Алан Кранк

Сольск

Паразитизм – один из типов сосуществования организмов. Физиология паразита подчинена физиологии хозяина, и его жизненный цикл (само его существование или размножение) невозможен (или сильно затруднен) без получения от хозяина необходимых для него биологических ресурсов.

Существуют <…> различные формы «социального паразитизма» <…>. Социальные паразиты получают выгоду от взаимодействия с группировками социальных животных <…>, используя особенности их общественной организации.

Паразиты <…> прибегают к гораздо более изощренным методам использования хозяина в своих целях – таких, как изменение поведения хозяина.

Всего на долю паразитарных заболеваний приходится около 14 000 000 смертей в год, что составляет 25 % от общемирового показателя смертности – <…> по данным ВОЗ.

Википедия. Статья «Паразитизм»

Пролог

– Мазефака! – воскликнул Амади, что должно было означать «эврика».

Сцена за грязным стеклом аквариума подтверждала его самые смелые предположения. Оно (она или он – Амади не знал, как будет правильно) действительно существует.

После введения препарата активность насекомых выросла в разы. Рабочие муравьи растерзали матку и ее ближайшее окружение, а после этого принялись готовить место под новый муравейник. Как и крыса, они старались избегать яркого света и прятались в тень.

Через месяц Амади выступит с докладом на собрании общества вирусологов в Лейпциге. Это будет, как минимум, новой точкой отсчета в биологии, а скорее, началом новой эры в истории человечества.

Да, все верно, ребята из Института экологической химии четыре года назад обнаружили органическое соединение в Мурчисонском метеорите (его нашли где-то в Австралии), но ведь это было совсем другое. Между молекулами органических кислот и живым инопланетным организмом все-таки есть некоторая разница. Этому существу миллиарды лет. С ума сойти! Оно существовало уже задолго до возникновения Земли.

В тесной темной кладовой, переоборудованной под лабораторию, он слышал гром аплодисментов. Участники церемонии вручения Нобелевской премии аплодировали стоя. Сотни вспышек фотокамер превратили темный зал перед ним в звездное небо.

– Мне просто повезло, – скромно прокомментирует он свой успех.

И это будет чистая правда. Простой чернокожий парень из сомалийской деревни в свои сорок два добрался до научного Олимпа. Вряд ли это можно объяснить одним трудолюбием и остротой ума. Для такого финала на небе должны были правильно выстроиться звезды.

Отец посоветовал ему выбросить глупости из головы, когда в двенадцать лет он заявил, что собирается учиться дальше. Старший брат Тай смеялся над ним две недели, выкрикивал: «Будь мужчиной!» и совал ему под нос АКМ.

Что ж, Время рассудило, кто из них был прав. Большинство его сверстников уже покоились в земле. Гражданская война, СПИД и эбола делали свое черное дело. Те, кто все еще оставался в живых, промышляли пиратством и разбоем. Иными словами, готовились отправиться вслед за умершими.

Конечно, ему повезло. Ему везло все эти сорок два года, а теперь фантастически повезло. Уже полученные результаты были потрясающими. И даже если он завтра же вернется домой из русской глуши, его ждет триумф. Но беда в том, что он стоял на пороге еще более удивительных открытий, и остановиться значило подарить их кому-то еще. Он чувствовал себя как игрок в казино, набивший полные карманы выигранными фишками, задумчиво стоящий у последнего стола перед выходом из игрового зала. Выиграно много, но можно сорвать еще больший куш. На выход или сыграть в последний раз?

Надо было посоветоваться с Бобом. Амади повернулся к другому аквариуму, где, тяжело дыша, на боку лежала белая крыса.

– А ты что думаешь, дружище?

Боб его не услышал. Ему было не до совещаний. Введенный препарат медленно убивал его.

– Эй, будешь сухарик?

Боб не шевельнулся. Вторые сутки он отказывался от еды и прятал голову под блюдце.

Амади аккуратно взял крысу за хвост и поднял ее вверх. Будь Боб здоров, он бы уже вывернулся и вцепился зубами в палец чернокожему исследователю. Но тонкие высохшие лапы мелко дергались в конвульсиях. Шерсть свалялась. Вытаращенные красные глазки, казалось, вот-вот вывалятся и повиснут на нитках нервов. Жить Бобу оставалось не больше четырех часов.

– Значит, остаемся. Мир ничего не знал об этом двести лет, так пусть побудет в неведении еще две недели, – Амади положил крысу обратно, вымыл руки под струей ржавой воды и открыл ноутбук.

Ганс Вайзберг из австрийского НИИ вирусологии с минуты на минуту должен был прислать по электронке результаты анализов. Амади, конечно, не сказал ему, откуда взял материал. Пусть пока думает, что это дитя генных инженеров Германии. Потом он сам все ему расскажет, но после того, как появятся сообщения по телевидению и в прессе.

Он напал на след инопланетянина почти случайно, когда искал материал по вспышкам сибирской язвы в России. Потом уже целенаправленно Амади шел к цели, собирая газетные вырезки в толстый синий альбом, который лежал сейчас под лампой на углу стола. К последней странице была приклеена статья доктора Перова из журнала «Психология» от двадцать шестого мая прошлого года. Под ней за два дня до того, как вылетел в Россию, Амади поставил от руки карандашом три буквы: «Q. E. D.».

Вчера он встречался с Перовым. Тот обещал показать ему новых пациентов, когда они появятся. Очень конструктивный дед с гибким умом. Удивительно наблюдать таких людей в Богом забытой глубинке. И кажется, он уже сообразил, что это очень необычное заболевание и даже не совсем заболевание. Но он все равно бесконечно далек от понимания того, с чем имеет дело. Надо будет отблагодарить его. Не сейчас. Позже. Когда деньги посыплются на черную кучерявую голову Амади Аль-Бакрейна. Ха-ха-ха! Парень из африканских трущоб станет мировой знаменитостью. Это будет вторым чудом, которое он откроет миру. Ведь он обещал Матильде, что они будут сказочно богаты.

Главное – его не спугнуть. Такое древнее существо должно быть очень умным и хитрым.

Часть первая

Немного истории

Не спрашивай меня, куда звезда скатилась.

О, я тебя молю, безмолвствуй, не дыши.

Я чувствую – она лучисто раздробилась

На глубине моей души.

Владимир Набоков. О чем я думаю? О падающих звездах…

1.

В ночь с 27 на 28 июля 1832 года старая борзая Гертруда, жившая во дворе приказчика, увидела на небе мерцающую светлую точку. Огонек рос, и когда достиг размеров яблока, вдруг резко пошел вниз. За лесом на мгновение вспыхнуло зарево. Раздались раскаты грома. Падающие звезды она видела не раз, но впервые услышала, как звезда ударилась о землю. Гертруда подняла морду к небу и понюхала воздух. Гарь, раскаленный камень, горелая трава и резкий запах, который она прежде не встречала, – едкий, похожий на серу. Он сразу не понравился ей. Полгода спустя Гертруда узнала, что так пахнет голод и страх.

2.

В избе было отвратительно душно. Макар спал на полу. Оглушительный удар разбудил его и заставил вскочить на ноги. Он покрутил головой, пытаясь сообразить, откуда стреляли, и ощупал пояс. Шашки не было. Где он бросил ружье, он тоже не помнил. Стоп. Какое к черту ружье? Он уже четыре года, как дома.

Снова приснилось. Макар собрался лечь, но взгляд упал на ведро на полу. Мерцая в лунном свете, по воде расходились круги. Землетрясение? Он уже видел такое пятнадцать лет назад под Ольховкой. Земля дрожала так, что невозможно было устоять.

Макар прислушался, и ему показалось, что кто-то ходит по дому. Четвертый год он жил один. Жена умерла, дочки вышли замуж еще до того, как он вернулся со службы.

В небе засвистело, и два гулких удара, сотрясающих пол, поставили точку в его размышлениях. В сенях зазвенели кастрюли и чашки. Из сарая заревела испуганная Эльза. (Всех домашних животных, и в первую очередь свиней, Макар, исключительно из патриотических соображений, назвал немецкими именами.)

В избе у соседей загорелся свет.

Он потянулся за лучиной и тут же одернул себя. Нет. Свет не нужен. Лучше он будет видеть то, что происходит снаружи, чем кто-то снаружи будет видеть, что происходит в избе.

Еще раз громыхнуло. Где-то совсем близко.

Бывший артиллерист привычно открыл рот, чтобы не оглохнуть. Что, черт возьми, происходит? Турки или французы? Да нет. Как можно? Это ведь не приграничная станица. Может, восстание? В последнее время про них в газетах часто пишут. Только по кому они палят? По деревьям что ли?

Привычно в два взмаха он натянул штаны, набросил рубаху и схватил со стола табакерку. Его немного трясло от возбуждения. Вот оно – настоящее дело. Воевать – это тебе не кур с козами по двору считать. По военному делу специалистов в поместье их двое: он да барин. У барина офицерский чин, а у него четыре медали и серебряный портсигар с гравировкой «За мужество и отвагу» – подарок командира полка.

Он подошел к окну и забыл и про барина, и про войну. С неба сыпались звезды. Много: десятки, может быть, сотни – Макар не мог сосчитать. Они вспыхивали, потом у них вырастали хвосты, и вдруг звезды эти резко падали вниз, расчеркивая огненными линиями черный небосвод. Большинство сгорало в черном воздухе, но те, что достигали земли, громко разрывались за лесом.

Что-то мелькнуло в окне за спиной. Макар резко обернулся. Белое лицо за стеклом беззвучно раскрывало рот. Не меньше трех секунд кучер Трифон казался ему утонувшем в прошлом году мельником Петром. По селу ходили слухи, что тот стучится ночами в избы и просит пустить на ночлег.

Макар шумно выдохнул, вышел в сени, снял засов и отворил дверь.

– Выходи. Батюшка всех к церкви собирает.

За спиной кучера по дороге медленно плыли белые тени. В голове процессии шел поп с поднятой вверх рукой. Какого черта он снова лезет не в свои сани? Его дело – паски светить да бабам сопли на похоронах утирать, а не со стихией воевать. Однако Макар все же обулся и поторопился присоединиться к остальным.

3.

– Что ж я делаю? Только для того чтобы себя в их глазах поднять, всю деревню на ноги поставил. Это ж чистое язычество – бежать Богу кланяться, когда камни с неба летят. Сам-то Бог, когда время придет, что на это скажет? «Разве не знал ты, что лицемерие – грех? Любое, будь оно даже во славу имени моего».

То, что падающие звезды не имеют никакого отношения к делам мирским в целом и к грехам в частности, отец Игнат знал с первого года учебы в семинарии. Забавно, что книги еретиков читало прежде всего духовенство. Грязная и растрепанная «О бесконечности, Вселенной и мирах» Джордано Бруно в переводе отца Никона тайно ходила по рукам учеников и учителей семинарии не одно десятилетие. «Ничего. Нам можно и нужно, – думал тогда еще семинарист Николай Бобров, запершись с книгой в кабинете отца. – С истинного пути нас такой ерундой не сшибешь. А врага надо знать в лицо».

И действительно, вреда не было никакого. Обретенные знания в области астрономии ничуть не уменьшили его веры, а даже, напротив, поражая размахом и тонкостью устройства Вселенной, укрепляли ее.

Он шел на два шага впереди остальных. Большой серебряный крест в его руке, поднятой вверх, тускло блестел в лунном свете. От холодной дорожной пыли мерзли ноги. Игнат долго впотьмах искал второй башмак, прежде чем решил идти босым.

В окнах первого этажа в барском доме горел свет. Увидев процессию, на порог выскочила Екатерина Андреевна, держа за руки дочерей – заспанную пухлую Женечку и тщедушную Вареньку, больную чахоткой.

«А вот если заболеет ребенок после ночного крестного хода? А там, глядишь, и помрет. Чем тогда ты свою выходку оправдывать будешь?» – снова спросил себя Игнат. Но отступать было поздно. Остановиться и вернуть девочку домой немыслимо. В конце концов у нее есть мать. И опять же – на все воля Господня.

Последним в дверях появился толстый рыжий коротышка Илья Тимофеевич – отставной поручик и заядлый картежник, прокутивший двенадцать лет назад огромное состояние отца. Его, казалось бы, безнадежное финансовое положение спас удачный брак. Сорок тысяч ассигнациями и два имения в приданое. Полжизни в дураках, а вторую в примаках, как поговаривали на селе.

От хозяйского дома до церкви было две минуты ходьбы.

Игнат решил не заходить внутрь. В десяти шагах от дверей он остановился и опустился на колени. Позади зашелестели одежды. Первые две строчки «Отче наш» прозвучали неуверенно и тихо. Странно, что, обращаясь к Богу по самым разным поводам, каждый раз он повторяет одни и те же слова.

Вместо того, чтобы забыть о мирском и устремить взгляд в вечность, как это часто случалось и прежде, в голове завертелись несвоевременные мысли. Все, что он говорит сейчас, обращено не к Богу, а к людям за спиной. Будет ли оправданным лицемерие во имя веры? И только ли интересы Бога собирается он отстаивать сегодня ночью? А что если Бог против? Если укрепление веры таким образом противно ему и не нужно? Кто может сказать наверняка?

– Да светится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли… Аминь.

Ветер наивных вопросов стихал. Сомнения стремительно теряли значение, пока наконец не по казались совершенно бессмысленными и ничтожными.

Молитва набирала силу. С каждым произнесенным словом его голос креп, становился громче, пока не заглушил все остальные звуки. Слов невозможно было разобрать, что создавало атмосферу непостижимого умом таинства. Он повторял молитву снова и снова, пока сам не оказался в ее власти. Он говорил с Богом. Взывал о помиловании несчастных грешников, стоявших за его спиной, все чаще напоминая Ему о Его милости.

Игнат не заметил, когда закончился огненный дождь, и пришел в себя только под утро, когда теплое летнее солнце выглянуло из-за горизонта. По-над землей стелился густой туман.

Он замолк и попытался встать на ноги, которые затекли и дрожали, как у дряхлого старика. Каждый вдох сопровождался скребущей болью в горле. Он хотел переложить крест в левую руку, но не сразу смог раскрыть сведенный судорогой кулак.

За его спиной сорок человек в белых ночных рубахах, шатаясь, поднимались с колен, словно пробуждались от ночного кошмара. Ближе остальных стоял управляющий поместьем отставной солдат Макар. Одной рукой он держал потухший фонарь, а другой отряхивал ночную рубаху, вымазанную на коленях.

Люди тихо шептались, но не расходились, ожидая заключительного слова. Отец Игнат постарался собраться с мыслями. Каждый звук, который сейчас слетит с его губ, будет иметь огромное значение. Именно последние слова запомнятся прихожанам.

– Преклоняя головы перед безграничной силой Господа Бога нашего, помните о его милости. Ее не увидишь, как небесный огонь, и не услышишь, как раскаты грома. Ее широту и глубину видит только сердце. Любовь и милость Его бесконечны. Взгляните на это небо и солнце. После страшной ночи Господь дарит нам прекрасную погоду на день грядущий.

Отец Игнат развел руки в стороны и поднял их к небу.

– Скоро жатва. Бог вам в помощь, – он замолчал, увидев, как вдруг изменилось лицо приказчика. Края губ ушли вверх, а глаза прищурились. Макар смотрел на него как на ребенка, сказавшего глупость.

– Это не туман, а дым, батюшка. Пшеница горит.

Услышав слова управляющего, люди вокруг зашумели, зашморгали носами, пытаясь уловить запах пожара.

– С запада дует, в аккурат всю пшеницу сожжет.

– Что стоять-то. Тушить надо…

– А как ее потушишь? С ведерка польешь?

– Господи Иисусе, да за что ж нам это наказание? Гул голосов нарастал. Теперь и сам Игнат понял, что ошибся. Высушенное солнцем до треска пшеничное поле могло вспыхнуть от брошенного наземь окурка. Что уж говорить о раскаленных докрасна камнях. Ветер раздул и разнес огонь.

– Пусть так. Но нам нечего бояться. Бог милостив… – попробовал он успокоить прихожан. Но толпа зашевелилась, зашумела еще громче, и слова отца Игната утонули в общем гомоне.

4.

– Это конец, – подумал Илья Тимофеевич, вылезая из тарантаса.

Ноги не слушались. Там, где вчера золотилась высокая крупноколосая пшеница, теперь чернела выжженная дотла дымящаяся земля. Прежде ровное поле теперь было сплошь усеяно разновеликими воронками. Он сделал ровно восемь шагов и обнаружил на земле один из упавших с неба камней. Наверняка именно с него и начался пожар. Иначе и не могло быть.

Восемь – было роковым числом Ильи Трофимовича. Восьмерка пик однажды превратила его в нищего, восемь лет после свадьбы у него не было детей, 8 февраля четыре года назад умерла его мать.

Илья Тимофеевич взял камень в руку. Он был теплым и необыкновенно тяжелым.

Это конец. Второй и последний. Первый случился с ним двенадцать лет назад, когда он за одну ночь проиграл в «испанку» имение отца и еще пятьдесят тысяч сверху. Тогда его спас будущий тесть – Петр Федорович Сольский. Царство ему небесное. Схоронили в прошлом году под Покров. Теперь спасать Илью Тимофеевича было некому.

С урожая – а его теперь уже точно не будет – он собирался рассчитаться с банком и соседом, помещиком Ярмолиным, у которого занимал деньги до сентября.

Сначала он профукал наследство, а теперь и приданое. К зиме имение уйдет с молотка. Они съедут в город на квартиру. А дальше – позор и нищета. И если бы эта участь ждала только его одного, тогда еще ладно. Где наша не пропадала. Но Катерина Андреевна? А Женечка? А Варечка? Ей доктор на воды в Баден-Баден ехать прописал. А теперь – какие воды? Сейчас ей семь. Грядущая восьмерка зловеще выглядывала из-за горизонта. Все будет выглядеть вполне закономерно, но дело, конечно, не в Баден-Бадене и не в чахотке. Проклятая восьмерка решила добить его.

Выжженное поле поплыло перед глазами.

– До чего дым едкий, – Илья Тимофеевич скривился и потер кулаками глаза.

– Да, задымило. Точно под Бородином. Возьмите, ваше благородие, – приказчик протянул свернутый вчетверо застиранный платок.

– Не надо. У меня свой есть. На той неделе младшая подарила. Рукодельница растет. Замуж выдавать будем, очередь из женихов до Вологды выстроится, – Илья Тимофеевич вытер слезы и громко высморкался. – Надо обойти вдоль леса, поглядеть. Может, туда дальше к реке что осталось? Только пешком. Лошадь ноги переломает.

– Будет исполнено, ваше благородие, – Макар поправил сапоги и бодро зашагал вглубь тлеющего поля. Скоро он исчез в дыму.

Огонь тушили весь день и всю ночь. Первые две попытки отрезать от огня уцелевшую пшеницу провалились. Лошади, учуяв запах дыма, отказывались идти, а распаханные полосы оказались слишком узкими. Огонь, перескочив через них, двигался дальше.

Лишь на рассвете следующего дня, когда перепахали узкий перешеек между двумя крупными полями, пожар удалось остановить. Уцелело не больше осьмушки всех хлебов.

5.

Большой черный камень размером с пивную бочку лежал в грязи скотного двора. Илья Тимофеевич деловито стоял над находкой, заложив руки за спину.

– Надо расколоть надвое.

– Пустая затея, Илья Тимофеевич. Только деньги потратим.

Хозяйские прихоти на фоне грядущей большой беды (а в том, что зимой имение ждет голод, Макар уже не сомневался) выглядели особенно глупо, если не сказать цинично. И было что-то еще. Он чувствовал исходящую от метеорита опасность. Никакой логики – только предчувствие. Как двенадцать лет назад в блиндаже, когда он оборвал разговор на полуслове и выбежал наружу, прежде чем в укрытие угодило ядро. Все, кто остались в землянке, погибли.

Макар обошел камень вокруг. Это как гадюка: ничего страшного, пока она в поле зрения и на безопасном расстоянии. В барина же словно черт вселился. Третий день он только и говорил, что о небесных камнях. Илья Тимофеевич как будто одновременно оглох, ослеп и поглупел. Как можно не чувствовать зла, спрятанного в этой глыбе? Или оно как-то подчинило его себе и через него хочет выбраться на волю? «Брось дурить, солдат, – тут же мысленно оборвал Макар себя. – Камень есть камень. И ничего больше».

Мог ли он в тот момент отказаться исполнять приказ или отговорить барина от этой затеи? Наверное, мог, но не стал этого делать. То ли потому что не представлял, какими будут последствия этого нелепого предприятия. А может, из-за того, что заключенное в подарке небес зло подчинило себе не только барина.

– По-моему, это и не камень вовсе.

Макар взял заступ и несколько раз стукнул по глыбе. В месте удара черная корка гари откололась, обнажив под собой смятую серебристую поверхность.

– Золото? – лицо Ильи Тимофеевича просветлело, а в глазах запрыгали огоньки.

Макар усмехнулся.

– Железо. Бросаться золотом накладно даже для Архангелов.

– Пилите. То, что свалилось с неба, не может быть простым куском железа. Уверен, там внутри что-то есть.

То расколите, то распилите – фантазия или, скорее, глупость барина воистину не имела границ.

6.

Разделить метеорит на две части поручили кузнецу Архипу, пьянице и сумасброду.

Архипу было тридцать шесть. Десять из них он провел в пьяном угаре и еще пять в похмелье. Из-за пьянства работал кузнец плохо. Часами проклинал жизнь и ремесло, вместо того чтобы заняться делом. Хозяева и сам Макар не раз пытались перевоспитать кузнеца. Но бестолку. У кузнеца была жена Дарья – первая красавица в поместье и девятилетняя дочь Аня. Из-за пьянства Архипа семья жила впроголодь. Два месяца назад из бесполезного человека Архип превратился во вредного: искалечил пегую лошаденку Анабеллу, загнав подковный гвоздь в мягкие ткани копыта.

Работа, которую можно было выполнить за день, растянулась на две недели. Большую часть этого времени Архип провел в бесконечных переходах от конюшни, где лежал камень, к кузнице – там находился инструмент.

Метеорит, как и предсказывал Макар, оказался цельным куском железа. К великому разочарованию Ильи Тимофеевича, внутри ничего нового обнаружено не было. Впрочем, это вовсе не означало, что там ничего не было. В мире существует бездна вещей, которых не увидишь глазом, – вирус, например, или проклятие.

На третий день после выполнения рокового заказа Архип занемог. Всю ночь ему снились кошмары, а наутро солнечный свет слепил, словно раскаленное добела железо. Утром в кузню Архип не пошел, а вместо этого спрятался в погреб. Там, между двух бочек с квашеной капустой в компании двух крыс и полчища пауков он провел больше суток.

Чуть позже странные превращения коснулись и некоторых других людей, которым не посчастливилось встретиться с Архипом. Семилетний мальчик Андрей утром нашел свою мать, горбатую кухарку Лизу, спящей под лавкой. Он разбудил ее, и она подскочила с громким криком. Впервые за шестнадцать лет она опоздала на работу и пересолила хозяйский борщ. А хромой дед Сидор посреди ночи слез с кровати, упал на колени и начал биться головой о пол. В его голове вдруг зазвучали голоса. Он решил, что с ним говорит Бог.

7.

– Илюша, через десять минут обед, – Екатерина Андреевна еще не знала, что борщ будет безнадежно пересолен, и обедать им придется чаем с черствыми ватрушками.

– Через восемь, – поправил он ее про себя, мельком взглянув на часы с кукушкой. Все сходилось. Теперь он уже не сомневался: только что состоялся его последний разговор с женой. – Ешьте без меня.

Илья Тимофеевич поднялся к себе в кабинет, налил из графина стакан водки, опрокинул его и выдохнул в рукав халата.

Все. Шабаш. Вчера крестьяне закончили уборку. Вышло полтораста пудов. Это означало голод для крепостных, позор и нищету для хозяев.

Пальцы сжали в руке белый платок с вышитой надписью: «Моему любимому папочке».

Он вытащил мягкое кресло на середину комнаты. Перекинул конец грязной пеньковой веревки через балку перекрытия и затянул узел. Веревку он еще утром нашел во флигеле и полдня носил ее накрученной на плечо.

Прежде чем забраться на спинку кресла, Илья Тимофеевич повернулся к образам в углу. Хотел было перекреститься, но остановился. Идет на смертный грех и крестится. Что-то нескладно выходит. Слезы потекли по морщинистым щекам в поредевшую спутанную бороду.

Илья Тимофеевич наступил на край спинки, и кресло слегка качнулось. Доски пола казались где-то далеко под ним, словно он залез на высокое дерево. Руки сами развели петлю.

Так будет лучше для всех. Конец укорам, сочувствию и смешкам, тягостным раздумьям, угрызениям совести и неловким ситуациям. Конец власти проклятой восьмерки. Конец всему.

Он перестал плакать и собрался. Задышал тяжело и часто. Потом шагнул за край.

Веревка вздрогнула и натянулась. Повисшие над полом пальцы ног мелко задрожали и вытянулись в спазме. Голова скривилась набок, перекошенный рот раскрылся черной дырой в бороде.

Его сняли только к вечеру. Отец Игнат наотрез отказался отпевать барина. Однако похоронить самоубийцу за оградой кладбища Катерина Андреевна ему не позволила.

…Веревка, на которой повесился Илья Тимофеевич, была привязана к восьмому брусу перекрытия, если считать от окна.

8.

Два месяца спустя, в октябре, голодные крепостные впервые пришли к хозяйскому дому просить хлеба. Хлеба дали. По пуду на душу. Через день барыня забрала детей и уехала в город. Навсегда. Макар остался в имении Сольских за главного.

На службах отец Игнат уповал на Бога. Макар не спорил, но помнил, что сам он не Бог и накормить имение одной лепешкой у него вряд ли выйдет. Манна небесная им тоже вряд ли светит. Прокормить шестьдесят восемь душ двадцатью пудами зерна, двенадцатью коровами и шестью лошадьми было заведомо невозможно. Об этом Макар рассказал крепостным на сходе.

– Если кто бежать вздумает, препятствовать не буду. И хозяева теперь вас вряд ли скоро хватятся. В городе, конечно, тоже не мед. Особенно если без работы. Прямая дорога в острог. А там и до каторги недалеко. Но даже на каторге каждый день у вас будет тарелка пусть худой, но все же пищи. Здесь же зимой мы будем жрать солому и снег.

Три семьи уехали в город. Остальные восприняли известие о неминуемой голодной смерти неожиданно смиренно. Заперлись в домах и почти не выходили. Словно готовясь дать отпор приближающемуся голоду.

9.

Когда во дворе протяжно завыла Гертруда, Макар поднялся с кровати и посмотрел в окно. За стеклом в бледном свете луны маячили черные безмолвные тени. Макар вспомнил июльский огненный дождь. Но теперь люди шли из села, и попа с крестом тоже не было.

Двоих он узнал: деда Сидора – тот сильно припадал на правую ногу и широко размахивал костылем, словно нарочно стараясь задеть кого-нибудь из идущих рядом, и горбатую кухарку Лизу. Позади процессии ехала пустая телега.

– И куда это вы собрались, братцы?

С пустыми телегами с дому не бегут, и по грибы в три часа ночи тоже не ходят. Не иначе за зерном. Как он ни старался, а видно, все равно не доглядел. Украли в жатву, зарыли, а теперь шли делить.

Пальцы сами залезли в портсигар, вытащили из него самокрутку и сунули в угол рта. Он одернул себя, только когда полез в карман за огнивом. Огонь мог выдать.

Когда последняя спина исчезла в темноте, Макар натянул штаны и рубаху и вышел во двор.

Гертруда заскулила и завиляла хвостом.

Давно следовало убить собаку – что толку мучить ее голодом, да рука не поднималась. Верная собака стала ему чуть ли не родной.

«Ничего, подожди, солдат. Через два-три месяца ты будешь рад ее съесть». От таких мыслей стало тошно и еще сильнее захотелось курить.

– Ложись спать, моя девочка. Я скоро вернусь. Тогда и поищу, что тебе дать.

Но он не вернулся. Четыре дня спустя Гертруда, обессилевшая и обезумевшая от голода, перегрызла веревку и убежала в лес.

Всю дорогу Макар крутил портсигар в руках, перекладывал из кармана в карман, но так и не раскрыл. Обоз скрылся с глаз, и он шел на звук. Где-то впереди в темноте чуть слышно поскрипывало несмазанное колесо.

Прямо за поворотом, там, где барин останавливался после огненного дождя, он чуть не врезался в телегу, стоявшую в черной тени дерева. Лошадь услышала его шаги и повернулась. Рядом никого не было. Люди разбрелись по сгоревшему полю в разные стороны.

Поле после пожара поросло бурьяном и падалицей пшеницы. Трижды Макар распоряжался запахать проклятое место и трижды у крестьян находились веские причины не выполнять указание.

Какого черта они там делают? Мысль о ночном сборе грибов глупой шуткой вертелась в голове. Макар стал на колесо и заглянул в бричку. На сене лежало что-то черное. Он взял в руку твердый тяжелый предмет размером с крупную картофелину и поднес его к глазам. В свете луны умирающие от голода люди собирали камни.

«Совсем сдурели. Это их чертова ведьма горбатая Лиза подбила. Кроме нее, некому. Завтра из голышей суп варить будут».

– Не спится?

Макар вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Архип и широко улыбался. В бледном свете луны его зубы казались неестественно белыми.

– И не мне одному. Вы что задумали?

– Не видишь? Готовим поле. Без камней пахать лучше, – Архип продолжал улыбаться как Петрушка на ярмарке. Странные обстоятельства этой встречи, казалось, его абсолютно не волновали.

– А почему не днем? Или на ощупь сподручней? Брехать у тебя, Архип, выходит лучше, чем лошадей подковывать.

Улыбка поблекла, и Макар заметил, как сильно изменился кузнец. Лицо осунулось и вытянулось. Пустой взгляд смотрел куда-то мимо Макара, в темноту.

– Не будь таким злопамятным, Макар. К тому же на вкус хромая лошадь ничем не хуже самого резвого скакуна.

Искалеченную Архипом Анабеллу съели в минувший четверг. И на вкус она действительно была лучше Буяна – самого быстрого коня Сольских.

Кузнец говорил медленно и неожиданно складно, как будто вдруг резко поумнел за те несколько недель, что прошли с момента их последней встречи.

– Знаешь, Макар, любопытство – это хорошо. Но все хорошо, когда оно в меру. Сейчас ты проявляешь избыточное любопытство, и оно может плохо отразиться на твоем здоровье. В общем, если совсем коротко, тебе не следовало идти за нами, – губы снова растянулись в улыбке, обнажив передние зубы.

Макар крепко сжал камень в руке и спустился с телеги на землю.

– А это не тебе решать.

– Конечно, нет. Думаю, мы обсудим этот вопрос все вместе.

За спиной Архипа в сотне шагов вдруг резко развернулась и застыла фигура. Макар не видел лица кухарки, но мог поспорить, что она тоже улыбалась. Следом за ней стали разворачиваться и все остальные. После секундного оцепенения люди побросали камни и побрели к телеге. Медленно и напряженно, словно прорываясь сквозь невидимое препятствие. Похожие на свору собак, готовую кинуться следом при первых признаках попытки бегства.

Макар наотмашь ударил Архипа в висок, бросил камень на землю и побежал. Как после разгрома под Ельцом, по хвойному сушняку под взрывы и выстрелы за спиной. Он вспомнил, как еловые ветки хлестали его по лицу, как бросил винтовку и потерял папаху. Но тогда он несся быстрее ветра, а теперь будто во сне обреченно плелся, скованный ужасом.

Погоня приближались. Он слышал шум ломающегося под ногами бурьяна у себя за спиной. На повороте он почувствовал, что задыхается. Чертовы папиросы. Будь они прокляты. Он вспомнил, как нестерпимо хотелось закурить. Возможно, покурив, он развернулся бы назад, решил бы разобраться с происшествием завтра утром. Он подумал, что мог бы находиться сейчас в кровати. Если бы не залаяла Гертруда, если бы он сам не поднялся, если бы не решил проследить за призраками.

До крайнего дома оставалось чуть больше двух сотен шагов. Тычок в спину повалил его на землю, лицом в грязь.

10.

В начале осени отец Игнат встречался с архимандритом. Доложил ситуацию в имении Сольских и спросил, как ему быть дальше.

– Ты же не ждешь от меня сиюминутного ответа? Положение сложное и в нем надо разобраться. Ступай обратно. И пусть пока все будет так, как есть. Я подумаю, как нам быть. И напишу тебе.

Время шло. Известий от начальства не поступало. Наступил ноябрь, холодный и дождливый. Дорога превратилась в непролазную грязь. И теперь, даже если бы архимандрит и захотел ему ответить, прислать посыльного стало невозможно. Оставалось дожидаться заморозков.

В пять уже стемнело. Церковь едва освещали двенадцать свечей, которые зажег Игнат. К службе теперь не являлась и треть прихода. В трудные времена люди начинают забывать о Боге, чтобы вдруг вспомнить его, когда станет уже совершенно невыносимо. Многие кашляли и шморгали носами. Игнат и сам был нездоров. Служба вышла особенно скверная.

– …отныне и во веки веков. Аминь, – он наложил на кучку грязных голодных людей святое знамение и отошел от алтаря.

Люди устало побрели к выходу. От толпы отделилась женская фигура и подошла к Игнату. Это была Дарья, жена кузнеца.

– На исповедь?

– За советом к вам, батюшка.

Впалые глаза женщины светились больным блеском. Прежде чем заговорить снова, она дважды оглянулась, будто опасаясь, что за ней следят.

– Не знаю, что мне делать.

Она была испугана и устала, но выглядела как всегда весьма привлекательно. Черт (прости меня, Господи), слишком привлекательно для того, чтобы он мог сдержать себя от грязных плотских мыслей. И это несмотря на пустое брюхо и величайшую слабость. Он тут же устыдился собственных помыслов, но постарался не подать вида.

– Нерешительность и смятение от малой веры твоей. Когда ты придешь к Богу, вопрос «что делать» потеряет смысл.

Дарья пропустила его ответ мимо ушей. Он понял: это потому, что она не стала уточнять, что значит «потеряет смысл» и «придешь к Богу».

– Что-то происходит с Архипом. Ночью он куда-то уходит из дому. Сначала думала, с соседкой спутался.

У жившей в соседней хате солдатки Матрены было восемь детей от разных отцов, и ни один из них не был ее мужем.

– Второго дня пошла за ним до калитки. А он не в деревню, а в лес свернул. В темноту. Да так уверенно зашагал. Ни разу не оглянулся. И все быстрее, быстрее. Чуть не бежал. Словно позвал его оттуда кто. Я дальше поворота идти побоялась. Вернулась домой, легла в кровать, а самой не спится. Так до утра и пролежала. Все думала, спросить у него, куда он ходит, или не надо? Может, походит да перестанет? Когда светать стало, в сенях котелки загромыхали. Я лежу, не встаю. Потом время прошло – хлопнула дверь. Я – к окну и вижу, как он в погреб залез и за собой крышку задвинул.

Он слушал, но не слышал. Взгляд прилип к ее груди. Он трижды отводил глаза в сторону и трижды обнаруживал, что снова смотрит туда же. А все из-за обета безбрачия и глупого решения влиться в черное духовенство. Следовало жениться и забыть о карьерных амбициях. Аскетизм делал из него одержимого похотью лицемера. Стремление к чистоте души оказалось благодатной почвой для грязных помыслов.

– …а за печкой я нашла вот это, – Дарья обернулась. Кроме них, в церкви не было никого. Из-за пазухи она достала серебристый предмет и протянула его Игнату. Он взял согретую телом вещицу и слегка трясущимися руками и поднес к свече. На почерневшем серебре вязью было выведено: «За мужество и отвагу».

Он хотел сказать ей, к кому обратиться, но тут же запнулся. После исчезновения Макара вершить правосудие в этой глуши было некому. Теперь он сам и был здесь высшей судебной инстанцией.

Женщина расплакалась.

– Это ж приказчика табакерка. По доброй воле Макар бы с ней ни за что не расстался. Я-то думала, он в город сбежал. И как мне теперь домой возвращаться? Не идти не могу – там дочь. И идти боюсь. Кто знает, что ему еще в голову взбредет.

Игнат протянул портсигар обратно. Дарья замахала руками.

– Пусть будет у вас, батюшка. Куда мне ее девать? Игнат рассеянно положил вещицу на окно.

Как, однако, легко поверил он в ее историю. А ведь ничего определенного. Мало ли какими путями мог оказаться портсигар у Дарьи? Может, прежде чем уйти, Макар сам его Архипу отдал. А может, потерял, а Архип нашел и спрятал. А может, и не за печкой Дарья его нашла. Придумала жуткую историю, чтобы с мужем поквитаться. И есть с чего. Бил он ее исправно.

– Возвращайся домой. Доверься Богу. Не бойся. Без воли его и волос с твоей головы не упадет. А все беды – лишь испытания на пути к Райскому саду. Дьявол смущает и тебя, и Архипа. Это испытание для вас обоих.

Огромные глаза Дарьи наполнились слезами. Она схватила его за руку.

– Христом Богом вас прошу, помогите. Схороните нас или его куда заберите. Убьет он и меня, и дочку. Как вы еще не поняли, батюшка? Архип и есть Дьявол.

11.

Прошли два месяца. Мертвое поместье Сольских завалило снегом. Все стало белым как слепота. И только окна заброшенных изб зияли черными глазницами.

– Еще немного и конец.

Игнат набросил на плечи шерстяное одеяло и впервые за минувшие сутки встал с кровати. От холода стопы онемели и не чувствовали пола. В голове шумело. Изо рта шел пар.

В комнате было пустынно и грязно. Стол, шкаф и стулья сгорели в печи еще позавчера. А вчера настала очередь книг. Новый завет и Псалтырь. Наконец-то он почувствовал Божественное тепло, о котором так много говорил настоятель Соловецкого монастыря, а впоследствии духовный наставник Игната – отец Сергий.

У кровати стояло ведро и кружка. Воду приносила Матрена три дня назад. Больше он Матрену не видел.

Игнат ткнул пальцем в кружку, разбил тонкий лед и сделал два глотка. В голове немного прояснилось.

Четыре недели назад лютый голод, до этого кругами ходивший около своей добычи, набросился на людей.

Первых покойников хоронили как положено. Потом, когда всерьез похолодало, перестали отпевать, а потом и хоронить. Земля затвердела от мороза. Рыть могилы не было сил. Тела свозили в овраг на краю деревни.

– Похороним, как немного потеплеет, – утешал родственников Игнат.

Каждый день с утра сыпалась мелкая крупа, а к вечеру поднималась снежная буря.

Пятые сутки он ничего не ел. Надо найти хоть что-нибудь. Он надел пальто и открыл дверь. В лицо дунуло снежной пылью. Выл ветер. Скрипели сапоги. Все было завалено снегом. Где-то на краю деревни, в районе оврага, куда свозили мертвецов, лаяла собака. Те, что не издохли с голода и которых не успели съесть, в одну ночь сорвались с привязи и убежали в лес. Далеко от деревни они не уходили, боялись волков. Лаяла старая борзая Гертруда.

Застывшие сапоги не гнулись в голенищах, и он шел как на ходулях.

Отец Игнат посмотрел в ту сторону, откуда доносился лай и вспомнил про ружье.

Когда голодная зима только начинала показывать свои когти, и первые ее жертвы нашли свой последний приют под полутораметровым слоем промерзшей земли, он часто ходил на охоту. То зайчик, то тетерев. Получалось неплохо. Через месяц патроны закончились.

Деревня вымерла. Несмотря на двадцатиградусный мороз, дым шел только из трубы избы кузнеца. Неужели все ушли в город? «Отправились в город, – поправил он себя. – Пройти сорок верст пешком по глубокому снегу для замерзшего, обессилевшего голодного человека – серьезная задача. В большинстве случаев неразрешимая».

Поесть. Хоть что-нибудь. Хоть помоев или объедков, хоть шкуру от сала. Было бы лето, можно было бы поискать в лесу ежевику. Ничего. Даже вороны куда-то исчезли.

Священнику не пристало побираться. Но если он не поест, то умрет еще до захода солнца. Он понял это совершенно отчетливо.

Барский дом зиял разбитыми окнами. Его разграбили еще месяц назад, через неделю после исчезновения Макара. Главной находкой оказалась банка варенья и завалившееся за диван галетное печенье. То и другое досталось кучеру Еремею.

Прошел мимо пустой избы Макара. Стекла были покрыты толстым слоем изморози.

Отец Игнат собрал ладонью снег с забора и укусил снежок. Зубы свело от холода. Он вспомнил о простуде и бросил надкушенный снежок на землю. Себя не обманешь: сколько снегом не давись, а жрать хочется.

Первые две избы – Михайловых и Пушилиных – пустовали с начала осени. Хозяева уехали в город. Следующая была изба кухарки Лизы. Последний раз он видел Лизу на похоронах ее сына три недели назад. Бывшая еще летом справной баба превратилась в огородное пугало, на котором морозный ветер трепал одежду.

Он с трудом отворил примерзшую дверь и вошел внутрь. Занесенное снегом окно плохо пропускало свет. Морозно. В полумраке на скамье, завернувшись в тулуп, лежала хозяйка. Во рту она держала согнутый костлявый палец, будто хотела его отгрызть. Тело покрылось инеем. Игнат подумал, что, если столкнуть ее с лавки, она упадет наземь и разобьется, как стекло.

Отец Игнат выдвинул ящик стола, пересмотрел котелки и заглянул в печь. Ничего съедобного не было.

Он переходил от дома к дому, обнаруживая замерзшие трупы, оставляя за собой распахнутые двери и несбывшиеся надежды. Двенадцать мертвецов и ни крошки хлеба. Очень похоже, что сегодняшний день будет для него последним. Несмотря на перспективы очутиться в Царствие Господнем, умирать отец Игнат не хотел. Так он дошел до дома кузнеца. Из трубы шел дым.

12.

Отец Игнат открыл дверь, и из избы дохнуло клубами пара. По хате плыл влажный запах вареного мяса. В животе заурчало, а рот наполнился слюной.

В сенях дочка кузнеца Таня играла с куклой. Он крестил ее семь лет назад.

– Отец дома?

Девочка не ответила, бросила куклу и убежала в комнату.

Игнат сбил снег с сапог и шагнул внутрь.

Окна были забиты досками. Сквозь щели пробивали тоненькие струйки белого света.

Архип сидел на скамейке с отрытым ртом и смотрел в потолок. В печи шумно горели дрова. Рядом стояла Таня и косо поглядывала на Игната.

На грубо сбитом деревянном столе стояли три тарелки и лежали три ложки. Дарьи дома не было.

Из кипевшего чугунка выбегала коричневая пена и тут же шипя прикипала к стенке. Из-под крышки торчала человеческая нога. Отец Игнат уставился на нее, пытаясь разглядеть в ноге кусок туши животного. Может, померещилось? Но человеческая нога оставалась тем, чем была.

– Тятя, к нам поп пришел, – девочка дернула отца за руку. Архип закрыл рот и перевел взгляд на Игната.

– Давно ждем. Заходи. Гостем будешь.

– Куда все подевались?

Чугунок с человеческой конечностью выглядел настолько буднично, что Игнат даже не нашелся, что сказать.

– Лежат в овраге за деревней. Передохли как мухи от обыкновенной простуды. Забавно, правда?

– Я тоже болел.

– Проваляться два дня в кровати и умереть – это не одно и то же. Поверь, я в этих вещах неплохо соображаю. Так что твое «тоже» здесь совершенно неуместно.

В углу стоял жестяной таз с водой. В тазу плавала опутанная густыми каштановыми волосами женская голова. Пустые мертвые глаза сквозь розоватую воду равнодушно смотрели на Игната.

«Страх твой от ничтожной веры твоей. Все беды – лишь испытания на пути к Райскому саду», – Игнат вспомнил, как во время последней встречи с Дарьей он таращился на ее высокую грудь. Господи, Боже мой. Как это вообще может происходить?! Нет. Это невозможно. Это не по-настоящему. Сейчас он лежит в своей кровати и бредит. Это все чертова, прости, Господи, простуда.

Архип встал с лавки, подошел к печи и деловито заглянул под крышку. Подул на пену и сыпанул горсть соли.

– Тятя, скоро уже? – девочка, заискивая, заглянула в глаза Архипу.

– Через час будет готова. Иди, поиграй пока. Нам с дядей попом поговорить надо.

– Что ты затеял? – Игнат кивнул в сторону печи.

– Да так. Ничего особенного. Просто пообедать. Варить чуть не сутки приходится. Боюсь заразиться.

– Ты… ты… – страх лишил его речи. И вместе с тем желание поесть не покидало ни на мгновение. Слюна продолжала наполнять рот.

События последних двух месяцев казались мрачным бредом, и эта сцена была его апофеозом. Это всего лишь сон. Хорошо бы было, если бы это был сон. Потому что он больше не может совладать с собой.

– А что ты так смотришь? Она умерла. Ей теперь все одно. А нам жрать хочется. Или подыхать прикажешь? Ладно. Давай не будем отвлекаться на всякую ерунду и перейдем к делу. Мне с дочкой надо выбираться отсюда, но возникли некоторые препятствия. Ты должен нам помочь. Помощь в обмен на жизнь. Это хорошее предложение. И постарайся не заострять внимание на содержимом котелка. Кажется, это мешает тебе сосредоточиться. Попробуй трезво оценить ситуацию. Ты только подумай. Жизнь в обмен на небольшую услугу, – Архип зачерпнул ложкой бульона и со свистом втянул в себя кипяток. Скривился. – Ох, и занудная баба была. Никогда она мне не нравилась. Ни живая, ни вареная. Одно слово, дрянь. Но куда деваться? Жрать-то хочется. В общем, ты, Игнат, давай быстрее решайся. Или иди домой помирать, или садись за стол. Обедать будем.

«Голод – отличное лекарство для души», – вспомнил отец Игнат слова архимандрита. Но, как сказал Парацельс, все дело в дозе. Он не мог больше бороться. Голод был больше и сильнее его. К тому же, если все это сон, а по-другому и быть не может, то нет смысла терзать себя глупыми сомнениями. Всего лишь сон. И ничего больше.

Отец Игнат сел за стол и взял ложку.

Часть вторая

Воскрешение

Bо сне ты бредила, жена,

И если сон твой впрямь был страшен,

То он был там, где, шпатом пашен

Стуча, шагает тишина.

То ты за тридцать царств отсель,

Где Дантов ад стал обитаем,

Где царство мертвых стало краем,

Стонала, раскидав постель.

Борис Пастернак. Голод

1.

Он не понравился ей с первого слова. Едва слышное, глухое «алло» звучало так, словно звонили с того света.

– Таисия? – под этим именем она размещала объявления на «Мистер Икс ком»: «Классический секс, БДСМ, госпожа-раба. Только в презервативе. Две тысячи рублей за час. Дополнительные услуги оплачиваются отдельно».

Через десять минут он стоял у открытой двери ее квартиры. Крупные солнцезащитные очки скрывали верхнюю половину лица. Губы и подбородок утонули в густой бороде. На руках были черные кожаные перчатки. Именно так выглядит классический извращенец. Он теребил пальцами край пиджака, часто оборачивался и запинался на каждом слове. Плетки, наручники, дыба – он сам толком не знал, что хотел.

С таким клиентом следовало бы тактично распрощаться. Она назвала тройную цену и потребовала деньги вперед. Обычно это срабатывало. Но только не в этот раз. Шесть пятитысячных купюр легли на тумбочку, и входная дверь вместо того, чтобы захлопнуться у него перед носом, захлопнулась за его спиной.

Десятью минутами позже она поняла, что он согласился бы и на пятьдесят, и на сто. Карманы у него были набиты деньгами. Позже он сказал ей, что утром продал гараж.

– Может, чаю? – предложила она.

– Лучше водки. Но это потом. Сначала по существу, – он погасил свет и взял ее за руку.

Его ладонь была широкой и грубой. Очки он так и не снял. Поцеловал ее в губы, вывалив ей в рот толстый слюнявый язык. Язык скользнул по зубам и полез дальше в горло. Влажный и невероятно длинный. Горло сжалось в рвотном рефлексе, и ее едва не вырвало прямо ему в рот.

Потом он развязал пояс халата. Долго выбирал плеть, а потом еще полчаса провозился с замком наручников. Каждое его движение было неумело и грубо. Кажется, озабоченный псих впервые давал волю своей больной фантазии.

– Эй, мы так не договаривались! – она дернулась всем телом, когда он больно укусил ее.

«Не договаривались» – желтый сигнал, после которого он должен был сбавить обороты. Но вместо этого он снова укусил ее и стал скрести ногтями спину.

– Стоп. Довольно. Прекрати, ты делаешь мне больно.

Последовали еще три укуса, прежде чем тот остановился. Тяжело дыша, он обнял ее и прижался небритой щекой к ее спине. Его тело вдруг стало болезненно горячим.

– У вас температура. Хотите, принесу аспирина? – спросила она через плечо. Повернуться к нему лицом ей мешали наручники.

– Меня уже тошнит от таблеток. За последний месяц я их съел не меньше вагона. Есть лед? – он освободил ее, и она принесла пачку апельсинового «Джей севен» в ведерке со льдом. Мужчина вынул сок из ведерка, зачерпнул пригоршню льда и высыпал ее в рот. Кубики замерзшей воды захрустели на зубах.

– Это намного лучше аспирина. Правда хватает ненадолго.

– Кажется, у вас проблемы?

– Ничего серьезного. Просто умираю.

От мысли о СПИДе ее передернуло. Да, она предприняла все меры предосторожности. Но что насчет слюнявого поцелуя, царапин и укусов?

– Шутите?

– Нет. Это все мистер Хайд. Не следовало мне трогать его камни. Он обещал меня сделать миллионером, а превратил в универсального солдата. Помнишь этот фильм? В главной роли Жан-Клод Ван Дам.

– Нет.

– Ну да, все верно. Тебя тогда еще не было на свете. Не важно. Мистер Хайд направил меня к тебе. Я думаю, таким образом он меняет напарников. Так что после моей смерти ты с ним познакомишься поближе.

2.

Анжела открыла глаза и не сразу поняла, где находится. На работе она старалась не ночевать, даже если заканчивала за полночь.

Часы показывали двадцать минут девятого.

Немедленно выбросить из головы вчерашнего клиента и вперед. Вставайте, граф, вас ждут великие дела. Кажется, как-то так. Сегодня ей предстояло создать бессмертное музыкальное произведение, навеки вписать свое имя в список величайших композиторов всех времен и народов и ухватить свой кусочек от сладкого пирога славы. Впрочем, с такими намерениями она вставала с кровати каждый день.

Рабочую квартиру у парка Победы они с Людой снимали на двоих (меж собой они называли ее «Страной грез»). Чередовались каждую неделю: первая смена – с одиннадцати утра до шести вечера, вторая – с шести вечера и до «ну его на фиг».

Голая, она поднялась с кровати и, осторожно обходя разбросанные по квартире наручники, плетки, затычки и прочую ерунду, прошла в ванную.

Отражение в зеркале напоминало лицо клоуна: всклокоченные рыжие волосы, размазанная губная помада и черные потеки туши на щеках. Несмотря на ранний час, клоун выглядел уставшим и злым.

Анжела повернулась спиной. От плеча к бедру шли четыре красных вздувшихся рубца от плети, а на боку синели четыре укуса.

На холодильнике в кухне тихо мурлыкал приемник.

– Радио «Орфей» приветствует своих слушателей. С вами в студии Елена Шмелева. Далее наш эфир украсит бессмертное творение Моцарта – концерт для двух скрипок с оркестром…

Заиграла музыка. От нее сразу стало веселей. «Амадеус – это наше все», – сказал как-то Грицаев, преподававший сольфеджио на старших курсах. И она не могла с ним не согласиться.

Анжела набрала в электрический чайник воды, открыла форточку и закурила.

Зазвонил телефон. Как и вчера вечером, он лежал на столешнице рядом с сахарницей.

– Алло! – она затаила дыхание, ожидая услышать гнусавое и глухое: «Теперь он твой».

– Анжела, привет.

Впервые в жизни она была рада услышать Терентьева.

– Здравия желаю, товарищ начальник.

– Трудишься?

– Так точно, товарищ начальник. В поте лица и других частей тела.

– А Люда?

– Прибудет через десять минут.

– Я в десять зайду. Хорошо?

– Так точно, товарищ начальник. Будем ждать. Конец связи, – Анжела сбросила вызов.

Терентьев был их крышей. А может, и не он сам, а другие люди – этого Анжела не знала. Да и какое это имело значение? Значение имели только сумма и гарантии. Сумма ее устраивала, проверить гарантии случай еще не подвернулся.

Повернулся ключ в замке, и трижды стукнули каблуки по ламинату.

– Эй, привет стахановцам. В две смены пашешь? Как некстати. Это было ее любимая часть, когда скрипки сначала перекликаются и подхватывают друг друга, а потом играют вместе. Но если не ответить Людке, она повторит вопрос так, что на крик сбегутся соседи. Анжела нехотя вышла в коридор.

– Ага. И тебе с утра решила помочь.

На Людке были новые ярко-красные ботфорты на высоченных каблуках. Это был ее ответ на вчерашнюю обновку Анжелы – крупные серьги-кольца ценой в тридцать восемь тысяч рублей.

– Спасибо, но я как-нибудь сама справлюсь. Что новенького?

– Вчера воскрес Маркиз де Сад и зашел на огонек. Пришлось задержаться до трех.

– Ого, – Людка подняла брови. – Думаю, таким марафоном ты его загнала обратно в могилу.

«Он и без моего участия туда направлялся», – подумала Анжела.

– У тебя что? Как твоя новая пассия?

Люда второй месяц встречалась с депутатом Городской думы преклонного возраста и неумолимой сексуальной фантазией.

– То же самое, что на работе, только матрас жестче, обои синие и выхлопа ноль. Правда, вот сапоги подарил. А вообще пора с ним завязывать. Надоело, – она хотела добавить что-то еще, но в дверь позвонили, и в дверном проеме появилась плешивая голова Терентьева. На кухне пропищало радио. Капитан был точен, как московские куранты.

– Привет, девчонки!

Его искусственное радушие, как всегда, раздражало.

– Здрасьте.

Косо взглянув на полицейского, Анжела полезла в сумку за кошельком. Пальцы с длинными аккуратными ногтями отсчитали десять тысячных купюр и сунули деньги капитану в лицо.

– Держи. Скоро прикроется ваша лавочка. Вчера в новостях депутаты обещали легализацию.

– Ну, обещать – не значит жениться. Да и лучше тебе от этого не будет. Так у тебя червонец в месяц плюс два субботника, а как легализуют, половину заработка налогами забирать будут, а из-под проверяющих инспекторов даже по нужде не вырвешься. Придет пожарник, за ним эколог, за ним санитар-эпидемиолог. В общем, всех перечислять язык отсохнет. И притом бухгалтерию вести придется. Отчеты, знаешь ли, всякие. Как в анекдоте, – Терентьев рассмеялся как стервятник.

– А что, гражданки-барышни, может, и натурой сейчас? На четверть суммы.

– У нее клиент через десять минут, а мне надо домой. Так что передерни затвор где-нибудь в подъезде и спокойно дожидайся субботы.

Анжела приоткрыла дверь, шагнула в сторону и кивнула в сторону лестничной площадки.

– Да иди ты, – Терентьев с силой захлопнул за собой дверь, и сверху на пол упали два кусочка крашеной штукатурки.

– Вот дрянь. Так и дверь поломать можно. Люда небрежно стянула сапоги с ног и швырнула их в угол.

– Иуда. Родного брата за решетку упек. За три года четырех начальников слил, и за каждого ему по звездочке добавили. Женат в четвертый раз – тоже неспроста. С такой гнидой не всякая уживется. Ладно, пойду переодеваться. У меня и вправду клиент через пять минут.

Информацию о Терентьеве Людка черпала из надежного источника – Олега Клюева, сослуживца Терентьева и ее постоянного клиента.

– А я только чайник поставила.

– Ну и пей себе спокойно. Нам кухонный стол не нужен. Тумбочки и подоконника вполне достаточно.

Анжела кивнула и отправилась на кухню.

Через пять минут в дверь позвонили. Ни слова приветствия. Только шорох одежд. Маленькой серой мышкой клиент прошмыгнул в комнату.

– Я готова. Иди ко мне, мой тигр, – голос Люды звучал вызывающе знойно, и Анжела представила ее фирменную зубастую улыбку. Звякнула бляха ремня. Из комнаты донеслись томные женские стоны. Люда явно переигрывала.

3.

Судья слушала потерпевшего и посматривала в окно. Самая обыкновенная женщина с широким лицом и высокой кучерявой прической. Ничего в ее внешности не выдавало ту власть над людьми, которой она была наделена, за исключением разве что черной пыльной мантии, из-под которой выглядывал красный ситцевый сарафан.

Как это вообще могло произойти? Если бы кто-нибудь месяц назад сказал Вале, что его будут судить, он бы рассмеялся. Он не считал себя пай-мальчиком, но и до хулигана ему было очень далеко. Он и водку пил второй раз в жизни. Опять же с Витькиной подачи. Хотя дело не в водке, не в Витьке и даже не в нем. Просто очень неудачное стечение обстоятельств. В третий раз за этот год.

Хозяин машины, небритый дед, изо всех сил выгораживал их:

– Господа хорошие, я к паренькам не в претензии. Ошиблись пацаны. По пьяни с кем не бывает. Они и повинились сразу. Крыло пообещали сами отремонтировать. А других бед наделать не успели. Я вот что думаю – отпустить их надо. Ребята хорошие.

Дед испугался не меньше них – очень жалостливый человек оказался. Уже на следующий день после всей этой истории он просил участкового вернуть заявление об угоне. Но процесс уже был запущен. Ему пообещали статью за дачу ложных показаний. Дед замолчал и заговорил только сейчас.

Витька сидел, склонив голову. Это была его дурацкая затея. «Давай, Валюха. Че ты стремаешься? Покатаемся и вернем. Очко сыграло? Один раз живем». Вот и покатались.

Валя в сотый раз повернулся и посмотрел на дверь. Парень в форме по ту сторону решетки подергал за нее, чтобы убедиться, что она заперта. Чудак. Неужели он подумал, что Валя собрался бежать? Хотя, что еще может прийти в голову, когда подсудимый поминутно оглядывается на входную дверь.

Слава Богу, она не пошла с ним. А собиралась. Даже платье из шифоньера достала. Черное в крупный горох. Она не надевала его с тех пор, как перестала ходить на работу. Теперь платье висело бы на ней как мешок на пугале. За минувшие полгода она сбросила не меньше двадцати килограммов.

С утра вызывали скорую. Укол, две таблетки, кровать. Перед уходом врач сказала, что если она действительно хочет узнать, чем закончиться дело, следует оставаться дома.

Часы на стене показывали четверть двенадцатого. Скоро будут заканчивать. Даже если отпустят, сегодня на работу он уже не пойдет. Ефимову он сказал, что заболел. Ну да, соврал. А что он должен был сказать? Извините, сегодня у меня суд? Могут впаять года четыре, так что к обеду не ждите.

– Обвиняемый Жуков Валентин Григорьевич, раскаиваетесь ли вы в содеянном преступлении?

Валя поднялся.

– Да, конечно, раскаиваюсь. Извините. Вышло очень глупо. Мы не собирались красть эту машину. Только покататься.

4.

Водопроводчика уже не было, а новые формы еще не были толком готовы, когда его разбудили. Именно разбудили. Впервые за долгое время он проснулся не сам.

Он пришел в себя и миллионами глаз взглянул на человека за стеклом.

Лучше бы ему продолжать спать. Чертовы насекомые! Форма была невероятно тесной. Он чувствовал себя слоном, которого засунули в трехлитровую банку.

Чисто теоретически муравьи могли бы послужить мостом к более сложным формам (насекомые намного перспективнее, чем мертвые камни, сваленные под землей), если бы не человек за стеклом. Он исключил эту возможность. Герметичный сосуд, резиновые перчатки, плотно прилегающая крышка.

Форма душила его своими мизерными размерами. Казалось, еще немного, и он вновь окажется за пределами сознания. Но теснота – это пустяки, настоящие неприятности начнутся после взаимного проникновения форм. Он миллионы раз оказывался в этой ситуации, и ни разу заполнение сверхтесных форм не прошло без последствий. Насекомые почти наверняка, используя вдруг возникшую связь, начнут проникать в заполненные сложные формы. Для глубокого сознания вышвырнуть из себя муравья будет несложно, но для мелких поверхностных форм – а таких будет большинство – муравьи станут настоящим бедствием.

Еще была крыса. Еще одно мучительное проклятие. Он не мог заполнить ее в принципе. Геном грызуна исключал возможность правильной репликации вирусного ДНК. Одно утешение – крыса должна была скоро сдохнуть, и своей смертью прекратить его мучения.

Но ни крыса, ни дискомфорт малых форм и ни виднеющийся на горизонте тупик этого пробуждения не раздражали его так, как человек за стеклом. Вот кто взбесил его по-настоящему. Тот, кто должен был стать рабом, вдруг оказался хозяином.

5.

Валя раскрыл телефон и взглянул на неподвижную красную точку на карте. Мама была дома. А где еще быть человеку, которого с утра откачивала скорая? На танцах или в фитнес-клубе?

Услугу «Ребенок под присмотром» он подключил к ее телефону год назад. Определение местоположения с точностью до ста метров плюс маршрут за день. Двести рублей в месяц и небольшие угрызения совести в придачу – не столь дорогая плата за то, чтобы вволю погулять и оказаться дома за пять минут до прихода матери.

Он хотел было немного посидеть на лавке у подъезда, но передумал. Что толку? Перед смертью не надышишься, как любит повторять чертов философ Павел Артемович.

Валя нажал две затертые клавиши кодового замка и вошел в подъезд.

На лестничной площадке рядом с электросчетчиками стояла новенькая темно-красная детская коляска. Шесть лет назад точно на этом месте стояла крышка гроба такого же цвета. Гроб в то время находился в квартире, и в нем лежал Валин отец.

Валя позвонил дважды и прислушался. За дверью громко острил Иван Ургант: «Спрашивают у старого еврея: “Почему вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?” – “Разве?”» На бородатую шутку студия ответила взрывом смеха.

Валя отомкнул замок, потянул на себя дверь и вошел в квартиру.

В прихожей пахло корвалолом. На тумбочке у входа лежала пачка неоплаченных квитанций ЖКХ с цветной рекламой на обратной стороне. Пластиковые окна «КВЕ» по сверхнизкой цене, скоростной Интернет всего за восемьсот рублей в месяц, комплексные ритуальные услуги (организация и проведение похорон, возможен кредит).

– Мама?

Никто не ответил. Ургант продолжал веселить публику, и Валя представил себе его сдержанно улыбающееся небритое лицо.

Телевизор заменил ей мир. Двенадцать часов в сутки. Последние полгода она жила по ту строну экрана.

– Мама.

Нет ответа. Наверное, уже приняла таблетки.

Валя разулся и теперь уже, напротив, стараясь не шуметь, прокрался в ванну.

Если бы можно было с ней вообще сегодня не встречаться. Поговорить обо всем завтра.

В унитазе плавали пучки длинных седых волос. Побочный эффект химиотерапии, как объясняли врачи. Он нажал слив. Телевизор за стеной замолк.

– Валя, это ты?

Он закрыл глаза и выдохнул. Прятки кончились.

– Да, мам.

– Иди сюда, сынок.

Кресло, в котором сидела мать, стояло спинкой к двери. Бледная сморщенная рука с вздувшимися синими венами и короткими старческими ногтями лежала на подлокотнике ладонью вверх. Фигура нищего, просящего милостыню у Бога (у кого еще ее можно просить в пустой квартире?). Черная манжета плотно обтягивала тонкий дряблый бицепс.

– Опять высокое?

– Сто сорок восемь на девяносто, – голос звучал звонко и твердо. Вечернюю порцию таблеток она еще не приняла. – Как все прошло?

Он не знал, что ответить. Год условно за пьяную выходку, которую суд, вопреки прогнозам адвоката, определил как угон автомобиля, – это хорошо или плохо?

– Ты слышишь, о чем я спрашиваю?

– Да. Все нормально. Меня оправдали. Я же говорил, что не виноват. Судья даже удивилась, почему следователь не закрыл дело. Никаких доказательств. Просто мы оказались в неподходящее время в неподходящем месте.

– А Витька?

– Ну и его оправдали тоже.

– Значит, все закончилось, – она шумно выдохнула, и он успел подумать, что смог обмануть ее, прежде чем она задала следующий вопрос. – О чем ты думал, когда лез в чужую машину?

Вот так, без споров и доказательств, она вынесла собственный вердикт: «Виновен».

Честный ответ выглядел как признание в собственном идиотизме. Они решили угнать машину, потому что Витька знал, как это можно сделать. «Это же элементарно, – заплетающимся голосом шептал он, склонившись над рулем. – Поддеваем колечко, вытаскиваем личинку. Красный провод отдельно, остальные в скрутку и замыкаем цепь».

– Не знаю. Не думал, что так выйдет.

– А если бы тебя посадили? Даже на полгода. Что стало бы со мной?

Что тут скажешь? Все верно. Такой оборот событий вряд ли бы изменил ее жизнь к лучшему. Даже самая дрянная ситуация может измениться в худшую сторону.

– Я ошибся. Прости, – он проглотил слюну и уставился в пол. Лет пять назад он бы добавил: «Я больше так не буду». Теперь он считал, что подобное обещание лишено смысла.

– Подойди ко мне, сынок.

Он наклонился, и она обняла его за плечи.

– Я старая больная женщина, и я сильно испугалась. Ты знаешь, как я люблю тебя.

Телефонный будильник заиграл «Собачий вальс». Пора было пить таблетки.

– Не вставай. Я принесу.

На прикроватной тумбочке, рядом с коробкой из-под чайного сервиза, в которой мать с незапамятных времен хранила лекарства, стояла его детская фотография в рамке. Весною в парке его сфотографировал отец. Стекло было усыпано матовыми отпечатками пальцев, хотя она протирала портрет влажной салфеткой каждое утро.

6.

Анжела снимала однокомнатную квартиру в старом доме на двух хозяев. Невысокая квартплата и глухая соседка – невероятно удачное сочетание для композитора. Вот только ничего путного Анжела до сих пор так и не написала.

Она сделала глубокий вдох. Пальцы повисли в воздухе над клавиатурой синтезатора.

Тишина – начальная точка и единица измерения качества музыки. Тишина – ноль в мире звуков. Хорошо. Идем дальше. Первая нота, первое созвучие – тоже никаких проблем. Анжела взяла доминантсепт-аккорд и прогнала его вверх и вниз.

Первый звук не может быть ни плохим, ни хорошим. Как первая линия или первая буква. Дальше шаг второй. Тут возникают сложности. Пальцы замерли в нерешительности. Что это должен быть за звук, когда ему следует прозвучать, с какой силой и длительностью? И главное: вместе шаг первый плюс шаг второй требуют оправдывать свое существование. Они должны искупить нарушенную ими тишину.

Раз и, два и, три и. Соль, ре, ми. Раз и, два и, три и. Нога отбивала такт, а пальцы перебирали клавиатуру. Фа, ля, соль.

Стоп. Нет, не пойдет. Такое уже было. Какая-то джазовая композиция начала семидесятых. Ладно. А если вместо терции попробовать квинту. Пальцы пробежали по клавишам и замерли. Безжизненно и фальшиво. Плюс вялый ритм и сомнительная мелодичность. Нет, кварта тоже не идет. И квинта, и секунда тоже. Снова бесконечные блуждания между банальностью и какофонией.

Она в последний раз ударила по клавишам и встала. Даже закончить игру на этом бездушном инструменте по-человечески было невозможно – на фортепьяно она бы хлопнула крышкой. Все это никуда не годится. Девять месяцев напряженного труда коту под хвост. За это время можно было выносить ребенка.

Провал длиною в четыре года. Она отправляла свои записи всем продюсерам страны, как минимум, дважды каждому. Выкладывала в Ютубе, предварительно позаботившись о том, чтобы в камеру не попало лицо, четыре своих лучших композиции. Участвовала во всех интернет-конкурсах. И все с нулевым результатом. Ее музыка была интересна только ей. Да и то не всегда.

Анжела подошла к занавешенному окну и прислушалась. За окном шумела улица. Оконное стекло разбивало пространство на реальную жизнь и мир иллюзий. Мир за стеклом все чаще звал ее к себе.

Может, бросить все эти занятия к черту? С чего она вообще решила, что сумеет придумать что-нибудь стоящее? Почему поверила мнению ее тетки, школьной учительницы пения, да ее собственным «снам о чем-то большем»?

Еще не поздно стать нормальным человеком. Разбить к чертовой матери синтезатор, вышвырнуть в окно пачки нот, рабочий телефон и ключи от «Страны грез». Купить на вокзале билет, скажем, до Москвы. Найти человеческую работу. Выйти замуж. Нарожать детей.

Снова сомнения. Наказание за лень, бездарность и невезение. Или гордыню? Ты думаешь, что ты особенная. Что ж, можешь продолжать так считать. Но за эти мысли придется платить. Отсутствие таланта плюс амбиции – отличный рецепт для суицидального коктейля. Убивать себя можно и постепенно.

Она вернулась к инструменту. Кисти рук двумя ошалевшими пауками вновь забегали по клавиатуре.

Хочешь добиться успеха – беги к своей мечте. Не можешь бежать – иди. Нет сил идти – ползи. Не можешь ползти – умри на пути к ней. Отличный совет. Один минус – жаль потратить жизнь на реализацию красивого сценария, любоваться которым приходится в полном одиночестве.

Интересно, сколько именно времени надо биться головой о стену для того, чтобы признать собственную несостоятельность? Часы на стене показывали час сорок. До работы еще четыре часа. Время было ключевым словом, вокруг которого она построила свою жизнь.

Боже, пожалуйста, дай мне знак. Хоть намек на то, что из этого может что-то получиться. Подскажи хоть пару тактов, которые звучали бы достойно.

«Я дам тебе тысячи нот и сотни мелодий. Если ты сама этого захочешь».

Она вздрогнула и задержала дыхание. Музыка оборвалась. А вместе с ней и рассуждения. Парализованная мысль испарилась без следа, уступив место удивлению и страху.

Это не было продолжением привычного диалога с самой собой. Собеседника выдавал голос. Гнусавый и определенно знакомый («алло, Таисия?»). То ли от внезапности, то ли помешал синтезатор, но сразу она не смогла сориентироваться, откуда шел звук.

Анжела раскрыла коробку из-под роллов, что стояла на стопке нот. Обычно на обед она покупала пиццу, но сегодня захотелось чего-то новенького. Внутри не было ничего, кроме нескольких зерен риса.

«Не глупи. Ни в шкафу, ни на балконе меня тоже нет. Извини, что откликнулся на твое обращение к Богу». Она обернулась – в дверях никого не было. «Больше не мог слушать эти выкрики в пустоту. Я, конечно, не всемогущий и тем более не всемилостивый, но для того, чтобы помочь тебе, этого и не нужно».

Голос звучал в ее голове. Объемно, четко и живо. Как если бы она слушала плеер. Если бы такое случилось среди ночи, она закричала бы от ужаса. Но был день. В комнате светло. За окном два мальчика ковыряли песок на детской площадке.

«Помочь?» – «Да. Я могу помочь тебе стать тем, кем ты должна быть. Бессмертным мастером звуков и повелителем настроений. Миллионы слушателей будут плакать от умиления и ползать у тебя в ногах, умоляя сыграть еще. Они узнают, кто ты есть на самом деле. Увидят и ужаснутся собственной прежней глухоте. И все это в обмен на небольшую услугу. Несколько услуг, если быть точным».

Доигрались. Анжела закрыла глаза и откинулась на спинку стула. Пару слов еще можно списать на посторонние звуки и богатое воображение, но не десяток предложений. Чужой голос в голове. Вкрадчивый и навязчивый, как припев глупой песенки или слоган рекламы, который может сутками с утра до вечера крутиться в голове.

«Что скажешь?» Разговаривать с собой было нелепо и страшно, но просто слушать было еще хуже.

– Кто ты?

«Просто странник, бредущий сквозь мрак Вселенной. Но для тебя – друг, ангел-хранитель, открывающий дверь в Большое Искусство. Я хочу помочь тебе раскрыть свой талант. Если ты, конечно, не против».

Как получилось, что она вдруг заговорила с собой голосом больного извращенца? Психолог (хотя в данном случае уместнее было бы услышать мнение психиатра) наверняка бы приплел сюда душевную травму и стресс: страх заразится СПИДом плюс реальную возможность его подхватить. И попал бы пальцем в небо. Да, полуночный придурок действительно сильно напугал ее. Но не настолько, чтобы вдруг обезуметь.

– Против, мистер Тайд. Кажется, так тебя называл гундосый псих? Вы еще не свихнулись, тогда мы идем к вам. А почему не мистер Мускул?

«Хайд. Он называл меня Хайдом – так звали героя из прочитанной в детстве книги».

– Убирайся на хрен из моей головы, как бы тебя там ни звали.

Собеседник рассмеялся. Вкрадчивость улетучилась.

Он больше не пытался уговорить ее.

«Откуда такое предвзятое отношение?»

Он задает вопросы, значит, не читает ее как книгу – во всяком случае, пока.

– От верблюда. Заткнись и убирайся.

Смех исчез.

«Я не могу просто взять и уйти. Даже если бы вдруг этого захотел. И еще я советую тебе быть полюбезнее. Иногда я бываю особенно ранимым. Несмотря на хамство, я по-прежнему предлагаю тебе дружбу. Если мы найдем общий язык, я дам тебе бессмертную славу, если нет – ты отправишься следом за водопроводчиком, а мне придется искать другого компаньона».

Для того чтобы напугать, угрозы были не нужны. Самого факта наличия кого-то еще в собственной голове вполне хватало. Анжела сжала мелко трясущиеся руки в кулаки.

– И что ты хочешь услышать от меня? Что-то вроде «я согласна»?

«“Войди в меня” – звучит намного лучше. И для тебя, насколько я понимаю, привычнее».

7.

В год смерти жены Перов отдал дочери ключи от трешки и перебрался жить на дачу. Без какого бы то ни было самопожертвования. Бесконечные пробки, грязные дворы и шумные соседи – все это давно сидело в печенках. Душа искала уединения и спокойствия. Да и телу, разменявшему седьмой десяток, пора было начинать привыкать к земле.

Старость – самый продуктивный возраст для огородничества. Растительный мир становится понятнее и ближе. Особенно если ты уже пережил пару инсультов. Впрочем, это пока что не о нем.

Вода из шланга тонкой струйкой (навязчивый образ, преследующий его больше шести лет) медленно вытекала под пышные заросли салата. В воскресенье в десять часов утра поливали все.

В «Народном целителе» за апрель авторитетная знахарка баба Матрена уверяла, что тертый грецкий орех с салатом избавит от гипертонии и аденомы. Он приготовил трехлитровую банку зелья и на две трети опустошил ее, но реже мочиться по ночам не стал.

– Хеллоу.

Перов бросил шланг на землю и повернулся.

У забора стоял крайне необычный для средней полосы России человек. Сорок лет назад в институте на одном факультете с Перовым учились шесть негров. Но те на фоне гостя смотрелись бы Белоснежками.

– Доктор Перов?

– Да, это я.

Незнакомец приветливо улыбнулся.

– Мы можем поговорить?

– Конечно, – Перов двинулся было в сторону калитки, но человекообразная обезьяна шустро перемахнула через штакетник, едва не подавив грядки.

– Отличный салат.

– Спасибо. Только не ясно, что с ним делать. Присаживайтесь, – Перов указал на протертый диван на веранде, а сам сел в кресло напротив.

– Извините за беспокойство, – негр немного замешкался, прежде чем опуститься на диван. – Я предпочел бы поговорить на работе, но в больнице сказали, что вы в отпуске.

– Не стоит извиняться. За две недели я тут одичал. Скоро буду разговаривать с огурцами.

Дочь с внучкой навещала его раз в две недели. Зятя он и вовсе не видел больше чем полгода.

– Уютный домик, – негр обвел взглядом увитый виноградом фасад.

– До тех пор, пока температура на улице выше пятнадцати градусов.

Летом здесь было действительно очень хорошо. А зимой он брал побольше дежурств, чтобы отогреться в больнице, и последние три Новых года Перов встретил в ординаторской. Газа на даче не было, а на то, чтобы протопить дом углем и дровами, уходил почти весь день.

– Итак, чем могу быть полезен?

– Хочу спросить об одном вашем пациенте.

– Вы – родственник? – Перов не мог припомнить, чтобы в отделение поступал темнокожий.

Негр снова расплылся в лучезарной первобытной улыбке.

– Меня зовут Амади Аль-Бакрейн. Я работаю в научно-исследовательском институте генетики. Месяц назад я прочел вашу статью в «Психопатологии». Собственно из-за нее я и приехал.

– Очень интересно. Не думал найти читателя в Африке.

– Я живу в Германии.

– Все равно сюрприз. Кстати, для немца, равно как и для африканца, вы весьма неплохо говорите на русском.

– Факультет молекулярной инженерии МГУ. Выпуск девяносто второго года. Россия для меня – вторая родина. Здесь мне выдали путевку в жизнь. Очень сожалею, что не смог задержаться в Москве на пару дней. Так вот. Случай, описанный вами в статье, представляет для нас огромный интерес. И мне хотелось бы уточнить некоторые моменты, касающиеся вашего пациента. Я понимаю, что это конфиденциальная информация. И вы не имеете права разглашать ее. Но мы ведь можем поговорить об этом пациенте абстрактно. Без имен и фамилий, как это написано в статье.

– Конечно, – Перов был не против поговорить с гостем, но не любил, когда его принимали за дурака. – Но, думаю, раз вы побывали в больнице, отыскали мой домашний адрес, наверняка вам известно и имя пациента. Более того, полагаю, что вы уже встретились с ним. Не со мной же поговорить вы из Германии приехали. Верно?

– Ашиева выписали две недели назад. Врач сказал, что на контрольный прием он придет в середине августа. Я раздобыл его домашний адрес. Но дома его не было. Жена сказала, что после выписки из больницы он куда-то исчез. В полицию она не обращалась. Надеется, что объявится сам.

Как это было похоже на Валеру Шпака. Распустить больных по домам, чтобы не заморачиваться с лечением. Кто потом сможет доказать, что в момент выписки сумасшедшему Ашиеву не стало лучше?

– Так что поговорить с вашим пациентом мне не удалось. Я не говорил, что мне не известно его имя, я лишь предложил вам его не называть. Кажется, именно этого требует врачебная этика. Обманывать вас я не собирался.

Попытка извиниться была принята. Выходило, что негр лукавил только для того, чтобы облегчить диалог.

– О чем вы собирались спросить?

– Прежде всего меня интересует, как изменился Ашиев в интеллектуальном и личностном плане за время пребывания в больнице. Расскажите мне о своих наблюдениях.

– К тому, что было написано в журнале, мне практически нечего добавить. Замкнутый меланхолик. Шизофрения, маниакально депрессивный психоз. С двумя личностями в одной голове он поступил в больницу, с двумя, уверен, ее и покинул. Сначала мне казалось его обращение к собственному альтер эго весьма остроумным. Он называл его «Мистер Хайд». Читали этот роман – «Доктор Джекилл и мистер Хайд»? Не помню, кто написал. А потом я сообразил, что в его словах нет ни иронии, ни критического отношения к собственным ощущениям. Он обращался так к самому себе и вполне серьезно. Ну, и главное. У него возникло патологическое любопытство ко всему происходящему. Собственно это обстоятельство и составляет ядро моей исследовательской работы. Он смотрел «Волд оф Сайенс» с утра до вечера. Не знаю, понимал ли он хоть слово. Как-то пациент Ашиев попросил у меня посмотреть сотовый телефон. Я отказал. Но вместо телефона дал ему калькулятор. Так он, не отрываясь, давил на клавиши три дня подряд.

– В статье вы писали, что больного мучают кошмары. Он никогда не рассказывал вам, что именно ему снится?

– В Германии снова популярен Фрейд? Этот мир точно движется по кругу. Конечно, Ашиев много говорил об этом. Какая-то чушь, белиберда, и каждую ночь разная. Боюсь, я не смогу поведать вам от начала до конца ни одной его истории. Могу лишь сказать, что главными героями его сновидений часто были отец Игнат, барин и голодная дочка. Вам это о чем-то говорит?

– Нет, – негр перевел взгляд на правое ухо Перова. Похоже, он только что соврал.

– А что насчет аппетита и его гастрономических предпочтений?

Перов рассмеялся.

– Не знаю. Поговорите с нашим поваром. Но вообще-то он редко готовит под заказ.

– Напрасно смеетесь. Это очень важный момент. Тяга к терпким вкусам, в первую очередь к имбирю, в меньшей степени к корице, хрену и горчице – это один из основных маркерных признаков инфекции, – негр произнес ключевое слово, и веселье Перова улетучилось. Несмотря на десятки отрицательных анализов и мнение коллег, он был по-прежнему уверен, что причина заболевания Ашиева – инфекционная. Внезапный дебют. Стремительное развитие болезни. Угнетение двигательных функций. Слишком много случайных совпадений.

– О какой инфекции идет речь?

– Толком не знаю. Не могу вам сказать.

– Мы же договаривались с вами, что будем говорить начистоту.

– Я действительно не знаю. Думаю, речь идет о каком-то новом, неизвестном науке возбудителе. Я не знаю, гриб это, вирус или бактерия. Но это инфекция. Болезнь передается от человека к человеку. Я почти уверен, что через пару недель у вас появятся похожие пациенты. Я не знаю, что это за микроорганизм, но знаю, где его надо искать. Я был в городском водоканале. Там работал Ашиев. Его уволили за прогулы еще в мае. За символическую плату начальник ПТО, в котором работал больной, поднял табели и разнарядки. В течение двух недель до умопомешательства Ашиев проводил плановые ремонтно-профилактические работы на шестом коллекторе ливневой канализации. Там он и подцепил эту дрянь.

– Вы собираетесь обследовать городскую канализацию?

– Я уже сделал это. Не могу сказать наверняка, но мне кажется, я нашел то, что искал.

– Новая, неизвестная науке инфекция? Если так, то поздравляю. Вы на пороге крупного открытия.

– Оно намного крупнее, чем может показаться на первый взгляд. Доктор, у меня к вам будет одна просьба. Если вдруг Ашиев вернется – речь идет о ближайших двух-трех неделях – или появятся другие необычные пациенты, дайте мне знать, – негр протянул визитку на английском. На обратной стороне ручкой был написан телефонный номер. – Спасибо, что согласились встретиться. И извините, что попытался хитрить. Как ученый вы должны меня понять. Я делал это исключительно в научных целях, – негр встал с дивана и протянул белесую, словно постиранную ладонь.

– Приятно было познакомиться, доктор.

– Взаимно. Если что, обязательно позвоню. Кстати, не торопитесь уходить. Хочу вам дать с собой салата. Отличный вкус. Плюс куча целебных свойств.

8.

За минувшие три часа Валя просыпался трижды: два раза на раздолбанном кресле около бытовки и один раз у прилавка. Там он задремал стоя, прислонившись к дверному косяку, как ковбои в вестернах.

– Эй! Ты меня слышишь? – перед ним стоял лысый мужик в кепке и протягивал накладную.

Вряд ли он мог долго спать стоя, скорее, отключился на несколько секунд. Валя молча взял бумагу и сомнабулой побрел вглубь склада вдоль шестиэтажных стеллажей. Два валика, уайт-спирит и банка голубой краски «Гамма».

За минувшую ночь он не прилег. Снова вызывали неотложку. Мама захрипела около двух. Когда он вошел к ней в спальню, включил свет, она была без сознания. Глаза закатились, рот был широко раскрыт, а скрюченные пальцы сжимали фотографию с тумбочки.

Врачи приехали быстро. Померили давление. Двести двадцать на сто. После укола стало лучше. Она пришла в себя и смогла разговаривать с врачом.

– Вам же прописывали капотен. Почему не пьете?

– Дорого.

– Экономите? Похороны выйдут дороже.

Валя снова проснулся и ударился затылком об коробку с плиткой. Теперь уже он сидел на нижней полке. Где накладная? Сколько он спал? Тот в кепке все еще ждет? Нет, кажется, он все-таки отнес ему валики и краску. Надо проверить по накладным.

У прилавка собралась очередь. Подошел Ефимов.

– Давай пошевеливайся, студент.

Ефимов был получеловеком. От человека в нем остался внешний вид и способность говорить. Все остальное представляло собой смесь из сущности различных животных. Основная часть этого винегрета приходилась на шакала и свинью.

– Двенадцать банок «Полисандра», – парень в спецовке протянул Вале бумагу.

– На машине? Подъезжайте к соседним воротам, сейчас вынесу.

Лак был любимым Валиным товаром: в дальнем углу, где он лежал, пыли почти не было, а за стеной всегда играл приемник. Музыкальные предпочтения Вали и ребят из соседнего склада «Промтоваров» полностью совпадали. Лак был расфасован в удобные коробки по двенадцать килограммов, грузить которые было одно удовольствие.

Твой отец приемщик стеклопосуды,

Твоя мать уборщица в посольстве,

Он сын твоего отца, но тебе не брат,

Дура, ты решила жить с ними по совести.

«Белая ворона» – одна из лучших вещей «Чайфа». Задушевное старье обычно поднимало настроение. Но сегодня ни удобная упаковка, ни музыка за стеной не работали. Он слишком сильно хотел спать.

Парень с лаком в багажнике укатил. Валя наткнул отработанную накладную на гвоздь и снова заснул. На этот раз с открытыми глазами. Со стороны это выглядело, будто он долго смотрел вслед отъехавшей машине.

– Эй, студент, четыре палеты с новороссийским цементом ко вторым воротам.

Ефимов стоял перед воротами склада, но внутрь не заходил – боялся пыли.

Валя достал из кармана телефон. Двенадцать ноль восемь.

– Уже обед.

– Обед для тех, кто его заработал. Потом поешь. Давай быстрее.

Валя вспомнил надпись на стене склада, спрятанную за штабелями с товаром. Он видел ее только однажды, когда в мае выносил последний брикет со стекловатой. Привет из прошлого. Красным на сером бетоне было написано «ARBAIT MAHT FREI». Если бы можно было поставить «лайк» автору, Валя бы непременно это сделал. На базе не было слепящих прожекторов, разрывающихся от лая собак, вышек, вооруженной охраны со свастикой на рукаве и губными гармошками в карманах, тем не менее лагерный дух был осязаем.

Перерыв для него наступил на двадцать минут позже положенного. Прежде чем преступить к трапезе, он набрал телефон мамы.

– Как здоровье?

– Сейчас лучше. Но стошнило. Ничего не могу есть. Это все из-за химии.

– А давление?

– Сто сорок на девяносто.

– Ну, ничего. Бывало и хуже. Ты сегодня в магазин не ходи. Отлежись. Я хлеба по пути с работы возьму. Хорошо? Тогда до вечера.

Крана на складе не было. Чтобы не идти в контору, он полил себе на руки из пластиковой бутылки, умылся и вытер лицо майкой.

Залитая кипятком лапша чуть разбухла и стремилась вылезти из тарелки. Он высыпал приправу, а пакетик с рыжевато-желтой жидкостью, условно названной «бульон», от которого у него бывала изжога, отложил в сторону.

Последний раз в столовой он ел в прошлом месяце. В тот день, когда в меню напротив надписи «Суп лапша куриная» вместо «32» появилось «84».

Вчера вечером, когда Валя сдавал продырявленные накладные в бухгалтерию, он спросил про аванс.

– В этом месяце не будет, – не отрывая глаз от раскрытого на середине «Каравана историй», ответила кассирша и что-то еще добавила про кризис.

На заднем дворе, куда вела дверь пожарного выхода, было жарко и безлюдно.

Он ел, неторопливо пережевывая пищу, глядя, как под крышу соседнего склада забирались голуби. В «Стройматериалах» голубей не было. Слишком пыльно.

К четвергу надо было подготовиться к философии (девяносто шесть вопросов). Лекций по философии у него не было. Отличный повод позвонить Васильевой. Хотя нет. Лучше он напишет ей вечером в «Одноклассниках».

9.

Кроме Анжелы посетителей не было. Маша взяла пилочку для ногтей и склонилась над лампой.

– Под фортепьяно? – Маша была в курсе ее музыкальных увлечений.

– Нет. Вдвое длиннее обычного и подточи их.

– В смысле закруглить?

– В смысле сделать острыми.

Брови на лице Маши поднялись и опустились.

– Любой каприз за ваши деньги. Как всегда белые?

– Лучше красные.

– Отлично. Острые и красные. Немного агрессии будет как раз в вашем стиле.

Подушечка под левой рукой, тюбики и флаконы на полочке, пешеходы за окном – все выглядело немного необычно, хотя все было как всегда. Это она сама стала немного другой.

– Что-то вы сегодня неважно выглядите.

– И чувствую себя так же.

В два широких мазка кисточка покрыла ноготь красным.

– Вам нужно отдохнуть. Сходите в кино. Или пригласите кого-нибудь в гости.

Гости. «Войди в меня». Он так и не дождался от нее этих слов. Она не пригласила его, но и не смогла выгнать.

«Думаешь, твое “нет” что-то значит? Какого черта ты упрямишься?»

Какого черта ты или какого черта я? Был ли голос частью ее сознания или чем-то еще? Собеседник был непредсказуем, хитер, иногда вспыльчив, знал то, о чем не знала она, но не знал всего, что было ей известно. Совершенно независимое и незнакомое альтер эго. Откуда он взялся? Результат бесплодных музыкальных упражнений или ежедневного унижения в «Стране грез»? Впрочем, не все ли равно – как и почему. Вопрос в том, что ей теперь делать?

Вариант первый. Оставить все как есть. Кому плохо от этих разговоров? Она никому не причиняет вреда. Для нее самой они пока что не слишком обременительны. Если голос окажется излишне навязчив, будет мешать ей спать, есть, работать, играть на пианино, она обратится к специалисту за помощью. А пока можно все оставить как есть. К тому же – как знать, может, текущие изменения в психике – это результат ее творчества и необходимое условие создания действительно стоящей музыки. Говорят же, что многие из великих (Гойя, Ван Гог, Врубель, Гоголь, Бодлер) были не в своем уме. Она вспомнила фильм «Игры разума». Рассел Кроу ужился со своей болезнью. Сможет и она.

Вариант второй. Обратиться к врачу. Но что могут предложить врачи? Открой «Гугл». Шизофрения – психическое заболевание, часто неизлечимое. Начнут вытирать лишнее? А вдруг перестараются. Кто может сказать, где им следует остановиться? Уничтожение пациента как метод лечения. В таком случае она предпочитает оставаться больной. Не стоит делать из мухи слона. Все не настолько плохо, чтобы идти в больницу. К тому же психология – не хирургия. Пропишут таблетки, которые, в принципе, можно купить и без постороннего участия.

Вариант третий. Поискать решение проблемы самостоятельно. Интернет, справочники. Почитать про лекарства. Показания к применению, отзывы. Что-нибудь не слишком жесткое – чуть серьезней, чем настойка пустырника. Если возникнет проблема с рецептом, через Людку она попросит Веру Андреевну.

– Ого. Как это вас угораздило?

Маша разогнулась и выключила лампу. Анжела рассеянно поднесла руку к глазам. Под слоем белого акрила ноготь был фиолетово-синим.

– Нелепая случайность, – это было только предположение. Реальной причины она не знала. Забыла, как ударила, или не почувствовала. Еще один мелкий штрих к картине «Голоса в моей голове».

10.

После смерти водопроводчика Солнце шестнадцать раз сменило Луну, а он по-прежнему топтался на месте и снова проигрывал своему старейшему и главному сопернику – Времени.

Проститутка упрямилась. Попытки через нее обрести новые формы проваливались одна за одной. Она не старалась выполнить задание, и думала только о том, как бы поскорее выбросить его из себя. Дело было не в том, что он выбрал неправильный подход. Причина заключалась в особенностях формы. Что на уговоры, что на угрозы – реакция была одинаковой.

Еще хуже дело обстояло с насекомыми. Он не просто заполнил их – он провалился в эту дикую коллективную форму, как в западню. Проклятый ученый! Инфицирование насекомых в естественных условиях было бы невозможным. Негр создал огромную проблему, жертвой которой, скорее всего, станет и он сам.

Уже сейчас было ясно, что он не сможет продвинуться всерьез до тех пор, пока муравьи живы. Результатом одновременного заполнения форм, находящихся на разных ступенях эволюции, будут всегда гибридные формы, которые невозможно вписать в общий план развития. А это побочный продукт, подлежащий уничтожению. Очень скоро вместо поглощения новых форм он будет сражаться с собственной тенью, что намного больнее, чем отрезать себе конечность или выколоть глаз. Но если муравьев не остановить, они превратят Сольск в дурдом под открытым небом. Это не входит в его планы.

Он должен уничтожить муравьев на их же территории. После битвы мирового масштаба в прошлом перерождении ему предстояло сражение на половине квадратного метра аквариума. И нельзя сказать, чтобы эта битва обещала быть легче.

Дикие формы – самый неудобный противник именно по причине отсутствия интеллекта. Только воля – огромная, сложенная из миллионов индивидов, дикая и неуправляемая. В муравейнике он чувствовал себя как дипломат экстра-класса, случайно оказавшийся в клетке с тиграми. Весь его ум и опыт не значили здесь ничего. Но формы проникают друг в друга. Источник проблем одновременно служит и ключом к их разрешению. Впуская в себя высшие формы, низшие становятся немного умнее. И после этого с ними уже можно найти общий язык.

Когда муравьи станут достаточно умны, он подкинет им идею. Что-нибудь очень простое. Например, им понадобится новый муравейник. Но вот беда – в аквариуме напряженно со стройматериалами. Новая стройка потребует самопожертвования. В прямом смысле слова.

11.

Дима работал торговым представителем в продуктовой торговой сети «Астра». Предприятие было достаточно крупным: две сотни покупателей – от торговых палаток до супермаркетов, столько же поставщиков и месячный оборот в двадцать миллионов рублей.

Каждый день с утра до обеда Дима объезжал закрепленные за ним торговые точки, принимая заказы от покупателей, предлагая новые продукты и собирая долги за поставленный ранее товар. После обеда он передавал заявки начальнице отдела Ирине. За Димой было закреплено восемнадцать клиентов, в том числе два больших магазина. За месяц по его заявкам предприятие отпускало товаров на сумму около миллиона. Четыреста тысяч из них проходили наличными через руки Димы.

– Где деньги? – Тарасов, исполнительный директор «Астры», крепко сжав кулаки и отведя назад плечи, смотрел ненавидящим взглядом поверх узких очков.

Диме казалось, что сейчас он бросится на него через стол.

– Владимир Николаевич, я же вам только что все рассказал. Их украли. Я даже не сразу понял, что произошло. А потом смотрю – барсетки нету.

В Диме было сто двадцать шесть килограммов веса, и его красное лицо дрожало как вишневое желе.

– Как у тебя в руках вдруг оказались триста тысяч, когда дневная выручка по твоим точкам не больше восьмидесяти?

– В среду я не успел сдать выручку в кассу. Думал, потом отдам все вместе.

– Хватит с меня этой брехни. Когда ты вернешь мне деньги?

– Максимум через месяц.

– Меня не устраивает через месяц. Я хочу сейчас. Видеть выпученные глаза Тарасова было неприятно и страшно. Дима смотрел в окно за его спиной. За окном светило солнце.

Большинство товаров «Астра» отпускала с отсрочкой платежа в два месяца. Акты сверки взаимных расчетов бухгалтерия делала не чаще одного раза в три месяца, причем передавали эти документы тоже через Диму.

Уже через два месяца работы в «Астре» Дима понял, что может беспрепятственно взять на время из оборота сто тысяч, и никто этого не заметит. Недостача выплывет наружу, только если бухгалтерия сети проведет сверку взаимных расчетов со всеми его клиентами разом. Ситуация теоретически возможная, но крайне маловероятная.

За три года работы в «Астре» Дима много раз заимствовал в конторе необходимые суммы и всегда благополучно выкручивался. Важно было успеть вернуть деньги до Нового года, когда бухгалтерия подбивала окончательные сальдо по контрагентам.

Так могло продолжаться и дальше, если бы однажды Дима не превысил кредитный лимит более чем втрое.

– У меня нет этих денег. Я же говорил.

– Да мне плевать. Ты украл у меня триста тысяч. Так верни мне их.

Дима чувствовал, как горит лицо и нервно дрожат руки, сжимавшие пачку актов сверки.

– Это не я.

– Ты слышишь меня? Отдай мне мои деньги!

Полгода назад Дима решил подзаработать по-крупному.

До торговой сети он работал менеджером по закупкам в «Южной зерновой компании». Оттуда сохранились контакты: телефоны, адреса, знакомства, но самое главное – осталось коммерческое чутье и интерес к спекуляциям на зерновом рынке.

Уже трудясь в «Астре», Дима продолжал интересоваться прогнозами на урожай, состоянием посевов и ценами на зерно. У торгового представителя в пути от одной торговой точки к другой бывает достаточно времени на размышления. У него созрел план, и он ждал подходящего момента.

В апреле этого года время пришло. Дима понял, что цена на пшеницу в июле неизбежно рухнет. На этом он и собирался заработать. Дима открыл ИП, взял кредит в банке, объехал переработчиков и заключил договоры с мельниками на поставку пшеницы. Когда цена на пшеницу составляла семь с половиной рублей, Дима предлагал по шесть рублей за килограмм с поставкой через два месяца. Четверть суммы с покупателей он взял авансом.

Пшеницу к указанному сроку он заготовил. Мельники выбрали товар на сумму аванса и отказались забирать с элеватора остальное, ссылаясь на низкое качество отпускаемого продукта. Никто не хотел переплачивать. Рыночная цена пшеницы на тот момент составляла уже пять рублей.

Проект забуксовал. Цены на зерно сначала ползли вниз, а потом и вовсе безнадежно обвалились. Банк требовал процент по кредиту, элеватор – оплату услуг по хранению. Каждый день съедал шесть тысяч рублей. Дима залез в несанкционированный долг к работодателю, превысив безопасный лимит втрое. Далее ситуация развивалась еще более неприятно, хотя и вполне предсказуемо.

– В общем так, – Тарасов встал и заходил взад-вперед по кабинету. – Через час либо деньги будут лежать у меня на столе, либо ты будешь лежать в травматологическом отделении больницы. А теперь пошел вон. И не вздумай убегать. Ищи деньги, где хочешь. Ребята помогут тебе собраться с мыслями.

12.

Прохлада в коридоре была казенная. В полумраке коридора люди в погонах быстрым шагом сновали туда-сюда и громко хлопали дверьми. Суд обязал его появляться в этом месте дважды в месяц.

На стене перед входной дверью висела доска с заголовком «Разыскиваются». Почти пустая, если не считать одной фотографии в нижнем левом углу.

12 июля текущего года ушел из дома и не вернулся Ашиев Геннадий Михайлович, 1974 года рождения. Уроженец города Курска. Особые приметы: лицо худое узкое, глаза голубые, от подбородка до нижней губы тонкий шрам. Если вам что-либо известно о местонахождении этого человека, просим немедленно обратиться в любое отделение УВД г. Сольска.

Двадцать четвертый кабинет находился в самом конце коридора. Под номером на синей облезшей табличке золотыми буквами было написано: «Инспектор ФСИН Быков». Перед кабинетом на диванчике сидели двое. Оба коротко стриженые, черные от загара и небритые.

– Кто последний?

Тот, что сидел ближе, уставился на него, словно удав на кролика.

– Ты кого, мля, последним назвал?

Валя замялся.

– Я имел в виду кто крайний?

Тонкие губы урки расплылись в уродливой улыбке, обнажая за собой редкий ряд гнилых зубов. Он набрал в легкие воздуха, чтобы начать блатной стеб по понятиям, но приятель оборвал его:

– Не кипишуй. Заходи, парень. Свободно, – и кивнул головой на дверь.

– Спасибо.

Валя постучал и заглянул в прокуренный кабинет. У окна сквозь дым едва виднелась темная человеческая фигура.

– Можно?

– Фамилия?

Валя вспомнил анекдот, рассказанный Ургантом про старого еврея. Второй раз за минуту ему отвечали вопросом на вопрос.

– Жуков.

– Заходи.

Сквозняк от двери вытянул дым в раскрытое окно. Расплывчатая фигура превратилась в человека в форме. В памяти всплыл лязг решеток клетки в зале суда. «Руки за спину, лицом к стене». «Встать, суд идет».

По эту сторону двери он чувствовал себя не лучше, чем по ту.

На стене висел портрет президента. Поток горячего воздуха из вентилятора шевелил бумажки на столе.

– Как дела, Жуков? – полицейский похлопал его по плечу. Несмотря на утренний час, рубашка на нем смялась, а под мышками выступили темные круги пота. Полицейский курил, и сизый дым медленно плыл к потолку.

– Нормально, – Валя сел на край ближайшего к выходу стула.

– Да ты не робей. Первый раз всегда стремно. А потом ничего, привыкаешь.

У Вали не было подобных планов на потом, но он не стал говорить об этом. Лучше коротко отвечать на вопросы. В идеале односложно: «да» или «нет». Что менты, что урки: прицепятся к слову, потом не отвяжешься.

Инспектор достал с полки тонкую папку в несколько листов. В правом верхнем углу первой страницы была вклеена Валина фотография.

– Так, сегодня двадцать второе, четверг. Есть. Прибыл вовремя. Пока идем по расписанию. Вот твоя подписка о невыезде, – инспектор открепил от остальных бумаг листок, подвинул его к Вале и протянул авторучку.

– Черта города для тебя буек. Заплывешь – утонешь. Усек?

– Да.

Рука инспектора снова легла Вале на плечо.

– Ты что как неродной? Расслабься. Чай будешь?

– Нет. Спасибо.

От этого панибратства было особенно неуютно. Так же по-приятельски с ним разговаривал сначала дознаватель, а потом следователь, прежде чем он оказался на скамье подсудимых.

– Учишься?

– Да.

– Справку с места учебы.

– Так каникулы. Все в отпусках.

– Это меня не касается. Здесь написано – справка, значит справка. И не затягивай, – инспектор уставился на него немигающим взглядом. – А что ты такой грустный? Радоваться надо. Живой, здоровый, на свободе. Мог бы сейчас в четырех стенах на тахте сидеть. Тебе сейчас сколько? – он заглянул в анкету и провел пальцем по столбцу вниз. – Семнадцать полных лет. Вообще шикарно. Считай, джекпот сорвал. От армии отмазался. С судимостью не берут. От счастья прыгать до потолка надо, а ты киснешь.

– Мать болеет. С утра опять плохо было.

– Все время от времени болеют, и даже иногда умирают. Так что ты на этом сильно не сосредотачивайся, – инспектор покачал головой, задумался и выпустил вверх облако едкого дыма. – Нам придется повозиться с тобой, но мы все равно сделаем из тебя человека. Такого, каким он должен быть. И главное, Жуков, мой тебе совет, – он захлопнул папку. Улыбка вдруг исчезла с его лица. – Не сваляй дурака. Помни, что попасть за решетку всегда намного легче, чем оттуда выбраться. Любое, даже самое мелкое правонарушение может превратить условный срок в реальный. А пока – свободен. До вторника.

13.

Дима побитой собакой вышел из кабинета директора. В приемной секретарша Лена с отсутствующим видом стучала по клавиатуре. Она слышала, если не весь разговор, то большую его часть точно. Тарасов орал как резаный.

Дима положил на край стола измятые акты сверок. Лена даже не повернулась. Он хотел сказать ей что-нибудь отвлеченное и веселое, чтобы она знала, что ему плевать на наезды начальства, но ничего не приходило на ум, а продолжительная пауза нагнетала обстановку.

Он молча вышел в коридор, а через него на улицу. За ним проследовали два охранника.

– Эскорт? – подумал он и тут же ухмыльнулся своей мнительности.

Ребята просто вышли покурить. «Астра» – это всего лишь большой магазин, а не мафиозный синдикат. Он задрал рукав и посмотрел на часы, по привычке любовно задерживая взгляд на позолоченном хронометре. Дима носил дорогую реплику «Ролекса», отличить которую от оригинала смог бы только специалист.

Третий день он путешествовал на перекладных. «Мерседес» стоял на ремонте. Полетел правый рычаг подвески на переднем колесе и оба амортизатора. Триста километров каждый день по разбитым дорогам выходили боком. Впрочем, и возраст машины – пятнадцать лет – тоже был почтенным. Мастер обещал окончить работу к четвергу. Остатка тарасовских денег должно было хватить, чтобы рассчитаться за ремонт.

Пройдя квартал, Дима как бы невзначай обернулся, чтобы окончательно развеять глупые фантазии о слежке. Соблюдая дистанцию в пятьдесят метров, два охранника молча следовали за ним.

Дима пошел быстрее. Жир на груди и животе неприятно запрыгал, отбивая каждый шаг.

Он шел по улице, куда глаза глядят, стараясь, чтобы со стороны его движение выглядело направленным. Ребята сзади должны думать, что он идет за деньгами и точно знает куда.

– Сволочи, – оглядываясь назад, пробормотал под нос Дима, чувствуя, как пот течет по внутренней стороне левого бедра. «Должно быть, трусы уже промокли, – подумал он. – Скоро на штанах проступит темное пятно, как будто я обмочился».

Охранники уверенно продолжали преследование, сохраняя дистанцию и, похоже, не беспокоясь о конспирации.

Дима прошел еще два квартала и сбросил темп втрое. Прогулочным шагом он подошел к перекрестку. Светофор заморгал зеленой фигуркой человека, и Дима рванул через дорогу.

Автомобильный поток двинулся, отрезав преследователей от него.

До этого последний раз Дима бегал на уроке физкультуре. Полтора километра за двенадцать минут были не только худшим результатом в классе, но и, по мнению физрука, абсолютным антирекордом школы.

Он повернул за угол и очутился на безлюдной улочке с тополями по обе стороны дороги. Частные дома – ни подворотен, ни подъездов. Выигранные десять секунд стремительно таяли. Шансы скрыться от преследователей, поднажав на педали, были нулевыми.

Вдоль тротуара шла широкая сточная канава. Она упиралась в автодорогу и широкой бетонной трубой уходила в землю.

Выбирая между сломанными ребрами и грязными штанами, Дима выбрал последнее.

Грязная жижа заполнила кроссовки. Он представил, сколько разбитых бутылок должна была хранить в себе эта грязь, и сжал губы. От сероводорода ком тошноты подкатил к горлу, а из глаз потекли слезы. В глубине трубы наверняка нечем дышать. Он решил, что десяти шагов внутрь будет вполне достаточно. Один, два, три… Стало темно. Уличный шум затих. Остался только шум колес проезжающих над головой автомобилей. Иногда колесо попадало в выбоину в асфальте, и Дима слышал глухой удар, эхом разносившийся по трубе…Четыре, пять. На шестом он споткнулся обо что-то лежавшее поперек и упал, вытянув перед собой руки. Пальцы наткнулись на скользкое препятствие и тут же провалились в него. Тухлая вонь, перебив запах канализации, ударила в нос. Он задохнулся и закашлял.

Просто сама по себе грязь не могла так вонять, даже если бы она находилась на дне канализационной ямы. Из жижи дохнуло, будто он разбил пакет с тухлыми яйцами.

Дима поднялся на ноги.

В его правой руке непонятно откуда появились замазанные грязью очки с отломанной душкой. Он никогда не носил очков, даже солнцезащитных. С локтя грязь крупными сгустками сваливалась вниз. Поломанные очки в руке мелко затряслись, и он бросил их обратно в жижу.

Ногой Дима нащупал предмет, о который споткнулся. Похоже на мешок. Наверное, совсем прелый, раз он проткнул его пальцами. А может, и дохлятина. Он вспомнил бабу Таню с четвертого этажа. Сердобольная соседка приютила в квартире восемь кошек. Каждый месяц она топила новорожденных котят, складывала их в пакет и выбрасывала на мусорку.

Дима убрал ногу. Какое-нибудь крупное, раздувшееся от внутреннего гниения животное. Баран или корова. Он представил, как провалился руками внутрь разлагающегося трупа, и его вывернуло наизнанку.

Рвотой забило нос. Хорошо было бы высморкаться, но глаза вцепились в предмет под ногами. Он наклонился, чтобы разглядеть его получше, но тут же выпрямился и отступил на два шага назад. На поверхности жижи плавала человеческая рука. Она была глянцевой от грязи. Мягкие ткани превратились в грязный кисель, удерживаемый на костях кожей.

Препятствие, о которое он споткнулся, было человеческим трупом, а болтающийся край воображаемого мешка был головой утопленника.

На фоне светлого пятна выхода из трубы появился перевернутый человеческий силуэт. Один из парней Тарасова, чтобы не пачкаться, залез на край трубы и заглянул внутрь. Силуэт покрутил головой, что-то крикнул в темноту и исчез. Вряд ли он что-то мог разглядеть, но формально свою работу выполнил.

Диме было на него наплевать. На фоне зловещей находки история с деньгами поблекла и превратилась в малозначительное обстоятельство. Единственным желанием было как можно быстрее выбраться из трубы. Будь его воля, он бы побежал, но вязкая жижа под ногами превращала каждый его шаг в кадры замедленной съемки. Выйти из трубы оказалось сложнее, чем в нее войти. Во всяком случае, так ему показалось.

Сзади что-то громко хлюпнуло, и он остановился. Не оборачиваться. Если он увидит позади себя поднявшегося из жижи утопленника, дальше идти он уже не сможет.

Последние четыре шага – и жижа отпустила его.

Он вылез из трубы и задрал голову к небу. Солнце стояло в зените и приятно слепило своими теплыми лучами.

Никто не набросился на Диму. Утопленник не воскрес. Ребята Тарасова ушли.

Он сдвинул промокший левый рукав, стараясь не приближать руку к лицу. Ладони по-прежнему тошнотворно воняли. На замазанном грязью циферблате китайского «Роллекса» стрелки показывали полдень.

14.

И с голосом в голове тоже можно жить. Существует масса вполне безобидных личностных особенностей, не доставляющих серьезных неудобств ни их обладателям, ни всем остальным. Ей ли не знать! Каждый пятый ее клиент – человек особенный. Грань между психическим заболеванием и психическим отклонением весьма размыта. Желание попробовать на вкус чужую мочу – это заболевание или отклонение? А если речь идет не о моче, а о крови? До тех пор, пока особенности не становятся опасными для окружающих, они вполне могут считаться отклонениями.

«Предлагаю перенести сеанс самоанализа на более подходящее время. Не отвлекайся. Через час магазины закроются, а мы до сих пор не подготовились. Тебе следует поторопиться».

– Ничего мне не следует. Все это чушь собачья. Бред. И эта затея и разговоры с тобой. У меня просто поехала крыша. Раздвоение личности. И по-хорошему надо идти к врачу. Если бы не музыка, я бы так и поступила.

«Отлично. Ты можешь отрицать мое существование, как и существование окружающего мира в принципе. Считай это “матрицей”, если тебе так удобней. Не важно, что ты думаешь, важно, что делаешь. А насчет врачей – ты права. Эти люди разрушат твой талант в два счета. Стоит только попасться им на глаза, и тебя направят на принудительное лечение. Скорее всего, электрошоком или как там это сейчас называется? И превратят в бесчувственный овощ. Поэтому не дури. Ты – великий композитор. Ты знаешь это, а скоро об этом узнает и весь мир. Но прежде нам нужно подготовиться».

Перед ней на столе стояли двадцать шесть бутылок с ряженкой «Веселая коровка». В руках мелко трясся инсулиновый шприц наполненный кровью. На предплечье левой руки вздулись два синяка – в вену она попала с пятого раза.

– Господи, что я делаю? – Анжела положила шприц на стол и взялась обеими руками за голову. – Срочно к врачу. Все зашло слишком далеко.

«Не паникуй. Давай. Самое трудное уже позади. Мы не можем ждать. Ты же не хочешь получить признание посмертно?»

– Я не хочу этого делать.

«Будь ты более востребованной, в этом не было бы никакой необходимости. Но семь клиентов за неделю – это чудовищно мало. К тому же царапины и укусы в твоем исполнении абсолютно ненадежны».

– А я должна была рвать им зубами задницы как бультерьер?

«Не нервничай. Я просто обосновываю тебе необходимость манипуляций с кефиром».

– Это ряженка.

«Не важно. Прокалывай снизу, под швом. По капле в каждый пакет. И не забудь тщательно взболтать, прежде чем вернуть их на магазинную полку».

– Они заметят.

«Если сделать все грамотно, не заметят. У каждой знаменитости свой путь. У большинства он пролегает через кровать продюсера. А твой – через прилавок с кисломолочной продукцией. Делай, что я тебе говорю, и до первых заморозков ты выступишь перед тысячами слушателей. Это будет намного круче, чем концерт в “Олимпийском”. Кроме того, я обещаю тебе не только выступление, но и ошеломительный успех».

– Хорошо. Я сделаю это. Я расставлю эти коробки обратно по полкам. Но мне не нужны ни концерты, ни слушатели. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Исчез раз и навсегда. Слышишь? Просто оставь меня в покое. Мы договорились? Почему ты молчишь?

15.

Многометровая черная волна шумно вспенилась на гребне и накрыла с головой. На стройке за забором собачий лай превратился в саундтрек из «Обители зла». Портал открыт. Ветер принес запах раскаленного асфальта и машинных выхлопов из Нижнего мира.

Кто этот парень с телефоном в руке? Кажется, они знакомы. Разве в Темном Царстве есть сотовая связь? Или он пытается дозвониться до кого-то по ту сторону ворот?

Чернота отступила.

Вот это нахлобучило! До сих пор не отпускает. Вчера бабуля хотела МЧС вызывать, чтобы его из туалета выкурить. Он проторчал там два часа, пытаясь отыскать выход.

С утра он собирался пойти в технарь (ныне колледж, а в недавнем прошлом ПТУ № 8). И только когда зашнуровал кроссовки, вспомнил, что второй месяц идут каникулы. Но разуваться не стал.

Денег не было – двадцать четыре рубля мелочью в правом кармане сложно назвать деньгами. Все надежды были на Дрона. Имя приятеля всплыло в голове само собой, а собственное, как ни старался, он не мог вспомнить. Дрон, кстати, тоже был на мели, но обещал что-нибудь придумать. А придумки всегда сопровождались продолжительными телефонными переговорами.

– Да. Убойная – я тебе говорю, – Дрон ходил взад-вперед, оттопыривал нижнюю губу, как Сильвестер Сталонне, говорил в нос и часто сплевывал сквозь передние зубы. Со стороны это выглядело очень круто. – Сегодня надо брать. Завтра уже не будет.

В голову пришли первые строчки детского стихотворения «У меня зазвонил телефон». Он попытался вспомнить кого-нибудь еще, кроме слона, который просил шоколада для своего сына, но ничего не получилось.

– Есть контакт, – Дрон выключил телефон и сунул его в карман. – Подожди. Я скоро.

Фраза давно стала классикой жанра и означала переход от подготовительного этапа к этапу реализации очередного замысла великого комбинатора. Несмотря на внешнее разнообразие, идеи быстрого заработка всегда предполагали кидалово, и именно по этой причине чаще всего оказывались жизнеспособны.

Приятель скрылся в темноте шестого подъезда и вернулся через пять минут, размахивая двумя пятисотками.

– Опачки. Поехали, Юстас.

Точно. Его зовут Юстас. Так же, как знаменитого английского флибустьера. Когда-то его звали Юра Стасов. Но это было давно. До премьеры «Пиратов Карибского моря».

– Откуда мани?

– Костя Золотой банкует.

Точный маршрут от исходной точки к продолжению праздника души по-прежнему оставался загадкой. Коробок стоил как раз тысячу. Тупо кинуть Золотого они не могли. Рассчитывать на щедрость или плохую память Кости тоже вряд ли стоило. Но Дрон точно знает, что делает.

Кондуктор в троллейбусе настойчиво требовала показать билеты, и они вышли, не доехав две остановки. Путешествие в четыре квартала под палящим солнцем воскресило в памяти эпизод из «Безумного Макса». Юстас начал внимательнее присматриваться к редким прохожим. Некоторые из них действительно здорово напоминали зомби.

Юстас и Дрон остановились у аккуратного двухэтажного дома из итальянского кирпича. Отполированная до блеска кнопка звонка чуть не светилась в середине пятна на заборе, грязного от сотен рук. Калитку открыла хозяйка – толстая цыганка Анечка, обернутая в ярко-красный шелковый халат. В открывшемся дверном проеме виднелся красиво благоустроенный двор: ровно подстриженный орошаемый газон, декоративные деревца и дорожки, вымощенные цветной тротуарной плиткой, и такой же блестящий, как и кнопка на заборе, шестисотый мерседес.

– Кораблик, – сказал Дрон и протянул цыганке деньги.

Толстые окольцованные золотом пальцы подхватили купюры и запихнули их в карман халата. Хлопнула калитка. Кусочек красивой жизни, который созерцал Юстас в дверном проеме, исчез, вызвав мечтательный вздох:

– Живут же люди. И институтов не кончали. Может, даже и читать не умеют.

– Считать умеют точно, – хмыкнул Дрон.

Из калитки выскочил ребенок шести лет, похожий на черномазого хоббита, сунул Дрону в руку небольшой сверток из белой бумаги и убежал обратно домой. Калитка снова громко захлопнулась. Дрон покрутил в пальцах пакет с марихуаной, внимательно разглядывая его, словно видел подобный предмет впервые.

– Дунем?

– Так Золотой спалит, что пакет не полный.

– А мы забодяжим. Пойдем.

Остановочный ларек был зарешечен, как тюремная камера. На вывеске красными буквами было написано: «Макдоналдс», но заведение вряд ли работало по франшизе.

За стеклом витрины висел пожелтевший прейскурант. Юстас трижды пробежал глазами от начала до конца, прежде чем нашел нужную позицию: «Чай зеленый – 16 руб.». Юстас высыпал на прилавок горсть монет. В окошке появилась женская голова.

– Стакан зеленого чая, – скомандовал Дрон, – Заваривать не надо. Я сам.

– Сколько сахара?

– Четыре ложки, – усмехаясь собственной шутке, Дрон заморгал как светофор.

Сладкий кипяток остался остывать на грязном столике. Они зашли за остановку. Дрон распотрошил сигарету и туго набил ее, немного разбавив марихуану табаком. «Принцесса Гитта» заполнила освободившееся пространство цыганского пакетика. По цвету чай несколько отличался от анаши, но, немного поколдовав, Дрон добился вполне однородного внешнего вида.

Юстас втянул в себя едкий дым и услышал знакомый шум закипающей где-то за спиной волны. Холодный морской ветер шевелил волосы на макушке. Только не оборачиваться. Увидеть можно что угодно. Лучше смотреть на расплывающуюся в животной улыбке рожу приятеля, на проезжающие мимо машины, на пыльные кусты придорожного бурьяна. И ни о чем не думать. Лучше ни о чем не думать, пока он не вернется домой.

Юстас прислушался. Шум за спиной затих.

– Ну что вставило? – голос звучал эхом прошлой жизни. – Анечка фуфлом не торгует.

Паузы между слов были настолько велики, что он успевал забыть предыдущее слово, прежде чем слышал следующее.

По дороге домой Юстас оживленно смотрел по сторонам и часто оборачивался. Волна все же накрыла его. В голове шел бой. Орки нападали на него со всех сторон. Он отстреливался из винчестера, перезаряжая его взмахом правой руки и прислушиваясь к звону падающих под ноги гильз.

16.

Знакомство алчного жирдяя с покойным водопроводчиком произошло совершенно случайно. С одной стороны, это было очень кстати (наполнение проститутки по-прежнему шло довольно вязко), с другой – подарки судьбы всегда настораживали его. Да, когда он спит, все решает случай. Но после пробуждения он привык брать ситуацию под контроль, и всякий сюрприз означает неполноту этого контроля.

Впрочем, подарок был весьма посредственного качества. Единственный плюс – доступность. Все остальное – сплошные минусы. Отвратительное состояние тела, глупость и теснота формы. По большому счету это была действующая информационная свалка, состоящая из тысяч навязанных политиками и рекламой стереотипов мышления. Собственного содержания в этой форме практически не было. Как сказал по телевизору местный клоун, «за жемчугом надо нырять, а дерьмо приплывает само». Ну что ж, сейчас он рад и дерьму. Лучше он будет тесниться в захламленной пустышке, чем зябнуть в сыром подземелье.

17.

Дима съел только половину жареного окорочка, купленного в «Магните», и отодвинул тарелку в сторону: мясо стало поперек горла.

Слишком часто его начало тошнить в последнее время. Может, зарождающееся отвращение к еде – это не так уж плохо для человека с весом в сто двадцать шесть килограммов, но будь его воля, он выбрал бы какой-нибудь другой, менее радикальный способ похудеть.

Он закрыл газету с объявлениями, в которой галочками выделял приглянувшиеся варианты, и вытер жирные пальцы о полотенце. В газете он искал новую квартиру. Этот адрес знали Сергей и Марина, а значит, мог узнать и Тарасов.

Живот неприятно заурчал. Вот и позавтракал. Будь он проклят, этот чертов «Магнит» с его домашней кухней. Через час он собирался забрать машину из ремонта. Теперь ни о какой машине не могло быть и речи. Лишь бы до кровати добраться. Надо позвонить мастеру.

А может, это что-то вроде знака свыше? Может, не стоит торопиться с машиной? Кажется, все его неприятности и начались именно с нее. Подняв капот старенького мерседеса две недели назад, он распахнул ящик Пандоры. Ремонт ходовой, срыв контрактов по пшенице, ссора с Тарасовым, чертов труп в сточной трубе. Он так и не заявил о своей находке в полицию – от ребят в форме сейчас следует держаться подальше. Теперь еще и отравление. Хорошо, если не ботулизм.

Дима с трудом встал из-за стола. Авторучка, которой он помечал понравившиеся объявления, покатилась и упала на пол. Голова закружилась, и перед глазами яркими образами пронеслись сцены минувшей недели.

Прилавок «Магнита» с готовыми продуктами: жареный карп, салат оливье, греческий и злополучный цыпленок табака… Потом пачка актов сверки взаимных расчетов с суммами, обведенными карандашом… Толстые, медленно шевелящиеся и дрожащие от гнева губы Тарасова… Перед глазами поплыли пейзажи из «Воображариума доктора Парнаса» (Дима видел этот фильм в минувший четверг в развлекательном центре «Семь звезд», когда гулял с Юлей). Тонкие узкие лестницы, уходящие в небо, каньоны и пустыни в красных марсианских тонах и пирамида с усеченной вершиной. Тысячи ракурсов древнего сооружения снаружи и тысячи картин внутреннего плана, складывающиеся воедино. Полчища огромных муравьев ползали по ее стенам…

За спиной что-то хлюпнуло. Дима повернулся и увидел грязного мертвеца в дверях кухни. Он сразу узнал его по перекошенным солнечным очкам со сломанной душкой. Утопленник из трубы раскачивался из стороны в сторону и тянул к нему гнилые руки…

Потом все исчезло.

Съеденное мясо рвалось из желудка, а в левом ухе что-то зашуршало, словно туда забрался таракан и поскреб когтистой лапкой по барабанной перепонке. Его состояние все меньше походило на обычное отравление. Как будто он объелся грибов, о которых читал в одном из последних интервью Пелевина. Но на краю стола стояла тарелка с остатками курицы.

А может, это и не отравление вовсе? Фантом в дверях напомнил о встрече в сточной канаве. Возможно, того человека убила чума, птичий грипп или эбола, и теперь зараза перекинулась на него. Он сам теперь и есть зараза.

Голова взорвалась от смеха. Дима свалился на пол и схватился руками за шею. Непрерывный выворачивающий смех не давал сделать вдох. Кровь прилила к лицу, а из глаз потекли слезы. Его вырвало (второй раз за последние три дня), но он не заметил этого в приступе безудержного веселья. Потом вдруг смех исчез. Дима попробовал вспомнить, чему он смеялся, и не смог.

Он с трудом достал с полки сотовый телефон и нажал кнопку вызова.

– Алло, – прозвучал в трубке голос дежурного врача.

– Я… мне… – Дима промычал в трубку что-то нечленораздельное и уронил телефон. Ноги вдруг стали тяжелыми и мягкими. Он с трудом добрался до дивана и лег, сжавшись в клубок и обхватив голову обеими руками.

Голова разболелась еще больше. Сильно тянуло в подреберье, руки и ноги выворачивало в суставах. Надо позвать на помощь. Кого угодно. Немедленно. Попробовать еще раз. Он пошарил рукой по полу. Телефона не было.

Вдруг голова, словно изменив форму, перекатилась набок, выворачивая шею. Дима перевернулся, чувствуя, как цепляет оскалившимися сухими зубами обивку дивана. Глаза высохли и не закрывались. Он одновременно видел и пол, и потолок. Не искривленной картинкой, какую дает зеркало заднего вида с увеличенным углом обзора, а множеством совершенно плоских изображений, как если бы в голове стояли сотни видеокамер, снимающих комнату под разным углом. Перед носом непрерывно мельтешили какие-то два куска толстой упругой веревки.

Ноги уперлись в спинку, словно стали длиннее. Он сполз с дивана на пол и лег на живот.

Так было лучше. Намного лучше.

Вдруг Дима заметил, что не касается телом пола, а висит в воздухе, упираясь конечностями в пол. Он чуть повел в стороны отяжелевшей головой, цепляясь невероятно длинными острыми клыками за линолеум. Этого движения оказалось вполне достаточно, чтобы он мог оглядеть себя со всех сторон.

Из висящих на нем лохмотьях одежды торчали три пары тонких, покрытых хитиновыми шипами лап насекомого. Чуть ниже последнего ребра возникла перетяжка, образующая тонкую талию, за которой следовало массивное брюшко. Внимательно приглядевшись к мелькающим перед глазами веревкам, Дима понял, что это были его усы.

18.

Солнечным субботним днем хотелось чего-то большего, чем посиделок у компьютера или бесконечных разговоров с мамой перед телевизором. Не обязательно экстраординарного. Пикник бюджетом в восемьдесят шесть рублей – столько стоили две бутылки кока-колы, которые Валя купил в ларьке на остановке – вполне годился.

С Витькой последний раз он виделся неделю назад на порожках Городского суда. Давно было пора встретиться.

Ворота гаража с вывеской «Автосервис Соколова» были открыты. Внутри стоял заезженный белый мерседес. Окно водительской двери было открыто. Магнитола играла «Макарену».

Валя склонился над смотровой ямой.

– Бог в помощь.

О бетон звякнул гаечный ключ. Из ямы высунулась голова Витьки.

– По субботам Бог отдыхает. Приходится отдуваться за двоих.

– Скоро перерыв?

– Начался с твоим приходом, – Витька вылез из ямы и снял промасленные насквозь перчатки.

– Как дела?

– Пойдем в беседку. Там расскажу.

Витька добавил громкости, и они вышли наружу. Беседкой он называл шиферный козырек у задней стены, прикрывавший от дождя черное бревно.

Бревно лежало на этом месте много лет, и было сплошь покрыто резным орнаментом, как ритуальный столб диких племен. Символические изображения гениталий и матюги заменяли ритуальные рисунки и заклинания. Перед бревном располгался живописный пятак жирной молодой травы. А дальше был пустырь – синий от цветущего цикория. Пейзаж несколько отравляли четыре стопки лысых покрышек, но не настолько, чтобы серьезно повлиять на общее впечатление.

Витька вытер руку о надетый на голое тело комбинезон. Валя протянул ему колу.

– Как мать?

Вопрос из двух слов сбросил настроение на ноль. Он собирался немного отвлечься от насущных проблем, а его ткнули в них носом.

– По-прежнему. Раз в неделю ко врачу. Еще дважды выходит в магазин за продуктами. Все остальное время у телевизора. Болеутоляющие не держат. Часто плачет. Обещали выписать рецепт на наркотики. Плюс давление. Скорая через день. Но самое скверное – страх. Оба понимаем, к чему дело идет, но боимся говорить об этом.

– Хреново. Уже облучали?

– Нет. Химия. Но, кажется, бесполезно, – ему было неприятно говорить об этом. Словно, проговаривая эти слова, он крал шансы на ее выздоровление. – Сам как?

Витька хмыкнул и отхлебнул из бутылки. Напускать на себя «бывалость» – его излюбленная привычка. Он на два года старше, но часто вел себя так, как будто был Валиным дедом.

– Как писюн в рукомойнике. Даже говорить не хочется. Одна фигня. Начиная с поломанного домкрата и заканчивая стройкой под окном.

Окна Витькиной квартиры выходили на строительную площадку. С утра до ночи там орали рабочие, шумели бетононасосы и автокраны.

– А тут еще эта история. Анька, когда услышала, что за капот и крыло двадцать тысяч платить придется, сказала: «Лучше бы тебя посадили». Совсем озверела. Если бы не дочка, бросил бы на хрен стерву.

Валя совсем забыл про деньги. Суд обязал их выплатить владельцу машины стоимость кузовного ремонта переднего крыла, которое они помяли, когда убегали от патрульки. А это две трети зарплаты, которую он распланировал до последней копейки.

– Философию сдал?

– Последняя попытка на следующей неделе. Если завалю, осенью отчислят. Что, впрочем, укрепит наше финансовое положение. Буду дальше банки с краской таскать. Арбайт махт фрай. Хотя не хотелось бы, конечно, посвятить этому увлекательному занятию остаток жизни.

– Да. Лучше уж гайки крутить. Я же тебе говорил, лучше забашляй, как это сделали все нормальные люди. Три тысячи – не великие деньги. Кстати, мне вчера Ден звонил, просил пару сотен на телефон подбросить.

Слышать это было неприятно. Валя считал Дениса своим другом и Витькиным знакомым. Они и познакомились через Валю. Денис за лето ему не позвонил ни разу.

– Хвастался, что закрутил дома с какой-то подругой. Родители уехали на море, и он гуляет по полной. Вернее отгулял, судя по просьбе. Охренеть – он баб меняет как перчатки. Ну, ничего. Вот Анька меня бросит, будет тогда праздник и на моей улице.

Валя с сожалением и стыдом подумал о собственном сексуальном опыте. Два неловких поцелуя с одноклассницей на выпускном вечере и робкое пятиминутное ощупывание левой груди случайной знакомой на дискотеке. Все.

Если бы у мамы не обнаружили опухоль, весьма вероятно он лишился бы тяготившей его девственности еще весной. Предпосылки были более чем серьезными. Девушку звали Кира Васильева. Они встречались две недели и вплотную приблизились к первому поцелую, когда вдруг все перевернулось с ног на голову. Общение превратилось в электронную переписку, бесперспективность которой проступала все отчетливее с каждым днем.

19.

Его немного отпустило. Бабки на лавке у подъезда затихли и притворились, что смотрят в другую сторону. Одна из них была глухой, но Юстас не помнил, которая.

– Давай. В восемь созвонимся, – Дрон похлопал его по плечу.

– Ага.

Юстас решил, что отключит телефон, как только доберется домой. Если догнаться вечером, снова начнет подрубать крышу. Лучше компьютер.

Путь от подъездной двери до входной показался бесконечностью. Слава Богу, он жил на первом этаже.

Родители еще не вернулись с дачи, и кроме бабули дома не было никого.

Скинув кроссовки, он направился в ванну. Помочился и заглянул в зеркало. С безумной физиономией нужно было то-то делать. На полке в шкафчике стоял дежурный нафтизин. По две капли в каждый глаз. Защипало. Он проморгался и снова посмотрел на отражение. Красноватые щелки между век превратились в широко раскрытые небесно-чистые глаза. «Так-то лучше». Юстас посмотрел пристальнее и подумал: а что если бы он владел телекинезом, как та девушка Кэрри? Он представил густой дым из-под зеркала, потемневший от огня кафель и провисшее посередине зеркальное полотно.

– Опять заснул? – из-за двери прокричала бабка. – Ну-ка вылезай оттуда, наркоман проклятый.

– Да выхожу, выхожу. Что ты разоралась? На этот раз он сдал туалет без боя.

В холодильнике стоял пакет ряженки. Он прихватил его с собой в комнату. В шесть, как и договаривались с товарищами по команде, он вышел в онлайн.

Танки. Курская дуга. Юстас сражался на стороне Советов. Сначала все шло хорошо. Но на двадцатой минуте выстрелом с тыла (куда смотрел этот чертов дурак Женя из Сочи, который должен был его прикрыть?) у машины оторвало башню, и для Юстаса бой закончился. Он ударил кулаком по столу и отодвинул от себя клавиатуру. Сгоревший танк он наворачивал больше месяца.

Ничего не оставалось, как загрузить «Властелина колец». Обычно это помогало ему вернуть душевное равновесие. Он одним глотком допил ряженку и целиком переключился на хоббитов и орков.

Юстас не слышал, как включил телевизор вернувшийся с работы отец. Не слышал, как мать трижды звала его к ужину. Не заметил, как черная волна больных фантазий накрыла его своей толщей и больше не отступала.

Под утро Ютсас насилу отбился от отряда орков и укрылся в пещере. «Вряд ли они рискнут напасть днем…» – солнечный свет лишал орков силы, и с наступлением дня они старались не ввязываться в драку. – Немного отдохну и двинусь дальше».

Из раны на руке текла кровь. Юстас попробовал вытащить стрелу, но та рыболовным крючком вцепилась в плоть. Он обломил древко и перемотал рану разорванным дорожным мешком.

Юстас помнил, как выглядят Врата со стороны Средиземья: огромная покосившаяся деревянная дверь, побитая короедом, стянутая железными полосами сверху и снизу, с массивным железным кольцом вместо ручки, вставленная в такую же древнюю и ветхую дверную коробку. Дверь стояла в песках Белой Пустыни, и дорогу к ней знал один-единственный человек в Средиземье – жрец Фальк. Но как выглядели Врата здесь, в Скалистом ущелье?

Надо задобрить стража. Кровью. Проклятый кровопийца не берет другой дани. Всего стакан. Пусть подавится. Сначала Юстас хотел нацедить из раны, но она перестала кровоточить. Каждое прикосновение к обломанной стреле отзывалось резкой болью. Он достал нож и закатил рукав рубахи.

Красный шар единственного солнца Среднего мира медленно поднималось из-за горизонта. За спиной кто-то крикнул и схватил его за руку. Он повернулся.

– Ты что совсем рехнулся? Ну-ка, посмотри на меня.

Словно сквозь толщу прозрачной дрожащей воды он увидел женщину. В ней было что-то знакомое. Кажется, это был Оракул, который должен указать путь.

– Юра, ответь мне.

– Забери у него нож. Он тебя не слышит.

Рядом с женщиной появился темный мужской силуэт.

– Посмотри: у него и глаза стеклянные. Вызывай скорую.

Его толкнули, и он свалился на пол.

Какая нелепая смерть в двух шагах от выхода. Он зажмурился, ожидая последнего смертельного удара. Вместо этого кто-то перевернул его и посветил в лицо фонариком. Юстас открыл глаза. Перед ним сидел человек в белом халате.

20.

Сквозь большое зарешеченное окно в комнату попадал лунный свет.

Двумя рядами вдоль стен и одним посередине стояли кровати. Тесно обернутые простынками, как покойники в саван, в них спали люди. Воздух вонял мочой и рвотой. Впрочем, не так сильно, как тогда в трубе сточной канавы. Голова кружилась. Живот болел так, словно кишки кто-то затягивал в узел.

Дима вспомнил свое превращение и провел ладонью по другой руке, а потом по лицу. Все в порядке. Он снова был человеком.

Присев на край, справа от себя Дима разглядел бородатого деда, который ворочался во сне и что-то монотонно бубнил себе под нос. Где-то в углу играл плеер.

Слева, в двух шагах от него, ломанная желтая линия электрического света обозначала приоткрытую дверь. Дима встал, толкнул дверь и вышел в ярко освещенный казенный коридор.

В торце, склонившись над письменным столом, сидела грузная, одетая в белый халат женщина пятидесяти лет и читала книгу.

– Здравствуйте.

Женщина оторвала взгляд от книги и вопросительно посмотрела на Диму поверх очков.

– Где я?

– Приют больного воображения. Городская психиатрическая больница.

– Нет, правда?

– Трое суток напролет вы настойчиво твердите, что превратились в жука, а на четвертые удивляетесь, что очутились в дурдоме.

– В муравья, – поправил ее Дима.

– Извините, если для вас это так важно. Конечно, в муравья, – губы тетки презрительно надулись и согнулись в легкой ухмылке.

– А где мои вещи? – Дима вспомнил про часы.

– Все, что было на вас в момент поступления, – в гардеробе. Про остальное мне ничего не известно, – женщина подняла книгу к глазам и уткнулась в нее носом, что означало: разговор закончен. С глянцевой обложки на него смотрели огромные женские глаза. Ниже было написано: «Дарья Донцова. Ироничный детектив». Название закрывали пальцы.

– Подскажите, а где здесь…

– Обратно до конца и налево, – не отрывая глаз от книги, царственным жестом она указали в противоположный конец коридора.

Входных дверей в туалете не было. Коричневый кафель на полу отскочил на две трети, обнажив бетонную стяжку. Внутренние перегородки между унитазами отсутствовали, а сливные бачки крепились под потолком.

Дима помочился в грязный красно-коричневый от ржавчины писсуар, забитый окурками, и побрел обратно в палату.

21.

На тете было то самое темно-синее, почти черное платье, в котором ее хоронили.

– Разве ты не… – Анжела запнулась, подбирая слово.

– В земле слишком темно и сыро. К тому же одна мысль не дает мне покоя. И я подумала, отчего бы нам не встретиться.

От знакомого голоса, которого Анжела не слышала больше четырех лет, по спине побежали мурашки.

– Нам надо поговорить.

– О чем?

– О тебе. Я все время думаю только о тебе. И эти мысли мучают меня сильнее, чем ревматизм и аритмия в последние годы жизни. Ты уже выступаешь с концертами?

– Нет.

Тетя вздрогнула, словно ее ударили по лицу.

– Вот так просто «нет»?

– Кажется, мы ошиблись. У меня нет способностей. Упражнения – пустая трата времени. Издевательство над собой и над инструментом. Вряд ли из этого что-то выйдет, даже если я буду бить по клавишам еще сто лет.

– И это все?

– Да.

– А ты не хочешь мне рассказать, как превратилась в проститутку? – тетин голос подскочил вверх на две октавы. – Бездарная неудачница. Тварь.

Сколько времени я потратила на тебя. Тупое ничтожество, притворяющееся талантом…

Анжела вынырнула из сна и приоткрыла глаза. Сквозь плотно зашторенные окна на пол падал луч солнечного света. Она прищурилась и посмотрела на часы. Половина десятого. Начать давить на клавиши Анжела должна была еще полчаса назад.

Ничего. Она будет играть на час дольше. И к черту работу. В кошельке оставалось чуть больше трех тысяч, и она вполне могла себе позволить короткие каникулы до конца недели. К тому же сегодня был четверг, и лучше было бы, не спеша, купить сладкого к вечернему чаю.

По-прежнему лежа в кровати, она прислушалась к тишине в голове. Анжела вспомнила, как вчера собиралась ко врачу. А если не торопиться? Сейчас она чувствовала себя абсолютно здоровым человеком. Возможно, он ушел. Исчез – как они и договаривались. Ведь она сделала все, что он хотел.

22.

Утро началось с обхода врача.

– Доброе утро, господин Фролов. Как ваше самочувствие? Тяжесть в голове, боли в суставах, тошнота, рвота?

Врач был худым человеком невысокого роста с залысиной до макушки и пытливыми светло-карими, почти желтыми глазами.

– Нет, все нормально.

– Очень хорошо. Так что же с вами произошло?

– Сам не знаю.

– Понятно, такое бывает. Музыка навеяла. Мы не смогли установить точный состав психотропного вещества в вашей крови. Видимо, какая-то экзотика.

Настоятельно советую вам прекращать с этим делом. Тем более, что, судя по вашим венам и комплекции, процесс еще не зашел слишком далеко.

– Вы что-то путаете. Я не…

Врач поднял правую руку ладонью вперед, требуя тишины.

– Я постараюсь не задерживать вас здесь надолго и не перегружать медикаментами, но некоторое время понаблюдать за вами просто необходимо. Кстати, после выписки вы станете на учет в диспансер.

После обхода Дима познакомился с соседями по палате. То ли в шутку, то ли из практических соображений палата была разбита на сектора. Первый сектор – ряд кроватей слева вдоль стены от дверей до окна – алкаши после белой горячки: дядя Гриша, дядя Саша и Федя. Средний ряд – наркоманы пытавшиеся покончить с собой: Гринев, Денис и собственно Дима. Две кровати последнего ряда – «пищевики»: жирдяй Костя, страдавший булимией, а скелет Вадим – анарексик.

Пациенты вели себя в полном соответствии с диагнозом. Алкаши страдали с похмелья: злились, ругались, хватались за голову и часто бегали в туалет покурить. Несостоявшиеся самоубийцы, подавленные вдруг навалившимся на них осознанием ужасной глупости совершенного поступка, лежа на кроватях, тихо ковырялись в собственных душах. «Пищевики» горячо спорили о хлебе насущном.

Единственным настоящим сумасшедшим был Стасов, который занимал последнюю кровать в наркоманском секторе. Это был худой смуглый парень лет на семь младше Димы. Руки он все время держал прижатыми к груди, отчего походил на цирковую собаку. Провисшие щеки и вывернутые наизнанку нижние веки образ абстрактной цирковой собаки уточняли – он был похож на циркового бульдога. Контакт с внешним миром у Стасова отсутствовал. Он не отвечал на вопросы и непрерывно что-то шептал себе под нос про гоблинов и Сталинградскую битву. Судя по застиранному, но безупречно чистому постельному белью на его кровати, здесь он появился тоже недавно.

После обхода были водные процедуры, потом прием лекарств, потом столовая.

Завтрак оказался вполне съедобным. Манная каша была с маслом, а к чаю прилагался кусочек бисквита. Быть пациентом дурдома оказалось не так и плохо. Во всяком случае лучше, чем пациентом травматологического отделения, куда его обещал отправить Тарасов.

После завтрака больные оказались полностью предоставлены себе. Все, кроме Кости, который оставался в столовой до ее закрытия, тайно клянча у больных объедки, вернулись обратно в палату. Дима лег на кровать и прислушался. В голове тихо скребли жесткие когтистые лапки, как будто в ухо залез таракан. Это не было болезненно или неприятно, даже, напротив, как будто успокаивало. Он заснул, и ему приснилось, что он снова в трубе сточной ямы.

…Черная гладь слегка дрогнула – и из грязи поднялся утопленник. Сначала он медленно перевернулся со спины и стал на колено, потом разогнулся и поднялся во весь рост. Грязь вязкими потоками сбегала вниз по лицу. Некоторое время он смотрел черными впалыми глазами то на Диму, то на светлый круг выхода из трубы, потом полез в нагрудный карман и достал солнцезащитные очки.

«Зачем ты их сломал?»

Дима хотел бежать, но не мог пошевелиться. Страх сковал тело.

«Они мне очень нравились. Краски в них были сочные, и свет на глаза не давил. А теперь… Хотя ладно. Забудь. Я хотел поговорить о другом. Тебе, насколько я понимаю, нужны деньги. Они у меня есть. Много денег. Намного больше, чем ты можешь себе представить. И тем более потратить. Я охотно поделюсь ими с тобой. Но ты должен мне помочь с одним пустяковым дельцем».

23.

По четвергам она навещала родителей.

Ужин напоминал визит посла в МИД вражеского государства. Холодный (она подумала, что на столе вместо лапши должно было стоять заливное) и подчеркнуто вежливый. Шесть лет назад они разошлись во мнениях. Отец считал, что Анжела должна была учиться на юриста, а она захотела стать музыкантом.

– Тогда поспеши обзавестись ослом, собакой и петухом и отправляйся в Бремен. Если что, это где-то в Германии.

Мать перешла на сторону опыта и житейской мудрости. Анжела осталась в меньшинстве, но все равно поступила по-своему.

Несмотря на поздний час, солнцезащитные очки она не снимала.

– Скрываешься от папарацци? – отец приподнял брови и отправил в рот ложку куриной лапши. Метать камни в ее сад несбывшихся надежд было его излюбленным занятием.

– Что-то в этом роде.

Со вчерашнего дня солнечный свет резал ей глаза. Настолько сильно, что в обед она побоялась выйти на улицу.

Лапша повисла из угла рта отца. Противно шморгнув, он втянул ее в себя. Мать шутливо-укоризненно посмотрела на него.

Зомби-папа и мышка-мама. Как они могли оказаться ее родителями? В детстве ей не раз приходила в голову мысль, что она – приемный ребенок в семье. А ее настоящие родители, смелые и свободные, погибли в автокатастрофе (или еще что-нибудь в этом роде).

– Что с работой?

Два года назад, после первой ночи в «Стране грез», она наплела им про риелторскую контору.

– Нормально.

– Можно поздравить с удачной сделкой? – он кивнул на серьги, купленные с гонорара полуночного психа. Отец всегда отличался особенной наблюдательностью.

– Два миллиона за трешку в Южном. Десять процентов комиссионных.

Он уважительно присвистнул. В полном соответствии с духом времени он воспринимал только цифры, и проявлял полное безразличие к любому искусству. Отец относился к типу людей, перешедших на цифровое восприятие мира.

– Дать сметаны?

– Нет. Спасибо, я все, – она вытерла руки о салфетку.

– В холодильнике на верхней полке стоит чизкейк Буше. Если не сложно…

– Сейчас порежу, – Анжела подошла к холодильнику и открыла дверку.

Вместо коробки с пирожным на полке стояла папка с надписью «Основные средства» на корешке. Буквы были выведены толстым синим маркером.

Анжела отступила назад, споткнулась о табуретку и едва не упала. Зазвенела посуда, и она приготовилась услышать, как кружки посыплются на пол.

– Что случилось? – голос матери звучал как будто издалека.

– Все нормально.

– Ты чай будешь?

– Нет. Попозже, – она нащупала под ногами опрокинутую табуретку, поставила ее на ножки и села.

24.

Ее тело по-прежнему оставалось в родительской квартире, но сознание как будто раздвоилось. Анжела чувствовала холод из открытого холодильника, слышала его урчание, но перед глазами стоял книжный шкаф, заставленный папками.

Женская рука, узкая и старая, с дряблой кожей и вздутыми синими венами под тонкой веснушчатой кожей взяла папку с полки.

Сальдо начальное. Оборот по дебету. Оборот по кредиту. Сальдо конечное. Таблица из четырех столбцов, заполненная цифрами. Тощий палец отвратительным корявым ногтем перевернул несколько страниц и скользнул сверху на середину листа. «Завтра после обеда надо заехать к Оле. На пару минут по дороге в инспекцию. Или лучше на обратном пути…» Обрывки чужих мыслей дремой наплывали на сознание. Она видела не сквозь другие глаза, а именно другими глазами – сквозь жирную ретушь чужого восприятия. Вспомнился Терентьев. «Как в анекдоте. Только бухгалтерии прибавится».

Вдруг она заметила, что перестала чувствовать табурет под собой и давно не слышит ни холодильника, ни телевизора. Последняя ниточка между сознанием и собственным телом оборвалась.

А что, если она умерла? Прямо там, посреди кухни. Кровоизлияние в мозг и мгновенная смерть. Внезапно возникший неделю назад в голове голос был предтечей, и все эти истории про переселение душ умерших – это не просто страшилки на ночь. Мысль забилась выброшенной на берег рыбой.

Она попробовала припомнить до мелочей последние секунды пребывания в своем теле. Просьба подать десерт. Вибрирующая дверка холодильника. Голос телеведущего. Ничего особенного, предвещающего страшные метаморфозы, не происходило. И сама она ничего не делала. Все случилось само собой.

Вдруг костлявый палец прекратил свое движение вдоль колонки «Конечное сальдо» и замер на нижней строчке. Кажется, старуха почувствовала чужое присутствие. Она потерла глаза и поправила цепочку на шее.

Анжела не видела украшения, но живо представляла себе чешуйчатые крупные звенья из дутого турецкого золота и католический (хозяйка тела узнала о различии между христианским и католическим распятием только через шесть лет после покупки украшения) крест.

В кабинет постучали. На пороге появилась виновато улыбающаяся женщина в полосатом платье.

«…Как тельняшка, которую купила мне мама. Пятьдесят шесть лет назад в Анапе. В тот день на рыбалке Петька не давал мне удочку. За это я выпустила из банки морских блох, которых он наловил для наживки».

Анжела была единственным ребенком в семье, и Петькиных блох она не выпускала.

– Марья Федоровна, уже девятый час.

– Ты оплатила соцстрах? – неожиданно властный старческий голос плохо сочетался с детским морским воспоминанием.

– Конечно, Марья Федоровна. Еще вчера. Может, завтра продолжим?

– Завтра отчет должен быть сдан, поэтому закончить его мы должны сегодня. Никто никуда не уйдет, пока мы не закончим работу, – старуха скрюченным пальцем указала на дверь. – Постой. Еще мне нужен журнал-ордер по двадцатому счету за январь на бумаге. Не могу больше читать с экрана. Глаза болят.

– Конечно, Марья Федоровна. Как скажете. Женщина вышла. Старуха достала из ящика стола круглую пудреницу и чуть не уронила ее, когда увидела в зеркале собственные глаза.

– О Боже!

Изумление и холодный скользкий ужас. То же самое, что Анжела сама испытала во время знакомства с мистером Хайдом. Взгляд старухи вцепился в отражение.

– Можешь не прятаться. Я все равно вижу тебя. Немедленно убирайся отсюда!

Как она могла видеть то, что увидеть нельзя? Лживая маразматичка.

– Немедленно убирайся. Слышишь? Пытаться отвечать было бессмысленно. Разговор довел бы до истерики их обеих. Да и что толку – старуха все равно ничем ей не поможет.

25.

Сорок четвертый вопрос: метафизика Имманула Канта. Глаза слипались. Он давно перестал понимать, и чтение превратилось в мысленное фонетическое упражнение. Валя перевел взгляд с конспекта на вошедшую в комнату маму.

– Второй час ночи. Ложись спать. Перед смертью не надышишься, – она невесело усмехнулась и добавила: – По себе знаю.

По спине пробежали мурашки. Валя отложил конспекты и посмотрел на нее.

В ночной рубашке она выглядела особенно плохо. Чепчик на голове напоминал о выпадающих клоками волосах, клубки которых плохо смывались в унитазе. Щеки впали, а левый глаз наполовину закрывала мутно-желтая катаракта. Поймав его взгляд, она достала из кармана ночной рубашки очки и дрожащей рукой надела их на переносицу.

– Так лучше?

– Мне все равно. Я люблю тебя такою, какая ты есть. Кстати, ты помнишь, что в пятницу у тебя день рождения. Что тебе подарить?

В прошлый раз это был тот самый «Самсунг» с локатором от «МТС». Он одурачил мать в ее день рождения. Когда она заболела, это стало выглядеть особенно отвратительным. Теперь появилась возможность исправиться.

– Дисконтную карту в городскую аптеку или полугодовой абонемент в радиологическое отделение.

Кажется, к ночи ее отпустило. Наверное, болезнь тоже устает грызть человека и иногда отдыхает.

– А если серьезно?

– Убери в квартире и накрой стол к приходу гостей. Это будет лучшим подарком. Я позову Аню, Иру и Свету. Хотела бы их увидеть.

«В последний раз», – мысленно закончил он фразу. Именно это ты хотела сказать.

Прощальный вечер или прижизненные поминки – вот как это будет выглядеть. Гостьи придут с четным количеством цветов и в черных платках. Сядут вокруг хозяйки и начнут осыпать ее достоверными историями о чудесных исцелениях, сменяя друг друга, чтобы по очереди поплакать в туалете. Он не хотел участвовать во всем этом. Но отказать умирающей матери он тоже не мог.

26.

Когда в тебя

Вселился этот бес?

И до, ре, ми,

Фа, соль, ля, си

И фа-диез.

Слова бородатого шлягера крутились в голове закольцованным роликом. Что-то выскользнуло из рук и упало на пол. Анжела пришла в себя.

Она стояла в темноте посреди просторной комнаты. Она снова была одна. Старуха исчезла. Может, заснула. Анжела перестала чувствовать ее. Никаких признаков второго сознания не было. Она ощупала грязными липкими руками лицо, провела рукой по груди и животу и нащупала вышитую стразами надпись на майке: Enjoi. Это про нее. Кошмар кончился. Все вернулось на свои места. Хотелось кричать от счастья.

Судя по квадрату окна, она была в спальне «Страны грез». В теплом воздухе витал едва уловимый запах «Фаренгейта». Где-то рядом спал солидный папик. Древнейшая профессия обязывала знать мужской парфюм и его стоимость.

Но ни его дыхания, ни шелеста одежды она не слышала. Тишина была поразительной: она слышала стук собственного сердца. И не чувствовала ничего, кроме запаха. Возможно, в комнате всего лишь лежала одежда владельца респектабельного одеколона.

Пальцы рук слиплись. Срочно в душ. Анжела сделала шаг – и больно ударилась ногой о невидимое препятствие. Перестановка? Она обогнула условный стул, подошла к окну и дернула занавеску.

Ночной пейзаж за окном оказался незнакомым. Она была не дома, не на работе и не у родителей в гостях. Что ж, не важно. Находиться в чужом доме куда комфортнее, чем в чужом теле. Выключатель оказался не там, где она ожидала. Щелчок. Загорелся свет. Анжела зажмурилась и отступила в полумрак прихожей.

Незнакомая спальня в незнакомой квартире. Слева на расправленной кровати лежало окровавленное тело чернокожего мужчины. Остекленевшие глаза смотрели ей прямо в лицо. От кровати к тому месту, где она стояла, шли кровавые следы. На полу лежал грязный нож. Анжела вспомнила стук упавшего в темноте предмета, вернувшего ее в сознание. Перед глазами появились слипшиеся от крови пальцы. Пока она находилась в теле старухи-бухгалтерши, кто-то побывал в ней.

Она набрала в легкие воздуха и задержала дыхание.

Цвет кожи убитого заставил задуматься ее о собственной географии. Египет, Зимбабве или Мозамбик? По фонарям внизу вдоль тротуара и фарам проезжающих автомобилей сложно было судить. Впрочем, чугунные батареи, репродукция Шишкина на стене и газета «Сольские новости» на прикроватной тумбочке позволяли надеяться, что она по-прежнему находится в родном городе.

«Ну что ты застыла как статуя? – неожиданное возвращение мистера Хайда заставило ее вздрогнуть. – Пойдем домой. И не переживай за этого черномазого. Он сам виноват. А ведь мы могли быть друзьями. Видишь, к чему приводит глупое упрямство. Нет, я не пытаюсь тебя запугать. Просто хочу, чтобы ты знала, что лучше со мною не ссориться».

27.

Изначально он не собирался убивать ученого.

Во-первых, форма выглядела многообещающей. Негр часто рассказывал крысе о своих предположениях, проявляя при этом чрезвычайную проницательность и дальновидность. Всегда был бодр и подтянут. Его здоровое и крепкое тело могло прослужить не одно десятилетие. Во-вторых, у них было много общего. Негр тоже был чужаком в этом городе и тоже был полон масштабных планов. Он тоже твердо шел по пути их реализации. В-третьих (а может быть и во-первых – это как посмотреть), он хотел отыграться на нем. Негр унизил его. Скорее всего, неумышленно, но это не имело значения. Он заставил его поселиться в смертельно тесной форме, держал взаперти и ставил свои дурацкие эксперименты. За это он должен был ответить. А для того чтобы ответить, он должен был продолжать жить.

Но так он думал вначале. Позже его точка зрения в корне изменилась.

За два месяца их знакомства ученый многое понял, хотя так и не разобрался, кто у кого под колпаком. Из потенциального раба он превратился в опасного противника, единственным надежным способом нейтрализовать которого было убийство.

Жаль. Он отлично бы пополнил команду. Но марлевая повязка, резиновые перчатки и герметично закрываемый аквариум усложнили дело. Можно сказать, негра убила его осторожность.

При других обстоятельствах можно было бы подождать. Тем более, что очень скоро он широко расставит сети и счет пойдет на десятки тысяч форм. Вероятность, что негр оказался бы в их числе, более чем высокая. Но был еще один пунктик. Подопытные муравьи требовали скорейшего разрешения вопроса: они вносили мучительное неудобство и всерьез мешали заполнению. Пока он не избавится от насекомых, каждая заполненная им форма будет первые сутки ползать на брюхе и возбуждать интерес свидетелей. Назойливый вопрос: «А что это с ними происходит?» – будет снова и снова нарушать тишину. Он собирался залить кипятком проклятый муравейник и покончить с ним. Но контакт оборвался. С емкими формами это случается сплошь и рядом. Девчонка сбежала. Работа оказалась выполненной лишь наполовину.

28.

Ослепительный свет огнем полоснул по сетчатке. Анжела зажмурилась. Свет продолжал пробиваться сквозь веки. Кровяные сосуды пылали красными деревьями на сине-черном фоне. Она приложила к глазам ладони. Так было лучше. Но только глазам. Теперь свет жег руки. Как будто она проспала пару часов на пляже в полдень и обгорела до волдырей. Анжела сдвинулась в тень.

В пяти шагах перед ней прошуршал колесами автомобиль. Где-то играл радиоприемник.

– Магазин «Бугор» предлагает вам широкий ассортимент строительных материалов. Приходите. Наши цены вас приятно удивят.

Реклама закончилась. Трижды пропищал сигнал.

– В Москве семь часов утра.

Грязными липкими ладонями она ощупала ссадины на лице. Майка прилипла к телу. Жирные волосы спутались, сбились и веревками свисали с головы. Ногти были сломаны, локти сбиты.

Память, как игрок в карты, выбрасывала перед разумом на стол картины вчерашней ночи. Книжная полка в холодильнике… Скрюченные артритом пальцы… Распахнутый от ужаса глаз старухи в зеркальце, чуть присыпанном пудрой… Черное окровавленное тело на белой простыне… Пустынная ночная улица… Навес остановки в первых лучах солнца…

– Пьяная что ли?

– Бомжует. А может, потаскали и выбросили. Кто знает?

Разговаривали две женщины. Анжела повернулась на звук голосов.

– Эй!

Голоса смолкли.

– Пожалуйста…

Ответом стали удаляющиеся шаги. Она представила себя со стороны. Измятая и грязная бродяга, зажмурив глаза, просит о помощи. Реакция невидимых собеседниц была более чем предсказуема.

Солнце продолжало жечь. Она сдвинулась в тень еще глубже. Попытка хоть немного приоткрыть глаза провалилась – боль была нестерпимой. Потекли слезы.

– Господи, сделай так, чтобы это был только сон. Сон во сне. Такое ведь нередко случается.

В голову лезла всякая чушь. «Теперь она мертва. Ее ручные змеи проели ей глаза». Где она могла прочесть эту чудовищную фразу? То ли Рембо, то ли Бодлер… Не важно. Одну змею звали Гордыня, другую – Бездарность.

Грохоча пустым кузовом, проехал грузовик. Потом остановился троллейбус (она узнала его по гулу электродвигателя) и зашипел раскрывающимися дверями.

Надо позвонить. Кому? Людка наверняка спит. Остаются родители.

«Наконец-то ты о них вспомнила. Кажется, твоя независимость разбилась вдребезги о первое серьезное происшествие. “Мне от вас ничего не нужно. Не учите меня жить. Я сама решу, что мне делать…” Сотни высокопарных фраз на деле оказались пустым звуком?»

Плевать, как это выглядит. Нужна помощь.

Анжела провела рукой по лавке в поисках сумочки с телефоном. Кусок облезшей краски неприятно царапнул ладонь. Кроме прилепленной жвачки на лавке ничего не было. Она поискала ногой на земле, отметив отсутствие каблука на правой туфле. Сумочки не было. Может быть, она лежала на другом конце лавки – под солнцем. Но для Анжелы это было все равно что на другом конце света.

Солнечный свет отвоевал у тени еще несколько сантиметров пространства и вновь коснулся ее руки. Анжела подвинулась и уперлась плечом в столб. Лавка на остановке закончилась. Максимум через двадцать минут тень исчезнет. Солнце сначала ослепит ее, выжжет глаза, а затем сжарит заживо.

В двух шагах справа от нее приглушенно играла музыка.

– Эй, послушайте, – Анжела протянула руку к невидимому собеседнику.

Никто не ответил. С дороги долетел низкий шум электромотора и шипение двери. Она представила, как человек с плеером в ушах повернулся к подъехавшему троллейбусу, чтобы взглянуть на номер. Анжела шагнула на звуки музыки, схватила чью-то руку и отступила обратно в тень.

Это был мальчишка. Причем довольно хлипкий. Сквозь майку она чувствовала его тощий бицепс. Он дернул руку на себя, но освободиться не смог.

– Эй, вы что делаете? Отпустите.

Музыка зазвучала громче. То ли динамик выпал из уха, то ли парень сам вынул его свободной рукой. Люда услышала голос Земфиры.

– Послушай, мне нужна твоя помощь.

– Денег нет, – парень снова попробовал выдернуть руку и снова безрезультатно.

– Мне не нужны деньги.

– Отпустите руку.

– Сначала послушай.

– У меня через двадцать минут тренировка.

– Я отпущу, только послушай. Всего одну минутку. Сначала давай кое-что уточним. Мы стоим за перекрестком Мира и Маяковского. Верно?

– Да, напротив музея.

Это было в десяти минутах ходьбы от «Страны грез». Ключей у нее не было, но Люда сегодня была в первую смену.

– В двух кварталах отсюда, по Гоголя, есть магазин «Гардины и шторы». Знаешь такой?

– И что?

Она сняла с левого уха сережку и протянула ему.

– Возьми. Подаришь своей девушке или сдашь в ломбард. Около застежки стоит проба, если сомневаешься, – сережка исчезла из руки. Парень перестал дергаться и замолчал. – Если хочешь получить вторую, купи мне что-нибудь, чем укрыться от солнца. Занавеску или просто кусок ткани. Только поплотнее, чтобы можно было накрыться с головой. Понимаешь?

– У меня в кармане шестьсот рублей.

– На дешевую тряпку хватит. Ты принесешь его мне, а после проводишь до квартиры. Тридцать тысяч за полчаса – неплохой заработок.

– Зачем вам это? Боитесь видеокамер?

– Долго объяснять. Так мы договорились?

– Ладно.

Судя по голосу, он больше не торопился. И эта его размеренность едва не стоила ей жизни. Через двадцать минут после ухода парня солнце загнало Анжелу в угол. Тень, падающая на лавку, закончилась, и Анжела вжавшись в стену. Солнце, обжигая, касалось пальцев ног. Она пробовала стать на цыпочки. Куда он пропал? Пошел на тренировку? (Судя по его бицепсу, если он и занимается спортом, то это, скорее всего, шахматы.) Или парень пересчитывает деньги у прилавка в ломбарде?

«Спокойно. Он немного задерживается, но скоро будет здесь», – голос в голове звучал отчетливо и громко. – «С чего ты взял?» – «Я видел, как он переходил дорогу в двух кварталах от остановки. Под мышкой у него был сверток». – «Ты находишься в двух кварталах от меня? Тогда почему бы тебе самому не принести мне покрывало? Насколько я понимаю, именно благодаря тебе я вдруг разлюбила солнечные ванны».

– Эй, вы там как? – голос парня оборвал внутренний диалог.

– Принес?

Анжела протянула руку перед собой.

– Сначала сережка.

Она дрожащими пальцами вырвала вторую серьгу из уха и отдала собеседнику.

– На тряпку не хватило. Самая дешевая – шестьсот тридцать за метр. Пришлось в «Хозтовары» идти. Вам ведь все равно, чем укрыться.

Под ноги ей что-то упало. Она наклонилась и взяла в руки сверток. Это был пакет с полиэтиленовой пленкой.

– Я же говорила. Мне нужна защита от солнца, а не от дождя.

Парень молчал.

– Эй!

Никто не ответил. Он исчез, получив свое.

«Пленка черная», – подсказал мистер Хайд.

Она набросила ее на голову. Ощущение будто после адской парилки она прыгнула в ледяной бассейн. Спасена!

Через двадцать минут она стояла у входной двери «Страны грез».

29.

Невероятно, но он успел. Тощий сержант проявлял чудеса выдержки. Двенадцать минут переговоров сквозь тонированное окно – как на исповеди у католиков. На его месте Терентьев разбил бы это окно к чертовой матери.

– Проблемы?

Терентьев хлопнул дверью служебной девятки.

– У нас нет. А про него не знаю.

Сержант едва обернулся и снова постучал в черное стекло.

– Выходите из машины.

Невидимый водитель ржавой «копейки» что-то проорал в ответ. Судя по голосу, он был пьян в стельку. Продолжительный монолог закончился упоминанием использованного контрацептивного средства. Сержант сделал вид, что не понял, в чей адрес это было сказано.

– Он не выйдет.

Сержант повернулся. На потном лице, усыпанном юношескими угрями, вспыхнуло удивление.

Упреждая вопрос «Это еще почему?», Терентьев сунул ему под нос удостоверение.

– Капитан милиции Терентьев. В машине наш сотрудник, и он поедет дальше.

– Машина затонирована, – мальчишка в форме заблеял испуганной овечкой. – У нас приказ…

– Стоять смирно, сержант, когда разговариваешь со старшим по званию.

Парень стукнул каблуками и вытянулся во весь рост.

– Этот человек, – Терентьев ткнул пальцем в черное стекло, – при исполнении. Он работает под прикрытием. Все секретно. Понимаешь, что это значит?

Сержант неуверенно кивнул.

– Это означает, что ты не должен видеть его лица. За спиной хлопнула дверь патрульки.

– Эй, че за дела?

Терентьев повернулся. Рядом с машиной стоял толстый гаишник. Звезды на его плечах требовали срочной смены формата переговоров.

– Здравия желаю, товарищ полковник. Старший следователь шестого отдела Терентьев. Я объясняю коллеге, что водитель не может вылезти из машины.

– Инвалид что ли?

– Нет. Наш человек из органов. На задании. Ему надо срочно ехать.

Проклятый кризис. Это ж надо! Полковник в патрульной машине. Скоро и генералы полосатые палочки в руки возьмут.

– У нас тоже задание. Пусть выходит.

– Товарищ полковник. Секретное задание. Это против инструкции. Есть все документы. Если подождете, я сейчас подвезу.

Он позвонит Шматченко, и пусть он сам разбирается с этим боровом. Все что он мог сделать, он сделал.

– Я говорю, пусть выходит. Хватит лапшу на уши вешать. Хочу посмотреть на этого Джеймса Бонда.

– Но товарищ полковник…

– Пьяный?

– Как сказать.

– Ладно. Значит так. Только для работников шестого отдела и только сегодня. Специальное предложение. Пять тысяч рублей, и мы не открываем черный ящик.

Думать было нечего. Терентьев отвернулся, прежде чем достал толстую пачку пятерок из внутреннего кармана пиджака. Якубович в погонах должен продолжать думать, что поставил Терентьева перед действительно сложным выбором.

Купюра в вытянутой руке затрепетала на ветру.

– Не в руки. На сиденье в патрульку.

– Спасибо за понимание, товарищ полковник. Пятерка легла на затертое до дыр водительское сиденье.

– Удачи на дорогах, коллега.

Полковник махнул сержанту рукой в сторону «копейки».

– Эй, Паша. Ну ее! Пусть едет.

30.

Двадцать минут на подготовку прошли. Профессор не дал ему возможности заглянуть в телефон, а он очень на это рассчитывал.

– Давай, Жуков. Перед смертью не надышишься. Неужели в русском языке нет никакой другой фразы, отражающей тщетность спешных приготовлений перед неизбежным? Он вспомнил мать. Провалить экзамен и умереть – совсем не одно и то же.

– Первый вопрос. Бытие и небытие.

Валя посмотрел на экзаменационный лист. На бумаге кроме вопросов не было ничего.

– Ну и? – Павел Артемович потер ладони.

– Бытие – это одна из ключевых категорий любой философской системы. Бытие в философии противопоставляется небытию. Бытие – это все, что окружает нас. Вся живая и неживая природа, а также само время и пространство, в котором находятся эти объекты.

– Стоп. Послушай, Жуков, – Павел Артемович постучал ручкой по столу. – Есть четкое определение, сформулированное не менее трех веков назад. И всякому, кто сможет обоснованно сократить или дополнить его хотя бы на слово, светит, как минимум, научная степень. Ты ведь не претендуешь на научную степень в области философии?

– Нет.

– Тогда просто повтори то, что я диктовал на лекции.

– Бытие – это… – Валя снова заглянул в пустой лист и замолчал. Вчера он читал этот конспект, но прочесть – не значит запомнить.

– Понятно. Следующий вопрос.

– Русские философы двадцатого века.

Это был сорок восьмой вопрос, и он его не готовил. Валя мог рассказать немного про Канта, Сократа и Диогена. Знал, что Спиноза шлифовал увеличительные стекла. А вот с русскими мыслителями дело было глухо. Единственный известный ему русский философ сейчас сидел перед ним.

– Не будем вдаваться и исторические подробности. Давайте вкратце. Соловьев. Бердяев. Вернадский. Основные направления и идеи.

Из школьного курса биологии он помнил, что фамилия Вернадский связана с ноосферой.

– Согласно теории Вернадского все население планеты можно объединить в единое целое. Ноосферу.

– Вы несколько забегаете вперед. Сначала следовало бы рассказать о «душе» а потом уже переходить к ноосфере.

– Согласно теории Вернадского у человека есть душа. После смерти человека она покидает тело. Иногда, чтобы она могла выйти, родственники умершего оставляют открытыми двери. А чтобы она не проголодалась, они оставляют стакан воды и кусочек хлеба на подоконнике.

– Души у людей есть согласно большинству мировых религий. В чем специфика души по Вернадскому?

Что на это ответить – Вале оставалось только гадать.

– Ну… В возможности их объединения.

– А как вы думаете, после объединения души сохраняют свою индивидуальность?

– Думаю, нет. В таком случае объединение было бы неполным. Объединившись, они перестают существовать по отдельности и превращаются в новое существо. И это существо обладает уже совсем иными свойствами. Переход количества в качество.

Павел Артемович улыбнулся. Хороший знак. На пересдачу обычно отправляют с угрюмой маской на лице.

– Свойствами? Какими, например?

– Ну, оно намного умнее, чем любой элемент ее составляющий. Оно мыслит не логическими конструкциями, а совсем иначе, используя надчеловеческие, а потому нам не известные принципы мышления. У него непостижимые для человека цели и безграничная власть над миром.

– Другими словами, души умерших составляют Бога? Очень интересно. Но вообще-то у Вернадского об этом ничего не сказано. Давай зачетку. Трояк. За богатое воображение.

31.

К счастью, на лестничной площадке не было окон. Она свернула пленку и засунула ее за трубу мусоропровода. Скорее всего, она ей еще пригодится. Из квартиры доносилось ритмичное техно. Людка уверяла, что танцевальная музыка зажигает клиентов.

Анжела нажала на кнопку звонка. Прошло не меньше трех минут, прежде чем дверь открылась.

– Ни хрена себе! Явление Христа народу. Что случилось, подруга? Ты как с помойки.

На Людке был тонкий шелковый халат, накинутый поверх голого тела. Судя по раскрасневшемуся вспотевшему лицу, встреча была в самом разгаре.

– Ничего страшного. Работай. Закончишь, потом расскажу. Телефон твой где?

– На кухне. С тобой точно все нормально?

– Полный порядок. Не бери в голову.

Анжела проковыляла в ванну и закрыла за собой дверь.

От электрической лампы на потолке слезились глаза. Ничтожное неудобство по сравнению с солнечными ожогами.

Ледяная вода бодрила. В едва не сгоревшее тело возвращалась жизнь. Рука, которой она схватила стоявшего на солнце мальчишку, покраснела, но волдырей не было. Анжела смыла с себя пену, и вода в тазу почернела. Как будто она не купалась, а мыла обувь. Но главное, было непонятно, где можно было так измазаться?

«Советую подумать над более насущными вопросами. Что ты собираешься делать дальше? Не век же ты будешь сидеть в ванной».

Как будто чья-то невидимая рука снова надела ей наушники.

– Все с меня этих чудес хватит. Я иду к врачу. «Теперь, когда уже большая часть пути осталась за спиной, это особенно глупо. Не будь дурой. Еще пара недель, и первые десятки тысяч слушателей будут, затаив дыхание, жадно ловить каждую извлеченную тобой ноту».

– Ты мой бред. И по-другому не может быть. Симптом психического расстройства.

«Я уже говорил, мне наплевать, кем ты меня считаешь. Так что давай больше не будем об этом. Ты испугалась, и это нормально. Ты изменилась, и это тоже нормально. Жизнь – это цепь изменений. Возможно, в нашем случае все происходит быстрее обычного, но это не меняет сути. Сейчас ты совершенно не похожа на ту, кем была пятнадцать лет назад, а еще через пятнадцать будешь совершенно не похожа на себя теперешнюю. Так что никаких аномалий».

– Сгорать от солнца ты считаешь нормой? «Побочный эффект – как плата за скорость. Один из немногих. В остальном ты меняешься в прежнем естественном направлении. Мы всего лишь немного ускорились. А чего медлить? Как сказал один мудрый человек, “когда дует ветер перемен, дураки строят стены, а мудрецы – ветряные мельницы”. Так что давай вставай, мы и так потеряли много времени».

– Ты обещал исчезнуть, если я выполню задание с ряженкой.

«ТЫ ЕГО ЗАВАЛИЛА, – голос взорвался в голове тысячами децибел. Она уронила душ и села на корточки, обхватив голову руками. – Да, кефир вернулся на прилавок. Но через два дня он уже был просроченным. Ты должна была обратить внимание на срок годности. Две трети пакетов оказались вне игры именно по этой причине. Так что нечего строить из себя потерпевшую. Хватит ныть. Начинай исправляться. В общем так.

Парочка в спальне будет резвиться не больше десяти минут. Максимум пятнадцать. За это время ты должна покинуть квартиру. Нам не нужны объяснения с подругой. Вряд ли она сможет тебя понять».

– Бежать от Людки?

«Да. Если ты не хочешь по итогам переговоров с ней загреметь в дурдом. Впоследствии ты, конечно, выберешься оттуда. Но к чему терять время?»

– У меня нет ни денег, ни телефона, ни ключей. Мне некуда идти. Я не смогу идти, пока не наступит ночь.

«Ее телефон лежит на кухонном столе. Вызовешь такси. Снова обернешься в пленку и поедешь домой. Ключи от квартиры будут лежать в почтовом ящике. Не спрашивай меня, каким образом они там окажутся. Просто поверь. И живее. У нас почти не осталось времени».

32.

За всю свою жизнь Терентьев видел трех негров (те, что по телевизору, не в счет). Двоих, живых, – в Москве шесть лет назад в командировке. А третий сейчас лежал перед ним на диване. Третий негр был мертв.

Негр лежал в расправленной кровати, раскинув руки широко в стороны. Простыня под ним напоминала японский флаг, где роль солнца выполняло круглое с ровными краями пятно крови.

Судя по всему, смерть он встретил во сне. Три удара ножом: один в грудь и два в шею. Терентьеву не требовалось заключения патологоанатома, чтобы сказать, который удар был первым. Мгновенная смерть от кровоизлияния в сердце. В противном случае покойный успел бы спрыгнуть, упасть с кровати, ну, или, как минимум, скомкать пастельное белье под собой.

Шилов ушел за понятыми, и у Терентьева было десять минут на то, чтобы заглянуть в шкаф и пошарить по карманам погибшего.

В шкафу не было ни коробочек, ни сумочек, ни кошельков. Стопки мужского нижнего белья, маек и носков. Холостяк. Под стопками было пусто.

В пиджаке лежала пластиковая карточка «Виза» и свернутая пополам пачка банкнот. Сотки пятисотки и тысячные. Карточку он положил обратно, а наличные себе в карман. Негру на диване они уже вряд ли понадобятся. В кожаной куртке, висевшей у входа, он нашел немецкий паспорт, две обертки от карамели, еще несколько тысячных купюр и чек из «Спорт-мастера» на спортивные штаны «Пума», видимо, те самые, что висели на стуле у кровати.

Улов был, прямо скажем, не богат.

Услышав шаги по лестнице, Терентьев отступил от вешалки и повернулся к пустому проему в конце коридора. Замок открыть не сумели. Металлическую дверь болгаркой спилили с навесов и поставили рядом с лифтом.

На пороге появились четверо. Старичок, две женщины и Шилов. По одному, заложив руки за спину, словно под конвоем, они вошли в квартиру.

– Хозяин квартиры и понятые, – представил Шилов.

Когда все расселись Терентьев достал из папки пачку бланков и протянул их Шилову – бумажная волокита, составлявшая основную часть его работы, вызывала стойкую неприязнь.

– Ручка есть? Давай экспозицию, – он протянул Шилову паспорт убитого.

– Мудреная ксива. Иностранная что ли?

– Да парень-то, судя по цвету кожи, тоже не местный.

Старичок оказался хозяином квартиры. Убитый снимал у него жилье уже четвертый месяц и планировал прожить здесь еще два. Жилец – теперь уже во всех отношениях бывший – вел себя вполне прилично. Соседи на него не жаловались. Квартплату отдавал за месяц вперед, коммуналку платил вовремя. Зачем он приехал в город и чем занимается, старичок не знал.

– Только вот в последнее время вел он себя как-то странно. Как будто смерть свою чуял. Новые замки в дверь вставил, занавески с окон поснимал. Я не возражал. Платил он очень хорошо. За такого квартиранта надо держаться. Последний раз я его видел две недели назад, когда он деньги за июль отдавал. Сам он выглядел совсем неважно. Какой-то сонный и усталый. И встречу назначил на самом солнцепеке. Я ему говорю: “Давай в тень отойдем”, а он – нет, не хочет и все назад оглядывается.

– Слежки боялся, – предположил Шилов. Терентьев в компании старика-хозяина обошел квартиру. Заглянул в туалет и в ванную. Похлопал дверцами кухонного шкафа и открыл дверь в кладовую, где вместо четырех квадратных метров подсобного помещения перед ним открылся вход в просторный коридор.

– А это что за фигня? Старичок занервничал.

– Здесь когда-то мусоропровод был. Но он ни дня не работал. Я с управдомом все согласовал, и соседи тоже не возражали.

Хозяин убрал заднюю стену кладовой, соединив таким образом квартиру с изолированной частью лестничной клетки, которая некогда была коридором и площадкой мусоропровода. Вряд ли такая перепланировка была одобрена БТИ.

Терентьев нащупал на стене выключатель. Помещение озарил холодный свет люминесцентных ламп. Насколько мог судить Терентьев, это была лаборатория. Узкий, шириной не более полуметра, верстак был завален колбами, пробирками, подставками и грязными резиновыми перчатками. Из стены торчал водяной кран. Рядом шумно гудел измазанный чем-то похожим на солидол старинный холодильник «Орск».

– Ну ни хрена себе!

– Что там? Еще один труп? – донесся недовольный голос Шилова из коридора.

– Да нет. Это я так. Не ожидал просто. Ты пиши, не отвлекайся.

Становилось ясно, почему иностранный гость не остановился в гостинице. Похоже, черномазый собирался помочь Аллаху покарать неверных, но по какой-то причине вознесся сам.

– Ну-ка, папаша, пока постой здесь. Терентьев посмотрел под ноги. Чисто. Ни лески, ни веревки. По-хорошему следовало бы вызвать саперов, но их ждать будешь до полуночи, а торчать тут он не хотел.

Аккуратно ступая, Терентьев прошел вглубь комнаты.

33.

Невероятно, но так хорошо, как сейчас, ему не работалось никогда. И в молодости, и в зрелые годы все время что-то отвлекало. Сначала – друзья и женщины, потом – семья и быт. Только теперь, когда жена умерла, дочь вышла замуж, а немногие оставшиеся в живых друзья забыли о нем, он наконец мог сосредоточиться на работе.

Его больше не интересовала карьера и зарплата. Притупилось чувство жалости к больным, которое, кстати, чаще только мешало. Теперь в работе им двигало желание лечить само по себе. Остаток жизненных сил и многолетний опыт требовали применения. Сразиться с болезнью и победить ее. Все. Больше ничего не надо.

На столе лежали три белых журнала. Ашиев, Стасов и Фролов. Вообще-то, согласно инструкции, брать истории домой категорически запрещалось. Но наступили выходные, а ему нужно было все перечитать еще раз.

У этих троих было намного больше общего, чем могло показаться на первый взгляд. Ни один из них раньше не состоял на учете в диспансере и не обращался за помощью к специалистам. Все трое поступили в отделение с интервалом в семь-десять дней в бредовом бессознательном состоянии. У всех троих наблюдалось раздвоение личности. Ашиев и Фролов пытались скрывать это, Стасов, напротив, не делал из этого секрета. У всех троих острая фаза длилась не больше двух дней. Всех троих лечили совершенно разными препаратами (Фролову он давал витамины и плацебо). Все трое выздоровели, причем приблизительно в одинаковые сжатые сроки.

Это была либо химическая интоксикация неизвестным ему веществом, либо опять же неизвестная ему инфекция. Об инфекции говорил и загадочный темнокожий гость. После выхода на работу Перов трижды пытался дозвониться по номеру, который тот ему оставил. Бесполезно. А жаль. Встреча с ним, наверное, здорово помогла бы делу.

Анализы на микроорганизмы и содержание психотропных веществ пока не прояснили картину. Но он собирается копать глубже. Настолько жесткие психические отклонения не могли пройти бесследно. Они предполагали воспаления, кровотечения, атрофии, какие-то органические изменения в центральной нервной системе. Перов собирался заглянуть внутрь черепной коробки. Фролов и Стасов получили направление на МРТ. Немного огорчала очередь длиною в месяц. Но ничего. Он подождет. Следы все равно обязательно останутся.

И да – он не забыл вопрос негра о гастрономических предпочтениях инфицированных и специально за свои деньги заказывал суши. Любовь к имбирю у Стасова и Фролова подтвердились на все сто.

34.

Внутри было зловеще тихо. Будто кто-то уже давно и терпеливо дожидался его прихода. Вдоль стены на подставках стояли три прямоугольных аквариума, литров по шестьдесят каждый.

В первом валялась дохлая крыса. Облезлая шкура тесно обтянула череп, глаза высохли, губы ссохлись, обнажив длинные желтые клыки. В блюдце лежали гранулы сухого корма для животных, а поилка была наполнена водой. Умер грызун в достатке.

Терентьев вспомнил недавний вопрос про труп. Сейчас он ответил бы утвердительно, и позвал бы Шилова взглянуть на тело. Но поезд ушел, хохма не состоялась. Терентьев шагнул ко второму стеклянному коробку.

Внутри был кусок трухлявого бревна, по которому бегали крупные рыжие муравьи (возможно, термиты) и пожелтевший изъеденный лист салата.

Наклонившись, он увидел на листе четырех сбившихся в кучку насекомых. Два передними лапками держали третьего, а еще один грыз его голову. Жертва отчаянно вырывалась и крутила головой, но численный перевес определил исход схватки.

Труп собрата убийцы потащили с собой в муравейник. Когда муравьи скрылись внутри, Терентьев обратил внимание на некоторые особенности их жилища. Муравейник был не холмиком, а пирамидой с четко обозначенными сторонами. Вершина была ровно усечена, отчего сооружение сильно напоминало постройки древних майя. Однако самой примечательной особенностью муравейника была не архитектура, а строительный материал. Стены сооружения состояли из трупов муравьев.

Терентьев наклонился поближе, чтобы внимательнее рассмотреть замысловатый муравейник, когда насекомые вдруг разом, словно по команде, развернули свои головы к стеклу и замерли, словно кто-то резко сбросил температуру в аквариуме градусов на сто вниз. Тысячи фасеточных глаз единым изучающим взглядом уставились на Терентьева. И этот взгляд был злым и холодным. Через мгновение все закончилось. Муравьи вернулись к своим делам и больше не обращали на Терентьева никакого внимания.

Что за черт? Теперь он не был уверен в том, что секундная пауза в броуновском движении вообще случилась.

Последний аквариум был на треть заполнен сушеными пчелами.

Негр явно готовил что-то экзотическое. Для изготовления тротила подопытные крысы и насекомые не требуются. Хорошо, если это какой-нибудь отравляющий газ, а если бактериологическое оружие?

Терентьев прикинул свои шансы подцепить в этой необыкновенной кладовке какую-нибудь заразу, вроде сибирской язвы. Такая возможность, безусловно, существовала. С другой стороны, удачная развязка истории могла привести ему еще пару звезд на погоны. Поимка сообщника по горячим следам и предотвращение теракта. Тут и до кресла начальника УВД рукой подать.

Терентьев двинулся дальше.

Торец узкой комнаты, где раньше располагалась площадка мусоропровода, был кабинетом. На ширину комнаты стоял письменный стол. Рядом с компьютерным монитором лежал раскрытый альбом с вклеенной газетной вырезкой.

Разумно было бы как можно меньше касаться руками вещей на столе. Но если аккуратно и через носовой платок – особого вреда не будет.

Терентьев сел в затертое кресло со сломанным колесиком и взял альбом в руки. Выцветшая страница с отпечатком от кружки кофе, выпитой сто восемьдесят лет назад, пестрела дореволюционными ятями.

«Губернский вестник» № 24 от 18 мая 1832 года

Сольские людоеды

Сорок восемь душ погибло от голода в имении разорившегося помещика Сольского. Выживший кузнец был уличен в поедании трупов умерших. Суд отклонил ходатайство защиты о сумасшествии обвиняемого. Людоед был осужден на двенадцать лет каторги. Подробнее читайте на четвертой странице.

Терентьев перевернул лист. Продолжения статьи не было, но было продолжение темы.

«Тульские новости» № 9 от 28 января 1909 года

Страшная находка

На улице Невской в собственном доме мещанином Иваном Краснушиным в минувший четверг были обнаружены шесть мертвых тел. Мертвецы лежали в подвале дома на бочках с соленьями. Они забрались в дом ночью, разбив окно в подвал. Две женщины и четверо мужчин. Все шестеро крестьяне. Карманы умерших были забиты имбирным печением, купленным днем ранее в торговой лавке купца Мазина.

Личности умерших установлены. Тела опознал кучер Илья Прохоров, который в минувшую среду вез этих людей из села Сольского в Тулу. Он хорошо запомнил покойных по причине их странного вида и поведения.

Несмотря на теплую погоду, все шесть пассажиров были замотаны в тряпки с ног до головы, на головах у них были шапки, а на руках рукавицы. За шесть часов дороги они ни разу не заговорили друг с другом. Когда экипаж подъезжал к пункту назначения, все шестеро, прежде глубоко спавшие, вдруг разом подскочили, как будто разбуженные громким звуком или сильной тряской. Но, как уверяет Прохоров, лошади шли шагом, дорога была гладкой как лед, а самым громким звуком был стрекот кузнечиков.

Причина смерти крестьян не установлена. Земский врач Николай Игнатьевич Аршов, осмотревший тела, отрицает наличие внешних признаков какой-либо инфекции или следов насильственной смерти. Очевидно, свет на причину гибели людей прольет завтрашнее вскрытие. Подробный отчет о нем читайте в следующем номере нашей газеты.

Что заставило этих людей покинуть родное село, почему они забрались в дом Краснушина и что послужило причиной их смерти – неясно. Всем, кому что-либо известно о таинственном происшествии, следует обратиться в центральный полицейский участок Тулы для помощи следствию.

Дальше шли две вырезки на английском языке. Заголовок первой был написан на фоне ночного неба, усыпанного звездами. А текст второй изобиловал аббревиатурами и цифрами.

Терентьев перевернул лист.

На пятом по счету развороте альбома была приклеена вырезка из местной газеты. Он узнал издание с первого взгляда по букве «А» в обрезанном названии, стилизованной под звезду. На черно-белой фотографии в центре страницы был запечатлен огромный котлован рядом со зданием городского кинотеатра.

«Красный Сольск» № 24 от 16 мая 1976 года

Забытое кладбище

При прокладке теплотрассы по улице Тухачевского было найдено массовое захоронение человеческих останков. Точное количество мертвых тел еще предстоит определить, но речь идет не менее чем о сотне человек.

Кто именно эти люди, отчего они погибли и почему их тела оказались захоронены в центре города – пока остается загадкой. Установить личности погибших вряд ли удастся. Тела практически разложились. Внешние повреждения на телах отсутствуют. Судя по позам погибших, смерть наступила в результате удушья.

Можно было бы предположить, что найденные люди – жертвы располагавшегося в этом районе в годы войны транзитного лагеря для военнопленных. Однако ни один из погибших не был одет в военную форму.

Об этом случае Терентьев слышал, когда был пацаном. Слухи о сотне мертвецов, закопанных у входа в кинотеатр, много лет блуждали по городу. Об этом говорили дома, во дворе и в школе. Согласно неофициальным источникам информации, к войне покойники никакого отношения не имели и оказались под землей всего за десять лет до того, как их обнаружили.

Все они были пациентами городской инфекционной больницы.

Отец рассказывал, что врачи нашли в их крови неизвестный вирус, поражающий головной мозг. Информацию о неизвестном заболевании направили в вышестоящие инстанции, и вопросом серьезно обеспокоились в столице. По единогласному заключению экспертной комиссии, инфицированные были неизлечимо больны и представляли смертельную опасность для остальных жителей города. Вместо того, чтобы сражаться за здоровье больных, их решили умертвить. Кто-то из исполнителей проговорился, и приговоренные к смерти удрали.

Почему они не разбежались в разные стороны и зачем залезли в центральное бомбоубежище – никто наверняка не знал. Кто-то говорил, что из-за инфекции у них стало плохо с мозгами. Другие, напротив, утверждали, что как раз с мозгами у них было все нормально, а причина в другом. Как бы то ни было, но власти скоро обнаружили место, где скрывались инфицированные. Всех удушили ядовитым газом. Ход, через который больные забрались под землю и через который позже запустили газ, залили бетоном.

Наткнулись на могильник по вине бригадира из теплосетей. Он указал экскаваторщику не ту сторону улицы, что была указана в утвержденном и одобренном органами проекте.

Отец говорил, что газ, которым удушили больных, обладал еще и разъедающими свойствами, и лет через двадцать трупы должны были превратиться в компост.

«Русские сенсации» № 6 от 24 октября 2008 года

Из интервью с кандидатом исторических наук, доцентом кафедры истории Тульского педагогического института Полежаевым Алексеем Ильичом

История города Сольска повторяет сюжет известного рассказа Айзека Айзимова.

Город Сольск вымирал весь до последнего жителя по меньшей мере трижды за последние двести лет: в 1831, 1910 и 1946 годах. Это установленные факты, подтвержденные документально. Нечто загоняло людей под землю и там убивало их. Возможно, мы имеем дело с двумя сцепленными событиями, следующими одно за другим. Первое – землетрясение или ураганный ветер – загоняло людей в подвалы. Второе – скорее всего, внезапное наводнение (Сольск стоит на реке Шип, уровень воды в которой крайне нестабилен) – убивало их. Однако это всего лишь гипотеза.

Далее следовали еще четыре статьи на иностранном (кажется, испанском) языке, содержащие химическое формулы и уравнения.

Последней вклейкой в альбом была совсем свежая статья из журнала «Психиатрия» за июнь текущего года.

Аффективные и шизоаффективные психозы. Случай из практики

Из приемного отделения городской больницы поступил больной А. сорока четырех лет в сопровождении жены. Самостоятельно предъявляет жалобы на постоянные головные боли, кошмарные сновидения, чужие голоса в голове. Жалобы со слов жены: «Изменился в поведении две недели назад. Стал замыкаться в себе, запирался в спальне, зашторивал окна темной тканью, жаловался на светобоязнь. Начал спать по 17 часов в сутки. Остальное время (ночь) проводил за компьютером. Перестал ходить на работу. Стал резко раздражителен, вспыльчив».

Псих. статус пациента. Замкнут, избегает визуального контакта, смотрит в сторону. Мимика бедная. На вопросы отвечает неохотно, односложно. Эгоцентричен. Скрытен. Обманы восприятия и бредовые идеи на момент осмотра не продуцирует. Мышление абстрактно-образное с элементами резонерства. Эмоционально беден.

Многочисленные термины следующего абзаца положили конец чтению. Терентьев заглянул в самый конец.

«Заведующий первого мужского общепсихиатрического отделения Сольского психоневрологического диспансера Перов Ф. П., кандидат медицинских наук».

Под вклейкой от руки синими чернилами было написано: «Q. E. D.».

Терентьев захлопнул альбом, положил его на край стола и убрал платок в карман.

В ящиках стола лежали пачки бумаг. Часть была распечатана на принтере, часть написана от руки. Среди ручек и скрепок находился небольшой пакетик, вроде тех пакетиков с запасными пуговицами, которые часто прилагаются к верхней одежде. В нем был осколок камня, похожего на уголь и свернутая пополам бумажка. Терентьев развернул и прочитал. «Метеорит Сейнич. Фрагмент (56 г). Класс: сидерит, группа IIE-Om. Инв. номер 1225».

Обнаруженный вместо Корана и коврика для молитвы альбом с газетными вырезками изменил первоначальный портрет убитого. Негр не был ваххабитом. Он был маньяком. Это точно. Все остальное проясниться в ходе следствия.

Когда Терентьев вернулся в комнату, ни понятых, ни старика-хозяина квартиры там уже не было. Шилов курил на балконе.

– Ну, что там?

Терентьев тоже закурил и глянул с балкона вниз. Несмотря на выходной день, людей на улице было мало. Жара разогнала всех по домам.

– Ничего. Крыса, пчелы и альбом.

– В смысле?

– В смысле фигня какая-то.

– А я тут, кажется, кое-что разглядел. Вот посмотрите, товарищ капитан.

В пластике балконной двери с наружной стороны, прямо напротив ручки была дыра.

– Отверткой дверь снаружи открыли, – Шилов затянулся, выпустил в воздух облако густого дыма и потер блестящий от пота подбородок.

Интригующая пауза и сморщенный лоб углубили образ бывалого сыщика. Жаль, не получилось его разыграть с крысой.

– Убийца залез на балкон. Проковырял ножом дыру напротив запорного механизма, вошел в квартиру и убил спящего потерпевшего, а потом выбрался из квартиры тем же путем, которым пришел.

Сценарий Шилова показался Терентьеву слишком сложным, хотя пластмассовые стружки на полу свидетельствовали в его пользу.

Если бы Терентьев знал, что, во-первых, убийца был физически намного слабее жертвы, а во-вторых, мог напасть только после захода солнца, то впечатление от услышанной версии не показалось бы ему столь тяжеловесным.

Часть третья

Ничего личного

Теперь, когда она уже была подготовлена, глаза сына показались ей не такими уж страшными. Просто она немного испугалась от неожиданности. По-своему они даже симпатичные.

Айра Левин. Ребенок Розмари

1.

После убийства прошли две недели. Страшные воспоминания выцвели и выгорели, несмотря на то что на солнце теперь она больше не бывала. У нее уже имелся богатый опыт по забыванию неудобных (чаще всего обидных и постыдных) происшествий, и теперь он работал на нее. Да, все это было. Но оно прошло. А раз этого больше нет, оно ничего не значит.

Она помнила, что совершила убийство. Теперь сомнений не было – ее состояние, чем бы оно ни было обусловлено, опасно для окружающих. Единственный ее козырь в игре с мистером Хайдом был бит. Обратиться к врачу уже нельзя – визит к нему мог бы иметь два результата: если ее будут плохо лечить, все останется как есть, включая мистера Хайда в голове (пустая трата времени), если же за нее возьмется хороший специалист, она предстанет перед судом за убийство, и ее определят на принудительное лечение.

Кроме того, – и это особенно важно – спустя время изменилось и восприятие голоса в голове. Мистер Хайд и она больше не были врагами. С каждым днем градус противостояния стремительно падал. Говорят, что люди, живущие вместе, становятся похожими. Стать похожим – значит понять, а понять – значит простить. Она и мистер Хайд существовали в одной голове. Отличная посылка для настоящего взаимопонимания.

Разумеется, они не стали друзьями. Просто компаньонами. Именно компаньонами, не больше. Если бы его предложения сводились к шантажу, она послала бы его к черту. Но он предлагал сделку. Очень крупную сделку. Услуга за услугу. Она выполнит все его поручения при условии, что они будут в пределах ее физических возможностей. Он поможет ей раскрыть ее талант. Обеспечит признание и славу. Да, и еще: он обещал, что оставит ее в покое после того, как все закончится.

«Наше сотрудничество не продлится более полугода, если ты сама не захочешь продолжить», – так он обещал.

Как именно он собирался выполнять свои обещания, у нее не было ни малейшего представления. Но его слова не были похожи на пустой треп.

Светобоязнь никуда не делась, но Анжела научилась жить с нею. Проблемы возникали только с солнечным светом. Она зашторила окно спальни плотными занавесками, которые сделала сама из двуспального гобеленового покрывала, стала позже ложиться и раньше вставать.

Каждый вечер звонила Людка, спрашивала, почему она не появляется на работе, и просилась в гости. Анжела отвечала, что заболела и обещала перезвонить, когда ей станет лучше.

Творческий кризис был в разгаре. За инструмент она не садилась. Выложенные в Интернете записи ее концертов по-прежнему набирали по три просмотра в сутки, а комментарии пестрели оскорбительными отзывами и предложениями.

Вечерами она ходила в продуктовый магазин, нацепив на лицо марлевую повязку. «Чтобы не заболеть», – объяснял мистер Хайд. Какие болезни могут быть в середине лета? Наверное, этим же вопросом не раз задавалась и Люда.

Упаковка сосисок, килограмм огурцов и помидоров, хлеб и имбирь составляли ее ежедневный рацион. Внезапно проснувшаяся любовь к имбирю граничила с одержимостью. Сколько бы она ни покупала квашеного корня, наутро следующего дня он все равно оказывался съеденным.

2.

Ему повезло. Кабинет врача находился на теневой стороне здания.

– Присаживайтесь, – врач указал на стул, не торопясь надел очки и открыл медицинскую карточку.

Он сел, и стул заскрипел под его ста двадцати шестью килограммами веса.

Два дня назад хозяин тела уступил ему место за пультом. Временно. Несмотря на внушительные физические размеры, форма была слишком тесной и слабой. Немногим лучше колонии муравьев. Надолго ее точно не хватит.

«…Формы, формы, формы… Поиск и заполнение. И нет другого способа бороться с наступающим на пятки Временем».

Если не считать муравьев и крысу, на настоящий момент в его распоряжении было две формы. Жирдяя он заполнил довольно быстро, а вот с белокурой проституткой процесс шел очень вязко. Он опасался, что вообще не сможет ее заполнить.

– Ваше имя?

– Фролов Дмитрий Андреевич. «Одно из них. У меня миллиарды имен».

– Возраст?

– Двадцать девять лет.

«По вашим меркам бесконечность. Я начал свой путь, когда этой Галактики не было и в помине. И буду продолжать его через миллиарды лет после того, как Черная дыра, которая появится на месте вашего остывшего Солнца, проглотит саму себя».

– Профессия?

– Торговец. Специалист по договорам.

– Итак, Дмитрий Андреевич, у вас есть жалобы? – человек в белом халате говорил медленно, как будто обдумывая каждое слово.

На деле он был самонадеянным дураком. Глупо остаться с пациентом один на один без санитаров в запираемом изнутри кабинете. Гелевая авторучка «Эрих Краузе», лежавшая на столе, при соответствующих обстоятельствах легко могла бы оказаться в левом глазу врача. Даже несмотря на толстые линзы очков.

– Жалобы? Конечно, есть. Две. Хроническое отсутствие денег и патологическое желание ими разжиться, – он улыбнулся. Будь врач немного наблюдательнее, он раскусил бы его с первого вопроса. Для прежнего хозяина тела шутка над деньгами означала богохульство.

«Но ты ведь этого не знал, верно? Ты понятия не имеешь, что за люди лежат у тебя по палатам».

– Головные боли, учащенное сердцебиение, внезапные приступы страха или беспокойства?

– Нет. Ничего такого.

«Разве что в голове на один голос больше, чем положено. Но это такая ерунда. Так что не будем заострять на этом внимание».

– Может быть, провалы в памяти? Вы помните, что вы ели сегодня на обед?

– Борщ и гуляш из говядины.

«Плюс высохший лист салата, два сета роллов с тунцом и четыре килограмма человеческих мозгов, которые я пережевываю уже вторую неделю».

– Бессонница?

– Нет.

«Последний раз я проспал четверть века. И хватит спрашивать о моем здоровье. Пока никаких проблем. Хотя они и могут возникнуть. Алкаш, который лежит у входной двери палаты, третий день подозрительно покашливает. Ночами я часто подумываю, не накрыть ли ему лицо подушкой. А вот тебе, доктор, действительно не мешало бы поспать. Мешки под глазами и взъерошенные волосы – те, что еще не выпали, – тебя не красят. Думаю, аденома загонит тебя в могилу. Если, конечно, я ее не опережу».

– Страхи, фобии? Может, кто-то подслушивает ваши мысли или преследует вас?

«В точку, доктор. Меня преследует Время. Гонится, наступая на пятки».

– Нет.

– Вас не пытаются убить?

– Нет.

«Это все равно, что рубить саблей ветер».

– Не посещают ли вас мысли о самоубийстве?

– Нет.

– Может быть, какие-нибудь другие навязчивые идеи?

«В некотором смысле, я сам – навязчивая идея. Со всеми вытекающими особенностями “навязчивости”: живучая, подкрепленная весомыми аргументами, неумолимая и страстно желанная. И как всякая по-настоящему сильная идея, я способен объединить многих. Очень многих. Всех».

– Послушайте, доктор. В какой-то момент я слетел с катушек. Все верно. Но теперь со мной все нормально.

Врач встал и заходил по комнате.

– Честно признаться, не знаю, что с вами делать. Такой срыв не мог пройти бесследно. Вы помните, как сюда попали?

– Совсем немного, – он помнил, как это жирное, пристегнутое к каталке тело дергалось и извивалось. Перед глазами болтались веревки усов и когтистые лапы. Проклятые муравьи. Он будет в них, пока они не издохнут. А листа салата и воды в блюдце хватит еще не меньше чем на месяц.

– Вас привезли после обеда в бессознательном состоянии. Вы вырывались, падали на живот, таращили глаза и время от времени шипели. Кстати, прежде чем вас накачали транквилизаторами, вы успели укусить санитара и разбить окно. Полная потеря самоконтроля и связи с внешним миром. Вряд ли вы окончательно выздоровели. Слишком мало прошло времени, и слишком тяжелым было ваше состояние.

«Не надо строить из себя всемогущего. При желании я могу выйти отсюда и без твоего благословения. Хоть сейчас. Ручка по-прежнему лежит в зоне досягаемости моей левой руки, а ключи от входной двери отделения – в правом кармане халата».

– Я абсолютно здоров.

– И можете это доказать? – врач поднял очки и заглянул ему в глаза.

«Ах, доктор, доктор. Здесь слишком мутная вода для обычной рыбалки. Моли Бога, чтобы ничего не подцепилось на твой беспечно заброшенный крючок. Не забывай: когда ты смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя».

– Кажется, сейчас я именно этим и занимаюсь.

«Нет, я, конечно, погорячился, назвав тебя дураком. Напротив, ты очень интересный старик. Впрочем, до того чернокожего тебе все равно далеко».

Он вспомнил, как тысячами муравьиных глаз смотрел в изумленные глаза Амади сквозь мутное стекло аквариума.

«Охотно на досуге покопался бы в твоих мозгах. Но, к сожалению, ты не из нашей команды».

– Что вас смущает? Говорю же вам, я абсолютно здоров.

«Заканчивай, хватит ломать комедию. Ты спросил о том, что хотел, и то, что хотел, услышал. Это были правильные ответы. Перед тобой абсолютно здоровый человек, переживший тяжелый нервный срыв. Проблема решена, и она осталась в прошлом. Теперь ты должен сделать правильный вывод. Выписывай меня из этой чертовой больницы. В противном случае мне все-таки придется воспользоваться авторучкой».

– Хорошо. Я выпишу вас. Формально я не имею права вас больше здесь задерживать. Будь моя воля, я бы не торопился, но руководство настаивает на ускорении. Знаете, отечественная система здравоохранения заставляет нас бежать, вылупив глаза. Стоит остановиться, и ФОМС оставит отделение без зарплаты. Но вам придется появиться у меня через месяц. Для контрольного обследования. И к следующему визиту у вас на руках должны быть результаты МРТ. Напоминаю, что вы записаны на двадцать шестое число.

3.

Мама оделась в то самое черное платье в горох, в котором собиралась идти на суд. Как он и предполагал, оно мешком повисло на ней. Солнцезащитные очки скрывали половину лица. Остатки волос она закрутила в калач, заколола на макушке и все равно не смогла закрыть им бледную плешь.

Валя одел светлую рубашку и чистые джинсы. Его стараниями на столе возникли два салата, толченка и блюдо с отбивными, бутылка вина «Каберне» и два пакета сока.

Первый раз телефон зазвонил около полудня. Мама привстала в кресле и поднесла трубку к уху. После года затворничества телефонный разговор стал для нее событием.

– Алло? Привет.

Валя слышал, что собеседницей была женщина, но слов было не разобрать. Мама произнесла несколько дежурных ничего не значащих фраз, вроде «как дела?» и «рада тебя слышать». Голос в трубке тараторил без умолку. С каждым словом углы рта мамы опускались все ниже, пока губы не превратились в подкову.

– Тебя не будет? Жаль.

Голос зазвенел, и ему показалось, что она вот-вот расплачется.

– Спасибо за поздравления. Конечно, я все понимаю. Надеюсь, увидимся. Пока, – она сбросила вызов и откинулась на спинку кресла. – Четыре негритенка пошли купаться в море. Один утонул. Их осталось трое. Аня не придет.

После позвонили Ирина Васильевна, Алла Валентиновна. Причины были разными, но суть одна.

– Кажется, вместо званого обеда у нас будет ужин на двоих, – произнесла мама и ошиблась.

Тетя Галя все же пришла. Мама работала с ней в проектном институте. В цветастом сарафане с огромным букетом белых хризантем (Валя пересчитал их дважды, прежде чем убедился, что их количество нечетное) и картонной коробкой с красным бантом она появилась на пороге ровно в два.

– По-здра-вля-ем!

Ручная кладь гостьи перекочевал к нему в руки. Она крепко обняла именинницу и направилась к столу.

– А что, я первая?

Мама замялась, но объясняться не стала.

– Ну да. Проходи. Присаживайся. Как дела? Как дети?

– Да ничего. Тебе в очках не темно?

– Темно. А что делать? Врач прописал, вот и ношу. Садись за стол. Не будем больше никого дожидаться. Тебе салата положить? Сынок, налей тетям вина.

Валя терпеть не мог, когда она называла его «сынок». Особенно при посторонних.

Тетя Галя встала из-за стола и подняла бокал.

– Поздравляю тебя, Верочка. Желаю тебе здоровья и огромного счастья. Открывай подарок.

Мама развязала бант и сорвала оберточную бумагу. Под оберткой была икона. Грустный Христос двумя сложенными пальцами указывал в небо. Валя представил, как икона будет стоять на стуле перед гробом рядом с портретом мамы. Так делали, когда хоронили отца. Только икона тогда была с Богородицей и брали ее напрокат у соседки тети Лены.

– Тебе нравится? Ручная работа, освящена в Храме Христа Спасителя. Рамка посеребренная.

– Галь, ну это слишком. Даже неловко как-то.

– Для лучшей подруги ничего не слишком. Слушай, а где остальные? Уже половина третьего.

– Наверное, опаздывают. Какая разница, нам и втроем неплохо. Рассказывай, как ты живешь. Как Артем, как Валера? Что там на работе? Сергеевич по-прежнему свирепствует? Рассказывай все. Сто лет не виделись.

Тетя Галя завелась с полоборота. В ее истории было не менее двух десятков действующих лиц, судьбы которых каким-о невероятным образом оказались переплетены между собой. Люди женились, разводились, обзаводились домами, автомобилями, холодильниками и детьми, получали премии и выговоры, двигались вверх и вниз по карьерной лестнице, переезжали с места на место, подозрительно быстро худели и страдали от ожирения.

Когда общие знакомые исчерпали себя, она перешла к знаменитостям. Вспомнила про двойняшек Пугачевой, смерть Фриске и новую пассию Билана. Девушка была из Украины, и тетя Галя переключилась на российско-украинский конфликт.

Бутылка опустела на две трети, и мама с трудом держалась на стуле. Она и раньше быстро пьянела, а теперь, когда болезнь дожирала ее, захмелела после первого бокала. Тело перекосилось, словно держалось на подпорках. Когда тетя Галя перешла к экономической обстановке в стране, мама дважды икнула и прикрыла ладонью рот.

– Кризис. По городу кафе, рестораны, магазины – все закрывается. Вчера только заходила в «Канцтовары» файлы купить – сегодня на двери табличка «Закрыто». Доллар уже шестьдесят рублей стоит. Цены растут, а зарплата прежняя. Артему начальник намекнул, что пора увольняться. Бюджета на всех не хватит. Так что давай, подруга, выпьем за материальное благополучие. За изобилие в холодильнике и шелест купюр в кошельке.

Мама еще раз икнула, виновато пожала плечами и подняла бокал.

– Я не против. Но честно признаться, из сбыточных желаний у меня осталось одно: хотела бы оказаться в гробу, прежде чем рак доберется до мозга, – она произнесла это так естественно и легко, как если бы речь шла о богатом урожае на даче или отпуске у моря.

Отхлебнула из стакана и поставила его обратно на стол. Валя уронил вилку. Тетя Галя перестала жевать и отставила стакан в сторону.

– О чем ты?

Движения замерли. В комнате повисла тишина. Только вентилятор продолжал жужжать и поворачивать пропеллером из стороны в сторону. Мама посмотрела на него, потом на тетю Галю, потом прижала руки к животу и вдруг дернулась всем телом.

– Что-то мне нехорошо. Извините. Я на минутку. Стул громко заскреб ножками по полу. Мама поднялась и быстрыми шагами вышла из комнаты.

– Что с ней?

– Онкология.

Тетя Галя прижала пальцы к вискам и закрыла глаза.

– Господи, Боже мой. Давно?

– С осени.

– Она мне ничего не говорила. Да и разговаривали мы за это время не больше двух раз, и то по телефону. Вера, Вера… Как же так? А что врачи?

– Оперировать не стали, сказали: слишком поздно. Метастазы в печени и лимфоузлах. Она не знает. Это мне тетя Зоя, отцова сестра, говорила. Она приезжала летом. Извините. Я схожу посмотрю, что с ней.

– Я с тобой.

Валя подумал, что с этого момента обзорная история тети Гали пополнилась еще двумя персонажами. За дверью шумела вода. Валя постучал.

– Мам, ты как?

– Все нормально. Я сейчас выйду. Это все чертовы таблетки. В инструкции… – она запнулась, и Валя услышал, как ее вырвало.

– Вера, тебе ничего не надо? Может, скорую вызвать? – спросила тетя Галя.

– Не надо. Говорю же: все нормально. Мне уже лучше. Сейчас выйду.

«Сейчас» продлилось чуть меньше часа. И когда мама вышла из ванной, тети Гали уже не было.

4.

Терентьев оставил служебную девятку за два квартала около супермаркета. По случаю визита к Джорджу он переоделся в штатское и, несмотря на ненастную погоду, нацепил на нос огромные солнцезащитные очки.

Кроме обычных вопросов у Терентьева был еще один, непосредственно к цели визита отношения не имевший. Вопрос надо было ненавязчиво ввернуть в диалог, как бы между делом. Ему надо знать, связан ли как-то цыган с убитым негром. А то сейчас кинется он рьяно копать, а через месяц придется с удвоенным усердием закапывать все, что нарыл, обратно.

Однажды Джордж хвастался, что весь его многолетний труд тянул как минимум на два пожизненных. И это было очень похоже на правду. Казалось, что он берется за дело не столько из экономических соображений, сколько стремясь дотянуть не вынесенный ему приговор до третьего пожизненного или расстрела, – в качестве прецедента за особые заслуги.

– Три четверти Уголовного кодекса – это про меня. Осталась только мерзость, вроде растления малолетних и изнасилования. Так что можно сказать, что как личность я состоялся, – это была его излюбленная прибаутка.

Для цыгана не существовало мелких и крупных дел. С утра он покупал краденный телефон за триста рублей, а в обед помогал отбить НДС на полтора миллиона.

Вся его многочисленная семья занималась примерно тем же. Брат Джорджа, Чикурано, барыжничал ширкой. Племянник, имя которого Терентьев никак не мог запомнить, угонял машины, а потом возвращал их владельцам за половину стоимости. Сын Сергей авторитетно прибивал на бабки средней руки бизнесменов, а дочка Анечка торговала наркотиками.

После второго звонка дверь открыл хозяин дома в ярко-красной рубашке, расписанной золотым узором, и длинных, спускавшихся ниже колен шортах. Благодаря видеокамере на заборе калитку всегда открывал тот, к кому пришли, если он, конечно, был дома.

– Джордж, привет.

– Ай, привет, дорогой! Заходи, гостем будешь, – цыган улыбнулся и протянул усыпанную перстнями пятерню. Все тридцать два закованных в золото зуба ярко горели на солнце.

Двери дома автоматически разъехались, как в торговом центре.

По коридору один за другим промчались три разновозрастных цыганенка. Справа в дверном проходе появилась толстая бабка с вымазанными по локоть в муке руками и что-то крикнула Джорджу на роме.

Тот, не задумываясь, ответил и показал Терентьеву на прозрачную дверь.

За стеклом зеленели папоротники в кадушках на фоне ярко-голубой воды бассейна.

Джордж упал в плетеное кресло у бассейна и показал на место напротив. На столике перед диваном лежал крупный золотой браслет, инкрустированный прозрачными голубыми камнями.

– Вчера жене ко дню рождения купил. С утра разглядываю. Знаешь, сколько стоит? Восемьсот. А весит пустяк – сорок граммов. А почему так дорого? Потому что «Де Бирс». Фирма. Знаешь такую?

– Нет.

– Вот я тоже раньше не знал. Мировой бренд. Очень престижный. Вчера в ювелирном магазине мне казалось, что в этой вещице есть что-то особенное, чего нет в других. Особенное качество или красота. Ну, ты меня понимаешь. А потом, когда уже купил, пригляделся – нет. Все самое обыкновенное. Поэтому я стал думать, что переплата за бренд – это стоимость уважения и внимания со стороны других людей. Цена респекта, который вещь приносит своему владельцу. Понимаешь?

Терентьев кивнул. Пока цыган молол языком, он думал, как с брендов перейти к черномазому трупу. Ничего в голову не приходило. Если такой мостик и существовал, то дорога к нему была капитану полиции не известна.

– Но ты ведь не знаешь, что такое «Де Бирс». И большинство остальных тоже не знают. Так что выходит, я заплатил за промывку собственных мозгов. «Де Бирс» умело развесила лапшу мне на уши – убедила меня, покупателя, в существовании исключительного отношения окружающих людей к владельцам предлагаемого товара – и сорвала куш. Вот так-то. Что скажешь?

Терентьев пожал плечами. Цыган всегда был склонен к абстрактным разговорам. Олег говорил, что покойный отец Джорджа закончил три курса на философском факультете Московского университета.

– Ладно. Черт с ними с этими брендами. Держи. Джордж бросил на колени Терентьеву скрученный скотчем пакет.

– Скажи начальнику: за июль потом отдам.

– Передам и слова, и сверток.

Цыган должен был отдать всю сумму сейчас, но Терентьев промолчал. Вести переговоры он не был уполномочен.

– А сам-то как? – наконец Джордж задал правильный вопрос. От него до вопроса, вертевшегося на языке больше получаса, был всего один шаг.

– Все бы ничего, да работку вшивую подкинули. Негра убили в доме по Урицкого. Слышал? – проговаривая последние слова, Терентьев внимательно смотрел в лицо собеседника. Глаза должны были сказать больше, чем язык. Но заброшенный невод вернулся с тиной морскою.

– Слышал. Чикурано рассказывал. Запутанная история какая-то, долго тебе возиться придется.

– Долго – это полбеды. Главное, чтобы не оказалось напрасно или даже во вред.

Джордж пожал плечами. Разговор, к которому Терентьев так долго и осторожно подбирался, ничего не принес.

5.

Нет, неужели они и в правду такие тупицы? Для того чтобы подтвердить теорию Хиггса, вовсе не обязательно было всем миром строить электронную пушку размеров в сорок футбольных полей. Шестой день вместо того, чтобы жать на клавиши синтезатора, она читала электронную версию «Квантовой физики». Неожиданный интерес был не менее поразителен, чем вдруг открывшиеся в ней знания.

Зазвонил телефон – так ей, во всяком случае, сначала показалось, потому что она ждала именно телефонного звонка. Без видимых причин. Просто предчувствие.

– Алло.

– Привет. Завтра встреча в половине десятого. Голос был знакомым. Скорее всего, это был кто-то из постоянных клиентов «Страны грез». Она попыталась вспомнить его лицо. На стене вдруг начал проступать контур легкового автомобиля. Она вспомнила старуху-бухгалтершу и папку «Основные средства». Неужели снова?

Анжела крепко зажмурилась. А когда снова открыла глаза, наваждение исчезло.

– Половина десятого вечера? «А как ты думаешь?»

Анжела посмотрела на зашторенное окно. Вопрос действительно был глупым.

«Софьи Перовской, двадцать шесть, квартира четыре. Вход с улицы».

– Хорошо. Я буду.

Связной от мистера Хайда? До сих пор она считала феномен голоса глубоко личным. Товарищ по несчастью или надсмотрщик? Какая разница? У нас договор. Следует выполнять свои обязательства.

«До встречи».

– Постой.

Что-то было не так. Анжела посмотрела на одну ладонь, потом на другую. Провела по волосам, ощупала шею и уши. Ни телефона, ни проводов, ни динамиков с микрофонами.

– Мы разговариваем без телефона? Голос в голове довольно хмыкнул.

«Ты удивишься еще сильнее, когда обнаружишь, что разговариваем не мы».

– А кто? «Он».

– Кто он?

«У него нет имени. И точного слова в нашем языке, обозначающего его, тоже нет. Информационная грибница, растущая в разных частях космоса и продолжающая пылить мицелием на солнечном ветру. Что-то вроде древнего странствующего духа. Только огромного, заполняющего собой миллиарды миров».

– И с кем он говорит? «Сам с собой».

6.

С горем пополам, ободрав руки и живот, он все же спустился под землю.

Толстое неуклюжее тело раздражало. За жизнь (если бесконечность его существования можно назвать жизнью) он бывал и в более неудобных формах. Но мир, созданный цивилизацией людей, был рассчитан на обитателя с массой тела вдвое меньшей, чем та, которой сейчас располагал он. Всякая мелочь, вроде опасно скрипящей под ногами лестницы, проваленного сиденья автомобиля, узких дверных проемов, по сорок раз на день напоминала ему об этом.

Путь от люка до склепа он знал как свои пять пальцев. Фонарь можно было не включать. Последний раз он был здесь тридцать шесть лет назад. С тех пор ничего не изменилось. Тот же серый бетон стен, грязь под ногами и тошнотворный сырой запах болота.

Два поворота – и он на месте. Сверху из трубы шумно текла вода.

Луч фонаря выхватил из темноты истлевший женский труп в желтом сарафане. Ее звали Катя. Просто удивительно, как он все это помнит. Грязь вокруг была усыпана отпечатками человеческих ног. Разумеется, свежими. За минувшие три месяца в этом месте побывало больше людей, чем за предыдущие тридцать пять лет.

Первым был слесарь. Его первая форма в этом перерождении. Надо думать, парень здорово испугался, обнаружив гору камней, усыпанную человеческими останками. Однако не настолько, чтобы убежать. Как потом выяснилось, у этого мелкого ничтожного человечишки была огромная фантазия. Он решил, что нашел клад. Упрямая, глупая пустышка. Алкоголик. Слава Богу, его труп с проваленной грудиной гниет в сточной яме под дорогой.

Потом был негр. Этот не пугался и не удивлялся. Он знал, что ищет, и был готов к тому, что найдет. Так появились эти проклятые муравьи, из которых он до сих пор не может выбраться.

Потом блондинка. И теперь наконец он сам.

Камни притягивали. Каждая новая форма должна была хотя бы однажды прикоснуться к ним. Непреодолимое желание побыть среди своих. Поэтому он здесь. Хотя и не только.

Он тяжело нагнулся и поднял с земли черный холодный камень. Холодное спокойствие и умиротворение растеклось по всему телу.

Четыреста восемьдесят шесть камней. Он помнил каждый. Все они по нескольку раз прошли через его руки. Тот, что он сейчас держал в руках, – валун средних размеров, правильной формы, почти шар – впервые в этом мире он поднял с земли, подцепив грубыми пальцами горбатой кухарки Лизы. Руками кузнеца он перекладывал его из телеги в винный погреб. А через сто лет женские руки швеи-мотористки швейной фабрики «Красная звезда» перенесли его сюда.

Камни – его родители и дети, братья и сестры, части его самого. Спящие зародыши гигантского организма. Жаждущие размножаться, расти и заполнять.

Демон поднес метеорит к лицу.

– Потерпите. Я выпущу вас. Не сегодня, но очень скоро. Скажем, дня через три. Команда уже почти готова.

7.

В половине десятого было уже темно, и она могла добраться до места встречи без особых проблем. Автомобильные фары время от времени загоняли ее в подворотни, но искусственный свет был сущей ерундой по сравнению с солнечным.

Высокие шпильки и короткие юбки ушли в прошлое. Теперь на ней были джинсы, майка с длинным рукавом и кроссовки. Никакого макияжа, маникюров и педикюров – бессмысленная трата времени. Вместо мелко завитых кудрей – хвост, затянутый резинкой на затылке.

С утра мистер Хайд молчал. Не ушел (такое случалось время от времени), а затаился внутри нее. Словно заперся в комнате. Она слышала, как он ходит взад-вперед в черепной коробке, отмеряя шагами расстояние от уха до уха.

Анжела поднялась к железной двери офиса без указательной таблички. В прошлом это была однокомнатная квартира. Предприимчивые хозяева взяли разрешение на перепланировку, заложили входную дверь, прорубили дверь на улицу и сложили крыльцо.

Пальцы набрали шестизначный код замка (откуда я его знаю?) Она опустила вниз массивную золоченую ручку и вошла внутрь. В коридоре было темно и воняло горелой травой. Рука по привычке потянулась к включателю и замерла.

Нет, пусть остается как есть. Без света лучше. Не разуваясь, она прошла в комнату.

В темноте работал телевизор. На экране вооруженный карабином герой «Дюка» шагал по руинам химического завода.

– Слева за бочкой, – она сказала это прежде, чем сообразила, что хотела сказать.

В указанном месте появился вражеский боец с автоматом. Встречным огнем его разорвало в клочья. Парень перед телевизором усмехнулся.

– Не тупи. Ты знаешь это только потому, что это знаю я.

Мальчика с джойстиком звали Юстас. Странное имя, и странно, что она его знает. Да что там имя – она вдруг обнаружила, что знает парня не меньше, чем себя. Трехкомнатная квартира на шестом этаже. Отец – успешный торговец сантехникой (еженедельная тысяча рублей на карманные расходы), мать-домохозяйка и бабка-зануда. Еще друг Дрон – широман с трехлетнем стажем.

В кресле рядом с телевизором развалился второй – толстый в мешковатом зеленом свитере и джинсах, напоминавший поправившегося на полцентнера Мэтта Деймона. Его звали Дима, и он ей не понравился с первого взгляда. Неприступная скала снаружи, хлюпик и жмот изнутри. В «Стране грез» такие клиенты сначала долго торгуются на пороге, а потом спускают все в трусы, не успев раздеться.

Словно услышав ее, Дима повернулся, но ничего не сказал.

У окна стояла лупоглазая женщина лет тридцати пяти, купившая в прошлый четверг два пакета ряженки «Веселая буренка» и употребившая их тем же вечером. Лицо ее выражало смущение и покорность, как будто ей сильно приспичило, но она готова потерпеть для общего дела. Ее звали Марина. Она работала парикмахером в Черемушках, и непонятным образом Анжеле все это было тоже известно.

– Здрасьте всем, – Анжела помахала рукой. Лупоглазая сдержано кивнула в ответ. Жирдяй то ли не услышал, то ли проигнорировал.

Анжела упала в мягкое и глубокое кресло, задрав колени выше ушей.

В дверном проходе появилась старая – во всех отношениях – знакомая.

– Ну что, кажется, все в сборе. Начнем? – старуха-бухгалтерша (Марья Федоровна – мгновенно всплыло в голове, хотя ее имя она слышала только однажды) таинственно улыбалась.

– Начнем что?

– Выбраковку. Надо отсеять тех, у кого низкая проводящая способность.

– Какая способность?

– Не важно, – старуха махнула рукой. Она определенно знала больше Анжелы, но не желала углубляться в разъяснения.

– Проводящая. Первый этап подготовки к синхронизации, – пояснила Марина. Речь провинциальной парикмахерши плохо сочеталась с ее образом, и Анжела готова была поспорить, что диссонанс возник не больше двух недель назад. Он должен увидеть всего себя, прежде чем приступит к делу. Что-то вроде утреннего туалета перед зеркалом накануне большой вечеринки. Уложить волосы, подвести губы и выщипать брови. Потом подобрать подходящие по цвету туфли и платье.

– Прошу всех пройти в соседнюю комнату, – Марья Федоровна указала на открытую дверь знакомым жестом. («Завтра отчет должен быть сдан, поэтому закончить его мы должны сегодня. Никто никуда не уйдет, пока мы не закончим работу».)

8.

За круглым столом стояли пять стульев. На столе горели три свечи в бронзовых подсвечниках.

– Прошу занять места согласно купленным билетам. Возьмитесь за руки, – Марья Федоровна села слева от Анжелы и протянула ей костлявую кисть.

– Похоже на спиритический сеанс.

– Нет. Не похоже, – отозвалась с противоположного края стола Марина. – Нам некого вызывать. Хозяин уже в нас.

И тут же, как будто произнесенные слова были сигналом к действию, мистер Хайд проснулся: «Ну что ж, оркестр в сборе. Можем начинать репетицию. И пусть отсутствие инструментов тебя не смущает».

Анжела представила, как он взмахнул дирижерской палочкой, и заговорила первой.

– Теперь она слепа.

– Теперь она слепа, – хором повторили за ней остальные. Она понятия не имела, что скажет в следующий момент. И сама слушала себя. – Ее ручные змеи проели ей глаза.

Вторую строчку они повторили все вместе хором, во всяком случае, ей так показалось.

В принципе, это могло быть и «Чижик-пыжик, где ты был?». Не важно что, важно, что вместе. Это было взаимопроникновение. Она входила в них и впускала их в себя. В прошлый раз у открытого холодильника на кухне у родителей она слишком увлеклась чужим телом и не заметила, как кто-то оказался в ее собственном. Теперь она чувствовала и то, и другое.

Они продолжали что-то вместе говорить, но она не обращала внимание на пустые звуки. Анжела смотрела на мир пятью парами глаз. И четырьмя из них она видела свое остолбеневшее тело на стуле, каменное лицо и шевелящиеся губы. Они прорастали друг в друга, пока не стали единым целым.

Все, за исключением одного. Точнее, одной. Лупоглазая Марина, приоткрыв рот, крутила головой из стороны в сторону. Извиняющееся выражение лица исчезло, уступив место гримасе растерянности и ужаса. Она точно не была в «их команде». Слабое звено. Безнадежно слабое. И это обстоятельство означало для нее смерть.

Марина крепко зажмурила глаза, а когда вдруг раскрыла, ее черные зрачки расплылись на весь глаз. Лицо стало темно-пунцовым, а на шее вздулись вены. Она подскочила со стула и схватила со стола карандаш.

– Верните мне мою душу!

В следующее мгновение карандаш торчал из плеча жирдяя. По майке расползлось темно-красное пятно. Дима закричал и упал на пол. Подскочила Марья Федоровна и двумя точными ударами, в живот и сверху по ключице, усадила Марину обратно на стул (весьма недурно для семидесятилетней бабки с десятилетним стажем полиартрита).

– Верните мне мою душу! – продолжала верещать и выпрыгивать из стула Марина.

– Проданный товар обмену и возврату не подлежит, – сказал кто-то.

Мгновение спустя Анжела поняла, что это были ее слова.

9.

Он создавал самого себя. Бог аборигенов этого не умел. Значит, был слабее. Не все формы подходили друг к другу. Отбрасывать неподходящие (или десятки, сотни, тысячи неподходящих форм) следовало непрерывно, регулярно пересматривая всю систему в целом. Даже сейчас, когда его тело было микроскопически мало и в ближайшие три-четыре дня должно было временно оказаться еще меньше, оно требовало доработки. Проститутка и парикмахерша были взаимоисключающими элементами. И именно для того чтобы определить, кого оставить, он и собрал их здесь.

Ну да. Он немного подыграл самовлюбленной проститутке. Подстроил группу под нее. Но рядом не было никого, кто мог бы упрекнуть его в нечестной игре. Кстати, у парикмахерши тоже были свои плюсы. Она была на сто процентов предсказуема и безопасна. Он наполнял ее почти целиком, видел насквозь и в нужный момент мог овладеть ею полностью. Но в этом же был и ее главный недостаток. В ней было тесно.

Проститутку он наполнял едва ли наполовину. Процесс шел вязко. Хорошая форма всегда заполняется с трудом. Он снова вспомнил услышанную когда-то шутку: «Дерьмо приплывает само, а за жемчугом надо нырять». Очень точное наблюдение. Эта половина была больше по объему, чем вся парикмахерша. Кроме того, по отношению к остальным она в меньшей степени работала ни прием и в большей на передачу. Потенциально она могла отключить прием-связь с остальными формами вообще. Это очень важно для ключевого элемента. Даже эти чертовы муравьи, которые умудрялись залезть в голову практически к каждому новобранцу, смогли лишь слегка коснуться ее сознания и всего на несколько часов. В противовес, кстати сказать, наркоману, которого муравьи продолжают наполнять все больше и больше. Он неизбежно превратится в неподвластного ему двуногого муравья.

И в конце концов следует признаться, что ему было приятно находиться в ней. Хотя, возможно, что этот комфорт не природная особенность формы, а выработанная привычка, профессиональный навык: быть удобной для мужчины. Под этой особенностью могла скрываться куча неприятных и даже опасных сюрпризов. Но форма все равно пленяла своим объемом. Когда он заполнит ее всю, чувство комфорта превратится в наслаждение. Так что, можно сказать, риск вполне оправдан.

Если вдруг что-то пойдет не так, он в любой момент сможет поменять ее на бармена из «Макдоналдса» – тот парень послабее, но вполне пригоден. То есть в данной ситуации он ничего не теряет.

10.

– Проданный товар обмену и возврату не подлежит. Толстяк поднялся с пола и изумленно посмотрел на торчащий из ключицы карандаш.

Связь разорвалась. Анжела снова смотрела только своими глазами.

– Впервые сталкиваюсь с ситуацией, когда покупатель напоминает об этом продавцу, а не наоборот. А я, смею вас заверить, за жизнь слышала многое.

Марья Федоровна тычками левой руки умело загнала рвавшуюся наружу парикмахершу обратно в стул. В правой руке старухи вдруг возник шприц. Игла вонзилась в бедро Марины, поршень выдавил жидкость в плоть. Парикмахерша мгновенно умолкла. Эффект на кончике иглы. Кажется, так это называют врачи.

– Ей лучше?

– Намного. В каком-то смысле она уже мертва. Зачем спрашивать, когда знаешь ответ заранее?

– Что вы ей вкололи?

– Смесь реланиума, димедрола и пирогенала. Работает на отлично. Кстати, сеанс окончен. Мои поздравления. Репетиция прошла блестяще.

Забыв о парикмахерше, старуха пожала Анжеле руку. Мистер Хайд поздравлял сам себя, как будто начитался книг по аутотренингу.

Лупоглазая парикмахерша молча встала из-за стола и направилась к выходу. Никто не стал ее останавливать. Следом за парикмахершей так же молча из комнаты вышел жирдяй.

В голове захихикал Мистер Хайд.

«“Идущие на смерть приветствуют тебя” – вот что они должны были сказать тебе на прощание».

Анжела пропустила шутку мимо ушей.

За столом не осталось никого, кроме Юстаса. Геймер отрешенно смотрел в пустоту перед собой. Лицо осунулось, глаза остекленели.

– А он? – Анжела кивнула в сторону застывшей фигуры.

– Вот черт. Такое бывает, – Марья Федоровна подошла к парню и заглянула ему в глаза. – Несовместимость. Тоже в расход, но чуть позже.

Старуха попробовала растормошить Юстаса, но безуспешно. В ход пошла стальная линейка, которую Марья Федоровна принесла из другой комнаты. Она вставила ее между челюстями Юстаса и, нажимая одной рукой на край подбородка, а другой на линейку, приоткрыла ему рот. В щель меж зубами она протолкнула зеленую таблетку и аккуратно прицелившись, стала двигать ее линейкой вглубь к корню языка. Когда резцы указывали на отметку в шесть сантиметров, челюсти сжались. Старуха дернула за линейку – и парень едва не свалился со стула.

– Это может затянуться надолго. Думаю, нам лучше идти. Надо отдохнуть. Насколько я понимаю, у нас завтра насыщенная программа.

– С ним все нормально?

– Как сказать. Неисправимая ошибка заполнения в результате психических и неврологических аномалий. Насколько я понимаю, парень слишком увлекся травкой и компьютерными играми. Сейчас несовместимость еще не слишком заметна, но через пару недель, скорее всего, он окончательно свихнется и выйдет из общей цепи. Скорее мертвым, чем живым. Но это уж как повезет.

Анжела успела вернуться домой до рассвета. Прежде чем лечь спать, она открыла ноутбук. Реестр лекарственных средств. Пирогенал.

Фармакологические свойства препарата. Влияет на терморегулирующие центры гипоталамуса, создает регулируемый пирогенный эффект. Способствует рассасыванию очагов воспаления, восстановлению кровообращения. Обладает регенерирующим действием, способствует восстановлению утраченных функций органов.

Побочные действия. Повышение температуры до 37–37,6 °C, в редких случаях – гриппоподобный синдром: лихорадка, головная боль, повышенная утомляемость, миалгия, озноб, артралгия, анорексия, тошнота.

Ответ не прояснил ситуацию в целом. Она захлопнула ноутбук. В этот момент в темной комнате на другом конце города из открывшегося вдруг рта Юстаса на пол выпала линейка.

11.

Жирдяй и наркоман будут носить мешки из фургона. Сыпать порошок в воду он будет сам. Теперь «сам» означало проститутку. Он перенес центр тяжести в нее сразу после попытки синхронизации. Сделать это ничуть не сложнее, чем переступить с ноги ногу.

А вот окончательно покинуть некогда заполненную живую форму – этому трюку он до сих пор не научился.

Старухе он поручил контролировать периметр. На случай, если кому-нибудь в три часа ночи вдруг взбредет в голову прогуляться по берегу реки и случайно заглянуть в помещение, где работают насосы. Вероятность такого оборота событий была, разумеется, ничтожно мала, и он в очередной раз подумал об удивительной беспечности и глупости «хозяев планеты». Зачем увешивать школы и вокзалы видеокамерами, усиливать полицейские патрули на улицах, если доступ к водозабору свободен? Убитый монтер не в счет. Он оказался здесь случайно. Горожанам еще повезло, что в мешках тертое железо, а, например, не фосфид цинка. Забавно, что с развитием централизации аборигенов степень их уязвимости тоже росла. На то, чтобы заполнить шестьдесят восемь жителей поместья Сольских, ему потребовалось больше четырех месяцев. Теперь, триста лет спустя, он планировал заполнить сорок тысяч форм за четыре недели.

Демон в теле Анжелы заглянул в бассейн. Внизу бурлила вода. Очищенная, хлорированная, смягченная и нормализованная. Отсюда она начинает свой путь по трубам. Именно эту воду будут пить десятки тысяч горожан.

– Может, ворота открыть и машину внутрь загнать? Так мы будем еще два дня таскать, – жирдяй бросил под ноги грязный мешок и вытер пот со лба. Его трясло от озноба. Утренние полпачки парацетамола не помогли. Контакт ослабел – в опустевшую форму медленно возвращался прежний хозяин. Они разговаривали вслух.

– Чем ты собираешься спиливать замок?

Дима дернул здоровым плечом, что означало «не знаю», вздохнул и пошел к машине. Не стоило брать его с собой. Толку от него было мало, а опасность заразить остальных более чем велика. Он подхватил простуду еще в ливневке среди камней. Мог бы поправиться, если бы Марина не вогнала ему под ключицу карандаш. Теперь финал был определен на все сто. Большой беды в этом не было – с самого начала он не слишком на него рассчитывал.

– Четыре.

Ну и команда подобралась. Наркоман был ничем не лучше раненого жирдяя. В каждом его движении четко просматривалась черты обитателей аквариума. От муравьев ему передалось все, кроме трудолюбия.

– Быстрее! Некогда задницы мять, – он развязал мешок и зачерпнул в ладонь горсть красно-черного порошка. Эту толику он будет носить с собой в кармане для ключевых форм, занимающих важные места. Здесь нельзя полагаться на случай. С ними он поработает индивидуально. Остальное он опрокинул в воду. Над люком поднялась пыль.

Не слишком ли широко он замахнулся? Слишком скорое заполнение хуже слишком медленного. Если только оно не моментальное.

Заказ стереть в порошок полторы тонны металла токарь воспринял как чудачество, но за дело взялся всерьез. Преимущественно благодаря задатку в пятьдесят тысяч. Старуха пообещала ему еще восемьдесят по выполнению задания, но окончательный расчет не состоялся. Через неделю токарь загремел в дурдом – проклятые муравьи! Впрочем, не перетертыми остались всего четыре ведра камней, которые проститутка спустила обратно под землю.

Миллиарды крупинок устремились на поиски новых форм.

– Удачи вам.

В идеале частицы порошка должны были попасть в форму вместе с сырой водой. Большое начинается с малого. Вселенная с атома. Покорение планеты с первой заполненной формы.

Все, что попадет в чайники, кастрюли и нагреется выше тридцати восьми градусов, пройдет мимо. Большая часть подготовленной воды пройдет пустым транзитом через раковины, унитазы, стиральные машины. Он уже представлял, как, минуя водопровод и канализацию, порошок окажется в очистных сооружениях. Большая часть останется на фильтрах, но что-то пройдет и сквозь них. И тогда в одном из пригородных водоемов вдруг сильно поумнеет какая-нибудь лягушка. А новые формы в первые часы заполнения будут прыгать и ловить языком мух. Очень бы этого не хотелось. Но когда на кону оказывается сорок тысяч форм, на многое можно закрыть глаза.

Расти и размножаться. Он расползется по планете и заполнит всех, кого можно заполнить. Остальных уничтожит. А потом двинется дальше. Прочь от Времени, бегущего за ним.

Часть четвертая

В утробе города

– Очевидно, начнется эпидемия, – ответил святой отец, и в глазах его, прикрытых круглыми стеклами очков, мелькнула улыбка.

Альбер Камю. Чума

1.

Без пятнадцати семь Перов вошел в ординаторскую. Его немного потряхивало от утренней лошадиной дозы кофе. Когда-нибудь погоня за бодростью будет стоить ему жизни.

– Доброе утро.

– Доброе. Если начало Вселенского потопа может быть добрым.

За окном лил дождь.

Дежурный врач Ситников сидел, развалившись в подранном кресле с дымящейся сигаретой в углу рта. На экране компьютера на зеленом сукне лежал без двух карт почти законченный «Паук».

Перов повесил в шкаф промокшую насквозь куртку. Переодевался он по привычке в ординаторской, хотя в кабинете заведующего отделением был и шкаф и вешалки. Надел белый помятый халат. Ежедневное напоминание о том, что Тани больше нет. До самой смерти она строго следила за его гардеробом.

– Что-то ты весь зеленый, Петрович, как крокодил.

Перов убрал мелко трясущиеся руки в карманы.

– От компьютера отсвечивает.

Чертова железа опять не давала покоя. Первую половину ночи он провел на унитазе, выдавливая из переполненного пузыря скупые капли мочи. Вторую половину проворочался в постели, ожидая рассвета. Федоров, институтский товарищ, врач-ординатор из урологии, предлагал прооперировать еще четыре года назад, а он все тянул. Умом понимал, что надо, а душой надеялся на чудесное исцеление (само рассосется).

– Как Семерин?

Новенький с перебинтованным левым запястьем вчера весь вечер не шел из головы.

– С нетерпением ждет выписки, чтобы снова ширнуться, а потом полоснуть ножом по венам или прыгнуть с крыши.

– Я не спрашиваю, чего он ждет. Как он себя чувствует?

– Понятия не имею.

Перов окинул ординаторскую взглядом в поисках причины резкого ответа. Початый источник дерзости Ситникова стоял на второй полке книжного шкафа.

– Толик, какого хрена ты пьешь на дежурстве? Главный застукает, вылетишь из отделения пробкой от шампанского. И дай Бог, где-нибудь в поликлинике приземлиться. Да и вообще – неправильно это, – Перов отвернул крышку и вылил остатки виски в раковину.

Ситников крепко затянулся, отвернулся к компьютеру и молча выпустил дым в теперь уже почерневший экран.

Прежде чем бросить пустую бутылку в мусорное ведро, Перов обернул ее рваным пакетом из-под сменной обуви. Ситников нормальный парень, исправится. А Кириленко и Шпаку он не доверял.

Два года назад на серпантине под Адлером автобус с туристами столкнулся с рефрижератором и упал со скалы. В автобусе ехала единственная дочь Ситникова. Большое горе – всегда отличный шанс слететь с катушек. Ситников им воспользовался в полной мере. Разошелся с женой, перессорился с коллегами (со всеми, кроме Перова) и пристрастился к выпивке.

Перов открыл форточку и сел на кушетку.

– Как прошло дежурство?

– Напряженно. Очень интересная ночь получилась. Хоть фильм снимай, – Ситников вдруг ожил, словно Перов предложил ему похмелиться. Облизал губы и раздавил окурок о край пепельницы. – Все началось в начале двенадцатого – я как раз заканчивал историю Григорьева из четвертой. Сестра позвала в приемник. Я спустился. На полу у входа корчились три грязных тела. Два парня и дамочка. Среднего возраста, лет по тридцать пять. Сказать, что они были в животном состоянии, значит, оскорбить животных. Скорее рептилии какие-то. Я даже не попытался с ними заговорить. Все трое медленно ползали на брюхе, оставляя за собой широкие грязные следы на кафеле.

– Алкаши?

Ситников запнулся. Любое упоминание об алкоголизме звучало для него намеком на собственное пристрастие.

– В том-то и дело, что нет.

– Фамилии в компьютере смотрел?

– Все новенькие. Во всяком случае, я их раньше точно никогда не видел. Без документов, поэтому проверить по базе не получилось. Выворачивались как ужи на сковородке. Врач, который с ними на скорой ехал, ушел помыть руки. Жорик курсировал от одного крокодила к другому и легким пинком задавал им нужное направление движения. У входной двери стоял мужик в кепке с вытаращенными глазами и с потухшей сигаретой в руке. Потом выяснилось, что это был водитель. Он сказал, что изначально пациентов было четверо. Пока выгружались, один сбежал. Точнее, уполз.

– Как уполз? Вы что, обалдели?

– Петрович, ты меня не поймешь. Тебя там не было. Свалился в траву и тут же в темноте исчез. Думаю, при желании они могли бы его найти. Только, видимо, желания такого не оказалось. Зловещие пассажиры, ночь и дождь как из ведра. Говорю же, фильм ужасов снимать можно. Ты бы их видел, Петрович. Зрачки сужены до черных точек, взгляд не фокусируется. Челюсти сжаты как при столбняке. Медленно выгибаются, переворачиваются, потом вдруг застывают как статуи. Даже глаза не двигаются. К ним лишний раз притрагиваться жутко, не то, что в темноте искать, – лицо Ситникова сжалось в гримасе отвращения. Невозможно было понять – то ли он действительно возбужден и напуган, то ли валяет дурака. – Не знаю, что бы это могло быть.

«Спускайся на землю. Ты третий год ничего не видишь и не слышишь, – подумал Перов. – Корчи, бредовое состояние, суженные зрачки и тесно сжатые челюсти. Я знаю, что Стасов лежит не в твоей плате. Но я дважды в твоем присутствии на пятиминутке рассказывал про этого больного. Я помню, что, когда поступил Фролов, дежурил не ты, а Шпак. Но медсестры хихикали после еще не меньше недели, обсуждая этот случай. А у Артемова на предплечье след от укуса до сих пор так и не прошел».

– С врачом со скорой мы поскандалили. Я ему говорю, что я дежурный по отделению, а не по прилегающей территории. А он говорит: «Звони дежурному по больнице». А Мишин наверняка спит. И все равно ничего не сделает. В общем, не стоило ему звонить, Петрович. Сам понимаешь.

– Понимаю. Утром он сообщил бы о пьянстве во время дежурства главному.

– Ну да. И это тоже. Да и зачем этого беглеца искать. Нам и оставшихся троих хватало. В общем поорали друг на друга. Испуг вылили. Как-то легче сразу стало. Потом он смотался. Сказал, что на вызов, хотя я не припомню, чтобы у него звонил телефон. А мы с Жорой остались в компании этих звероящеров. Первичный осмотр я так и не провел. Стыдно признаться. Жора вполне с ними поладил, а я так и не смог. Извини, Петрович, не смог и все. Противно. Когда увидишь их, поймешь, о чем я. Может, если искупать их, лучше будет. Одного уже в палате для эксперимента положили на спину. Так он до утра так и не перевернулся. Всю ночь болтал руками и ногами в воздухе как таракан.

«Как муравей», – поправил его про себя Перов. Пророчество чернокожего ученого начинало сбываться. Как жаль и как странно, что они больше не встретились.

– Куда положил?

– В пятую и в седьмую.

С седьмой Перов и начнет обход.

– Утром часов в пять вышли мы на порог покурить. А на газоне след – там, где сбежавший псих на животе полз. Трава местами чуть примята, и главное: там, где он полз, росы не было. Посбивал. Широкая дорожка получилась. Отлично видно, если на солнце смотреть. Прямиком к подвалу пищеблока. Жора сказал, что сходит, посмотрит. И до сих пор его нет. Жалею, что отпустил. Как бы чего не случилось, – он еще что-то плел про ключи от пищеблока, но Перов его больше не слушал.

Так не годится. С Ситниковым нужно было что-то делать. Дежурил по большому счету не он, а санитар. Может, отправить в отпуск? Кажется, у него оставалось еще две недели отпуска. Пусть отдохнет. Пропьянствует десять дней к ряду, а там, глядишь, и поправится. Такое уже случалось. За три года наблюдений Перов так и не сумел разобраться, помогает алкоголь Ситникову или, наоборот, топит его.

– Держи.

Перов протянул Ситникову ключи от своего кабинета.

– Не забудь замкнуться. В десять подниму.

– А пятиминутка?

– Я что-нибудь придумаю. И давай быстрее. Перов кивнул головой в окно. На автостоянке появился ситроен Шпака.

– Спасибо, Петрович. Это последний раз был. Ты же понимаешь, тяжелая ночь и… – голос Ситникова надломился, лицо покрылось глубокими складками, как морда у шарпея. Казалось, еще секунда – и он разразится громким неудержимым смехом. Перов похлопал его по плечу и поторопился выйти из ординаторской. Узнать, разрыдается ли Ситников на этот раз, у него не было ни малейшего желания.

2.

За спиной шумно захлопнулась дверь маршрутки. Утренняя идея встретиться после работы с Витькой теперь казалась смешной. Доволочь бы ноги до дома, поужинать и спать.

Солнце уже село. Рабочий день закончился на два часа позже положенного. Приемка товара. В ответ на вопрос, почему было не заняться этим в рабочее время, Ефимов сказал, что тогда придется останавливать торговлю, а в кризис – это равносильно самоликвидации.

Из-за футбола улицы вымерли. В шесть вечера играли Италия и Германия. Полуфинал Чемпионата мира пиарили по телевизору две недели. Но повернув на Шевченко, Валя обнаружил, что футболом интересовались не все. У суши-бара «Толстый самурай» было не протолкнуться. Машины закрыли правую полосу от угла до угла. Помещение не могло вместить всех почитателей японской кухни, и хвост очереди торчал из входной двери. Это была самая длинная и самая молчаливая очередь из всех, которые он когда-либо видел («Как у Мавзолея», – сказала бы мама).

Окно в кафе было открыто. В тишине Валя услышал, как кассовый аппарат пробил чек, и на прилавок упали две монеты.

Несколько человек были в марлевых повязках, что добавляло ситуации японского антуража. Картина могла бы называться «Сольские ниндзя». Валя вспомнил вчерашний репортаж в новостях про токийский смог. Но в Сольске смога не было.

Когда он оказался прямо напротив входной двери в суши-бар, очередь продвинулась вперед как сороконожка. Один за другим два десятка человек подняли левую ногу, переступили, а затем в той же очередности переставили правую. Не так четко, как солдаты в строю, но все же неестественно слаженно. Двигались только ноги, тела оставались неподвижными. Такими же, как и выражения лиц тех, кто стоял в очереди.

– Эй, а деньги? – женский голос нарушил чарующую тишину. Вале показалось, что обращаются к нему, и он остановился.

В светящейся витрине девушка у кассы махнула человеку с двумя картонными коробками под мышкой:

– Молодой человек, с вас тысяча сто двадцать два рубля.

Человек аккуратно поставил коробки на прилавок и вдруг резко взмахнул рукой. Кассирша вскрикнула и, зацепив поднос с роллами, свалилась под прилавок. Валя услышал, как ее тело грохнулось о кафель.

– Кристина, с тобой все нормально? – из окошка, в которое из кухни подавали заказы, высунулась голова конопатого парня в мятом белом колпаке. – Кристина… – закончить он не смог, потому что четыре руки схватили его и потащили наружу.

Окно было явно слишком узким для того, чтобы он мог пройти сквозь него невредимым. Повар заорал во весь голос, когда ему сломали ключицу. Чья-то рука зажала ему рот.

С кухни еще донеслись голоса. Очередь зашевелилась и втянула хвост внутрь. Последней вошла девушка в линялом голубом сарафане. Она попыталась втащить за собой детскую коляску. Трижды стукнула колесами о дверной косяк. Коляска не проходила по ширине. Тогда она бросила ее и исчезла в толпе за дверью. Коляска медленно покатилась по тротуару, и у края проезжей части уперлась в бордюр. Валя подошел к ней и заглянул внутрь. Пусто.

Он перевел взгляд обратно на витрину и отпрянул на шаг от неожиданности. Сквозь стекло на него смотрели десятки глаз. Мужчина в повязке с вымазанными в кровь по локоть руками выглядел хирургом над операционным столом. Рядом с ним стояла девушка в голубом сарафане и пальцем указывала на Валю. Ее бледное лицо застыло в злобной гримасе.

Валя несколько раз был в «Толстом ниндзя» и точно помнил, что зеркальная снаружи днем витрина ночью становилась зеркальной изнутри. Они не могли видеть его, но все как один смотрели ему прямо в лицо. Люди застыли, словно играли в «море волнуется раз». На кухне снова кто-то закричал. Валя сорвался с места и побежал.

3.

Интернет-прием врача высшей категории психиатра Скворцовой. Очень удобно, если, находясь в глубокой провинции, ты хочешь получить консультацию столичного специалиста или сохранить анонимность, или физически не можешь выйти на улицу. Электронный кошелек похудел всего на тысячу рублей, а сеанс длился уже второй час.

Врачу она рассказала почти все. От начала и до сегодняшнего дня. История с негром, весь тот вечер и утро следующего дня по понятным причинам выпали из ее рассказа. Не рассказала она и про ряженку. Уже после десяти минут переписки она почувствовала себя намного лучше. («Хотите поговорить об этом?») Диалог складывался. Отвечать получалось быстро. Врач задавала вопросы, которые она гоняла в голове уже второй месяц.

– Как вы сами считаете, в чем причина ваших проблем?

– В пустых амбициях.

– Здесь, если можно, поподробнее. В чем их суть? Когда они возникли? Что послужило причиной их возникновения? И, наконец, почему вы называете их пустыми?

– Все дело в музыке. Я люблю ее. Я думаю, музыка намного больше, чем просто удачно подобранные звуки. Это красота в чистом виде. Все остальное – живопись, литература, кинематограф, да что угодно – воспринимается опосредованно через разум. Музыка же передает чувства без посредников, напрямую, из души в душу. И мне кажется (или когда-то казалось, теперь я уже ни в чем не уверена), что я могла бы сочинить десятки или даже сотни отличных мелодий, которыми бы слушатели наслаждались столетиями. Но на деле ничего не выходит. И это отравляет мне жизнь.

– Я что-то не пойму. Так вы считаете, что у вас есть талант или что его у вас нет?

– Моя тетка, школьная учительница музыки, считала, что у меня есть талант. И почти убедила меня в этом. Возможно, беда именно в этом «почти». Не будь его, я бы чувствовали себя цельным человеком.

– Она имела влияние на вас?

– Да. Определенно.

– С какого возраста вы занимаетесь музыкой?

– С шести лет. Я помню день, когда я попросила маму записать меня в музыкальную школу. И вечер дня накануне. Мать должна была вернуться с работы поздно, отец был в командировке, и меня оставили ночевать у тети Ани. Время от времени такое случалось.

Когда закончились «Спокойной ночи», я попросила тетю сыграть на пианино. Тетя Аня посмотрела на часы, потом села к инструменту, откинула крышку с клавиш и заиграла. Не громко – час был все-таки поздний, но невероятно красиво.

Много лет спустя она призналась, что так легко и свободно, как в тот вечер, она никогда не играла. Это были невероятные звуки. В них была сила и тайна. Звуки, достойные лучших концертных залов мира, звучали в ободранной коморке старинного дома для двоих – старухи и ребенка. Знаю, вы подумаете, что все дело в разыгравшейся детской фантазии. Но я так не думаю. В тот вечер тетя действительно была гениальна. Чудесные звуки наполнили комнату и продолжали литься еще и еще. Она играла пораженная и вдохновленная собственным исполнением.

Я сидела на диване у нее за спиной и видела, как тетя сказочно преображалась с каждым аккордом. Она молодела. Каждое ее движение: поворот головы, взмах руки, прикосновение к клавишам – становилось все легче и непринужденнее. В какой-то момент мне показалось, что за инструментом сидит не тетя Аня, а незнакомая молодая женщина. Я хотела и боялась заглянуть ей в лицо. А музыка все звучала и звучала. Тетя не могла остановиться еще час – до тех пор, пока соседи не начали стучать по трубе, а за окном не залаяла разбуженная собака.

Когда музыка стихла, волшебство растворилось в ночном воздухе. И с табуретки, держась правой рукой за поясницу, с трудом поднялась шестидесятилетняя тетка.

Тогда я и решила, что хочу заниматься этим. Буду заниматься этим. Даже если на упражнения уйдет вся жизнь.

– В настоящее время вы видитесь с тетей?

– Она умерла двенадцать лет назад.

– Голос, который говорит с вами, он женский или мужской?

– Мужской.

– А темы ваших разговоров всегда связаны с музыкой?

– Скажем так, всегда имеют к ней отношение. Иногда очень опосредованное.

– Вы уверены, что голос, который говорит с вами, не принадлежит вашей тете?

– Разумеется, уверена.

– Вы боитесь его?

Анжела до боли прикусила верхнюю губу. Этот вопрос она себе никогда не задавала. Наверное, потому, что ответ был слишком очевиден.

– Да.

Таймер, отсчитывающий время консультации обнулился. На экране загорелась зеленая надпись: «Сеанс окончен». Ниже возникла строчка: «Резюме».

«Все слишком запутанно и слишком далеко зашло. Разговорами в вашем случае делу не поможешь. Требуется серьезное медикаментозное лечение. Советую вам как можно скорее, пока вы не утратили способность критической оценки собственного состояния, обратиться к специалисту».

4.

– Оглохнуть можно, – Валя убавил громкость телевизора и лег на диван.

– Мозг требует суточную норму децибел. А если не считать утреннего похода за творогом, весь день я пребывала в абсолютной тишине, – мама оторвала взгляд от телеэкрана и повернулась к нему лицом. – Почему так поздно? Решил прогуляться с работы пешком?

– Приемка товара, – при других обстоятельствах он бы долго костерил Ефимова, но из головы не шла сцена в кафе. Может, все же позвонить в полицию? И что дальше? Приедут менты, начнут цепляться. К черту! Кассирше и повару уже не поможешь. И да: бессмысленно пытаться врать самому себе. Дело не только в полицейских. С теми людьми из очереди лучше не связываться. Он достал телефон и посмотрел на часы. Прошло пятьдесят две минуты с того момента, как он бросился бежать от «Толстого самурая» вниз по дороге. Забудь! Все плохое, что могло произойти, уже произошло. – Как самочувствие?

– Сейчас лучше. Утром в магазине стало плохо. Слава Богу, Ленку встретила. Довела до дверей, хоть и на работу опоздала.

Валя ощутил укол совести. Теть-Лена из восемьдесят второй на его месте обязательно позвала бы на помощь.

– Лена говорит, Калабуховы куда-то исчезли. Третий день дверь нараспашку, а внутри никого. Все вещи на месте. Машина у подъезда. А хозяев нет. Вчера милицию вызывали.

– Это толстый с бородой, что у подъезда красную тойоту бросает?

– Да. Жена у него черненькая в очках. И дочка – толстая девка, в пятый класс ходит. Пропали. Ни слуху ни духу. Документы в квартире, машина под домом, а люди испарились.

«Ушел из дома и не вернулся», как было написано на доске в участке. Ведущий передачи «Найди меня» как-то говорил, что в России ежегодно пропадает несколько тысяч человек. Большинство из них так и остаются ненайденными.

– Ладно. Поскольку ничем не могу помочь ни полицейским, ни Калабуховым, пойду перекушу, – он встал с кресла и снова взглянул на часы. Прошел час после сцены в кафе. Теперь уже точно следует обо всем забыть.

– Не забудь помыть руки. В местных новостях говорят про вспышку инфекции. То ли менингит, то ли энцефалит.

Вот тебе и объяснение марлевых повязок. Отличная возможность спрятать лицо, не вызывая подо зрений.

– С завтрашнего дня детские сады на карантин закрывают. Благо у школьников каникулы. Квас и пиво из бочек запретили. На работе клещей нет?

– Там от цементной пыли и бактерии передохли. Один Ефимов остался.

Мама рассмеялась. Улыбка ее молодила, оживляя образ, который с детства сидел у него в голове. Запиликал телефон, напоминая про таблетки.

– И прежде чем набросишься на запеканку, принеси, пожалуйста, воды.

5.

Он снова сидел на кухне в съемной однушке на Карла Маркса. Пришел в себя, как будто задремал перед телевизором и проснулся. От проклятой курицы из гипермаркета тошнило и, кажется, поднялась температура. Надо было поторапливаться. Через час в автомастерской обед. Забрать машину и валить отсюда, пока ребята Тарасова не пришли его навестить.

Дима встал. Движение острой болью отозвалось в плече.

Под ногами валялись упаковки от эффералгана и аспирина. Как они здесь оказались, он не помнил.

На столешнице рядом с печкой лежала газета с подчеркнутыми объявлениями. На газете были сложены запечатанные в полиэтилен пачки денег. Много денег. Он взял пачку и покрутил ее в руках. Пятитысячные. На упаковке стояла отметка банка «28.07.2015».

Под пачкой находился заполненный аккуратным почерком расходный кассовый ордер ОАО «Техснаб» на его имя. Шесть миллионов рублей «за оказанные услуги». Галочки на строчках «получено» и «подпись». За кассира, главного бухгалтера и руководителя документ расписалась Акименко М. Ф. Фамилия и инициалы показались ему знакомыми.

Дима бросил деньги на стол и расстегнул рубашку. Чуть ниже воротника в плече чернела запекшейся кровью глубокая рана.

Парикмахерша воткнула в него карандаш во время сеанса по синхронизации (чего?!). Перед глазами обратной перемоткой пролетели образы людей в больничных пижамах… раздувшийся труп в сточной канаве… охранники из «Астры»… орущий во всю глотку Тарасов… «Верни мне мои деньги!..» И голос: «У меня они есть. И я охотно поделюсь ими с тобой. Много денег. Намного больше, чем ты себе можешь представить».

Дима покосился на стол, заваленный пачками банкнот. Мутный сон становился воспоминанием. Но в данный момент прошлое беспокоило его намного меньше стремительно ухудшающегося самочувствия.

Жар усилился. Он подставил табуретку к шкафу и достал с верхней полки пакет с лекарствами.

Элениум, реланиум – все не то. Заумные лекарства от доктора из диспансера. А ему нужно элементарно сбить температуру. Щеки горели, словно к ним приложили раскаленные сковородки, и он чувствовал, как варятся мозги в голове.

Вот, наконец, то, что надо – шипучий аспирин «Упса». Он набросал полстакана таблеток, залил их водой и выпил.

«Не хочу тебя огорчать, но это вряд ли поможет».

От неожиданности он едва не уронил стакан на пол. Знакомый голос звучал откуда-то издалека. Он вспомнил утопленника из ливневки.

«Про ибупрофен тоже забудь. Можно попробовать димедрол плюс анальгин, если хочешь растянуть удовольствие. Но димедрол, кажется, отпускают по рецепту. А у тебя его нет».

Дима дважды проглотил слюну, прежде чем смог ответить.

– Что со мной?

«Обычная простуда. Грипп, если быть точным. Ну и плюс дыра в плече. Температура, кстати говоря, по существующим меркам пустяковая. Тридцать семь и две. Но в твоем случае – смертельная».

В груди разгорался костер. Он вдруг вспомнил и понял все.

– Ты предал меня. Обманул, как эти чертовы мельники с их проклятой пшеницей.

«Чушь. Деньги, которые я обещал, лежат у тебя на столе. Конечно, ты вряд ли сможешь ими воспользоваться, но это уже не моя проблема».

– Ты не можешь просто взять и бросить меня после всего того, что я для тебя сделал.

«О чем это ты?»

– Ты использовал меня. Я позволил тебе…

«Ты не мог мне ничего позволить, мерзкий слизень. Думай, о чем говоришь. Или ты считаешь, что, оказавшись на пороге смерти, стал неуязвимым. Два часа могут длиться дольше столетия для тех, кто проведет их в аду. Хочешь в этом убедиться?»

– Прости. Прости. Не хотел тебя обидеть. За что ты со мной так? Это все из-за этих очков? Да? Из-за сломанных очков? Я куплю тебе новые. Тысячи новых очков.

Утопленник рассмеялся десятками голосов. «Забудь про очки. Они мне больше не нужны».

– Тогда, помоги мне.

«Не слишком мучительная смерть – это лучшее, на что ты можешь рассчитывать. Набери ванну холодной воды, погаси свет и выпей еще обезболивающих, если у тебя не хватит воли – а у тебя ее точно не хватит – для более решительных действий», – голос исчез, как будто кто-то выключил микрофон.

Дима с трудом доковылял до ванной, заткнул пробку и открыл кран. Он был даже немного рад неразберихе в голове. Она не давала ему закричать от ужаса.

В любом случае ванная с холодной водой лучше, чем канализационная яма. Он вспомнил труп в ливневке. Теперь стало ясно. Никто не пытался спрятать его там, он пришел туда сам. Чтобы умереть.

6.

Каждый вечер он отправлялся в летнее кафе у фонтана. Выбирал место, где музыку почти не было слышно. Заказывал сет «Калифорния» и открывал планшет.

На городском форуме появились первые посты, посвященные ему. Впрочем, авторы не знали, о чем (о ком) они пишут. Просто заметки из рубрики «Странные истории».

«Вчера вечером я обнаружила под сараем человека. Вернее его нашла собака. Если бы не Бетька, я бы и не заглянула туда. На мои окрики человек не реагировал. Я рассказала мужу, он вызвал полицию. Полицейские приехали только через час. На их требования вылезти человек никак не реагировал. Чтобы достать его из-под сарая, пришлось срывать пол. Человек оказался совершенно невменяемым, не мог даже разговаривать. Полицейский сказал, что это шестой случай за вечер».

«Сорвало крышу у соседа по площадке. Третий день лазает по квартире на четвереньках. Не пьяный – проверял. Вызывать врачей боюсь – упекут в психушку. А мужик-то хороший. Подожду. Может, пройдет».

«Ищу свою жену. В среду вечером вышла их дома и не вернулась…»

Краем уха он слышал разговор двух девушек за соседним столом.

– После обеда опять отключили Интернет, а я как раз собиралась заказать очки на «О Бэй». Две с половиной тысячи. Красные. «Прада».

– У тебя МТС?

– Я тебе про дом говорю. Ростелеком, выделенная линия.

Он набил полный рот имбиря и с удовольствием зачавкал.

Аборигены были превосходны в своем беспечном идиотизме. Деньги, бренды, статусы, курсы. Они так глубоко зарылись в своих выдумках, что совершенно перестали замечать реальный мир.

7.

Дверь машины захлопнулась. Шилов упал на водительское кресло и протянул Терентьеву бигмак.

– Охренеть можно. Народу битком. Все в какое-то тряпье замотаны. На столах еда, но никто не ест. Чего-то ждут. И гробовая тишина. Как на поминках.

– Полуночные поминки в «Макдоналдсе». Отличный сюжет для дебильного голливудского фильма ужасов.

– Не веришь – сходи посмотри.

– Да мне и здесь хорошо, – куснув бигмак пару раз, Терентьев наконец добрался до котлеты. – А бутерброд очень даже ничего. С обеда не ел с этими чертовыми убийствами. Пока все оформил – день прошел. Утром на рынке еще четыре трупа обнаружили. Тут не патрули укреплять надо, а внутренние войска подтягивать.

– Смотри, смотри! Вон еще мумия, – Шилов толкнул его локтем и показал пальцем в боковое стекло. Закутанный в тряпки человек исчез за дверью забегаловки.

– Беженцы, – Терентьев покачал головой и достал из кармана пачку «Винстона».

– Я тоже так думал, пока с Юрой из паспортного стола не поговорил. С его слов единственным иностранцем, посетившим Сольск за последние пять лет, если не считать узбеков и цыган, был тот негр. Так что эти мумии местные. Ислам шагает по миру семимильными шагами.

– Кстати, напомнил про негра, – Шилов вытер жирные пальцы об салфетку и полез в бардачок. – Эту штуковину я под его кроватью нашел. Может, тоже для дела пригодится. От бижутерии что ли?

Терентьев взял из пальцев Шилова блестящий кружок размером с десятикопеечную монету. Вещица показалась ему даже более чем интересной. Таких штук на свете конечно были миллиарды. Но ему, Терентьеву, они попадались не чаще, чем негры. А если точнее, еще реже.

Часть пятая

Непослушные руки

Идет смерть по улице, несет блины на блюдце.

Кому станется – тому и сбудется.

Скоро сбудется. Не минуется.

Фольклор

1.

Он рос, в сто тысячный раз переживая собственное младенчество. Есть, пить, спать, набираться сил и расти. По возможности тихо и незаметно.

Общее представление о новой среде обитания он получил еще двести лет назад, но в этом пробуждении удалось серьезно уточнить информацию.

Двадцать восемь процентов форм не заполнялись вообще. ДНК вируса моментально распознавались и уничтожались иммунной системой носителя. И все равно аборигены были идеальной питательной средой. Немного усложняло дело их неравномерное территориальное распределение. Впрочем, и это было нормально.

Связь терялась, если расстояние между формами превышала километр. Он уже проник в близлежащие к Сольску деревни – Мамино и Красново. На том дело и стало. Можно было попробовать переехать в большой город всей колонией. Но такая масштабная миграция неизбежно вызовет у многих интерес, равно как и внезапно опустевший Сольск. Они быстро вспомнят о странной инфекции, сводящей с ума и загоняющей под землю. Достаточно будет поднять архивы полувековой давности. Да что там архивы, многие из свидетелей его предыдущего пробуждения все еще живы. Сообщат, куда следует. А там наверху примут меры. Это уже было. Так не годится. К открытому противостоянию он совсем не готов. Те, что уже сбежали из города, не представляли опасности. Их вывела оттуда интуиция. Никаких фактов. И ноль понимания к происходящему.

А вот оставшиеся – те, которых невозможно заполнить, – это совсем другое. Они тоже не понимают происходящего, но видят, что оно давно зашло за черту забавных странностей. Сотни фотографий пустынных улиц, закрытых магазинов и парикмахерских. Тысячи постов «Наш город вымирает на глазах», «Подскажите, что происходит», «Неужели, кроме меня, этого никто не видит? Куда смотрят власти?». Сотни тысяч телефонных разговоров на тему пропаж людей. Если не предпринять меры, все это может здорово усложнить ему жизнь. Настало время заткнуть рты паникерам.

Легче всего уничтожить системные источники информации. Администрация, полиция, различные учреждения и т. д. и т. п. Одна-две заполненные формы, желательно наверху служебной лестницы, будут блокировать десятки опасных ресурсов. А вот с частными обращениями, постами в Интернете, телефонными переговорами будет намного сложнее.

Отключить телефоны было бы просто, если бы он решил отключить их все (всего-то обесточить антенны МТС, «Мегафона» и «Билайна»). Но выпавшие вдруг из эфира десятки тысяч людей вызовут подозрения. Телефоны должны перестать работать только у вредоносных абонентов, не вошедших в команду, и только когда потенциальный вред от их переговоров перевесит опасность подозрений. Он удалит все их лицевые счета у провайдеров и закроет все пункты подключения к связи. А несколько сотен его форм будут заниматься поиском и исправлением компрометирующих сообщений.

И главное: информационная война не должна продолжаться долго. Необходимо уничтожить источники вредоносной информации физически.

2.

Впервые за минувшие полгода он, вернувшись домой, услышал, как клацнула защелка. Телевизор не работал. Снова отключили свет? Он нажал на выключатель, и на потолке загорелась лампа. Может, ушла в магазин. Либо… От оставшегося объяснения на затылке затопорщились волосы.

Не разувшись, заглянув по пути в пустой зал, он вошел в спальню.

В комнате было сумрачно. Сквозняк из открытой форточки шевелил задернутыми занавесками. Она неподвижно лежала на кровати лицом вверх. Если бы не голова, ее истощенное тело легко могло бы потеряться в складках покрывала.

Он открыл дверь чуть шире – и свет из прихожей упал на подушку. Она вдруг вздрогнула и сдвинулась в тень.

– Мам? Ты не спишь? – он присел на край кровати. Рядом на полу валялся скомканный халат, и ему стало не по себе от мысли, что она лежит под покрывалом голая.

– Привет. Как дела?

– Неважно.

Глаза привыкли к полумраку, и он смог разглядеть ее высохшее морщинистое лицо. На прошлой неделе ей исполнилось пятьдесят восемь, а выглядит она на восемьдесят пять. Катаракта на левом глазу закрыла зрачок целиком. Правый, не моргая, смотрел куда-то сквозь него. Черты лица заострились, а глаза провалились еще глубже. Наверное, именно так она будет выглядеть в гробу. Точно не хуже. Потому что хуже уже некуда.

– Снова давление?

– И давление тоже.

Неполные ответы и продолжительное молчание. Как в тот день, когда ей поставили диагноз. Неделю она не разговаривала. Потом сломалась, разрыдалась на кухне и не могла успокоиться до утра. А что случилось теперь? Почему сегодня она забилась в темную комнату и задернула занавески? Может, снова из-за таблеток? Он читал о возможности возникновения депрессий и подавленных состояний в инструкции к болеутоляющим.

– Тебе чего-нибудь принести?

Она дернула головой в знак отказа. И этот жест показался ему тоже каким-то резким и ломаным. Возможно, рак подбирался к двигательным центрам. Воображение расписало перспективы неподвижности. Утка – ладно, но как он будет ее купать? Нет. Придется просить соседку. Обратиться в службу социальной поддержки. Вызвать тетку из Брянска.

Да что угодно. Не может же он купать собственную мать.

– Хочешь, я посижу с тобой?

– Это ни к чему. Иди, занимайся своими делами. Валя приподнялся с кровати и застыл, не зная, как поступить.

А вдруг она умрет? Вот так тихо и буднично. В полумраке пустой комнаты. Одна. А он в это время будет пить чай у телевизора. Может быть, это последняя возможность поговорить с ней. И что сказать? Утешить глупостями вроде «не бойся, все будет хорошо»? Просто посидеть в тишине? Чушь! Он не должен навязывать ей себя, только потому, что боится бросить ее одну в комнате.

– Не переживай. Мне уже лучше.

– Точно?

– Да. Просто хочу немного полежать.

Он все навыдумывал. Какая только ерунда ни лезет в голову с недосыпу. Она просто устала и хочет отдохнуть. Больные быстро утомляются. Это нормально. Плюс опять же таблетки.

Из-под одеяла высунулся острый сбитый до крови локоть. Он не помнил, чтобы она рассказывала, как упала.

– Может, все-таки чаю?

– Не хочу. Я спать буду.

– Ладно, как хочешь. Если что, зови. Она кивнула.

Валя успел сделать два шага к кухне, когда услышал голос за спиной.

– Закрой дверь. Мне так лучше.

В кухне по полу был разлит борщ. Широкая жирная полоса уходила в прихожую и терялась на середине ковровой дорожки. Кое-где на линолеуме виднелись отпечатки ладоней. Она разлила борщ, начала вытирать, и вдруг ей стало плохо. Но зачем тогда было растягивать жирное пятно до самой прихожей?

Тряпка в ванной оказалась не только чистой, но и сухой. Он вспомнил скомканный халат у кровати. Если его развернуть, он наверняка окажется в жирных пятнах с кусочками капусты и картошки. Что ей взбрело в голову?

В холодильнике стояли непролитые остатки борща и кусок вареной колбасы.

Он разогрел борщ, отрезал колбасы и достал компьютер.

В разделе «Происшествия» местного сайта новостей было сорок восемь новых сообщений за неделю: Мэр города поздравил аграриев с завершением уборки зерновых. На улице Кирова открыли новый магазин обуви «Шаг». Детский сад номер восемь закрыли на карантин в связи с вспышкой гриппа. И т. д. и т. п.

Он открыл дверку под мойкой, чтобы выбросить колбасные шкурки. В мусорном ведре лежала коробка с логотипом «Толстого самурая» и чек от сегодняшнего числа. «Сет “Кальмар”. 680 рублей. Время: 11:02. Спасибо за покупку. Телефон службы доставки: 92-56-10». Валя покрутил чек перед глазами и положил обратно в ведро. Маленький подарок самой себе? Хорошо. Никто не против. Но почему это вдруг стало секретом?

3.

У ворот гаража стоял знакомый мерседес и еще с десяток автомобилей. Витька, одетый в чистую майку и джинсы, сидел на перевернутом ведре и крутил в руках пачку «Лаки Страйк».

– Давно сидишь?

Бетон вокруг был усеян окурками, сгоревшими под фильтр.

– Второй день ни одного клиента.

– А эти готовы? – Валя кивнул в сторону стоянки.

– Ага. Ключи вешать некуда.

Ключи от машин Витька хранил на гвозде под календарем «Пирелли» на дальней стене гаража. Бросив туда взгляд, Валя вспомнил гвоздь на работе, на который он насаживал накладные.

– Только забирать никто не торопиться. Хоть автосалон открывай. По-хорошему домой надо идти. Телефон на воротах написан. Кому надо, позвонит. Да только дома тоже делать нечего. Анька забрала Лизу и ушла. Все из-за этих чертовых денег.

– К матери?

– Нет. Не знаю куда. Она не сказала. Не берет телефон. Позвонил Вере и Любе – не отвечают, а Ленка говорит, что не видела ее уже неделю. Ходил к теще. Дома никого. Капитан, у которого мы отмечаемся, говорит, что заявление о пропаже можно написать только через трое суток. Так что сижу жду завтрашнего дня. Боюсь, как бы с ней та же фигня, что со всеми, не случилась. В доме больше половины квартир пустые. С Петей вчера разговаривал. Он говорит, что у них вся улица вымерла. Временно. Сначала люди исчезают. Потом возвращаются, но уже дурачками. Что-то с ними там делают, что они не от мира сего становятся. Одни меняются сильнее, другие меньше, и никто не говорит, где был. Просто отмалчиваются и все. Вчера звоню хозяину вольвы, – Витька кивнул в сторону крайнего автомобиля. – Говорю: «Приезжай, машину забери». А он мне: «Какую машину? Нет у меня никакой машины». А я ему говорю: «Так я ее могу себе оставить?» А этот придурок вообще трубку бросил. И что делать – непонятно.

Пахан опять ушел в запой. Советчик из него слабый. Матушка вокруг него кружится. Так что делать нечего. Буду ждать.

Витька бросил на землю уже потухший обугленный фильтр и достал из пачки другую сигарету. Он больше не пытался войти в роль очень взрослого и опытного человека. Страх сквозил в каждом его слове, взгляде и движении.

– Может, позвонить в администрацию или МЧС. Ну, не знаю. Кто-то же должен этими вопросами заниматься.

– Думаешь, они не знают? Полгорода исчезло и этого никто не замечает? Ты дурак что ли? Да все в курсе, но молчат. Какая-то секретная фигня. Может, военные испытания. Утечка бактериологического оружия. Или еще какая дрянь, превращающая людей в зомби. Кто сознается, что сто тысяч людей в расход отправили? Мы все передохнем здесь к чертовой матери. Все до единого. И концы в воду. Сваливать отсюда надо. Найти девчат и сваливать, пока эта Чупакабра нас всех не передушила.

– Причем здесь Чупокабра? Это совсем другое.

– Всякая непонятная фигня, убивающая людей, – это Чупакабра.

Валя не стал спорить. Уточнять значения слов было бы не к месту.

– Ладно. Я вообще из аптеки. По пути к тебе зашел. Так что я домой. Если что надумаешь, помочь с поисками надо или еще что – звони. Да и просто звони. Хочешь, пойдем ко мне. Если тебе делать нечего.

Витька поморщился и выпустил в воздух облако едкого дыма.

– Да нет. Ты иди. Я еще здесь посижу. Подумаю. В одиночестве думается лучше. Давай. Созвонимся.

4.

С одной стороны, появление главного врача в ординаторской было вполне предсказуемо. По крайней мере, один из троих родственников, столпившихся у приемного отделения, должен был нанести ему свой визит и выразить недовольство уровнем обслуживания. С другой, Перов не ожидал, что тот явится без пяти двенадцать. На протяжении многих лет главный уезжал на обед ровно в полдень.

– Ни разу еще не заставал вас в своем кабинете, Федор Петрович.

Главный начинал издалека и мог часами говорить ни о чем. Точная примета большого карьерного потенциала.

– Здравствуйте, Андрей Юрьевич. Тут просторней.

– Я бы сказал даже чересчур просторно. Как на фронте. Врачей все меньше, а больных все больше.

– Болеют.

Шпак прислал СМС, что у него температура. Ситников продолжал бороться с зеленым змеем, теперь уже, слава Богу, дома. Изотов вообще непонятно куда подевался.

– Но мы справляемся.

– Это все на выписку? – главный постучал пальцами по стопке историй. – Ты уже как Кашпировский лечишь, Федор Петрович. По сорок человек за сеанс. Сразу видно высококвалифицированного специалиста.

Перов был единственным врачом больницы, имеющим ученую степень. Главврач и начмед никогда не упускали возможности съязвить на этот счет.

– Как поправляются, так и выписываем. Жалоб на самочувствие нет. Поведение адекватное. Результаты исследований в норме. Только от света шарахаются.

Жалуются, что глаза режет. Но это пускай уже окулисты разбираются. Зачем держать здоровых, когда очередь из больных за угол заходит?

Главный энергично закивал головой.

– Да я обеими руками за. Как раз об этом и хотел поговорить. Всех, кто пошел на поправку, не дожидаясь полного выздоровления, выписывайте к чертовой матери. Не то мы тут сами рехнемся. И еще. Разбейте отделение надвое: в одном – муравьи, в другом – все остальные. А то перебьют они друг друга.

– Как вы себе это представляете?

– Перегородите коридор дверью. Муравьев в тупик, остальных поселите в проходной части.

– И где я возьму эти двери?

– Там, где мы все берем, Федор Петрович. Поговорите с родственниками.

– Не уверен, что найдутся желающие. Может, попробуем за счет хозяйственных средств.

– У нас очень тощий бюджет, Федор Петрович. На веники не хватает. Поговорите с посетителями. Я уверен: многие из них откликнутся на вашу просьбу.

«Как быстро его приказ превратился в мою просьбу», – подумал Перов.

Спорить было бессмысленно. Может, в Древней Греции в спорах и рождалась истина, но здесь и сейчас спор мог породить только раздражение и ничего больше.

Главный взял из стопки верхний журнал и перевернул первую страницу.

– Кстати, чем вы их лечите?

Перов усмехнулся.

– Новопасситом и добрым словом. Я же вам докладывал, Андрей Юрьевич, это не наши больные. Мы их просто держим, а поправляются они сами. Им прямая дорога в инфекционное отделение.

– Если бы лаборатория подтвердила инфекцию, я бы мог продавить этот вопрос. А так – извините.

– Это на сто процентов инфекционное заболевание. Короткая острая фаза и стремительное улучшение. Отсутствие рецидивов. Какая-нибудь новая форма энцефалита или что-то в этом роде. Любой врач-инфекционист скажет вам то же самое. Кровь я направил на ПЦР. На следующей неделе будут результаты. Очередь на МРТ в пятницу подходит. Но что-то я до наших больных никак не дозвонюсь. Придется по домам ездить. Только Фролов отпадает. У него прописка Свердловская. Если не дозвонюсь, заеду к Стасову.

Кстати, про иногородних. Помните, я рассказывал про чернокожего гостя? Я вчера читал о нем в газете. Убит в кровати две недели назад. Молчали все это время в интересах следствия. Он предсказывал возникновение этой самой эпидемии. Странно, вы не находите? Мне кажется, вся эта история попахивает бактериологическим оружием.

– Федор Петрович, вы брали анализы на бактериальную инфекцию, и результат был нулевым. Я вас, конечно, понимаю. Для врача психиатрической больницы такие фантазии что-то вроде профессионального заболевания. Не в обиду, Федор Петрович. Наше дело – лечить, а не гипотезы о работе спецслужб разрабатывать, – главный заглянул в телефон и поднялся на ноги. Стрелки часов на стене сошлись на двенадцати. – Ладно. В общем, по разделению договорились. Мне пора.

Прежде чем он затворил за собой дверь в ординаторскую, Перов услышал гул голосов, летящий с первого этажа. Часто родственники больных доставляли больше хлопот, чем самые буйные пациенты.

5.

Произошло что-то плохое – Валя понял это за минуту до того, как вошел в подъезд. Знакомая белая занавеска с крупными красно-синими вишнями свисала из окна на пятом этаже. Это было окно некогда родительской, а теперь уже маминой спальни.

Лифт не работал – снова отключили свет. Двери на всех четырех этажах были распахнуты. Он вспомнил, что, когда умер отец, все двери дома тоже были открыты.

«Чтобы душа выйти могла», – объясняла тетя Лена. Горячий сквозняк медленно шевелил дверями, не распахивая настежь и не захлопывая их до конца. Ардинцевы, Смирновы, Соковиковы… Уехали на море? Ушли в гости? Ага. К Чупакабре (всякая непонятная фигня – это Чупакабра). Передавайте привет Калабуховым, они гостят там уже вторую неделю.

Дверь в его квартиру тоже была раскрыта. Если что-то плохое может случиться, оно непременно произойдет – первый закон Мерфи. То, что захлестнуло весь город, не могло пройти стороной. Валя остановился перед входом.

«Да. Чупакабра пришла и в твой дом, и где-то на задворках сознания ты еще месяц назад знал, что так и будет. Одна опустевшая квартира могла быть случайностью, но две, три, пять – уже доказанная закономерность. Но разве ты не хотел узнать, что случается потом?»

Валя вошел внутрь. Дверь гулко хлопнула за его спиной. Снял левый кроссовок и тут же надел его обратно. Линолеум был покрыт толстым слоем пыли.

– Мама? – собственный голос звучал испуганно и обреченно. Он не слишком рассчитывал на ответ.

Синие туфли на низком каблуке, в которых она ходила в магазин, стояли у входа. После двух недель молчания в зале громко работал телевизор. Александр Гордон, как обычно по пятницам, разбирал семейную жизнь двух разнополых алкоголиков и их ребенка. Валя обошел все комнаты. На всякий случай заглянул на балкон и под кровать. Вдруг она решила поиграть с ним в прятки? Потом нажал кнопку на пульте и экран потух. Стало слышно, как колышется на ветру занавеска, и настенные часы перебирают секунды. Валя втащил внутрь занавеску и закрыл окно.

Она могла бы уйти в магазин. Могла подняться к соседке или даже пойти погулять в сквер. Могла забыть закрыть дверь и окно. Да, все это могло быть, если бы не два десятка распахнутых дверей вниз по лестнице. Если бы не туфли у входа. Если бы не вся эта чертовщина, обрушившаяся на город.

На дверке холодильника лежали шесть яиц, пакет кефира и кусочек вареной колбасы, в пакете на столе – полбуханки свежего хлеба – он сам покупал его вчера по дороге с работы.

Валя откусил «Докторской», отрезал хлеба и посмотрел в окно. Во дворе не было ни души. Знойный мусорный ветер гонял по асфальту пакет из-под чипсов. Чисто технически отыскать маму было вполне реально. Но готов ли он это сделать? Готов ли он найти ее там, куда они уходят, и привести обратно в дом? С некоторыми потерями лучше смириться. Возможно, это как раз тот случай.

«Не говори глупостей. Что бы это ни было, ты будешь искать ее и найдешь. И начнешь прямо сейчас, пока еще не стемнело».

Он засунул в рот остатки колбасы, вытер пальцы о штаны и достал из кармана телефон. Звездочка, шестьсот двадцать два, решетка.

Часы на стене показывали половину шестого.

6.

В подъезде воняло кошачьей мочой. Как часто говорила его покойная жена, любовь к животным и ненависть к людям – это одно и то же. Перов позвонил в квартиру номер два и прислушался. Дверь не открыли, но ему показалось, что за дверью кто-то ходит. Перов позвонил еще раз, подождал и вышел обратно на улицу.

У подъезда сидели две старухи. Одна была прилично одета и даже накрашена. На коленях у нее стоял пакет с продуктами. Вторая была завернута в домашний халат. Один теплый платок был завязан у нее на голове, другой прикрывал от сквозняков поясницу.

– Не подскажите, где ваши соседи из второй квартиры?

Старушка в халате заглянула в рот Перову и обреченно отвернулась, уступая право ответить подруге.

– А я вас помню. Вы врач, – моложавая бабка явно обрадовалась возможности блеснуть остатками памяти. – Меня как-то Катя просила Юре передачку отнести, а вы меня без бахил в отделение не пускали.

– Надеюсь, я был не слишком категоричен.

– Достаточно для того, чтобы я сбегала за ними в аптеку через дорогу. Но я не в обиде. Порядок есть порядок. Так вам опять Юрка нужен?

– Ну, или родители.

– Катя с Колей уехали куда-то. Недели две их не видела. А Юрка дома. Это хорошо, что вы приехали. Я уже думала полицию вызывать. Шумит каждую ночь, спать не дает. В дверь звоню, а он не открывает. Я в соседней квартире живу. Вон их окна – те, что открытые. А мои рядом, с коричневыми рамами, – старушка указала на окна первого этажа костылем с колесиком от детской коляски.

Перов подошел к открытому окну и крикнул: «Ю-ра!» Никто не отозвался.

Можно было вызвать бригаду. Но придется объясняться с главным. Особенно если внутри никого не окажется.

– Да там он, там, – словно услышав его мысли, прокаркала старуха.

Окна находились на уровне подбородка. Решеток не было. Залезть внутрь было вполне под силу даже пенсионеру с хроническим простатитом. Перов поискал по двору кирпичи и доски, чтобы подставить повыше, но ничего не нашел. Тогда он вернулся к машине и вынул из багажника запаску.

Выигранные тридцать сантиметров позволили ему уцепиться за раму. Он втянул себя в окно, ободрав о жестяной подоконник руки и живот.

В квартире отвратительно воняло, и коты были здесь ни при чем.

– Ну что там, есть кто живой? – спросила стоявшая под окном старушка.

– Сейчас посмотрим, – он аккуратно слез с подоконника внутрь.

В комнате было светло, но сыро и холодно, как это часто бывает в старых домах. Мебели не было. Голые светло-серые стены местами прикрывали оборванные снизу полосы голубых обоев. Похоже, когда-то это была спальня. Из стен, где когда-то были розетки и выключатели, торчали провода. Строчка отверстий вверху по периметру с фрагментами металлических креплений указывала на сорванный подвесной потолок. Межкомнатной двери не было.

Перов посмотрел под ноги. На пыльном бетоне в нескольких местах было размазано дерьмо, смердящее на всю квартиру.

Две недели назад, после последнего осмотра Стасова, ему казалось, что он выписывает почти здорового человека. Оказалось, он вышвырнул на улицу тяжелобольного параноика. Ладно. Что с родителями? Тоже тронулись умом? Скорее да, чем нет. В последнее время сходить с ума в одиночку не модно.

То, что состояние Стасова ухудшилось, было очевидно. Оставался вопрос насколько. Если сильно, то он вполне может стоять за углом, ожидая гостя с кухонным топориком для рубки мяса в руке.

– Юра! – громко позвал Перов.

Из прихожей кто-то частым детским шагом перебежал в соседнюю комнату.

Стараясь не наступать на черно-коричневые пятна, Перов двинулся вглубь квартиры. Каждый шаг отзывался громким эхом пустого помещения.

Дверей в ванной комнате тоже не было. Перов заглянул внутрь. Отбитый кафель. Торчащие из стены концы труб. Ни раковины, ни ванны, ни унитаза. В осколке зеркала на стене появилось отражение широко раскрытого глаза.

«Вот черт. Ну и видок! Будто из преисподней вернулся. Спокойней, доктор. Спокойней. С поправкой на возможное состояние пациента, обстановка вполне дружественная. Не то что, например, в доме Эда Гейна. Полицейские должны были иметь стальные яйца, чтобы не сбежать оттуда. Они разбирали этот случай на кафедре судмедэкспертизы в Ростове тридцать два года назад: развешанные человеческие головы как охотничьи трофеи да еще плащи из человеческой кожи в шкафу. Это тебе не ободранная трешка с двумя бабками под окном».

Болезненной рваной струей он помочился в трубу канализации, от которой отвинтили унитаз. Да, страх давит на пузырь, но и некоторая обратная связь тоже есть. Застегнув ширинку, он почувствовал себя намного увереннее.

Из зала послышался шорох. Перов сделал два шага и остановился перед дверным проходом.

Огромная комната была завалена мусором. Ломаные листы гипсокартона, дверки и стенки шкафа, кресло, разбитый телевизор и поломанные стулья – все, что стояло, висело и лежало в остальных пяти, включая туалет ванную и кухню, комнатах было собрано здесь. Всякий предмет размером больше пивной банки был разобран либо разломан. Перед ним возвышалась огромная куча хлама в форме пирамиды с усеченной вершиной. (Если бы на месте Перова оказался Терентьев, он непременно отметил бы сходство между постройкой Стасова и пирамидой муравьев в квартире Амади.)

Лучше Стасову после выписки определенно не стало. Перов снова подумал, что можно вызвать бригаду, когда услышал шорох.

– Юра? – не столько ожидая ответа, сколько для того, чтобы развеять вновь повисшую зловещую тишину, позвал Перов. Он мысленно повторил захват за руку с последующим заломом – излюбленный прием санитаров и полицейских. Последний раз он практиковался лет двадцать назад. Получится ли? Хочется надеяться, что до этого не дойдет. Перов обошел гору хлама сбоку. У стены был лаз, к которому вела узкая грязная дорожка. Он чуть наклонился и увидел в норе разбитую в кровь голую ступню. – Юра, – снова позвал он, облизнув пересохшие от волнения губы.

Ступня исчезла.

– Ну, что там? – донесся голос снаружи. Перов вздрогнул и обернулся. Голос бабки за окном приободрил.

– Да, вроде нашел, – он подошел ближе к норе, и под ногой хрустнул осколок донышка стеклянной тарелки с надписью «Приятного аппетита». Кстати, а чем он питается, если сутками сидит дома?

– Юра, выползай. Поговорить надо.

Стасов в муравейнике противно захихикал.

Проем, в который он залез, был высотой чуть больше полуметра – как раз чтобы в него мог вползти на четвереньках взрослый человек.

«Алиса перед кроличьей норой», – подумал Перов. Он присел на корточки и попытался заглянуть внутрь. В норе оказалось не так темно, как он ожидал. Откуда-то спереди и сверху в нее попадал солнечный свет, но посмотреть дальше чем на полтора метра вглубь не получалась – слишком высоко находилась голова. Перов стал на колени и наклонился.

Нора была сквозной. Он увидел чугунную батарею отопления под окном на том конце пирамиды. И что-то еще. Свет с той стороны мешал внимательнее разглядеть заинтересовавший Перова предмет. Может быть, чесалка для спины (идиотские и совершенно бесполезные пластмассовые штуковины) или длинная, доходящая до локтя, дамская перчатка набитая песком. Ему очень не хотелось думать, что перед ним оторванная человеческая рука. (А куда делись родители?)

Прежде чем Перов успел встать на ноги, резкий толчок в спину повалил его на пол. То, что когда-то было Стасовым, звонко щелкая зубами, задом залезло в нору и, схватив Перова за волосы, потянуло за собой.

– Надо было развести руки в стороны, – мелькнула запоздавшая мысль, когда голова и плечи оказались в норе.

В последний момент он схватился ладонями на-край и, теряя волосы в кулаке верещавшего от нетерпения и отчаяния противника, вырвался обратно.

Петров тут же ухватил державшую его за голову руку. Рука была тощей и слабой. Резким рывком он выдернул извивающееся тело из норы, схватил за горло и прижал к полу. Теперь он видел, что это был совершенно голый исцарапанный и измазанный дерьмом Стасов, который извивался, выкручивался и шипел как пойманная гадюка.

Щеки впали, губы ссохлись и превратились в две натянутые жилы, тощая грудная клетка часто вздымалась и падала, тазовые кости торчали как края корыта. Он был невероятно худ, слаб и голоден. От минутной схватки он вдруг совершенно обессилил. Уронил тонкие руки на пол и уставился ненавистным взглядом в Перова.

Сердце врача отбивало в ушах чечетку. Еще секунда – и этот псих затянул бы его в свою нору. Несмотря на то что Стасов теперь был целиком в его власти, Перов с ужасом смотрел на мерзкое злобное существо.

– Юра, ты слышишь меня? – Перов чуть ослабил хватку, взял другой рукой Стасова за запястье и попытался сосредоточиться. – Успокойся. Все нормально. Возьми себя в руки.

Стасов вдруг разрыдался – и Перов понял, что не опоздал.

Про запаску, которую он оставил под окном Стасова, Перов вспомнил только когда они подъехали к больнице.

7.

Если верить локатору МТС, мать вышла из дому в первом часу и вместо магазина направилась в противоположную сторону. В час дня она была около стройки, еще пятнадцать минут спустя на Ефремова. Даже для смертельно больного человека она двигалась слишком медленно. На перекрестке Матросова и Ефремова около аптеки «Панацея» ее путь обрывался.

Стройка была обнесена двухметровым забором из оцинкованного профиля. Перед въездом было написано «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Такими же рваными красными буквами как «ARBAIT MAHT FREI» в помещении склада на работе. Телефон утверждал, что стройку мама преодолела по прямой.

У шлагбаума Валя остановился. С этого места были видны окна Витькиной квартиры. «Может, позвать с собой Витьку? Вдвоем было бы не так страшно. К тому же там, куда я иду, мы вполне могли бы повстречать Аню с ребенком. Хотя, нет. Скоро стемнеет. Время поджимает».

Из глубины стройки ему навстречу выбежали четыре облезлые дворняги. Поднялся лай.

Прямо у въезда, справа от усыпанной битым кирпичом дороги, стояла железная цистерна с низкой распахнутой дверцей. Со столба к ней тянулся электрический кабель. То ли сторожка, то ли бытовка. Собаки не унимались. Валя на всякий случай поднял с дороги четвертушку кирпича.

– Эй, тебе чего надо? – в дверях бочки появился мужичок в безрукавке с бутылкой пива в руке. Лай затих. Дворняги подбежали к хозяину, виляя хвостами. Поднятый кусок кирпича упал обратно на дорогу.

– Извините. Вы женщину здесь не видели два часа назад? На вид лет шестьдесят (язык не повернулся сказать семьдесят, хотя именно так мама и выглядела). Худая. В платке и темных очках.

– Ты читать умеешь? – скрюченным пальцем сторож показал в сторону надписи на заборе. – Кроме четырех таджиков, с утра здесь никого не было. И те к обеду разошлись. Бетон не подвезли. Слышь, парень, раз уж ты здесь, сгоняй за сигаретами. Курить хочется до чертиков.

– Не могу. Мне идти надо.

– Я бы и сам сходил, если бы эти уроды склад замкнули. А там инструмент. Пока туда-сюда – все растянут к чертовой матери. Сгоняй. Тут недалеко.

– Извините. Не могу.

Сторож вылил в рот остатки пива и громко срыгнул.

– Ну, тогда собак не дразни и дергай отсюда к чертовой матери.

8.

Кроме нее и продавщицы в отделе кожгалантереи не было никого. Анжела открыла ярко-красную сумочку от Гуччи и заглянула внутрь. Приятная на ощупь атласная подкладка, четыре отдела и кошелек на кнопке.

– И сколько стоит эта прелесть?

Продавщица сняла магнит и протянула сумочку Анжеле. Густо напомаженные губы расплылись в улыбке.

– Для всех своих бесплатно. А для вас тем более.

– Я так и думала, – Анжела перекинула сумочку через плечо, подмигнула девушке и собралась выйти, когда та окликнула ее.

– Извините…

– Да?

– Мы больше не будем носить повязки?

– Нет. Он сказал, что все под контролем, и нам это больше не нужно.

– Спасибо.

Анжела кивнула и вышла из магазина.

«Своих» становилось все больше. За последние две недели она привыкла ни за что не платить. Даже собиралась заехать в автосалон, чтобы попробовать покупку покрупнее, но потом нашла эту затею глупой. Передвигаться на такси (разумеется, бесплатном) было намного удобнее, чем ездить за рулем.

Второй человек после Бога – вот кем она стала. Что-то вроде архангела Гавриила. Видел бы отец, он был бы очень доволен. Но, к сожалению, после того как мистер Хайд заполнил его, это стало невозможно.

9.

Дальше маршрут представлял собой шесть точек. Каждой точке соответствовал перекресток на квартал дальше. Как будто она включала, а потом выключала телефон. Сигналы поступали с интервалом в двадцать минут. Последний был четыре минуты назад. Если она продолжит двигаться с прежней скоростью и в прежнем направлении, он догонит ее, прежде чем она окажется на следующем перекресте. Валя прибавил шаг.

К счастью, людей на улице почти не было. Ничего не препятствовало движению, и они не могли разминуться.

К перекрестку он пришел на полминуты раньше, чем запиликал локатор. С первым гудком он вырвал телефон из кармана. Точно на середине перекрестка Мичурина и Ефремова мерцала жирная красная точка. Но на перекрестке не было никого. Валя посмотрел еще раз на дисплей и обратно – на пустую улицу перед собой. Он десятки раз встречал маму с работы и сотни раз забегал в квартиру с поздней прогулки за две минуты до ее прихода. Никогда раньше локатор не врал.

Существовало, как минимум, два объяснения данного феномена. Одно маловероятное, второе фантастическое. Если за истину брать первое, ему следовало отключить телефон и вернуться домой. Да, локатор никогда раньше не ошибался, но все когда-то происходит впервые. Если же допустить, что ошибки нет, выходило, что мама либо летела по воздуху, либо ползла под землей. Судя по скорости передвижения, скорее второе.

В Сольске не было метрополитена, но двигаться вдоль центральных улиц под землей теоретически было вполне возможно. По трубным тоннелям. Пару раз, когда во время аварий разрывали улицу, он видел эти узкие бетонные футляры. При желании человек вполне мог бы втиснуться между трубами и полом (либо потолком) и ползти. Кстати, это объясняло бы и скорость, и легкость, с которой она преодолела двухметровый забор, охраняемый сворой собак. В тот момент свою гипотезу Валя не воспринимал всерьез. Да, такое могло бы, в принципе, произойти, но, разумеется, этого не было.

– Абонент недоступен или находиться вне зоны действия сети, – он сбросил вызов и положил телефон в карман. Валя решил зайти в продуктовый магазин, куда обычно заходила мама, и поговорить с продавцом. Если это ничего не даст, он обойдет соседей – тех, что остались. Потом он позвонит дежурному и спросит, не поступал ли вызов с Пушкина, 45. Обращаться в полицию было бессмысленно – слишком мало времени прошло с момента ее исчезновения, хотя можно было бы наврать. В полицию можно сходить потом. А сейчас надо искать.

Он шел обратно, размышляя над тем, что делать дальше, почти позабыв о «подземной» теории, когда вдруг случайно сделал одно зловещее открытие. Контрольным точкам, отмеченным локатором, соответствовали новые пенополиуретановые канализационные люки болотного цвета, а на перекрестках, где сигнал отсутствовал, сохранились старинные чугунные люки родом из Советского Союза. Последним штрихом к картине была дыра в тротуаре, которую он заметил и раньше, но не придал ей значения, прямо напротив входа в аптеку «Панацея». Именно здесь обрывалась сплошная, ведущая от дома, линия маршрута. Крышка канализационного люка лежала рядом. «Что за чушь лезет тебе в голову? Этого не может быть». Он стал на колени и посветил телефоном в дыру. Темнота и больше ничего.

– Я их видела.

От неожиданности Валя едва не выронил телефон. За спиной, в дверях аптеки, стояла женщина в белом халате.

– Они спустились туда всей гурьбой. И на водопроводчиков они не были похожи, – она замолчала, намекая на встречный вопрос продолжительной паузой.

От мысли, что мать действительно зачем-то спустилась под землю, у Вали по спине побежали мурашки. Не было ни одного разумного объяснения такому поступку. Зачем? «Потому что в городе происходит разная фигня, – вспомнил он слова Витьки. – Люди превращаются в зомби. Уже половина города исчезла».

– Сколько их было? – он спросил первое, что пришло ему в голову. В общем-то количество не имело никакого значения.

– Ну, не знаю. Человек семь, может, десять. Залезли в люк и до сих пор не вернулись. У меня была возможность пронаблюдать. Никто не отвлекал. За день ни одного покупателя. Даже повязки брать перестали. А тебе они зачем?

На вид ей было лет сорок. Наивные вопросы, широко раскрытые глаза и по-детски выразительная речь свидетельствовали об укоренившейся привычке придуряться в самый неподходящий момент.

– С ними что-то не так. Временное помешательство или что-то в этом роде. Среди них моя мама.

Женщина округлила рот и прижала губы ладонью.

– Ну и дела. Пробовал позвать их?

Она склонилась над люком.

– Эй, есть кто живой?

Ответа не последовало.

– Может, вызвать спасателей или полицию? – сценический образ «любопытная школьница начальных классов» начинал действовать на нервы.

– И что мы им скажем? Десять человек залезли в канализационный люк и не хотят оттуда вылезать. Думаю, для выезда наряда полиции этого недостаточно. А в МЧС обязательно поинтересуются, что мешает им выбраться обратно.

– Тогда что делать?

Валя пожал плечами. Как раз об этом он и думал. Возможно, следовало вернуться домой и подождать. Витька говорил, что они возвращаются. Немного другими, но все же. Возможно, с марлевыми повязками на молчаливых лицах (чтобы не проговориться о том месте, где они побывали), но живыми и невредимыми. Какая разница, где они были и что видели. В конце концов ему не настолько интересно, чтобы лезть под землю. И он бы, конечно, не полез, если бы дело не касалось мамы.

Брови аптекарши медленно поползли на лоб, словно она читала его мысли.

– Ты же не собираешься…

Валя выдохнул и кивнул:

– Собираюсь. У вас случайно не найдется фонаря?

10.

– Говори со мной. Расскажи, что произошло.

Юстас узнал голос. Он принадлежал человеку в белом халате. День за днем голос звал его откуда-то с берега. И толща воды над головой не могла заглушить его слова.

– Юра, ты слышишь меня? – зовущий был неумолим. И он поднялся. Не весь, а то, что от него осталось. И направился навстречу зову.

Юстас закричал и проснулся. Волна отступила, обнажив под собой на песке Боль и Страх. Однажды погрузившись в пучину безумия, он превратился в кусок мяса, добычу, которую никак не могли поделить две сущности. Одна – древняя и мудрая. Вторая – дикая и необузданная. Они рвали его на части, жадно глотая оторванные куски. И прежде чем он поднялся на поверхность, одна из них сказала: «Сделай то, что хочет доктор, и кошмар закончится». Он запомнил ее слова.

Сквозь щель под дверью в комнату пробивался тусклый желтый свет. Он встал с кровати и вышел из комнаты. Коридор выглядел очень знакомым. Высокий белый потолок, коричневые полы и зарешеченные окна. В конце коридора сидела женщина с книгой. Ее он тоже узнал – она сидела здесь с самого начала его злоключений.

11.

«Попасть за решетку намного проще, чем оттуда выбраться», – сказал ему тогда капитан. Самое мелкое правонарушение может превратить условный срок в реальный. А как насчет путешествий по городской канализации? Это правонарушение?

Восемнадцать ступенек прикрученной к стене металлической лестницы уходили вверх, теряясь в светлом пятне открытого люка. Он ожидал оказаться в тесном пространстве с низким потолком среди ржавых труб и вентилей, однако колодец был глубоким и просторным. Это место было похоже на заброшенное бомбоубежище или секретный бункер, если бы не тихое журчание воды внизу и не тошнотворная вонь сточных вод.

Лестница закончилась. Нога нащупала зыбкую поверхность. Валя стал на землю и плюнул под ноги. Из темноты откликнулось гулкое эхо. Левая рука намертво вцепилась в последнюю ступеньку лестницы. Правой он достал из кармана фонарь, который аптекарша отыскала среди инструмента в ящике из-под пертусина.

Луч света выхватил фрагмент кирпичной кладки на уровне глаз. Из нее торчала толстая труба, изъеденная ржавчиной. С нее гирляндой свисали гнилые тряпки и полиэтиленовые пакеты. С поправкой на полную темноту – довольно зловещее зрелище.

«Не хочу тебя пугать, но обрубок ржавой трубы – это далеко не худшее, что ты можешь здесь обнаружить. Может, все-таки вернуться? Сказать аптекарше, что тут внизу никого нет. Пойти домой и лечь спать. И может быть, утром мама вернется. Все они возвращаются».

Задержав дыхание, Валя сдвинул пятно света с места и направил фонарь вперед. Луч проваливался в темноту.

Темный коридор впереди и за спиной. Это не колодец водопровода, не теплотрасса и не секретный бункер. Вдоль соседней стены на половину ширины коридора текла мутная протока. Тоннель был сточным коллектором. Во время дождя это место превращалось в дно полноводной реки. Он попытался припомнить прогноз погоды на сегодня, но так и не смог.

Рука по-прежнему сжимала последнюю ступеньку, но он никак не мог сообразить, с какой стороны от него теперь находится перекресток Мичурина и Ефремова. Заблудился, не ступив и шагу. Куда теперь? Он посветил перед собой и тут же обнаружил ответ на вопрос. Мокрый грязный песок под ногами был густо истоптан десятками ног, как ремонтный участок тротуара в центре города после дождя. Похоже, у аптекарши были проблемы с математикой. Здесь прошли не семь человек, а не меньше двадцати.

«Надо идти. Чем дольше стоишь, тем длиннее путь. Те, что спустились сюда, а вместе с ними и мама, наверняка продолжают двигаться дальше. Задача для третьего класса. Из пункта А в пункт Б вышла (выползла?) группа сумасшедших со скоростью (он уже прикидывал расстояние и время между точками на локаторе, когда бежал наперехват) один километр в час. В том же направлении спустя три часа следом вышел (выйдет, если ему хватит сил оторвать вцепившуюся в трубу руку) человек со скоростью шесть километров в час. Через сколько времени они встретятся? И чем эта встреча закончится?» Второй вопрос был явно не из области математики, и получить ответ на него можно было только экспериментальным путем.

Валя разжал правую руку и сделал первый шаг. Первый был самым трудным. Как будто он провалился по колено в грязь. Еще немного – и пришлось бы помогать переставлять ноги руками. Второй шаг. За ним третий. На четвертом стало ощутимо легче. На седьмом оцепенение прошло.

«Зачем ей вдруг понадобилось лезть под землю? Есть хоть одно предположение? Когда рак доберется до моих мозгов… Вот он и добрался. Хотя нет, это не рак, а Чупакабра».

Он набрал воздуха в легкие, чтобы позвать ее, но раздумал и выдохнул. Блуждающий в одиночестве по темному подземному тоннелю человек еще и выкрикивает имя своей матери – это уже слишком. К тому же вдруг его кто-нибудь услышит? Не мать, а кто-нибудь другой. Кто-то, кто бродит под землей уже не первый день. Грязный, слепой и голодный.

Он решил, что будет считать шаги, чтобы не пугать себя дурными мыслями.

«Раз… Два… Три… Четыре… Пять… Я иду искать», – он ухмыльнуться случайному каламбуру. Это придало ему немного спокойствия.

Первые сто метров остались за спиной, и ему стало казаться, что он движется не в тоннеле, а по бескрайней открытой плоскости, похожей на ночную пустыню. И пятно света перед ним – это единственный объект в бесконечной черной пустоте.

На повороте он поскользнулся и чуть не упал в протоку.

«Какая здесь глубина? Может быть, по щиколотку, а может, и с головой. Пока не свалишься в нее, не поймешь. И, кстати, здесь должны быть крысы».

Тишина и темнота давили на мозги. Кроме собственного дыхания он не слышал ничего, и оно казалось оглушительно громким. Время в этом темном мире текло иначе, чем там, наверху. Неравномерно, рывками – то, замерев, подолгу стояло на месте, то вдруг срывалось и летело вперед.

«Шестьсот сорок пять», – он произнес число и замер, вдруг учуяв запах пота и мочи. Прямо перед ним кто-то был. И тут же Валя услышал его дыхание и шелест одежды.

– Мама?

Пучок света выхватил из темноты перекошенное лицо старика прямо под ногами. От неожиданности он вскрикнул. Стук и всплеск. Фонарь исчез в мутной воде. Человек в темноте захихикал.

Прошло несколько секунд (коротая схватка с желанием убежать), прежде чем он вспомнил о телефоне. Дисплей не светил, а светился. Валя вытянул руку перед собой и снова увидел грязное худое морщинистое лицо, спутанную бороду и крепко зажмуренные глаза.

– Убери, – старик отвернулся и протянул руку, прикрывая лицо от света.

Вонь перегара, перебивая уже витающие в воздухе запахи сточных вод, мочи и пота, вырвалась изо рта старика и ударила в нос.

«Это всего лишь бомж. Всего лишь пьяный обмочившийся бомж, который испугался тебя еще больше, чем ты его».

– Тебе туда нельзя. Возвращайся, откуда пришел. Или умрешь.

– Где они? Я ищу маму.

– А найдешь смерть. Говорю тебе: возвращайся обратно. Здесь нет прохода.

Валя снова услышал шорох, который сначала принял за шелест одежды. Но звук издавал не бомж. Что-то шуршало за его спиной. Животный звук, похожий на урчание гигантского желудка. Костлявая рука ухватила его за край брючины.

– Ты все-таки выбираешь смерть?

– Пусти! – Валя дернул ногу на себя. Застиранная материя лопнула. Раздался всплеск.

– Ты должен умереть, – успел повторить бомж, прежде чем поперхнулся зловонной жижей. Кашель раздался уже в нескольких метрах дальше по тоннелю. Валя представил себе протоку и скользящие по бетону грязные пальцы. Бомж исчез, а запах остался и даже, кажется, стал сильнее.

Валя выставил перед собой телефон, шагнул – и тут же споткнулся обо что-то мягкое. Препятствие шевельнулось. Валя наклонился, чтобы получше разглядеть его.

Зрелище походило на кошмарный сон. Бледный свет экрана выхватывал из тьмы грязные перекошенные лица, переплетенные руки и скрюченные пальцы. Их было не семь и не двадцать. Больше. Намного больше. Тьма могла скрывать и сотни, и тысячи. Они корчились, извивались и скручивались в огромный змеиный клубок. Вымазанная в грязи одежда в бледном свете телефона выглядела солдатской униформой поземной армии. В первые секунды ему показалось, что они пытаются схватить его за ноги, но тут же он сообразил, что они беспомощны как черви. Движения их были бессмысленны и рефлекторны. Он был для них просто частью окружающего мира. Как бетон и вода. Во всяком случае, пока что. Где-то в этом живом месиве была его мама.

Ему никогда не отыскать ее. Даже если бы он вдруг набрался смелости шагнуть в эту кашу из человеческих тел, раскидать в стороны верхних, чтобы добраться до нижних, хватать их за головы, чтобы заглянуть в лицо. Даже если бы здесь были не тысячи, а несколько десятков тел. Все равно. Ему ее никогда не отыскать.

В раздумьях, не решаясь ни шагнуть вперед, ни развернуться и уйти, он стоял перед копошащимися телами не меньше получаса, прежде чем где-то впереди в темноте запиликал сотовый телефон. Сначала он принял мелодию за игру воображения. Вроде как услышал то, что хотел. Как такт знакомой песни в стуке дождя. И только когда мелодия дважды повторилась, он поверил в ее реальность. «Собачий вальс»! Он глянул на дисплей собственного телефона. Часы показывали двадцать ноль-ноль. Пол таблетки капотена и одна престариума. Все верно. Совпадений быть не могло.

Телефон лежал где-то впереди в пяти-семи шагах, может, немного дальше. Будут еще два повтора, если никто не нажмет на «сброс».

Всего десять шагов. Валя шагнул вперед. Раз – нога проскользнула внутрь и нащупала землю. Свалка из живых человеческих тел доходила ему до пояса. Два – а вдруг он давно выпал у нее из кармана? Под ногой оказалась чья-то рука, и он поспешил шагнуть еще раз. Три.

Снова заиграл будильник. Спереди и справа. В какой-то момент он начал воспринимать себя в третьем лице. Казалось, вместо него здесь был кто-то другой. Сам он давно бы убежал или, скорее, вовсе не спускался вниз. После каждого шага бледное пятно света пробегало по телам вокруг. Не она. Снова не она.

Восьмой шаг. Мокрые от соприкосновения с грязными телами штанины джинсов прилипли к ногам. Где-то совсем рядом. Последняя попытка.

Он увидел ее прежде, чем будильник сыграл первый такт. Вымазанное грязью лицо вытянулось, рот приоткрылся, обнажая ровный ряд нижних зубов.

Левая щека подергивалась. Из дыры рта доносилось низкий хрип, переходящий в шипение.

– Мама, это ты?

Она не отвечала и продолжала хрипеть, не отрывая глаз от светящейся точки на телефоне. Валя чуть повернул телефон, чтобы не слепить ее.

– Давай выбираться отсюда.

Он взял ее под мышки и потянул на себя. Мамино тощее тело было холодным как мертвая рыба. Из кармана платья на бетон упал телефон – слава Богу, что это случилось только сейчас. «Самсунг Г48К». Четыре тысячи пятьсот рублей плюс сим-карта с подключенной услугой «Ребенок под присмотром».

12.

Все началось с того трупа в квартире десять дней назад. Как будто негр распахнул дверь в преисподнюю и закричал: «За мной, ребята!». Двадцать шесть убийств за неделю. Это больше, чем за последние восемь лет вместе взятых. Ни одной кражи, ни грабежа, ни угона. И, черт побери, на двадцать шесть трупов ни одного свидетеля.

Последнее убийство случилось вчера вечером около восьми. Трое неизвестных – а, по мнению судмедэксперта, нападавших было именно трое – убивают беременную женщину на порожках торгового центра. Забивают до смерти брусчаткой, выковырнутой здесь же у края проезжей части. Но никто этого не замечает. Ни одного свидетеля, ни одного подозреваемого, ни одной версии мотива преступления, ни одной улики. Совершенный висяк. Как и в случае с остальными двадцатью пятью трупами.

Над забором висела красная парусиновая растяжка с надписью «Продается» и контактным телефоном внизу. Во дворе стоял белый мерседес с абхазской растаможкой (ПТС, в котором единственным номером был государственный регистрационный знак, давно стал байкой у местных гаишников). На крыше машины стояли восемь огромных сумок, перетянутых буксировочным тросом. Вокруг кружились две толстые тетки в пестрых красно-черных платьях. В ушах одной из них болтались знакомые Терентьеву бриллиантовые сережки.

На пороге появился хозяин со свертком в руках.

– Привет, дорогой. Держи. Здесь все, как договаривались. В дом не зову. Там погром. Думал сам заехать к командиру, попрощаться, но раз он тебя прислал, передавай ему прощальный привет. Может, когда и вернусь, но не скоро.

Каждый день преподносил новые сюрпризы. Если иметь в виду масштабы деятельности и продолжительность сотрудничества, у Джорджа были серьезные шансы получить пулю в затылок из табельного оружия уже при выезде из города.

– А как же бизнес?

– Бизнес умер еще во вторник. Из четырехсот восьмидесяти шести постоянных покупателей не появился ни один. Все вдруг исчезли. Вместе с барыгами и с товаром. Я так и не смог их найти. Но дело не в этом. Происходит что-то непонятное и плохое. Понимаешь?

Терентьев с трудом сдержал улыбку. Главный «мафиози» города вдруг испугался «чего-то плохого».

– Шестнадцать лет я держал руку на пульсе города. Я думал, что насквозь пропитался этим местом. Я мог сказать тебе, чем позавтракал водитель троллейбуса на втором маршруте, сколько котят было у соседской кошки, и назвать день рождения каждого. Оказывается, я не знаю о городе самого главного. Проклятие. И теперь оно проснулось.

«У цыгана поехала крыша либо сел на иглу, – подумал Терентьев. – Это, в принципе, вполне предсказуемый поворот событий, принимая во внимание специфику его работы».

– В понедельник пропал мой старший брат. Дети вчера нашли его под строительным корытом. Он пролежал там двое суток. А когда его стали оттуда доставать, он вырывался и кусался как собака.

Врач, которого вызвали, сказал, что такие вещи сейчас происходят повсюду. Люди пропадают, прячутся от света в подвалах и гаражах, а потом возвращаются обратно. Другими. Он сказал, что надо уезжать из города. Люди бегут уже тысячами. На выезде из города пробка.

Терентьев пожал плечами и скривил рот.

– Пробка на кольце собирается два раза на день уже лет восемь.

– Город меняется. И те, кто не успеет убежать, изменятся вместе с ним или умрут.

– Похоже на вводное слово к фильму про зомби «Апокалипсис». Ты убегаешь неизвестно куда и неизвестно от кого.

Джордж достал сигареты и закурил.

– Будь я один, я бы остался. Не может цыган бежать от чего-то. К чему-то может, от чего-то – нет. Неписаный закон – один из немногих, который я до сих пор неукоснительно соблюдал. Но у меня семья. А семья – больше чем закон. Хотел сначала женщин и детей куда-нибудь на отдых отправить. В пошлом году в Таиланде всем очень понравилось. Пусть бы покупались пару месяцев, пока здесь все уляжется. Так нет. Бабка прицепилась: уезжать, говорит, всем надо. Черт бы ее подрал. Ей, видишь ли, сон приснился: ползет по городу муравей и головы людям отгрызает. Девяносто восемь лет человеку. Когда ее Бог к себе заберет? Осенью болела сильно. Я и гроб в «Ритуале» присмотрел. Из красного дерева с золотыми ручками, а внутри красный атлас. И сторговался уже. Так нет – оклемалась ведьма. Снова ей сны снятся, – Джордж коротко выругался на роме. – Не за себя, за детей боюсь. Старуха говорит: беда будет. А за жизнь она ни разу не ошиблась. У нее дар – предвидеть умеет.

13.

– Осторожно… Осторожно… – бездушным голосом повторяла сестра, умело объезжая живые препятствия.

На боку тележки кривыми красными буквами было написано «Хирургия». Внутри рядом с эмалированным ведерком, наполненным окровавленными бинтами, лежали никелированные пинцеты и скальпели. Валя шагнул ей наперерез. Зазвенел инструмент. Тележка ударила его в бедро, едва не сбив с ног.

– Извините. Подскажите…

– Аккуратнее, молодой человек. Водительская комиссия в пятнадцатом кабинете.

– Я маму привел. Из приемного отделения к вам направили.

– Регистратура справа у входа.

– Там никого нет.

Женщина нервно ухмыльнулась.

– Это уже не мое дело.

Валю мелко затрясло. Случись это вчера, позавчера или еще когда-нибудь до вчерашнего вечера, он бы смутился, отступил, попросил бы о помощи в конце концов. Но минувшая ночь и утро сильно изменили его. После путешествия под землей, утренних скитаний по больницам и тяжелых телефонных объяснений с Ефимовым (за очередной прогул тот пообещал уволить Валю без расчета) он больше не мог себя сдерживать.

– Да вы в своем уме! – он заорал так, что все, кто стоял в коридоре, обернулись. – Я три часа разъезжаю по городу с умирающим человеком на руках, а вы футболите нас с места на место.

Женщина густо покраснела.

– Вы что себе позволяете? Вам самому лечиться надо.

– Что случилось, Вера Васильевна? – из глубины коридора вышел врач. Видимо, он тоже услышал «вопль вопиющего».

– Хулиганит парень. Сначала чуть с ног не сбил. Теперь орет на всю Ивановскую.

Врач повернулся к нему. Валя рукой показал на мать, сидящую в углу на кушетке.

– Ей срочно нужна помощь.

– Что с ней?

– То же, что со всеми, – не замедлила вставить медсестра.

– Я не у вас спрашиваю, Вера Васильевна. И кстати, почему в регистратуре никого. Где Иванишина? Опять в процедурке Донцову читает? Ну-ка, живо тащи ее сюда!

Осмотр занял не больше минуты. Врач заглянул под веки, поводил карандашом перед глазами, нажал большими пальцами под ключицами и за ушами.

– А она права, – врач кивнул в сторону исчезающей за поворотом медсестры. – То же, что и у всех. В принципе, ты вполне можешь требовать госпитализации. Более того, случись эта встреча месяц назад, я бы и сам настаивал на том, чтобы она осталась в больнице. Но не сейчас. Пойдем. Я хочу кое-что показать. Да не переживайте так за нее. За пять минут ничего с ней не случится.

– Она пропустила уже два приема таблеток.

– И без угрозы для жизни может пропустить еще столько же. Пойдем.

Коридор дважды вильнул, и они очутились перед железной двустворчатой дверью. Дыры высыпавшейся штукатурки вокруг анкеров и свежие опалины в тех местах, где работали сваркой, указывали на то, что монтаж провели сравнительно недавно. Ручки оплетала толстая цепь, на которой висел крупный амбарный замок. В правой створке были вырезаны два окошка – вверху и внизу, прикрываемые глухими задвижками.

– Подойди поближе, – врач отодвинул верхнюю задвижку. Знакомый запах и знакомый шорох.

– Здесь мы сейчас держим больных. Язык не поворачивается назвать это место отделением. Больше похоже на террариум.

Валя заглянул внутрь.

Прямо за дверью на потолке горели две лампы. Сумрак в глубине коридора шевелился. В нем проступали силуэты подергивающихся переплетенных тел. Как в сточном коллекторе. Рядом с дверью, под лавкой, на животе лежала женщина. Ее голова мелко подрагивала. Сквозь спутанные волосы, упавшие на лицо, смотрели открытые белые глаза с закатившимися зрачками. Верхняя губа поднялась, обнажив крупные лошадиные зубы. Руки, вывернутые в локтях, делали ее похожей на забившуюся в щель летучую мышь.

– Фаза рептилии быстро заканчивается. Потом им становится заметно лучше. Они приходят в себя. Начинают разговаривать. В коридоре сейчас только те, что в острой фазе. Остальные сидят по палатам. Болезнь длится не больше недели. Потом все благополучно заканчивается. Исчезают практически все симптомы, кроме светобоязни. На две с лишним тысячи обращений у нас не было ни одного смертельного случая.

Услышав голос врача, женщина забилась глубже под лавку.

– Друг друга они не трогают, а вот санитаров не любят. Дважды нападали. Теперь через окошко кормим, – врач постучал туфлей по нижней заслонке. – Шестьдесят восемь человек, а отделение рассчитано на тридцать шесть коек. Тут, конечно, не в койках дело. Они все равно все спят на полу. Я о том, что их здесь слишком много. Думаю, ты не хочешь, чтобы твоя мать примкнула к этой компании. Толку от такой госпитализации ноль. Лечение чисто симптоматическое и малоэффективное. То же самое можно проделать и дома, только больной будет находиться в комфортных условиях, а не на скотном дворе. Как зафиксировать тело на кровати, я подскажу. Это не сложно. Острая фаза длится пять-семь дней. Потом все исчезает. Вот моя визитка. Позвони, если что. И не бойся ее полусонного состояния. Это классический сценарий течения болезни.

– Какой болезни?

– Из лаборатории пришли еще не все результаты, но похоже на новый тип энцефалита.

– И что будет потом?

– Ничего. Течение болезни, безусловно, яркое, пугает неадекватностью больного, но еще раз повторю: в городе не было еще ни одного летального исхода. Через неделю, максимум через десять дней все пройдет как страшный сон.

14.

Стасов лежал в шестнадцатой. Это была единственная палата, изолированная от переполненного отделения. Вообще-то она была рассчитана на двух человек, но Перов уломал главного, чтобы к Юре никого не подселяли.

Четыре дня Стасов молчал как рыба. Когда же Перов достучался до него, изо рта Стасова потек беспросветный бред, как из вскрытого скальпелем гнойника. Еще через неделю в голове несчастного забрезжил свет сознания.

Перов бодрой походкой зашел в палату, держа в руках электрический чайник с кипятком и прозрачную пластиковую коробку для кондитерских изделий. Чай, сахар и стаканы в палате были.

– Доброе утро. Еще не завтракал?

– Нет.

Грустный, подавленный болезнью подросток встал с кровати и протянул ему руку. Выглядел он скверно. Поразительно, как мог физически сдать человек на фоне сугубо психологических проблем: нос заострился, щеки впали, безжизненные глаза провалились в дыры глазниц. Стасов сильно напоминал теперь Перову покойную жену за неделю до смерти.

– Держи, сейчас чайку попьем, – Перов протянул Стасову купленный по дороге из дома торт «Муравейник».

Стасов прочел надпись на коробке и вяло улыбнулся.

– Издеваетесь? Не надо. И так тошно. Оно не дает мне спать.

Перов вспомнил, как мерзко хихикал и как будто даже приплясывал Стасов, когда тянул его внутрь груды хлама. Даже самых страшных монстров мучают кошмары.

– О ком ты говоришь?

– Муравьи. Вы знаете, что они произошли от ос? Что муравьиная матка живет до пятнадцати лет? Матка одного вида может проникнуть в муравейник другого, уничтожить их королеву и стать на ее место. А бывает еще круче: попав в чужой муравейник, она запудривает мозги муравьям-рабочим и солдатам, и те убивают свою королеву. После чего черная королева первым делом уничтожает имеющиеся муравьиные яйца и начинает откладывать собственные. Есть даже виды муравьев-паразитов, которые не способны жить самостоятельно, а только паразитируя на других. И если гибнет хозяйский, пораженный паразитами муравейник, с ним вместе погибают и паразиты – от голода.

– Ты чувствуешь себя муравьем?

– Во мне его память. Мне сняться сны, как Шварценеггеру про Марс. Мне снится, что я сбежал из муравейника и ползу по красному песку. За мной гоняться мои соплеменники. Они поздно хватились меня, и у меня есть некоторое преимущество по времени. Как ни стараюсь, ползу я медленно, лапки вязнут в песке. Я больше гребу песок от себя, чем передвигаю тело вперед. За мной остается широкий след. Жаль, что я не умею летать как матка, тогда бы я двигался намного быстрее и не оставлял бы следа. Они видят мой след, чувствуют запах, а я чувствую запах погони. И все острее. Они стали прескверно пахнуть с тех пор, как в них поселился Он. Все до единого. Этот чертов глист. Он проникает в мозг и превращает жертву в зомби. А я все ползу. Песок осыпается. И когда погоня совсем близко, вдруг просыпаюсь. После этого я уже не могу заснуть. Боюсь. Потому что все может повториться, и в конце концов они меня настигнут.

Перов внимательно посмотрел на Стасова. В парне действительно просматривалось что-то насекомое. Короткие резкие повороты обритой наголо головы. Руки он держал всегда перед собой и никогда не разводил в стороны, словно плечевые суставы стали работать в единственной плоскости, параллельной туловищу. Сперва Перов списывал особенности движения на травму грудной клетки – на груди Стасова синела огромная гематома, но вчерашний визит Климова из хирургии опроверг его предположение. Кости в порядке. Значит, причину надо искать в голове. Завтрашнее МРТ прояснит очень многое.

– Ладно. Со снами разберемся позже. Расскажи мне еще раз, с чего все началось.

15.

Крупные стразы, похожие на пчелиные соты, размером с рублевую монету. Ему даже не пришлось придумывать повод, чтобы взглянуть на ее гардероб. Она встретила его в той самой синей майке до колен, на которой стразами бело написано: Enjoi. По дороге он несколько раз представлял, как достанет из кармана блестящую звездочку и приставит к тому месту на майке, где она была. Как недостающий пазл в сложной картинке. Но подходящего пустого места на майке не оказалось.

Взгляд Терентьева прошел от левой груди к правой и обратно. Все на месте. Та, замазанная побуревшей кровью майка, с недостающей точкой над j больше месяца прела на городской свалке, а эту, точно такую же, но новую, Анжела купила два дня назад.

– Если не ошибаюсь, расчетный день через неделю.

– Я мимо шел. Дай, думаю, зайду.

– Всегда рады, товарищ капитан. Проходите. Как раз только чайник закипел.

Окно на кухне было плотно зашторено. Видимо от жары. Как всегда, работал радиоприемник. Электроскрипка дарила вторую жизнь скучной классической мелодии. Ванесса Мей – неожиданно для себя Терентьев вдруг вспомнил имя исполнительницы. Он как-то смотрел по телевизору ее концерт.

На столике лежала широкая салфетка, плетеная из бамбуковых палочек. На ней стояла плоская квадратная тарелка с пятью роллами, кусочком зеленой горчицы и целой горой розового имбиря.

– Будете? – Анжела кивнула на стол.

– Я эти заморские яства не жалую. Лучше чаю.

– А мне нравится. Особенно маринованная приправа. Удивительный вкус. В старинном немецком пиве он звучал божественно. Сейчас, к сожалению, такого не делают. Вам черный или зеленый?

Фокус со стразами провалился, но что-то в хозяйке было не так. Слишком бледная и неожиданно гостеприимная.

– Черный. С сахаром. И с лимоном, если есть.

Анжела потянулась к верхней полке и край майки приподнялся.

– У нас все есть. Как в Греции. И лимон, и сахар. Он еще раз посмотрел на нее, ища подтверждения своим подозрениям. С какой стати ей убивать негра? Переливающих на солнце кусочков пластмассы миллиарды. Их наклеивают сейчас чуть ли не на каждую шмотку. И все же он поговорит с ней об этом.

– Давно хотел поинтересоваться: вы на выезде не работаете? – к вопросу об убитом негре Терентьев по привычке он решил зайти издалека.

– Хотите домой пригласить? Мы с радостью. Хоть сейчас! – Анжела поджала ноги. Майка снова поднялась, и Терентьев увидел, что трусов на собеседнице не было.

Ее намерения были очевидны. А вот причины намерений оставались неизвестными.

– Может, проведем субботник? У меня сейчас как раз окно, – она поковырялась кончиком палочки в зубах.

В общем-то, он был совсем не против. Кого-то возбуждает недоступность. Но не его. Именно мысль о десятках, а, скорее, о сотнях мужиков, прошедших через эту потаскуху, вызывала эрекцию.

– Что-то ты сегодня очень добрая.

– Есть такое. Пассажирооборот упал, а организм привык. К хорошему быстро привыкаешь. Опять же настоящих мужиков осталось совсем мало. И вы, товарищ капитан, один из них. Ну, так как? – она улыбнулась, и в уголках губ выступил соевый соус.

– А чай потом попьем?

– Ну, это как получится, – она подошла и взяла его за руку.

Вряд ли проститутка могла быть опасна. К тому же это отличная возможность застать ее вопросом о негре врасплох.

В спальне было сумрачно как в кинозале. Тяжелые занавески почти не пропускали свет. Он протянул руку приоткрыть окно.

– Не надо. Пусть остается как есть, – она толкнула его на кровать.

– Раздевайся.

Пояс, штаны и рубашка упали на пол. Он залез на кровать и на секунду закрыл глаза. Когда он открыл их снова, то первым, что он увидел, было дуло собственного пистолета. Анжела держала его в вытянутой руке. Майки на ней уже не было.

– Эй, не дури. Он заряжен.

– Ты же хотел острых ощущений? – Анжела опустила предохранитель и передернула затвор с легкостью инструктора по стрельбе.

Ствол коснулся губ Терентьева. Возбуждение уступило место страху. Одно неосторожное движение – и стена за спиной окажется заляпана его мозгами.

– Возьми эту штучку в рот, – скулы проститутки вздулись, под кожей шеи проступили натянутые жилы.

«А ведь это она убила негра, – подумал Терентьев. – И сейчас она убьет меня». Мысли шумно закружились в голове испуганной воробьиной стаей.

– Закрой глаза и открой рот. Просто поверь мне. Я знаю, что делаю.

Терентьев подчинился. У пистолета был привкус машинного масла. Губы задрожали, и он услышал как зубы часто и мелко стучат по металлу. Анжела села ему на колени.

– Ты должен умереть, – тихо прошептала она ему в ухо, прежде чем нажать на курок.

16.

Мозг, несколько секунд назад воображавший зловещую развязку, действительно оказался размазанным по синим в мелкий цветок обоям «Страны грез». Анжела приложила подушку к стволу и дважды выстрелила в грудь Терентьеву. Пули передернули тело, на пол потекла кровь. Для нее это был единственный способ остаться на свободе. Для мистера Хайда – единственный способ остаться в живых. Полицейский зашел слишком далеко.

Она встала с дивана, положила пистолет на тумбочку и, немного промедлив, прибавила громкость на радиоприемнике. Две недели назад алгоритм был бы обратный. Перед выстрелом она выкрутила бы громкость на всю, а потом убавила. Но прятаться больше было не от кого.

– Радио «Орфей» приветствует своих радиослушателей. В Москве одиннадцать часов вечера. В студии Елена Даль…

Правая рука до локтя была покрыта мелкими красными крапинками. Срочно искупаться. Чтобы лучше слышать радиоприемник, дверь Анжела оставила открытой. Она хотела слышать музыку и ничего больше. Лучше не думать об этом. Ковыряние в себе редко приносит что-нибудь, кроме расстройства.

Моцарт. Соната номер одиннадцать. Сквозь шум воды слух улавливал одну ноту из трех, но Анжела этого не замечала. Знакомая до мельчайших деталей музыка звучала в ее голове божественно безупречно. До тех пор, пока кто-то внутри нее не захотел поговорить. И это был не мистер Хайд.

«И что теперь? Что ты собираешься делать?», – на этот раз говорила она сама. Та часть ее, которая была прежней Анжелой. – «Жить». – «Зомби собирается жить? Очень смешно. Демон доел твои мозги еще две недели назад. А сама ты призраком витаешь вокруг некогда собственной головы. Тебя больше нет, а ты собираешься жить».

К чему пустые дебаты? Лучше промолчать. Да, она сильно изменилась и очень сильно. Можно сказать, она уже не совсем человек. Да что тут притворяться? Она больше не человек. Люди не видят мир тысячами глаз, рассыпанными по городу, не слышат происходящего в радиусе десятков километров. Людей нельзя убить, отрезав от остальных непроницаемым для электромагнитных волн экраном. И повышение температуры до тридцати восьми градусов для них тоже, в общем-то, не смертельно. Да. Она больше не человек – это свершившийся факт. И с ним она собирается жить дальше. А для того чтобы жить, она вынуждена защищаться.

«Разве на тебя кто-то нападал?» – призрак умел читать мысли – это уже было ей известно.

Ничего, она потерпит его присутствие еще немного. А потом он исчезнет навсегда.

«Ты только что убила человека. Понимаешь: ЧЕЛОВЕКА».

Она пожала плечами и выключила воду: «Ну и что? Как будто в первый раз. Как будто негр не в счет. И кого ты называешь человеком? Ту мразь, что на протяжении двух лет обирала и насиловала меня?» – «Возможно, Терентьев был не подарок. Но ведь дело было не в его личностных качествах. Если бы не знакомство с мистером Хайдом, ты бы никогда не стала его убивать. Да. Но знакомство состоялось – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Мы вынуждены обороняться. По ту сторону Периметра – враги. Он бы донес. Обнаружить нас совсем не сложно. Их слишком много, а мы слишком уязвимы, чтобы быть великодушными». – «Но ты здесь гость». – «Не больший, чем они. На каком основании ты считаешь их хозяевами? Только лишь потому, что они появились здесь раньше? Если следовать этой логике, то этот мир должен принадлежать бактериям и вирусам. Так что, все по-честному. Пусть победит сильнейший».

17.

Что будет, если она умрет? Правильно сказать, не «если», а «когда». Он гнал эту мысль прочь, но она плелась за ним как шакал. Что он будет делать? Во-первых, позвонит тете Зое. Потом в скорую помощь, потом в полицию. А надо ли в полицию? Потом в похоронное бюро (номер – в квитанции ЖКХ). Возможно, он воспользуется их кредитным предложением. Какие-то деньги мама хранила в шифоньере под стопкой пахнущего нафталином белья. Но кто знает, сколько их там и на что их хватит. Думать обо всем этом было противно, а не думать – глупо.

Он побоялся зайти в аптеку по пути из больницы, и сначала отвел маму домой. Она сама выпила чаю и, казалось, почувствовала себя лучше. О том, чтобы отправиться на работу, не могло быть и речи. Сон валил с ног. Но прежде чем лечь и уснуть – скорее всего, до позднего вечера – надо было подготовиться к ночи.

Сорокалетняя школьница у прилавка аптеки встретила его широкой улыбкой.

– Фонарик принес? – к такой физиономии не хватало пары косичек с бантами и ранца за спиной. – Так что там было? Вчера я еще час после работы проторчала у люка. Ты нашел, что искал?

Валя неопределенно кивнул головой. Да, нашел или нет, не нашел – какая разница? На свете не было ответа, который смог бы убрать эту идиотскую улыбку с ее лица. Объясняться не было ни сил, ни смысла.

– Я потерял фонарь, но я обязательно куплю вам новый. У вас есть… – он достал из кармана два рецепта, выписанных утром, и попробовал прочесть названия, – ле… пе…

– Дай я посмотрю. Но-шпа в ампулах есть, новокаин есть, это тоже есть. Тебе жгут нужен или эластичный бинт пойдет?

– А как там написано?

– Написано: «жгут».

– Значит, жгут.

Пальцы с коротко остриженными ногтями пробежали по калькулятору.

– Восемьсот сорок шесть рублей.

На кульке, с которым он вышел из аптеки, было написано «Следуйте рекомендациям вашего врача». Помимо всего прочего, врач порекомендовал связать маму и объяснил, как это сделать, чтобы не нарушать кровоток. Ничего сложного, просто подложить свернутые бинты в нужные места. «Конечно, ты можешь этого и не делать. Но весьма вероятно, что тогда с утра тебе вновь придется отправиться на ее поиски».

Связать маму. Это лучше, чем надевать на нее памперсы (кстати, возможно, это ему тоже еще предстоит), но все-таки сильно похоже на извращенную глупость. Грядущая ночь не обещала быть спокойной. Не будет ничего хорошего. Возможно, лучше было бы все же оставить ее в больнице. Да, там скотские условия, но квалифицированный персонал. Что он будет делать, если ей станет по-настоящему плохо?

Перед светофором притормозил грузовик, заставивший Валю отвлечься от прежних размышлений. Дочерна затонированная кабина ЗИЛа выглядела крайне необычно, а то, что лежало в кузове, и вовсе не лезло ни в какие рамки.

Валя остановился посреди дороги. Под тонким брезентом проступали контуры неподвижных человеческих тел. Валя оглянулся вокруг. На улице не было никого, кто мог бы подтвердить или опровергнуть его наблюдения.

Загорелся желтый сигнал светофора – и грузовик рванул с места. Поток пыльного горячего воздуха оттолкнул на шаг назад.

«Ты должен умереть». Он обернулся. В окне дома около остановки, закачалась занавеска. «Зрительные и звуковые галлюцинации как результат недостатка сна и нервного переутомления», – так, наверное, сказал бы тот врач, с которым он разговаривал утром.

18.

Люда опаздывала. Клиент должен был прийти через пятнадцать минут. Она еще не приняла душ, не переоделась, не застелила свежее белье, не поставила чайник – не сделала ничего. Дверь оказалась незапертой. Она толкнула ее и вошла в квартиру.

– Здрастье-насте!

Этого еще не хватало. Перед входом стояли форменные полицейские туфли. За годы сотрудничества гардероб стражей порядка она изучила досконально.

И что теперь? У Анжелки совсем крыша поехала. Три недели не работала, а потом заявилась в чужую смену – сегодня же четверг. Мы так не договаривались. Пусть уматывает куда хочет.

– Эй! Есть кто живой?

На кухне играл приемник, и ей пришлось кричать. Плевать она хотела на неловкое положение – ее никто не предупреждал. А чужую обувь у входа она могла и не заметить.

Никто не ответил. Занудство фортепьяно было поистине безграничным. Первым делом она зашла на кухню и укрутила громкость до нуля.

В зале кто-то шелестел пакетами.

– Анжела, ты где? У меня через двадцать минут гость.

Снова молчание. На спинке стула висел пиджак с капитанскими погонами. Она прикинула размер. Так и есть. Терентьев. Опять авансом раньше срока. Да пошел он. Люда приоткрыла дверь в комнату. В воздухе пахло дымом. Занавески были задернуты, и внутри было темно. Ткань на окна они специально выбирали поплотнее.

– Эй! Заканчивайте! Вы мешаете мне работать. Снова зашуршал пакет.

– Так. Кто не спрятался, я не виновата. Я захожу! – она раскрыла дверь в зал.

В полумраке комнаты у шкафа на табуретке стояла голая Анжела. Мокрые волосы спутанными лентами спадали ей на спину. В ее руках был пакет с постельным бельем.

– Ты что молчишь? – Люда обвела взглядом комнату в поисках Терентьева. Анжела не обернулась. – Что тут впотьмах вообще можно найти? – Люда дернула занавеску.

Анжела спрыгнула с табурета в сторону от снопа света ворвавшегося в окно.

– Эй, кузнечик, так и шею свернуть себе можно. А что Терентьев босиком ушел и пиджак оставил? – она хотела добавить что-то еще, но взгляд ее упал на кровать и дыхание перехватило.

Стена у изголовья была забрызгана кровяными сгустками. На полу валялась скомканая, залитая кровью простыня. Из-под кровати торчала волосатая мужская рука.

Ноги вдруг ослабели. Люда села на кровать, не отводя глаз от побелевших пальцев.

– Что случилось?

– Несчастный случай. Я не хотела. Он сам виноват, – Анжела на половину окна задернула занавеску и села рядом.

Теперь Люда могла разглядеть подругу. Анжела постригла челку. Лицо ее похудело, осунулось и стало похоже на рыбью голову. Глаза как будто потускнели.

– Что ты наделала!

– Он хотел острых ощущений. Достал пистолет. Начал тыкать им в меня. Потом отдал пистолет мне. Потом пистолет выстрелил, – Анжела подняла с ковра две гильзы и поставила их на тумбочку. Тут же лежал пистолет.

От вида орудия убийства по коже поползли мурашки.

– Надо открыть форточку – сильно воняет дымом. И срочно прибраться. Ко мне сейчас придут.

– Мы не успеем. Отмени.

Да. Все верно. На то чтобы здесь прибраться, уйдет не менее часа. Но что у нее на уме? Чтобы Анжела ни говорила, это не могло быть несчастным случаем. Дважды случайно не стреляют. Может, появление клиента – это как раз единственный ее шанс остаться в живых.

– Ты меня слышишь? Отмени встречу, – Анжела взяла пистолет и провела пальцем по стволу. – Давай. Звони ему, пока он не позвонил в дверь.

Это уже было похоже на угрозу. Люда достала из сумочки телефон и нажала кнопку вызова.

– Алло, – язык заплетался как у пьяной. – Мы договаривались с вами на одиннадцать. К сожалению, у меня не получится. Да, я все понимаю. Извините.

Клиент говорил громко и с жаром. Из его гневного монолога она не поняла ни слова. Люда послушала еще немного и сбросила вызов. За время разговора Анжела сходила на кухню и вернулась со стаканом воды.

– Зачем ты затащила его под кровать?

– Думала спрятать. Не хотела втягивать тебя в эту историю. Успокойся. Вот, выпей воды. Я тебе сейчас все объясню, – она протянула ей стакан.

Люда дважды отхлебнула. Должно быть, где-то ремонтировали трубы. Вода была рыжеватой и отвратительной на вкус.

19.

– Почему вы не оплатили бетон? – впервые за шестнадцать лет совместной работы директор повысил на нее голос.

– Алексей Васильевич, объект по Буденного лучше заморозить. Мы не продадим там и половины квартир. Северо-Западный район намного перспективнее.

– С каких пор вы стали решать, что и где мы будем строить? Вы определенно спятили, Марья Федоровна. Если вы немедленно не оплатите бетон, я отправлю вас на пенсию сегодня же.

Марья Федоровна положила перед ним на стол распечатку, набранную шрифтом шестого размера.

– Алексей Васильевич, вот посмотрите, пожалуйста, и вам все станет ясно.

– Что ясно?

– Посмотрите. Четвертый столбец, шестая строка.

Директор склонился над бумажкой.

– Ну и что? Оборотные средства. И что? Зачем…

Тяжелый дырокол, пробивавший до двадцати пяти листов за раз, в этот раз пробил темя директора. Алексей Васильевич уткнулся носом в стол. Марья Федоровна ударила еще дважды, прежде чем поставила окровавленный дырокол обратно на угол стола.

Хозяин не хотел смертей. Даже чисто математически они были ему не выгодны. Но те, кто не вошел в команду, представляли собой угрозу для остальных. Она трижды добавляла железный порошок в кофе теперь уже покойному начальнику, но, видимо, в силу генетических особенностей Алексей Владимирович не мог быть с ними. Она вытерла окровавленную руку о лацкан директорского пиджака и вышла в коридор. У двери стояла уборщица в синем фартуке с ведром воды и парень из отдела сбыта в красном пиджаке с бейджиком «Юрий» над карманом. Увидев Марью Федоровну, оба, словно боясь взглянуть на нее, опустили головы.

– Не забудьте протереть дырокол, – бросила на ходу Марья Федоровна и, громко стуча каблуками по кафелю, направилась к выходу.

Парень и женщина вошли в номер. Равнодушно взглянув на склонившегося над столом мертвеца, уборщица достала из ведра тряпку и принялась тщательно ее выжимать. Парень одним движением сорвал с окна занавеску и расстелил ее перед столом. Потом ногой столкнул мертвеца со стула. Тот упал точно на постилку. Парень взялся за край и поволок тело к выходу. В дверях он остановился.

– Как думаете, Ильинична, меня могут поставить директором?

Женщина перестала тереть пол и повернулась. Ее рыхлое лицо было пустым и бледным.

– Я думаю, хоть президентом.

20.

В соседней комнате что-то громко стукнуло о пол. Валя убавил громкость в телевизоре и прислушался. Похоже, то, к чему он готовился, началось.

Он сделал все, как сказал врач. Это оказалось несложно. Мама практически не сопротивлялась – ни когда он переносил ее из шкафа (а именно там он нашел ее, когда вернулся из аптеки) в кровать, ни когда привязывал руки и ноги к углам кровати (так, чтобы руки не дотягивались до жгутов).

Следующий удар о пол заставил Валю подняться с дивана.

Ее шумное дыхание он услышал прежде, чем вошел в спальню. Рука нашарила выключатель.

– Нет. Не надо, – голос прозвучал совсем близко. Освободилась? Не может быть. Он дважды проверял фиксаторы, удерживающие жгуты на лодыжках и запястьях. Внутри все сжалось, прежде чем он вспомнил, что вечером сам выдвинул кровать на середину комнаты.

– Мам, ты как? Воды принести?

– Отпусти.

Он шагнул дважды, и уперся коленом в кровать.

– Не могу. Прости, не могу. Надо потерпеть. Немного.

– Я не могу терпеть. Отпусти меня немедленно. Слышишь? – мать дернулась, как будто схватилась за высоковольтный кабель.

Он наклонился над кроватью и заглянул ей в лицо. Глаза закатились. Натянутые жилы на шее, как будто вот-вот разорвут кожу.

– Я не могу терпеть, – прокричала она и взвыла от боли.

Ее затрясло. Кровать запрыгала так, будто в ней лежала не умирающая старуха, а чемпион по брейк-дансу. Голова скакала по подушке как баскетбольный мяч и, казалось, вот-вот оторвется. Он прижал ее плечи к кровати, но она продолжала вырываться. Чупакабра звала ее к себе – обратно под землю.

– Успокойся. Прошу тебя, успокойся. Слышишь меня?

В ответ она прохрипела что-то нечленораздельное. Ему обещали озноб, светобоязнь и «некоторое ухудшение самочувствия». О том, что в корчах она может вывернуть конечности либо свернуть себе шею, врач ничего не сказал.

Он сбегал на кухню за телефоном и вернулся. За десять секунд его отсутствия кровать проскакала от середины комнаты до двери. После четвертого гудка в трубке прозвучало усталое «алло».

– Федор Петрович?

– Да, я слушаю.

– Это Валя Жуков. Мы были у вас. Помните?

– Давайте по существу.

– Маме стало хуже. Ее трясет так, что кровать по комнате скачет.

– Спазмы. Температура есть?

Валя потрогал ее лоб, но она тут же рывком сбросила его руку.

– Кажется, нет.

– Дай ей но-шпы или вкати папаверина. А можешь ничего не делать. Тут от тебя мало что зависит. Главное, следи, чтобы не проглотила язык. Или зубы.

– В смысле?

– Для шестидесяти лет у нее слишком правильные и ровные зубы. Не будет получаться – вызывай неотложку, но будь готов, что ее заберут.

– Думаю, я справлюсь. Спасибо. Ее так трясет. Я боюсь, как бы она не свернула себе шею.

– Ты сделал все, как я тебе говорил?

– Да.

– Тогда не беспокойся. Жгуты будут гасить ее движения. Методика, проверенная временем. И еще советую поберечь собственные нервы. Смотреть на больных родственников в фазу обострения довольно тяжело. Время от времени проверяй, как там она, но не сиди у кровати всю ночь. Сам чокнешься.

– Спасибо. Извините, что разбудил.

– Я не спал. И не забудь подтянуть жгуты. Они быстро ослабляются.

Он сделал все, как сказал врач, в том числе вынул зубной протез и положил его в кружку с водой. Как могло получиться, что он не знал о вставных челюстях матери? И много ли еще у нее в запасе подобных секретов?

Вроде бы, ей стало легче. А может, она просто выбилась из сил. Но прыгать по комнате кровать перестала. Прежде чем вернуться в зал, он еще раз потрогал ее лоб. Температуры не было. Она была даже холоднее положенного.

По телевизору показывали «Трою» с Бредом Питом в главной роли. Он смотрел на экран и не мог понять, о чем говорят актеры, и все время прислушивался к звукам в соседней комнате. Когда кровать начинала стучать по полу, он шел в спальню убедиться, что с мамой все в порядке. Когда она переставала вырываться, тоже направлялся туда же.

Он вспомнил, как тут же у телевизора пять лет назад тоже коротал ночь. Такую же страшную и длинную, как будто Сольск вдруг из средней полосы России перенесся за полярный круг.

Мать тогда увезли в больницу с нервным срывом. Соседи и родственники разошлись. Тетя Лена с четвертого этажа предложила ему переночевать у них, но он отказался. Ему было пятнадцать, и принять ее предложение означало бы расписаться в собственной трусости.

Гроб с телом отца стоял на двух табуретках в спальне. Стоял февраль. Форточки были раскрыты настежь, но все равно он чувствовал запах его мертвого тела. Он взял из туалета аэрозоль «Арнест Сирень» и побрызгал в зале. Следовало бы сделать то же самое в спальне, но он побоялся заходить туда. Опухшие веки то и дело смыкались. Он засыпал и вдруг подскакивал на ноги. Потом прислушивался к тишине в соседней комнате и вновь ложился на диван.

С трех сторон за стенами спали соседи, но ему казалось, что он где-то на отшибе, на краю земли, в мерзлой мгле заперт в квартире наедине с умершим отцом.

Приступы становились все короче, а промежутки между ними все длиннее. С половины третьего до пяти не случилось ни одного. Когда за окном забрезжил рассвет, Валя заснул.

21.

Ночь саваном укутала город. Новая администрация отключила фонари и светофоры. Те, кто по тем или иным причинам так и не перевоплотились, не должны были видеть тех, кто отправился под землю на темный Хадж. В подъездах многоэтажек сквозняк громко хлопал дверями брошенных квартир. В частном секторе выли некормленые собаки. Зато закрытые днем заведения общепита принимали молчаливых гостей всю ночь. Для того чтобы жить, нужно питаться – универсальный закон всех вселенных.

Люда потушила окурок в переполненной пепельнице и посмотрела на часы. Четверть первого. Еще пару часов она не сможет заснуть. Привычка ложиться после трех помогала в работе.

В «Стране грез» Люда не появлялась третий день. Боялась. Труп, скорее всего, по-прежнему лежал под кроватью. Выпроваживая ее из квартиры, Анжела сказала, что сама со всем справиться. Ха-ха-ха. Очень смешно. Она даже поднять его не сможет, не говоря о том, чтобы куда-то отнести.

Люда достала из пачки новую сигарету и чиркнула зажигалкой. «Успокойся. Лучше не думать об этих вещах, или все начнется снова». Утром и в обед ей чудились голоса. Так иногда случается после нервных срывов. Надо отвлечься. Звонить Андрею уже поздно. Спит, пригревшись под боком у жены. Звонить Анжеле тоже не очень хочется. Можно повисеть «ВКон-такте» или посмотреть телевизор. Но прежде она позвонит в «Вилку-Ложку» и закажет что-нибудь вкусненькое. Например, роллов с черным угрем.

Примерно в это же время медсестра Иванишина отложила томик Донцовой на угол стола и направилась к блоку с буйными. Смазанная задвижка на окошке легко съехала вбок. Рука легла на кнопку выключателя.

– Ау, девочки и мальчики. Ночной обход.

За дверью вспыхнули ртутные лампы. По полу заметались застигнутые врасплох существа. Это были не люди. Месяц назад больница превратилась в ветеринарную клинику.

Твари шарахнулись от света кто куда – под столы, кушетки, друг под друга. И уставились оттуда на нее тупыми ненавидящими глазами. Зрелище было куда интереснее самой сильной главы оставленного на посту ироничного детектива.

Заместитель директора по коммерции базы «Строительные материалы» Ефимов Михаил Николаевич никак не мог уснуть. Два покупателя за день. Один взял банку клея, второй – рулон скотча. Это был не экономический кризис, а коллапс. Как он объяснит «бум продаж» генеральному, когда тот выйдет с больничного?

Цыган Чикурано проснулся в полной тишине. Он не мог припомнить, чтобы такое случалось с ним когда-нибудь раньше. Обычно рядом кто-то орал, кто-то плакал или спорил. Как минимум, работал выкрученный на полную громкость телевизор. А тут вдруг тишина.

Сотовый лежал на полу рядом с кроватью. Не глядя на дисплей, он дважды нажал на кнопку вызова.

– Привет.

– Привет. Рад, что ты снова можешь разговаривать. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Немного голова болит. А почему так тихо? Куда вы все подевались, Джордж?

Чикурано встал и включил свет. На полу не было разбросанной одежды и детских игрушек. С полок исчезли фотографии, а на стене вместо широкодиагональной плазмы сиротливо чернел кронштейн.

– Мы уехали, брат.

– Куда?

– Не могу тебе сказать. Не спрашивай.

– Вы скоро вернетесь? – он спросил так, словно они отправились на пару часов за покупками или в гости. Разум подсказывал ему, что это был глупый вопрос. Но он очень хотел ошибиться в своих догадках.

– Мы не вернемся, Чикурано. Во всяком случае пока что не собираемся этого делать. За те два дня, что ты провел под корытом, многое изменилось.

– О чем ты?

– Не важно. Скоро ты все поймешь сам.

– Ты бросил меня, брат?

– Да. Всего лишь бросил. Остальные настаивали на том, чтобы тебя убить.

Обстановка в комнате вдруг перестала интересовать его. Он присел на кровать и уставился в черное окно.

– Убить? За что?

– Сусанна сказала, что в тебе поселился дьявол.

– Джордж, ты сдурел, что ли? Или черняшкой обдолбился? С каких пор ты стал вообще слушать чертову старуху? Она теперь заправляет всем?

– Сусанна вчера умерла. И знаешь, что она сказала перед смертью?

– Что?

– «Не смей туда возвращаться». Думаю, она имела ввиду Сольск.

22.

На следующий день утром Валя сидел на стопке поддонов напротив складских ворот магазина «Стройматериалы» и думал, что он скажет Ефимову. Возвращаться к своим трудовым обязанностям он не собирался. Ему нужен был расчет. Завтра же они с мамой уедут в Брянск. Полчаса назад он пробовал дозвониться тете Зое.

– Абонент недоступен либо находиться вне зоны действия сети, – сообщил женский голос.

Что ж, значит, их появление будет сюрпризом. Имеющихся денег хватало только на два билета до Москвы. Он попробует отпроситься в полиции, но если откажут, – плевать. То, что здесь происходит, намного страшнее тюрьмы.

И с Ефимовым без скандала не обойдется.

«Ничего не получишь, пока не доработаешь до конца». – «Жизни?» – «Нет, месяца».

До конца месяца оставалось больше недели. За это время Чупакабра сожрет их всех.

Солнце поднималась все выше. Двери магазина и склада по-прежнему оставались закрытыми. Покупателей тоже не было. В половине девятого он позвонил Ефимову.

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети», – ответил знакомый женский голос.

Чтобы проверить свои предположения, он позвонил Витьке, Денису и маме. Автоответчик МТС трижды повторил дежурную фразу.

23.

Замкнутая жизнь на даче, ранний выезд на работу и позднее возвращение домой не позволяли Перову разглядеть огромные перемены, происходящие прямо у него перед носом. Кроме того, загадочным образом (Перов ни за что бы не поверил, если бы не видел собственными глазами) умер Стасов. Перов думал об этой странной смерти, не переставая, и не замечал пустых тротуаров, замков на дверях магазинов и безжизненно черных окон домов. Психологические метаморфозы, изучением которых он занимался последние четыре месяца, давно вылезли за пределы больничных стен и охватили город.

В пятницу в начале двенадцатого он спустился в морг. В облицованном дешевым белым кафелем коридоре было холодно и воняло хлоркой. На потолке трещали дроссели ртутных ламп. Вдоль стен стояли каталки. Судя по каплям конденсата, скопившимся на никелированных ручках, некоторые из них находились здесь очень давно. На каталках лежали прикрытые простынями мертвецы.

Для Перова атмосферы в обстановку добавляла свернутая вчетверо бумажка в нагрудном кармане рубашки. Результаты анализов на онкомаркеры. ПСА в восемь раз превышал норму. Шутки кончились. Вероятность онкологии процентов восемьдесят. Надо ложиться под нож. Срочно. И дай Бог, чтобы помогло. Или операционный стол, импотенция и мочеприемник, как пообещал ему Ситников, или одна из этих каталок. Выбирай. Как говорят в рекламе фольксвагена, «тебе рулить».

Изотов был в процедурной. Так он сам называл отгороженный полиэтиленовой пленкой угол мертвецкой, где имелся железный стол, раковина и шкаф с металлическими чашками. В правой руке он держал электроинструмент, похожий на миниатюрную болгарку с замазанным кровью и кусочками плоти зубастым диском. «Прозектор», – вспомнил Перов.

– Вы немного припоздали. Я почти закончил, – Изотов снял зеленый фартук, окровавленные перчатки и протянул Петровичу безупречно чистую руку.

– К счастью. И так ночами не сплю.

– Бессонница?

– Аденома замучила. Бумажку составил? – Петрович кивнул головой в сторону каталки с телом Стасова. Грубые черные нитки стягивали рассеченный от шеи до паха обтянутый кожей скелет. Другой шов шел вокруг лба и через виски уходил вглубь волос. Спиленная макушка немного сдвинулась в сторону.

Изотов перехватил его взгляд.

– Я не стал заморачиваться с косметикой. В половине пятого у Климова юбилей в «Банкет-Холле». Надо успеть переодеться.

– Это никому не нужно. Родных уже нет. Хоронят за счет заведения.

– Слушай, давай я завтра тебе отчет отдам. Пока то да се – еще полчаса пройдет. К тому же кровоизлияние атипичное какое-то. Лобные и теменные доли на обоих полушариях неоднородные. Чтобы грамотно написать, учебник почитать надо. А что с ним вообще случилось?

– МРТ. Умер в аппарате.

– Ни хрена себе! – брови Изотова поползли на лоб. Кажется, на секунду он забыл о юбилее.

– Самое поганое в этой истории, что парень предвидел такой поворот событий. Он говорил мне об этом, не переставая всю дорогу от больницы до диагностического центра, а я намеренно пустил все это мимо ушей. Ответил, что ему не о чем беспокоиться: МРТ – абсолютно безопасная процедура. Впрочем, возможно, он лег в магнит не потому, что я его убедил. У него могли быть свои причины. Последние месяцы ему жилось совсем не легко. Как бы то ни было, когда магнит остановился и кушетка выехала наружу, парень был мертв. Ни дыхания, ни пульса.

– У него не было клаустрофобии или еще чего-нибудь в этом роде?

– Нет, не думаю. Во всяком случае, он об этом никогда не говорил. Дело не в этом. Пациент был не совсем обычным человеком. Я догадывался об этом, но смог убедиться только после того, как получил томограмму. Я тоже обратил внимание на атипичные отделы полушарий. Серое вещество как будто загустело. При такой консистенции связи между нейронами будут разрушаться при изменении температуры тела даже на полградуса. Выходит, что мы поджарили его мозги заживо. МРТ сработал как микроволновая печь.

24.

На КПП не было никого, и он беспрепятственно вошел внутрь.

Участок встретил его вкрадчивым шелестом. Доска «Разыскиваются» была покрыта объявлениями, как рыба чешуей. Края бумаг трепал сквозняк. Со стены смотрели сотни лиц – стариков, взрослых и детей.

Все объявления начиналось словами: «Ушел из дома и не вернулся».

В коридоре не было ни души. Каждый шаг отзывался громким эхом. Дверь в двадцать четвертый была приоткрыта. За ней громко разговаривали по телефону.

– Нет, его нет. Свалил на вызов. А я не поехал. Не могу. Третий день на таблетках. А ты сам-то как после субботы? Да не в похмелье дело. Инночка наградила. Не знаю чем. Анализы еще не пришли. Глаза режет, и в голове все перемешалось. Ничего, очухаюсь, я ей, паскуде, устрою. Сейчас главное от жены отбиться. Ладно. Давай. Увидимся.

Валя услышал, как хлопнула крышка телефона, и заглянул за дверь.

– Можно?

– Можно, если нужно.

Незнакомый человек в форме рассеянным движением руки указал на стул. Перед ним на столе стояла картонная коробка из-под пиццы с изображением цветущей ветки. «“Сакура”. Японская кухня. Роллы и суши».

– Я отметиться. По условному.

– Фамилия?

– Жуков.

Полицейский полез в шкаф и достал знакомую папку.

– Не хулиганишь?

– Нет.

– Вопросы есть?

– Есть. В Брянск мать отвезти надо.

– Сажай ее в такси и пусть едет.

– Она болеет.

– Подожди, пока выздоровеет. Я не уполномочен отменять подписку о невыезде. Еще вопросы есть? Нет? Все. Свободен.

Валя вопросительно посмотрел на полицейского.

– Я говорю – свободен. До свидания. Придешь через неделю.

– Послушайте, я хочу забрать мать и уехать. Пока жив. Я не знаю почему, но город вымирает. Люди пропадают и сходят с ума. Посмотрите на доску у входа. Исчезли тысячи.

– Чушь. Всего триста сорок восемь человек. Это тоже, конечно, немало. Но мы всех их разыщем. Какая-то секта или что-то в этом роде. Такое уже было в Псковской области лет десять назад. Кстати, ситуация улучшается. Неделю назад в день приносили по двадцать заявлений. Позавчера было шесть. Сегодня вообще ни одного.

– Да просто людей не осталось. Обращаться стало некому. Оглянитесь: кроме меня и вас в участке никого нет.

– Знаешь, что… – полицейский встал и перегнулся через стол. Раскрасневшееся лицо покрылось потом, а на лбу вздулись вены. – Ну-ка, дергай отсюда. Жду тебя через неделю в одиннадцать ноль-ноль.

25.

Звонок. «Алло, я звоню вам по поводу вашей дочери…» Крик Маши. «Этого не может быть… Какая-то ошибка». Валерьянка. Корвалол. И снова валерьянка. Пыльный «Икарус» с краснодарскими номерами и плотно зашторенными окнами. Трупы детей на носилках. Морг. Обитый красным бархатом гроб. Яма на кладбище. И снова звонок.

Ситников просидел в квартире вечность. Пил и смотрел телевизор. А сегодня к вечеру вдруг понял, что если он не хочет к утру слететь с катушек, надо проветриться, а лучше поговорить. С кем угодно, лишь бы хоть на какое-то время отвлечься от закольцованного ролика мрачных воспоминаний.

В «Синей птице» тихо играла музыка, Почти все столы были заняты. В полумраке зала по полу, стенам и потолку бегали огни светомузыки, выдергивая из темноты лица двух танцующих девушек.

Ситников подошел к стойке.

– Сто грамм водки и стакан апельсинового сока. Бармен, услужливо улыбнувшись, тряхнул длинной гитлеровской челкой, тут же сползшей обратно ему на глаза, и взял в руки бутылку «Абсолюта».

Поверхность под рукой была залита чем-то липким, похожим на сливовое варенье. Слева от него к стойке подошла женщина с сигаретой в руке. Кажется, это была одна из тех двоих, что танцевали.

– Стейк с соусом карри, картофель фри и кофе с корицей, – скомандовала она бармену и села на высокий стул вполоборота к Ситникову.

– Проголодались? – спросил Ситников. Казалось, она только и ждала, когда он заговорит с ней. Зеленоглазая блондинка – ослепительный цвет ее глаз был виден за несколько шагов – широко улыбнулась и чуть наклонилась в его сторону.

– У меня бешеный аппетит – ничего не могу с собой поделать. Через пару часов снова буду перекусывать.

– По вашей фигуре не скажешь, что вы много едите.

– Во мне все сгорает как в топке, – она не переставала улыбаться ни на секунду.

Коммуникабельность случайной знакомой удивляла. Взрослый мужик, заросший, в мятой одежде с пропитым красным носом вряд ли мог сам по себе вызывать интерес у красивой женщины. Разве что на необитаемом острове. Хотя, возможно, именно такой тип мужчин сейчас в моде.

Ситников осмотрел зал. Вокруг было полно более подходящих кандидатур в собеседники этой красавице. Или она на работе? Если так, то это многое объясняет.

– Может, что-нибудь покрепче?

– Нет. Не сегодня.

– Жаль. Приятная компания – это то, чего мне очень недостает. Вы не думайте, что я пытаюсь к вам клеиться. Никаких задних мыслей. Просто хочу поговорить по душам. Эй, вы куда?

Девушка встала со стула.

– К друзьям. За столик. Я подошла, чтобы убедиться, что вы не с нами. Заказ принесете к столику у окна, – она показала бармену пальцем, куда именно.

– Что значит не с вами? – спросил Ситников.

– Ничего. Прощайте.

– Мы больше не увидимся?

– Уверена, что нет, – она встала и, широко раскачивая бедрами, направилась в глубину зала.

Вдруг музыка оборвалась, и загорелся свет. В зале повисла тишина. Все замерло. Ситников услышал тяжелое дыхание за спиной и редкий шелест одежд. Шепот превратился в гул, становился все громче и громче. Пока он не начал различать слова.

«Чужой. Один из последних. Он не может открыться и должен умереть».

Молодой человек у стойки как ни в чем не бывало продолжал лить апельсиновый сок в стакан.

– Извините. Наверное, ничего не надо. Я лучше пойду, – Ситников заглянул в лицо застывшего бармена – тот как будто его не слышал. – До свидания, – Ситников спрыгнул со стула и направился к двери.

Около сорока посетителей молча и неподвижно смотрели на него. Он заметил, как у застывшего с вилкой в руках толстяка из открытого рта на скатерть крупными кусками падал непережеванный салат оливье. «Они смотрят так, как будто готовы разорвать меня на куски. Даже если это сон, бред алкоголика, мне не хочется знать, чем все это кончиться».

Ситников рванул бегом к выходу. За спиной что-то зашелестело. Прежде чем он успел потянуть за ручку двери, на голове Ситникова оказался пакет. Чьи-то сильные пальцы схватили его за руки так, что не вырваться. Он ничего не видел и слышал – только шелест целлофана. Пакет затянули на шее. Ситников хотел закричать, но воздуха уже не хватало. Попробовал вырваться, прокусить пакет, но тоже безуспешно. Его тело дважды дернулось и медленно повалилось на пол. Шелест пакета затих.

26.

На улице не было ни души. Даже собаки с кошками куда-то подевались. В безлюдном магазине он прождал кассира минут двадцать, потом оставил деньги на прилавке, забрал батон с сосисками и ушел.

Что-то похожее он видел как-то утром первого января, когда дружно праздновавший всю ночь город наконец заснул в хмельном бреду. Но сейчас тишина была другой. Не ватной и усталой, а нервной, пронзительно звенящей в ушах. Чупакабра не спала. Валя видел ее в криво припаркованных автомобилях, в плотно зашторенных окнах, в черных дырах раскрытых люков. Она притаилась в самых темных углах города и терпеливо ждала своего часа.

На лестничной площадке первого этажа прежде распахнутые двери были заперты на замок. «Изменившись, они возвращаются». Валя прислушался, когда проходил мимо, но ничего не услышал. Дома тоже царила тишина.

– Мама! – крикнул он с порога. Она не могла уйти. Оба ключа от входной двери лежали у него в кармане. – Эй, есть кто живой?

Валя заглянул в комнату. Занавески были плотно задвинуты. Она сидела в кресле, уронив голову на грудь. Несчастная женщина, изнуренная тяжелой болезнью. Воспоминания о недавней ночи: прыгающая по полу кровать, скрежет зубов и извивающееся под жгутами тело, казалось, не могли иметь к ней никакого отношения. Чупакабра оставила ее в покое, как и обещал врач.

Он взял ее за руку. Она вздрогнула и открыла здоровый глаз.

– Извини. Не хотел тебя напугать. Ты как?

– Ничего. Хотела позавтракать, но не смогла ни отрезать хлеба, ни подогреть суп. Ты не видел, куда я дела…

Он протянул ей очки.

– Спасибо. Позавчера глянула на себя в зеркало и чуть не умерла от страха. Этот проклятый глаз выглядит довольно зловеще. К счастью, покойникам закрывают глаза. Поэтому смысла бороться с катарактой я не вижу, особенно когда смотрю на это дело этим самым глазом, – она усмехнулась и поправила очки. – Да. Так куда подевались столовые приборы?

Валя отпустил ее руку и встал.

– Это для твоей же безопасности. Я убрал ножи и перекрыл газ. Какое-то время тебе придется обходиться ложками. И греть пищу я тебе буду сам. Недолго. Дня два-три. Пока ты окончательно не придешь в себя.

Улыбка исчезла с ее лица. Как будто она вдруг что-то вспомнила. Но если она не хочет говорить об этом, он не будет настаивать.

– И куда ты их дел?

– Выкинул в мусор. Так безопасней.

Утром, прежде чем развязать жгуты, он спрятал ножи и вилки в унитазный бачок, перекрыл газовую трубу, открутил вентиль и убрал его в ящик прихожей. Там хранилась всякая бесполезная мелочь: старые ключи от неизвестных замков, крючки для занавесок, шурупы и гвозди. Кто знает, что могло прийти ей в голову? И потом, когда мама пошла умываться – как ни в чем не бывало, словно всю жизнь спала привязанной к кровати, он еще долго размышлял, не выпрыгнет ли она в окно. Он думал об этом до тех пор, пока она не вернулась из ванны и не попросила задернуть занавески. «Они бояться света». Всплывшие в памяти слова врача развеяли его опасения.

– Я хочу, чтобы ты знала. Что бы ни происходило с тобой, я всегда на твоей стороне. Есть и буду. Врач сказал, что острая фаза скоро пройдет. Надо только подождать.

– Все уже прошло.

– Отлично. Значит, уехать нам будет намного проще, чем я предполагал.

– Уехать? – она вцепилась в подлокотник так, что костяшки пальцев побелели, а на тощей дряблой шее выступили жилы.

– Мы уезжаем. Сегодня же. Ты больна и не видишь, не можешь видеть, что происходит вокруг. Эпидемия накрыла город. А может, больше чем город, – не знаю. С тетей Зоей я уже говорил. Она нас ждет.

– С каких это пор ты стал решать, что нам надо?

– С тех пор, как ты разучилась это делать. Извини, если обидел. Эта зараза уже добралось до тебя. И если продолжать сидеть сложа руки, то очень скоро в канализацию мы поползем вместе. Эта дрянь питается человеческими мозгами. Если мы не хотим стать его завтраком или ужином (по моим наблюдениям, оно не обедает), нам надо срочно уезжать. Мы выберемся, и ты снова станешь собой.

Она снисходительно усмехнулась краем рта.

– Заколдованный город в российской глубинке и престарелая спящая красавица. Ты снова читаешь братьев Гримм?

– В последнее время я не читаю ничего, кроме медицинских рецептов и объявлений о пропаже людей. После обеда я возьму билеты. Подумай, пожалуйста, что ты возьмешь с собой. Только не много. Тяжелые сумки нам сейчас совсем некстати.

– Валя, я никуда не поеду.

– Если придется, я потащу тебя силой.

– Кажется, кому-то моя немощь оказались на руку. Валя глубоко вдохнул и выдохнул. Хватит. Больше никаких споров. Проволочки на руку Чупакабре. Он стянул с себя потную майку и вышел в коридор.

Мамин паспорт лежал в прикроватной тумбочке под свидетельством о смерти отца. Раз билет можно купить через Интернет, вбив паспортные данные, значит, можно купить и в кассе на ее имя, показав паспорт. Девять тысяч должно хватить. Во всяком случае до Москвы хватит точно. А там дальше что-нибудь придумаем. Только бы вырваться из Сольска.

Вернувшись, он застал ее за столом на кухне. Рядом с ящиком, где стояло мусорное ведро, валялись картофельные и морковные очистки. Как если бы кот или собака перерыли ведро в поисках пищи.

– Что ты искала? – он заглянул в пустое лицо матери.

– Случайно уронила заколку.

Это была ложь. Чупакабра не ушла, она затаилась, выжидая подходящий момент для того, чтобы нанести удар в спину. Убить его или свести с ума и утащить за собой под землю.

– А почему… – он взмахнул рукой у нее перед глазами.

Бледное лицо не шелохнулось. Он поводил рукой еще дважды вверх в низ. Реакция отсутствовала.

– О, господи! Только не это! – он забыл про ножи, опустился на стул рядом с ней и схватился руками за голову. – Когда это случилось?

– О чем ты?

– Когда ты перестала видеть?

– Окончательно сегодня. Вчера я различала свет и тень, а сегодня все – окошко закрылось. Должно быть, метастазы добрались до зрительного центра.

То, что он второй день принимал за пространственную дезориентацию, оказалось слепотой.

– Ты мне ничего не сказала.

– Не думаю, что это помогло бы мне вернуть зрение.

Циничностью то, что жило в теле матери, выдавало себя. Слепота? Ха-ха-ха, как мило. Смерть? Да это же сущий пустяк. Что для меня смерть? Я легко переживу десятки тысяч смертей.

27.

Перов откинулся на спинке стула и посмотрел на часы. Второй час ночи. Для того чтобы выспаться, сейчас ему хватало четыре часа. Счетчик «Ворда» показывал две тысячи слов. Успеет ли он произнести их в отведенные на выступление пятнадцать минут?

Якову Борисовичу Фингерману, председателю областного общества психиатров, он звонил на прошлой неделе. Клинический случай (хотя в данной ситуации было бы правильно говорить о двух тысячах идентичных случаев) заинтересовал старого еврея.

– Все это более чем любопытно. Я готов предоставить вам пять дополнительных минут. Но, друг мой, вы уверены, что хотите выступить на собрании именно врачей, а не писателей-фантастов?

Перов пробежал глазами по первому абзацу. «Как известно, психические расстройства, возникающие при вирусных и бактериальных поражениях головного мозга, проявляются различными психопатологическими синдромами – от неврозоподобного (астенического) синдрома и острых психотических реакций экзогенного типа до психоорганического синдрома в виде деменции и грубых расстройств поведения».

Стоит ли тратить время на такое пространственное введение? Или сразу хватать быка за рога? «Шестнадцатого июля в два сорок в отделение психопатологии психиатрического диспансера поступил пациент в бессознательном состоянии».

Так лучше? Он вспомнил, как писал кандидатскую. «Использование кодеинсодержащих препаратов в лечении маниакально депрессивного синдрома». Ему было двадцать восемь, и он стремился довести каждое предложение в работе до совершенства. Он вспомнил первый изрезанный на лоскуты экземпляр работы, клей и ножницы, карточки для литературных источников, простыни расчета дисперсионного анализа. Восемь месяцев ежедневной корректуры привели к первоначальному варианту.

Так что в этом докладе пусть первый абзац остается таким, как есть.

«Психические нарушения при нейроинфекциях в целом принято рассматривать в рамках экзогенного типа реакций и различных стадий психоорганического синдрома. Однако природа формирования относящихся к ним различных психопатологических симптомокомплексов, несмотря на усилия многих отечественных психиатров, остается малоизученной». Или неизученной?

– Работать некому, а ты со своей наукой, – вспомнил он слова главного.

Замечание было вполне обосновано. Ситников исчез шесть дней назад и больше не появлялся (официальная версия – заболел, неофициальная – запил). Шпак написал заявление по собственному желанию и уехал, не дожидаясь резолюции начальства (соответственно не отработав положенные две недели и не забрав трудовую книжку из отдела кадров). И все равно, Перов не мог не поехать.

– А через месяц это сделать никак нельзя? – наседал главный.

– Нет, – он помолчал и выложил последний аргумент, к которому старался прибегать как можно реже. – Я все равно поеду туда, даже если мне придется для этого уволиться.

Главный подписал заявку. Командировочных в бухгалтерии не дали, но пообещали к четвергу что-нибудь придумать.

Ладно. Он снова отвлекся. Итак, что мы имеем? Сто шестьдесят восемь пациентов с идентичными симптомами. И одного пациента со специфическим течением заболевания. Дальше он описал все то, что происходило в отделении на протяжении последних шести недель. Вышло весьма недурно. Но оставалось еще много, о чем он не написал.

Перов не написал ни слова о чернокожем парне, черным как крепкий кофе, который он пил по утрам. Амали или Амади? Перов никак не мог вспомнить, как его звали. «Оно намного крупнее, чем может показаться на первый взгляд. Доктор, у меня к вам будет одна просьба. Если вдруг Ашиев вернется, дайте мне знать».

После выхода на работу Перов позвонил этому иностранцу. Никто не ответил. А в конце недели в «Вечернем Сольске» вышла статья о загадочном убийстве уроженца Сомали и гражданина Германии.

Он ничего не написал о Стасове, зажаренном в аппарате МРТ, о фантастических снах и мрачных предчувствиях этого пациента, о лобной части его полушарий, превратившейся в губку, и о гигантском муравейнике, который он соорудил в своей квартире. Не упомянул Перов и о карте, на которой он точками помечал адреса, откуда привозили инфицированных. Неровный круг с центром в драматическом театре. Самые тяжелые случаи, связанные с полной потерей самоконтроля, находились в центре, те, что легче, – на периферии. Как будто в театре взорвалась бомба.

Перов вдруг оторвался от компьютера и посмотрел на свое отражение в окне. Ему показалось, что сквозь стекло из темноты за ним кто-то смотрит. Пристально и злобно.

28.

Третий день Иисус разговаривал с ней. Его лик на подаренной Галей иконе светился приятным белым светом. От него можно было не прятаться, как от солнца в шифоньере.

– Ты будешь жить, если захочешь. Если сделаешь то, о чем я тебя попрошу. Сначала это покажется тебе неисполнимым. Но присмотрись внимательнее, и ты поймешь, что это справедливо. Я иду тебе навстречу. Но сделай и ты шаг. От тебя нужна жертва.

– Нет. Это слишком. Это единственное, что у меня есть.

Она родила его, когда ей было сорок три. Когда на ней поставили крест все шесть городских акушеров-гинекологов, к которым она обращалась за помощью на протяжении двух десятилетий. Узнав о беременности, она рыдала от счастья двое суток. А тест с двумя полосками носила в кармане как талисман еще десять лет, пока однажды не постирала.

– Я подарю тебе новую жизнь. Это самый большой дар, который может получить человек. И жертва не может быть мизерной. Это звучит жестоко только для того, кто не читал Священного Писания. Вспомни, что потребовал Бог от Авраама. Он доказал свою веру, и ты должна доказать свою. Жизнь за жизнь. Это справедливо. Кто дал, тот забрал. К тому же твой сын не агнец. Ты помнишь, как он распял тебя на кровати. Вместо жгутов вполне могли быть и гвозди. Это был знак. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Подумай об этом. Не обрекай ни себя, ни его на муки адские. Уверен, о муках ты знаешь достаточно, чтобы принять правильное решение. И не переживай. Ему не будет больно.

29.

Дул ветер. Песчаная пыль резала глаза и скрипела на зубах. Коммунальная служба не работала всего две недели, а город уже погружался в первобытное состояние. Пустые глазницы окон, высохшие клумбы, присыпанные песком дороги и тротуары. Город держался изо всех сил, но ветер настойчиво час за часом выдувал из него душу. За всю дорогу Вале не попалось ни одного человека. История с исчезновением и перевоплощением подходила к концу, поскольку людей больше не осталось. Раз, два, три, четыре, пять – Чупакабра снова идет искать. Кто не спрятался, я не виноват. Очень может быть, что сегодняшняя игра будет последней.

Он был через дорогу от вокзала, когда услышал гудок. Где-то впереди, спрятанный за зданием вокзала, застучал колесами уходящий поезд. Валя невольно ускорил шаг, но тут же его сбавил. Что толку торопиться, если мама все равно осталась дома? На двери вокзала висел лист бумаги. «Вход со стороны перрона». Невидимый поезд набирал ход.

Валя вышел к железнодорожному полотну, прежде чем огни последнего вагона исчезли из вида. Дымящийся окурок на перроне и два плевка на асфальте стали для него артефактами нормальной жизни за пределами Сольска. Поезда по-прежнему ходят, а значит, они смогут уехать. Остается только купить билет.

Зал ожидания встретил его гробовой тишиной. Сквозь распахнутые двери внутрь нанесло песка. Две пары следов, уже сильно заметенные, пересекали пыльный пол коридора. Судя по форме и размерам, это были женщина и ребенок. Несколько дней назад, прислушиваясь к громкому эху пустого зала, они прошли к задернутому ширмой окошку кассы. Возможно, женщина постучала в стекло. Подождала, но недолго, потому что все и так было ясно. В расписании она отыскала ближайший поезд и села его дожидаться (вытертое пятно на скамье). Дальше следы вели от лавки к выходу. Возможно, направились на перрон, услышав приближение поезда. А может быть, зал они покинули и по совершенно иной причине, особенно если задержались здесь до захода солнца.

Рядом с потухшим электронным табло висела доска с расписанием. Пассажирооборот вокзала Сольска был невелик. Пара поездов дальнего следования и столько же пригородных электричек. Все остальное проходило транзитом. Он довольно быстро нашел нужную строчку: «Тюмень – Москва. Время прибытия – 18:22». На этот поезд они и сядут.

Он вспомнил про подписку о невыезде. «Выбраться из тюрьмы намного сложнее, чем там оказаться». Капитан, а что вы скажете насчет того света? Легко ли будет выбраться оттуда?

Деньги на дорогу у него есть. Он договорится с проводником, ведь взять билет он не может – ни кассы, ни Интернет не работают. Да пусть это будут хоть стоячие места в тамбуре – ему все равно. Лишь бы убраться из этого проклятого города.

30.

Внезапное желание главврача ознакомиться с материалами завтрашнего выступления явилось для Перова полной неожиданностью.

– Давайте во второй половине дня, чтобы никто не дергал. И не забудьте таблицы и графики.

– У меня только в электронном виде.

– Отлично. Посмотрим на проекторе. Жду вас у себя, скажем, в час дня.

Время встречи было не менее странным, чем желание. На протяжении многих лет первый час после полудня Андрей Юрьевич встречал дома с ложкой в руках.

– Хорошо. Я буду.

Шматченко явно темнил. Доклад он, конечно, послушает, но говорить они, скорее всего, будут о чем-то другом. Неприятных тем могло быть две. Смерть Стасова и прогулы Ситникова. Скорее всего, он коснется и того, и другого.

В приемной тяжелые занавеси на единственном окне были задвинуты. Из темноты на Перова совой смотрела Анна Степановна, бессмертный секретарь, переживший на своем посту полтора десятка главврачей.

– Фотографии печатаете?

– Федор Петрович, дорогой, фотографии впотьмах не печатают уже лет десять. Никаких красных ламп, проявителей и фиксажей. Так что шуточки ваши, скажем прямо, немного подтухли, – с годами язык Анны Степановны становился только острее.

За дверью директорского кабинета громко разговаривали две женщины. Потом вдруг что-то громко упало на пол и разбилось.

– Занято?

– Нет. Проходите.

В кабинете было чуть светлее. На стене за спиной Перова висел экран лазерного проектора. Андрей Юрьевич смотрел старинный черно-белый фильм Спилберга про фашистские лагеря. Название вертелось на языке, но Перов его так и не вспомнил.

– Проходите, Федор Петрович. Присаживайтесь. Раскрытый ноутбук подсвечивал бледное лицо главного врача. Перов нащупал ближайший стул и сел.

– Давайте таблицы.

Голос главного звучал ниже и глубже обычного. Перов протянул в темноту флешку и почувствовал, как главный взял ее, коснувшись его руки ледяными пальцами. На стене вместо вагона с тощими заключенными загорелся равнинный пейзаж «рабочего стола».

– Андрей Юрьевич, смотрите в папке «Доклад». Да, здесь.

На экране появилась первая таблица.

– Да я мог бы и на мониторе показать. Не стоило с проектором заморачиваться.

– Так лучше.

Глаза начали привыкать к темноте, и Перов разглядел некоторые любопытные детали, от которых похолодело внутри. Рядом с ноутбуком перед Андреем Юрьевичем стояла картонная коробка для обедов на вынос и тарелка с вилкой. Сбоку к директорскому столу был приставлен еще один стул, перед которым тоже стояла грязная тарелка.

– Хотите? – главный кивнул на коробку. – Отличные роллы. С семгой, угрем и икрой летучей рыбы.

Темнота и японская кухня. Вполне закономерный финал. Передача инфекции от больного к врачу – классика жанра. Интересно, как санитары отнесутся к приказу упаковать главного и не отправят ли они в палату самого Перова?

Если не считать пары странных мелочей, главный вел себя вполне адекватно. Во всяком случае не агрессивно. Перов оценил расстояние от директорского кресла до стула, на котором сидел сам. С поправкой на не гуттаперчевую комплекцию Андрея Юрьевича внезапное нападение было практически исключено. Перов решил, что не будет спешить.

Главный хорошо шел на контакт, а значит, этот разговор вполне мог бы дополнить доклад, который они собрались обсудить.

– Нет, спасибо.

– А я доем, с вашего позволения. Время обеденное, сами понимаете. А я человек режимный.

Перед словом «человек» главный выдержал паузу, словно подбирая более подходящее слово, но не нашел.

– Ну что, начнем?

Перов услышал стук каблуков секретаря в приемной. Громко хлопнула входная дверь. Коридорный шум исчез, будто Анна Степановна забила последний гвоздь в крышку гроба.

– Давайте с самого начала. Я хотел бы услышать все от начала и до конца.

– Хорошо.

Перов развернулся лицом к экрану и почувствовал, что главный смотрит не на экран, а ему в затылок. Мерзкий холодок пробежал по спине, точно как три недели назад, когда он залез через окно в мертвую квартиру Стасовых.

– Вводная часть доклада – выдержки из учебника по психиатрии – вряд ли вам будет интересна. Давайте я переду сразу к таблицам. Их всего три. Итак, в первой таблице отражено количество госпитализаций по дням. Ежедневное количество обращений росло (и продолжает расти) в геометрической прогрессии. Нет сомнений, что мы имеем дело с инфекционным заболеванием. Почти наверняка болезнь передается с водой или пищей.

В миску с соевым соусом громко плюхнулся ролл.

– Не обращайте внимания, Федор Петрович. Пожалуйста, продолжайте.

Перов прислушался к монотонной работе челюстей. Жадное чавканье становилось все громче.

– Во второй таблице приведены данные по двадцати четырем произвольно выбранным больным. Наблюдать большее количество пациентов было невозможно по техническим причинам, но нет сомнений, что результаты были бы аналогичными.

В шкафу что-то скрипнуло. Перов замолчал и повернулся к главному. Туго набитые рисом щеки, скрывая глаза, двумя буграми торчали из лица.

– Пфуфуфа пфуфуфуйте.

Очевидно, это должно было означать «пожалуйста, продолжайте».

– В таблице два представлена самая любопытная часть наблюдений. Почти невероятная. Многие действия больных оказываются непонятным образом синхронизированы, либо взаимосвязаны. И это при полном отсутствии возможности какого-либо контакта. Двенадцатого числа восемнадцать человек, находящихся в разных комнатах, вдруг одновременно повернули головы на север и застыли в таком положении на сорок секунд. Никаких визуальных шумовых или тактильных сигналов в тот момент с той стороны не поступало. А шестнадцатого числа ответы в вопросниках двадцати восьми человек совпали буква в букву. В каждом вопроснике было восемьдесят четыре вопроса, и заполняли их больные в моем присутствии. К этой таблице у меня есть копии записей камеры видеонаблюдения. На случай, если кто-то из коллег вдруг усомнится в моей беспристрастности. В третьей таблице приведены результаты анализов крови сорока пациентов. Как вы видите, немного стрептококков, стафилококков, хламидий и прочей ерунды – все в общем-то в пределах нормы. Результаты анализов на антитела тоже вполне тривиальны. Но инфекция точно есть. Скорее всего, вирусная. Организм ее не видит, и лаборатория пока что тоже.

Андрей Юрьевич отодвинул тарелку в сторону и рыгнул.

– Это все?

– В общем-то да.

– Блестяще. Отличная работа. Но вы забыли про имбирь.

– Простите?

– Инфицированные неравнодушны к имбирю, – главный постучал пальцем по вымазанной тарелке. – Кажется, этот факт ускользнул от вас. Или вы умышленно умолчали об этом, чтобы не выдавать собственных подозрений касательно меня лично?

Перов подумал, что недавняя победа любопытства над страхом была одновременно и поражением здравого смысла.

– И не припомню, чтобы вы упомянули светобоязнь. На мой взгляд, это обязательно стоило отметить. И все же вы славно потрудились. Кстати, почему в докладе отсутствуют выводы?

– Это просто сообщение, а не исследовательская работа. Так сказать, тема для размышлений.

«Надо срочно выбираться отсюда». Перов посмотрел на входную дверь и через плечо назад. Главный был выше, крепче его и младше на пятнадцать лет. Но самое главное, он был невидим. Экран ноутбука у него на столе давно погас, а проектор, развернутый в сторону Перова, жестко слепил.

– И все же, что вы сами думаете по этому поводу? Судя по звуку, он по-прежнему сидел в кресле.

– Окончательные выводы делать, конечно, преждевременно. Но эти одновременные пробуждения, синхронная работа зубными щетками в умывальнике, игра в шахматы. Это выглядит, как если бы больные контактировали друг с другом неизвестным нам образом.

Дверь кабинета открылась, и Перов увидел, как в темноте блеснули стекла очков секретаря. Главный вытер рот и встал из-за стола. Сердце застучало так, словно Перов выпил десять чашек кофе и бегом поднялся по лестнице на пятый этаж.

– Отличная работа! Но, Федор Петрович, прошу вас понять меня правильно. Вам может показаться, что я желаю вам зла. Поверьте, это вовсе не так. Я борюсь за собственную жизнь, которая, к сожалению, вдруг оказалась несовместимой с вашей.

Перов резко встал, опрокинув стул, в тот момент, когда Анна Степановна шагнула в его сторону. По правой руке что-то больно царапнуло. Он одернул занавеску, и метровая полоса света разбила полумрак кабинета надвое.

Секретарь отскочила в сторону, и они оба – и главврач, и она – оказались отрезаны от Перова. «Они боятся света как вампиры. Если сорвать занавеску со второго окна, они оба полезут под стол».

В углу что-то скрипнуло. Перов не успел повернуться. Боль пронзила шею. На живот потекло что-то теплое, как будто кто-то тоненькой струйкой лил ему на рубашку теплую воду из чайника.

За спиной Перова стоял выписавший две недели назад Чертков из седьмой палаты и вытаращенными неморгающими глазами смотрел ему в затылок. Дверки вещевого шкафа были распахнуты. Пустые вешалки сдвинуты в сторону, освобождая место для головы.

Лежа на пыльном ковре, Перов протянул слабеющую руку к ране в шее и нащупал квадратный торец палочки из набора японской кухни.

31.

Мама с отсутствующим выражением лица сидела на кровати и теребила серую застиранную простыню высохшими руками. Ее невидяще глаза таращились на голую стену. Из раскрытого беззубого рта свисала нить слюны. Надо было хлопнуть входной дверью, чтобы не застать ее врасплох. Хотя она все равно не успела бы ни вставить зубы, ни надеть лежавшие на тумбочке очки.

– Ты собрала сумку?

Мама закрыла рот и повернулась к нему лицом.

– Я уже говорила, что никуда не поеду, – она не могла не слышать, что шепелявит, но, кажется, это ее мало беспокоило. – Что за глупости лезут тебе в голову? Тебя околпачили адвентисты седьмого дня или свидетели Иеговы? Сынок, очнись. Подумай над тем, что ты говоришь. «Люди исчезли, а те, что остались, превратились в червей. Магазины, детские сады и школы закрылись. Город умер». Этот апокалипсис только в твоей голове и нигде больше.

– Куда подевались твои таблетки? «И зубы», – добавил он про себя.

– В шкафу. На полке рядом с полотенцами. Зачем они тебе?

– Мы возьмем их с собой.

– Я никуда не поеду. И ты тоже никуда не поедешь. Брось дурить, сынок. Кстати, завтра пенсия. Хочешь, закажем что-нибудь вкусненького с доставкой на дом.

– Например, роллы?

– А чем плохи роллы? – мама всегда скептически относилась к восточной кухне, и Чупакабра это наверняка знала. Она больше не пыталась скрыть свое присутствие.

– Давай обсудим это по дороге.

– Не будет никакой дороги. Я же говорю, мы никуда не поедем.

Валя открыл левую дверку шифоньера. Запах грязного белья ударил в нос. Еще одно доказательство того, что то, что жило последние недели в одной квартире с ним, не было его матерью. Мама никогда не сложила бы грязные вещи в шкаф. Он не заметил, когда она исчезла. Возможно, это случилось еще до того, как она сбежала из дома. Возможно, в тот самый вечер, когда лежала в спальне вместо того, чтобы смотреть телевизор. Нельзя сказать точно, который день был последним. Она ушла слишком тихо, а Чупакабра слишком хорошо умела притворяться. Ничего. Все еще можно вернуть. Только бы выбраться из города.

Он вывалил на пол грязные скомканные кофты и юбки. Рядом грохнулась фотография – та самая, которую раньше она брала в руки по сто раз на день. Как давно она перекочевала с тумбочки в шкаф?

– Так, где таблетки? Их тут нет.

За спиной что-то скрипнуло. Валя обернулся. Она стояла в метре от него. Ее левая рука ощупывала пространство перед собой. Правую она держала за спиной, как будто собиралась преподнести ему сюрпризом букет цветов. Валя отступил в сторону и увидел этот сюрприз. Тонкие костлявые пальцы сжимали портновские ножницы.

Она сделала еще шаг. Пальцы вытянутой руки коснулись полотенца, висевшего на открытой дверце шифоньера, и тут же вцепились в тряпку.

– Что ты делаешь? – спросил Валя и отступил еще на шаг.

– Решила поиграть в жмурки.

Она кинулась на него. На выдохе ударила ножницами сверху вниз. Промахнулась и упала на пол.

Что-то хрустнуло. Она застонала и перевернулась на бок. Валя машинально наклонился к ней, то тут же, взглянув на по-прежнему крепко зажатые в руке ножницы, одернул руки. Маски сброшены. Его матери больше не было, перед ним на полу корчилась слепая Чупакабра.

– Иди ко мне! – вдруг истерично заорала она не своим голосом так, что он содрогнулся и отступил еще на два шага к двери. – Сейчас же иди ко мне. Ты должен умереть. Я говорила тебе, ты должен умереть, – голос ее изменился до неузнаваемости. И причина была не только в отсутствии зубов.

Растрепанная слепая старуха в ночной рубахе с ножницами в правой руке поднялась и стала посреди комнаты. Невидящие глаза уставились ему в лицо. Как затравленный зверь, она вертела головой, пытаясь определить, где он. Она перестала быть не только его мамой, но и человеком.

Зрение было серьезным преимуществом. Но у нее в руках были ножницы, и комната была весьма мала для того, чтобы с первой попытки вслепую она загнала его в угол. Если только она угадает, в какую сторону идти.

«Сейчас она услышит, как бьется мое сердце», – подумал Валя, сдерживая дыхание.

– Ты не можешь быть с нами, но ты не должен быть против нас. Ты не можешь быть против меня. Иди ко мне, сынок, не бойся. Это не больно. Еще можно все исправить, – она изменилась в лице и вдруг стала невероятно похожа на бомжа в ливневке, словно была ему сестрой-двойняшкой. – Тут ничего не поделаешь. Ты должен умереть, – она рассмеялась, широко раскрыв беззубый рот.

Валя почувствовал, как волосы приподнимаются у него на затылке, руки покрывает гусиная кожа – но не от кривляний Чупакабры, а от осознания очевидной перспективы. Из города он уедет один. Он взял с тумбочки ее очки и бросил их в дальний угол комнаты.

Смех оборвался. Она повернулась к нему спиной и, размахивая ножницами, медленно двинулась на звук. Путь к двери был свободен.

В четыре шага он вышел из спальни, больше не скрывая своего местонахождения.

– Ты не можешь бросить меня здесь. Не имеешь права! – кричала она ему вслед теперь уже снова своим голосом. – Я сломала ребра. Отвези меня в больницу. Или хотя бы помоги добраться до кровати. Прошу тебя…

Когда он вышел на лестничную площадку, дверь соседней квартиры открылась. В темном проеме появилась тетя Аня. Грязный распахнутый халат и пустые глаза на осунувшемся лице исчерпывающе свидетельствовали о ее состоянии.

– Иди ко мне…

Валя рванул вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, навстречу к единственному своему союзнику – солнечному свету.

32.

– Эй, ты здесь?

Проститутка вздрогнула и насторожилась. Он не переставал ей восхищаться, как заводчик умиляется размерами откормленной им свиньи или коровы, прикидывая килограммы мяса в туше. Форма действительно была огромна. В его виртуальной коллекции трофеев этот экземпляр займет почетное второе место. Больше нее был только червь с Желтой планеты. Но то был совершенно экстраординарный случай.

– У меня есть для тебя сюрприз. Время пришло. Ты неплохо поработала, и я готов выполнить свое обещание.

Он прислушался. Тишина. Но он точно знал, что где-то в пустой темноте бродил дух ее прежней личности. Они никогда не исчезают полностью, какая-то часть остается всегда. А вот какая – в данном случае он мог только догадываться. Единственно, о чем можно было говорить с полной уверенностью, что теперешняя она стала намного меньше, чем та, чтобы была до их знакомства.

– Сегодня вечером у тебя концерт на городском стадионе. Все желающие послушать, конечно, не поместятся. Они будут стоять снаружи. С твоего позволения я объявил вход свободным.

33.

Он то бежал, то останавливался и оглядывался назад.

Что если она снова пришла в себя, и сейчас беспомощно сидит на полу в середине комнаты? Разве такого не может быть? Да, это возможно, но, скорее, она притаилась за дверью с ножницами в руках, ожидая его возвращения.

– Она больше не моя мать, – сказал он себе, но прозвучало это как-то неуверенно. Всего лишь предположение. Точный ответ, весьма вероятно, стоил бы ему жизни.

Он сбежал не потому, что вдруг понял, что потерял мать безвозвратно, а потому что испугался. Потому что существо, которое поселилось в теле матери, хотело его убить. Как тогда во время расправы в суши-баре. ОН БРОСИЛ ЕЕ, ПОТОМУ ЧТО СТРУСИЛ. Этот невероятный и в то же время очевидный факт действовал на него как липкая лента на мух. Мысли стремились к нему, беспомощно вязли в нем и погибали. Возникало ощущение напряженной работы ума, в то время как в действительности сознание укусило себя за хвост и кружило на месте.

Солнце почти село, лишь треть диска краснела на горизонте. На перекрестке Валя свернул вправо. Черные силуэты, спрятанные в длинных тенях тополей, стояли вдоль дороги как молчаливые болельщики.

Только вряд ли они желали ему в этом забеге победы. Он почти слышал их единую для всех мысль: «Ты должен умереть».

Через час стемнеет. К этому моменту он должен оказаться в безопасном месте. Если верить расписанию, до прибытия поезда оставалось сорок минут. Достаточно для того, чтобы проработать запасной вариант.

34.

Машины перед гаражом (их было шесть – выбирай любую) покрылись толстым слоем пыли. На лобовом стекле некогда белого мерседеса кто-то написал пальцем: «Слава Богу, она вернулась». Навесной замок от гаража лежал на бревне.

Валя приоткрыл железную створку и заглянул внутрь. В гараже было темно. Прямо перед ним белел багажник вольво. Валя нащупал выключатель. Щелчок. Ничего не изменилось, кроме его ожиданий. Теперь он уже не был уверен, что хочет встретиться с Витькой. Следовало бы сматываться отсюда поскорее, если бы не гвоздик с ключами от ремонтируемых автомобилей на противоположной стороне гаража.

Под машиной что-то зашуршало.

– Это ты, Валюха?

Язык присох к небу. А впрочем, если бы и нет, он все равно бы ничего не ответил. Чупакабра – опасный собеседник.

– Шведка опять поломалась. Второй раз за месяц. И опять ступицу снимать надо. Прикинь?

Валя пошарил по карманам. Телефон остался дома. Искать гвоздь с ключами на ощупь в темноте – безнадежная и опасная затея. Из ямы вполне можно ухватить его за ногу. Валя отступил на шаг назад.

– Эй, не уходи. Ладно? Кажется, ты все понял. Поэтому давай начистоту. Слушай, тебе лучше остаться с нами. Спускайся ко мне. Здесь хорошо. Прохладно.

Валя представил бледное Витькино лицо, измазанный соевым соусом рот и спрятанный за спиной гаечный ключ на тридцать два. Впрочем, это вполне может быть молоток или отвертка.

– Очень рекомендую. Это вовсе не так плохо, как могло тебе показаться. У нас дружная семья.

Внезапно возникший полчаса назад план, казавшийся железобетонно надежным, с треском провалился. Он ни за что не войдет в темный гараж. Оставался только поезд.

– Теперь я с ними. С моими девочками. Они все здесь. Не хочешь посмотреть? Теперь мы – одно целое, – Витьке не нужен был ответ. Он тянул время, отнимая минуту за минутой.

Валя бесшумно вышел из гаража.

35.

Он вспомнил, как в детстве носил подтяжки. Ядовито-желтого цвета с тонкой синей строчкой. Теперь он как будто снова был в них. Как будто их концы прицепили к двери квартиры и каждый шаг увеличивал силу тянущую его обратно.

«Кажется, я сломала ребра. Ты не можешь бросить меня. Помоги мне, сынок…»

А вдруг Чупакабра ушла. Оставила ее. Как после той сумасшедшей ночи, когда кровать скакала по всей квартире. Утром ведь мама снова пришла в себя. Вдруг и в этот раз она отступила. Можно вернуться и проверить. А даже если и не ушла…

«Тебе лучше остаться с нами…» «Это вовсе не так плохо, как могло тебе показаться. У нас дружная семья».

Валя тряхнул головой. Иногда это помогало избавиться от неправильных мыслей. Но в этот раз не сработало.

Когда до вокзала оставалось меньше двух кварталов, на пути возникли две фигуры. Обе были замотаны в тряпки как африканские бедуины. Огромные солнцезащитные очки закрывали глаза. «Времени в обрез, но можно успеть обойти их справа», – так он думал, пока не добежал до перекрестка. Четыре мумии перекрывали улицу от стены до стены. Их неторопливая походка подчеркивала безысходность положения.

Путь был отрезан. Ничего не оставалось, кроме как отходить вдоль забора из профиля к шлагбауму стройки.

36.

Люда проспала весь день, и когда проснулась, не помнила почти ничего из событий минувшей ночи. Она не помнила, как выкручивая руки в локтях, ползла ночью по безлюдному тротуару. Как затаилась в траве, прячась от проезжавшей мимо машины. Как спустилась в открытый люк. Не помнила грязь и две толстые ржавые трубы, уходящие в черный тоннель, жаркую влажную темноту и десятки холодных, но живых извивающихся тел под ногами. Не помнила их зловонное дыхание и горку черных камней, тянувшую ее к себе, потому что была сердцевиной того огромного существа, частью которого все они теперь стали.

Из-под земли она вместе с остальными выбралась только под утро. Многие к тому моменту пришли в себя и смущенно оглядывали друг друга. Но для нее сон продолжался.

Вернувшись домой, она быстро искупалась под душем, выкинула в мусорное ведро грязные изорванные джинсы и майку с бретельками. Потом забралась в давно остывшую кровать и заснула глубоко и безмятежно.

Утром ей позвонила Анжела:

– Привет, подруга. Как дела?

– Привет. Кажется, теперь заболела я. Третьи сутки в голове какая-то белиберда. Руки и ноги болят. Чувствую себя столетней старухой, – Люда села в кровати и обнаружила фиолетовый кровоподтек на правом колене. – Как у тебя? Ты решила свою проблему?

– Мусор на мусорке, если ты об этом. С определенного момента мое кредо – «никаких проблем». А тебе, я думаю, нужно развеяться. Пойдем вечером на концерт сходим.

– Куда?

– На стадион.

– А кто выступает?

– Пока не скажу. Пусть это будет сюрприз. Пойдешь?

– Ладно, пойдем. Только ты позвони за час, чтобы я успела собраться.

– Хорошо, договорились. Хотя, мне кажется, что вечером телефон нам будет уже не нужен.

37.

Шлагбаум был закрыт. Он нырнул под него, ожидая услышать лай и присматривая под ногами подходящий камень. Вместо собак он увидел кое-что похуже. На порожках новостройки сидели двое. Закутанные в пальто с рукавицами на руках в жаркий солнечный день, они выглядели персонажами сюрреалистического полотна. Один курил, просовывая сигарету между складками шарфа обмотанного вокруг головы. Второй, прикрывая ладонью и без того защищенные от солнца очками глаза, глядел на Валю. Капкан захлопнулся. Валя остановился посреди окруженного преследователями двора. Бежать было некуда.

Он посмотрел на оставшийся в его распоряжении пятак земли. Несколько пачек красного кирпича, поставленных друг на друга. (Может, забраться наверх и попробовать бросаться ими?) Пустой прицеп от грузовика со спущенным задним колесом. Несколько вымазанных в бетоне досок опалубки. (Если успеть подставить их к забору, то можно и перелезть.) И сторожка с приоткрытой дверью.

Прежде чем превратиться в коморку охранника, пятиметровый кусок нефтепровода успел побывать сначала десятикубовой водяной бочкой, а потом складом гербицидов в колхозе. С прочностью и герметичностью у конструкции все было в порядке. Даже дверные петли были предусмотрительно приварены с внутренней стороны. Окон не было, поэтому, несмотря на то что ветер ежедневно приносил внутрь ведра строительной пыли, все лето двери оставались открытыми.

Валя отодвинул грязную занавеску, закрывавшую вход, и заглянул внутрь. В раскаленных сумерках не было никого. Широкий засов на внутренней стороне двери вызвал короткий приступ нервного смеха.

Сквозь удары сердца и шум дыхания он услышал приближающиеся шаги. Дверь с силой дернули за ручку. Потом постучали.

– Открывай, – потребовал снаружи молодой женский голос.

Темнота была абсолютной. Чтобы не таращить глаза в никуда, он закрыл их.

Посыплись удары. Сначала кулаками, потом ногами, потом чем-то железным. Потом все смолкло. Толстая пластина, из которой был сделан засов, могла выдержать любой удар. Только если они не начнут таранить дверь грузовиком или бульдозером.

– Ты думаешь, что выбрал удачное укрытие? Возможно, тебе оттуда не очень хорошо видно, но рядом с кирпичом лежат два газовых баллона, шланг и горелка. А на складе инструмента, который находится в ста шагах от тебя, хранятся не меньше десяти болгарок и генератор. Кстати, генератор не понадобится. Справа от двери есть две розетки. Как ты думаешь, сколько нужно времени для того, чтобы открыть дверь? Правильно! Немного. Но я не стану этого делать. Пустая трата времени. Снаружи эта коморка запирается так же надежно, как и изнутри. То, что ты принял за крепость, на самом деле – саркофаг. Чудесно, не правда ли? Завтра к обеду ты превратишься в кусок вяленого мяса.

Он услышал, как лязгнул металл, и представил, как точно такой же засов с другой стороны двери въехал в петлю.

38.

Людка ждала ее в темном проезде у аптеки. Анжела попробовала заговорить с ней без слов. Но контакта пока не было. Прошло слишком мало времени.

– Ну что, пойдем?

– Опаздываем?

– Долго проторчала перед зеркалом. Решала, что одеть. А потом думаю: «Вот дура – темно же». Давай быстрее.

Людка, кажется, сначала хотела ее о чем-то спросить, но передумала.

– Хорошо, что ты меня на улицу вытащила. От домоседства у меня крышу подрубать начало.

Еще за два квартала до стадиона они услышали тяжелое дыхание многотысячной толпы. Мистер Хайд не соврал. Собрался весь город. Точнее, та его часть, что смогла впустить в себя организатора мероприятия. Молчаливая живая масса плотно заполнила собой все свободное пространство на два квартала вокруг спортивной арены. Казалось, что даже вода не смогла бы просочиться сквозь эту плотину из человеческих тел. Тысячи лиц обернулись на звук их шагов в темноте.

– Да тут не протолкнуться. А кто выступает-то?

– Сама увидишь, – ответила Анжела и потянула подругу за руку.

«Слепой ступает тверже», – вспомнила она любимый афоризм отца, и, закрыв глаза, шагнула внутрь живого препятствия. Люди (или те, кем они теперь стали) расступились и тут же, словно густая трава, сомкнулись у них за спиной.

Несмотря на хроническую усталость последних месяцев, волнение переполняло ее. Такое сильное чувство она испытывала лишь однажды – в тот вечер, когда слушала гениальную игру тети. «Я все время думаю только о тебе. И эти мысли мучают меня сильнее, чем ревматизм и аритмия в последние годы жизни. Ты уже выступаешь с концертами?» Теперь бы она ответила утвердительно.

– Ты останешься тут. А я пойду дальше, – сказала Анжела, когда они подошли к ограждению футбольного поля.

– То есть как? – запнулась Людка и тут же все поняла. – Не может быть! Ты что, серьезно? Ну, ты даешь, Анжелка! Ты все-таки добилась своего. Молодчина! Я так за тебя рада.

Анжела сдержанно улыбнулась подруге (можно сказать, что ты рада сама за себя) и пошла вперед к бледному пятну лунного света на траве. Здесь было светлее. Теперь она различала лица, но старалась не смотреть на них. В сумерках они казались мертвыми.

Накрытый покрывалом предмет, похожий на широкий стол, стоял в центре поля. Ей туда. Кроссовки промокли от росы. Хорошо, что не обулась в туфли на каблуке.

Анжела подошла к предмету и разглядела крупные темные цветы. Ветер шевелил краями материи. «Это не стол, и ты об этом знаешь», – сказала себе Анжела, прежде чем сорвать покрывало.

– Мы нашли его в подвале детского сада, – сказал кто-то из темноты.

Если у тебя сотни глаз и рук, отыскать можно практически что угодно, тем более такую крупную вещь, как старое немецкое фортепьяно «Бехштейн». Это был ее инструмент. Фортепьяно семнадцать лет назад подарила ей тетя. Последний раз она садилась за него в день окончания консерватории. Потом их пути разошлись. В ее новой квартире для него не было места.

Рядом с инструментом стояла мягкая табуретка из набора спальной мебели, с затертой замшей на сиденье, блестевшей в лунном свете. Та самая, на которой она просидела восемь лет музыкальной школы и еще пять лет консерватории. Тетя Аня сотни раз предлагала купить ей профессиональный стул, но табуретка была родней и удобней.

Анжела села и открыла крышку. Скрипнул стоявший сбоку микрофон.

С чего начать. Что сказать, когда тебя слушает весь город? «Добрый вечер»? Или «спасибо, что пришли»?

Нет, так прощаются. Тогда ничего. Я пришла играть, а не разговаривать.

Она взяла аккорд. Ветер сорвал звуки и унес их куда-то вдаль. Инструмент был настроен безупречно. Как и прежде, немного западала фа-диез второй октавы, но это мелочь.

Ну что ж, начнем с лучшего. И раз, два, три. Поехали!

Она придумала этот этюд около года назад. Игривая и несложная музыка, как настроение, которое она должна была создавать. Пальцы привычно забегали по клавишам, то ускоряясь, то замирая.

Анжела прислушалась к аудитории. Дыхание перехватило. Ком подкатил к горлу. Это был провал. Ей не нужны были ни вежливые покашливания, ни свист, чтобы понять это. Связь со слушателем была намного тоньше. Абсолютное безразличие. Среди десятков тысяч не было ни одного, кого бы тронул хоть один ее пассаж. Музыка была для них чем-то совершенно пустым, вроде жужжания мухи или стука колес поезда. Хуже того, сама она чувствовала то же самое.

Она вдруг перестала слышать звуки, а стала осознавать их. Как если бы оглохла, но продолжала понимать, что раз шевелятся губы, значит, с ней разговаривают, если ветер качает деревья, значит, должна шуметь листва. Звук, лишенный информационной нагрузки, был равен пустоте. Ничего не значащий атрибут внешнего мира. Как трава под ногами, люди вокруг или кроссовки на ногах.

МИСТЕР ХАЙД СОЖРАЛ ЕЕ ТАЛАНТ.

«Бездарная неудачница! Тварь! Сколько времени я потратила на тебя! Тупое ничтожество, притворяющееся…»

Анжела одернула руки от инструмента. Довольно.

Это было самое короткое выступление в истории Сольского стадиона.

Анжела хлопнула крышкой и встала из-за фортепьяно.

– Спасибо за внимание. Концерт закончен. Но праздник, дорогие друзья, только начинается. Мы преодолели первый барьер, сделали первый небольшой, но самый важный шаг на пути объединения. Еще раз спасибо, что пришли, – ее ртом сказал мистер Хайд. И тут же исчез – так же внезапно, как появился.

Взрыв аплодисментов – как будто самолет, преодолев скорость звука, разорвал тишину. Мистер Хайд упивался собственной многоликостью, размерами и мощью. Аплодисменты перешли в монотонные овации. Громкие, ритмичные и бездушные.

Он обманул ее. Использовал. Между делом забрал самое дорогое. То, что составляло ее суть, ради чего она жила, вокруг чего построила жизнь. Потому что сильные пожирают слабых. Потому что она не отказала ему. Теперь он уничтожил ее окончательно.

Продираясь обратно сквозь аплодирующую толпу, она плакала. Пусть мистер Хайд думает, что это слезы счастья, восторга, удовлетворенного самолюбия или что там еще бывает при больших победах. Будь он проклят!

Она плакала от злости и страха, боровшихся внутри. И злость побеждала.

39.

Снаружи наступила ночь, а в бочке было по-прежнему как в бане. Пот щипал глаза. Мокрые волосы прилипли к раскаленному лбу. Валя лежал на дощатом полу и открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, глотал раскаленный пыльный воздух. В положении стоя дышать было нечем.

Как здесь умудрялся ночевать сторож? Он вспомнил, как скрипели отвыкшие от движения петли, когда он потянул за ручку двери и грязную марлю от комаров. Вопрос закрыт.

Прежде чем лечь на пол, он исследовал каждый сантиметр своего убежища. Стол, стул, кровать. На стуле лежала гора вонючих тряпок, на столе – грязная вилка, кухонный нож, который он тут же засунул в задний карман джинсов, какие-то газеты и пластиковая бутылка с остатками минералки. Он тут же выпил соленый кипяток – весь до последней капли. Под кроватью была гора пустых, судя по запаху, пивных бутылок. С потолка свисал патрон с лампочкой. Он долго шарил по стенам в поисках выключателя, прежде чем сообразил, что выключатель остался снаружи. В том, что он заперт, Валя убедился, открыв засов со своей стороны и дважды пнув дверь ногой.

Он приник губами к тому месту, где под дверью должна быть щель и попробовал вдохнуть. Слишком плотно. Вряд ли он изжарится, скорее задохнется.

Перед глазами медленно проплывали образы уходящего дня. Мама с ножницами в костлявой руке… Витька с ключом на тридцать два в ремонтной яме… Восемь мумий окруживших его… Как будто Бог твердо решил, что он должен умереть именно сегодня.

Снаружи длинные ногти тихо поскребли по металлу. «Все верно. Ты должен умереть».

Он повернулся лицом к звуку.

– Эй, открывай! Ты должен… – это вернулась та, которая обещала превратить его в кусок вяленого мяса. Ее голос прежде высокомерный и неторопливый, стал сбивчивым и взволнованным.

– Ты должен…

– Да, я помню. Можешь не продолжать, – Валя затаил дыхание.

– …открыть дверь, если хочешь выбраться из этой передряги. У тебя очень мало времени.

Видимо, Чупакабре тоже напекло голову, если она рассчитывала выманить его наружу такой примитивной ложью.

– Как хочешь. Можешь не отвечать. Я знаю, что ты меня слышишь. Если ты собрался умереть в этой бочке, так оно и будет. Думаю, за шесть часов, что прошли с момента нашего прошлого разговора, ты успел оценить свои перспективы… Короче. Я снимаю замок и ухожу. В твоем распоряжении не больше четверти часа. За это время ты должен покинуть это место и исчезнуть. Советую попробовать спрятаться – вместо того, чтобы сразу бежать. Бежать лучше днем. И не пытайся сесть на поезд. Именно на вокзале тебя будут искать в первую очередь. Людей в городе не осталось. Если ты попадешься кому-либо на глаза, считай, что тебя увидели сорок тысяч человек, рассыпанных по всему городу. Перед дверью я положила шесть тысяч. Это все, что у меня есть. Если повезет, они тебе понадобятся. Удачи.

На землю упал снятый с двери замок. Послышались удаляющиеся шаги.

Валя отодвинул засов и толкнул дверь. Поток прохладного ночного воздуха ударил в лицо. Он едва не захлебнулся им. Правая рука крепко сжала нож, но за дверью никого не было.

– Эй, а ты?

Фигура у шлагбаума повернулась. Даже отсюда было видно, что это была Чупакабра. Но она определенно изменилась. Ее стало меньше, и сквозь нее просвечивала сама женщина.

– Остаюсь. От себя не убежишь, – она отвернулась и пошла дальше.

40.

В тот момент, когда засов, запиравший бочку, упал на землю, злость, недавно победившая страх, сменилась на удовлетворение. Удовлетворение она испытывала совсем недолго – несколько секунд. Потом вернулся страх. Когда мистер Хайд узнает о ее поступке, он накажет ее. И она точно знала, как.

Ей стоило большого труда уйти. Это был смелый мальчик. Она давно наблюдала за ним – с того самого дня, как его мать выпила стакан ржавой воды из-под крана, чтобы запить таблетки. С ним ей было бы не так страшно. Но составить ему компанию означало собственноручно убить, как только вернется мистер Хайд. «А куда это мы собрались, маэстро?» – словно услышав свое имя, отозвался голос в голове.

Она остановилась. Кажется, он давно вернулся, просто тихо сидел, наблюдая за ней. «И главное – откуда? Ты разве не торопилась с концерта домой? Опустошающая усталость после эмоционального взрыва и все такое прочее…» – «Мне надо прилечь и спокойно обо всем подумать». – «Так почему же ты до сих пор не дома? Дай попробую угадать. Ты возвращаешься со стройки. Верно? И чудесное освобождение пацана – следствие твоего визита».

«Ему все известно. Возможно, он уже поймал мальчишку. Возможно, убил. Не слишком ли ты замахнулась, когда решила, что можешь обвести вокруг пальца существо, за два месяца подчинившее себе город?» – она не ответила на свой вопрос и продолжала идти. Хотя теперь пытаться спрятаться было глупо. Движение ради движения. Неизвестно куда – просто вперед. Неподвижный объект уязвимее подвижного. Это она твердо усвоила за последние дни.

«Что ж, выходит, наш маленький творческий коллектив на грани распада? И мне кажется, что один из нас не сможет его пережить. Готовься к смерти!» – последние слова он проорал во весь голос. Стены домов и асфальт перед глазами поплыли и покрылись рябью. Из-под них просвечивал квадрат окна и вид сверху на центральную площадь. Он снова был в ней, а она в нем.

«Эта тварь появиться через две-три минуты», – обрывок чьей-то мысли мелькнул в голове. Она достала телефон и посмотрела на часы. Шесть минут до восхода. Вполне возможно, что солнце убьет ее раньше, чем это сделает мистер Хайд.

К счастью, кодовый замок на двери оказался открытым. Она успела зайти в подъезд, прежде чем первый солнечный луч показался из-за горизонта. Где-то наверху хлопали двери. В лучшем случае им потребуется минут пять на то, чтобы спуститься вниз. Если только они не опередят ее. Она подбежала к дверям лифта и нажала кнопку. Кнопка загорелась красным.

«Решила поиграть? Два часа назад ты без особых причин подписалась под собственным смертным приговором, выкинув десятилетия на ветер, а теперь выторговываешь у судьбы жалкие минуты».

Сквозь шум электромотора она слышала, как кто-то стучал по дверям внизу. Снова успела. Между шестым и седьмым этажами она нажала «Стоп». Разумеется, он доберется до нее. Как только мистер Хайд отключит электричество, она окажется целиком в его распоряжении. Но прежде чем это случится, она хотела бы узнать, что с пацаном.

Среди тысячи изображений, проглядывающих из-под панели с кнопками, она быстро нашла нужное. Знакомая фигура распахнула водительскую дверь припаркованного у обочины автомобиля и нырнула внутрь. Почему он выбрал эту развалюху?

Тело, сквозь которое она наблюдала за мальчишкой, прибавило шаг. В руке человек нес обрезанный кусок водопроводной трубы.

41.

Солнце взошло. Стройка осталась далеко за спиной. По обе стороны дороги стояло много машин, но никак не попадалась нужная. В одном кармане у него был нож, в другом – две купюры, оставленные спасительницей.

Он не бежал и даже не шел – едва плелся по самой середине дороги. События последних дней и особенно последних суток вымотали его. Восприятие притупилось. Возникло чувство отрешенности. Как будто он наблюдал за собой со стороны.

В какой-то момент сзади появился человек. Человек следовал за ним, перебегая из тени в тень. Он двигался быстрее, чем Валя, и скоро должен был его догнать. Эта встреча не могла закончиться ничем хорошим. Но ему было почти все равно.

Смерть больше не казалось страшной. «Ты должен умереть», – он прокручивал слова Чупакабры в голове снова и снова. Пожалуй, если нельзя по-другому, он согласен и на смерть. Но только не слишком мучительную.

Валя потряс головой. Ха-ха-ха. Хотел бы я, чтобы все так легко решалось. Потряс волосами – и город ожил и вернулся к прежней жизни. Еще раз потряс – и навстречу вышла мама и при этом совершенно здоровая – никакого рака. Повторил в третий раз – и воскрес отец. Трох-тибидох-тибидох…

Погрузившись в себя, он чуть не прошел мимо того, что искал. Тонированная красная «копейка» на лысой резине стояла на левой стороне улицы. Он оглянулся. Между ним и преследовавшим его человеком оставалось не больше двухсот шагов. Только бы не было сигнализации.

Валя дважды дернул за ручку – машина не обронила ни звука. Уплотнитель стекла легко поддался. Но у Витьки был крючок из проволоки, который он запускал в щель между дверью и стеклом. Нож в щель не влезал, к тому же Валя понятия не имел, что именно следует поддеть. В ход пошел лежавший у колеса булыжник. Стекло рассыпалось. И снова машина промолчала. Ему определенно везло.

На водительском сиденье валялась засаленная овечья шкура. Он стряхнул с нее осколки стекла, отодвинул кресло назад и сел за руль. Случайный взгляд в зеркало заднего вида заставил его поторопиться. Не больше пятидесяти шагов.

«Поддеваем колечко, вытаскиваем личинку», – это на словах было просто. Стопорное кольцо проворачивалось в пазу и не хотело поддаваться.

– Давай же! Давай!..

Фигура в зеркале заднего вида увеличилась вдвое. В правой руке человек держал то ли кусок арматуры, то ли монтировку. Разглядывать было некогда.

«Только без паники. Ты точно сможешь это сделать, если постараешься».

Выковырнутая личинка повисла на проводах. Он оторвал ее и бросил под ноги. Не жалея пальцев, прижав пальцем провод к лезвию ножа, снял изоляцию. Потекла кровь, и он вытер ее о штаны.

«Красный провод отдельно, остальные в скрутку и заводим». Дважды скрипнула ручка пассажирской двери. За стеклом стояла замотанная в тряпки мумия.

«Ты должен умереть».

Валя перевел взгляд на провода. Осталось только соединить.

Удар! Лобовое стекло покрылось мелкой серебристой паутиной с дырой в центре, из которой торчал острый край гвоздодера. Стартер дважды обернул двигатель. Контакт жег кожу. Еще два оборота. Свободной рукой он дернул подсос – и двигатель взревел.

Стекло рассыпалось. Удар пришелся в боковую стойку, и гвоздодер отскочил, не дойдя до лица всего несколько сантиметров.

«Ты должен умереть».

Мумия легла животом на капот и протянула руку. Сквозь черные стекла солнцезащитных очков он увидел ее злобные желтые глаза.

Валя воткнул первую передачу и бросил сцепление. Машина затряслась, словно подавилась, и тут же рванула вперед, стремительно набирая ход.

42.

– Я сделал тебя почти Богом. И что взамен? Отправляйся в ад, тупая сука!

Кромешная тьма. Чья-то рука схватила ее за плечо. Острый удар в живот и еще один в грудь. Пустой вздох и свист в легких. Окровавленная футболка прилипла к животу. Она выставила ладонь вперед и нащупала лицо нападавшего. Мистер Хайд не забрался в нее. Он отключил свет и проник в кабинку.

В голове играла музыка. «Лунная соната», заключительная часть. Она почувствовала себя мотыльком, покидающим саркофаг куколки. Прежняя личность, построенная на разумном и рациональном, трескалась и рвалась под внутренним натиском выросших крыльев. Звуки срывали с нее коросту прошлых глупых мыслей, а ветер уносил эту труху прочь. Все было лишь сном. И до знакомства с мистером Хайдом и после. Боль отступала. Она чувствовала, как становится все легче и легче.

Эпилог

Если, выйдя на пенсию, вы хотите провести остаток жизни в маленьком провинциальном городке, где никто не будет лезть в душу, а самым большим событием является конкурс домохозяек на лучшую выпечку, то Салемс-Лот отлично для этого подходит.

Стивен Кинг. Жребий

1.

Вчера она позвонила ему, как только вышла из поезда.

– Теть-Зой, пока не поздно. Пожалуйста, я тебя прошу…

– Все нормально, племяш. Я уже в Сольске. У тебя нет номеров такси? Хотя, подожди… – он услышал, как она прикрыла рукой телефон. – До Фрунзе довезете? И что это будет стоить? А за сто?

Валя посмотрел на небо. Солнце стояло в зените. Неужели Чупакабра научилась жить на свету?

– Ладно, Валюша. Сейчас неудобно говорить. Я тебе потом перезвоню. И не скучай. Я скоро вернусь.

От последних слов перехватило дыхание. Он подождал, когда она добавит: «За тобой». Но тетя не сказала ничего больше и сбросила вызов.

Он не смог отговорить ее от поездки. Когда он узнал о ее решении, она была уже за тысячу километров от Брянска. Это выглядело, как будто вместо себя он отправил на съедение Чупакабре свою тетку.

Ночью Валя не спал. Лежал на кровати с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху. Вставал, включал свет, смотрел в окно, снова ложился и снова вставал.

«Ты должен умереть» – фраза, брошенная бомжом, вертелась в голове бесконечной пластинкой. С ней он лег спать. С ней встретил рассвет.

Утром, после ванной, он навел чаю, раскрыл купленную вчера газету с объявлениями и набрал номер.

– Алло! Вам требуется разнорабочий? Восемнадцать лет. Не пью. Нет, прописки нету. Спасибо. Извините, – он отложил газету и подошел к окну. Осень в Брянске была хмурая и ветреная. Он радовался холоду, вспоминая жару последних дней в Сольске.

День он провел в бесплодных переговорах, а вечером отправился в магазин. Денег почти не осталось. Он взял триста граммов «Докторской» и четыре «Доширака». У кассы стояла говорливая кучка подростков. «Вчера на распродаже…» «Шеф сказал, что заплатит…» «Двухлитровый мотор с турбиной…». За окном сигналил грузовик. Шум и голоса были ему приятны.

Он остановился на темной стороне улицы напротив ресторана «Сакура». По его расчетам, это место было сигнальной лампой. Стеклянная стена заведения позволяла следить за обстановкой внутри. Ничего подозрительного по-прежнему не происходило. Не было ни длинных молчаливых очередей, ни марлевых повязок. Четверо посетителей за единственным занятым столом вяло ковырялись палочками в тарелках.

Валя с облегчением выдохнул и пошел дальше.

Вернувшись в квартиру, Валя, не разуваясь, заглянул под кровать, потом осмотрел туалет и ванну. Его взгляд на секунду остановился на собственном отражении в зеркале над раковиной. Три недели назад он отпустил бороду и усы и никак не мог к ним привыкнуть. Высыпав содержимое карманов на тумбочку у зеркала, Валя открыл форточку, сел на край кровати и достал теткин планшет.

Из обращения главы города к жителям Сольска Уважаемые сограждане, через два месяца состоятся выборы депутатов законодательного собрания области. Среди кандидатов в депутаты есть и наш земляк, член партии «Единая Россия» Александр Ежов. Многие из вас знакомы с Александром Юрьевичем лично…

Валя перелистнул страницу.

В 7-й школе прошла общегородская олимпиада по математике среди учащихся седьмых и восьмых классов. В соревновании приняли участие школьники…

Дальше.

На электротехническом заводе сегодня встречали гостей. Комиссия из…

Он заглянул на форум. Два десятка участников обменивались впечатлениями по поводу аварии на водопроводе по улице Поветкина. И все.

«Валя, очнись. Этот апокалипсис только в твоей голове и нигде больше».

Но такого не может быть! Он собственными глазами видел, как перерождался город. И теперешним обитателям Сольска выборы депутатов и олимпиады по математике должны быть до фонаря.

«Только в твоей голове и нигде больше».

Чушь. Этого не может быть. Он абсолютно адекватен. Да, это был самый тяжелый год в его жизни. Да, тяжелая тоска от потери отца не проходила. Да, ему приходилось лезть из шкуры, чтобы следить за больной матерью и сводить концы с концами. Да, он до чертиков напуган и вымотан так, что вздрагивает при любом шорохе. Но он ВМЕНЯЕМ.

«Тогда как ты объяснишь все это? Или ты хочешь сказать, что она была, а теперь ушла?»

2.

Марья Федоровна, не торопясь, заварила кофе с корицей. У нее в запасе было еще полчаса. На столе, рядом с раскрытым ноутбуком, лежала пачка счетов-фактур и накладных. Синтетический учет вести перестали, но первичную документацию выписывали исправно.

К десяти новый директор, Юрий Андреевич (два месяца назад он работал продавцом-консультантом в отделе сбыта), просил ее зайти, чтобы обсудить детали кредитной заявки. Как будто. Встречаться им было совсем не обязательно, но надо было поддерживать видимость прежней работы и время от времени тренировать голосовые связки. В перспективе они могли еще пригодиться.

Новый проект «Строительных технологий» предполагал строительство четырех многоквартирных домов на окраине Северного микрорайона. Там должны будут жить восемьсот сорок человек. Именно столько нужно для того, чтобы обеспечивать стабильную связь с недавно примкнувшем к их команде поселком Заветным в пятнадцати километрах от города. Таджики уже отправились возводить забор.

Предыдущий проект, многоэтажку на Буденного, пришлось заморозить. Как сказал главный архитектор города после возвращения с больничного, «отныне Сольск должен расти не вверх, а вширь». А точнее, в северо-западном направлении – в сторону областного центра. Пуповина, соединяющая Сольск с будущей колонией, будет состоять из сорока двух многоквартирных домов. Дома построят «Строительные технологии» при финансовой поддержке Сбербанка. Кредит уже заочно одобрили (не могли не одобрить). На строительство уйдет не более пяти лет.

С кофе в руке она подошла к окну. Скользкие, изъеденные артритом пальцы с трудом удерживали кружку.

Не так давно она научилась жить на свету. Оказалось, что это совсем не сложно. Достаточно пожирнее смазать кожу кремом от загара.

Внизу стоял фургон с продуктами. Два грузчика таскали ящики с товаром. На порожках магазина товаровед отмечала полученный товар в накладной. Марья Федоровна заглянула сквозь глаза девушки в бумагу. Ассортимент продукции был небогатым: куриные тушки, пельмени, вареники (побольше полуфабрикатов – жаль тратить время на приготовление пищи) и, конечно, имбирное пиво, сушеный имбирь, имбирное печенье, квашенный имбирь, корень имбиря, имбирь для японской кухни.

Фургон приехал из Пскова. Водитель слушал радио и не вылезал из машины. Если он в том же ключе проведет ближайшие полчаса, то, вероятно, вернется домой целым и невредимым. Дуракам везет. Дуракам и лентяям. А вот излишне острый ум и любопытство часто приносят большие проблемы своим обладателям. Она вспомнила сбежавшего мальчишку, и последний глоток кофе показался ей отвратительным.

Это был серьезный промах. Уму непостижимо, как она умудрилась упустить его, при том, что все время он находился у нее в руках. С другой стороны, если он даже вдруг заговорит и если даже вдруг кто-нибудь захочет ему поверить, из этого ничего не выйдет. Все их домыслы разобьются в щепки о реальное положение вещей. Достаточно будет элементарно взглянуть на Сольск. Город живет, как и раньше: дети ходят в школу, взрослые на работу, старики сидят на лавочках у подъездов. Все как положено. История про превращение людей в зомби гарантированно не пройдет.

И все же, что касается мальчишки: на всякий случай при первой же возможности она заткнет ему рот навсегда.

Content

Алан Кранк
Сольск

Пролог

Часть первая Немного истории

Часть вторая Воскрешение

Часть третья Ничего личного

Часть четвертая В утробе города

Часть пятая Непослушные руки

Эпилог