Дарья Варденбург

Правило 69 для толстой чайки

Для среднего и старшего школьного возраста

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Варденбург Д., текст, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2017

* * *

С благодарностью моей дочери Саше.

Д. В.

Действующие лица этой истории вымышлены, все совпадения с реально существующими людьми случайны.

13 дней до чемпионата

Я твой доктор, и я говорю тебе открыть рот

– Свадьба, – четко, будто сплюнула, сказала Тоха. И ни с того ни с сего свистнула так, что у меня правый глаз зажмурился.

Мы стояли на дальнем конце пирса – там, где бетонные плиты крошатся и сползают в воду, где растут между серых осколков одуванчики и где чайки гадят особенно охотно – тут повсюду их белые метки, словно они сметаной с неба кидаются. Нам хорошо было видно, как по берегу катилась, спотыкаясь и хохоча, пестрая гурьба. В центре жених в отливающем синевой костюме и невеста в белой пене платья, вокруг мужчины с торчащими из пиджаков животами и женщины с голыми плечами, а по краям фотографы – как надоедливые мухи, в черных футболках и черных джинсах. Жужжат аппаратурой. Ясно, свадьба приехала к Шевцову. По выходным в яхт-клуб являются все свадьбы города, они катаются на «Нике», пьют на веранде, орут, визжат и лезут купаться с пирса, хотя в яхт-клубе купаться нельзя – Шевцов повесил плакат.

На свист Тохи кто-то из мужчин приветственно заорал. Жених остановился, чуть присел, подхватил невесту на руки и понес. Фотографы защелкали затворами. Я перевел взгляд на пришвартованную «Нику» – единственную чистую яхту в ряду столетиями не мытых посудин. Шевцов, как будто не замечая приближения свадьбы, стоял в кокпите спиной к берегу и спокойно сматывал конец в бухту, хотя у него и так концы всегда аккуратно убраны.

– Кораблики… восторг! – донеслось из гущи свадебных гостей.

Шевцов сложил конец в рундук, закрыл крышку, проверил, плотно ли она закрылась, и только тогда повернулся. Ровно в тот момент, когда свадьба добралась до «Ники» и краснолицый жених остановился у трапа, чтобы поставить невесту на землю. Шевцов всегда все делает вовремя. Невеста принялась поправлять свое вспененное платье и выворачивать шею, проверяя, все ли в порядке с платьем с тыла. Шевцов подал даме руку и помог ступить на борт.

Он тем любезней, чем сильней

От пассажиров устает.

И, улыбаясь терпеливо,

Хмельным он руку подает

И молча слушает тот вздор,

Что люди без конца лопочут.

И дамы пьяной томный взор,

И то, что ее муж рокочет

О своих мыслях и делах, –

Весь этот «ох» и этот «ах»

Шевцов выносит час за часом

И никогда не позволяет

Себе высокомерный тон

Или презрения гримасу.

– Отвлекаешься, – толкнула меня локтем Тоха.

Я кивнул, но не двинулся с места. На «Нике» уже собралось человек десять, считая фотографов. Те, кому места не хватило, остались на пирсе ждать своей очереди – большие свадьбы Шевцов катает в несколько приемов. Паруса во время таких катаний он не поднимает – если только грот, да и то чтобы фотографы могли снять жениха и невесту на фоне паруса, а не ради того, чтобы ветер ловить. «Ника» бороздит водохранилище под двигателем, испуская нескончаемое «др-др-др» и зарабатывая деньги.

– Пора, – Тоха тряхнула меня за плечо.

Шевцов завел двигатель, отдал швартовы и стал отходить. Я видел «Нику» идущей под парусами только дважды: один раз, когда Шевцов участвовал в майской регате наших дряхлых посудин, и другой – когда он катал какую-то женщину.

– Начинаем! – гаркнула мне в лицо Тоха. – Я твой доктор, и я говорю тебе открыть ро-от!

Раз тренер, два тренер

Меня зовут Якоб, с буквой «б» на конце, но в наших краях привыкли к Яковам с «в», поэтому меня почти всюду записывают Яковом – у зубного, логопеда, психолога, диетолога, в полиции, ну и так далее. Якобом мне удалось остаться в двух местах – в школе, потому что туда меня записывала мама, а она умеет говорить четко, так что люди различают «б» и «в», и в секции яхт-клуба, потому что я прислал Шевцову свою заявку по электронной почте, а не пытался общаться с ним устно. Шевцов – заведующий хозяйственной частью яхт-клуба и заодно спортивной и воспитательной работой, но тренирует нас не он. Сперва с нами занимался злющий Антон, пока не уехал работать в Москву. Затем с нами полдня возилась железная старуха, какая-то давняя знакомая Шевцова, – мы отжимались, приседали и бегали вокруг водохранилища, пока старуху не скрутил приступ радикулита и она не сказала Шевцову, чтобы поискал кого-нибудь другого. Тогда Шевцов нашел Марусю из педагогического колледжа, но в тот день на тренировке я чуть не утопил Митрофана, и потом на берегу Маруся плакала, а Шевцов заставил меня до девяти вечера драить туалеты в яхт-клубе, а туалеты тут такие, что их вонь стояла у меня в носоглотке еще неделю. И вот теперь у нас совсем нет тренера, и Шевцов, говорят, ищет по всей области и даже по соседним. И сегодня мы заняты не поворотами, стартами и огибаниями знаков гоночной дистанции (обычно их изображают болтающиеся на воде пустые канистры), а гуляем кто где. Митрофан поехал с отцом в спортивный гипермаркет, Тимур валяется на пляже, а мы с Тохой на разбомбленном чайками пирсе осуществляем мое лечение по плану Тохи.

Яблочный табак и чтение мыслей

Первый, то есть первая, кого я увидел, когда пришел на первое занятие в яхт-клуб, была Тоха. Слишком коротко стриженная, в широких джинсах и растянутой майке – она выглядела как парень, но я сразу понял, что это не парень, когда увидел ее глаза, с каким выражением она на меня смотрела – с любопытством, открыто, без всякого стеснения. Парни так не умеют смотреть на других парней – если мы сталкиваемся друг с другом впервые, то ждем подвоха или боимся, что нас как-то не так поймут. Она сидела на траве, ее кеды валялись рядом, в руке у нее была трубка, и эту трубку она курила. Я невольно посмотрел по сторонам, ожидая, что сейчас появится кто-нибудь взрослый и скажет: «А ну брось эту гадость», но вокруг никого не было. Я пришел слишком рано.

Справа стояли запертые эллинги, слева плескалась синяя вода водохранилища, и поросший зеленой растительностью слип уходил в эту воду и растворялся в ее глубине. Я тогда еще не знал, что это слип, и что это эллинги, и вообще как что называется в этом парусном спорте. Но я читал книги про одиночек, которые ходили через океаны, как я за хлебом, – старые книги, их еще мой дед покупал. «За бортом по своей воле» Алена Бомбара, «Немыслимое путешествие» Чэя Блайта, «В дрейфе: семьдесят шесть дней в плену у моря» Стивена Каллахэна. Я смотрел в интернете видео про Майка Перхэма, который в одиночку обошел вокруг света, когда ему было 17 с половиной лет, и про Джессику Уотсон, которая закончила свою кругосветку за три дня до своего 17-летия, и про Лауру Деккер, которая обогнула Землю в 16 с половиной. Лаура собиралась отправиться в кругосветку еще в 14 лет, но голландский суд не разрешил, приговорив ее к занятиям в школе; яхту у нее отобрали, и тогда она сбежала на остров Сен-Мартен, чтобы купить там другую яхту. 14 лет! А мне сейчас 13, я всего на год младше. Я читал, смотрел, снова читал и до того переполнился всем этим, что, когда первого мая увидел объявление у центрального универмага «Открывается секция парусного спорта, звоните и пишите», не подумал как следует и записал у себя на руке e-mail. Не подумал, что мне придется знакомиться с новыми людьми, а я это ненавижу и не умею. И, главное, не подумал, что между кругосветными одиночными плаваниями и тренировками в парусной секции есть некоторая разница.

Так вот, я стоял в тот первый день и смотрел на Тоху, а она пускала дым. Я хотел спросить, что она курит – неужели настоящий табак, а не какие-нибудь там сушеные листья малины. Но не стал открывать рот.

– Это яблочный табак, – сказала Тоха, и мне показалось, что она читает мысли. – Хочешь?

Я помотал головой. Тоха помолчала, разглядывая меня, и я вспотел под ее взглядом и пожалел, что не бегал каждый день последние полгода, как советовал диетолог.

– Ты в секцию? – спросила Тоха.

Я кивнул. Она вынула трубку изо рта.

– Раньше когда-нибудь пробовал?

Я не был уверен, спрашивает она про табак или про парусный спорт, но опять помотал головой. Тоха встала, шагнула ко мне и протянула руку.

– Тоха, – представилась она.

Я пожал ее руку своей потной лапой, глубоко вдохнул, как советовал логопед, и раскрыл рот:

– Й-й-йа…

Я заикаюсь всю свою жизнь.

– Й-й…

Тоха смотрела на меня очень серьезно и продолжала держать мою ладонь в своей. Я, как мог вежливо, вытянул свою ладонь наружу, нашел в кармане штанов останки блокнота и огрызок карандаша – я ношу их с собой по совету психолога – и нацарапал: «Яша». Протянул блокнот Тохе. Она прочла, взглянула на меня, и я дернул блокнот к себе и нацарапал рядом с «Яшей» свое полное имя и снова протянул Тохе.

– Якоб Беккер, – прочла она вслух. – Беккер-стрит, – добавила она и усмехнулась. – Ты что, англичанин?

Вообще-то, Бейкер-стрит, но указывать ей на ошибку я не стал. Я помотал головой и накарябал: «Дед немец».

– А, – кивнула Тоха. – У нас соседи были немцы. Видмайер фамилия. Уехали в Германию. Давно, я еще в первом классе была.

Она подождала, испытующе глядя на меня, но я ничего не написал в ответ.

– Так ты чего, заикаешься, Якоб Беккер? – деловито спросила Тоха.

Я кивнул.

– Лечиться пробовал?

Я кивнул.

– И как?

Тут я уже немного разозлился – сколько можно приставать с вопросами. И написал в блокноте поверх «Яши» и «Якоба Беккера» большими буквами, сильно нажимая на карандаш: «НИКАК».

Тоха замолчала, внимательно разглядывая мои каракули, словно в них заключался код к сейфу с золотыми слитками, а потом подняла голову, посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я что-нибудь придумаю.

Одинокий воин и его боевой слон

Она придумала, что я должен орать и кричать во всю глотку, как сошедший с ума волчище, – сперва «а», «о», «у» и прочие гласные, а потом слоги, какие захочется. Но до слогов я пока не дошел – мне хватает мороки с гласными. Тоха уговорила меня начать сразу после первой тренировки.

В тот день мы два часа мыли свои четыре «оптимиста» – это такие маленькие яхты, похожие на ванночки с мачтами. «Оптимисты» пролежали в эллингах лет десять, пока яхт-клуб пребывал в полумертвом состоянии. Лодки были серые, грязные, опутанные паутиной и облепленные давно опустевшими домиками личинок, а паруса все в черно-зеленых пятнышках плесени. Мы драили эти корыта и присматривались исподтишка друг к другу – точнее, трое из нас присматривались, а Тоха спокойно работала и думала о чем-то своем. Митрофан мне не понравился своим тонким голосом и постоянными смс, которые он отправлял со своего айфона. Тимур мне не понравился своей самодовольной улыбкой и противными рожами, которые он корчил всякий раз, когда ловил мой взгляд, и многозначительно скашивал глаза в сторону Тохи. И я им обоим – Митрофану и Тимуру – тоже, по-моему, не понравился. Через два часа, когда тренировка уже должна была заканчиваться, наш тренер Антон, успевший два раза попить чаю, второпях показал нам, как настраивать парус, и велел спускать лодки на воду по слипу. Тимур пошел первый и поскользнулся на зеленых водорослях, над чем я злорадно поухмылялся. Правда, мы с Митрофаном поскользнулись в свой черед точно так же. Что было с Тохой, я не знаю, потому что как-то упустил из вида ее спуск, – я в тот момент лежал верхней половиной туловища в своем «оптимисте», нижней половиной свисал в воду и пытался каким-то образом оказаться в лодке целиком. Но как только мне это удалось, меня стало уносить прочь от берега. Я забыл все, что нам говорил Антон о парусе и управлении, яхта меня не слушалась, а бежала вперед и вперед, словно издеваясь надо мной. С берега мне кричал всякие страшные слова Антон – я тогда понял, что наш тренер мне тоже не очень нравится. Да и парусный спорт. А этот чертов «оптимист» я просто ненавижу. И вот когда я уже распрощался с надеждой вернуться назад и думал о том, что за час-другой пересеку водохранилище и наконец-то побываю на его противоположном берегу, где, как говорят рыбаки, в камышах водятся метровые щуки и кто-то жутко воет июльскими ночами, – вот когда я обо всем этом думал, с берега за моей спиной донеслось рычание. Сперва далекое, оно стало приближаться, и я рискнул обернуться. Ко мне, вспенивая воду резиновым круглым носом, направлялся риб. Я тогда не знал, что это называется риб. Резиновая надувная лодка с подвесным мотором. И в рибе сидел не взбесившийся Антон, а Сергей Шевцов, спокойный, как глыба льда на Северном полюсе. Он подошел к моему «оптимисту», переключил мотор на нейтральную скорость, подтянул меня к рибу, привязал к моей мачте конец и негромко сказал:

– Грот выбери.

Я ничего не понял. Он понял, что я ничего не понял, и сам выбрал гика-шкот, поставив парус по центру, чтобы он не болтался туда-сюда.

– Поехали, – сказал Шевцов и неожиданно улыбнулся. На полсекунды, не больше, а потом снова – глыба.

Мы поехали, он тащил моего «оптимиста» за собой на буксире. Антон уже успел выгнать остальных на берег, и вся эта компания стояла на берегу и смотрела, как меня ведут назад как бычка на веревке.

– Помогите Яше, – сказал Шевцов, когда мы приблизились к слипу.

Глазевшие на нас Митрофан и Тимур очнулись и поковыляли к воде. Тоха обогнала их, уцепилась рукой за буксировочный конец и подтянула меня поближе к берегу. Пока мы все четверо неуклюже вытаскивали «оптимиста» из воды, Шевцов негромко что-то говорил Антону, и тот слушал с мрачной и виноватой физиономией. Закончив разговор, Шевцов подошел ко мне, пожал мне руку и сказал, что следующая тренировка в пятницу. А потом пожал руки всем остальным по очереди.

– Спасибо за хороший день, – и он пошел к белому корпусу, где на первом этаже было кафе с верандой и его офис, а на втором хранились старые паруса, веревки, всякие мелочи и дюжина сломанных подвесных моторов.

Никто из нас не понял, была благодарность Шевцова искренней или он так иронизировал, – он умеет быть абсолютно непроницаемым. Но в тот момент, когда я смотрел ему вслед, я решил все-таки остаться в секции и дать «оптимисту» шанс.

После тренировки Тоха повела меня на самый дальний конец пирса и стала излагать свой план лечения меня от заикания.

– Давай кричи! – сказала она.

– Э-э-э, – протянул я.

Она фыркнула, велела мне попробовать в десять раз громче – так громко, как только могу, «как будто тебе руку оторвали!» – и, когда я попробовал и закашлялся, встала передо мной, как воин перед боевым слоном, и сказала:

– Не годится. Я буду кричать вместе с тобой. Раз. Два. Три!

– ААААА!

Наш вопль прокатился над водохранилищем и достиг, наверное, ушей того, кто воет июльскими ночами на противоположном берегу.

Дверь офиса на первом этаже белого корпуса распахнулась, и на пороге появился Шевцов.

– Теперь «о», – пихнула меня Тоха. – Раз. Два. Три!

– ООООО!

Шевцов прислонился к косяку, сунул руки в карманы и стоял так, глядя в нашу сторону. Я не мог на таком расстоянии разглядеть выражение его лица.

– Теперь «и», – охрипшим голосом скомандовала Тоха.

Как можно кричать во всю глотку «и», хотел я спросить, но выговорить такой вопрос я бы все равно не смог.

– ИИИИИ!

Это звучало поистине безумно. Истошный вопль двух объевшихся забродившими кактусами койотов.

Человек за бортом

– Хорош на них пялиться, – Тоха развернула меня к себе.

«Ника» медленно, с достоинством выходила из гавани яхт-клуба, сообщая что-то своим размеренным «др-др-др» воде и чайкам. Жених и невеста обнимались возле мачты, позируя фотографам.

– Приступаем как обычно. Раз, – начала Тоха отсчет.

Невеста изогнулась в руках жениха буквой «с», откидываясь назад все дальше и дальше.

– Два.

«Ника» поравнялась с самым дальним концом пирса, где мы стояли, и Шевцов, здороваясь с нами, поднял руку.

– Три!

– ААААА!

Ах, ох, бултых, караул! Я не поверил своим глазам. Жених с невестой покачнулись – неужели испугались нашего вопля? – потеряли равновесие, он разжал объятия, она замахала руками – и полетела в воду с протяжным «а-а-а», который продолжил наше с Тохой «ААААА». Жених тут же рыбкой нырнул за невестой. Чего делать точно не следовало. Каждому должно быть известно, что ни в коем случае нельзя прыгать за упавшим в воду человеком, иначе придется спасать двоих, а не одного. Человеку, оказавшемуся за бортом, надо кинуть спасательный круг. Шевцов кинул в жениха и невесту спасательным кругом, но в ту же секунду с «Ники» сиганули еще двое гостей – они тоже не знали правил поведения на воде и решили принять участие в спасении. Теперь Шевцову надо было вытаскивать из воды четверых.

– Чума, – восхищенно выдохнула Тоха.

Прошлогодние мухи

Шевцов, похоже, не сомневался, что невеста бултыхнулась из-за нас. Иначе он не послал бы нас с Тохой мыть окна в офисе. Тоха водила по стеклу мокрой тряпкой, а я после этого насухо вытирал его скомканной газетой. Еще надо было отмыть добела грязные рамы и подоконники. Пока мы возились, свадьба перекочевала на веранду и принялась за салаты и шашлык. Спасенных переодели в спортивные костюмы, которые Шевцов отыскал на втором этаже, люди согрелись и повеселели. Теперь они со смехом вспоминали подробности происшествия и обсуждали, как будут рассказывать об этом в понедельник коллегам на работе. Шевцов вернулся в офис с пачкой денег, полученных за катание, и сунул их в ящик стола. Закрыв ящик, он устало облокотился о стол, зажмурился и потер голову. У него было такое незащищенное лицо в тот момент – как у актера, снявшего грим. Но он, должно быть, почувствовал, что я за ним наблюдаю, потому что в следующую секунду резко открыл глаза и вернул своему лицу обычное спокойное выражение. Как забрало опустил. Это глупо, наверное, но я подумал, что мне надо потренироваться дома перед зеркалом – я тоже хочу ходить с таким убийственным спокойствием на физиономии. Может, тогда меня перестанут обзывать в школе. Ну, или мне будет просто все равно, что обо мне говорят.

– Детский труд, хо-хо-хо, – заклокотал кто-то над ухом.

Мы с Тохой обернулись и увидели обширный живот Михаила Петровича, председателя спортивного комитета области или чего-то в этом роде. Он был начальником над всеми спортсменами и приезжал пару раз к нам на тренировку. Следом за ним всегда ходила свита – несколько странно похожих друг на друга мужчин в пиджаках и галстуках, я никак не мог запомнить их лиц, они все сливались в одно неопределенное лицо. И сейчас они тоже сопровождали Михаила Петровича – тянулись за ним серой пиджачной вереницей.

– День добрый, – Шевцов вышел из-за стола и пожал Михаилу Петровичу руку.

Свита осталась снаружи и принялась курить, разглядывая нас с Тохой. Мы отвернулись и начали выгребать дохлых мух из щели между рамами, время от времени поглядывая на Шевцова и Михаила Петровича и прислушиваясь к их разговору.

– Через десять дней чемпионат в Петербурге, – сказал Михаил Петрович.

– Через тринадцать, – поправил Шевцов.

– Тренер нужен до зарезу, – продолжил Михаил Петрович.

– Я могу, – ответил Шевцов.

Он выдвинул ящик стола, достал свадебные деньги и отдал Михаилу Петровичу. Тот принялся пересчитывать.

– Ты для другого нужен, – бормотал он, слюнявя купюры. – Хозяйство, бюджет, планирование, отчетность…

Шевцов молча ждал. Закончив считать, Михаил Петрович сунул деньги во внутренний карман пиджака, поглядел на Шевцова и хлопнул его по плечу.

– Чтоб завтра тренер был.

Он провел ладонями по своему пиджаку, словно проверяя, на месте ли деньги, и направился к двери. Проходя мимо нас, Михаил Петрович растянул губы в улыбке и погрозил нам пальцем.

Свита зашевелилась, пропустила Михаила Петровича вперед и двинулась за ним. Они прошли вдоль поляны с флагштоками – пять флагштоков, на одном полощется флаг – и направились к шлагбауму, за которым ждали серые машины. Я обернулся к Шевцову – тот стоял к нам спиной, руки в карманы, и смотрел на старые фотографии, висящие на стене за его столом. Этим снимкам было лет двадцать пять, не меньше, – на них шестнадцатилетний Шевцов со своими друзьями по парусной секции. Тогда дела в яхт-клубе шли явно веселее – на фотографиях полно красивых лодок и улыбчивых людей. Даже Шевцов на этих фотографиях улыбается до ушей. На снимках, сделанных зимой, он с друзьями позирует на фоне буеров – от этих буеров давно ничего не осталось. Я, по крайней мере, ни одного в нашем клубе не видел.

– Скажите Митрофану и Тимуру, что завтра тренировка в девять, – не оборачиваясь, произнес Шевцов.

12 дней до чемпионата

Лезем через морг

Прежде чем поехать на тренировку к девяти, я в семь утра совершил взлом и незаконное проникновение. На пару со своей матерью. Накануне вечером мы с ней разработали план, сидя на кухне и поедая диетический творог. Мать уже второй год не оставляет попыток уменьшить мой вес. Чтобы воодушевлять меня примером, она сама каждый понедельник садится на диету, но к пятнице не выдерживает и покупает коробку пирожных «картошка». Вчера была среда, поэтому до «картошки» дело еще не дошло – холодильник оккупировали молочные продукты с нулевой жирностью.

«Лезем через морг», – написал я на салфетке. Мать прочла, подавилась творогом и замотала головой. Прическа у нее была примерно как у Тохи – стриженый газон. Мать состригла волосы неделю назад, а то, что осталось, выкрасила в красный. «Психанула», – сказала она мне, когда пришла домой из парикмахерской.

– В морг – ни за что, – отрезала мать. – Покажи схему.

Я показал схему больницы, которую срисовал из интернета.

– Вот, – ткнула мать пальцем в левое крыло. – Кухня. По крайней мере, я там была, когда ходила за чаем, и помню, как оттуда попасть в ПЖП.

ПЖП – это «патология желчевыводящих путей», хотя лежащие в этом отделении пациенты называют его «полной жопой». В ПЖП лежит наш дед. То есть мой дед и материн отец.

«А как попадем в кухню?» – написал я на салфетке.

Молоток и его возможности

Мы взяли с собой отвертки, пассатижи, клещи, молоток, стамеску – словом, все инструменты, какие у нас были. Мать положила их в свою огромную джинсовую сумку с вышитой на ней рыжей лисой и прикрыла сверху дедовыми штанами и футболкой. Я нес толстую тетрадь и пенал с карандашами. Если мы сегодня же утром не принесем ему человеческие штаны, футболку, бумагу и карандаши, он выпрыгнет из окна или придушит лечащего врача, а то и всё вместе – придушит и выпрыгнет! – так прокричал дед вчера вечером матери по телефону. Не то чтобы мы поверили в его угрозу, но мы знали, как он мучается в этом ПЖП, и готовы были принести все что угодно, лишь бы он немного утешился. Приемные часы в больнице начинались с десяти утра, но мы никак не могли появиться там в десять – у меня тренировка, у матери работа в книжном магазине. Наплевать на деда и навестить его вечером, скажете вы? У вас, может быть, пять дедов в запасе, и все отлично себя чувствуют, а у нас только один, который вот-вот отдаст концы, и ради него мы готовы ломать замок на двери больничной кухни.

– Велосипедный! Это проще простого, – в восторге прошептала мать, когда мы, пробравшись между прутьями чугунной ограды и преодолев заросли колючек, вышли к левому крылу больницы и остановились перед железной дверью.

На двери висел голубой велосипедный трос с кодовым замком. Я подумал, что мать будет подбирать код, но она достала из сумки молоток, просунула его в кольцо троса и стала вращать молоток обеими руками, наматывая трос на ручку. Еще поворот, еще и еще – трос намотался на ручку уже целиком, а мать продолжала, налегая всем телом, по миллиметру поворачивать молоток дальше. Я шагнул к ней, ухватился обеими руками за один конец молотка, она взялась за другой – и мы продолжили вращать молоток вместе. Крак! Замок развалился, его корпус разлетелся на кусочки, и освобожденные концы троса повисли на ручке молотка. Мать быстро огляделась по сторонам – никого – и потянула железную дверь на себя. Готово.

Тысяча тараканов

Под кроватью у деда было чисто и даже уютно, если не считать присутствия белой эмалированной посудины под названием «утка» – такие в больницах используют вместо ночных горшков. И, главное, под этой кроватью хватало места и мне, и матери. Мы сидели, сжавшись и затаив дыхание, а по палате ходила медсестра, ставила соседу деда капельницу и проверяла, воспользовался ли своей уткой другой сосед или снова придется все ему перестилать. Когда она наконец удалилась, мы на четвереньках выползли на свет божий и, отдуваясь, выпрямились.

Дед рывком откинул одеяло – черт, какой же он тощий стал, – выдернул у матери из рук сумку, достал штаны и футболку и принялся лихорадочно переодеваться. Закончив, он кинул под кровать больничную пижаму, поморгал, растерянно огляделся и стал раскачиваться, сидя на кровати, взад и вперед, не глядя нам в глаза. Мать смотрела на него и не шевелилась, и я кожей почувствовал, как она изо всех сил держится, чтобы не заплакать. Я протянул деду тетрадь и пенал, он взял их и сунул под подушку. И сразу же вынул из-под подушки и положил на тумбочку. А потом взял с тумбочки и сунул обратно под подушку.

Сосед с капельницей замурлыкал какую-то песню. Другой сосед, без капельницы, попытался встать, но был он круглый, как колобок, и слабый и только катался с бока на бок, пока мать не подошла к нему и не помогла подняться.

– Благодарю, – прокряхтел он и, попав ногами в тапки, зашаркал в туалет. – Кто опять свет выключил? – донесся оттуда его возглас.

– Как света нет, так тыща тараканов прибегает, – сказал мне дед. – Входишь, выключателем щелк – а они сидят и на тебя глядят. Лучше свет никогда не выключать.

Я кивнул.

– Так, может, их перебить всех? – сказала мать.

Это прозвучало ласково, даже нежно, потому что в этот момент она обняла голову деда и прижала ее к себе. Дед застыл в ее руках, потом медленно высвободился и посмотрел на меня. «Ты как?» – спрашивал он молча. Я улыбнулся одной половиной рта, как взрослый, и пожал плечами. Дед усмехнулся, поднял мохнатые седые брови и протянул руку. Я достал из кармана сложенный вчетверо листок и положил в его ладонь.

Штаны, ботинки, ласты, лыжи,

Коньки, батуты, мячи, – гляди же,

В ангаре таком, что вместил бы город,

Горы вещей, барахла горы,

И все недорого, сколько-то злотых,

Руки тянутся к шапкам и шортам,

Батя ходит и примеряет,

В зеркало смотрит, размеры меняет,

Сын Митрофан обреченно зевает

И размышляет, не взять ли скакалку,

И тут же тоскливо стонет – жалко,

Жалко времени, что с болью тянется

В этом ангаре безмозглой жадности.

Дед молча прочел, хмыкнул и, приподняв одну бровь, а другую опустив, взглянул на меня. Мне стало неловко, и я полез в карман за блокнотом и карандашом, чтобы написать, что я представлял себе вчера Митрофана, как он едет со своим отцом в спортивный гипермаркет, и там все эти вещи… Но дед жестом остановил меня.

– Гут, гут, – прогудел он. – Но мне этого мало, Якоб. Напиши еще и принеси.

Я покраснел и закивал. Мать снова притянула голову деда к себе, погладила его по сутулым плечам и спине – под старой футболкой проступали позвонки и ребра – и прошептала, что нам пора и что мы придем вечером. Она отпустила деда, помахала поющему соседу с капельницей и быстро вышла из палаты. Я рванулся к деду, обнял его и побежал догонять мать.

– До свидания! – донесся из туалета голос второго соседа.

Долгое путешествие Вильгельма Беккера

Мой дед Вильгельм Беккер родился в 1929 году в Крыму. Когда ему было десять лет, его отца, учителя математики, арестовали, обвинили в том, что он хочет уничтожить советскую власть и Советский Союз, и расстреляли. В 1941 году, когда началась война с Германией, всех немцев, живущих тогда в Советском Союзе, выгнали из домов, посадили в товарные вагоны и отправили на вечную ссылку куда подальше. И моего деда – ему исполнилось 13 лет, ровно как мне сейчас, – с его матерью тоже отправили. Сперва на Северный Кавказ, а оттуда в Казахстан. Когда Советский Союз кончился и его республики стали отдельными странами, дед со своей единственной дочерью Евой – моей будущей мамой – уехал из Казахстана и больше никогда туда не возвращался. В Крым он тоже не возвращался, потому что в их старом доме давно жили другие люди и ничего уже не осталось от того большого немецкого села. Он доехал до нашей сонной области и остановился тут. Моей маме, когда она с дедом переехала сюда, было 13 лет. Число 13 кружит вокруг меня, как пчелиный рой вокруг Винни-Пуха, и я начинаю подозревать, что это неспроста.

Дед почти ничего не рассказывает о прошлом – иногда он рисует что-то и пишет в тетрадках, а потом рвет свои рисунки и тексты. Моя мать однажды сказала ему, что напиши, мол, книгу. Солженицын написал, Шаламов написал, Герхард Во́льтер написал – «Зону полного покоя», про ссыльных российских немцев в трудовом лагере. И ты тоже напиши, это же история! Он ей ничего не ответил, а мне сказал как-то раз, когда у него была бессонница и он курил на кухне над своими тетрадками, а у меня тоже была бессонница, и я вышел к нему в четыре утра: «У меня получается не книга, а жалоба. Я так не хочу».

Королевские кубки

– Засунь живот в штанину! – загоготал Тимур.

Проклятый Митрофан со своим папашей, это они виноваты. Они купили в спортивном гипермаркете какие-то идиотские комбинезоны для тренировок – четыре штуки. Тоха влезла, Тимур влез, Митрофан влез – он тощий, как шланг, – а я не влез! Ну, только до половины, а выше пояса уже никак. Потому что я жирный бегемот. У бати Митрофана два консервных завода, и он решил стать спонсором нашей секции. Я видел, как он приходил к Шевцову с упакованными в целлофан и перевязанными бело-сине-красной лентой консервами – это у него такой сувенир, тушенка в цветах российского флага. А теперь комбинезоны купил.

– Давай помогу. – Тоха, дымя зажатой в зубах трубкой, встала рядом и принялась натягивать на меня комбинезон.

Тимур приподнял свои солнечные очки и со значением произнес «о-о», а Митрофан вынул айфон и прицелился, чтобы нас сфотографировать. Тут я уже не сдержался и выбил у него айфон из рук.

– Ты чего? – захныкал Митрофан, падая на колени.

Он поднял айфон с травы, осмотрел его со всех сторон, потыкал по экрану и, бросив на меня обиженный взгляд, сунул айфон в карман своего комбинезона. Тимур рассмеялся – он всегда с таким удовольствием смеется над людьми. Я вырвался из рук Тохи и стал сдирать с себя этот мерзкий комбинезон. И тут же получил по затылку – не больно, совсем легко, но это меня сразу остановило. Это был Шевцов – появился непонятно откуда. Он быстро обвел нас всех взглядом, сдернул с носа Тимура очки и положил их себе в карман, а другой рукой потянулся, чтобы вынуть трубку из Тохиных зубов, но она вовремя увернулась и, шагнув назад, выпустила две густые струи дыма из носа.

– Дракониха, – буркнул Шевцов.

Я воспользовался моментом и снова стал стягивать с себя комбинезон, но только запутался в штанинах и чуть не грохнулся.

– У вас новый тренер, – сказал Шевцов, поддерживая меня за плечо и возвращая мне равновесие.

Тимур насмешливо свистнул.

– Чемпион Европы девяносто первого года, – продолжил Шевцов, не взглянув на Тимура. – Мастер спорта. Мой рулевой.

Мы все повернулись в ту сторону, куда он указал, и увидели невысокого человека в засаленных джинсах и спортивной кофте adadis, небритого, лохматого, красноглазого, с дырявым полиэтиленовым пакетом, в котором лежали какие-то громоздкие предметы. Тоха скептически кашлянула.

– Александр Николаевич Репа, – представил его Шевцов.

В этот момент дырявый пакет в руках Репы не выдержал и порвался, и из него на траву выпали потускневшие от времени золотые и серебряные кубки, какие дают спортсменам за победу на соревнованиях.

Преступление, наказание, снова преступление и снова наказание

За что я хотел утопить Митрофана в тот день, когда тренером у нас была Маруся из педагогического колледжа? Он выложил в интернете видео, где я пытаюсь ответить на вопрос Антона (это, кажется, была предпоследняя тренировка с Антоном), почему я стартую левым галсом, а не правым, хотя «идиоту понятно, что правым стартовать выгодно, у него преимущество, право дороги, дурья твоя башка!». Я бы предпочел не отвечать, но Антон припер меня к стенке эллинга, навис надо мной как коршун и ругал почем зря.

– Д-д-д… п-п-п… – плевался я слюной, и в глазах у меня все темнело от ярости. Я хотел ударить Антона в зубы. Или в солнечное сплетение. И пусть бы он меня тогда исколошматил до смерти, я бы не возражал. Но я не бил, а дрожал и заикался.

Оказалось, что Митрофан снял все это на айфон и тем же вечером выложил в интернет. Видео посмотрели двести человек, но я ничего об этом не знал, пока на запись не наткнулся кто-то из нашего класса и не показал всем остальным в классе и двух параллельных. И как раз в тот день, когда к нам на тренировку должна была прийти Маруся, мне устроили в школе полный apocalypse now. К пяти вечера, к началу тренировки, я уже был в бешенстве и выбирал казнь для Митрофана. Увидев тренера Марусю, я сразу понял, что в ее присутствии можно вытворять все что угодно. Пока мы ходили по дистанции, она сидела в рибе и играла на своем телефоне. Я подошел к Митрофану вплотную, наши борта столкнулись. «Ты чего», – пропищал Митрофан, и я в ту же секунду сграбастал его обеими руками и начал тянуть из лодки. Митрофан завопил и вцепился в мачту. Я слышал, как хохочет Тимур и как Маруся тоненько кричит: «Мальчики!» Митрофан никак не желал выковыриваться из своего корыта, и тогда я просто-напросто перелез в его лодку и ее опрокинул. Мы оба оказались в воде – Митрофан по-прежнему цеплялся за мачту, я стал отдирать его руки, и тут он по-настоящему испугался, и у него стали такие обезумевшие глаза, что я оттолкнул его, напоследок пнув ногой под водой, и поплыл догонять своего «оптимиста».

Ну, а потом были слезы Маруси на берегу, и суровый Шевцов, и мы с Митрофаном, прыгающие на траве, чтобы согреться, – Шевцов велел снять все мокрое и завернуться в огромные дырявые ветровки, принесенные им со второго этажа. Он отвел нас в офис, принес по чашке чая из кафе и, сев напротив нас за стол, спросил:

– В чем дело?

Мы молчали. На окне жужжала муха. На веранде кто-то уронил поднос с ложками и вилками. Шевцов смотрел на нас. Митрофан открыл рот, втянул воздух и, выдохнув, сказал:

– Это я. Я его на телефон снял и в сеть… извини, – добавил он осипшим голосом, косясь в мою сторону.

Он, наверное, ждал, что я кивну, но я отвернулся. И тогда Шевцов назначил мне наказание – мыть туалеты, – а Митрофана посадил за свой ноутбук и велел тут же, при нас, удалить видео и написать на той странице публичное извинение перед «человеком, в чью жизнь я грубо и непозволительно вмешался».

Ведра и канистры

Мастер спорта, чемпион Вселенной и гений тренерского искусства Репа сидел в рибе и засыпал. На коленях он держал пакет с печеньем, откуда съел уже половину, и бутылку кваса, откуда половину выпил. Рядом сидел Шевцов – он, видно, не решался оставить этого Репу одного. Мы ходили по дистанции уже битый час, но Репа не сказал нам еще ни слова и вообще на нас почти не смотрел. Наевшись печенья и запив его квасом, он нахохлился и задремал. Митрофан, Тимур и Тоха были в комбинезонах и выглядели как настоящие спортсмены, ну а мне комбинезон разрешили снять, и я сидел в своем «оптимисте» в джинсах и футболке и неплохо себя чувствовал.

Бам! Кто-то протаранил меня сзади. Я обернулся и увидел бледную физиономию Митрофана.

– Меня Тимур толкнул! – крикнул Митрофан плаксиво.

– Чего врешь! – крикнул Тимур, ухмыляясь.

До Тимура мне было не достать, зато борт Митрофана оказался близко. Я ухватил его рукой, и Митрофан тут же заверещал – наверное, вспомнил прошлый раз. Мне стало смешно, и я взял пластмассовое ведерко, которое полагается каждому «оптимисту» для вычерпывания воды из кокпита, набрал воды за бортом и выплеснул Митрофану в лицо.

Шевцов оглушительно свистнул в тренерский свисток, висевший на груди Репы. Репа вздрогнул, проснулся и заморгал – он был похож на взъерошенную сову. Тимур хохотал, в изнеможении складываясь пополам. Тоха невозмутимо огибала буек-канистру, как будто ничего не произошло. Она выше наших глупостей.

Салфетки для тренера

– Чего вы боитесь? – спросил Репа.

Тоха, Тимур, Митрофан и я сидели за столом на веранде кафе, а по другую сторону стола сидел Репа. Подошла повариха тетя Тама, поставила на стол пять чашек чая, сахарницу и блюдце с нарезанным кружочками лимоном.

– Я кофе пью, – сказал Тимур.

Тетя Тама глянула на него сверху вниз и молча удалилась. Тимур вздохнул и пододвинул к себе чай.

– Десять дней до чемпионата, – начал Репа, размешивая сахар.

Я усилием воли заставил себя положить в свою чашку две ложки сахара, а не три.

– Двенадцать, – сказал Тимур.

– А? – не понял Репа.

– Двенадцать. Дней. До. Чемпионата, – громко и раздельно произнес Тимур, как будто тренер был глухой.

Репа отпил чай, поставил чашку.

– Гоняетесь вы так себе, – сказал он. – Чего вы боитесь, говорите.

И он посмотрел на нас.

– Тимур, чего ты боишься?

– Я?

Репа встал, прошел к барной стойке и вернулся с пачкой салфеток и ручкой. Перед каждым из нас он положил по паре салфеток, а ручку протянул Тимуру.

– Ты первый. Напишите, кто чего боится. До гонок, во время гонок, после гонок. И вообще. Подписываться не надо. Анонимно. Можете разойтись по углам, чтобы никто не подглядывал.

Я такие штуки знаю – мать раз в месяц водит меня к психологу. Нарисуй себя в виде зверя, выбери свои любимые цвета, напиши десять слов, которые характеризуют твое ми-ро-о-щу-ще-ни-е.

– Пиши, немой, – прошипел Тимур, тыча ручку мне в нос.

И, прикрывая написанное рукой, он скомкал свою салфетку и щелчком послал через стол Репе.

Метод Репы

– Мы ветер будем смотреть? – проорал Митрофан, стараясь перекричать шум мотора.

Мы все четверо сидели в рибе вместе с Репой, риб отходил от берега. Репа на вопрос не ответил, он просто смотрел мимо нас вперед, выводя риб из гавани. Тимур что-то сказал, скривив губы, но из-за мотора не было слышно. Позади остался наш загаженный чайками пирс – и вот оно, синее водохранилище, раскинувшееся во все стороны под высоким небом. Мы шли все дальше и дальше, гавань осталась позади, и Репа заглушил мотор. Тишина, только вода плещет о резиновые борта риба, у берега вскрикивают чайки. Репа резко наклонился, схватил Тимура за ноги, дернул их вверх и, опрокинув Тимура, выкинул его за борт. Не успели мы опомниться, он сделал то же самое с Митрофаном. Я, не в силах сбросить с себя оцепенение, даже не пошевелился, когда Репа ухватил за щиколотки меня. Оп! Как это просто, оказывается, секунда – и ты в воде. Плюх. Рядом со мной шлепнулся в воду спасательный круг. Я поднял глаза и увидел Репу и Тоху в рибе. Репа смотрел на нас совершенно спокойно, как будто ничего особенного не произошло, а Тоха переводила взгляд с него на нас и обратно с таким выражением, словно мы все ее страшно разочаровываем своим поведением.

– Буду ждать вас у входа. – Репа завел мотор и пошел по направлению к яхт-клубу.

– Придурок! – крикнул ему вслед Тимур, но Репа даже не обернулся. Возможно, он просто ничего не слышал из-за мотора.

Мы поплыли – а что еще было делать. Спасжилетов на нас не было – Репа нам не сказал их надеть, когда мы садились в риб, а сами мы сделали вид, что забыли, потому что эти плесневелые громоздкие спасжилеты мы ненавидели. Но теперь я пожалел, что на мне нет жилета. Тимур плыл впереди, за ним я, а за мной, вцепившись в спасательный круг, Митрофан. Мы видели, как риб дошел до входа в гавань и там остановился. Мотор затих. Опять тишина. Тишина, наше пыхтение и плеск воды.

– У меня с ногой что-то, – проговорил Митрофан, тяжело дыша и останавливаясь.

Мы с Тимуром продолжали плыть вперед.

– Подождите! – испуганно позвал Митрофан.

Тимур развернулся в воде и со злостью выкрикнул:

– У тебя круг, что ты воешь?

Митрофан качался на воде – оранжевый круг, вцепившиеся в него белые пальцы и два серых вытаращенных глаза. Тимур снова развернулся и погреб к яхт-клубу. Митрофан не двинулся с места, он был напуган до чертиков. Я подплыл к нему, ухватился одной рукой за его круг и потащил за собой как на буксире. Мы ползли с черепашьей скоростью, риб оставался далеко. Тимур уплыл вперед. Он двигался резко, рывками, и я понял, что он так долго не протянет.

– Урод! – проорал Тимур рибу, захлебнулся и зашелся в кашле.

Он продолжал грести, кашляя, но движения его становились все судорожнее. Наконец он остановился и попробовал лечь на воду звездочкой. Сперва его тело ушло вниз, но на второй раз у него получилось, и он лег, уставив лицо вверх и раскинув руки и ноги, и лежал так, пока мы с Митрофаном не доплыли до него. Мы остановились и подождали, пока он решится, – он сначала делал вид, что ему все равно, но потом все-таки сдался и ухватился за оранжевый круг. И мы все трое медленно погребли дальше, собравшись вокруг этого круга, как мальки вокруг брошенного в воду бублика.

Не знаю, сколько времени прошло, пока мы наконец добрались до риба. Нам оставалось еще метров пять, мы совсем выдохлись и пыхтели – три издыхающих кита. Тоха, сняв кеды и джинсы, прыгнула с лодки в воду и поплыла к нам. Она вклинилась между мной и Митрофаном, уперлась в круг руками, а ногами заработала как мотором, поднимая брызги, и стала толкать нас вперед. Репа невозмутимо ждал и, когда мы достигли борта, по очереди вытащил нас из воды. Митрофан так и держал круг до последнего и даже в рибе не выпустил его из рук. Мы сбились в кучу, мокрые и дрожащие, и Репа, заведя мотор, повел риб в гавань. Я услышал, как Митрофан что-то бормочет, оглядываясь на синюю воду, остающуюся позади. Я наклонился к нему поближе и разобрал:

– Я утонуть мог. Я умереть мог.

Сам не знаю почему, я рассмеялся. Все, что с нами только что случилось, и наш дикий вид, и эти слова – все это было так нелепо. Митрофан стукнул меня по коленке слабым кулаком и тоже улыбнулся, хотя лицо у него хотело плакать. Я посмотрел на Тимура – он сидел непривычно тихий и растерянный, не насмехающийся и не ругающийся. Рядом с ним сидела Тоха в мокрой футболке, обхватив руками колени, и глядела в сторону, чтобы не видеть никого из нас. Тимур скосил глаза и посмотрел на нее, на ее колени, руки и плечи, и мне стало не по себе – своим взглядом он как будто превратил ее из Тохи-похожей-на-мальчишку, к которой мы все привыкли, в девушку. В красивую девушку, о которой мы ничего не знаем.

Выживание и взаимовыручка

Мы стояли на берегу перед Репой, в мокрой холодной одежде и с озерами воды в кедах. Репа вынул из кармана наши исписанные страхами салфетки, выбрал одну и прочел:

– Я боюсь упасть в воду и утонуть.

И порвал на мелкие кусочки. Выкинул кусочки в урну. А остальные салфетки аккуратно сложил и спрятал в карман.

– Вы что, псих? – спросил Тимур.

Репа посмотрел на него и сказал:

– Да.

Помедлил и добавил:

– Сегодня у вас была тренировка на выживание и взаимовыручку. Можете так и сказать вашим родителям.

Пещера принадлежит Тохе

Тоха держала меня за руку и вела за собой. Мы прошли мимо эллингов, мимо стоящих на кильблоках динозавров – громадных железных яхт и катеров с гнилыми днищами, они стояли тут годами никому не нужные и покрывались грязью, ржой и мхом. Дошли до ангара, и Тоха дернула железную дверь. Та тяжело, со скрипом отворилась. Внутри были свалены останки лодок, яхт, катамаранов и буеров. Так вот они, буера. Я никогда раньше тут не был. Тоха включила фонарик в телефоне и повела меня сквозь этот бурелом. В дальнем углу за поставленным на попа красно-желтым катамараном лежала туристическая пенка, на ней спальный мешок и на мешке рюкзак. Тоха остановилась, светя фонариком. Я с недоумением поглядел на нее.

– Я здесь живу, – сказала она. – Иногда.

Я поглядел на спальный мешок.

– Мне нужно это место, понятно? – сказала она, как будто я ей в чем-то возражал. – И поэтому Репа может выделывать что хочет, а я не брошу секцию.

«Я брошу», – написал я в блокноте пятнадцать минут назад, когда мы с Тохой стояли на нашем дальнем конце пирса. «Урод и псих», – добавил я, не заметив, что повторяю слова Тимура.

На нас были шевцовские ветровки – ну и трусы, – а больше ничего, потому что наша одежда висела на перилах веранды кафе и сушилась на солнце. Митрофана увез отец, Тимур бросил свой велосипед возле будки сторожа и сел к ним в машину – они вроде бы в одном районе живут. Репа куда-то провалился, Шевцов заполнял бумаги в офисе.

– Не бросай, – сказала мне Тоха.

Я пожал плечами и вопросительно поднял брови.

– Ты слабак, вот так сразу сдаться? – спросила Тоха.

Я помотал головой. Я хотел написать, что мне надоели все эти сумасшедшие тренеры, но Тоха и так все поняла по моему взгляду.

– Пойдем, кое-что покажу, – сказала она, взяла меня за руку и отвела в этот ангар.

В ангаре пахло машинным маслом, железом, сыростью. Неужели она тут ночует, спит в этом спальном мешке? Не хочет ехать домой? Что-то гонит ее из дома? Что-то неприятное, плохое? Я молча задавал эти вопросы и сам понимал, что ответ – да.

Швертбот класса 470

Солнце жарило вовсю, наши вещи высохли, мы переоделись и пошли относить ветровки на второй этаж. Окна на втором этаже были открыты, они выходили на гавань и пирс. Дальше за пирсом синело водохранилище. Несколько рыбацких лодок застыли в неподвижности. Наискосок с юго-востока на северо-запад шел-тарахтел маленький теплоход, который возит туристов от станции к санаторию и обратно. Мы с Тохой застыли у окна, глядя на наше собственное море, и не сразу обратили внимание на Репу, который, шаркая ногами, подошел к двери офиса Шевцова и встал там. Тоха заметила первая, толкнула меня и показала вниз – наше окно находилось ровно над дверью офиса. Мы замерли, наблюдая за Репой. А тот наблюдал через стеклянную дверь офиса за чем-то или за кем-то – за Шевцовым? Он смотрел, напрягшись, вытянув шею. Потом расслабился и, стукнув костяшками в стекло, открыл дверь.

Окна в офисе были тоже открыты, поэтому нам были слышны их голоса. Точнее, голос Репы, потому что Шевцов ничего ему не отвечал.

– Серег, у тебя выпить есть? (Пауза.) Серег, ты чего вообще меня взял? (Пауза.) Меня к детям нельзя, ты чего вообще думаешь.

Тут наступила тишина, и мы с Тохой чуть не выпали из окна от любопытства. Загрохотали шаги, из офиса на улицу вывалились Шевцов и Репа. Шевцов держал Репу за плечо и толкал вперед, а Репа нехотя подчинялся. Они пошли по направлению к слипу. Мы с Тохой, не сговариваясь, кинулись к лестнице, опрокинули по дороге дюжину старых весел и, потратив кучу времени, чтобы снова приставить весла вертикально к стене, затопали вниз. Когда мы добрались до слипа, Шевцов и Репа уже спускали на воду «семидесятку» – старый швертбот класса 470, который обычно стоял на берегу на тележке. Не обращая на нас внимания, эти двое сели в лодку – Репа на руле, Шевцов на шкотах – и пошли. И, когда я увидел их вдвоем на «семидесятке», я понял, что за парень был на одной из старых фотографий вместе с шестнадцатилетним Шевцовым – они сидят в лодке, щурятся на солнце и смеются в объектив, – это был Репа, его рулевой.

Мы стояли с Тохой и смотрели, как их парус уходит все дальше и дальше. Мы ждали долго, но они и не думали возвращаться. Мне пора было к деду в больницу, и я оставил Тоху одну на берегу. Она отказалась ехать со мной в город. И я не знал, куда она пошла тем вечером – на станцию, чтобы вернуться домой, или в ангар, где лежал ее спальный мешок.

Список доктора Кольчугина

– Ваш отец сбежал.

Передо мной стоял двухметровый огненно-рыжий парень в белом халате. Он наклонился и вплотную приблизил свое лицо к моему. Его рыже-зеленые глаза метали молнии, а веснушчатый нос грозно целился в мою переносицу. У сидящих на своих кроватях пациентов был радостно-взволнованный вид – еще бы, наконец-то в этой палате происходит что-то действительно интересное.

Я скосил глаза на раскрытое окно.

– Нет, не через окно, – ответил мне парень. – Он просто ушел за ворота во время прогулки. Это вы принесли ему одежду?

До меня дошло – дед, одетый в свои обычные штаны и футболку, сделал вид, что он не пациент, а посетитель, навещавший родственника в больнице, и сбежал. Ловкий филин, нечего сказать.

Рыжий парень увидел мою улыбку, выпрямился и бросил:

– Следуйте за мной.

Он быстрым шагом вышел из палаты, и я, помявшись, за ним последовал.

– Я лечащий врач, – не оборачиваясь, сказал парень. – Федор Кольчугин.

Он мчался по коридору, задрав свой веснушчатый нос, полы его халата развевались, и медсестры и больные с возгласами «здрасте-фёдр-ваныч» расступались перед ним. Кольчугин резко завернул в кабинет, меня немного занесло на повороте, когда я на полном ходу свернул за ним. Хлопнула дверь, мы остались один на один.

– Надо было подписать отказ от лечения, я бы отпустил, – строго сказал Кольчугин. – Теперь у нас всех будут проблемы – у дежурной сестры, у охраны, у меня. Детский сад какой-то!

На словах про детский сад он покраснел и запнулся. Справившись с возмущением, он взял со стола бланк и протянул мне:

– Возьмешь у отца подпись и принесешь мне.

Объяснять, что дед – это мой дед, а не мой отец, я не стал. На бланке стояло «отказ от оказания медицинской помощи». Я жестом показал, что сам могу расписаться вместо деда. Рыжий замотал головой.

– Надо все делать честно, – сказал он.

Потеребив себя за нос, он обошел стол, сел и принялся строчить что-то на пустом листе бумаги.

– Я тебе дам рекомендации, – сказал он, не переставая писать. – Для отца. Будешь теперь сам его лечить.

Мне показалось, или в его голосе была обида, когда он это произнес? Может быть, он был огорчен тем, что дед сбежал от его лечения? Кольчугин ведь старался, хотел ему помочь.

Я закивал, чтобы показать свою готовность выполнить все указания. Кольчугин встал и протянул мне листок.

– Бросить курить;

– исключить алкоголь;

– гимнастика и прогулки;

– смотреть комедии;

– читать веселые книги;

– говорить родным и друзьям хорошие слова;

– каждое утро – короткая медитация.

Я дочитал до конца и поднял глаза на Кольчугина.

– Про медитацию твой отец в курсе, – быстро ответил тот. – Я занимаюсь с пациентами. Хорошие результаты дает.

Он снова подергал себя за нос, взял у меня листок и приписал внизу с тремя восклицательными знаками: «Принести подписанный отказ!!!» И вернул листок мне.

– Ты вообще говорить умеешь? – ворчливо, но уже добродушно спросил он. – Хоть бы спасибо сказал. Или до свидания.

Я взял у него ручку и написал под его словами про отказ: «Большое спасибо, вы хороший врач. До свидания!»

Когда рыжий Кольчугин встретил меня в палате со словами «ваш отец сбежал», я в первую секунду подумал про своего отца, а не про деда. Дело в том, что мой отец тоже сбежал – месяца через три после того, как я родился. Мать так на него обиделась, что никогда к нему с тех пор не ездила и ему не разрешала к нам приезжать. А сбежал он в Санкт-Петербург. И через двенадцать дней я там буду на чемпионате.

Нужна помощь

Дома деда не оказалось. Я, голодный как волк, слопал на кухне четыре бутерброда с обезжиренным сыром, но решение ко мне так и не пришло. Где искать деда? Надо ли сейчас же написать матери смс и рассказать про его побег? Она ничего не знает, в больницу она со мной не ездила. Мать до восьми вечера стоит в книжном магазине за кассой, а потом у нее танцы и встреча с кем-то, не знаю с кем. Она предупредила, что будет поздно. Лучше пока ничего ей не говорить, а то начнет волноваться, кусать ногти, плакать, звонить в полицию и бог знает что еще вытворять. У нее нервы.

Я пошел в комнату, включил компьютер и зашел в интернет. На новостном сайте нашего города никаких сообщений о сбитых машиной стариках не было. Хорошо. Я открыл свою почту – ноль входящих. В папке «спам» письмо из школы – поздравляли с окончанием учебного года и желали «плодотворных каникул». Я вернулся в папку «входящие» и, рассеянно глядя на старые письма, стал размышлять, куда мог пойти дед. На речку, где любил рыбачить? В магазин, где покупал пиво? К своему другу Петрову? Петров умер полгода назад.

Время шло, солнце закатывалось за крыши девятиэтажек. Я подошел к окну, выглянул во двор. На лавке у подъезда сидели три соседа в тренировочных штанах и шлепанцах. Они передавали друг другу пластиковую бутылку с пивом и курили. Им не приходило в голову «исключать алкоголь и бросать курить», они еще не были знакомы с доктором Кольчугиным. Кольчугин ждет, когда я ему принесу подписанный дедом отказ. Но, если я не найду деда, никакой подписи не будет, и Кольчугина накажут. А мать узнает, что дед пропал, и сойдет с ума от волнения. И не пустит меня на чемпионат в Санкт-Петербург, испугавшись, что я там тоже пропаду. Мне нужна помощь.

Я вернулся к столу, уставился в компьютер, пробежал глазами список писем и остановил взгляд на старом письме от Шевцова – это был ответ на мое сообщение о том, что я хочу записаться в парусную секцию. Я нажал «ответить», набрал текст и нажал «отправить». Ой, что я сделал.

Минуту я просидел, глядя в монитор и надеясь, что Шевцов сейчас катает какую-нибудь свадьбу, а не сидит в интернете и не читает мое послание. Но он прочел и ответил.

«Через 20 минут у центрального универмага».

Германия и полный нос

В машине Шевцова на заднем сиденье сидел Репа с каким-то пришибленным и одновременно нахальным видом, как подкрадывающаяся к мяснику дворняга. Шевцов невозмутимо вел машину. Я сидел рядом с Шевцовым впереди.

– Серег, останови у магазина, – пробурчал Репа с заднего сиденья.

Шевцов ничего не ответил Репе, и тот дотронулся до его плеча рукой:

– Сигарет купить.

Плечо Шевцова от этого прикосновения окаменело, и Шевцов коротко бросил:

– Позже. Сначала набережную проверим.

Я держал в одной руке свой блокнот, в котором записал все места, где надо было искать деда, а в другой руке – карту города. Переводя взгляд с блокнота на карту и обратно, я пытался в уме составить оптимальный маршрут – то есть такой, чтобы мы успели проверить как можно больше мест за как можно меньшее время. Мы начали с набережной. Она была вся перекопана и заставлена башнями плитки и кирпичей, потому что ее решили ремонтировать, – людей на ней почти не было. И деда тоже. Затем мы свернули и взобрались на холм, куда мы когда-то ходили с дедом запускать воздушных змеев. Потом спустились с холма и проехали мимо завода, где дед когда-то работал, мимо кинотеатра, куда он меня водил, и мимо автовокзала – это предложил Шевцов, я был с ним не согласен, но кивнул. И заодно мимо железнодорожного вокзала – это снова была идея Шевцова.

– А вдруг он решил куда-нибудь поехать, – сказал мне Шевцов.

Куда, спрашивается. Единственный раз, когда дед уезжал из нашего города, случился лет пять назад. Ездил он в Москву в немецкое посольство. Моя мать уговорила его подать документы на выезд в Германию – на уговоры ушло примерно полгода. «Необязательно туда и вправду переселяться, – говорила она. – Просто получим разрешение. На всякий случай». Из нас троих только дед как стопроцентный кристальный немец имел право получить это разрешение. Ему пришлось собрать кучу бумажек – вернее, это мать вместо него их собрала, он бы взбунтовался на первой же справке. А потом его вызвали в немецкое посольство в Москве на какое-то специальное собеседование, где немецкий чиновник, «молодой кабан в галстуке», как выразился дед, должен был проверить, действительно ли немецкое происхождение деда и его немецкий язык не вызывают сомнений. На третьем вопросе о маме и папе дед не выдержал, встал, рявкнул: «Ich hab die Nase voll» – что в буквальном смысле означает «У меня нос полный», а в переносном «Хватит с меня» – и вышел из кабинета, грохнув дверью. В коридоре ждали своей очереди заскорузлые мужики в кепках и негнущихся пиджаках, ветхие старушки в платках и галошах, бледные женщины в парадных блузках – все они тоже были российскими немцами, Russlanddeutsche, которых должны были проверить. Чтобы приехать сюда, они несколько дней тряслись в плацкартных вагонах, а теперь ерзали на пластиковых стульях, волновались и смущенно улыбались, как будто добиваться разрешения на выезд в Германию было чем-то постыдным. Дед не ответил на их расспросы, на секунду застыл, открыв рот, но так и не решился сказать этим людям, что все это Narretei – издевательство, глупость! Говоря по правде, он не знал, что же на самом деле им надо сказать. А посему он закрыл рот, покинул посольство и пустился по улице куда глаза глядят. Только к вечеру он случайно вышел к какой-то станции метро. «Дурацкий город, все дома одинаковые – даже те, что выглядят по-разному», – говорил он нам спустя сутки, когда уже вернулся домой. Мама пробормотала, что неужели нельзя было вытерпеть допрос в посольстве. Дед взвился: он всю жизнь много чего терпел, ну а сейчас ему «помирать не за горами», и терпеть он больше не будет. «Даже ради внука?» – спросила мама, ткнув в меня пальцем. «Якоб! – обратился ко мне дед, заглядывая мне в лицо горящими, как угли, глазами. – Я могу ради тебя сдохнуть, но унизиться я не могу. Ты это понимаешь?» В этот момент я вдруг вспомнил, как дед читал мне на ночь «Книгу джунглей» и выл в темное окно, изображая вой Акелы. Я сглотнул и торжественно наклонил голову – я его понимал. На следующий день дед пожелтел, как морковка, его затошнило желчью и скрутило от боли – у него случился очередной приступ холецистита от пережитой накануне злости. Деда увезли на «скорой», мать плакала и кусала себе ногти, повторяя, что она во всем виновата. Через несколько недель, когда дед благополучно вернулся домой из больницы, из немецкого посольства пришел конверт с разрешением на переселение. Мать спрятала конверт и больше о Германии не заговаривала.

Итак, мы проверили железнодорожный вокзал – никакого деда, разумеется, – и там тренер Репа наконец смог купить себе сигареты. Жадно покурив у киоска, он вернулся в машину и сказал, запнувшись:

– Сер… Серега, уже восемь.

Шевцов посмотрел на часы, помолчал и повернулся ко мне:

– Яша, мы твоего деда будем искать и найдем, но сейчас есть еще одно дело. У Репы… у Александра Николаевича есть дочь, с которой он не виделся уже…

– Не надо, не надо, – торопливо запротестовал Репа.

– Он давно с ней не виделся, – продолжал Шевцов, серьезно глядя мне в глаза. – И ему нужно с ней… – он замолк, подбирая слово, – помириться.

Репа и мы в Зазеркалье

Я как будто попал внутрь фильма, настолько все было диковинно и нереально. Полутемный коридор огромной квартиры уходил далеко вперед и загибался дугой, справа и слева мерцали расписанные странными рисунками двери комнат. На одной танцевала русалка, на другой изрыгал огонь дракон, на третьей в лабиринте плавали глаза и уши, на четвертой происходило что-то совсем непонятное – битва ломаных линий. Из комнаты в комнату бродили смеющиеся и переговаривающиеся парни и девушки, где-то играли на гитаре и пели, где-то танцевали, топая по паркету, и звенели бутылками. Под ногами вертелась дворняга, хвост бубликом, за дворнягой бегали мальчишка и девчонка лет пяти. Нас впустил в квартиру парень, держащий на руках девушку. Девушка хохотала, обхватив его шею руками. Парень ничего у нас не спросил, просто улыбнулся и понес девушку дальше по коридору. Никто в этой сумасшедшей квартире не спрашивал нас, кто мы такие и чего хотим, – все проходящие по коридору кивали нам, как хорошим знакомым. Мы добрались до третьей комнаты, откуда доносились звуки гитары, и заглянули туда. Двое парней в очках – один маленький и бритый наголо, другой кудрявый и длинный – сидели на табуретках у окна. Бритый пел, кудрявый играл. На полу вокруг них сидели зрители – яблоку негде приземлиться. Шевцов задержался в дверях, слушая песню, и я тоже, а Репа, который с момента нашего входа в квартиру обливался потом и прятал под мышками свои дрожащие руки, пошел по коридору дальше и пропал за углом. Мы нашли его на переполненной людьми кухне. Сразу шестеро сидели за крохотным столом и пили вино, двое мыли посуду в четыре руки, у плиты стояла девушка с торчащим на макушке хвостом медных волос. Она держала на бедре маленького мальчика – наверное, ему был год, не больше – и следила за туркой с кофе, поставленной на огонь. Репа протиснулся к девушке и встал рядом. Девушка подняла голову, посмотрела на него – и я сразу понял, что это и есть дочь Репы. И еще я понял, что уже где-то видел и эту девушку, и ее сына. Только не мог вспомнить где.

Райская птица на кухонном столе

Удивительно, но мы все каким-то образом втиснулись в эту набитую народом кухню и пристроились у окна. Кира – так звали дочь Репы – присела на широкий подоконник, поставила рядом с собой на подоконник сына – звали его Вадим, – и сын радостно загудел, притоптывая босыми ногами. Кира держала его за руки и поглядывала на испуганного Репу, сидящего напротив нее на табуретке с чашкой кофе в руках. Рядом с Репой стояли мы с Шевцовым – нам табуреток уже не хватило.

– Я работаю, – выдавил Репа. – Тренером. Вот Сергей – он меня взял.

Кира подняла глаза на Шевцова, тот кивнул.

– Детей тренирую, – добавил Репа.

Кира перевела недоверчивый взгляд на меня. Я тоже кивнул.

– Кира, я пить бросил, – осипшим голосом проговорил Репа.

Кира снова взглянула на Шевцова, и тот, замешкавшись на полсекунды, кивнул. Кира перевела взгляд на Репу и приподняла правую бровь, в которой серебром блестело кольцо.

– А мачеха что? – спросила Кира низким звучным голосом. – Ты с ней по-старому?

Репа замялся, вспомнил про чашку кофе в своих руках и сунул в нее нос. Шевцов толкнул меня и многозначительно посмотрел на дверь. Я не сразу понял, чего он хочет, но он толкнул меня еще раз, в сторону выхода, и я догадался, что нам надо оставить Репу и его дочь – пускай поговорят без нас. Мы с Шевцовым выбрались из кухни и отправились в третью комнату слушать песни. Вернулись мы через полчаса, когда концерт закончился и зрители, наградив музыкантов бурными овациями и четырьмя бутылками пива, стали расходиться по другим комнатам. Кухня уже опустела, только за столом спал какой-то парень, и его выкрашенная в лиловый цвет челка веером лежала на столешнице, словно хвост райской птицы. Кира все так же сидела на подоконнике, сын Вадим сидел у нее на коленях и, зарывшись носом в ее футболку, сосал грудь. Меня бросило в жар, и я стал смотреть в пол, хотя что тут такого, естественная штука – всех детей кормили грудью, меня вот тоже когда-то. Репе, видимо, тоже стало не по себе – он глядел на Киру и Вадима в полном замешательстве.

– Пап, можешь мне помочь? – спросила Кира.

Репа заморгал, приходя в себя, и с готовностью кивнул.

– У меня экзамен пятнадцатого. Посиди с Вадькой.

– Пятнадцатого? – переспросил Репа.

Я сообразил, что 15 июня мы как раз должны быть на чемпионате в Санкт-Петербурге, и подумал, что сейчас Репа скажет это Кире. Но он вместо этого пробормотал:

– Конечно.

Вадим выглянул из-под Кириной футболки, обвел нас своими круглыми голубыми глазами и рассмеялся, показывая два крошечных зуба. Кира пересадила его на колени Репе.

– Подержи, я сейчас.

Она встала и вышла из кухни. Репа одной рукой осторожно придерживал Вадима за спину, словно подозревал, что тот сейчас опрокинется как неваляшка, а другую руку, с недопитой чашкой кофе, отставил далеко в сторону и в оцепенении смотрел на внука. Наш безумный тренер Репа, который топит несовершеннолетних в водохранилище, оказался дедушкой, вот так штука, подумал я, и в следующую секунду мое сердце ухнуло вниз. Мой-то дед где?!

Ледниковый период

Мы оставили Репу с внуком на кухне, а сами бегом скатились вниз по лестнице и, прыгнув в машину, помчались по городу. Правда, мы понятия не имели, где искать моего деда теперь, – все возможные места мы уже перебрали. Оставалось разве что прокатиться по тому же маршруту во второй раз.

– Может, он все-таки вернулся домой? – спросил Шевцов, останавливаясь на светофоре.

Я уныло пожал плечами.

– Давай проверим, – сказал он, поворачивая к нашему району. – Если нет – поедем искать снова.

Мы уже подъезжали к нашей улице, когда меня осенило: надо проверить мою школу. Я пальцем показал Шевцову, что надо свернуть во дворы, и через минуту мы вырулили к школьным воротам. У ворот лежал огромный валун – местная достопримечательность, камень ледникового периода, принесенный сюда пятнадцать тысяч лет назад тающим ледником. Возле достопримечательности, прислонившись к ее шершавому боку, сидел на траве дед. Его глаза были закрыты, и я подумал, что он умер тут, дожидаясь меня, – он, похоже, забыл, что начались каникулы и что встречать меня после уроков у школы бесполезно. Я подбежал к деду, наклонился, коснулся его небритой щеки и в ту же минуту услышал похрапывание – дед спал. Сколько он тут просидел – три часа, пять, шесть? Руками он прижимал к животу прозрачный пакет, в котором лежали тетрадь и пенал с карандашами.

11 дней до чемпионата

Конфеты в капюшоне

Память не давала мне покоя, осыпала меня своими обрывками, как опадающими с деревьев листами, – я просыпался каждые двадцать минут от того, что вспоминал – то темный ангар с Тохиным спальным мешком, то руки Репы на своих ногах и последовавший за этим «бултых», то рыжего Кольчугина, то взламывающую велосипедный замок маму, то «семидесятку» на воде, то Киру, насмешливо глядящую на своего взъерошенного отца Репу, то Вадима, такого смешного с этими двумя молочными зубами… Стоп! Я сел на кровати. На часах было семь утра. Я вспомнил, где видел Киру и Вадима раньше.

Две недели назад на бульваре я встретил Тимура, и тот сказал: «Пойдем, я тебе одну штуку покажу. Или стремаешься?» Я не хотел, чтобы он думал, что я стремаюсь, и пошел за ним в продуктовый. Тимур пристроился за девушкой с медными волосами – она катила перед собой тележку для покупок, в тележке сидел мальчик, болтал пухлыми ногами и улыбался, показывая два зуба. Это были Кира и Вадим. Кира брала с полок продукты и клала в тележку, а Тимур шел следом и в какой-то момент, взяв из картонной коробки с развесными конфетами горсть «Мишек», сунул их Вадиму в капюшон – у того была такая серая кофта на молнии с большим капюшоном. Тимур так ловко это проделал, что ни Кира, ни сам Вадим ничего не заметили. Я онемел. То есть я и так немой, но тут я кроме дара речи потерял еще и дар соображения и шел за Тимуром как во сне. Кира расплатилась на кассе, провезла тележку чуть вперед, к столу, где можно было переложить покупки в сумки и пакеты, и тут к ней подошел Тимур. «Давайте помогу», – сказал он, улыбаясь своей сногсшибательной улыбкой, и Кира сразу заулыбалась в ответ и одарила его благодарным взглядом. Тимур, распространяя свое сияние на Вадима, подхватил смеющегося мальчика под мышки, легко вынул из тележки и осторожно поставил на пол. Выпрямляясь, он точным движением вынул у Вадима из капюшона конфеты и сунул себе в карман. И снова Кира и Вадим ничего не заметили! Тимур помог Кире упаковать покупки в пакеты, предложил ей помощь в доставке продуктов до подъезда, но Кира сказала: «У нас детская коляска, я на ней все отлично довезу, большое вам спасибо за заботу», и они распрощались, посылая друг другу улыбки. Мы вышли из магазина – Кира усадила Вадима в коляску и погрузила пакеты в сетку под сиденьем, а мы с Тимуром двинулись в противоположную сторону. Я шел как загипнотизированный. Тимур предложил мне конфету, но я замотал головой, и он съел ее сам. Потом съел вторую, а остальные просто выкинул в урну. «Ну как тебе?» – спросил он. Я, разумеется, промолчал. «Только никому не рассказывай», – сделал обеспокоенное лицо Тимур, а потом заржал во все горло.

Он смертельно скучал и, конечно,

Как умел, с пустотою справлялся:

Воровал, мелкий гад, забавлялся,

Рад был в пакостях упражняться

И весь мир обвести вокруг пальца.

Разные взгляды на кофе

– Товарищ Якоб, у тебя не стихи, а листовки какие-то, – сказал дед, прочитав нацарапанные мною строчки.

Было уже восемь утра, мы завтракали на кухне. Я думал о том, что Кира меня, похоже, не вспомнила, когда я с Репой и Шевцовым появился вчера в той странной квартире.

– А это что за ерунда? – пробормотал дед, беря в руки кольчугинский список и бланк отказа от лечения.

Он внимательно изучил бумаги с обеих сторон и поднял на меня вопросительный взгляд. Я жестом показал, что он должен расписаться на бланке отказа, потом ткнул себя кулаком в грудь и изобразил пальцами шагающего человечка. Мол, ты подпиши, а я отнесу в больницу. Дед открыл рот, чтобы что-то сказать, но в это время на кухню вошла мама. На ней была тельняшка и синие семейные трусы – на самом деле это была какая-то модная пижама, но выглядела она как тельняшка и трусы. Красный еж на голове стоял дыбом, под глазами темнели синяки, нос опух – словом, вид у матери был такой, будто она спала всего часа два. Возможно, так и было. То и дело просыпаясь на рассвете, я слышал, как мать в своей комнате за стеной скрипит паркетом и стучит оконной рамой. Наверняка курила, хотя обычно она делает вид, что бросила. Вчера поздно вечером она, придя домой и обнаружив сидящего на кухне деда, принялась закидывать его упреками и обвинять в эгоизме и безответственности – «ты помрешь без лечения, а нам что делать?» – потом плакала, пила валерьянку, обзывалась и снова плакала. Кошмар, в общем. Дед в конце концов рявкнул, что неужто он и помереть как ему хочется права не имеет, и ушел спать на балкон. Обычно мы с ним спим в большой комнате – я в углу за книжными полками, он у окна, – но летом он расстилает на балконе матрас и обретается на свежем воздухе.

Мать прошла на кухню, пробурчав «доброе утро», и забулькала кофеваркой.

– Я уже сварил, – сказал дед, кивая на плиту, где стояла турка с кофе.

– Нет, спасибо, – помотала головой мать.

Она пьет кофе только из кофеварки, а дед – только из турки. Кажется, так всегда было и будет. А я вообще кофе не люблю, мне только запах его нравится.

– Это, – дед уставил палец на кофеварку, – смех для кур.

– Курам на смех, – поправила его мать.

– Не командуй, – буркнул дед.

Мать взглянула на деда с улыбкой, и я понял, что они почти помирились. Я протянул руку и указал деду на ту строчку в списке Кольчугина, где было написано «говорить родным и друзьям хорошие слова». Дед нахмурился с таким видом, словно это совершенно лишнее и вообще – глупость. Я настойчиво постучал пальцем по строчке. Лицо деда приняло тоскливое выражение. Черт возьми, ну почему люди, которым так легко дается устная речь, которые без малейших усилий изливают целые потоки самых разных слов, превращаются в немых, когда надо сказать другому человеку что-нибудь хорошее? Я сжал кулак и грохнул по этой несчастной строчке. Дед и мать одновременно вздрогнули и уставились на меня. Потом дед кашлянул, развернулся на табурете в мамину сторону и заговорил деревянным голосом:

– Я очень рад… я счастлив, что ты заботишься обо мне и переживаешь…

Мама с удивлением смотрела на деда, ее брови поднимались все выше и выше, и даже кофеварка за ее спиной забулькала как-то особенно взволнованно.

– Я приношу столько хлопот… – продолжал дед, глядя в потолок. – Я упрямый старый…

«Пень», – подсказал я мысленно.

– …гордый мужчина, – продолжил дед, – но я люблю тебя, Ева, и я люблю Якоба, и…

Тут он запнулся, заморгал, опустил голову – и мать бросилась ему на шею, а он обхватил ее своими длинными, как ветви, руками и уткнулся носом ей в ухо.

– Я тоже тебя люблю, пап, – проговорила мама, всхлипывая.

Да я и сам чуть не заревел в этот момент.

Джонни Депп – мой читатель

Уважаемый отец.

Уважаемый папа.

Уважаемый Николай.

Тебе пишет.

Вам пишет ваш сын Якоб Беккер.

Вам пишет Якоб Беккер, сын Евы.

15 июня я буду в Санкт-Петербурге на чемпионате по парусному спорту.

Я хожу на яхте. Я одиночка-кругосветчик и поэт. Я обошел вокруг света дважды – с востока на запад и с запада на восток. Я женился на Лауре Деккер. Мои стихи цитирует Джонни Депп в новом фильме Джима Джармуша, а Ник Кейв записывает альбом с моими песнями.

Я бы хотел с вами встретиться, раз уж мы не виделись тринадцать лет.

Не сейчас

– Какого отца адрес?

Мать, сидя на корточках, шнуровала свой ботинок. Ее сумка с лисой была уже у нее на плече, а солнечные очки на носу. Она торопилась на работу. Я выбрал неподходящий момент.

– Якоб?

Я показал на себя. Мама на секунду застыла, потом затянула как следует бантик на шнурке и выпрямилась.

– Николая, что ли? – спросила она, глядя на меня поверх солнечных очков.

Я кивнул.

– Поговорим об этом вечером, – сказала мама и, закрыв глаза очками, вышла мимо меня за дверь.

Я вернулся в комнату, сел за компьютер и стер свое дурацкое письмо.

Метод Репы. Продолжение

– Я боюсь, что проиграю.

Репа сидел на траве, сложив ноги по-турецки. В одной руке у него была бутылка воды, к которой он то и дело прикладывался. В другой руке он держал салфетку, где были написаны вот эти самые слова, которые он только что произнес. Мы – я, Митрофан, Тимур и Тоха – стояли напротив него. Вид у Репы был такой, словно он полночи провел, заливая в себя огненную воду, а следующие полночи – безуспешно пытаясь заснуть. Я вспомнил Киру с Вадимом – вряд ли Репа остался ночевать у них в гостях в той странной квартире. Шевцов, когда мы прощались вчера, сказал, что поедет забирать Репу. Что там случилось у них потом?

Я скосил глаза на Тоху. У нее был вид такой, что не поймешь, где она ночевала – дома на кровати или в ангаре в спальнике. Обыкновенный вид, как всегда – стоит и смотрит ясными глазами на несовершенный окружающий мир и понимает про него что-то, чего мне не понять. Тоха поймала мой взгляд, улыбнулась как ни в чем не бывало и снова растворилась в созерцании зеленой травы и сидящего на ней тренера.

Репа сделал большой глоток из бутылки и обвел нас угрюмым взглядом.

– Вы уже проиграли. Вы проигрываете каждый раз, когда садитесь в лодку. Вам ничего не светит. Шансов ноль. И на чемпионат мы поедем проигрывать. Так что релакс. Да, Тимур?

Тимур неопределенно повел плечом и промолчал.

– У того, кто проиграл, есть будущее – он может выиграть. – Репа сделал еще один глоток и вытер рот рукавом. – А кто выиграл, какое у него будущее? Только проиграть. Он же не может все время выигрывать. Рано или поздно проиграет.

– П-п-п… – попытался я возразить.

– Что, Яша? А, не важно. Я вас успокоил?

Репа вытянул из кармана еще одну смятую салфетку и расправил ее на колене.

– Я боюсь, что вы дурак, – прочел Репа. – Ну…

Он потер нос, неожиданно улыбнулся и посмотрел на нас.

– Надевайте комбинезоны, ветер хороший, – и Репа, запихнув салфетки обратно в карман, поднялся с травы. – Яша, ты можешь так.

Я был ему благодарен, что он помнил о моих трудностях с комбинезоном. Но, с другой стороны, лучше бы я похудел и научился впихивать себя в этот костюм. Рыцарю нужны доспехи, а спортсмену – экипировка. А пока я просто закатал джинсы, чтобы штанины внизу не мокли. Долго сохнут потом. Кстати, если вы наберете в Гугле Laura Dekker и посмотрите ее фотографии, вы увидите, что Лаура ходит на яхте в джинсах. Или в джинсовых шортах. А еще у нас с ней фамилии рифмуются. Беккер – Деккер. Если вы еще не заметили. Хотя это по-детски – придавать таким вещам значение.

– И не забудьте спасжилеты, – добавил Репа, многозначительно подняв палец.

Вот зловредный чувак, намекает на вчерашнее плавание со спасательным кругом. «Mistkerl», – обозвал я его мысленно дедовым словом и с удивлением почувствовал, что уже не сержусь на Репу по-настоящему и не боюсь его. Хотя он ненормальный, конечно. Сукин сын, Mistkerl. Я натянул свой спасжилет, как рыцарь латы, застегнул застежки, подтянул ремни и ощутил, как у меня по спине мурашки бегают, – я хотел скорее оказаться в лодке, скорее попасть на воду, я был готов ко всему. Ого!

– Эй, а это зачем? – заорал Тимур.

Репа спускал на воду «семидесятку».

– Это мне и Митрофану, – сказал он. – Митрофан, помогай, что стоишь.

Митрофан испуганно поспешил к Репе и, поскользнувшись на слипе, упал в воду. Хорошо, что он был уже в этом своем непромокаемом комбинезоне. Тимур захохотал. Потом он болтался без дела на берегу и насмешливо поглядывал на то, как мы с Тохой поднимали Митрофана и помогали Репе со швертботом.

– Мы с Митрофаном на «семидесятке», остальные на «оптимистах», – распорядился Репа. – Кто быстрее до камышей.

– До каких? – не понял Тимур.

Репа махнул рукой в ту сторону, где у противоположного берега виднелась зеленая полоса.

– До таких, – передразнил он Тимура.

Ловушка под водой

Мы были стрелы,

выпущенные из лука в бесконечность.

Мы были птицы,

летящие за горизонт.

Мы были люди,

покинувшие землю ради неизвестного.

Я добавлю, чтобы немного сбить пену торжественности, что неизвестным были всего лишь камыши на противоположном берегу. Но тем не менее.

Мы никогда еще не уходили так далеко от яхт-клуба. Риба с нами не было – Репа шел на «семидесятке» в паре с Митрофаном. И если бы кто-то из нас кильнулся и не смог бы сам встать на ровный киль или даже просто устал, выдохся, – этого человека невозможно было бы посадить в риб. Поэтому сход с дистанции исключался, надо было идти до камышей и обратно. Но вряд ли кто-то сейчас помышлял об отступлении – самым слабым из нас был Митрофан, он боялся даже легкого ветра, а Репа взял Митрофана с собой в лодку. Наш тренер не такой уж дурак. И, между прочим, Репа сразу посадил Митрофана на руль, а сам был на шкотах. «Семидесятка» под управлением Митрофана вела себя как сошедшая с ума акула – водила носом то вправо, то влево, порывалась описывать круги вокруг собственной оси, застывала растерянно на месте, встав против ветра, и с трудом пускалась снова в путь. Эта «семидесятка» мало чем напоминала себя вчерашнюю, на которой летали Репа и Шевцов. Но мало-помалу Митрофан успокоился, стал слушать, что ему втолковывает Репа, и сумасшедшая акула начала приходить в себя и нацелила свой нос на камыши.

Первое время я тоже нервничал, не мог толком настроить парус, лодка моя виляла, и я отставал. Но, как только стало ясно, что мы без шуток идем до другого берега, а наш берег уже далеко за спиной, я взял себя в руки. Вдобавок Тоха, увидев, что я отстаю, вернулась и пошла вровень со мной.

– Круче иди! – крикнула она мне. – Круче к ветру, не вались так!

Я подобрал грот и пошел круче. Тоха ободряюще кивнула. Мы с ней догоняли Тимура. Митрофан с Репой ушли вперед.

– Нечестно! – заорал Тимур им вслед. – У вас лодка быстрее!

– Почему это? – оглянувшись, весело заорал в ответ Репа.

– Парусов больше! – крикнул Тимур.

– Ну, так и весим мы больше! – крикнул Репа.

Тимур не нашелся что ответить, и даже по его спине было видно, как он злится.

– За ходом следи! – крикнул ему Репа. – Куда так режешься!

Еще бы немного – и Тимур встал бы в левентик, против ветра, и совсем остановился бы. Он посмотрел на парус, увалился и стал снова постепенно разгоняться. В этот момент мы с Тохой его догнали. Тимур в ярости лягнул свой борт ногой, что было совершенно лишнее, – его «оптимист» вздрогнул и потерял немного хода.

– Огибаем знак! – крикнул Репа и вытянул руку влево. – Правым бортом!

Слева на воде качался кусок пенопласта. Рыбаки так отмечают свои сети, я это знал.

– Там же сеть! – заорал возмущенно Тимур.

– Да! – с довольной улыбкой подтвердил Репа. – Поэтому обходить надо на безопасном расстоянии!

– На каком?! – взвизгнул Тимур. Если он и дальше будет так орать, сорвет себе голос.

Репа нахмурил брови и покрутил пальцем у лба – видимо, это означало, что пошевелить мозгами и рассчитать безопасное расстояние каждый должен сам.

Я огибал этот «буй» последний и видел, как это делали другие до меня. Митрофан провел «семидесятку» слишком далеко, хотя Репа ему кричал, что идти надо ближе. Тоха – она к тому времени уже обогнала Тимура – оставила между своим бортом и «буем» примерно метр. Тимур подошел к опасному куску пенопласта слишком близко, но в последний момент испугался и отвернул, описав такую же осторожную дугу, как Митрофан. Я решил пройти немного ближе, чем Тоха, – я был уверен, что это безопасно и что у меня все получится.

Получилось не совсем. Не знаю как, но меня вынесло прямо на этот пористый и заплесневелый, как старый сыр, кусок пенопласта. Я еле успел изобразить что-то вроде огибания, а проклятый пенопласт поплыл за мной как живой! Я не сразу понял, что зацепил швертом веревку, которая тянулась под водой от пенопласта к сети.

– Шверт поднимай! – крикнула мне Тоха. Она снова вернулась и крутилась рядом со мной.

Я в панике дернулся, поднял шверт, и веревка соскользнула. Пенопласт отстал и, словно разочарованный, вернулся на свое обычное место.

– Ура! – крикнула Тоха. – Погнали!

Правило 69

Первой до камышей добралась Тоха. Следом шли Митрофан и Репа.

– Финиш! – крикнул Репа, когда между Тохой и камышами было метра три. – Поворачивай!

Тоха повернула, и, когда она проходила мимо «семидесятки», Репа показал ей большой палец – отлично.

Все мы один за другим, не доходя до камышей, развернулись. Я был последним, но, честное слово, не особо расстроился – я был рад, что именно Тоха обошла всех.

– Беккер в заднице! – крикнул Тимур.

– Правило 69! – тут же последовал ответ Репы. Они с Митрофаном догнали Тимура.

– Чего? – скривился Тимур.

– Учи гоночные правила, чего-чего, – ответил Репа. – Неспортивное поведение.

«Семидесятка» обошла Тимура, и Репа крикнул:

– А теперь кто быстрей до клуба!

– Нечестно! – тут же взвизгнул Тимур. – Беккер первый!

Я действительно оказался первым – мы же пошли теперь в обратную сторону.

– Догоняй! – рассмеялся Репа.

Музыка вместо слов

– Ничего у вас не выйдет! – просипел Тимур.

Он все-таки сорвал себе голос на тренировке и теперь отчаянно сипел и скрипел. Он зачем-то задержался в тот день в яхт-клубе и увидел, как мы с Тохой на дальнем конце пирса дерем глотки. И догадался, что все это ради моего «лечения». Тоха пыталась добиться от меня внятных слогов и требовала, чтобы я кричал «да-да» и «на-на».

– Ба-ба, – просипел Тимур. – Жа-ба.

– Иди отсюда, – холодно сказала ему Тоха.

Тимур пожал плечами, подобрал камень и, размахнувшись, запустил его в сидящую на воде чайку. Чайка вовремя взлетела, камень плюхнулся в воду, подняв брызги. Тимур развернулся и пошел прочь по пирсу.

На тренировке первой до клуба опять добралась Тоха. Тимур был вторым, и это немного его утешило. Но, видно, только немного. Митрофан с Репой пришли третьими, ну а я снова последним. Если верить словам Репы, у меня впереди блестящее будущее, потому что сейчас я полный лузер.

– Смотри, – сказала Тоха, вытаскивая из рюкзака картонную папку.

В папке лежал рисунок – водохранилище, над ним туман, над далеким берегом розовеет небо. Рассвет.

– Решила нарисовать, иначе никто не поверит, что я это видела, – сказала Тоха. – Это в четыре утра.

Я словно ощутил холод и прозрачность воздуха. Мы когда-то рыбачили с дедом на рассвете, поэтому я помню, как это бывает. Помню эти краски, каких не увидишь в другое время суток – только перед восходом, когда солнце готовится шагнуть на небо. Я пригляделся: рисунок был карандашный. Как она сумела нарисовать такое обычными цветными карандашами?

– Если бы у меня был фотоаппарат или айфон, как у Митрофана, я бы, может, не заморачивалась с карандашами, – сказала Тоха, вынимая из рюкзака трубку и табак. – Иногда хорошо, когда у тебя чего-то нет и тебе приходится искать способы это исправить.

Я все еще смотрел на ее рисунок и думал вот о чем: раз она видела рассвет над водохранилищем, значит, ночевала в ангаре.

– Вот ты, например, – продолжала Тоха, набивая трубку. – Тебе трудно говорить, но благодаря этому ты можешь…

Она замолчала, прикурила и начала пускать носом дым.

– Можешь изобрести машину, которая будет говорить за тебя, повинуясь импульсам твоего мозга, – продолжила она. – Или придумаешь способ разговаривать музыкой, играя на гитаре или на пианино. Ноты будут заменять слоги. Что скажешь?

Я хмыкнул.

– Попробуй что-нибудь мне пропеть.

Она зажала трубку в зубах, ухватила меня за плечи и уставилась в глаза, и ее взгляд подпрыгивал от нетерпения.

– Давай! Я слушаю.

Я попытался вывернуться из ее рук, но она крепко меня держала. Ее дым шел мне прямо в нос.

– Мммм, – замычал я с закрытым ртом какую-то мелодию.

– О нет, – нахмурилась Тоха.

– Мммм, – продолжал я.

– Что ты говоришь! – воскликнула Тоха, прижав ладони к щекам. – Неужели?!

Ну вот – она меня выпустила, и я отскочил от нее на пару шагов.

– Это просто кошмар!

Но ей уже надоело разыгрывать меня, и она рассмеялась.

– Ладно, а что ты на самом деле мне пропел? – спросила она.

Я молча смотрел на нее, выпрямившись и по возможности втянув живот. Я решил во что бы то ни стало ее смутить. Буду смотреть и молчать. И ничего не напишу в своем блокноте. Никаких подсказок.

Но я недооценивал Тоху. Она вдруг шагнула вперед, поцеловала меня в щеку и тихо сказала:

– Я тебя тоже.

Я отшатнулся от нее с такой силой, что споткнулся и чуть не упал. Мне пришлось замахать руками, чтобы сохранить равновесие. Хорош я, наверное, был в тот момент – толстая чайка, пытающаяся взлететь. Тоха ринулась ко мне и удержала, схватив за футболку.

– Да я шучу! – в восторге воскликнула она.

Мои щеки огнем горели.

На самом деле я спел ей: «Бросай курить, ты похожа на старого Гэндальфа».

А правила я уже все знаю

«Раздел С Международных правил парусных гонок

СЕРЬЕЗНЫЕ ПРОСТУПКИ

Правило 69

ДЕЙСТВИЯ В СВЯЗИ С ВОЗМОЖНЫМ СЕРЬЕЗНЫМ ПРОСТУПКОМ

69.1. Обязанность не совершать серьезных проступков

(a) Спортсмен не имеет права совершать серьезные проступки, включая грубое нарушение правил, норм поведения или спортивного поведения, а также вести себя так, что вследствие этого спорт приобретает дурную славу. В контексте правила 69 «спортсмен» означает член экипажа или владелец яхты.

(b) Любая информация о возможных нарушениях правила 69.1 (а) должна быть рассмотрена в соответствии с процедурой правила 69».

Репа дал нам домашнее задание: выучить к чемпионату ППГ – Правила парусных гонок. Правила можно скачать в интернете, и я предложил Тохе – вернее, написал в своем блокноте и показал ей, – что я скачаю, распечатаю на принтере у матери в книжном магазине и принесу. Тоха поблагодарила, а потом расстегнула свой рюкзак и вытащила книжку в синей обложке – «Международные правила парусных гонок». Умеет удивлять.

Мы ехали на электричке в город. Тоха сказала, что сегодня у нее в городе дела, поэтому в клубе она не останется. Я смотрел на нее и думал, что она всерьез этим занялась – ну, парусным спортом. И написал в блокноте: «Знаешь Джессику Уотсон и Лауру Деккер?»

– Это кто, твои немецкие подружки? – равнодушно спросила она, запихивая в рот половину шоколадного батончика. Вторую половину она протянула мне.

Я умирал с голода, но помотал головой. Шоколадом я питаться не должен, это мне уже давно диетолог доказал.

«Я тебе пришлю про них письмо», – написал я в блокноте.

– Ок. А правила можешь пока себе оставить, – сказала она. – Я уже все знаю.

Кто за рулем

Как раз когда мы с Тохой выходили в тот день из ворот яхт-клуба, чтобы идти на станцию, на парковку свернул батя Митрофана. За его BMW катился странный прицеп, похожий на этажерку. На заднем сиденье мы заметили Митрофана – он, видно, успел съездить после тренировки домой и теперь вернулся с батей обратно. Как выяснилось немного позже, когда на парковку вышли Репа и Шевцов, этажерка была трейлером для перевозки наших «оптимистов». Батя Митрофана только что его купил и теперь раздувался от гордости, без умолку болтая, как заказал трейлер в Польше и долго переписывался с поляками, которые ничего не понимают, и как трудно было привезти трейлер сюда, потому что нормального водителя найти невозможно, а сам он ехать никак не мог, потому что бизнес. Митрофан, наоборот, молчал как рыба и смущенно бродил в лопухах на краю парковки. Репа и Шевцов отцепили этажерку от BMW и прицепили к стоящему рядом «фольксвагену» Шевцова.

– Так мы на машине в Питер поедем? – догадалась Тоха. – И лодки с собой повезем?

Шевцов кивнул.

– А кто за рулем, вы?

Шевцов неопределенно пожал плечами и сказал:

– Возможно, Александр Николаевич.

Мы с Тохой уставились на Репу. Тот сделал вид, что ничего не слышал.

– У вас права есть? – с сомнением спросила его Тоха.

Репа продолжал притворяться глухим, а Шевцов со смехом махнул на нас рукой:

– Идите отсюда, а то я вам сейчас живо работу найду.

Он хотел добавить что-то еще, но вдруг лицо его изменилось, и улыбка стала жесткой и холодной. На парковку свернули две серые машины. Из первой вышел Михаил Петрович, из второй – трое его помощников в серых пиджаках.

Михаил Петрович одобрительно гудел вокруг трейлера, водил ладонями по каркасу, щелкал пальцем по покрышкам и остался всем очень доволен. Вышагивая вокруг трейлера, он наткнулся на сидящего на корточках Репу. Тот курил.

– Александр Репа, мастер спорта, наш новый тренер, – представил его Шевцов. – А это Михаил Петрович, глава спортивного комитета.

Репа и несколько ошарашенный Михаил Петрович кивнули друг другу с натянутыми улыбками.

– Вы мастер спорта… – медленно произнес Михаил Петрович, обращаясь к Репе.

Репа молчал.

– Советского Союза, – вставил Шевцов.

– Это хорошо, да, – рассеянно сказал Михаил Петрович.

Он наклонился и протянул Репе руку. Тот, не вставая, пожал ее.

Падре и мафиози

В тот день с утра было жарко, а Шевцов ходил с каким-то странным темно-синим шарфом на шее. Шарф был не шерстяной, а хлопковый и смахивал на кухонное полотенце, но все равно – кто же ходит в жару с такой шалью? Тем более у нас. И тем более мужчина. Вид у Шевцова был совершенно нездешний. Я вспомнил, как Митрофан говорил, что Шевцов несколько лет работал в Италии тренером. Наверное, там так ходят. И когда мы потом ехали с Тохой в электричке, я в какой-то момент отвлекся и стал представлять себе Шевцова идущим по набережной в каком-нибудь итальянском городе. Сам я в Италии не был и видел ее только в фильмах и в рекламе. Мимо Шевцова едут девушки на таких старомодных смешных мопедах, на горе стоят маленькие домики, звонят колокола, итальянский священник пылит по набережной своей сутаной, мафиози жует зубочистку за столиком кафе на улице, а перед ним бокал с мартини и большая порция мороженого. Шевцов – загорелый, в солнечных очках и с темно-синей шалью на шее – ловко прыгает в пришвартованную у пирса яхту, отдает швартовы, а девушки останавливают свои мопеды и с восхищением глядят на него. Тогда, оставив один кормовой, Шевцов поднимает очки, подмигивает девушкам, и те, побросав мопеды, бегут к нему на яхту. Кормовой отдан, они отчаливают.

– Спорим, я знаю, о чем ты сейчас думаешь, – пихнула меня ногой Тоха.

Ну уж нет, больше она меня не заставит краснеть. Я показал ей правила гонок, раскрытые на странице с правилом 69, и для верности ткнул в текст пальцем. Вот о чем я думаю. Тоха расхохоталась.

Труды доктора Кольчугина

В дверь кабинета стучала медсестра. Мы с доктором сидели на полу друг напротив друга, закрыв глаза, сложив ноги по-турецки – сесть в позу лотоса никто из нас был не способен, – и рассматривали свой ум изнутри. За время, проведенное на полу, мы так глубоко забрались в свои черепные коробки, что даже громкий стук в дверь и призывы медсестры не могли нас побеспокоить.

– Федор! – звала медсестра. – У Деревятки из восьмой… – она сделала паузу, подчеркивая важность сообщения, – понос!

Кольчугин глубоко вдохнул воздух, зашевелился и встал.

– Продолжай, – тихо сказал он мне.

Я слышал его шаги, звук открываемой двери, нетерпеливые слова медсестры, но все это было далеко от меня и никакого отношения ко мне не имело. Я был камышом, чьи корни уходят под воду, а стебли колышет ветер. Все вокруг перестало меня волновать и мучить. И все вокруг было мне радостно и дорого. Я был настоящим, и при этом меня не было. Или так – меня больше не было, и я стал настоящим.

Шаги, шелест халата – Кольчугин опустился на свое место и негромко произнес:

– А теперь скажи внутри себя: я есть.

«Я есть», – сказал я мысленно.

– А теперь, – тихо продолжил Кольчугин, – скажи вслух.

Я смогу – сейчас я это точно знал. Ничто мне не помешает – ничто внутри меня. Я буду говорить.

– Я… – глухо, не узнавая своего голоса, сказал я. – Я й…й…

– Шшш, – успокаивающе протянул Кольчугин.

Я снова оказался в дураках. Жуткое разочарование. Глаза открылись, и я увидел вытертый линолеум и кеды Кольчугина.

– Это только первый раз, – мягко сказал Кольчугин. – Надо практиковать медитацию день за днем – это на самом деле действует. Ты ведь почувствовал?

Я неуверенно кивнул. Щеки мои заливал огонь, мне отчего-то было стыдно.

– Наверное, не надо было начинать с «я» и «е», – почесал за ухом Кольчугин. – Наверное, надо было попробовать согласные.

Я оставил Кольчугину подписанный дедом отказ от медицинской помощи. Кольчугин взял с меня слово повторять медитацию каждый день и дал мне свой телефон, чтобы я ему написал завтра смс и рассказал, как идет дело. Он был уверен, что медитация победит заикание. «Медитация побеждает все», – сказал Кольчугин, пожимая мне на прощание руку. «Даже понос у Деревятки?» – хотел я спросить, но не спросил, конечно. Иногда я рад, что не могу нормально говорить, – по крайней мере, так у меня меньше шансов ляпнуть глупость и кого-нибудь обидеть.

1 ночь до чемпионата

Остановка и дохлый номер

Был час ночи. «Фольксваген» с прицепом стоял на парковке у заправочной станции. На прицепе лежали вверх дном четыре корыта – наши «оптимисты». Внутри «фольксвагена» на водительском месте спал Репа. Тоха, Тимур, Митрофан и я стояли в трех метрах от машины возле кустов. Митрофана тошнило в кусты. Тоха дымила трубкой. Тимур пил колу из банки. Я дрожал, засунув руки глубоко в карманы и ссутулившись. Наверное, было холодно. До Питера оставалось пять часов пути.

– Давайте мы его свяжем, а рот скотчем заклеим, – сказал Тимур.

Позади была долгая дорога по забитому фурами шоссе. Репа гнал по трассе и обгонял фуры как полоумный. На третий или четвертый раз мы даже закричали от ужаса – в лоб нам несся автобус. Ну, не совсем закричали – сдавленно запищали. Митрофана стошнило Тимуру на кроссовки. Потом мы стояли у обочины и ждали, пока Тимур очистит комками туалетной бумаги свои кроссовки, а Митрофан ототрет пол в «фольксвагене». Когда мы поехали дальше, Репа сунул Митрофану полиэтиленовый пакет. С тех пор на Митрофана ушло уже три пакета, а сейчас его еще и в кустах крутило.

– Это нервное, – со знанием дела сказал Тимур.

– А кто поведет? – спросила Тоха, выбивая трубку о свою пятку.

– В смысле?

– Когда мы Репу свяжем, кто за руль сядет?

– Я, – не очень уверенно сказал Тимур.

Повисло молчание. Всем было ясно, что это дохлый номер, – Тимур никак не выглядел на 18 лет. А если его остановят, пиши пропало – документов нет, в багажнике лежит связанный тренер.

– Вот что, – сказала Тоха. – Подождем час, дадим ему поспать. Потом мы с ним поговорим… я поговорю. Объясню, что нам надо попасть на чемпионат живыми. И поедем.

– Почему именно ты поговоришь? – проворчал Тимур.

– А кто еще? – спросила Тоха, обводя нас всех зажатой в руке трубкой.

Я думал, что Тимур тут же скажет «я!», но он промолчал. И был прав – когда он так злился, как сейчас, у него не получалось разговаривать с людьми убедительно.

Тимур принес из машины туристические пенки, расстелил их на асфальте, и мы сели. Скоро к нам присоединился Митрофан – его вроде бы отпустило. Тимур, не глядя на него, протянул ему свою банку колы, и Митрофан сделал несколько осторожных глотков. Тихо икнув, он сказал «спасибо» и вернул банку Тимуру.

Мы молчали, каждый думал о своем. Митрофан начал засыпать, склонившись головой на плечо Тимуру, и тот не оттолкнул его, а сидел, сонно моргая и глядя на проносящиеся по шоссе фуры. Тоха снова набила трубку и закурила. Я подпер голову руками, чтобы не падала, и стал вспоминать последние безумные дни.

Пропажа

Он запинался, и заикался,

И на других с кулаками кидался,

Когда те улыбкой встречали его

Попытки выразить неизвестно что.

В полиции я был два раза – не за решеткой, конечно, а в детской комнате. В первом классе и в пятом. Оба раза – за то, что укусил учительницу. Классную руководительницу, если быть точным. В первом классе – Аллу Вячеславовну, потому что она жутко переживала, что я заикаюсь, и временами срывалась на крик. «Беккер, четче!» – и ладонью по парте бац! Меня это приводило в ужас, и я от ужаса в конце концов укусил ее в руку, которой она лупила по моей парте. По-настоящему, до крови, два раза подряд. Завуч начальной школы решила, что я сделал это нарочно и обдуманно, и вызвала полицию. В пятом классе мы перешли из начальной школы в среднюю, у нас сменилась классная руководительница – теперь это была Елена Игоревна. Я укусил ее, когда она в тридцать пятый раз обозвала меня «кретином». Завуч средней школы тоже расценила мой поступок как нарочный и обдуманный и вызвала полицию. Оба раза я просидел в детской комнате пару часов – кормил семечками попугая, который там живет в клетке, – пока не приехала мама и не забрала меня домой. Ничего криминального. Зато я хорошо знаю, как выглядит укус человеческими зубами через пару дней, когда начнет заживать.

И точно такой укус я увидел на шее у Шевцова, когда после тренировки помогал ему в офисе прикрутить отвалившуюся дверцу шкафа. Шевцов тогда уже избавился от синего шарфа и ходил в свитере с высоким горлом, потому что погода испортилась, похолодало. Но, пока мы возились с дверцей, ему стало жарко, он снял свитер – и когда он нагнулся за винтами, я увидел на его шее отчетливый след человеческих зубов. Шевцов, конечно, заметил, на что я таращусь, но не подал вида. После того как дверца была прикручена на место, он снова надел свитер, поднял ворот повыше и пошел в кафе. Вернулся с двумя чашками чая и двумя бутербродами с сыром. Мы сели за стол, и я показал на кубки, расставленные на полке. Полка висела на той стене, которая была завешана старыми фотографиями, и начищенные до блеска кубки словно венчали эту прошедшую историю.

– Да, это Александра Николаевича награды, – кивнул Шевцов.

Когда-то был спортсмен на свете,

Победу одержал сто раз,

А после сгинул в один час

И превратился в мужика

С опухшим глазом, вот тоска.

Так я думал, глядя на кубки, и ел бутерброд, а когда доел, встал и подошел к стене, чтобы рассмотреть кубки поближе. Поднявшись на цыпочки, я оперся одной рукой о стену с фотографиями, рука у меня соскользнула, и один из снимков сорвался со стены. На нем смеялась компания людей в ярких комбинезонах, рядом буера, а вокруг – снег.

– Ничего, давай ее сюда, – ответил на мой виноватый взгляд Шевцов.

Я подал ему фотографию, и он открыл ящик стола, чтобы убрать ее. Это был тот ящик, куда Шевцов клал деньги, полученные за свадьбы. Он выдвинул ящик и застыл, глядя в него. И я тоже поглядел, потому что стоял рядом и мне было хорошо видно. В ящике ничего не было – он был совершенно пуст. Я знал, что Шевцов сдает деньги Михаилу Петровичу, поэтому ничего удивительного, что этот ящик может быть иногда пустым. Но сейчас там должны были быть деньги, я понял это. Иначе Шевцов не замер бы над пустым ящиком на целых полминуты. Деньги пропали, и это было ненормально. Шевцов медленно положил в ящик фотографию и медленно задвинул ящик обратно в стол. А потом взял чашку и поднес ко рту – и снова застыл так.

Булавка коллекционера

В этот момент в офисе появился Михаил Петрович. В этот раз он пришел без своей обычной свиты – вместо вереницы мужчин в пиджаках его сопровождал незнакомый мне человек в черной водолазке и с глазами холодными и колючими, как кончики стальных игл. Михаил Петрович чувствовал себя неуютно, все время одергивал полы пиджака и с робостью поглядывал на своего холодноглазого спутника.

– Яша, принеси еще два чая, пожалуйста, – сказал мне Шевцов мягко, и тут же, когда он повернулся к вошедшим, его лицо приняло вежливое и отстраненное выражение.

Я обогнул Михаила Петровича и холодноглазого и мигом выскочил из офиса. Должно было произойти что-то важное, я это чувствовал, и мне было страшно любопытно. Я обернулся быстро – повариха тетя Тама как раз вскипятила чайник и сразу налила мне две чашки – и скоро уже входил к Шевцову.

Михаил Петрович занял стул Шевцова, холодноглазый – мой стул, а Шевцов стоял перед ними, облокотившись о шкаф, дверцу которого мы только что чинили. Я поставил чашки на стол и отступил в угол, надеясь, что про меня забудут и не выгонят. Михаил Петрович перебирал какие-то бумаги, лежащие у него на коленях, иногда вынимал из папки лист, мельком взглядывал и совал обратно. Холодноглазый сидел с прямой спиной, нога на ногу, руки крест-накрест на груди и, не шевелясь, смотрел на Шевцова с жестоким интересом – как коллекционер на пришпиленную булавкой бабочку.

– Вот мне тут сказали, – негромко проговорил Михаил Петрович, бросив затравленный взгляд в сторону холодноглазого, – что Репа твой лечился.

– Это давно было, – спокойно сказал Шевцов.

– Что он девушку… того…

– Укусил, – невозмутимо сказал Шевцов.

– Укусил? – переспросил Михаил Петрович.

Я был удивлен не меньше. Не я один, оказывается, в нашем городе кусаюсь.

– Она в милицию заявила, – продолжил Шевцов. – Его в дурку положили.

Холодноглазый немного наклонил голову, разглядывая Шевцова, и еле заметно усмехнулся.

– Так он… шизофреник? – Михаил Петрович с каждой минутой терялся все больше.

Шевцов ничего не ответил, словно не слышал вопроса. У меня от волнения под мышками закололо.

– Сережа, – воззвал к молчащему Шевцову несчастный Михаил Петрович. – Он ненормальный?

Шевцов отрицательно покачал головой.

– Сергей Васильевич, – вдруг заговорил холодноглазый, – а вы почему из Италии вернулись?

Шевцов на долю секунды потерял контроль, и в глубине его взгляда что-то дрогнуло.

– Меня пригласили на работу. В яхт-клуб.

– А я думал, вы к отцу вернулись, – проговорил холодноглазый. – Он у вас пожилой человек.

Шевцов ничего не сказал. В комнате воцарилось молчание. Было слышно, как сопит Михаил Петрович.

– Мне работать пора, – сказал Шевцов. – Сейчас свадьба приедет.

– Не будем задерживать, – улыбнулся, вставая, холодноглазый.

Он вышел из офиса и неторопливо направился к пирсу, сунув руки в карманы и поглядывая на кружащих над водой чаек. Михаил Петрович тяжело поднялся со стула и двинулся к двери, но задержался на пороге, обернулся к Шевцову и сказал тихо и просительно:

– Сережа, найди другого тренера.

– Кончились, – ответил Шевцов.

Пару секунд они упрямо мерились взглядами, потом Михаил Петрович отвел глаза и, посопев по-медвежьи, вышел за дверь, сжимая под мышкой свою папку.

Вампиры существуют

– Слушайте, а вдруг Репа – вампир? – проговорил Тимур, отрываясь от созерцания ночного шоссе. – Мне Митрофан говорил, он кого-то в шею укусил. Его в тюрьму за это сажали.

– Кого, Митрофана? – усмехнулась Тоха и, повернувшись в сторону Тимура, выпустила дым прямо мне в ухо. Я сидел как раз между ними.

Митрофан тем временем продолжал спать у Тимура на плече. Прошло всего минут пятнадцать с тех пор, как мы устроились на этих туристических пенках.

– Репу! – с досадой отозвался Тимур.

– За вампирство? – уточнила Тоха.

– Вампиры на самом деле существуют, – с некоторой обидой в голосе сообщил Тимур. – Я в интернете читал.

– В интернете пишут полную ерунду, – отрезала Тоха и выдохнула такое густое облако дыма, что я закашлялся.

Честь нашей области

«Больше не могу, вези жвачку».

Было шесть часов утра, когда Тоха прислала мне эту смску. Я тут же вскочил, натянул джинсы, сунул в рюкзак три пачки никотиновой жвачки и, оставив на кухне записку «Я в клубе», чтобы мать не волновалась, выскользнул из дома.

Я хотел, чтобы Тоха бросила курить. Ей это курение не подходило. И табачищем от нее несло. Я каждый день писал это в блокноте и показывал Тохе. В конце концов ей это надоело, и она согласилась попробовать. Она перестала курить в семь вечера и продержалась одиннадцать часов. План А – она бросает курить сама, без химической поддержки. План Б – я привожу ей в ангар никотиновую жвачку. Я вычитал в интернете, что никотиновая жвачка помогает справиться с зависимостью от курения.

Я добрался до вокзала бегом, сел на первую электричку и поехал к водохранилищу, а только что поднявшееся солнце катилось рядом со мной, светя в окно вагона и ослепляя меня.

Тоха встретила меня у двери ангара.

– Привез? – нетерпеливо прошептала она.

Я вынул пачку жвачки, и она тут же сунула в рот две пластинки. Потом приложила палец к губам, приоткрыла дверь ангара и махнула мне рукой, чтобы я заглянул. На полу недалеко от входа лежал старый спинакер – бесформенная груда полотна. Из груды торчали две ноги в грязных джинсах и черных кроссовках с ядовито-зелеными шнурками. По кроссовкам я узнал ноги Репы.

– Ночью пришел, – зашептала Тоха. – Храпит, уснуть невозможно. В наушниках спала. С музыкой.

Тоха осторожно прикрыла дверь и спросила:

– Чем займемся?

Я пожал плечами, оглядел берег, и мой взгляд остановился на «оптимистах».

– Давай! – тут же сорвалась с места Тоха.

И, пока Репа спал в спинакере, как птенец в гнезде, мы с Тохой катались в свое удовольствие. Вернулись, когда Тоха сжевала целую пачку никотиновой жвачки и заявила, что она нисколько не помогает и надо возвращаться на берег, чтобы набить трубку. Я надулся, но мигом забыл о своем разочаровании, когда увидел, что, собственно, происходит на берегу. А там к ангару подходила процессия: Михаил Петрович, энергично размахивающий руками и восклицающий «А тут у нас пойдут ремонтные работы!», – за ним серые пиджаки, за ними с неохотой шагающий Шевцов. Они все втянулись в ангар, секунду там было тихо, а потом дверь с лязгом открылась, из ангара на заплетающихся ногах выбрался Репа и поковылял по слипу к воде. Поскользнувшись, он шлепнулся в воду, на четвереньках выбрался и, так и не вставая с четверенек, принялся умываться, зачерпывая воду ладонью. Все это наблюдали с берега багровый от возмущения Михаил Петрович, переглядывающиеся пиджаки и непроницаемый Шевцов.

Позже, когда мы с Тохой уже вытащили свои лодки на берег, съели в кафе по тарелке каши, помогли тете Таме отмыть гигантскую кастрюлю от вчерашних пригоревших макарон и вышли отдохнуть на лужайку с флагштоками, мы увидели там Шевцова и Михаила Петровича. Они стояли вдвоем – свита Михаила Петровича переминалась в отдалении у шлагбаума и курила. На центральном флагштоке развевался российский флаг. На соседний флагшток Михаил Петрович старательно поднимал флаг нашей области. Подняв флаг до самого верха и для верности подергав с усилием фал, Михаил Петрович потер руки, изрезанные веревкой, и повернулся к Шевцову.

– Его вообще не должно тут быть! – воскликнул Михаил Петрович, рубанув воздух ладонью.

Шевцов молчал. Это, похоже, выводило Михаила Петровича из себя.

– Как это вообще! Ответственное соревнование!

Он все больше повышал голос.

– Честь, – он вытянул руку к флагу, – нашей области! И тут этот… псих.

Внезапно Михаил Петрович застыл, уставившись на шею Шевцова. Тот был без свитера, и я понял, что Михаил Петрович увидел след от укуса. Он таращился пару секунд на этот след, потом перевел взгляд на лицо Шевцова и, резко развернувшись, зашагал к своим пиджакам. Шевцов посмотрел ему в спину с явным облегчением, но тут Михаил Петрович снова развернулся и начал возвращаться.

– Деньги за свадьбу сдай, – зло сказал он Шевцову, подойдя.

Шевцов, помедлив, кивнул. Но ничего не сказал и с места не двинулся. Михаил Петрович ждал.

– Через неделю, – выговорил Шевцов. – Бате печку надо было переложить. Я взял.

Вот черт, подумал я, вспомнив пустой ящик.

Михаил Петрович взял Шевцова за ворот рубашки и с отвращением толкнул.

Нечеловеческие нагрузки

– Полвторого, – сказал Тимур, поглядев на часы. – В десять сбор участников. В двенадцать старт. Как можно гоняться, если всю ночь не спал?

Он осторожно высвободил плечо из-под похрапывающего Митрофана, опустил его, придерживая ему голову, и уложил на свои колени.

– Хоть этот выспится, – пробормотал Тимур. – А мы сдохнем прямо на дистанции.

– Человеческий организм способен выдержать нечеловеческие нагрузки, – сказала Тоха. – Даже твой.

Она помолчала, провожая взглядом лениво пробегающую по заправке крысу, и сказала:

– Еще полчаса, и поднимаем Репу.

Кнопка «отправить»

«Николай, добрый день!

Вам пишет Якоб, сын Евы Беккер. Я буду в эти выходные на чемпионате в Петербурге. Буду рад с вами встретиться, если вы сможете. Мой телефон …, пишите мне смс, потому что у меня трудности с устной речью.

С уважением,

Якоб Беккер».

– Вполне, – одобрил дед, прочитав мое письмо.

Мать три дня не хотела давать мне адрес отца, и дед вел с ней долгие переговоры на кухне.

– Он тринадцать лет его не видел, какой смысл сейчас? – сердито говорила она.

– Не видел, потому что ты так решила, – заметил дед. – А теперь Якоб решил, что хочет с ним встретиться. Это его жизнь, его отец – так что ему и решать.

– Ты же сам терпеть его не мог!

– Я-то тут при чем! – вспылил дед. – Пусть Якоб его увидит и сам решит, что ему с ним делать.

Пауза.

– Хорошо, – сдалась мать. Голос ее немного дрожал, – но Яша должен пообещать, что не останется с ним в Петербурге.

– Ева, он ничего не должен обещать, – мягко сказал дед. – Хватит уже ставить людям условия.

Через полминуты дед вышел из кухни, неся в руке листок с адресом электронной почты моего отца.

Я написал письмо, показал деду и, когда тот его одобрил, нажал кнопку «отправить». Уф. И почти мгновенно мне пришел ответ. Ответ? Нет, я ошибся. Это было письмо от другого человека – от Шевцова. «Нужна твоя помощь».

Думай о себе

– Это вообще не мое отделение, – сказал доктор Кольчугин.

Мы стояли на задворках больницы – Кольчугин, Шевцов и я. Где-то в недрах больничного корпуса лежал отец Шевцова – он сломал шейку бедра, спускаясь с чердака своего деревенского дома. Приемные часы давно закончились, но Шевцову надо было к отцу позарез, потому что тот звонил ему каждые полчаса и плакал.

– Он совсем старый, – сказал мне Шевцов, когда мы встретились у больничной ограды. – Как ребенок. Понимаешь?

Я понимал. Мы пролезли через ограду, колючки и вышли к двери больничной кухни. Я надеялся вновь обнаружить там велосипедный замок и даже молоток с собой прихватил. Но на двери висела железная цепь с тяжеленным амбарным замком. Я хмыкнул, успокаивающе кивнул Шевцову и вытащил телефон. У меня ведь был номер Кольчугина.

– Если нужно что-то передать пациенту, так давайте я передам, – сказал Кольчугин. Похоже, нарушать правила было против его правил.

Шевцов рассказал Кольчугину о телефонных звонках своего отца и его слезах.

– И ему там сказали, что он больше не сможет ходить, – закончил Шевцов, кивая на больницу.

Кольчугин залился краской до корней своих рыжих волос, помолчал и, наконец, кивнул.

Он принес нам два белых халата и, когда мы их надели, повел в больницу.

– Только быстро, пять минут, и все, – шепнул он нам у дверей палаты, где лежал отец Шевцова.

За белый рукав Кольчугина держалась маленькая медсестра. Я подумал, что она только что школу окончила – на взрослого человека она походила не больше, чем я. Медсестра улыбалась так весело, как будто вот-вот расхохочется, а когда Кольчугин со словами «выпьем кофе» повел ее в дальний конец коридора, она чуть ли не вприпрыжку за ним побежала.

Отец Шевцова был таким худым и белым, что казалось, он утопает и растворяется в белой больничной кровати. Глаза закрыты, уголки рта опущены вниз. Когда старики спят, они похожи на мертвых – сколько раз я сам подходил к своему спящему деду и с облегчением выдыхал, когда видел, что он жив и его ребра мерно поднимаются и опускаются.

Шевцов тронул отца за птичье плечо, и тот широко распахнул глаза, как будто ждал этого прикосновения весь день. Увидев перед собой сына, он крепко сжал его предплечье и заговорил быстро:

– Уезжай обратно. В Италию.

– Пап, – еле слышно произнес Шевцов.

– Не думай обо мне. Думай о себе.

– Я думаю о себе, – сказал Шевцов.

Его отец, словно успокоившись, прикрыл глаза, повторяя «да, да», и вдруг лицо его исказилось, и он заплакал.

– Пап, все будет хорошо, – утешал его Шевцов, но старик продолжал всхлипывать и, когда Шевцов положил свою руку ему на голову, повернулся и прижался к этой руке мокрым от слез лицом.

Я попятился и тихо вышел за дверь.

Когда мы покинули больницу, были уже сумерки – Шевцов оставался с отцом, пока тот крепко не заснул. На прощание я пообещал Кольчугину, что все-таки поэкспериментирую с медитациями, – мне было совестно, что я с того раза забросил это дело и ни одного смс Кольчугину не прислал.

Мы с Шевцовым пролезли через прутья ограды и пошли по улице к его машине. Зазвонил телефон, Шевцов ответил на звонок, и я услышал громовой голос Михаила Петровича.

– Отец в больнице, – сказал в трубку Шевцов. – Я с ним остаюсь. На чемпионат едет Репа.

Михаил Петрович протестующе зарычал, а потом загремел так, что я мог слышать каждое слово:

– Да боже ж ты мой, я с твоим отцом посижу! Хочешь, каждый день в больницу… Сиделку найдем! Ты, ты должен ехать! Этого урода на чемпионат…

– Все решено, – прервал его Шевцов. – Я уже отдал машину, они выезжают завтра. Рано утром.

Это он виноват

Но выехали мы вовсе не рано утром и не завтра. А послезавтра в пять вечера. С чудовищным опозданием. Чуть не умерли по дороге от страха, чуть не разбились в лепешку и теперь куковали на заправке.

– Это он виноват, – Тимур мотнул головой в сторону «фольксвагена», подразумевая Репу. – Ему протрезветь надо было, вот и ждали.

– Чушь, – презрительно отозвалась Тоха.

– Выехали бы заранее как люди, – продолжал бурчать Тимур. – Питер бы посмотрели. Поспали.

Он поболтал зажатой в руке банкой – там еще плескались остатки колы.

– Просыпайся, – Тимур легонько толкнул лежащего на его коленях Митрофана и, когда тот со стоном выпрямился и стал сонно озираться, вскочил и пошел к «фольксвагену». Его вид ничего хорошего не сулил.

Распахнув водительскую дверь, Тимур набрал в рот колы из банки – и я, мгновенно и сам не помня как, оказался рядом с ним, потому что понял, что сейчас будет. Тимур собирался окатить Репу брызгами, прыснуть липкой колой ему в спящие глаза – а такого никто не заслуживает. Я оттолкнул Тимура, тот возмущенно замычал, и в этот момент проснулся Репа – заворочался за рулем и настороженно уставился на нас, словно не узнавая.

– Что? Что происходит? – просипел он.

Тимур поперхнулся колой и сквозь кашель выговорил:

– Ехать надо, Алексан Николаич.

Деньги в грязи

Последняя тренировка перед чемпионатом. Я вооружал своего «оптимиста». Подошел Тимур, протянул мне толстую пачку денег и вырезанное из газеты объявление.

– На. Лечат от заикания. Если этого не хватит, скажешь.

Я не пошевелился, и он сунул мне деньги в руку. И объявление тоже. Я отбросил все это, как ядовитую змею, и со злости топнул ногой по рассыпавшимся по траве тысячам. Прежде чем я опомнился, Тимур меня оттолкнул, упал на четвереньки и кинулся собирать деньги. Прижимая к себе купюры, он поднял голову, хотел что-то мне сказать, но не нашел слов и только помотал головой, словно не понимая чего-то. Да я и сам ничего не понимал. В голове у меня вертелось только «украл, украл».

Когда тренировка кончилась, мы вытащили лодки и погрузили их на трейлер, чтобы все было готово к поездке. Освободившись, я зашел к Шевцову в офис – он еще утром попросил помочь ему собрать для нас инструменты и запасные карабины, блоки и веревки. Когда я вошел, Шевцов в глубокой задумчивости стоял над отодвинутым ящиком стола. Протянув руку, он достал из ящика пачку денег и удивленно осмотрел ее со всех сторон. На той тысячной купюре, что была с краю пачки, я увидел землю и след от своей собственной подошвы.

Чемпионат. День 1-й

Автомат с газировкой

Земной шар развернулся под нашими колесами, и вместо севера мы попали на юг – в Петербурге стояла пляжная жара, смеялся солнечными бликами залив и сверкали стрелы мачт. Сколько там было мачт, в этом яхт-клубе, – нам и не снилось.

Мы сидели на большой веранде под белым тентом – да, здесь тоже было кафе с верандой, но раза в два больше нашего, раза в три дороже и с едой раза в полтора вкуснее. Мы, голодные, ели самый лучший борщ в мире и вертели головами, удивляясь происходящему. Больше полусотни человек – от восьмилетних пузырей до таких же, как мы, тринадцатилетних болванов, – вооружали лодки, сновали по берегу, входили и выходили из эллингов и раздевалок, обедали в кафе за соседними столами. Тоха куда-то ушла, а когда вернулась, в зубах у нее была электронная сигарета. Тоха подошла к автомату по продаже воды, и там какой-то высокий загорелый парень как раз опускал монеты в щель. Парень улыбнулся Тохе, нажал на кнопки, автомат зажужжал и сбросил вниз бутылку газировки. Парень сел на корточки, вынул из автомата бутылку и протянул Тохе. Тоха взяла бутылку и улыбнулась в ответ. В этот момент кто-то крикнул с берега: «Макс!» Парень встал и побежал к тем, кто его позвал, на ходу подняв руку – попрощался с Тохой. Он бежал как летел. Гермес с крыльями на сандалиях. Я не думал, что люди в 13 лет – или сколько ему было – могут выглядеть вот так неправдоподобно красиво, как актеры или модели с обложек.

Тоха смотрела ему вслед, продолжая сжимать в зубах электронную сигарету, а в руке – бутылку газировки. Мы все – я, Тимур, Митрофан и даже Репа – смотрели на нее, застыв над борщами.

– Эй, это моя сигарета! – крикнул какой-то бородач в розовых шортах, взбегая по ступенькам на веранду.

Тоха, не глядя на бородача, вынула сигарету изо рта и протянула ему, сказав «благодарю». Потом задумчиво прижала к себе бутылку газировки и сошла с веранды, глядя на стоящие у пирсов яхты.

Страшно на старте

Мы не были готовы. Послушайте, к этому невозможно подготовиться – пятьдесят, нет, шестьдесят лодок на старте, и все кричат: «Правый галс!» И мы – всего лишь четверка смертельно уставших за ночь человеческих существ, которые до этого полтора месяца тренировались в полном одиночестве среди болтающихся на воде канистр. Я не знаю, как себя чувствовали Тимур, Тоха и Митрофан, но меня мутило, поливало потом и покрывало мурашками. Вдобавок у меня заболел живот и жутко захотелось в туалет, но поздно – вот уже старт, на судейском судне дудят в дудку, флаг вниз, и поток «оптимистов» хлынул через стартовую линию на дистанцию. Я глазам своим не поверил – Тоха смогла стартовать среди первых и не отстать после старта. Она привела до левентика ближайшую к ней соперницу – рыжую девчонку в синей кепке – и обошла ее. Вместе с другими Тоха уходила все дальше от нас. Я видел, как Тимур, еле добравшийся до середины флота, смотрит ей вслед с отчаянием и щерится как зверь.

– Давай в разгон, курятина дохлая! – услышал я сзади крик Митрофана.

Я обернулся. Он кричал сам себе. Мы с Митрофаном были последними из шестидесяти «оптимистов».

Бурые валуны

Репа быстро шагал к раздевалкам, мы бежали за ним – Митрофан, я и позади мрачный Тимур. Тоху я не видел с тех пор, как гонки закончились и мы вытащили лодки на берег. Может, в сауну пошла? В этом яхт-клубе даже сауна была.

– Она третья по очкам! – кричал Митрофан Репе. – Третья! Значит, можно все-таки выиграть.

Он говорил о Тохе. Репа ничего не ответил, он уже сворачивал в раздевалку, но оттуда ему навстречу вышла женщина – одна из тренеров, я видел ее в рибе на дистанции. Это была женская раздевалка, Репа ошибся. Женщина вежливо и приветливо улыбнулась Репе, тот отвел глаза и зашагал дальше к мужской раздевалке. Мы за ним.

– Я все посчитал! – продолжал тараторить Митрофан, размахивая айфоном. – Если завтра Тоха придет минимум третьей, а эта Шаповалова четвертой, а эта, как ее, не помню, снова второй, Тоха выйдет на первое…

Репа дошел до двери раздевалки, остановился и повернулся к нам лицом.

– Вы меня оставите в покое?

Митрофан замолк.

– Сникерс есть? – спросил Репа у меня.

Я помотал головой.

– У меня есть, – сказал Митрофан.

Репа протянул руку, и Митрофан положил в его ладонь растаявший расплющенный батончик. И Репа ушел со сникерсом в раздевалку.

– Что это он? – растерянно пробормотал Митрофан.

– Выпьет и сникерсом закусит, – процедил сквозь зубы Тимур.

Мы разбрелись по берегу, и я увидел Тоху. Она сидела на одном из пирсов, свесив ноги вниз. Рядом сидел Макс. Он что-то рассказывал, Тоха слушала, качала ногами и счастливо смеялась. Мне стало стыдно, как будто я подглядывал, и я ушел подальше, туда, где у воды лежали бурые валуны, и прыгал по ним, пока не поскользнулся и не упал, больно ударившись коленкой.

Добро пожаловать в Санкт-Петербург

Тоха пропала, и ее исчезновение обнаружилось только тогда, когда мы уже собрались ехать в гостиницу. Мы искали ее по всему клубу. Было пусто, все команды разъехались. Остались только мы. Мы звонили Тохе – она не брала трубку. Репа бегал по берегу и кричал: «Антонина!» Я написал в блокноте, что последний раз видел ее с Максом, и показал блокнот Репе, но я даже не знал, из какой Макс команды.

– Делаем так, – сказал Репа, в волнении растирая себе подбородок, – я вас отвожу в гостиницу, сам звоню главному судье и выясняю, кто там в списках с именем Макс…

– А если их там двадцать, этих Максов? – прервал его Тимур.

– Значит, проверю все двадцать! – рявкнул Репа. – В машину живо!

Он высадил нас возле гостиницы – она выглядела как дважды горевший детский сад – и, назвав номер комнаты, уехал.

Как только «фольксваген» скрылся за поворотом, Тимур двинулся по улице прочь от гостиницы, и мы с Митрофаном, переглянувшись, двинулись за ним.

Друг за дружкой мы подошли к киоску у автобусной остановки. У киоска курил Петр Первый. Длинный, как каланча, с кошачьими усиками, в темно-зеленом мундире, панталонах, чулках и башмаках с пряжками. Петр Первый взял у нас деньги, купил шесть бутылок пива и, забрав себе сдачу, отдал пиво нам.

– Добро пожаловать в Санкт-Петербург.

Братья и сестры

Мы открыли пиво в гостинице в комнате номер 12, сидя на кроватях. Кровати были покрыты колючими бордовыми одеялами. От тяжелых штор на окнах исходил душный, застарелый запах, словно здесь сто лет назад коты нагадили. Хотя могут ли коты гадить, вися на шторах?

В кармане моих шорт лежала фотография отца. Он прислал ее по электронной почте в ответ на мое письмо, чтобы я мог его узнать, когда мы встретимся на Дворцовой площади под Александровской колонной. Я распечатал эту фотографию на принтере у матери в книжном магазине. Встреча должна была состояться сегодня в 8 вечера. Через полчаса.

Митрофан посмотрел в своем айфоне, где мы находимся и как добраться до Дворцовой площади, и объяснил мне.

– Репе не говорить? – улыбнулся он.

– Покажи фотку, – сказал Тимур.

Я показал. Отец стоял в каких-то бесформенных штанах и полосатой рубашке на фоне качелей и песочницы. Рубашка была широкая, но все равно было заметно, что у него толстый живот. Значит, я в него пошел.

– Ты на него похож, – безжалостно заметил Тимур.

– Да нет, – возразил Митрофан.

– А это кто? – спросил Тимур, тыча пальцем в песочницу, где виднелись две головы в панамках. – Его дети?

Я пожал плечами. Честно говоря, я на эти панамки только сейчас внимание обратил. Мне почему-то в голову не пришло, что у отца может быть своя семья и другие дети, кроме меня. Ладно, что это меняет, в конце концов. Если у меня окажутся братья и сестры, это даже хорошо. Это интересно.

– Везет тебе, – глухо сказал Тимур, откидываясь назад и поднося к губам бутылку. – А у меня не папаша, а кретин.

Мы с Митрофаном уставились на Тимура в замешательстве.

– Пьет, – сказал Тимур. – Мать его выгнала к черту.

– А ты вон тоже пьешь, – ляпнул Митрофан.

Тимур поднял ногу и пихнул Митрофана в бедро.

– Ну я же не такой кретин, – фыркнул он. И, посмотрев на меня, сказал: – Давай вали, опоздаешь!

Где найти Васильевский остров

Я дошел до метро, купил жетон с отчеканенной на нем буквой «М» и уже собрался опустить его в щель турникета, как у меня просигналил телефон – пришло смс.

«Яша, забери меня». Дальше шел адрес с кучей цифр – 13-я линия Васильевского острова, номер дома, парадного, этажа, квартиры. Это была Тоха.

Васильевский остров? Я покрутился вокруг своей оси, надеясь обнаружить где-нибудь висящую карту города, но увидел только рекламу зубных кабинетов и шоколадных конфет. Телефон просигналил еще раз.

«Срочно».

Ясно было одно. Нет, два. Во-первых, я не успею добежать до гостиницы, попросить Митрофана снова залезть в интернет и получить новые инструкции, как доехать до Васильевского острова. На это уйдет слишком много времени. Во-вторых, я не успею на Дворцовую площадь к отцу.

Телефон просигналил в третий раз.

Там был пустой экран. Смс без ничего. И вот это меня действительно напугало. Я сунул жетон в щель, прошел через турникет и, ступив на эскалатор и чуть не потеряв равновесие, поехал вниз. Эскалатор был бесконечно долог и полз как сонная гусеница – я не выдержал и побежал вниз по ступенькам.

Глубоко под землей

«Николай, это Якоб. Не смогу прийти. Проблема».

«Якоб, какая проблема? Помощь нужна?»

Я еще раз посмотрел на схему метро, висящую в вагоне. Мне нужна станция «Василеостровская». Хорошо, когда станции носят понятные названия.

«Спасибо, все ок. Приезжайте завтра в яхт-клуб, если сможете».

«Якоб, извини, завтра не могу. Везу детей на дачу».

Значит, это все-таки его дети.

«Ок».

«Очень жаль, я хотел с тобой встретиться».

«Я тоже».

«Еще приедешь в Питер?»

«Не знаю».

«Удачи на соревнованиях!»

На этом у меня сел телефон.

Синий охраняет вход

Прошла вечность, и я десять раз представил себе самые дикие бедствия, которые могли за это время приключиться с Тохой, прежде чем вышел наконец на 13-ю линию проклятого острова и нашел нужный дом, парадное и этаж. Квартиру не надо было искать – я сразу понял, какая дверь мне нужна. Та, за которой ухает и бухает хип-хоп и кто-то визгливо хохочет на разные голоса. Я позвонил в звонок и тут же забарабанил кулаком по двери. Мне открыл парень, похожий на Макса как близнец, если бы не проколотый нос и синие волосы. Вместе с ним из квартиры хлынул прокуренный душный воздух. Музыка, крики и шум ударили мне в уши. Синий вопросительно поглядел на меня сверху вниз, и я, тяжело дыша после бега по лестнице, показал рукой, что мне нужно войти. Я сделал шаг вперед, но он преградил мне дорогу.

– М-ма… ма… – замычал я.

Парень ухмыльнулся. Я шагнул в сторону – и он шагнул в сторону, загораживая вход. Я качнулся вперед – и он качнулся вперед, чуть не коснувшись своим подбородком моего лба. Тогда я задрал голову, разинул рот и заорал ему в лицо:

– АААААА!

Синий ошарашенно отступил, я шагнул в прихожую и уже готов был ринуться вглубь квартиры, но тут мне навстречу, распахнув дверь одной из комнат, выскочила сама Тоха. Живая и здоровая. Вслед за ней из распахнутой двери хлынули звуки и лица – засверкали чьи-то потные носы, крашеные волосы, раскрасневшиеся щеки. Там было полно народу, все орали и хохотали. Тоха схватила меня за руку, и мы вместе почти бегом вылетели из этой квартиры.

– Э! – крикнул нам вслед синий.

– Тошка! – послышался другой голос.

Макс, красивый, как древний герой со старинных гравюр, вышел на площадку. Мы с Тохой были уже на лестнице. Тоха посмотрела на Макса, отвернулась и бросила через плечо «пока». И стала спускаться почти бегом. Мы так и держались за руки, и я еле за ней поспевал.

«Тошка» – надо же ее так назвать. Она ему что, собачка?

Танец в номере двенадцать

Когда мы вернулись в двенадцатый номер, там стоял Репа и смотрел на Митрофана. Митрофан танцевал в узком проходе между кроватями. На тумбочке среди пустых бутылок лежал айфон и играл музыку. Митрофан танцевал – а может быть, выполнял ката из каратэ.

– Где Тимур? – глухо спросил Репа.

– В ту-у-а-ле-е-е-те, – протянул Митрофан, приседая и вытягивая руки в стороны.

Репа повернулся, чтобы выйти из комнаты, и столкнулся с нами. Он, кажется, постарел лет на десять за этот вечер. Несколько секунд он смотрел на нас так, что мы не выдержали и отвели глаза, а потом вышел за дверь. Тоха побежала за ним. Я – за Тохой.

Мы догнали Репу у двери туалета. В туалете стоял Тимур. Он наклонился над раковиной. Из крана текла вода. Услышав наши шаги, Тимур обернулся – лицо у него было мокрое и бледное, из носа бежала кровь. Тимур закрыл нос рукой. Вся раковина была в крови. Репа подошел к нему, стянул с него футболку, скомкал, намочил под краном и положил этот большой мокрый ком на нос Тимуру. Потом взял правую руку Тимура и прижал ее к скомканной футболке, негромко сказав: «Держи». Повернулся к нам и устало проговорил:

– Сейчас не надо мне ничего рассказывать. В койки и спать. Подъем в семь утра.

Сон без снов

Хорошо быть смертельно уставшим, потому что сил страдать уже не остается.

– Девчонки дуры, – прошипел Тимур в темноте.

Тоха запустила в него подушкой из противоположного угла комнаты. Через минуту они оба крепко спали. Митрофан храпел уже давно.

Я уснул раньше, чем успел пожалеть себя и разозлиться на Тоху, что ее побег стоил мне первой и единственной встречи с отцом.

Репа, наверное, уснул последним.

Чемпионат. День 2-й

Переговоры у помойки

Молчание было таким густым, что его можно было ножом резать и по тарелкам раскладывать. Мы ехали в яхт-клуб, Репа вел машину и поминутно бросал на нас взгляды в зеркало заднего вида. Тоха сидела в середине между мной и Тимуром – прямая, как весло проглотила. Митрофан сидел на переднем сиденье рядом с Репой и водил пальцами по экрану айфона.

– По прогнозу ветер 7 узлов, – сообщил Митрофан.

Никто не ответил. Защелкал сигнал поворота – Репа скрутил руль вправо и остановился на обочине. Поставил машину на ручной тормоз и повернулся к нам.

– Так, давайте поговорим, – сказал он решительно. – В таком состоянии на гонки нельзя.

Мы молчали.

– Александр Николаевич, – подал голос Митрофан, – тут останавливаться запрещено. Тут знак висит.

Репа включил аварийку.

– Все равно я бы на вашем месте… – начал Митрофан.

Репа заскрежетал зубами, снял машину с ручника и тронулся. Проехав вперед, он свернул на узкую асфальтовую дорогу, ведущую к помойке с выстроившимися в ряд железными контейнерами, и встал.

– Так пойдет? – спросил он у Митрофана, и тот кивнул.

Снова подняв ручку тормоза, Репа повернулся к нам.

– Хорошо, я начну, – он помолчал, подбирая слова. – Вы свободные люди, у вас могут быть свои дела и свои секреты. Но в этой поездке за вас отвечаю я. Отвечаю не только своей зарплатой и местом тренера, но и своей свободой тоже. Если вы будете гулять без спроса и попадете под машину, или отравитесь паленой водкой, или на вас нападет маньяк с ножом на темной улице, меня посадят в тюрьму. Это не говоря о том, что вы своей глупой кончиной причините адскую боль своим родителям. Ну и мне немного.

Он сделал паузу, набрал воздуха и продолжил:

– Поэтому. Обсуждайте со мной все свои намерения и желания. Алкоголь запрещается.

Тимур на этих словах издал какой-то сдавленный звук. Репа остановился, вопросительно глядя на него, но Тимур больше ничего не сказал, и Репа снова продолжил:

– Исчезновения без спроса запрещаются. До окончания чемпионата и доставки вас домой вы одна команда и находитесь под моим началом. А потом можете катиться на все четыре стороны. Вопросы?

– А вам тоже алкоголь запрещается? – спросил Тимур.

– И мне тоже, – серьезно ответил Репа.

– Так чего же вы пьете?! – воскликнул Тимур, уже не сдерживая свою злость.

– Я не пью уже четыре дня, – глядя ему в глаза, сказал Репа.

– Врете! – фыркнул Тимур. – Что вы вчера сникерсом закусывали? И почему мы так долго не могли выехать?

– Куда выехать? – не понял Репа.

– Сюда! – Тимур ударил кулаком в спинку водительского сиденья, и Репа вместе с этой спинкой вздрогнул.

– А, – коротко сказал Репа. – Сникерсом я ничего не закусывал, я его просто съел. Перенервничал, пока вы гонялись, не ел ничего с утра – у меня башка не выдерживает, если я на нервах несколько часов подряд, да еще и голодный. Надо было взять себя в руки и что-то съесть. Понятно?

Тимур яростно сопел, раздувая ноздри.

– Тимур, – обратился к нему Репа, – если бы я выпил, я бы не сел за руль и не повез бы вас в гостиницу. Что я, совсем дурак – пьяным детей возить?

– Вы дурак, – негромко сказала Тоха. – А мы не дети.

Несколько секунд Репа молчал, глядя на Тоху.

– Вы нас на трассе чуть не угробили, – встрял Тимур. – Вы водить не умеете. Митрофан от страха чуть наизнанку не вывернулся.

– Я не от страха! – возмутился Митрофан. – Меня всегда в машине тошнит. Особенно при резком торможении и резком разгоне.

Репа провел рукой по лицу.

– Митрофан, – повернулся он к Митрофану, – Тимур, Тоха и Яша, – повернулся он к нам, – я прошу прощения за то, что вас напугал. Даю слово, что ни за что бы не стал рисковать вами. Я обгонял только тогда, когда был уверен. Я езжу быстро, это правда. Но аварий у меня никогда не было.

Он три раза постучал костяшками себе по голове.

– Это во-первых. Во-вторых, я действительно не пью четыре дня. Я не знаю, как вам это доказать. Могу дать честное слово. В-третьих, извините, если оскорбил вас чем-то. Я не хотел.

Тимур что-то невнятно пробурчал.

– Почему мы так поздно выехали, – продолжил Репа. – У меня есть дочь, Кира. Она учится в институте. Ей надо было готовиться к экзамену – он вчера как раз был, – и я сидел с ее сыном. Его зовут Вадим, ему год и два месяца. Это мой внук, получается.

Репа замолчал, снова открыл рот, растерянно взмахнул рукой и, не найдя что сказать еще, выговорил только:

– Ну вот.

К помойке подъехали «жигули». На крыше машины лежали, привалившись друг к дружке, черные пакеты, набитые мусором. «Жигули» остановились, вышел водитель – смуглый парень в испачканной машинным маслом рубашке и клетчатых шортах – и стал снимать пакеты с крыши и бросать их в один из контейнеров.

– Поехали в клуб, опоздаем, – устало сказал Тимур.

– Да нет, время есть, – ответил Репа, посмотрев на часы. – Спуск на воду только через полтора часа.

– На завтрак опоздаем, – пояснил Тимур. – Есть хочется.

– Ужасно, – подхватил Митрофан.

– А, в этом смысле, – улыбнулся Репа.

Он сел прямо, завел двигатель и опустил ручник. Когда мы уже выезжали на дорогу, Митрофан спросил:

– А что экзамен?

Репа махнул рукой.

– Завалила. Пересдавать будет.

– Митрофан подлизывается, – пробурчал Тимур.

Репа то ли не услышал, то ли пропустил мимо ушей. Митрофан услышал и показал Тимуру тощий кулак. Тоха сидела мрачная, опустив глаза.

Система координат

«Не перекладывай руль, – говорил я сам себе. – Привод, доворот, одержал, разгон». Если нет шансов на победу, можно перестать волноваться и полностью сосредоточиться на том, что делаешь. Перестать сердиться на свою лодку и сваливать на нее всю вину. Кажется, я до сих пор только мешал лодке идти, дергал руль изо всех сил, заставлял ее поворачивать, когда она не была готова. С такими манерами мне до победы как до луны. Репа прав – я проигрываю, и у меня все впереди. Я в самом начале. Даже прежде начала, прежде нуля – где-то в отрицательных значениях. Но я хочу научиться, я не собираюсь бросать, и я смогу, я в себе уверен – это главное.

Я видел Тоху, когда подходил к верхнему знаку, а она шла мне навстречу, давно обогнув его. Она кого-то искала глазами, потом нашла – это был Макс, я понял. Он шел впереди нее.

На знаке у меня было преимущество перед парнем в полосатой вязаной шапке. Парень был мельче меня раза в два, пятиклассник, наверное. Выговорить «Внутренний!», чтобы напомнить ему о правиле, я не мог, поэтому постучал ладонью по борту своего «оптимиста». Полосатый сделал вид, что не понимает, и тогда мне пришлось открыть рот.

– ААААА!

– Чего орешь-то! – возмутился полосатый, давая мне дорогу.

Мне стало неловко, и, чтобы загладить неприятное впечатление, я вежливо помахал ему рукой. Полосатый укоризненно покачал головой, я обогнул знак первым и, оставив соперника за кормой, с удивлением подумал: я обогнал! Впервые в жизни! Ого-го!

Через полминуты полосатый пятиклассник обошел меня, и я снова мог созерцать его худую спину, но все-таки.

Ура, аплодисменты

Победителей награждали на настоящем пьедестале, как положено. Сначала вызывали девчонок. Тоха оказалась на третьем месте, и мы все четверо, включая Репу, отбили себе ладони, когда ей аплодировали. Тоха была мрачнее тучи, даже ни разу не улыбнулась и не помахала нам. Рыжая в синей кепке взяла второе место. На первом была смешная пухлая девчонка, она улыбалась до ушей, споткнулась, забираясь на пьедестал, и тут же рассмеялась. У нее были кудрявые волосы – от ветра они встали надо лбом, как пружинки. Все вокруг хлопали, кричали «ура» и свистели, когда главный судья надевал девчонкам медали. Потом девчонки спустились с пьедестала, и судьи стали награждать парней. На первом месте был Макс – он улыбался как принц и махал рукой сдержанно и с достоинством. Тоха стояла в первом ряду зрителей, но Макс на нее не смотрел. Получив медали, парни спустились с пьедестала. Директор яхт-клуба в микрофон стал вызывать тренеров, судей, помощников судей, чтобы можно было их всех сфотографировать. Люди выходили, пожимали руки и вставали вместе, обнимая друг друга за плечи. Репа упирался, но мы с Тимуром и Митрофаном вытолкнули его вперед. И все тренеры и судьи ему тоже пожали руку, нашли ему место в первом ряду, и загремели овации, и засверкали вспышки фотоаппаратов.

Кисель и бублик

А потом мы с Тимуром и Митрофаном пили кисель, который разливали всем бесплатно из огромных кастрюль, и ели бублики, которые тоже раздавали всем бесплатно. И я в какой-то момент вспомнил о Тохе – я не видел ее с самого награждения. Взяв для нее бублик и стакан киселя, я пошел по берегу. Сам не знаю почему, я не сомневаясь направился к тем дальним бурым валунам. Тоха была там – стояла, глядя на воду и высотные дома вдалеке.

Я подошел и громко кашлянул. Тоха обернулась, и я испугался – у нее были слезы на глазах. Это было дико. Она всегда была как из стали сделана. Так мне казалось.

Я протянул ей бублик и кисель – наверное, это было нелепо и неуместно. У нее лицо исказилось, как будто я сделал ей больно. Она отступила на шаг, сдернула с себя медаль и с размаху бросила ее на землю. Сделала шаг в сторону, потом в другую, будто не зная, куда убежать. Пошла, спотыкаясь, к воде, зашла в нее прямо в кедах и встала там.

Три билета до Эдвенчер

Мы выехали из Питера в семь вечера. Тимур и Митрофан взяли с Репы слово, что мы остановимся на ночлег, а не будем ехать без передышки всю ночь.

– Хорошо, – согласился Репа. – Митрофан, найди подходящее место для лагеря.

Митрофан уткнулся в айфон.

Проплыла и осталась позади табличка с перечеркнутым «Санкт-Петербург».

– Даже в Эрмитаж не сходили, – проворчал Тимур с заднего сиденья.

– Тогда в следующем году снова на гонки приедем, – улыбнулся Репа.

– Чего, правда? – подался вперед Тимур, кладя руки на спинку водительского сиденья.

С боковой дороги на трассу собралась выехать «мазда» и слишком далеко высунула свой нос. Репа вильнул в сторону и возмущенно посигналил.

– Подветренный! – крикнул Митрофан в окно своим тонким голосом.

Мы с Тимуром одновременно фыркнули от смеха.

– А-а у… – открыл я рот, решившись спросить кое-что.

– А у вас салфетки еще остались? – перебил меня Тимур.

– Какие? – не понял Репа.

– Ну те. Наши, – ответил Тимур.

– Или мы уже ничего не боимся? – спросил Митрофан.

– Ну, ты-то! – протянул Тимур.

Митрофан рассмеялся, ничуть не обидевшись, но потом умолк и отвернулся к окну.

– Меня батя убьет, что я последнее место занял, – сказал он.

– Да ну, релакс, – успокаивающе проговорил Тимур.

Тоха молчала. Она сидела теперь у окна, а я посередине. В кармане у меня лежала ее медаль – Тоха тогда не стала ее подбирать на берегу и ушла. Я подобрал.

Она сидела, прижавшись щекой к стеклу, подняв глаза вверх, и глядела на что-то. Я наклонился, заглядывая в окно, и увидел в небе над полем ястреба – он парил, описывая круг, не взмахивая крыльями. Четкий силуэт, словно вырезанный из черной бумаги.

Митрофан по своей карте нашел отличное место на берегу озера, километрах в пяти от трассы. Мы разожгли костер, пожарили на огне куски хлеба и съели их с сыром и сгущенным молоком. Потом купались, прыгая с берега в воду, и грелись у огня. Доели то, что оставалось, расстелили на земле туристические пенки, натянули на себя всю теплую одежду, какая у нас была, и легли. Митрофан читал нам «Три билета до Эдвенчер» Джеральда Даррелла – эта книга была у него в айфоне. Она, конечно, не про парусный спорт и не про мореплавание, но все равно хорошая. Мы пару раз хохотали так, что лягушки пугались и прерывали на время свои квакающие песни. В час ночи Репа объявил «отбой», Митрофан погасил айфон, и мы оказались в июньских сумерках под светлым небом. Шумели от легкого ветра камыши, голосили лягушки, догорал костер. Все вокруг нас и мы сами, и все, что с нами случилось недавно и что происходило сейчас, – все это было так невероятно, что я задохнулся от счастья, и глаза у меня, наверное, сияли и пламенели в сумерках, как угли. Я не мог уснуть, и лежал, вдыхая запах ночи, озера и леса, и хотел запомнить его на всю жизнь.

1 день после чемпионата

Вранье

Мы заметили неладное на подъезде к нашему яхт-клубу. Парковка была сплошь заставлена машинами, а те автомобили, которым места не хватило, притулились в лопухах. У ворот толпились люди. Подъезжая к парковке, мы обогнали двух мужчин, идущих по обочине. Один из них нес видеокамеру, другой – мохнатый микрофон, похожий на гигантского шмеля на палочке.

– Это они! – воскликнул тот, что был с видеокамерой.

– Догоним! – крикнул тот, что со «шмелем».

Они пустились трусцой за нашим «фольксвагеном». Один на бегу вскинул камеру на плечо и стал снимать, другой надел наушники и выставил вперед палку со «шмелем».

– Команда приближается к воротам родного клуба! – прокричал он. Видимо, эти слова должны были войти в репортаж.

На парковке нас встречал Шевцов. Он увернулся от видеокамеры и микрофона и забрался внутрь «фольксвагена», захлопнув за собой дверь. Поскольку забрался он на заднее сиденье, Тимуру пришлось взгромоздиться мне на колени, чтобы освободить ему место.

– Саша, – обратился Шевцов к Репе каким-то странным пересохшим голосом. – Саша, они хотят, чтобы тебя не было в газетах и в этих драных новостях.

Вместо «драных» он сказал другое слово, но я не буду его здесь повторять. Мы не успели ничего спросить – машину окружили. В окна заглядывали корреспонденты, фотографы, операторы, накрашенные женщины – ведущие местного телеканала, – а также разбухший от важности Михаил Петрович и его серые пиджаки.

Михаил Петрович открыл заднюю дверь с той стороны, где сидел Шевцов, схватил его за руку и рывком вытянул наружу.

– Это Сергей, наш замечательный тренер, чемпион Европы девяносто первого года, – объявил Михаил Петрович, и фотографы защелкали затворами камер, операторы навели объективы на цель. – А это, – он сделал знак одному из пиджаков открыть дверь со стороны Тохи, – Антонина, наш призер!

Пиджак распахнул вторую заднюю дверь и протянул руку, но Тоха с размаху хлопнула по этой руке и подалась назад, прижавшись к нам с Тимуром. Мы с Тимуром оба, не сговариваясь, обхватили ее руками, чтобы пиджак не смог вытащить ее силой. При этом Тимур продолжал сидеть у меня на коленях, и я коленей своих уже не чувствовал, но в тот момент это было совершенно не важно.

– Он же врет, – растерянно сказала Тоха. Она протянула руку и потрясла Репу за плечо. – Вы же наш тренер, а не Шевцов.

Репа молча мотнул головой.

– Смущается! – громко объявил Михаил Петрович корреспондентам. – Хорошая девочка!

Он стоял возле машины, продолжая крепко держать Шевцова за плечо, – это выглядело так, как будто он держит его в заложниках.

– Так надо, – сказал Репа, оборачиваясь к нам. – Иначе они его уволят. – Мы поняли, что он говорит про Шевцова. – И меня уволят, ну это ладно. Меня все равно рано или поздно. Я неподходящий человек для… всяких официальных заявлений, статей, отчетов и прочего. Пьяница и псих, сами знаете.

– Вы же не пьете уже четыре дня, – прошептал Митрофан.

– Пять дней, – поправил его Тимур.

– Но это же… – проговорила Тоха и запнулась. – Это же будет неправда.

Репа беспомощно посмотрел на нее и сказал:

– Но ты же знаешь правду. Вы все знаете. И я. И Серега знает. А на остальных плевать.

Звучало это не очень убедительно. Но мы не знали, что возразить.

– Выходите! – позвал нас с улыбкой Михаил Петрович, прижимая к себе угрюмого Шевцова.

– Выходите, выходите! – наперебой закричали люди. К их хору присоединялись все новые голоса, и скоро вся эта толпа скандировала и хлопала в ладоши: – Вы-хо-ди-те!

Репа кивнул нам, и мы стали выползать из машины. А он остался внутри. Толпа окружила нас и увлекла за собой, погнала через ворота на лужайку и остановила под флагштоками, на которых развевались российский флаг и флаг нашей области. Мы сбились в кучу – Тоха, Тимур, Митрофан и я. Михаил Петрович толкнул к нам безмолвного Шевцова и сам встал рядом, нависая над нами своей необъятной тушей. Нас обступили и стали обстреливать вспышками. Михаил Петрович улыбался, показывая зубы.

– Антонина, где медаль? – спросил он, не переставая скалиться.

Тоха скривилась и промолчала. Мы все стояли как в воду опущенные. И тут я подумал: «Да что же это такое происходит». И вспомнил слова деда: «Я могу ради тебя сдохнуть, но унизиться я не могу». А мы тут все только и делаем, что унижаемся. Кажется, именно так это называется – то, что сейчас происходит. Честно говоря, я забыл в тот момент, что Шевцов в заложниках у Михаила Петровича, у его серых пиджаков и непонятно еще каких людей вроде того холодноглазого противного человека, который допрашивал Шевцова про Италию и отца. Я помнил только про унижение Шевцова. И наше унижение. И несправедливость. И я сказал:

– Нет!

Ну, хорошо, не совсем так. Я сказал:

– Н-нет!

И все же это было настоящее «нет» всего лишь с одной остановкой на «н». Тоха в изумлении уставилась на меня.

– Н-нет! – повторил я громче.

– Чтоб тебя! – восхищенно воскликнул Тимур.

– Яша! – хлопнул меня по спине Митрофан.

Шевцов, давно окаменевший и онемевший в объятиях Михаила Петровича, очнулся и ожил – он повернулся ко мне и впился в меня глазами, словно ожидая чуда – словно я сейчас полечу по воздуху как облако.

– Нет! – крикнул я уже изо всех сил. – Неправда!

– Да! – крикнул Тимур. – Вранье!

– Хватит! – подхватила Тоха. – Наш тренер – Репа!

– Какая репа? – спросил кто-то из корреспондентов, и в лицо Тохи ткнулись сразу несколько микрофонов.

– Александр Николаевич Репа! – воскликнула Тоха. – Он там, в машине! А этот, – она показала на тяжело побагровевшего Михаила Петровича, – все наврал!

Но когда первые корреспонденты добежали до «фольксвагена», там никого не оказалось – Репа ушел.

Когда толпа вокруг нас поредела, к нам приблизился батя Митрофана. В книгах иногда пишут про кого-нибудь, что он стоял «с опрокинутым лицом». У бати Митрофана за последние полчаса лицо опрокинулось раз пять, не меньше. Митрофан, когда его увидел, виновато съежился, но отец ничего не стал у него спрашивать или говорить, а просто обхватил Митрофана руками и прижал к себе. Потом выпустил, обвел нас – Тоху, Тимура и меня – взглядом и, шагнув вперед, тоже молча всех нас обнял.

Курение и речь

– Т-ты обещала б-бросить курить.

Мы с Тохой стояли на нашем дальнем конце пирса среди битых плит, заляпанных чайками. Я хотел напомнить ей о нашем договоре – если я начинаю говорить, она бросает курить. Навсегда бросает. Ведь говорить я научусь тоже навсегда. Мы договорились об этом после той неудачной попытки с никотиновой жвачкой. Тоха сказала: «Начнешь говорить – я брошу дымить, идет?» Я написал в блокноте, процитировав слова деда: «Не надо ставить людям условия». Тоха прочла и фыркнула: «Я не ставлю условия. Это будет наш с тобой договор чести».

– Если по правде, ты еще немного заикаешься, – хитро взглянула на меня Тоха.

Я демонстративно сложил руки на груди и посмотрел на нее, насупившись.

– Ну ла-адно, – протянула Тоха.

Она вытащила из рюкзака трубку и пачку табака, размахнулась и закинула все это в воду.

– Ой, – сказала она, – я думала, они утонут.

Деревянная трубка и пачка качались на воде, и к ним уже подлетала любопытная чайка.

Шевцов, который все это видел с берега, посадил нас в риб, довез до того места, где плавали трубка и пачка с табаком, и заставил их выловить. На берегу Тоха торжественно опустила трубку и размокшую пачку в мусорное ведро, а я плеснул сверху немного помоев с кухни тети Тамы. Чтобы ни у кого не возникло желания как-нибудь потом залезть в мусор и выудить оттуда трубку и табак.

Джек Воробей

Мама и дед отпустили меня спать только в двенадцать ночи, потому что им хотелось узнать подробности всех происшествий и, разумеется, снова и снова слушать, как я говорю. Правда, чем больше я уставал, тем больше заикался, и под конец это уже не речь была, а тарахтение неисправного мотора. Но я никогда не видел их такими счастливыми. Так что помучиться стоило.

Когда я уже лежал под одеялом и слушал в наушниках музыку, мать зашла, держа в руках большую кружку, и села на край кровати. Кружку она поставила на тумбочку и жестом показала мне, чтобы я снял наушники.

– Ром, – улыбнулась она, показав на кружку.

Это был чай с молоком и сахаром. Когда я был маленьким, мы играли в пирата Джека Воробья, и мать готовила мне, Джеку, такой «ром».

Я рассмеялся, взял кружку и отпил чай.

Помолчав, мать спросила:

– Сильно огорчился, что с отцом не получилось встретиться?

Я помотал головой.

– Честно?

Я покивал. Она, успокоенная, пожелала мне доброй ночи и вышла. Я допил «ром», отнес кружку на кухню, вымыл ее и поставил в шкаф. Выглянул в раскрытое окно. Внизу на лавке у подъезда сидели три соседа, негромко разговаривали и пили пиво.

– Д-добрый вечер! – сказал я им сверху.

Они замолчали, подняли головы и посмотрели на меня.

– Добрый вечер! – повторил я громче.

– Добрый, добрый, – отозвались они.

Я не знал, что еще сказать, но мне очень хотелось говорить.

– Добрый!

– Ну, добрый, да, – добродушно проворчали мужики. – Иди спать.

– Спокойной ночи!

Они засмеялись, но не зло, а просто, и я улыбнулся. И, помедлив, отошел от окна.

«Я стал говорить. Еще запинаюсь, но все говорю ясно» – я послал смс доктору Кольчугину. Кольчугин, наверное, был на дежурстве и не спал, он ответил мне сразу же. «Поздравляю, очень рад за тебя! Заходи как-нибудь в гости». Я отправил: «Спасибо, зайду на неделе». Про медитацию я не стал ничего писать. Врать, что я медитировал, я не хотел. А писать, что забыл про его советы, – только обижать его. Я пообещал сам себе, что попробую заняться медитацией завтра или послезавтра – в любом случае до того, как пойду к Кольчугину в гости в больницу. Тогда мне будет что ему сказать на этот счет, по крайней мере.

2 дня после чемпионата

А кто ее знает

– В-вы мама Антонины? – выговорил я.

Дверь мне открыла высокая женщина с опухшим бледным лицом и уныло висящими прядями волос, обесцвеченных добела.

Женщина хмуро и недоверчиво смерила меня взглядом. В кармане у меня лежала Тохина медаль – собственно, я эту медаль утром обнаружил. Я про нее забыл совсем. Решил отдать Тохе и заодно зайти к ней в гости. Она мне как-то говорила свой адрес.

Женщина пришла к выводу, что мне можно верить, и сделала шаг назад, пропуская меня в квартиру. Я зашел и увидел раскиданную по полу одежду, стоптанные тапки, пакеты с барахлом. Она пошла на кухню, я машинально пошел следом. Кухонный стол был заставлен грязными тарелками, пепельницами, кружками со скукоженными чайными пакетиками, пустыми бутылками, завален объедками, обертками, бычками. Между двух окаменевших мандариновых корок лежал вверх лапками дохлый таракан.

– Т-тоха дома? – спросил я, переступая с ноги на ногу и чувствуя, как подошвы кед прилипают к грязному полу.

– А кто ее знает, она у подружек пропадает, – проговорила мать Тохи, тяжело опускаясь на табурет.

Не глядя на меня, она принялась вытряхивать из пачки последнюю сигарету. Я обвел взглядом кухню. На пыльном буфете стояли потускневшие кубки.

– Ч-чьи? – показал я на них рукой.

– Мои, – отозвалась она. – Биатлон. Ты чего пришел?

Я стал лихорадочно придумывать ответ. Оставлять ей медаль я не собирался.

– С-сказать спасибо.

Она затянулась и подняла бровь – мол, за что спасибо? Разговор давался мне все тяжелее.

– От всей нашей секции спасибо. У вас очень… хорошая д-д-дочь. Сп-порт… тс… – какое слово жуткое, я еле с ним справился, – спортсменка.

Она ухмыльнулась и почесала голову. Говорить больше было не о чем. Я попрощался и ушел. Она продолжала курить, сидя на табурете.

Невидимый органист Вселенной

– Как думаешь, кто там по ночам воет, на том берегу? – спросила Тоха.

Мы лежали на спальном мешке. Тоха зажгла в телефоне фонарик и светила на железный свод ангара. Я пожал плечами.

– Русалка?

Я хмыкнул, выказывая сомнение.

– А откуда ты знаешь, что не русалка? – не сдавалась Тоха. – Ты думаешь, русалки – это девушки со сладкими голосами. Как в мультфильмах и сказках. Но кто их видел на самом деле? Может, они на моржей похожи. С усатыми мордами, клыками. Пузатые. И воют страшно.

Она замолчала, водя фонариком туда-сюда.

– Слушай, а почему ты в Германию не хочешь? – спросила она ни с того ни с сего. – Тебе что, не хочется посмотреть, как люди в другой стране живут? Ты же не вечно собираешься в нашем городе сидеть.

– В-вокруг света соб-бираюсь, – выговорил я. – На яхте.

– О! – Тоха направила луч фонарика мне в лицо, и я зажмурился. – Извини, – она снова пустила луч гулять по своду крыши. – Я тоже так хочу. Или даже пешком. Вокруг света.

Она замолчала, и мы какое-то время лежали в тишине. Я попытался представить себе, какая у меня будет яхта, когда я отправлюсь в кругосветное путешествие. Но воображение мое было парализовано. Потому что рядом лежала Тоха, и я мог думать только о ней. Дальше так продолжаться не могло. Я повернул голову и – сердце мое перестало биться – поцеловал ее. Под темным сводом среди разбитых буеров и катамаранов зазвучали трубы органа, и наш ангар превратился в космический корабль, несущийся сквозь великий космос к черной дыре.

Когда мы вышли из ангара, снаружи был белый день. У двери стоял Шевцов.

– Вы нас напугали, – сказала Тоха.

– Вы меня тоже, – сказал Шевцов.

Он помолчал, глядя на медаль, висящую у Тохи на шее, потом сказал:

– Надо поговорить. Поехали на обед.

И зашагал к воротам клуба.

– Куда? – спросила Тоха, когда мы его догнали.

– В кафе сегодня выходной, – сказал Шевцов, – так что поедем ко мне.

Ты для чего говорить научился?

Мы сидели в деревенском доме Шевцова за большим столом. Вместе с отцом Шевцова – он был в инвалидной коляске – и вместе с Репой, который, как выяснилось, жил у Шевцова, с тех пор как начал работать нашим тренером. На столе перед нами стояла сковородка с жареной картошкой, и мы ели картошку прямо со сковородки, подцепляя вилками. Отец Шевцова откинулся на спинку коляски и то засыпал, то просыпался и оглядывал нас сочувственным взглядом, а потом засыпал снова.

– Ну вот что, – сказал Шевцов, когда с картошкой было покончено, – в ангаре ночевать больше не стоит. Его все равно будут ломать.

Он выразительно посмотрел на Тоху. Та ответила упрямым взглядом.

– Если есть проблемы, – сказал Шевцов, – надо с ними разбираться. Я помогу. А пока можешь остаться тут.

Тоха опустила глаза, ее взгляд остановился на медали, которая так и висела у нее шее. Она сняла медаль и сунула в карман.

– А вас… – она запнулась и посмотрела на Шевцова, – вас не уволят?

– Из-за чего, из-за тебя? – удивился тот.

– Нет, из-за того что мы не сделали, как хотел этот, – Тоха мотнула головой куда-то в сторону окна, – Михаил Петрович.

– Пока нет, – сказал Шевцов и улыбнулся. – Еще есть вопросы?

– За-зачем вас Александр Николаевич укусил?

З-з-з. Повисла такая тишина, что жужжание одинокой мухи на окне стало оглушительным. Отец Шевцова проснулся и заморгал, с удивлением оглядывая нас, застывших за столом.

– Потому что я вампир, – ответил мне Репа.

Мы с Тохой в недоумении переглянулись, а Шевцов с Репой фыркнули от смеха. Отец Шевцова, глядя на них, покачал головой и пробормотал: «Балбесы». Отсмеявшись, Репа сказал:

– Ну достал он меня своими нотациями. Не вовремя прицепился. А драться с ним бесполезно, он сильнее.

– А д-девушку зачем?

Черт, кто меня за язык тянул. Репа уставился на меня, как на русалку-моржа с усатой мордой.

– Беккер, ты для чего говорить научился? – прогремел суровый голос Шевцова.

Я уже и сам пожалел, что умею говорить.

– Извинись перед… – продолжал греметь Шевцов, но Репа его остановил.

Он наставил на меня свой палец и сказал:

– Я отвечу на твой вопрос, но после этого ты ответишь на мой.

Я испуганно согласился.

– Мне было девятнадцать лет. Она мне нравилась. И я ей вроде бы тоже. А ее родителям – совершенно точно нет. Они ее заставили написать заявление в милицию, что все, что у нас с ней было, – это было не по любви, это я ее силой заставил. Понятно?

Мы с Тохой неуверенно кивнули.

– Она им подчинилась, и меня бы наверняка посадили, но в последний момент она изменила показания и заявила, что насилия не было, что я ее просто укусил, как бешеная собака. И меня положили в психушку.

Под конец голос у Репы охрип, а руки еле заметно задрожали, и он их спрятал под стол. Мы с Тохой замерли, потрясенные, и Тоха тихо проговорила, обратившись к Шевцову:

– Это что, правда?

Шевцов, который сидел с помрачневшим лицом, кивнул. Репа поерзал на стуле, выдохнул, облокотился о стол и сказал:

– Яша, теперь твоя очередь отвечать на вопрос. Почему. Ты. Всегда. Стартуешь. Левым. Галсом?

Все, что есть в этом мире

Когда я вечером вернулся домой, дед сидел на кухне над исписанными шариковой ручкой листами. Рядом лежала старая черно-белая фотография. На ней девчонка в светлом платье и сандалиях сидела на дереве и смеялась. Девчонка была похожа на ту смешливую медсестру, которую доктор Кольчугин водил пить кофе, пока мы с Шевцовым навещали Шевцова-отца.

– Это моя мама, – сказал дед. – Фотографировал папа. За два года до того, как его арестовали.

Я застыл, глядя на фотографию. Прошлое, о котором рассказывал дед, всегда представлялось мне очень мрачным и страшным. И вдруг смеющаяся девчонка на дереве – ее невозможно было представить в том прошлом. Невозможно было связать ее со всеми теми событиями – с арестом и расстрелом мужа, с потерей дома и депортацией. Как будто если бы я допустил в своем воображении, что все это с ней случится, то тем самым позволил бы этому случиться с ней по-настоящему – в прошлом. Я совсем запутался, и тут дед протянул мне исписанные листы:

– Держи, я перевел для тебя отрывок из Лауры Деккер.

Он глядел на меня с лукавой гордостью. Сюрприз? Постепенно до меня дошло. Месяца три назад я попросил деда перевести мне отрывок из книги, которую написала Лаура Деккер о своем кругосветном путешествии. Отрывок был на немецком языке. Я нашел его в интернете. Дед сначала ворчал, что это не немецкий язык, а позор и деградация, «вот у нас был язык!», потом вообще перестал про это говорить, и я уже смирился, что он ничего не переведет. А он все-таки перевел. Я кинулся деду на шею.

«Привет, меня зовут Лаура, я родилась в Фангареи, в Новой Зеландии. Мои родители тогда совершали кругосветное путешествие на парусной яхте и после моего рождения задержались в Новой Зеландии на два года. Ну а потом я отправилась с ними на яхте в Австралию как самый юный член экипажа. Родители никуда не спешили, они хотели увидеть как можно больше всего, что есть в этом мире».

Я читал отрывок, позабыв обо всем. А когда дочитал, решил выучить немецкий, накопить денег, купить книгу и перевести ее целиком. Пусть даже мне понадобится для этого пять лет.

Ночью я не мог заснуть и заглянул к деду на балкон.

– Эй, – позвал я.

Дед приподнялся на своем матрасе.

– Заходи, я не сплю.

Я шагнул на прохладный пол балкона и забрался к деду под одеяло. Он накрыл меня, как накрывал в детстве. С неба на нас смотрела убывающая луна – одна ее щека похудела. А может, луна ее втянула, потому что у нее болел зуб.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – спросил дед.

Я помедлил, а потом рассказал, как мы сидели у Шевцова и он на вопрос Тохи, уволят ли его, ответил «Пока нет». Мне не давало покоя вот что: если Шевцов так сказал, значит, думает, что его могут уволить потом. И Репу тоже – я помнил слова Репы: «Меня все равно уволят рано или поздно, я неподходящий человек». Но если их больше не будет в яхт-клубе, какой же смысл тогда в нашей парусной секции? Я не желал видеть на месте Шевцова и Репы никого другого. Тем более кого-нибудь, похожего на Михаила Петровича или на того злющего тренера Антона, который был у нас в самом начале. И я был уверен, что Тоха, Митрофан и Тимур тоже не променяют Шевцова и Репу ни на кого на свете.

Я спросил у деда, что же нам делать, если их уволят.

– Что делать, – повторил дед. – Пытаться бороться за них. Вы ведь уже попробовали вчера поставить этого Михаила Петровича на место, верно?

Я кивнул. Поставить на место на какое-то время – может быть. Но Михаил Петрович не перестал от этого быть начальником над всеми спортсменами нашей области. Дед понял, о чем я думаю.

– Такие, как Михаил Петрович, тебе еще не раз встретятся, – сказал он. – В школе, в институте, в профессии, которую ты выберешь, – они везде. Они будут говорить тебе, что хотят только хорошего, что лучше тебя знают, как надо поступать, что таковы законы жизни, и прочую… ерунду.

Дед сел, сбросив с себя одеяло, и обхватил руками колени. Он смотрел на луну.

– Я говорю тебе сейчас: борись с несправедливостью и обманом, но часто так, что эта борьба оказывается не на день, а на пятьдесят лет. Или сто. И те, кто были смелыми, не доживают до справедливости.

Когда он волновался, он начинал говорить по-русски немного неправильно, словно перепрыгивая через какие-то слова, но я его понимал.

– Просто помни, что ты человек, и не бойся, – дед посмотрел на меня. Я поднялся и сел с ним рядом, завернувшись в одеяло. – Тебе очень повезло – у тебя есть друзья. Любовь. У тебя есть то, что для тебя важно. Береги это и не отдавай жестоким, жадным, неблагородным. Сопротивляйся. Будь веселым. Смелым. Открывай рот и говори.

Он улыбнулся и толкнул меня локтем. Луна уходила, опускаясь в море городских крыш, и на полотне неба проступали звезды. Я привалился к плечу деда и закрыл глаза.

3 дня после чемпионата

Буква «п»

Я проснулся рано утром от того, что на кухне звучал чей-то чужой голос. Я слышал, как мама что-то ему ответила. И снова чужой голос. Кто это может быть так рано? Я сел в кровати – а вдруг врач? Вдруг деду ночью стало плохо? Я вскочил, подбежал к балкону – на балконе лежал дедов матрас, самого деда не было.

Как был, в трусах и босиком, я выбежал из комнаты, прошлепал по коридору и на пороге кухни врезался в деда – тот стоял спиной ко мне.

– Дед, – прошептал я и обхватил его сзади, прижавшись щекой к его спине.

Он осторожно повернулся, обнимая меня длинными руками и разворачивая навстречу тем, кто сидел на кухне.

– Яша, – отчего-то смущенно улыбнулась мать.

Напротив нее за столом сидел мужчина – полный, с близорукими глазами, в нелепой полосатой рубашке.

– П-привет, Якоб, – сказал он, запнувшись на букве «п».

– П-привет, – сказал я.

Однажды расскажешь

Ну вот, меня зовут Якоб Беккер, я еду в электричке вместе со своим отцом показывать ему яхт-клуб. Сегодня первая тренировка после чемпионата, и я страшно соскучился по лодкам, по Тимуру и Митрофану. Даже по Репе и Шевцову, хотя видел их вчера. Ну и, конечно, по Тохе.

Отец немного стесняется, я тоже, но нам есть о чем поговорить по дороге, потому что он тоже когда-то читал «За бортом по своей воле» Алена Бомбара и «В дрейфе» Стивена Каллахэна. Про Лауру Деккер и Джессику Уотсон он ничего не знает, но я ему рассказываю. И еще рассказываю про Тоху – про то, как она заняла третье место на чемпионате. Когда я устаю говорить и начинаю заикаться чаще, чем мне хотелось бы, я, чтобы отдохнуть от разговора, даю ему почитать правила парусных гонок. И пока он читает, я думаю о правиле 69 – о том, что спортсмен не имеет права совершать серьезные проступки и грубо нарушать правила соревнований и нормы поведения, «…а также вести себя так, что вследствие этого спорт приобретает дурную славу». Это хорошее правило. В жизни, к сожалению, все не так просто и ясно. Люди нарушают правила и совершают серьезные проступки, не задумываясь о последствиях, и дурная слава идет за ними по пятам. Но у них – у нас – должна быть надежда все исправить. И надежда, что тебя поймет тот, кому ты однажды расскажешь, почему ты поступил именно так, а не иначе.

Ну и последнее – я понятия не имею, почему мне нравится стартовать левым галсом. Из чистого упрямства, наверное.

Content

Дарья Варденбург
Правило 69 для толстой чайки

13 дней до чемпионата

Я твой доктор, и я говорю тебе открыть рот

Раз тренер, два тренер

Яблочный табак и чтение мыслей

Одинокий воин и его боевой слон

Человек за бортом

Прошлогодние мухи

12 дней до чемпионата

Лезем через морг

Молоток и его возможности

Тысяча тараканов

Долгое путешествие Вильгельма Беккера

Королевские кубки

Преступление, наказание, снова преступление и снова наказание

Ведра и канистры

Салфетки для тренера

Метод Репы

Выживание и взаимовыручка

Пещера принадлежит Тохе

Швертбот класса 470

Список доктора Кольчугина

Нужна помощь

Германия и полный нос

Репа и мы в Зазеркалье

Райская птица на кухонном столе

Ледниковый период

11 дней до чемпионата

Конфеты в капюшоне

Разные взгляды на кофе

Джонни Депп – мой читатель

Не сейчас

Метод Репы. Продолжение

Ловушка под водой

Правило 69

Музыка вместо слов

А правила я уже все знаю

Кто за рулем

Падре и мафиози

Труды доктора Кольчугина

1 ночь до чемпионата

Остановка и дохлый номер

Пропажа

Булавка коллекционера

Вампиры существуют

Честь нашей области

Нечеловеческие нагрузки

Кнопка «отправить»

Думай о себе

Это он виноват

Деньги в грязи

Чемпионат. День 1-й

Автомат с газировкой

Страшно на старте

Бурые валуны

Добро пожаловать в Санкт-Петербург

Братья и сестры

Где найти Васильевский остров

Глубоко под землей

Синий охраняет вход

Танец в номере двенадцать

Сон без снов

Чемпионат. День 2-й

Переговоры у помойки

Система координат

Ура, аплодисменты

Кисель и бублик

Три билета до Эдвенчер

1 день после чемпионата

Вранье

Курение и речь

Джек Воробей

2 дня после чемпионата

А кто ее знает

Невидимый органист Вселенной

Ты для чего говорить научился?

Все, что есть в этом мире

3 дня после чемпионата

Буква «п»

Однажды расскажешь