О. Генри

Седла для избранных

Золотая днем и серебристая ночью, пролегает к нам тропа через Индийский океан. В последнее время смуглокожие короли и принцы открыли наш западный Бомбей, и теперь почти всякий раз, когда они отправляются повидать белый свет, пути-дороги странствий приводят их на Бродвей.

Если случай приведет вас когда-нибудь к отелю, который служит временно резиденцией кого-нибудь из этих коронованных вояжеров, советую вам отыскать там Лукулла Полка. Вы наверняка найдете его среди республиканцев — любителей громких титулов, осаждающих вход в отель. Вы узнаете его по красному, возбужденному лицу с веллингтоновским носом[1], по его повадке, представляющей собой смесь нервной настороженности и решимости, по его преувеличенно суетливой деловитости прожектера или биржевого маклера и по ярко-пунцовому галстуку, элегантно прикрывающему изъяны его видавшего виды костюма из синей саржи, подобно воинскому штандарту, все еще реющему над брошенным редутом. Мне он оказался полезен, быть может, пригодится и вам. Ищите его в рядах легкой кавалерии бедуинов, наседающих на заградительные цепи из телохранителей и секретарей странствующих величеств, среди духов из арабских сказок с дико горящими глазами, дерзко и недвусмысленно посягающих на казну заезжих принцев.

Я впервые увидел мистера Полка, когда он спускался со ступеней отеля, в котором остановился его высочество Гаэквар[2] Бароды, самый просвещенный из всех марахтских князей, которые в последнее время вкушали хлеб-соль в нашей западной метрополии.

Лукулл двигался быстро, словно побуждаемый некой могучей моральной силой, которая в любую минуту грозила превратиться в физическую. По пятам за ним следовал источник этой силы — гостиничный детектив, если верить белой альпийской шляпе, ястребиному носу, неизменной часовой цепочке и кричащей галантности манер. Два униформированных швейцара за его спиной, храня декорум отеля, своим безучастным видом отметали всякое подозрение в том, что они составляют группу резерва в операции «выдворение».

Очутившись на тротуаре и почувствовав себя в безопасности, Лукулл Полк обернулся и погрозил веснушчатым кулаком в сторону караван-сарая. Затем, к немалому моему удовольствию, он разразился потоком брани в следующих странных выражениях.

— Вот как! Он под балдахином ездит! На слоне! — кричал он громко и насмешливо. — И это называется принц! Ха, тоже мне короли! Приезжает сюда, рассуждает про лошадей, будто он президент какой-нибудь, а потом вернется домой и будет ездить в приватной гостиной на слоне. Ну и ну!

Комитет по выдворению спокойно удалился. Хулитель принцев повернулся ко мне и прищелкнул пальцами.

— Ну что вы на это скажете? — саркастически воскликнул он. — Гаэквар Бароды ездит на слоне под балдахином. А тот старый хрыч Бикрам Шамшер Янг гоняет по грязным закоулкам Катманду на мотоцикле. Нравится вам это? А шах персидский? Уж его-то я надеялся выставить по меньшей мере на три штуки. Не тут-то было! Он, видите ли, завел моду передвигаться в паланкине. А этот принц из Кореи в смешной шляпе! Не кажется ли вам, что он мог бы прокатиться на белоснежном иноходце хоть раз или два в династию? Так нет же! Его балаклавский маневр[3] — это подоткнуть повыше юбки и трястись в воловьей упряжке по лужам Сеула со скоростью миля в шесть дней. Вот какие правители Востока прибывают нынче в нашу страну! Тяжелый случай, друг!

Я пробормотал несколько слов сочувствия. Но прозвучали они не слишком убедительно, потому что я не знал причины его недовольства восточными вельможами, которые время от времени проносятся по нашим берегам со скоростью метеоров.

— Последнее я продал, — продолжал жалобщик, — трехбунчужному турецкому паше, что побывал тут год назад. Пятьсот долларов отвалил он за него, запросто. Я говорю этому типу, который состоит при нем не то в палачах, не то в секретарях, — он был еврей, а может, и китаец: «Видать, его затурканное величество большой любитель лошадей?» — «Он-то? — отвечает секретарь или палач. — Ничего подобного. Просто у него в гареме есть здоровенная толстая жена по имени Дора Стерва, которую он терпеть не может. По-моему, он собирается оседлать ее и каждый день скакать на ней верхом по танцевальному помосту в саду Бульбуль. Кстати, не найдется ли у вас в придачу парочки шпор подлиннее?» Вот так-то, сэр! Разве сыщешь теперь настоящих берейторов среди этих королевских пижонов?

Когда Лукулл Полк достаточно остыл, я подобрал его и, потратив на уговоры не больше усилий, чем требовалось бы, чтобы склонить утопающего ухватиться за соломинку, убедил его пойти со мною и посидеть где-нибудь в тенистом уголке полутемного кафе.

Официант поставил перед нами пойло, и Лукулл Полк рассказал мне, почему он осаждает приемные всех принцев мира.

— Слышали вы когда-нибудь про железную дорогу Ф. О. и А. С. в Техасе? Так вот, это совсем не то же самое, что Филантропическое Общество Актеров Самаритян. Я ездил по ней в те времена, когда был антрепренером небольшого кодла жевателей резинки и синтаксиса, которые давали летние представления в деревушках на Западе. Ну, мы, конечно, прогорели с треском, когда субретка бежала с лучшим парикмахером Бивилля. Не знаю, что сталось с остальной частью труппы. По-моему, им причиталось какое-то жалованье. В последний раз я видел их, когда объявил, что всего капитала у меня осталось сорок три цента. Я говорю, что больше не видел их. Но слышал я их после этого еще минут двадцать. Оглядываться мне было некогда. Когда стемнело, я вышел из подполья и завел с железнодорожным кассиром разговор насчет средств передвижения. Он сразу же предоставил в мое распоряжение всю железную дорогу, только любезно предупредил, чтобы я не вздумал воспользоваться ее подвижным составом.

На другое утро, часов в десять, я сошел с рельсов в деревушке, которая величает себя Атаскоза-Сити[4]. Я купил завтрак за тридцать центов, сигару за десять центов, и вот стою я на главной улице, а в кармане у меня позвякивают три монетки по одному пенни. На мели, да и только. В Техасе человек с тремя центами в кармане слывет таким же богачом, как тот, у кого вовсе нет денег, да еще два цента долгу.

Одна из любимых штучек судьбы — это выудить у человека его последний доллар с такой быстротой, что он даже не успевает на него полюбоваться. Так вот, стою я в сине-зеленой паре от самого шикарного сентлуисского портного, в галстуке у меня медная булавка на восемнадцать каратов, а видов на доходы никаких, если не считать двух больших техасских фабрик, хлопковых плантаций да строящихся железных дорог. Только я никогда не собирал хлопок; я вообще не любитель хлопотных занятий. Так что виды на будущее у меня были не столько розовые, сколько ультрамариновые в крапинку.

Ну, стою я так на обочине деревянного тротуара, как вдруг прямо с неба шлепаются на улицу двое золотых часов. Одни падают в кучу грязи и там застревают. Другие стукаются о мостовую, раскрываются и образуют приличный фонтанчик из пружин, колесиков и винтиков. Я задираю голову, гляжу, нет ли в небе дирижабля или воздушного шара, но ничего такого не увидев, схожу на мостовую, чтобы разобраться, в чем дело.

Тут я слышу вопли и вижу: бегут по улице двое типов в кожаных куртках, в сапогах с высокими каблуками и шляпах величиной с тележное колесо. Один из них — долговязый, нескладный, футов восьми росту, со скорбным выражением лица. Он поднимает часы, что застряли в куче грязи. Другой парень, маленького росточка, белоглазый, с розовыми волосами, подбирает выпотрошенный корпус и говорит: «Я выиграл». Тогда долговязый пессимист запускает руку в карман кожаных штанов, вытаскивает пригоршню двадцатидолларовых монет и протягивает их своему дружку бело-розовой масти. Не знаю наверное, сколько там было денег; думаю, что не меньше, чем в фонде помощи пострадавшим от землетрясения.

— Я подремонтирую эту штуковину, — говорит коротышка, потряхивая пустым корпусом, — и обставлю тебя еще на полтыщи.

— Идет, — отвечает длинный. — Встретимся через час в салуне «Копченая Собака».

Коротышка энергичной походкой удаляется в лавку ювелира. А скорбный субъект остается и начинает телескопически обозревать мой гардероб.

Неплохой набор галантереи наверчен на вас, мистер Как-Вас-Там, — говорит он. — Бьюсь об заклад, что патент на ношение этого костюма был вам выдан не в Атаскоза-Сити.

— Конечно, нет, — отвечаю я, охотно ввязываясь в беседу с этим набитым деньгами монументом меланхолии. — Костюм был сшит по специальному заказу, рисунку и покрою в Сент-Луисе. Может, вы просветите меня, — продолжаю я, — насчет этого турнира по метанию часов? Я привык к тому, что с хронометрами обращаются обычно более бережно и уважительно. Само собою, я не говорю про дамские часики, которыми женщины имеют обыкновение колоть орехи.

— Мы с Джорджем, — поясняет он, — приехали сюда с ранчо малость поразвлечься. До прошлого месяца мы были владельцами четырех участков заливных пастбищ у Сан-Мигуаля. До тут является один из нефтеискателей и начинает бурить. Он натыкается на фонтан, который выбрасывает не то двадцать тысяч, не то двадцать миллионов баррелей нефти в день. И мы с Джорджем получили за нашу землю сто пятьдесят тысяч долларов — по семьдесят пять тысяч на брата. И теперь время от времени мы вскакиваем на коней и отправляемся в Атаскоза-Сити на пару деньков дебоша и разгула. Вот небольшая пачка бумажек, которую я взял нынче утром из банка, — говорит он и показывает мне сверток двадцаток и пятидесяток величиной с диванную подушку спального вагона. Оборотная сторона их золотится, как конек на крыше конюшни Рокфеллера при закате солнца. Колени у меня стали как ватные, и я сел на обочину дощатого тротуара.

— Вы, похоже, немало колесили по свету, — продолжает этот нефтяной Крез[5]. — Не удивлюсь, если вам приходилось видеть города и поживее, чем Атаскоза-Сити. Иной раз мне сдается, что в других местах можно было бы найти больше всяких развлечений, чем тут, особенно когда у тебя пропасть денег и ты можешь тратить их без счета.

Потом этот буревестник пустыни садится рядом со мной на тротуар, и мы открываем переговоры. Оказывается, что раньше он был бедняк бедняком. Всю свою жизнь он ошивался в ковбойских лагерях. Он признался, что верхом роскошной жизни для него было прискакать в лагерь после целого дня тряски в седле, умять котел мексиканских бобов, залить мозги пинтой неразбавленного виски и завалиться спать, положив под голову сапоги вместо подушки.

Можете представить себе, что получилось, когда эта прорва деньжищ нежданно-негаданно привалила к нему и его резвому розовому приятелю Джорджу. Они ринулись в это скопище сараев под названием Атаскоза-Сити. У них были деньги, и они могли купить все, что душе угодно. Но они не знали, что угодно их душе. Их представления о роскоши не шли дальше трех предметов виски, седел и золотых часов. Может, и было на свете что другое, ради чего стоило швыряться деньгами, только им это было неведомо. Так что когда им приходила охота пуститься в разгул, они скакали в город, брали адресную книгу и, встав перед входом в самый большой кабак, выкликали по алфавиту все население для даровой выпивки. Затем они покупали в лавке три или четыре калифорнийских седла и дулись в орла и решку прямо на улице двадцатидолларовыми золотыми.

Идея устроить турнир по метанию золотых часов осенила Джорджа, но даже это уже начинало им приедаться.

Мог ли я упустить такой шанс? Слушайте дальше.

За тридцать минут я набросал словесный портрет столичных радостей, по сравнению с которыми жизнь в Атаскоза-Сити выглядела такой же пресной, как поездка на Кони-Айленд с собственной женой. А спустя еще десять минут мы скрепили рукопожатием следующее соглашение. Я брал на себя обязанности его гида, переводчика и друга, сопутствующего ему во всех вышеозначенных загулах и развлечениях. А Соломон Милз — так его звали — обязывался оплачивать все расходы в течение месяца. Если к концу этого срока я как директор-распорядитель беспутной жизни окажусь на высоте, он должен будет заплатить мне тысячу долларов. А затем, чтобы обмыть соглашение, мы сделали перекличку жителям Атаскоза-Сити и уложили под стол все население города, исключая женщин, младенцев и некоего Горация Уэстервельта Сент Клэра. В отместку за это мы накупили несколько шляп, дешевых серебряных часов и с их помощью вытурили его из города. Кончили мы тем, что вытащили из постели седельщика и усадили его мастерить три новых седла. Потом мы пошли на станцию и улеглись спать прямо на рельсах, только чтобы досадить железнодорожной компании Ф. О. и А. С. Разве могли мы, имея в кармане семьдесят пять тысяч долларов, не попытаться умереть богатыми в таком городишке!

На другой день Джордж, который был женат или что-то в этом роде, ускакал на свое ранчо. А мы с Солли, как я его теперь называл, готовились отряхнуть с себя нафталин и, расправив крылья, полететь навстречу огням шумного и веселого Востока.

— Никаких остановок в пути, — говорю я Солли, — только на короткое время, чтобы побрить тебя и приодеть. Забудь про те дни, когда ты лопал бобы со свининой и яйцами, а потом с гиканьем скакал по площади. Теперь нас ждет настоящая светская жизнь. Мы будем знаться только с самой высшей знатью, которая носит манишки, жует пышки и дуется в картишки.

Солли кладет в один карман своих парусиновых штанов шесть тысяч долларов наличными, а в другой — на десять тысяч ценных бумаг для предъявления в восточных банках. Затем я возобновляю дипломатические отношения с железнодорожной компанией Ф. О. и А. С., и мы устремляемся в северо-западном направлении, решив добраться до роскошных садов американского Востока окольным путем.

Мы ненадолго остановились в Сан-Антонио, чтобы приобрести Солли кое-какую одежду, устроить восемь раундов выпивки для постояльцев и прислуги отеля Менджера и заказать четыре мексиканских седла с серебряной отделкой и белыми ангорскими чепраками, которые мы велели отослать на ранчо. Затем мы совершаем мертвую петлю и оказываемся в Сент-Луисе. Мы прибыли туда как раз в обеденное время. Я оставил отпечатки пальцев в гостевой книге самого дорогого отеля в городе.

— Ну, — говорю я Солли, внутренне подмигивая самому себе, — это первая харчевня, где мы сможем съесть миску хороших бобов.

И пока он торчал у себя в номере, пытаясь извлечь из газовой трубы воду, я поймал за пуговицу метрдотеля Тухедо, отвел его в сторонку, сунул ему во внутренний карман два доллара и снова застегнул на нем куртку.

— Слушай, милый, — говорю я ему, — сегодня со мной обедает приятель, который всю жизнь пробавлялся кукурузными лепешками и дрянным куревом. Сходи к шеф-повару, и сварганьте нам обед, из тех, какими вы кормите Дэйва Фрэнсиса[6] и уполномоченного компании «Айрон Маунтин», когда они у вас столуются. Денег у нас груда величиной с Бернгардов шатер[7], и мы хотим, чтобы кормушка была полна всеми Шеф Дёврами[8] de cuisine[9]. За расходами мы не постоим. Ну а теперь покажи, на что вы способны.

В шесть часов мы с Солли сели за обед. Да что там обед! Банкет! Ничего подобного не было на свете со времен званых ужинов у Камбона[10]. Все подавалось одновременно. Это штука известная среди гурманов на Западе. Шеф называл это динэ а-ля покер. Вам подают по три блюда одной масти. Жаркое из телятины, жаркое из говядины, жаркое из свинины; цесарки под соусом, каплуны под соусом, цыплята под соусом; жареные утки, жареные улитки, жареные морские свинки; икра паюсная, икра селедочная, икра овощная. И еще нам подали черепаховый суп, тапиоку, крепкий портер, можжевеловую настойку и многое другое. Смысл в том, что когда вы съедаете почти все, официант уносит объедки и подает груши, чтобы вы могли заморить червячка.

Я не сомневался, что Солли придет в телячий восторг от всей этой кормежки, особенно после овечьего пойла, которым он пробавлялся на ранчо. По правде говоря, я ждал этого не без волнения, потому что с тех пор, как мы отбыли из Атаскоза-Сити, Солли не поощрил мои старания ни единой улыбкой.

Нам накрыли стол в главном зале. Тут была масса шикарной публики, и все громко и оживленно разговаривали. Разговоры в Сент-Луисе вертелись вокруг двух тем — потасовки и выпивки. Часто говорилось, что кто-то кому-то «испортил портрет». То и дело повторялось также слово «пол-литра», но из-за шума казалось, что речь идет о «палитре». Все это доставило городу репутацию художественного центра. А в дальнем углу наяривал первоклассный духовой оркестр. Ну, думаю, теперь Солли приобщится к духовным радостям, и это будет способствовать возрождению и обновлению его организма. Куда там! Как говорится, nong, mong, frang[11].

Солли посмотрел на меня через стол. Стол был размером в четыре квадратных ярда и наводил на мысль об урагане, пронесшемся над скотным двором, птицефермой, парниковым хозяйством и фабрикой ирландского полотна. Гляжу, Солли встает со своего места и подходит ко мне.

— Лук, — говорит он, — я здорово проголодался с дороги. Ты вроде говорил, что у них тут есть бобы. Пойду в город, поищу чего-нибудь съедобного. А ты, коли хочешь, оставайся и услаждай себя этими суррогатами.

— Погоди, — говорю я.

Я подозвал официанта и подмахнул подпись «С. Милз» на обороте чека в тринадцать долларов пятьдесят центов.

— Что вы себе позволяете? — говорю я. — Подаете джентльменам на обед эту бурду, пригодную разве что для матросни с миссисипского парохода. Мы идем в город, чтобы поесть по-человечески.

И я вышел на улицу с этим неутешным сыном прерий. Он увидел открытую седельную лавку, и скорбь в его глазах чуть-чуть растаяла. Мы вошли, и он купил еще два седла — одно с массивной серебряной лукой и с крыльями, украшенными поддельными брильянтами и искусственными рубинами. У другого седла была позолоченная лука, четырехременные стремена, и все оно, где только можно, было обшито бисером. Оба седла обошлись ему в тысячу сто долларов.

Потом он выходит и направляется к реке, руководствуясь своим нюхом. В узеньком тупичке, где не было ни тротуара, ни домов, он находит то, что искал. Мы входим в какую-то обжорку, садимся на высокие табуреты среди грузчиков и лодочников и едим бобы оловянными ложками. Да, сэр, бобы с солониной.

— Я догадывался, что тут мы на что-нибудь набредем, — говорит Солли.

— Чудно! — говорю я. — Может, кому и по вкусу изысканная ресторанная кормежка, а мне так подавай табльблюд[12] попроще.

Когда мы кончили воевать с бобами, я вывел его из этой матросской парилки и подвел к уличному фонарю. Тут я вытаскиваю газету и нахожу колонку вечерних развлечений.

— Эге, гляди-ка, да тут целый вагон удовольствий! — говорю я. — Тут тебе и шоу Холла Кейна, и труппа любителей-скотоводов дает «Гамлета», и Скейтинг-ринк, и Сара Бернар[13], и фарс в исполнении группы Стройных Сирен. По-моему, эти стройные…

Но что бы вы думали делает этот «здоровый, богатый и мудрый» малый?[14] Вскидывает руки, потягивается и шумно зевает.

— Пойду, пожалуй, спать, — говорит он. — Самое мое время. А тихий, кажется, городишко Сент-Луис, верно?

— Что верно, то верно, — отвечаю я. — Особенно он захирел с тех пор, как тут провели железную дорогу. А всякие там строительные компании и заемные банки и вовсе его доконали. Знаешь, нам и вправду лучше пойти спать. Ну ничего, дай срок — вот увидишь Чикаго! Может, взять завтра билеты на скорый?

— Можно и взять, — говорит Солли. — По-моему, все эти города на один манер.

Ну что ж, может, мудрый чичероне[15] и персональный гид хоть в Чикаго не ударит в грязь лицом. В этом Лулувилле-на-озере наверняка найдется парочка сюрпризов, рассчитанных на то, чтобы помешать сельскому жителю укладываться в постель после вечернего звона[16]. Но только не этому травоядному из прерий!

Я перепробовал все. Театры, катанье в автомобилях, прогулки под парусом по озеру, ужины с шампанским и прочие маленькие ухищрения, которые скрашивают монотонность жизни. Все было впустую. День ото дня Солли все больше мрачнел. Я начал опасаться за свое жалованье и понял, что пришло время выкинуть главный козырь. Я заговорил с ним о Нью-Йорке и пояснил, что все эти города Запада не более чем подворотни, ведущие в этот огромный, обнесенный стеной город бесноватых дервишей.

Купив билеты, я обнаружил, что Солли куда-то пропал. Но к этому времени я уже знал его привычки и, проискав час-другой, нашел его в седельной лавке.

У них тут были какие-то новые идеи в части уздечек и подпруг, заимствованные у канадской конной полиции, и Солли так заинтересовался, что почти воспрянул к жизни. В этой лавке он оставил без малого девятьсот долларов.

Со станции я телеграфировал в Нью-Йорк знакомому торговцу сигарами и просил его встретить меня у парома на Двадцать третьей улице со списком всех седельных лавок в городе. Я хотел знать, где мне искать Солли, если он опять исчезнет.

А теперь я расскажу вам, что было в Нью-Йорке. Я сказал себе: «Ну, друг Чихерезада[17], берись за дело и представь Багдад в лучшем виде этому неутешному султану с кислой физиономией, не то не миновать тебе шнурка на шею». Но вообще говоря, в успехе я не сомневался.

Я начал скармливать ему Нью-Йорк маленькими порциями, как отвар голодающему. Я показал ему конки на Бродвее и речные паромы на Статен-Айленде. А затем я стал обрушивать на него чудеса одно за другим, но всегда имея в запасе что-то еще более ошеломляющее.

К концу третьего дня он выглядел как групповой портрет пяти тысяч сироток, опоздавших на прогулочный пароход. А я каждые два часа ломал себе голову, чем бы мне развеселить его и как бы мне не потерять свою тысчонку. Он засыпал, глядя на Бруклинский мост; он не удостаивал небоскребы взглядом выше третьего этажа, и понадобились три капельдинера, чтобы растолкать его после самого веселого водевильного представления в городе.

Однажды мне показалось, что я все же допек его. Утром, пока он еще не проснулся, я нацепил на него пару манжет с запонками, а потом потащил в один из самых больших отелей в городе, чтобы поглядеть всех этих модных красавчиков и барышень высокого полета. Они ходили там целыми толпами, и все, можно сказать, сливки общества, разряженные в пух и прах. И вот, пока мы на них так глазели, Солли издает какой-то жуткий скрипучий смешок, точь-в-точь как скрипит складная кровать со сломанным роликом, когда ее двигают с места на место. Это было в первый раз за две недели, и я воспрянул духом.

— Что, неплохой набор открыточек, а? — говорю я ему.

— Да я вовсе не думал про этих пижонов и недоносков, — отвечает он. — Просто вспомнил, как один раз мы с Джорджем подсыпали овечьего блохомора в виски Джону Кобылья Башка. Хотел бы я сейчас быть в Атаскоза-Сити.

Мороз побежал у меня по спине. «Ну погоди, — думаю, — сейчас я тебе сделаю разом шах и мат».

Я взял с Солли обещание, что он подождет меня в кафе с полчасика, а сам нанял кеб и понесся на Сорок третью улицу к Лолабелле Делатур. Я хорошо ее знал. Она была хористкой музыкальной комедии на Бродвее.

— Джейн, — говорю я ей, — я привез в Нью-Йорк приятеля из Техаса. Вообще-то он парень в порядке, только малость отяжелел. Хотелось бы растормошить его немного сегодня вечером — так, знаешь, небольшой загул с вылазкой в казино за снетками и солеными орешками. Идет?

— А как у него насчет пения? — спрашивает Лолабелла.

— Ты меня знаешь, — говорю я. — Я не стал бы тащить его из дома за тридевять земель, если бы не убедился, что у него все в порядке по части нот и банкнот.

— Ладно, — говорит Лолабелла, — Приведи его ко мне после второго акта, и я проверю его кредиты и полномочия.

В тот же вечер, часов около десяти, я привел Солли в уборную мисс Делатур — ее камеристка нас впустила. Спустя десять минут входит Лолабелла прямо с подмостков, сногсшибательная в своем костюме, который она надевает в той сцене, когда выходит из рядов дам-гренадеров и говорит королю: «Милости просим на наш пикник». И можете биться об заклад с кем угодно, что роль свою она получила вовсе не из-за того, что уж очень художественно произносила эту реплику.

Как только Солли увидел ее, он встал и пошел прямо на сцену, а оттуда на улицу. Я двинулся за ним следом. Ведь не Лолабелла платила мне жалованье. Я уже начал сомневаться, платит ли мне его кто-нибудь вообще.

— Лук, — говорит Солли, когда мы очутились на улице, — нехорошо-то как вышло. Мы, видно, по ошибке попали в спальню этой дамы. Я, как джентльмен, готов принести всяческие извинения. Как думаешь, простит она нас?

— Да она уж забыла, — говорю я. — Конечно, тут вышла ошибка. Пойдем поищем где-нибудь бобов.

Вот так оно и шло. Только очень скоро после этого случая я заметил, что в обеденное время Солли куда-то пропадает. Я припер его к стенке, и он признался мне, что нашел на Третьей авеню ресторан, где готовят бобы по-техасски. Я увязался туда за ним, и в ту же минуту, как я переступил порог ресторана, я поднял руки вверх и мысленно сказал «сдаюсь».

За стойкой сидела молодая женщина, и Солли познакомил меня с ней. Потом мы сели, и нам подали бобы.

Да, сэр, особа, сидевшая за стойкой, была из той породы молодых женщин, для которых заарканить мужчину легче, чем шевельнуть пальчиком.

Тут есть один способ, и она знала его. Я видел ее в работе. Вид у нее был цветущий, и одета она была просто. Волосы у нее были зачесаны гладко, без всяких локонов и завитушек на лбу или на щеках. Вот как она выглядела. А теперь я вам скажу, как они это проделывают. Все очень просто. Когда она хочет оплести мужчину, она устраивает так, что всякий раз, когда он бросит на нее взгляд, он видит, что она смотрит на него. Вот и все.

На следующий вечер мы с Солли собирались в семь часов отправиться на Кони-Айленд. Было уже восемь, а он не показывался. Я почуял неладное, вышел на улицу и нанял кеб.

— Вези меня в ресторан «Родной Техас» на Третьей авеню, — говорю я кебмену. — Если я не найду там того, что мне надо, поедем по этим седельным лавкам. — И я протянул ему список.

— Босс, — говорит кебмен, — я как-то жевал кусок говядины в этом ресторане. Ежели вы и впрямь проголодались, советую вам начать с седел.

— Я сыщик, — отвечаю я, — и вообще ничего не ем. Ну, валяй побыстрее.

Как только я вошел в ресторан, я понял по линиям моей ладони, что мне следует опасаться высокого рыжего остолопа и что меня ждет большая денежная потеря.

Солли там не было. Не было на месте и гладко причесанной дамы.

Я стал ждать; час спустя они приехали в кебе и сошли вместе под ручку. Я отозвал Солли за угол на пару слов. Он улыбался во весь рот. Только не я организовал эту улыбку.

— Она — грандиозная женщина, — говорит он.

— Поздравляю, — говорю я, — я хотел бы получить свою тысячу, и, если можно, сейчас.

— Послушай, Лук, — говорит он, — не могу сказать, чтобы я так уж бурно веселился под твоей опекой и водительством. Но я сделаю для тебя все, что смогу. Все, что смогу, — повторяет он. — Мы с мисс Скиннер час назад поженились и завтра утром уезжаем в Техас.

— Чудно, — говорю я, — считай, что я уже обсыпал тебя рисом и бросил тебе вслед старый башмак. Только давай не будем запутывать в женских юбках наши деловые отношения. Как насчет моего гонорара?

— Миссис Милз, — отвечает он, — отобрала у меня все деньги и бумаги, за исключением шести сотен. Я говорил ей про наше с тобой соглашение, но она заявила, что это безбожный и беззаконный контракт и что она не заплатит по нему ни цента. Но я не собираюсь обижать тебя, — говорит он. — У меня на ранчо есть восемьдесят семь седел, которые я купил за эту поездку. Когда я вернусь, то выберу из них шесть самых лучших и пришлю тебе.

— Ну, и прислал он? — спросил я, когда Лукулл закончил свой рассказ.

— Прислал. И в них только королям ездить. Те шесть, что он мне прислал, стоили ему не меньше трех тысяч долларов. Но где рынок сбыта? Кому такое седло по карману? Разве что радже какому-нибудь или принцу из Азии или Африки. Вот тут они все у меня в списке. У меня на учете каждый шоколадный вельможа, каждый закопченный королишка от Минандао до Каспийского моря.

— Но приезжают такие покупатели редко, — возразил я.

— Теперь они стали чаще ездить, — ответил Полк. — В наши дни, как только такой тип цивилизуется настолько, что отменяет самосожжение вдов и перестает использовать свою бороду вместо салфетки, он объявляет себя Рузвельтом Востока и приезжает сюда изучать наши коктейли. Ничего, от меня они никуда не денутся. А теперь смотрите сюда.

Он вытащил из внутреннего кармана свернутую газету с затрепанными краями и указал мне на один из абзацев.

— Читайте, — сказал поставщик седел для избранных, и я прочел следующее:

«Его высочество Сеид Фейсал бин Турки, имам Муската, — один из наиболее прогрессивных и просвещенных правителей Старого Света. Его конюшни насчитывают более тысячи лошадей чистейших персидских кровей. Говорят, что этот владетельный принц намеревается в ближайшее время посетить Соединенные Штаты».

— Вот! — торжествующе проговорил мистер Полк. — Можно считать, что лучшее мое седло все равно что продано. То самое, у которого лука отделана бирюзой. Кстати, у вас не найдется трех долларов на короткое время?

У меня нашлись три доллара, и я ссудил их ему. Если этот рассказ попадется на глаза имаму Муската, пускай поторопится с приездом в нашу страну. Иначе боюсь, что я еще очень долго не получу обратно свои три доллара.

Примечания

1

Артур Уэлсли Веллингтон (1796–1852) — герцог, английский военачальник и государственный деятель, известный своим характерным профилем.

2

Гаэквар — титул правителя княжества Барода в Индии. После освобождения Индии от колониализма княжество было ликвидировано и впоследствии вошло в территорию штата Бомбей. Марахты — народность, населявшая княжество Барода.

3

Балаклавский маневр — вошедший в военную историю маневр английских войск во время сражения с русскими под Балаклавой 25 октября 1854 г.

4

Сити в США — большой город с местным самоуправлением.

5

Крез (595–546 гг. до н. э.) — царь Лидии, ранне-рабовладельческого государства в Малой Азии. Согласно античным преданиям, обладал несметными богатствами. Имя его стало синонимом слова «богач».

6

Дэйв Фрэнсис — Дэвид Рональд Фрэнсис (1850–1927), крупный американский промышленник и политический деятель.

7

Бернгард — герцог Веймарский, военачальник XVII в., известный своими успешными военными походами.

8

Искаж. шедеврами.

9

Кухни (фр.).

10

Жюль Мартин Камбон (1845–1935) — французский дипломат, был послом Франции в США в 1897–1902 гг.

11

Нет, братнец (искаж. фр.).

12

Искаж. табльдот.

13

Сара Бернар (1844–1923) — знаменитая французская актриса.

14

Намек на английскую пословицу: «Кто рано ложится и рано встает, тот будет здоровым, богатым и мудрым».

15

Чичероне (от итал. cicerone) — здесь — спутник, сопровождающий (шутл.).

16

Звон вечернего колокола в старину служил жителям сигналом для тушения огней в домах.

17

Искаж. Шехерезада (Шахразада), героиня сборника арабских сказок «Тысяча и одна ночь», которая, развлекая султана Шахрияра сказками, избежала казни и стала затем его женой.

Content

О. Генри
Седла для избранных

Примечания