Максим Хорсун

Смерть пришельцам. Южный фронт

СМЕРПШ (сокращение от «Смерть пришельцам!») – общее название ряда независимых друг от друга контрразведывательных и научно-исследовательских организаций в Советском Союзе во времена Опустошения. Главное управление контрразведки СМЕРПШ подчинялось непосредственно Верховному главнокомандующему Василию Сталину.

Пролог

Москва, Кремль

Февраль 1957 г.

– Взорвать на Луне термоядерную бомбу большой мощности? – переспросил генсек, нахмурив брови. Страницы документа захрустели в напряженно стиснутых пальцах. – Я правильно вас понимаю?

– Так точно, Никита Сергеевич, – кивнул Малиновский. – Королев предложил три программы, нацеленные на Луну. Наши эксперты уверены, что вариант с бомбой – самый многообещающий.

Генсек положил бумаги Малиновского на стол перед собой, расправил страницы влажной ладонью. В горле же, наоборот, царила необычная сухость, и слова давались с трудом.

– А есть другие предложения?

Малиновский с готовностью вынул из папки еще два листа с четким, без единой помарки, отпечатанным текстом.

– Доставка на Луну вымпела с символикой СССР – эксперты считают предложение малоэффективным. И облет Луны с фотографированием обратной стороны – признан технически трудноосуществимым.

– Но что нам даст бомба… кроме предсказуемой негативной реакции мирового сообщества?

– Мощность заряда рассчитают таким образом, чтобы вспышка взрыва была видна с Земли невооруженным глазом. Эксперты выделяют три благоприятных окна возможностей. Политическая целесообразность: каждый человек, будь он гражданином нашей страны или жителем другого государства, сможет лично убедиться – советский космический аппарат достиг Луны. Для этого нужно будет всего лишь в указанный час посмотреть на небо. Наглядно, убедительно и, так сказать, предельно просто для понимания. Научная целесообразность: проанализировав спектр, можно узнать химический состав лунной поверхности. Причем доступ к данным получат одновременно исследователи всего мира. Без сомнения, ученые отблагодарят нас за такую возможность. Военная же целесообразность программы очевидна.

– А к какому варианту склоняется Королев? – поинтересовался генсек, перекладывая бумаги из стопки в стопку.

Малиновский желчно улыбнулся:

– Королев за облет и фотографирование. Все бы этим академикам, Никита Сергеевич, загадки мироздания разгадывать… У Минобороны и у Министерства оборонной промышленности свои резоны, и, как нам кажется, они более соответствуют укреплению позиций нашей страны на международной арене.

– Этот план кажется мне чересчур дерзким, – признал генсек. – Но в этом его плюс. Мы многого добились только потому, что каждый раз брали смелость прыгать выше собственной головы. – Он положил ладонь на страницы с обоснованием лунных программ. – Я поручаю экспертам еще раз изучить все возможные риски. Пусть Академия наук и военные специалисты детально проработают каждый пункт, и если после этого не останется ни одного сомнительного момента, то я дам свою резолюцию.

– Есть, – коротко ответил Малиновский.

Заметка без названия и подписи автора в «Таймс» от 2 августа 1959 г.

«Сегодня чрезвычайный и полномочный посол СССР в Объединенном Королевстве г-н Симонов был вызван в Министерство иностранных дел для дачи объяснений в связи с так называемым «лунным взрывом», запланированным советскими учеными на конец этого месяца. Г-н Симонов заверил, что эксперимент носит научный характер и что Земле «взрыв» угрозы не представляет. Также посол отметил, что международное право не накладывает каких-либо ограничений на исследования Луны и других небесных тел, в том числе – методом «взрывов».

Напомним, что анонс предстоящего «лунного взрыва» вызвал ажиотаж во всем мире, а сам эксперимент, согласно опросу нашего издания, является одним из наиболее ожидаемых событий месяца.

Остается только задаться вопросами: может ли в принципе Красный Атом быть мирным и куда смотрит Совет Безопасности ООН?»

Ростовская область, с. Каменка

28 августа 1959 г.19.40

Языки пламени весело плясали по сваленной в кучу сухой картофельной ботве. Белесый дым стелился тяжелыми клубами над огородом, затем утекал на межу – заросший бурьяном вытянутый пустырь между участком Стариковых и Щербин.

Солнце только-только опустилось за горизонт, на западе висело роскошное багровое зарево, предвещая ветреную погоду. На фиолетовом небе блистали похожие на росинки первые звезды. Полупрозрачная луна неспешно восходила над двускатной крышей дома. В сенях работало радио, из открытых окон доносился голос Левитана. Речь диктора текла размеренно, каждое слово произносилось весомо, чтобы все слушатели от мала до велика могли проникнуться смыслом.

«Космический аппарат «Мечта-1» в эти минуты преодолевает последний отрезок пути. Траектория аппарата расчетная. Скорость составляет восемнадцать с половиной километров в секунду. Параметры конструкции аппарата в норме. Уточненное время контакта с лунной поверхностью – ноль часов тридцать четыре минуты».

После сообщения «Информбюро» начался концерт фортепьянной музыки.

Степка шел по огороду босиком, перед собой он нес охапку пересушенной на солнце ломкой ботвы. Земля приятно холодила горячие пятки. Новая порция топлива отправилась в костер, пламя радостно загудело. Столб дыма, точно живой, двинулся на Степку, и тому пришлось отступить под стену дома.

Заливисто свистнули. Степка, прищурив саднящие от раздражения глаза, уставился в сторону соседского огорода.

– Щербина? – спросил он, глядя на пузатый силуэт, едва просматривающийся из-за дымовой завесы.

– Стариков! – прозвучал в ответ звонкий голос, а затем силуэт перемахнул через штакетник и оказался на участке Степкиных родителей.

– Принес? – с ходу поинтересовался Степка.

Вовик Щербина, низко опустив голову, промчался сквозь дым. Приблизившись к приятелю, он показал на раскрытой ладони несколько обрезков стекла, раздобытых, надо полагать, в колхозной стекольной мастерской, где работал старший брат Вовика. Обрезки были прямоугольными, ровными, без сколов и острых граней.

– Ух ты! Щербина, да ты молоток! – одобрил Степка.

Вовик гордо шмыгнул носом, затем пихнул приятеля в плечо:

– Айда коптить, Стариков!

– Айда!

Степка сбегал в курятник, извлек из задрапированного паутиной угла припрятанный отцовский сапог с полуоторванной подошвой. Мамка гремела посудой в летней кухне, бабуля дремала на скамейке у крыльца. Вечер шел привычным чередом, взрослые занимались своими делами, и им вроде было не до скрытных приготовлений подростков, равно как и не до какой-то там ракеты, преодолевающей последние десятки тысяч километров для встречи с Луной.

– Батя говорит, что сиять будет, как электросварка… – мечтательно проговорил Вовик. Луна как раз висела над сложенной из красного кирпича дымовой трубой дома Стариковых.

Степка стоял, молча глядя на рдеющие в костре угли. Затем торжественно, будто совершая священнодействие, бросил сапог на жар. Взметнулось красно-черное пламя, ударил в нос тяжелый запах горелого. Белесый дым моментально стал темным и густым, как смола.

– Ого-го горит! – Вовик воздел над костром руки, в каждой ладони он сжимал по стеклышку. Но держать руки над огнем оказалось невыносимо горячо, и мальчишка, ойкнув, отпрыгнул. Степка было засмеялся, но тут и его, и Вовика обдало вонючим дымом.

В глаза будто мыльной водой плеснуло. Тщетно пытаясь проморгаться и обливаясь слезами, мальчишки отбежали под стену дома, куда клубы не доставали. На щеках и носах обоих появились грязные пятна.

Степкина мать выглянула из окна и сварливо осведомилась:

– Что вы там жжете?

– Ничего! – соврал Степка. – Сырая трава попалась!

– Не нужно жечь сырую, остолоп! – прозвучало напутствие.

– Хорошо, мам!

Вовик критически осмотрел пару потемневших стекол.

– Слышь, Стариков, а тебя-то на взрыв посмотреть пустят? – спросил он, понизив голос.

– А я через окно сбегу, – ответил, словно само собой разумеющееся, Степка.

– И я, – сказал Вовик. – Ты только не проспи, час-то будет поздний.

– Сам не проспи, Щербина, – парировал Степка. – Идем еще коптить?

– Идем!

Москва, Ленинские горы

29 августа 1959 г. 00.41

Луна находилась в трех четвертях. Взрыв должен был произойти на границе дня и ночи – в сумеречной области, за которой удобнее всего наблюдать в телескопы, поскольку освещенная солнцем поверхность чересчур контрастна, а на ночной стороне вообще ничего не разглядеть.

Южное полушарие, чуть ниже экватора… Жаль, но под рукой нет телескопа. Есть только простейший театральный бинокль, но наблюдать за историческим событием через такой – чистейшей воды профанация.

Людмила, точно завороженная, смотрела на нависающий над Москвой шар теплого желтого цвета. «Мечта-1» должна была попасть в цель с секунды на секунду. Гордость за державу, за трудовой подвиг ученых и инженеров переполняла девичье сердце. Ее поколение оставит след на древней безжизненной поверхности другого небесного тела! Пусть это первое прикосновение к иному миру получится грубым, нахрапистым, но это только начало. За «Мечтой-1», несущей взрывное устройство, обязательно будет «Мечта-2», «Мечта-3» и так далее. Космические аппараты станут сложнее и совершеннее, их оснастят лучшим научным оборудованием, а затем, после дистанционного зондирования при помощи автоматических станций, на Луну отправится человек – простой советский парень, а может быть – девушка. И даже, может быть, это будет она – Людмила, студентка МГУ, биолог, член ДОСААФ, комсомолка с отменным здоровьем и прекрасной идеологической подготовкой.

– Ну, поцелуй… – Виктор наклонил к ней голову, козырек его фуражки коснулся девичьей челки.

– Потом, – рассеянно пообещала Людмила, не отводя взгляда от спелой луны.

Виктор шумно вздохнул, отступил на шаг, ощупал карманы пиджака в поисках папирос.

– Так долго ждем… – пожаловался он и зачиркал спичкой.

– Подождешь, – буркнула в ответ Людмила. Виктор досаждал ей с каждой минутой все сильнее. Зачем она вообще дала согласие, чтоб он сопровождал ее этой ночью?.. На Ленинских горах – яблоку негде упасть. На смотровой площадке – толпа, все ждут вспышку, которая станет сигналом всем людям Земли, что Луна больше не находится вне их досягаемости.

В нос ударил запах крепкого табака. Людмила торопливо замахала перед лицом ладошкой. Появился соблазн прогнать Виктора к чертовой матери, не нужен он здесь: и сам мается, не получая желаемого, и ее отвлекает. Вокруг много людей, тут все свои, никто не обидит, а до общежития она доберется и без провожатых, не маленькая.

Луна вспыхнула, как лампа, которая долгое время светила вполнакала и вдруг включилась на полную мощность. Белый свет ударил по глазам, но Людмила не отвела взгляда. Москву осветило неестественное бледное зарево, от сталинских высоток протянулись длинные, словно щупальца, тени. Над смотровой площадкой зашумел ветер, заметались сбитые с толку ночные птицы и летучие мыши. Виктор закрыл глаза рукой и выругался, а плазменное пламя продолжало сиять… казалось, что, зародившись, оно уже не померкнет никогда, и что вспыхнет пожарами Земля, а люди, наблюдающие за светопреставлением, рассыплются прахом под действием испепеляющей энергии.

Кто-то крикнул: «Ура!», – и в следующий миг каждый на смотровой площадке подхватил этот клич.

Дикое сияние сошло на нет. Луна вернулась в свою прежнюю безмятежную ипостась. «Лампа» снова лучилась вполнакала, роняя на столицу матовый желтый свет.

Какой-то парень подбежал к Виктору и горячо пожал ему руку.

– Поздравляю, товарищ! – выпалил он в адрес опешившего ухажера, затем переместился к Людмиле, беспардонно сжал ее в объятьях, выкрикнул: «Поздравляю!» – и тут же исчез в толпе. Кто-то открыл шампанское, выстрелив пробкой в сторону невозмутимой луны. Вдали загрохотало, над Кремлем заполыхали разноцветные шары салюта.

Людмила закрыла глаза. Видение пятна раскаленной белизны въелось в сетчатку; она полагала, что это надолго.

Королевская обсерватория Бельгии, г. Уккел

29 августа 1959 г. 00.43 (по Мск)

Профессор Жан Жак Сокаль распорядился убрать с рефрактора светофильтр. Вспышка длилась пять с половиной секунд – всего-то! – но эти мгновения непостижимым образом в субъективном восприятии времени растянулись на минуты. На полные страха и тревоги минуты. Профессора посетила уверенность, что само мироздание покарает возомнившее о себе человечество за столь вызывающий поступок. Не одних только коммунаров, в своей гордыне и жажде познания покусившихся на молчаливую спутницу Земли, но на всех людей разом, ибо слишком далеко они сегодня зашли… Однако этот иррациональный страшок сошел на нет, как только атомное пламя, охватившее Вселенную, погасло и вокруг профессора сгустился привычный для позднего часа мрак.

Поль Гарнье, аспирант и правая рука Сокаля, рапортовал, что фильтр убран. Профессор протер глаза и жадно приник к окуляру.

– Наблюдаю, как на низкой окололунной орбите формируется облако обломков, – проговорил он в воцарившейся тишине. – Очевидно, это фрагменты коры, которые из-за низкой гравитации взрывом выбросило в космическое пространство. У нашего спутника теперь есть спутники, господа! – обратился Сокаль к паре сотрудников обсерватории, обслуживающих рефрактор, и десятку своих студентов, которых он пригласил вместе с ним понаблюдать за светопреставлением, устроенным русскими. Молодые люди отреагировали сдержанно, пока было непонятно, что делать: радоваться ли уникальным научным данным или хвататься за головы, ведь то, что произошло этой ночью, – необратимо. Свежий уродливый шрам на Луне, обломки в околоземном пространстве, чреватые метеоритными дождями… о каких еще последствиях они пока не знают?

– Связаться с другими обсерваториями и запросить подтверждение? – Гарнье шагнул к висящему на стене телефону. – Профессор?

Сокаль унюхал горьковатый травянистый запах: кто-то из присутствующих откупорил бутылку абсента. И пес с ними…

– Связаться… – задумчиво протянул он. – Свяжитесь с Медоном и Ниццей… – Внимание профессора привлекала некая неправильность в хороводе выстраивающихся в кольцо обломков, эту неправильность было тяжело зафиксировать глазом, тем не менее она имелась.

Поль Гарнье замер в ожидании. Зная своего учителя, он догадывался, что последуют еще указания.

– Свяжитесь с британцами, Поль, – попросил профессор озадаченным голосом. – Мне нужен радиотелескоп. Самый большой. Мне нужен «Лавелл», Поль.

Облако обломков выглядело словно шлейф серебристой пыли. Некоторые частицы мерцали, меняя светимость от шестой до второй или даже первой звездной величины. Что это? Продолжается выделение энергии? А еще движение обломков становилось с каждым мгновением все отчетливей. С какой скоростью они перемещались? Любопытно, что ответит на это «Лавелл»… У Сокаля возникло ощущение, что глыбы ускоряются. Возможно, причиной тому была неизвестная аномалия гравитационного поля луны, возможно – так действовал некий еще не открытый закон физики, ведь космос, по сути, – терра инкогнита. Одно дело – смотреть на звезды в телескоп, другое – прямое зондирование небесных тел при помощи автоматических станций. Как откликнется на вмешательство людей внеземное пространство? Кажется, ответ зрел на глазах.

Когда-то, будучи ребенком, Сокаль додумался швырнуть камень в улей диких пчел. И сейчас, глядя в окуляр рефрактора на процессы, происходящие возле Луны, он испытывал примерно те же ощущения, как тогда, в босоногом детстве.

Это недоумение, когда потревоженный рой поднялся в воздух и сбился в плотную тучу, готовясь к нападению. Это поздно проснувшийся глубинный страх, парализующий волю, когда гул тысяч слюдянистых крылышек заглушил все остальные звуки мира. Это отчаяние, когда он понял, что ему не сбежать…

Ростовская область, с. Степное в/ч 11569 (18-я отдельная гвардейская бригада специального назначения)

31 августа 1959 г.

Капитан Стариков закрыл окно, поплотнее задвинул тугие шпингалеты. Осточертевшее завывание сирены стало чуть тише.

Прежде чем задернуть практически непроницаемые для света шторы, капитан окинул кабинет хозяйским взглядом. Спартанская обстановка, чистота и порядок. Ну, даст бог, – он сюда еще вернется.

Стоп! Одна маленькая, но важная деталь: Стариков поднял стоящую на краю стола рамку, вытащил пожелтевшую карточку, на которой был он с женой и сыном, вложил фотографию в бумажник. Степке на том снимке – годиков пять, сейчас ему уже четырнадцать. Вымахал здоровенный увалень, не боязно на такого оставлять Галю… Хотя, если честно, – немного тревожно, конечно. Тем более что сроки эвакуации повсеместно срываются. Но ничего, – Степка не пропадет, он парень крепкий. Лишь бы обошлось без обмена ядерными «батонами»… а остальное они переживут. В Великую Отечественную победили, и новое испытание они осилят тоже.

Вещмешок, автомат, каска.

Лица солдат и офицеров.

Стариков на ходу отдавал честь, пожимал руки, похлопывал по плечу, отвечал на шутку шуткой, благодарил за добрые пожелания и желал удачи в ответ. Но мыслями он то и дело возвращался к семье.

Слишком поздно была объявлена эвакуация, слишком. Ученые, партийное руководство, высокие чины из Генштаба, всевозможные эксперты – долго они сомневались, чесали плеши, перекладывали ответственность друг на друга. Конечно, оставался шанс, что беда пройдет стороной, но после того, как «ракеты с Луны» заняли позиции над самыми крупными городами Земли, в благополучное разрешение ситуации мало верилось. В конце концов, это люди нанесли первый удар.

А Степка завтра должен был пойти в школу… Восьмой класс, как-никак…

Над растрескавшимся бетоном плаца колыхалось жаркое марево. В боксах рычали двигатели БТРов, сизая гарь висела у распахнутых ворот, словно туман. Над частью прошло звено вертолетов «Ми-1», и от их рева содрогнулась земля. А еще выше карабкался с эшелона на эшелон тяжелогруженый боевыми машинами «Ан-8». Строй солдат бежал в одну сторону, строй – в другую, бряцало оружие, гремели по бетону каблуки сапог. И сирена боевой тревоги не умолкала ни на миг.

Стариков поспешил к штабному БТРу, отдал честь разговаривающему по рации командиру. Тот в ответ жестом приказал забираться в отсек. «Так точно, готовы выдвигаться к точке переброски! – звонким голосом, словно дело было на торжественном построении, докладывал командир. – Так точно, личный состав к выполнению задания готов!» Капитан, придерживая автомат, нырнул в пахнущее горячим железом нутро БТРа через верхний люк.

Сейчас – на аэродром, до которого три километра, потом загрузиться на транспортный самолет, а куда дальше – неизвестно. Ну, ладно, посмотрим, что представляют собой эти пришлые. Если те, конечно, рискнут начать наземную операцию.

– По машинам! По машинам!

Створки ворот, украшенные красными звездами, открылись в сторону продуваемой горячим ветром степи. Колонна тронулась, выползла серой бронированной змеей на ухабистую грунтовку. Вдали висела грозовая туча иссиня-черного цвета, беззвучно сверкали молнии. Еще два «Ил-8», взяв на крыло, грузно поднимались друг за другом в небо.

Стариков не сразу различил сквозь гул моторов колонны частые хлопки. А потом он до хруста сжал пальцы на цевье автомата: стало ясно, что впереди работает артиллерия ПВО, прикрывающая аэродром.

Командир крякнул, с чувством хлопнул себя по голенищу сапога.

– Пошла потеха, братцы! – бросил он таким тоном, что каждый понял – точка невозврата пройдена. – На взлетке будет жарковато!

Колонна двигалась полным ходом через степь навстречу разгорающемуся пламени новой войны.

Глава 1

Ростовская область, территория Каменской общины

Октябрь, 1962 г.

Одинокий всадник на понурой, измученной лошади походил на саму Смерть.

На нем был армейский пыльник с низко натянутым на голову, полностью скрывающим лицо широким капюшоном. Камуфляжные брюки потемнели от потеков давно запекшейся крови. Правый сапог выскочил из стремени, нога безвольно болталась. Вместо косы за ссутуленной спиной висел автомат.

Степан давно заметил чужака. Спрятавшись за обломками «блюдца», он почти полчаса наблюдал, как конь неторопливым шагом несет пугающего безликого наездника по осенней степи. От подернутого легким туманом горизонта – в глубь общинной территории.

Всадник проехал мимо танка, заросшего пожухлой травой по самую башню. Лошадь споткнулась об растянувшийся по земле сбитый трак, Степан подумал, что сейчас она рухнет. Но животное устояло и продолжило упрямо идти вперед, выпучив глаза и оскалив желтые зубы в неимоверном напряжении. Отчетливо слышалось натужное хриплое дыхание, лошадь боролась за каждый шаг.

У Степана было боевое оружие и охотничье. То и другое выдала община полгода назад – когда ему исполнилось восемнадцать лет. По закону общины он стал защитником и добытчиком со всеми правами и обязанностями. Сейчас с собой у Степана имелась двустволка да полтора десятка патронов с мелкой дробью. Он собирался подстрелить к ужину пару-тройку зайцев, но не сделал за сегодня еще ни одного выстрела. Охоте помешало появление чужака.

Этот человек в пыльнике мог быть кем угодно. Советскую военную форму носили и бандиты-анархисты, и милиционеры «Светлого пути», и еще много кто. Поэтому вооруженного автоматом незнакомца следовало держать на прицеле до тех пор, пока не станет ясно, друг он или враг. Земли общины считались условно безопасными территориями, к тому же всем известно, что бандиты поодиночке не ездят, но излишняя бдительность никогда не повредит.

Всадник был метрах в десяти, еще немного – и проедет мимо. Застыл в седле, как истукан, как огородное пугало, даже по сторонам не глядит. Хотя посмотреть было на что: там подбитая «тридцатьчетверка» задрала к небу свернутый вбок ствол пушки; тут обломки «блюдца» льдисто серебрятся на солнце, а здесь на проплешинах, выжженных разлитым топливом летающего аппарата пришлых, выросли бледно-розовые друзы ядовитых кристаллов.

А если бы за покореженной кабиной «блюдца» вместо Степана притаился бандит с ружьем? Такой пристрелил бы путника, глазом не моргнув: лошадь, седло, сбруя, автомат, пыльник, сапоги – богатая добыча. Может, и в карманах нашлось бы что-нибудь полезное.

Впрочем, если всадник продолжит следовать тем же путем, то далеко он не уедет. Километра через три начинались земли Старого Режима. Тамошние казаки в добрососедских отношениях с Каменской общиной, но людей в советской военной форме они встречали как врагов.

Степан покрепче прижал приклад к плечу, тихонько свистнул. Всадник не шелохнулся, лошадь сделала несколько шагов, точно по инерции, затем остановилась на трясущихся от усталости ногах, повернула к Степану голову и едва слышно заржала. Степан вздрогнул: столько муки и замогильной тоски читалось в этом звуке.

– Тпру, приехали! – сказал он, выходя из укрытия, хотя было ясно, что лошадь и так не собирается срываться с места в карьер. – Братуха, ты живой? – обратился Степан к всаднику, держа ружье наготове.

Чужак не отвечал. Он сидел, понурив голову: то ли спал, то ли был без сознания, а может – вообще давно мертв. Вблизи особенно сильно бросалась в глаза запекшаяся кровь на брюках. Похоже, всадник был ранен в живот, а потом с горем пополам перевязан: под пыльником виднелись бинты.

Степан тронул незнакомца за плечо, рукав оказался мокрым от осевших на нем капель тумана. Всадник пошатнулся, резко завалился набок. Степан едва успел подхватить его под мышки, прежде чем тот рухнул бы на землю.

Капюшон соскользнул на спину, открылось лицо. Степан невольно отшатнулся: выпирающие наружу кости, провалившийся нос, сморщенные сухие губы, почти не прикрывающие зубы. Незнакомец был на последней стадии костянки!

Вроде бы – мертв… Степан попятился от лежащего навзничь тела. От покойников заразиться костянкой почти невозможно, вызывающий болезнь грибок погибает следом за переносчиком. Говорят, что особенно опасен предсмертный кашель больного: тогда из его легких выбрасывается столько перезрелых спор возбудителя, что над умирающим образуется аэрозольное облако охряного цвета. Вдохнешь хотя бы одну спору – и хана тебе, костянка – болезнь, придуманная пришлыми для уничтожения людей, лекарства от нее нет.

Едва Степан успел об этом подумать, как пергаментные веки незнакомца с отчетливым шелестом распахнулись. Затуманенный взгляд желтых глаз сфокусировался на юноше.

– Солдат… – просипел чужак.

Солдат? Отец Степана был военным – кадровым офицером. Пропал он в первых боях с пришлыми. А теперь и армии-то нет, лишь ополчение – у каждой общины оно свое. Каждый мужчина в степи волей-неволей – боец. Хочешь жить – будь готов убивать, словно в седую старину. Увы, не солдат он, нет. Ни выправки, ни специальных умений, ни командира, ни клятвы, ни отечества.

– Солдат… – упорно звал его умирающий человек.

И тут Степан, немея от ужаса, увидел, что павшего всадника начинает бить дрожь. Страшный зубастый рот распахнулся от уха до уха, в подергивающемся морщинистом горле засвистело, забулькало… А потом незнакомец разразился мокрым, трескучим кашлем. Тотчас же наружу хлынули споры: если бы не гнойный цвет, то их струи были бы похожи на сигаретный дым.

– Вот ч-черт! – Степан закрыл рукавом нижнюю часть лица.

Споры подхватил степной ветер, закружил их, мгновенно развеял на все четыре стороны.

– Слушай! – почти выкрикнул чужак. – Четыре-семь-три-один! Четыре-четыре-четыре-пять! – отрывисто зачастил он, не переставая перхать и сеять вокруг себя заразу. – Передай! Четыре-семь-три-один, солдат! Запомнил? Четыре-четыре-четыре-пять!

Но Степан уже бежал со всех ног с этого гиблого места. Вслед ему жалобно заржала лошадь, словно теряя последнюю надежду на еду, питье и стойло в общинной конюшне. Умирающий продолжал надсадно кашлять и выкрикивать цифры, но уже, кажется, вразнобой.

Степан не знал, что делать. Заразился он или нет – станет ясно примерно через неделю, грибку нужно время, чтоб укорениться – пронизать организм носителя тончайшими петлями гифов.

Если поразмыслить, отбросив естественный страх и другие чувства, то возвращаться домой было нельзя. И вообще – к людям нельзя. Он сейчас – точно бомба с подожженным фитилем, которая рванет, сея смерть, когда настанет момент. Степан не хотел становиться слепым орудием пришлых.

Бежать? В степь? Быть может, отсидеться где-нибудь, выждав для уверенности дней десять? Если он не заразился, то можно будет с чистой совестью вернуться в общину. Если же мягкие ткани тела начнут усыхать, а кости проступать наружу, то на этот случай он прибережет пару патронов, чтоб сделать все наверняка – долбануть дуплетом себе под подбородок, и дело с концом.

Пока Степан ломал голову и терзался сомнениями, ноги сами несли его в сторону дома.

Каменская община, в которой осталась всего-навсего сотня человек, перебралась из села поближе к бывшему колхозному саду. Фруктовые деревья давали пищу. Разбросанные то тут, то здесь производственные здания – весовая, склады, гаражи, ремонтные мастерские – были перестроены для нужд общины. Кое-что сохранило былое назначение – например, кузница, в которой раньше ремонтировали плуги. В других строениях теперь жили люди или их скотина.

Недалеко журчала тихая речка с берегами, густо заросшими ивами, крапивой и дикой мятой, за стеной растительности пряталась действующая мельница. Река брала начало от десятка родников в яру с известняковыми склонами; там же можно было отыскать сеть неглубоких, скрытых от посторонних глаз карстовых пещер, которые община планировала использовать в качестве убежищ, если возникнет такая необходимость. Но до сих пор в яр отступать не доводилось: пришлые общину не замечали, соседи войной не угрожали, а банды разворачивали коней и убирались восвояси, напоровшись на кинжальный огонь пулемета «максим», позаимствованного старостой Иваном в арсенале брошенного райотдела милиции.

Старая Каменка, которую пришлось покинуть, сейчас тоже была относительно безопасна. За два с половиной года пришлые появлялись в селе лишь один раз и на единственном «полублюдце». Степан хорошо помнил тот день: голубой, как ясное небо, почти незаметный в вышине летательный аппарат сделал над крышами круг, походя расстреляв трансформаторную будку, брошенный перед амбаром тракторный прицеп без колес, а заодно – и пару домов на околице. Все это было сделано скорее, чтоб напугать местных, нежели с целью кого-то убить. Даже в сельской глуши пришлые дотошно выискивали то, что могло представлять для них маломальскую угрозу. Они сжигали с воздуха каждую машину, которую им удавалось заметить, будто не видели разницы между случайно уцелевшей после первых дней войны боевой техникой и самыми безобидными тракторами и легковыми автомобилями. Они рушили инфраструктуру, промышленные объекты, ЛЭП – все то, что могла создать лишь технически развитая цивилизация. На прячущиеся среди деревьев почти первобытные общины, выживающие за счет натурального хозяйства, пришлые смотрели сквозь пальцы, если такие, конечно, у них были. Возможно, агрессорам просто не хватало ресурсов, чтобы искоренить человечество раз и навсегда. А возможно, на людей у них имелись другие планы.

После налета на Каменку местные ушли, оставив дома. Кто-то подался в «Светлый путь» – коммуну, которую возглавил бывший председатель колхоза Трофимов, опираясь на свою администрацию, специалистов и передовиков. Кто-то присоединился к Старому Режиму – многолюдному образованию, куда охотно шли те, кто до сих пор с ностальгией вспоминал жизнь при царе или имел обиду на советскую власть. Те же, кому любой порядок был словно кость в горле, присоединились к бандам, которых развелось в степи видимо-невидимо.

Бывший мясник Иван Жмых смекнул, что группе людей было бы выгодно сохранить нейтралитет и со «Светлым путем», и со Старым Режимом. Так образовалась независимая Каменская община, выступающая посредником при Обмене между враждующими сторонами.

Степан бы с большей охотой примкнул к коммуне председателя колхоза, поскольку считал, что отец – член партии и офицер – на его месте сделал бы так. Вот только мать захотела остаться в независимой общине, а почему – понял, когда застукал старосту Ивана, выходящего на цыпочках из их новой «квартиры» в общинном доме. И хоть Степан был тогда незрел, не стал он упрекать мать. Отца ведь больше нет… Староста Иван тогда вызвал Степана на разговор и сказал, мол, сынок, скоро тебе восемнадцать, и ты сам решишь, останешься ли с нами или присоединишься к тем, кто больше тебе по душе, но помни, что за землями общины до самого Азова – дикая степь с бандитами и пришлыми, и мы – вроде как на передовой, а на передовой каждый боец – на вес золота. Степан подумал-подумал и остался. С тех пор немало воды утекло…

На курганах дежурили дозорные. Они могли заметить и самого всадника, и то, что Степан сначала чесал с ним лясы, а потом бежал, как черт от ладана. Но могли и не заметить: туман с каждой минутой становился все гуще и холоднее.

Степан едва сам не проглядел дозорного, хотя тот был верхом и стоял не таясь. Боец узнал Степана, окликнул его и отсалютовал, подняв руку с зажатой в ней винтовкой. Молодой охотник ответил ему тем же жестом.

У подножья кургана была пасека. Полтора десятка ульев стояли в три ряда, но ни одной пчелы над ними не вилось. «Погода нелетная», – отстраненно подумал Степан. Пузатый пасечник Сан Саныч мерил широкими шагами пространство между ульями, на его лице читалась озадаченность.

– Степа! Ну-ка ходь сюда! – позвал он.

– Что, дядь Сань? – неохотно отозвался охотник.

– Ты чего не здоровкаешься? – строго спросил пасечник.

– Я утром с вами уже здоровался, – ответил Степан, стараясь, чтоб его голос звучал почтительно. Сан Саныч был контужен на фронте в Великую Отечественную и сейчас заводился с пол-оборота по всякому поводу. В гневе он был страшен и мог наломать дров, это следовало постоянно иметь в виду.

Пасечник задумался, пытаясь припомнить. Глаза его бегали, точно он замышлял что-то недоброе.

– Чего хотели-то, дядь Сань? – спросил на всякий случай Степан, всем видом показывая, что ему не терпится продолжить путь. – Спешу я очень…

– Спешит… – повторил, точно выдвинул обвинение, пасечник. – Поможете мне с Щербиной занести улья? Сегодня, как только чуток стемнеет?

– Помогу, отчего ж не помочь? – заверил Степан. Знать бы, что он не заразился, так можно было бы перетаскать на горбу хоть все ульи в мире. Работы Степка не боялся. Тем более за Сан Санычем не заржавеет отблагодарить бидоном меда. Только бы не костянка…

– Если дождя не будет, слышишь! – крикнул ему вслед пасечник.

Из тумана проявился колхозный сад. Деревья еще не сбросили листву, хотя уже изрядно пожелтели. Пара дворняг кинулись Степану под ноги, норовя потереться об сапоги. Пришлось гаркнуть, иначе и шагу невозможно было ступить.

Длинное, похожее на коровник строение с присыпанной для маскировки ветками крышей – это фруктохранилище, больше двух лет оно служило в качестве главного общинного дома. Под облупившейся стеной в пыли возились куры. С пустых бельевых веревок, прикрепленных с одной стороны к стрехам, а с другой – к крайним деревьям сада, капало. На углу стояла кадка с дождевой водой, рядом на груде старых кирпичей лежало несколько обмылков, кусок пемзы и ковш.

Степан поставил ружье к стене, сбросил макинтош, подсумок с патронами, засучил рукава тельняшки, схватил ковш, мыло и принялся истово тереть руки и лицо, не обращая внимания на то, что вода льется на штаны и в сапоги.

Скрипнули створки ворот общинного дома. Во двор выглянула мать.

– Степ? Так быстро вернулся! Подстрелил чего-нибудь?

– Нет! – бросил он, продолжая тереть себя то мылом, то пемзой, обливаться водой, фыркать и отплевываться.

– Что, совсем ничего? – изумилась мать.

– Совсем ничего! – подтвердил Степан, вымывая из ушей пену.

– Вот те на… а чем мужиков прикажешь кормить, когда вернутся с Обмена?

Степан не ответил, он подумал, что неплохо было бы ополоснуться целиком да сменить одежду. Пойти, что ли, в баньку? Там он как следует пропарится, авось инопланетная зараза, если такая все же прицепилась, дуба даст от перегрева.

– Хотя б ворону какую-нибудь подстрелил, а, сын… – Мать решила добавить немного язвительности. – Может, на суп бы хватило.

– Не оголодает твой Иван! – выпалил, волей-неволей раздражаясь, Степка. – Принеси смену одежды! И брезентовый чехол для ружбайки!

Мать опешила.

– Стряслось что-то, сын?

– Ничего, – буркнул Степан, сгорая от стыда и одновременно коря себя за несдержанность. – Взопрел я! Воняю, как свинья. Все тебе – что да как! Неужели без моего доклада обойтись нельзя?

– Ты, часом, не пьян? – В голосе матери появились обиженные нотки.

– Да нет же! Нет! – Степан всплеснул руками, разбрызгивая воду. – Ты принесешь или как?

– Раскомандовался! Женой командовать будешь, если какая-нибудь дура на тебя только позарится! Сам возьмешь: поди, не инвалид войны!

Мать, рассердившись, отшагнула за порог, притворила скрипучие створки ворот. Было не ясно – поможет или нет. Степка подождал пару минут для приличия, потом плюнул, забросил вещи и ружье на плечо, пошел справляться по поводу бани.

«Трус! Трус! Трус!» – продолжал он корить себя в такт шагам. Нельзя было возвращаться к своим! Что же он творит-то? Уйти бы в степь, пока не поздно. Отсидеться… Да уж, легко было это замыслить, но непросто сделать. Всю жизнь он здесь, будто корни пустил. И не бандитов, рыщущих по степи, он страшился, а перемен и неизвестности за горизонтом.

Как бы поступил на его месте отец? Степан часто мысленно обращался за помощью к бате. Капитан Стариков в его представлении всегда принимал идеальные решения.

Отец на сей раз дал неожиданную подсказку: нужно доложить старосте, что поведал умирающий всадник, и только затем думать о возможном заражении.

Староста Иван сейчас на Обмене… Вернется к вечеру. Схорониться бы до этого времени, чтоб не разбрасывать инфекцию по общинной территории, а он делает все с точностью до наоборот.

Проклятые ноги снова сами по себе принесли его к бане. Чуть покосившаяся изба, от которой за километр разило прелью, торчала из зарослей лопуха и крапивы, точно гриб-переросток. Слышался шум воды: неподалеку находился один из источников, питающих речку. Этот участок местные называли «колодчиком», сюда приходили с ведрами и бидонами, здесь же была восстановлена старая, времен поднятия целины, баня.

Присматривавший за ней дед Бурячок – в телогрейке из овечьей шерсти, стеганых штанах и ушанке с красной звездой – сидел на колоде возле дверей и попыхивал трубкой. За его спиной возвышалась внушительная поленница дров. Дым крепкого самосада смешивался с туманом, наползающим волнами со стороны реки.

– Деда, а искупаться можно? – с ходу спросил Степан.

– Как-как ты сказал? – Бурячок чуть подался вперед и повернул к Степану голову правым ухом.

– Искупаться, говорю, разрешишь? И постираться бы еще…

Дед с легким недоумением осмотрел юношу с головы до ног: одежда в мокрых пятнах, всклокоченные волосы, горящие глаза, ружье, лежащее на плече. Степану стало стыдно, что ходит он как неприкаянный, людей смущает. В степь нужно, скорее – в степь, на простор, подальше от односельчан. Отсидеться, переждать, чтобы быть уверенным…

– Не банный день сегодня, Степа, – ответил дед, взгляд его стал подозрительным. – Или ты забыл?

– Воды теплой нету? – спросил чуть на другой лад Степан.

– Вообще никакой нету, – развел руками дед и пояснил с расстановкой: – День не банный, у меня – выходной. Воду не носил, печь не топил. Спина болит, суставы крутит. Старый я, чтоб банькой каждый день заниматься. Да и ты, чай, не городской, чтоб купаться дважды в неделю.

Степан поджал губы. И тут – неудача! Да, дурная оказалась затея с возвращением. И не пожалуешься же на свою напасть: иначе хуже чем от прокаженного будут шарахаться.

– Говорят, есть такие пришлые, которые очень на людей схожи, – начал дед Бурячок издалека. – Ну, прямо в один в один. Пошел человек в поле или в лес и там пропал. А вместо него вернулся прилетенец с такой же физиономией и таким же станом. Шпионить, стало быть, «блюдечники» подослали. Дома принимают его за своего, встречают, радуются, все двери перед ним открывают… но он много не помнит о себе, о других и о жизни в целом. – Дед прищурился. – И по этой особенности узнать его не слишком трудно, потому что рано или поздно, но обязательно он проколется!

– Дед! – с укором произнес Степан. – Горазд же ты языком трепать!

Эта песня была ему известна. Случалось, попросит кто-нибудь из мужиков за обедом добавки – борща или картошки с салом, а дед Бурячок уже тут как тут. «Говорят, есть такие пришлые, которые среди людей обретаются, – многозначительно произносил он, попыхивая трубкой. – Всем на нас они похожи, только жрут в два раза больше, этим и выдают себя…» Однажды Вовик засиделся в купели, разомлев в теплой воде. Дед Бурячок как плеснет ему в бочку кипятка и давай бурчать назидательно: «Говорят, некоторых пришлых особенно к воде тянет, лишь этим от людей и отличаются. Все уже ушли из бани, а этот никак не наплещется».

Водилась за старым такая странность, но никто особенно не серчал. Ну, мелет иногда чушь. Это простительно для человека, повидавшего на своем веку три войны – Гражданскую, Великую Отечественную и вторжение пришлых.

Степан махнул рукой, выразив одновременно и досаду, и раздражение, и смятение, затем повернулся на каблуках и пошел в обратную сторону. Дед же, продолжая то и дело поглядывать ему в спину, слез с колоды, выбрал полено, взялся за топор и принялся кроить деревяшку на тонкие, прямые лучины.

Поскольку попариться в бане не удалось, стоило попробовать еще один способ нейтрализовать возможную инфекцию: продезинфицировать себя изнутри. Вообще, мамка гнала самогон, и была у нее в загашнике бутыль, но черта с два она бы налила ему хоть пятьдесят граммов без веской причины. А украдкой он никогда ничего не брал, не принято это было в общине, да и вообще – нехорошо. К тому же во фруктохранилище возвращаться не хотелось: жило там шестнадцать семей, и дети маленькие были.

Значит, оставалась только Мырчиха. В отличие от остальных она всегда жила здесь – на отшибе да сама по себе, что в этой ситуации было только на руку.

Степан определился с направлением и двинул, набычившись, по хорошо заметной тропинке через сад.

Мырчиха сидела за столом у окна своей приземистой мазанки и смотрела на тропу, будто специально поджидая Степана.

– Теть Марфа! – позвал он, взмахнув рукой. Нахлынуло неуместное смущение. Помимо того, что Мырчиха гнала самогон, слыла она в общине бабой ветреной и непутевой. Не единожды Степка слышал, как кто-нибудь из мужиков в тесной компании начинал разговор фразой: «А был я вчера у Мырчихи, ребята…» – а потом поглаживал ус и делал многозначительное лицо, все остальные тогда принимались переглядываться и посмеиваться. Поговаривали, что, кроме местных, не брезгует Мырчиха принимать и степных бандитов. Мужики даже несколько раз устраивали засаду, но никто чужой так и не появился, поэтому слух остался слухом.

Дверь мазанки отворилась, повеяло теплым духом и лавандовым маслом.

– Степан, что ли? – Мырчиха куталась в шаль. Под шалью у нее была расшитая бисером жилетка с непременно расстегнутыми верхними пуговицами. Под жилеткой – блуза в горошек с глубоким вырезом. К длинной цыганской юбке прицепилась шелуха от семечек, их Мырчиха обычно лузгала, глядя в окно. – Ты чего хотел? – спросила она, поскольку до этого дня Степан в гости к ней не захаживал. – И какая я тебе тетя? Скажешь тоже! – Тонко выщипанные брови приподнялись домиком. – Девица я еще!

– Выпить мне надо, – бросил сурово Степан.

– Все так говорят, – холодно ответила Мырчиха и уперла руки в бока. В то же время ее большие голубые глаза смотрели с любопытством и чуть-чуть – с издевкой, выдавая желание подзадорить юнца.

Степке стало ясно, что просто так его внутрь не пустят. Дескать, вход только для постоянных посетителей. Что за день такой, все не слава богу! Он сунул руку в подсумок, вынул несколько патронов, показал их на ладони Мырчихе.

– А на кой они мне? – удивилась та. – Куда я их заряжать-то буду?

– Ну, хочешь, я подстрелю лису тебе на воротник или зайца для застолья, – предложил Степан угрюмым голосом.

– Да проходи уже. – Мырчиха отшагнула, освободив дверной проем. – В первый раз, как говорится, бесплатно!

Степан склонил голову под низкой притолокой, шагнул в сени. На бугристых, побеленных известью стенах были развешаны садовые инструменты: пара лопат, вилы, мотыга, ножовка, тяпка, секатор на длинной ручке. С похожего на свод пещеры потолка свисали пучки мяты, бессмертника, полыни и укропа; на подоконниках сушились недавно собранные ягоды шиповника.

– Проходи-проходи, раз пришел… – Мырчиха закрыла двери на засов, Степан же шагнул в светлицу.

Несколько смущала не заправленная, несмотря на дневное время, широкая кровать. Пестрое постельное белье было смято, из-под сбившейся простыни выглядывал много раз залатанный матрац.

– Садись там! – Мырчиха махнула рукой в сторону стола. Степан пристроил ружье в углу по соседству с веником, бросил рядом подсумок и макинтош, выдвинул табурет и сел. Отпихнул холмик шелухи вместе с подсолнухом на противоположный край стола и стал ждать, невольно поглядывая в окно. Пасмурный день угасал, наступали ранние сумерки. Над едва просматривающимися сквозь туман деревьями кружили вороны.

– Ну, вот… – Хозяйка поставила перед Степаном граненый стакан, на две трети наполненный мутным первачом, и блюдце, в котором лежало сморщенное моченое яблочко. Потом она подхватила макинтош и, к молчаливому неудовольствию гостя, переложила на кровать. Сама же села напротив Степки и принялась рассеянно выковыривать из подсолнуха семечки. На круглом, до приторности красивом лице Мырчихи играл румянец.

Степан взял двумя пальцами стакан, поднес к губам. Самогон пах кислыми дрожжами. Резко выдохнув, юноша сделал глоток. И тут же, закашлявшись, выплюнул все на серый от пыли половик.

– Ты чего, совсем сдурел?! – Мырчиха вскочила, едва не опрокинув табурет. – Знаешь, как запах в ковер въедается?

А Степан, не слушая ее, впился зубами в яблоко. Резкий вкус забродившего плода чуть притушил пожар во рту и в горле. Сглотнув, он снова решительно взялся за стакан, крепко зажмурился и одним махом выпил почти все.

Мырчиха снова опустилась на табурет. Выждав минутку, пока Степка закусит, отдышится и чуть придет в себя, она поинтересовалась:

– Что случилось, кот? Беда, что ли? – В широко распахнутых глазах снова появились насмешливые огоньки. – Или с мамкой поругался?

Степан в ответ криво усмехнулся.

– Боюсь, сопли застудил. В степи нынче сыро, – проговорил он отрывисто.

Мышцы лица онемели, жар из желудка равномерно растекся по жилам, прежде всего это ощутили озябшие ноги и руки. При этом мысли обрели кристальную ясность и понеслись вдаль, проблема заключалась лишь в том, что была в той дали лишь пустота и ничего путного.

Хозяйка удивленно захлопала ресницами. Степан перевел взгляд на вырез в Мырчихиной блузке. Сквозь белую кожу нежно голубели вены, крошечный серебряный крестик уютно лежал в глубокой ложбинке.

– Если тебе надо согреться, – проговорила хозяйка бархатистым голосом, – то ты по адресу пришел. – Пахнущий семечками и лавандой ветерок от ее дыхания коснулся Степкиного лица.

Над ухом звонко грянуло, Степан подпрыгнул от неожиданности. Тепло, разлитое по телу, мгновенно собралось в районе пупка в жаркий комок. Заросший бородой по самые глаза староста Иван заглядывал в окно мазанки.

– Марфа, открывай! – потребовал он и снова саданул кулаком по оконной раме.

Мырчиха бросила тревожный взгляд на гостя, а потом помчала к дверям. Степан ничего не понимал: откуда взялся староста? Почему Иван не на Обмене? Что он забыл у Мырчихи, да еще с таким злобным выражением на роже? Пока суд да дело, Степан накинул макинтош, взял подсумок, накинул ремень ружья на плечо.

Белая, как полотно, хозяйка вернулась в светлицу. За ней в комнату вошел, сильно ссутулившись, поскольку потолки мазанки были слишком низки для его богатырского роста, староста.

– Степка! – Взгляд бородача метал гром и молнии. – Быстро на выход! Бегом-бегом-бегом, мать твою за ногу!

Сказано – сделано. У порога, кроме старосты, Степана ждали четверо мужиков, и все – при оружии. Пантелей и Кирзач с «мосинками», однорукий Йося с «ПМом» и даже Вовик Щербина с «ППШ», все глядели на Степана с негодованием и обидой. Это была опасная смесь чувств, особенно когда ею охвачены люди вооруженные и более того – привычные применять свои смертоносные железки. Вовик разве что выглядел чуть менее решительным, чем остальные. Мужики сейчас же обступили Степана полукругом. Мырчиха вознамерилась было высунуться следом за гостем, но Пантелей захлопнул двери у нее перед носом.

– А почему вы не на Обмене? – первым делом поинтересовался Степан.

– «Светлый путь» закрыл ворота, – ответил Вовик. – Говорят – велика активность пришлых. Видели два «блюдца» в один только день!

– А ну, закрыл пасть! – рявкнул староста на Вовика, а потом перевел взгляд на Степку. – Отойдем, дружбанчик, поговорить надобно, – сказал он сиплым от гнева – все в общине хорошо знали эту особенность Ивана – голосом.

– Чего б не отойти, раз надо…

– Приблизишься к кому-то ближе чем на два метра – стреляем, – предупредил староста.

У Степана екнуло сердце. Добегался… В степь нужно было уходить! В степь!

Они перешли полосу чавкающей грязи, встали под деревьями. Староста начал разговор. У Степана его слова не вызвали ни удивления, ни испуга, он только отступил подальше и стал нервически теребить большим пальцем ремень висящего на плече ружья.

– Мы наткнулись на умершего от костянки солдатика, – проговорил Иван. – Бедолага был весь в желтой слизи, значит, споры вышли наружу несколько часов назад.

Степка прикусил губу и кивнул.

– А возле жмурика – полным-полно следов. Твоих следов! – Тяж слюны повис на черной бороде старосты, а тот даже не заметил. – Ты о чем думал, молокосос! Тебе надо, чтоб мы передохли, как крысы? От заразы, которую ты притащил?

– Скажи, Степа, – встрял нарочито спокойным голосом Пантелей, – споры вышли при тебе?

– Ты поджидал его за кабиной «блюдца»! – пролаял, точно цепной пес, Кирзач. – Он свалился к твоим ногам, а кляча его издохла метрах в пятнадцати!

Вовик посмотрел в сторону. Степан проследил за его взглядом и увидел деда Бурячка, который притащился, унюхав, очевидно, запах ссоры. Дед стоял чуть в отдалении; повернувшись к мужикам правым ухом, он сосредоточенно прислушивался. Староста тоже его заметил и что-то недовольно пробурчал.

– Да. – Степан услышал свой голос со стороны. – Споры вышли при мне.

– Ох, ты ж ежкин… – Кирзач схватился за голову несколько театральным жестом, а потом несколько раз сплюнул. Остальные мужики дружно отшагнули от Степана еще на метр. Вовик откровенно повесил нос, да и остальные помрачнели еще сильнее.

– Ч-черт… – Староста встопорщил бороду, со скрипом потер подбородок ладонью. – А я до последнего надеялся, что тебя там не было, когда это случилось.

– Я охотился, – принялся объяснять Степан, переводя взгляд с одного хмурого лица на другое, – потом увидел постороннего. Я действовал по правилам! Откуда мне было знать, что он болен костянкой?

– Это-то понятно, – протянул Пантелей. – Но какого лешего тебя принесло обратно в общину? Разве ты, сучий кот, не понимал, что путь назад в таком случае заказан?

– Ты бы мог известить дозорных, мы бы отселили тебя на время, – добавил поникшим голосом Вовик.

– И оказали бы помощь, чем бог послал: едой, лекарствиями, – вставил Йоська. – Мы же – община, как-никак.

Степан сжал до хруста зубы. Стыдно ему было, как никогда в жизни. Хоть сквозь землю провались.

– Виноват, мужики. Растерялся, смалодушничал. Должен был в степь уйти и там отсидеться, но вроде как бес попутал.

– Молодо-зелено… – махнул рукой Пантелей.

– Жалость-то какая! – сокрушенно помотал головой сердобольный Йося. – А ведь мог бы стать отличным бойцом и даже – следующим старостой. Такая потеря для общины…

– Но мы не знаем, заразился он или нет! – глухо воскликнул Вовик.

Староста зыркнул на Степкиного дружка детства, потом сказал, понизив голос:

– Другие на нашем месте в овраг бы тебя отвели. Да там бы и оставили с пулей в затылке… Потому как в наше тяжелое время поступок твой тянет на предательство… Да Галину жалко! – Он поиграл желваками, принимая решение. – Уходи в степь, что ли.

Степан облегченно выдохнул, а следом и остальные приободрились.

– А мамке… – начал было Степка.

– Скажем, что в «Светлый путь» подался, – договорил за него староста. – Если за две недели болезнь не выкажет себя, то – так и быть – можешь вернуться, но о произошедшем никому ни слова, отбрехивайся, как сумеешь. С Мырчихой мы поговорим и со старым хрычом, – он кивнул на деда Бурячка, – тоже все уладим.

– Дядь Ваня! Мужики! – Степан опустил голову. – У мамки прощения попросите за меня!

– Ладно, – протянул староста, а потом торопливо, словно опасаясь передумать, добавил: – Солнце садится, пора тебе.

Степан оглянулся: сквозь редкие деревья виднелись мглистые курганы. Действительно, нужно было спешить. Если до темноты он не успеет найти убежища, то спать придется на земле в чистом поле, а это вариант нежелательный.

И тут новая мысль заставила его встрепенуться и снова обратиться к старосте:

– Тот умирающий! Он назвал мне цифры! Он сказал, что это важно!

– Какие цифры, Степа? – снисходительно откликнулся Иван. С первого взгляда было ясно, что оно ему надо – как зайцу пятая нога.

Действительно – какие? Степан и во время роковой встречи не сильно-то стремился запомнить слова больного всадника. И как в таком случае оживить их в памяти сейчас?

– Он назвал цифры… несколько больших чисел, – медленно и тяжело, словно вытаскивал из доски клещами неподатливый гвоздь, проговорил Степан, от внутреннего напряжения он даже покрылся испариной. Когда его судьба решалась – не покрывался, а тут – на тебе. – Второе число – «четыре-четыре-четыре-пять», как сейчас помню. А первое – хоть ты тресни… – Он закусил губу. – Но тоже начиналась на «четыре»…

– И что это может быть? – скучным голосом осведомился Пантелей.

А староста вновь сдвинул брови.

– Мне-то какое дело? – спросил он с угрозой. – Каким боком это касается общины?

– Мало ли, – пожал плечами Степан. – А вдруг тут что-то по-настоящему важное? Да и одет был всадник как армеец. Вдруг это касается пришлых?

– Да ну, бред да и только, – отмахнулся Пантелей.

– Таких армейцев – полстепи! – добавил Кирзач с усмешкой. – Повсюду бандиты, а во что они одеты и чем вооружены – не значит ровным счетом ничего.

– Нет больше армейцев, как и самой Красной армии нет, Степа, – сказал староста весомо. – СССР нет, ничего нет, и нас скоро не останется. Только пришлые попируют на наших косточках. Иди бога ради, пока остальные не прослышали о том, что ты учудил. Ежели вся община захочет наказать тебя, то мы с мужиками умоем руки. Иди!

– Не поминай лихом, брат! – Вовик Щербина порывисто взмахнул рукой.

Он покинул общину. Не оглядываясь, не поднимая головы, глядя на то, как мыски сапог взрезают с каждым шагом циновку из пожухлого ковыля. Дозорные его не окликнули, наверное, решили, что охотник снова отправился на промысел.

Он шел легким торопливым шагом, сжимая в кулаке ремень ружья, а туман вокруг то редел, то густел, то разлетался клочьями в стороны, открывая степь до самого горизонта. Степан шагал, не ощущая внутри себя ничего, кроме гулкой пустоты, будто сама его личность сошла на нет, переродившись в механизм, способный лишь к одному действию – непрерывному движению вперед. Над головой хлопали крыльями и раскатисто каркали вороны.

Потом появилась обида. Степан четко понимал, что влетело ему поделом. И что староста его пожалел, он тоже понимал. Временное изгнание – отнюдь не самая суровая кара. Ваську-дезертира, например, протащили по степи за лошадьми. А прежнего мельника, в голод вздумавшего обогащать собственные закрома в ущерб общинным, староста собственноручно утопил в реке.

Но ощущения отчего-то были такие, словно его отлупцевали толпой. Причем – ни за что ни про что. Степан гнал это чувство, однако оно возвращалось с тем же упрямством, с каким распрямлялась за его спиной примятая трава.

Захотелось повернуть назад. Причем так сильно, что даже сердце защемило. Вот просто взять – и вернуться. Быт в общине был, конечно, суров, но Степан давно привык к такому укладу. Вспоминался сладковатый запах, который не хотел выветриваться из фруктохранилища, несмотря на то что оно давно не использовалось по назначению. Этот запах давно ассоциировался с домом. Колышутся на сквозняке ширмы-полотнища, делящие фруктохранилище на «квартиры», шумит на буржуйке чайник, мать и другие женщины под неспешную беседу тушат с овощами добытое на охоте мясо сайгака. И пока Степану не нужно в караул и нет иной работы, он может почитать в свете керосиновой лампы книгу. М-да… Он запретил себе оборачиваться, для этого понадобилось собрать волю в кулак.

То ли это так Мырчихин самогон выходил, то ли просто сказывалось нервное напряжение.

Когда-то он помышлял присоединиться к «Светлому пути», но туда теперь тоже нельзя.

Ждать две недели, как велел староста, и лишь потом, если все обойдется, у него появится право вернуться в человеческое общество. Да, если обойдется… Если не обойдется – у него есть ружье, и он знает, что сделать. А пока лишь ветер да вороны будут ему собеседниками, лишь скупое осеннее солнце одарит его теплом.

Тяжела доля изгнанника. До сего момента он не догадывался, что это так больно – быть отторгнутым своими.

Степан остановился. Сад и общинные дома давно скрылись за курганами. Теперь кругом – простор степи, местами подпорченный шрамами от минувших боев. Он уже протопал километра полтора, настала пора утереть сопли и определиться с дальнейшими действиями.

На земле лежал обгоревший хвост перехватчика «Миг-21», Степан присел на горизонтальное оперение, попытался перевести дух. Плохо, что он оказался без еды и, что еще хуже, без воды. Но ружье и патроны при нем, еще есть складной нож и огниво, так что ужином он себя обеспечит. Что же касается воды, источников поблизости не было.

Пришла в голову простая и смелая мысль – вернуться в брошенную Каменку. Там можно было найти и колодец, и крышу над головой. Пилить туда – километров шесть по прямой: через степь, молодые лесопосадки и заросшие бурьяном колхозные поля. Если он поторопится, то заночевать сможет в старом родительском доме. Там же он проведет две недели карантина. Как говорится, дома и родные стены помогают – бог даст, минует его костянка.

Почему община до сих пор не вернулась в село?.. Староста Иван утверждал, что расположение Каменки невыгодно, что там они – как на ладони и что село слишком удалено от прочих общин. Дед Бурячок пророчил новые налеты пришлых, а Вовик рассказывал, что видел странные следы, которые появились там уже после того, как ушли жители, мол, кто-то рыскал по домам и огородам, и это был явно не человек. Степан и сам несколько раз по поручению взрослых совершал вылазки в Каменку: за утварью, за топливом для керогазов, ламп и примусов, за одеждой или за оставленными в подвалах домашними консервами. Следов пришлых он не обнаружил, хотя ему очень хотелось бы на них посмотреть. Может быть, Вовик соврал, а может – кто-то подчистил эти следы. Дед Бурячок говаривал, что есть такой вид пришлых – специально созданный для зачистки следов нечеловеческого присутствия.

Захрустел сухой ковыль, Степан мгновенно подобрался. Кто-то приближался со стороны общины. Напрасно все-таки он не оглядывался, теперь, считай, врасплох застали. И ловко же это было сделано, по сторонам-то Степка смотрел, но боковым зрением у себя за спиной никого не замечал. Таились, значит. Причем таились со знанием дела.

Ремень ружья соскользнул с плеча, Степан мягко спрыгнул на траву, одним плавным движением обошел хвост самолета, вскинул оружие и приставил стволы к голове преследователя.

– Дядя Саша! – изумился он, увидев перед собой пузатого пасечника. – Зачем вы идете за мной?

– Ты чего не здоровкаешься, Степа? – пробурчал Сан Саныч.

– Здоровался я уже. – Степан опустил винтовку, теперь оба ее ствола смотрели пасечнику ниже пояса. – Дважды здоровался… Так какими вы судьбами?

– Зачем ты ушел из общины? Куда тебя отправил староста? – спросил Сан Саныч, не обращая внимания на направленное на него оружие. Тут Степан заметил, что дыхание у пасечника нисколько не сбилось, хотя, чтоб догнать юного охотника, тому наверняка пришлось хорошенько выложиться. И это – в его возрасте да еще при излишнем весе.

Степан почувствовал себя так, словно за шиворот ему забралась гадюка. Он сглотнул и сделал шаг назад. От омерзения вкупе с ощущением предельной опасности свело скулы, а глотку стиснул спазм.

– Я слышал о красноармейце, – без обиняков сказал пасечник. – Тебя послали с каким-то заданием?

– Как вы догнали меня? – через силу проговорил Степан. – Вам же ноги и спину отбило под Киевом…

– Хотел дать тебе в дорогу медку. – На лице пасечника появилась широкая, как клинок охотничьего ножа, улыбка. Сан Саныч показал руки, они были пусты: ни банки, ни другой емкости для меда.

– …или вы не помните? – договорил Степан.

«Но он много не помнит о себе, о других и о жизни в целом. И по этой особенности узнать его не слишком трудно, потому что рано или поздно, но обязательно он проколется!» – говаривал дед Бурячок. Причем – совсем недавно.

Сан Саныч плюнул. Степан отшатнулся, слюна попала на толстый воротник макинтоша и совсем немного – на нижнюю челюсть. Пахнуло жженым, к коже будто раскаленный прут приложили. Степан бы вскрикнул, да времени на это не оказалось. Так же, собственно, не было времени удивляться или бестолково моргать. Пасечник схватился за ружье Степана, рванул в сторону; грянул выстрел, и дробь вспахала грунт. Второй рукой Сан Саныч потянулся к Степкиному горлу, но тот успел вцепиться в запястье и удержать пасечника.

Борьба длилась несколько секунд, Степан сразу понял, что проиграет. И откуда взялось столько силищи в рыхлых руках пасечника?..

Он отпустил двустволку; Сан Саныч, не глядя, отшвырнул оружие метров на десять в сторону. Он отпустил запястье Сан Саныча, и тот сейчас же потянулся раскрытой пятерней к его горлу. Но Степана уже не было на прежнем месте, он вертко ушел в сторону, схватил пасечника за плечо и швырнул его через бедро незамысловатым борцовским приемом, который был отшлифован до автоматизма на импровизированных тренировках с Вовиком Щербиной.

В падении Сан Саныч снова плюнул и попал едкой слюной на собственное пузо. Ткань задымилась, почернела, скукожилась, как жженая бумага. В тусклом свете угасающего дня блеснула серо-стальная чешуя, которой, оказывается, был покрыт объемистый живот пасечника.

Степан выхватил из-за пояса нож, открыл лезвие. Он старался не пускать в голову лишние мысли, тем более – панику, сконцентрировавшись только на своих действиях и на движениях противника. Малейшая ошибка означала смерть или тяжелое увечье, он не имел права позволять себе ошибаться.

Сан Саныч перекатился через голову, словно колобок, встал на ноги одним гротескным, нечеловеческим движением: так кипяток из кастрюли выплескивается или тесто поднимается в горшке, а не люди двигаются. Степан встретил его ударом в область печени. Острие ножа с хрустом пробило чешую и плотный, как толстая резина, слой мышц, нащупало под этим живым доспехом нечто мягкое.

Пасечник рванул к Степану, не обращая на рану ни малейшего внимания. Глаза Сан Саныча были отрешенными, стеклянными. Он даже, кажется, не моргал.

Степан ударил его лбом в переносицу, затем коленом в пах. Но это было все равно, что бревно пинать. Тяжелые руки пасечника сомкнулись у него за спиной, жарко повеяло густым медовым духом… а затем Степан услышал, как трещат его собственные кости. Он заорал – сипло, во всю глотку, выпуская наружу накопившийся гнев, обиду, тоску, страх, словно пар из перегретого котла. Вороны, которые наблюдали за схваткой, сидя на хвосте «Миг-21», взмыли в воздух. Степан схватил пасечника за пояс, заерзал сапогами, зарываясь каблуками в землю для лучшей опоры. Он с глухим отчаянием пытался опрокинуть одержимого пришлого, прежде чем тот сломает ему хребет. В глотке Сан Саныча заклокотало, пасечник запрокинул голову, Степан понял, что тот сейчас снова харкнет. В этот миг Степка, собрав остатки сил, пихнул противника в бок, подставив ему под каблук мысок своего сапога.

Они рухнули вдвоем. Голова Сан Саныча дернулась: заросли ковыля скрывали мелкий валун, на который пасечник приземлился затылком. Смертоносная хватка ослабла. Степан ушел перекатом в сторону, бросил взгляд на врага: пришлый лежал, пялясь в низкое небо остановившимся взглядом. На его толстых губах пузырилась, дымясь, едкая слюна. С краев раны на животе медленно сползали рубиновые капли. В следующий миг Степан понял, что это не кровь вовсе, а что-то вроде крупной смородины… а точнее – вроде икры.

Его передернуло. На четвереньках, словно зверь, он кинулся к ружью. Когда до двустволки оставались считаные метры, Степка ощутил, как дрожит земля. Это пасечник пришел в себя и так же – на четвереньках – бросился вдогонку. Степан потянулся к ружью и в тот же миг ощутил, как твердокаменные пальцы Сан Саныча сомкнулись на его сапоге. Рывок! – и он выдернул ногу из сапога, схватил двустволку, перекатился на спину…

Пасечник приблизился почти вплотную, он протянул руку, собираясь поймать ружье за стволы. Степан выстрелил. Дробь разворотила Сан Санычу кисть, прошила вдоль и поперек бледное, похожее на театральную маску лицо. Степка отпрянул на локтях, судорожно переломил ружье, вытряхнул гильзы, нащупал в подсумке пару патронов.

Его противник ерзал на животе, вытянув в сторону Степана руку – изувеченную и похожую на клешню вареного рака. Было видно, что он стремится дотянуться до юнца, однако тело больше не слушалось пасечника: скорее всего дробь повредила спинной мозг. Все, на что оказался способен Сан Саныч, – это мелко подергиваться и сверлить Степана взглядом.

Пальцы дрожали неимоверно, и один патрон Степан выронил. Очевидно, он дошел до своего предела. Выдержал бой с настоящим пришлым, и теперь все – амба. Но дело нужно было завершить.

Приложив усилие, Степан закрыл патронник, приблизился на трясущихся ногах к пасечнику. За Сан Санычем тянулся след из склизкой икры, вывалившейся из порезанного брюха.

«Нет! – поправил себя Степка. – Не Сан Саныч! Не пасечник, а пришлый – нелюдь! чудовище! – замаскировавшийся под члена общины, фронтовика, немного странного, сварливого, но щедрого и трудолюбивого настоящего человека».

Он двумя руками поднял ружье, приставил ствол к виску разбитого параличом врага и нажал на спусковой крючок. Пахнуло горелым жиром. Череп лопнул, как трухлявый орех, но внутри него не оказалось ничего похожего на кровь или на мозги. Только серая неведомая органика, слизь, какие-то замысловатые структуры из кости или хрящевой ткани.

Степан сплюнул, обошел поверженного пришлого по кругу, не ощущая, как сухая трава впивается в босую ступню. Затем он повесил ружье на плечо, подобрал сапог, вытряхнул из голенища оставшуюся там портянку, сел на землю и начал переобуваться.

В голове вертелась одна и та же мысль: он встретился лицом к лицу с пришлым и победил его! Вот хвост, оставшийся от «Миг-21», пилот перехватчика в свое время бросил вызов «блюдцу», но не смог выйти из этой схватки живым. Отец бился против пришлых и тоже не вернулся… А он одолел, хоть это и было нелегко. До сих пор сердце норовит из груди выпрыгнуть, дыхалка как у паровоза, руки и ноги отваливаются, словно мешки с цементом пришлось разгружать.

Каменские тешили себя наивной мыслью, что они не привлекут внимания врага, если будут жить, как дети природы – без сельского хозяйства, машин, электричества, радиосвязи. Но не тут-то было, один засланный казачок уже выявился. Кто знает, сколько таких прилетенцев живет среди них еще?

Обувшись, Степан собрался затоптать рдеющие то тут, то здесь икринки, однако не смог пересилить отвращения.

Постепенно дрожь отступала, а в мыслях появилось некое подобие порядка.

Пришлый раскрыл себя. Он оставил общину, в которую был внедрен, и последовал за Степаном. Им двигало лишь одно подозрение: враг решил, что умирающий от костянки солдат поведал Степану что-то важное и что из-за этих сведений староста отправил юного охотника с каким-то заданием…

Но куда мог послать его Иван? Насколько Степке было известно, не существовало никакого сопротивления или подполья. Пришлые победили окончательно и бесповоротно, Красной армии нет, как нет больше вооруженных сил других стран. Самих стран тоже нет, а то, что осталось, – это очаги полупервобытной жизни, обреченные на деградацию и вымирание.

Тогда чего опасался пришлый? Нужно было вернуться в общину, вызвать через дозорного старосту и доложить ему о случившемся. Показать, если потребуется, труп лжепасечника. Община должна знать, какой опасности подвергалась все это время и какой может подвергнуться в ближайшем будущем.

Нужно было спешить!

Степан двинул в сторону поселения самым быстрым своим шагом. Иногда он переходил на бег, но усталость после боя не позволяла поддерживать скорость. Степка задыхался, хватался за бок, часто сплевывал пересохшим ртом. Темнота с каждой секундой становилась гуще и непрогляднее, туман глушил звуки. В тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием и барабанной дробью сердца, Степан сосредоточенно пытался вспомнить слова умирающего всадника.

Он назвал его солдатом. Он велел слушать, а потом произнес несколько чисел и осведомился, все ли запомнил Степан.

Давным-давно они с Вовиком играли в разведчиков: учились маскироваться на местности и бесшумно красться, тренировались на собственноручно созданной полосе препятствий, кроме этого они придумывали секретные коды и норовили с ходу запомнить затейливые шифровки, состоящие из текста и чисел… Увы, последний навык в степи был не особенно нужен, умение растерялось. Но когда-то ведь он удерживал в памяти гораздо более сложные фрагменты, чем проклятые восемь цифр, названные красноармейцем. Причем последние четыре цифры не составило особого труда запомнить – четыре-четыре-четыре-пять. Ничего сложного. Первая группа цифр была поразнообразнее, но тоже в принципе не слишком замысловатой.

– Четыре… – сипло произнес Степан. Курганы, за которыми скрывалось поселение, выступили из тумана. – Семь… – Он услышал ток собственной крови, шумящей в голове от внутреннего напряжения. – Три… – К нему пришло второе дыхание; давление, стискивающее грудную клетку, ослабело. Он даже вроде снова различил прерывистую речь сраженного костянкой незнакомца, как будто тот, находясь за пределами бытия, все равно стремился помочь юноше. – Один! – прокричал он курганам, а потом перешел на бег. Эта легкость, пришедшая за осознанием того, что он смог выудить из памяти нужные сведения, окрыляла.

– Четыре-семь-три-один! – в голос произнес Степан. – Четыре-четыре-четыре-пять!

Небо над курганами посерело. Туман располосовали призрачные голубоватые лучи. Затем сквозь хмарь пробился свет трех колючих звезд, расположенных равносторонним треугольником.

Степан остановился. От изумления он невольно открыл рот. А звезды тем временем опустились ниже, словно желая прильнуть к земле, и тут же послышался вкрадчивый гул мощной, превосходно отлаженной машины.

Еще не до конца осознавая, что происходит, Степка кинулся в траву, распластался среди сухого ковыля, закрыл голову руками. Над курганами проплыло окруженное коконом неонового свечения «блюдце». Этот летательный аппарат походил не столько на летающую тарелку, сколько на шляпу-треуголку с приподнятыми и скругленными бортами.

Когда первый испуг отступил, Степан осознал, что ковыль не поможет ему долго скрываться от пришлых. В общине поговаривали, что «блюдца» оснащены уймой совершенных устройств для поиска и наблюдения. Рассказывали, что враги способны обнаружить цель по теплу, запаху и даже по электрическим импульсам, которые якобы вырабатываются человеческим телом. Откуда взялись эти знания – неизвестно, поскольку никто из общины не участвовал в боях с пришлыми и не был знаком с их технологиями. Тем не менее Степка понимал, что лучше переоценить врага, чем тешить себя иллюзиями.

Он покрепче перехватил ружье, подорвался на ноги и, низко пригнувшись, побежал в сторону курганов. Прикинув шансы, Степан решил, что оставаться на ровном месте столь же опасно, как и предпринимать какие-то действия. Но лучше уж действовать, чем прятаться в траве подобно сытому перепелу. Тем более что поселение рядом и община наверняка нуждается в помощи. Хрен с ним – с недоказанным заражением, сейчас они столкнулись с куда более страшной и бесчеловечной угрозой.

Чуть обождав, пока «блюдце» переместится метров на триста в сторону, Степан с низкого старта одолел крутой подъем, перевалился через вытоптанную дозорными вершину и скатился к подножью на стороне поселения.

Он увидел догорающую хатенку Мырчихи. Камышовая крыша провалилась, над приземистыми округлыми стенами повисла шапка тяжелого дыма. Степан поднял взгляд: вдали, на противоположной стороне сада, полыхал огонь, еще два «блюдца» курсировали в районе фруктохранилища, с расстояния они выглядели словно пара безобидных, холодно мерцающих светляков.

Истошно зачастил пулемет. Сверкающий пунктир сначала ударил под прямым углом в небо, потом стрелок подкорректировал огонь; пунктир нащупал в небе одно из «блюдец».

Община оборонялась, как могла. Словно муравейник, оказавшийся на пути землекопа. С тем же исступлением, с той же обреченностью.

У Степана возникло ощущение, будто все это происходит не с ним. Будто в клубе показывают страшный кинофильм, а он по какой-то прихоти или по волшебству оказался в шкуре одного из персонажей.

Безусловно, в общине знали, что пришлые могут нагрянуть в любой момент. Но шли годы, жизнь сельчан текла своим чередом, пришлые не появлялись, и постепенно страх притупился. Голод, холод, вши да степные разбойники тревожили общину куда сильнее, чем практически непознаваемый враг, чей летательный аппарат они видели вблизи всего один раз.

И вот – на тебе. Сначала лазутчик, прятавшийся под личиной человека, которого они давно и неплохо знали, а теперь «блюдца» утюжат редкие общинные постройки. Степан видел всполохи бело-синего света. Похоже, это было пресловутое энергетическое оружие. Степь полна обгоревших остовов советских боевых машин, все они были уничтожены именно этими «лучами смерти».

Воздух задрожал от низкого, на пороге слышимости, гула, по склону кургана скользнул луч прожектора. Степан кувыркнулся вперед; действовал он скорее по наитию, чем осознанно. В то место, на котором он находился долю секунды назад, вонзился ослепительный луч. В этот миг Степан как раз был вверх тормашками, лицом к склону. Полыхнуло в метре от его носа, взлетели в воздух комья земли, брызнули струи пара. Горячий поток швырнул Степана к деревьям. Сгруппировавшись, охотник приземлился на четвереньки и тут же вскочил на ноги. Он толком ничего не видел, перед глазами вспыхивали и гасли ярко-белые солнца. Степан побежал сломя голову, точно раненый зверь. За его спиной снова вспыхнуло, раздался протяжный трескучий звук, какой можно услышать в момент удара молнии. Сгусток концентрированной энергии прожег старую вишню, что стояла, сгорбившись, на окраине сада, и ушел в землю, подпалив сухую траву.

Степан уже был под крышей из густых крон. Прижавшись спиной к шершавому стволу, он бросил взгляд в сторону кургана и повисшего над ним «блюдца». Фруктовые деревья, словно разделяя с человеком его боль и смятение, шумно шелестели листвой. Из-под брюха летательного аппарата вывалились две похожие на железные бочки штуковины. Степан в первый миг подумал, что это – бомбы, и приготовился, что сейчас грянет. Но взрыва не последовало, да и не стали бы пришлые что-то взрывать в непосредственной близости от своей летающей машины. Бочки одновременно зашевелились. У каждой из них оказалось по шесть коротких остроконечных лап. На обращенных к саду плоских «крышках» зажглись кроваво-красные огни. Не то глаза, не то фары. Механизмы пришлых двинулись к саду, словно два оживших артиллерийских снаряда. Степану они напомнили гигантских личинок или обезглавленных свиней.

На всякий случай он проверил, заряжено ли ружье, – патроны были на месте. Хотя вряд ли стальная дробь могла бы причинить механическим тварям хоть какой-нибудь вред. Степан оттолкнулся от ствола и побежал, перепрыгивая через лежащие на земле ветви и разросшиеся кустарники, к фруктохранилищу. Что он будет делать, когда доберется до своих, Степан пока не знал. Если нужно, он погибнет вместе со всеми. В эти минуты из головы вылетело и сообщение, которое передал ему умирающий красноармеец, и то, что он сам, вероятно, заразился костянкой. Какая, к черту, костянка, которая проявит себя только через неделю, когда прямо сейчас над головой кружат «блюдца», сверкают энергетические лучи, а по пятам идут пугающие механизмы пришлых. Зато возле фруктохранилища – и мать, и Вовик, и остальные односельчане, которые тоже ему не чужие.

Между стволами клубился дым. Горело впереди, горело у Степана за спиной. Дрожащие отсветы озаряли хмурое беспокойное небо. Пулемет старосты молчал уже несколько минут, Степан был уверен, что это ненадолго: может, лента заклинила или патроны закончились. Даже мысли не возникало, что Иван, этот огромный мужик, державший односельчан в кулаке, мог погибнуть. Вообще не было никаких мыслей, кроме одной: поскорее одолеть расстояние, отделяющее его от общины.

Земля задрожала, некая темная масса заслонила огни пожаров, бушующих возле фруктохранилища. Степан бежал навстречу этой новой напасти, готовый в случае необходимости пробить или даже прогрызть себе проход. Нарастающий гул расслоился на дробный стук множества копыт. Пахнуло конским потом, послышалось визгливое ржание. Степан понял, что на него мчит испуганный общинный табун.

– Стой! – заорал он. – Тпру! – И, поняв тщетность попыток остановить живой поток, прыгнул за ствол ближайшего дерева.

Валет, орловский рысак, принадлежавший старосте, промчал мимо Степана, обдав его запахом припаленной шкуры. Следом за вожаком табуна из дымной мглы вырвались остальные: стремительные, неудержимые, ослепленные паникой.

Звонко грянуло, точно кто-то по жестяному корыту молотком стукнул. И тут же по нервам ударил истошный, почти человеческий вопль. Степан обернулся: старая кобылица Панночка на полном скаку врезалась в механизм пришлых, подкрадывающийся к человеку со спины. И кобылица, и сучащая короткими лапками металлическая штуковина оказались на земле. Глядя на Панночку, бьющуюся, точно выброшенная на берег рыба, Степан почувствовал щемящую жалость. Вряд ли эта лошадь уже сможет встать на стройные ноги. Тем не менее она спасла Степана, да и остальной табун на какое-то время закрыл юношу от преследователей.

Жеребец, скачущий в арьергарде, неожиданно сбавил шаг, Степан увидел, что животное оседлано и что за гриву из последних сил цепляется кто-то из мужиков. Степка не мог понять, кто именно: лицо наездника казалось темным и каким-то смазанным. Лишь потом он разглядел, что всадник однорук. Йоська!

– Не ходи… туда!.. – промычал калека через силу, каждое слово ему давалось с великой мукой. – Там нет… никого! Беги! Убежище! Убежище!

– Мамка где моя? – торопливо спросил Степан. – Мамка жива?

Как и красноармеец, больной костянкой, Йося завалился набок. У Степана возникло ощущение, что это уже с ним происходило, что он оказался внутри повторяющегося кошмарного сна. Он подхватил Йоську под руки, тот пронзительно заорал и, похоже, потерял сознание. Степан ощутил под своими ладонями грубые лохмотья обгоревшей одежды и влажные пятна открытых ран. Теперь стало понятно, почему лицо Йоськи показалось ему неузнаваемым: бедолага был покрыт чудовищными ожогами.

Степан уловил боковым зрением красный огонек и без промедления упал на одно колено, вскинул ружье. Над головой с гулом прошлась огненная плеть, кроны трех стоящих в ряд деревьев вспыхнули. Кавказ – жеребец Йоськи – встал на дыбы и замолотил воздух копытами. Ружье рявкнуло дуплетом, Степан целил в вызывающий красный «глаз», но попал в колено на передней лапе механизма. Сверкнули искры, железяка пришлых нелепо затанцевала на пяти оставшихся лапах, пытаясь сохранить равновесие. Йоськин конь испуганно дернулся в сторону, но Степан успел поймать одной рукой поводья. Недолго думая, юноша запрыгнул в седло и ударил каблуками по гнедым бокам. Кавказ рванул, словно пущенная с тетивы стрела, замелькали с двух сторон стволы деревьев, сливаясь в одно серое полотно. Степан направил жеребца к фруктохранилищу; невзирая на предупреждения, он считал, что должен собственными глазами увидеть, что творится возле общинного дома. Фруктохранилище сияло, точно маяк, потерять из виду охваченное огнем строение было невозможно.

Сквозь листву просочились лучи холодного света. «Блюдце» неслышно плыло у Степана над головой, похоже, догнать жеребца летающей машине не составляло труда. Юный охотник заскрежетал зубами, затем судорожно дернул поводья. Кавказ перемахнул через груду гнилых ящиков и оказался в другом ряду. Степан снова двинул поводьями, жеребец заложил еще один крутой вираж. Теперь они мчали не вдоль рядов деревьев, а поперек – перепрыгивая через кустарники, пеньки, поваленные стволы или брошенную еще во времена колхоза рухлядь вроде древних плугов, трухлявых садовых лестниц и коробов.

Когда призрачный свет «блюдца» исчез из виду, Степан вывел жеребца на просеку, пересекающую сад по диагонали. Он знал, что надолго оторваться от «блюдца» ему не удастся, и что счет идет не на минуты, а на секунды. Но до фруктохранилища уже было не так далеко, как в начале пути…

И тогда впереди встала стена голубоватого свечения, на фоне которого прорезались отчетливо различимые силуэты. Нелепые красноглазые обрубки, суетливо частящие короткими лапками, – это механизмы. А за ними… люди? Степан заставил Кавказа поубавить ход, а сам подался вперед, привалившись к шее коня и до боли напрягая глаза. Нет, не люди. Высокие, с тонкими руками и ногами, с вытянутыми наподобие пасхальных куличей головами.

Пришлые собственной, так сказать, персоной.

Осмелились выбраться из «блюдец», чтобы собственноручно поучаствовать в охоте на людей, подышать дымом, смешанным с запахом человеческого страха и страданий. Значит, действительно, дело – труба. И ловить возле фруктохранилища больше нечего.

Подстрелить хотя бы одного гада для успокоения жажды мести, да в ружье патрона нет, конь гарцует, толком не прицелишься, а красноглазые механизмы все ближе и ближе.

Скрепя сердце, Степан развернул Кавказа и снова пустил его вскачь по едва заметной тропе, идущей поперек рядов. Придерживая поводья одной рукой, второй рукой, не глядя, Степка пытался перезарядить ружье. Он не был очень уж хорошим наездником и своего коня никогда не имел; сейчас приходилось жалеть и о том, и о другом. Кавказ пока слушался, но положиться на него Степан не мог. И, соответственно, не мог более чем на секунду отвлечься от поводьев.

Позади ярко вспыхнуло, протянулись во все стороны длинные тени. Накатила волна смолянистого жара. Степан прижался к шее Кавказа, бросил взгляд через плечо. Огонь преследовал по пятам, перепрыгивая с дерева на дерево, с куста на куст. Мгновением позже до него дошло, что это стреляют преследующие его механизмы. Но попробуй поразить цель, мчащую на приличной скорости по извилистой тропе, да еще постоянно прикрытую стволами деревьев.

Степан оставил попытки перезарядиться, забросил ружье за спину и наподдал каблуками по конским бокам.

– Но! Но! – кричал он в горячее, нервно подергивающееся ухо.

Стрекот насекомьих ножек за спиной смешался с гулом пламени, Степану казалось, будто за ним след в след катится, подминая деревья, огромная, как гора, каменная глыба. Если настигнет, то не оставит мокрого места.

Стена огня перегородила путь. Кавказ выдавил из себя то ли всхлип, то ли стон и метнулся в сторону, Степану снова пришлось уткнуться в пропитавшуюся запахом дыма и пота жесткую гриву, над головой юноши замелькали низкие ветви. Пара сучков чувствительно прошлась по шее и макушке. Жеребец тем временем отыскал пока еще не охваченный пожаром путь и, вытянув шею, рванул вперед.

Неожиданно сад остался позади. Окрест раскинулась освещенная дрожащим светом задымленная степь. После бешеной скачки среди деревьев простор подавлял, внушал чувство беззащитности. Не было здесь возможности ни спрятаться, ни запутать след. Впрочем, почему же не было?

– Пошел-пошел! – заорал Степан, направляя жеребца к реке.

Тут, конечно, Кавказ дал во весь опор. Куда было несуразным механизмам угнаться за жеребцом да на просторе? Степан оглянулся и преследователей не обнаружил. Сад застилала густая пелена, подсвеченная изнутри багровыми отсветами. Но ни красных «глаз», ни огненных струй, направленных ему в спину. Похоже, действительно оторвались…

Речка была близко, сквозь осточертевшую гарь пробивался запах воды. У крутого яра Степан заставил Кавказа сбавить ход. Вода блестела в метрах десяти внизу, глинистые склоны, густо поросшие вдоль кромки сухой травой, стискивали русло с двух сторон. То тут, то здесь выпирали известняковые скалы, точно дряхлые кости земли.

Степан шумно выдохнул и направил жеребца вниз. В тот же момент боковое зрение выхватило бело-синее пятно. Степка дернул головой и успел увидеть несущееся в его сторону «блюдце»: скругленный «нос» хищно опущен, за кормой полыхает яростное свечение, разносится над степью гул, словно от работающей с перегрузкой подстанции.

– Ч-черт… – обронил Степка обреченно. – Приехали.

Первый энергетический луч угодил в склон, Степан отшатнулся от ударившего ввысь фонтана из глины и пара. Второй попал в коня, отделив круп от туловища, подобно раскаленной гильотине. Жеребец не издал ни звука, его передние ноги подломились; Степана выбросило из седла, он перелетел через голову Кавказа и беспомощно устремился вниз вместе с грудами осыпающейся земли и с кровоточащими кусками, вырванными то ли из него, то ли из бедолаги-жеребца.

Глина, камни, потом – камыши, густая грязь и ледяная вода. Какое-то время из чувств работало лишь осязание. Затем холод унял боль и помог вырваться из цепких когтей беспамятства. Степан открыл глаза, уперся ладонями в выстеленное жирным илом дно, приподнялся над водой. Глубина в этом месте была около метра, чуть больше, чем в луже. Промок он до нитки, вода стекала струями со спутанных волос, заливала глаза, уши и рот.

Первым делом он ощупал ноги, потом – живот и спину. Одежда пестрела прожженными дырами, но шкура была относительно цела. Значит, кровь, стекающая по склону, и ошметки, повисшие на камышах, принадлежали Кавказу. Славный жеребец, он до последней секунды выполнял свой долг – спасал человека, хоть тот даже не был его хозяином.

Через миг Степан наткнулся на остекленевший взгляд Кавказа. Уцелевшая половина туловища подмяла куст ежевики, похожий на спутанную колючую проволоку, голова уныло свесилась к воде, словно в тщетной попытке напиться.

Забрезжили над склоном бледно-синие лучи, будто предвещая восход чужого солнца. Показался край «блюдца». Степан заметался: куда спрятаться? Под старую корягу, что возвышалась над водой, точно расставивший ноги человек? У берега за переплетением корней?

Избитое, обожженное тело слушалось плохо. Вязкий ил, словно нарочно, удерживал сапоги, вода сковывала движения. Степан упал рядом с Кавказом, поднырнул под жесткие ветви ежевики, стелящиеся над гладью реки, приподнял подрагивающую голову жеребца и замер под ней, словно под крышей. Ну, друг, сослужи последнюю службу…

Вода была такой холодной, что зуб на зуб не попадал. Степан надеялся, что пришлые не смогут уловить тепло его тела. К тому же на их чувствительные приборы наводила помехи горящая трава и нагретые энерголучами камни. Может, пришлые удовлетворятся видом разбросанных по яру потрохов и уберутся прочь? Секунды тянулись медленно, Степан стучал зубами и жмурился от напряжения, придерживая над собой остывающую конскую голову.

Свет иссяк, «блюдце» скрылось за склоном. Степан еще какое-то время сидел неподвижно. Затем опустил одеревеневшие руки, и искалеченная туша жеребца сползла по ветвям ежевики в реку. Степан уже был на берегу. Подстилка из травы, сохранившей возле воды свежесть, казалась обманчиво мягкой. Она призывала лечь и забыться. А ночной холод доделает дело, начатое пришлыми.

Степан посмотрел на склон. С его кромки стекал дым, точно пар с края кастрюли. Не стоило даже мечтать одолеть подъем. В его-то состоянии он наверняка сломает себе шею. Да и какой смысл карабкаться? Чтоб снова показаться пришлым на глаза? Нет, спасибо, лучше отсидеться в яру.

Сил хватало лишь на то, чтобы моргать и дышать. И холодно было так, что даже сердце замирало. Но он не мог позволить себе сдаться. Общины больше нет, пришлые ее выжгли, словно фашисты… И он должен был выяснить, стоили ли слова, произнесенные умирающим красноармейцем, того, чтобы за них лишили жизни его родных и соседей. Этой ночью погибли практически все, кого он знал. Если же он сдастся, не найдя ответы и не отплатив врагам по счетам, то душа его никогда не обретет покоя.

Он перевернулся на живот, поднялся на четвереньки и переполз под ближайшее дерево – молодую бузину. Придерживаясь за гладкий ствол, кое-как встал. Эти нехитрые усилия помогли одолеть оцепенение, кровь снова живо текла по венам, и сразу стало чуточку теплее. Степан скинул макинтош, со стоном стянул мокрую тельняшку, выжал, как мог, потом вытер ею торс, голову и снова выжал. Снял сапоги, вылил из них воду и снова надел.

Осмотревшись, он нашел ружье. Приклад – в щепки, патронник не открывается. Повертев в руках, он выбросил то, что осталось от верной двустволки, в крапиву. Туда же отправились испорченные патроны из подсумка. Степан еще раз вытер лицо, пошмыгал носом и поплелся на звон ручьев. Там, где яр почти смыкался, в одной из пещер в пористой известняковой скале скрывалось общинное убежище. Если кто-то смог уцелеть, то он непременно придет сюда.

Степан часто озирался, но неоновое свечение «блюдец» и багровое мерцание «глаз» механизмов-охотников не наблюдалось. Останавливаясь под деревьями, он вслушивался в звуки ночи. Он надеялся услышать голоса или шаги… ну, хоть что-нибудь, что указало бы на других выживших. Пищали летучие мыши, журчала вода, скрипели ветви, в отдалении гремело – это рушились догорающие общинные постройки. Но громче всего стучали его зубы.

Он шел и вспоминал, как мальчишкой бегал на заре босиком по росистой траве, как в крещенский мороз нырял на ставке в прорубь, как под дождем со снегом помогал заводить колхозное стадо в загоны, как собирал кормовую репу на ледяном ветру в поле, стоя по щиколотки в подмерзающей грязи. Как, уже будучи юношей, шел по следам сайгака в завьюженной степи, как рубил сухостой на дрова, сбросив с себя тулуп и рубаху, подставив голые плечи зимнему солнцу и снежку, падающему с ветвей. В общем, не был он городским неженкой, у которого и летом могут случиться сопли, если в кране нет горячей воды. И сейчас Степан говорил себе, что этот пробирающий до мозга костей холод – пустяки, неприятно, конечно, но ничего смертельного. Не май месяц, но и до декабря еще далеко.

Он тер плечи и выдыхал облака пара. Не обращая внимания на боль от ушибов, он старался двигаться как можно живее.

Но все это помогало мало. С каждым шагом Степан ощущал, как стынет в жилах кровь. И в его случае это не было иносказательным выражением.

Забрезжил тревожный свет. Степан глухо застонал и бросился под ветви плакучей ивы. Обхватив себя руками, он ждал, когда его мучениям придет конец. Будет ли это испепеляющий луч из энергетической пушки, или струя высокотемпературного пламени, или иной смертоносный привет от пришлых… Но время шло, свет над яром тускнел, и становилось все холоднее.

Степан раздвинул ниспадающие до земли ветви, выглянул наружу. Сквозь тучи виднелись три огонька, три «блюдца» удалялись, набирая высоту. Степан показал им вслед неприличный жест.

Возле пещеры-убежища он унюхал запах табака. Закружилась голова, в груди разлилось приятное тепло: все-таки кто-то уцелел! А он уже почти и не надеялся…

Степан бросился на штурм склона, поскользнулся на мокрой от ночной росы траве, но продолжил подъем – правда, уже ползком.

Вход в пещеру чернел распахнутой в немом крике пастью. Скалистый козырек походил на выпяченную верхнюю губу, а заросли прижившегося там шиповника – на куцые усы. Соседние пещеры были точно норы, в этих неглубоких карстовых впадинах жили летучие мыши. В довоенное время каменские мальчишки играли здесь в первобытных людей. Кто мог тогда подумать, что вскоре им на самом деле предстоит стать дикарями. В большой пещере играть детям не разрешали, назывались разные причины: непрочный свод, опасный подземный колодец, в котором уже угробились несколько оболтусов, древнее скифское проклятье… Каменную горловину сразу за входом раньше перекрывал деревянный забор. Естественно, эта преграда не могла остановить жаждущих приключений пацанов. Там, во тьме, действительно обнаружился колодец. Вовик и Серый – это который потом утонул в ставке при странных обстоятельствах – спустились туда на веревке и нашли гору старых костей, принадлежащих разным животным. Возможно, в могильнике были и человеческие кости, но пацанам на глаза такие не попались. Степан же обнаружил под самым сводом пещеры едва различимые бледные изображения. Люди и звери были нарисованы неумело, словно рукой первоклассника. Все какие-то палочки-черточки: длинные руки, длинные ноги, длинные копья, длинные рога, длинные лапы… Все неестественное и грубое. Первобытное.

Забор, что перекрывал вход, давно сгнил, в колодце прямо под старыми костями оборудовали схрон на крайний случай. Чем сегодняшнее происшествие – не крайний случай? Уж «крайнее» не бывает…

– Стой! Стрелять буду! – рявкнули из темноты, едва Степан ступил под нависающую над входом известняковую «губу». Послышался щелчок: кто-то взвел курок. – Назови себя! Быстро!

– Степан я Стариков! А ты кто?

– А-а… – протянули глубокомысленно. – Степан-хулиган. Привел за собой пришлых?

В темноте замерцал малиновый огонек, остро повеяло крепчайшим табаком.

– Никак нет, – ответил Степка настолько твердо, насколько это позволяли стучащие зубы и онемевшие от холода мышцы лица. – Мне погреться надо.

– Ишь ты… погреться ему… – Во тьме хмыкнули. Ярко вспыхнул электрический фонарь, и Степан отпрянул, прикрыв лицо рукавом. Когда зрение вернулось, он увидел деда Бурячка, тот сидел, свесив короткие ноги, на бочке с соляркой. В одной руке – фонарь, во второй – взведенный револьвер, в зубах – чадящая трубка. Кроме деда, в пещере не было никого, если не считать летучих мышей.

Степан едва удержался, чтобы не взвыть от досады. Неужели из всех мужчин, женщин и детей общины удалось спастись только старому маразматику?

– Чего пришел? – зло осведомился дед, не выпуская изо рта трубки. Одновременно он продолжал светить Степану в лицо и целиться. Револьвер в его узловатой руке сидел как влитой.

Степан вздохнул, тяжело уселся на скальный пол.

– Ну, давай – начинай, – проговорил он устало. – Есть такой вид пришлых, дескать, неотличимый от людей… Только, дескать, мерзнут, суки, и полудохлые на вид. Ну! – Степан с вызовом посмотрел в выпяченные от прилива непонятных эмоций дедовы глаза. – Начинай, давай, свою песню!

Дед переложил фонарь на бочку, перехватил револьвер двумя руками.

– Да я сейчас в тебя стрельну! – пригрозил он глухим голосом.

– Стреляй, – пожал плечами Степан.

– Мазурика нашел, да? Потешаться надо мной вздумал? – продолжил дед, вскочив на ноги. – Ты хоть знаешь, что я повидал? Что я пережил, знаешь? Нет! Ты не можешь знать! Потому что никто об этом не знает!

– Мне все равно, – слабо улыбнулся Степан, ему казалось, что каменная плита, на которой он сидит, выпивает из него жизнь, обращает в такой же бесцветный известняк. – Почему погибли все… мамка… Вовик – старый друг и сосед… староста… все – понимаешь? Все…

– Я предупреждал, предупреждал! – замахал руками дед Бурячок. – Я всегда говорил, что они придут! И что они живут среди нас! А кто меня слушал? – Он аккуратно снял револьвер со взвода, запихнул оружие за свой солдатский пояс. – Ты слушал? Нет! Друг твой – шалопай – слушал? Тоже нет! Староста слушал?

– Что ты мелешь? – спросил, прикрыв глаза, Степан. Голос деда доносился как будто издалека.

– Не тыкай мне! Растыкался! Молокосос! – Дед Бурячок чем-то громко зашуршал; Степан уже толком не соображал, что происходит, беспамятство накрывало его волнами – одна другой темнее. Но когда рядом с ним упало что-то мягкое и теплое, сознание включилось снова. Степан понял, что держит в руках провонявшую табаком дедову телогрейку.

– Надень вот! – сварливо распорядился старик. – И это тоже! – Он стянул с головы ушанку и швырнул вслед за телогрейкой. Приладил дрожащей рукой разметавшиеся седые волосенки к лысине и заходил от одной стены пещеры к другой. Остался дед в кургузой латухе и стеганых штанах, Степану даже стало жаль старика, но присваивать его вещи навсегда он не собирался. Скинув холодный, точно лягушачья кожа, макинтош, Степка торопливо нырнул в теплую телогрейку, потом нахлобучил на голову и засаленную ушанку с красной звездой. Переполз под криво уходящую к своду стену и привалился к ней спиной, подсунув макинтош под зад, чтоб не так жестко было. Внезапно он представил себя древним охотником, вернувшимся израненным и без добычи; в темноте пещеры его дождался лишь один никчемный старик, а остальное племя погибло: от болезни ли, от голода, от рук головорезов из другого племени – не суть важно.

– Я, скажу честно, про прилетенцев этих раньше остальных узнал, – продолжал дед Бурячок возбужденно, было видно, что его распирает желание выговориться. – Сразу после войны с немцами это случилось, в сорок шестом! Людей вроде меня собирали по всему Союзу. У нас было особое видение, как нам говорили. Нас можно было спросить про вещи, о которых мы слыхом не слыхивали, о том, что происходило или только произойдет, и у нас всегда какой-нибудь ответ находился. Вроде как дар был, вникаешь? Нас привезли в саму Москву! В секретный институт, где занимались такими делами, о которых даже теперь я не имею права разглашать… – Он бросил взгляд на Степана, словно желая проверить, слушает ли юноша.

Степан слушал вполуха. Он рассеянно трогал рану на нижней челюсти, прожженную едкой слюной пришлого-шпиона, и смотрел на свет фонаря. По мере того как ему становилось теплее, все сильнее давала знать о себе боль. Лицо, шея, ноги, плечи, спина – нигде не осталось живого места.

– Меня спрашивает, значит, важный такой, усатый полковник: что представляет наибольшую опасность для СССР? – продолжил дед Бурячок. – Я ему как на духу отвечаю: прилетенцы с Луны! Он морщится, значит, с недоверием относится к моим словам. Потом опять спрашивает: а как эта напасть себя выразит? Я отвечаю: как только советская мечта разобьется об Луну, так прилетенцы и появятся среди нас.

– И что было дальше? – спросил Степан, но больше из вежливости.

– А ничего. – Дед Бурячок перестал ходить туда-сюда и с горечью махнул рукой. – Полковник сказал, что я ни на что не гожусь, кроме как навоз за кобылами убирать, и мне купили обратный билет в плацкартном вагоне. Но они ошибались! – Он понизил голос, горячо зашептал, словно одержимый: – И вы тоже ошибались! Думали, что я шифрейник! А я не шифрейник! Я, как мог, старался предупредить вас!

До Степана не сразу дошло, что означает «шифрейник», а когда сообразил, то кое-как сдержался, чтоб не усмехнуться: рану на лице не хотелось тревожить, да и вообще – не к месту сейчас какие-то улыбки. Ну, скажите, пожалуйста: что в общине должны были подумать о человеке, который во всем пытался разглядеть козни пришлых? Что он – шизофреник. Уж в этом дед Бурячок точно не ошибся.

– Деда, а можешь тогда подсказать, что делать нам? – спросил Степан. Он не верил в особый «дар» или провидение, просто в этот тяжелый момент ему хотелось услышать добрый совет или просто слова поддержки.

– Что делать… что делать… Спохватились! – пробурчал старик, встопорщив бороденку. – Что делать тебе – понятно и коню. Не мне умирающий армеец перед смертью душу изливал. Узнай, откуда он направлялся и куда. И тогда станет ясно: сколько на самом деле стоят его слова.

Степан хмуро кивнул, поморщился от боли в шее.

– Найди село Степное, где была военная часть твоего отца, – неожиданно сказал дед Бурячок. – Может, там отыщется его след. Может, заодно поймешь, кому нужно передать слова армейца.

– Но отец… – Степану вдруг стало тяжело говорить, вернулась дурацкая, пронзающая все тело дрожь. – Он ведь давно погиб…

– Не погиб, а без вести пропал, – поправил его дед Бурячок. – Похоронку вам никто не приносил. Просто ты давно надеяться перестал и сам записал батю в покойники.

– И кому я передам эти проклятые слова? – продолжил, не услышав старика, Степка. – Даже если в них есть смысл… Давно нет ни армии, ни флота, ни даже партизанского движения.

Дед Бурячок сердито хекнул, снова заходил по пещере, хрустя коленями и потирая то одну ногу, то другую.

– Не лезь в бутылку, малец! – прикрикнул он. – Если ты ничего, кроме степи, в жизни не видал и полагаешь, будто дальше Каменки – обрыв, то это не означает, что все на самом деле так и есть. Союз огромен! Кто знает, что сейчас творится в Москве! В Ленинграде! В Сибири или на Дальнем Востоке! Вот ты твердо знаешь, что Красной армии больше нет?

– Но все так говорили, – устало возразил Степан.

Старик снова хекнул.

– А кто говорил? – Он поднял седые клочковатые брови. – Наш староста Иван, который делал навар на Обменах? Или Трофимов – бывший председатель колхоза – говорил? Так у Трофимова теперь собственная коммуна, «Светлый путь» называется, и в ней он – то ли царь, то ли султан. А может, атаман Ермаков из Старого Режима говорил?

– Да понял я, понял! – отмахнулся Степан. Было не очень приятно слышать такие слова от «шифрейника». Никогда раньше он не смотрел на степную жизнь под таким углом. Неудивительно, что дед Бурячок умом тронулся – постоянно видеть перед собой темную изнаночную сторону происходящего.

Степан начал выбираться из дедовой телогрейки.

– Ты чего? – удивился старик. – Взопрел уже?

– Да, согрелся, – сухо ответил Степка. – Спасибо.

– Оставь себе! – Дед Бурячок выставил сухие ладони, словно защищаясь. – А вдруг ты заразный!

И снова Степан изумился.

– Да тебе же… сто лет в обед! – На середине фразы его горло осипло.

– И что? Я, может, пожить еще хочу! – вспетушился в ответ старик. – Не нужна мне твоя зараза!

– А как же… – Степан указал на телогрейку.

– Носи на здоровье, – позволил дед. – А я завтра обыщу развалины, может, найду приличный тулупчик…

Степан повернулся лицом к выходу из пещеры. Снаружи задувало зябкой свежестью, слышался шелест воды. Степан начал кашлять, длился приступ долго, а когда он закончился, юный охотник понял, что силы его окончательно иссякли. И сон вроде бы не шел, и назвать бодрствованием то, что с ним происходило, язык тоже не поворачивался.

Дед что-то еще побурчал и, когда понял, что беседа останется без продолжения, принялся возиться. Он ушел в глубь убежища, спустился в колодец, похожий на пищевод каменного чудища. Оттуда он вернулся с вязанкой старых костей. Кости бросил посреди верхнего зала пещеры, к ним добавил ветвей кустарников и сухих стеблей, которые удалось наломать возле входа. Затем дед выковырял из бочки с соляркой пробку, щедро плеснул на кучу, зачиркал обломком напильника по кремниевому кругляшу, высекая искры.

Костер получился жарким и донельзя вонючим. Черная и жирная копоть мгновенно перекрасила свод и стены пещеры в траурный цвет. Степан, лежа на боку, наблюдал, как под пленкой из сажи исчезают рисунки древних людей. Ему казалось, что худые, собранные из тонких палочек люди сгорают в пожаре. Вроде того, что бушевал сегодня в саду.

Забытье превратилось в еще одну пытку. В горячечных снах он метался, уворачиваясь от проникших туда механизмов пришлых. Он заново вспоминал названные всадником числа и плакал, как ребенок, когда ему чудилось, что теперь они вырваны из его памяти навсегда. Во сне пришла мысль обыскать карманы покойника, ведь он скорее всего заразился, так что теперь не имело особого смысла осторожничать. Ему снилось, что он выудил из карманов всадника целый ворох бумаг и каждая из них была – на вес золота. Документы хранили важнейшие данные о расположении войск советской армии, о численности и составе подразделений, списки радиочастот для связи с ними, направления предполагаемого наступления. На фоне этого какие-то несколько чисел, названных умирающим, теряли свое значение, становясь лишь частью ценнейшей находки… Потом приходило понимание, что это всего лишь сон, что на самом деле он не додумался проверить карманы и что необходимо как можно скорее вернуться в степь и восполнить это упущение, пока труп не разорвали волки. Или, чего пуще, пока его не подобрали пришлые.

– Прекрати орать! Ненормальный, что ли? – будил его недовольным хриплым голосом дед Бурячок, который лежал, прикрывшись латухой, по другую сторону остывающего костра.

Степан же закрывал глаза и мгновенно проваливался в очередное горячечное сновидение.

Глава 2

С первыми лучами солнца Степку отпустило. По-прежнему было холодно, и боль, возможно, стала еще сильнее, но он проснулся с мрачной решимостью действовать. Незавершенные дела звали в дорогу.

А дело перво-наперво предстояло тягостное: нужно было вернуться в общину и похоронить всех, кого он найдет.

Дед Бурячок уже был на ногах. Старый насобирал в балке сырого хвороста, снова, не скупясь, плеснул соляры и зачиркал огнивом. Степка, ступая осторожно, будто поменялся с Бурячком возрастом, спустился к ключам, умылся и попил вкусной чистейшей воды. В брюхе заурчало и забулькало.

– Живая вода, – проговорил он, с трудом двигая обожженной слюной пришлого челюстью.

Вернувшись в пещеру, он обнаружил, что дед Бурячок греет на углях две открытые банки с тушенкой. Аппетитно булькала юшка, под закопченным сводом висел густой мясной дух. Тут же в видавшей виды жестяной кружке закипала вода.

– Может, заберешь все-таки свои вещи? – хмуро спросил Степан, он запаха тушенки его вдруг стало мутить.

Старик помотал головой:

– Нетушки. Очень не хочется от костянки подохнуть. Так что, парень, держись от меня подальше и сморкайся в другую сторону.

Степан нахохлился. Обидно ему было, но ничего не нашлось, чтобы возразить. Да и не очень хотелось тратить силы на пустые разговоры. Пора было идти на пожарище.

– Ну-ка стой! – прикрикнул на него дед Бурячок. – Бери банку и лопай. Бери-бери, кому говорю!

– Да меня вывернет наизнанку, не хочу ничего. – Степан поморщился и положил руку на живот.

– Ты свой нерв подальше спрячь! Все мы тут нервические… И поешь! Поешь хорошенько! – продолжал настаивать старик. – Откуда силы возьмутся, если есть не будешь? А силы тебе ой как пригодятся…

Степан внял доводам, нехотя потянулся к еде. Банка обожгла пальцы. Степка зашипел, перехватил тушенку другой рукой.

– А если выворачивать станет – так не стесняйся, кусты рядом, – продолжал, как ни в чем не бывало, дед Бурячок. – Люди свои…

– И ложки нету, – пожаловался Степка, рассматривая выглядывающие из горячего жира куски волокнистого мяса. Дед-то снова в схроне похозяйничал, повезло, что запас даже в самое тяжелое время никто из каменских не тронул. И все это – заслуга старосты, что бы о нем ни говорили.

– Мне когда-то и кошек приходилось харчить, и мороженую картошку, и одуванчики, а этот руки замарать боится. – Дед фыркнул. – Как бы тяжко не жилось в общине, а пришлые до последнего дня нам воздух не перекрывали. Все этот красноармеец… принесло же его на наши головы.

«Четыре-семь-три-один, четыре-четыре-четыре-пять». – Степан перебрал в уме загадочные числа и ощутил что-то вроде удовлетворения. И не забыть проверить карманы покойника. Нужно придумать, как это сделать, причем – не откладывая в долгий ящик. А после… в Степное? Туда, где когда-то была военная часть отца? До Степного – километров сорок пять. Где бы найти лошадь? Стоило пройтись по следам общинного табуна, тогда из этой затеи, может, что-то и выгорит.

Размышляя, Степан незаметно для себя оприходовал почти всю банку. Оставшуюся жирную юшку он вылил, а жестянку помыл в ручье и закипятил в ней воды. После еды и горячего питья разболелась рана на челюсти, стянувшая ее тонкая корочка потрескалась, по шее растеклась теплая влага. Степану приходилось скрежетать зубами и отвечать на реплики деда отрывистыми, не очень внятными фразами. И мечтать о каком-нибудь болеутоляющем порошке.

– Здорово же тебя отметили, – проговорил дед. – Почти до кости прореха, шрам на всю жизнь останется. – Затем, помолчав, он спросил: – Кто это был?

– Сан Саныч…

– Сашка Белочуб? Вот те на… – вздохнул дед. – Кто бы мог подумать. Даже я в нем не усомнился… Ну, – он встрепенулся, поправил револьвер за поясом, – соловья баснями не кормят, идем, что ли?

Степан кивнул, переложил в карман телогрейки нож и вышел из пещеры.

Утро стояло ясное, погожее. Ничто не напоминало о вчерашней хмари и тумане. Трава на дне ложбины была не по-осеннему зеленой. Мирно звенели ручьи, над камышами проносились стрекозы. Не очень хотелось покидать этот живущий своей жизнью уголок и возвращаться на выжженную, напившуюся человеческой крови землю.

Дед Бурячок и Степан двинули по крутой тропинке вверх по пузатому склону балки. Подъем здесь был не такой крутой, как в том месте, откуда Степке пришлось лететь кувырком в реку. Чем выше они поднимались, тем желтее и суше становилась трава. Сначала появился сильный запах прелой листвы и сена, а потом почувствовалось горелое дыхание пожарища.

В саду до сих пор что-то дымило. Среди деревьев курилась вонючая дымка. Ленивый теплый ветерок гонял серые хлопья пепла. Вдали заржала лошадь. Своя? Или это чужаки въехали на территорию уничтоженной общины?

– Следи за небом! – наказал дед. – Да и вообще – по сторонам поглядывай.

В глубине души, Степан догадывался, что пришлые не станут отправлять «блюдца» в эту глушь дважды. Но вот оставить пару сюрпризов на месте резни они были способны. Без нормального оружия Степан чувствовал себя почти голым. Даже у старика имелся «наган», а он – со складным ножиком, как мальчишка.

Чем ближе было фруктохранилище, тем тяжелее становилось на сердце. Дед Бурячок тоже нервничал, к тому же у него разболелся бедренный сустав, и старик теперь сильно хромал. В конце концов, Степке надоело плестись вместе с дедом, он сердито ушел вперед.

От садовой сторожки, на крыше которой был установлен пулемет, не осталось ничего, кроме груды обугленных бревен. Степан разгреб гарь руками и нашел сильно оплавленный «максим», но останков стрелка и его второго номера, как ни странно, здесь не было. Дохромавший к этому времени дед Бурячок постоял чуток над душой, невразумительно покряхтел, постукивая мундштуком пустой трубки по остаткам прокуренных зубов.

А потом за кустами затрещало, зашуршала трава, раздался жалобный, обиженный лай, и через миг Степана и старика взяли в тесное кольцо общинные барбосы.

– Собачки-барабачки… – участливо заговорил дед Бурячок. – Натерпелись страху, родные. – Он присел на корточки, позволяя дворнягам облизать ему руки и лицо. – Вижу-вижу, и вам досталось. И вам шкуры припалило. И голодные, наверное. Ничего с собою нет, но старый что-нибудь придумает, не переживайте.

Степан поглядел еще пару минут, как дед обнимается с псами, позволяя им забираться чуть ли не на голову, а потом снова двинул вперед. Немного успокаивало, что собаки не вели бы себя так, если бы пришлые оставили здесь сюрпризец вроде пары «красноглазых» механизмов.

Дальше путь вел вдоль загона. Деревянные жерди в нескольких местах были сломаны и заляпаны кровью. Возле проломов темными холмиками лежали мертвые лошади. В нос бил смрад паленых волос, жужжали черные и толстые мухи, которых пробудило от спячки тепло этого утра и возможность вдоволь попировать мертвечиной. Конюшня превратилась в пепелище, земля повсюду была изрыта следами подкованных копыт. Степан будто воочию увидел, как охваченный паникой табун исступленно бьется о преграду, проделывая путь на волю.

Он остановился возле втоптанной в грязь «мосинки», торопливо осмотрел оружие – ствол свернут, в канале – земля, затвор погнут и намертво заклинен. Ругнувшись, Степка отбросил винтовку в кусты.

Следующая находка заставила его покрыться гусиной кожей. Конечно, он ожидал увидеть подобное, но одно дело морально готовиться к чему-то, а другое – оказаться нос к носу с пугающей реальностью.

В луже черной крови лежала оторванная рука. Кому она могла принадлежать – неизвестно. Степан подошел ближе, вспугнув мух. Широкая мозолистая ладонь, толстые пальцы – ясно, что рука была мужской, но чьей именно – черт его знает. Степан осмотрелся, заглянул за ближайшие кусты. Мертвых тел поблизости не было. Раненый смог уйти? Или, быть может, ему помогли… В глубине души затеплилась надежда, но Степан усилием воли прогнал лишние мысли, дабы не оказаться обманутым самим собой.

Рыжая псица, бросив вороватый взгляд на Степку, принялась шаркать языком засохший кровавый потек. Пришлось отогнать дурочку камнем.

Степан поглядел на деда Бурячка – тот все еще сюсюкался со сворой, – затем повернулся к фруктохранилищу, от которого остались лишь стены, вздохнул и пошел на встречу с неизбежным.

Следы. Множество следов. Кучи стреляных гильз. Поломанное оружие. Обрывки одежды. Пятна крови. Но ни одного мертвеца.

Степан подобрал целый на вид «ППШ», диск, судя по весу, был снаряжен больше чем наполовину. У общины было четыре таких ствола, одним пользовался Вовик. От мысли, что найденный пистолет-пулемет мог принадлежать товарищу, Степку захлестнуло волной горькой, самоубийственной ярости.

Поквитаться. Отомстить. Поднести ствол к вытянутой голове пришлого и превратить ее в месиво длинной истеричной очередью.

Отомстить. Поквитаться. Найти их чертово гнездо и выжечь все каленым железом!

Ударом ноги он разметал груду горелых досок, в которую превратились ворота фруктохранилища. Но зайти внутрь не удалось: мешала провалившаяся крыша.

Сбросив дедову телогрейку и пристроив «ППШ» за спиной, Степан кинулся разбирать завал. Бревна были еще горячими и жгли ладони. В запале Степка не замечал новые ожоги ровно так же, как и боль от полученных накануне ран и ушибов. Он перемазался в саже и стал похожим на шахтера. Дед Бурячок заглянул в фруктохранилище через его плечо, покачал головой и продолжил обход территории. Вскоре он вернулся и, усевшись на перевернутое ведро, принялся забивать трубку. Дворняги тут же обступили его со всех сторон.

– Оставь! – бросил он Степану. – Пустое это все. Побереги лучше силы.

Степан повернулся к старику. На чумазом лице лихорадочным блеском пылали глаза.

– Нет никого, – проскрипел дед Бурячок. – Ни одного покойника. – Старый выдрал своими узловатыми пальцами из тлеющей доски щепку, раздул на конце деревяшки огонек и зачмокал губами, раскуривая трубку.

– Думаешь, их забрали?

– В таком случае лучше бы они умерли.

Обычно так пугали непослушных детей. Мол, будешь плохо себя вести – прилетят пришлые и утащат на «блюдце». Может, пришлые и брали пленных, а может – нет. До этого дня Степан не сталкивался с чем-то, что могло бы опровергнуть или подтвердить молву. Только сейчас он стал четко осознавать, насколько мало знали в этих краях о враге. Они словно жили под невидимым стеклянным куполом, внутри – маленький мирок, в котором достаточно своих бед, а что творится снаружи – вообще неизвестно, только догадки и слухи. Бандиты, постоянная угроза голода – это понятно и привычно, а пришлые – что-то вроде стихийного бедствия или, как говорила мамка, «божьей кары», которую не осмыслить человеческим умом и тем более не отвратить.

– Кажись, на месте Ростова у них теперь что-то вроде базы по переделке людей, – сказал вдруг дед Бурячок. – Наших туда могли забрать.

– Чего-чего? – удивленно открыл рот Степан.

– А ты думал, откуда у них столько засланцев, которые выглядят точь-в-точь, как мы? – Дед пожал плечами, выдохнул облако дыма. – Других домыслов я высказать не могу, потому что их больше нет. Но покойников ты здесь не найдешь, уж не знаю – радоваться этому или печалиться. Потому что незавидна участь тех, кого пришлые забрали к себе погостить. Э-хе-хе… – Старик повесил голову.

Степан кивнул. Больше всего он страшился минуты, когда пришлось бы опускать в свежевырытую могилу бездыханное тело матери. И то, что сегодня обошлось без этого, снова пробуждало в душе надежду. До Ростова, конечно, далековато – больше ста километров по прямой, – но если поторопиться…

– Не вздумай соваться в Ростов, – проговорил дед Бурячок с расстановкой. – Ты что, дурень, собрался с голым задом на укрепрайон пришлых переть? Одумайся, иначе рыбы засмеют. Делай свое дело, времени у тебя и так в обрез. Костянка шутки шутить не любит.

Степка хмыкнул, взглянул исподлобья на деда. Мол, не надоело тебе, сайгак старый? О той костянке еще вилами по воде написано, а ты все – пердь да пердь, пердь да пердь! Словно удовольствие от этого получаешь!

Впрочем, времени действительно с каждым мгновением становилось все меньше и меньше. Возле общинного дома убитых он не нашел, но в саду наверняка осталось тело Йоськи. Значит, нужно похоронить хотя бы его.

– Я в сад, – сказал Степка. – Там точно есть один покойник. Вещички оставляю тут – он указал подбородком на телогрейку и ушанку, лежащие на земле.

– Иди-иди, – махнул дед рукой с зажатой в ней трубкой. Пара псов побежала следом за Степкой, но возле самого сада собаки круто развернулись и посеменили обратно к старику.

В саду царила тишина, ни пения птиц, ни шороха листвы. Только трещала под ногами корка из пепла и спекшейся земли. Лучи солнца пронзали клубы редкого дыма зеленовато-желтыми стрелами.

Глядя на следы копыт под деревьями, Степан вспоминал вчерашнюю бешеную скачку. С трудом верилось, что это произошло с ним. С трудом верилось, что это вообще произошло.

Вот место, где он увидел несущийся на него табун. Вот присыпанная пеплом Панночка – кобылица, столкнувшаяся с механизмом пришлых. Бедняга, давно мертва – отравилась угарным газом. Поврежденный механизм Степан не нашел, пришлые не забыли забрать свое добро. Где-то тут следовало искать тело Йоськи. Но и оно – точно сквозь землю провалилось.

– Да что же это такое… – растерянно бормотал Степка, переходя от одного покрытого маркой копотью ствола к другому. – Не съели же вас…

Поскольку и в саду покойников не обнаружилось, он решил пройтись по следу табуна. Вот и снова из-за деревьев показался Мырчихин дом. Степан бегло осмотрел пожарище, доски и стропила на сей раз ворочать не стал. Было ясно, что и здесь он никого не найдет.

Одно чувство сменялось другим. Сначала в груди клокотала смертельная обида пополам с гневом на пришлых: они ограбили его, забрали не только общину и привычную жизнь, они не оставили даже тел близких, чтоб их можно было по-человечески предать земле. Потом – надежда, что его люди все еще живы. Внутренний порыв бросить все и сейчас же бежать к ним на выручку. Удручающая, выбивающая почву из-под ног беспомощность, когда он осознавал, что один юнец, вооруженный стволом времен Великой Отечественной, ничего – ничего! – не сможет сделать. Даже с честью умереть – и то наверняка ему не удастся.

Оставалось только идти по следам и стараться не забредать мыслями дальше близлежащих курганов.

Сразу за садом табун повернул, наверное, столкнулся с идущей навстречу стеной огня. Трава выгорела здесь знатно – куда ни кинь взгляд, всюду было черным-черно и кое-где еще курились дымки. Повезло, что вчера дождик накрапывал и туман стелился мокрым одеялом, сегодня бы степь полыхала куда жарче.

Табун обежал фруктохранилище по широкой дуге, затем устремился к яру. Точно так же сделал в свое время и Степан. Высокие склоны, густые деревья и речка внушали ощущение безопасности. Только Степан скатился к воде по крутому участку, табун же отыскал пологий спуск. Огонь сюда не добрался; пробив стену высоченного бурьяна, лошади вышли на скрытый за ветвями и кустарниками берег. Судя по доносящемуся оттуда фырканью и ржанию, табун находился все еще там.

Степан воспрянул духом. Представил, как выведет лошадей к фруктохранилищу и передаст деду Бурячку. Будет старому чем заниматься: дворнягами да коняшками. Тяжело, конечно, придется без помощников, но, быть может, выручат тимуровцы из «Светлого пути».

А себе он оставит самого резвого скакуна, а может, двух – для смены. Вот бы уцелел Валет – рысак старосты! Такой конь довез бы его до Ростова, а может, и дальше.

«Так, стоп. Не будем пока о Ростове, ладно?»

Степка миновал заросли бурьяна, стараясь ступать бесшумно, чтобы лишний раз не пугать табун. У берега из земли торчали замшелые известняковые блоки и насквозь ржавые трубы – руины колхозных строений, сожженных немцами. Степан прокрался мимо камней и оказался в тени прибрежных ив. Лошади зафыркали чаще и беспокойнее, ощущая его приближение. Степан протянул руку, собираясь раздвинуть кустарники, но так и замер в позе указывающего верный путь Ильича.

На мягкой и влажной земле виднелся свежий след сапога. Старый был сапог, худой, с гвоздями, торчащими из каблука.

И не успел еще Степка сложить в уме два и два, как кусты зашелестели желтой листвой, ветки со скрипом раздвинулись, и в просвете появилась темная от коросты косматая рожа. Долгую секунду они смотрели друг на друга глаза в глаза, затем косматый глухо заревел и сдернул с плеча оружие. Вооружен он был недурственно – дефицитным автоматом Калашникова со складывающимся стальным прикладом, таким раньше пользовались советские десантники.

Степан расценил этот вопль и жест как недружественные. Повезло, что «ППШ» в тот момент был у него в руках, а не на спине; большой палец сам щелкнул переводчиком огня, а указательный сдавил спусковой крючок. Старенький пистолет-пулемет сердито рявкнул, зашуршали, подстригая ветви, пули. Тут же послышался лошадиный визг, и загудела под ударами копыт земля.

Само собой, прицельной стрельбы с бедра не получилось. Но косматый плюхнулся на землю и завопил благим матом. На его крик отозвались: послышались сначала недоуменные, а затем азартные голоса: кто-то был не прочь поразмяться и пострелять по живой мишени.

Степан прытко отступил, перетек за огрызок обросшей сорной травой стены. Пристроив ствол «ППШ» между двух камней, образующих подобие бойницы, он приготовился ждать развития событий. Ладони, сжимающие оружие, вспотели. Перед глазами все еще стояла рожа чужака. Мусор в запутанной бороде и волосах, глубокие и черные, забитые пылью морщины, глаза, моментально определяющие любого незнакомого человека как врага. Точнее – как жертву.

– Чего палишь, дурак? – спросили Степана после недолгой паузы. – Зачем коней пугаешь?

Сквозь плотное переплетение ветвей трудно было разглядеть говорящего. Но и тот теперь не мог взять Степана на мушку. Ясно было, что миром дело не решится. Почуяли мародеры поживу, и тут как тут. Еще пожарище остыть не успело, а они уже торопятся урвать то, что осталось плохо лежать. И пулемета, при помощи которого староста улаживал с этой братией любые вопросы, больше нет. Как нет и самого старосты, и других вооруженных и всегда охочих до хорошей драки товарищей…

– Это наши лошади! – выкрикнул Степка, судорожно прикидывая, сколько осталось патронов и что ему делать: пытаться снять бандитов по одному, не высовывая носа из-за своего не очень надежного укрытия, или же бежать, отстреливаясь? Если отступать – то куда? Похоже, встрял он основательно. Принесло же этих гадов на его голову! Как будто мало было пришлых и прочих бед… Он-то думал – в Ростов поскачет. Он-то думал – отдаст жизнь, пытаясь выручить своих из лап прилетенцев. Размечтался, простофиля. Все обернулось куда прозаичнее: столкновением с группкой головорезов из-за сбежавшего табуна.

– Чьи-чьи, говоришь, лошади? – подали голос из-за кустов.

– Каменской общины! – отозвался он, напряженно вглядываясь в стену сплошной растительности.

– Нет больше такой, – безжалостно проговорили в ответ. – Вся степь видела, как у вас полыхало давеча.

Степан сжал зубы. Сдаваться он не собирался, бандиты жалости не ведали. Тех, кому не повезло оказаться у них в руках, гарантированно ждали пытки, издевательства, а затем, возможно, рабство. Но куда вероятнее – смерть.

Но бандиты решили убедить его в обратном.

– Сложи оружие, парень, зла мы тебе не желаем. Подумай сам, ты – один, а нас – много. И будет еще больше, потому что остальные уже спешат сюда.

Степан молчал. Солнце начинало припекать, стоял густой запах степной травы, и жужжали пчелы, было бы чертовски обидно сложить голову в такой погожий день.

– Вам вчера и так сполна досталось, – продолжили увещевать с той стороны, – поэтому мы тебя не тронем. А знаешь что, парень? Присоединяйся лучше к нам! Коня подарим и ствол хороший! Кто ты в поле, когда один? Никто! А вместе – мы сила! Это говорю тебе я, Седой Цыган. Ты – парень резвый, нам нужны такие. Слово даю: сложи оружие и выходи к нам на разговор, никто пальцем тебя не тронет.

Сухой бурьян затрещал, замотал кудлатыми верхушками. Степка ругнулся и передвинулся к остаткам боковой стены. Похоже, пока одни заговаривали зубы, другие пытались зайти на него с фланга.

– А ну, стоять! – заорал он и врезал по бурьяну короткой очередью.

Бандиты в ответ принялись палить одиночными с двух сторон, Степка оказался под перекрестным огнем. Развалины, служившие ему укрытием, мгновенно заволокло известняковой пылью. Пули высекали искры из расшатанных блоков и с хулиганским свистом уходили рикошетами в произвольных направлениях.

Степан растерялся, над его головой гремело и визжало, даже выглянуть из-за стены было невозможно, не говоря о том, чтоб отстреливаться. Затем он расслышал многоголосый лай, и уже через несколько мгновений на склоне яра появилась тщедушная фигура деда Бурячка, окруженного отчаянно трусящими, заливисто тявкающими из-за стариковских ног шавками.

– А тебя-то куда понесло… – удрученно простонал Степан, глядя, как дед двумя руками поднимает свой «наган», выискивая среди бурьяна неприятеля.

Бандиты переключились на новую мишень. По склону яра заплясали фонтанчики земли. Дед выпустил несколько пуль в заросли, сноровисто упал на землю. Над серыми стеблями увядшей полыни показалась его блестящая от пота лысина. Дед, вытянув руку с зажатым в ней револьвером, снова принялся целиться в засевших среди бурьяна бандитов. Автоматная очередь срубила полынь под корень, над головой старика вспыхнул кровавый нимб. Выронив «наган», дед Бурячок скорчился на пожухлой траве, а бандиты продолжили стрелять – без особого смысла, просто дав волю жажде крови и нездоровому азарту – в жмущихся к убитому старику собак.

Степан одним движением перебросил себя через огрызок стены и прыгнул в кусты, за которыми скрывался головорез, назвавший себя Седым Цыганом. В ушах свистел ветер, в голове не было ни одной мысли, кроме всепоглощающего стремления найти неприятеля до того, как тот успеет срезать его очередью. А по нему уже стреляли: казалось, что прямо перед глазами вспыхивают яркие, колючие звезды, а в лицо дышит раскаленным металлом и пороховыми газами ветер. Вероятно, это были просто причуды восприятия, работающего на пределе возможностей. Но Степка готов был поклясться, что несколько пуль вспороли воздух в сантиметре над головой, разворошив ему волосы.

Он врезался в пружинистые ветви кустарника, дал очередь перед собой, упал на спину, перекатился, уходя с возможной линии выстрела.

Из-за ствола ивы высунулся стриженный под горшок мародер, он оказался совсем мальчишкой: на безусом лице читалась растерянность. Но вооружен пацан был основательно – американским автоматом Томпсона, полученным когда-то по ленд-лизу и осевшим до поры до времени в загашниках у военных.

Степан успел выстрелить первым, на ствол дерева, принявший половину пуль очереди, на плакучие ветви, унизанные золотистой листвой, обильно плеснуло дымящейся кровью.

В следующий миг Степка уже был на ногах, и ствол его пистолета-пулемета рыскал из стороны в сторону в поисках следующего врага. Искать довелось недолго, поле зрения заслонила уже знакомая косматая рожа.

Палец вдавил спусковой крючок, но «ППШ» издал лишь холостой щелчок.

Глаза косматого бандита торжествующе блеснули, и дальше все завертелось еще быстрее.

Степка перевел взгляд на лежащий у корней ивы автомат Томпсона, в этот момент косматый порывисто шагнул вперед и ударил со всей дури ногой. Выбитый «ППШ» пролетел, вращаясь, под ветвями и упал в воду. Степана отбросило к дереву; оттолкнувшись от ствола, он кинулся к автомату Томпсона, но когда пальцы почти легли на рукоять, сокрушительный удар по затылку на несколько секунд погасил его сознание.

Разлепив веки, Степан увидел над собой дула нескольких «калашей». В глазах двоилось, и трудно было сказать, сколько именно бандитов пялится ему в лицо.

Косматый с глухим ворчанием схватил его за грудки и приподнял над землей. Степан сунул руку к поясу, выхватил нож и даже успел раскрыть лезвие до того, как кто-то сзади перехватил запястье и, скрутив кисть, заставил разжать пальцы.

– Ты Федьку нашего убил! – Косматый замахнулся. Кулак, по весу похожий на кувалду, врезался Степану чуть ниже скулы. Кровь моментально наполнила рот, и боковые зубы зашатались. В обожженную слюной пришлого челюсть точно шиферный гвоздь забили. – Знаешь, кто я такой? Слыхал обо мне?

Степан сплюнул кровь и улыбнулся, показав бандитам испачканные зубы.

– А ты – убил деда, – проговорил он, глядя косматому в темные, как ночь, глаза. – В аду тебе гореть, сука, как бы тебя ни величали прихвостни.

– Я – Седой Цыган! – крикнул косматый, обдав запахом несвежего дыхания. – К костру его! – проревел он остальным. – Поджарим пятки! Авось запоет что-нибудь занимательное!

Степка кивнул и попытался замаскировать свою боль, безграничную тоску и вполне понятный страх глумливой улыбкой. Запоет-запоет он, начнет прямо с костянки. И на этом мучения его, вероятно, закончатся. Не станут мародеры возиться с пленником, от которого можно подцепить смертельный недуг, пустят пулю в затылок – и все разговоры. Но лучше уж так, чем под собственные крики да вонь обгорающего мяса.

Кто-то на полном скаку съехал со склона на берег, вклинился в чащу, распугав сбившихся на середине ручья каменских лошадей.

– Седой! – прокричали встревоженно. – Казаки скачут! Уходим-уходим!

Степан повел плечами, пытаясь освободиться. Косматый, не разжимая на его груди хватку, заковыристо ругнулся.

– … еще не хватало! – договорил он, а затем коротко ткнул кулаком Степке под дых. – Связать! – распорядился, выхватив взглядом пару подельников. – И на коня! С собой возьмем!

– Сделаем, Седой! – угодливо отозвались окружившие Степку бандиты.

– Костянка, – просипел Степан, хватая ртом воздух. – Костянка… – успел повторить он, прежде чем жесткая веревочная петля, словно удила, захлестнула ему рот. Напуганные приближением казаков, бандиты пропустили мимо ушей то, что тщился сообщить им пленник. Пока один подельник Седого Цыгана держал Степана за плечи, второй торопливо обматывал вокруг его рук бечевку.

– По коням! – завопили у Степки над ухом.

– По коням! – заметалось эхом между склонами яра.

Неподалеку по-прежнему заливались надсадным лаем оставшиеся в живых дворняги. В отдалении нарастал рокот – вроде того, что обычно можно услышать перед грозой.

Седой Цыган свистом подозвал своего мускулистого каурого коня и легко запрыгнул в седло. Бандиты подтащили Степана к Валету; жеребец старосты Ивана стоял уже взнузданный и с подозрением глядел влажными глазами на суетящихся незнакомцев. Степана одним махом забросили поперек его спины, словно тюк, примотали крест-накрест веревкой. Валету все это не нравилось, он недовольно ржал и пытался гарцевать. Тогда косматый несколько раз приложил жеребца по загривку плетью и по-хозяйски сграбастал его поводья.

– Сейчас поскачем, парень, – бросил бандит, обращаясь то ли к украденному жеребцу, то ли к пленнику. Степан на всякий случай сердито промычал.

– Лошадей не оставляйте! – прокричал Седой остальным. – И понеслись поскорее, братцы, понеслись!

Бандиты направили своих скакунов вверх по склону. Впереди был Седой Цыган, Валета с привязанным к спине пленником он вел бок о бок со своим жеребцом. Остальные бандиты гнали уменьшившийся за ночь каменский табун. Колхозный сад и чадящие общинные постройки остались за яром.

Как только они одолели подъем, за их спинами загремели выстрелы. Степан кое-как повернул голову и увидел на дальней стороне яра несколько десятков всадников на мчащихся во весь опор лошадях.

Старый Режим прислал бойцов, чтобы выяснить судьбу Каменской общины. Во время налета пришлых ни одна зараза не пришла на помощь, а теперь все так и прут на земли, оставшиеся без защитников, словно медом тут намазано…

Впрочем, что могли бы казаки противопоставить «блюдцам»? Свои внушающие трепет всей степи шашки? Свои ружья и автоматы? Скорее всего бойцы Старого Режима разделили бы судьбу каменской общины, какова бы та ни была.

А вот бандитам пара боевых десятков точно могла намять бока. Седой Цыган и его приспешники, кажется, это понимали, потому и гнали в степь, не жалея лошадей.

Казаки с гиканьем, свистом и пальбой в воздух съехали к ручью, стремительно взлетели по противоположному склону и, почти не потеряв ходу, рванули следом за бандитами. Расстояние между теми и другими пока было велико, но мародерам приходилось сдерживать украденный табун, который так и норовил разбежаться, казаки же неслись к цели точно одержимые – приникнув к шеям своих лошадей, оглушительно свистя и размахивая шашками. Было видно, как сверкает солнце на клинках.

От скачки лежа, да еще поперек конского хребта, удовольствия мало. Степану казалось, что веревочная петля вот-вот разрежет его лицо надвое, а руки затекли так, что давно потеряли чувствительность. Каждый раз, когда корпус Валета приподнимался и жеребец, как говорят коневоды, находился в безопорной фазе, Степан корчился от мучительной изжоги, когда же копыта снова врезались в землю, то Степан чувствовал, как съеденную утром тушенку подбрасывает к самой глотке.

У бандитов стали сдавать нервы. Сначала развернулся замыкающий и, держа автомат одной рукой, выдал в сторону преследователей длинную очередь. Пули просвистели у казаков над головами, в ответ бойцы Старого Режима загорланили и засвистели еще громче. Затем развернулся второй бандит и потратил несколько пуль с тем же успехом. А потом стали палить со всех стволов остальные, кроме Седого Цыгана, который упорно подгонял своего жеребца, не отпуская поводьев Валета.

Степан увидел, как у двух казацких скакунов подломились передние ноги и как их всадники вылетели из седел, а затем покатились кубарем по кажущейся обманчиво мягкой земле.

Каменский табун, воспользовавшись моментом, рванул в разные стороны, и, уже порядком измотанный карьером, тут же перешел на рысь. А следом и бандиты умерили ход своих лошадей. Снова зазвучали выстрелы, но пальба захлебнулась в считаные мгновения. На глазах Степана казаки вклинились в шаткий строй мародеров и принялись от души работать шашками. Зазвенела сталь, затрещали кости, на подстилку из сухого ковыля хлынул кровавый дождь. Крики людей смешались с разноголосым визгом скакунов. Посреди этой наводящей дрожь какофонии то и дело громыхали выстрелы. Седой Цыган бросил взгляд за плечо и что-то пробормотал. Степан увидел, как побелела бандитская рожа, как скривились губы, точно от нестерпимой боли. Очко, видать, было не железное! Рубиться в чистом поле – это не то же самое, что убивать стариков, грозить пытками пленникам и угонять чужие табуны.

Из сутолоки сражения вырвался казак в густо заляпанной кровью папахе. Боец остановил коня и сноровисто спрыгнул на землю. Не теряя ни секунды, не совершая ни одного лишнего движения, он вынул из чехла, притороченного к задней луке седла, винтовку и тут же прижал приклад к плечу. Сначала Степан подумал, что у казака обычная «мосинка», но потом заметил блеск оптического прицела.

Седой Цыган тоже посмотрел назад, потом низко пригнулся, почти лег на шею жеребца.

«Ну, хлопец в папахе, не подведи», – утомленно подумал Степан, ему хотелось, чтоб эта сумасшедшая скачка прекратилась как можно скорее.

Грянуло хлестко и пронзительно, как будто нагайкой над ухом щелкнули. Пуля чиркнула по крупу каурого жеребца, оставив на взмыленной коже алую полосу, и попала его хозяину чуть выше пояса. Из раны обильно плеснула кровь, смешанная с костяным крошевом раздробленного позвонка; горячие брызги ударили Степану в лицо. Седой Цыган какое-то время держался в седле, вцепившись обеими руками в гриву жеребца, а потом упал, повиснув на стременах. Валет, получив свободу, перешел на рысь, а затем – на шаг. Конь старосты Ивана часто дышал и дрожал всем телом, над его черной шкурой колыхалось знойное марево.

Степан крепко зажмурился, и когда он открыл глаза, то увидел уже не осточертевшее мелькание полотна степи, а неспешно покачивающиеся волны ковыля.

Неподалеку дробно застучали копыта. Казак со снайперской винтовкой подъехал к Валету и спешился. Вблизи оказалось, что он – малого роста, зато косая сажень в плечах. Огромные кисти потомственного пахаря ухватисто держали оружие – старую, но ухоженную «СВТ-40», из которой еще в сороковых били фашистскую сволочь. То ли редкая борода, то ли запущенная щетина, широкий лоб, плоский, чуть кривой нос, прищуренные глаза, – лицо казака показалось Степке смутно знакомым, но в этом не было ничего удивительного, они могли раньше встречаться в райцентре или даже ходить в одну школу, в Старом Режиме осели многие из давних знакомцев.

– Какой конь! – проговорил казак, восхищенно глядя на Валета. – Сильный! Черный, как бес! Красивы-ы-ый! – Казак приобнял жеребца за шею, погладил ему морду; на связанного Степана он даже не посмотрел. – Ну, как зовут тебя? Пойдешь в мою конюшню, а?

Степан замычал, привлекая к себе внимание. Положение было донельзя унизительным, но когда веревки врезаются в мясо и желудок бунтует, гордость немного уступает позиции.

Казак неторопливо убрал винтовку в чехол и только затем повернулся к Степану:

– Жаркий выдался денек… или как обычно говорят в таких случаях? – Он снял с пояса солдатскую флягу и сделал несколько глотков, а потом, немного подумав, полил из горлышка Степану на голову. – Кто тут у нас? Еще одна разбойничья харя?

Степан помотал головой, насколько это позволяла веревочная петля, разрывающая ему рот.

Загрохотали копыта, пахнуло пылью и потом. Замелькали по земле тени: это подоспели остальные казаки.

– Тпру! Стой! Тпру! – загомонили со всех сторон одновременно.

– Коля, кто этот мальчишка?

– Коля, чего стоишь, как истукан? Развяжи парня!

– Вроде конь знакомый…

– Да это же Ванькин Валет! Ваньки из Каменки!

– Тю!

Возле Степкиного лица сверкнул клинок шашки. И тотчас ослабела веревка, не позволявшая ему говорить. Собравшись с духом, Степан кое-как вытолкнул изо рта напитавшийся кровью и слюной изжеванный кусок.

– Спасибо, мужики… – проговорил он, вскинув голову, хотя онемевшая от усталости шея почти не гнулась, чтобы можно было разглядеть его лицо. – Я из Каменки. Степан Стариков я. Нас ночью пришлые выжгли.

– Да мы знаем, – сказал пожилой казак, протирая бурой тряпкой лезвие шашки. – Нас атаман послал проверить, уцелел ли кто-нибудь. А чего это пришлые за вас взялись?

– Развяжите меня, – потребовал Степан.

– Сейчас, – бросили ему с другой стороны, веревки, которыми он был привязан к Валету, натянулись еще сильнее, а потом ослабли. Несколько пар рук помогли Степану не свалиться на землю, подобно коровьей лепешке, а аккуратно встать на трясущиеся ноги. Оглядевшись, он увидел вокруг себя людей в форме, похожей на советскую. Синие брюки с лампасами, зеленые гимнастерки, бушлаты и шинели со споротыми звездами, фуражки с красными околышами или папахи… Бойцы Старого Режима носили перешитую одежду из армейских запасов, и оружие у них тоже было солидное: автоматы Калашникова, карабины «СКС». Кроме того, каждый был при кобуре с пистолетом и, само собой, при шашке, производство которых удалось наладить на бывших колхозных кузницах с первых месяцев существования Старого Режима.

Степан повернулся, подставляя под лезвие шашки бечевку, стягивающую ему запястья. Треснула пенька, Степан сжал зубы и зажмурился, чтобы не закричать. Возникло ощущение, будто по венам вместо крови хлынула лава. Острая боль прошила руки от плеч до кончиков пальцев.

Малорослый казак-снайпер пожал крутыми плечами.

– Мне этот парень показался подозрительным, – сказал он, почесывая шею Валету. – Мало ли… Вдруг его свои же связали за крысятничество или за иное непотребство. Тут же разбойник на разбойнике.

– Да Стариковых мы знаем, – произнес скрипучим голосом грузный казак, отвислые щеки которого делали его похожим на хомяка. – Галка из теплиц – мать его, а батя – Петр, военный.

– Коммуняка? – переспросил кто-то с другой стороны, и Степка вздрогнул: столько было в этом глубокого разочарования, граничащего с презрением.

– Батя его, что ли? – Пожилой хмыкнул. – Конечно.

– А этот? – Малорослый схватил Степана за подбородок, надавив пальцами на ожог. – Такая же нехристь?

Степка едва не обмочился от боли. В глазах потемнело. Мало того что батю коммунякой обзывают, да еще какой-то недомерок с шашкой распускает руки! Он едва удержался, чтобы не зарядить ему мыском сапога по печени, благо, из-за разницы роста ногу даже сильно задирать бы не пришлось.

– Да брось ты, Колька! – прикрикнул на снайпера молодой и статный казак, похожий на передовика производства, какими их показывали в кинофильмах. – Не бо́льшая нехристь, чем ты. Тоже ведь небось красный галстук носил.

– А вот и не носил! – рассмеялся Колька, показывая большие и крепкие зубы; он отпихнул Степку так, что тот толкнул спиной Валета. – Не приняли меня в пионеры!

Степан узнал его именно по этой немного лошадиной ухмылке. Колька Лучко – известный школьный хулиган из соседнего села, учился на четыре класса старше. Степка в те годы не имел дела ни с ним, ни с его компанией, но чуть ли не на каждой общешкольной линейке звучала его фамилия: мол, Лучко – прогульщик, Лучко хамил учителю, Лучко курил за туалетом, Лучко кидался свеклой на полевых работах. Вроде и серьезными эти проступки не назовешь, но их череда не прекращалась, поэтому каждый раз принятие хулигана в ряды пионерской организации откладывалось на неопределенный срок. Выходит, не придурь то была, а сознательный протест. Либо сейчас ему выгодно выдавать за протест свои старые шалости. Во всяком случае, судя по тому, как Колька Лучко обращался с «СВТ-40» – довольно капризной винтовкой, требующей особого подхода – за минувшие годы он освоил много новых навыков и теперь умеет не только срывать уроки и доводить до слез молоденьких учительниц.

– Атаман наказал доставить всех выживших к нему, – сказал похожий на хомяка казак, пожевывая травинку.

– И нет нам никакого дела до его отца, – добавил пожилой. – Сам-то парень из Каменки, а мы с его общиной не в ссоре.

– Каменские вообще хорошо устроились, – сказал Колька, поправив папаху. – И вашим, и нашим. Не удивительно, что пришлые уделали их в первую очередь.

Степан снова глубоко вздохнул. У казаков нрав крутой, вздумаешь распускать язык или размахивать руками – останешься без того и без другого. Однако на бесхребетных мямлей они и вовсе смотрели как на навоз. И вот угадай тут, где найдешь, а где потеряешь. Впрочем, повторять однажды уже совершенную ошибку точно не стоило. Во второй раз вряд ли ему позволят уйти в степь.

– Мужики, тут такое дело… – Степан чуть замешкался, подбирая слова. – Я мог костянкой заразиться. Это чтоб вы знали, кого собрались вести к атаману, – торопливо добавил он, – и не серчали потом…

Кто-то шумно выдохнул, кто-то сплюнул, кто-то заставил лошадь попятиться.

– Ну-ка, ну-ка, дай на тебя взглянуть, – с интересом проговорил казак средних лет в пенсне и с интеллигентской бородкой клинышком. Спешившись, он достал из седельной сумки пару резиновых перчаток. – Костянка в наших краях – явление редкое.

Степка бросил тревожный взгляд на пожилого, который, очевидно, был в отряде старшим не только по возрасту.

– Не боись. Это – костоправ наш, – ответил тот.

– Когда произошло заражение? – осведомился доктор.

– Я видел, как вышли споры из умирающего, – признался Степан. – Но я не знаю, заразился ли сам. Вчера это было.

– Вчера… – повторил доктор, ощупывая Степкины лимфоузлы на шее и за ушами. – На таком раннем сроке подтвердить заражение крайне затруднительно. Так, лимфики у вас увеличены. Но это может быть из-за воспаления вот этой раны… Что это? Химический ожог? – спросил он, чуть придавив пальцем на красный ободок, опоясывающий участок пострадавшей плоти.

– Да… это от слюны пришлого-шпиона, – сказал, морщась, Степка. – Ядовитая, наверное, была.

Казаки принялись переглядываться, хмыкать в усы и недоверчиво роптать. Трудно было поверить, что кто-то мог иметь дело с пришлыми, причем – не с «блюдцами», а с самими чужепланетными гадами. Степан и сам бы не поверил, если бы не увидел все собственными глазами и не прочувствовал на собственной шкуре.

– Что за шпионы? Не бывает таких… – сказал кто-то за спиной у Степана, но без особой уверенности.

– Что ж ты с ним – лобызался, что ли? – спросил Колька Лучко, несмотря на подколку в вопросе, говорил он без улыбки.

– Есть такие пришлые, – начал Степан, невольно повторяя манеру деда Бурячка, – которых от людей не отличишь. Ну, до тех пор, пока им башку не прострелишь.

– И ты – прострелил? – не поверил Лучко.

– Иначе б тут не стоял, – хмуро ответил Степан.

– Молодца! – одобрили казаки. – Орел!

– И не скажешь, что сын красноперого, – добавили за спиной.

Степан развернулся, обвел взглядом стоящих перед ним бойцов.

– Мой батя на войне пропал.

Он собирался сказать «погиб», но в последний миг вспомнил слова деда Бурячка и заменил более таинственным «пропал». Кто его знает, может, и в самом деле у старика некий дар имелся. Сама мысль, что отец мог выжить в мясорубке первых дней вторжения, придавала сил. Возможно, капитан Стариков до сих пор борется с пришлыми где-нибудь далеко – под Москвой, на Урале, в Прибалтике или в Средней Азии, мало ли еще куда военного человека могло забросить по приказу командования. Просто связь с родными оборвалась, и это неудивительно, учитывая царящую в крае разруху. И он, наверное, переживает о жене и сыне, а может – также считает их погибшими.

– Доктор, так что там с костянкой? – спросил у костоправа вислощекий. – В нашей сотне такой казак был бы не лишним!

Линза докторского пенсне блеснула отраженным светом солнца.

– Если он видел выход спор, то скорее всего заразился, – сказал костоправ напрямую. – Но дня два угрозы от него почти никакой, инфекция только начала развиваться, так что можем рискнуть и показать его атаману.

Степка кисло усмехнулся половиной рта. Ко второй же словно раскаленный конец арматуры прижали. Только не шипело и шмаленным не воняло.

– Кашель есть? – спросил доктор.

– Я вчера ночью от «блюдца» в ручье прятался. – Степан пожал плечами. – Так что кашель скорее всего появится.

Послышались сдержанные смешки. Степан немного расслабился. Вроде бы ему даже удалось завоевать некую симпатию казаков. Авось и эти после встречи с атаманом отпустят его на все четыре стороны. Потому как дел по горло и засиживаться в гостях у Старого Режима нет времени. Ну, а пока – можно и к атаману. А после – сразу проверить карманы мертвого красноармейца, от территории Старого Режима до места роковой встречи в степи – рукой подать. И это весьма кстати.

– Но меры предосторожности принять стоит, – сказал доктор, отступая от Степана. – Нужна марлевая повязка или что-нибудь эдакое… – Он закрыл ладонью нижнюю часть лица.

Колька Лучко ощерился, потянулся к своей седельной сумке.

– Эй, братцы, а вот это не подойдет? – весело спросил он, показывая всем маску противогаза «ГП-4» с длинным соединительным шлангом, на конце которого болтался покрытый облупившейся краской фильтр.

Глава 3

В Старый Режим ехали через брошенную Каменку. Казаки вели с собой табун уничтоженной общины: не пропадать же животным в степи? На двух волокушах разместились потери: на одной – павший от бандитской пули боец, на второй – раненый, сломавший ключицу и пару ребер при падении с лошади.

Степка сидел верхом на Валете, под задом было седло, снятое с каурого жеребца Седого Цыгана. Голова разбойника, отделенная шашкой почти хирургически чисто, висела возле правой луки. По косматому лицу злодея ползали мухи. Стоял жаркий полдень, и отрубленная голова наверняка воняла, но Степка чувствовал лишь запах нагретой солнцем резины, потому как унюхать в противогазе что-то другое было нельзя.

В голову и ссутуленную спину припекало. Жутко хотелось пить, ожог на челюсти пульсировал. Это была изнуряющая, цепляющая за каждый нерв острым коготком боль. Степан не просил о снисхождении, может, так его проверяли. Может, это был особый казарменный юмор. Вон как поглядывает на него то один боец, то другой, а Лучко вообще откровенно зубы скалит. Может, казаки ожидали, что он заноет. Более того – были уверены, что он начнет хныкать. Но ему уже давно все стало безразлично. Он очень устал. Мир за очками противогаза подернулся туманом, и это происходило не из-за запотевших стекол.

Вокруг были знакомые с младенчества места.

Сначала грунтовая дорога тянулась между колхозными полями, заросшими двухметровыми сухими сорняками, потом дебри амброзии расступились, прижались к земле, и стали видны попавшие под обстрел дома околицы и расплавленная трансформаторная будка. Оборванные провода свисали со столбов до земли, их густо оплели цепкие плющи и хмель. Попавшие под воздействие энергоизлучения деревья зачахли. Под покосившимся забором валялась пара гнилых ведер – это все, что осталось от Маруськи Милиционерши, которая как раз отправилась по воду, когда в небе над селом появился летательный аппарат нелюдей.

У сел, отмеченных посещением пришлых, особая тягостная аура. Только ощущалась она вблизи покинутых жилищ и заброшенных огородов. Над Каменкой теперь даже солнце вроде светило тусклее. За окнами домов клубился сумрак. Вечно казалось, что кто-то украдкой выглядывает из проемов.

А отойдешь на полкилометра – и будто камень с души свалится, тревога и страх забывались, точно потерявший поутру жизнь кошмарный сон. Возвращалась уверенность, что ничего пугающего и опасного в брошенном месте нет и быть не может. И снова шли туда мальчишки за керосином и соляркой, за спичками и консервами, за книгами и забытыми во время бегства личными вещами, выполняя поручения взрослых или по собственной воле.

…Они проехали по Сельской улице, возле клуба, окруженного молодыми елями, свернули к стадиону. Пересекли футбольное поле, на котором прошла половина детства Степки, наискось. Поднялись по горке, на которой зимой детвора каталась на санках, а летом – на велосипедах. Дальше копыта лошадей застучали по растрескавшемуся асфальту Колосковой улицы. Из трещин торчали сухие ломкие стебли порея.

Мимо автобусной остановки с доской объявлений и длинной скамейкой под навесом, возле которой частенько собиралась шпана, чтобы пострелять «сиги» и мелочь у идущих в магазин односельчан. Мимо колодца, в окружающих его лужах до сих пор стояла зеленая вода. Мимо разграбленного магазина «Райпотребсоюза» по асфальту, усеянному битым стеклом и поломанными пластмассовыми ящиками.

Степка покачнулся в седле. Отряд проезжал мимо его старого дома. Двускатная шиферная крыша потемнела и потрескалась, просела пристроенная веранда, двор густо зарос спорышом. Плоские крыши сарая и летней кухни обжили порей и лебеда. На скамеечке возле крыльца сидел умерший от костянки красноармеец и пристально глядел на проезжающих мимо дома всадников. На пергаментном, высушенном, как у мумии, лице живыми остались лишь ярко-желтые глаза. Рука, похожая на корявую ветку, поглаживала ствольную коробку прислоненного к стене автомата.

Степан бросил взгляд на своих спутников. Казаки не замечали похожего на скелет соглядатая. Они ехали, будто нарочно не глядя в его сторону. Все молчали, казалось, будто бойцы Старого Режима спят с открытыми глазами. Их движения были плавными и почти незаметными, никто не поправлял оружие, не поигрывал нагайкой, не оборачивался.

Взгляд мертвеца обжигал холодом. Красноречивее слов он говорил, что всаднику что-то нужно. Не просто так изъеденный костянкой труп покинул степь, где ковром ему служил густой ковыль, и пришел в брошенное село. Не просто так он не может найти покой.

– Четыре-семь-три-один, четыре-четыре-четыре-пять, – прошептал Степка, и голос, искаженный маской противогаза, зазвучал, словно хриплое воронье карканье.

Красноармеец распахнул полный мелких кривых зубов безгубый рот. В тишине над крышами, над неподвижными кронами, над пустырями, заваленными ржавьем, разнесся его пронзительный птичий крик.

…Жилые дома закончились, по обе стороны дороги теперь тянулись жиденькие молодые лесополосы. Пожилой казак решил срезать путь, поэтому отряд сначала свернул на грунтовку, а потом – в чисто поле. Они проехали через межу, на которой ничего не хотело расти, кроме чахлых кустиков полыни, позволили коням напиться в заросшем тиной ставке. Прошли по краю заросшего амброзией угодья, снова пересекли лесополосу и оказались на пустынном шоссе, ведущем из Ростова к молодому и бурно развивавшемуся накануне вторжения городку Волгодонску.

Этот путь тоже был хорошо знаком Степану. После того как он закончил каменскую начальную школу, в пятый класс приходилось ездить на автобусе в соседнее село Трудовое. Когда автобус по каким-то причинам не приходил, мамка заставляла добираться в школу пешком – через поля. И никого не волновало, светило ли в этот день солнышко, или лил дождь, или трещали морозы.

Они прошли по шоссе километра два. За все время на глаза попалась лишь пара изувеченных остовов армейских грузовиков. Возле дорожного указателя с выцветшей надписью «с. Трудовое» отряд свернул на дорогу, вклинившуюся в рыжий глинистый склон. Чуть дальше с двух сторон темнели дубовые рощи, в которых когда-то ежегодно в День пионерии проводили «Зарницу».

Давненько Степан сюда носу не казал, хотя и делать здесь ему было нечего. Ничего хорошего в Старом Режиме он не видел. Была великая страна, которая двигалась в своем развитии вперед. В какой-то момент это движение прервалось, начался разброд и шатание, махновщина, упадок. И Старый Режим в Степкином понимании был одним из проявлений этого упадка. Когда-то его ранила сама мысль, что советские люди смогли отречься от своего настоящего ради архаического дореволюционного образа жизни. Ради барского пафоса и холопского угодничества, ради поповской липовой благости и нарочитой казацкой лихости. А потом он решил, что произошло естественное возвращение к корням. Что испокон веков эти люди жили именно так, и в критический момент они вернулись к отправной точке. Какое общество им удастся построить? Время покажет. Если у них оно будет.

Слева показались развалины электрической подстанции. В общем-то ничего там не осталось: только заросший невысокой травой участок, из которого торчали несколько сильно деформированных конструкций непонятного назначения да похожие на пеньки стертых зубов бетонные фундаменты. Кабели, рабочие и нерабочие узлы, столбы и даже металл давно разобрали местные.

Снова стена шуршащего бурьяна на месте полей, снова череда дубовых рощ.

Они проехали мимо обветшалых коровников и колбасного цеха, мимо пустых загонов и ветеринарной станции. Черная лента дороги все тянулась и тянулась – прямо к встающим на горизонте меловым горам.

Тут было так же сумрачно, как и в старой Каменке. Действовали те же нечеловеческие законы, заражающие подсознание страхом.

Школьное футбольное поле и примыкающая к нему полоса препятствий для занятий по допризывной подготовке: все было заброшено, резвились в высокой траве одичавшие собаки. Памятник Неизвестному Солдату одиноко возвышался в центре площади, вымощенной серой плиткой. Из каждого стыка торчали пучки порея, кое-где тянулись к небу молоденькие деревца. С памятника был сколот советский герб, словно разбитое сердце, он валялся в грязи на обочине.

Огромная трехэтажная школа… Почти новая, ее построили меньше десяти лет назад. А теперь остались лишь стены, покрытые несмываемой копотью. Сквозь широкие оконные проемы виднелось небо и обугленные, держащиеся на честном слове балки. Двор, обсаженный по периметру елями и каштанами, загромождали бетонные обломки.

Справа была улица Стадионная, вдоль нее шел строй двухэтажных многоквартирных домов. Когда-то здесь жили Степкины одноклассники и друзья. Где они теперь? Потерялись на просторах степей, как зерна, разбросанные ветром.

Улица Мира – прямая и до сих пор с прилично сохранившимся покрытием – вела в глубь села. Поликлиника, продуктовый магазин, на площади между ними лежал сгоревшими колесами вверх рейсовый автобус. Дальше был магазин «Промтовары» с книжным отделом – Степка раньше частенько заходил туда, иногда просто посмотреть, походить между рядами, иногда – что-нибудь купить. Книжку, настольную игру, мяч, скакалку, шахматы – много ли нужно было для счастья мальчишке? Степан вспомнил, как однажды в «Промтовары» завезли детские наручные компасы – их разобрали, словно горячие пирожки. Каждый, кто успел урвать пластмассовый и не совсем точный приборчик, считал себя вправе задирать перед остальными нос, снисходительно позволять «посмотреть» на беспокойно вращающуюся стрелочку и с многоопытностью в голосе объяснять остальным, где, мол, север, где юг, где запад и восток.

Но это все теперь навсегда в прошлом.

В настоящем – мрачные необитаемые дома, утопающие по крыши в бурьяне. Тени и воспоминания, блуждающие пыльными сквозняками вдоль пустых улиц.

Асфальт закончился. Посыпанная щебнем дорога не успела зарасти травой – сказывалась близость поселения. Впереди шумели медной листвой очередные дубки, тут же заканчивался жилой массив.

У въезда в рощу они обогнали телегу, запряженную лохматым мерином. Коня вел под уздцы мужичок в папахе. Увидев приближающийся отряд, человек посторонился и отдал честь. Степан узнал его: это был директор каменской начальной школы. Столько лет он воспитывал юных ленинцев, за что его не раз отмечали почетными грамотами, а когда настало время делать выбор, то плешивый лис подался в Старый Режим.

По другую сторону рощи вздымался холм с плоской вершиной. Расположенные там склады и хозяйственный двор местные переоборудовали для нужд общины. Вершина холма была опоясана двойным забором. Первый – из железобетонных плит с колючей проволокой и битым стеклом поверху, второй – из бревен, хрен пройдешь без артподготовки и тяжелой техники. Над укреплениями возвышались сторожевые башни, на которых дежурили автоматчики. Башни были разные: металлические, деревянные, собранные из строительного мусора. Возводили их в разное время, исходя из имевшихся на данный момент ресурсов.

Защелкали плети, ломовые лошади потянули в стороны створки ворот, сваренные из толстой стали. На арматурных крючьях по обе стороны проезда висели человеческие головы. Узнать кого-то уже было невозможно.

Охранявшие ворота бойцы поприветствовали отряд. До Степана слова доносились словно издалека. Новые лошади? Отлично! В степи трудно представить себе лучшего помощника, чем хороший конь. Потери? Очень печально, ведь способных обращаться с оружием людей и без того немного. Но такова, значит, божья воля. Не многие из ныне живущих дотянут до старости.

А кто этот забавный парень в противогазе?

Раз так, то нужно доложить атаману…

Они проехали дальше, мимо частокола, через вторые ворота во двор.

Вместо неба были самодельные колышущиеся на ветру камуфляжные сети. Степан перевел взгляд на тесные ряды складских пакгаузов и гаражей. Скученность строений навевала чувство незащищенности. Заборы и башни спасут от бандитского набега, но не от пришлых. Хватит одного залпа из энергопушки, чтобы здесь все запылало синим пламенем. Недаром на каменской территории все общинные дома находились на удалении друг от друга. Впрочем… когда пришлые взялись за них всерьез, такое расположение зданий тоже никого не спасло.

Высыпали люди. Вроде минуту назад в затененном дворе никого не было, и вдруг стало людно. Встречали отряд в основном бабы и дети. Не доходя до казаков, они чуть сбавили шаг и расступились, пропуская сотника – человека лет сорока пяти с окладистой бородой и мускулами, распирающими гимнастерку. Бойцы спешились, а с ними и Степан осторожно спрыгнул на бетонку. Его повело, но, схватившись за стремя, он смог устоять. Пожилой командир отряда подошел строевым шагом к сотнику, отдал честь и отрапортовал.

Голоса сливались в неразборчивый гул. Степану казалось, будто он «слушает море», прижав к уху большую раковину. Сквозь монотонный гул прорезался женский плач, когда стало ясно, что на одной из волокуш – покойник. Кто предавался горю – мать, жена или дочь, – Степану не было видно.

Что-то ткнулось в бок. Степка повернулся и увидел мальчишку лет пяти с веткой сирени в руках. Глядя ошалевшими глазами, дитя снова потыкало прутом в странного человека с резиновым хоботом.

– Так! А это что за маскарад? – проговорили зычным голосом над ухом.

Степан снова крутанул головой. Рядом с сотником и пожилым казаком стоял сам атаман Ермаков. Русоволосый и темноглазый, с большими рабочими руками, был он моложе многих своих командиров. Бывший фронтовик и путейщик, говорят, Ермаков был так силен, что в одиночку мог носить на плече шпалы. Был он теперь в черном казакине превосходного качества, галифе и блестящих хромовых сапогах.

Пожилой что-то сказал атаману, ухо Степана лишь выхватило слово «костянка».

– Козлов! – проревел атаман, подзывая костоправа из отряда. – Респиратор ему из запасов гражданской обороны! Он же окочурится у вас, а мне этот хлопец нужен живым!

«И на том спасибо», – мрачно подумал Степан.

Атаман подошел к нему и заглянул в очки противогаза, как заглядывают в аквариум или в окно чужого дома.

– Глаза-то какие грустные… – заметил Ермаков. – В мою приемную его! Я скоро освобожусь. – Сказав это, атаман круто развернулся и пошел через прытко расступившуюся толпу по своим делам.

– Есть, батька! – в один голос рявкнули стоящие рядом со Степкой казаки.

– Ходь сюда, – поманил его Колька Лучко.

Степана повели мимо пакгаузов в глубь поселения. Лучко шагал впереди, раздаривая приветствия и улыбки встречавшимся по пути девкам, в его жестах угадывалась крайняя степень позерства. Костоправ Козлов и вислощекий казак, имени которого Степан пока не знал, шли позади. Идти приходилось, пригибаясь под бельевыми веревками, на которых непременно висело что-то мокрое.

Когда пакгаузы расступились, Степан увидел земли, лежащие по другую сторону Старого Режима. С высоты холма хорошо просматривались возделанные поля, которые занимали не менее пяти гектаров. Радовал глаз этот пейзаж. Хоть кто-то осмелился возродить сельское хозяйство. Пахать наверняка приходилось, как при царе – или лошадь запрягать в плуг, или самому тянуть лямку. Но все равно – лучше уж так, чем вообще никак, чем перебиваясь с хлеба на воду охотой и огородничеством.

Вскоре Степан и казаки оказались у свежепобеленных стен конторы. Костоправ зашел внутрь, остальные остановились в тени. Из окна на человека в противогазе удивленно уставился молодой и рыжеусый денщик, сидящий за пишущей машинкой.

– Жинка атаманова рожает, – сказал, глядя в сторону, вислощекий. – Не до нас пока батьке.

– Да нам и подождать не трудно. – Лучко одарил Степана улыбкой, а затем передавил шланг противогаза. – Правильно я говорю, слоник?

– Николай! – Вислощекий тряхнул нагайкой. – Не балуй у меня! Накажу!

– Ладно вам, дядя Митя. – Лучко отступил. – Он все равно от костянки загнется.

– Костянка не подтверждена, – устало возразил Степан.

Скрипнула дверь, костоправ живо скатился по ступеням крыльца, протянул Степке респиратор.

Противогаз точно прикипел к лицу. Степану казалось, что он сдирает маску вместе с лоскутами кожи. Из раны на челюсти снова что-то побежало струйкой за ворот.

– Воды! – потребовал Степан.

– Поведут топить, там и напьешься, – ответил в своей манере Лучко.

– Сейчас… – нехотя протянул костоправ, а потом снова поднялся в контору.

Степан вдохнул полной грудью. Прогретый октябрьским солнцем воздух был свеж и вкусно пах овечьей шерстью, спелыми яблоками и теплой землей. Присесть бы на завалинке, привалиться щекой к теплому бревну и заснуть на часик-другой. А лучше – навсегда, потому что усталость такая была, что словами не описать. В голове все путалось: цифры загадочного кода, видения пустынной Каменки, вспышки выстрелов, мелькающая перед глазами степь.

– Пей, – услышал он словно издалека.

Пальцы сомкнулись на грубой глиняной кружке. Степан сделал крупный глоток. Отвар шиповника – прохладный и с легкой кислинкой – то, что нужно, для иссушенной, словно пустыня Каракумы, глотки.

Он от души напился, вытер рукавом рот, затем занялся респиратором. В школе на занятиях по гражданской обороне не раз приходилось иметь дело с подобными защитными средствами, но сейчас никак не удавалось справиться с ремнями. Перед глазами стоял туман, будто смотреть все еще приходилось сквозь очки противогаза. В итоге на выручку пришел костоправ.

– Верни «слоника»! – Лучко требовательно выставил похожую на ковш экскаватора ладонь.

Степка сначала было протянул маску, а затем его словно бес подначил.

– Сегодня я не подаю. – Он сунул противогаз под мышку. – Да и зачем он тебе? Я все равно в шланг наплевал.

Зачем было это делать? У Степана не было ответа. Просто надоело выполнять все указания, подобно пай-мальчику, оказавшемуся среди расслабившихся дембелей.

Лучко ощерился. В маленьких, будто вечно прищуренных глазенках блеснули огоньки.

– Не дури, Степан, – предупредил вислощекий.

– Право, как дети малые, – высказался костоправ.

– А пусть попробует отобрать, – упрямо процедил Степка.

– Дружок, на тебе живого места нет, – заметил костоправ.

– Все равно – пусть попробует… – Степка подразнил малорослого казака противогазом. Тот принял вызов, да и не было у него повода сомневаться в собственных силах. Продолжая улыбаться, одной рукой он схватил каменского юнца за грудки, второй потянулся к резиновой маске, которую Степка держал над собой, словно голову Горгоны, способную обращать врагов в камень. Степан покрылся испариной, в тот момент его больше заботило, сможет ли он просто не потерять сознание, а не победа или проигрыш в намечающемся поединке.

У Лучко были мощные руки, двигался он резко и уверенно, но Степану снова пришли на выручку боевые навыки, которые он долгие годы оттачивал на импровизированных тренировках с Вовиком, разбирая затертый учебник по самбо и уроки вольной борьбы, которые выходили в отдельной рубрике в «Советском спорте». Захват и подсечку он проделал почти на автомате, если бы еще силенки были на месте, то получилась бы вообще «картина маслом» – чистейшая победа, как на показательном выступлении. Лучко вцепился в Степкины плечи, будто клещ, и заставил его упасть на пыльную бетонку вместе с ним. Загремела шашка в ножнах, покатилась слетевшая с головы Лучко папаха. От удара о земную твердь Степан почувствовал, что задыхается. В груди что-то болезненно сжалось, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. А Лучко тем временем подмял его под себя, оставив на лопатках.

– А мне он по душе, – сказал казак неожиданно; он легко встал, отряхнул папаху и водрузил ее обратно на голову. – Пусть оставит себе «слоника», если так хочет, мне противогаз все равно не нужен.

Его товарищи только похмыкали.

– Чем бы дитя ни тешилось… – проговорил кто-то с легкой брезгливостью.

Степан поднял голову: костоправ и вислощекий расступились, пропуская атамана. Ермаков встопорщил бороду, подпер бока кулаками.

– В мою приемную его, пока случайно кто-нибудь не зарубил шашкой. Алексей! – Атаман сурово посмотрел на костоправа. – За мной! Нужна твоя консультация.

Костоправ чопорно кивнул, тряхнув бородкой. Атаман повел доктора куда-то за лабазы.

– Ох, беспокоюсь я, братцы, – вздохнул, глядя им вслед, вислощекий. – Не до нас грешных сегодня атаману. Если не разродится Катерина…

– Еще как разродится. – Лучко легкомысленно шмыгнул носом. – Баба молодая, все на месте. Раньше в чистом поле некоторым рожать приходилось. А у нас – госпиталь, четыре врача и медсестрички. Куда ей деться – разродится! – Он махнул рукой. – Не журись, дядь Мить.

– Твои б слова, да богу в уши, – ответил вислощекий, затем перевел взгляд на Степана: тот силился встать, точно перевернутый на спину жук. – Колька, ну-ка подсоби братухе!

На предплечье Степана сомкнулись твердокаменные пальцы. Один рывок, и он опять на ногах.

– А можно еще попить? – спросил Степка сиплым голосом.

– Идем, хлопец. – Вислощекий указал, тряхнув брылами, на дверь.

В приемной молодой рыжеусый денщик, сидя на корточках, заправлял дровами печь. Он поднял на вошедших взгляд, с особым вниманием поглядел на Степана, затем кивнул в сторону длинной скамьи, на краю которой уже ерзал длинноволосый старик в балахоне из мешковины.

– Падайте, что ли. Атаман велел ждать, – сказал денщик и тут же продолжил укладывать поленья в топку. – Прискорбно, что с Каменкой такая беда случилась, – проговорил он печальным голосом. – Земляки как-никак…

Степан ничего не сказал. Добавить было нечего. Он поглядел на старика: тот, в свою очередь, изучал вошедших, мусоля лепешку слюнявым ртом. Дед откусывал от лепешки маленькие кусочки, пережевывал, а затем сплевывал в стоящую на коленях глубокую тарелку.

– Егорка, ну, мы пойдем? – спросил вислощекий.

Денщик снова оторвал взгляд от печи.

– Ступайте, Димитрий Кузьмич… – позволил он. – И ты ступай, Лучко, пока контора конским потом не провоняла.

– Что же это за казак такой, если он от конского пота нос воротит? – дерзко оскалился Колька.

– Идем-идем! – потянул его за рукав вислощекий.

Через миг Степан оказался один на один с денщиком и странным длинноволосым дедуганом. Переминаясь с ноги на ногу, он окинул взглядом контору: письменный стол с печатной машинкой, иконка со Спасом над потолком, обитая потрескавшимся дерматином дверь, за которой находился рабочий кабинет атамана. На оконце были уютные домашние занавески, жирная муха билась головой об стекло, со стороны могло показаться, что это кто-то стучится костяшками пальцев. Дед чавкал, не сводя глаз со Степана, денщик ворочал поленьями, располагая их потеснее в печи. Степан увидел у ног рыжеусого порванную книгу: массивная ледериновая обложка с оттиснутыми золотом словами: «В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Том 5», порванный, ощетинившийся нитями корешок, вырванные с мясом страницы. Понятно, какую бумагу предполагалось использовать для растопки.

– Ты Пантелея Смирного знал? – спросил денщик.

– Еще бы, – ответил Степан, невольно вспоминая их последнюю встречу: густой туман, ощущение вины и страха, стоящие вокруг него вооруженные люди. Староста, Вовик, Кирзач, Йоська, Пантелей… Осталось ли от них хоть что-нибудь, кроме воспоминаний?

– Ты присаживайся, присаживайся! – Денщик встал, закрыл дверцу топки, переместился на свое место за письменным столом. – Пантелей доводился мне двоюродным дядей, с малых лет я ходил с ним на рыбалку на ваш ставок. Вот таких карпиков ловили! – Он показал руками размер. – А Лариску Рыжеватую знаешь?

Степан кивнул.

– Я всех наших знал. – Он уселся на дальний от странного деда край скамьи. Но и там ощущался кисловатый запах пережеванного хлеба.

– Гулял с ней в старших классах… – договорил денщик и прикрыл глаза, на губах его появилась мечтательная полуулыбка. Видимо, вспоминал годы, когда у них еще не отняли светлое будущее.

– Сво-о-лочь! – протянул вдруг дед с глухой злобой, глядя в упор на Степана. – Сво-о-лочь! – Он нацелил на парня из Каменки корявый указательный палец.

Степан посмотрел в белые от гнева глаза старца, затем повернулся к денщику:

– Чего это он?

Денщик махнул рукой:

– А! Это святой наш – Алексейка. Он говорит всего два слова: «сволочь» и «караул», поэтому ты сильно не пугайся, лично против тебя он ничего не имеет.

– Караул… – обреченно процедил дед и передернул плечами, словно было ему холодно.

– Ясно, – кивнул Степан, непроизвольно отодвигаясь от старика еще дальше.

– Он причащает своим хлебом, – сказал рыжеусый. – Можешь попробовать: от болезней избавит и дух укрепит. Тебе не помешает и то и другое.

Алексейка запустил руку в тарелку и слепил из кашицы скользкий комок. Предложил его Степану, придерживая между большим и указательным пальцами. Степан был бы рад отсесть еще дальше, но скамейка закончилась, одна ягодица и так повисла в воздухе.

– Сво-о-лочь, – умоляюще, с тоской в широко распахнутых глазах протянул старец, – сво-о-лочь!

– Ну, возьми, – подсказал денщик. – Не обижай юродивого! Славный он старик, царствие небесное для него. Скушай, и тогда ни костянка тебе не страшна, ни другая хворь.

– Нет, спасибо, – отшатнулся Степка и тут же взялся проверять, насколько плотно сидит на его лице респиратор.

– Странный ты хлопец, – удивился рыжеусый. – Тебе предлагают исцеление от смертельного недуга. Все, что от тебя требуется, – немножко хлебушка покушать, а ты упрямишься, как последний остолоп. Марксизм-ленинизм засел в тебе занозой? Про веру родную забыл? Это, брат, ты зря. Видишь, – он кивнул на лежащую возле печки изодранную книгу, – печь мы топим ленинизмом. Другого проку от него здесь нет.

Степан фыркнул. Сам-то он был человеком неверующим, но от матери и бабушки, которые посещали по праздникам церковь, кое-что слышал о тамошнем порядке.

– Куда ж мне причащаться, – пробурчал он в респиратор, – если я еще не исповедовался?

Денщик бросил на него настороженный взгляд. Такого ответа он не ожидал.

– Ну, что верно – то верно, – признал рыжеусый. – Но ради хлебушка, который предлагает настоящий святой, не страшно чуть-чуть отступить от порядка.

– Сволочь, – сокрушенно проскрипел Алексейка. Он вернул скользкий комок в тарелку, размешал пальцами кашицу и снова взялся за лепешку.

Громко, как выстрел, хлопнула дверь. В приемную вошел хозяйским шагом атаман. Был он хмельным и взбудораженным.

– Сво-о-лочь! – Святой старец привстал и потянулся к нему облепленными крошками руками.

Атаман резко надавил святому на плечо, тот охнул и сел обратно на скамью, вцепился обеими руками в тарелку с пережеванным хлебом, точно утопающий – в спасательный круг, и принялся активно работать челюстями.

– Ну, что там, батька? – живо поинтересовался денщик.

– Девка! – объявил атаман. – Два восемьсот. Здоровенькая.

– Так у тебя уже есть дочка! – заулыбался в рыжие усы денщик. – Бракодел, однако!

– Молчать! – весело гаркнул атаман. – Теперь две будет! Сколько бог даст, столько и будет! – Он повернулся к Степану: – Идем, друг. Дошли руки, наконец, и до тебя.

Атаман открыл ключом дверь в кабинет, вошел, не глядя, следует ли Степан за ним. Степка, само собой, препираться не стал.

Кабинет был маленьким. Письменный стол, застеленный зеленым сукном, керосиновая лампа, тройка стульев с высокими спинками, полка с гроссбухами и служащая непонятно для чего низенькая тумба. Вот и все убранство. Огромная икона Николая Чудотворца в оправе, отделанной потемневшим серебром, висела за спиной хозяина кабинета. В окно виднелся хозяйственный двор, через который как раз вели каменских лошадей. Электрические розетки на стенах за ненадобностью были забелены.

Атаман прошел на свое место, небрежно открыл нижний ящик стола, достал графин, наполненный красным вином, и пару пыльных рюмок.

– Это – кагор из старых запасов, настоящий – церковный, богоугодный, – сказал он, аккуратно разливая. – Для особых случаев. А вообще я почти не пью.

– Я тоже, – ответил, без энтузиазма глядя на предложенную рюмку, Степка.

– Сегодня как раз особый случай. – Атаман сел. – Бери рюмку, снимай «намордник», садись в том углу, от меня подальше. Говорят, что костянка в первые несколько дней почти не опасна. Споры с дыханием еще не выделяются, а если какая-то гадость прицепилась к одежде, так вне носителя она уже должна была помереть. Подводя итог, времени у нас мало, но поговорить успеем.

– А может, я не заразился, – пробурчал Степан, присаживаясь на дальний стул.

– Давай не будем разводить тут «может» или «не может», – поморщился атаман. – Мои люди и так рискнули общиной, доставив тебя сюда. Но они выполняли мое распоряжение. Я рассчитываю, что все наши старания окажутся не напрасными. Ну, – он поднял рюмку, – как говорил Николай Васильевич Гоголь, если русских останется только один хутор, то и тогда Россия возродится! – А потом одним махом, будто водку, выпил свое вино.

Степан понюхал кагор. Пахло приятно, конфетами. Не то что жуткое пойло, которое пришлось хлебать у Мырчихи. Но он остерегался пить спиртное. Ему казалось, что сейчас даже одна капля алкоголя способна отправить его в продолжительную отключку.

– Странная штука – жизнь, – проговорил атаман, откинувшись на спинку стула. – У меня сегодня родилась дочь, ты вчера потерял своих родных. Ты способен понять мою радость, но не разделишь ее. То же самое я могу сказать и насчет себя. Мне жаль, что твоей общины больше нет. Но я рад, что вы не объединились с нами, когда была такая возможность. Иначе пришлые уничтожили бы и нас.

– Мы бы никогда не объединились с вами, – сказал Степан, перед внутренним взором которого всплывали то отрубленные головы бандитов, нанизанные на арматуру, то безумные глаза святого Алексейки, то забрызганная кровью папаха и лошадиная ухмылка Кольки Лучко.

– Я знал твоего отца, – сказал неожиданно мягким голосом атаман. – Между прочим, в детстве мы были друзьями. Твой батя был плоть от плоти этой земли, в его жилах тек полноводный Дон. Тот же самый дух я ощущаю в тебе. Я бы хотел, чтоб ты присоединился к общине и стал нашим побратимом. Если бы не костянка…

– Со мной все в порядке, – сказал Степан, продолжая греть нетронутое вино в ладонях. На самом деле чувствовал он себя неважнецки, да только не от костянки было паскудно. Его как будто окружали замаскированные пришлые: на вид эти люди казались своими. Общие знакомые, общие воспоминания, общая земля… Но если копнуть глубже, оказывалось, что они чужаки. Пришлые, прибывшие из прошлого, подобно отголоскам эха, которые являются лишь ослабленным, а главное – искаженным отражением. Мечтаешь возродить Россию, атаман? А что ты о ней знаешь, живя за двойным забором на отшибе в чистом поле? Между прочим, Ленин, сочинениями которого вы заправляете печку, говаривал, мол, колчаки и деникины несут на своих штыках власть, которая хуже царской. Это утверждение справедливо и в отношении Старого Режима: бледного и неточного эха былой империи.

А может, это он – замаскированный пришлый. Сохранивший верность несуществующей стране. Мысленно обращающийся к давно сгинувшему отцу. Такой же чокнутый, как дед Бурячок или святой Алексейка. Да, «шифрейник» и «сво-о-лочь». И вот тогда на душе становилось совсем тяжко.

– Что сказал тебе умирающий офицер? – спросил атаман.

– А? – Степан прервал нагоняющие дремоту размышления.

– Думаешь, я не в курсе? – усмехнулся атаман. – О покойнике, покрытом спорами, пластуны доложили еще вчера. А дальше что? Дальше был налет на твою общину. Единственный выживший первым делом заявил, что он, возможно, заразился костянкой. Какой можно сделать вывод?

Степан пожал плечами. Он поставил рюмку с теплым, почти горячим вином на тумбочку.

– Уцелевший каменский парнишка разговаривал с умирающим офицером. И тот сообщил ему нечто, из-за чего всполошились пришлые. Нечто, надо полагать, важное. Как же нам повезло, – он снова усмехнулся, – что ты сейчас здесь – в целости и относительной сохранности. Теперь ты можешь рассказать все мне… – Атаман замолчал, доброжелательно глядя на Степана.

– Рассказать – что? – спросил тот, когда пауза затянулась.

– Что сказал тебе умирающий? – Атаман наклонился вперед. – Ты ведь не станешь отрицать, что именно из-за тебя начался этот сыр-бор.

Степан шумно выдохнул.

– Не стану, – сказал он, а затем, чуть подумав, соврал: – Но красноармеец ничего мне не сказал. Он умирал…

– Ложь! – Атаман, не прекращая улыбаться, хлопнул ладонью по столу. – Ты сам поведал мужикам из своей общины о каких-то цифрах. Не валяй дурочку, земляк! Что за цифры?

– Откуда?.. – простонал Степка. Впрочем, понятно – откуда. Не только у пришлых имелись соглядатаи в Каменской общине.

– Что за цифры, Степа? – Атаман снова наполнил свою рюмку, снова выпил. – Я, как видишь, отношусь к тебе по-дружески, доверительно. Тут могут быть, так сказать, небольшие идеологические разногласия… и я не виню тебя – со школьной скамьи тебе промывали мозги. Но сейчас у нас общий враг – это пришлые. Если у тебя есть что-то, что поможет взять их за задницу, то ты должен об этом рассказать.

Степан сидел, ссутулившись и обхватив себя руками. Кто в детстве не фантазировал, будто попал в плен к «белякам» или к фашистам и будто нужно сберечь военную тайну, невзирая на пытки? Знать бы, какой смысл скрывают роковые числа… Стоит ли этот секрет всего, что довелось и еще доведется пережить? Степан не знал. Более того, он не был уверен, что сможет сейчас назвать код. Цифры вертелись в голове, перепрыгивали с места на место, забывались и вспоминались вновь, внутренний взор Степки был застлан туманом.

– Я не знаю, что означают эти числа, атаман, – проговорил Степка, глядя мимо своего собеседника в окно.

– Это не беда, – тут же отозвался Ермаков. – Мы покумекаем вместе, авось что-нибудь придумаем.

– И Красной армии давно уже нет…

– Если выжили мы, значит, и дальше – не безлюдная пустыня. Числа, земляк!

– Я не могу назвать их, – сказал тогда обреченным голосом Степан.

Атаман поджал губы. Посмотрел на юношу оценивающим взглядом.

– А кому можешь назвать? – спросил он с нажимом. – «Светлому пути»? Председателю Трофимову? Ты бы скорее доверился этим людям, да?

Степан опустил взгляд. Атаман был прав. Бывшему председателю колхоза он бы, пожалуй, все рассказал. Он ведь давно собирался уйти в «Светлый путь». И не потому, что знал Трофимова и доверял ему – он его совсем не знал, – а поскольку считал, что так будет правильно. Председатель Трофимов в его понимании оставался законным представителем власти, а атаман… был врагом всего советского народа. И, что хуже, атаман – опытный производственник, организатор и боец – свернул с пути в самый тяжелый для страны момент, когда его способности пригодились бы СССР как никогда. Но он не пожелал противостоять пришлым и, как последний предатель, вел раскольническую деятельность, воскрешая из мертвых призраков прошлого.

– Ты должен понимать, что мы не отпустим тебя с такой информацией, – опечаленно проговорил атаман. – Одумайся, Степа. Кто его знает, как эти числа способны повлиять на расстановку сил… Мы не можем допустить усиления тех, кто считает себя наследниками СССР. Мои люди имеют право на жизнь! – произнес он убежденно, а затем, поколебавшись, но все же отбросив сомнения, выдвинул верхний ящик стола, достал потертую деревянную шкатулку и открыл ее. Внутри лежали награды. Атаман показал их Степану: медали «За боевые заслуги», «За отвагу», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне» и орден Славы второй степени.

– Почти триста казаков в ту войну получили звезды Героев Советского Союза, – проговорил он, – а что Страна Советов и Партия пожаловали им в благодарность? Преследования, ссылки, лесоповалы, вечную мерзлоту и голод? Наша станица – как первый зеленый росток на пепелище, первый шаг к возрождению казацкого края, и я готов защищать его любыми средствами.

– Вряд ли эти триста героев затеяли бы раскол в трудное для страны время, – ответил Степан. Ему всем сердцем хотелось избежать этого разговора, не было ни моральных, ни физических сил на споры. К тому же медали времен Великой Отечественной говорили, что атаман – свой, и, соответственно, ему можно было доверить секрет. Но в то же время ему нельзя было доверять, потому что атаман – чужой, враг советской власти. Противоречие разрывало Степана изнутри, причиненная им мука отражалась на бледном, покрытом испариной лице. – Да и есть ли смысл что-то мудрить на пепелище, когда пришлые загнали нас обратно в каменный век? – договорил он через силу.

– Молод ты еще, чтобы такими словами разбрасываться. – Атаман спрятал награды в стол, движения его стали резкими, нервными. – Но если тебе доведется встретиться с председателем Трофимовым, спроси его, любезного, чем он занимался, когда все наши мужики били фрицев?

Степан внезапно понял, что ему стало тяжело смотреть в сторону атамана. Над головой Ермакова возник нимб, сияющий ослепительно-белым светом, от которого резало в глазах. Сначала Степка подумал, будто это – галлюцинация, но уже в следующий миг до него дошло, что свет льется из окна. Что-то полыхало снаружи, оживляя тягостные воспоминания о минувшей ночи.

Пожар? Снова пришлые?

Мысли одна другой тревожнее подстегнули его, словно кнутом, наполнив адреналином кровь.

– Атаман! – Степан вскочил, указал на окно, но Ермаков уже и сам был на ногах, одного взгляда атаману хватило, чтобы понять, что дело неладно.

Хозяйственный двор затопило светом, ничего нельзя было разглядеть сквозь жемчужное сияние, зато слышалось, как встревоженно ржут лошади и как нарастает озадаченный людской гомон.

– Егорка! – закричал атаман во всю глотку, при этом на лице его появилась болезненная гримаса.

Распахнулась дверь, в проеме сверкнули огненно-рыжие усы денщика.

– Батька?

– Что – батька? – прорычал атаман. – Тревогу объявляй! Радиационную!

– Какую-какую? – не понял Егорка.

– Ах, сволочи! Ох, сволочи! – застонал за спиной денщика святой Алексейка.

– Глаза разуй! – прикрикнул атаман, затем снова повернулся к окну. Свечение уже пошло на спад, красно-черная туча взбугрилась над горизонтом. Явление немного походило на хмурый закат, если бы таковой мог случиться вскоре после полудня.

– Ростов… – озадаченно пробормотал Ермаков. – Они ударили по Ростову…

– Кто – они? – всполошился Степан. Он ничего не понимал. Вспомнились слова деда Бурячка, что у пришлых в Ростове теперь центр переделки людей. И туда, по его предположению, могли забрать родичей из Каменской общины. Соответственно, Ростов разбомбили не пришлые: зачем им было громить собственную базу? Да и не пользовались прилетенцы ядерным оружием, им вроде энергетических пушек хватало.

– Кто-кто… Конь в пальто! – Атаман подтолкнул Степана к выходу. – Друзья твои, очевидно, ударили. Сначала на луну ракету запустили, идиоты, раздразнили пришлых, а теперь собственные земли утюжат, – быстро и с обидой в голосе проговорил Ермаков, а затем снова заорал: – Гражданских – в убежище! Скотину – в убежище! И пошевеливайтесь – пока нас не накрыло зараженным облаком.

Снаружи уже кто-то колотил железным прутом по подвешенному рельсу. Станицу охватила суета, хозяйственный двор наполнился испуганными людьми. Казаки, сами еще не до конца опомнившись, занялись организацией эвакуации. А потом все звуки заглушил раскатистый грохот. Это был гром среди ясного неба, услышав который хотелось волей-неволей броситься на землю и закрыть голову руками. С потолков посыпалась труха, бабы испуганно запричитали, псы завыли, скотина заметалась по двору.

– А что за бомба-то? – Денщик с опаской выглянул в окно приемной, но обзор был заслонен боком худой коровы. – До нас достанет?

– А то! – Атаман открыл окно. – Лучко! – позвал он, навалившись на подоконник. – Лучко!

Степан же стоял, словно контуженный. Про респиратор в суматохе он забыл, маска болталась под подбородком. Когда дед Бурячок впервые сказал, что за пределами их полудикой степи мог сохраниться СССР – пусть не в том виде, к которому они привыкли за годы советской власти, – эта мысль ввергла Степана в трепет. Слишком уж было обнадеживающим предположение, чтоб в него поверить. Теперь же он своими глазами увидел доказательство того, что за краем вольных общин по-прежнему существует некая могущественная сила. Сила, способная дать пришлым прикурить. Впрочем, и это тоже было догадкой, поскольку никто не мог сейчас сказать, что на самом деле произошло у горизонта.

– Бери этого гаврика за жабры, – атаман указал прибывшему Кольке Лучко на Степана, – и тащи вместе со всеми в убежище! Глаз от него не отводи, а если что случится – отвечаешь головой. Не договорили мы с ним.

Лучко вытянулся по струнке.

– Так точно! – Он вдруг запнулся, бросил взгляд на Степана. – Виноват, батька! Никак нельзя его со всеми! Кто его знает, сколько придется сидеть в убежище, а он с каждой минутой – все заразнее.

Атаман с досадой дернул себя за бороду:

– Точно! А у меня, братцы, совсем из головы вылетело… – Он повернулся к Степке, увидел, что тот до сих пор не надел респиратор, и заорал: – Почему не в «наморднике»? Ты что, сучий потрох? Мы к тебе – по-хорошему, а ты – как последняя…

– …сво-о-лочь! – подсказал святой Алексейка.

Степан зажал трофейный противогаз под мышкой, схватил двумя руками респиратор. В этот момент дыхание перехватило, в глотке засаднило, будто он полной грудью вдохнул пыльного воздуха. Степан содрогнулся, а затем разразился кашлем, и все тогда отшатнулись от него, закрыв лица руками. Рот наполнила густая мокрота, Степан кинулся к открытому окну и, перевесившись через подоконник, сплюнул. Уставился, цепенея, на желтый комок, отчетливо просматривающийся внутри прозрачной слизи.

Приехали…

С северо-востока подул ветер, был он необычно теплым. Одинокое облако все еще висело вдали темной шапкой, во все стороны от него расползалась серая мгла из пара, дыма и пыли. Вороны беспокойно кружили над станицей, добавляя своим карканьем тревожных нот в мрачную мелодию ожидания беды.

Под холмом, на котором обосновалась казацкая станица, в Великую Отечественную фашисты построили бункер. Сооружение получилось основательным: железобетонные стены и перекрытия, противоударные ворота, коммуникации, автономные электрогенераторы. Когда фрицев прогнали поганой метлой, сильно поврежденное, выжженное изнутри строение передали колхозу. Предшественник председателя Трофимова распорядился использовать бункер в качестве склада для хранения химических удобрений, пестицидов и гербицидов. Долгое время сооружение служило именно таким образом, но сейчас уже не осталось ни мешка с ядом или иной сельскохозяйственной химией. Атаман Ермаков распорядился вернуть пустующему бункеру его прежнее назначение. Казаки помогли гражданским уйти под бетонные своды, многие селяне забрали с собой скотину и домашнюю птицу. Тесно было в подземелье и шумно. Даже на поверхности слышалась разноголосая ругань, мычание и птичьи крики.

Сам атаман, в плащ-палатке и с биноклем, стоял на площадке самой высокой сторожевой башни, глядел неотрывно в степь.

Степка и Лучко остались в опустевшей конторе. Денщик был при атамане; святого Алексейку увели в убежище, на скамье осталась только тарелка с пережеванным хлебом да измусоленная лепешка.

Лучко тоже натянул респиратор, из щели между маской и низко опущенной на лоб папахой поблескивали маленькие глаза. Он то и дело поглядывал в окно на темнеющее небо и риторически восклицал:

– Господи! Хоть бы не в нашу сторону! – А потом он переводил взгляд на икону со Спасом и принимался часто-часто креститься.

Степка сидел на полу, перегородив ногами приемную. Он вяло отщипывал от оставленной Алексейкой лепешки маленькие кусочки и отправлял их в рот. При этом он старался мобилизовать остатки сил, чтобы осмыслить ситуацию. Влажный респиратор снова болтался у него под подбородком. Степке казалось, что дышать стало тяжелее, но, может, это была лишь мнительность.

До Ростова – больше ста километров. Параметры бомбы, конечно, неизвестны, но вряд ли было применено нечто сверхтяжелое. Взрывная волна и световое излучение если и добрались до их края, то в самом ослабленном виде. Проникающая радиация из-за сильного поглощения атмосферой опасна в радиусе нескольких километров от эпицентра взрыва, поэтому появиться здесь она тоже не могла. Основную угрозу представляли тонны радиоактивной пыли, которую ветры разнесли над степью во все стороны и которая бурлила да кипела в этот момент над крышами станицы, грозя выпадением смертоносных осадков.

Вот и молился Лучко, чтоб не накрыло их черным дождем. А степные ветры, как нарочно – словно взбесились. Куда ни глянь – повсюду небо стало темным, а еще ворчал гром и молнии сверкали.

– Хоть бы не в нашу сторону! – снова пробормотал Лучко, поглядывая в окно. Мимо конторы прошел казак со счетчиком Гейгера, сквозь плотно закрытую раму не было слышно, трещит ли датчик. Налетел порыв ветра, ударил в окно с такой силой, что дрогнули стекла.

Степан поднял взгляд на засиженный мухами потолок. В его представлении зараженная пыль ложилась хаотичными мазками то тут, то здесь. Она смешивалась с черноземом, на который у пахарей Старого Режима были свои надежды, она припорошила крыши, она проникала в каждую щель. Излучение уже пробовало на прочность клетки их тел. Лучевая болезнь могла проявить себя не сразу, Степан вспоминал, что на занятиях по гражданской обороне рассказывали, будто в некоторых случаях хворь годами выжидала, незаметно подтачивая здоровье, медленно, но неуклонно сводя в могилу.

– Ну, может… – Лучко нервно теребил кисточку, которой была украшена рукоять его шашки. – Может, обойдет стороной. Степь широка…

Степан поднял на него взгляд.

– Отпустил бы ты меня, братец, – проговорил он, с трудом шевеля растрескавшимися губами. – Если вы уцелеете, вам будет не до меня.

Лучко наморщил лоб. Задумался, видимо.

– Ну, зачем вам еще и костянка! В придачу к остальным бедам-то! – почти взмолился Степка.

– И далеко ты уйдешь? – спросил Лучко, поразмыслив. – Ты бы на себя со стороны посмотрел! И еще без коня, оружия и припасов… Осадки могут выпасть в любую минуту! Полысеть хочешь? Сиди и не рыпайся, не хочу из-за тебя по шапке получить.

Степан вздохнул: если бы отделаться можно было лишь выпавшими волосами… Время уходило, и ничего поделать с этим нельзя. Тут костянка, там – радиация. Куда ни кинь – всюду клин. Случается же такое!

Лучко сел на стул денщика, потыкал наугад пальцем в клавиши печатной машинки.

– Хочешь совет? – Он откинулся на спинку стула. – Выспись! Можешь на скамье прикорнуть, можешь – на половике, его Егорка каждый день выбивает.

– Аж глаза разбежались, – усмехнулся половиной рта Степка и натянул респиратор.

Казак что-то пробурчал, бросил просительный взгляд на икону, а затем повернулся к окну. Снаружи было сумрачно, ветер швырялся в стекла сором.

Степан подумал, что у Ермакова наверняка нет специалистов, которые смогли бы оценить уровень заражения, организовать дезактивацию, если она потребуется. В Каменке таких точно не было, оставалось надеяться, что кто-нибудь отыщется в «Светлом пути». В общем, перед лицом новой беды они оказались беспомощны. Но чего еще можно было ожидать от «аборигенов», вставших на путь изоляции и отказа от достижений цивилизации ради того, чтобы их не замечали пришлые? Хотя, как показали последние события, пришлые все равно присматривают за ними через неотличимых от людей лазутчиков и способны в любой момент перекрыть кислород любой общине.

Стоило приложить ухо к доскам пола, как голоса гражданских, засевших в убежище, загудели, казалось, прямо внутри черепной коробки. Степан ругнулся, подсунул под голову воняющий сапогами половик и отключился, стоило только смежить веки. Во сне его тревожила рана на челюсти, то и дело проскальзывало желание сжать ее пальцами и выдавить боль, как выдавливают гной. Его лихорадило, вспоминалось, что денщик приготовил печь, но так и не затопил. Степке снилось, что он встает с пола, открывает топку, берется за огниво. Бумага загорается, а потом начинают потрескивать дрова. Но теплее почему-то не становится, зато треск звучит все громче и настойчивее, выталкивая из сна.

Степка открыл глаза и рывком сел. Возле частокола шла перестрелка. Лучко стоял у окна, стекло запотело от его дыхания.

– Что там? – спросил Степан, хватаясь за скамью, чтобы встать.

– Свалился ты на мою голову! – проворчал Лучко. – Братва при деле, а я тут нянчусь с тобой, как наседка.

Степан ничего не понимал, кроме того, что со сторожевых башен стреляют либо одиночными, либо короткими очередями. За окнами стало еще мрачнее, и сгущающуюся тьму то и дело прошивали неуловимые искры трассеров. Он уселся на скамью, вперил взгляд в Лучко, ожидая продолжения.

– Бомба – как камень, а степь – как вода, – проговорил тот, задумчиво ковыряя ногтем растрескавшуюся краску на раме. – Камень упал, по воде пошли круги, а волны разбиваются об нас. Сейчас пожаловали бандюганы, мол, мы все умрем! мы все покойники! и вы, стало быть, тоже с нами умрете! Но это они с перепугу. Хлопцы живо их спесь собьют. Но потом жди в гости и других…

– Кого-кого? – спросил Степан, уже представляя под частоколом станицы боевые порядки Красной армии.

– Спи давай! – буркнул Лучко. – Нет что-то настроения лясы точить. Не в моем характере в сторонке отсиживаться, когда наши дерутся.

– Угу, – кивнул Степан. – И не в моем. Может, айда к остальным? Погоняем бандитов…

Лучко коротко хохотнул:

– Водички выпей, ложись на свой коврик и спи, вояка! Без тебя управятся!

– Ты мне прям как собаке – на коврик… – Степан все же опустился на пол, поправил осточертевший респиратор.

Стрельба вскоре прекратилась, и он, как ни странно, смог снова уснуть.

Опять приснилась печка. И чего он ее не затопил, пока бодрствовал? Холод мучил, и было непонятно – реально ли это ощущение или часть сна. В приемной стало совсем темно, Лучко вроде куда-то вышел. Открылась дверь, повернувшись, Степан никого не увидел в темном проеме. Но в глубине души он знал, кто прячется во тьме. Армейский пыльник, полевая форма, похожие на корявые ветки руки, лицо – страшная маска, рот без губ, полный мелких пожелтевших зубов…

Степан закричал и проснулся. Сердце колотилось, как у загнанной лошади. В приемной оказалось светлее, чем в его кошмарах. Но дверь действительно была открыта. У порога стоял человек в бесформенной плащ-палатке и с респиратором на лице, – Степка со сна не сразу узнал в нем атамана. Ермаков глядел на Степана с легкой брезгливостью. За атаманом стоял бледный, как смерть, денщик и не похожий на казака человек в запыленном кожаном плаще-реглане с красной повязкой на плече. Человек в плаще внимательно озирался, становилось очевидным, что он или впервые в этих стенах, или давно здесь не бывал.

– Пошли вон! – бросил атаман; Степан понял, что это адресовано ему и Лучко, вперившему в незнакомца ненавидящий взгляд.

Лучко молча козырнул, помог Степану подняться и почти вытолкал его на улицу.

– Кто это был? – спросил Степан, когда денщик затворил входную дверь за его спиной.

– Комиссар из «Светлого пути», не признал, что ли? – Лучко недобро поглядел на запертую дверь, поправил ножны и кобуру. – Товарищ Ольгин, бывший секретарь райкома, – процедил казак. – Правая рука председателя Трофимова и тамошний доктор Геббельс… Если бы не он, то половина людей одним махом перешла бы из «Светлого пути» к нам.

Степан хмыкнул и потер ноющую челюсть. Интересно, зачем прибыл товарищ Ольгин? И сколько с ним людей? Получится ли улизнуть из станицы вместе с ними? Ну, как в кино – дал в нос одному, по темечку – второму, запрыгнул на коня и поскакал, а товарищи по борьбе прикрыли. Только для начала нужно было посвятить в свой план «товарищей по борьбе», а то они не в курсе…

Он осторожно отошел от конторы, Лучко внимательно следил за ним, усевшись на нижнюю ступеньку крыльца.

Хозяйственный двор был пуст, лишь пара воробышков копались в свежем конском навозе. Какое-то оживление наблюдалось возле ворот, похоже, что комиссар из «Светлого пути» действительно прибыл с несколькими сопровождающими. И сейчас тех окружили свободные казаки, чтоб попрактиковаться в острословии. Статус парламентеров в станице уважали, но слова – не пули и не ножи.

Небо над станицей прояснело, страшная, подсвеченная молниями туча уползла в сторону Азова. Значит, радиоактивные осадки выпадут на чью-то другую голову. Что ж, пока и на том спасибо.

– Это нам Иисус Христос помог! – громко сказал Лучко, как будто прочитав Степкины мысли. – Ты бы не отходил далеко – для собственного же блага. А то, гляжу, ожил!

Степан и в самом деле чувствовал себя лучше. Если бы не изматывающая боль от ожога и не озноб, то он бы сказал, что полностью здоров.

Вернувшись к конторе, он услышал обрывки разговора на высоких тонах.

– Ваша вина! Вам и расхлебывать! – сказал, как отрезал, атаман.

– Покончат с нами, придут и за вами! – воскликнул ему в тон, надо полагать, товарищ Ольгин. – Или вы на самом деле думаете, будто богоизбранные?

– Я думаю, что конец вам придет, и поделом! – ответил Ермаков. – А мы еще повоюем!

– Не спасет тебя забор…

– А мы за заборами отсиживаться не собираемся! У нас есть все для защиты нашей территории!

– …людей пожалей!

– А с моими людьми все в порядке, товарищ начальник! Гражданские в безопасности, бойцы – наготове! О своих колхозниках заботься! Мы вас сюда не звали! Если все сказал – дуй отсюда!

Степан и Лучко переглянулись. На душе было тревожно, в голове роилось слишком много вопросов. От кого собрался защищать свои земли атаман? От бандитов? От пришлых? От народной милиции «Светлого пути»?

– Что вообще происходит? – спросил Степка, но Лучко лишь пожал плечами.

– Наше дело – маленькое, – сказал казак, грея в ладони рукоять шашки. – Если враг подойдет на расстояние выстрела – стрелять. Если ближе – рубить. Мне, в общем, все одно, лишь бы драка была честной.

– Ну, а мне что прикажешь делать? – почти вскричал Степан, глядя Лучко в глаза.

– Ты бы с батькой договорился подобру-поздорову, – ответил казак чуть озадаченно. – Мы с вашими не воевали, ты нам не враг… хотя и вызываешь подозрения.

На пороге появился товарищ Ольгин: лицо в пунцовых пятнах, костлявые кулаки сжаты, на залысинах – испарина. Лучко вальяжно поднялся со ступени и освободил комиссару дорогу. Посланник «Светлого пути» нервозно покрутил головой, потом зашагал, ссутулившись, прочь. На крыльцо вышел атаман и плюнул товарищу Ольгину вслед.

Степан наблюдал, как комиссар удаляется, скрипя от беспомощности зубами. Если кому и можно было в этой степи доверить секрет умершего армейца, то только ему. Чем не представитель советской власти? Это не какой-нибудь самозваный атаман с мелкодворянскими замашками… Нужно решаться, а то уйдет!

– Товарищ Ольгин! – закричал Степан, глядя на обтянутую черной кожей спину. Лучко подпрыгнул от неожиданности. Атаман, который собрался было зайти в приемную и закрыть за собой дверь, снова высунулся на крыльцо, взгляд его метал молнии. – Товарищ Ольгин! Я из Каменки!

Комиссар обернулся, на лице у него читалось недоумение и тревога. С первого взгляда было видно, что он желает поскорее убраться из станицы и Степан для него – лишь досадное препятствие.

Что делать дальше? Лучко уже тут как тут, атаман сбежал по ступеням, распахнулось окно, и в проеме показался денщик Егорка с пистолетом. Назвать код сейчас? Тогда его только глухой не услышит и он сам сведет на нет все свои предыдущие усилия сохранить тайну.

– Я хочу уехать с вами в «Светлый путь»! – горячо проговорил Степан. – Заберите меня в…

Лучко отвесил ему оплеуху. Удар был тяжелым, но Степан боли не почувствовал, только голова дернулась, словно шея стала гибкой, как пружина.

– Не будет скоро «Светлого пути»! – проговорил с горечью товарищ Ольгин. – Оставайся лучше здесь, тут у тебя еще будет какое-то время, чтобы пожить…

Сказав это, комиссар одернул полы плаща, повернулся на каблуках и пошагал к воротам. Степан проводил его обескураженным взглядом.

– Дурак! – Лучко сплюнул.

– Сколько волка ни корми… да?

Степан обернулся: атаман стоял рядом, скрестив на груди руки, и холодно улыбался. Взгляд его был тяжел, но Степка не отвел глаз.

– Я – гражданин Советского Союза!

Перед глазами возник калейдоскоп образов. Отец в парадной форме, последняя демонстрация на День Победы, пионерский галстук, переброшенный через плечо надетого на спинку стула школьного пиджака, вращающаяся стрелка наручного компаса, молодая мама красит ресницы, наклонившись к настенному зеркалу, дребезг велосипедного звонка, вспышка на Луне, увиденная через закопченное стеклышко, взрыв на горизонте, заливший станицу ослепительным светом. Если бы он знал, что Советский Союз существует, то давно покинул бы эти степи, и тогда, быть может, ему удалось бы вернуть часть жизни, которую считал безвозвратно потерянной. Хотя бы ее крупицы, хотя бы некоторые ощущения…

Удар по левой скуле прервал размышления. Рана на лице взорвалась болью, Степан покачнулся. Сквозь застлавшие взор сумерки он увидел, как атаман встряхивает отбитой кистью.

– Ты не гражданин, размечтался! – прошипел Ермаков. – Ты – дурной, упертый мальчишка, который только и может, что причинять неприятности – и себе, и остальным. И «Светлый путь» – не СССР.

– Да и вам далеко до царской России…

Атаман замахнулся, но остановился на середине движения, опустил руку, поправил задравшийся рукав казакина.

– Почему вы обманывали нас, говоря, что Союза больше нет? – спросил Степка, ощущая, как отекает скула. – Вы – лидеры общин… Если Союз не контролирует нашу степь, это не значит, что можно поступать как предатели.

– Знаешь что? – Атаман поджал губы. – Пожалуй, ты был прав – твои секреты не имеют никакого значения. По крайней мере – для нас. Ты мне больше не нужен. К тому же, – он, прищурившись, окинул Степана с головы до ног, – зараза, которую ты носишь в себе, уже начала разъедать тебе мозги. Лучко!

– Я! – Низкорослый казак поправил папаху и бросил встревоженный взгляд на Степку.

– В овраг его сведи, – пробурчал Ермаков, отворачиваясь к конторе.

Степан почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Не думал он, что атаман придет к такому решению. Собственно, он и так был смертником, но надеялся, что удастся побегать еще пару-тройку дней, и, чем черт не шутит, быть может, передаст проклятый код кому-нибудь… ну, хоть кому-нибудь, кто бы распорядился информацией должным образом.

– Что-что, батька? – Лучко удивленно заморгал, он тоже не ожидал такого оборота.

Ермаков побагровел, его черная борода встопорщилась, словно наэлектризованная.

– Оглох, что ли? – прорычал атаман. – Или ты успел побрататься с землячком из Каменки?

– Никак нет, – выдавил, помотав головой, Лучко.

– Выполнишь, или лучше дядю Митю отправить? – спросил, чуть смягчившись, атаман.

– Выполню, – ответил Лучко, бросая беспокойные взгляды то на Степку, то на Ермакова.

– Может, помощника дать?

– Сам справлюсь, батька. – Лучко достал из кобуры «ПМ», снял с предохранителя, взвел курок. – Чего уставился? – злобно прикрикнул он на Степку. – Поворачивай на сто восемьдесят и шагай! – Дуло пистолета смотрело Степке в живот.

– Поосторожнее там, – напутствовал своего человека атаман, – терять мальцу нечего, может фортель выкинуть.

– У меня не выкинет, батька, – ответил Лучко.

– И поскорее там, а то стемнеет скоро, – добавил Ермаков. – Каждый казак на счету.

– Так точно. – Лучко поднял пистолет повыше и бросил Степке: – Шевелись, давай!

Рядом появились другие казаки. Костоправ Козлов, вислощекий дядя Митя и прочие бойцы, участвовавшие в разгроме банды Седого Цыгана, все были при оружии, все – с хмурыми минами.

– Довыеживался… – слышал Степан у себя за спиной. – Упрямство – достоинство ослов, а человека оно до добра не доводит… Не любит батька, когда с ним дурочку валяют… «Молодой гвардии» обчитался, юнец зеленый… По отцовским стопам захотел пойти – сгинуть, чтоб ни крестика, ни могилки…

У самых ворот к Лучко обратился дядя Митя:

– А куда ты его поведешь, Коля? Червивую Канаву мы заполнили сегодняшними злодеями до краев. Не поместится он туда.

Лучко почесал рукоятью пистолета висок.

– М-м… – протянул он. – Значит, придется вести к коллектору. Далеко, но что делать? Не оставлять же его в терновнике, чтоб он вонял у нас под боком. Да еще и костянка… Нужно отвести его подальше.

– Да, – кивнул костоправ Козлов. – Веди хлопца к коллектору. Да не забудь потом люк хорошенько закрыть, чтоб ни одна спора не пробилась на поверхность.

– А ну, стоять! – прогремел за их спинами окрик.

Степан и казаки обернулись, к ним быстрым шагом приближался атаман. Все невольно воспрянули – решили, будто Ермаков передумал и сейчас отменит смертельный приговор. Как бы кто ни относился к Степану – сыну коммуниста, но добрый порыв всегда окрыляет, а злой – угнетает дух. Только у атамана было на уме иное.

– Держи свое барахло! – Ермаков швырнул Степке забытый в приемной противогаз, и тот на лету поймал его за шланг. – Лучко! – обратился атаман к бойцу. – Похоронишь его в этой штуке.

– Мой «слоник»… – вздохнул казак.

К атаману обратился костоправ:

– Если вы опасаетесь выхода спор, то на этом сроке риск…

– Заткнись, Козлов. Шибко умный, что ли? – Атаман грозно зыркнул на притихших казаков. – По местам все, или дел нет? У кого нет – тем срочно отдыхать, потому что ночка ожидается развеселая.

– Опять бандиты? – спросили атамана с легкой скукой в голосе. – Так положим и этих…

– Ясен пень – бандиты! – откликнулся Ермаков. – А если будете себя хорошо вести, то на огонек пожалует кое-кто более зубастый.

– О! Вот это дело! А то все бандиты, бандиты… – Казаки для виду посмеялись и принялись расходиться.

«Смеются», – мрачно подумал Степан. Чего бы им не смеяться: степь опалило ядерным пожаром, женщины и дети в убежище кукуют, обитатели пустоши как с цепи сорвались и двинули с насиженных мест подальше от радиоактивного очага, разбиваясь волнами об островки вроде станицы Трудовой или коммуны «Светлый путь», атаман намекает на то, что придется иметь дело с новым противником. Как тут не смеяться? Смешно же… Ха-ха.

Степан и Лучко вышли за ворота. На арматурных крючьях появилась новая голова, была она плешивой, на бледном, заросшем седой щетиной лице темным пятном выделялся гнилой нос сифилитика.

– Гриша Гуляка, – назвал бандитского главаря Лучко, заметив, что Степка поглядывает в сторону крючьев. – Увел в степь мою невесту два года назад, – проговорил он бесцветным голосом. – Как же жаль, что мне пришлось нянчиться с тобой, друг Степа, вместо того чтобы собственными глазами увидеть, как эта трухлявая башка катится по земле.

– Недолго нянчиться осталось, – отозвался Степан.

– Помалкивай, нехристь! – рассердился Лучко. – И пшел! Пшел!

Солнце только-только зашло, на западе висело роскошное зарево цвета остывающих углей, похожее на окно в иной сказочный мир. В мире том мамка была живой и молодой, и отец всякий раз возвращался домой, Левитан докладывал по радио об очередном достижении трудящихся, весело звенел велосипедный звонок, друган Вовик звал погонять по полосе препятствий, а потом – на ставок.

А здесь… здесь воздух был сер, такой же серой казалась дубовая роща, окруженная кольцом терновых кустов. Серая сухая трава хрустела под сапогами, и рядом шел такой же серый человек с серым взглядом. Ну, ничего, скоро его примет тот закатный мир и встретят родные. Трудно было не верить в жизнь после смерти, стоя одной ногой в могиле.

– Стой! Куда попер?

Степан удивленно обернулся, бросил вопросительный взгляд на своего сопровождающего.

– Не видишь? По копаному пошел, огород это чей-то.

Обработанный участок земли, который действительно оказался под ногами, был уже порядочно затоптан копытами, то тут, то здесь поблескивали, отражая скупой свет, стреляные гильзы. Очевидно, это наследили бандиты.

– Левее возьми, – распорядился Лучко.

Они вышли к дубкам, пробрались по тропинке между раскинувшими колючие ветви терновниками, двинули через сгустившийся под деревьями серый сумрак. Пугливые белки сигали с ветки на ветку над их головами и роняли желуди. Одичавший кот поглядел на них безумными глазами и поспешил спрятаться в кусты.

С каждым шагом Лучко нервничал все сильнее. Степан услышал, как тот бормочет ругательства – почти как святой Алексейка, только разнообразнее. Поначалу Степка подумал, что казак клянет приказ атамана и судьбу в целом, но затем различил в бормотании фразы вроде «красное отродье», «красноперый предатель» и понял, что Лучко настраивает себя на нужный для казни лад. К собственному удивлению, сам Степан ощущал спокойствие. Радовала мысль, что наконец перестанет болеть ожог.

За дубками был пустырь, на котором зарастали травой кузова пожженных пришлыми грузовиков. Протопав еще метров двести, Степка увидел запущенный парк и вздымающуюся над ним крышу Дома культуры. Вымытая дождем черепица была как новая, в высоких окнах отражался закатный свет.

– Приехали, – объявил Лучко.

На этом краю пустыря чахлая трава походила на свиную щетину, из-под тонкого слоя земли выпирали бетонные плиты. Массивный чугунный люк, ведущий в коллектор, был наполовину засыпан мусором, Степан увидел его не сразу.

– Открывай, – распорядился Лучко, он не опускал пистолет и держался все время на безопасном расстоянии.

Степан положил противогаз на землю и склонился над люком. Ценой неимоверных усилий и при помощи «такой-то матери» ему удалось сдвинуть люк. Открывшийся колодец осветили лучи угасающего дня, Степка увидел выстилающий дно слой давно засохшей грязи и выпирающий из нее собачий скелет. С закраин люка потекли ручейки земли.

Грянул выстрел. От неожиданности Степан едва не упал в колодец. Он рывком обернулся и увидел, что Лучко стоит, направив «ПМ» дымящимся дулом в небо.

– Что смотришь? Проваливай давай! – зло бросил казак Степке. – Не возьму я грех на душу, все равно ты не жилец…

Степан все равно ничего не понимал. Он по-прежнему ощущал лежащую на себе тень смерти.

– Наши не станут проверять могилу, в которой лежит зараженный костянкой трупак, – проговорил Лучко. – Убирайся куда подальше!

– Спасибо, – тихо сказал Степка.

– Если хочешь отблагодарить, то исчезни, – ответил Лучко, пряча пистолет. – Если ты подашься в «Светлый путь», об этом станет известно атаману и он строго с меня спросит.

– Я понял, – отозвался, отступая, Степан.

– «Слоника» забери! – махнул рукой Лучко. – И топай!

Степан подобрал противогаз. Ощущение нереальности происходящего все еще не покидало его. Мысли с трудом ворочались в голове, зато дышать стало легче. Перед внутренним взором возник образ степи – вот куда нужно уходить. Как ни странно, его снова отпускают в пустошь, в этом уже угадывается некое провидение. У него ведь был приблизительный план – проверить карманы мертвого красноармейца, а потом найти село Степное, где раньше находилась отцовская часть. Таким макаром и следовало действовать.

Степан сорвал респиратор, оставил его болтаться на лямках под подбородком, вдохнул наполненный вечерней прохладой воздух. Он повернулся к парку и Дому культуры, шагнул вперед, наконец, почувствовав себя свободным человеком.

Зашуршала трава, ветер, дующий в спину, пахнул вольерной вонью. Степан крутанулся на каблуках. Первым, кого он увидел, был Лучко. Казак стоял, опустившись на одно колено, правой рукой он силился выхватить пистолет, левой сжимал торчащий из груди прут. В следующую секунду Степка понял, что это вовсе не прут, а самая настоящая боевая стрела с оперением. Это кто же пользуется в их краях такой дикой стариной?

И только затем он увидел, как от сумрака, царящего в дубках, отделились пять силуэтов. Степан кинулся к Лучко. Тот как раз смог вытянуть из кобуры «ПМ», но стрелять сам не стал, а вложил пистолет в Степкину ладонь.

Степан долго не раздумывал. Снял оружие с предохранителя, вскинул руку в сторону неприятеля…

И решил, будто он бредит. В его сторону мчали, разматывая на бегу веревки, существа, которые явно не являлись пришлыми, но в то же время их нельзя было назвать людьми. Бесформенные головы и перекошенные асимметричные лица, конечности разной длины, бугристые туловища, больше похожие на мешки, беспорядочно заполненные костями и потрохами. Одежда… точнее – не одежда, а попытка прикрыть наготу, – заскорузлые тряпки, намотанные как попало. Оружие – палки, колья, луки, примитивные топоры с прикрученными проволокой кусками железа вместо лезвий.

Пока Степан изумленно пялился, расстояние между ним и приближающимися существами сократилось вдвое.

– Стреляй, собака! – простонал Лучко, он больше не держался за стрелу; на посиневших губах казака выступила кровь.

Степан стиснул спусковой крючок. Одно из существ оступилось, схватилось за бок. Нападающие были уже так близко, что целиться стало невозможно. Вонь бродяжьего пота, нечистот и гноя накатила удушливой волной. Степан пуля за пулей высаживал магазин, стреляя веером. Вот один из уродов рухнул, прокатился по траве кулем и забился в конвульсиях, вырывая скрюченными пальцами траву. Вот голова второго лопнула, поймав пулю, однако страшилище продолжило бег, не сводя залитых кровью глаз со Степана и не опуская заточенной и обожженной для крепости палки.

Лучко вскочил на ноги с воплем, от которого даже у Степки кровь застыла в жилах. Казак рванул шашку из ножен, ударил ближайшего урода снизу вверх, разрубив ему бедро. Развернулся, отбил направленный ему в грудь кол, снова ударил.

Степан выпустил последнюю пулю прямо в оскаленную пасть, что распахнулась в метре от его лица. Осколки гнилых зубов брызнули в стороны костяной шрапнелью. Поскольку неприятель не хотел униматься, получив смертельную рану, а все еще размахивал дубиной, Степан кинулся на него и добавил несколько раз рукоятью пистолета по шишковатой голове, по разновеликим глазам, по хрящеватому носу.

Через миг выяснилось, что они стоят с Лучко вдвоем среди трупов безобразных при жизни и еще более отвратительных после смерти существ.

– Кто… это… такие?.. – Степан с трудом унял дыхание. Понимание маячило вдали, нужно было просто привести мысли в порядок, но сделать это сейчас казалось невозможным.

Лучко в ответ матюгнулся, а потом простонал:

– У меня легкое пробито.

– Ничего. – Степан хлопнул его по плечу. – Считай, что у тебя вроде занозы, только большой, ваши костоправы залатают. – Он поглядел в сторону станицы. – Пошли, что ли, обратно. Везет тебе: раз-два – и дома.

Казак утер выступившую на губах кровь и удивленно поглядел на Степку.

– Не глупи, братуха. Вот тебе патроны. – Лучко протянул ему запасной магазин. – Убирайся, бога ради! Твою пальбу услышали хлопцы, скоро придет подмога. А ты бери ноги в руки и проваливай!

Степан кивнул:

– Ладно.

Он еще раз окинул взором уничтоженных уродов. Ну и мерзость… Откуда они взялись? Сначала сюда нагрянули бандиты, а потом и эти… А еще товарищ Ольгин приезжал о чем-то договариваться с атаманом. Быть может, и бандиты пожаловали под стены станицы не грабить и убивать, а в поисках спасения? Спасения от неведомой опасности, которая сегодня была высвобождена и о которой знали как атаман, так и товарищ Ольгин.

Степан побежал в сторону Дома культуры. Сначала – тяжело и со скрипом, затем все легче и быстрее. Хочешь жить – помчишь как миленький.

Перебравшись через бурелом, он оказался в парковой аллее. Некогда вымощенная плиткой дорожка скрывалась под слоем палой листвы, некоторые сорняки вытянулись до высоты нижних ветвей деревьев. А когда-то здесь прогуливались мамочки с колясками, девчонки играли в «классики», а степенные старики собирались на скамейках поточить лясы.

У заколоченного входа в Дом культуры Степан перезарядил пистолет. Восемь патронов в магазине – немного, когда ты один против всей степи. Но уже достаточно, чтобы не чувствовать себя вынутой из раковины улиткой.

Поразмыслив, Степан решил не надевать респиратор. Да, в воздухе наверняка присутствовали радиоактивные частицы, и по уму – следовало защитить органы дыхания. Но сколько осталось той жизни? Уж лучше подышать напоследок полной грудью.

Еще был противогаз-«слоник», заляпанный черной вражьей кровью. Тоже пусть остается на всякий пожарный. Найти бы для него только сумку. А помимо сумки пригодился бы нож да что-нибудь из съестного. И одежду не помешало бы другую подыскать, а то эта – все в прорехах, точно у подзаборного оборванца.

Следовало заглянуть в пару домов, все приличные вещи местные жители уволокли за забор, но что-нибудь наверняка осталось. А ему сгодится и это «что-нибудь».

Застрекотали автоматы. Повертев головой, Степан понял, что стреляют не в роще, где остался дожидаться подмоги Лучко, а возле самой станицы. Причем били на этот раз не одиночными, как днем по бандитам, а длинными расточительными очередями, словно работали по противнику, приближающемуся плотным строем.

Степан обежал Дом культуры, спустился, придерживаясь за стволы и ветви деревьев, по крутому склону на ближайшую улицу. Вдоль просевших, оплетенных плющом заборов вела узкая, заросшая травой грунтовка. Этот путь выводил к старой свалке и котельной, за ними начиналась полоса колхозного недостроя, а дальше – поля.

Смущала непрерывная и даже какая-то исступленная стрельба. Похоже, возле станицы шел нешуточный бой. Из-за этого шума Степка не сразу уловил новый тревожный звук: приглушенный гомон и шарканье. В просвет между домами, сквозь стену бурьяна он увидел, что по параллельной широкой улице Мира в сторону поселения Старого Режима движутся толпы или, точнее, орды гротескных существ. Это были собратья тех уродов, полдесятка которых положили они с Лучко. Движение напоминало майскую демонстрацию, столь многочисленными были ряды. Вместо знамен, портретов вождей и лозунгов над головами покачивались копья и бердыши.

Степан шепотом матюгнулся и поспешил укрыться за ближайшим дощатым забором. Впрочем, если хоть одному уроду вздумается сунуть рыло на эту улочку, то забор не поможет. Нужно было убираться из Трудового как можно скорее и как можно дальше…

В следующую секунду Степана прошиб холодный пот. А вдруг близлежащие поля и окрестная степь кишмя кишат этими существами? А вдруг они – как муравьиное полчище, что может покрыть землю живым ковром? Имеет ли смысл в таком случае выбираться на простор?

Ветер предупредил об опасности. Характерный душок гниения и нечистот трудно было не узнать. Уроды приближались со стороны Дома культуры.

Степка перемахнул через забор, от шествия по улице Мира его отгораживал сарай, чьи двери оказались гостеприимно распахнутыми. Затаившись во тьме среди старых ведер, рассыпанного угля и погрызенных крысами мешков, Степка наблюдал сквозь щель в стене за происходящим на улице. Вот, повторив маневр Степана, по склону на дорогу спустилась пара уродов. Неприятным сюрпризом стало то, что одно из существ было вооружено винтовкой Мосина с примкнутым штыком. Уроды принялись озираться и шмыгать носами. Пока один из них – крупный, настоящий верзила, с винтовкой – по-птичьи крутил головой, второй – мелкий, вооруженный ржавыми топором – упал на четвереньки и принялся обнюхивать траву. Степан перехватил рукоять пистолета покрепче. А затем его взгляд упал на старые вилы, подвешенные на стене под самым потолком.

Что-то с ревом взрезало воздух, грянул взрыв. С потолка посыпалась труха, и, как назло, – в глаза. Степан замотал головой, силясь проморгаться. Когда он снова выглянул наружу, то оба урода уже перебрались через забор и теперь вглядывались, подергивая рылами, в темноту за порогом сарая. Первым пошел мелкий, он скалил крысиные зубы и нервозно поигрывал топором. Верзила же застыл с винтовкой посреди двора.

Степан выпрыгнул из темноты, ударил мелкого в горло вилами, пихнул его спиной на штык винтовки верзилы, затем ушел с линии возможного выстрела вбок. Но верзила не стал стрелять через своего приятеля, он задергал «мосинкой», пытаясь выдернуть застрявший между ребер мелкого штык. Степан воспользовался шансом и набросился на верзилу с голыми руками. Сбил урода с ног – существо оказалось неустойчивым из-за асимметрии туловища, – навалился сверху и вцепился в липкое от пота вражеское горло обеими руками.

Он лежал на земле лицом к лицу с существом, до боли в мышцах и костях сжимал подергивающуюся глотку, ощущая, как пальцы продавливают плоть, а сам думал лишь о том, что более мерзкого отродья видеть ему за всю жизнь не приходилось. Не лицо – а морда, сплошь заросшая розовым диким мясом и бугрящаяся опухолями. Не глаза, а два гнойника в складках тухлого мяса. Не рот, а помойка, ощерившаяся острыми осколками зубов. Неужели это «продукт» базы по переделке людей, организованной, по словам покойного деда Бурячка, в Ростове? Тогда понятно, почему по Ростову долбанули ядерной боеголовкой… Жаль, что не всех уродов накрыло, очевидно, немалая часть разбежалась и поперла, словно саранча, во все стороны. Да – словно голодная и очень злая саранча.

Верзила хрипел и разевал пасть в беззвучном крике. Он принялся колотить кулачищами Степана по спине, потом ударил в ухо, а затем, лишившись сил, взялся царапаться.

Степан же зажмурился, чтоб не видеть страшных корч, и продолжал душить. А вдали продолжали грохотать выстрелы и от взрывов содрогалась земля. Оставалось только надеяться, что это казаки применяют против нечисти крупный калибр и реактивные гранатометы, а не наоборот.

Когда верзила перестал дергаться и обмяк, Степан, наконец, разжал пальцы. Прошло всего-то несколько минут, но в его восприятии эта изнурительная борьба тянулась не меньше часа. Но вроде бы все прошло тихо. Только теперь шея в царапинах и в ухе звенит.

Он подобрал «мосинку» верзилы. Оружие было неопрятным, жирным на ощупь, но винтовка есть винтовка. Когда Степка жил в Каменской общине, у него помимо охотничьей двустволки тоже была «мосинка», но она сгорела вместе с фруктохранилищем. Ржавый топор мелкого уродца он тоже сунул за пояс – пригодится.

Затем Степка затащил трупы в сарай, накрыл их пустыми мешками. Выглянул наружу: уже совсем стемнело, но в стороне станицы сияло багровое зарево. На окраине Трудового фыркнуло и взревело: огненная стрела пролетела по дуге над брошенными жилыми кварталами, над парком, Домом культуры, дубовой рощей и врезалась в холм, на котором находилось поселение Старого Режима.

История повторялась, где появлялся он, туда приходили смерть и разрушение. Не имело значения, в каком виде: с окруженными неоновым сиянием «блюдцами» или с полчищем богомерзких уродов, вооруженных чем попало: от самых примитивных луков до реактивных систем залпового огня.

Бежать надо было! В степь! Подальше от людей!

Эта самая первая мысль, пришедшая ему в голову сразу после встречи с умирающим от костянки красноармейцем, похоже, была единственно верной.

И сколько людей лишилось жизни лишь потому, что он не послушался голоса разума, а действовал как сопливый мальчишка!

Но стоять и корить себя было не самым удачным решением, учитывая, что по улице Мира все еще тек поток вооруженных нелюдей. Количество уродов уменьшилось, но их все равно было слишком много для одного юного бойца, находящегося не в лучшей форме.

Послышался низкий натужный рокот. В небо всплыли огни: с поля за Трудовым стартовало «блюдце». Летательный аппарат, двигаясь на малой высоте, развернулся над окраиной. Степан, прижавшись спиной к стене сарая, наблюдал. Таких «блюдец» он еще не видел, не было неонового сияния, не было изящных обводов. Огромная металлическая калоша, казалось, состояла из собранных на сырую нитку частей, многие из которых принадлежали раньше машинам людей. Эта конструкция покачивалась над домами, заунывно скрипя всем корпусом.

Была ли эта махина десантным судном? А может – каким-нибудь грузовиком или скотовозом? Да, скотовозом, на котором доставили в окрестности Трудового всю нечисть, что штурмует сейчас казацкое поселение. Тогда понятно, как армия уродов оказалась под стенами Старого Режима так быстро.

Зазвенело стекло. Степан выглянул из-за угла и увидел, что возле веранды соседнего дома хозяйничает еще одно существо. Тыквоголовый горбун крутил в лапах деревянного петрушку с ручками и ножками на шарнирах. Существо недоуменно оглядывало и обнюхивало игрушку, словно не могло вспомнить, что это и для чего нужно. Из разбитого окна веранды выпрыгнул второй «красавчик» и с ходу сунул рыло к кукле. Первому это не понравилось, вспыхнула яростная собачья драка. Трудно было даже представить, что сделали пришлые и какой злой волей они для этого обладали, чтобы превратить советских людей в эдаких бесноватых образин.

Степан воспользовался моментом, пробежал, прячась то за забором, то за кустами сирени.

Снова зарокотало. Над полями поднялся второй летающий транспорт, развернувшись над домами, он взял курс в сторону Ростова. Сколько же дребезжащих корыт забросили сюда пришлые?..

А возле поселения по-прежнему шел бой. И интенсивность его не снижалась, авось найдется у бойцов Старого Режима по патрону на каждого нелюдя. Каменские не смогли отбить нападение, может, хоть казаки покажут пришлым, где раки зимуют.

Степан не останавливался, он целеустремленно двигался к окраине. Ветер доносил тревожные запахи то с одной стороны, то с другой, но больше уродов на глаза ему не попадалось. А главное – он сам не попал в поле зрения врага.

Улица закончилась, предстояло пересечь очередной пустырь – старую свалку. А это – почти триста метров открытого пространства. Степан, не долго думая, свернул вбок, прошел вдоль огородов, затем – прокрался за поросшими травой кучами печного шлака к котельной, а уже оттуда рванул по самому короткому пути к грудам бетонных блоков и фундаментам недостроя.

На этом отрезке удача ему изменила. По нервам ударил вопль, похожий на визг кастрируемого кабана, и в тот же момент Степан увидел целую группу уродов, идущих, очевидно, по его следу. Впереди была пара мелких нюхачей, а за ними – с десяток верзил, вооруженных чем попало. Рявкнула винтовка, пуля пропела у Степана над головой и со звоном срикошетила от бетонного блока.

Недострой, похожий на поросшие молодым лесом руины древней цивилизации, скрыл Степана от глаз преследователей. Уроды продолжили стрелять, но больше от своего скудоумия, чем с какой-то пользой.

Степан пробрался через груды ощетинившегося ржавой арматурой бетонного лома и коварные канавы, истинную глубину которых скрывала высокая трава. А дальше были поля и лесополосы – до самой старой Каменки. Степан отыскал в свете восходящей луны старую грунтовую дорогу – она заросла не так сильно, как стелющиеся по обе стороны поля, – и побежал сначала по колее, а потом нырнул в бурьян. Тут он почти сразу наткнулся на свежие тропинки. Кто-то совсем недавно ломился через эти заросли напрямик. Степан выбрал дорожку, которая вела приблизительно в нужную сторону – в глубь поля – и побежал, пригнув голову, вперед.

Меньше чем через минуту Степан столкнулся нос к носу с очередным уродом. Одетый в пальто на голое тело, кривоголовый увалень, вооруженный кувалдой, напоминал душевнобольного, сбежавшего из психбольницы. Степана в свое время обучали азам штыкового боя, под присмотром старосты Ивана, знавшего толк в том, как надо колоть, каменские ополченцы усердно шлифовали несколько базовых движений. И теперь этот навык вспомнился сам собой. Прежде чем урод смог замахнуться кувалдой, Степан успел погрузить штык в его голое пузо, провернуть и выдернуть обратно вместе с добрым куском ливера.

От медленной и тяжелой кувалды увернуться было нетрудно. На второй замах у неприятеля силы не осталось, урод, шумно дыша, упал на колени.

Степан не стал его добивать, помчал дальше. Тем более что неприятель уже наступал на пятки, а кроме того, и впереди, и сбоку теперь уже отчетливо слышалась возня и полоумное бормотание. То ли это был сильно отставший и заблудившийся арьергард армии уродов, то ли – выставленное вокруг Трудового оцепление. За зарослями и в потемках было ничего не разглядеть, существа ориентировались на звук и на запах. То и другое помогало и Степану; к тому же он хорошо знал эти места – все-таки не один раз приходилось ходить через поля в школу. Но нужно было как-то стряхнуть с хвоста преследователей, поля закончатся километра через полтора, снова расстелится степь, в которой все просматривается от горизонта до горизонта.

Неподалеку находилась насосная станция: пара неказистых строений на забетонированном пятачке в окружении ив. От станции было недалеко до лесополосы, разделяющей два поля. Степан решил попытать счастья в той стороне.

Раздвинув бурьян, он увидел перед собой серый причудливый силуэт. Штык царапнул железо, Степан понял, что перед ним старая машина. Причем не наша, а выдранная «с мясом» часть «блюдца».

Степан оглянулся: треск сухих стеблей, предвещающий приближение погони, был все громче. Скоро уроды будут здесь, остались какие-то минуты, а может – меньше.

Он зашел за обломок «блюдца» и оказался на обширной проплешине, выжженной пролившимся топливом. В лунном свете тускло мерцали друзы, обычно появлявшиеся на таких местах. Степан остановился, поляна, густо усеянная крупными кристаллами, в другое время могла бы показаться ему красивой. Не хотелось повредить неосторожным движением ажурные структуры – плод союза нечеловеческой технологии и земной природы.

Бурьян раздвинулся, являя бугристую рожу очередного урода. Степан рывком развернулся и стиснул спусковой крючок. Трофейная «мосинка» послушно гаркнула, урода отбросило в сторону.

– Куда торопишься… Все у меня успеете! – проговорил он, а затем снова повернулся к друзам.

Так вообще-то было запрещено делать, поскольку отравишься – не откачают. Получили они в свое время всей Каменской общиной этот печальный опыт: в один день сразу четыре могилы пришлось копать. Но у него имелся старый противогаз, авось пронесет.

Степан врезал сапогом по ближайшей друзе, кристалл раскололся с печальным звоном. Вдавив каблуком обломки в покрытую запекшейся коркой землю, он растер их в порошок. Затем клацнул затвором винтовки и вытряхнул из ствола патрон. Вынул из гильзы пулю, высыпал порох на измельченный кристалл.

– Быстрее-быстрее… – подгонял он сам себя.

Сняв штык, Степан зачиркал им по стволу, высекая искру. За его спиной заметались верхушки сорняков. Судя по треску и шарканью, сквозь заросли пробиралась целая толпа.

Искра упала на порох, точно золотое зерно. Тут же взметнулось огненное щупальце, которое мгновенно слизнуло с лица Степана ресницы и проредило ему брови. В тот момент он старался не дышать, но все равно ощутил в глотке онемение, вызванное оказавшимися в воздухе компонентами топлива пришлых. Пламя из ярко-красного стало белым, над проплешиной прокатилась волна жара; бурьян качнулся, сгибаясь под тяжестью взрывной волны. На другой стороне поляны уже кривлялись и размахивали разнообразными смертоносными железяками преследователи. Прежде чем натянуть противогаз, Степан увидел, как огненные блики легли на покрытые вонючей испариной нечеловеческие рожи, сделав очевидным выражение ужаса в разновеликих глазах. Прижав фильтр противогаза к себе одной рукой, Степан кувырком нырнул в заросли. Реакция распространилась на остальные друзы, засияло так, что ночь стала днем. Бурьян вспыхнул. Если бы не вчерашний влажный день, то сорняки горели бы вообще словно порох, но и сейчас они занялись будь здоров. Степан бежал к насосной станции, ощущая спиной адский жар и молясь, чтоб резиновая маска на его лице не приварилась к коже. Сквозь запотевшие стекла очков он уловил светлый контур: это было одно из строений станции. Вот уже и под ногами не рыхлая земля, а зацементированный двор.

Степан разглядел на фоне стены темный провал окна. Само собой, местные… а может – не местные, но бандиты, которые до падения Каменской общины проникали на эту территорию, перевернули все внутри вверх дном в поисках того, что могло бы пригодиться.

Степке же нужно было лишь одно: укрытие. Он ввалился в окно, упал на засыпанный отвалившейся штукатуркой пол, выхватил пистолет. Тут же сел возле проема и выглянул наружу.

Это была наводящая дрожь картина. Заросли пылали, и с каждым мгновением площадь пожара увеличивалась. Несколько уродов, вопя и теряя куски мяса, пробирались сквозь пламя следом за Степаном. Судя по всему, до насосной станции им было не дойти. Над прогалиной с друзами поднимался колонной огненный смерч. Обломок «блюдца» мелко подпрыгивал и пытался вращаться, словно кусок льда, очутившийся на раскаленной докрасна сковороде. Степану эти вибрации не понравились, он бросился на пол, прикрыл голову руками. И тогда на прогалине рвануло. Да так, что вспышка осветила всю округу и загрохотало, будто луна рухнула с небес на землю. Сквозь оконные проемы внутрь станции хлынула лавина огня. Степан почувствовал, как от удара взрывной волны строение качнулось, будто собралось подняться в воздух. Что произошло дальше, Степка уже не запомнил.

Глава 4

В первый день пути Степан вернулся на место роковой встречи с умирающим всадником. Было опасно возвращаться на территорию каменской общины, но не более чем оставаться в окрестностях окруженного уродами Трудового. В тех краях Степка знал степь как свои пять пальцев и даже лучше. Примет было полно – подбитая «тридцатьчетверка» с задранным стволом, фрагмент фюзеляжа «блюдца», россыпи розовых друз на земле, воронки и рытвины, груды проржавевшего железа.

Трупа на положенном месте не оказалось. Степан нервно рассмеялся: чего-то такого он в глубине души и ожидал, хотя это и было невозможно. Волки подчистили? Наверняка бы остались следы их пиршества. Но на подстилке из примятого ковыля – ничего, кроме затвердевшей желтоватой пленки, образованной осевшими спорами.

Воображение упорно рисовало пугающую картину: живой скелет поднимается, поплотнее запахивает на себе пыльник, натягивает на череп капюшон, потом жадно принюхивается. Он ищет юнца, которому доверил свой секрет. В его мертвых гноящихся глазах отражается лунный свет. Костяной остов уверен, что мальчишке не скрыться и что вскоре их пути пересекутся вновь.

Степка быстро огляделся: в какой-то момент он был уверен, что скелет поджидает его в засаде за обломками «блюдца» или за танком и что сейчас мертвец выпрыгнет из-за укрытия, как чертик из табакерки, и кинется на него, скаля безгубый рот в торжествующей усмешке.

Справившись с нахлынувшим ужасом, Степан попытался найти рациональное объяснение этому исчезновению. Возможно, мертвеца забрали пришлые: точно так же, как и жителей каменской общины. Ведь после налета он не нашел не только живых, но и тел погибших… Скорее всего так и случилось. Зачем и почему – человеческим умом пришлых не понять, за исключением того, что все их старания направлены во зло людям.

Степан еще раз обошел место встречи, тщательно обходя замаранный спорами ковыль, а потом повернулся на восток: где-то там, за горизонтом, утопающем в утреннем свете, находилось село Степное. Шанс найти след отца был мизерным, но не сидеть же сложа руки.

На второй день пути Степан увидел корову красной масти и подумал, что ему мерещится. Корова была изможденной и понурой, опустив голову, она брела через степь. Степан, собственно, делал то же самое. На шее у коровы была веревка с оборванным концом, медный колокольчик глухо дребезжал, словно консервная банка. На приличном удалении за скотиной следовали волки, Степану стало ясно, что это животное в любом случае обречено.

Он преградил корове путь, буренка остановилась с отстраненным видом и флегматично замычала.

– Что ж ты так… – пожурил Степан и погладил ее осунувшуюся морду. – Сбежала? Заблудилась?

Корова дергала ушами и отмахивалась от слепней грязным хвостом.

– И что прикажешь с тобой теперь делать?

Степан бросил взгляд на волков: серые, почти неразличимые на фоне пожухлого ковыля точки то сливались с горизонтом, то снова становились различимыми.

Жрать хотелось неимоверно. По-волчьи. Он же отправился искать военную часть отца без припасов. Да и где их было взять? В осажденном Трудовом? В Каменке? Или, быть может, следовало охотиться с «ПМом» на зайцев? На сайгаков? На дроф?

Увы, Степка не был снайпером, а патронов и так остался мизер. Он надеялся через пару дней выйти к военной части и уже в ее окрестностях отыскать, чем поживиться. В пути он понял, что был не прав. Вполне могло оказаться, что, достигнув Степного, уже не останется сил на охоту или раскопку подвалов со старыми припасами.

И вот на тебе – корова… Стоит, покорно опустив голову. Мяса в ней, конечно, многовато для одного человека, но волчки, пожалуй, помогут – подберут остальное.

Степан достал из-за пояса подобранный в Трудовом топор, прицелился, собираясь ударить обухом в уязвимое место между рогов.

– Ты не обижайся, если что… – пробормотал он, удобнее перехватывая топорище.

Корова опустила взгляд, точно ей было тошно смотреть на приготовления палача. Степан с полминуты постоял, держа топор над головой, затем плюнул и вернул инструмент за пояс. Почесав лоб, он обошел скотину. Так, вымя переполнено, свисает, как бурдюк, почти до земли.

Не было возможности помыть руки с мылом и надеть на себя чистый передник. Не было возможности ополоснуть вымя и вытереть его полотенцем. Что поделать – полевые условия.

– Ты только не лягни меня, – попросил Степка. – Не знаю, как там тебя зовут… Я же тебя не ударил, и ты тоже постарайся держать себя в руках.

Он присел справа от коровы, подставил под вымя прорезиненную маску респиратора. Чаша получилась никудышная, мелкая, но ничего лучше не было.

– Так… – Степка боязливо потянулся к вымени. – Мне это тоже все не нравится…

Когда мамка доила корову, для нее это было вроде ритуала. Сначала поговорит со скотиной, погладит ее, потом помоет вымя, помассирует каждую его долю, чтоб отдача молока была больше. Если ладони холодные или сухие – разотрет их и только затем возьмется за соски.

Степан же опустил все эти приготовления, сжал два передних соска и потянул вниз. Корова замычала и хлестнула Степку хвостом. В свете солнца блеснули две тонкие, словно паутинные нити, сизые струйки.

Первое молоко он спустил на землю и лишь затем принялся наполнять «чашу». А наполнив – напился. И тут же продолжил дойку. Наполнил респиратор еще раз и снова выпил. Сразу же почувствовал сытость, даже слегка замутило: молоко было жирноватым, тяжелым для желудка после нескольких дней голодухи. И все же Степан опять взялся за соски: сдоил все на землю, чтоб облегчить корове вымя.

Где-то поблизости рыскали волки, высоко в небе пролетело «полублюдце», но он продолжал заниматься делом до тех пор, пока молоко не иссякло.

А после поднялся, встряхнул ноющими от непривычной работы руками.

– Спасибо, в общем… – сказал он. – И что теперь с тобой делать? Жалко оставлять волкам. Пойдешь со мной?

Вопрос был глупый, не было мест для коров в его кочевой жизни, до предела насыщенной в последнее время взрывами и перестрелками. Тут бы больше конь сгодился.

Корова будто прочитала его мысли. Сухо звякнул колокольчик, буренка поплелась себе дальше, хрустя сухим ковылем. Степан же двинул в противоположную сторону.

Волки, как ни странно, увязались не за коровой, а за ним. Стая принялась осторожно сокращать дистанцию, заходя на Степку широким фронтом, чтобы отсечь возможные пути отступления.

Когда у тебя в руке «ПМ» с полным магазином, а за поясом топор, то может появиться ложное чувство самоуверенности. Особенно когда дело приходится иметь со зверем, что не крупнее собаки. Но волки способны на разнообразные охотничьи хитрости, кроме того, они знают каждую пядь своей территории. И плевать им, что перед этим ты выжил в боях против пришлых и мерзких человекоподобных порождений.

Степан поднялся на курган и увидел у его подножья с противоположной стороны семь поджидающих серых хищников. Это была классическая засада. Бежать? Некуда. К тому же он – не олень быстроногий, чтоб суметь оторваться от стаи. Драться? Видимо, придется, хотя патронов на всех не хватит…

Он поднял пистолет двумя руками. Выбрал самого крупного зверя, спустил курок. Волк заверещал, закрутился на месте, поливая траву кровью. Его собратья прыснули в стороны. В тот же миг Степан необыкновенно остро почувствовал направленный ему в спину взгляд и даже услышал мягкие шаги. Загонщики уже были за спиной!

Он развернулся и выстрелил. Пуля ушла в «молоко», бегущие на него волки не сбавили шага. Сначала бросились справа, мощные челюсти защелкнулись на предплечье стальным капканом. Клыки пробили макинтош, вошли в тело. Степан взмахнул рукой в тщетной попытке освободиться, в тот же момент на него набросились слева. Второй волк вцепился в макинтош сзади и рванул на себя. Степан пошатнулся и упал. Все происходило так быстро и так нелепо, что он не успел даже испугаться. Правую руку продолжал, ворча, терзать зверь, но Степка все же смог выстрелить в третьего волка. Кровь из раны на шее плеснула до самого неба, однако это уже не могло изменить расстановку сил. В лицо Степану смрадно дышал четвертый волчара, а всего в стае было не меньше двух десятков животных.

Вдали грянуло, и в боку у вожака, застывшего над Степаном, образовалась дыра. Послышалась череда сухих щелчков, заплясали фонтанчики земли. Кто-то отделил Степана от стаи, выпустив очередь из автомата. Причем произошло это в опасной близости от его ног, а одна из срикошетивших пуль зарылась в землю у самого уха.

Волки отступили, потеряв почти десяток охотников. Последний замешкавшийся хищник упрямо попытался вонзить клыки Степану в живот, пришлось выстрелом в упор выпустить ему мозги.

Когда все закончилось, Степан не стал переводить дух. Кто знает, с кем на сей раз свела судьба и зачем было кому-то тратить патроны, чтоб спасти ему жизнь. Быть может, кто-то просто не захотел, чтоб будущий раб оказался с сильно порченой шкурой.

Степан переметнулся за выпирающую из тела кургана глыбу. Зашарил взглядом по степи, но, к своему недоумению, не смог сразу найти стрелков. Поблизости не наблюдалось ни людей, ни их лошадей. Неведомые будто с луны свалились, подобно пришлым. Подозрения вызывали лишь невысокие кусты терна возле соседнего кургана.

Пуля тяжело клюнула в глыбу, выбив из нее облако пыли. Степан втянул голову за камень.

– Кто такой? Что за фортели выкидываешь? – прокричали из степи, но не со стороны кустов, как ожидал Степка. – Выходи с поднятыми руками!

Ага, сейчас. Воробей он был стреляный в прямом смысле. В магазине «ПМа» оставалась пара патронов, значит, песенка до конца не спета.

– А вы кто такие? – полюбопытствовал он. – Что вам надо? Зачем прячетесь?

– Так все тебе и расскажи! Выходи, мы не причиним тебе вреда, если у самого злого умысла нет!

Ну, конечно. Степан по своему опыту уяснил, что после этих самых слов обычно и начинается пальба да мордобой.

– Мы чуть портки не обмочили со смеха, когда ты корову доил! – прозвучал новый голос. – Мы подумали: мля! Да у этого парня доброе сердце! Будет жаль, ежели волки растянут его кишки по степи! Выходи! Если бы мы хотели тебя шлепнуть, ты бы давно уже поливал ковыль кровью!

Степан набрал полную грудь воздуха, словно в прорубь собрался нырнуть. Затем встал в рост. Руки он держал поднятыми, пистолет из ладони не выпускал.

– Я иду своей дорогой, а вы – своей! – проговорил он, ожидая в любой момент порцию свинца. – Спасибо за помощь, конечно, но давайте просто разойдемся по-хорошему!

На желто-сером поле метрах в двухстах от кургана вспухли три бугорка. В следующий миг бугорки превратились в людей, облаченных в армейские маскировочные халаты с капюшонами. И оружие у них соответствовало снаряжению: пара модернизированных автоматов Калашникова и снайперская винтовка. Степан озадаченно хмыкнул: незнакомцы прятались буквально на открытом месте, и он их не углядел. Конечно, его внимание было целиком приковано к перемещениям волчьей стаи, но все же проморгать трех человек – непозволительный промах.

– Куда ты идешь? – поинтересовался один из незнакомцев.

Начинается… Просил же – разойдемся по-хорошему. Больно надо – вести беседы под прицелом да среди груды волчих трупов.

– На восток, – ответил Степан.

– А что на востоке? – продолжили допытываться у него.

– А вы не местные, что ли? – ушел от ответа Степка.

– Ты не включай нам тут еврейского мальчика… – начал было один из незнакомцев.

– Если на восток, то нам по дороге, – сказал второй, это который раньше про корову вспоминал. – Пойдем вместе! Негоже в этих краях бродить поодиночке!

Степан покачал головой, не опуская рук.

– Нет, ребята. Так не пойдет, – упрямо ответил он, невзирая на то что его нежелание сотрудничать может спровоцировать пальбу. – Я скорее всего заразился костянкой, и поэтому я – не самый лучший попутчик…

– Костянка? Любопытно, – сказал третий незнакомец. Точнее – сказала, голос был женским.

Один из бойцов опустил автомат, откинул капюшон. Рассыпались по плечам и заблистали на свету русые с рыжинкой волосы.

– Чего ж тут любопытного? – отозвался Степан. Если беседа с этими людьми не заладится, то он не был уверен, что сможет выстрелить в женщину. Черт, ситуация…

– Мы сейчас подойдем, – сказала русоволосая. – Спрячь пистолет и не делай глупостей.

Вот тебе раз! Говоришь им – костянка! А им хоть бы хны.

– Вы врачи? – спросил первое, что пришло в голову, Степка.

Мужики рассмеялись.

– Нет, мы просто калечим людей. А вот она может и залатать, – сказал тот, который был вооружен автоматом.

– Я не врач, я биолог, – быстро проговорила женщина; она повесила «калаш» на плечо и осторожным шагом двинулась к Степану. Остальные пошли за ней.

Биолог? От неожиданности Степка чуть было не матюгнулся. Однако он смог удержаться и только протянул:

– Ну, ничего себе!

– Меня зовут Люда. Убери пистолет. У нас один враг, люди не стреляют друг в друга в этой войне.

Да неужели! Сразу ясно, что они не местные и слегка не в курсе, как и что происходит в этих степях… Тем не менее Степан, скрепя сердце, подчинился.

– Я как раз занимаюсь костянкой, – сказала Людмила. – Тебя нам сам бог послал. Или наоборот – нас тебе.

– Вот радость-то… – В душе Степана снова затеплилась надежда, но он заставил себя растоптать ее робкий огонек. Иначе потом слишком горьким будет разочарование. Спасибо – научены.

– Я – ученый, – повторила Людмила, перешагивая через лежащего у подножья кургана волка с развороченным черепом. – Я занимаюсь биологическими угрозами, в том числе – костянкой. Эти ребята, – она повела подбородком, имея в виду идущих за ее спиной мужиков, – охраняют меня.

– Ну, Лютик, ты сама кому хочешь голову откусишь, – сказал один из бойцов. – Так что охрана тебе нужна больше для проформы.

– Пусть он спустится к тебе, – сказал второй, имея в виду Степана, – а я наверху залягу, возьму квадрат под контроль. – Он удобнее перехватил снайперскую винтовку, обошел Людмилу и встал на мокрый от волчьей крови склон кургана.

– Добро, – успела бросить та ему вслед.

Степан только удивленно переводил взгляд с одной фигуры в маскхалате на другую. Серьезные были люди, можно сказать – профессионалы. И еще эта биологичка – сама молодая, ненамного его старше, но в глазах – мудрость и простое человеческое участие. Ни одна община из тех, что хозяйничали в этой степи, не могла позволить себе таких бойцов.

Может, они городские? Ополченцы из Сальска или Пролетарска?

Было ясно, что эти люди тоже не собираются выкладывать первому встречному, кто они и откуда. Ладно, постепенно все разъяснится.

– Меня Степаном зовут, – сказал он. – Патронами для «ПМа» поделитесь?

Мужики снова рассмеялись. Людмила же распахнула полы маскхалата и вытащила из подсумка хирургическую маску и пару резиновых перчаток.

– Спускайся! – позвала она. – Сейчас посмотрим, какой костянкой ты нас порадуешь.

Снайпер уже залег на вершине кургана. Второй боец отошел метров на сто и присел, прижав к себе автомат. Даже на небольшом расстоянии трудно было отличить его от поросшего пожухлой полынью холмика.

Степан внезапно понял, что на сердце стало легче. Так бывало, когда он возвращался из степи ночью, кругом была холодная мгла и слышалось гиканье рыщущих поблизости бандитов, а у границы поселения его встречали вооруженные односельчане. Сразу становилось спокойно: ведь они, словно мушкетеры Дюма – один за всех, и все за одного. Он отдаст за общину жизнь, и община прикроет его без раздумий и проволочек, если это понадобится. Стать одиночкой с какой-то стороны – тоже смелый шаг, но так здорово было снова оказаться в коллективе, где каждый доверяет друг другу. Пока, впрочем, никто из этих людей не называл его другом, однако он интуитивно ощущал исходящую от бойцов в маскхалатах надежность и внутреннюю порядочность.

– Когда заразился?

– Трое суток назад. Я видел выход спор.

Степан подошел к Людмиле, он заметил, что взгляд биологички задержался на страшной, плохо заживающей ране на его нижней челюсти.

– Наклонись, я проверю лимфоузлы.

Теплые пальцы, обтянутые латексом, мягко коснулись с двух сторон шеи.

– Откуда вы? – тихо спросил Степан, невольно любуясь красивым сосредоточенным лицом девушки.

– Так… умеренно увеличены… – проговорила Людмила, а потом большими пальцами оттянула Степкины нижние веки. – Склеры чистые. – Она положила ему на лоб ладонь. – Небольшой жар.

– Не отвечаешь… – пробормотал Степан. – Это секрет?

У него тоже имелся секрет, и ему очень хотелось найти тех, кому он мог бы его доверить.

– Знаешь, что существует более тридцати видов костянки? – спросила Людмила. – Сними куртку и подними тельняшку, я тебя послушаю. – Она сняла со спины вещмешок и извлекла из него фонендоскоп.

Степан, продолжая пребывать в остолбенении от происходящего, безропотно подчинился. Сбросил на землю изодранный в клочья макинтош, вытащил из-за пояса и положил на землю топор, а рядом – противогаз, задрал тельник. Ему было стыдно за свое несвежее, покрытое грязными разводами тело. В последний раз он купался в ручье, когда пришлось прятаться от «блюдец» в яру.

– Температура при костянке не характерна, – сказала Людмила, приложив к груди Степана холодный кругляш наконечника с мембраной. – Дыши… Замри…

Выполнять распоряжения биологички пришлось минуты три, у Степана даже закружилась голова от кислородного опьянения.

– Я тебя разочарую, – невесело бросила Людмила, пряча инструмент в вещмешок. – Нет у тебя костянки. По крайней мере – ни в одной из самых распространенных форм.

Степан снова набрал полную грудь воздуха, да так и остался стоять – с полуоткрытым ртом.

– Зато есть бронхит, – продолжила биологичка, – и его надо лечить, иначе перейдет в воспаление легких и здесь, – она бросила выразительный взгляд в сторону продуваемых всеми ветрами просторов, – без медицинской помощи ты наверняка загнешься.

– У меня нет костянки? – переспросил Степка, стыдясь прозвучавшей в голосе робости и мольбы гораздо сильнее, чем до этого – грязных подмышек.

Людмила достала из вещмешка мензурку.

– Чтоб сказать наверняка, мне понадобится твоя утренняя моча.

– Но она ведь будет только утром!

– Логично. – Людмила убрала склянку, забросила мешок на спину, а затем сняла хирургическую маску. – Кузнец тебе предложил идти с нами, пока по пути. Я, как командир группы, могу только подтвердить его приглашение.

– Это все из-за костянки? – скептически осведомился Степан. – Для сбора, так сказать, научных данных?

– Скорее из-за коровы, – ответила Людмила. – А научных данных нам и без тебя хватает.

– Вам нужна доярка? – улыбнулся половиной рта Степан.

– Пытаешься шутить, – констатировала биологичка. – Уверена, что ты поправишься.

– Лютик, вы закончили? – спросил засевший в траве автоматчик.

– Да. Он идет с нами. – Людмила протянула Степану свою хирургическую маску. – Это мера предосторожности. Просто на всякий случай.

Маска была теплой и чуть влажной от дыхания. Степан принял ее едва ли не с благоговением и тут же натянул на лицо. Ощущения разительно отличались от тех, когда приходилось носить противогаз.

Нет костянки! У него! Нет! Костянки!

Степан так и стоял среди разложенных на траве вещей в задранной тельняшке и с маской на озаренном внутренним светом лице. В голове вертелся калейдоскоп разноцветных мыслей, чувства распирали грудную клетку, и очень сильно хотелось кашлять. Ему вернули жизнь. Вот эта русоволосая молоденькая гражданка с автоматом вернула. Сделала она это запросто и ничего не потребовала взамен. Степан поймал себя на том, что уже битый час не сводит с биологички глаз.

– Собирайся, – подсказала ему Людмила.

– Я иду в Степное, – сообщил Степан; в тот момент его терзало желание излить этим людям душу, рассказать, как он дошел до жизни такой и что планирует делать дальше. А планы у него теперь могут быть ого-го какими! После череды дней, которую он провел, пребывая в угнетенном состоянии духа, наконец можно было подумать о будущем. О будущем! А не о том, как протянуть с толком семь-десять дней, после которых его ждала бы мучительная смерть.

– А что в Степном? – спросил подошедший автоматчик.

– Воинская часть, где мой батя служил, – ответил Степан, хоть его невольно и раздражала такая манера задавать вопросы.

– Отдельная гвардейская бригада особого назначения? – переспросил боец.

– Да, – кивнул Степан, а потом выпалил: – Скажите, братцы, Советский Союз еще существует? – И внутренне сжался, ожидая ответа.

Вопрос заставил людей в маскхалатах удивиться. Они даже замерли на несколько секунд, словно подсчитывали что-то в уме.

– Существует, конечно, – наконец произнесла Людмила, настороженно следя за выражением Степкиного лица.

– Но хреново, – добавил автоматчик.

– А кому сейчас не хреново? – подал голос снайпер, распластавшийся на вершине кургана.

– Почему?.. – Степан не смог задать вопрос, горло перехватило. Он снова вспоминал отца в парадной форме, мать, дребезг велосипедного звонка, алый росчерк пионерского галстука на своей груди. Все навалилось на него запахами первых майских дней, дыханием теплого ветра и шелестом свежей листвы, когда праздничные колонны шли по улицам Каменки и Трудового с флагами и транспарантами.

– Почему хреново? – уточнил автоматчик.

– Нет, – мотнул головой Степка. – Почему вы нас бросили?

Снайпера называли Кузнецом, а автоматчика – Икаром. То ли прозвища, то ли позывные. Своих настоящих имен они Степану не называли. Людмилу величали Лютиком, Степка тоже быстро перенял эту практику.

Кузнецу было за сорок лет. Первое, что бросалось в глаза в его облике, – это, как ни странно, огромные кулаки со следами навсегда въевшейся угольной пыли. На тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцами, Степан углядел крохотную татуировку – оскаленная акула сжимает плавником якорь. Значит – морская пехота. Степан так себе представлял карьеру этого человека – прошел Великую Отечественную, вернулся к мирной жизни, работал кузнецом на производстве, возможно – в угольной или горнодобывающей отрасли, после вторжения пришлых снова взялся за оружие.

Об Икаре Степан мог сказать и того меньше. У него не было татуировок на открытых участках кожи. Сам – молодой, светлолицый, возможно – северянин. И манера общения всегда слегка провокационная. Икар напоминал Степану казака Лучко. Наверняка такой тип можно было найти в любом сообществе.

– Степан, а почему тебя мать Степаном назвала? – спросил Икар. – А! Наверное, потому что похоже на «степь»! Представь, Кузнец, задумалась Степкина мамка, как новорожденного назвать, вышла на крыльцо, огляделась – «степь да степь кругом». Значит, будет Степан! Так?

– Мою мамку пришлые забрали, – ответил Степка.

– Забрали? – тут же переспросила Людмила.

– После налета на нашу общину я не смог найти ни одного человека, – рассказал он. – Я предполагаю, что забрали. А как оно на самом деле случилось…

– Сам-то где был во время налета? – поинтересовался Икар без тени сочувствия. – Корову доил?

Язык без костей, и что с этим поделать? Степан решил промолчать.

– Почему решил искать батин след только сейчас? – снова задал вопрос Икар. – Ждал совершеннолетия?

– Лучше поздно, чем никогда, – пробурчал Степка.

– Вот и мы в ваши края только сейчас пожаловали, – сказал Кузнец. – Может быть – поздно. А может – нет. Время покажет.

– Война продолжается? – живо поинтересовался Степан. – Вы бьете пришлых?

Людмила вздохнула, Икар что-то невнятно пробормотал, а идущий впереди группы Кузнец повернулся и пристально поглядел на Степку.

– Пока шаткое равновесие, – сказал снайпер, – то они нас бьют, то мы их. Положение очень тяжелое, Степа: лишний раз обнадеживать и приукрашивать не хочется.

– Когда-то мы думали, что все – конец, – подхватила Людмила. – У пришлых было преимущество на земле и в воздухе. На одно уничтоженное «блюдце» приходилось до десяти единиц нашей техники.

– До десяти?! – фыркнул Икар. – Скажи лучше – до ста, так точнее будет!

– Но в какой-то момент силы начали уравниваться, – продолжил Кузнец. – «Блюдец» становилось все меньше, а территорий, которые приходилось удерживать пришлым, – все больше. К этому моменту Союз полностью перешел на военные рельсы, работали все бункеры, подземные заводы. К тому же у нас был большой опыт диверсионной и партизанской войны, так что в определенный момент мы начали давать пришлым сдачи.

– Но многие земли все еще под пришлыми, – сказала Людмила. – Ростовская область, Краснодарский и Ставропольский края, Калмыкия… Долго перечислять, мы потеряли много территорий. Но эта беда – временная! – закончила она убежденно.

– Лютик, сколько ты уже воюешь? – спросил биологичку Икар.

– С начала, – ответила, словно само собой разумеющееся, Людмила. – После четвертого курса ушла добровольцем.

– Я тоже хочу в армию! – сказал Степан, чувствуя, как у него захватывает дух. – Я хочу воевать против пришлых! Товарищи, меня зачислят добровольцем?

Бойцы в маскхалатах переглянулись.

– Вообще-то у нас каждый человек на счету, – сказал Кузнец. – Гляжу, парень ты правильный и неробкий, может, сгодишься на фронте.

– Я уже имел дело с пришлыми, – добавил Степан. – У меня есть сведения, которые я должен передать…

– Что за сведения? – тут же среагировал Икар.

– Передашь, раз должен, – сказал поскучневшим голосом Кузнец. Видимо, он решил, что парнишка хорохорится.

Линию горизонта на востоке разорвали вертикальные штрихи. Приглядевшись, Степан понял, что это – далекие тополя. Впереди был населенный пункт.

– Твое Степное. – Кузнец махнул рукой в сторону деревьев. – Но мы пойдем дальше. Еще приблизительно километра четыре. Выдюжишь?

– Я с вами, – поспешно сказал Степка.

– Ну, конечно, ты с нами! – усмехнулся Икар и хлопнул его по плечу.

Степное осталось за их спинами. К вечеру они вышли на грунтовую дорогу, по всей длине усеянную обломками боевых машин.

Сердце Степана наполнилось щемящей грустью. Он отделился от группы и какое-то время бродил среди обгоревших, изувеченных БТРов в одиночестве. Он догадывался, кого перевозили эти машины и кто принял здесь бой. Степан шел, прикасаясь ладонью к проржавевшим бортам, к оплавленным шинам. Сквозь пыль проблескивали стреляные гильзы, взгляд то и дело задерживался на гнилых обрывках формы и костях, обглоданных волками.

Валяющиеся по отдельности солдатские сапоги, каски, поломанное оружие, рваные вещмешки и подсумки – унылая, подавляющая волю картина бойни.

Выжил ли кто-нибудь?

Ну, хоть кто-нибудь…

За следующим БТРом стоял старый знакомец. Его изъеденное инопланетной болезнью лицо окончательно превратилось в костяную маску. Полный мелких зубов рот был широко распахнут, в глотке пузырилась насыщенная болезнетворными спорами слизь. Глаза, похожие на два шарика для настольного тенниса, выпирали из черепа. Тонкая и корявая, покрытая налетом плесени рука протянулась к Степану. Острый указательный палец, точно стилет, был направлен юноше в сердце.

– Я не забыл, – сказал Степка. – Я передам твои коды, можешь не преследовать меня больше.

Мертвый всадник все равно продолжал тянуться, было слышно, как трещат от напряжения его суставы.

– Что ты от меня хочешь? – устало спросил Степка. – Я не болен костянкой, я не пойду по твоим стопам!

Мертвец замер. Тонкая морщинистая корка, в которую превратились мышцы его лица, захрустела и покрылась сетью разрывов. Степан с недобрым предчувствием понял, что покойник улыбается.

Под каблуком холодно клацнуло. Степан опустил взгляд: он наступил на заржавелую гранату «Ф-1». Затаив дыхание, Степка убрал ногу. Граната осталась приутопленной в землю. Тогда он огляделся, словно только что проснулся. Умершего от костянки всадника не было и в помине, даже пыль осталась непримятой на том месте, где он якобы стоял. Бойцы в маскхалатах сбавили шаг, подстроившись под темп Степана, двигались они в двухстах метрах в стороне от дороги смерти.

Нужно было возвращаться в группу Лютика, пока, задумавшись в очередной раз, он не напоролся на более агрессивно настроенную железяку, чем подвернувшаяся под ноги «Ф-1».

– Они выступили против пришлых в числе первых! – сказала Людмила, чтобы морально поддержать мрачного Степку. – Они все герои!

– Их разбили в пух и прах, – проворчал Икар.

– Скорее всего пацаны даже не поняли, что с ними происходит, – с сожалением добавил Кузнец.

Но дальше пейзаж становился еще более тягостным. Насупились и больше не проронили ни звука бойцы, Степан же шел, словно во сне. Сознание отказывалось воспринимать то, что видели глаза.

Сбитые на низкой высоте и не успевшие развалиться в воздухе транспортные самолеты «Ан-8» лежали на мелкой волне ковыля, словно выбросившиеся на берег киты. Сквозь пробоины в фюзеляжах было видно, что в грузовых кабинах осталась боевая техника: искореженная сталь вперемежку с останками десантников. Бесчисленное множество обломков засеяли землю, и теперь они неуклонно ржавели, добавляя в серо-желтую гамму степи кровавый оттенок. Разбитые иллюминаторы глядели на людей уже знакомым Степану потусторонним взглядом неупокоенных мертвецов. Пробоины с зазубренными закраинами походили на оскаленные рты людей, больных костянкой. Ломаные-переломаные крылья выгибались и вздрагивали на ветру, словно были не из металла, а из плоти и крови.

То тут, то там торчали бетонные шапки капониров, почва вокруг них была оплавлена и стеклянисто блестела, отражая свет заходящего солнца. Живо представлялось, как когда-то здесь сверкали лучи пришлых, выжигая и обращая в прах все живое, что оказывалось в зоне поражения.

Неожиданно Степан понял, что под его ногами больше не бугристая земля степи, а армированный бетон рулежной дорожки военного аэродрома. Здесь было еще больше уничтоженной техники. Настоящее кладбище самолетов: обгоревших, исковерканных взрывами, превратившихся в груды металлолома. Среди обломков фюзеляжей виднелись не успевшие подняться по грузовым трапам БТРы и танки. Грузовикам, пожарной технике, радиолокационным станциям, батареям ПВО – всем когда-то досталось сполна.

На взлетно-посадочной полосе лежала груда серебристого металла, и Степан понял, что это – сбитое «блюдце». От сердца немного отлегло: ну, хоть кто-то из сволочей не ушел безнаказанным. Возле «блюдца», направив на него стволы пушек, стояли два сожженных танка. Степан понял, что танкисты расстреляли сбитый аппарат практически в упор, а потом и сами попали в прицел энергетических орудий следующей боевой машины пришлых.

Кузнец повел группу к пустым арочным укрытиям, которые раньше служили ангарами для фронтовой авиации. Присыпанные землей и заросшие травой, с высоты они выглядели словно курганы.

– Вы здесь не в первый раз? – спросил Степан Людмилу.

– Да, – ответила та, – во второй.

Под арочным сводом царила разруха. В полумраке попискивали крысы, где-то капала вода. Икар и Кузнец подхватили и отбросили в сторону гнилое брезентовое полотнище, распугав грызунов. Степан увидел крышку люка, заросшего по закраинам жирной грязью. Людмила вытащила из-за шкафа, забитого ржавым инструментом, гвоздодер-фомку. Икар принял фомку и подцепил ею люк.

Через минуту они уже спускались по железной лестнице в темноту. Впереди – Икар и Людмила, за ними – Степан, Кузнец же задержался, чтобы задвинуть тугие засовы.

Людмила включила электрический фонарь. Степан увидел узкую, покрытую разноцветным плесневым налетом горловину колодца. Ухнули сапоги по цементу – это Икар спрыгнул на пол. Почти сразу раздался его голос:

– Керосинка…

Послышалось чирканье. Степан при этом звуке невольно умилился: он сто лет не видел спичек. Внизу затеплился красноватый свет, Людмила спрыгнула с лестницы, исчезла в низком дверном проеме.

Это было бомбоубежище. Оно не пострадало при налете пришлых, и, судя по беспорядку, в нем кто-то обитал. Причем – долгое время.

Низкие арочные своды нависали над головой, на вид они казались несокрушимыми и, возможно, способны были защитить от непрямого попадания ядерной бомбы. Узкие коридоры образовывали несложный лабиринт с множеством тупиков. Вдоль стен располагались двухъярусные кровати, некоторые до сих пор были застелены тонкими солдатскими одеялами. Со всех сторон громоздились многочисленные шкафы и ящики.

Бойцы сбросили маскхалаты, отложили оружие. Икар с хозяйским видом взялся хлопать дверцами шкафов. Почти сразу он нашел вторую керосинку и примус, водрузил и то и другое на узкий стол.

– Ох… – Людмила села на кровать, откинулась спиной на стену.

– Отдыхай, Лютик, – сказал Кузнец заботливо, – а я чирикну, чтоб нас подобрали.

– Сейчас… – Биологичка запрокинула голову и помассировала лицо ладонями. – Пять минут только… Отдыхать будем, когда вернемся – две недели в карантине.

Степан пошел за Кузнецом. Заглянув ему через плечо, он увидел радиоузел, все оборудование в котором было покрыто густой и пыльной паутиной. Сердце тревожно екнуло: Степка привык полагать, что пришлые слушают эфир на всех частотах и любой упорядоченный сигнал – уже повод выслать к его источнику пару «блюдец». А потом он подумал, что для связи с бомбоубежищем наверняка на большой глубине проложен кабель.

Кузнец обернулся.

– В конце коридора – сортир и душ, – сказал он. – Вода холодная, но ее полно: целая цистерна.

– Намек понят, – усмехнулся Степка, отступая.

– Да от нас от всех сейчас разит как от козлов, – подал голос Икар, выкладывая на стол одну запаянную жестянку за другой. – От всех, кроме нее. – Он показал рукой с зажатой в ладони банкой на Людмилу.

– Ага. От меня как от козы, наверное, – протянула, зевая, биологичка.

– Степан! – позвал Икар. – В этих шкафчиках – одежка. – Он легонько пнул незакрывающуюся дверцу. – А в этом – бельишко. Все ношеное, но куда пристойней, чем твое рванье. Выбери комбез по размеру.

– Есть выбрать комбез, – отозвался Степан.

Он раскрыл дверцу, провел рукой по висящим, словно в магазине, серым комбинезонам авиамехаников. Это изобилие было так же тяжело соотнести с реальностью, как и картины разгрома, которые он увидел на поверхности. Наверное, сказывалась усталость. Все было словно в легком тумане, все будто происходило не с ним. Если же это сон, то было бы очень обидно проснуться прямо сейчас – на пути в душ с охапкой новой одежды в руках, в то время, когда на примусе уже разогревается тушенка.

– Фонарь возьми! – бросила ему вслед Людмила.

– Город-герой, на связи Степное, ответьте группе Лютика, – повторял в микрофон Кузнец. – Город-герой, ответьте группе Лютика…

Холодная вода привела Степана в чувство. Исчезло муторное чувство раздвоения реальности. Он насухо вытерся проштампованным льняным полотенцем, которое нашел в ящике по соседству с бельевым, надел такие же проштампованные трусы, носки и новую, правда, чуть пахнущую цвелью тельняшку. Облачился в комбез, запрыгнул в разношенные сапоги, прикрыл лицо хирургической маской.

Бойцы сидели за столом и с аппетитом ели тушенку. На примусе закипала вода в кастрюльке. На краю стола выстроились, ожидая, пока дойдет дело и до них, четыре жестяные кружки и открытая пачка азербайджанского чаю.

– Хлеба, жаль, нету, – сказал Кузнец, проследив за взглядом Степана.

– Да Степашка-то не голодный, – проговорил с набитым ртом Икар. – Степашка уже молочка покушал… ой! – Людмила треснула его по лбу ложкой. – Чего смотришь? Бери консервы, садись на нары, питайся! – позволил он деловито.

– Нас заберут перед рассветом, – сообщила Людмила. – Как раз будет время уточнить твой диагноз.

– Добро! – Степан взял теплую банку и ложку, отсел подальше и стянул маску. – А что насчет меня? – Он поглядел на товарищей. – Мне можно с вами?

– Да. Я сообщил, что к нам приблудился гражданский, – сказал Кузнец, он помолчал, постукивая ложкой по консервной банке, а потом проговорил строго: – Ну, Степан Батькович, рассказывай. А мы будем кушать и мотать на ус. Так, ребята?

– Угу-угу, – промычал, давясь тушенкой, Икар.

Людмила наполнила Степкиной мочой пипетку, оставила по нескольку капель на дюжине лабораторных стеклышек, разложенных друг за другом на столе. Потом принялась осторожно добавлять к каждому образцу по капле разных реактивов из набора, который она, оказывается, носила в вещмешке.

– Ну, – сунул любопытный нос Икар. – На каком он уже месяце?

Биологичка, отмахнувшись, принялась что-то записывать в толстом блокноте, то и дело сверяясь с наручными часами.

Степан, чтоб меньше афишировать свое волнение, ушел в радиоузел к Кузнецу.

– «Четыре-семь-три-один» и «четыре-четыре-четыре-пять»… – говорил тот в микрофон. – Так точно, не знает, что это означает… Документы не видел и особых примет не запомнил из-за сильного поражения тканей лица костянкой… Дальше последовало боестолкновение с вражеским агентом, внедренным в общину… Так точно, живут они общинами…

Степка махнул рукой и решил выпить чаю еще, пока имелась такая халява. Икар прошел мимо и, как бы невзначай, бросил Степану на колени снаряженную обойму для «ПМа». Дескать, доверяю. Затем боец устроился неподалеку и принялся чистить автомат, насвистывая мелодию из «Веселых ребят».

– Эй! – В коридорчике появилась Людмила, в ее кулачке был зажат пучок сухой степной травы – ковыля, колючки, порея. – Поздравляю! Ты теперь снова полноценный член советского общества! – Она протянула «букет» Степану, глядящему на нее оленьими глазами. – А маску можешь выкинуть.

– Нет, я ее сохраню на память. – Степан показал всем свое сияющее лицо.

– И это тоже – на память? – Икар подхватил видавший виды, закопченный противогаз «ГП-4», который Степка забросил на одну из кроватей.

– Это – «слоник». Он мой друг. Что-то вроде талисмана.

– А я думал, он тебе нужен, чтобы «Гамлета» репетировать. – На лице Икара появилось пафосное выражение, он поднял противогаз на вытянутой руке, развернув «лицом» к себе. – «Быть или не быть? Вот в чем вопрос!»

– Развлекаетесь? – В коридорчике появился Кузнец. – «Корыто» прибудет через полчаса, нас примет «Плацдарм № 2». Пора собираться, веселые ребята.

– Не «Город-герой»? Точно? – переспросил, вскинув брови, Икар.

– Мне пойти уточнить? – криво усмехнулся Кузнец.

Собираться – так собираться. Степка перезарядил пистолет, спрятал его в удобный карман комбеза, накинул на плечи теплый бушлат. Все-таки цивилизация – это благо, даже если приходится иметь дело с ее крупицами. Икар что-то неразборчиво ворчал, насколько Степка понял, солдата беспокоила сорвавшаяся личная встреча. Людмила гремела химической посудой, укладывая свою заплечную лабораторию в вещмешок.

Что такое «Город-герой» и «Плацдарм № 2», Степану никто не объяснял, соблюдая, очевидно, правило: «Не всегда говори, что знаешь, но всегда знай, что говоришь». Да он сильно и не выспрашивал, поживем – увидим. Главное, что он возвращался в СССР. Из родных краев – как из ссылки или из эмиграции… Он потерял отца, потерял мать, но теперь он больше не ползущая через степь одинокая беспомощная букашка. Он будет мстить пришлым, как солдат Красной армии, пока не положит голову или пока не очистит страну от чужепланетной сволочи.

Первым поднялся Икар, следовавший за ним Кузнец застыл на лестнице у самого люка, ожидая сигнала. Раздался тихий свист, похоже, что наверху все было спокойно.

Под арочным сводом ангара гулял пахнущий ночной росой ветер. После затхлого воздуха убежища запахи степи казались густыми и тягучими, как мед. Вдали тянули заунывную песнь волки, их вой смешивался с неестественным нарастающим гулом.

Икар выбежал из ангара, упал на одно колено за оплавившимся танком без башни, затем подал знак остальным. Степан помчал вперед, сжимая двумя ладонями рукоять пистолета; он уже ощущал себя полноценной боевой единицей отряда, хотелось показать, что он тоже не лыком шит и умеет воевать. В чем заключалась причина этого почти детского желания, он пока не понимал, да и вообще не замечал изменений в своем поведении. Позади по бетонке загрохотали сапоги Людмилы и Кузнеца. Степка привалился спиной к танковой броне, уселся по соседству с Икаром и тут же бросил взгляд на Людмилу. Биологичка хмуро глядела в небо, а Степан – на нее.

Над арочным укрытием забрезжил серый свет. Натужный гул стал громче, интенсивность свечения нарастала, и лишь когда над ними зависло «блюдце», Степан оторвал взгляд от биологички и в панике выдавил из себя нечленораздельный окрик.

«Блюдце» было того же типа, что и участвовавшие в расправе над Каменской общиной. Оно медленно поплыло вниз, словно опускалось с неба на невидимых тросах. В лучах бело-голубого света заметалась пыль и мелкий сор.

Степан успел выстрелить в «блюдце» дважды, прежде чем Икар выбил пистолет. Людмила ударила Степку прикладом между лопаток и, когда он упал лицом на бетонку, прижала дуло автомата к его затылку.

– Ты что – дурак? – заорал ему в ухо Кузнец, который оказался тут как тут.

– Это же… – Степка оборвал фразу, пристально глядя на прорезавшийся в борту «блюдца» темный проем. Летун завис в метре над землей, он чуть покачивался на поддерживающих его полях, природа которых была неведома.

– А ты думал, за нами подводную лодку пришлют? – сердито осведомился Кузнец. – Село!

– Иной транспорт тут бесполезен, Степашка, – проговорил Икар. – Что есть, тем и богаты.

Из проема на бетонку выпрыгнул человек в бушлате поверх камуфляжной формы и противогазе. Положив руку на кобуру, он уставился на Степана. Людмила кинулась к новоприбывшему, что-то ему проговорила, по-дружески коснувшись пальцами резиновой маски.

– Предупредить не могли? – спросил, скрипя зубами, Степан. Он все еще мало что понимал. Ясно было лишь то, что это «блюдце» атаковать не будет.

– Приятная неожиданность! – усмехнулся Икар, пряча Степкин пистолет за пояс.

– Быстрее-быстрее! – выпалил Кузнец. – Или вы ждете воздушный флот пришлых для сопровождения? – Он схватил Степку за шкирку и поставил на ноги, словно ребенка.

«Противогаз» помог Людмиле забраться в «блюдце», затем повернулся к остальным и поторопил жестом.

Степан с трудом смог заставить себя приблизиться к летающей машине. От ее свечения болели глаза, а навязчивый гул доставал до нутра. В плавных обводах «блюдца» он ощущал чужеродность и угрозу, в легком покачивании на воздушной зыби – призрачность и коварство. Оказалось, что корпус покрыт тончайшим слоем полупрозрачной, похожей на кожу пленки. Пространство между «кожей» и корпусом было заполнено стеклянистым веществом, складывалось впечатление, что именно эта субстанция источает неоновый свет.

Как летающее чудовище из иного мира смогло покориться людям? А может, оно просто притворяется послушным?

Кузнец с силой пихнул Степана в спину. Из «блюдца» выпростался Икар, он протянул юноше руку, а Кузнец и «противогаз» подсадили его – внезапно неловкого, с одеревеневшими ногами – к самому люку.

Узкий, расширяющийся у свода ход вел внутрь летуна. Степка вспомнил нечеловеческую худобу пришлых, их вытянутые, напоминающие пасхальные куличи головы. Понятно, почему коридор имеет такое странное сечение. Да и вообще все здесь – странное, чужое, пугающее.

Переборки были мягкими и теплыми на ощупь. Стоял ни на что не похожий запах, и Степка машинально закрыл лицо хирургической маской. Слышался голос Людмилы, но самой биологички видно не было, очевидно, она уже прошла в кабину. В «блюдце» забрался Кузнец, Степан выглянул через его плечо наружу: над кладбищем самолетов восходила желтая, чуть размытая хмарью луна. Картина была мрачная, но величественная, словно руины столицы древней империи. «Противогаз» схватился за закраины люка и уже собрался было подняться, когда над фюзеляжем «Ан-8» на дальней стороне аэродрома, словно из ниоткуда, появилось второе «блюдце».

Белая вспышка ударила по глазам. За одну секунду, которая показалась Степану очень долгой, он успел разглядеть дыру размером с футбольный мяч, образовавшуюся у «противогаза» в груди. Энерголуч, прошив человека, угодил в борт «блюдца» рядом с люком и отразился струями лилового пламени, смешанными с синими ветвистыми молниями. Одна из струй, изогнувшись, попала внутрь «блюдца» и стегнула, точно плеть, Кузнеца вдоль спины, зацепив шею и голову.

Пахнуло жаром раскаленного металла. В следующий миг неведомая сила швырнула Степку спиной на переборку и вдавила в податливую обивку. Тяжесть навалилась такая, что невозможно было пошевелиться; дышать и то получалось с трудом. Через открытый люк ворвался ревущий поток воздуха, но проем во внешней обшивке вскоре затянулся так, что даже не осталось следа.

Раненого Кузнеца придавило к переборке, как и Степку. Да еще – вверх ногами. Икару досталось тоже: его хриплые стоны перемежались отборным матом.

Степан понял, что их «блюдце» рвануло с места на умопомрачительной скорости, причем – без разгона, словно по щучьему велению. Влипнув в стену, словно муха в смолу, он ерзал, пытаясь посмотреть, насколько плохи дела у Кузнеца.

Затем невидимая рука ослабила хватку. Степан судорожно вздохнул, расправляя примятые легкие, и сполз по переборке на пол.

– Ваня! Ваня! – Икар кинулся к Кузнецу. Степан тоже склонился над раненым, но невольно отшатнулся при виде страшной дымящейся раны. Да и запах горелого был такой, что к горлу сразу комок подкатил.

– Что с ним? Ваня! Он жив?

А это уже была Людмила, она хотя бы додумалась прихватить с собой аптечку. Икар протянул к Кузнецу руки, но почти сразу же отдернул их, точно осознал, что ничем помочь товарищу не сможет. Тогда боец поднял взгляд на Степана.

– Неповоротливый кусок навоза! Ты еще дольше чесать яйца не мог?

– Игорь, он жив! – Людмила положила ладонь на подрагивающее от ярости плечо Икара, в другой руке она уже сжимала шприц. – Я его стабилизирую, помоги мне, Игорь! Нужна твоя помощь! Он дотянет до госпиталя.

Икар с видимым усилием отвел от Степана взгляд.

– Так. Что нужно делать? – спросил он, взяв себя в руки.

– За нами гонятся! Пост огневого контроля в кабине! – выпалила Людмила, и Степан вздрогнул, поскольку понял, что эти слова были адресованы ему. – Там все на русском, не стой!

Степан кивнул, а потом протиснулся, вжимаясь спиной в мягкую переборку, мимо Икара. Дальше коридор становился шире. Выглянув из-за угла, Степка увидел вытянутую и округлую, словно большой рыбий пузырь, кабину. На ее торцевых сторонах находилось по пульту. Передний был занят, в кресле, снятом с советского истребителя, сидел пилот в шлеме и маске. На Степку он даже не оглянулся, поскольку был всецело занят управлением. На экранах перед пилотом – Степан сразу догадался, что это именно экраны вроде телевизионных, только тонкие и плоские, а не иллюминаторы, – стелилась степь. «Блюдце» неслось на низкой высоте, внизу мелькали курганы, меловые скалы, полускрытые деревьями яры, изувеченные и заросшие вьюнами опоры ЛЭП. Прямо по курсу мелькнула вспышка, в зеркале реки, над которой пролетало «блюдце», отразилась синяя молния.

По ним стреляли. Били на поражение, твердо вознамерившись не позволить им улизнуть. Наверняка для пришлых это было вроде дела чести – наказать дерзких людишек, которые осмелились похитить и приручить их летающее чудище. Но и для Степана это тоже было вопросом принципа – не позволить агрессорам взять верх. Они и так отняли у него чересчур много – вот прямо сейчас умирает его новый боевой товарищ, – нужно было дать заморышам с Луны сдачи. Наказать мерзких «прилетенцев», или как их там величал покойный дед Бурячок.

Придерживаясь за переборку, Степан двинулся к пульту в задней части кабины. Пол неожиданно накренился, Степка проехался на спине, скользя по мягкому покрытию, словно по ледяной горке. На противоположной стороне кабины он врезался каблуками в бочкообразную конструкцию. Приглядевшись, Степка понял, что под его сапогами – механизм-охотник вроде тех, с которыми приходилось иметь дело во время налета на Каменскую общину. Сейчас смертельно опасная конструкция «спала», сложив членистые лапки. Степан схватился за выпуклый глаз гада и упрямо поднялся на полусогнутые в коленях ноги. Снова направился к цели, отчаянно стараясь сохранить равновесие на шаткой поверхности.

Добравшись, Степан опустился в кресло и сразу же пристегнул ремни. Приборная панель была вогнутой и скругленной на углах, в общем – все не так, как у людей. Зато многочисленные кнопки и тумблеры оказались самыми обычными – советского производства. Очевидно, хитромудрые устройства пришлых были заменены более привычными и удобными для использования людьми. Под кнопками имелись набитые через трафарет надписи: «ВКЛ», «НОС», «КОРМА-1», «КОРМА-2», «ЦЕЛЬ» и так далее. Причудливая гашетка сама просилась в руку.

Степан, почесав затылок, нажал «ВКЛ», на трех экранах перед ним появилась степь с чуть заваленным горизонтом и обложенное тучами небо. Экран, что располагался выше, показывал изображение с телекамеры, установленной на носу «блюдца». Два нижних экрана показывали то, что находилось за кормой по правому и левому борту. Соответственно имелись три энергетических орудия, расположенных треугольником.

На одном из кормовых экранов сверкали росчерки энергетических лучей. Степка нажал «КОРМА-2» и «ЦЕЛЬ». Изображение на экране чуть сместилось, теперь было видно второе «блюдце». С этого расстояния оно напоминало разлапистую световую кляксу. Степка взялся за гашетку, и на экране сразу же возникла прицельная рамка, с двух сторон которой замигали вертикальные надписи закорючками пришлых. Степка нажал на гашетку. Кормовой обзор на мгновение ослепило белой вспышкой.

Увы, вражеское «блюдце» продолжало висеть на хвосте. Оно лишь чуть сбросило скорость и нырнуло ниже к земле. Рядом с ним появился объект, похожий на серебристую запятую. Степан решил, что к погоне присоединилось «полублюдце». Он снова порыскал прицельной рамкой по экрану и трижды стиснул гашетку. И каждый раз, когда на экран возвращалось изображение, вражеское «блюдце» оказывалось далеко от той точки, на которую была нацелена пушка. Враг совершал молниеносные маневры, и как это ему удавалось – черт его знает. Стрелять в него – все равно что стрекозу голыми руками ловить. Если к ловкости присовокупить чуть удачи, то поймать, конечно, можно. Но удача – штука капризная, а за пульт управления энергопушками Степка сел в первый раз в жизни. Но, может, и в последний.

Тогда он попробовал схитрить – переключился на «КОРМА-1», выстрелил, вернулся на «КОРМА-2» и снова дал залп.

Когда на экраны вернулось изображение, он увидел, что позади них клубится серебристое облако. Это был раскаленный газ и разлетевшиеся, точно огни салюта, обломки – все, что осталось от преследователя. Степан резко выдохнул, по-обезьяньи выпятив губы, вытер вспотевшие ладони об бушлат.

Осталось «полублюдце»… Нет… Черт-черт-черт! Из-за облаков вынырнули две резвые и крупные звездочки. Новые преследователи! Пока далеко, но надолго ли?

Спинка кресла качнулась. Скосив взгляд, Степан увидел Людмилу, она стояла, придерживаясь обеими руками за его «трон». На гимнастерке биологички темнели свежие пятна крови.

– Что с Кузнецом? – спросил Степан, одновременно прикидывая, как ему срезать настырное «полублюдце». Может, подпустить поближе? Больно уж оно мелкое… Или не тратить на него энергию, а сразу заняться новыми преследователями?

Людмила наклонилась к экрану, нажала на кнопку «ЦЕЛЬ», а потом перебросила клавишу «ОПРД». Степан услышал, как она с присвистом втянула воздух.

– Стреляй! Вот в это! – Людмила ткнула пальцем в экран, и его мерцающая поверхность чуть прогнулась от давления.

– В «полублюдце»? – Степан захватил приближающийся объект рамкой прицела.

– Это ракета! – В голосе Людмилы слышалась с трудом сдерживаемая паника. – Сбей ее!

Степан отсек лишние эмоции, подавив страх и волнение, сконцентрировался на цели. Он дважды выстрелил, но серебристая искорка так и осталась в центре экрана «КОРМА-2». Ракета даже не совершала видимых маневров, Степка решил, что прицел не обеспечивает необходимую точность.

– Сделай чуть-чуть больше! – Людмила снова потянулась к экрану и увеличила изображение в прицельной рамке, «растянув» его большим и указательным пальцами. В тот же миг ракета, как назло, дернулась в сторону, исчезнув из расширившегося прицела.

– Это последняя фаза сближения! – выкрикнула биологичка и крепко обняла спинку кресла вместе со Степкой. – Сейчас будет подрыв!

Степан снова не успевал за сменой событий. Он отстраненно зафиксировал предупреждение Людмилы, а сам переключился на «КОРМА-1», тут же нашел заметно подросшую цель и навалился на гашетку.

Серебристая искра вспыхнула, превратилась в облако обломков, которое продолжило преследовать «блюдце» на сверхзвуковой скорости. Летательный аппарат содрогнулся. По барабанным перепонкам ударил грохот, который тут же перерос в скрежет разрываемого металла. «Блюдце» накренилось с дифферентом на нос. Степан почувствовал, что руки Людмилы охватили его еще сильнее и что сам он будто бы лежит на спине, одновременно падая в колодец. Экран «КОРМА-1» погас, «КОРМА-2» показывал изображение рывками, словно слайды.

Кажется, они с Людмилой кричали, но так ли это было на самом деле – в памяти не отпечаталось. Зато отпечатались хаотично мерцающие огни на пульте, бесстрастный лик полной луны в экране «КОРМА-2», вкус желчи во рту, тяжелый запах горелой изоляции, вибрация корпуса, похожая на бурное дыхание загнанной лошади.

Пилоту удалось выровнять машину у самой земли. «Блюдце» зацепило брюхом курган, завалилось вбок, вспахало целину левым бортом. Степан схватил Людмилу за плечи, помогая ей держаться за него и за кресло. Воздух в кабине стал обжигающим, густо повалил дым. «Блюдце» пошло юзом, поджигая за собой траву, во все стороны летели комья земли и брызги расплавленного металла.

Очередной рывок. Летательный аппарат перевалился через помятый борт и лег брюхом вверх. Руки Людмилы расцепились, она исчезла в дыму.

Степан коротко ругнулся и расстегнул ремни. Он упал следом за биологичкой, врезался коленями и ладонями в теплую, податливую, как растаявший воск, обшивку потолка.

– Лютик! – позвал он.

Горячие пальцы вцепились в его ладонь. Огненный блик осветил лицо Людмилы. Она была ни живая, ни мертвая на вид, только глаза пылали – безумно и страшно.

– Помоги нашим! – выпалила биологичка; ей вторил треск искрящей проводки и стоны горячего, деформированного корпуса. – Помоги вывести Кузнеца! Я проверю пилота.

Степка кивнул и кинулся туда, где, как он помнил, находился выход.

– Икар! – закричал он, а потом позвал по имени: – Игорь! Игорь!

Он шел через дым, слепо шаря перед собой руками. Несколько раз ладони ожгло пламенем, но эта боль показалась ему не чувствительнее укуса комара.

– Здесь! – наконец послышался знакомый голос.

Вот и выход из кабины. Оказалось, что короткий коридор заполнен дымом не так сильно, как кабина, и повреждения здесь не были заметны. Повезло, что удар при соприкосновении с землей пришелся на другой борт. Икар резал ножом ремни, которыми был пристегнут к переборке Кузнец. От своих ремней он освободился тем же образом.

– Как открыть люк? – спросил Степка, ощупывая обожженными ладонями глухую стену перед собой.

– А я знаю? – откликнулся Икар. – Только с центрального пульта, наверное!

Послышались частые увесистые хлопки. Снаружи что-то взрывалось, на каждый раскат поверженная машина отзывалась дрожью корпуса. Степан решил, что это вторая пара «блюдец» приблизилась на расстояние поражения и утюжит их из энергопушек, чтобы добить наверняка. Похоже, счет шел на секунды, если они не поторопятся, то поверженная летающая машина станет для них и погребальным костром, и могилой.

В лицо пахнуло свежим воздухом. Люк открылся, будто сам по себе. Степка повернулся к Икару, тот уже взвалил раненого товарища на спину.

– На выход! Поможешь нам спуститься!

На сей раз Степка мешкать не стал. Спрыгнул на тлеющую траву, быстро огляделся.

Все та же степь. Те же курганы да кое-где торчащие из земли мшистые останцы. Будто он не уходил с территории общины. Над головой полыхнуло, угасающее пламя позволило увидеть дымную каракатицу, заклубившуюся высоко в небе.

– Степашка! – позвал Икар. – Осторожно только! Там вся спина – в клочья…

Степан потянулся обеими руками и подхватил Кузнеца под мышки. Потащил раненого от дышащего жаром «блюдца», не переставая поглядывать на небо: там снова и снова грохотали взрывы, озаряя тревожным светом редкие кучевые облака. С хулиганским присвистом воздух вспарывали осколки.

– Осторожнее, говорю, держи! – Икар подхватил Кузнеца за ноги. – Видал? – Он указал подбородком вверх. – Это наша ПВО работает! Мы почти дотянули до плацдарма!

Наше… ПВО? Очевидно, ко многим вещам придется привыкать заново.

Роняя на волны ковыля синие отблески, пронеслось «блюдце». Летун зашел на вираж, дважды выстрелил, но не в них, а куда-то за горизонт. «НОС» и «КОРМА-2» – определил «взглядом знатока» отработавшие пушки Степан. Похоже, преследователям вдруг стало не до беглецов: появилась более серьезная угроза. А затем Степана словно холодной водой окатило. Он опустил Кузнеца на землю – вверх страшной, кое-как прикрытой марлевыми салфетками раной.

– Почему до сих пор нет Люды? – спросил он. – Люда не выходила?

– Лютик? – Икар оглянулся на «блюдце». – Твою ж мать… – протянул он с горечью.

Степан хлопнул его по плечу.

– Я – внутрь, – бросил он на ходу.

Прежде чем Икар смог что-то сказать в ответ, Степан уже нырнул в задымленный люк. На помощь снова пришел старый добрый «слоник», повезло, что Степка не оставил его в убежище под аэродромом. Как в воду глядел, что пригодится.

По потолку, ставшему полом. Через густой дым, простреливаемый во всех направлениях искрами…

Людмилу он нашел быстро: она лежала под креслом пилота, оказавшимся теперь вверх тормашками. Очевидно, пыталась помочь летчику освободиться, да надышалась дымом. Сместившийся от удара пульт врезался пилоту в грудь и намертво прижал его к креслу. Обе руки пилота безвольно свисали, по правой струилась кровь и ниспадала с пальцев прерывистой капелью. Жив или мертв – непонятно. В любом случае Степан не мог помочь двум угодившим в беду одновременно.

Он подхватил Людмилу за плечи, взвалил на спину, будто мешок муки, и, низко согнувшись под тяжестью ноши, кинулся к выходу. Снаружи продолжало греметь, корпус подбитого летуна содрогался, точно в конвульсиях. Собственное дыхание оглушало Степана, фильтр противогаза болтался на гофрированном шланге маятником и бился об переборки. Воздух под маской стал густым, как горячий битум. Степан уже ничего не видел, он шел, как зверь – ведомый лишь «чуйкой».

И вот, наконец, к горячей, дымящейся коже прикоснулся свежий ветер. Степан сорвал противогаз, выпрыгнул из люка, снял Людмилу. Пошел к Икару и Кузнецу, прижимая биологичку к груди.

«Блюдца» преследователей драпали. За одним тянулся фосфоресцирующий шлейф: из пробитого бака улетучивалось топливо. Вскоре на курганах вырастут розовые друзы, следуя по которым, можно будет дойти до самой базы пришлых. Если, конечно, дырявое «блюдце» до нее дотянет.

И в тот момент, когда Степан уже собирался перевести взгляд с отступающих летунов на землю, последнее «блюдце» выстрелило из обеих кормовых пушек. «Удар милосердия» все же состоялся. А может, это был не «удар милосердия», а месть. Так или иначе, пришлые решили добить людишек, угнавших их транспорт.

Оба энерголуча прошили лежащую брюхом вверх машину. Степан успел отойти от «блюдца» шагов на двадцать, не больше. Он ощутил, как в спину толкнул упругий поток раскаленного воздуха, и, словно в замедленном кино, разглядел обгоняющие его справа и слева зазубренные куски внешней обшивки «блюдца». Прежде чем перед глазами опустился занавес пламени, Степан разглядел на вершине кургана всадника в пыльнике с низко опущенным капюшоном. Всадник, сдерживая лошадь, смотрел, как взлетает на воздух подбитое «блюдце» и как ширится кольцо всепожирающего огня.

«Опять ты…» – обреченно подумал Степка.

Глава 5

Воняло соляркой, кирзовыми сапогами и шмаленной свиньей. Гладкую поверхность, на которой лежал Степан, кидало из стороны в сторону, поэтому он решил, что каким-то боком снова очутился на «блюдце». И что продолжается безумный полет над степью с парой преследователей на хвосте. Гудел двигатель, и иногда слышались приглушенные голоса.

Степан разлепил веки. Он увидел низкий покачивающийся потолок и громоздкие большеголовые силуэты. Его окружала серая тьма, и в этой тьме было тесно и душно.

– Очухался… – констатировал кто-то без особой радости, дыхнув в лицо чесноком.

– Где я? – сам собой задался вопрос.

Сначала ему ответили неприличной рифмой, а потом все же дали более развернутый ответ:

– Отступаем на наши позиции. Тебя «поляки» заберут, наверное.

Степан пропустил последнюю фразу мимо ушей, поскольку счел ее бессмыслицей, отголоском бреда.

Один из большеголовых силуэтов наклонился ниже, и Степан увидел пожилого усатого солдата в каске с красной звездой. Солдат держал «калаш» за цевье, уперев приклад в сиденье скамьи. По его чуть небрежной, но уверенной манере было видно, что он не первый год не выпускает оружия из рук.

– Где Люда? Где наши? – спросил, силясь приподняться, Степан. Он понял, что шмаленной свиньей воняет от него.

– Я здесь, Степа, – послышался тихий голос биологички. Степан, как ни старался, разглядеть ее не мог. Обзоры заслоняли силуэты солдат.

– Как остальные?

Ему на плечо опустилась тяжелая морщинистая ладонь. Слишком слабый, чтобы сопротивляться, Степан снова откинулся на спину.

– Потом поворкуете, – сказали ему. – Лежи, пока лежится.

– С «поляками» он будет ворковать, – добавил кто-то малопонятно, но с оттенком угрозы.

Степан решительно не понимал, кто такие «поляки» и почему он должен их опасаться. К народу братской Польши он всегда питал уважение.

– «Блюдце» потеряно… – проговорил кто-то сокрушенным голосом. – Экипаж потерян…

– Цыть! – бросили с другой стороны. – Нечего тут нюни разводить!

Повисло молчание. Степан смотрел в качающийся потолок и шумно сглатывал, его мутило.

– Спасибо, что вытащил, – сказала Людмила. – Спасибо, что вернулся за мной.

Казалось, что говорит она из последних сил, таким изнуренным и бесцветным был ее голос.

Степан повернулся к пожилому солдату.

– Дядь, а что это вообще? – Он вяло взмахнул рукой, обводя кабину.

– В «жестянке» мы, – ответил солдат. – Скоро будем дома.

В голове тут же всплыло заученное и закрепленное кровью правило, которое гласило, что, если хочешь выжить, нужно держаться от машин подальше. Судя по всему, они ехали в десантном отделении БТРа, тогда как всем было известно, что для «блюдца» нет более удобной цели, чем танк или БТР.

– Как же пришлые? – удивился он. – Как же «блюдца»?

Послышались смешки.

– Пусть попробуют сунуться, – сказал кто-то. – Им же дороже обойдется.

– Здесь наше ПВО работает, все небо прикрыто, – добавили с другой стороны.

– Как прилетят на «блюдцах» – так пешком и ушлепают, – а в этом голосе слышалась бравада.

– Тогда ладно, – отозвался Степан, хотя от него никто не ждал ответа.

Он закрыл глаза и попытался чуть-чуть прийти в себя. Темнота под смеженными веками была беспокойной, раскачивающейся. В ушах шумело, руки и ноги слушались, но были ватными. И еще эта дурацкая тошнота…

Внезапно ход БТРа стал ровнее, и солдаты одновременно выдохнули. Десантный отсек огласило воодушевленное «о-о-о!». Значит, пока все шло путем. От этой уверенности Степке полегчало, он снова открыл глаза и увидел, что в крыше над его головой уже распахнут люк.

Солдаты выбирались четко и слаженно. Шуршали бушлаты, бряцало железо, слышались колкие подначки и сальные шуточки. Реплики были сдержанными, и это словесное пикирование было скорее ритуалом, чем желанием кого-то насмешить и уж тем более – задеть. Бойцы вернулись с операции целыми и невредимыми – в тот момент это было самым главным.

Вот возле люка оказалась Людмила, ее лицо было темно от копоти, растрепанные волосы приклеились к щекам. Степан улыбнулся, чтоб немного ее приободрить, однако попытка провалилась. Людмила, не сказав ни слова, позволила солдатам помочь ей выбраться из отсека. Далее дошла очередь и до Степана. К нему протянулись сразу несколько рук.

– Я сам, ребята, – сказал он, – я же не девчонка.

Но, оказавшись в вертикальном положении, он обругал себя за самоуверенность. Голова кружилась, как пропеллер, снова вернулась тошнота. Но мужики, к счастью, далеко не ушли. Его подхватили за руки, вытащили на броню, а потом спустили на землю. Весь процесс для Степана прошел как в тумане. Невольно вспомнилось, как он в раннем-раннем детстве лазил на крышу с дедом: заберется старику на спину, обнимет его за шею, зажмурится, пока тот поднимется по перекладинам деревянной лестницы, и обратно – тем же макаром.

Оказавшись на земле, он сразу сел и привалился спиной к грязному колесу БТРа.

Скудные предрассветные лучи освещали изрытую траками и колесами тяжелой техники площадку. Пласты жирного чернозема бугрились, словно извилины. Солдаты привычно перепрыгивали из колеи в колею, с кочки на кочку. Склон опускался к реке, противоположного берега которой было не разглядеть за туманом, стелящимся над медленной, похожей на ртуть водой. Дон? А может – Волга?

Прямо напротив Степки стоял еще один бронированный транспортер – почти такой же, но без крыши. Группа солдат с осторожностью подняла над его бортом раненого. Степан ожидал увидеть Кузнеца, но на руках у бойцов оказался Икар: из его груди торчал кусок железа. Степан вздохнул и прижал к пульсирующим вискам ладони. Санитары развернули носилки, уложили Икара и быстро, но осторожно понесли по рытвинам в сторону прикрытых камуфляжными сетями бревенчатых строений.

Послышался стук копыт, ржание и окрики всадников. Степан повернул голову и увидел спускающийся с кургана конный отряд. Каждый наездник был в пыльнике с опущенным капюшоном. Степан едва не сказал: «Чур меня!» Однако в следующую секунду он унял страх, ведь перед ним были не призраки из его кошмарных видений, а самые настоящие люди. Скорее всего – конная разведка, без которой – как без глаз среди степных просторов. И скорее всего именно эти люди первыми прибыли на место крушения «блюдца».

Солдаты снова сгрудились у борта БТРа без крыши, на этот раз они подняли на руки и переложили на носилки Кузнеца. Значит, и этот доехал…

– Лишь бы поправились, – сказал Степан подошедшей Людмиле.

– Ты вытащил меня, – проговорила она. – Ты прикрыл меня собой, когда «блюдце» взорвалось.

– Да, – измученно улыбнулся Степан. – Так, наверное, и было.

– Я не забуду. – Людмила сурово кивнула, будто речь шла о затаенной обиде, а не о благодарности.

– Хорошо, – в тон ей отозвался Степка.

Людмила развела руками в трогательной растерянности.

– Мои образцы… – произнесла она дрожащим голосом. – Мои записи… Мои друзья…

Все пропало. Все результаты ее работы, все, ради чего она рисковала жизнью в смертельно опасной экспедиции. И оба товарища – при смерти, неизвестно – выкарабкаются ли. «Блюдце» потеряно, экипаж погиб. Из плюсов – спасенный в степях деревенщина. Впрочем, деревенщина в долгу не остался – вытащил на горбу из горящего «блюдца». Но этого оказалось мало, чтобы затмить потери. Степка повесил нос, он чувствовал боль и растерянность Людмилы, как свои собственные.

– Старший лейтенант Назарова?

Людмила встрепенулась, к ним подошли пятеро бойцов, вооруженных ППШ и карабинами «СКС». Возглавлял группу великанского роста капитан.

– Так точно, – ответила биологичка и вопросительно вскинула голову. Но капитан уже смотрел мимо нее.

– Степан Стариков?

Степка завозился, одной рукой оттолкнулся от земли, второй схватился за колесо БТРа. Встал, посмотрел в холодные глаза капитана и ответил:

– Я!

– Идешь с нами. – Капитан отвернулся, давая понять, что разговор закончен и что он нисколько не сомневается, что его распоряжение будет выполнено. Степан не собирался своевольничать, но окрик Людмилы заставил его удивленно замереть:

– Что значит – «идешь с нами»?! Вы кто такие?

– Мы из СМЕРПШа, – ответил капитан небрежно.

– И что? – Людмила фыркнула. – Этого человека я отведу к своему непосредственному командиру, а тот уже решит – стоит ли связываться со СМЕРПШем или нет.

– Назарова, – протянул капитан с укором. – У меня есть приказ, и я его обсуждать не собираюсь.

Степан только успевал переводить взгляд с великана на биологичку. Солдаты, пришедшие с капитаном, в это время молча изучали Степку.

– Стариков! – обратился капитан. – Ты глухой, что ли?

Солдаты окружили Степку со всех сторон, стоило отойти на пару шагов от БТРа. Он обернулся и мельком взглянул на Людмилу. Биологичка прижимала к лицу ладони, кажется, она плакала.

Его препроводили к крайнему срубу. Изба – не изба. Просто коробка, наполовину утопленная в берег. Над плоской крышей – камуфляжная сетка, с трех сторон – валы свежей влажной земли. Позади – пара замаскированных броневиков более ранней модели, которую собирали на базе узлов и агрегатов грузовика «ЗИС-151». У реки лежали извлеченные из воды части понтонного моста. Деловито прохаживались солдаты, пахло дровяным дымом, куревом и тиной.

Один из сопровождавших Степана бойцов сбежал по выстеленным досками ступеням, открыл двери. Капитан махнул в сторону входа рукой:

– Проходи давай.

В помещении было сыро, на земляном полу собрались лужи. Ярко горела керосиновая лампа, стоящая на щербатом столе. Никого внутри не оказалось. Степан пожал плечами и прошел к столу. Он среди своих, чего можно было опасаться?

По обе стороны стола имелись вколоченные в грязь скамейки. Степка собрался присесть на одну из них – голова по-прежнему кружилась, что будь здоров, – в этот момент за его спиной затворили двери. Он остался в одиночестве.

Ждать пришлось недолго. Степка положил руки на стол перед собой, пристроил на них голову, но задремать не успел. За дверями послышался громкий голос: «Какой Стариков? Ну, и где этот ваш Стариков? Покажите мне его!»

Степан встал, встречая спускающегося по ступеням человека. Двигался тот боком, с осторожностью, подволакивая ногу, скрипя кожаной портупеей. При этом он придерживал полы распахнутого бушлата, чтобы те не испачкались. Был этот человек высоким и широким в обхвате, от него, как от печки-буржуйки, исходили волны жара, а еще он совсем недавно побрызгался одеколоном.

Какое-то время незнакомец и Степан изучали друг друга. Первым делом Степка заметил здоровенные звезды на погонах. Их было по три на каждом плече. Полковник, значит.

Затем Степка поглядел на его лицо и невольно отшатнулся. Бугристый светло-розовый шрам тянулся от верхней губы полковника через то немногое, что осталось от носа, через пустую правую глазницу и заканчивался над бровью. Степан прикоснулся к чуть поджившей ране на своей челюсти. Было похоже, что и он, и полковник пострадали от одного и того же вещества: кислотной слюны пришлого-лазутчика.

Полковник протянул Степке руку скованным, несмелым движением. Степан сжал его ладонь, но тут же отпустил. Вместо кисти у полковника оказался протез, сделанный из пластика или жесткой резины. Искусственная рука была потертой, с въевшейся в царапины грязью.

– Здравствуй, сынок… – сказал полковник севшим голосом и часто-часто заморгал единственным глазом.

– Батя, – улыбнулся Степан и в следующий миг крепко обнял этого большого смущенного человека.

– Какой ты худой, Степа, – проговорил полковник Стариков, похлопывая сына по спине здоровой рукой.

– Папка-папка-папка! – повторял Степан с необыкновенной радостью и слегка – с укором. Снова он мысленно вернулся во времена цветущей сирени, праздничных демонстраций и веселого звона велосипедного звонка. – Я думал, ты погиб…

Степан опустил руки, отступил от отца и снова окинул его взглядом: с лысеющей макушки до свеженачищенных сапог.

– Нет. Пока нет, – слабо улыбнулся полковник, его губы дрожали. – Я до последнего не верил, что тот Стариков, о котором мне доложили, – это ты. А что с мамой?

– Не знаю, – вздохнул Степка. – Был налет на общину, все исчезли: ни тел, ни следов. Дед Бурячок сказал… Помнишь деда Бурячка? Он сказал, что наших могли забрать в Ростов, где вроде бы база по переделке людей.

Полковник Стариков несколько раз кивнул. Его желваки напряглись, взгляд затуманился.

– Но вы ведь уничтожили Ростов… – проговорил Степка неуверенно. – И теперь я даже не знаю… Может, мать забрали в другое место? – спросил он с надеждой. Батя как-никак полковник: высоко сидит, далеко глядит.

– Может, – снова кивнул старший Стариков. – Только Ростов не уничтожен. Сбросили небольшую ядерку в район скопления боевой техники пришлых, чуток наказали незваных гостей. Благодаря этому мы смогли продвинуться за Дон в Ростовскую область. Эта рана у тебя на лице… – Единственный глаз полковника прищурился. – Тебя тоже отметили? – Он коснулся своего изуродованного носа.

– Да, это был пришлый-лазутчик, замаскированный в человека. Я убил его. – Последнюю фразу Степка произнес с гордостью. Кто сможет оценить его победу лучше, чем отец-военный?

Полковник устало сел на край скамьи.

– Степка, Степка… – произнес он. – Как бы я хотел, чтобы ничего из этого не случилось. Как бы я хотел, чтоб моему единственному сыну не пришлось никого убивать.

– Ну… что поделать. – Степан смутился, взглянул на отцовский протез и спросил: – А с тобой-то что стряслось?

Полковник посмотрел на искусственную руку, точно в первый раз ее увидел.

– Это произошло в первом же бою. Но я был на ногах и не потерял оружия, – на сей раз в отцовском голосе тоже проскользнула бравада, и Степан мысленно улыбнулся. Как говорится, одного поля ягоды. – Мы отступали до самого Сталинграда. Пешком… – Старший Стариков замолчал, вспоминая те страшные дни. – «Блюдца» не атаковали тех, кто шел пешком и малыми группами. Пришлые думали, что мы больше не представляем опасности. Но они ошибались. Как только я поправился, то сразу вернулся в строй, потому что на счету был каждый человек. Это, – полковник коснулся левого бедра, – произошло позже и, можно сказать, по глупости – попал под «дружественный огонь» на передовой. А этим, – он указал на шрам от кислоты, – вообще недавно обзавелся.

Договорив, Стариков вдруг спохватился:

– Ты, вообще, как? Не очень хорошо выглядишь, может, вызвать пару «пилюлькиных»?

Врач действительно бы не помешал, но Степан отмахнулся:

– Потом! Потом «пилюлькины», отец. Контузило слегка, но ничего, – я живучий. Еще столько надо рассказать! Батя, я так рад тебя видеть!

– А как я рад! – Полковник положил здоровую руку Степке на плечо. – Я столько раз мечтал, что снова увижу тебя и маму… Понимаешь, с вами никак нельзя было связаться! – проговорил он так, словно просил прощения. – Я надеялся, что пришлые не тронут маленькие села, по крайней мере – пока не тронут. Оставалось только верить и ждать, что когда-нибудь мы освободим юг и я найду вас живыми и невредимыми… И вот тебя я нашел.

– Я сам нашелся, – поправил отца Степан. – Ты знаешь, что я встретил умирающего от костянки красноармейца? Наверное, это был один из ваших конных разведчиков, я видел похожих здесь.

– Да, мне доложили, – деловито ответил полковник. – Надо заметить, что твоя информация наделала немало шума.

– Надо же! – Степка сделал вид, будто удивлен. На самом деле он давно привык, что всякое упоминание о мертвом всаднике и о его роковых кодах приводит к очередному не очень приятному повороту событий. – Знать бы – из-за чего этот шум.

– Всему свое время, – загадочно понизил голос отец. – У меня будешь служить?

– Конечно! – без раздумий ответил Степан. – Где скажешь, там и буду служить. Я сюда рвался, чтобы пришлых бить. Кстати, – он посмотрел на дверь, – слышал, будто со мной какие-то «поляки» собирались поговорить.

– «Поляки»? – Старший Стариков рассмеялся. – Считай, что я здесь – главный «поляк».

Степка сделал непонимающее лицо, а отец пояснил:

– Так за глаза называют сотрудников СМЕРПШа. – И, видя, что сын так и не уловил суть, добавил: – Ну, СМЕРПШ, Степа. Пш-пш-пш – почти по-польски. Мы, само собой, на «поляков» не обижаемся…

– Батя, а что тогда такое СМЕРПШ?

Степан сидел на земле, одной рукой он прижимал к животу котелок с теплым гороховым супом, а второй орудовал оловянной ложкой. Суп из полевой кухни был вкусным, наваристым, в гуще попадались волокна говядины. После нескольких дней, проведенных впроголодь или на консервах, Степан откровенно наслаждался едой.

Вокруг кипела работа. Солдаты рыли окопы, сооружали предмостные укрепления, закапывали танки. Гудели мощные моторы, чавкала грязь, слышались энергичные голоса. Степке было велено бездельничать. Точнее, ему был назначен постельный режим. Но как он мог валяться на боку, когда жизнь его, наконец, вышла из крутого пике? Нежданно-негаданно он оказался на фронте. На настоящем фронте, почти как в Великую Отечественную, только война теперь еще более страшная, и от победы в ней зависит существование всего человечества.

Несколько раз на низкой высоте пролетали вертолеты «Ми-1». Одинокое «полублюдце» медленно проплыло над Доном, подняв на воде рябь. Буксирный катер тянул паром, груженный боевыми машинами; своим усердием маленькое речное судно напоминало муравья, в одиночку волокущего прутик.

Лавируя между солдатами и зарываясь членистыми лапками в грязь, деловито пробежал красноглазый механизм-охотник. На его округлом боку была нарисована советская звезда, а под ней выведено чьей-то хулиганистой рукой прозвище – «Окурок». На тупом рыле прямо под красным глазом для полного набора дорисовали оскаленную пасть.

Отцу сейчас было не до него. Но это и понятно: отец возглавляет СМЕРПШ Второго Южного Фронта. А это – куча организаций, служб и отделов. Но Степка не чувствовал себя обиженным, не маленький – нянька не нужна. Главное, что батя жив. Главное, что он сам окажется при деле, причем – серьезном. Его зачислят в одно из оперативных подразделений СМЕРПШа! Он будет охотиться на пришлых, засланных в тыл, на замаскированных лазутчиков и диверсантов. Потому что СМЕРПШ означает Смерть Пришельцам! Смерть проклятым прилетенцам и предателям-людям, добровольно сотрудничающим с врагами человечества!

Смерть гадам! Смерть разорителям земли донской! Смерть убийцам!

Степка сытно рыгнул, поскреб ложкой по дну, потом поднялся, пошел к реке, чтобы помыть котелок.

Немного смущало, что ему не выдали форму. Одетый в прожженный комбез авиамеханика, он выделялся в толпе и привлекал удивленные и настороженные взгляды. Пока он был чужаком. Но Степан не сомневался, что это – временное. Да и все заняты, некогда дружбу водить. Только он вроде как на лечении.

Степан отнес котелок на кухню, сунул ложку за голенище сапога и осмотрелся, раздумывая, что делать дальше. Вечерело, однако интенсивность работ не снижалась. Одна смена отдыхала, вторая вкалывала в поте лица, третья была на построении, после которого солдат также ждала работа. Плацдарм расширялся и обрастал фортификационными сооружениями.

В конце концов, Степка решил найти Людмилу. Где ее искать – непонятно, но начинать следовало с госпиталя. Наверняка она заходила проведать раненых Кузнеца и Икара, и там можно будет отыскать ведущую к ней ниточку. Да и мужиков проведать не мешало бы. Он слышал, что днем обоих морпехов прооперировали. Имелись шансы, что морпехи поправятся.

Он откинул полог палатки полевого госпиталя с послеоперационными больными. В нос пахнуло лекарствами, Степан с детства ненавидел этот дух. Сразу вспоминался сельский медпункт, унылые очереди у его порога, монотонные пересуды стоящих в них бабушек. Как было скучно и тягостно… Сколько нужно было времени потратить, чтобы в результате получить болезненный укол в зад или противную микстуру.

Поскольку активные боевые действия еще не начались, госпиталь не был загружен работой. Занятыми оказались три койки: на них, отделенные друг от друга ширмами, лежали Икар, Кузнец и какой-то бедолага из инженерных войск, сломавший ногу во время переправы. Два медика – высокая худая женщина лет сорока пяти с собранными в тугой пучок волосами и молодой человек крепкого телосложения – играли в шахматы, сидя за столиком у дальней стены; когда Степка вошел, они одновременно повернули к нему головы.

– Я к ребятам, – сказал Степан, переминаясь с ноги на ногу. Людмилы в госпитале не было, а он надеялся ее увидеть.

Медики не ответили, снова переключили внимание на доску.

Икар спал, приоткрыв воспаленные губы. Под неплотно сомкнутыми веками рывками двигались глазные яблоки. Кошмары, видимо, мучили. Степка прошел мимо на цыпочках.

Кузнец лежал на животе, закопавшись подбородком в подушку. Морпех сосредоточенно глядел на серое перышко, которое он цепко держал щепотью татуированной руки.

– Здоров… – робко поприветствовал его Степка. – Как ты, дядя Ваня?

Кузнец скривился, мол, лучше не спрашивай. Спина, шея и голова – в бинтах. А о том, что под бинтами творится, – и думать не хочется.

– Я… – Степан покосился на склонившихся над шахматной доской медиков. – Ты прости, что я там замешкался. Если бы не я…

– Ты. Спас. Лютика, – с трудом выдавливая из себя слово за словом, произнес Кузнец. – Значит. Мы. Встретили. Тебя. Не. Напрасно.

Степан облегченно вздохнул и улыбнулся:

– Спасибо, дядь Вань.

– Держи. Краба.

Раненый протянул Степке испачканную зеленкой руку. Пожатие получилось крепким, несмотря на его состояние, в Кузнеце сохранилось еще много жизни.

– А не подскажешь, где мне найти Люду? – спросил Степан.

Кузнец подмигнул:

– Дело. Молодое?

– Просто хочу спросить, как у нее дела. Когда мы встречались в последний раз, она выглядела расстроенной.

– Не. Знаю. – Кузнец закрыл глаза. – Видел. Когда. Очнулся. Больше. Не.

За спиной Степки прочистили горло. Он обернулся и обнаружил беззвучно подошедшую женщину-врача.

– А… – протянула доктор. – Товарищ с бронхитом и контузией… Все-таки пришел подлечиться? Или поморочить голову пациенту, который только-только оклемался после наркоза?

Не дожидаясь ответа, доктор проверила капельницу Кузнеца. Прозрачный раствор заструился по трубочке бодрее.

– Пойду я. – Степка повернулся к выходу.

– Нет-нет, теперь погоди!

– Чего? – Степан удивленно поглядел на врачиху.

– Твоя подруга – русые волосы, голубые глаза, первая группа крови – на постельном режиме. – Та говорила чуть в нос умиротворенным голосом; Степка уловил в ее дыхании слабый, но отчетливый запах спирта. – В отличие от тебя, авиамеханика, она лечится. В ближайшее время мадам отправят паромом с передовой. Ее товарищам придется задержаться чуть подольше, пока здесь тихо. – Врач надела очки, которые до этого висели у нее под шеей на толстой хирургической нити. – Я проведу тебя к ней…

– Спасибо! – обрадовался Степан.

– …но сначала я тебя еще раз послушаю. – Доктор взяла его за локоть. – Проходи, снимай тельняшку. Беспокоит меня твой бронхит, как бы пневмонию не проглядеть.

Степан попятился к выходу.

– Мы вроде договорились с тем врачом, который меня осматривал утром: мне болеть некогда…

– Проходи и не упрямься, как маленький. Работы у тебя все равно нет, а больно не будет – обещаю.

Поморщившись, Степка подошел к столу с шахматной доской. Судя по расположению фигур, врачиха выигрывала. Молодой доктор сунул папиросу за ухо и пошел к выходу.

Доктор долго и внимательно вслушивалась в Степкино дыхание, прижимая к его груди, а потом к спине холодный фонендоскоп. Степан скучал, ему хотелось поскорее увидеть Людмилу. Как она там? Наверняка тоже с контузией мучается… Жаль, ему запретили лишний раз говорить, что он нашел отца. Само собой, шила в мешке не утаить, но было высказано пожелание, чтоб он не распространялся о близком родстве с начальником СМЕРПШа Южного Фронта. В любом случае Степка мог сказать Людмиле, что жизнь налаживается и что у них все будет хорошо. Может, не сразу, но потом – обязательно будет. Он пожмет Людмиле руку и, как бы невзначай, задержит ее пальцы в своих. Он заглянет ей в глаза, и те скажут без слов, стоит ли ему надеяться, что он и она… Ну, после войны… Люда, правда, его старше, но кому какая разница? Что он и она… Люда, правда, ученая, а он – неуч, деревенщина. Нет. Наверное, даже пытаться не стоит. Ничего у них не получится. Птицы разного полета.

– Да уж… – протянула доктор безрадостно и отложила фонендоскоп. – Булькает, как каша в котле. Придется поколоть антибиотик.

– А точно нужно? – спросил Степан с сомнением.

– Точнее не бывает. Приспусти штаны, сейчас сделаем укольчик, а потом навестим твою красавицу. Что скажешь?

– Ла-а-адно. – Степан опустил комбинезон до колен.

Врач потерла ему ниже пояса смоченной спиртом ватой. Затем шлепком вонзила иглу. Но не в напряженную ягодицу, а чуть ниже затылка. Степана оглушил хруст кости, похожий на «белый шум» потерявшего волну радиоприемника. Кровь прилила к лицу, и была она горячей, как кипяток.

– Молчи, – сказала врачиха, дожимая поршень шприца.

И Степан молчал, хотя боль была такая, что глаза едва не вываливались из орбит, а зубы отбивали чечетку. Окружающий мир то заволакивало туманом, то, наоборот, он становился избыточно и даже безжалостно четким: становилась видна каждая шероховатость на стене палатки, каждая царапина на столешнице. Оставленные на доске шахматы превращались в страну бескрайних пространств и причудливых форм, в чужой, нечеловеческий мир вроде планеты пришлых, засмотревшись на который можно было навсегда лишиться разума.

Доктор выдернула иглу, Степан качнул головой. Он по-прежнему не мог произнести ни звука, хотя мысленно вопил от боли и требовал объяснений.

– Одевайся, – сказала врач. Степан подчинился, натянул и застегнул комбез. Он стоял, чуть дрожа, и ждал дальнейших указаний.

– Сейчас мы отправимся навестить твою подругу! – громко, чтоб это могли услышать остальные, объявила врач. Степан не двигался, ведь в этих словах не было приказа.

– Иди за мной.

И Степан пошел. Кузнец спал, пристроив щеку на подушку. Слышалось его ровное дыхание. Икар до сих пор не очнулся. Третий пациент – солдат-инженер со сломанной ногой – сидел на своей койке и со страдальческой миной на лице ощупывал бедро выше наложенного гипса, парень бросил жалобный взгляд на доктора и на Степана, бредущего, точно на привязи, но ничего не произнес.

Доктор откинула полог палатки и оказалась нос к носу со своим коллегой. Вокруг молодого человека еще витали клубы табачного дыма.

– Закончили? – спросил он дружелюбно.

– Да, – ответила врачиха. – Мы зайдем в соседний блок. Ты на хозяйстве.

– Добро, – кивнул коллега и проскользнул мимо Степки.

Снаружи был теплый вечер. Заходящее солнце перекрасило речные волны в золотисто-красный цвет. Продолжалась работа, не было ни одного праздно шатающегося человека. Урчали моторы. Ржали лошади, зарываясь копытами в грязь, они тащили тяжелогруженые повозки. Плацдарм жил, дышал, разрастался.

Степан следовал за врачихой. Ему не хотелось, но он ничего не мог с собой поделать. Оглядевшись, женщина развязала полог соседней госпитальной палатки и шагнула в темноту. Она отступила в сторону, пропуская Степана, а потом тщательно закрыла вход.

Степка стоял и молча ждал указаний. Ему хотелось сбежать. Но сразу же вернуться – правда, с автоматом.

– Снимай одежду, – бросила врачиха, не глядя на Степку. Она сунула в карман халата руку, вытащила маленький – можно спрятать в ладони – шар, по полупрозрачной поверхности которого плавали разноцветные разводы, похожие на нефтяную пленку на воде. Доктор положила шар на середину ладони, прикоснулась к его полюсу указательным пальцем другой руки и плавно повела кистью вверх. Шар разрастался, он точно прилип к подушечке указательного пальца.

Степан сбросил сапоги, выбрался из комбинезона, стянул тельняшку. Вещи падали на пол как попало. Шар тем временем стал еще больше, внутри его зародилось лиловое свечение. В его мерцании черты лица женщины утрачивали человечность, преображались в хищный демонический лик. Врачиха больше не держала шар между ладонями – он стал слишком большим. Мерцающий объект висел над полом сам по себе, его поверхность то и дело выпускала короткие щупальца молний. Прикоснувшись пальцем к переливчатому боку, врач сузила шар, превратила его в веретено высотой более полутора метров.

Степка снял всю одежду, теперь он стоял, сильно ссутулившись, и смотрел прямо перед собой. Внутри «веретена», за сумасшедшими красками «нефтяной пленки» проявился человеческий силуэт. И в следующий миг босая ступня пробила цветастую поверхность, из озаренной лиловым светом глубины, словно из люка «блюдца», вышел голый человек.

Это был Степкин двойник. Точнее, на первый взгляд он казался двойником. Сам Степан, несмотря на свое беспомощное положение, тут же увидел отличия: более заметная худоба, слишком выпирающие ребра грудной клетки с четко выраженным птичьим килем, более узкие ключицы; взгляд существа был иным, и какие-то неуловимые отличия имелись и в лице, хотя поджившая рана от кислоты пришлого-лазутчика багровела на своем месте.

Не говоря ни слова, двойник наклонился и надел Степкины трусы.

– Иди внутрь! – распорядилась врачиха, указав Степану на «веретено».

Он пошел, завороженно глядя на переливающиеся краски.

Острая, как бритва, сталь рассекла полог палатки. Послышался звук, похожий на рычание цепного пса. Врачиха пискнула, словно крыса, и одним текучим движением впрыгнула внутрь «веретена». И мерцающий объект тут же сжался, слился в миниатюрный шар, который с тяжелым шлепком упал к ногам Степана, не успевшего сделать шаг в мерцающую глубину.

Он стоял, изумленно моргая. Навалилось ощущение чудовищной беспомощности вкупе с почти детским страхом – мол, меня бросили! Я остался один! Что мне делать?

Вероломный удар в спину швырнул Степана на пол. Двойник наступил ему коленом между лопаток, схватил за шею и прижал щекой к полу. Из этого положения Степан увидел замерших возле рассеченного полога полковника Старикова – тот сжимал «наган» левой рукой, – капитана-великана с казацкой шашкой и, как ни странно, солдата в гипсе из госпиталя, – тот вполне уверенно стоял на травмированной ноге.

– Всем стоять! – прорычал капитан. – СМЕРПШ!

– Я поймал их агента! – с неподдельным испугом протараторил двойник; брошенный врачихой в окружении врагов, он понимал нечеловеческим своим разумом, что должен действовать особенно нагло, чтоб выбраться из передряги живым. – А ну, гад, говори, что ты лазутчик! – закричал он на Степку. – Говори, что ты пришлый!

Степан почувствовал несказанное облегчение. Ему, наконец, подсказали, что делать.

– Я – лазутчик, – пролепетал он, не имея сил набрать в сдавленную грудь воздуха. – Я – пришлый.

– Громче! – потребовал двойник.

Грянул выстрел. Степан увидел, как пламя осветило дуло отцовского «нагана». Двойник отшатнулся, зажал кулаком рану пониже уха, а затем кинулся через койки, через тумбы и медицинское оборудование – напролом, переворачивая и ломая все, что встречалось на пути, – к дальней стене палатки. Зашипело и забулькало в ядовитых железах, двойник выхаркнул аэрозольное облако кислоты, которое тут же прожгло в палатке широкую дыру.

Полковник выстрелил еще раз, ноги существа подломились, оно врезалось в аппарат искусственного дыхания, затем рухнуло навзничь. Расплавленный кислотой брезент стекал стеклянистыми нитями двойнику на лицо.

На миг воцарилась тишина. Степан слышал только собственное сердцебиение. Он снова не знал, чьи приказы ему полагается выполнять.

– Ого, товарищ полковник, – уважительно протянул капитан. – А как вы догадались? Времени-то не было рассматривать…

– По следу резинки от трусов. – Полковник убрал револьвер в кобуру. – Сразу же видно, на чьей заднице только что было белье. – Он подошел к Степке. – Вставай, сынок. Все закончилось, ты молодец.

Степка вяло зашевелился. После хватки двойника болела шея и спина. В том месте, куда сделала инъекцию лжеврачиха, будто гвоздь застрял.

– Гришка, – обратился капитан к солдату с гипсом на ноге, – подай ему одеяло!

– Есть! – Гришка проворно кинулся к ближайшей койке.

Полковник Стариков помог Степке подняться.

– Все хорошо, сынок, – бормотал он, часто моргая единственным глазом. – Как ты себя чувствуешь? Не ранен?

Степан был благодарен отцу за то, что тот пристрелил двойника. Не попытался взять нелюдь живым или провести с существом какие-то переговоры, а изничтожил, выполол, как вонючий сорняк. Степка хотел сказать, да не мог – не было приказа говорить. Он чувствовал себя собакой, которая все понимает, да сказать не может. Только выступили на глазах непрошеные слезы. Капитан в это время поднял радужный шар, поднес его к глазам, точно надеялся разглядеть внутри пришлых.

– Еще одна бесполезная игрушка в нашей коллекции, Петр Степанович, – сказал он полковнику.

Сквозь брезентовые стены слышались голоса. К госпитальной палатке стягивались обеспокоенные бойцы. Зазвучали резкие окрики: «Не приближаться! Работает СМЕРПШ! Расходимся, товарищи!» Вокруг места события уже было выставлено оцепление.

– Товарищ полковник! Товарищ капитан! – Гришка внезапно отпрыгнул к порезанному пологу. Солдат держал одеяло, которое он должен был передать Степке, словно щит. – Оно еще живое!

Капитан сунул шар в карман, перехватил шашку, готовый встретить врага сталью. Полковник отпрянул, потянул сына за собой.

Степан почувствовал дурноту. В полумраке, царящем в палатке, было видно, что живот двойника дергается, словно под кожей ворочаются беспокойные черви. С влажным треском плоть лопнула от солнечного сплетения до лобка. Крови не было, наружу хлынул поток мелких членистоногих тварей. Ниже, под их кишащей массой угадывались рубиновые капли, похожие на крупную смородину. Степан уже видел такие, когда в драке вспорол брюхо пришлому-пасечнику. Не то икра, не то яйца. Двойник носил в себе аналогичную «кладку», и сейчас стеклянистые оболочки лопались одна за другой, высвобождая новых и новых насекомовидных гадов.

Часть «жуков» осела на трупе двойника, в ход пошла кислота и мощные жвалы. В считаные секунды обнажились нечеловеческие узловатые кости. Остальное членистоногое полчище ковром растеклось по полу. «Жуки» с одинаковым рвением набросились на шерстяные одеяла, на брезент, на деревянные ножки коек.

– Чистильщики! – кричал капитан, сложив ладони рупором и зажав шашку под мышкой. – Осторожно – чистильщики!

Полковник Стариков выпихнул сына из палатки, вышел следом сам. За ним поспешил капитан, солдат с гипсом, уходя, швырнул одеяло на откуп накатывающей волне тварей.

Возле палатки, невзирая на призывы разойтись, оказалось много любопытных. Степан увидел Людмилу, она стояла у самого оцепления, нос к носу с сотрудником СМЕРПШа. Людмила вскользь посмотрела на Степку, снова повернулась к застывшему у нее на дороге солдату. «Я – ученый! Мне надо его увидеть!» – это Степан то ли прочитал по губам биологички, то ли просто догадался благодаря «чуйке». Сотрудник СМЕРПШа в ответ только покачал головой.

Несколько бойцов суетливо разливали вокруг госпитальной палатки солярку. Замыкая кольцо, они едва не стукнулись задами. А после – щедро плеснули на палатку из канистр. Одновременно сворачивались соседние госпитальные блоки. Появились солдаты с ведрами и мешками с песком, готовые тушить пламя, если оно вырвется за пределы круга.

– Зажигай! – взмахнул протезом полковник Стариков.

– Зажигай! – эхом повторил его приказ капитан.

Взревел огонь, насыщая вечерние сумерки краснотой. Степан почувствовал голой спиной жар. Пламя опоясало палатку, затем перекинулось на брезентовые стены. По территории плацдарма, разбитой гусеницами боевой и инженерной техники, заметались тени. Внезапный приступ кашля заставил Степана согнуться пополам, в мокроте опять темнели какие-то комки. Ну да черт с ними. Он знал, что костянка больше не висит над ним дамокловым мечом.

Капитан по поручению полковника Старикова отвел Степку в блиндаж для отдыха личного состава СМЕРПШ, там он, ворчливо бурча, помог сыну командира надеть форму без погон, напоил чаем, а затем удалился. Степан какое-то время сидел в непривычно ярком свете электрической лампы наедине со своими мыслями. Взгляд его был прикован к висящему на бревенчатой стене стягу. В центре красного полотнища располагался оттиснутый золотом щит, прикрывающий земной шар. Пятиконечная звезда растопырила на всю ширину щита острые, точно клинки, лучи.

Послышались шаркающие шаги, в блиндаж спустился отец.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он с порога.

Степан пожал плечами. Плотно застегнутый воротничок новенькой гимнастерки врезался в шею. Он чувствовал стыд. Только появился, а уже создал вокруг себя шум, гам и светопреставление.

– А ну, встать! – вдруг рявкнул полковник.

Степка удивленно поднял на него взгляд.

Тогда отец усмехнулся:

– Вижу, что полегчало. Перестал вести себя как бездумный остолоп. Хотя, брат, когда целый полковник приказывает тебе встать, нужно быть на ногах до того, как он закончит фразу. Учти на будущее, здесь – армия, а не степная банда.

– Я не состоял в степной банде, – вяло отозвался Степка.

– Мы знали, что в нашем стане есть лазутчик. – Полковник Стариков сел на скамейку напротив сына. – Благодаря тебе мы смогли его найти. Алла Валерьевна… – Отец покачал головой. – Ах, Алла Валерьевна. Сколько ран она заштопала, сколько осколков вытащила! И фронтовые сто грамм примет, и за шахматами посидит, и приласкает нашего брата, если самой, конечно, невмоготу станет… Ты же не маленький, понимаешь, о чем я.

Степан кивнул.

– И вот теперь гадай, где была она, а где – подменыш. – Полковник закрыл пустую глазницу ладонью, Степка понял, что рана болит.

– Этот пришлый ускользнул…

– Ушел более опытный и осведомленный агент, бросив на заклание новичка, – продолжил старший Стариков. – Хотя дерзость затеи я оценил: заменить сына начальника СМЕРПШа этой конструкцией. У тебя – контузия, на нее можно было бы списать странности в поведении. К тому же ты – человек новый, с тебя и взятки гладки… Мрази, которых ты видел, – он побарабанил пальцами по столу, – не сами пришлые. Ты знаешь, что такое «робот»?

– Да, – отозвался Степан. – Я читал фантастику.

– Так вот они, – продолжил полковник, – вроде роботов, только из живых тканей. Мы называем их «биологическими конструкциями» – «бэка» или «биолоконами». Их ущербные мозги хранят массу воспоминаний оригинала и плюс к этому – директивы создателей-пришлых. Смысл существования «бэка» – выполнение директив.

– Как они крадут наши воспоминания?

Полковник пожал плечами, точь-в-точь как это делал Степка.

– Предполагаем, что они покопались в твоей голове во время одного из медицинских осмотров. У нас было подозрение, что враг способен на такую подлянку. Чтоб проследить за ситуацией изнутри, мы госпитализировали одного из наших сотрудников с якобы сломанной ногой. Ты видел Григория, именно благодаря ему мы успели тебя спасти. Мои люди сейчас перепроверяют весь медсанбат. Работа в госпитале обеспечивала лазутчика доступом к биообразцам каждого солдата. Меня смущает, что раскрытие агента не спровоцировало врага на «ответку». – Стариков посмотрел в бревенчатый потолок, словно ожидал, что вот-вот должны посыпаться бомбы. – Скорее всего в наших рядах есть еще «засланные казачки». Мы будем их искать.

Степан кивнул. Полковник помолчал, покашлял в кулак, а потом продолжил:

– Черт его знает, с чем мы имеем дело. Идет третий год войны, но до сих пор нет определенной информации. У пришлых меняется тактика. Если раньше они в основном полагались на «блюдца» и энергопушки, то теперь враг делает упор на лазутчиков и диверсантов, которые становятся все более и более совершенными. Пушечным мясом служат измененные и переделанные люди, ты уже сталкивался с ними. По сути, измененные – это те же «бэка», только построенные на уже имеющейся человеческой основе.

– Я надеюсь, что мама и остальные… – Степан сглотнул. – Лучше смерть, чем такое… Батя, – он посмотрел на отца, – я толком не оплакал мать… своих друзей… не было времени. Не было времени, понимаешь?

– Понимаю. – Полковник вздохнул, затем вынул из кармана брюк офицерское удостоверение, в красную книжицу была вложена фотокарточка с потрепанными краями. – Вот, хотел тебе показать. Ношу с собой с тех пор, как прозвучала первая боевая тревога.

Степка придвинул фото к себе. Он не помнил, когда был сделан снимок. Сколько ему тогда было? Годика четыре, может – пять. Шапка с бубоном, легкая куртка, гамаши, детские калоши… Мать держала его на руках, а отец стоял рядом и широко улыбался. На фоне была сирень с только-только пробивающейся из почек листвой и недостроенный дом с оголенными стропилами.

– Потом будем скорбеть, Степа, – сказал полковник. – Может, все обойдется, и мы их отыщем целыми и невредимыми. После встречи с тобой я стал допускать возможность чудес.

– Батя. – Степан придвинул фотокарточку к полковнику. – Зачем мы это все уничтожили?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Стариков, он опустил взгляд на фото, словно речь шла об их старом доме или кустах сирени.

– Зачем мы отправили на Луну ракету? – Степан сокрушенно покачал головой. – Зачем мы туда полезли? Кто нас звал? Если бы не мы, то ничего бы этого не случилось…

Полковник удивленно посмотрел на сына:

– Ты полагаешь, будто пришлые напали на нас из-за того, что мы запустили «Мечту»?

– А разве это не так? – изумился, в свою очередь, Степка. Все об этом говорили: староста Иван, каменские мужики и бабы, казаки… Если бы не коммуняки со своим космосом никому не нужным, то и дальше жили бы как люди. Не было бы пришлых, принесших на наши плодородные земли опустошения. После одной войны едва опомнились – на тебе следующую…

– Нет, конечно! – Стариков оторопело развел руками. – Я не знаю, кто тебе сказал такую чушь, но советую не обсуждать это ни с кем, кроме меня. Время сейчас суровое, военное, я тебя очень прошу. – Он прикоснулся протезом к груди. – Я не могу допустить, чтоб какая-нибудь сволочь обвинила тебя в антисоветской пропаганде.

– Ладно. – Степан нервозно улыбнулся. – Я ж из диких степей. Но ты-то хоть объясни, почему я не прав.

– Сынок. – Полковник наклонился в сторону Степки; в этом освещении казалось, что лицо Старикова – фотография, разорванная пополам, а затем кое-как совмещенная снова. – Пришлые давно готовили вторжение на Землю. Они собирали силы там, – он указал пальцем в потолок, – прямо над нашими головами, на Луне! Там был их плацдарм! Они планировали стереть нас в порошок в течение одного блицкрига! Мы же не знали, что на Луне – вражеская армия, мы запустили ракету с научной и пропагандистской целью. Мы случайно попали в скопление их войск, сынок! А может, не попали, но взрыв сверхмощной боеголовки «Мечты» вызвал на Луне процессы, которые привели к потерям неприятеля. Мы с ходу уничтожили какую-то часть их армии. Можно предположить, что эта часть была значительной. Уцелевшие пришлые решили, будто на Земле раскрыли их замысел и подготовились к войне. Они запаниковали, решили нападать имеющимися силами. В итоге пришлые свалились на нас как снег на голову со своими «блюдцами»! – Полковник перевел дух, взгляд его единственного глаза был прикован к Степкиной переносице. – Сначала пришлые побеждали, а потом их запал иссяк. Завоевать всю планету – это тебе, брат, не Польшу захватить и даже не Европу. Сейчас они избегают столкновений лоб в лоб, предпочитая действовать исподтишка. Вот так примерно развивались события. А ты говоришь – из-за нас все. Если бы не наша советская «Мечта», не уцелело бы сейчас в мире ни одного человека. По крайней мере – в неизмененном пришлыми виде. Поверь мне, сын.

Степан потер ноющую шею. До сих пор он словно блуждал по сумрачному лабиринту, под сводами которого непрерывно звучал призрачный голос, нашептывающий обвинения и укоры: «Из-за таких, как твой отец… Это вы виноваты в нашествии пришлых… Если бы не вы…» Голос, навязывающий чувство вины, до самой последней минуты подтачивал его изнутри. Слова отца подарили ему уверенность. Слова отца подарили ему свет, который поможет ему найти выход из лабиринта. В конце концов, полковник, третий год воюющий с пришлыми, разбирался в причинах и подоплеке происходящего гораздо больше, чем жители самоизолированных общин.

– Но есть еще более важные вопросы… – Полковник в задумчивости коснулся обожженной верхней губы. – Только чтоб ты смотрел на суть наших бед глубже. Откуда появились пришлые? Они ведь не с Луны, не с Марса, не с Венеры. Как пришлые смогли преодолеть огромное космическое пространство? А главное… – Стариков понизил голос: – следует ли нам ожидать, что пришлые получат подкрепление? Если новые корабли достигнут Земли, то наша песенка спета. Ты должен это понимать.

Степка вздрогнул. На секунду он представил, как огромный инопланетный флот берет земной шар в клещи и ночь становится днем из-за неонового свечения миллионов «блюдец». Он поглядел на стяг с символом СМЕРПШа, точно ища за золотистым щитом защиту.

А потом вспомнилось, как всполошились пришлые после его встречи с умирающим красноармейцем. Чего-то они боялись… Возможно, «боялись» – это слишком сильно сказано, но их точно что-то встревожило.

– Что означали те цифры, отец?

Полковник покачал головой:

– У тебя пока нет допуска.

– Я знаю цифры, но не имею допуска? – Степка прищурился.

Отец потупил взгляд.

– Давай мы пока об этом забудем. На данный момент эти сведения проверить невозможно…

– Невозможно, отец? – Степка от негодования привстал. – Из-за этих цифр пришлые уничтожили общину! Из-за них пропала мама!

– Степа… – начал было отец.

– Батя! – перебил его Степан. – Раненный в живот, изможденный, смертельно больной человек не позволял себе умирать. Он шел с востока на запад в надежде передать эти сведения хоть кому-то! Не пытайся убедить меня, что он пошел на такие муки из-за ерунды!

– Степан! – Отцу пришлось повысить голос, он тоже привстал, опершись на стол обеими руками. – Отставить суету! Я как начальник СМЕРПШа Южного Фронта направил представление о твоем зачислении в оперативно-агентурный отдел с правом доступа к секретной информации! Твое дело сейчас – впитывать знания, как губка. Смотри по сторонам, учись и мотай на ус. В СМЕРПШе нам нужны подготовленные люди с выдержкой и холодным умом.

Степка с минуту молча смотрел на отца.

– Бать, я прошу тебя – лично проследи, чтоб эти цифры, эти проклятые коды неизвестно от чего, были проверены, – мягко проговорил он.

– Это не коды. – Отец поджал губы. – Но ты не переживай, информация находится в работе, и работу эту я держу под контролем. Рано или поздно мы все выясним.

В дверь постучали.

– Разрешите войти, товарищ полковник?

– Входи, Слюсарь, – отозвался отец.

В блиндаж спустился капитан, он шел, сильно ссутулившись, но все равно то и дело цеплял фуражкой низкий потолок. Капитан достал шарик с радужной оболочкой, положил на стол перед полковником Стариковым. Затем снова запустил руку в карман, выудил точь-в-точь такую же штуковину. Положил рядом с первой.

– Кто? – спросил полковник, подняв взгляд от лежащих перед ним устройств пришлых на полковника.

– Наш ожоговый хирург Васюта, – проговорил скорбным голосом капитан. – Нашли артефакт в его личных вещах при досмотре.

– И он!.. – Полковник покачал головой, а потом спросил: – Ликвидирован?

– Васюта задержан, – доложил капитан. – Сопротивления не оказывал. Пытался только давить на жалость.

Полковник поднялся на ноги, пихнув животом стол. Поправил фуражку и двинул к выходу.

– В блиндаж для допросов его! – распорядился на ходу отец.

– Есть! – Капитан поспешил следом за командиром.

Степан не стал приставать с расспросами, дескать, а мне что теперь делать? Люди заняты, зачем им мешать? Он выбрался на воздух за остальными.

Снаружи было темно. Работы продолжались с соблюдением светомаскировки: минимум включенных фар и ручных фонарей и все огни – через синие светофильтры. Гладь реки отливала металлом, луна пряталась за тучами, курганы выглядели точно черные застывшие волны. Пахло свежей землей, речной тиной, выхлопом могучих дизелей и дровяным дымом.

Послышались шаги. Кто-то шел гурьбой от палаток полевого госпиталя в сторону блиндажей. Звучали приглушенные бубнящие голоса, кто-то громко всхлипывал.

– Товарищ полковник! – обратились к Стариковому-старшему звонким голосом. Степан развернулся и увидел, что с противоположной стороны к ним бежит боец в плащ-палатке нараспашку. – Депеша от командующего фронтом!

Полковник принял из рук вытянувшегося в струнку бойца запечатанный пакет.

– Спасибо, вольно, – пробурчал он. – Я скоро буду, – бросил он капитану и снова похромал по ступеням в блиндаж.

Степан остался с капитаном Слюсарем. Гурьба, идущая со стороны палаток, тем временем поравнялась с ними. Это были рядовые сотрудники СМЕРПШа, их Степан уже несколько раз видел: и в оцеплении, и утром, когда только-только выбрался из БТРа. В окружении бойцов шел, уныло опустив голову, молодой врач, его Степка тоже встречал сегодня: именно этот парень играл в шахматы с Аллой Валерьевной, или как ее там, оказавшейся агентом пришлых.

– В блиндаж для допросов его, – сквозь зубы проговорил капитан. – Полковник скоро освободится.

– Есть! – отозвались несколько голосов.

Врач поднял голову, Степка увидел, что его губы и нос распухли, а под глазами наливаются свежие кровоподтеки. Глаза хирурга блеснули: он тоже узнал Степана. Этот Васюта глядел на него, словно утопающий – на спасательный круг.

– Я не пришлый! – крикнул он Степке. – Вы же помните: меня не было в палатке, когда Алла сделала вам укол!

– Да-да, ты на стреме в это время стоял. – Один из бойцов подтолкнул Васюту между лопаток. – Шагай давай.

– Я не пришлый! – повторил хирург. – Скажите им, а?

– Шагай-шагай! Вот борзый-то – едва не угробили своей шайкой человека, а теперь его же заступиться просят.

– Я вашего друга оперировал! Слышите? – Хирург выворачивал шею, чтобы не потерять Степана из виду. – Я не пришлый! Мне подложили эту хреновину! Скажите им, что меня не было…

Гурьба отдалилась. Васюта больше ничего не говорил, только слышались его частые всхлипы. Степке было не по себе. Он не стал дожидаться отца, пошел к ночной реке в надежде, что свежий ветер остудит ему голову.

– Он признается…

Степан узнал голос Людмилы. Он круто повернулся и увидел биологичку: та брела в его сторону, кутаясь в безразмерный бушлат.

– Они почти всегда признаются, – проговорила она. – Я была в госпитале. Пришла навестить ребят, когда нагрянули «поляки». Там все поднято теперь вверх дном. Васюту расколют. Если в его теле не найдут инопланетных тканей или вживленных электронных узлов, то просто-напросто обвинят в пособничестве врагу, якобы – на добровольной основе.

Они пошли вдоль берега вместе. В следах, оставленных тяжелой техникой, стояла вода. Под ногами чавкала грязь, с реки дул промозглый ветерок. Степан нахохлился: в одной тонкой гимнастерке он быстро продрог.

– Я сам теперь… отношусь к «полякам»… как бы… – проговорил он отрывисто. Степка догадывался, что Людмилу это признание не обрадует, но юлить и обманывать он не мог. Но биологичку это совсем не удивило.

– Мой командир тоже задействован в структуре СМЕРПШа, – сказала она. – «Поляки» – это не только контрразведка, но и разнообразные научные организации, которые занимаются пришлыми и всем, что связано с их присутствием на Земле. Так что и я – опосредованно, само собой, – состою в этой конторе.

Сбитый с толку Степан ответил неразборчивым междометием. Да еще и зубы, как назло, клацнули от холода.

Людмила прикоснулась к его пальцам.

– Что-то ты совсем как ледышка, солдат, – проговорила она с придыханием.

– П-пустяки, – отмахнулся Степка. – Я ж деревенский – закаленный, значит.

– Нет-нет. – Послышался шорох, Людмила сбросила с плеч бушлат. – Надень вот.

Степан удивленно отпрянул:

– Еще чего! Совсем, что ли…

– Надень бушлат и обними меня, – сказала, точно разъясняя прописную истину, Людмила. – Кто будет бить пришлых, если ты сляжешь с пневмонией? Ты спас мне жизнь, я отвечу тебе добром, по-моему – все справедливо.

– Сейчас. – Степка больше не заставлял себя упрашивать; быстро накинул теплую куртку на плечи и потянулся к Людмиле. Но теперь дрожал он еще сильнее, а главное – заметнее.

– Только без глупостей, – на всякий случай предупредила она и повернулась спиной. – Можешь начинать греть.

Степан мягко притулил Людмилу к себе, обхватив ее руками чуть ниже груди. Непривычный женский запах щекотал ноздри. Перед глазами была макушка с гладко зачесанными, разделенными едва заметным прямым пробором волосами. А над макушкой отблескивала голубоватой сталью река.

Они молчали. Шесть дней назад Степан столкнулся в степи с умирающим от костянки всадником. Всего шесть дней назад… Сколько с тех пор всего случилось. Что было бы, если бы сразу после роковой встречи он ушел в степь? До сих пор бы сидел, затаившись в какой-нибудь лисьей норе, и ожидал проявлений смертельного недуга. Не встретил бы отца, не встретил бы Людмилу, не попал бы в стан советской армии. Так и жил бы, полагая, что кругом лишь пришлые да полудикие общины людей. Вернувшись из изгнания, он оказался бы на пепелище. А потом его – убитого горем, растерянного – сцапали бы бандиты или люди, прошедшие через вражеские фабрики по изменению.

Затем Степан подумал, что пришлые произвели армию уродов от отчаяния. У самих осталось мало силенок, чтоб продолжать войну, вот и решили воспользоваться подручным материалом. Он видел измененных, вооруженных луками, копьями, топорами и винтовками. Но он бы не удивился, если бы узнал, что уроды под контролем пришлых осваивают трофейную советскую технику. В Трудовом уже применялось оружие, которое смахивало на реактивные системы залпового огня. Наверное, это было лишь начало. Да и само нападение на Старый Режим – а также, возможно, на «Светлый путь» – было не чем иным, как проверкой новых боевых единиц. Уроды учились воевать, нарабатывали опыт и привыкали к вкусу крови. Для этой цели разрозненные степные общины подходили как нельзя кстати.

Людмила же думала в тот момент совсем о другом.

– Моего отца забрал СМЕРПШ чуть больше года назад, – проговорила она тихо, словно до сих пор боролась с сомнениями: делиться ли со Степаном своим сокровенным или лучше оставить все как было. – Он был простым ополченцем, Степа! Его даже на передовую не пускали из-за сердца. Он был на подхвате: рыл окопы, носил воду, помогал санитарам, работал каменщиком на восстановлении разрушений. Он не мог знать ничего важного, он находился в стороне от основных событий. Его обвинили по доносу, и сколько бы я ни пыталась справиться о его судьбе, я не получила ни слова в ответ. Скорее всего его пристрелили как бездомную собаку или забили на допросе, а может, у него остановилось сердце…

– Люда. – Степан провел ладонью по ее животу, с замиранием сердца положил пальцы на пряжку ремня. – Жалко, что так случилось с твоим отцом. Не теряй надежду: чудеса иногда происходят.

– Чудеса… – фыркнула Людмила. – Давай расскажи еще, что ты в Деда Мороза веришь.

Рука Степана скользнула по внутренней стороне бедра биологички, затем поднялась выше – снова к пряжке ремня. Дыхание невольно стало шумным, прерывистым. Степану было неловко, но он ничего не мог с собой поделать. Людмила выгнула спину, не потакая Степкиной инициативе, но и не останавливая его.

Неожиданно Степан отстранился. Отпрыгнув на метр, он согнулся над лужей и разразился кашлем. В воду упали шлепки мокроты. Людмила застыла, от холода обняв себя за плечи.

Степан прокашлялся, вытер запястьем губы. В груди саднило, внутри черепной коробки зародилась тупая боль. Он перевел взгляд на Людмилу:

– Это похоже на бронхит?

Биологичка замялась:

– Идем, проводишь меня в госпиталь. – Она поглядела в сторону палаток.

Бушлат вернулся на плечи Людмилы. Теперь Степан ощущал еще более сильный стыд. Ну, как будто он напился и накуролесил прилюдно. Или будто решил, рисуясь на публике, поднять штангу с солидным весом, а вместо этого лишь громко испортил воздух.

– Кое-кому лечиться надо, а не воевать, – заметила Людмила.

– Спасибо, – буркнул Степка. – Меня сегодня уже подлечили. Слушай… – Он потер до сих пор саднящий затылок. – А костянку можно вылечить? Ну, чисто теоретически?

– Нет, конечно. – Биологичка вздохнула. – Но работы над вакциной ведутся. Некоторые формы можно ослабить при помощи обычных противогрибковых средств, это дает пациенту время. Для опытов нужны добровольцы, а таких, сам понимаешь, кот наплакал.

– А уже зараженные?

– Их много на юге, на территориях пришлых.

– А ты можешь еще раз проверить меня?

Людмила покачала головой:

– Мне нужна лаборатория отдела биологических угроз. Хотя бы вроде той портативной, что была у меня в походе. Я бы привезла ее сюда, но меня не пускают на другой берег Дона… что довольно странно… Хотя, – она поглядела на Степку, – если ты попросишь своего отца, чтоб в мое распоряжение на время передали лабораторию госпиталя, я, может, и смогу провести несколько тестов.

– Ладно. – Степан отмахнулся, еще не хватало использовать блат. – Забудь. Нет у меня никакой костянки.

Мимо них прошел капитан Слюсарь. Преодолевая расстояние от кочки до кочки великанскими шагами, он поглядел на Степку и Людмилу так, словно те были ему должны денег. Степан даже ощутил под ложечкой холод. Раз-два, и капитан скрылся в ночи, только продолжало доноситься ритмичное хлюпанье грязи под кирзачами.

Людмила откинула полог палатки.

– Зайди, – пригласила она тоном, не терпящим возражений.

В сумраке собрались врачи. Они что-то обсуждали, встав в кружок в самом темном углу. Как только Людмила и Степан вошли, разговор оборвался. Несколько пар глаз бросили в их сторону настороженные взгляды, в неверном освещении казалось, будто у глядящих нет белков, будто между тревожно моргающими веками царит чернота космоса. У Степана едва не вырвалось: «Чур меня!», но он списал увиденное на собственное неважнецкое самочувствие и усталость. Не мог же весь медсанбат состоять из биоконструкций пришлых? Переглядываясь, медики стали расходиться. Воздух был наэлектризован, словно перед грозой.

Людмила потянула Степку за рукав, поставила его под единственную, работающую вполнакала лампочку.

– Склеры потемнели, – сказала она, заглядывая ему в глаза. – Не тошнит?

– Нет, – мотнул головой Степан. – Я вроде плотно поел ближе к вечеру. С тех пор не голодный.

– Вам помочь, коллега? – обратился к Людмиле пожилой врач, под халатом которого угадывались не очень уместные в полевых условиях жилетка и галстук.

– Нет, не нужно. – Степан сейчас же отступил в тень. – Я уже ухожу.

– До завтра, – сказала Людмила.

– До завтра, – ответил ей Степка. Повернувшись к медикам, он добавил: – Всего доброго.

Прозвучало почему-то издевательски, хотя Степан, как ему думалось, произнес пожелание абсолютно искренне.

В блиндаже для личного состава СМЕРПШа оказалось людно. Когда Степка спустился в сруб, произошло то же самое, что и в госпитальной палатке: разговор оборвался. В блиндаже оказались рядовые сотрудники, офицеров не было. И снова несколько пар глаз уставились на него с легкой тревогой и недоумением. Дескать, что здесь забыл?

– Здорово, ребята, – сказал Степан; он слишком устал, чтобы искриться дружелюбием. – Степан Стариков.

– Здорово… Вечер добрый… Здорово, коли не шутишь… – ответили ему нескладно.

– Сынок… – бросил кто-то сквозь зубы, отвернувшись к стягу.

Пахло потом, мылом, луком и копченой рыбой. На столе, за которым накануне беседовал полковник Стариков с сыном, лежал порезанный черный хлеб, варенная в мундире картошка, несколько очищенных луковиц. Над жестяными кружками курился пар. Судя по рыбным костям и крошкам, трапеза уже подошла к концу. Одни солдаты сидели за столом, другие – на полу, привалившись спинами на стены.

Степка отыскал свой бушлат. Теплую куртку, которую он привез с аэродрома близ Степного, кто-то швырнул в угол сруба, а кто-то несколько раз наступил грязным сапогом. Но, в общем, это было понятно – в блиндаже для своих места не хватало, и никто не собирался церемониться с чужими.

– Где прилечь можно? – спросил Степан, вглядываясь по очереди в лица бойцов.

– А ты, брат, разве… не с офицерами? – спросил его чернявый, давно не бритый парень.

– Мне с унтерами привычнее, – отозвался Степан и протянул парню руку: – Степа.

– Арсен. – Чернявый энергично встряхнул ему кисть. – Ну, если так привычнее, то падай, где стоишь!

– Степа. – Он протянул руку следующему бойцу.

Они назвали ему свои имена: кто-то – подозрительно поглядывая, кто-то сдержанно, кто-то почти приветливо… Кто-то едва прикасался к его руке, а кто-то сжимал ладонь с чрезмерной силой, кто-то сначала тщательно вытирал пальцы покрытой жирными пятнами тряпицей и лишь потом отвечал на рукопожатия.

– Виктор… Кузьма… Зураб… Стас… Йонас… Саша…

Когда знакомство закончилось, Степка не удержался и полюбопытствовал:

– Раскололи докторишку?

На него снова уставились с удивлением и неприязнью. Мол, суешь нос не в свое дело.

– А то, – пробурчал, в конце концов, старый служака Кузьма.

Эту брошенную сквозь зубы реплику остальные расценили как разрешение обсуждать произошедшее. Бойцы заговорили, не обращаясь конкретно к Степану, а вроде как продолжая прерванный разговор:

– Васюта рассказал, где спрятал свое «блюдце».

– Оно было, считай, под носом – на дне реки.

– «Блюдце» уже подняли, сейчас там работают саперы.

– И все руководство там.

– Одним летуном стало больше, спасибо и на том Васюте.

– Тот случай, когда чистосердечное признание не смягчит приговор.

– Вот и доверяй после этого докторам, – вставил Степан.

– Да уж… – согласились с ним не без горечи. – Думаешь – настоящий человек, а оказывается – шкура продажная.

Степан опустился на пол, расправил бушлат.

– Мужики, я вздремну, – обратился он к бойцам. – На меня не обращайте внимания.

– Валяй, дремли, – ответили ему. – Жалко, что ли…

Он привалился спиной к стене, накрылся по глаза бушлатом и попытался заснуть. Но, по-видимому, его индивидуальный режим дня и ночи был сбит напрочь. То и дело хотелось кашлять, и он сухо перхал в воротник бушлата. О костянке Степка старался не вспоминать, от одной мысли, что Людмила могла ошибиться, опровергнув страшный диагноз, его бросало в холодный пот. Да и в командовании не дураки сидят: если решили, что людей, побывавших на территориях пришлых, не стоит помещать в карантин, значит, имелось на то основание.

Бойцы говорили вполголоса о том и о сем. Гадали, дадут ли им выспаться в эту ночь или же облава продолжится. А ежели продолжится, то будут задействованы все резервы или все-таки кому-то удастся отдохнуть? Предполагали, когда начнется наступление. Кузьма ворчал, что войска теряют инициативу, что им бы сейчас рвануть до самого Ростова, а они торчат на одном месте, позволяя неприятелю подготовиться к обороне или спланировать свой удар. Арсен проговорил почти шепотом, что якобы ни одной душе не разрешено покидать плацдарм, это распространяется даже на раненых и на ординарцев из штаба фронта, то и дело прибывающих сюда с поручениями от командования.

– Как би н-нас в смертн-ники не записал-ли, – добавил, шумно отхлебнув горячего чаю, остроглазый и бледный Йонас.

На латыша зашикали, обвиняя его в том, что он «каркает».

Повисло молчание. Кто-то жевал хлеб, кто-то размешивал сахар, стараясь не греметь ложкой по кружке.

– Вроде бы заснул, – сказал Арсен, и Степка понял, что говорят о нем.

– Слава тебе, господи, – пробурчал Кузьма. – Принесло же на нашу голову…

Степану стало обидно. Ведь он не сделал ничего дурного этим людям. Ну, да ладно – на обиженных воду возят. Переживем. Еще будет время показать, что он – свой.

– Давай, доставай скорее! – Степан решил, что этот юный нетерпеливый голос принадлежит Стасу.

Загремело стекло. Не громко, а так, словно кто-то в ладони пару рюмок перекатывал. Послышался дружный вздох.

– Люблю я! Страсть люблю шманать докторишек! – сладострастно приговаривал Стас.

– Тише ты, да? – буркнул на него Арсен.

– О! Вот это дело! – Кто-то потер ладони в предвкушении, скорее всего это был усатый и мрачный тихоня, представившийся Сашей. Видимо, в поле зрения, наконец, оказалось то, что смогло его оживить.

– Сколько здесь? Литр? – А этот глубокий, поставленный, как у актера или диктора радио, голос принадлежал Виктору. – Или около того?

– На всех хватит, Витек, – проговорил Арсен.

– Позвольте, а это что за ампулы? – спросил Виктор удивленно. – Их зачем вы притащили?

– Морфинчик, – сказал Саша, но скорее удрученно, чем радостно. А потом добавил еще более мрачно: – Охренеть, мужики.

– За эт-то расстрел-ляют, – высказался Йонас.

– На хрена было тащить наркотики? – прошипел Кузьма.

– Как на хрена? – удивился Стас. – Кузя, ты что – попутал? Спирт – это копейки, а морфин – золото.

– Расстрел-ляют, – повторил Йонас.

– Ну да! Аж два раза! – весело возразил Стас. – У меня все на мази, завтра сбагрю, и будем мы с вами в шоколаде…

– На место завтра отнесешь, – сказал строго Кузьма.

– Да чего вы, румяные? В госпитале такой шухер, что сам черт ногу сломит! – продолжал стоять на своем Стас. – Не сегодня, так завтра – в наступление. Никто не хватится! Парой ампул больше, парой – меньше…

– Эй, потише говори, ладно? – подал голос Арсен.

– Спирт – это я понимаю, – проговорил бархатисто Виктор. – Спирт – дело богоугодное. Но неохота лишиться головы из-за чьего-то обезболивающего.

– А вдруг завтра тебе, Стасик, ногу оторвет по самый зад? – это уже пробурчал в седые усы Саша. – Побегут за морфином, и окажется, что твою ампулу какой-то шустрый фраер на тушенку сменял.

– Да пошел ты… – бросил ему Стас. – Если продолжится та же песня, у нас скорее врачей не останется.

– Завтра вернешь ампулы на место, – повторил распоряжение Кузьма.

– Да как я верну?

– Как взял, так и вернешь.

– Ну, вы, мужики, и задачи ставите!

– А не вернешь, так может самострел с тобой приключиться, – добавил Саша скучным голосом. – Со смертельным исходом.

– Хорош пугать! – воскликнул Стас. – Пуганые уже!

– Молчи! Молчи, баран! – послышался шорох ткани. Очевидно, Арсен схватил Стаса за воротник гимнастерки. – Он проснулся! – проговорил солдат шепотом, имея в виду Степана.

Воцарилась тишина. Сидя с закрытыми глазами, Степка почувствовал тяжесть направленных на него взглядов. Он старался дышать ровно и не дергать глазными яблоками. Чувствовал себя Степан не в своей тарелке. Ему было так стыдно, словно это он украл из госпиталя спирт и обезболивающее. Свет электрической лампочки слепил его сквозь смеженные веки.

– Эй, Степан! – едва слышно позвал Арсен. – Ты спишь, брат?

– Степ-Степ-Степа! – Стас словно козла пытался приманить.

– Степ-па, ви спит-те? – спросил Йонас.

– Степочка? – бархатисто окликнул его Виктор.

Снова повисло молчание. Степан слышал, как бурчит в животе у Стаса и как потирает ладонью усы Саша.

– Да дрыхнет он без задних ног, – пришел к выводу Кузьма.

– Мне б в папаши полковника, и я бы дрых, как дитя – ни забот, ни хлопот, – подхватил Стас.

– Ладно. – Саша снова потер ладонями. – Пусть он спит, а мы пока по маленькой для успокоения нервов. И тоже – на боковую.

– Да, давай – по маленькой… По маленькой… – подхватили со всех сторон, забыв о недавнем споре.

Послышался звук свинчиваемой крышки, пахнуло характерно и жгуче. Забулькало – это спирт разбавили водой, чтоб получилось пойло не крепче водки. Еще через несколько минут Степка услышал шумные глотки, выдохи и довольное покрякивание. И вскоре кто-то потушил лампочку.

Вместо лица – темная костяная маска с блестящими из-под омертвевших век воспаленными глазами. Вместо рта – крокодилья пасть, полная мелких изломанных зубов. Вместо рук – кривые узловатые ветки. Вместо голоса – пронзительный птичий крик.

Степан проснулся в поту и с заходящимся сердцем. Было темно, кто-то похрапывал. Со стороны неплотно прикрытой двери тянуло холодом.

Старясь не шуметь, Степан поднялся, накинул бушлат и двинулся к выходу. Когда дверь приотворилась и в блиндаж проник жидкий предрассветный свет, Степка увидел, что народу в срубе поубавилось: очевидно, кого-то все же вызвали среди ночи в связи с вчерашней шумихой и обнаруженным «блюдцем».

Наверху Степан прокашлялся, словно заядлый курильщик. В поле зрения попалась великанская фигура капитана Слюсаря. Офицер шагал по грязи с таким видом, будто он – Петр Первый, инспектирующий строительство Петербурга. Направлялся капитан к «блюдцу», нависающему кормой над речными волнами. Удивительная конструкция пришлых на фоне разбитого траками берега и свинцового осеннего Дона выглядела словно ограненный драгоценный камень, втоптанный в дорожную грязь.

Степка кинулся за Слюсарем:

– Товарищ капитан! Разрешите обратиться!

…Ему выдали мыло, бритву и кусок тряпки, который мог сойти за полотенце, и Степка с удовольствием избавился от мягкой юношеской щетины на лице. Затем не выспавшийся парикмахер подстриг его «под ноль». Степан, сидя перед зеркалом, двумя руками ощупал ставшую непривычно маленькой и колючей голову. Ему казалось, что из отражения на него таращится незнакомый человек. В глаза необыкновенно сильно бросилась нездоровая худоба, выпирающие скулы и темные мешки.

Пять минут ушло на то, чтобы ополоснуться в реке. Вода была ледяной, и те, кто наблюдал за его ваннами с берега, лишь цокали языками. Выбравшись на стылую грязь, Степка растер себя полотенцем, да так, что кожа стала багровой.

А потом его сфотографировали на военный билет. Сделано это было каким-то застрявшим на плацдарме военным корреспондентом по просьбе капитана Слюсаря.

– Ежик. Ни головы, ни ножек, – так оценил обновленный облик сына полковник Стариков.

Степка поприветствовал отца рукопожатием: поймал за здоровое предплечье, к которому крепился протез, и осторожно, но крепко стиснул. Отец выглядел так себе, отдыхать этой ночью ему явно не довелось.

– Надо поговорить, – сказал Степан. – Если, конечно, у тебя найдется время.

– Я тебя искал. Идем к реке.

Голос отца был суховатым, бесцветным. Именно таким обычно сообщают дурные вести.

Они перебрались через заполненные водой рытвины, которые рассекали берег словно корявые шрамы. Взобрались на звено понтонного моста, что тяжело лежало на мелкой волне, уткнувшись в обросшие гнилостно-зеленым мхом камни. Металлическая платформа была залита грязной водой.

– Бать, я сюда выбирался, чтоб пришлых бить, – с ходу сказал Степка. – Мне б на передовую… – Он вопросительно поглядел на отца. – Чтоб я четко знал: с той стороны – враг, а с этой – свои.

Полковник Стариков смотрел на едва виднеющийся противоположный берег. Пальцами левой руки он потирал пластмассовые костяшки правой.

– В мотострелковые войска, – продолжал Степан. – Или в саперы, или в штрафбат, окопы рыть, хоть куда-нибудь…

– Стало быть, хочешь в пехоту, где «сто верст прошли и еще охота», – перебил его отец. – Стало быть, рвешься «на передок» подвиги совершать… А то, что враг сейчас здесь и среди нас, ты об этом подумал? Как болезнь, которую надо вытравливать антибиотиками. Как гниль, которую иссекают хирургически. Много ли мы добьемся на передовой, если пришлые подточат нас изнутри?

– Батя, да я все понимаю! – примирительно вставил Степка. – Нам в степи тоже приходилось биться и с махновщиной, и с мародерами. Да просто всяких врагов народа и ворюг наказывать…

– Пришлые коварны, их оружие – не только «блюдца» и энергопушки, а ложь и притворство, – продолжил полковник, точно пропустив Степкины слова мимо ушей. – Они изучают нас, они вживаются в наши шкуры. Они улыбаются, они плачут, они делятся с нами хлебушком, они показывают фотографии родных. У СМЕРПШа своя передовая, Степан, и если мы упустим этот фронт, то победы не видать как собственных ушей.

– Батя, я не уверен… – Степан развел руками. – Я не смогу… раскалывать людей, – произнес он через силу. – Мне лучше в пекло, чем это.

Полковник Стариков хмуро кивнул, а потом неожиданно приобнял сына за плечи.

– Когда-то я думал, как и ты, – сказал отец. – Но тебе не придется никого раскалывать.

– Батя? – не понял Степан.

– Хочешь в бой – будет тебе бой. – Полковник убрал руку, вздохнул. – Я-то предполагал, что ты станешь моим ординарцем. Это самое место для такого салаги, как ты. Покрутился бы рядом со мной и другими офицерами, набрался бы ума-разума у старших товарищей, а потом сам определил, в каком направлении тебе расти дальше. Но обстоятельства распорядились иначе.

Степан навострил уши.

– Вчера утром я отправил депешу с рапортом о тебе в Главное Управление СМЕРПШа, – продолжил отец. – Руководство отнеслось противоречиво, как к твоей личности, так и к твоей информации. Как думаешь, что означали числа, которые передал умирающий боец?

– Даже не знаю. – Степан пожал плечами. – Я много думал об этом. Быть может – какие-то коды?

– Нет, Степа, нет. – Полковник покачал головой. – Всего лишь координаты.

– Координаты?

– Да. Это где-то на севере Калмыкии. Какое-то озеро.

Степка напрягся. Он очень боялся, что эти числа окажутся пустышкой.

– Наши, когда «обкатывали» одно из трофейных «блюдец», случайно засекли высокочастотный узконаправленный радиосигнал, источник которого находился в Калмыкии. Есть предположение, что пришлые вызывают подкрепление. – Полковник сглотнул, облизал сухие губы. – Скорее всего мы засекли их маяк.

Пришлые ждут подкрепление… Недаром, значит, отец упоминал вчера об этой угрозе.

– Пожалуй, это очень плохо, – сказал Степан, наморщив лоб.

– Шутник. – Покалеченная верхняя губа полковника натянулась: то ли улыбка, то ли нервный тик. – Это не просто плохо, это… – отец добавил пару крепких словечек. – Мы забросили в степь несколько конных разведчиков, чтобы они нашли маяк пришлых. Очевидно, ты столкнулся с одним из них. В общем, если координаты верны, то передачу нужно прервать, а маяк – уничтожить.

Степан горячо закивал: да-да, так и нужно сделать. Вот именно такой работенки ему всегда хотелось. Вот это настоящая война, а не какие-то малопонятные шпионские страсти!

– Но есть нюанс: кое-кто в руководстве подозревает, будто пришлые подсунули нам дезинформацию, чтоб заманить в ловушку. В общем, спор получился коротким, но шумным, окончательное решение принял сам Верховный Главнокомандующий…

– Товарищ Хрущев? – переспросил, округлив глаза, Степка.

На изуродованном лице полковника появилось кислое выражение.

– Ты слишком долго жил в отрыве от происходящего в Союзе, – сказал он. – Нами больше года руководит товарищ Сталин.

У Степки екнуло сердце. Что-то было в этих словах роковое, пробирающее до глубины души. Даже ветер повеял пороховой гарью и холодом распаханных взрывами осенних полей.

– Да, Василий Иосифович Сталин – Верховный Главнокомандующий, как и его отец во время Великой Отечественной. В партии произошли определенные перестановки… м-м-м… – протянул полковник задумчиво. – Думаю, тебе в это вникать не обязательно. Товарищ Хрущев сейчас – почетный пенсионер, но определенные силы желают, чтоб он снова вернулся в свое кресло. Будто нам войны с пришлыми мало, не хватает только внутрипартийных дрязг… но они есть. И если тебе работа СМЕРПШа с первого взгляда показалась не очень чистой, то в те дебри и подавно совать нос не стоит.

– Что приказал товарищ Сталин? – с жадностью спросил Степан.

Полковник Стариков принялся загибать пальцы:

– Предоставить тебе допуск к информации, касающейся сигнала пришлых. Зачислить тебя в отдел специальных операций СМЕРПШа. – Отец глубоко вдохнул, а потом договорил, глядя в сторону: – Ввести тебя в состав группы специального назначения, которая отправится проверить, действительно ли маяк находится по координатам «сорок семь градусов тридцать одна минута северной широты и сорок четыре градуса сорок пять минут восточной долготы».

– Товарищ Сталин поверил мне…

– Размечтался! – Полковник хмыкнул. – Василий Иосифович, конечно, поддерживает преемственность и традиции. Но пока он просто тебя проверяет. Мол, ты доставил информацию, и ты ответишь за ее достоверность головой.

– Я готов выполнить любое задание! – Степан невольно вытянулся стрункой, и голос его дрогнул.

– Нет, Степа. Не готов еще. – Отец снова положил руку ему на плечо. – Более того, ты не можешь гарантировать, что умирающему разведчику не прибредились эти цифры. Ты – «зеленый», и тебе еще многому нужно научиться… Но – приказ есть приказ. – Он потер единственный глаз, будто пытаясь смахнуть соринку. – Я бы все отдал, лишь бы в этом приказе не было твоего имени.

Степан же не разделял отцовских сомнений. Наоборот, распоряжение Главнокомандующего казалось предельно ясным и правильным. Если появилась возможность сорвать планы пришлых – то нужно так и сделать. Более того, быть там, когда вражеские строения запылают, а может – собственноручно пустить «красного петуха» – не этого ли желала его душа после всего пережитого? Так что для него будет честью оказаться задействованным в этой операции.

– Бать, я, конечно, не солдат, – проговорил Степка. – Но воробей стреляный, уж поверь мне. Знаю, с какого конца ружья стрелять. Живы будем – не помрем!

– Это задание в тылу врага, – сказал, понизив голос, полковник. – С тобой пойдут люди опытные. Я бы сказал даже – многоопытные… Так что не лезь на рожон, не высовывайся и слушайся! Слушайся их!

– Есть – слушаться, – улыбнулся Степка.

Затем он отошел к краю металлической платформы и откашлялся. В груди ощущался неприятный холодок. Степка расстегнул воротник гимнастерки и потер ладонью под горлом.

– К тому же ты – не здоров, – добавил отец. – Отлежаться после контузии отказался, и вот кашель еще. Что там у тебя? Простудился небось на сквозняке?

Степан повернулся к полковнику.

– Слушай… почему нас не поместили в карантин? – спросил он. – Меня, Лютика, остальных?

Стариков пожал плечами:

– А толку-то? В таком случае нужно было изолировать и целый гвардейский взвод, который вытащил вас из-под обломков «блюдца». Слишком расточительно, когда наступление на носу. Ваша Назарова сообщила, что никто из вас – включая тебя – костянкой не заражен. К тому же мне очень хотелось потолковать с неким Степаном Стариковым, который внезапно нашелся на просторах Сальских степей.

– Я бы хотел быть таким же уверенным. – Степан с досадой развел руками. – Ты видел людей, умерших от костянки, вблизи?

– Видел, видел, – кивнул полковник. – Я, правда, сам сейчас выгляжу не краше. Мной только детей пугать… Так что, сынок, позаботься лучше о том, чтоб вернуться живым, а о костянке ты не думай: нет ее у тебя, и точка.

Они стояли у края платформы и смотрели, как деловито снуют люди, причем все – не с пустыми руками. Там ругались, здесь – громко хохотали. Кто-то пел за работой «Весну сорок пятого года». Натужно урчал двигателем тягач «ЯГ-12»: он вытаскивал увязший в жидкой грязи «ГАЗ-69». Идущие рядом солдаты были с ног до головы перепачканы слякотью, воняющей речной тиной.

– Товарищ полковник! – окликнули отца. – Штаб фронта на связи!

– Иду! – откликнулся тот, а затем похлопал сына по спине: – Переходишь в распоряжение капитана Слюсаря. Теперь он твой непосредственный командир. Это понятно?

– Так точно, – ответил Степка.

– Добро. Как освобожусь – найду тебя.

Отец спрыгнул с платформы и похромал к блиндажам. Степан отыскал взглядом «блюдце», которое ночью подняли из реки. Захваченный летательный аппарат стоял на трех низких выдвижных опорах, нависнув хромированным брюхом над лужами. Такую модель Степка видел в первый раз: летун был очень маленьким, каплевидным, с вынесенными наружу и расположенными по кругу шестью двигателями. Возле «блюдца» вертелся капитан Слюсарь: то в сопло заглянет, то опору пнет грязным кирзачом. Вот к капитану присоединился незнакомый Степке человек, мужики встали на опущенную аппарель и принялись изучать грузовую кабину «блюдца», при этом они то и дело широко разводили руками, словно прикидывали, поместится ли внутрь летуна некое весьма объемистое устройство.

Глава 6

Наступление!

Долгожданное, приводящее в волнение, щиплющее нервы, но в то же время – наполняющее силами и разжигающее пыл.

Густой от выхлопа сотен дизелей воздух дрожал. Боевая техника покидала исходный район, полки развертывались в батальонные колонны, каждая из которых выдвигалась на свой маршрут. Танки, БТРы, САУ, реактивные системы залпового огня – самых разных модификаций, все, что было на ходу: от машин, зарекомендовавших себя еще в Великую Отечественную, до самых новых, едва-едва прошедших испытания образцов, – все пришло в движение, распространяя по степи эманации силы и праведного гнева. Мобильные радиолокационные станции и самоходные зенитные установки, вооруженные энергопушками, которые были созданы на основе технологии пришлых, обеспечивали воздушный зонтик. Тягачи волокли на буксире гаубицы, зенитные орудия, реактивные пусковые установки, мобильные генераторы, полевые кухни. Тянулись вереницы грузовиков для транспортировки личного состава, но еще длиннее были пешие колонны грязных, веселых и злых солдат.

Степану, само собой, никто не докладывал, как будет развиваться наступление и какие стратегические задачи поставлены. По обрывкам разговоров он понял, что эту силу задействуют, чтобы заблокировать Ростов с юга, одновременно с донецкого направления на оккупированный пришлыми город должны выдвинуться войска Четвертого Украинского фронта. Вероятно, пришлые попытаются предотвратить осаду Ростова, следовало ожидать вражеских ударов со стороны Краснодара и Ставрополя. Пушки и пулеметы – против энергетических лучей, реактивные снаряды – против «умных» маневрирующих ракет с самонаведением. Прошедшие огонь и воду ветераны Великой Отечественной и их недавно повзрослевшие сыновья – против жестокого нечеловеческого разума. На стороне советской армии – численное преимущество, на стороне пришлых – высокие технологи и армия измененных, адаптированных для боя нелюдей – безропотного «пушечного мяса», с потерями которого можно не считаться.

Когда Степан снова повстречал Людмилу, то ему уже пришлось отдавать честь.

– Вольно, – отозвалась та, кокетливо поправляя китель. – Готов в наступление?

Ей приходилось перекрикивать гул двигателей, плацдарм уже пришел в движение.

– Да. – Степан опустил взгляд: он не мог рассказать о запланированной спецоперации в Калмыкии. Наверное, и Людмила много чего не могла рассказать о своей службе. Степану было очень неловко оттого, что приходится недоговаривать. Наверное – с непривычки. От этого он принимал излишне суровый вид, который можно было спутать с нежеланием беседовать.

– Я временно в батальоне радиационной, химической и биологической защиты, – сказала Людмила. – Надеюсь открыть под Ростовом какой-нибудь редкий вид костянки. – Она улыбнулась, не переставая изучать внимательным взглядом Степкину хмурую мину.

– Ты поосторожнее там, – проговорил Степан. – Если найдешь лекарство от этой заразы, то не забудь сказать: я соглашусь стать подопытной крысой.

– Степка! Скажешь тоже! – Людмила с готовностью хохотнула, было видно, что она почти оправилась после контузии и что охватившее всех возбуждение перед боем опьянило и ее.

– Лютик! Лютик! – зазвенели нетерпеливые голоса; ей махали из кузова готового отправиться грузовика. Мужики смотрели на Людмилу как на волки на ягненка. Степан увидел в руках офицера, вальяжно привалившегося спиной к кабине, гармонь. Что ж, поездка обещала быть с ветерком. Ну, может, если вдруг станет горячо, кто-нибудь из этих распустивших хвосты павлинов прикроет собой девушку или поможет ей выбраться из передряги. Степка мотнул головой, отгоняя дурные мысли.

– Удачной тебе работы с «поляками», не забывай навещать раненых ребят! – быстро проговорила, отступая, Людмила. Ее большие, не по размеру, сапоги оскальзывались на жидкой грязи.

– Конечно, обязательно… – Степан поднял руку. – Спасибо тебе!

– И тебе! Увидимся под Ростовом!

– Увидимся… – выдохнул он, провожая взглядом ладную фигурку. Вот Людмила поставила ногу на облепленное жирным черноземом колесо, вот схватилась за борт, вот с десяток рук протянулось к ней, чтобы помочь забраться в кузов. Грузовик покатил, сильно кренясь с борта на борт на ухабах.

Степка сунул пальцы в карман бушлата. Вытащил скомканную хирургическую маску, которую отдала ему Людмила в их первую встречу. Расправив потемневшую марлю, он с минуту размышлял – надевать или нет. Ему казалось, что это решение может повлиять на положение дел в реальности. Если он наденет маску, то все вернется на круги своя, он опять окажется смертельно больным и представляющим угрозу окружающим неудачником. Тогда можно позабыть о месте в спецотряде, который вот-вот отправится в тыл врага. Если же не наденет, то минутная слабость пройдет, сердце вновь наполнится предвкушением схватки, и он без страха шагнет в пропасть смертельно опасного предприятия, а после, вернувшись с победой, он обязательно отыщет Людмилу в Ростове. В советском, освобожденном от пришлой дряни городе.

Степка снова скомкал маску и сунул ее в карман. Однако это решение, как ни странно, облегчения не принесло. Сейчас он испытывал те же терзания и сомнения, что и после встречи с умирающим всадником. Тогда тоже разум говорил одно, а ноги сами по себе несли его в общину. Жаль, что нельзя теперь сбежать в степь: это будет дезертирством.

Снова начался кашель. Он стоял, немощно согнувшись, а в метрах двадцати над ним, поднимая винтами ураганный ветер, проносились вертолеты – звено за звеном.

А после Степка уставился на собственные ладони: те оказались сухими и морщинистыми, будто ему было не восемнадцать, а восемьдесят лет. Или будто он голыми руками возился с известью.

К горлу подкатил болезненный ком, глаза защипало.

– Черт-черт-черт! – зашипел он, но голос его утонул в гуле двигателей и дребезге железа.

На какой-то миг он люто рассердился на Людмилу. Ведь это она дала ему надежду, она безответственно заставила поверить в то, что впереди у него – целая жизнь.

Нет всей жизни. Есть только несколько дней, в течение которых он будет высыхать, превращаясь в живой труп, и при этом – сеять вокруг себя заразу.

Дура. Вертихвостка смазливая. Все думали, будто она – специалист. Все думали, будто она знает свою тему от и до. Все доверились ей. А она – двоечница. Сделала лабораторную работу с ошибками!

А может, его костянка оказалась редкой формы… Вот же падла! Говорила же Людка, что этой заразы – не один вид. И еще Людмила поручилась, что у него нет костянки ни в одной из распространенных форм; насчет редких форм она ничего не говорила.

Паника поглотила его с головой. А потом схлынула, ушла, словно ток, в землю.

Степан огляделся: вокруг него было движение, вокруг были воодушевленные лица, вокруг – закаленная войной сталь и внушающее уважение советское оружие. А у него впереди – ответственное задание. Вот наваляют они с ребятами пришлым по первое число, и после этого – хоть потоп, хоть трава не расти. Более достойный финал и придумать трудно.

Он отправился к «блюдцу» – против хода колонн солдат и бронетехники. Капитан Слюсарь все еще был возле летуна, под его руководством на аппарель въехал крытый брезентом грузовик. Кузов оказался внутри «блюдца», а кабина – снаружи. Несколько хмурых личностей в полевой форме окружили капитана и принялись с ним толковать, то и дело посматривая по сторонам. Увидев Степку, один из незнакомцев поднял руку с растопыренной пятерней, мол, подожди в сторонке.

Капитан подписал какие-то бумаги. С другой стороны к «блюдцу» подошел полковник Стариков. Снова последовал обмен приветствиями: сначала салютование, потом – рукопожатия. Полковник заглянул в грузовую кабину, потом тоже подмахнул предложенные неизвестными документы, разложив бумаги на горячем капоте грузовика.

Полковник нашел взглядом сына. Махнул Степке, повторяя просьбу подождать. Делать было нечего, Степан ждал, переминаясь с ноги на ногу в перепаханной траками грязи. Если бы он был солдатом не первый год, то уже отыскал бы сухой закуток и прилег с самокруткой, ожидая распоряжений. Но он стал частью вооруженных сил только сегодня, и в ближайшее время ему предстояла важная миссия, поэтому разнообразные и временами противоречивые чувства захлестывали его с головой, поэтому ни о каком покое или отдыхе не могло быть и речи. Вообще, Степка как никогда остро ощущал, что приключение его вышло на финишную прямую и что развязка близка. Всякое с ним случалось, когда он жил в степи, чего только не пришлось натерпеться после гибели общины, но такое чувство до сих пор его не посещало.

На западе полыхнула бело-голубая зарница. Потом – еще одна. А потом замигало без остановок, словно электросварка. Сквозь гул моторов пробились отзвуки далеких взрывов: авангард наступающих войск встретился с неприятелем.

– Степа. – Оказалось, что отец стоит рядом. Полковник Стариков неожиданно обнял сына.

– Что случилось, батя? – Степан попытался улыбкой замаскировать собственное упадочное настроение.

– Да так. – Полковник отступил. – Я же, может быть, тебя на смерть посылаю. Как думаешь, кошки на душе не скребут?

– Батя, мы же договаривались: на рожон не лезу, во всем слушаюсь старших товарищей.

Полковник вздохнул, качнул головой.

– Все правильно. Молодец, – прогудел он. – Иди к Слюсарю, он расскажет детали. Я пойду к себе… – Отец выглядел донельзя удрученным. – Я бы очень хотел пойти вместо тебя…

– Ну уж нет! – фыркнул Степка. – Сорвать планы пришлых? Насолить им так, чтоб крепко запомнилось? Я не уступлю такое удовольствие даже тебе, батя.

– Ладно. Возвращайся. – Полковник прикоснулся пальцами протеза к козырьку. – Мы еще повоюем, верно?

– Так точно! – отозвался Степка.

Он не стал смотреть, как отец уходит, хромая и опустив голову. Казалось, что полковник постарел одним махом лет на двадцать.

Слюсарь встретил Степана оценивающим взглядом.

– Товарищ капитан! Рядовой Стариков в ваше распоряжение…

– Заткнись, – сказал ему капитан, – и идем сюда. – Он повернулся к опущенной аппарели «блюдца». Возле противоположного борта летуна, оказывается, в это время курили еще двое сотрудников СМЕРПШа – усатый Саша и Зураб. Оба были мрачноватыми молчунами, к тому же Степан помнил, как Саша грозил вороватому Стасу организовать «самострел». Очевидно, и тот и другой были опасными типчиками без просвета в душе, впрочем – не маменькиных же сыночков отправлять в тыл врага? Слюсарь подозвал жестом и этих двоих.

– Из тебя такой солдат – как из манной каши пуля, – проворчал капитан, обращаясь к Степану; плевать ему было, что остальные слышат это тоже. – Мало кому интересно, как ты геройствовал в родном колхозе, сейчас ты – дух и дрищ. Во время операции ты спрячешься вон в том самом темном и дальнем углу, – Слюсарь указал на какую-то точку в грузовой кабине «блюдца», – и будешь сидеть там до самого возвращения. Это понятно?

– Так точно, – ответил Степан с холодком.

Слюсарь снова перевел на него взгляд.

– Я бы предпочел видеть в команде подготовленного спеца, ветерана, которого я знаю в деле, а не салагу, который навязан приказом руководства.

Степан вытер капельку капитанской слюны, попавшую ему на скулу.

– Я все понимаю, товарищ капитан. Я не подведу, – проговорил он как можно убедительнее.

Саша и Зураб переглянулись.

– Вреда от парнишки не будет, Сергей Васильевич, – не по-уставному обратился к капитану Саша. – По-моему, отличная возможность набраться опыта.

– Заодно и посмотрим, каков он в деле, – добавил Зураб.

Капитан поиграл желваками.

– Вот и бросьте человека, который не умеет плавать, в штормовое море, и глядите, как он быстро набирается опыта, – проворчал он. – Ладно, хватит обсуждать приказы, неблагодарное это занятие. Поднимайтесь.

Грузовую кабину занимал громоздкий контейнер на тележке с застопоренными колесами. Очевидно, именно эта штуковина была выгружена из «Урала», что уехал минут десять назад – еще след не успел простыть.

Бойцы СМЕРПШа, казалось, поняли все с первого взгляда.

– Ну… – Саша потер усы, на контейнер он глядел с легким благоговением, словно это был не простой, хоть и очевидно тяжелый, металлический ящик цвета хаки, а гроб из Кремлевского мавзолея. – Посылку, вижу, приготовили.

– Похоже, наша очередь поработать почтальонами, – проговорил вполголоса Зураб, взгляд его потускнел, боец словно погрузился в меланхолические воспоминания.

Капитан Слюсарь снял фуражку, промокнул пот с оказавшейся под ней лысины огромным носовым платком.

– Вы все понимаете сами, – сказал он.

Саша и Зураб по очереди кивнули. Степка же, напротив, пока мало что понимал, он только переводил взгляд с новых товарищей по оружию на контейнер и обратно – на хмурые лица бойцов. Прислушиваясь к своим ощущениям, он думал, что его мало беспокоит содержимое контейнера. Многозначительные недомолвки и хмурые мины сотрудников СМЕРПШа также не усугубляли дурных предчувствий. Будет ли бояться погибнуть в сражении человек, обреченный на медленную и мучительную смерть от костянки? Конечно – нет. Степка в тот момент беспокоился лишь о том, чтобы успеть принять участие в операции до того, как его окончательно скрутит инопланетная хворь.

На западе шли бои, войска Южного Фронта занимали хутор за хутором, станицу за станицей, село за селом, продвигаясь к Азовскому морю. У пришлых не было сил, чтобы драться за каждый населенный пункт. Враг сдавал степь километр за километром, предпочитая обстрелы советских колонн с большого расстояния схватке лицом к лицу. За Веселовским водохранилищем пришлые впервые использовали измененных людей. Как и предполагалось, в распоряжении армии уродов оказалась техника, захваченная на военных базах в первые месяцы вторжения. Измененные не могли быть искусными вояками, в разгар битвы они часто бросали оружие и нападали подобно животным: полагаясь лишь на зубы и нечеловеческую силу. Теперь и у одной, и у другой стороны имелись немногочисленные «блюдца» и энергопушки, а также – человеческая бронетехника и артиллерия. Из-за этого дикого смешения кампания все сильнее приобретала безумные и истеричные оттенки.

Одинокое каплевидное «блюдце» тем временем направлялось в противоположную сторону – на юго-восток. Пилотировал советский ас, летчик-испытатель из Крыма, звали его Амет Хан Султан. Честно говоря, Степан так и не понял, настоящее ли это имя или все-таки прозвище, что, впрочем, было не суть важно. Главное, что Султан умел летать на всем, что можно было поднять в воздух. Сейчас летчик вел машину на предельно низкой высоте, чтобы избежать обнаружения вражескими радарами. ПВО пришлых, ударную силу которых составляли сверхточные импульсные пушки, также показало слабую эффективность против низколетящих целей. Поэтому на начальном отрезке пути основную угрозу захваченному «блюдцу» представляли опоры ЛЭП и геодезические вышки, а потом, вероятно, следовало ожидать интереса со стороны вражеских перехватчиков.

Скорость была – ого-го, Степан ощущал ее каждой клеткой тела, хотя из грузовой кабины нельзя было увидеть, как проносятся за бортом монотонные степные пейзажи. Он, как ему и было предписано, сидел в дальнем углу, подперев каблуком контейнер, занимающий почти весь объем внутри летуна.

Зачем отправлять драгоценный летательный аппарат с людьми, жизнь которых, быть может, и не столь драгоценна, но тоже кое-что значит, в тыл врага, если можно уничтожить потенциальную цель баллистической ракетой с ядерной боеголовкой? Степка до последнего момента полагал, что именно таким образом в Ростове был взорван астропорт пришлых вместе с большинством «блюдец», что сделало возможным сегодняшнее наступление. Оказалось, что не все так просто. После инцидента на Луне, когда «Мечта» чуть было не сорвала вторжение на Землю, пришлые серьезно подошли к противоракетной обороне своих ключевых объектов. У людей, к сожалению, не было средств доставки ядерных боеголовок, способных гарантированно пробиться через вражескую сеть ПРО.

Кроме трофейных «блюдец».

И одно из них в этот момент все дальше уносилось за линию фронта в глубь вражеской территории, неся на борту контейнер с мегатонной боеголовкой.

Капитан Слюсарь сидел в передней части кабины, прямо за его спиной находилось кресло пилота. Зураб и Саша расположились по обе стороны контейнера, а Степан – позади всех. На груди каждого были пристегнуты крест-накрест ремни, все облачились в камуфляжную форму и просторные пыльники, по цвету неотличимые от пожухлой травы. В клипсах, вкрученных в переборку «блюдца» технарями СМЕРПШа, были закреплены автоматы.

Степка перевел взгляд на капитана: на голове у капитана были наушники с микрофоном, в руках – тонкий, похожий на зеркало экран, на который поступало изображение с внешних телекамер и данные радиолокации. И хоть до цели было еще далеко, капитан сосредоточенно вглядывался в сгущающийся за бортом мрак.

Слюсарь сказал, что в Ростове взорвали бомбу в двадцать килотонн: чтобы избежать излишних разрушений и серьезного радиоактивного заражения города, который планировалось отвоевать в ходе ближайшего наступления. В прицеле была только вражеская инфраструктура. Фактически же мощность взрыва оказалась и того меньше, потому что урановый заряд успел прореагировать лишь на две трети. Три человека, которые были на борту «блюдца» во время Ростовской миссии, испарились вместе со своим летуном в адском горне термоядерного пламени. Наверное, их представят к званию Героя Советского Союза, само собой – посмертно.

К предполагаемому маяку пришлых капитан Слюсарь и его подчиненные везли куда более опасную «посылку», чтобы сделать все наверняка. И, быть может, не входя в зону действия ПВО. Долбануть с безопасного расстояния, а чудовищная взрывная волна, световое излучение, радиация и электромагнитный импульс – словно четыре всадника Апокалипсиса – превратят в радиусе десяти километров любое сооружение в оплавленный шлак.

Это был самый легкий и верный вариант получить Звезду Героя посмертно. Степан мысленно ставил себя на место отца и пытался вообразить, что бы чувствовал он сам, отправляя на такое задание своего сына. Черт его знает… Безусловно, паршиво было бы на душе, учитывая, что они только-только «воскресли» друг для друга. Но не стоило слишком все драматизировать. Не в бирюльки играют, война есть война.

Был еще и второй вариант. При очень большом везении и еще большем старании этот план подразумевал возможность вернуться живыми. Для этого нужно будет выгрузить боеголовку и просто включить таймер. Ну, как сказать – просто… Просто – да не очень. Приземлить «блюдце» вблизи цели, желательно – на возвышенности, разгрузиться, включить автоматику и постараться убраться из зоны поражения. На все – считаные минуты. Само собой, если им на хвост сядут вражеские перехватчики, то приземлиться возможности не будет. Если же наземные силы пришлых успеют добраться до боеголовки и обезвредить ее – элементарно повредив, – то миссия полетит коту под хвост, что тоже допустить никак нельзя…

Но пока все надеялись на лучшее.

– Зачем они пришли? – спросил Зураб, глядя в пустоту. Выловленное в реке «блюдце» лазутчиков летело почти бесшумно, и сидящие вокруг контейнера бойцы могли, если бы им захотелось, переговариваться шепотом.

– Ты чего? – буркнул капитан, не отрывая взгляда от экрана.

– Ну, пришлые… Мы ведь не нападали на них, – проговорил солдат. – «Мечта» взорвалась на нашей Луне, а не на их планете.

– Не занимайся ерундой, Гириян, – ответил капитан. – Пришли – и пришли. Наша задача – выставить их вон. Да так, чтоб больше и носу к нам не совали.

– Мы ловим их шпионов – людей или «бэка», но те всего лишь «шестерки», которые знают только свой участок работы, – продолжал Зураб. – Должна же быть у пришлых какая-то цель.

– Уничтожение всех людей, – подсказал со своей стороны Саша.

– Не. – Зураб отмахнулся. – Можно подумать, конечно, что пришлые – какие-то фашисты космические и они очищают планеты от неполноценных, по их мнению, аборигенов. Но это, наверное, неверно. Так мы просто обвиняем их, нелюдей, в своих человеческих грехах. – Зураб подождал, спорить с ним никто не собирался, да и поддерживать разговор не особенно хотелось. – Может, это научный эксперимент… Может, наказание за то, что мы когда-то совершили или же совершим в будущем… Может, попытка повернуть развитие человечества в другую сторону… Может, они нас укрощают, словно мы тигры, чтоб потом заставить носить в зубах тапочки…

– Может, Гириян, – ответил капитан, не поднимая глаз.

– Зураба, видно, «говорун» разобрал. – Саша негромко рассмеялся.

– А кто-нибудь пытался вести переговоры с пришлыми? – спросил из своего темного угла Степан.

– Они не ведут переговоров, – ответил Саша. – Такое впечатление, что им вообще неведомо это понятие. С другой стороны, они очень многое о нас знают, поэтому сомнительно, как по мне, что они не знают о роли парламентариев.

– Да что они могли бы нам сказать? – все так же глядя в экран, отозвался капитан. – Земляне, извините, но мы вас искореним? Мужики, эти паскуды летели через космос с другой звезды не для того, чтоб вести с кем-то переговоры! Если они поставили перед собой задачу уничтожить нас, то никакие дары аборигенов не заставят их передумать.

– Вот, значит, как ты считаешь, командир, – протянул печально Зураб. – А ты что думаешь, новенький? Говорят, ты уже имел дело с пришлыми.

– Что я думаю… – Степан замолчал, собираясь с мыслями. В тот момент он больше беспокоился, чтобы не закашляться. Подушечкой большого пальца он потирал мизинец, ставший вдруг сухим и негнущимся, как стебель прошлогоднего бурьяна. – Зуб я на них имею, товарищи, – сказал он наконец. – И батя мой имеет зуб. Давайте просто сделаем, что должны сделать, очень уж хочется, чтоб они умылись своей кровью.

– Что-то ты слишком спокоен для салаги, – заметил Зураб. – Не боишься, что придется подрываться?

– Нет. – Степан слабо улыбнулся. – Я всегда мечтал послужить Отечеству. Я думал, его больше нет у меня. А оказалось, что есть. И оно стоит того.

– Свистишь. Ни барышню больше свою не увидишь, ни товарища полковника. Разве не страшно?

– Зураб, ну что ты прицепился как банный лист? – встрял Саша. – Или обидно, что ты боишься, а кто-то – нет?

– Да, я боюсь, – признал Зураб. – Но мне обидно не от этого. Обидно, что я стану прахом, не получив ответы, – сказав это, он замолчал, снова уставившись в пустоту.

Саша похмыкал, потом проговорил с сомнением:

– А в таких случаях редко когда на каждый вопрос находится ответ. Ты не беспокойся: пройдет время, и историки разберутся. Главное, чтоб это были историки людей.

«Блюдце» начало поворот. Степан услышал, как заскрипели ремни, перетягивающие ему грудь. Экран в руках капитана засветился синим, на лицо Слюсаря лег блик.

– Проходим рядом с укрепрайоном врага, – сказал капитан. – Выглядит как огромная светящаяся снежинка. Интересно, что у них здесь… Ожидаемое время до цели – одиннадцать минут. Перехватчиков пока нет.

Саша похлопал ладонью по переборке за спиной.

– Это же шпионская лохань, ребята. Авось проскочим через ПВО.

– Ну… не будем загадывать. – Капитан повертел экран, потом поднял взгляд. – Я тоже, например, боюсь. Хочу вернуться и поучаствовать в освобождении Ростова. А ежели бог даст, то и других городов. Слышал, Стариков?

– И я хочу еще повоевать, – ответил Степан, а потом прикоснулся языком к ране в уголке рта. Язва образовалась несколько секунд назад: пересохшая кожа лопнула, выступила соленая лимфа. Кашлять захотелось так, что Степка не смог утерпеть: плотно прижал ко рту рукав пыльника и заперхал. Бойцы невольно посмотрели в его сторону, наверное, решили, будто это захрипело в двигателях «блюдца». От кашля лопнул и второй уголок рта. Степка опустил руку и зашмыгал носом, стараясь не встречаться с ребятами взглядом.

– Десять минут. – Слюсарь снова уставился в экран. – Вокруг ни огонька. Темно, и дождь пошел.

– Это нам только на руку, – сказал Саша, все еще беспокойно поглядывая на Степку.

– Соберитесь, мужики! – проворчал капитан. – Перехватчиков пока нет. Приготовьтесь к выгрузке «посылки».

– Все перехватчики, наверное, стянуты к Ростову, – предположил Саша.

– Девять минут. Автоматика подорвет боеголовку через девяносто секунд после включения. Можно еще обнулить таймер, это приведет к мгновенному взрыву.

Зураб затопал по полу, точно хотел проверить, не затекли ли ноги. Саша усиленно тер усы, придавая им все более взъерошенный вид.

Степан почувствовал, что ему тяжело дышать. Это вообще никуда не годилось. Он закрыл глаза, вспомнил те образы, которые до сих пор придавали ему сил: весенний солнечный день, цветущая сирень, дребезг велосипедного звонка, праздничные колонны, отец в парадном кителе, мать в легком платье… Но попытка не удалась. Образы были отравлены бурно развивающейся болезнью и глухим отчаянием. По улицам Каменки и Трудового шли толпы измененных уродов, вместо флагов они несли нанизанные на копья головы казаков Старого Режима. Отец из красавца офицера превратился в старика с изувеченным лицом и пластмассовой рукой. За спиной матери открывалась дверь, и ее похищали во тьму тонкорукие и тонконогие существа с вытянутыми головами. И даже велосипедный звонок звучал как сигнал тревоги. А вместо солнца в небесах над двускатной крышей дома сияло пламя воздушного ядерного взрыва.

Слюсарь наклонился к контейнеру, со щелчком снял крышку с панели управления. Теперь он мог одним касанием превратить «блюдце» вместе с добрым участком степи в пар и пепел. Капитан снова взглянул на свой экран. На лице его появилось удовлетворение.

– На горизонте – свет. По твоим координатам, Стариков, точно что-то есть. Пять минут. И до сих пор – ни одного перехватчика. – Он обвел взглядом бойцов: – Гириян и Стариков, выталкиваете телегу, как только аппарель опустится.

– Есть! – в один голос отозвались Степан и Зураб.

– Новенький! – Капитан вперил в Степку строгий, но одновременно взволнованный взгляд. – Ты держишься за контейнером, с аппарели не сходишь. Вытолкнул – и обратно в кабину, на свое местечко. Как понял?

– Так точно, понял, – быстро проговорил Степка. Во рту стало так сухо, что оказалось сложно произнести даже несколько слов.

– Медведев, ты держишь левую сторону, я возьму правую.

– Есть, – отозвался Саша, снимая с клипсы автомат.

– Я включаю таймер, и все мы уносим ноги в темпе вальса. – Капитан посмотрел на экран. – Четыре минуты до цели. И три – до входа в зону поражения.

– А что с перехватчиками? – спросил Зураб, сверкая глазами.

– Небо «чистое»… Света на горизонте все больше. Похоже на город.

Степан снова закашлялся. В горле перехватило, ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. Но дыхание восстановилось с жалобным всхлипом, Степка замотал головой, приводя себя в чувство.

– Стариков! Задолбал! – прикрикнул на него Слюсарь. – И без твоих хрипов тут забот хватает!

– Все в порядке, – смог кое-как ответить Степан. Он чувствовал мерзкий привкус, хотелось сплюнуть. «Только бы не выход спор! – билась паническая мысль. – Только бы не выход, иначе всем конец!» Саша и Зураб смотрели на него с каменными лицами, не нужно было обладать особыми способностями, чтобы понять, что теперь и они разделяют сомнения командира.

– Пусть сидит в кабине, – предложил Саша. – Ясно же, что мальцу худо. Еще наломает дров…

– Со мной все хорошо, – упрямо соврал Степан и добавил уже искренне: – Я не подведу.

– Это мы уже слышали… – вздохнул капитан. – Две минуты.

«Блюдце» начало торможение. Ремни врезались в грудь, и Степан заскрежетал зубами. Он схватил свой автомат за цевье, не извлекая его из крепления. Прикосновение к оружию укрепило дух, как рукопожатие друга.

– Я уже вижу эту хреновину! – На лице Слюсаря снова лежал отсвет от близко поднесенного экрана. – Похожа на иглу или на мачту. Вертикальный ряд навигационных огней. Хорошо заметно на большом расстоянии. Возможно, это астропорт. Возможно, маяк. Черт его… Одна минута. Султан выбирает место для посадки. Ну-ка, взбодрились!

По корпусу «блюдца» прошла дрожь, это выдвинулись опоры. Саша и Зураб нахлобучили капюшоны, оно и понятно, ведь снаружи – льет. В последние секунды полет «блюдца» стал менее устойчивым, аппарат кренился с борта на борт, пока пилот тянул последние метры до точки посадки.

От рывка натянулись ремни, Степан ударом ладони разомкнул замок крепления. Заныли электромоторы, опускающие аппарель, внутрь кабины ворвался свежий, пахнущий дождем и степью воздух. Степан выхватил автомат из клипсы, повесил его за спину.

– Сука! – Капитан сунул экран в карман пыльника. – Перехватчики в двух минутах! Вперед, вперед!

Зураб разблокировал колеса тачки, и та под весом контейнера покатилась по аппарели. Степке оставалось лишь чуть-чуть направлять ее, чтоб она не вильнула вбок. Степан шел, придерживая контейнер сзади, а Зураб – рядом с передним правым колесом.

Капитан и Саша выскользнули наружу, каждый взял под контроль свой сектор. Шелестел дождь, капли звонко хлестали по исходящему паром «блюдцу». Степан поднял взгляд и увидел размытую колонну бело-голубого света, ее льдистые отсветы лежали на поникшей траве и отражались в мелких лужицах. Каких-то деталей было не разглядеть из-за пелены дождя.

Зацокали копыта, хрипло заржала лошадь. Никто не ожидал услышать этот звук в обжитых пришлыми краях. Слюсарь отвлекся от открытой панели управления. Степка, Саша и Зураб невольно повернули головы к силуэтам всадников, проступившим сквозь дождь и холодное свечение.

Недоумение и проволочка длились несколько секунд, однако и этого хватило, чтобы случилось непоправимое.

Всадники на скаку открыли огонь из автоматов. Пули с чавканьем впились в напитавшуюся влагой землю, выбивая фонтанчики грязи. Слюсарь, матюгнувшись, повалился на траву и заметался с боку на бок, точно пытался сбить видимое лишь ему пламя. Зураб ушел кувырком вперед, отточенным до миллиметра движением перехватил «калаш» и выпустил длинную очередь. Саша в это же время принялся методично стрелять одиночными, используя контейнер вместо укрытия. Степан кинулся к Саше, опустился на колено и полоснул свинцом из-за заднего колеса тачки. Глаза привыкли к бело-голубому свечению, и сразу стала отчетливо видна асимметрия туловищ и голов всадников. Это были измененные, патрулировавшие территорию, прилегающую к городу пришлых. Кто бы мог предположить, что и у пришлых теперь есть кавалерия.

– Зураб! Таймер! – закричал Саша. – Мы прикроем!

Зураб вел огонь, распластавшись на земле, в двух метрах от него ерзал по грязи раненый Слюсарь. Поднять голову не было возможности, вражеские пули звонко клевали контейнер и высекали искры из борта «блюдца».

Саша застрелил под одним из всадников лошадь, Степан срезал второго урода, еще трое измененных разъехались в стороны, прекращая стрелять лишь тогда, когда им нужно было заменить магазин.

– Заберите капитана на «блюдце»! – закричал Степан.

– Зураб, подрывай! – требовал Саша, не прекращая размеренный огонь; еще одна лошадь лишилась наездника.

– Подрывай! Подрывай! – повторял на одной интонации капитан.

– Зураб! – Степка в отчаянии высунулся из-за контейнера. Ему было очевидно, что нужно сделать, но в суматохе боя он не понимал, что остальные не могут прочитать его мысли. – Забери капитана на «блюдце»! И улетайте!

Саша швырнул в дождь гранату. Через секунду по ушам ударил хлесткий хлопок, плеснуло во все стороны грязью. Испуганные лошади встали на дыбы. Зураб схватил Слюсаря за грудки и поволок прямо по траве к аппарели.

– Подрывайте, дураки! – кричал капитан, извиваясь от боли. – Перехватчики! Перехватчики, мать вашу!

Степан увидел, как от световой колонны маяка отделились три серебристые звездочки: это были «блюдца», отправленные по их души. Саша обежал контейнер и остановился у окропленной кровью Слюсаря панели управления. На его усатом лице появилось удрученное выражение.

– Этот таймер… Даже не знаю, где он… – пробубнил он. – Я, в общем, включаю все подряд. Будь что будет…

Загрохотали выстрелы. Саша пригнулся, повел стволом автомата, выискивая врага. Всадники двигались по кругу, их осталось двое, но, судя по грохоту копыт, к ним уже мчало подкрепление.

Пули летели со всех сторон, и укрыться теперь можно было лишь в кабине «блюдца». Зураб уже тащил Слюсаря по аппарели, еще минута, и он, того гляди, вернется в бой. Если так дело пойдет дальше, то пилот тоже вступит в перестрелку, и это будет означать, что они увязли на холме с плоской вершиной до прибытия вражеских перехватчиков.

– Уходите все! – закричал Степан. – Я подорву!

Во тьму полетела еще одна граната. Снова рвануло, с неба градом посыпались мокрые комья земли. Почти по-человечески закричала смертельно раненная лошадь. Саша принялся бить короткими очередями с бедра, вертясь на месте, словно волчок.

Степан прыжком переместился к нему и схватил бойца за плечо:

– Я подорву!

Саша недоуменно поглядел на Степку. Это походило на кошмарный сон: дождь, холодный призрачный свет, кошмарные всадники, напирающие со всех сторон, свист пуль и считаные секунды времени. Всего лишь одна простая мысль, единственное правильное решение, но его никто не хотел услышать.

– У меня костянка! – закричал Степан. – Мне конец! Улетайте! Полминуты – и подрываю! – Он толкнул упирающегося Сашу к «блюдцу». А потом еще раз и еще. – Мне нельзя возвращаться!

Свинцовый рой вспорол между ними воздух, высек искры из контейнера и завыл рикошетами. Сашу зацепило: одна из шальных пуль вырвала из плеча клок мяса. Степан же упал на зад, приложившись спиной об контейнер. Он закричал, стиснул спусковой крючок, и автомат заметался в его руках, посылая «ответку» вслед стремительно мчащим сквозь дождь силуэтам.

– Уходи! Полминуты, и взрываю!

Степан вопил так громко, насколько это позволяли легкие. Саша бросил на Степку еще один долгий взгляд, он сжимал свою рану, между пальцами струилась кровь. Затем боец все понял, он сухо кивнул и без лишних слов переместился к «блюдцу». Заныли электромоторы, аппарель поползла вверх. Зураб, стоя на одном колене, стрелял из грузовой кабины, пока это было возможно.

– Улетайте! Улетайте! – повторял Степан, заглушая собственными криками страх и подступающую панику. В тот момент он словно заново родился, никакого кашля, никаких помутнений сознания. Только он, только дождь, только силуэты всадников, кружащих во тьме, только контейнер, только один главный тумблер.

А затем «блюдце» рвануло с места в карьер. На северо-запад, в сторону оставленного «Плацдарма № 2». Пилот-татарин выжал из трофейной машины все, на что она была способна. Степан уже знал, каково быть распластанным невидимым прессом перегрузки по полу или переборке летательного аппарата пришлых. Но и снаружи эффект оказался ничего себе. По ушам ударил грохот, поток воздуха выбил измененных из седел, перепугал лошадей, вдавил Степана в грязь.

Небо гудело от тревожных раскатов. Одно «блюдце» удалялось, но приближались три перехватчика.

– Один… два… три… четыре, – принялся считать вслух Степан. Он обещал дать ребятам тридцать секунд, но и их могло не оказаться. Степка поднялся, опираясь на приклад автомата. Один из измененных копошился в траве: то ли пытался спрятаться, то ли искал оброненное оружие.

– Десять… одиннадцать… двенадцать… – Степан нажимал курок на каждый счет.

Измененного качнуло, его асимметричная голова стала еще кривее. Раскинув непропорционально длинные руки, урод повалился на спину.

– Шестнадцать… семнадцать…

Перехватчики были совсем рядом. Шли тройкой, лидер и два ведомых. Они походили на уже знакомые Степану «треугольники», но были меньше размерами. Вокруг всех мерцали коконы бело-голубого света.

– Двадцать… двадцать один… – Степан потянулся к панели управления.

В бок словно врезали палкой, он качнулся, схватившись для равновесия за контейнер. И только в этот момент услышал хлесткий звук выстрела из трехлинейки. Степан не почувствовал боли, лишь мокрую тяжесть мгновенно напитавшейся кровью гимнастерки под пыльником. Грохот копыт нарастал вместе с гулом несущихся на малой высоте перехватчиков. Степан понял, что его обложили со всех сторон. К счастью, не нужно было много сил, чтобы перебросить единственный тумблер.

– Двадцать пять… двадцать шесть…

Один из ведомых перехватчиков резко сбросил скорость и покинул строй. Теперь «блюдце» шло на бреющем полете точно на вершину холма, освещая своим сиянием мчащих на полном скаку измененных всадников. Энергопушка выплюнула сгусток плазмы. Заряд вгрызся в землю неподалеку от Степки.

– Двадцать восемь… двадцать девять…

Испаряя по пути дождь, в его сторону устремилось сразу несколько лучей.

Степан переключил тумблер. Сделал это без всяких эмоций, словно он перестал быть человеком, а превратился в биоконстукцию, выполняющую приказ. Только в его случае главенствовало не чье-то распоряжение, а собственное глубокое чувство долга. Наверное, солдаты, ведомые тем же порывом, в Великую Отечественную бросались грудью на амбразуры вражеских пулеметов или с гранатами под траки «Тигров». В одно кратчайшее мгновение Степан ощутил ладонями, как контейнер вздрогнул от пробудившейся мощи.

Что произошло дальше, Степка так и не понял. Время остановилось, а он внезапно осознал, что смотрит одновременно во все стороны.

Ненастная мглистая ночь стала прозрачной и раскаленно-белой, как августовский полдень в степи. Заряды плазмы, которые должны были испепелить контейнер и одного упрямого солдата, утратили направленность, превратились в клубки молний, расплющенные встречным потоком энергии, высвобожденной из боеголовки. Все три неприятельских «блюдца» застыли в бездонных небесах, из-за большой скорости их контуры были смазанными. Степану они показались остроконечными кусками сухого льда, брошенными на солнцепеке. Лед плавился слой за слоем, переходя из твердого состояния в газообразное.

Степан переключил внимание на приближающихся всадников. Он увидел дюжину оскалившихся скелетов, скачущих на таких же мертвых лошадях. До цели им явно было не дотянуть. Оружие – автоматы, винтовки, арбалеты и копья – таяло в костяных руках. Затем начали истончаться и кости; истончаясь, они ломались, а их осколки перемешивались.

Тогда Степан устремил взор вдаль: к цели, некогда выглядевшей как колонна света. Тонкая, будто тараканья лапа, построенная по законам нечеловеческой геометрии конструкция была разорвана в нескольких местах, в воздухе застыл вихрь из обломков, пара и молний.

Потом Степан поглядел на боеголовку и увидел вместо контейнера ажурную структуру, состоящую из множества повторяющих друг друга форм. Она походила на очень сложный, стремящийся раскрыться бесконечное число раз цветок. Несмотря на свое неестественное состояние, Степан понял, что «цветок» его «слепит» и что его несуществующим глазам «больно».

Он «отвернулся» и внезапно понял, что холм исчез, точно кто-то просто передвинул декорацию. Под Степаном обнажился массив древнего известняка, состоящий из мириад окаменелых доисторических моллюсков и микроорганизмов. Можно было рассмотреть каждую раковину, каждый завиток, каждый членик, каждое ребро. Причем не только сверху, а в каждом геологическом слое – вплоть до разогретых подземным давлением базальтов в глубине земной коры.

Степка «вынырнул» из глубин и устремился вверх. «Блюдца» уже почти растаяли, превратившись в обширные облака металлического пара. С небес смотрели тысячи звезд и галактик, и каждый их взгляд был сродни эфемерному щупальцу плазмы, выпростанному к Степану, но боязливо отдернутому от распустившегося «цветка» термоядерной реакции.

Затем Степан осознал, что наблюдает «цветок» изнутри. Куда ни брось «взгляд», всюду были его бесконечно сложные, неустанно эволюционирующие «лепестки». Степан был словно рыбешка, оказавшаяся в захвате лучей хищной морской звезды.

Цвет «лепестков» непрерывно менялся, и не было ни одного известного человеческому глазу оттенка. Структура «цветка» усложнялась, усложнялась, усложнялась… Степке было тяжело наблюдать эту непрерывную игру замысловатых форм, она гипнотизировала, лишала воли, сводила с ума. Степан решил отключить свое восприятие, и как только он попытался закрыться от происходящего, вокруг него мгновенно сгустилась непроглядная тьма.

И, как ни странно, в этой темноте он почувствовал, что жизнь возвращается и что у него снова есть тело, руки и ноги; есть голова, в которой ворочается клубок хаотичных мыслей.

Тьма под смеженными веками посветлела, на черный бархат легли золотистые блики. Он словно задремал под ярким солнцем и, проснувшись, теперь ленился открыть глаза.

Откуда взялось солнце? Ведь только что была ночь… Почему дует теплый и сухой ветер? Ведь за секунду до подрыва боеголовки лил промозглый дождь.

Что он увидит, пробудившись? Что с ним произошло? Неужели боеголовка не подорвалась и цель не уничтожена?

Внезапно Степан унюхал вонь. Хорошо знакомый вольерный запах помешал ему сделать вдох, словно брошенная на лицо подушка.

Он распахнул глаза. Рядом на корточках сидел измененный и с ошеломленным видом пялился на Степку. Влажные, унизанные капиллярными нитями ноздри урода трепетали то ли от ужаса, то ли от волнения, граничащего со сладострастием. За горбатой спиной измененного похрапывал и переминался с копыта на копыто гнедой конь.

Степан машинально вскинул руку и вцепился горбуну в глотку. Тот еще сильнее выпучил глазищи, что-то промычал и попытался освободиться. Урод бился, точно пес на коротком поводке, и истово царапал сжимающую горло руку. Степан не чувствовал боли, сопротивления неприятеля и напряжения собственных мышц, он просто давил. Давил до тех пор, пока ногти не погрузились в рябую кожу нелюди, пока не захрустела под пальцами гортань.

Измененный повалился рядом со Степкой, прикрытое лохмотьями крупное тело сотрясали конвульсии. Конь подошел к телу хозяина, с опаской понюхал, шумно фыркнул, потом перевел взгляд на Степана и недоверчиво заржал. Умное животное, друг и помощник, конь тянулся к человеку, ходить под седлом урода для него было мукой.

И вот только теперь Степка смог осмотреться.

Он лежал на той же плоской вершине холма, где произошел ночной бой, в центре круга выжженной травы. Солнце стояло высоко, но было уже далеко за полдень. Ветер растянул по небу ленты перистых облаков.

Ни контейнера с боеголовкой, ни трупов, кроме только что задушенного урода, ни стреляных гильз, ни следов от «блюдца». Только валялся, чуть утопленный в пепелище, его новенький автомат.

Степан сел. Трава на окрестных холмах была пожухлой, но с вкраплениями сохранившейся зелени, какую уже точно не найти в середине октября. А дальше, за холмами…

Озеро с желто-серой водой и берегами, загроможденными металлическими конструкциями непонятного назначения и грудами строительных материалов, явно позаимствованных с баз и строек людей. Башня пришлых росла из середины озера подобно кривому узловатому стеблю. Маяк, или, скорее, исполинскую антенну, вроде телевышки, окружали леса, зияли до сих пор не заделанные проемы в стенах, виднелись оголенные балки и кабели. В воздухе висели или плавно двигались «блюдца», выполняя функцию подъемных кранов.

Как бы то ни было, а это строение еще не вымахало ввысь и вширь до той световой колонны, которую Степан видел прошлой ночью.

Но прошлой ли была та ночь?..

А потом Степан вспомнил, что его подстрелили.

И снова – ни страха, ни шума в ушах, ни надсадного сердцебиения.

Только холодное любопытство и желание расставить все по местам.

Степан опустил взгляд. Так и есть: пыльник в багровых разводах, присох к гимнастерке, а та успела прикипеть к телу. Но ни боли, ни кровотечения. Рану стягивала запекшаяся корка, похожая на сургучовую печать. Степан положил руку на поясницу и сразу же нашел входное отверстие. Пуля, выпущенная из винтовки Мосина, прошила его насквозь чуть ниже левой почки.

Значит, жизненно важные органы не задеты. Повезло, можно сказать. И вдвойне повезло, что он – на ногах, причем ничего не чувствует, кроме настойчивого желания откашляться, хотя, по идее, должен выть от боли.

Степан вытянул из кармана перевязочный пакет, вскрыл его зубами. Разодрал присохшие к гимнастерке полы пыльника, с горем пополам перевязал брюхо. При этом он не забывал посматривать по сторонам: враг мог нагрянуть в любой миг, поэтому следовало сделать все как можно скорее. Но пока окрест царила безмятежность: парили в вышине степные орлы, ветер гнал по траве волну, в отдалении скользили «блюдца», поднимая на тросах части недостроенной башни. Ни конных патрулей, ни перехватчиков. Складывалось впечатление, что пришлые пока не были готовы встретиться с людьми в своем глубоком тылу.

Закончив с бинтами, Степан вытряхнул из индивидуальной аптечки пенал с антибиотиком общего действия и проглотил сразу жменю таблеток.

А после он подхватил автомат и подошел, хромая, к коню. Гнедое животное било копытом, словно предчувствовало добрую скачку. Степан потрепал его по гриве, а потом, собравшись с силами, запрыгнул в седло.

Эпилог

С момента уничтожения Каменской общины он шел по своему пути в одиночестве.

Люди появлялись и исчезали. Хорошо, если они вообще оставались в живых.

Дед Бурячок мертв, Седой Цыган тоже. Казак Лучко – неизвестно, может, ему и удалось выкарабкаться, все-таки – парень крепкий, бывалый. Атаман Ермаков, посчитавший, что сын красного офицера должен умереть, уцелел ли он? А его молодая жена? Его дочери?

Людмила отделалась легкой контузией, Кузнец и Икар, если выживут, будут комиссованы. Он не терял надежды встретиться с Людмилой: в освобожденном Ростове или в любом другом городе, из которого будут выбиты пришлые. Он обещал Лютику стать подопытной крысой, и он сдержит обещание. Он все ближе к Южному Фронту, скоро уже начнутся родные края. Болезнь все сильнее точит его тело, пальцы окостенели и потеряли чувствительность, на лице навсегда застыла пугающая гримаса. Но он по-прежнему жив и идет к своей цели.

Отец, капитан Слюсарь, Зураб Гириян, Саша Медведев. Удалось ли «блюдцу» уйти из зоны поражения до того, как боеголовка превратилась в многомерный «цветок» чистейшей энергии?

Отец… Полковник Стариков обязательно встретит «блюдце». Не увидев сына среди вернувшихся сотрудников СМЕРПШа, он повернется и молча уйдет. Отец снова одним махом постареет лет на десять, превратится вовсе в дряхлого старика. Убьет ли его эта потеря? Вряд ли, сейчас его дело – это война. Когда же в небе расцветут победные салюты и все соберутся шумными толпами, чтобы ликовать, искалеченный полковник останется один в пропахшем потом и табаком блиндаже; он нальет в походную кружку спирта, но выпить не успеет: отцовское сердце остановится, потому что биться дальше ему будет не для чего.

Конь постепенно выбивался из сил. Уход у пришлых был не самым лучшим, да и путешествие с востока на запад выдалось нелегким.

Они ехали по безлюдным степям, через усеянные обгоревшими обломками места великих сражений, через брошенные и населенные призраками села, станицы и хутора. Конь пил из ручьев и речушек, которые во множестве попадались на пути, щипал траву, ел овес, который Степан нашел в седельной сумке, а в одном из хуторов они разжились прелым сеном.

Степан все больше времени проводил в тревожной, насыщенной яркими сновидениями дреме. Однажды его разбудил грохот копыт: шайка разбойников уносилась на всех парах в степь. Очевидно, лиходеи дали деру, как только разглядели, с кем свела судьба на продуваемом всеми ветрами просторе.

Видение раскрывающегося бесконечное число раз «цветка» преследовало его, этот въевшийся в сетчатку образ гипнотизировал, вводил в транс.

Затем настал момент, когда Степан понял, что он уже не в седле. Под спиной была земля, автомат давил в лопатку, а в глаза светило солнце: точь-в-точь как после взрыва боеголовки.

Приложив усилие, Степан разлепил начавшие срастаться веки. Над ним склонился юноша: в руках охотничья двустволка, на заросшем мягкой мальчишеской щетиной лице – смесь ужаса и отвращения. Глаза – как два полтинника, такой, чего доброго, еще пальнет с перепугу. Вокруг была степь и безлюдье, из земли торчали обломки «блюдца», розовели друзы, отмечая те места, на которые было пролито топливо пришлых.

– Солдат, – обратился к юноше Степан, хотя какой из парнишки был солдат? Ни выучки, ни дисциплины, ни присяги. Но покуда на Земле хозяйничают пришлые, каждый человек волей-неволей – или уже солдат, или станет им в ближайшее время. Третьего не дано.

Едва Степан собрался продолжить, как у него снова начался приступ кашля. Да такой мерзкий, что все тело пробила дрожь. В горле засвистело, сквозь неплотно сжатые зубы вырвалась струя грязно-желтого дыма. Степан пытался сдержать кашель и договорить, но у него плохо получалось. Охряного дыма над ним становилось все больше.

– Ч-черт! – Юноша с двустволкой закрыл лицо рукавом черного прорезиненного плаща.

– Слушай! – поспешно выкрикнул Степан, он понял, что юноша вот-вот сбежит. – Четыре-семь-три-один! Четыре-четыре-четыре-пять! – выпалил он заветные цифры, продолжая содрогаться от кашля и выплевывать потоки спор. – Передай! Четыре-семь-три-один, солдат! Запомнил? Четыре-четыре-четыре-пять!

Но паренька уже и след простыл.

Степан смотрел остановившимся взглядом в пасмурное небо. Белый диск солнца то проявлялся из-за туч, наливаясь золотом, то бледнел, стремясь слиться по цвету с беспокойной хмарью. Многомерный «цветок» продолжал эволюционировать, в изгибах его причудливых форм Степан видел свое прошлое и будущее, он заново переживал чувства, которые довелось испытать, покинув разоренную общину: жажду мести, обреченность, желание выполнить долг. Он видел знакомые и неизвестные доселе места, он видел себя – растерянного, готового сдаться – и пытался докричаться сквозь толщу непрерывно раскрывающихся «лепестков», чтобы напомнить о важном задании, которое предстоит выполнить в самом ближайшем будущем. Иногда ему удавалось это сделать, а иногда – нет. «Лепестки» обволакивали и душили, проталкивая его к хищной сердцевине «цветка», в которой пряталась воронка, ведущая в переполненное энергией небытие.

Однако это оказалось еще не все.

Была ночь, когда Степан снова открыл глаза. Светила луна, рокотал далекий гром, вкрадчиво шуршала трава.

Степан поднял руки, в призрачном свете они казались изделием тонкой работы из слоновой кости, а ногти – мощными стальными пластинами. Суставы работали без сучка и задоринки, словно не было изматывающей болезни и многочисленных травм, словно он переродился, подобно сказочному Иванушке-дурачку, искупавшемуся поочередно в котлах с холодной и горячей водой и с кипящим молоком.

Сколько времени прошло? Как долго он лежал без сознания?

Внезапно Степан ощутил чужое присутствие. В шорохе ночного ковыля почти невозможно было расслышать легкие шаги, но чувства, ставшие необычайно острыми, все же позволили Степану почуять приближение чужаков.

Он сел – плавно, без резких, нервных движений – и увидел вокруг себя множество бледно-зеленых огоньков. Его окружила волчья стая, в которой было не меньше сотни животных. Волки и не помышляли о нападении, они стояли и глядели на него, словно ожидая чего-то.

Степан снял со спины автомат, отсоединил магазин, заменил его новым.

– СМЕРПШ… – пробормотал он, а затем усмехнулся. Уголки покрытых костяными пластинами губ поднялись легко и безболезненно. – СМЕРПШ!

СМЕРПШ – означает «Смерть пришельцам!». Смерть пришлым захватчикам! Смерть незваным выродкам!

Он же превратился в живое ее воплощение, и вместо косы в его руках – автомат Калашникова. Он уже идет за ними; как и его отец, он не может позволить своему сердцу остановиться, пока эта война не закончится победой людей.

Степан встал, расправил полы пыльника, накинул капюшон, и волки, точно повинуясь команде, одновременно завыли. Протяжный, ввергающий в дрожь звук было слышно, наверное, даже на Луне.

Степан повернулся к подсвеченному багровым заревом горизонту. То, что в первые секунды он принял за далекий гром, было отголосками взрывов. В той стороне находилась коммуна «Светлый путь», и сейчас ее осаждала армия уродов – измененных пришлыми и утративших свою человеческую сущность нелюдей.

Он пошел к зареву, и волки расступились, выпуская его из кольца, а затем двинули следом, оставаясь на почтительном расстоянии.

Степан шагал все легче и стремительнее, перерожденное тело несло его на шум и запах битвы.

Нашим ребятам надо было чуть-чуть помочь. Он успеет прийти вовремя.

Content

Максим Хорсун
Смерть пришельцам. Южный фронт

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Эпилог