок холодный не попадали, когда увидели, как Державин по коридору в сторону туалет чуть ли не бежит и рукой за свои яйца… держится!!!

– Что, так и сказала… за яйца держится?!

– Да, так и сказала!

Голос Анны Петровны звучал молодцом, задорно, бравурно, и мне показалось в какой-то момент, что она счастлива!

Через день Анна по согласованию с врачами транспортировала Всеволода в пятьдесят вторую больницу.

Пятьдесят вторая больница находится в двух коротких остановках от метро «Октябрьское поле» на Пехотной улице. Короткая остановка – это такая остановка, когда ты успеваешь угнаться пешком за автобусом. Автобус подъезжает к остановке и останавливается, открывая переднюю дверь для входа пассажиров и задние – для выхода. Но ты проходишь мимо открытых дверей и идешь дальше, завидев издали следующую остановку. Пока все люди зайдут в салон автобуса, ты уже успеваешь пройти пятьдесят метров. Когда двери автобуса закроются и он наберет ход – семьдесят. Когда он догонит тебя – девяносто, обгонит – сто. Между остановками зрительно не больше двухсот метров. Автобус остановился на светофоре. Пока горел красный, ты почти поравнялся с ним. Когда зажегся желтый, ты догнал и даже обогнал его. После того как загорелся зеленый, ты опять отстаешь, но до следующей остановки уже рукой подать, всего сорок шагов и она маячит перед глазами. Автобус притормаживает, останавливается и открывает двери для входа и выхода пассажиров, ты же уже видишь перед своим носом заднюю дверь автобуса. Когда последний пассажир, как правило это пожилая бабушка с тяжелой сумкой на колесиках (которой всегда кто-нибудь да и поможет занести ее в автобус), скрывается от твоего взора за передними дверями, ты уже обгоняешь автобус и даже запыхаться не успел… Вот что такое короткая остановка…

Поэтому я и решил пройтись до больницы от метро пешком по безоблачной и прохладной майской погоде.

Подойдя к проходной, я прочитал sms, которую мне переслала Анна Петровна вчерашним днем, с указанием корпуса и палаты. Я прочитал: «Четвертый корпус, второй этаж, двести двадцать пятая палата». Прочитал и спросил на охране:

– Подскажите, как пройти к четвертому корпусу?

Расположившийся за стеклом будки седоватый, худощавый и гладко выбритый джентльмен, солидной наружности и на своем месте, не стал выспрашивать у меня каких-либо документов, удостоверяющих мою личность. Он сидел, сгорбившись над столом, был одет в черную робу от Армани, из-под которой торчал ворот синей рубахи от Гуччи, и вертел в своих руках шариковую ручку белого цвета от Эрих Краузе. На его груди, в желтой рамке размером с лейбл, было вышито нитками слово «ОХРАННИК». Седоватый джентльмен всем своим видом напоминал мне вахтера советских времен. Он не проявил ко мне видимого интереса. Посмотрев на меня сквозь сдвинутые на нос очки, словно сквозь пальцы, он как ему и положено, безразлично ответил мне:

– Следующий, второй отсюда, вон он… Видишь – за третьим угол торчит?

– Вижу.

– Проходи!

Охранник ловко отодвинул рукой железяку и разблокировал вертушку. Вертушка пришла в движение и высвободила мне проход на территорию больницы, после того как я ткнул ее коленкой…

Оказавшись на территории больницы, я сразу же разглядел цифру три на ближнем к проходной корпусе, а пройдя еще с пару десятков шагов, увидел по левую от себя руку и нужную мне цифру четыре, на втором от проходной корпусе. Все, как некстати, было рядом, в шаговой доступности… Ничего не надо было искать и никуда не надо было ходить, территория больницы была компактной, и все было под рукой – и скверик, и лавочки с беседкой, и сами корпуса. Лежи себе, не думая ни о чем, лечись в свое удовольствие, плюй себе в потолок да жди, когда к тебе родственники и друзья подъедут с гостинцами или же сосед с сигаретами и c очередной порцией внимания и поддержки…

Войдя в четвертый корпус, я нацепил на себя голубенькие бахилы и поднялся по лестнице на второй этаж, обойдя на всякий случай стороной и грузовой, и пассажирский лифты…

Пред входом в отделение неврологии стояло два кресла, на одном из которых сидел исхудавший старичок в черной рубашке…

– Скажите, а где находиться 225 палата?

Старичок ничего мне не сказал, а лишь показал взглядом в сторону двери…

Войдя в отделение, я сразу же взял правую от себя сторону и открыл еще одну дверь, но уже металлическую. Прямо перед собой я увидел медсестринский пост, за которым сидели две сестрички. Одна молоденькая, беленькая и так себе, другая черненькая, в годах и ничего себе. А вместе они представляли собой нечто среднее между красотой и молодостью… между беленьким и черненьким…

– Скажите, а как пройти в 225 палату, к Всеволоду Державину?

Я обратился к обеим сестричкам сразу. Но отвечать мне стала та, которая была постарше и в годах. Она смерила меня сверху донизу опытным и натруженным взглядом… Возникла пауза. Во время паузы я повнимательнее присмотрелся к ней. С первого взгляда мне сразу стало ясно, что она из себя представляет. Для начала я определился по возрасту – между сорока и пятьюдесятью. Потом перешел к семейному положению: нет обручального кольца, значит, не замужем. Остальное меня мало интересовало. Для меня было вполне достаточно того, что – ничего себе…

– А где здравствуйте, а где пожалуйста? – Игриво сделала мне замечание незамужняя и в годах сестричка.

– Здравствуйте! – Я улыбнулся. – Скажите мне, пожалуйста! – Поправился я. – Как мне найти 225 палату, в которой лежит и лечится Всеволод Державин? – Закончил я свою мысль…

– Вот это другое дело! Сразу за нами по коридору, по правую руку от вас…

В это время с другой стороны входной двери в отделение послышался невообразимый шум. Видимо, там, за дверью, кто-то кого-то оттолкнул или же мне это только показалось. В следующее мгновение громко распахнулась и задребезжала металлическим звоном сама входная дверь и на ее пороге показался сам Всеволод Державин…

– Сева, ты куда опять ходил, я тебя искала. Ты не забыл о том, что у нас с тобой занятия должны были начаться пятнадцать минут назад (как оказалось впоследствии, это был врач-логопед, а не ничего себе сестричка). Всеволод в ответ на это замотал головой, открыл рот, попытался что-то ей ответить, но так и не смог. Промямлив два согласных звука и не вымолвив и полслова, он опять замотал головой и замахал рукой, после чего подошел ко мне, взял меня за руку и отвел в 225 палату. В след за нами в палату вошла та сестричка, которая была помоложе и так себе.

– Сева, не бегай так, тебе еще нельзя. Опять курил? Поменьше кури! – сказав это, она вышла из палаты и оставила нас наедине.

Всеволод молча выхватил из моей руки пять пачек сигарет и положил их на стол. Взял меня под локоток и выставил из палаты в коридор на всеобщее обозрение. Вернулся в палату, сразу вышел из нее обратно ко мне и потащил меня по коридору к выходу из отделения… На улицу, на простор, на волю…

Честно сказать, мне с трудом вообще удается понять, как Всеволод с его-то неугомонным характером (словно как у юлы) смог подолгу вообще находиться один в этой больничной палате, хоть и отдельной и с телевизором, душем и туалетом. Хотя, с другой стороны, человек к чему угодно привыкает…

На улице Всеволода все узнавали. Он всем и каждому улыбался и кланялся по дороге в беседку. Могло запросто показаться, что он здесь уже лежит и лечится не первый год подряд. Пока мы шли по аллее, сгустились тучи, а как только мы вошли в беседку, полил дождь – ливанул, так ливанул. Месячной нормой осадков обрушился на землю… Это, я вам скажу, было нечто с чем-то… Здорово было в конце концов тогда. Все стекало ручьями, шумело и плескалось вокруг нас. Капли и брызги от дождя доставали нас и в беседке. Футболка на мне совсем промокла. С каждой новой минутой я все больше и больше замерзал. Из-за этого по моей коже даже пошли мурашки размером с мелкие градинки. Но дождик не унимался, так что вскоре еще больше похолодало. Мы присели на скамеечку рядом друг с другом и вскоре перестали обращать какое-либо внимание на ливень, окруживший нас и беседку самой настоящей стеной из дождя. Всеволод только и делал, что пытался мне что-то объяснять. Но я ничего так и не расслышал из-за шума дождя из того-что он силился мне сказать, но так и не сказал из-за немощности своей – пред словами и природной стихией.

Я все время кивал ему головой, поддакивал и делал вид, что отлично понимаю его. Хотя ни хрена не понимал из того, что он пытался донести до моего ума. Он энергично жестикулировал, зажав в руке дымящуюся сигарету, открывал и закрывал рот, проглатывая так и не сказанное вслух… Проглатывая то, что вертелось у него на уме, но так и не соскочило с кончика языка в живой мир. Всеволод пытался выговориться и сказать недосказанное, но ему не хватало сегодня слов. Ему не хватало не только слов, но и букв, его словарный запас оскудел донельзя… Инсульт оставил после себя выжженное огнем пространство… Дождик лил с минут сорок, но вскоре закончился и просветлело, и солнышко появилось из-за туч, и сразу разыгралось лучиками и стало пригревать. Пришло время мне удалиться восвояси. Всеволод проводил меня к проходной, где мы и попрощались, обнявшись друг с другом на прощанье…

Седой и умудренный жизнью охранник разблокировал мне проход, я ткнул по привычке ногой вертушку, и только они меня и видели… Охранник, Всеволод, вертушка и пятьдесят вторая больница с ее корпусами, аллеями, беседкой, парком, солнцем. Все осталось за моей спиной на Пехотной улице, включая сюда и непогоду с холодным, проливным и майским дождем…

Через некоторое время скульптора перевели в подмосковный пансионат «Голубое» – неподалеку от Зеленограда… В «Голубое» я по ехал перекладными через город Истру. Долгая получилась, надо признать, история, поездка на перекладных у меня заняла целый день. Такого я наворотил тогда, что и вспоминать не хочется…

Полтора месяца пребывания скульптора в санатории «Голубое» пролетели мимо меня, как сверкнувшая молния. В эту пятницу я с некоторой тревогой ожидал его возвращения в деревню. Жаркий тогда выдался день в прямом и переносном смыслах. С утра ко мне приехал в гости брат со своей женой Светланой. Выпили кофе, оставили Светлану наедине с телевизором, а сами отправились на пятикилометровый променад по знакомому нам маршруту до речки, затем вдоль речки, а после по скошенному полю…

Через полтора часа мы возвращались обратно по проселочной дороге. Погода была замечательная, солнечная, без единого облачка на небе. А двумя днями ранее по району прошелся ураган такой силы и такой мощности, что у меня в доме на сутки даже отключили свет.

А в Калюбякино двадцатилетнего парня насмерть прибило молнией, об этом в газетах писали и по радио говорили, и об этом мне брат рассказал. Последствия от природной стихии ощущались повсюду. То тут, то там валялись оборванные с деревьев ветки и сучья. Проселочная гравийная дорога, по которой мы возвращались с братом к дому, была в выбоинах размером с полколеса, ее размыло водой во многих местах, и это-то всего за полчаса урагана с дождем. Луговая трава по правую руку от нас лежала пластом, не шелохнувшись. Озеро вышло из берегов и затопило по щиколотку ближайшее к нему поле. Так что мы с братом шли в обход озера, по той самой проселочной дороге, которую накануне размыло дождем, так что ни проехать, ни пройти. Мне кто-то позвонил на телефон:

– За… аха… ди.

– Здорово, Сева! Сейчас не могу, ко мне брат приехал, мы сейчас гуляем, ты лучше сам зайди ко мне с Аней…

– Ты бл… е… блин… ах!!!

Всеволод повесил трубку… Через пятьсот метров показался дом скульптора. Я подошел к калитке и нажал на звонок. На крылечке показалась Анна. Она сразу же спустилась вниз и подошла к нам.

– Здравствуйте, Вадим.

– Здравствуйте, Анна, как доехали?

– Нормально. Сколько мы вам должны за свет и за газ?

– Нисколько, денег хватило на все. Я вам сейчас принесу квитанции на оплату, не отходите от калитки – одна нога здесь, другая там…

Все это время в моем поле зрения находилась макушка головы скульптора, которая маячила в глубине террасы. Тень от навеса над террасой служила ему хорошим укрытием и от солнца, и от меня. Он почему-то не выходил из своего укрытия навстречу мне и не спешил со мной поздороваться, он скрывался от меня в глубине, как партизан. Я сбегал домой и принес Анне две квитанции на оплату света и газа. В это время Всеволод уже сидел на стуле посередине террасы у всех на виду, так что мы достаточно неплохо могли разглядеть друг друга, но скульптор отчего-то и в этот раз со мной не поздоровался.

– Вадим, я к вечеру буду овощное рагу готовить, вы к нам зайдете?

– Спасибо за приглашение, но лучше вы к нам через часик приходите – у нас к этому времени шашлык уже будет на подходе…

Анна мне ничего не ответила, а Всеволод так и не вышел со мной поздороваться, ранее за ним такого не замечалось…

Я ушел домой, разжег костер на мангале, через полчаса дрова прогорели, я положил над угольками решетку с куриным шашлыком и стал переворачивать ее с одной стороны на другую, поглядывая за тем, чтобы мясо не подгорело на пламенеющих углях. Курица еще и наполовину не была сготовлена, а угольки уже перестали подавать какие-либо признаки жизни, они прогорели чуть ли не дотла. Я обратился за помощью к брату:

– Толь, сними с мангала решетку и подержи в руках. А я пока угольки расшевелю, а то совсем жару не дают, еле тлеют…

Толя взял в свои руки решетку, а я подобрал с крылечка прямоугольный обрезок серого пеноплекса, в четверть квадратных метра, и начал от души им размахивать над потухшими угольками. Угольки пресытились кислородом, задышали, ожили, зарозовели и покрылись темно-красным цветом. Я выставил над ними ладонь и тут же отдернул. Надо же, как горячо!!! Чуть не обжегся!.. Сгодится! Будет дело! Прошло пол-часика… Куриный шашлык был готов, и мы уселись за стол. Но не успел я как следует разжевать первый кусочек, как послышалось чье-то шевеление у моих ворот. Судя по всему, кто-то пытался размотать медную проволоку, которой были обмотаны сверху мои ворота. Я отложил в сторону кусочек жареного мяса, встал со стула и подошел к воротам, Посмотрел сквозь щель на улицу. Сразу за воротами стояли Анна и Всеволод. Скульптор стоял возле ворот с овчаркой Темзой, а Анна задрала руки и пыталась размотать проволоку:

– Сев, брат тоже с собакой приехал, у него сука, твоя Темза ее порвет в один прикус, иди, отведи собаку домой и приходи к нам.

– Бл… с… е!!!

Всеволод скривил и без того перекошенное лицо и убежал с собакой в сторону своего дома. Я же отмотал проволоку, на которую были подвязаны ворота, и пропустил во двор Анну.

– Анна, проходите к столу. Знакомьтесь, мой брат Анатолий и его супруга Светлана… – и тут же попросил брата:

– Толь, спрячь свою собаку в доме, я его сейчас верну… Я выглянул за ворота, но Всеволода и след простыл… Дожидаться его и бегать за ним, по совету Анны, мы не стали:

– Куда это он побежал?

– Не беспокойтесь, никуда он не денется, сейчас вернется, перебесится и вернется!

– А что произошло, почему он психует?

– Вы в гости к нам не зашли, вот он и расстроился…

– Анна, угощайтесь, салатик накладывайте, шашлычка, мною приготовленного, отведайте, угощайтесь… Угощайтесь, кушайте на здоровье…

– Спасибо, Вадим Васильевич.

– Как Всеволод себя дома чувствует?

– Как видите.

– Смотрю, он совсем нервный стал?

– Сладу нет.

– Ну, вы уж наберитесь терпения, ему кроме вас особо не на кого рассчитывать.

– Да уж терплю, как могу…

Я хотел было спросить Анну про их дочку Полину, но в это время у ворот послышался какой-то шорох. Кто-то притаился за воротами и, скорее всего, подслушивал то, о чем мы говорим за столом… Я подошел к воротам, возле которых стоял, переминаясь с ноги на ногу, заново родившийся скульптор и овчарка Темза.

– Сев, чего под воротами стоишь, заходи с собакой, Толик уже давно свою сучку в доме запер.

Всеволод прошел к столу и уселся с другой стороны, прямо напротив меня. Я присмотрелся к нему и увидел во множестве морщинки на его лице. На волосах скульптора проступила седина. Инсульт в полной мере саданул его по здоровью. На его перекошенное и растерянное лицо нельзя было смотреть без сожаления. На фоне молчаливого и угнетенного болезнью скульптора Анна превосходила самою себя, она болтала без умолку, не закрывая рта… Но через час я уже с удовольствием посматривал на соседа. Он хоть и молчал все время, чего раньше за ним никогда не наблюдалось, но при этом и улыбка в последние полчаса не покидала его лица. Он смотрел на Анну счастливым взглядом. Через некоторое время брат с женой стали поторапливаться домой. Я попытался задержать их:

– Толь, Свет, куда торопитесь, посидите еще… – Но куда там!

– Да нет, Вадим, мне завтра на работу. Надо приехать, помыться, покушать и пораньше лечь, для того чтобы пораньше встать. Пойду в дом за собакой. Сев, держи свою овчарку покрепче… Услышав это от брата, я спросил скульптора:

– Удержишь, Сев? – в ответ скульптор махнул головой, что означало – конечно.

– Да!

Толик зашел в дом и сразу же вылетел из него чуть ли не в обнимку со своим Дворянином к белому «Хендай», на котором он ко мне приехал. Всеволод же зажал овчарку между ног и вцепился в ошейник Темзы… зубами.

Странный народ эти таксисты, странный человек мой брат. Целыми днями баранку крутит с утра до вечера… Выходной раз в месяц себе устраивает – и то отдохнуть как следует не может. Уже с вечера на работу начинает собираться! Что за люди эти таксисты?

Стоило мне закрыть ворота за братом, как скульптор тотчас же начал пытаться принимать активное участие в разговоре и произносить отдельные слова. Вскоре я начал забывать о том, что Всеволода хватанул инсульт. Он настолько оживился и так улыбался, что противная гримаса исчезла с его лица сама собой вместе с множеством морщин, которые разгладились. Я увидел перед собой прежнего, всегда улыбающегося и общительного скульптора.

– В… а… дик… Т… ы… з… наешь…

Скульптор пытался говорить, но никак не мог подобрать нужные слова. Он то вытягивал губы в трубочку, то складывал вместе, то широко раскрывал рот, пытаясь закончить начатую фразу. Мы ж с Анной молча ждали, когда же он наконец разродится и из его приоткрытого рта выскользнет наружу нужное слово, хоть что-нибудь…

Я ждал от него слов!!! Но скульптор как ни старался, как ни пыжился… но толком так ничего и не мог вымолвить… Так и не вымучив из себя ничего, он закрывал рот. Закрывал лишь для того, чтобы рассмеяться и снова полезть за словом в карман. Он закрывал и открывал рот, махал в сердцах рукой, словно плескался в воде, и ни с того ни с сего принимался безудержно ржать над собой – над своей немощностью. Мне и Анне ничего не оставалось делать, как подхватывать его веселье и тоже смеяться, вслед за ним…

– Сев, а где Полина?

Скульптор показал на Анну:

– Аня, а где Поля?

– С мамой на даче у бабушки.

– Далеко дача?

– Девяносто километров от Москвы, под Владимиром.

– А что не здесь?

– Здесь собака, а мама боится собак…

– Понятно…

Через какое-то время и соседи покинули меня.

В понедельник скульптор перебрался в центр реабилитации речи на Таганке на следующие сорок пять суток… Еще через две недели Всеволод отпросился по заявлению на выходные домой и попросил меня за ним приехать в пятницу к часу дня, так как его не отпускали на выходные домой без сопровождающего…

Выйдя из метро на улицу, я подошел к постовому сержанту, дежурившему у метро. Громила постовой держал в одной руке паспорт, а другой схватил за шкирку невысокого смуглого паренька… Я отвлек его:

– Скажите, как пройти к центру патологии речи?

– Вниз четыреста метров и налево, там увидите…

– Спасибо!

Я развернулся и пошел себе своей дорогой, в другую сторону, рассекая собой людской поток и не обращая на разношерстную толпу никакого внимания. Пройдя метров сто, не более того, я, как и положено, остановился у пешеходного перехода, горел красный свет. Я остановился возле перехода в ожидании того, пока зажжется зеленый. Я бы так и стоял возле перехода еще 54 секунды и ждал бы зеленого света в окружении толпы, наедине со своими мыслями… Но вскоре, через семь секунд, я оказался банальным, я забыл о правилах и о том, чем занята моя голова, и вслед за всеми побежал по зебре на другую сторону дороги, не обращая никакого внимания на красный свет…

Я подчинился настроению толпы, которая увлекла меня собой… Площадь на Таганке тем и страшна, тем-то и опасна и чревата последствиями, что многолюдна и всегда полна народом. Поэтому можно легко запутаться в ее развязках, стать банальным и пойти не в ту сторону, подчиняясь воле толпы. Но в эту жаркую пятницу мне повезло невероятно. Мне все было на руку, и все козыри в тот день были на моих руках. Я с первого раза, вопреки суматохе, царившей вокруг меня, нашел свой путь и отыскал затесавшийся дворами центр патологии речи с легкостью необычайной…

Всеволод поджидал меня в холле первого корпуса. Мы поздоровались и поднялись к нему на этаж.

– Ну чего, Сев, собирай свое шмотье в сумку и поехали в деревню… Но тут меня ждал сюрприз.

– Нет!

– Что – нет?

– Ло… го… пед!!!

– Что логопед???

– А… Не знаю как?!

Всеволод немного возбудился оттого, что я никак не мог его понять, покрутил пальцем у виска и показал мне на листок бумаги, лежавший на столе. На листке был нарисован круг, от центра которого исходили лучи. В точках пересечения лучей с кругом стояли римские цифры. Я с легкостью расправился с этим ребусом. Как я понял, это был нарисованный на листке бумаги циферблат часов. Всеволод ткнул пальцем в цифру четырнадцать… Я сразу все понял, дурак – и тот бы догадался…

– У тебя что, в два часа дня занятия с логопедом?

– Ну… Да!!!! – Всеволод добродушно улыбнулся, искренне обрадовавшись своей находчивости и тому, что я наконец-то понял его.

– Чего ты улыбаешься?!

– Так!

– Что – так?! Зачем я к часу сюда приехал?

– Ну и что?

– Что – ну и что? Я время свое потерял!

– Ну и что?

– Как ну и что?! Что мне теперь здесь делать целых два часа?!

– А… Не знаю как?!

Всеволод взял меня за руку и, более ничего не пытаясь мне втолковать, потащил к выходу из отделения… После того как мы прошли к лифтам и он нажал кнопку вызова, я все понял:

– Ты что, на улицу меня ведешь?

– Да!

– Покурить и погулять хочешь до двух часов, пока занятия с логопедом начнутся?

– Да!

– Чему ты так рад?

Всеволод так сиял улыбкой, он так обрадовался тому, что я его понял и в этот раз, что чуть было не выскочил из своих штанов от радости и счастья. Я же в этот момент смирился с тем, что попал по времени на целых два часа. Хрен с ним, подумал я тогда. Мало ли таких потерянных часов было в моей жизни – и не с честь, что сделаешь с больным человеком. Будем гулять по территории центра по парку, по его дорожкам и аллеям, в тени раскатистых и раскидистых деревьев. Что называется, расслабьтесь и получайте наслаждение от прогулки.

Мы спустились на первый этаж, но еще и не успели толком выйти на улицу, как Сева уже улыбался мужчине средних лет, с которым мы столкнулись в дверях…

– З… до… р… о… во!!!

– Здо… ро… во… во!!!

– К… ак… дела?

– По… ка н… и как.!

– Вы… зд… р… в… ли… ай! – Всеволод с трудом выговаривал это слово, пропуская в нем некоторые буквы.

– Хо-р… ш… о!

Мужчина с усилием выдавил из себя последнюю букву О. После чего облокотился всем телом на костыль и пропустил нас вперед. Когда он ее выговаривал, я заметил, как его подбородок в это время вытянулся вперед и приподнялся. Его же щеки между тем впали, а подрагивающие губы чуть вытянулись вперед. Буква О, какое-то время просто-напросто балансировала на его дрожащих губах. Пока наконец не вывалилась изо рта и не испарилась в воздушном пространстве.

Мы вышли на улицу… Прямо перед входом в первый корпус стояло две лавочки, на которых сидели молчаливые пациенты центра патологии речи вперемешку с приунывшими родственниками, судя по всему приехавшими сюда для того, чтобы забрать их домой на выходные дни или же просто проведать…

Как только Всеволод показался на крылечке, они все как по одной команде начали улыбаться, кивать головами, поднимать руки вверх, кто какую мог и кто как мог. Иссушенная болезнью женщина, сидевшая рядом с одной из лавочек в инвалидной коляске, с трудом оторвала одну из рук от коленки и слабо улыбнулась Севе, так ничего и не сказав вслух… Лавочки ожили. Люди, сидевшие на них в этот жаркий полдень, преобразились и превратились из молчаливых калек в жизнерадостных оптимистов. Все наперебой здоровались с ним, с разных концов лавочек звучало:

– К… ак д… ела?!

– Пока н… и как!

– C… е… ва!!!

– Сева!!!

– Здр… в… й, Се… ва!

Всеволод подошел к лавочкам, и с каждым поздоровался, и каждому улыбнулся. А с кем-то и приобнялся… Подойдя к женщине, сидевшей в инвалидной коляске, он наклонился к ней.

– З… др… уй, Та… ня. – Поздоровался, взял ее руку за кончики пальцев и погладил их. – К… ак де… ла?

Таня улыбнулась скульптору еще раз, но так и не попыталась даже открыть рот. На ее лицо была одета в этот момент бессмысленная улыбка – вызывающая со стороны лишь сочувствие. Женщина, судя по первому взгляду, была не молода… А там как знать, может и молода, истинный ее возраст был скрыт от меня болезнью, отложившей свой отпечаток на ее лице…

Мы завернули за угол здания и, пройдя вдоль него с семьдесят метров, перешли через асфальтовую дорогу шириной три-четыре метра… После чего оказались в небольшом уютном скверике размером с грандиозную детскую площадку. Пока мы шли, пока суть да дело, скульптор успел чуть ли расцеловаться еще с тремя-четырьмя, как и он, инсультниками…

– Когда ты успел со всеми перезнакомиться, ты же здесь всего как пару недель лежишь? – Всеволод засмеялся.

– Не зн… аю к… ак???

– Ну не знаешь, так не знаешь…

Я отмахнулся от него рукой. Это его набившее мне оскомину «Не знаю как?» стало мне немного, самую малость, досаждать… Но Всеволод не унимался. Он остановился, привлек мое внимание к себе, схватив меня за руку, и снова взялся за свое старое:

– Не зн… аю… к… ак? По… н… и…?

Тут он принялся выдавливать из себя следующую букву, что у него никак не получалось, несмотря на все его старания и страдания… Для того чтобы понять то, что он страдает и при этом старается изо всех сил, достаточно было лишь на короткое мгновение посмотреть ему прямо в лицо – и прямо в глаза.

Такие лица можно увидеть… все у тех же клоунов, когда они строят на арене свои гримасы на потеху публике. Но это был не цирк, а Всеволод был по своей профессии скульптором, а отнюдь не клоуном. Для него начиналась новая жизнь – после перенесенного им инсульта. Можно сказать, он заново родился и заново учился говорить, а заодно и понимать азбучные истины – наравне со всеми обитателями центра на Таганке.

– Что? Не знаешь, как сказать?

– Да!

– Да понял я тебя давно!!! – Мне пришлось слегка успокоить скульптора, у которого от нервного перенапряжения, похоже, уже сводило скулы. – Ты хочешь мне сказать слово «понимаешь»?

– Ну да!

Всеволод перестал двигать скулами и расслабился. Он искренне обрадовался тому, что я понял его чуть ли не с полуслова. К этому времени я уже подметил для себя, что каждый раз, когда он собирался что-либо произнеси вслух, ему приходится не по-детски напрягаться… В отличие от нас, здоровых людей, которым все дается легко… Которые сразу говорят вслух то, что на ум приходит, и которые разговаривают без напряжения, словно дышат, не замечая этого за собой… Лишь изредка кто-то из нас почешет себе лоб, вспоминая какое-нибудь забытое и никому не нужное слово. Это ли не счастье, дарованное нам свыше – говорить, что на ум придет, как только захочешь этого, не прибегая к каким-либо усилиям.

– Пошли дальше, Сев…

На одной из лавочек Всеволод разглядел женщину, рядом с которой стояла инвалидная коляска с сидевшем в ней мужчиной. Мужчина сидел к нам спиной и, судя по размаху в плечах, был крепкого, богатырского телосложения…

Завидев их, Всеволод заулыбался и изо всех сил замахал им рукой, тем самым привлекая к себе их внимание… Женщина первой откликнулась на призывы Всеволода и в знак своего приветствия сразу подняла руку, замахала и заулыбалась ему, как близкому другу. После чего развернула коляску так, чтобы и мужчина, сидевший в ней, тоже увидел Севу. Мужчина, увидев скульптора, изобразил на лице подобие слабой улыбки и закивал ему головой. Судя по всему, он не мог поднять вверх ни одной руки. Пока они здоровались, мы уже приблизились к ним чуть ли не на расстояние вытянутой руки… Богатырю в коляске было не больше тридцати пяти… Женщине – лет на пять поменьше. В одной руке у нее была зажата сигарета, а другой она придерживала коляску.

– Ва… дим… – Сева показал на меня.

– Ира. А это мой муж. Скажи, как тебя зовут… – Ирина обратилась к мужу.

– С… ере…

– Ну… Ну… Давай, давай, договаривай… – Ирина подбодрила супруга.

– Жа!!! – Выговорил до конца свое имя, достаточно молодой человек, очень и очень крепкого телосложения. Он был одет в белую майку, плотно обтягивающую его квадратную грудь. Я сразу обратил внимание на многочисленные модные и разноцветные тату, нанесенные на его руках и ногах, которые были прикрыты по колено серыми шортами. Голова у молодого человека была склонена на бок (похоже, ему не хватало усилия над собой, для того чтобы зафиксировать ее прямо и так держать), а руки как плети лежали на сдвинутых друг к другу коленях, одна на другой. Он был симпатичной наружности с прямыми чертами лица, с коротко подстриженными волосами черного цвета. Жена же его была общительна с первого взгляда и производила впечатление простой в общении в недавнем прошлом девушки, ставшей с годами молодой женщиной. В отличие от супруга Сергея на ее руках и ногах не было видно ни одного тату, но в них пребывала сила, чего никак нельзя было сказать про руки и ноги ее мужа. Одета она была в салатового цвета платье с коротким рукавом. Она была чуть полновата, на ее грудь из-за спины спускались две коричневые косички. Мы со Всеволодом присели на лавочку, а Ирина еще раз развернула коляску и встала с ней прямо напротив Севы:

– Ну что, Сев, начнем?

– Да… вай… Ло… го… пед!!!

Ирина склонилась к Сергею и прошептала ему что-то на ухо. Сергей, не задумываясь, повторил за ней:

– Нос!

Всеволод заулыбался и коснулся носа рукой… Ира еще раз что-то шепнула на ухо заулыбавшемуся Сергею:

– Глаза… – сказал точно так же быстро богатырь, в котором отсутствовал какой-либо намек на какую-либо силу…

Всеволод показал пальцем на свои глаза…

Ирина продолжила нашептывать ему на ухо слова.

– Плечо… – сказал, немного задумавшись, Сергей.

Всеволод вместо ответа задумался. Он вдавил голову в плечи, его глаза забегали слева направо и справа налево, он виновато улыбнулся и развел руки в стороны:

– Не… знаю… как?!

Я удивился как мог этому, и у меня вырвалось из груди:

– Ты чего, Сев, плечо!!!

– А!!! – Сказав – А… Всеволод точно опомнился и показал рукой на свое плечо.

– Не подсказывайте, он сам должен догадаться.

– А… понял, понял – вы занимаетесь?! Теперь молчу. Продолжайте заниматься!

– Да, мы в логопеда играем! – Ира в очередной раз что – то шепнула Сергею.

– Ло… к… т… ь. – Сергей с трудом выдавил из себя слово локоть… Всеволод подумал и опять пожал плечами, не зная к чему прикоснуться рукой.

– Не з… на… ю как?

Ирина подождала, дав Всеволоду небольшое время на размышление, и, улыбнувшись, показала на свой локоть. Скульптор тут же повторил ее движение, коснувшись своего локтя… Ира не унималась и еще раз что-то нашептала на ухо Сергею:

– Коза… – в этот раз Сергей засмеялся, он повторил слово коза вслед за женой, не задумываясь…

Я растерялся… Не понимая, что в ответ на это слово можно показать. Скульптор же, бродяга, молниеносно сжал в кисти три средних пальца, а большой и мизинец выставил вперед, после чего состроил Ирине не что иное, как козу из двух пальцев, и заржал во весь рот вместе с ней, с Сергеем и со мной.

– Всеволод, а мы сегодня выписываемся… – в этот момент я обратил внимание на то, что лицо Сергея много опечалилось. Заметил это и скульптор. Он взял в свою руку руку Сергея, и спросил:

– Ну как ты?

– По… ка н… и как… И… ч… то… из э… то… го?

Скульптор улыбался ему и пытался, но безуспешно произнести успокаивающие его слова:

– В… от так, в… от так…

Скульптор уже делал гимнастику пальцам рук Сергея, поочередно разгибая и сгибая их. В ответ на это Сергей повторял одно и то же:

– По… ка ни как… По… ка ни как…

До того как три год назад Сергей попал в автокатастрофу, он профессионально занимался силовым экстримом и поднимал Ирину кверху на одной руке… Три года, как он не может встать на ноги и научиться говорить. В этом центре он проходит реабилитацию уже в пятый раз. У него очевидный прогресс, так выразилась Ирина: «У Сергея очевидный прогресс…». С каждым разом ему становится все лучше и лучше, он уже произносит отдельные слова и приподнимает руки от колен кверху… Как только мы попрощались и Ирина откатила от нас коляску на почтительное расстояние, скульптор произнес, посматривая в их сторону:

– В… от так… Вот, Ва… дик!!!.

Я же посмотрел на время.

– Сева, уже начало третьего, ты на занятия с логопедом опоздаешь… – Всеволод энергично замахал рукой по сторонам, а для того, чтобы я его как можно лучше понял, до кучи покачал головой.

– Что ты мне головой машешь? Уже два часа, тебе пора идти на занятия с логопедом!!!

Сева вместо ответа набил что-то на клавиатуре и показал мне экран смартфона. Мне бросилась в глаза цифра пятнадцать:

– У тебя что, занятия не в два часа начинаются, а в три???

– Ну да!!! – Сева добродушно улыбнулся, обрадовавшись моей сообразительности… – я еле сдержался от гнева…

– Зачем ты мне сказал приезжать сюда к часу?

– Ну и что?

– Так, ничего. Где у вас пожрать можно?

– Кафе.

– Веди меня туда…

Всеволод отвел меня в кафе. Я был зол как собака, но молчал и сопел в две дырки, не выказывая вида, чтобы лишний раз не заставлять скульптора нервничать по таким пустякам. Когда я оплатил заказ и присел за стол, я вспомнил молодого силача в инвалидной коляске и согласился сам с собой. Да, конечно же это пустяк, каких-то два-три ничего не значащих часа по сравнению с проблемами Сергея. Оказавшись здесь в центре патологии речи, я стал несколько по-другому смотреть на, казалось бы, обыденные и ничего не значащие для нас вещи, как то умение говорить и самостоятельно передвигаться по земле… То, что мне раньше казалось пустяком и само собой разумеющимся, показалось вдруг первостатейным и неотъемлемым правом на нормальную жизнь. Инсульт все расставил по местам: главное – здоровье… А потом уже и все остальное… И конечно же вот еще что… Я получил для себя еще одно наглядное доказательство тому, что все мы – ходим под Богом, никто ни от чего не застрахован…

Через минут двадцать, в районе трех часов, скульптор выскочил из-за стола и побежал на занятия с логопедом. Я же удобно развалился на стуле, вытянув ноги под столом. Заказал себе еще два кофе и задумался. Поразмыслив, я пришел к однозначному выводу. Лучше быть здоровым, чем больным, и лучше никуда не поторапливаться и не спешить. Туда всегда успеем… Успокоился, взвесив все за и против. Допил свой кофеек. С хорошим настроением позвонил скульптору.

– Сева ты молчи, я буду говорить.

– Да.

– Я буду тебя ждать на первом этаже в холле, хорошо?!

– Да.

Я спустился на первый этаж, через пять минут в холл забежал скульптор, но не из лифта, а с улицы:

– Сев, а где твоя сумка с вещами, ты что, домой прямо вот так поедешь? Чего ты делал на улице?

Вместо ответа он потащил меня к лифу. Когда мы поднялись на седьмой этаж и вошли в палату 707, он показал мне амбулаторную карту с расписанием занятий… И о ужас!!! Я прочитал, что на сегодня скульптору было прописано черным по белому еще одно занятие с логопедом с семнадцати до восемнадцати часов. Тут я уже подумал по-другому. Ну и гад же этот скульптор, все на свете перепутал. Ни о ком не думает – только о себе… Лучше бы он…

– Какого хрена ты меня к часу выдернул сюда, у меня что, других дел нет!!!

– Ну и что?!

Хорошо, что я с годами приобрел для себя одно немаловажное качество – терпение. Я стерпел и ничего не ответил скульптору на это его «Ну и что?!» В палате делать было нечего, и мы спустились на улицу. На лавочках перед входом сидел уже другой народ, но и они все как один заулыбались скульптору и наперебой начали с ним здороваться, на свой ИНСУЛЬТОВСКИЙ манер… Поздоровавшись со всеми, Всеволод повел меня к углу здания, возле которого на бордюрном камне сидела девушка лет тридцати и поседевший и полысевший пенсионер лет шестидесяти, они оба курили. Как только мы к ним приблизились, девушка энергично заулыбалась и восторженно произнесла:

– Скульптор… Скульптор!!!

– Ва… дик… – Всеволод представил меня своим товарищам по несчастью.

– Галя…

Девушка протянула руку и представилась мне. Пенсионер же, убеленный сединой, невежливо промолчал, не подав мне даже руки. Наверное, не в духе человек или же говорит с трудом, бедолага, подумал я и с сожалением посмотрел в его грустные глаза. Я решил подыграть скульптору и развеселить хоть сколь-нибудь пенсионера. Наверное это выглядело со стороны глуповато и самонадеянно, но я сказал с гордостью за себя самого:

– А я писатель! – Галина улыбнулась, а пенсионер тут же открыл рот и скороговоркой съязвил мне:

– Поди еще не все углы вокруг себя описал???!!!

Девушка звонко засмеялась вслед за заржавшим скульптором, пенсионер тоже издевательски заулыбался… Мне тоже ничего не оставалось, как только засмеяться вместе со всеми.

Шутник сделал еще с пару затяжек, затушил и выбросил бычок в урну. Поднялся с бордюрного камня и отвалил, даже не попрощавшись с нами…

– А я сегодня выписываюсь, Сева, мне так не хочется от всех вас отсюда уезжать… Я буду по всем вам скучать…

Девушка говорила с большими паузами. Задумываясь чуть ли не над каждым словом, тщательно его подбирая, делая перерыв между словами… Но все же не заикаясь и не путаясь в словосочетаниях…

– Мне будет всех вас не хватать.

Галя замолчала и… заплакала. С ее глаз покатились по щекам слезинки. Она не скрывалась от своих слез…

– Не плачь, Г… аля…

Скульптор взял в свои руки ее ладонь и стал поглаживать, Галя перестала плакать… Ей было тридцать два года. Она лечилась в этом центре шестой год подряд, здесь ее научили заново говорить и думать. А шесть лет назад у нее в возрасте двух лет умерла дочка и ее бросил муж – в результате инсульт. Да, лучше быть здоровым, чем больным…

Пока скульптор успокаивал Галю и поглаживал ее по руке, к нам подошел совершенно, казалось бы, здоровый пацан, сжимавший и разжимавший в своей левой руке черный резиновый круг с дыркой внутри, как у бублика. На вид ему было лет двадцать восемь – не больше… Увидев Севку, он, не дойдя метров пяти до нас, покричал, широко разведя руки в сторону и присев в коленях:

– О Ипрезо!!!

На самом деле этому парню было за тридцать, он просто молодо выглядел, после того как его восемь лет назад буквально собрали по косточкам, после аварии на японском мотоцикле. А до этого у него был отечественный «Урал», который выжимал из себя максимум сто шестьдесят километров в час. Японец же был горазд на большее – аж на двести двадцать километров в час по спидометру. Но Сане, именно так звали парня, показалось этого мало и он ЧИПАНУЛ свой мотоцикл. В результате японец смог выдавать на-гора свыше трехсот километров в час. Чем Санек и воспользовался на свой страх и риск, въехав в бетонный забор чуть ли не на этой скорости. Как он выжил и как встал после этого на ноги, одному Богу известно. Но через минут пятнадцать я стал все же замечать за ним, что он не совсем здоров и в уме…

Пробил час, и скульптор отправился на очередное занятие с логопедом. Я же дожидался его в общем холле седьмого этажа. Где и узнал от добрых людей, что санитарка нынче получает за свои труды пятнадцать тысяч в месяц, но логопед – под сотку…

В шесть вечера в холле показался скульптор в сопровождении врача-логопеда – симпатичной, чернявой, высокой, стройной моложавой женщины…

Я посмотрел в глаза скульптора и поднял большой палец вверх, что означало только одно «Хороша, хороша!!!» Скульптор раскрыл широко рот и заулыбался. Увидев это, девушка сразу же оглянулась за плечо в мою сторону, но опоздала, я уже убрал палец, а стало быть, и отпущенный ей комплимент повис в воздухе, так и не достигнув объекта своего внимания…

– Здравствуйте… – Я поздоровался с посмотревшей в мою сторону девушкой.

Врач незначительно кивнула мне в ответ и повернулась обратно к скульптору:

– Молодец, Сева! Продолжай в том же духе, и года не пройдет, как ты у меня заговоришь полноценно.

– Хо… ро… шо!!!

Получив на сестринском посту все положенные скульптору таблетки на выходные дни, мы прошли в его палату. В палате стояло две кровати, стол, заваленный бумагами, холодильник, шкаф, две тумбочки, два стула. Скульптор достал из тумбочки одеколон и попрыскал им под мышками. Взял в руки тюбик, наклонился к ногам, выдавил на них пену и протер ноги влажной тряпочкой. После чего забросал шмотки в красную сумку через плечо. Раскрыл бумажник, посмотрел внимательно в него и спрятал на дно сумки. Мы вышли за ворота центра, всю дорогу к метро скульптор тыкал меня в плечо рукой и со значительным выражением лица говорил:

– Инсульт… инсульт…

Я же в свою очередь никак не мог угомониться:

– Сева! Ты мне можешь объяснить, зачем я сюда приезжал к часу дня? Я мог бы с таким же удовольствием и к шести к тебе подкатить…

Я никак не мог успокоится, мне опять не давало покоя то, что я проторчал здесь без толку целых пять часов, да еще и по такой жаре…

– Ну и что? – Скульптор начинал просто выводить меня из себя, своим «Ну и что?»

– Что ты заладил как попугай, ну и что… ну и что!!! Ты будешь когда-нибудь о других людях думать, у меня тоже свои дела есть… Нельзя думать все время только о себе…

– Ну и что?!

– Так, ничего, замнем для ясности… Достал ты меня…

– Ну и что? Инсульт!

– Попугай!

– Ну и что?! – Всеволод заржал…

Мы зашли в метрополитен и сразу же ощутили прохладу на своих плечах… Я подошел к кассе и купил Всеволоду проездной билет:

– Ты когда последний раз в метро ездил?

Всеволод пожал плечами… Увидев это, я показал ему билет и спросил:

– Знаешь, как прикладывать?

– Нет.

– Смотри! – Я приложил билет к желтому кругу и пропустил Всеволода через турникет.

– Боюсь эс… р!!!

– Боишься, что не сможешь на эскалатор шагнуть?

– Да!

Я расчистил место перед эскалатором, скульптор приноровился к движению полотна и шагнул вперед, у него все получилось. Примерно то же самое произошло и внизу, на сходе с эскалатора. Подошли к платформе, вскоре из тоннеля стал доноситься шум, так что ничего под ухом не слыхать, а вскоре показался и сам электропоезд с двумя машинистами во главе состава, которых я успел разглядеть мельком. Состав остановился, бесчисленные двери разом и с шумом распахнулись, мы вошли в вагон. Я показал Севе рукой на свободное место:

– Садись…

Всеволод замахал головой по сторонам и попытался что-то мне прокричать на ухо. Но куда там. Состав к этому времени набрал ход, заехал в тоннель, и со всех сторон гудело, стучало и шумело так, что и здоровому человеку не докричаться, не то что больному… Скульптор так и остался стоять на ногах. Он ухватился за поручень и уткнулся в схему метрополитена, я же отвалил от него и барином развалился на одном из свободных мест… Сразу задремал, но на станции «Парк культуры», открыл глаза. Меня кто-то пнул по ноге… Я встал и подошел к скульптору… Всеволод в это время рассматривал схему метрополитена. Как только я оказался рядом с ним, он ткнул пальцем в станцию метро «Щелковская»:

– К Ане… Полине хочу…

– Не поеду, хоть режь!!!

– По… жалу…! – Поезд въехал в тоннель, и стало так шумно, что оглохнуть можно. Я махнул рукой и прокричал на ухо Всеволоду:

– На «Киевской» сойдем, доскажешь…

Сошли на «Киевской», сделали пересадку и перешли на синюю ветку метро. Все то время, пока мы шли с кольцевой линии метро на Арбатско-Покровскую линию, я только и слышал за своей спиной, с правого боку, с левого боку, впереди себя со всех сторон слышал:

– Аня… пожалу… та… Полина По… йста… Аня… Аглая Пож… ста… Аня…

Мы стояли с ним на станции «Киевская» Арбатско-Покровской линии метро, все, что слева, едет до «Щелковской», где живет Анна Петровна, все, что справа, – до «Кунцевской», откуда отходит рейсовый 554-й автобус, до нашей деревеньки… Я взмолился к нему…

– Сева, я выехал к тебе из деревни в десять утра. Сейчас семь вечера, без пятнадцати. Я на ногах десять часов. Подумай обо мне…

– Ну и что. По… жа… луйста…

Скульптор наконец-то выговорил слово «пожалуйста» полностью… Из тоннелей выползло сразу два электропоезда, в ушах зашумело и загудело так, что ничего под ухом не разобрать. Мы на короткую минуту взяли паузу в разговоре… Ни о ком, сука, не думает, только о себе, я рассвирепел… Поезда исчезли в темноте тоннелей, сразу стало тихо, так что можно было разговаривать друг с другом спокойно и без надрыва в голосе…

– Сева, слушай сюда и внимательно. Мы будем с тобой на Щелчке в лучшем случае в полвосьмого, пока туда-сюда – девять, а там и десять не за горами. Последний межгород от «Кунцевской» в нашу сторону отходит в десять, ты понимаешь, о чем я говорю? Ты что, хочешь меня сегодня живьем сожрать?

– По… жал… уйста!!!

– Е… колотить!!! Мне твое пожалуйста уже перед глазами мерещится! Да тебя Аня не пустит. Давай сначала у нее разрешение спросим?

– Да… вай…

Я набрал Анне, прижал к уху телефон, напрягся и прокричал:

– Аня, Всеволод к вам сейчас хочет ехать.

Сквозь пронзительный шум от выезжающих из тоннелей электропоездов услышал:

– Не вздумайте его сюда привозить!!! Я так и знала, что этим все закончится! Я вообще говорила, что не надо его на выходные из центра забирать. Я его сюда не пущу.

– Я сейчас передам Севе трубку, скажите ему об этом сами… – Всеволод сидел на скамейке и смотрел, с надеждой в глазах, в мою сторону. Я передал ему трубку… Оба электропоезда скрылись в тоннелях, стало сразу тихо-тихо настолько, что я мог отчетливо слышать человеческую речь…

Всеволод прижал трубку к уху и через полминуты, когда из глубины тоннелей вновь показались поезда, один за другим, вернул мне телефон. Вернул, и у него на глазах проступили слезы… Длилось это недолго, Сева вытер рукой глаза и сказал:

– Вот так… Аня… Вот так.

К счастью для всех нас, синяя ветка метро тем и хороша для всех нас, что ловкая и быстрая на подъем ветка. Не успеешь войти в вагон на «Киевской», как уже выходишь из него на «Кунцевской». Мы подошли к автобусной остановке под вечер или же уже в самый вечер, кто как считает на земле. По расписанию автобус должен был подойти через полчаса. Мы заняли очередь к автобусу… Сходили в ближайшую палатку и купили сигареты с вместе двухлитровой бутылью фанты. После чего нашли свое укрытие от все еще жарящих солнечных лучей в ближайшем скверике… на травке…

– Вот так вот. Вадик… Аня…

Сева не уставал без умолку повторять одну и ту же фразу…

В метрах десяти от нас смеялись и о чем то оживленно переговаривались дуг с другом три женщины, скажем так, разного возраста. Они были одеты в оранжевые безрукавки, по их измученным лицам и по тому, с каким удовольствием они вытянули вперед себя ноги, было сразу видно, что они за этот день напахались от души. Скорее всего, это были дорожные разнорабочие. Та, которая была всех постарше, массировала спину той, что была чуть помладше ее. А совсем молоденькая смотрела в нашу сторону… Она буквально впилась глазами в скульптора… Она смотрела на скульптора завороженным взглядом, ничего не замечая вокруг себя. Это не укрылось от моего внимания:

– Девчонки, а нам спинки не хотите помассировать?! – Я ткнул в плечо скульптора. Он ожил, заулыбался и перестал повторять одно и то же: – вот так вот… Вадик…

Девушка, пялившая на скульптора глаза, поначалу стушевалась и покраснела, но, как только увидела улыбку, появившуюся на лице скульптора, стала тут же подниматься с травы… Но та, что была старше всех, остановила ее, схватив за руку, и ответила:

– Нет, не можем, нам своих забот хватает…

А через пять минут подкатил межгород за номером 554 и мы с соседом запрыгнули в него, успев на прощание помахать рукой той, которая помладше… Автобус набрал ход. Он то ускорял движение, то замедлял, то останавливался, то трогался с места, а я только и слышал над левым ухом от себя:

– Вот так, Вадик… Аня…

И не заметили, как доехали и сошли с автобуса в соседней с нашей деревеньке. По дороге зашли в «Пятерочку», купили кой-чего для скульптора из продуктов и пошли неспешно через поле, мимо озера, в сторону наших домов… Как только мы поравнялись с озером, я услышал сзади себя:

– Прости меня, Господи… Господи, прости… Прости, Господи… Прости, Господи!

Я не оборачивался назад, а лишь смотрел вправо от себя – чуть наискосок, в сторону озера. Как только мы прошли со скульптором то самое место, где я в последний раз видел Григорьева Олега живым, то я тут же и сразу вспомнил нашу последнюю встречу с генералом на берегу этого озера. В ту промозглую и гадкую осень, в тот вечер, сумрачный и сырой, когда птиц уже не осталось и когда генералу осталось жить ровно три недели – копейка к копейке. Но генерал в тот вечер так ни разу и не обмолвился о Боге, он был верен себе тогда и в те дни, для него скорбные. Он все так же рассчитывал только на свои силы, только на себя самого, не уповая ни на кого. Он верил только в себя и только себе – не надеясь ни на чью-либо помощь… С этим и умер…

– Прости меня, Господи… Прости меня, Господи… Господи, прости…

Всеволод Державин уже лежал на траве, уткнувшись лицом в руки, он трясся всем телом, а я только и слышал, стоя в двух метрах от него:

– Господи… Господи, прости… Прости… Прости… Прости… Прости меня… Господи…

Вскоре он присел на травку и уже не плакал, но все так же повторял:

– Прости, Господи…

Всеволод встал с земли, и мы пошли дальше, нам осталось пройти немного, метров четыреста, но за моей спиной все так же раздавалось одно и то же… Теперь же в полголоса, без слез… Чуть ли не в шепот…

– Господи, прости!!!

Глава 15. Абордаж

На следующее утро, между девятью и одиннадцатью утра, в гости к скульптору, все на том же 554 автобусе приехал Всеволод Стельнов, третий муж Светланы Державиной. Папу скульптора я видел последний раз около двух лет назад. За это время он не прибавил в старости, но и моложе тоже не выглядел, он остался в тех же годах. Чего никак нельзя было сказать о его сыне. Который сильно сдал за эти два года и не только догнал, но и перегнал свои годы, он постарел не меньше чем на пять – семь лет…

Всеволод Стельнов выполнил данное мне два года назад обещание и привез в подарок моему брату две футболки, гетры, шарф с символикой клуба «Торпедо»…

– Спасибо, Всеволод, брат будет очень рад, в детстве он фанател от «Торпедо»…

– Да ладно, ерунда какая… – Всеволод-старший махнул рукой, но Всеволод-младший не оставил это обстоятельство своим вниманием. Он хоть и молчал, но по его лицу было видно, что он радуется не меньше моего презенту своего отца – брату моему…

– Сев, а чего у тебя трава не скошена? – Скульптор открыл рот и пытался выдавить из себя хоть что-нибудь. Я тут же протянул ему руку помощи и помог с ответом.

– Так когда его в мае инсульт хватанул, травка только зеленела, а потом он больше по больничкам мотался, когда ему было косить траву…

– Да… Папа.

– А где у тебя коса, Сев? – Севка молчал…

– Что, Всеволод, покосить травку захотелось?..

– А что, для души-то?! Чего не покосить!

– Так у меня есть коса, только не электрическая и не на бензине, а простая, прошлого века. И оселок к ней я всегда дома, под рукой держу. Правда, оселок много поисточился, но ничего, все еще годен к употреблению…

– Так это еще лучше! Я с молодости любил косой помахать! Уже и забыл, когда в последний раз в свои руки настоящую косу брал…

– Сева, мы отойдем с твоим папой за косой?

– Хо… ро… шо.

– Ну что, пошли?

– Пойдемте… Ах… общи!!!

Папа скульптора чихнул разок-другой, и у него прослезились глаза.

– Аллергия на цветения знаете ли. – Стельнов утер нос платочком после нескольких чихов кряду.

Педант, подумал я. Меня все время на вы называет, чихнул и как бы сразу и извиняться, но характер, характер-то какой настырный… Вот не сидится ему на месте, вынь да положь ему косу с оселком. Нет чтобы, положим, чайку попить да посплетничать с часок-другой, так нет, косить собрался, и в такую-то зверскую жару. Ну ничего не боится, подай ему движение, вынь да положи на стол…

Всеволод-старший как снял с себя рубашку минут сорок назад, как ходил по дому сына с обнаженным торсом, так и вышел за калитку вместе со мной. Мы прошли с ним семьдесят метров вдоль забора и оказались на моем участке. Я отыскал заржавевшую косу с оселком, но, прежде чем передать ее в руки Стельнову, предложил:

– Всеволод, может по кофейку?

– Давайте…

Я вскипятил чайник, накрыл на стол и передал ему в руки косу и оселок. Пока я присаживался за стол, он успел пару раз пройтись оселком по косе и попробовать ее на острие большим пальцем…

– Ах… общи… – Стельнов в очередной раз чихнул, вытер нос и педантично извинился.

– Аллергия, на цветение…

– Сева с каждым днем все лучше и лучше выглядит…

– Заметил уже. Две недели назад, когда я у него в больнице был, он еле по одному слову выговаривал.

– Всеволод, извини меня за излишнее любопытство, а как так случилось, что ты ниразу не видел Севку, после того как вы со Светланой расстались? Ведь ты его даже сейчас любишь, по прошествии стольких лет, это же сразу видно. Что произошло между вами тогда такого, что вы со Светой так сурово обошлись с сыном?..

– Я в этом не виноват. Хотите, расскажу, как все было? Правду.

– Да… Всеволод, только не называй меня на вы, я тебя очень прошу, это я должен тебя на вы называть, я младше тебя на двадцать лет…

Стельнов еще несколько раз прошелся по косе оселком… А я навострил уши, как лыжи…

– Вначале я познакомился с ее вторым мужем. Нас всей командой пригласили в «Современник», на спектакль, а после спектакля был фуршет, там мы с Олегом и познакомились.

– Всеволод, а ты знаешь, что ты внешне очень похож на второго мужа Светланы?

– Да, конечно, нам все об этом говорили.

– Извини, что перебил…

– Ничего. Мы с ним сразу сдружились. Как только у него спектакль или репетиция заканчивались, то он сразу мне звонил и предлагал встретиться, пообедать или поужинать вместе. Если у меня минутка свободная выпадала, то я ему звонил… В один из вечеров мы с ним ужинали в каком-то кабаке, в центре города. Посидели с два-три часа, а как уходить собрались, то Олег со стула встать не может… Я его на себе к выходу потащил…

– Что, так напился, что на ногах не стоял?

– Ну да. Когда мы из ресторана вышли, я тачку словил. Было уже за полночь, и такси не сразу к нам подъехало. В те годы не так-то просто с этим было, сами, небось, знаете. Как сейчас помню, как в нос заехал какому-то чурке, когда он вперед нас захотел к такси пролезть… Мы поехали в Сокольники, домой к Олегу. Рассчитались с таксистом, зашли в подъезд, поднялись к нему на этаж, позвонили в дверь. Дверь открылась, и я первый раз увидел Светку. Олег представил мне ее: «Знакомься, Сев, моя жена Светлана». Я хотел сразу же уйти, но они чуть ли не силком затащили меня в квартиру. Застелили клеенкой пол в большой комнате и накрыли на нее закусить да выпить.

– Всеволод, а тебе Светлана сразу приглянулась?

– Нет! Ты знаешь, нет… Правда, просидели на полу чуть не до утра, за разговорами. Как только рассвело, я и ушел от них… Я полгода на нее внимания не обращал, все-таки жена друга…

Я отпил кофейку, а Стельнов еще раз прошелся оселком по косе:

– Через полгода ко мне подошел Эдуард – еврей, который все время терся возле труппы МХАТ, и сказал:

– Сев, Светлана попросила меня снять номер в подмосковной гостинице для вас обоих – ты не против, что мне ей передать? Я взял да и согласился… Эдик отвез меня в гостиницу, отвел в номер – и оставил нас одних…

Мне в этот момент пришлось почесать свой затылок. Я в общем-то и раньше предполагал, что перед Светланой Державиной мужики штабелями в ряды ложились, но о том, что Светлана буквально на абордаж их брала, мне на ум не приходило… Между тем Стельнов в очередной раз чихнул и продолжил:

– Неловко как-то выходит.

– Что неловко?

– Получается, что жену у друга увел.

– Да нет, Всеволод, здесь несколько по-другому выходит.

– Как по-другому-то?

– Так просто выходит! Ты же в тот день ничего не решал. За тебя Светлана все решила. Как ты мог перед ней, пред такой красавицей, устоять? Так что не вини и не кори себя за это понапрасну – по прошествии полвека. Это она Олега бросила и выбрала тебя…

– Ну а потом, когда она уже была на третьем месяце, мы и поженились…

– И как ваши отношения дальше складывались?

– Вы знаете, первые три года, пока я продолжал играть за «Торпедо», все отлично было. Я как только дома оказывался, то Севку с рук не спускал. Светка редко меня видела – больше по утрам да по ночам. Она постоянно то на репетициях, то на спектаклях, то на гастролях…

– Всеволод, а когда вы со Светланой дома отсутствовали, вы с кем сына оставляли?..

– Так с нянькой… У нас нянька была… А как я играть закончил, так Севка только со мной и был. Я каждый день в шесть утра на Центральный рынок за творогом, молоком и грибковым кефиром ходил. Если вовремя не придешь на рынок, то все расхватают – ни творога, ни молока не достанется. Светка грудью не кормила. Он в детстве пухлый, толстый был. Я его каждый день в зоопарк водил. В девять утра брал за руку и пешком шел до зоопарка – натренировав его, вес ему лишний сгонял. Мы на Лесной тогда жили, так я его возьму за руку – и пешком до зоопарка с ним…

– От Лесной до зоопарка не ближний путь, несколько километров…

– Да три-четыре километра. Он трусливым в детстве был. Посажу его на лошадку по кругу прокатиться, как только лошадка отъедет на сто метров от меня, так он плачет, ревет, бегу к нему с лошади снимаю. Севка прижмется мокрыми щеками к моему лицу, я его по голове поглажу, он успокоится… Как только начну его на руках вверх подбрасывать, так он опять в слезы.

Стельнов задумался. Он замолчал, перестал сжимать с силой оселок и положил руку с зажатым в ней оселком на стол, за которым мы сидели. Я посмотрел во влажные и задумчивые глаза отца скульптора, из которых пытались пробиться, проступить наружу слезы. Пытаться-то пытались, но так и не проступили – не пробились. Стельнов смотрел на руку с зажатым в ней оселком и о чем-то думал. Я даже и не пытался прервать его молчание, давая ему возможность пережить все им сказанное о себе и о сыне. Всеволод-старший склонил голову к груди и загрустил. Я силился, но никак не мог понять, о чем же грусть – его о сыне, о себе или же о Светлане, матери скульптора. Стельнов приподнял от груди голову, его глаза уже подсохли и не блестели, как прежде, две минуты назад. Пришло время моему вопросу:

– А когда со Светланой размолвки пошли?

– Так как играть закончил, так и пошли. Я в разы стал меньше зарабатывать. Меня фиктивно слесарем на ЗИЛе оформили на ставку, так чтобы с голоду не умереть… Светлана стала все реже и реже дома появляться.

– Так, может, это ты стал дома почаще бывать, а не Светлана реже появляться?

– Может, и так. Да, наверное, так. А через некоторое время Светлана сказала мне, чтобы я собирал вещи и уходил из дому. Я ничего и не понял в первую минуту, растерялся. А спустя еще два месяца она запретила мне с Севой видеться. Запретила, значит запретила, я и перестал с ним встречаться… А после она мне столько пакостей наделала, что и не перечислить. Мне предложили поработать тренером на Мадагаскаре, так она мне выезд не давала, я тогда без ее согласия за бугор не мог выехать, так как алименты за сына ей выплачивал, так мне пришлось откупаться от нее деньгами, чтобы за бугор выехать…

Стельнов рассказывал мне о событиях давно минувших дней спокойным и размеренным тоном, неспешно, не особо задумываясь над отдельными деталями, очевидно, у него была неплохая память, ведь с тех пор прошло около полувека. Он досконально попомнил все то, что касалось его отношений со Светланой в те годы… По большей степени все его рассуждения в те минуты ограничивались конфликтами на почве выплаты им алиментов. Ему казалось, что все сводилось именно к этому – к деньгам, выплаченным и не выплаченным им вовремя. Но это ему так казалось, но не мне. В каждой его фразе сквозила затаенная обида на Державину.

– Далецкий так и не ушел к ней от жены. Хоть и водил ее за нос восемь лет…

О Боже! Он ее любил до сих пор, он ревновал ее к другому мужчине, к этому поэту, спустя годы после того, как она отдалила его от себя… Страшно подумать! Он – этот упрямец, знающий себе цену упрямец, в жизни по-настоящему любил эту, и только эту женщину – Светлану Державину… Как же была задета гордость этого мужчины… этого спортсмена, если из-за этого он заставил себя забыть – любимого сына? Чего же это ему стоило? Насколько же он оказался слаб и бессилен перед этой женщиной?!

– Я о ее смерти из газет узнал. Открыл газету, а там написано, что во МХАТе пройдет панихида по Светлане. Пришел, купил охапку роз, а чего по две штуки покупать, я всегда ей розы охапками дарил… И положил к гробу… А ведь мы с ней, за два года до смерти, чуть было не встретились. Она мне позвонила и пригласила к себе в гости.

– И что, почему не встретились? Решил не ехать?

– Нет, почему. Приехал на Киевский. Купил охапку роз. Позвонил Светлане. Сказал, что уже рядом и скоро подойду…

– То есть ты спустя десятки лет сразу, ни о чем не задумываясь, откликнулся на ее предложение встретиться. Так что произошло, почему не встретились, ты же был в двух шагах от ее дома?

– Я ей позвонил с Киевского и сказал, что подъехал. Она мне ответила в телефон, что опаздывает на какую-то встречу. Предложила в другой день встретиться. Наверное, плохо выглядела в то утро и не хотела показаться передо мной неухоженной, может, не выспалась, может, приболела, не знаю… Нет, наверное, все-таки плохо выглядела в то утро…

– Всеволод, так ты что, до сих пор размышляешь о том, почему вы тогда так и не встретились друг с другом?

– Да. Я всегда думаю. А что, по-твоему, футболисты думать не умеют, бей-беги?

– Я так не сказал.

– Но подумал?

– Не знаю, футболисты те же люди, и ничто человеческое им не чуждо. Всеволод, скажи, а сколько у тебя было браков после развода со Светланой?

– Еще два. Мне не везло на жен. Все бабы меркантильны, всем им всегда что-то от мужиков надо. Везде свою выгоду ищут. Тупые. Я сейчас своей третьей говорю иногда: «Где я тебя такую откопал?» И по голове себе кулаком в это время стучу. Вот так!!! Стельнов положил оселок на стол и постучал кулаком себе по лбу…

– Всеволод, а кто она по профессии?

– Кто?

– Ну, твоя. Третья жена.

– Ах, третья, а я подумал – ты про Светлану. Так она артистка. А третья, так она искусствовед. Мне только одна женщина по уму подходит из тех, кого я знаю и знал. Вот с ней мне точно было бы, о чем по говорить.

– Кто она?

– Маргарет Тэтчер!!!

– Ты и замахнулся!

– А что?!

– Так, ничего. У тебя нехилая, высокая самооценка!

Послышался шум мотора, и на участок через открытые ворота заехал столь мною ожидаемый в этот субботний и солнечный день серенький дамский фиатик, забитый под завязку пассажирами. Это супруга постаралась и привезла ко мне долгожданных гостей – своего брата Николая, его жену Юлию и их дочку Ольгу. Чрез пять минут я проводил Всеволода-старшего до калитки. От моих ворот он шел к сыну уже один, держа в одной руке косу, а в другой оселок…

Суббота пролетела быстро. Папа Всеволода скосил к трем часам все что мог и уехал домой. Вскоре и моя жена уехала в Москву.

Рано утром я зашел к скульптору и дал ему выпить назначенные врачом на это утро таблетки.

– Один!

Всеволод выставил перед своим лицом указательный палец.

– Что один?

Скульптор, вместо того чтобы ответить мне, подвел меня к настенным часам с боем и показал мне на один час.

– Один час?

– Да.

– И что это значит?

– Полина, Аня.

– Ты хочешь в час дня к ним поехать?

– Да.

– Так она может тебя не пустить в квартиру?

– Ну и что?

– Ты хочешь сказать, пустит так пустит, а не пустит так не пустит?

– Да!

– Если не пустит, то оттуда сразу в больницу едем?

– Да. Таганка!

– Хорошо. К часу жди меня…

– Спа… си… бо. Ва… ик!

– Да не за что, Сев.

В час дня мы выехали в Москву. Через два часа были на Щелчке… Мы попытались сразу же, по выходе из метро, разменять сто долларов, но не нашли поблизости с автовокзалом ни одного обменного пункта валюты… (Накануне, в субботу, Всеволод просил меня обменять в Светлограде сто баксов на рубли. Но я так тогда завертелся с гостями и настолько находился под впечатлением от разговора с его отцом, что под вечер забыл обо всем на свете, не говоря уже о его баксах.) Всеволод начинал нервничать, а я этого боялся как огня, больше всего на свете. Он то и дело злобно посматривал в мою сторону, после того как в очередной раз не находил вокруг себя ни одного обменного пункта.

– Сев, не изводись, ни нервничай ты так, обменяем на «Таганке», там полно обменников!

В ответ на это Всеволод посмотрел недоброжелательно и с укоризной в мою сторону, развернулся и, ничего не говоря, ринулся в путь. Он оторвался от здания автовокзала в сторону, как я полагаю, проходившего вдоль Щелковского шоссе тротуара, а затем чуть ли не бегом устремился вдоль шоссе, как я уже понимаю, в сторону МКАД… Вы знаете, я за ним еле-еле поспевал тогда. Жарко было тем днем, и с меня градом катил пот, точно ручьями лил. Как же я измучился тогда – ведь не мальчик уже… А этот скульптор, с его-то инсультом, все бежит себе да бежит, с тяжеленной сумкой через плечо, и ему нет дела до жары, хоть бы хны ему. Того и гляди, во весь опор пустится. Обо всем забыл человек на свете. И о суставе титановом, и об инсульте, перенесенном на ногах, и о валютном обменном пункте. Все бежит и бежит себе… Бежит и под ноги себе не смотрит, того и гляди, споткнется и упадет.

Глава 16. Ирина Милосердова

– Во Всеволоде есть что-то чисто русское – не согрешишь, не покаешься… – Ирина Милосердова, мама Анны Петровны, произнесла эти слова подчеркнуто задумчиво, со знанием дела, подперев подбородок согнутой в локте рукой…

Полчаса назад мы вместе с Всеволодом зашли в квартиру Анны… Когда мы подошли к дому, в котором жила Анна, то разделились надвое, я сел возле дома на лавочку, а сам Сева подошел к подъезду и попытался набрать код на замке, но тут с ним произошла небольшая и непредвиденная заминка. Он не помнил цифр, из которых состоял код:

– Черт…

– Что случилось, Сева? Чего чертыхаешься на весь двор, код, что ли, забыл?

– Да!

– Держи мой телефон. Я Анне набираю.

Сева собрался было отойти от двери, но как раз в этот момент послышался протяжный скрип, взбудораживший всю округу. Судя по этому звуку, металлическая серая и массивная дверь с трудом и кем-то приоткрылась. Я обернулся на скрипучий звук и увидел в дверном проеме Анну Петровну. Она стояла перед скульптором, перегородив собой вход в подъезд, но при этом не вела себя агрессивно и голос ее звучал доброжелательно.

– Ты зачем приехал, Сева?..

– Полина хочу…

– Сев, ты что, с ума сошел! Тебе же нельзя по такой жаре, на улице подолгу находиться. Да потом мы тебя и не ждали сегодня. Ну раз уже приехал, то заходи. Вадим Васильевич, а вы зайдете, только имейте в виду, у нас в квартире второй месяц подряд идет ремонт и не совсем прибрано…

Анна прокричала это на весь двор, не выходя из подъезда.

– Да нет, я здесь подожду. На лавочке посижу, птичек послушаю, воздухом свежим подышу… У вас здесь хорошо, зелено…

Услышав это, Державин подошел ко мне, взял под руку и потащил меня к дому. Я беспрекословно подчинился ему. Подойдя к подъезду, я поздоровался с Анной:

– Здравствуйте, Анна Петровна.

– Здравствуйте, Вадим Васильевич.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в квартиру. Но здесь наши с ним пути разминулись на час-полтора. Он уверенно прошел прямо в большую комнату к дочке, а я же не совсем уверенно свернул на кухню, где и беседовал все это время с Ириной Милосердовой, что называется, за жизнь. Периодически, время от времени, к нашему разговору подключалась и Анна Петровна Милосердова.

– Ирина, скажите мне, вы всерьез считаете, что Всеволод настолько грешен?

– Нет, я так не сказала. Но вы же сами его знаете?

– И что я знаю про него?

– Что он человек способный на плохие пост…

Ирина запнулась и осеклась своей неосторожности в словах, точно что-то напутала.

– На что способный? – Я сгорал от нетерпения и опережал события. – На какие такие поступки он способен? Давайте, договаривайте, Ира, не держите в себе…

– Я не то хотела сказать… Всеволод человек, который не различает вокруг себя добро и зло.

– Во как даже, просто замечательно! А вы знаете, да?! Я, пожалуй, в этот раз соглашусь с вами и приму вашу сторону. Это в нем присутствует в полной мере. Он не различает и путается в людях, а кто не путается, редко кто. Но мне почему-то кажется, что вы не об этом хотели сказать.

– А о чем?

– О чем, говорите? Да все об том же, о добре и зле, о Всеволоде. Так вот, в нем нет зла абсолютного. Все мы бываем злыми и вспыльчивыми, время от времени, особенно в кругу родных и близких нам людей… Редко кто бывает добрым человеком от начала и до конца, разве что убийца в минуту настоящего раскаяния, а так все мы бываем хоть изредка, но злыми в той или иной степени, иначе бы было неинтересно жить.

– А по-вашему, Вадим, что все-таки есть зло абсолютное?

Я коротко задумался. Да, умная тетка, сразу видать… Задумался и ответил:

– Вне всяких сомнений, что так и именно что так – оно имеет место быть, по-другому и не бывать!!! Но Всеволода это не касается, он добрее нас двоих вместе взятых. Добрее по своей природе – он вспыльчивый и эмоциональный товарищ, но никак не злой до крайности. Он, конечно, бывает злым, но ненадолго – он отходчив.

– Например?

– Что, например?

– Приведите мне пример зла абсолютного.

– Вот что вы, оказывается, хотите знать? Что же попробуем в этом разобраться. Давайте для начала определимся с тем, что есть зло. Мне кажется, так нам будет проще добраться до зла абсолютного.

– Я об этом не задумывалась.

– И что из того? Я тоже первый раз в жизни об этом разговариваю. Так что, по-вашему, есть зло?

Все то время, что мы разговаривали, сидя на свежеотремонтированной уютной кухоньке в пять квадратов кафеля, мы не смотрели друг другу в глаза. При этом старались повнимательней приглядеться друг к другу, но со стороны, не выдавая себя друг перед другом неосторожными взглядами. Ирина Милосердова изучила меня вдоль и поперек – от черточки до черточки, впрочем, и я не оставался в долгу, периодически замечая за ней то одно, то другое, а то и третье, всего и не упомнишь. Удивительная и развеселая штуковина получалась, беседа протекала так, как будто мы видим друг друга первый раз, но мы-то были друг с другом знакомы, и это не являлось для нас секретом. Со времени крестин Полины Ирина Милосердова нисколечко не состарилась. Она выглядела моложе, чем два года тому назад. А было-то ей за шестьдесят, а выглядела-то на пятьдесят! Я на это обратил внимание и подумал. Божечки мои, что с людьми делает время?! За два года она помолодела на добрый десяток лет, или же это всего лишь я сошел с ума. Ее округлое лицо, шея, слегка прикрытая домашним халатом грудь – все было без морщин. Мы рассуждали с ней на тему зла, а надо было бы вот о чем поинтересоваться у нее. Как это ей удается обходиться без морщин и выглядеть столь моложаво в ее-то почтенном возрасте? Узнать, так сказать, секрет ее молодости!!! Страшно самому себе признаться в этом, но она выглядела на мои годы. Она был конечно же полновата, но это нисколько не портило общее впечатление от ее внешнего вида. По профессии она была филологом с сорокалетним стажем и вдобавок к тому же женщиной тонкого ума. Но мыслей моих наперед она все же не читала и, конечно, до Дианы – супруги почившего генерала Григорьева, в плане мудрости ей было еще далековато, предположим как до Луны или же до Марса…

Что меня всегда, и особенно на протяжении последних лет десяти, поражало в женщинах, почтенных возрастом, так это то, что они прекрасно, просто великолепно видят зло вокруг себя, но при этом не замечают ни капельки зла внутри себя…

– Зло – это, наверное, нехороший поступок, недобрый…

– Прекрасно и лучше не придумать, пусть так и будет – любое зло начинается с нехорошего поступка. Или же сам нехороший поступок – это само по себе зло, точнее, так: каждый ли нехороший поступок несет в себе зло? И вдогонку вам же, а может ли быть злом – добрый поступок?

– Вы про «благими намерениями вымощена дорога в Ад»?

– Именно!

– Тогда да, добрый поступок тоже может быть злом.

– Еще лучше – любой поступок по определению может быть злом?

– Получается, да.

– А может ли быть злом бездействие?

– Да, конечно да!

– Так что получается – определением зла и мерилом зла не может быть только поступок сам по себе как таковой? Ведь есть еще и злобные намерения, и мысли злобные.

– Чем же тогда мерить зло?

– Значит, должна существовать мера зла?

– Да, должна.

– Наверное, да, ведь есть же мера весов, так почему же не быть мере зла. Но любая мера, как ни крути, бесконечна. Значит, и зло может быть бесконечным, даже не спорьте теперь со мной, иначе бы не было меры зла.

– Я и не спорю.

– Так вы согласны со мной, что есть зло абсолютное?

Ирина молчала, не находя ответа на простейший, казалось бы, вопрос. Я смотрел на нее и думал вот о чем. Дают ли они со своей дочкой Анной отчет своим действиям, бездействиям и благим намерениям? Я вот о чем с вами говорю, дорогие мои, – о сердце и о душе! Я только и слышал от них разного рода отговорки, на которые и сам мастак… Сам, когда мне это надо и не надо, прибегаю к такого родам оправданиям и поэтому вижу их насквозь и чую за версту – чую за версту те самые пустые оправдания, и стыжусь их, и ничего поделать с этим не могу… потому что – все равно прибегаю к ним, при каждом удобном случае…

– Вадим, вы видите, как у нас не прибрано, потому-то мы и не хотели, чтобы Всеволод приезжал…

– Вадим, сегодня такая жара, Всеволоду по дороге могло плохо стать.

– Вадим, Всеволод в таком состоянии, что Полине его лучше не видеть, чтобы не травмировать ее…

В это время Полина сидела рядом со скульптором и, как назло, нежно гладила его по голове рукой и проговорила мне:

– Вадик, вот мой папа, видишь, он живой, он не умер!!!

Он – этот человек, вернувшийся к нам с того света, не видел дочку целых три месяца, и ему, по мнению семьи Милосердовых, было рано видеться с Полиной в силу множества на то причин! Он увидел ее сегодня первый раз после того времени, как ему по мозгам стуканул инсульт! Увидел, помимо воли Милосердовых, приехав сюда без приглашения, на свой страх и риск…

Я смотрел на папу и дочку, которая так соскучилась по папе, что не слезала с его рук… В этот момент я подумал, да хэ бы с ним, с этим злом и добром, но как же скульптору не повезло в жизни с бабами, а бабам – с ним!

Когда мы вышли от Милосердовых на улицу, было пять часов по вечеру, но на улице было все так же жарко, как и двумя часами ранее. Нам предстояло дойти до метро «Щелковская», для того чтобы скрыться от жары под сводами метрополитена. Шли мы все таким же быстрым темпом, только теперь сумку со своими вещами скульптор перевесил на мое плечо. Всю дорогу до метро, я только и слышал от него:

– Аня мо… ло… дец!!! – с вытянутым верх большим пальцем и – Прости меня, Господи!!! – с приопущенной головой… Лицо же его всю дорогу до метро было счастливо…

Через час мы вышли из метро, на Таганке. На улице было все так же жарко. Мы пошлю в сторону центра реабилитации другой дорогой, здесь уже скульптору не требовался сопровождающий, он вел меня по знакомой ему с детства улице и с удовольствием показывал мне на знакомые ему места, обозначая их одним словом или одним жестом…

– Жан ЖАК!!! Скульптор указал мне на открытое кафе.

– Что, зайдем?

– Нет!!! – Скульптор замотал головой и ускорил шаг. Еще через десять минут мы поднялись на седьмой этаж и зашли в 707-ю палату, а еще через пять минут скульптор проводил меня к выходу, попутно поздоровавшись не меньше чем с пятью обитателями центра…

Наступило девятое сентября… Я в который уже раз привез скульптора домой из центра реабилитации речи. Приехали мы в деревню поздним вечером. Зашли к нему домой, я выдал ему таблетку снотворного на ночь, попил кофейку и ушел к себе. На следующий день, в субботу, на один час к нему приезжала дочь Алиса – приезжала на часок. Забежав на кухню, она достала из ранца исписанный листок и похвастала:

– Я вчера вечером стихи написала, хотите почитаю!!!

– Почитай конечно… раз хочешь!!!

Я было собрался слушать то, что понаписала эта девочка, отстраненно, но с первых же двух строчек стал вслушиваться в текст. Строчки, ей написанные, теребили душу и заставляли задуматься о многом. Прежде всего о юношеских мечтах и былом задоре…

– Здорово!!! – в знак одобрения я поднял большой палец к верху…

– Правда?

– Правда. Правда! Ты до завтра приехала?

– Нет, на один час заскочила…

– Хорошо, Державины, я вас покидаю. Сева, я к тебе позже зайду и дам тебе таблетки…

– Хо… ро… шо… Вадим!

Глава 17. Гусь

На следующий день в гости к скульптору приехал его друг детства – Борис. Скульптор звал его запросто – Гусем. Всеволод дружил с гусем с раннего детства. Год назад мне посчастливилось скоротечно познакомиться с ним. Борис произвел на меня тогда впечатление угнетенного жизнью человека, постоянно жалующегося на свой панкреатит и на то, что он второй год подряд не может выбить себе третью группу инвалидности – под него, под этот самый панкреатит.

Что не помешало, однако, нам с ним достаточно плотно познакомиться. Из тогдашнего разговора я узнал от него, что он по профессии журналист, а по увлечению и пристрастию – охотник и рыболов-спортсмен. Наверное, именно поэтому он и сотрудничал в ту пору с журналом «Охотник и рыболов». Я прочитал пару его статей и по достоинству оценил образность его мышления… На этом в принципе и все для того раза, ну разве еще то, что мы обменялись тогда друг с другом телефонами и пару раз созванивались, опять же друг с другом, за тот год. Он был моего роста и внешне как две капли воды походил на того самого – гуся… В этот раз он приехал к скульптору не один, а в сопровождении жены…

Я открыл перед ними генеральские ворота, и они въехали на участок на своем темно-зеленом хэтчбеке. Машина остановилась в полуметре от черного внедорожника скульптора. Я закрыл за ним ворота. Из машины вышел Боря… Он за этот год зримо располнел, из-под его кожаной куртки выпирал наружу раздавшийся живот, на его голову была надета прямоугольная кожаная кепка с квадратным козырьком. Боря был в очках, из-под которых проглядывал утиный нос. В этой кепке и с этим животом он сильно смахивал на все того же гуся. Пока мы с Борей жали друг другу руки, из приоткрытой задней двери все того же самого хэтчбека ни как не могла выковыриться наружу его жена. Все это время изнутри салона доносилась возня и упрямое деревянное постукивание о железо. Наконец из машин вылезла, предварительно выставив перед собой одинокий костыль, супруга Гуся. Что сразу бросалось в глаза, так это то, что она прихрамывала, и значительно, на правую ногу. Была стройна и низкого роста, светленькая и в очках. Выглядела жена Гуся для своих лет успешно. На фоне самоуверенного в себе Гуся она походила на миловидную болонку, одетую по погоде – коричневые джинсы, джемпер серый, кроссовки белые и легкую осеннюю серую куртку – по длине чуть ниже ее бедер. Конечно, при желание ее можно бы принять и за серую мышку, но по сравнению с громоподобным Гусем она выглядела именно болонкой…

– Здравствуйте. Меня зовут Вадим.

– Антонина… – представил мне свою супругу Гусь.

– Очень приятно. Что у вас с ногой?

– Съехала со стула и коленку сломала. На обезболивающих после операции сидим… – Гусь в расстроенных чувствах ответил мне за Антонину:

– Давно оперировались?

– Поза-позавчера… Вот в пятницу на выписку на свободу пошли… – Гусь поторопился с ответом. Антонина опять закрыла рот, так ничего и не сказав.

– Чего колите? Вольтарен, мовалис? – Антонина посмотрела на мужа, не открыв больше своего рта. Гусь ответил за нее и в этот раз.

– Кетарол. За операцию восемьдесят тысяч нам выкатили. Ты только прикинь, не смотря на то, что Тонька инвалид третей группы, департамент здравоохранения Москвы так и не выделил ей квоту на операцию. Пришлось из своего кармана платить. Совсем обнаглели. Я уже третий год не могу инвалидность заполучить от них. В этот раз я их точно добью! – Гусь со злорадством улыбнулся и сделал шаг по направлению к дому скульптора.

– А как добьешь? Гусь остановился:

– В этот раз я в пятьдесят седьмую лег, для подтверждения диагноза. Кстати, в этой больнице мама Севки, Светлана Константиновна, пред тем как умерла, лежала… Понимаешь… Я потею по ночам, весь в холодном поту просыпаюсь. Я по больнице три дня как космонавт, весь обвешанный датчиками ходил. Я быстро утомляюсь, у меня усталость в плечах. Вот весом разжился за год и сгонять приходится. Я в день по пятнадцать километров проезжаю на велосипеде и два километра пешком прохожу. Здоровьем надо заниматься… следить за ним. Выхода нет, приходится помногу ходить и на велосипеде педали крутить…

– Борь, у меня то же самое. Мы с тобой похожи. Я как до Светлограда пятерку отмахаю, так тоже с ног валюсь, у меня, как и у тебя, плечи почему-то устают… Я бы тоже на велосипеде ездил, но спину боюсь перегружать – оберегаю ее…

– На велосипеде, наоборот, спина разгружается, ты держишься за руль согнувшись, под углом шестьдесят градусов. Ноги работают, спина отдыхает… Ты чего, все наоборот! – На лице Гуся застыла доброжелательная улыбка.

– Надо будет велик себе купить.

– Правильно… Покупай… В прошлый год я Севке говорил, советовал:

– Сева почему у тебя лицо такое красное, ты давление когда в последний раз мерил? Так он отмахнулся тогда от меня рукой, вот тебе, пожалуйста, получите – заверните, инсульт… Ведь не мальчик, а не прислушался тогда ко мне… Я в метро ни ногой, мне туда путь заказан…

– А это еще почему?

– Перепад давления. Когда на эскалаторе вниз спускаешься, то в глазах сразу темнеет.

– Я видел такое по телевизору. Там одного мужика показывали, который на ноги с постели не может встать. У него из-за перепада высоты давления скачет и голова начинает кружиться. И в глазах тоже темнеет, и через тридцать секунд, после того как на ноги встанет, он в постель опять запрыгивает, словно заяц, для того чтобы давление по высоте выровнять…

– Вот, вот, вот. Это то самое, знакомое и родное. У меня теперь все показания к получению группы есть.

– Посмотри, какие у меня легкие… – Гусь что-то перещелкнул у себя на телефоне и показал мне фотографию своих легких. – Видишь, чего творится…

– Вижу, вижу.

– А посмотри, что у меня с ногами делается?

– Какой ужас, что это такое? Подагра?

– Нет. Экзема… – В следующее мгновение Гусь мне зачем-то показал чью-то незаправленную постель с откинутым одеялом и мокрой простыней.

– Это что за постель!

– Это моя постель. Видишь, как я потею по ночам? Вот, смотри, что со мной было месяц назад!

– Боже, это ты?! Из-за чего ты так распух лицом?

– Пока не знаю. Надо выяснять!

В это время я даже и не догадывался, мне и в голову не могло прийти, что передо мной стоит настоящий долларовый миллионер… Потомок рода Романовых…

Пока мы с Гусем минут с десять обменивались мнениями о своем здоровье и о перепаде давления по высоте, супруга Гуся Антонина терпеливо вслушивалась в нашу беседу, стоя на одной ноге и облокотившись двумя руками о тросточку.

– Тоня, вам не тяжело так стоять, на одной ноге?

– Да ничего, ничего, Вадим, уже третий день после операции пошел, полегче стало…

– Я час назад Тоньке обезболивающих вколол… Я-то, поначалу думал, что у меня с сердцем проблемы… Задыхаюсь, понимаешь, задыхаюсь… С сердцем оказалось нормально, на астму стал грешить…

– Так я астмой болел. Сюда переехал и дышать стал. Я в сорок пятой лежал – это рядом, на том берегу Москва-реки, зимой за час можно дойти по застывшей речке.

– Я туда направление себе уже выхлопотал. Вот сейчас с Тонькиным переломом разберусь и лягу на обследование, за здоровьем надо следить – глаз да глаз… – в это время Антонина согнулась в три погибели над своим костылем.

– Ребята, пошли в дом, Севка, наверное, заждался нас. Тоня, аккуратнее, здесь ступеньки крутые. Сами подниметесь?

– Поднимется! Ты Тоньку еще не знаешь. По горам лазает, только дай! Я очень порадовался за Гуся, когда увидел, как ловко Антонина управляется с крутыми и высокими ступеньками, словно молчаливый, упорный и упрямый, стойкий и несгибаемый оловянный солдатик. Когда мы зашли в дом, Всеволод, как обычно, сидел на черном кухонном диванчике с дымящейся сигаретой в руках, заложив ногу на ногу. Увидев нас, он встал с дивана, подошел к Гусю и обнял его, после чего в две щечки почмокался с Антониной.

– Пацаны, у вас пожрать чего есть, а то чего-то с дороги желудок подсасывает?!

– Есть. Я только что Севке сосиски отварил.

– Отлично. За питанием надо следить. Где сосиски?

– На плите.

Гусь разжевывал сосиску и показывал рукой на пакет, который он поставил на стол:

– Торт!!!

– Отлично, сейчас кофейку попьем… Я включил электрочайник…

Гусь двигал скулами и набитыми щеками в разные стороны, пережевывая сосиски и пытаясь выдавить из себя нужно ему слово… Проглотив сосиски, он договорил:

– Жидкость нельзя сразу пить, после того как пищу примешь – вода в желудке бродить начнет. Вы с Тонькой пейте пока кофе, а мы с Севой пойдем на веранду, покурим. Пойдем, Севка, на перекур…

Мы же с Антониной налили себе кофейку, отрезали пару кусочков тортика, удобно и удачно разместились. Тоня затянулась сигареткой, и потекла ручьем беседа – про женщин и мужчин, про смерть и любовь, про обстоятельства, в нашу жизнь привносимые извне и не зависящие от нас. Я рассказал немного о себе, Антонина – про себя и про Бориса и про их странную любовь друг к другу… Ни слова о болезнях – было интересно…

В полпервого я распрощался с Антониной и Гусем и ушел к себе… В четыре вечера мне надо было везти скульптора на Таганку, и я решил уединиться на это время. Но ровно в полпервого ко мне во двор вбежал разгоряченный скульптор с ошарашенными и навыкате глазами.

– Вадик!!!

– Чего Вадик?

– Пошли!!!

Всеволод схватил меня за рукав и попытался потащить в сторону своего дома… Можно было подумать, что у него дом горит…

– Куда ты меня тащишь?

– Таганка!!!

– Таганка через два с половиной часа.

– Не знаю, как… Пошли… Гусь!

– Ладно, пошли… Тебя что, Гусь повезет в центр патологии речи?

– Нет… Не знаю как…

– Что, с Гусем плохо?

– Да!!!

– Мля, только этого нам не хватало… Пошли быстрей!

Мы зашли к Всеволоду во двор и поднялись на террасу. Гусь с Антониной в это время попивали кофеек и покуривали… как ни в чем не бывало.

– Что с вами случилось, ребята?!

– Навигатор показывает, вся Москва внутри Садового кольца перекрыта.

– И что из этого???

– Сегодня день города. Смотри, к Таганке никак не подобраться.

– Вот!!! Всеволод толкнул меня рукой в плечо… и показал в сторону экрана…

– Так ты за этим меня звал? Ты что, вместе с ребятами в центр патологии речи поедешь?

– Да. Не знаю как…

– Борь, а когда вы собираетесь отсюда – туда выезжать?

– В два часа, прямо сейчас… Сев, собирайся… Кажется, я нашел обходной маневр… через Арбат.

– Борь, мы обычно в четыре выезжали.

– Сегодня пораньше поедем, день города, мало ли где в пробке встанем…

Скульптор незаметно дернул меня за руку и отвел в дом. Как только мы вошли в столовую, скульптор умоляющим взглядом посмотрел мне в глаза и сказал:

– Ва… дик… С то… бой… Хо… чу…

– Сева, не издевайся. Мне туда-обратно пять-шесть часов пилить. Ребята тебя спокойно довезут, им по дороге…

– Ва… дик, по… жа… лу… ста!

– Ты с ними поедешь на машине, а со мной своим ходом на перекладных…

– Ну и что?!

В столовую по-хозяйски вошел Гусь и выручил меня…

– Что, Сева, собрался? Поехали. Бери в руки сумку и спускайся к машине…

Всеволод погрустнел и на какой-то момент превратился в ребенка, которого родители заставляли делать то, чего он никак не хотел…

– Пошли, пошли. Всеволод… – Гусь начинал поторапливать друга детства, увлекая за собой, при этом взяв его под локоток…

– Ва… дик… С нами… По… ехали…

– Всеволод, не дергай человека, не беспокойся, довезем тебя как надо… Довезем как учили…

Мы спустились к машине… Всеволод вместе с Гусем и Антониной уселись в машину. Я открыл генеральские ворота, а какие еще, только романтик генерал Григорьев мог выдумать и соорудить нечто подобное, гремящее и звенящее на всю округу…

Машина выехала за участок, на Всеволода нельзя было смотреть без слез сожаления сквозь боковое стекло автомобиля… Так он расстроился тогда… Я пришел домой. Взгрустнул, расстроился и предался печалям и тоске по другу новому. У меня так давно – лет тридцать, не было новых друзей. И вот появился новый друг, на мою больную голову…

Но долго мне скучать не пришлось. Через два часа мне позвонил Всеволод:

– Стоим… Пробка… Вот так!!!

В трубке послышался еще один голос:

– Ты кому звонишь?!

– Ва… дик!

– Дай телефон…

– Боря, мне кажет… Это был еще один голосок, который мне послышался на фоне Севиного…

– Тоня!!!.. Б… Е… С… Боря прошелся трехэтажным по словам и прокричал – Замолчи!!! – Антонина, судя по всему, прикрыла в этот момент свой рот. – Сева, дай сюда трубку… – Гусь взорвался…

– Вадим, ситуация такая – экстремум!!! Все перекрыто! Все пропало! Звиздец всему! Мы на Арбате, рядом с метро. Мне нельзя туда спускаться! – Гусь буквально орал в трубку.

– Борь! Но Севку одного в метро тоже нельзя отпускать!

– Слушай меня! Никто его не пустит одного в метро! Мы сейчас едем ко мне домой и пережидаем этот праздник гребаный и е…, часов до десяти. А в десять, когда все уляжется и дороги откроют, я отвезу его в больницу!

– Борь, он до десяти весь испсихуется и его еще один инсульт хватит.

– Да знаю я! Он уже весь трясется!

– Скажи ему, что я сейчас за ним приеду и отвезу его в больницу…

– Сева, за тобой сейчас Вадик приедет и отвезет тебя в больницу…

– Ну чего он?

– Вроде перестал трястись. Вадим, я тебе сейчас sms-кой скину свой адрес, ты сразу ко мне выезжай. Севку заберешь, а заодно и посмотришь, как мы с Антониной живем…

Через два с половиной часа, в полседьмого, я поднялся на восьмой этаж и позвонил в квартиру Гуся… Дверь мне открыла миловидная болонка:

– Проходите. Уже доехали? Быстро же!

– Чего здесь ехать… Я прошел мимо Антонины в приоткрытую дверь и с первого взгляда понял – что… что-то здесь не так!!!

– Одевайте тапочки.

– Спасибо.

Со второго взгляда я увидел впереди себя чучело огромного медведя. С третьего… С четвертого… С пятого я понял, что попал в музей, в сокровищницу, в алмазный фонд… Мои глаза разбегались по сторонам… Про все рассказывать не стану, скажу лишь о том, что поразило меня более всего…

– Борь, как у вас здорово!!! Как вам удалось так перепланировать свою квартиру? Вы что, дизайнера нанимали.

– Нравится? – Гусь самодовольно улыбнулся. – Я сам себе дизайнер!

– Я знаю эту серию домов. Здесь, по-моему, шестьдесят шесть метров…

– Семьдесят два с половиной.

– Это с лоджией?!

– Да.

– У меня сто сорок метров, а визуально моя квартира меньше вашей кажется. Как вам удалось создать столько свободного пространства из ни чего?

– Эх, мне бы еще метров десять! Я бы тут такое замутил! Будешь кофеек?

Я хотел было сказать да, но вместо этого уставился на стену… На стене висела огромная картина. Она висела прямо над обеденным столом, стоявшим в столовой, отделенной от гостиной пустым пространством. Для меня живопись, как для попугая слова… Но тут… Борис, заметив мое внутренне смятение, спросил не без удовольствия:

– Что, нравится?!

– А что это? – Я уже стоял с широко раскрытым ртом.

– В…

– Что, тот самый голландец?!!!

– Да… Мне ее наш общий с Севой друг отреставрировал и в порядок привел…

– Откуда она у тебя?

– По наследству досталась от мамы – Романовой…

– Что, из тех Романовых?!

– Нет, мы из рода прямых потомков А. С. Пушкина, Милеевы – Романовы…

– Вадим, сколько вам сахара?

– А?! Что вы говорите???

Я оторвал взгляд от картины и вернулся в действительность…

– Сколько ложечек сахара вам в кофе класть?

– Нисколько, я без сахара…

Эта картина, судя по всему, стоила в несколько раз больше, чем вся эта панельная двенадцатиэтажка, в которой жили супруги… А они третий год подряд хлопотали перед государством о Бориной инвалидности… Это первое, что мне пришло на ум тогда… Продали бы – и жили бы себе спокойно. В это время Всеволод сидел за обеденным столом, уткнувшись взглядом в стол, а Антонина наливала мне кофе в чашечку…

– Борь, а это что?

Гусь взял меня под руку и повел по квартире-музею. Показывая и рассказывая мне про экспонаты, выставленные по всей квартире, как я понял тогда, для близкого круга друзей. Экскурсия по музею длилась недолго, минут пятнадцать. За это время я узнал кое-что о рыбалке и об охоте… Увидел лисовина – лису редкую и большую, больше обычной лисы в два раза. Увидел рысь редчайшей породы, чучело тетерева… Я увидел огромный морозильник («Это мои закрома Родины…» Так мне сказал про морозильник сам Гусь), в котором хранилось полтушки медведя и тушка рыси («Мясо рыси изумительное, чистая курятина…» после этих слов Гуся у меня потекли слюнки), настоящую коптильню на балконе, в которой Гусь коптил пойманную на рыбалке рыбу. Увидел боевые награды его деда и множество дипломов, полученных самим Гусем за свои охотничьи трофеи… И как-то незаметно и между делом, когда я все уже посмотрел и рассмотрел, наш разговор переключился на Всеволода, маму Всеволода – Светлану Константиновну, и опять же самого Гуся…

– Я с Всеволодом с самого детства дружил. Между прочим, Светлана Константиновна прочила мне большое будущее.

– В смысле?

– Я когда учился в последних классах школы, то еще и в спектаклях студии – школы МХАТ участвовал. Светлана Константиновна, как только мой выпускной спектакль увидела, так сразу к Ефремову побежала договариваться о том, чтобы меня на первый курс без экзамена зачислили, талант во мне разглядела…

Я посмотрел в сторону Гуся, смерил его взглядом и сразу согласился с мамой Всеволода, из Гуся получился бы потрясный артист – и фактура, и мимика, а жестикуляция какова, взгляд один чего стоит – само обаяние, а не гусь… А слова?! А слова!!! Как говорит! Как речь держит!!!

– И чего случилось, почему журналистом, а не артистом стал?

– Денег не хватало. Я с пятнадцати лет работал.

– А зачем тебе вообще работать? – Я посмотрел на картину, висевшую над обеденным столом.

– Шутишь!!! Это не продается – это семейная реликвия и продаже не подлежит!

– Шучу, шучу… Кем работал?

– Мы с Севой и другими ребятами со двора вагоны разгружали на хладокомбинате.

– А колхозника ты знал?

– Леху?!

– Да!

– А почему знал? До сих пор дружим. Он сейчас в Израиле живет, мы все время на связи…

– А я-то думал, он мне про него нафантазировал.

– Про что нафантазировал?

– Про то, что он солдат удачи.

– Нет, правда!

– Надо же. А я-то думал, насочинял мне тогда.

– Это он может. Мы его в детстве врушей дразнили. Сева любитель посочинять…

– Странно, Борь… У него столько друзей и…

– Что и?

– К нему в дом за последние полтора месяца так никто, кроме отца, и не приезжал его проведать… Только Рузанна, подружка Анны, в один из выходных дней его к себе на дачу забирала.

– А вот это, мой друг, и есть закон бумеранга. Что другим посылается, то тебе потом и возвращается, как аукнется, так и откликнется. Всеволод – сложный человек. Он когда известным скульптором стал и несколько лет в Америку летал, так он про меня просто забыл и знать меня не знал. У нас был большой перерыв в общении. А четыре года назад, знаешь, что он со мной и двумя моими друзьями сотворил, когда мы к нему в гости, в его дом приехали?!

– Что?

– Он нас ночью пьяных на мороз выставил и в дом так и не пустил!!!

– Он-то трезвый был?

– Нет, конечно, тоже впополам!!!

Я представил себе потомка рода Романовых-Милеевых, выставленного зимой за дверь на мороз, и мне стало смешно и в то же время жалко Гуся и его друзей.

– Да это я знаю, если что не то, держись, а родственников его, так вообще лишним словом не тронь – святое для него… Будь то хоть дед, хоть прадед, хоть пра… пра… прадед…

– Я его однажды в святая-святых взял с собой, на охоту в охот. хозяйство пригласил. Так он там нажрался как свинья и чуть было председателю морду не начистил. Еле оттащили его тогда. А то бы мне проблем таких насоздавал – мама не горюй… Он там еще Аньку по всему охот. хозяйству пинками гонял, после того разошелся не на шутку… Ты чего думаешь, я не знал, что меня сегодня ждет, когда я его в больницу на Таганку днем из дому повез… От него всегда чего угодно жди.

– Это-то я знаю… Не понаслышке с этим знаком… Сюрприз за сюрпризом – держи, лови… Борь, а жалко все-таки, что ты артистом не стал!!! Журналист… что журналист, так себе… А так артист – звучит!!! Я бы на твои спектакли ходил!

– Да я и сам жалею иногда об этом. Работать надо было, я на конец восьмидесятых и начало девяностых попал, артисты тогда нищенствовали. Кстати, журнал закрыли.

– Кому он мешал?

– Бабки, все в деньги упирается… Хожу теперь по спектаклям, а где еще энергетикой подзарядишься, как не в театре… Недавно на Гафта и Матвеева ходил.

– Это тот самый Матвеев?

– Да, ему сейчас восемьдесят пять, а Гафту восемьдесят недавно исполнилось. Так он лучше Гафта выглядит. Гафт за последнее время сильно сдал. Пока великие не ушли от нас, надо успеть посмотреть на них. Я видел последний спектакль с самим Ильинским.

– Я в детстве, как только увижу Ильинского по телевизору, так за живот хватаюсь. Со смеху помирал над ним!

– На самом деле Ильинский – великий драматический артист… Скорее всего, мы так бы и продолжили наш разговор с Гусем, но через некоторое время к нам подошел Всеволод:

– Ва… дик… Таганка!

Мы вышли на улицу, прошли метров двести, свернули за угол в сторону метро. И тут ни с того ни с сего Всеволод сказал мне:

– Пло… хая комната… Гуся.

– Что, у Гуся плохая квартира?

– Да.

– Я бы так не сказал…

Пройдя еще метров сто, я мысленно согласился со скульптором. Говно квартира у Гуся!!!

Глава 18. Няня и Богослов со своим семейством

Через одну неделю, в следующие выходные, Анна Петровна привезла Всеволода домой, если можно так выразиться, с вещичками. Его наконец-то выписали из института на Таганке. Закончились трехмесячные мытарства скульптора по больницам.

Сентябрь как неделю назад перевалил за экватор. Все вокруг говорило об наступившей осени. Сквозь зеленое пробивалось желтое. Листья на деревьях уже примерили на себя осенние тона. На смену жизнерадостному и жизнеутверждающему, зеленому, солнечному и ликующему лету пришла плаксивая, раскисшая и унылая осень с ее желтовато-коричневыми оттенками… Все живое отмирало, нехотя готовилось к спячке и улетало на юг. Как всегда, на первом плане – впереди планеты всей были листья клена – они создавали всеобщее настроение, гнали время вперед и задавали моду на это время года. Листьям с других деревьев ни чего не оставалось, как только тупо следовать этой общепринятой моде – настолько она была убедительна и удивительна в своем воплощении. Они еле-еле поспевали – один листочек за другим, сбрасывать с себя поднадоевшие и затасканные до дыр зеленые наряды и переодеваться в более практичный и располагающий к задумчивому настроению природы желтый цвет. Зачастили дожди. Зачастили лишь для того, чтобы небо успело как следует выплакаться и очиститься от туч к приходу лета бабьего. Осенние промозглые и всем опостылевшие ветра еще не завывали, как в ноябре, и пожелтевшие листья все также цеплялись за веточки деревьев. Скоро, совсем скоро для них все закончится и всему придет конец. Подуют ветра, и они сорвутся с веточек в свой первый и последний полет – и опадут… Все живое покинет их тогда, и они начнут медленно подгнивать на земле – от месяца к месяцу и от года к году. Если их конечно же не сгребут в одну кучу и не сожгут в пепел – примерно так, как сжигают трупы своих родственников в печах крематориев не сведущие в вопросах христианской морали сограждане. Никто и никогда не спрашивал желтые и даже зеленые листочки, когда им опадать на землю. Никому и никогда не приходило в голову спрашивать людей – когда им умирать. Но листья умирают в осень лишь для того, чтобы заново народиться в весну… Этим мы схожи друг с другом. Но есть и различия, одно из них – у листьев более короткий век.

Невысокая и полная, как тульский самовар, женщина сгребала граблями опавшую листву в несколько куч на участке скульптора. Звали женщину Наташей – с недавних пор она стала няней скульптора. С того дня, как Анна Петровна привезла скульптора домой, прошел месяц. На голову няни был надет черный вязаный берет. Большие квадратные очки скрывали ее совьи глаза от постороннего взгляда. По участку она двигалась неуклюже – как черепаха, с трудом переставляла толстые, как столбы, ноги, была неповоротлива – как слон и очень напоминала собой ту самую черепаху Тартиллу… Наташа была родом конечно же из Харькова, где до поры до времени работала бухгалтером, и она конечно же была вдова. У нее было три дочери-разногодки – тридцати четырех, двадцати восьми и двадцати лет. Но то частности – но вот что вызвало во мне живой интерес, так это история жизни ее сестры-двойняшки, адвоката по профессии. Женщины зажиточной, обеспеченной и проклятой!!!

Вкратце дело было так… Ее сестра, по гороскопу Скорпион, вела очередное свое дело в суде… В этот раз она защищала в суде убийцу, зарубившего топором двух сестер – семи и десяти лет. Защищала искусно, со знанием дела – отбросив сомнения в сторону… В какой-то момент этот упырь стал даже вызывать сочувствие у людей, присутствующих на процессе. Опытная, циничная [все адвокаты в той или иной степени циники – как, впрочем, и прокуроры] и искушенная в подобного рода делах адвокатесса находила множество причин в его оправдание. Зал был забит битком – от желающих проникнуть на судебное заседание отбоя не было. Каждый из присутствующих в зале, затаив дыхание, следил за тем, что она глашатала в зал. Она уверенно вышагивала по залу и приводила все новые и новые аргументы в защиту своего клиента. Она превзошла самую себе в тот день. Ее красноречие ниспровергало с пьедестала самую логику развития событий. Сестра Наталии ходила взад-вперед по залу и не обращала особого внимания на скромную женщину в черном платке, сидевшую молча во втором ряду, с иссушенным слезами лицом, синяками под глазами и впалыми щеками… Это была мать убиенных девочек. Она сидела на скамье, одетая во все черное, не шелохнувшись и выпрямив спину. Ее ястребиный взгляд не блуждал по залу, а замер на одном месте. Она не сводила глаз с адвоката убийцы. Как только сестра Наталии – няни скульптора, прочитала свою заключительную речь в защиту обвиняемого и села на свое место… то в зале стало шумно и сквозь шум послышались отдельные хлопки в ладоши. Но как только хлопки смолкли и шум в зале поутих… Мать убиенных сестер, до этого хранившая молчание, встала со скамьи, на которой сидела… Встала… Сжала руку в кулак, затрясла ей в сторону сестры няни скульптора и гневно прошипела на весь зал – сквозь зубы и так, что губы задрожали:

– Проклинаю тебя, твоих детей и мужа твоего!!! Чтобы все они сдохли!!! А ты осталась жива!!!

Через три месяца из окна четвертого этажа выпал и разбился насмерть пятилетний сын адвоката. Еще через год от рака головного мозга умер ее муж – тоже адвокат по профессии. А еще через два месяца ополоумел ее двухлетний сын, с которым она осталась к тому времени одна. Сын ополоумел, но не умер. По прошествии двадцати лет он превратился в Маугли – в животное… Крайне… Крайне надо быть осторожным на людях, не дай Бог, проклянут – и что тогда?! Я это написал так, на всякий случай, ни к селу ни к городу, а лишь предостережения ради своего…

Прошло почти три месяца после того дня, как Анна Петровна познакомила скульптора с няней, и выпал первый снег. Выпал – растаял и снова выпал. За это время Всеволод научился более-менее сносно выражать свои мысли – двумя-тремя словами. Он постиг азы грамотности. Запомнил цифры от единицы до шестнадцати. Стал различать дни недели – все, кроме среды [среда ему тяжело давалась – он все время путал ее с числом девятнадцать]. Также скульптор неплохо ориентировался по месяцам – он их выучил наизусть. Ему осталось только понять, что означает, например, месяц январь или же февраль… Он достаточно неплохо для себя разбирался в алфавите – и уже мог составлять слова по буквам и словам, но полноценно читать и писать все-таки не мог…

Что касательно самой Анны Петровны, то она за пять месяцев, после того как скульптора стуканул инсульт, в деревне появилась всего два раза – и каждый раз на один день и одну ночь. Скульптор же был в Гольяново все те же два раза – летом со мной… и концом ноября – но уже один. Он стал один, без сопровождающего, самостоятельно выбираться в Москву. Анна помогала скульптору – помогала, как могла и как умела. Они все так же, как и раньше – до болезни Всеволода, созванивались друг с другом по десятку раз на дню и жить друг без друга все так же не могли.

– Здравствуйте. Здравствуйте, Наташа. Как посмотрю, во дворе решили порядок навести. Снежок покидать?

– Да… А у нас гости.

– Наслышан, уже наслышан…

– Откуда?

– Всеволод позвонил, сказал мне, что к нему Богослов приехал… Так я правильно его понял, именно Богослов? – В этот момент мы с няней уже поднимались по ступенькам.

– Богослов, Богослов – с бородой и оравой!!! Три часа назад приехал.

– Что за орава?

– Сейчас услышите и увидите!

Как только я открыл входную дверь и вошел в дом, до меня со всех сторон стал доноситься детский ор и крик… Мимо меня что-то промчалось. Это что-то было роста мер пятьдесят и с рыжей бородой. Оно промчалось мимо меня на босу ногу. Вслед за этим чем-то мимо меня, с визгом и гамом, пробежало несколько детишек, один другого меньше. А вслед им проковыляла женщина, по виду деревенская и тоже, как и что-то, как и дети… на босу ногу… Я заглянул в столовую… Посреди столовой стоял разутый мужичок с ноготок. Мужичка украшала увесистая борода необычного хитросплетения. Она – борода, была по пояс, а зеленые холщовые штаны – по щиколотку. Шум в столовой стоял невообразимый. Стоял до тех пор, пока отец семейства не цыкнул:

– Хватит галдеть!!!

После слов мужичка все враз стихло… Я же прошел на кухню, где на диване, схватившись за голову, сидел скульптор!!!

Глава 19. Эмма

В начале декабря в дом скульптора приехала Эмма, сводная сестра Светланы Константиновны. Она приехала этим днем в дом скульптора для того, что бы отыскать кое-какие документы, которые ей были очень нужны, как она же сама выразилась, для собственных же похорон…

– Вадик, если нужных справок вовремя не соберешь, то похоронят под забором. До смеха доходит, приходится заранее собирать документы для своих же похорон. Таких законов напридумывали, что и на кладбище после смерти без бумажки не попадешь…

– Так что, нашла свои справки?

– Не-а. Все перерыла… Пусто!!!

– Что же, тогда под забором похоронят!

– Типун тебя на язык, Вадик! Рано меня хороните! Я какая-то живучая!!!

– Скажи мне лучше, как твое здоровье…

– Честно сказать… хреново! Вчера, когда в горку поднималась, так мне так плохо стало, что всех подряд, кто мне по пути попадался, прямо убить была готова, на части разорвать!

К этому году тете Всеволода, по моим прикидкам, было глубоко за восемьдесят. Это был человек уникальной биографии и неординарных способностей. Она была небольшого росточка, худощавая и подвижная шатенка с короткими волосами. Современная, начитанная и продвинутая в общении женщина. Словом «старушка» у меня язык не поворачивается ее назвать. Можете не верить мне, но мы общались друг с другом как ровесники. Мы были похожи – оба Овны, оба интроверты, уже не с один десяток лет назад ушедшие в свои тени…

– Как продвигается твой роман?

– Ну, это ты слишком громко хватанула – роман?! А так, выхожу на финишную прямую.

– И как ты видишь Севку, положительным героем или отрицательным?

– Ты знаешь, Эмма, еще не определился, он очень сложен, я бы сказал, противоречив и неординарен. Но кто виноват в его бедах, мне в принципе ясно. После последнего разговора с его отцом у меня не осталось на этот счет никаких сомнений. Я виню в том двух людей – двух женщин…

– И кто же это, по-твоему?

– Марта и мама Всеволода…

– Кто… кто??? Светлана?!! Я не ослышалась?! Ты что, с дуба рухнул?!! Ты знаешь, сколько Светка для Всеволода сделала? Она жила им, жила его проблемами. Она в театре вкалывала, как лошадь, ради него!!! Этот Стельнов ей алиментов никаких не платил!!!

– Я знаю об этом. Не хотел я об этом писать. Потому что до конца не уверен в этом.

– Не хотел он об этом писать, не уверен он! Правду надо писать!!! Ты со мной вначале бы поговорил, а потом бы и писал. Нельзя слушать только одну точку зрения. Ты знаешь, какой негодяй этот Стельнов? Слышал бы ты, что мне Светка про него рассказывала! Ты поставь перед собой простой вопрос – стал бы Севка так носиться за тобой, как ты за ним носишься последние три года?

– Эмма, это сложный вопрос…

– Сложный ему вопрос. Нет здесь сложности – не стал бы!

– Эмма, мне кажется, ты уж слишком категорична. Ты же любишь Всеволода?!

– Люблю, и что. Я Светку еще больше люблю!!!

В этот момент я задумался и вспомнил слова Милосердовой Ирины: «Не согрешишь – не покаешься».

– Вот что, Эмма. Вот теперь, после этого короткого разговора с тобой, я точно знаю, что Всеволод – герой положительный, и все потому, что он не только крепко грешит, но и крепко каяться умеет, пред Господом!!!

– Господом! Господом! Заладили одно и то же. Можно прямо подумать, что весь свет белый клином на Нем сошелся. Богом легче всего прикрываться… А совесть где?

– Там, где Бог… На то он и Господь, чтобы им было легко прикрыться…

– Так почему же, по-твоему, Светка вместе с Мартой виноваты в бедах Всеволода?

– Эмма, мне кажется это настолько очевидным, что я не сомневаюсь ни на грамм в том, что женщина твоего ума поймет меня без слов и согласится со мной во всем…

– Насчет Марты, да! Насчет Светки, нет!!! Не принимаю, не соглашаюсь и слышать не хочу!!!

– Хорошо, Эмма, все сейчас поймешь… Одна лишила сына отца – без злого умысла. Вторая же злонамеренно, в силу своего характера, в силу завышенной самооценки, лишила хорошего человека, мечтателя, росшего без отца и всю жизнь мечтавшего о семье, той самой семьи. Заметь, и его лишила, и себя лишила, и дочку не пожалела. Амбиций-то, самолюбия-то, гордости, самооценки – всего через край, а голова на пустом месте оказалась… Ведь ни о ком не подумала, когда разводилась. Ни о себе, ни о дочке, ни о муже. Ноль здравого смысла. Гордость во главу угла поставила. А ведь какая могла быть счастливая семейная пара… Ум залюбуешься… Книжки можно писать… Они с Державиным друг другу по темпераменту и энергетике идеально подходят, это сразу по ним видно… Хотя, может, и не злонамеренно, а по глупости, молодая была… А молодостью, как и влюбленностью, эмоции правят, взаимные обиды и эгоизм, а не расчет и здравый смысл…

– Насчет Марты я согласна. Но со Стельновым Светка не смогла бы жить – они такие разные. Этот Стельнов – такая скотина, я тебе скажу.

– Во-первых, не скотина, а обыкновенный себе на уме мужик. У вас у всех, баб, как что не по-вашему, так сразу подлец и убийца. Во-вторых, разные и разные, разошлись и разошлись, не все же друг для друга предназначены, иногда в разводе спасение для обоих и для всех… Зачем же совместную жизнь в ад превращать, я не об этом… В-третьих… не платил и не платил алиментов, много кто разводится, и много кто не платит алиментов. Но зачем же сыну психику разрушать, лишая его отца чуть ли не навсегда, из-за того, что личная жизнь не сложилась, в выборе ошиблась. Зачем же зло вымещать на отце – за счет сына.

– Тебя послушать, так все во всем виноваты, все вокруг плохие, а Севка вроде как святой получается.

– Почему же святой? Совсем не святой, вовсе не святой, он грешен.

– Тогда и Светка с Мартой виноваты лишь в том, что грешны. – Да нет же. Они не виноваты в том, что грешны, кто их в этом обвиняет, кому такое в голову придет. Все так или иначе грешны. Они виноваты пред Всеволодом в том, что во главу угла поставили для себя самолюбие женское, взведенное ими в ранг величия. По-другому у экстраверта женщины, строящей из себя персону, и быть не может…

– Мне кажется, Вадик, что Всеволод живет до тех пор, пока у него деньги есть, как только закончатся, то сразу и помрет.

– Даже так?

– Да, так. Кто же за ним будет ухаживать, когда у него денег не будет – кому он тогда будет нужен? Кто ему будет готовить, за няню надо платить…

– Сыщется кто-нибудь, мир не без добрых людей… Та же Марта, например…

– Марта???.. – Удивлению Эммы не было предела.

– А почему нет? Чего только в жизни не бывает, после того как человек спустится с небес на землю и уйдет в тень. Они по духу одинаковы. Я думаю, они останутся друзьями. Потом Полина подрастает, она вся в отца и любит его больше всех на свете, она его в обиду никому не даст, такая же упрямая и настырная растет, как и отец. Не останется один, не бойся. Что касательно самого Всеволода, то он жив до тех пор, пока психа в себе не разбудит… Да и с чего ты вяла, что за ним уход будет нужен… Оклемается, как пить дать, поправится и в норму придет.

– Что еще за псих? Это что еще такое?

– Есть тут один такой… Трудно словами объяснить… Короче, так… Он жив до первого своего запоя… Да и то не факт, как Бог решил по замыслу, так и будет. Проживет ровно столько, сколько следует ему прожить, ни секундой больше, не секундой меньше.

– Что, по-твоему, он и после инсульта не остановится и продолжит пить?

– Похоже на то.

– Что значит похоже, перестань говорить намеками, говори как есть. Он что, опять начал выпивать?!

– По слухам, да, но сам я этого не видел, но жду каждый день…

На этом я ставлю точку. Лично мне все ясно, за одним лишь маленьким исключением по словам. Я так и не понял для себя до конца, что есть плевс – человек или же тварь дрожащая. А с римлянами мне так тоже все ясно, лишь один из миллиона умирает с мечом в руках и уходит от нас на щите, без тени сомнения на окаменелом лице. Остальные неизбежно превращаются в тех самых плевсов… Тварей – пред смертью дрожащих… Но это уже слова лишь частично мои, и я за них полностью не ручаюсь и ответственности как таковой не несу… Смерть – воплощение Бога на земле – если нет смерти то и Бога нет… Потому-то мы все ее и боимся и даже дрожим пред ней. А как? Коль скоро – плевс!!!

Глава 20. Диана

А между тем с утра выпал снег и день тот был как день. Ничего особенного, день как день и утро как утро… Полдень тоже показался мне тогда обыденным. Все было настолько для меня привычно и как всегда, что я так ничего и не припоминаю для себя из событий первой половины того дня, по прошествии всего-то каких-то трех-четырех месяцев. С утра все было как обычно – не жарко и не холодно… И все бы ничего в тот день – который мне в общем-то ничем и не запомнился, если бы только не одно но… Ближе к вечеру произошло событие в моей жизни феноменальное – можно сказать феерическое. В восемь вечера – а это я уже запомнил на всю жизнь, мне на телефон позвонила, как вы думаете кто?.. Правильно вы догадались и подумали… Диана – бывшая хозяйка дома скульптора. Я не слышал ее задорного, поучительного и милого мне голоса добрых шесть лет. Так, как умела вести беседы Диана, мало кому удавалось из особ слабого пола, с коими мне доводилось знаться, беседовать и встречаться на протяжении всей моей скоротечной – словно бурлящий горный речной поток, жизни…

Иногда человека по прошествии лет много проще узнать по голосу, нежели зрительно по фигуре и по лицу. А если уж только этот голос ярко выражен, и звучный, и звонкий, то тут уже без вариантов и только держись! Вы вне зависимости от того, сколько лет вы не видели до боли знакомого вам человека, узнаете его по голосу непременно. Вы узнаете человека по его тембру и манере изъясняться и самовыражаться спустя годы. Так оно и бывает у большинства людей, так и со мной произошло в тот вечер, еще не поздний. Вечер вечеру рознь, как вы знаете. Бывают вечера скверные, тоскливые и вялотекущие по настроению. Но бывают вечера, похожие на свистопляску, разухабистые, разудалые и запойные… И казалось бы, ничего общего между такими вечерами и быть в принципе не может. Но это, скажу я вам, лишь по первому впечатлению. Если же получше приглядеться к обстоятельствам прошедшего дня и наступающего вечера, то обязательно сыщется то общее, что роднит все без исключения вечера [я не беру в расчет природные аномалии – полярную ночь и белые ночи]. Так вот, этим общим для нас с вами является не что иное, как ничем не приметные сумерки, спускающиеся каждый вечер с небес на землю. Так, Диана мне и позвонила как раз тогда, когда на землю спустились первые и ничем не приметные сумерки, а закончила разговор со мной, когда на дворе уже была ночь глубокая… Понимаете, в чем было дело тогда – в сумерках конечно, а в чем же еще?

Я сразу – по первой интонации, по первому произнесенному ей предложению… узнал ее голос.

– Здравствуйте, Вадим, вы знаете, кто это вам звонит?

– Диана, неужели это вы!!!

– Да, я!!!

– Конечно узнал, как не узнать. Какими судьбами? Я так рад вновь вас слышать!

– Мне ваш телефон дала Тамара, жена Гургеновича…

– Так он умер!

– Знаю. Не только он умер, но и сын его тоже погиб…

– Как вы поживаете?

– Ой, лучше и не спрашивайте…

– Что случилось?

– Вы знаете, а я теперь живу не на Арбате, в своей шикарной квартире с камином…

– А где же, если не секрет?

– В Зеленограде!!! Вы только подумайте себе?! В каком-то Зеленограде, на первом этаже в двух комнатах вместе со вторым сыном!

– Он, как я помню, был очень хорошим фотографом?

– Так это в прошлом. А сейчас он в Шереметьево работает, и представляете кем?!

– Так откуда, Диана, нет, не представляю!

– Но вы же, Вадим, знаете, что мои сыновья по несколько языков знают благодаря мне… Я столько сил приложила для этого… И что теперь?!

– И что теперь?

– Теперь он живет в соседней комнате, вместе со мной – за стенкой… в этом… Зеленограде! На этом первом этаже и трупы иностранцев, со своим знанием английского, немецкого и французского, оформляет!

– Не понял, Диана, о чем вы говорите?

– О трупах, о трупах!!

– Каких трупах?

– Но, как же, Вадим?! Иностранцы – тоже люди и тоже умирают. Инсульт, инфаркт, несчастный случай…

– И что из того?

– Как что из того?! Трупы надо же домой отправлять. Вот мой сын с тремя языками и оформляет сопроводительные документы на трупы… Как вам такое?!

– Я в шоке!!!

– Вот именно что!

– Но, с другой стороны, вроде при деле и работает!

– Так трупы нечасто в аэропорт залетают, иностранцы не каждый день умирают, и их не каждый день нужно оформлять. Он чуть ли не через день на третий в комнате сидит или лежит, за компьютером… А мне-то каково на все на это смотреть, с высоты первого этажа панельной девятиэтажки!!!

Я с легкостью узнавал знакомые мне интонации, с которыми Диана расставляла нужные акценты по своим местам. Она не мешкала со словами и не задумывалась над следующей фразой. Ее речь была рациональна, подвижна и звучала твердо, ее звонкий голос все так же был уверен в себе и сквозь него – без какого, либо труда различались столь мне знакомые и едва различимые насмешливые намеки и полунамеки на внешние обстоятельства – сопутствующие ей и ее младшему сыну по жизни… Но был еще и старший. Старший сын Дианы был в свое время успешен во всем…

– Я в Тимура все вложила. Когда мы переехали в Тверь и Олег Иванович принял полк, так он в семилетнем возрасте сразу же – по моей протекции и по своим способностям, в третий класс был принят! Представьте себе, сразу и в третий – он читал с года и восьми месяцев, вы только представьте себе, что это за аномалия. Так что вы себе думаете? Он школу в пятнадцать лет закончил и с золотой медалью, да с двумя языками в своем багаже. А на выпускном бале он как комсорг школы выступал… Он комсоргом школы был… А разве вы не знали?! Так вот, он толкнул речь и прежде другого сказал: я всем, что у меня есть, и всем, что будет, целиком и полностью обязан своей маме!!! Да, так прямо и сказал для всех: я всему, чему научился, обязан своей маме!!! Как вы думаете, Вадим, многим ли матерям выпадает такое услышать на выпускном бале от своих сыновей?? Я же открыла для него окно в мир… А потом, естественно, красный диплом в МГИМО, а где же еще, как не в МГИМО, и какой же диплом, как не красный. И все, как вы, должно быть, понимаете, без малейшего блата, все своей настойчивостью, своими талантами и своими усилиями – Григорьевы все такие. А потом, но это вы уже раньше знали, он работал в правительстве у Громова – министром. А там его взяли и подставили, так вот мы дом и продали – но это вы тоже уже знаете… А после вы только подумайте и представьте себе, что мой любимый Тимур со мной сотворил? Что он наделал? Что отчебучил?

– Так, что он сотворил?

– Как что… Он квартиру на Арбате продал… И в Германию со своей гражданской и ее ребенком укатил, а меня вместе со своим братом в этот Зеленоград на первый этаж определил… Боже мой, в Германию. К этим азиатам… Этот Хельмут Коль в семидесятых как открыл границы, так туда сразу и хлынули три миллиона мусульман и узкоглазых… Я, наверное, шовинистка, терпеть не могу черных, как только увижу по телевизору черного негра, так сразу, без промедлений, на другой канал перехожу! Терпеть их не могу – этих черных и узкоглазых вьетнамцев, корейцев!

– А как младший сын к этому отнесся?

– Так отлично!!! Он же этому дураку четыре миллиона сунул и машину дорогую подарил. Так он эти деньги вместе машиной в Питере промотал за год и теперь трупы в Шереметьево, как я вам уже сообщила ранее, оформляет… Вот так вот, представляете?!

– Представляю. Хотя вряд ли, что до конца представляю…

– Я в Зеленограде и на первом этаже!!! Теперь представили?!

– Так квартира в Зеленограде в вашей собственности?

– Так нет же. Мой Тимурчик меня кругом облапошил. Я же так ему верила, так верила. Квартира же на Арбате за мной и Олегом Ивановичем была приватизирована. Так он меня к нотариусу свозил и сказал подписаться. А когда я узнала, что квартира продана другим людям за пятьдесят миллионов… То, естественно, возмутилась – Как так?! Но он меня уверил, что так надо и что это временное явление. Представьте себе, мой дорогой Вадим, прямо так и сказал – это временное явление, но вы же знаете мой доверчивый характер! Но как мне не поверить моему любимому Тимурчику, ведь он подавал такие надежды. Он клятвенно, понимаете, клятвенно обещал мне купить двухкомнатную квартиру рядом с моим любимым Арбатом. И где Арбат и где я? Так Арбат все там же, а я в этом засранске – в этом Зеленограде, живу в квартире родителей его гражданской жены!!! Вы же знаете, Вадим, что он ее с ребенком взял. Но я же для своего сына не об этом мечтала. Свадебная фата, шикарный ресторан, тамада… И что в итоге… Эти разбойники из Сибири – ее родители, на мои же деньги себе дачу купили, а свою трехкомнатную сдают…

– Как же так он мог поступить с вами?

– Так он к ним в секту попал!!! Это секта из Сибири. Вы же слышали про этих отшельников – одна из них, Агафья Лыкова, так в тайге до сих пор и живет – одна свой век доживает. Как увидели, что пред ними генеральский сынок с квартирой, домом загородным, и на Рублевке, с портфелем министерским, так сразу вцепились в него когтями и порчу навели! Вы же знаете этих сибиряков – Распутиных, Пугачевых и прочий сброд… От них чего угодно можно ждать… Так вы же меня знаете, я в эти бумаги никогда и не лезла, за меня всем этим Олег Иванович занимался, пока я из него человека делала!

– Простите! Из кого вы человека делали?

– Из Олега Ивановича конечно же. Из кого еще?! Он же деревенской неумытой шпаной был, когда мы с ним познакомились. Он грязь из-под ногтей не вычищал, у него все руки в цыпках от грязи были. Если бы не я, то разве он достиг бы таких высот и стал бы воинским начальником!!! Я же, когда он был лейтенантом, давала ему крылья для его полета, настраивала его, воспитывала в нем чувство собственного достоинства, честолюбие! Любого человека надо воспитывать. Я всегда его настраивала и двигала вперед своей энергией, своим темпераментом, своей жаждой к жизни. Вы же знаете, что я была спортсменкой-разрядницей. А как же… а как же… Ну что вы! Я занималась гимнастикой, волейболом, баскетболом… У меня же был рост венерический!!!

– Не понял, какой рост???

– Венерический! Разве вы не знаете, какой рост у статуи Венеры? Так знайте!!! Ровно как у меня, сто шестьдесят четыре сантиметра!!!

Голос Дианы звучал сквозь телефонную трубку задорно, уверенно в себе, размашисто! Я счел за благоразумное дать ей высказаться до конца. Я промолчал и тем самым помог ей чуть ли не полностью очистить свое сердце… от былых воспоминаний…

– Олег Ивановича сразу стали фотографировать и снимать. Он сразу же прогремел. Газета «Военный вестник», вышла с передовицей – старший брат передает младшему свой воинский долг, свое боевое оружие!!! А под передовицей фотография – во всю полосу, на которой старший брат Олег Ивановича передает ему из рук в руки свой автомат… Представляете, старший… младшему из рук в руки… и автомат!!!

В этот момент голос Дианы раскалился докрасна…

– Они оба закончили ташкентское бронетанковое училище. Их дядя замполитом в этом училище служил… А дальше гарнизоны, гарнизоны и гарнизоны… Поначалу Олег Иванович сломался и собрался было в отставку уходить… Я ему говорю в тот момент, призывая его к благоразумию: нет, не вздумай. Ты будешь у меня генералом!!!

– Да какой из меня генерал, где генерал и где я? Я лучше к другу в Ригу поеду и там таксистом на работу устроюсь…

Представляете, таксистом!!! Но я грудью встала поперек дороги: ты будешь у меня генералом!!! Я так и сказала ему тогда: ты будешь у меня генералом, выбрось другое из головы! А как же, а как же? В трудную минуту рядом с офицером всегда должна быть надежная боевая подруга, которая вовремя подскажет и подставит плечо и не даст сойти с правильно выбранного пути… Через десять лет он был уже полковником! Он когда в академию поступать готовился, так я его грамоте учила и наставляла: поступай не на командный факультет, а на инженерный. Командиров и так хватает… Я же в детстве сочинения в стихах писала, а иногда даже позволяла себе и в форме пьесы пофантазировать и посочинять. Он писал слово «карандаш» через О, вы подумайте только – через О, а «коридор» – через А. Да еще со психу тетрадки с двойками, которые я ему выставляла, в форточку на улицу вышвыривал, да ногами по полу стучал, всем на посмешище… Вы же знаете эти военные городки, вы служили офицером. Дом к дому, окно в окно, все видно и все слышно, все и у всех на виду… А как вы хотели, это же военный городок, а не какой-нибудь там дачный поселок. Ну что вы, ну что вы… Я в Потсдаме библиотекарем работала… Так я для всех без исключения офицеров подборки делала – Пушкина и Лермонтова, предлагала им и их женам читать. Так не помогло, половина все равно поразводилась!

Я же была инструктором по работе с семьями военнослужащих, я всегда работала в женсоветах. Я этих девок, с бигуди на голове и в байковых халатах, всему учила. И готовить, и стирать, и за мужьями следить и ухаживать… Они же ни ухом ни рылом, их матери ничему не научили… Бегут, плачутся – Диана Ивановна, помогите и спасите! Мой пьяный со службы пришел, дерется, руки распускает, мне бланш под глазом поставил!!! Так я ей объясняю. – Он же с наряда пришел, у него же служба, он сутки не спал. Ты ему пожрать-то сготовила? Он же открыл холодильник, а там пусто. Ты его накорми, в постель уложи, обогрей своим телом. Ты же жена офицера, у него работа ответственная, он Отечеству служит – ты хоть понимаешь, что слово «Отчество» с большой буквы пишется!!! Утром же с ним, до офицерского развода, беседу проведу – Ты что думаешь, на тебе весь белый свет клином сошелся? В общаге офицерской восемьсот молодых кобелей гормонами играют. На танцах в клубе жмутся в майках и джинсах, потные, к бабам. Прекрати руки распускать, а то и заметить не успеешь, как рога на голове вырастут!!! Олег Иванович уже как командир на разводе поддаст ему жара, и сохранена ячейка общества… А как же, что вы хотели? Нужно было работать и работать, воспитывать и воспитывать… Олег Иванович тоже офицеров в тонусе держал. Он приказывал – Ты должен в казарме ночевать чаще, чтобы конфликтов между диаспорами не было… Олег Иванович не только сам выкладывался на службе и в казарме целыми днями пропадал, но и офицерам спуску не давал… Олег Иванович жил, для того чтобы Родине служить!!!

– Как это так? Жил для того, что бы служить?

– А вы что, не знаете этого?! Для чего вот вы, например, живете, Вадим?

– Да я и не знаю, для чего живу, откуда мне это знать – откуда мне знать целеполагание моей жизни. Живу для того, чтобы жизни радоваться. Воздухом дышать, рассвету радоваться и закату – просыпаться день ото дня и засыпать от вечера к вечеру. А так живу и живу, без смысла какого-либо. Вот родился и живу и плыву по течению. Стараясь в последние годы особо не упираться. Что толку упираться и пытаться плыть против течения. Сил никаких не хватит для этого – воды наглотаешься и захлебнешься, не дожив не то что до глубокой старости, а даже до преклонных лет…

– А Олег Иванович не такой был. Он до последних дней упирался ногами за все, что только мог. Он жил, как и все офицеры, для того чтобы Родине служить!!! И мы, жены офицерские, не отставали от своих мужей. В казарме везде салфеточки разложены, цветочки расставлены в вазочки – все нашими руками, руками жен офицеров. А если проверка в полку, так мы тоже среди жен офицеров стрельбы на полигоне проводим. А как же… А однажды к очередной проверке мы своим женским коллективом оперу поставили – «Запорожец за Дунаем»!!! Вадим вы же знаете мои голоса?

Да, я знал ее голоса, и знавал упорство и упрямство генерала. Но зачем так упираться по жизни, мне было не понять. Ведь так и так, неминуемо в конце пути нас поджидает смерть… К чему все эти звездочки на погонах, к чему все эти знаки различия? К чему эта турбулентность в полете? Скачки напряжения. Ожоги и душевные раны. Из-за чего и почему? Почему мы в молодости так много упираемся и нам так свойственны амбиции непомерные – и следующие за ними падения, с высот недосягаемых – обычным воображением души…

– Но я же иногда бываю и пророком! Я же предсказала, что Олег Иванович примет командование над дивизией, на Урале. Личным составом в двенадцать тысяч человек!!! Мне сон приснился, я и предсказала. Потом Ельцин к нам в дивизию на охоту приезжал… Так у моего Григорьева, вы же знаете, Вадим, шея как у волка, никогда не гнется, ничего для себя не попросит, только для дивизии.

– Что тебе надо, генерал? Проси!

– Все, что мне надо, мне Родина дала!!!

– А для дивизии?

– Для дивизии мне нужно две рокадные дороги и мост через Пышму!!!

Так и сказал Ельцину – две рокадные дороги и мост, а все, что мне надо, – мне Родина дала!!! Я к Ельцину поверхностно отношусь, но все же благодарна ему за то, что он нам Путина дал! Я за Путиным с двухтысячного года слежу и наблюдаю. Какой молодец, умница какая. Как говорит иносказательно, а как он этим самодовольным янки зубы каждый раз показывает. Он следит за собой, ведет здоровый образ жизни. А его заоблачный полет с журавлями – сколько лет прошло, а страна и мир до сих пор помнят высоту его полета!!! А на лошадке с обнаженным торсом как катался – так, что Ельцину я очень благодарна за то, что он Путина двинул в президенты. Так мой Тимурчик почему-то Путина на дух не переваривает, терпеть его не может…

Когда Олег Иванович в академии учился, я много с документами работала. Я же за него всю политэкономику и весь марксизм-ленинизм писала. Все рефераты – это мое, это мои произведения искусства. А ночами я его чертежи в карандаше тушью обводила. Так после того, как я изучила материалы о том, как брались Зееловские высоты, у меня отношение к Жукову изменилось на сто восемьдесят градусов… Нельзя солдат, как скотину, на убой посылать… Вы же знаете, Вадим, что в уставе Израильской армии написано?

– Нет!

– Как же так. Там написано – если попался в плен, все рассказывай. Жизнь солдата на первом месте стоит, она превыше всего… Как же так, вы такого и не знаете?

– Так за всем, Диана, не уследишь… Так вот и не знаю этого, к стыду своему…

– Так вы хоть не забываете пить отвар шиповника, как я вам наказывала в свое время? Кусты шиповника, возле забора, все так же растут?

– Да, все так же растут. Я, Диана, четыре года подряд пил отвар по вашему наставлению, а последние два года забросил…

– Почему? Пейте дальше, это почки в порядок приводит. Как же так… А как пруд, вода в нем чистая?

– В озере полно тины, камышами зарастает. Почти никто в нем не купается, вода стала грязной…

– Озеро, Вадим, это водоем естественного происхождения. А пруд – это то, что барином вырыто. Это не озеро, а пруд, который местный помещик до революции вырыл. А как хозяин моего дома поживает? Говорят, вы с ним дружбу водите?

– Скорее соседствуем. С ним беда приключилась – его инсульт хватанул.

– Говорят, он много пьет?

– Да не очень, а теперь и вовсе нет. Он из больниц и госпиталей не вылезает.

– Как мой сад, мои яблони, вишня?

– Урожай дают. Я каждый год себе пару-тройку ведер яблок набираю.

– А он что же?

– Ему не до этого, он в муках.

– Творческих?

– Когда в каких.

– А вишни, наверное, птицы склевывают?

– Да, склевывают. Не успеешь глазом моргнуть, как поналетят и через пятнадцать минут ни одной вишенки не осталось на дереве. Но за садом Всеволод все же ухаживает и тепличку каждый год засеивает огурчиками, помидорчиками, кабачками, укропчиком, петрушкой…

– Когда у Даниловых дом как факел полыхал, стекла в нашей теплице от жара потрескались. Олег Иванович тогда на крышу дома залез и из шланга стену нашего дома поливал водой, чтобы он тоже не загорелся – вы же знаете, у нас брус обложен кирпичом. Я ему тогда шланг снизу подавала…

Голос Дианы потеплел, погрустнел и перестал звучать в моих ушах звоном колокольным – словно набат. Но она продолжила, не смотря на перемены в голосе:

– От меня, Вадим, как я с Арбата съехала, все подружки отвернулись. Было двадцать пять, а осталось две… В прошлом году перенесла операцию на глазах.

– В госпитале оперировались?

– А где же еще? Я же по обычным поликлиникам не хожу, я к госпиталю прикреплена.

– А с пенсией как?

– Было пятнадцать тысяч, стало семнадцать. Как у вас дела, Вадим?

– Мало что изменилось. Разве что дедом стал…

– Поздравляю. Как Катерина поживает?

– Все так же. Живет с дочкой в Кунцево, а на выходные на дачу приезжает.

– Она и раньше только на выходные приезжала.

– А чем вы занимаетесь? Гуляете по вечерам, на свежем воздухе?

– О чем вы, Вадим? Целыми днями дома сижу, уткнувшись в телевизор, и новостей жду вечерних, вы же знаете мое отношение к политике, я этим живу. Дымлю как паровоз – вы же знаете мое отношение к курению, я жить без курева не могу. Ночами сплю плохо – бессонницей страдаю, хоть глаз коли.

Скоро пришло время ночному выпуску новостей, и мы попрощались с Дианой, дав друг другу слово непременно созвониться в ближайшее время…

Лет пять назад мне доводилось слышать из уст Дианы несколько другие интонации. Куда исчезли нотки сожаления от прожитой с генералом жизни, от них не осталось и следа по прошествии пяти лет, со дня кончины генерала…

Диана ошеломила меня своим монологом!!! Я прозрел – прозрел благодаря старине Юнгу!!!

Как же я был слеп шестью годами ранее! Как я мог не замечать очевидного – очевидных, казалось бы, на слух и взгляд вещей… Она всю жизнь любила генерала и всегда была счастлива с ним, предназначена для него и предана ему, даже после выхода в отставку была предана и любила. С выходом генерала в отставку она всего навсего надолго – до конца жизни, ушла в тени. Вот и верь после этого женщинам. Она – эта многоопытная женщина и в возрасте, пару лет просто-напросто дурачила меня и водила за нос, подыгрывая настроению моему. Я по достоинству оценил ее выдержку и ее сдержанную улыбку краем губ, в то время когда влюбленный в нее генерал дарил ей сорванный им букет из полевых ромашек… Ни о чем она не сожалела в прожитой жизни и в браке за генералом – ни о чем не жалела. А когда гнала генерала на баррикады – вперед по карьерной лестнице [за очередной звездочкой на погоны] и пребывала пред всеми персоной – так просто счастлива была. И случись с ней что – повторила бы все сначала. А по-другому-то и никак, друзья мои, иначе прервется связь времен и мы все умрем… И все потому умрем, что не родится на свет новый генерал, если рядом с ним не будет стоящей того женщины… Впрочем, мое словоблудие касается не только генералов, но и людей творческих профессий…

Годы сменили столетия – на смену одному пришло другое. Жизнь не стоит на месте. Мы тоже стали другими – сто пятьдесят лет минуло – словно сгинуло с той поры. Женщины стали много сильнее – храбрее, но мужчины прежними остались. И сегодня не сыскать, не найти вторую такую Анну – вторую такую дуру, что ляжет головой на рельсы по пустяку такому. Нынче от одного к другому уйти – все равно что на другую сторону дороги перейти – скорости другие. Женщины нынешний поры знают цену словам и делам – они окрепли духом и здравомыслием. Чем же притягивает нас к себе та далекая история спустя даже полтора столетия – в чем ее притягательная сила, чем манит и заставляет возвращаться к ней вновь и вновь?.. А все тем же!.. Разрушила все и вся на своем пути… Наплевала на всех и на вся, на себя и на мораль – в том числе. Прошлась по своей судьбе огнем и мечом – так что мама не горюй. Показала пример заразительный, вот тебе, пожалуйста, и феминизм во всей его красе – в пышном его цвете. Именно оттуда ноги растут – из тех времен, из той истории… Именно этим и притягивает к себе нас та история, спустя даже полтора столетия. Но это не надолго, а лишь до той поры… пока не сыщется такой дурак, который найдет свой поезд и ляжет головой на рельсы – точно же по такому случаю… Ляжет, наплюет на мораль и на условности, покажет пример остальным – и тогда мужики непременно покажут себя и возьмут свое обратно… Вернут свои должки – теперь уже сильному полу… Чем дольше живу, тем все больше и больше соглашаюсь с тем и принимаю на душу то, что на том свете не будет ни мужчин, ни женщин…

Снег шел и не кончался… Время приходило и уходило… Я проснулся и открыл глаза… И что это тогда, как не мой самообман…

Content

Вадим Лёвин
Скульптор-экстраверт

Глава 1. Генерал

Глава 2. Колун и генеральская тележка

Глава 3. Клоун

Глава 4. Бояриновы

Глава 5. Всеволод и Анна

Глава 6. Всеволод и Марта

Глава 7. Светлана Державина и Всеволод Стельнов

Глава 8. Светка и крестины

Глава 9. Скульптор – поездки в Америку

Глава 10. Развод с Мартой

Глава 11. Отец Александр и Архимандрит Наум

Глава 12. Скульптор и вдова – молодая и печальная

Глава 13. Хамсин

Глава 14. Ну и что… Не знаю как

Глава 15. Абордаж

Глава 16. Ирина Милосердова

Глава 17. Гусь

Глава 18. Няня и Богослов со своим семейством

Глава 19. Эмма

Глава 20. Диана