О. Генри

Высочайшее отречение

Бродяга по прозвищу Курчавый бочком придвинулся к стойке с бесплатной закуской. Он поймал косой взгляд бармена и застыл на месте, пытаясь придать себе вид солидного бизнесмена, который только что отобедал у Менджера и теперь дожидается приятеля, обещавшего заехать за ним в своем автомобиле. Талант к перевоплощению был у него на высоте, но его подводил грим.

Бармен будто невзначай обошел помещение, сосредоточенно разглядывая потолок, точно решая проблему побелки, а затем атаковал Курчавого так стремительно, что бродяга не успел придумать никаких отговорок. Неумолимо, но хладнокровно, почти рассеянно, бармен подтолкнул Курчавого к вращающейся двери и вышвырнул его на улицу с безразличием, граничащим с меланхолией. Таковы были нравы Юго-Запада.

Курчавый не спеша выбрался из сточной канавы. Он не держал зла на своего гонителя. Пятнадцать лет бродяжничества, пришедшиеся на двадцать два года его жизни, закалили его дух. «Пращи и стрелы яростной судьбы»[1] обламывались о бронированный панцирь его гордости. С особым смирением сносил он обиды и притеснения со стороны барменов. Само собою, они были его врагами, но, как ни странно, часто они оказывались и его друзьями. Тут приходилось идти на риск. Но он еще не научился разбираться в техасской разновидности этих холодных, апатичных рыцарей штопора и бутылки, которые обладали манерами графа Паутэкета, но, если ваше присутствие не устраивало их, способны были выставить вас за дверь с безмолвной быстротой шахматного автомата, передвигающего пешки.

Курчавый постоял некоторое время на узкой, обсаженной мескитом улице. Сан-Антонио озадачивал и смущал его. Вот уже три дня он был некредитоспособным гостем этого города, высадившись здесь из товарного вагона железнодорожной компании Г. Н. и К., потому что Джонни Мексиканец наплел ему в Де-Мойне, будто этот тополиный город — ни дать ни взять манна небесная, которую собирают, варят со сливками и сахаром и подают бесплатно на блюдечке. Впрочем, Курчавый понял, что отчасти Мексиканец все же дал ему добрый совет. Тут царило гостеприимство особого толка — небрежное, щедрое, беспорядочное. Но сам город тяготил его, особенно после знакомства со стремительными, деловыми, рациональными городами Севера и Востока. Тут ему часто швыряли доллар, но нередко награждали в придачу и добродушным пинком. А однажды ватага развеселых ковбоев заарканила его на площади и протащила по земле, вываляв в грязи до такой степени, что ни один уважающий себя старьевщик не позарился бы после этого на его платье. Извилистые, раздваивающиеся улицы, которые неизвестно куда вели, сбивали его с толку. И еще тут была речушка, ползущая через центр города, изогнутая, как ручка от горшка и пересекаемая сотней крошечных мостиков, настолько похожих друг на друга, что это нагоняло на него тоску. И в довершение всего — этот последний бармен, у которого башмаки были никак не меньше сорок пятого размера.

Салун находился на углу. Было восемь часов вечера. Люди, шедшие из дома или спешившие по домам, толкали Курчавого на узком мощеном тротуаре. Между домами слева он увидел узкий проход, который выдавал себя за городскую магистраль. Улица была темная, и лишь в конце ее маячило световое пятно. Там, где был свет, наверняка были люди. Там же, где в Сан-Антонио после наступления темноты были люди, могла быть и еда, и уж, без сомнения, была выпивка.

Иллюминация исходила от кафе Швегеля. Перед входом Курчавый поднял с тротуара помятый конверт. В нем мог оказаться чек на миллион. В нем не оказалось ничего. Но бродяга прочел адрес «Мистеру Отто Швегелю» и название города и штата. Марка была детройтская.

Курчавый вошел в салун. И теперь, при свете, на нем можно было увидеть печать многолетнего бродяжничества. Он не отличался опрятностью расчетливых и дошлых профессиональных бродяг. Его гардероб являл собою ветхие образцы моды многих направлений и эпох. Две фабрики объединили свои усилия для изготовления башмаков, в которые он был обут.

При взгляде на него в вашем мозгу проносились смутные воспоминания о мумиях, восковых фигурах, русских беженцах и людях, очутившихся на необитаемом острове. Лицо его почти до самых глаз заросло курчавой каштановой бородой, которую он подрезал перочинным ножом и которая доставила ему его прозвище. Бледно-голубые глаза, полные угрюмой настороженности, страха, хитрости и приниженности, свидетельствовали о наслоившейся в его душе горечи.

Салун был невелик, и в атмосфере его шла борьба между озоном и запахами еды и напитков. Свинина с капустой напрочь забивали водород и кислород. За стойкой орудовал Швегель вместе со своим помощником, кожные поры которого были открыты, как водопроводные краны. Потребителям подавались к пиву горячие венские сосиски с кислой капустой. Курчавый проковылял к стойке, глухо кашлянул и представился Швегелю как столяр-краснодеревщик из Детройта, лишившийся работы.

И так же, как день за ночью, за этим сообщением последовали кружка пива и ужин.

— Не биль ли ви знаком в Детройте мит Гейнрих Штраус? — спросил Швегель.

— Генрих Штраус! Спрашиваете тоже! А то как же! Эх, босс, мне бы столько долларов, сколько раз мы с Гейне дулись в покер по воскресеньям!

Еще кружка пива и второе дымящееся блюдо появились на столе перед дипломатом. А затем Курчавый, который с точностью до миллилитра знал меру ведения игры в «знакомство», уныло выполз на неприветливую улицу.

И тут только он начал в полной мере ощущать все Неудобства этого каменного города, столь типичного для Юго-Запада. Здесь и в помине не было того уличного веселья и оживления, которые доставляли радость самому жалкому бедняку в городах на Севере. Здесь даже в этот далеко еще не поздний час мрачные, обнесенные Каменными оградами дома были заперты, забаррикадировавшись от промозглого вечернего мрака. Улицы были всего лишь расселинами, сквозь которые проплывали серые клочья речного тумана. Проходя по ним, Курчавый слышал смех, звон монет и фишек, доносившиеся из-за плотно зашторенных окон, и звуки музыки, проникавшие сквозь щели в камне и дереве. Но радости эти были эгоистичны. Время развлечений на людях еще не пришло в Сан-Антонио.

Наконец Курчавый свернул за угол еще одной затерянной улочки и наткнулся на шумную ватагу скотоводов из окрестных ферм, веселящихся на вольном воздухе перед старым деревянным зданием отеля. Рослый гуляка из овечьего царства, который только что подбил всех к набегу на пивную стойку, приобщил Курчавого к остальному стаду, точно приблудшую овцу. Короли рогов и шерсти обрадовались ему как новой зоологической разновидности и постарались сохранить его при себе, заспиртовав в растворе шумных приветствий и изъявлений симпатии.

Час спустя Курчавый, шатаясь, вышел из гостиничного бара, отпущенный своими переменчивыми друзьями, чей интерес к нему иссяк так же быстро, как и возник. Он был до отказа заправлен горючим и загружен съестным, так что теперь его заботило одно — кров и постель.

Заморосил холодный техасский дождь — бесконечный, ленивый, неиссякаемый поток воды, из-за которого падало настроение и поднимался пар от нагретых за день камней тротуаров и домов. Это предвещало появление нортера[2], чьи ледяные порывы обычно гасили неяркую весну или ласковую осень, приветствуя и провожая зиму. Курчавый побрел по первой же извилистой улочке, куда привели его непослушные ноги. В дальнем конце ее, на берегу змеевидного ручейка, он заметил в каменной ограде распахнутые ворота. Через открытое пространство он увидел походные фонари и ряд низких деревянных навесов, идущих вдоль трех сторон ограждающей стены. Он вошел внутрь. Под навесами лошади жевали овес. Повсюду стояли фургоны и повозки, упряжь была небрежно брошена на дышла. Курчавый понял, что это заезжий двор, из тех, что торговцы обычно строят для своих окрестных клиентов и друзей. Вокруг не было ни души. Возчики этих фургонов наверняка разбрелись по городу в надежде «поглядеть слона и послушать сову». Им, как видно, до того не терпелось попасть в городские злачные места, где можно и угоститься, и развлечься, что последние из уходящих в спешке оставили большие деревянные ворота раскрытыми настежь.

Курчавый, утоливший голод удава и жажду верблюда, был совершенно неспособен, да и не желал, заниматься анализом. Зигзагом приблизился он к первому фургону, который глаза его различили в полутьме под навесом. Это был двуконный фургон с белым парусиновым верхом. Он был наполовину завален мешками из-под шерсти, связками серых одеял и какими-то ящиками, свертками, узлами. Трезвый глаз сразу расценил бы весь этот груз как поклажу, приготовленную для отправки на какую-нибудь отдаленную гасиенду. Но затуманенному сознанию Курчавого все это представлялось лишь воплощением мягкости, теплоты и защиты от сырого ночного холода. После нескольких неудачных попыток он наконец совладал с законом тяготения и, взобравшись на колесо, нырнул в чудесную теплую постель, какой у него не бывало уже много дней. Затем в нем проснулся инстинкт червя, и он, точно луговая собачка, роющая норку, пробуравил себе укрытие между мешками и одеялами. Спрятавшись в нем от ночного холода, он почувствовал себя уютно, как медведь в берлоге. За трое суток ему приходилось спать лишь урывками, и теперь, когда Морфей[3] почтил наконец его своим присутствием, Курчавый так яро вцепился в этого мифологического старого джентльмена, что было бы удивительно, если бы кому-нибудь другому во всем мире досталась хоть кроха сна в эту ночь.

Шестеро ковбоев на ранчо Сиболо[4] дожидались у дверей местной лавки. Их низкорослые лошадки паслись тут же, привязанные на техасский манер, то есть не привязанные вовсе. Поводья их волочились по земле, являясь более надежной привязью (что значит воображение и сила привычки), чем если бы вы привязали их к могучему дубу канатом в два дюйма толщиной. Эти ангелы-хранители коровьего племени слонялись вокруг, держа в руках темную бумагу для самокруток, и беззлобно, но без передышки ругали лавочника Сэма Ревела. Сэм стоял в дверях, оттягивая красные резинки на рукавах розовой сатиновой рубашки и с чувством разглядывая свои ботинки цвета буйволовой кожи, равных которым не было ни у кого в радиусе сорока миль. Упущение его было серьезным, и он был раздираем противоречивыми чувствами: угрызениями совести и восторгом перед великолепием своего наряда. Он не позаботился о том, чтобы запасы курева в лавке были пополнены вовремя.

— Ей-богу, ребята, я был уверен, что под прилавком есть еще один ящик табака. А это оказался ящик с патронами.

— Да нет, это из твоего ящика мозги повытрясло, — заявил Малявка Роджерс, загонщик из лагеря Ларго Верде. — Тебя, видать, треснули по башке толстым концом арапника. Я за этим табаком девять миль проскакал. Ежели тебя теперь оставить в живых, это будет просто не по-божески.

— Когда я уезжал, ребята смешивали на курево жвачный табак с сухими мескитовыми листьями, — вздохнул Мустанг Тэйлор, объездчик из лагеря «Три Вяза». — Они ждут меня к девяти. Будут сидеть, бедняги, с бумагой для закруток, чтобы хоть разок курнуть чего-нибудь стоящего перед сном. И что же я им скажу?

Что эта овечья башка, этот красноглазый сын пегой кобылы в желтых штиблетах и бабьей блузе забыл запастись табаком!

Грегорио Фалькон, ковбой-мексиканец, лучший метатель лассо во всем Сиболо, сдвинул свое огромное, отделанное серебром соломенное сомбреро на черную курчавую макушку и стал выскребать карманы в поисках завалявшихся крошек драгоценного зелья.

— О, дон Сэмуэль, — сказал он не без укоризны, но с истинно кастильской вежливостью, — прошу прощенья. Говорят, у кролика и овцы меньше всего sesos… как это по-вашему, мозгов, кажется? Не верьте этому, дон Сэмуэль! По мне, так у людей, которые не припасли табаку у себя в лавке, их еще меньше… Вы, конечно, простите меня, дон Сэмуэль…

— Что толку зудеть одно и то же, ребята, — сказал невозмутимый Сэм, наклоняясь, чтобы обтереть носки ботинок пестрым желто-красным носовым платком. — Во вторник Рене уехал в Сан-Антонио, и я наказал ему привезти табаку. Вчера Панчо прискакал обратно на его коне. А фургон Рэнс пригонит сам. Поклажа у него невелика — мешки из-под шерсти, одеяла, гвозди, консервированные персики да еще кое-какая мелочь, которой не хватило в лавке. Он наверняка приедет сегодня. Выезжает он всегда на заре, лошадей гонит вовсю, так что к вечеру, думаю, будет на месте.

— А на каких клячах он тащится? — спросил Мустанг Тэйлор с проблеском надежды в голосе.

— У него пара серых в упряжке.

— Тогда погожу малость, — заявил объездчик. — Эти серые глотают мили, что земляная кукушка ужей. Открой-ка мне банку ренклодов, Сэм, пока ничего получше нету.

— А мне желтых слив банку открой, — распорядился Малявка Роджерс. — Я тоже подожду.

Бестабачные ковбои с комфортом расположились на ступенях лавки. Внутри Сэм вскрыл резаком банки с консервированными фруктами.

Лавка, большое, похожее на амбар строение из светлого дерева, находилась в пятидесяти ярдах от жилого дома фермы. Позади нее были конские коррали, а еще дальше — навесы для хранения шерсти и загоны для стрижки овец, — на ранчо Сиболо разводили и овец, и рогатый скот. В некотором удалении от лавки видны были тростниковые крыши хижин, в которых жили мексиканцы, издавна хранившие вассальную верность хозяевам Сиболо.

Жилой дом фермы состоял из четырех просторных комнат с оштукатуренными кирпичными стенами и деревянной пристройки в две комнаты. Строение опоясывала галерея шириной в двадцать футов. Дом стоял в окружении рослых дубов и вязов, неподалеку от озера — продолговатого, не слишком широкого и необычайно глубокого. По ночам огромные щуки выпрыгивали на поверхность и плюхались в воду с шумом купающихся гиппопотамов. С деревьев свисали гирлянды и тяжелые подвески унылого серого мха, типичного для Юга. Да и сам жилой дом на ранчо Сиболо был скорее типичен для Юга, чем для Запада. Казалось, старый киова Трусдэл привез его с собою, когда он в пятьдесят пятом году появился в Техасе с ружьем под мышкой.

Но хотя Трусдэл и не перевез в эти места фамильного особняка, зато он захватил с собою кое-что из родового наследства, оказавшееся более долговечным, чем камень или кирпич. Он привез с собою хвост вендетты между Трусдэлами и Куртисами. И когда один из Куртисов купил ранчо де лос Ольмос[5], находившееся в шестнадцати милях от Сиболо, в чапарралевых зарослях и грушевых рощах Юго-Запада стало весьма оживленно. В те дни Трусдэлу приходилось очищать заросли от волков, тигров и мексиканских львов; заодно и пара Куртисов стали зарубками на прикладе его ружья. Впрочем, и сам он похоронил брата, начиненного свинцом одного из Куртисов, на берегу озера в Сиболо.

А затем индейцы племени киова совершили свой последний набег на фермы между Фрио и Рио-Гранде, и Трусдэл во главе вооруженного отряда рэнджеров[6] сровнял их с землей и уничтожил всех до последнего воина, за что и получил свое прозвище. С годами пришло богатство в виде огромных стад и обширных угодий, а еще позже — старость и горечь. И вот теперь он сидел на крытой галерее дома в Сиболо, встряхивая густой белоснежной гривой, сверкая свирепыми бледно-голубыми глазами и рыча, как пума, которых он когда-то убивал. Плевал он на свою старость! Горечь в его душе была вызвана не ею. Горькую чашу поднес к его губам единственный сын Рэнсом, который задумал жениться на девушке из семьи Куртисов, последней юной наследнице родовой вражды.

Какое-то время единственными звуками, нарушавшими тишину у дверей лавки, были звяканье оловянных ложек, хлюпанье фруктового сока в глотках ковбоев, стук копыт пасущихся лошадей и меланхолическая песня Сэма, в двадцатый раз за день расчесывавшего свои жесткие каштановые кудри перед кривым зеркалом.

Из дверей лавки можно было видеть раскинувшиеся к югу неровные холмистые просторы прерии с колеблемыми ветром волнами светло-зеленого мескита в низинах и почти черными зарослями чапарраля на вершинах холмов. Через поросшую мескитом равнину изгибами тянулась от ранчо проселочная дорога, которая спустя пять миль выходила на широкий проезжий тракт, ведущий в Сан-Антонио. Солнце опустилось так низко, что малейшая возвышенность отбрасывала тень длиною в целые мили в залитом солнцем море травы.

Вечерами слух бывает острее, чем зрение.

Мексиканец Грегорио поднял смуглый палец, чтобы утихомирить скрежет оловянных ложек о жестяные банки.

— Фургон, — сообщил он, — пересекает ущелье Хондо Слышу, колеса стучат. Каменистая там дорога.

— Ну и уши у тебя, Грегорио, — сказал Мустанг Тэйлор, — а я так ничего не слышу, кроме птичьего пения в кустах да трепыхания зефира в мирных долах.

Спустя десять минут Мустанг Тэйлор заметил:

— Вижу пыль от фургона. Он уже по равнине едет.

— Зоркий у вас глаз, сеньор, — улыбаясь, сказал Грегорио.

Милях в двух от ранчо они увидели едва заметное облачко пыли над зелеными волнами мескита.

Спустя двадцать минут до них явственно донесся цокот копыт, а еще через пять минут из зарослей вынырнула пара серых лошадок, истомившихся по овсу и мчавших полупустой фургон с такой легкостью, словно он был игрушечный. Со стороны хижин донесся крик: «El Amo! El Amo!» [7]. Четверо мексиканских мальчишек бросились распрягать лошадей. Ковбои приветствовали прибывший фургон восторженными воплями.

Рэнс Трусдэл бросил поводья на землю и рассмеялся.

— Ищите под парусиной, ребята, — сказал он. — Знаю, чего вы дожидаетесь. Если Сэм еще раз выкинет такую штуку, мы сделаем из его желтых ботинок мишень для стрельбы. Там два ящика. Вытаскивайте их и курите. Всем вам невтерпеж, знаю.

Миновав дождливый район, Рэнс снял с жердей парусиновый верх и бросил его прямо на товары в фургоне. Шесть пар нетерпеливых рук стянули парусину и стали рыться среди мешков и одеял в поисках ящиков с табаком.

Верзила Коллинз, табачный ходок от лагеря Сан-Габриэль, пользовавшийся самыми длинными стременами во всем Техасе, запустил в фургон длинные, как оглобли, руки. Он наткнулся на что-то гораздо более твердое, чем связка одеял, и выволок на свет божий нечто жуткое — грязный бесформенный башмак, скрепленный проволокой и бечевкой. Из рваного края его, точно голова и ноги из панциря потревоженной черепахи, выглядывали пальцы человеческой ноги.

— Ой, ой! — завопил Коллинз. — Рэнс, у тебя тут в поклаже и трупы есть! Что это еще за попрыгунчик?

Курчавый выполз из долгих объятий Морфея, как отвратительный червь из норы. Он высвободился из-под груды мешков и одеял и сидел, осоловело хлопая глазами, как пропойца с похмелья. Лицо его было багровым, одутловатым и помятым и напоминало кусок говядины самого дешевого сорта. Глаза казались заплывшими щелками, нос походил на маринованную свеклу, а волосы были всклокочены до такой степени, что по сравнению с ними самые дикие космы показались бы ухоженными локонами Клео де Мерод[8].

Рэнс соскочил с сиденья и, выпучив глаза, уставился на привезенный им необычный груз.

— Эй ты, овца приблудная, что ты делаешь в моем фургоне? Ты как сюда попал? — спросил он.

Ковбои в восторге окружили фургон. На время они даже позабыли о куреве. Курчавый медленно вертел головой по сторонам. Он огрызался как скочтерьер, и в спутанной бороде белели оскаленные зубы.

— Где я? — прохрипел он пересохшей глоткой. — Какая-то треклятая ферма посреди поля! Какого черта вы приволокли меня сюда? Просил я вас, что ли? Ну чего уставились, охламоны? Отвечайте, или я вам всем морды расквашу.

— Вытащи его, Коллинз, — распорядился Рэнс.

Курчавый поскользнулся и грохнулся навзничь, стукнувшись лопатками об землю. Потом поднялся и сел на ступени лавки, обхватив колени руками, дрожа от обиды и криво усмехаясь.

Тэйлор вытащил наконец ящик с табаком и сбил с него крышку. Шесть самокруток задымили, неся мир и прощение Сэму Ревелу.

— Как ты попал в мой фургон? — снова спросил Рэнс, но на этот раз тоном, требующим ответа.

Курчавому была знакома эта интонация. Так к нему часто обращались кондуктора тормозных вагонов и важные типы в синем с дубинками в руках.

— Я? — проворчал он. — Это вы меня спрашиваете? Я, видишь, собирался заночевать в отеле Менджера, да камердинер на беду забыл мою пижаму. Вот я и залез в фургон на заезжем дворе, понял? Но везти меня на эту цветущую ферму я вас не просил, понял?

— Что это такое, Мустанг? — спросил Малявка Роджерс, в возбуждении забывший про самокрутку. — Чем оно питается?

— Это ящерозавр, Малявка, — ответил Мустанг. — Та самая тварюга, что орет по ночам «вилли-валло» на деревьях в долине. Вот только не знаю — кусается он или нет.

— Ошибаешься, Мустанг, — ввязался в беседу Верзила Коллинз, — у ящерозавров восемнадцать ног и плавники на спине. А этот вон — он бронкоящер. Он под землей живет и кормится вишнями. Отойдите от него подальше. А то шваркнет хвостом — и фермы как не бывало!

Сэм, слывший среди ковбоев космополитом, потому что знал по имени всех барменов в Сан-Антонио, появился в дверях лавки. Он лучше разбирался в естественных науках.

— По-моему, это просто перекати-поле, — заявил он. — Ты где подобрал этого бродягу, Рэнс? Собираешься открыть на ранчо монастырскую гостиницу для нечестивцев?

— Слышь-ка, ребята, — сказал Курчавый, о чью бронированную грудь обламывались все стрелы остроумия, — может, кто из вас, умников, даст мне глотку промочить? Гогочите себе сколько влезет, мне плевать. Я вчера, кажется, до чертиков нализался. — Он обернулся к Рэнсу: — Эй вы там! Это вы уволокли меня на вашей окаянной степной посудине, как вербовщик матроса с попойки. Просил я вас везти меня на эту ферму? Мне опохмелиться надо. Я на куски разваливаюсь, понял?

Рэнс видел, что нервы бродяги напряжены до предела. Он отрядил одного из мексиканских мальчишек в дом за стаканом виски.

Курчавый жадно выпил. В глазах его зажглась искорка благодарности, и в них появилось осмысленное выражение, точь-в-точь как у верного пса.

— Благодарствую, босс, — сказал он, сразу успокоившись.

— Отсюда до ближайшей железной дороги не меньше тридцати миль. А до ближайшего кабака — так и все сорок, — сказал Рэнс.

Курчавый бессильно опустился на ступени лавки.

— Ну, раз уж ты тут — пошли со мной, — сказал фермер. — Не выгонять же тебя в степь. Тебя и кролик на куски раздерет.

Он повел Курчавого к большому навесу, где стояли повозки. Там он поставил складную парусиновую койку и принес одеяла.

— Спать ты, верно, не сможешь, — сказал Рэнс, — поскольку ты свистел носом двадцать четыре часа подряд. Но можешь пробыть тут до утра. Я велю Педро принести тебе чего-нибудь пожевать.

— Не смогу! — фыркнул Курчавый. — Да я неделю подряд могу проспать. Слышь-ка, приятель, а подымить у тебя не найдется?

Пятьдесят миль проехал Рэнсом Трусдэл в этот день.

И все же вот что он сделал.

Старый Киова Трусдэл сидел в своем плетеном кресле и читал при свете большой керосиновой лампы. Рэнс положил у его локтя пачку свежих газет, привезенных из города.

— Вернулся, Рэнс? — сказал старик, поднимая взгляд. — Сын, — продолжал старый Киова, — я сегодня весь день думаю о том, про что мы с тобой толковали.

Я хочу, чтобы ты еще раз подтвердил мне то, что сказал.

Я жил ради тебя. Чтобы оберечь тебя, я сражался с волками, индейцами и белыми висельниками. Матери своей ты не помнишь. Я научил тебя метко стрелять, лихо скакать верхом и честно жить. Я из кожи лез, чтобы нажить побольше долларов, и все они достанутся тебе. Ты будешь богачом, Рэнс, когда моя жизнь дотлеет, как головешка от костра. Это я вылепил тебя таким, каков ты есть. Я вылизывал тебя, как самка леопарда вылизывает своих детенышей. Ты не только за себя в ответе. Не забывай, что в тебе течет кровь Трусдэлов. Ну а теперь, я думаю, мы покончим с этой чепухой насчет девушки из семьи Куртисов?

— Повторяю вам еще раз, — раздельно произнес Рэнс. — Раз во мне течет кровь Трусдэлов и вы мой отец, то я никогда не женюсь на девушке из семьи Куртисов.

— Славный мальчик, — сказал старый Киова. — Ну а теперь ступай поужинай.

Рэнс пошел на кухню, находившуюся в глубине дома. Педро, повар-мексиканец, вскочил, чтобы подать ужин, который подогревался на плите.

— Дай мне только чашку кофе, Педро, — сказал Рэнс и стоя выпил ее. — И вот еще что… Под навесом для фургонов на койке лежит бродяга. Вынеси ему поесть, да побольше захвати, на двоих примерно.

Рэнс отправился к мексиканским хижинам. Навстречу выбежал мальчик.

— Мануэль, можешь поймать мне Ваминоса? Он пасется на маленьком выгоне.

— Конечно, сеньор! Я видел его всего два часа назад у самой калитки. На нем аркан накинут.

— Тогда поскорее приведи ёго сюда и оседлай.

— Я мигом, сеньор!

Вскочив на Ваминоса, Рэнс пригнулся в седле и, сжав коленями бока лошади, галопом понесся на восток, мимо лавки, на пороге которой сидел Сэм и при свете луны терзал струны гитары.

А теперь — слово о Ваминосе, добром мышастом коне. Мексиканцы, у которых есть сотни определений для масти лошади, называли его gruyo. Это был чалый серого цвета с рыжеватыми подпалинами, если вы можете представить себе такое. По спине его от гривы до хвоста шла черная полоса. Казалось, он будет жить вечно. Землемерам и за год не намерить столько миль, сколько он способен был проскакать за день.

На расстоянии восьми миль от дома Рэнсом разжал колени, и Ваминос остановился под раскидистой ратамой. Желтые цветы ратамы источали аромат, который мог бы посрамить запах лучших французских роз. При свете луны земля казалась гигантской вогнутой чашей, а небо — крышкой из хрусталя. На поляне пять кроликов прыгали и резвились, как котята. Впереди, на расстоянии восьми миль, тускло светилась звездочка, которая почему-то находилась ниже горизонта. Всадники, для которых она по ночам часто служила ориентиром, знали, что это светится дом на ранчо де лос Ольмос.

Спустя десять минут Йенна Куртис прискакала к ратаме на своем низкорослом гнедом Танцоре. Молодые люди, склонившись с седел, крепко пожали друг другу руки.

— Я мог бы подъехать ближе к твоему дому, — сказал Рэнс, — но ты никогда мне этого не позволяешь.

Йенна рассмеялась. В полумраке можно было различить ее крепкие белые зубы и бесстрашные глаза. В ней не было ни намека на чувствительность, несмотря на лунную ночь, благоухание ратамы и присутствие Рэнса Трусдэла, красавца возлюбленного. Но все-таки она прискакала сюда, за восемь миль, чтобы встретиться с ним.

— Сколько раз я повторяла тебе, Рэнс, — сказала она, — что мы должны встречаться на полдороге, потому что я твоя полуневеста. Только полуневеста, не больше.

— Ну как? — спросил Рэнс.

— Я пыталась, — ответила Йенна с чуть заметным вздохом. — Я заговорила с ним об этом после обеда; мне казалось, что в это время он будет подобрее. Приходилось тебе, Рэнс, будить льва, по ошибке приняв его за котенка? Он чуть весь дом не разнес. Все кончено. Я люблю папу, Рэнс, да и боюсь его тоже. Он заставил меня пообещать, что я никогда не выйду замуж за человека из семьи Трусдэлов. Вот и все. Ну а у тебя вышло что-нибудь?

— То же самое, — медленно сказал Рэнсом. — Я пообещал ему, что его сын никогда не женится на девушке из семьи Куртисов. Не смог я пойти ему наперекор. Уж больно он стар. Прости меня, Йенна.

Девушка перегнулась с лошади и накрыла ладонью руку Рэнса, лежащую на луке седла.

— Никогда не думала, что еще больше полюблю тебя за то, что ты отказался от меня, — горячо проговорила она. — Но это так и есть. А теперь мне пора обратно, Рэнс. Я тайком улизнула из дома и сама оседлала Танцора. Доброй ночи, сосед.

— Доброй ночи, — отозвался Рэнс. — Поосторожней скачи через барсучьи норы.

Они повернули коней и поскакали в разные стороны. Йенна повернулась в седле и звонко крикнула:

— Не забудь, Рэнс, я твоя полуневеста!

— Пропади они пропадом, все эти родовые распри и драки, — зло шептал ветру Рэнс, несясь галопом обратно на ранчо.

Отведя коня на маленький выгон, Рэнс отправился к себе в комнату. Там он открыл нижний ящик старинного комода, чтобы вынуть пачку писем, которые Йенна присылала ему как-то летом, когда гостила в Миссисипи. Ящик заартачился, и Рэнс свирепо рванул его на себя, как это свойственно людям. Ящик вывалился и ободрал ему кожу, как это свойственно ящикам. Откуда-то выпало старое, сложенное вчетверо пожелтевшее письмо. Вероятно, оно завалялось в одном из верхних ящиков. Рэнс поднес его к лампе и с интересом прочел.

Затем он надел шляпу и направился к одной из мексиканских хижин.

— Тиа Хуана[9],— сказал он, войдя. — Я хотел бы поговорить с тобой.

Древняя седоголовая мексиканка с лицом, иссеченным морщинами, поднялась с деревянной скамеечки.

— Сиди, — сказал Рэнс, снимая шляпу и опускаясь на единственный стул, имевшийся в хижине.

— Кто я такой, Тиа Хуана? — спросил он по-испански.

— Дон Рэнсом, наш добрый друг и хозяин. Почему вы спрашиваете об этом? — удивленно произнесла старуха.

— Тиа Хуана, скажи мне, кто я такой? — повторил Рэнсом, пристально глядя ей в глаза.

Испуг отразился на лице женщины, она нервно сжала в руках кончик своей черной шали.

— Кто я такой, Тиа Хуана? — в третий раз спросил Рэнсом.

— Тридцать два года прожила я на ранчо Сиболо, — сказала Тиа Хуана. — Я думала, меня похоронят в роще за садом до того, как это выплывет наружу. Заприте дверь, дон Рэнсом, и я расскажу вам. Вижу по вашему лицу, что вы уже все знаете.

Целый час провел Рэнсом в хижине старой мексиканки. Когда он возвращался домой, его окликнул из-под навеса Курчавый.

Бродяга сидел на койке, болтая ногами и покуривая.

— Слышь, приятель, — проворчал он, — не дело так обходиться с человеком, коли ты его похитил. Я сходил в лавку, взял бритву у этого красавчика и соскреб бороду. Но разве это все, что человеку надо? Слышь, плесни-ка мне в стакашку еще пальца на три виски. Я ведь не Вносил тебя тащить меня на эту чертову ферму.

— А ну-ка подойди сюда, к свету, — сказал Рэнс, пристально разглядывая его.

Курчавый угрюмо встал и сделал несколько шагов ему навстречу.

Его лицо, гладко выбритое, казалось преображенным. Волосы были причесаны и причудливой волной опускались справа на лоб. Лунный свет сострадательно смягчил разрушения, причиненные пьянством. Орлиный, красивой формы нос и небольшой квадратный подбородок с ямкой посредине придавали его лицу своеобразную привлекательность.

Рэнс сел в ногах койки и с любопытством взглянул на бродягу.

— Откуда ты взялся? Есть у тебя где-нибудь дом или родня?

— Я-то? Как же, я герцогского рода, — сказал Курчавый, — я сэр Реджинальд. Э, брось! Насчет своих предков я ничего не знаю. Я всегда был бродягой, с тех пор как помню себя. Слышь, приятель, дашь ты мне сегодня хлебнуть или нет?

— Ответишь на мои вопросы, тогда, может, и дам. Как ты стал бродягой?

— Я-то? — сказал Курчавый. — Ну, эту профессию я облюбовал с малых лет. Выбора, знаешь, не было. Помню только, что хозяином у меня был здоровенный ленивый бродяга по прозвищу Чарли Бифштекс. Он посылал меня по домам побираться. Я был тогда от горшка два вершка — до дверной щеколды не доставал.

— А он не говорил тебе, как ты к нему попал?

— Один раз, когда он был трезвый, он сказал, что выменял меня на старый шестизарядный револьвер и шесть монет у ватаги пьяных мексиканцев — стригалей овец. Да что толку! Больше-то я все равно ничего не знаю.

— Ладно, — сказал Рэнс. — Вижу, ты и впрямь отбился от стада. Придется пометить тебя клеймом ранчо Сиболо. Завтра же приставлю тебя к работе в одном из наших лагерей.

— К работе! — презрительно фыркнул Курчавый. — Ты за кого меня принимаешь? Этот розово-желтый красавец из лавки рассказывал мне, как ваши обормоты день-деньской гоняют коров да бегают наперегонки с очумелыми овцами. Думаешь, и я буду с ними за компанию? Э, нет, забудь про это, приятель.

— Ничего, привыкнешь — понравится, — сказал Рэнс. — Так и быть, пришлю тебе с Педро еще виски. Вот увидишь, я сделаю из тебя первоклассного ковбоя.

— Из меня? — воскликнул Курчавый. — Бедные будут те коровы, что попадут под мою опеку. Лучше пусть друг за дружкой гоняются. Так не забудьте про мой «ночной колпак», босс.

Прежде чем вернуться в дом, Рэнс зашел в лавку. Сэм Ревел с сожалением снимал свои ботинки, готовясь ко сну.

— Едет кто-нибудь из ребят завтра утром в Сан-Габриэль? — спросил Рэнс.

— Верзила Коллинз, — кратко ответил Сэм. — Почту везет.

— Скажи ему, чтобы захватил с собой бродягу и держал его там, пока я не приеду.

Через день, когда Рэнс Трусдэл спешился в лагере Сан-Габриэль, он увидел Курчавого, который сидел на своих одеялах и виртуозно ругался. Ковбои не обращали на него ни малейшего внимания. Он был с головы до ног покрыт пылью и грязью. Видно было, что одежда его сдает последние позиции в борьбе за сохранение приличий. Рэнс подошел к старшему лагеря, Рэббу Пижону, и заговорил с ним.

— Сидит как сыч, — сказал Рэбб. — Работать не хочет. Сроду не видел такого нелюдя. Я не знал, что ты хочешь сделать с ним, Рэнс, и потому решил, пускай себе сидит. Ему это вроде нравится. Ребята уже раз десять приговорили его к смерти, но я сказал им, что ты, видать, приберегаешь его для какой-нибудь особой пытки.

Рэнс снял куртку:

— Нелегкая, видно, предстоит мне работа, Рэбб, но выполнить ее придется. Я должен сделать человека из этого отброса. Для того я и приехал в лагерь. — Он подошел к Курчавому.

— Братишка, — сказал он, — тебе не кажется, что если бы ты как следует вымылся, то меньше отравлял бы атмосферу, находясь в кругу себе подобных?

— Отвали, фермер, — саркастически ответил Курчавый, — Вилли пошлет за своей нянечкой, если захочет принять ванну.

Charco, или водоем, в котором поили скот, находился на расстоянии двенадцати ярдов. Рэнс схватил Курчавого за шиворот и поволок его к воде, как мешок с картошкой. Затем с силой и меткостью метателя молота он зашвырнул этого недостойного отпрыска цивилизации далеко в воду.

Курчавый вылез на берег, отфыркиваясь, как дельфин.

Рэнс протянул ему кусок мыла и полотенце из грубого полотна.

— Отправляйся на другой конец водоема и пусти все это в дело. Рэбб даст тебе в фургоне сухую одежду.

Бродяга повиновался без возражений. К ужину он вернулся в лагерь. Он был почти неузнаваем в новой синей рубашке и коричневых парусиновых брюках. Рэнс краем глаза наблюдал за ним.

— Господи, только бы он не оказался трусом, — говорил он себе. — Неужто он трус?

Его сомнения вскоре рассеялись. Курчавый подошел прямо к нему. Его бледно-голубые глаза гневно сверкали.

— Ну вот, я уже чистый, — сказал он, — так что теперь и поговорить можно. У вас тут, вижу, пир горой. Вы, бандюги, думаете, что можно измываться над человеком, раз ему некуда уйти? Ладно. Ну а это как вам покажется?

И Курчавый влепил Рэнсу оглушительную затрещину. Отметина от его пальцев красным пятном осталась на левой скуле.

Рэнс счастливо улыбнулся.

Ковбои и по сей день еще рассказывают о потасовке, которая за этим последовала.

Где-то среди своих беспокойных скитаний по городам Курчавый овладел искусством самозащиты. Фермер же был вооружен лишь могучей силой, цветущим здоровьем и выносливостью, которые обычно являются следствием правильного образа жизни. Так что шансы почти уравнивались. Формальных раундов не было. Наконец здоровая печень победила. Курчавый в последний раз был сбит с ног неуклюжим, но мощным ударом скотовода, да так и остался лежать на траве, глядя в небо непримиримым глазом.

Рэнсом подошел к бочке с водой и, вынув затычку, подставил под струю залитую кровью скулу.

На лице его сияла довольная улыбка.

Много пользы могли бы извлечь педагоги и моралисты, если бы они ознакомились с воспитательным курсом, который прошел Рэнсом со своим подопечным за тот месяц, что он пробыл в лагере Сан-Габриэль.

У скотовода не было никаких особых теорий. Весь его педагогический багаж состоял из умения объезжать лошадей и веры в породу.

Ковбои видели, что их хозяин стремится сделать человека из этого диковинного млекопитающего, которого он поселил среди них, и молчаливо согласились составить штат ассистентов. Но у них была своя система воспитания.

Первый курс Курчавый усвоил довольно быстро. В самое короткое время он свел дружбу с мылом и полотенцем. Больше всего радовало Рэнсома, что его «питомец» с каждым разом поднимается на ступеньку выше. Правда, расстояние между ступеньками иногда бывало значительным.

Однажды он нашел в палатке с провизией кварту виски, которую свято берегли на случай укусов гремучей змеи, и шестнадцать часов провалялся на траве мертвецки пьяный. Но как только он смог встать на ноги, первым его побуждением было схватить мыло и полотенце и направиться к водоему. А в другой раз, когда с фермы прислали угощение — корзину свежих помидоров и зеленого лука, он слопал все еще до того, как ковбои вернулись в лагерь ужинать.

Парни придумали для него казнь на свой манер. В течение трех дней они не заговаривали с ним и лишь отвечали на его вопросы. При этом они обходились с ним с преувеличенной вежливостью. Друг друга они разыгрывали, вышучивали, высмеивали; дружески, но довольно чувствительно дубасили, беззлобно ругали и проклинали. Но с Курчавым они были неизменно вежливы. Он все это видел и был глубоко уязвлен, на что и надеялся Рэнсом.

Однажды ночью подул холодный и влажный ветер — нортер. Уилсон, самый младший из ковбоев, уже два дня лежал в лагере в жару и лихорадке. Когда Джо поднялся спозаранку, чтобы приготовить завтрак, он увидел, что Курчавый спит сидя, прислонившись к фургонному колесу и завернувшись в одно лишь седельное одеяло, а все остальные его одеяла лежат на Уилсоне, защищая парнишку от ветра и дождя.

На третью ночь после этого случая Курчавый завернулся в одеяла и улегся спать. Тогда остальные ковбои бесшумно поднялись и приступили к приготовлениям. Рэнс увидел, как Верзила Коллинз привязывает веревку к луке седла, а остальные вытаскивают револьверы.

— Спасибо, ребята! — сказал Рэнсом. — Я ждал, что вы это сделаете, но сам просить не хотел.

С полдюжины револьверов открыли пальбу, дикие вопли огласили воздух… Верзила Коллинз несся галопом, перескакивая через Курчавого и волоча за собой седло. Это был для них всего лишь способ нежно разбудить свою жертву. Затем они в течение часа старательно изводили Курчавого шутками и насмешками, согласно кодексу ковбойских лагерей. А когда он делал попытку протестовать, его распластывали на одеяле и от души лупили кожаными штанами.

Все это означало, что Курчавый удостоился рыцарских шпор, что он прошел обряд посвящения в ковбои. Никогда больше не будут ковбои вежливы с ним. Но отныне он станет их товарищем, другом, с которым они будут скакать стремя в стремя, нога к ноге.

Когда потеха закончилась, все руки потянулись к огромному кофейнику, который Джо поставил на огонь, чтобы угостить всех на ночь чашкой яванского кофе. Рэнс наблюдал за новоиспеченным рыцарем, стараясь понять, дошло ли до него то, что сейчас с ним случилось, и достоин ли он этого. Курчавый со своей кружкой кофе, прихрамывая, проковылял к бревну и сел. Верзила Коллинз пошел следом и сел рядом с ним. Рэбб Пижон сел по другую сторону. Курчавый широко ухмыльнулся.

После этого Рэнс выдал Курчавому лошадь, седло и все необходимое снаряжение и препоручил его Рэббу, велев завершить воспитание.

Спустя три недели Рэнс прискакал с фермы в лагерь Рэбба, который в это время находился в Змеиной долине. Ковбои седлали лошадей, готовясь к выезду. Рэнс разыскал среди них Верзилу Коллинза.

— Ну как там новичок? — спросил он.

Верзила Коллинз усмехнулся.

— Протяни руку, Рэнсом Трусдэл, — сказал он, — и ты можешь дотронуться до него. Не грех будет тебе и пожать его руку, потому что парень он что надо. Лучше ковбоя во всем лагере не сыщешь.

Рэнс пристально взглянул на яснолицего, бронзовокожего ковбоя, стоявшего рядом с Коллинзом. Неужто это Курчавый? Рэнс протянул руку, и Курчавый сжал ее могучим пожатием укротителя мустангов.

— Я хочу взять тебя с собой на ферму, — сказал Рэнсом.

— Ладно, приятель, — благодушно согласился Курчавый, — только я хотел бы вернуться назад. Слышь, друг, ферма у тебя классная. По мне, так нет лучше забавы, чем гонять коров с этими молодцами. Все они симпатяги.

Прискакав на ранчо, они спешились перед домом. Рэнс попросил Курчавого подождать у двери, а сам вошел в комнату. Старый Киова читал, сидя за столом.

— Доброе утро, мистер Трусдэл, — сказал Рэнс.

Старик резко вскинул седую голову.

— Что это значит? — спросил он. — Почему ты называешь меня «мистер»?

Но, взглянув в лицо Рэнсу, он осекся, и рука его, державшая газету, слегка задрожала.

— Мальчик, — с трудом проговорил он, — как ты узнал?

— Все в порядке, — улыбаясь, сказал Рэнс. — Тиа Хуана рассказала мне, я ее заставил. Все вышло случайно, но беспокоиться вам не о чем.

— Ты был мне вместо сына, — сказал старый Киова дрожа.

— Я знаю, Тиа Хуана рассказала, что вы усыновили меня, когда я был совсем малышом, взяв у переселенцев, ехавших на Запад. И она сказала, что ваш маленький собственный сын пропал или убежал в тот самый день, когда мексиканцы — стригали овец перепились и ушли с фермы.

— Наш мальчик пропал, когда ему было два года, — сказал старик. — А потом мимо проезжал фургон с переселенцами, которые хотели сбыть с рук мальчонку. И мы усыновили тебя. Не думал я, что ты когда-нибудь узнаешь про это, Рэнс. А о нашем мальчике мы с тех пор ничего не слыхали.

— Он тут, рядом, если только я не ошибаюсь, — сказал Рэнс и, открыв дверь, поманил Курчавого. Тот вошел в комнату.

Сомнений быть не могло. У старика и юноши были те же волнистые волосы, тот же нос и подбородок, те же бледно-голубые глаза навыкате.

Старый Киова взволнованно вскочил.

Курчавый с любопытством огляделся вокруг. Странное выражение появилось на его лице. Он указал пальцем на противоположную стену.

— А где же тик-так? — спросил он отрешенно.

— Часы! — вскричал старый Киова. — Тут были большие стоячие часы! Но как ты…

Он обернулся к Рэнсу, но того уже не было в комнате.

Ваминос, добрый мышастый конь, унес его уже на добрых сто ярдов от фермы. Сквозь пыль и заросли чапарраля он мчал его рысью на восток, туда, где находилось ранчо де лос Ольмос.

Примечания

1

Слова из знаменитого монолога Гамлета «Быть или не быть» в трагедии Шекспира «Гамлет» (акт 3, сцена 1).

2

Нортер — техасский северный ветер, дующий с большой силой и вызывающий внезапное резкое падение температуры.

3

Морфей — в античной мифологии бог сновидений, один из сыновей бога сна Гипноса.

4

Бизон (исп.).

5

Вязы (исп.).

6

Первые поселенцы Юго-Запада создавали добровольные военные отряды для защиты своих поселений от набегов грабителей, конокрадов, угонщиков скота и т. д. Рэнджеры — одно из наименований жителей Техаса.

7

Глубокое (исп.).

8

Клео де Мерод — французская актриса, прославившаяся своей красотой.

9

Тетушка Хуана (исп.).

Content

О. Генри
Высочайшее отречение

Примечания