Александр Михайловский, Александр Харников

Иным путем

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior).

Пролог

Отгремели славные морские сражения в Чемульпо и у Порт-Артура. Японский флот, когда-то сильный и грозный, ныне перестал существовать. На сухопутье японская армия была разбита и выброшена из Кореи. Сила русских сломила силу гордых самураев. Император Японии был вынужден пойти на мировую.

Но победители оказались на удивление гуманными. Япония потеряла право вести войны, но на территорию ее не высадились оккупационные войска. Правда, пришлось пожертвовать Окинавой и недавно отвоеванной у китайцев Формозой. Но зато дочь микадо стала невестой нового русского императора Михаила II, совершенно неожиданно для себя севшего на трон своего убитого эсеровскими боевиками брата.

В самой же столице Российской империи, вслед за взрывом на Большой Морской, сторонники великого князя Владимира Александровича и его сына Кирилла подняли мятеж. Правда, благодаря решительным действиям людей из будущего и оставшиеся верными новому императору Михаилу части быстро его подавили. Началось следствие, которое выявило участие в заговоре агентов британских спецслужб.

Новый император Михаил II на борту атомной подводной лодки, подо льдом Северного Ледовитого океана добрался до Копенгагена, где его уже ждала объединенная русско-германо-датская эскадра. Новый союз, появившийся в Европе вместо Антанты, сорвал попытку британцев прорваться на Балтику и под наведенными стволами своих броненосцев посадить на русский трон свою марионетку – великого князя Кирилла Владимировича.

В Швейцарию на встречу с Лениным, который еще не стал вождем пролетариата, отправилась делегация, состоящая из беглого ссыльного Иосифа Джугашвили, еще не ставшего Сталиным, и двух гостей из будущего. Путешествие в страну банков и сыров оказалось довольно опасным. Сопровождавшему двух большевистских лидеров старшему лейтенанту ГРУ Николаю Бесоеву пришлось тряхнуть стариной и вспомнить свои навыки, ликвидировав боевиков эсеровской организации, попытавшихся захватить их по приказу французских спецслужб. Через все преграды они добрались до Германии, а оттуда их путь лежал в Данию.

Там и произошла встреча императора Михаила II с двумя лидерами большевиков. Как ни странно, но они нашли общий язык, и договорились действовать сообща. Только вот, что из этого у них получится в реальности?

Часть 1

Утро надежды

5 апреля (23 марта) 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург, Аничков дворец

В трубе жутко завывал ветер. Под вечер на Петербург внезапно налетела поздняя весенняя метель. Но люди, собравшиеся в теплой комнате, не обращали внимания на буйство погоды. Их беспокоили мысли о другой «непогоде», от которой тряслась в лихорадке политическая жизнь России. Все они, пусть и в различной степени, были осведомлены о судьбе, которая ожидала империю в начале XX века. И все, иной раз и по совершенно противоположным причинам, решили противостоять натиску политических бурь.

Еще в начале встречи слуги бесшумно удалились, расставив на столах подносы с яблоками, апельсинами и ананасами, выращенными в оранжереях Царского Села, а также сифоны с сельтерской водой и хрустальные бокалы. Потом у дверей встали на караул два дюжих спецназовца в пятнистой камуфляжной форме. Выставивший их на пост поручик в такой же форме прикрыл входную дверь, начисто отрезав помещение и присутствующих от внешнего мира. Все сказанное здесь должно остаться в полной тайне. Императору Михаилу II, уже знакомому с ритуалами подводников из будущего, все это напомнило задраивание рубочных люков перед погружением.

– По местам стоять, к погружению… Задраен верхний рубочный люк, – пробормотал он сам себе под нос так тихо, что почти никто ничего не услышал. А кто услышал, тот не понял.

Присутствовали же тут люди непростые… Сам император Михаил II, вдовствующая императрица Мария Федоровна, великий князь Александр Михайлович, великий князь Сергей Александрович, министр иностранных дел Дурново Петр Николаевич, министр внутренних дел фон Плеве Вячеслав Константинович, командующий Балтийским флотом и исполняющий обязанности морского министра Макаров Степан Осипович. Элита империи, члены правящей фамилии, дипломаты и силовики, люди, на которых держится Российская империя.

Но, помимо великих князей и министров, в этой комнате находились и другие люди, совсем недавно в этих стенах просто невозможные. Одним из них был молодой – всего тридцать четыре года – бывший помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов, более известный в истории под своей партийной кличкой Ленин. Внешне он выглядел среди титулованных особ чужеродным телом, но все же почему-то присутствующие признавали его почти равным себе. Наверное, потому, что рядом с ним стояли еще двое. Это были пришельцы из будущего: капитан Александр Васильевич Тамбовцев и полковник Нина Викторовна Антонова.

Еще до того, как император посчитал, что пора начать заниматься тем, ради чего, собственно, все здесь собрались, вдовствующая императрица Мария Федоровна тихо подошла к Владимиру Ульянову, осторожно взяла его своей маленькой, но твердой ручкой за локоток и отвела в сторонку.

– Гм, – стараясь скрыть неловкость, произнесла она, – господин Ульянов, я право, не знаю с чего и начать… Словом, я должна сказать вам, что очень сожалею о том, что произошло с вашим старшим братом Александром. Молодой, романтически настроенный юноша, не лишенный способностей, подающий надежды ученый, и вот история – попал в дурную компанию. Он совершенно не заслуживал смертной казни, тем более что там, кажется, была еще и провокация полиции…

Вдовствующая императрица непроизвольно покосилась на присутствующего здесь Петра Дурново, который в свою бытность директором департамента полиции и занимался делом «Второго первого марта». Ну, не могло быть раскрыто это покушение на цареубийство на своей ранней стадии, если сам департамент не занимался бы его организацией. Провокация – обычный прием департамента полиции. Кому-то новые чины, благодарности, ордена и медали на грудь, а кому-то пеньковая петля на шею.

– Я понимаю, – продолжила она. – Каторга, ссылка, ну, я не знаю, крепость. Но не смерть. Ваш же брат был настолько упрям, что не захотел просить о помиловании. Император был готов сохранить ему жизнь, но только при условии искреннего христианского раскаяния. Мне очень жаль, что оно так и не посетило его душу.

Мария Федоровна посмотрела на насупившегося Ильича и погладила его по руке.

– Будьте любезны, передайте вашей матушке, Марии Александровне, что я искренне скорблю по ее сыну, так же, как по моему, недавно убитому сыну. Да и не только по нему одному. Ведь Господь уже забрал у меня трех детей. И я понимаю ее чувства.

Услышав это, Ульянов застыл на месте, словно пораженный ударом молнии. Уж чего-чего, а этого он никак не ожидал от этой гордой и все еще красивой, несмотря на свой возраст, женщины. Мать императора просила у него и его матушки извинения за смерть любимого старшего брата! Да, Ильич знал, что связавшийся с террористами Александр Ильич был далеко не агнцем, и если бы ему не помешали, то они бы, не дрогнув, убили бы и царя, и царицу, и всех их детей… Но что случилось, то случилось. Мертвых не вернешь с того света. Убийства же влекут за собой казни, а те новые убийства. И так до бесконечности.

Да, Ильич вспомнил, что когда он узнал о казни старшего брата, то сказал матери о том, что террор – это тупик. Он пришел к этой мысли самостоятельно и решил пойти в революцию другим путем…

Потом к нему в Женеве пришли люди из будущего. Эта странная девица Ирина Андреева, поручик Бесоев. Они доказали ему, что и другой путь тоже далеко небезупречен. Может, он и не связан с индивидуальным террором, но следование ему приведет к такому массовому террору и братоубийственной гражданской войне, которые и в страшном сне не привидятся никакому самому отпетому террористу.

Именно тогда он решился принять сделанное ему предложение и попробовать пойти еще одним путем… Вдовствующая императрица, которая извинилась перед ним за то, что случилось с его братом, наглядно доказала, что, возможно, существует этот самый иной путь, который, похоже, и есть самый верный.

– Ваше величество, – сказал Ильич, как только мысли в его голове пришли в порядок, – могу вас заверить, что я всегда был противником любого террора, и отлично понимаю, что бессмысленно пролитой кровью можно вызвать только еще большую кровь. Да, я был сторонником свержения самодержавия. Но не путем террора, а в результате политической борьбы. Когда же я узнал, что в России наших потомков это уже произошло, какими силами было инициировано это восстание, а также, какие люди пришли потом к власти, как и то – к чему все это привело, то пришел в ужас.

Самым же трудным для меня было узнать о том, что Коба – мой товарищ по партии, большевик-революционер – уже после победы социалистической революции, естественным путем приобрел в России власть, с которой не сравнится власть любого из императоров. Добило же меня известие еще про одного человека, тезку из далекого будущего, который в похожей ситуации вынужденно сделал фактически то же при совершенно иной, буржуазной, общественной формации.

А потом я вспомнил про самого первого Романова, кстати, Михаила, как и вашего младшего сына, который стал царем, после завершения Смуты. И в семнадцатом веке все проходило точно по тем же законам, как и в середине двадцатого, и начале двадцать первого. Я ведь, ваше величество, все же достаточно образованный человек, не слесарь и не некий еврейский хлеботорговец, и хорошо вижу отличие нелепых случайностей от исторической закономерности.

Императрица утвердительно кивнула, и Ильич тяжело вздохнул.

– Значит, решил я, самодержавная империя – это естественная форма государственного устройства России. Ну, а я не Дон Кихот, чтобы воевать с ветряными мельницами. Поэтому я и принял предложение, или, если хотите, просьбу, вашего сына помочь ему устроить в России истинно народную монархию, где бы все могли жить в гармонии и достатке. Можете быть уверены, ваше величество, что если империя обратит внимание на нужды и чаяния простого народа, крестьян и рабочих и будет улучшать их положение, то я, со своей стороны, буду помогать всем, чем смогу. Я выполню вашу просьбу и передам моей матушке ваши искренние соболезнования, а также попрошу Марию Александровну, чтобы и она помолилась об ваших умерших сыновьях.

– Очень хорошо, – кивнула Мария Федоровна, – теперь я вижу, что вы действительно один из умнейших людей России, и от этого еще больше сожалею о вашем брате, в лице которого мы все потеряли талантливого ученого или способного администратора. Мне кажется, что разбрасываться такими людьми – это недопустимая роскошь.

– Мне тоже очень жаль, что так все получилось, ваше величество, – склонил свою лысеющую голову Ильич, – но, кажется, государь хочет нам сейчас что-то сказать…

Услышав эти слова, вдовствующая императрица с любовью и нежностью посмотрела на своего младшего сына. Правда, ее маленького Мишкина теперь уже было не узнать. В Порт-Артур из Петербурга на войну уехал шалопай и повеса, типичный гвардеец, чьи интересы не поднимались выше очередного загула в офицерском собрании или конных соревнований. С войны же вернулся волевой закаленный боец, побывавший на краю смерти и научившийся мыслить, как государственный деятель. Но при том он все равно остался для нее любимым Мишкиным, родным сыночком, которого – да простит ее на небесах бедный Ники – она любила больше всех остальных детей.

Мария Федоровна вспомнила, как она увидела его на вокзале, возмужавшего, раздавшегося в плечах и ставшего даже чем-то похожим на покойного мужа. Прихрамывая, он подошел к ней и обнял, прижал к груди, сказав при этом:

– Здравствуй, мама́. Я вернулся, и теперь у нас всё будет по-другому, всё будет хорошо.

В тот момент она подумала, что и императрица может испытывать те же самые чувства, что и простая русская крестьянка, у которой вернулся с фронта сын, пусть и раненый, но живой и не искалеченный. Смахнув непрошеную слезу, вдовствующая императрица гордо вскинула голову и приготовилась слушать то, что скажет сейчас ее повзрослевший и возмужавший сын.

Император сегодня был одет в такую же униформу, что и стоящие у дверей спецназовцы. Разве что на нем не было бронежилета и разгрузки. На плечах его сверкали золотом полковничьи погоны, а на груди белел крестик ордена святого великомученика и Георгия Победоносца 4-й степени. Над карманом мешковатой пятнистой гимнастерки Михаила был пришит непонятный золотой галун. Вроде это был тот самый Михаил Романов, младший сын императора Александра III, шалапут и гуляка, который около двух месяцев назад, со смехом и шутками, на поезде отправился на войну с японцами. Тот, да не совсем. Теперь перед присутствующими стоял совсем другой человек.

Того Михаила уже не было. Все увидели нового монарха, не похожего на прежнего Мишкина, и потому вызывающего удивление, и даже легкий трепет. Только капитан Тамбовцев и полковник Антонова поняли – каких именно исторических персонажей, один из которых еще не родился, Михаил выбрал себе в качестве образца для подражания.

Для остальных же было ясно лишь одно – новый император Михаил Второй совсем не похож на своего погибшего брата. Такой император не будет страдать рефлексией и строго покарает всех, кто окажется причастным к убийству его предшественника и к попытке мятежа. И тут не помогут ни титулы, ни семейные связи, ни богатство. Приняв от брата патриархальную крестьянскую страну, он железной рукой будет добиваться того, чтобы она превратилась в крупнейшую индустриальную державу мира.

Присутствующие видели теперь, что представляет собой новый царь. Они понимали, что служить с ним будет нелегко, но… Но в то же время ЭТОТ император не даст в обиду ни свою страну, ни свой народ. С Петром Великим его соратникам тоже было не всегда легко. Но они понимали, что творят историю, и потому готовы были на всё, ради блага и процветания России.

Михаил Второй тоже чем-то смахивал на Петра Алексеевича. И в душе все присутствующие решили, что с новым императором Россия станет еще сильнее и богаче.

Все понимали, что сейчас будут произнесены исторические слова, которые изменят жизнь миллионов людей, а также и уже без того взбаламученное течение мировой политики. Лишь одна вдовствующая императрица видела в этом человеке не нового властелина России, а своего младшего сына, которым она гордилась.

– Господа, – голос Михаила был негромким, но все присутствующие невольно вздрогнули и стали внимательно прислушиваться к словам самодержца, – я хочу поблагодарить вас за все то, что вы уже сделали для России. Я хочу, чтобы вы осознали, что с вероломным нападением японского флота на нашу Тихоокеанскую эскадру Россия вступила в великий и ужасный двадцатый век, век жестокий, грозный, где борьба за лидерство в мире будет вестись не на жизнь, а на смерть. Именно нам с вами предстоит в самое ближайшее время приложить титанические усилия, чтобы неумолимый ход истории снова не привел Россию на Голгофу и не поставил вопрос о ее существовании. Но должен сказать вам и про то, что мы с вами уже немало сделали для того, чтобы история пошла по другому пути…

Император посмотрел на министра иностранных дел Дурново.

– В первую очередь, я должен поблагодарить вас, Петр Николаевич, за ту огромную работу, которую вы проделали для заключения русско-германского альянса и Балтийского союза. Но не стоит забывать и то, что все наши европейские партнеры, вступая с нами в отношения, преследуют при этом исключительно свои интересы. Но ничего неожиданного в этом нет. Такова жизнь и таковы законы международной дипломатии.

Возможность в будущем возникновения военного конфликта между Россией и Германией не исключена, а лишь отсрочена на неопределенное время. Император Вильгельм, который, кстати, весьма непостоянен в своих симпатиях и антипатиях, когда-нибудь сойдет со сцены. А на смену ему, вполне вероятно, придут люди с совершенно другими политическими установками. Не секрет, что в настоящий момент главным желанием Германии является повторный разгром Франции и захват ее колониальных владений. Как только эта цель будет достигнута, взоры германских политиков могут снова обратиться на восток, в сторону России. А посему все, что нам сейчас нужно от немцев – это четверть века спокойствия на нашей западной границе, помощь в обучении технического персонала для наших фабрик и заводов, ну и поставки современных станков и оборудования для переоснащения нашей промышленности.

При вашем министерстве, Петр Николаевич, необходимо создать специальный департамент по централизованному ведению внешнеторговой деятельности. Имейте в виду, что с нарастанием объемов работы данный департамент может быть выделен в отдельное министерство. Так что заранее приищите для него руководителя поспособнее, чтобы потом не менять коней на переправе.

Петр Николаевич Дурново кивнул. А император перевел взгляд на адмирала Макарова.

– Вы, Степан Осипович, должны приложить все усилия для обороны Балтийского моря от внешнего вторжения. Но главным в вашей работе будет не это. Основная ваша цель в настоящий момент – это проведение изысканий в районе Мурмана. Насколько я понимаю, порт Александровск был заложен в Екатерининской бухте на левом берегу Кольского залива. В то же время, как будущий Мурманск и будущая база Северного флота, Североморск располагался на правом берегу. Связано это было с тем, что именно на правый берег пришла железная дорога, без которой невозможно существование сколь-нибудь развитого портового хозяйства. Необходимо выяснить – произошло ли это из-за каких-то природных особенностей берега, или в дело вмешался пресловутый человеческий фактор. Довести железную дорогу до Александровска вполне возможно. Не хотелось бы на пустом месте строить город рядом с уже построенным.

На вас, Степан Осипович, ложится организация гидрографической и геодезической экспедиций к Кольскому заливу, дабы решить этот вопрос на месте и подготовить все необходимые обоснования для постройки этой самой железной дороги. Сразу, как только уляжется вся суета с Датскими проливами, вы получите чин полного адмирала и будете назначены наместником Севера с самыми широкими полномочиями…

Император задумался и снова посмотрел на министра иностранных дел.

– Петр Николаевич, я хотел бы, чтобы вы провели в Кристиании переговоры с норвежцами об аренде их прибрежной территории, с севера примыкающей к Великому княжеству Финляндскому. Скажем, на срок девяносто девять лет. И надо ускорить закрепление нашего суверенитета над Грумантом. База в Кольском заливе, будущая столица Русского Заполярья, должна находиться в глубоком тылу по отношению к нашим передовым позициям. У меня нет желания тратить силы и средства на укрепление Архангельска и его окрестностей, который был, есть и будет главным центром нашей лесной промышленности на севере. Но не более того.

Император снова посмотрел на адмирала Макарова.

– Степан Осипович, под вашей властью будут огромные территории, от Тромсё на западе до устья Енисея на востоке. От вас, как от наместника Севера, потребуется наладить транспортные коммуникации с центральной Россией путем постройки железной дороги. Необходимо организовать в Кольском заливе промышленный, судостроительный и судоремонтный центр. И надо создать систему базирования нашего будущего Северного Арктического флота.

Кроме того, совместно с соответствующими министерствами, вам необходимо будет организовать в Баренцевом море промышленный лов рыбы и ее доставку в мороженом и консервированном виде в центральную Россию. Необходимо срочно провести разведку на подведомственной вам территории всех имеющихся там видов полезных ископаемых. Ну, и не следует забывать об исконных жителях тех краев. Развитие, духовное их окормление и охрана от всяческого рода хищников и хапуг. Надо строго, я бы даже сказал, жестко, прекратить спаивание представителей местного самоедского населения – все это тоже будет вашей обязанностью как наместника. Развратить малых сих крайне легко, а вернуть им человеческий облик почти невозможно. Справитесь, Степан Осипович?

По мере перечисления задач лицо Макарова вытягивалось. Но старого морского волка трудно было запугать. Выслушав императора, адмирал взмахнул своей знаменитой бородой, словно орел крылом, и четко отрапортовал:

– Так точно, ваше величество, справлюсь!

– Ну, вот и отлично, – сказал император и посмотрел на своего дядю, великого князя Сергея Александровича.

– К вам, дядя, у меня будет особое задание. Оно и простое, и одновременно сложное. Скажите, не вы ли председатель Императорского православного Палестинского общества?

Великий князь кивнул, и император продолжил:

– Так вот, получилось так, что в настоящий момент у России в Палестине фактически нет людей, которые освещали бы обстановку в этом, крайне важном для нас регионе. После того, как мы, с божьей помощью, получили помощь из будущего и на ближайшее время решили свои дальневосточные проблемы, следует обратить внимание и на наши южные рубежи. К тому же, раз уж война в Европе пока откладывается, то стоит подумать о Черноморских проливах и о Святой земле. Надо, чтобы под эгидой Императорского православного Палестинского общества, совмещая богоугодную деятельность с разведывательной, там начали работать люди, которые не только составили бы достоверные карты тех мест, но и наладили дружеские отношения с местными жителями. Возможно, что со временем там появятся наши войска и наш флот. Не вечно же там распоряжаться британцам. Необходимых для этого специалистов вам предоставят. Вашей же задачей, дядя, будет организация им «крыши» и обеспечение общего руководства. И все это без отрыва от вашей основной деятельности в качестве петербургского генерал-губернатора. Справитесь?

Великий князь Сергей Александрович вспомнил в этот момент себя – двадцатилетнего офицера-кавалергарда, прибывшего в 1877 году на турецкий фронт в Рущукский отряд, которым командовал его старший брат, великий князь Александр Александрович – будущий император Александр III и отец стоящего сейчас перед ним нового русского царя. Именно тогда, за участие в конной разведке, под огнем турецких аскеров, он и заработал такой же белый крестик, который сейчас красуется на груди у его венценосного племянника. Поэтому Сергей Александрович прекрасно понимал – как нужны во время войны достоверные разведданные.

Посмотрев на Михаила, он сказал:

– Да, ваше величество, я готов сделать всё, чтобы в Палестине у России были везде свои люди, и чтобы мы имели представление о том, что там происходит.

– Ну, вот и хорошо, – кивнул император, – для уточнения деталей я попрошу вас связаться с полковником Антоновой. Она окажет вам всю необходимую помощь в организации справочно-информационной службы вашего общества.

Закончив разговор с дядей, Михаил повернулся к министру внутренних дел фон Плеве.

– От вас, Вячеслав Константинович, – сказал он, – в самое ближайшее время я жду полного и исчерпывающего отчета по расследованию дела об убийстве моего брата и попытки мятежа. Все виновные, невзирая на пол, возраст, лица, чины, ранги и титулы, будут осуждены и приговорены к смертной казни или бессрочной каторге с лишением всех прав состояния. Закон в империи должен быть единым для всех. И я попрошу вас не тянуть с этим делом.

Также должны быть наказаны сотрудники департамента полиции, охранного отделения и жандармы, вступившие в преступные сношения с террористами, покрывающие их и оказывавшие им содействие. Необходимо снова провести проверку старых дел, связанных с убийствами или покушениями на убийства высших чинов империи. Все те, чья вина в совершении этих преступлений будет доказана, должны будут предстать перед судом. И террорист, и тот, кто способствовал его преступной деятельности, должны оказаться на виселице.

Император посмотрел на капитана Тамбовцева:

– Александр Васильевич, я попрошу вас оказать Вячеславу Константиновичу всю необходимую помощь, а также усилить охрану всех ключевых должностных лиц империи. Список лиц, подлежащих особой охране, мы с вами согласуем чуть позже.

– Я понял, ваше величество, – ответил капитан Тамбовцев, – сделаем.

– Ну, вот и хорошо, Александр Васильевич, – произнес император Михаил и перевел свой взгляд на человека, которому в этой истории, кажется, так и не придется стать вождем мирового пролетариата.

– С вами, господин Ульянов, – сказал он, – мы уже беседовали. Сюда я вас пригласил лишь для того, чтобы повторить ранее мною сказанное. Господа, мы не можем строить будущее, оставляя наш народ в духовной и материальной нищете. Если мы не хотим того, чтобы, рано или поздно, у нас разразился бунт, который сметет и власть, и саму монархию, то мы должны научиться думать об империи как об одной огромной семье. Где каждый работает в меру своих сил и способностей над общим процветанием, и каждый имеет права на долю от общих богатств…

Император повернулся к министру внутренних дел.

– Поэтому, Вячеслав Константинович, я попрошу доставить в Петербург всех арестованных и осужденных соратников господина Ульянова по партии, содержащихся в тюрьмах и в местах ссылок. Список их вам будет предоставлен. Те из них, кто, согласится с нами сотрудничать, должны получить полную амнистию. Необходимо будет разрешить издание газет соответствующего направления, предупредив господ издателей, что допустимо печатать все, кроме прямой клеветы и призывов к свержению существующей власти. Все изложенные в газетах факты о преступлениях и правонарушениях должностных лиц, а также коммерсантов и промышленников, необходимо немедленно проверять. В случае же если информация подтвердится, надо вмешаться служителям Фемиды. Суд должен быть скорым и справедливым. Или мы справимся с чиновничьей гидрой, или эта гидра раздавит нас. Недопустимым должно стать любое мздоимство, казнокрадство и издевательство над подданными Российской империи. Мы с господином Ульяновым еще будем работать над этим вопросом.

– Теперь ты, мой верный друг, – Михаил посмотрел на великого князя Александра Михайловича, слегка ошалевшего от всего услышанного. – Для тебя я приготовил самое сложное и самое интересное дело. Так уж получилось, что ты в числе немногих оказался посвященным во все подробности известного тебе происшествия и, в отличие от меня, имеешь склонность ко всякого рода технике. Тебе придется стать моей правой рукой, сиречь председателем кабинета министров. Должность эта будет наполнена реальной властью, и подчиняться ты будешь исключительно мне и никому более. В то время как я буду заниматься армией, военным флотом, разведкой, полицией и другими – как в будущем их называют – силовыми ведомствами, ты будешь строить для нашей России финансово-экономический фундамент. Задача сложная, но, я думаю, что ты с ней справишься.

Михаил закончил разговор на оптимистической ноте:

– На сегодня всё, господа. Мама́, с твоего разрешения, я загляну к тебе попозже. Все свободны. А великого князя Александра Михайловича и полковника Антонову я попрошу остаться.

Тогда же и там же, несколько минут спустя

– Ну, Нина Викторовна, что скажете? И ты, Сандро? – устало спросил Михаил, когда за последним из его гостей закрылась дверь. Он поморщился, усаживаясь на диван, и непроизвольно погладил раненую ногу.

– В каком смысле, ваше величество? – переспросила полковник Антонова, а великий князь Александр Михайлович только пожал плечами.

– Как вы считаете, сумел ли я произвести нужное впечатление хотя бы на своих ближайших соратников? – спросил император. – Ведь, если я не ошибаюсь, то моего брата в вашем мире затравили именно по той причине, что он не мог представить себя перед публикой в нужном свете. Поэтому, если я не доскажу чего-либо газетчикам, то все недосказанное будет потом заменено злонамеренным вымыслом, а публика с удовольствием этот вымысел примет. И еще добавки попросит. Ведь тот, кто платит репортерам, тот требует от них подать читателям материал в той интерпретации, какая нужна заказчикам.

Полковник Антонова улыбнулась.

– Браво, ваше величество, отлично сказано! Тем более что вы сами обо всем этом догадались. Поэтому вам необходима грамотная информационно-пропагандистская кампания.

– И это тоже, – вздохнул молодой император. – Как я понимаю, по этому вопросу мне лучше посоветоваться с очаровательной Ириной Андреевой?

– Именно с ней, – согласилась Нина Викторовна, – да и с Александром Васильевичем Тамбовцевым вам тоже об этом поговорить не помешает. Ну, а что нам надо делать с цензурой? С одной стороны, она не должна «держать и не пущать», а с другой стороны – нельзя, чтобы надзирающие органы были добренькими и беззубыми. Нужно принять что-то вроде закона о клевете, по которому суд наказывал бы клеветников, как рублем, так и реальным лишением свободы.

Великий князь Александр Михайлович хотел было что-то сказать, но император сделал ему знак помолчать и снова спросил полковника Антонову: – Нина Викторовна, а если оклеветанными оказались царственная особа или сама Российская империя как государство?

Полковник Антонова кивнула.

– В случае, если клеветниками выступали российские подданные, то их, несомненно, нужно считать изменниками. То же самое должно относиться и к клевете на императора, как на главу государства. В случае же, если он был оклеветан как частное лицо, тогда и клеветника нужно судить за клевету в отношении частного лица.

– Нина Викторовна, вы и в самом деле так считаете? – спросил император.

– Да, – ответила Антонова, – я действительно так считаю. Если, конечно, вы действительно не хотите повторять ошибки вашего несчастного брата. Государство будет стоять прочно, если в нем никто не будет путать личные интересы с государственными.

– Возможно, что это действительно так, – кивнул Михаил. – Я запомню все сказанное вами, и мы обязательно вернемся к этому разговору немного позже. В ближайшее время я собираюсь провести то, что в ваше время называлось пресс-конференцией, и в процессе подготовки к ней мы еще раз всё обсудим. Как вам это мое предложение?

Антонова задумалась.

– Если вы говорите о пресс-конференции, то при правильной подготовке к ней и умелом ее проведении, она может произвести ошеломляющий эффект. В вашем времени сие мероприятие нечто совершенно новое и не имеющее аналогов. Что же касается советов, то, как я уже говорила, о том, как все лучше сделать и как при этом себя вести, вам лучше посоветоваться с Ириной Андреевой и Александром Васильевичем Тамбовцевым.

– Отлично, – сказал Михаил, – но сейчас я хочу поговорить с вами о другом…

– Сандро, – император снова обратился к великому князю Александру Михайловичу, – с сегодняшнего дня ты становишься председателем правительства Российской империи. Работы у нас будет так много, что ее надо будет делить не на двоих, а на пятерых. Кроме того, Сандро, постарайся поскорее определить – кто из министров тебе будет нужен, а с кем лучше попрощаться – вежливо или не очень.

Наибольшее беспокойство среди подчиненных тебе министерств у меня вызывает министерство финансов. Пусть Витте и прячется от нас в Америке, но его дух витает среди стен здания на Мойке, где он так долго властвовал. Придуманные им «кредиты на плавания» и «вооруженный резерв» чуть было не довели наш флот до поражения в войне с японцами. – Михаил скрипнул от злости зубами. – У меня огромное желание взыскать лично с господ Коковцева и Плеске стоимость ремонта «Цесаревича», «Ретвизана», «Паллады», «Варяга», а также пожизненное вспомоществование семьям погибших моряков. Удерживает меня от этого шага только то, что господин Плеске доживает последние дни, а господин Коковцев находится под подозрением в причастности к заговору, в результате которого был убит мой брат. Большее деяние всегда поглощает меньшее, так что не будем торопиться. Хотя я слышал, что господин Коковцев хороший специалист в области финансов. Посмотрим, что покажет следствие. Если виновен – накажем, если нет – найдем для него другую работу.

И еще, я хочу приказать отлить большими буквами в бронзе и укрепить на фасаде здания министерства финансов доску, на которой будет запечатлена известная народная мудрость: «Скупой платит дважды». – Император вздохнул. – Но это, конечно, пока не самое важное. Хотя стоит сделать из всего произошедшего определенные выводы. Недопустимо, когда государством управляет бухгалтер. А при Витте так оно и было. Мой несчастный брат фактически самоустранился от решения важнейших вопросов, передав их на откуп случайным людям. При мне такого не будет. Так что, Сандро, предварительный доклад по новому Кабинету министров я жду от тебя сразу после Пасхи. Ну, скажем, в среду с утра. Сразу скажу – экзаменовать тебя я буду не один, так что продумай все до мелочей.

Михаил посмотрел на полковника Антонову.

– Теперь давайте решим вопрос с вами, уважаемая Нина Викторовна. Я знаю, что в вашем времени вы – полковник Службы внешней разведки. За заслуги, оказанные Российской империи в ходе расследования заговора против моего брата, спасения жизни моей матушки, подавления мятежа, я хочу поздравить вас с новым чином, сделав вас, Нина Викторовна, Свиты Его Величества генерал-майором. Также вы награждаетесь орденом Белого орла с мечами. Скажу, что это один из высших орденов Российской империи, и им награждаются чины не ниже четвертого класса Табели о рангах. И не зря девиз этого ордена: «Pro Fide, Rege et Lege» («За веру, царя и закон»).

Император открыл секретер и достал оттуда коробочку со знаком ордена, звезды и ленту ордена.

– Вот, вручаю вам заслуженную награду. Прошу простить, что награждаю, так сказать, кулуарно, не в торжественной обстановке. Да, и еще – с завтрашнего дня я предлагаю вам приступить к выполнению обязанностей начальника моей личной канцелярии. Я рассчитываю, что вы поможете мне разобраться в тех людях, которые окружали моего брата. Умных и полезных надо оставить, заслуженных, но ветхих годами и хворых, от которых уже мало пользы, но которых не след обижать – отправить с почетом в отставку. Ну, а нечистых на руку и мздоимцев – выгнать вон. Я думаю, что вы меня поняли. Не спеша, но и излишне не мешкая, мы должны будем определить каждому государственному сановнику такое место, на котором он сможет принести максимум пользы и минимум вреда.

Что же касается ваших товарищей, а также сотрудников департамента полиции и жандармского управления, которые вместе с вами, Нина Викторовна, активно приняли участие в событиях «Третьего первого марта»… Я попрошу вас и господина фон Плеве подготовить списки для их награждения. Не будут забыты капитан Тамбовцев, советы которого в те трагические дни оказались просто бесценными, а также мадемуазель Андреева, поручик Бесоев и даже бывший смутьян и революционер Иосиф Джугашвили, которые рисковали жизнью во время их зарубежного вояжа.

Михаил перевел дух и улыбнулся.

– Теперь, господа, последний и тоже очень важный вопрос… Но сначала, Нина Викторовна, я хочу спросить вас – вы православная?..

– Да, ваше величество, – сказала Антонова. – Хотя в церкви случается бывать не так часто.

Молодой император облегченно вздохнул.

– Тогда я и моя невеста Масако просим вас стать ее воспреемницей. Ну, в общем, крестной матерью. А тебя, Сандро, соответственно, крестным отцом. Крещение состоится в соборе Спаса Нерукотворного Образа Зимнего дворца в среду, марта тридцать первого числа сего года. Учитывая, что в стране еще не закончился траур по моему бедному брату, все пройдет скромно, в присутствии лишь самых близких. На этом, господа, я бы хотел с вами попрощаться. Всего вам доброго…

5 апреля (23 марта) 1904 года, около полуночи.

Санкт-Петербург, Аничков дворец, покои вдовствующей императрицы.

Император Михаил II и вдовствующая императрица Мария Федоровна

Мать всхлипывала, прижавшись к груди своего младшего сына. Умная и гордая женщина, за свой твердый характер прозванная современниками «Гневной», впервые со дня смерти мужа почувствовала, что в Доме Романовых появился настоящий мужчина, хозяин, и она снова может побыть обыкновенной слабой женщиной. Николай, несмотря на свое старшинство, на роль такого хозяина не годился. Ну не его это было, не его.

Теперь у погибшего императора Николая остались четыре дочери сироты с ядом гемофилии в крови, поврежденная рассудком вдова, для которой Ники «только недавно вышел и сейчас вот-вот вернется», а также огромная страна, которую, пока это еще не поздно, надо было разворачивать на новый курс. Вдовствующая императрица оплакивала сиротство внучек и безумие невестки, а также то, что ее младшему сыну предстоит каторжный труд во имя России.

Выплакавшись, Мария Федоровна успокоилась и вытерла кружевным платочком глаза.

– Ты повзрослел, Мишкин, – сказала она, еще раз оглядывая императора с ног до головы, – мне много об этом говорили, а я не верила. Скажи мне, своей матери, что же будет дальше?

– Думаю, что все будет хорошо, мама́, – сказал император, опускаясь в кресло, – извини, я очень устал сегодня. И нога все еще побаливает. А теперь о нашем будущем. У нас есть шанс суметь решить все наши проблемы и сохранить в целостности и страну и династию. Жить, правда, придется скромнее и трудиться, как говорил мой прадед, император Николай Первый, подобно рабам на галерах. Но нам к скромности не привыкать – правда ведь? Да и к трудам тоже. Я ведь рассчитываю не только на себя, Сандро и наших помощников из будущего, но и на свою мать, в прошлом датскую принцессу Дагмар, умницу и красавицу.

– Мишкин, – улыбнулась Мария Федоровна, садясь в соседнее кресло, – а ты, оказывается, научился говорить умные комплименты дамам.

– Мама́, – с легким поклоном ответил император, – это не комплимент, а всего лишь констатация факта. Я представляю, как вас всех шокировала моя предстоящая женитьба на японской принцессе. Но я ценю, что не услышал от тебя ни слова против. Масако-Мария совсем еще наивная девочка, к тому же попавшая в чужую для себя страну, и по отношению к ней я во многом чувствую себя не столько женихом, сколько старшим братом.

– Мишкин, – задумчиво сказала вдовствующая императрица, – а так ли уж нужна была тебе эта женитьба на японской принцессе?

– Нужна, мама́, очень нужна, – ответил Михаил. – В европейских королевских домах давно нарушен запрет жениться и выходить замуж за родственников, и там сейчас сплошь и рядом сочетаются браками с кузинами. Мой дедушка и твой отец, король датский Кристиан Девятый, не зря имел прозвище «Европейского тестя». Кровь Глюксбургов течет в жилах у большинства монархов Европы. Да и другие наши предки, начиная с Петра Великого, брали в жены исключительно европейских принцесс, а великих княжон выдавали замуж за иностранцев. Все это ведет к вырождению. Мама́, обрати внимание – сколько среди европейских монархов и их наследников больных и умственно неполноценных. Я хочу, чтобы мои дети были умные и здоровые.

Так что, мама́, женясь на Масако, я, с одной стороны, с точностью исполняю букву всех имеющихся на этот счет статей Закона о престолонаследии. А с другой стороны, я буду думать над разумным изменением правил, чтобы потом моим потомкам не пришлось искать себе законную пару среди балерин и купчих.

– Ох, Мишкин, – тяжело вздохнула Мария Федоровна, – неужели все так безнадежно?

– Не знаю, мама́, – пожал плечами император, – но посоветовавшись со знающими людьми, я склонен считать, что деградация европейских монархий и переход ко всякого рода демократиям имеет в основном причиной именно биологическое вырождение правящих классов, погрязших в лени и разврате. Нам тоже надо будет что-то делать с нашим дворянством, подавляющее большинство которого в принципе не желает служить или заниматься чем-либо полезным. Это опасно. Мне очень этого не хочется, но, похоже, что исходя из государственных интересов, придется превратить всех дворян-бездельников в мещан. Конечно, сделать такое можно будет только тогда, когда власть моя укрепится, а из всех преданно служащих будет создана опора трону. Но сделать это надо будет обязательно.

– Это же жестоко, Мишкин, – укоризненно сказала Мария Федоровна. – Эти люди не сделали тебе ничего плохого.

– Но и хорошего тоже ничего не сделали, – парировал император. – Россия не может быстро развиваться и при этом кормить два миллиона бездельников. Ревизия положения дел в Дворянском банке – это будет одно из первоочередных моих поручений, данных Сандро. Кто кому и сколько должен, какое имущество в залоге и какова платежеспособность заемщика. И все это раздельно, по состоящим или состоявшим на государственной службе и бездельникам, словно мотыльки порхавшими между Ниццами и Баден-Баденами. За все надо платить, мама́.

– Не знаю, – печально вздохнула вдовствующая императрица, – наверное, ты прав. Но это значит, что придется резать по живому.

– Хирург, мама́, бывает, что тоже режет по живому, – ответил император, – но тем самым он спасает жизнь больного. Если он бессилен или не успел, то вслед за ним приходит патологоанатом, который начинает резать уже по мертвому, составляя посмертный эпикриз. Я видел такую бумажку, объясняющую причины гибели Российской империи, и в этот раз всеми силами хочу избежать летального исхода. Добрый Ники тогда и сам с семьей погиб, и двадцать миллионов его подданных отправились вслед за ним на тот свет. Ты меня понимаешь, мама́?

– Да, Мишкин, понимаю, – ответила Мария Федоровна. – В случае крайней необходимости император должен проявлять твердость, жертвуя частным ради блага России и ее народа. Сын мой, знай, что ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

– Я знал, что ты меня поддержишь, мама́, – ответил Михаил. – И еще. Унаследовав от Ники императорский трон, я не отказался от этого брака. И на это есть вторая, политическая причина. Было бы крайне полезно через соплеменников моей будущей жены привить нашему служилому сословию хотя бы частичку самурайского духа, когда «долг тяжелее горы, а смерть легче перышка». Слепой фатализм нам, конечно, противен. Но вызывает уважение то, как японские моряки шли на бой против «кораблей-демонов» с заранее предсказуемым результатом.

По мирному договору Япония лишена права содержать военный флот и значительную сухопутную армию. После моей свадьбы я планирую пригласить всех желающих соотечественников моей будущей супруги на русскую службу с сохранением чина и без ограничений в карьере. Учитывая разницу в численности русского и японского населения, наше служилое дворянство растворит в себе самураев не больше чем за два-три поколения. Нам нужны эти люди, их упрямство и трудолюбие, способность жить и творить перед лицом безжалостных стихий, их отвага и чувство долга. Обращение в православие смягчит эти качества, избавит от ненужной жестокости, после чего все мы станем еще сильнее.

– Наверное, ты прав, Мишкин, – немного помолчав, сказала Мария Федоровна, – но чем я тебе могу помочь?

– Мама́, – сказал император, – Я попрошу тебя отнестись к Масако, как к родной дочери. Девочке надо дать возможность как можно быстрее освоиться в русской среде. А еще я рассчитываю на твою помощь в деле налаживания неформальных контактов с Данией. Да, именно так. Это дело воистину государственной важности.

Я не зря предупреждал, что наш союз с Германией может оказаться недолговечным. Мы должны всегда помнить о том, что могут дружить люди, но не государства. Тут свои правила игры. Но для тебя я скажу следующее. Постарайся конфиденциально сообщить своему отцу, а моему деду, королю Дании, что в случае возможного германо-датского конфликта я, твой сын, поддержу не союзную нам сейчас Германию, а родину моей матушки. Для успешного противостояния любому вторжению, будь то нападение британского флота или агрессия со стороны южного соседа, мы должны помочь нашим датским родственникам удержать под своим контролем хотя бы остров Зеландия, включая и столицу королевства. А для этого нам необходимо получить землю под базы и береговые батареи. Все должно быть оговорено тайно, так, чтобы об этом знали лишь особо доверенные нам лица. Ты справишься, мама́, с этим? Ведь дело сие, как говорит наш новый знакомый, господин Ульянов, архинужное и архиважное?

– Да, Мишкин, – кивнула Мария Федоровна, – я справлюсь.

– Ну, вот и хорошо, – сказал император, – я на тебя надеюсь, мама́, ты у меня самая лучшая и самая умная на свете.

– Спасибо на добром слове, сынок, – кивнула вдовствующая императрица, и в уголке ее глаз что-то блеснуло.

– Всегда буду счастлив порадовать тебя, мама́, – сказал Михаил, вставая. – Позвольте пожелать вам, ваше величество, спокойной ночи, и разрешите откланяться. Уже поздно, а завтра у меня будет еще один тяжелый день.

6 апреля (24 марта) 1904 года, утро.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия», Главное Управление государственной безопасности.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

– Доброе утро, Владимир Ильич, – я пожал руку несостоявшемуся вождю мирового пролетариата. – Как вам спалось на новом месте?

– Неплохо, неплохо, – потер руки Ильич, – у вас тут неплохие апартаменты, ничуть не хуже европейских гостиниц.

Дело в том, что когда «Новую Голландию» готовили к размещению нашего ведомства, с господами Плеве и Ширинкиным заранее было оговорено, что в ней будут предусмотрены места для проживания на территории острова особо охраняемых персон, при этом не являющихся арестантами. Разной степени комфортности камеры для таких клиентов, как Азеф, Гапон и Лопухин, располагаются в подвале и полуподвале. А на верхних этажах находятся кабинеты сотрудников ведомства и «квартиры» особо охраняемых персон. Именно там во время мятежа укрывалась великая княгиня Ксения Александровна с детьми. И именно там, помимо Ульяновых, квартировали сейчас полковник Зубатов, инженер Тринклер, Иосиф Джугашвили и прочие, как говорят в таких случаях, официальные лица.

– Очень приятно это слышать, Владимир Ильич, – сказал я, – должен заметить, что во время мятежа в ваших нынешних комнатах проживали старшие сыновья великого князя Александра Михайловича. Так что делайте выводы.

– Неужели? – живо переспросил Владимир Ильич, оглядываясь в моем кабинете, и тут же резко сменил тему: – А у вас тут необычно. Приходилось в бытность мою помощником присяжного поверенного бывать в разного рода полицейских и судейских присутственных местах.

– Так мы же, Владимир Ильич, – улыбнулся я, – ни то и не другое. Ни к обычной полиции, ни к суду мы никакого отношения не имеем. Тем более что иные времена – иные вкусы. Наша задача не схватить и покарать преступника, а предотвратить преступление, заранее направив нужного человека на путь истинный… Мы, можно сказать, не лечим болезнь, а предотвращаем ее.

При этих словах Владимир Ильич неожиданно помрачнел.

– Да-с, Александр Васильевич, – сказал он, – как жаль, что вы не явились к нам восемнадцать лет назад. Тогда бы мой старший брат скорее всего остался жив. Вчера сама вдовствующая императрица сказала мне, что в его деле, несомненно, наличествовала провокация полиции. А я ведь помню, что тем делом занимался лично господин Дурново.

– Разумеется, – ответил я, – смерть Александра Ильича и его товарищей не принесла никому пользы. Насчет провокации – не знаю, в том следствии я не участвовал. Но, скорее всего, Мария Федоровна знала, что говорила. Что же касается господина Дурново, то тогда он действовал в меру своего разумения и согласно общепринятым понятиям. К тому же здесь немало потрудился тогдашний министр внутренних дел граф Толстой. Что же касается господина Дурново, то сегодня он нужен нам для того, чтобы не произошло более тяжкое преступление – война между Россией и Германией. Если вы действительно хотите добра русскому народу, то ради этой цели должны простить Петру Николаевичу смерть своего брата.

– Даже так? – сказал Ильич. – Ну что ж, если кровопролитие, которое вы собираетесь предотвратить с помощью господина Дурново, как я понимаю, вполне реально…

– Более чем реально, – сказал я, – да и, как вы правильно заметили, изменить уже содеянное мы не можем. Можно лишь помочь человеку искупить старый грех, пусть он об этом даже и не подозревает.

– Занятно, – с иронией сказал Ильич. – Александр Васильевич, а у вас голова по утрам не кружится от такого могущества?

– Нет, не кружится, – ответил я. – И сияния над головой не замечал. Как и чесотки в лопатках от прорезающихся крылышек. Тем более что могущества никакого особого и нет. Зато есть ответственность за все, что было, за то, будет или могло быть.

– Хорошо, Александр Васильевич, – вскинул голову Ильич, – давайте закончим этот разговор, тем более что я уже дал обещание с вами сотрудничать. Но сперва позвольте мне задать вам всего лишь один вопрос…

– Ради бога, – сказал я. – Я готов ответить на любой ваш вопрос, который вы мне зададите.

Ильич снова ехидно прищурился.

– Александр Васильевич, ведь если господин Дурново с вашей помощью сумеет предотвратить войну с Германией и союзной с ней Австро-Венгрией, то никогда не произойдет та самая Октябрьская социалистическая революция, а партия большевиков не придет к власти. Так почему же я вам должен помогать?

– Владимир Ильич, – ответил я, уже несколько выходя из себя, – революция та была достаточно случайной. Существовало несколько моментов, когда все висело на волоске. Играть в игры с такими малыми шансами на победу и с таким риском потерять всё – это, извините, не по мне. К тому же победа большевиков была не настолько уж и бесспорна, ибо по окончании Гражданской войны, которая началась сразу же после той революции, партия большевиков в очередной раз раскололась на сталинистов и троцкистов. И первые уничтожили вторых. Как реально такое происходит, вы должны знать, вспомнив историю Великой Французской революции.

– Троцкисты и сталинисты? – удивленно поднял брови Ильич. – Сталинисты, как я полагаю, это по будущему псевдониму товарища Кобы – нашего общего знакомого, Иосифа Джугашвили. А вот кто такие троцкисты?

– Фракция будет названа по псевдониму их вождя, – сказал я, – сторонника мировой революции Льва Троцкого. Вам этот человек известен под фамилией Бронштейн.

– Как же, как же, – сказал Ильич, – припоминаю такого. Да, кстати, я ведь тоже сторонник мировой революции…

– Думаю, что скоро вы перестанете быть сторонником этой химеры, – сказал я, – это миф, морок, тот самый горизонт, который недостижим. Как только европейские империалисты почуют угрозу своим жизненным интересам, они совсем незначительно поделятся с европейским же рабочим классом результатами своего колониального грабежа, чем купят своих пролетариев с потрохами. Точно так же, между прочим, как результатами грабежа делились со своим пролетариатом их далекие древнеримские предшественники. Дадут народу хлеба и зрелищ, а уж те в долгу не останутся – всё слопают. Ведь в сознание белого европейца, независимо от его имущественного положения, легко внедряется идея о его расовом превосходстве над негром, китайцем, индусом, турком или латиноамериканцем… Решала же всерьез протестантская церковь такой вот животрепещущий вопрос: американские индейцы – они вообще люди или нет.

– Так что, – продолжил я развивать свою мысль, – пролетарская солидарность работает у европейских пролетариев только на голодный желудок. Получив же свою долю от колониального грабежа, германские, французские, британские и американские рабочие тут же забудут об этой самой солидарности и будут поддерживать свои буржуазные правительства. Для нас же, русских, положение выглядит совсем по-иному. Мы все народы воспринимаем равными себе, и там, где русский решает, кому и как жить, все будет строиться на равных основаниях, независимо от национальности.

Для большинства нашего народа неприемлем въезд в рай на чужом горбу, если вам будет угодна такая аналогия. Поэтому мы единственные, кто всерьез пытался построить социализм, причем строили его не только для себя, но и для разного рода братьев наших меньших, свесивших ножки и ехавших в счастливое будущее, сидя на нашей шее. На этой самой интернациональной помощи мы, Владимир Ильич, и надорвались. Себе чуть-чуть, а трудящимся Африки и Азии, избравшим некапиталистический путь развития, щедрой рукой «помощь» в строительстве нового общества. А те потом нам за это кусок дерьма в кулечке…

Расстегнув нагрудный карман куртки, я вытащил из него свой партбилет и протянул их Ульянову-Ленину:

– Вот, Владимир Ильич, полюбуйтесь – ношу с собой, как память о тех великих и прекрасных временах.

– Что это? – спросил Ильич, протягивая мне руку – видимо, желая подержать этот раритет из будущего и поближе познакомиться с ним.

– Это партбилет, – сказал я, – документ, удостоверяющий мою принадлежность к Коммунистической партии Советского Союза, вашей партии, товарищ Ленин. Выдан 17 апреля 1984 года. Не действителен из-за роспуска партии и в связи с распадом Советского Союза после августа 1991 года. Не взяв штурмом высоты коммунизма, мы откатились обратно в капитализм. Попав сюда, мы решили, что пойдем иным путем…

Ленин осторожно, словно сапер неразорвавшуюся гранату, взял из моих рук красную книжицу с надписью «Коммунистическая партия Советского Союза» на обложке. На внутренней стороне он увидел свой профиль и поморщился. Потом Ильич полистал партбилет, прочел записи, сделанные в нем каллиграфическим почерком. Так же осторожно он закрыл его и вернул мне. Было видно, что в мозгу этого весьма неглупого человека происходит какая-то сложная работа, по своей важности сравнимая разве что с процедурой запуска атомного реактора.

– Да, товарищ Тамбовцев, – сказал Ильич после некоторого молчания, – я и не думал, что вы лично были свидетелем всему тому, о чем рассказываете.

– О нет, – сказал я, – не всему я был свидетелем, не такой уж я и старый. А застал я только конец коммунистической партии, когда разница в положении советского трудящегося и сытого европейского рабочего класса при развитом империализме стала совсем уж неприличной. Сдайтесь, кричали нам, прекратите ваш дурацкий эксперимент, и у вас все тоже будет так же хорошо и сыто, как у нас…

– Разумеется, вас обманули? – сухо поинтересовался Ленин.

– Разумеется, – подтвердил я, – обманули. Но разве объяснишь это голодным людям, выстаивающим длиннющие очереди, чтобы купить себе обыкновенной колбасы или килек в томате. Потом новое правительство уже буржуазной России прощало многомиллиардные долги так называемым развивающимся странам. Впрочем, они реально их и так никогда не смогли бы оплатить. И это при том, что самой России никто и не собирался прощать ни одного цента долга.

– Да, невеселая история, – задумчиво сказал Ильич и добавил: – А теперь, как я понимаю, вы решили строить социализм с царским лицом… Увидели, так сказать, единственный выход.

Своим фирменным жестом, заложив большие пальцы за проймы жилета, Ленин задумчиво прошелся по кабинету взад-вперед. Мысль эта захватила его целиком, кипела и требовала выхода в работу.

– С предыдущим «хозяином Земли Русской» у вас вряд ли что-нибудь получилось бы, – сказал он таким тоном, каким врач объясняет пациенту – когда тот должен помереть и почему. – Не наш это был человек, совершенно не наш. И изменить его вы вряд ли могли, уж мне ли было не знать – нечему там было меняться.

– Да, – подтвердил я, – Николаем Александровичем мы, скорее, грамотно манипулировали, подавая ему абсолютно правдивую информацию в точно рассчитанные моменты для получения нужной нам реакции. Но его смерти мы не желали. Скорее, он сам подставился под террористов, видя, что становится тормозом и угрозой для России, которую он все же по-своему любил. Может быть, вы не в курсе, но ранее он уже несколько раз пытался соскочить с государственной колесницы, и останавливала его лишь неоднозначность этого решения и боязнь смуты. А тут смерть от рук убийц смыла все грехи и сделала императора Николая мучеником. Примерно так же поступил и его дед, который словно сам напрашивался на смерть от бомб первомартовцев, нарушив все существующие правила поведения охраняемого лица при теракте…

– Да?! – изумился Ильич. – Это неожиданный поворот. А я и не знал. В европейских газетах о деталях покушения писали мало. Но все же с ним у вас шансов не было совсем. Разве если бы вы действительно нашли способ, при котором Николай смог бы незаметно уйти в тень. С новым же хозяином, я думаю, вполне можно попробовать. Да, вполне. В нем очень сильно ощущается ваше влияние, и, не зная о том, кто этот человек, можно легко решить, что он один из вас. Есть в нем что-то такое – революционное.

Ленин снова и снова измерял шагами кабинет из конца в конец.

– Я думаю, что можно попробовать, – наконец, сказал он. – Начать надо будет с теоретического обоснования. Без теории мы с вами будем просто слепы. Кроме того, нужно будет посмотреть, кто из товарищей найдет в себе силы перейти на нашу сторону, а кто станет непримиримым врагом… И все же европейский пролетариат – это такая большая сила. Не хотелось бы нам ограничиваться пределами Российской империи.

– Для европейского пролетариата и прогрессивной интеллигенции, – сказал я, – мы должны предложить два выхода. Первый и основной – это переехать в Россию, и вместе с нами, под руководством императора Михаила Второго строить самое справедливое государство на Земле. Второй путь, по которому мы должны идти без особого фанатизма – это организация в европейских странах демонстраций, поддержка непримиримых профсоюзов и подготовка восстаний пролетариата. Вряд ли у нас что-либо из этого получится, но простой народ должен знать, что мы за него, что поможет нам в случае войны. Ибо, что русскому плохо, то немцу смерть.

– Но самым главным для нас, – закончил я свою мысль, – должна стать сама Россия и ее народ. Ибо преимущества социалистического способа хозяйствования бесспорны, человеческие и природные ресурсы, имеющиеся на территории одной шестой части суши огромны, и, опираясь на эту экономическую мощь, наши армия и флот однажды вышибут из-под европейских империалистов их колониальные подпорки. И тогда мы посмотрим, кто кого будет соблазнять куском колбасы.

На сей оптимистической ноте моя встреча с Владимиром Ильичом Ульяновым-Лениным была завершена. Он пошел писать теоретическое обоснование в нашу ведомственную библиотеку, где в числе прочего имелась и литература из будущего. А я продолжил свою текущую борьбу с врагами России.

Со дня на день, или даже с минуты на минуту, в нашем подвале ожидалось пополнение. В Стокгольме сотрудники русской военной разведки, которым были приданы несколько наших специалистов, сумели отловить знаменитого полковника Акаши, военного атташе Японии в Шведском королевстве, продолжившего тайную борьбу и после капитуляции Японии. Теперь доставка полковника в наше распоряжение зависела лишь от ледовой обстановки в Ботническом заливе, что, естественно, было лишь делом времени. Весьма недолгого времени. Получив в руки полковника, мы сможем начать «потрошить» основных фигурантов, после чего в наших руках окажется фактически вся информация об убийстве Николая II и попытке государственного переворота.

6 апреля (24 марта) 1904 года, полдень. Санкт-Петербург, Зимний дворец, Малахитовая гостиная.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, принцесса Масако и епископ Николай

Вдовствующая императрица Мария Федоровна сидела на золоченой софе, обитой малиновым бархатом, и задумчиво смотрела в окно, выходящее на Неву. Лед еще был крепок, хотя днем на улице уже пригревало не по-зимнему. Императрица размышляла о своей судьбе, богатой на события, как приятные, так и не очень. Совсем недавно страшная смерть настигла ее старшего сына Ники. Произошло это среди бела дня в самом центре столицы Российской империи. А вот младший сын, ее любимый Мишкин, отправившись на войну, побывал в бою, был ранен, но живой вернулся домой, да не один вернулся, а с невестой.

Все российские императоры женились на представительницах иностранных королевских домов. «Самодержец не должен жениться на своих подданных», – не раз говаривал суровый император Николай I. Его сын, тесть Марии Федоровны, император Александр II, вздумал нарушить завет отца и после смерти своей супруги сочетался браком с княгиней Екатериной Долгорукой. У Романовых существовало поверье: Долгорукие несут смерть в их семью. Так и случилось – императора убили бомбисты-нигилисты.

А вот ее Мишкин смог удивить всех. Он привез с войны необычную невесту. Нельзя, сказать, что она была не ровня Романовым – японская императорская фамилия считалась одной из самых древних правящих династий мира. Правда, принцесса Масако не была православной. Но это было делом вполне поправимым – достаточно невесте сына было принять таинство Крещения, и последнее препятствие к ее браку снималось.

Ну, а то, что она лицом оказалась не совсем похожей на белолицых и белокурых германских принцесс – так это совсем даже и неплохо. Говоря по чести, Мария Федоровна продолжала с неприязнью относиться к этим надменным германцам, которые так подло обошлись с ее родной Данией, отобрав у королевства треть территории. Об этом принцесса Дагмара, даже став императрицей Марией Федоровной, никогда не забывала.

Правда, сейчас, по воле политиков, Россия и Германия оказались связанными союзным договором, к которому, кстати, примкнула и Дания. Но политика – политикой, а чувства – чувствами. Мария Федоровна умела, когда это было необходимо, улыбаться своим врагам, даже если ей совсем этого не хотелось.

А сейчас вдовствующая императрица ожидала свою будущую невестку. Масако должна была прийти в Малахитовую гостиную в сопровождении епископа Николая, который был одновременно и ее законоучителем, знакомившим японскую принцессу с основами христианства, и наставником, рассказывающим будущей супруге русского императора о стране, в которой ей предстоит жить. Ну, и еще переводчиком.

Впрочем, Масако трудолюбиво и упорно, как могут делать только японцы, учила русский язык и уже смешно произносила своим тоненьким голоском простейшие фразы, часто заменяя звук «эл» на звук «эр». Но принцесса старалась, да и учитель у нее был опытный. И потому она уже немного понимала то, о чем ей говорили.

Мария Федоровна усмехнулась. Она вспомнила, что капитан Тамбовцев по секрету рассказывал ей о судьбе принцессы Масако в их времени. Принцесса вышла в 1908 году замуж на принца Цунэхиса Такэда. У нее родились сын и дочь. Так вот, дочь Масако, принцесса Аяко, впоследствии приняла христианство и стала принцессой Марией. Вот так-то – от судьбы не уйдешь!

Вдовствующая императрица, задумавшись, не заметила, как в Малахитовую гостиную вошли Масако и епископ Николай. Принцесса, увидев мать ее будущего мужа, почтительно поклонилась. Мария Федоровна, быстро поднявшись с софы, подошла к Масако и поздоровалась с ней и епископом.

– День добрый, ваше веричество, – ответила принцесса, смущенно опуская глаза.

– Как ты себя чувствуешь, дитя мое? – ласково спросила Мария Федоровна у Масако, с трудом удерживаясь, чтобы не погладить по голове эту юную девушку, которую волею политиков судьба забросила на другой конец света.

– Спасибо, хорошо, ваше веричество, – ответила Масако, подняв голову и с робостью заглядывая в глаза императрицы.

У Марии Федоровны сжалось сердце от жалости и нежности. Ей показалось, что с такой женой ее Мишкину будет хорошо. Она не знала – полюбит ли ее сын эту нежную и робкую девушку, как полюбил ее когда-то могучий и суровый супруг, великий князь, а потом – император Александр III. И ей очень захотелось, чтобы все было именно так.

Вдовствующая императрица пригласила принцессу присесть на софу рядом ней, придвинула стул епископу Николаю и неожиданно для себя стала рассказывать будущей невестке о том, что ей пришлось пережить, прежде чем она стала женой российского императора.

О том, как юная датская принцесса Дагмара сначала была невестой цесаревича Николая, старшего сына императора Александра II. «Милого Никсу» – так называла его юная датская принцесса – невежественные европейские доктора загнали в могилу, леча его варварскими методами «закаливания». Они заставляли больного молодого человека купаться в холодном Балтийском море, невзирая на то, что лето 1864 года было совсем не жарким.

Мария Федоровна вспомнила, как она чуть не упала в обморок, когда в апреле 1865 года увидела в Ницце своего жениха. Это был скелет, обтянутый кожей. Он вскоре умер, до последней минуты не выпуская из своих рук руку невесты, которой так и не суждено было стать его женой. Рядом ней все это время был брат Николая Александр. Он-то и стал через год ее супругом, ибо умирающий сам вложил руку невесты в руку младшего брата, попросив позаботиться о бедной девушке. И с Александром Дагмара, ставшая после обряда миропомазания Марией Федоровной, была счастлива в браке до самой кончины императора.

Епископ Николай, переводивший Масако рассказ вдовствующей императрицы, после слов о смерти Александра III перекрестился, а по щеке принцессы покатились непрошеные слезы. Ей вдруг стало жалко эту пожилую и добрую женщину, мать ее будущего мужа, которая чем-то была похожа на ее собственную матушку, оставшуюся во дворце отца-императора – далеко-далеко от холодного и сурового Петербурга.

Мария Федоровна заметила слезы своей невестки. Она не сдержалась, обняла девушку и прижала ее к себе.

– Не бойся, милая, все будет хорошо, – ласково сказала императрица Масако, – я не дам тебя в обиду. Будешь ты с моим Мишкиным жить-поживать да детей наживать.

Масако доверчиво прижалась к императрице. Она хотела что-то ей сказать по-русски, но не нашла подходящих слов и быстро начала говорить по-японски епископу Николаю. Тот почти синхронно стал переводить.

– Принцесса говорит, – сказал он, – что она будет императрице-сама любящей и послушной дочкой. Она никогда не забудет ее доброту. Масако обещает быть верной женой ее сыну и родить наследника русского престола. Россия – великая страна, а русские – замечательный и добрый народ. Никогда-никогда подданные ее отца не будут больше воевать с русскими. Вражда между Россией и Японией нужна была только западным гайждинам, которые хотели заработать на этой вражде.

Переводя сбивчивую речь принцессы, епископ Николай в знак одобрения кивал головой. Мария Федоровна внимательно слушала свою будущую невестку и думала, что Мишкину повезло: эта девушка не только нежна, добра и послушна, но еще и умна. А это значит, что именно такая супруга и нужна императору России Михаилу Второму.

Встав с софы, Мария Федоровна подошла к столу, стоящему в центре гостиной, сделанному из малахита, и взяла с него Евангелие. С ним она подошла к Масако.

– Возьми это, милая, – сказала она, протягивая Евангелие девушке, – пусть эта священная книга будет всегда с тобой. Я верю, что она поможет тебе лучше понять народ, среди которого тебе придется жить. Держи ее всегда при себе и в трудную минуту заглядывай в нее.

– Ваше преосвященство, – обратилась она к епископу Николаю, – прошу вас помочь этой светлой душе побыстрее понять суть Православия. Мне кажется, что ее уже можно считать оглашенной, и она должна все вечери бывать в дворцовой церкви, чтобы принцесса восприняла дух нашего богослужения. Я буду считать дни до того светлого дня, когда она примет таинство Крещения. Ну, а после обручения мы обвенчаем их. К сожалению, из-за траура по моему трагически погибшему сыну все церемонии будут скромными, без положенного в таких случаях размаха. Но, даст бог, все образуется.

Мария Федоровна подошла и обняла принцессу Масако, стала под благословение епископа Николая и, попрощавшись с ними, отправилась на половину императора. Ей надо было переговорить с сыном о его будущей семейной жизни…

Манифест императора Михаила II о восшествии на престол

Объявляем всем верным Нашим подданным: Богу, в неисповедимых судьбах Его, благоугодно было завершить славное Царствование Возлюбленного Брата Нашего мученическою кончиной, а на Нас возложить Священный долг Самодержавного Правления. Повинуясь воле Провидения и Закону наследия Государственного, Мы приняли бремя сие в страшный час всенародной скорби и ужаса, пред Лицом Всевышнего Бога, веруя, что предопределив Нам дело Власти в столь тяжкое и многотрудное время, Он не оставит нас Своею Всесильною помощью. Веруем также, что горячие молитвы благочестивого народа, во всем свете известного любовию и преданностью своим Государям, привлекут благословение Божие на Нас и на предлежащий Нам труд Правления. В Бозе почивший Брат Наш, прияв от Бога Самодержавную власть на благо вверенного Ему народа, пребыл верен до смерти принятому Им обету и кровию запечатлел великое Свое служение. Да будет память Его благословенна вовеки!

Низкое и злодейское убийство Русского Государя, посреди верного народа, готового положить за Него жизнь свою, недостойными извергами из народа, – есть дело страшное, позорное, омрачило всю землю нашу скорбию и ужасом. Но посреди великой Нашей скорби Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной Власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений. Да ободрятся же пораженные смущением и ужасом сердца верных Наших подданных, всех любящих Отечество и преданных из рода в род Наследственной Царской Власти. Под сенью Ее и в неразрывном с Нею союзе земля наша переживала не раз великие смуты и приходила в силу и в славу посреди тяжких испытаний и бедствий, с верою в Бога, устрояющего судьбы ее. Посвящая Себя великому Нашему служению, Мы призываем всех верных подданных Наших служить Нам и Государству верой и правдой, к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, – к утверждению веры и нравственности, – к доброму воспитанию детей, – к истреблению неправды и хищения, – к водворению порядка и правды в действии учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Братом.

Дан в С.-Петербурге, в двадцать пятый день марта, в лето от Рождества Христова одна тысяча девятьсот четвертое, Царствования же Нашего в первое.

7 апреля (25 марта) 1904 года, утро.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Георгиевский зал

Сегодня в Георгиевском зале Зимнего дворца было необычайно многолюдно. Новый российский самодержец, чей манифест о восшествии на престол был оглашен вчера, пожелал на следующий день выступить перед иностранными послами, а также перед корреспондентами российских и иностранных информационных агентств. Ранее подобным способом поступал лишь Папа Римский, ежегодно обращаясь к своей пастве с посланием к «Граду и миру».

Сейчас же впервые ко всему человечеству обращалось лицо светское, тем более такое, от которого нечто подобного ожидали менее всего. Император российский Михаил II, властелин одной шестой части мира и правитель крупнейшего государства на планете. Было еще неизвестно – станет ли такой формат общения с обществом постоянным, но это мероприятие неожиданно приобрело необычную популярность. Выслушать императора приготовился почти весь дипломатический корпус и аккредитованные в Санкт-Петербурге журналисты отечественных газет.

Все происходило необычно и интригующе. Набережная Невы у входа, ведущего к Иорданской лестнице Зимнего дворца, была оцеплена полицией. Вдоль оцепления прогуливались одетые в штатское агенты охранного отделения и члены дворцовой полиции. Внимательным взором они посматривали на тех, кто был приглашен на встречу с новым императором, и старались определить – нет ли среди приглашенных лиц тех, кто принадлежал к эсеровской боевой организации. Любой, вызвавший у них подозрение, приглашался в караульную будку, установленную на набережной, где у него проверяли документы.

На входе, перед лестницей находилось еще одно оцепление. На этот раз здесь дежурили чины дворцовой полиции и прогуливались несколько человек в пятнистом мундире. Здесь приглашенным журналистам предлагали зарегистрироваться у стоящего за оцеплением столика и получить пропуск в Георгиевский зал, где, собственно, и должна было произойти встреча государя с дипломатами и журналистами. Приглашенный у столика называл свою фамилию и печатный орган, направивший его на пресс-конференцию. Далее, удостоверившись в тот, что это именно тот человек, который значится в списке, а стоящий рядом с регистратором сотрудник охранки, знавший в лицо практически всех известных газетчиков столицы, подтверждал сей факт, начиналась выдача разового пропуска.

После сверки со списками, заранее представленными в Дворцовую полицию газетами и журналами, направившими своих представителей на это мероприятие, приглашенный получал пропуск. Когда прошедших такой строгий контроль накапливалось с десяток, их в сопровождении чинов дворцовой полиции вели вверх по лестнице на второй этаж, а оттуда – к Большому тронному залу, известному так же, как Георгиевскому залу Зимнего дворца.

У входа в Георгиевский зал журналистов в последний раз проверяли люди в пятнистой форме со странным, попискивающим как мышка прибором в руке, напоминающим короткое весло.

Ну, а далее приглашенные журналисты, а также регистрировавшиеся отдельно и вошедшие через Собственный подъезд Зимнего дворца зарубежные дипломаты и представители питерского бомонда рассаживались на стульях в Большом Тронном зале и готовились выслушать то, что скажет новый император о задачах и целях своего правления. В последнее время Россия не раз уже шокировала своих соседей неожиданными успехами и не менее неожиданными политическими решениями.

В ходе последней войны, после того как Россия наголову разгромила Японскую империю, держава твердой ногой стала на Тихоокеанском побережье континента и готова была в любой момент начать экспансию в сторону слабого и раздираемого смутами Китая. Заключение Российской империей союза с Германией и ее разрыв с Францией раз и навсегда нарушили баланс сил в Европе, сделав абсолютно бессмысленной уже созревшую британскую комбинацию с созданием Сердечного Согласия.

Этот договор должны были подписать еще три дня назад. Но пока ни из Лондона, ни из Парижа известия об этом не поступали. Стороны, как говорится, «потеряли интерес» к этому союзу, и теперь лишь резкое изменение российской внутриполитической ситуации могло активизировать франко-британскую связь. Вся Европа, кроме участвовавших в сговоре с Россией Германии, Дании и Швеции, находились в ужасе от всего происходящего. Как и во времена падения Рима, рушились основы мира. Несметные армии варваров были готовы победоносно маршировать по всей Европе.

Время, на которое было назначено начало пресс-конференции, уже прошло. Собравшиеся стали переглядываться и шепотом обсуждать причину неожиданной задержки. Но тут открылась дверь слева от возвышения, на котором стоял трон, и в зал вошел пожилой человек среднего роста с короткой седой бородкой. По залу пронесся гул. Многие узнали в этом человеке одного из таинственных гостей императора, капитана Тамбовцева. Судя по всему, этот неизвестно откуда взявшийся человек был в фаворе у нового монарха.

– Господа, – обратился он к собравшимся в зале, – я назначен государем вести пресс-конференцию. Хочу сообщить, что их императорское величество будет здесь через несколько минут. А пока я посоветовал бы господам журналистам еще раз продумать те вопросы, которые будут заданными ими государю после его выступления. Прошу учесть, что очередность и продолжительность обращения к их величеству определять буду я.

Зал снова загудел, но в этот момент дверь распахнулась, и в Большой Тронный зал вошел сам император Михаил Второй. Все присутствующие дружно встали, приветствуя российского самодержца.

Слегка прихрамывая, он подошел к небольшой импровизированной трибуне, стоявшей неподалеку от тронного возвышения. Государь был одет в черный мундир с полковничьими погонами. В вырезе куртки просвечивала простая матросская тельняшка, а на груди мундира белел крест орден святого великомученика и победоносца Георгия 4-го класса. Внешний вид нового императора говорил о том, что основой его правления будет сила, простота и целесообразность.

– Дамы и господа, – негромко сказал он, – я никогда ранее не предполагал, что когда-нибудь стану императором. Скажу больше – я никогда не имел такого желания. Но злодейское убийство моего старшего брата не оставило мне никакого выбора. Мой брат, император Николай Второй, погиб, как солдат на боевом посту, и я попрошу всех присутствующих встать и почтить минутой молчания его память, а также память всех тех, кто в тот страшный день принял мученическую смерть от руки злодеев. Царствие им небесное и вечная память…

Сдернув с головы черный берет, император перекрестился, внимательно наблюдая за тем, как встают сановники, послы и даже известные своими либеральными взглядами журналисты. Тем более что новый император очень демократично одной фразой объединил своего брата Николая, казаков конвоя и просто случайных горожан, погибших во время покушения на Большой Морской.

Когда истекло положенное время, император жестом показал своим гостям, что они могут садиться. В этот момент он как бы увидел весь зал целиком, почувствовал его наэлектризованность противоречивыми эмоциями, исходящими от послов, сановников и журналистов. Вытянув паузу, положенную в такой драматический момент, император продолжил:

– Государство в моем лице, – сказал он, – не оставит своим вниманием вдов и сирот погибших, неважно, находились они на государственной службе или просто оказались случайными прохожими в момент цареубийства. Всем семьям, сообразно статусу погибших, будет выплачена денежная компенсация и назначены пенсии по утрате кормильца. Также я могу сообщить, что государство строго накажет участников, организаторов и подстрекателей цареубийства. Если станет известно, что эти люди скрываются в аду, то офицеры ГУГБ и Департамента полиции нырнут туда, чтобы извлечь из пекла негодяев и предать их справедливому земному суду. Да будет так.

Император перевел дух и посмотрел на притихший зал. Было слышно, как журналисты скрипят карандашами, стенографируя речь самодержца. Сейчас устами Михаила II говорила сама история.

– Соплеменники моей будущей супруги, – продолжил император, – говорят, что долг тяжелее горы, а смерть легче перышка. Нам чужд такой фатализм, но мы, Романовы, тоже хорошо знаем – что такое долг. Привести Россию к величию и процветанию – это и есть мой долг перед памятью моего брата, моего отца, моего деда, моего прадеда, перед памятью всех моих предков, включая и первого царя московского Михаила Романова, в честь которого я был назван. Это мой долг перед моими подданными, перед всеми сословиями. Ибо монарх – это человек, наделенный властью свыше, и он должен быть своим подданным любящим отцом. Как отец опекает своих детей, обеспечивая их всем необходимым, так и государство должно заботиться об образовании, здоровье и благосостоянии всех его подданных.

Самой бедной и самой обездоленной частью нашего общества является крестьянство. Восемь из десяти крестьянских семейств едва-едва находят себе средства к существованию, что подрывает основы существования самой Российской империи, так как крестьянство – это подавляющая часть ее населения. Голодный и нищий мужик никогда не сможет накормить городского обывателя, а значит, вскоре, по причине роста населения, мы превратимся из нетто производителя в нетто потребителя продовольствия. Причин тут две: хроническое малоземелье в центральных губерниях и крайне отсталые методы ведения сельского хозяйства. Первую проблему мы собираемся решать с помощью переселения крестьян на пустующие земли Сибири, Туркестана, Маньчжурии и Дальнего Востока. Вторая же проблема может быть решена исключительно путем просвещения и внедрения самых передовых методов ведения сельского хозяйства.

Что же касается развития промышленности, особенно военной, которая должна стать целиком отечественной, то нам для начала нужно резко увеличить количество образованных и технически грамотных людей, ибо миллионы вчерашних крестьян не заменят нам и одного инженера. Уже сейчас, при открытии даже небольших фабрик, существует нехватка инженеров и техников. Да и просто квалифицированных рабочих: токарей, слесарей, электриков, телеграфистов – тоже не хватает.

Император вздохнул.

– Но при всем при этом нам не следует забывать о том, что мирный труд пахаря, рабочего, инженера, врача и агронома должен быть надежно защищен. Совсем недавно Российская империя подверглась неспровоцированному, вероломному вражескому нападению, за которым последовало предательство союзника. Теперь мы хорошо понимаем – как дорого для нас стоит безопасность и мир. Мой покойный батюшка, император Александр Третий, не раз говорил, что у России нет союзников, за исключением наших армии и флота. Но, поскольку судьбой нам суждено жить в окружении соседних государств, Россия должна поддерживать с ними дружеские отношения.

Но все наши соседи должны запомнить, что отныне Россия твердо и неукоснительно будет соблюдать свои обязательства перед союзником ровно в той же мере, в какой союзник соблюдает свои обязательства перед Россией. Во всех своих делах, везде и всегда, Россия будет стремиться к миру прямо и неуклонно. Но, ежели будут задеты наши государственные интересы, а уж тем более если кто-то покусится на независимость и территориальную целостность России, то мы оставляем за собой право на прямое и непосредственное применение вооруженного насилия.

Император обвел взглядом присутствующих, внимательно слушавших его выступление, кивнул и сказал господу Тамбовцеву:

– Александр Васильевич, я закончил свою речь. Пусть желающие задают вопросы. Я отвечу на любой из них…

7 апреля (25 марта) 1904 года, утро.

Санкт-Петербург, Зимний дворец Георгиевский зал.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

…Император обвел взглядом присутствующих, внимательно слушавших его выступление, кивнул и сказал мне:

– Александр Васильевич, я закончил. Пусть желающие задают вопросы. Я отвечу на любой из них…

Ну что ж, начнем помолясь… Стены Зимнего дворца видели многое: смерть российских императоров, великий пожар 1837 года, взрыв, устроенный Халтуриным в 1880 году. Но ТАКОГО в резиденции русских царей не было никогда.

Пресс-конференция помазанника Божьего с ответами на любые, самые каверзные вопросы стала событием, не имеющих прецедентов. Впрочем, таковых в дальнейшем надо избегать. Михаил еще неопытный политик и вряд ли сможет сохранить невозмутимость и парировать вопрос, который будет задан с провокационной целью.

Итак, начнем… Кто же будет у нас первым? Первым оказался всеми уважаемый патриарх русской журналистики Василий Иванович Немирович-Данченко. Он встал, поправил свое пенсне, разгладил седую «скобелевскую» бороду и спросил:

– Ваше величество, я имею честь представлять газету «Русское слово». Не могли бы вы рассказать нам о том, как доблестной русской армии и не менее доблестному русскому флоту удалось так быстро и при малых потерях разгромить Японию? Ведь она была сильна – армия и флот островной империи отлично показали себя в войне с Китаем.

– Да, Василий Иванович, вы правы, – ответил Михаил, – Япония оказалась опасным и сильным врагом. Но она была побеждена еще более сильным противником. Вы уже знаете, что основную тяжесть боевых действий в Корее и в водах Тихого океана взяли на себя корабли и морские пехотинцы с эскадры адмирала Ларионова. Действуя решительно и быстро, я бы сказал – по-суворовски, они уничтожили флот Японии, а сухопутная армия императора Мацухито, попав в окружение, вынуждена была сложить оружие.

Теперь, когда заключен прелиминарный мирный договор и подходят к концу переговоры, и я рассчитываю, что в самое ближайшее время будет подписан окончательный мирный договор между Японией и Российской империей. В пресс-релизе, который в конце нашей встречи получат все ее участники, будут опубликованы итоги боевых действий, потери сторон и в самом общем виде условия мирного договора.

Самое главное, господа, что Россия и Япония договариваются без участия так называемых международных посредников. Державе мирового масштаба, коей, несомненно, является Россия, не нужны посредники для заключения каких-либо соглашений с ее соседями. Японская империя произвела вероломное ничем не спровоцированное нападение на Россию и была за это строго наказана. Пусть этот случай станет наглядным уроком всем остальным мировым державам.

В зале раздался шум. Всегда сдержанные, «застегнутые на все пуговицы» дипломаты оживленно обменивались мнениями между собой. Я представил, какой у них будет вид, когда им вручат пресс-релизы, уже отпечатанные в нашей служебной типографии, которая на днях начала работать в «Новой Голландии».

Следующим задал вопрос императору корреспондент американской газеты «Нью-Йорк Таймс» Стэнли Карпентер.

– Ваше величество, – сказал он, – мы очень рады, что ранения, которые вы получили во время инцидента со шхуной «Марокканка» оказались не слишком тяжелыми, и ваше здоровье пошло на поправку. Мы читали о случившемся в репортаже моего коллеги мистера Лондона. Можете ли вы что-либо добавить к тому, что он уже написал? И каковы результаты следствия, которое, как я слышал, уже подходит к концу?

– Мистер Карпентер, – сказал Михаил, – ваш коллега проявил высокий профессионализм и, в общем, правильно и объективно рассказал всему миру о гнусном поступке британских военных моряков. Лет триста назад всех уцелевших в этом сражении после короткого суда наверняка бы вздернули на рее, как пиратов. Но на дворе двадцатый век, и мы проявим гуманизм. Все виновные в нападении на русский корабль, который, кстати, шел под моим вымпелом, будут отправлены на каторгу.

Теперь по поводу следствия. Оно успешно движется, и в ходе этого следствия появляются все новые и новые весьма интересные подробности. Сейчас я не буду пока говорить об этом, поскольку даже император не имеет права нарушать тайну следствия. Но я могу вам обещать, что после окончания расследования господином Плеве будет созвана специальная пресс-конференция, на которой вы узнаете все эти подробности. Думаю, они станут настоящей сенсацией…

Зал опять загудел, а Михаил, посмотрел на меня, словно спрашивая – я все правильно говорю? Я кивнул ему и дал слово новому газетчику.

На это раз вопрос императору задал Михаил Суворин, главный редактор петербургской газеты «Новое время». Я слышал, что Михаил Алексеевич был в душе консерватором, хотя в его газете порой печатали довольно либеральные статьи. Суворин спросил:

– Ваше величество, как я слышал, вы собираетесь начать свое правление с довольно радикальных реформ. Не вызовут ли они революцию?

Михаил усмехнулся.

– Господин Суворин, вы прекрасно знаете, что реформы в нашем обществе давно уже назрели. И я буду их проводить, какими бы радикальными со стороны некоторых слоев нашего общества они ни казались. А насчет революции я хочу ответить вам словами Василия Андреевича Жуковского, воспитателя моего деда, императора Александра Второго. Он говорил: «Революция есть безумно губительное усилие перескочить из понедельника прямо в среду. Но и усилие перескочить из понедельника назад в воскресенье столь же губительно». Так что выбора у нас нет – надо, чтобы Россия двигалась вперед, но происходило это без революционных потрясений и социальных катаклизмов.

– Позвольте, ваше величество, задать вам личный вопрос, – подсуетился корреспондент австрийской газеты «Винер Цейтнунг» Ойген Циммерман. – Вы вернулись с фронта боевых действий с невестой, дочерью японского императора. Почему вы нарушили традиции ваших предков и предпочли искать супругу не среди европейских принцесс, а в Азии?

Слава богу, наконец-то был задан вопрос, ответ на который мы вчера так долго репетировали с Михаилом. Надо ответить на него с юмором и в то же время показать все убожество и упёртость «цивилизованных европейцев».

– Видите ли, господин Циммерман, – с улыбкой ответил император, – Россия испокон веков строилась как многонациональная страна. Мои предшественники, киевские князья, часто находили себе спутниц жизни среди азиатских красавиц – половецких и осетинских княжон. Так что я в этом отношении отнюдь не оригинален. Да и взгляды у меня настолько широкие, что я просто не воспринимаю тот бытовой расизм, которым часто руководствуются люди, считающие себя либералами и демократами, но в то же время делящих людей по цвету кожи и разрезу глаз.

Немного познакомившись с бытом и культурой родины моей невесты, я сделал вывод о том, что Япония – государство древней и развитой культуры. А люди, населяющие его, трудолюбивы, хорошо воспитаны и обладают чувством прекрасного. И не беда, что они не христиане. Среди статей мирного договора есть и та, в которой говорится о том, что православие будет считаться в стране Ниппон такой же государственной религией, как и синто. А что касается моей невесты, то она в самое ближайшее время примет таинство Крещения. И будет так, как написано в Послании апостола Павла к Галатам: «Все вы, во Христа крестившиеся, во Христа облеклись. Нету же Иудея, ни язычника: ибо все вы одно во Христе Иисусе». Тот же, кто думает иначе – тот не христианин, а фарисей.

Корреспондент порт-артурской газеты «Новый край» Дмитрий Григорьевич Янчевецкий – брат известного в нашем будущем писателя-историка Василия Яна – поинтересовался, как теперь, после поражения Японии, пойдет развитие Дальнего Востока.

Михаил ответил, что дальневосточные земли России, а также Маньчжурия, которая теперь уже однозначно войдут в состав империи и будут активно осваиваться, в том числе и теми, кто будет переселяться туда из европейской части России.

– Господа, – обратился к присутствующим Михаил, – вы должны запомнить, что интересы Российской империи отныне сосредоточены не только в Европе. Если нам удастся освоить богатства Сибири и Дальнего Востока, то Россия станет самым богатым и самым могущественным государством мира. Еще мой брат Николай начал процесс разворота русского государственного корабля на Восток. И я могу вам обещать, что эта политика будет продолжена со всей неуклонной твердостью. Отныне Россия твердо встает обеими ногами на берегах Тихого океана. Там наше будущее.

Михаил внимательно посмотрел в ту сторону, где были рассажены представители дипломатического корпуса.

– Господа, – обратился император к дипломатам, которые слушали его, боясь пропустить то, что говорил в этом зале новый российский самодержец. – Я настоятельно прошу довести все мои слова до ваших правительств.

Ну, а что касается представителей «второй древнейшей профессии», так те просто подпрыгивали на своих стульях от нетерпения. Они готовы были сию же минуту сорваться с места и броситься на центральный телеграф, чтобы первыми сообщить своим читателям обо всем, что им довелось здесь увидеть и услышать.

Дело пахло сенсацией мирового масштаба! Завтра мир вздрогнет, как корабль, напоровшийся на рифы, и на мировых биржах одни бумаги начнут стремительно дешеветь, в то время как другие безумно вздорожают.

Следующим должен был быть корреспондент датской газеты «Юланд Постен» Карл Хансен, тянувший вверх руку и пытавшийся задать вопрос, но посмотрев на Михаила, я увидел, что император неосторожно повернулся и болезненно поморщился. Еще бы, для человека, который едва оправился от тяжелого ранения, Михаил и так слишком много времени провел на ногах. Пресс-конференцию пора было заканчивать.

Скрестив на груди руки, я увидел его ответный кивок и обратился к присутствующим:

– Господа, большое спасибо всем присутствующим за внимание. Наша пресс-конференция закончилась. Обещаю вам, что мы будем теперь регулярно проводить подобные встречи для информирования российской и мировой общественности на самых разных уровнях. За исключением государственных секретов, России нечего скрывать от мира. Спасибо за внимание.

Михаил, дождавшись конца моего выступления, обратился к дипломатам и журналистам с напутственным словом:

– Господа, Мы полагаем, – императорское «Мы» он подчеркнуто выделил своей интонацией, – что после сегодняшнего мероприятия все присутствующие здесь получили полное представление о том, что происходит сегодня в Российской империи, а также общие сведения и о том, какие изменения в нашей политике произойдут в самом ближайшем времени. Информацию с цифрами и фактами вам сейчас передаст господин Тамбовцев. Всего всем доброго.

С этими словами император Михаил кивнул всем присутствующим и, довольно заметно прихрамывая, покинул Большой Тронный зал. А меня обступила галдящая толпа журналистов и представителей дипломатического корпуса, которые пытались теперь задать свои вопросы мне. Я таинственно улыбался им и хранил молчание, словно партизан на допросе в гестапо.

Через минуту в зал вошли дворцовые служащие, несущие на подносах стопки отпечатанных пресс-релизов. Внимание жаждущих информации дипломатов и газетчиков переключилось на них. Воспользовавшись этим, я выскользнул из зала вслед за императором. Пот с меня лил градом, будто я не вел пресс-конференцию, а разгружал мешки с мукой. Было такое в годы моей студенческой юности.

Ну, скажу честно, первый блин вышел отнюдь не комом. Почитаем завтра в газетах, как наших, так и иностранных – что в них напишут о пресс-конференции нового русского императора. Думаю, что эмоции будут бить через край!

8 апреля (26 марта) 1904 года, утро.

Обзор российской и иностранной прессы

Российская «Новое время»: «Реформы, большие, чем революция! Новый император готов решительно двигать Россию вперед, но без социальных катаклизмов».

Французская «Фигаро»: «Россия больше не ищет союзников! Император Михаил считает, что теперь союзники должны искать милость России».

Австрийская: «Винер Цейтнунг»: «Пугающие заявления нового русского монарха! Россия чувствует себя хозяйкой всего евразийского континента».

Германская «Берлинер тагенблат»: «Континентальные державы сплотились перед лицом общих угроз! Горе тем, кто попытается напасть на Россию и Германию».

Британская «Таймс»: «Россия играет мускулами! Британская империя готова принять вызов, брошенный ей из Петербурга».

Американская «Нью-Йорк Таймс»: «Россия готовит информационную бомбу! Материалы следствия по делу “Марокканки” могут взорвать всю мировую политику!»

Итальянская «Стампа»: «Амбициозные намерения императора Михаила! Новый русский монарх хочет стать вторым Петром Великим!»

Испанская «Гасета нуэва де Мадрид»: «С войны на трон! Русский царь, победив Японию, готовится к новым победам?»

Датская «Юланд постен»: «Царь Михаил заявил: Мы рады наступившему миру, но никому не позволим говорить с нами языком силы».

8 апреля (26 марта) 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия».

Штабс-капитан Бесоев Николай Арсеньевич

Стояла сырая весенняя питерская погода, когда среднесуточная температура подползает к нулю, с крыш текут потоки талой воды, сугробы резко оседают, в канавах журчат ручьи, а лед на реках вздувается и становится серым и ноздреватым. Это первая наша весна в новом времени, и, повинуясь этому всеобщему пробуждению природы, душа жаждала романтических встреч и волшебных откровений.

Под вечер, когда уже стемнело, к нам в «Новую Голландию», по-простому, не чинясь, на обычной карете, как говорили у нас – «без опознавательных знаков» – приехал сам император. Сначала я думал, что он желает приватно побеседовать с новым узником нашего «зиндана», широко известным в узких кругах японским полковником Акаши. Но, как оказалось, интерес императора к нашей юдоли скорби заключался совсем не в этом ушлом самурае, не подчинившемся – неслыханное для японца дело! – даже приказу своего императора – прекратить подрывную деятельность против России.

Вчерашнее выступление Михаила перед прессой и послами, а также последующая за ним пресс-конференция бабахнули так, что так называемое мировое сообщество теперь только об этом и говорило. Так уж получилось, что Михаилу II потребовался совет военного специалиста, то есть меня.

– Господин штабс-капитан, – сказал он мне при встрече, когда были уже сказаны все ритуальные слова, казаки конвоя остались внизу, а мы поднялись в мой кабинет, – у меня такое чувство, будто что-то очень важное в нашем государстве находится не на том месте, где ему должно быть. …Нет, нет, не перебивайте меня. Я имею в виду ваших старших товарищей и командиров: адмирала Ларионова и полковника Бережного. Несмотря на то что вчера я убедил всех в том, что наши основные интересы лежат на Востоке, это не совсем так. На Тихом океане сейчас находятся свободные земли, источники сырья и рынки сбыта. Сейчас, когда Япония укрощена, никаких серьезных угроз в тех краях для нас практически нет. Британия, а уж тем более Франция и Германия, в своей политике связаны ограничениями в логистике и не способны быстро наращивать там свои силы. Мы же, после завершения строительства прямого Транссибирского железнодорожного пути, а также после освоения морских маршрутов через Арктику, получим возможность быстрого маневра силами между восточными и западными окраинами нашей державы. Судьба России – твердо держаться на берегах двух великих океанов.

Михаил немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Основные угрозы для России в ближайшее время лежат все же на европейском театре военных действий. Именно тут находится клубок противоречий, при попытке распутать который может бабахнуть мировая война. Переплетение интересов Франции, Британии, Германии, а также Австро-Венгрии и Турции, как мне кажется, неизбежно приведут к войне.

Заключив альянс с Германией и разорвав союз с Францией, Россия только отодвинула эту войну на какое-то время, но не отменила ее окончательно. Это в Лондоне уже наверняка поняли, и теперь там ищут пути противодействия подобному варианту истории. Давление на основного противника, то есть на Британию, должно нарастать. И в это самое время у меня здесь под рукой нет ни одного генерала или адмирала, которые, как мы теперь уже знаем по их успешным действиям во время Первой мировой – или еще слишком молоды, или уже безнадежно состарились, и ни на что уже не годны.

– А как же генерал Брусилов и адмирал Макаров, ваше величество? – спросил я.

Михаил пожал плечами.

– О генерал-майоре Брусилове я уже навел справки. Сейчас он начальствует в Офицерской кавалерийской школе и не имеет опыта командования ни дивизией, ни бригадой, ни даже полком. Он командовал только эскадроном в 16-м драгунском Тверском полку. Оставлен при Офицерской кавалерийской школе в 1883 году после сдачи на отлично курса эскадронных и сотенных командиров. За двадцать один год он сделал в этой школе карьеру от адъютанта до начальника. Брусилов, конечно, талант, но этот талант еще не дошел, как у вас говорят, «до нужной кондиции».

Что же касается адмирала Макарова, то я вижу в нем больше полярного исследователя, моего наместника на Севере и начальника Севморпути, а не флотоводца, поскольку уже осведомлен о том, что многие его идеи на поверку оказались, мягко говоря, легкомысленными и авантюрными. Это, например, безбронные корабли или облегченные бронебойные снаряды.

– Видите ли, товарищ штабс-капитан, – сказал Михаил, и от этого столь дорогого для меня слова «товарищ» я даже вздрогнул. – Сейчас я мыслю, что ядро новых боевых командиров, которые выиграют грядущую мировую войну, надо собирать вокруг ваших старших товарищей: адмирала Ларионова, полковника Бережного, генерал-майора Антоновой и прочих офицеров, готовых передать нам весь свой опыт.

Но только лишь командиры – это еще не всё. Часть кораблей, а также почти вся ваша боевая техника нужна нам здесь, в Европе, а не на Дальнем Востоке, ибо так будет проще копировать то, что поддается копированию. Пусть не все и не сразу, но технологическое преимущество перед Европой мы получить должны. Кроме того, я надеюсь, что наместник Дальнего Востока Евгений Иванович Алексеев на меня не обидится, если я ограблю его на некоторое количество подающих надежды командиров. Григорович, Эссен, Кондратенко, Колчак… Эбергарда я ему тоже не верну. Вы-то сами, Николай Арсеньевич, как считаете, до какого срока нам удастся оттянуть мировую войну?

– Ваше величество, – ответил я, – в нашей истории германская большая кораблестроительная программа была рассчитана до 1918 года, и ее целью был численный паритет с Британией по кораблям первой линии.

– Хм, – сказал Михаил, – значит, и тогда они готовились к войне с Британией. Интересно. И, Николай Арсеньевич, давайте здесь и сейчас без чинов и титулов. Исходя из сути обсуждаемой проблемы, будем считать, что беседуют два русских офицера. Так и будем дальше вести беседу.

– Хорошо, Михаил Александрович, – ответил я и добавил: – В наше время это называлось «разговор без галстуков».

– Так-то оно будет лучше, – сказал Михаил и спросил: – На чем мы с вами остановились?

– На Германии, – ответил я, – ее флот готовился к войне с Англией, а армия – с Францией. Все мобилизационные планы были ориентированы на войну на Западном фронте. Необходимость вести активные действия на Востоке на первых порах стала для немецких генералов неприятным сюрпризом. Хотя и в Петербурге на этот счет мнения были прямо противоположные. Наши генералы и адмиралы были уверены, что Германия всей своей мощью обрушится именно на Россию. Не знаю – в чем там было дело. Возможно, что в кознях наших так называемых союзников.

– А сейчас, Николай Арсеньевич? – заинтересованно спросил Михаил.

Я пожал плечами.

– Не знаю, Михаил Александрович. Я ведь все-таки, несмотря на все свои довольно скромные «таланты», попал сюда всего лишь старшим лейтенантом, «академиев кончать» не сподобился. Вам бы ваш вопрос куда повыше переадресовать.

Михаил вздохнул.

– Вот потому-то мне здесь и нужны Виктор Сергеевич, и Вячеслав Николаевич. Да не одни, а с большей частью своих людей и кораблей. Тем более что сестра моя Ольга давеча писала, что Вячеслав Николаевич стал лучом света в ее истерзанном сердце. Не сидеть же ей теперь безвылазно в этой Корее… Вот я и ломаю голову – сколько кораблей перебрасывать на Балтику и каким путем…

Я посмотрел сначала за окно, а потом на часы.

– Михаил Александрович, сейчас вроде должна быть связь с Фузаном. Идемте на радиостанцию, там вы сами обо всем и переговорите с адмиралом Ларионовым.

Мы вышли из здания и под падающим с неба то ли дождем, то ли мокрым снегом прошли в башню, где и располагалась радиостанция. Миновав вооруженного часового, мы поднялись наверх. В помещении было почти жарко. Дежурный оператор при виде Михаила подчеркнуто не торопясь встал и отдал честь. Повисла напряженная тишина.

– Адмирала Ларионова к аппарату вызвать можете? – наконец спросил император.

Оператор посмотрел на стрелки приборов, пощелкал клавишами и вздохнул, – Только в телеграфном режиме, ваше величество. Что-то в атмосфере нашей матушки Земли сегодня нехорошее творится, помехи очень сильные.

– Хорошо, вызывайте, – сказал Михаил. – Пусть будет в телеграфном режиме.

Оператор снова уселся на стул, придвинул к себе клавиатуру, и начал щелкать клавишами. Телеграфный режим в наше время – это что-то вроде отправки эсэмэски, только скорость передачи данных во много раз ниже. Предтечей этой технологии был изобретенный в начале XX века телеграфный аппарат БОДО, тот самый, который с лентами.

Вот листинг того диалога:

20:55 (СПб) ЗДЕСЬ ИМПЕРАТОР МИХАИЛ. КОНТР-АДМИРАЛА ЛАРИОНОВА К АППАРАТУ.

20:57 (ФУЗАН) АДМИРАЛ ЛАРИОНОВ ИЗВЕЩЕН, ЖДИТЕ.

21:08 (ФУЗАН) АДМИРАЛ ЛАРИОНОВ У АППАРАТА. ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО. С БЛАГОПОЛУЧНЫМ ПРИБЫТИЕМ В СТОЛИЦУ.

21:09 (СПб) И ВАМ ДОБРОГО УТРА, ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ. ИЗВИНИТЕ, ЧТО ПОДНЯЛ В ТАКУЮ РАНЬ.

21:11 (ФУЗАН) СЛУШАЮ ВАС, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО.

21:13 (СПб) В СВЯЗИ С ЗАКЛЮЧЕНИЕМ МИРНОГО ДОГОВОРА С ЯПОНИЕЙ И ОБОСТРЕНИЕМ ОБСТАНОВКИ НА ЕВРОПЕЙСКОМ ТВД, ПОЛАГАЛ БЫ ПРОСИТЬ ВАШЕГО РАЗРЕШЕНИЯ НА ПЕРЕБРОСКУ ЧАСТИ ВАШИХ СИЛ, ВКЛЮЧАЯ ВСЕ СУХОПУТНЫЕ ВОЙСКА, В РАЙОН БАЛТИЙСКОГО МОРЯ. ВЫ И ПОЛКОВНИК БЕРЕЖНОЙ ТОЖЕ НУЖНЫ ЗДЕСЬ. НЕОБХОДИМО СТРОИТЬ НОВЫЙ ФЛОТ И СОЗДАВАТЬ НОВУЮ АРМИЮ. РАБОТЫ ОЧЕНЬ МНОГО. ВАШЕ МНЕНИЕ?

21:26 (ФУЗАН) ТЕОРЕТИЧЕСКИ ПЕРЕБРОСКА СИЛ ВОЗМОЖНА. НЕОБХОДИМО ОБЕСПЕЧИТЬ СНАБЖЕНИЕ НЕФТЬЮ ПО МАРШРУТУ. СЕТЬ НЕФТЯНЫХ СТАНЦИЙ В МИРЕ ЕЩЕ ОТСУТСТВУЕТ. БЛИЖАЙШАЯ НЕФТЬ ЕСТЬ НА СУМАТРЕ. АНГЛО-ГОЛЛАНДСКАЯ НЕФТЯНАЯ КОМПАНИЯ РОЯЛ ДАТЧ ШЕЛЛ. ВОПРОС НЕОБХОДИМО РЕШАТЬ ЧЕРЕЗ НЕМЦЕВ. ДЕТЕРИНГ ИДЕЙНЫЙ РУСОФОБ И РУССКИМ НЕФТЬ МОЖЕТ НЕ ПРОДАТЬ. ПРИ НАЛИЧИИ ЗАПРАВКИ НА СУМАТРЕ ВОЗМОЖЕН ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ СУЭЦ В СРЕДИЗЕМНОЕ МОРЕ, С ЗАГРУЗКОЙ ТАНКЕРОВ СНАБЖЕНИЯ В БАТУМЕ.

21:32 (СПб) С КУЗЕНОМ ВИЛЛИ ВОПРОС ЗАПРАВКИ НА СУМАТРЕ Я РЕШУ. КАКИЕ КОРАБЛИ СЧИТАЕТЕ ВОЗМОЖНЫМ ПЕРЕБРОСИТЬ НА БАЛТИКУ? КРОМЕ ТОГО, МАКАРОВ НАСТАИВАЕТ НА ВОЗВРАЩЕНИИ ЦЕСАРЕВИЧА, ОДНОТИПНОГО С ЭБР ТИПА АЛЕКСАНДР ТРЕТИЙ. ХОЧЕТ СОСТАВИТЬ ПОЛНУЮ ОДНОРОДНУЮ ДИВИЗИЮ ИЗ ШЕСТИ ВЫМПЕЛОВ. ВАШЕ МНЕНИЕ?

21:42 (ФУЗАН) РЕШЕНИЕ МАКАРОВА СЧИТАЮ ПРАВИЛЬНЫМ. ПРИ НАЛИЧИИ ЗАПРАВКИ ИЗ СОСТАВА МОЕЙ ЭСКАДРЫ СЧИТАЮ ВОЗМОЖНЫМ ПЕРЕБРОСИТЬ СЛЕДУЮЩИЙ КОРАБЕЛЬНЫЙ СОСТАВ: ФЛАГМАН: РК МОСКВА. ЭМ АДМИРАЛ УШАКОВ. СКР ЯРОСЛАВ МУДРЫЙ. ВСЕ ДЕСАНТНЫЕ И УЧЕБНЫЕ КОРАБЛИ, ПЛАВГОСПИТАЛЬ, ТРАНСПОРТ КОЛХИДА, ТАНКЕРЫ ИВАН БУБНОВ И ЛЕНА, СБС АЛТАЙ. ПОЛНЫЙ ПЛАН – ГРАФИК ОПЕРАЦИИ ДОЛОЖУ ЧЕРЕЗ СУТКИ.

21:46 (СПб) ХОРОШО, ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ. У ВАС ВСЁ?

21:48 (ФУЗАН) ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, ВАМ ИЗВЕСТНО ОБ УХОДЕ БРИТАНСКОЙ ЭСКАДРЫ АДМИРАЛА НОЭЛЯ ИЗ ВЭЙХАВЕЯ?

21:51 (СПб) ЕЩЕ НЕТ.

21:55 (ФУЗАН) ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, ПО ТОЛЬКО ЧТО ПОЛУЧЕННЫМ НАШЕЙ РАЗВЕДКОЙ ДАННЫМ, БРИТАНЦЫ СВОРАЧИВАЮТ БАЗУ И ГРУЗЯТ ИМУЩЕСТВО НА ТРАНСПОРТНЫЕ КОРАБЛИ. ОФИЦИАЛЬНО ЗАЯВЛЕНО О ПЕРЕДИСЛОКАЦИИ В ГОНКОНГ.

21:59 (СПб) ВЫ СЧИТАЕТЕ ЭТО ПЛОХО?

22:05 (ФУЗАН) У НАШЕЙ РАЗВЕДКИ ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ, ЧТО НАСТОЯЩЕЙ ЦЕЛЬЮ ЭСКАДРЫ ЯВЛЯЕТСЯ ЗАХВАТ ОСТРОВА ФОРМОЗА ДО ПЕРЕДАЧИ ЕГО ГЕРМАНСКОЙ СТОРОНЕ ПО ПРЕЛАМИНАРНОМУ ДОГОВОРУ С ЯПОНИЕЙ. КАЖЕТСЯ, ЭТО ПЛАНИРУЕТСЯ НАЗВАТЬ ВЗЯТИЕМ В ЗАЛОГ. ОПЕРАЦИЯ ВОЗМОЖНА ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ АПРЕЛЯ.

22:12 (СПб) СПАСИБО, ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ, ДЛЯ МЕНЯ ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НОВОСТЬ. Я ПРОКОНСУЛЬТИРУЮСЬ С КУЗЕНОМ ВИЛЛИ И СООБЩУ ВАМ РЕЗУЛЬТАТ. ДО СВИДАНИЯ. КОНЕЦ СВЯЗИ.

22:15 (ФУЗАН) ДО СВИДАНИЯ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, КОНЕЦ СВЯЗИ.

В полной тишине оператор на жужжащем матричном принтере распечатал листок с диалогом сеанса связи, мы с императором вышли в сырую весеннюю питерскую ночь обалдевшие. Не было ни гроша и вдруг появляется алтын, да не один.

9 апреля (27 марта) 1904 года, утро.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, собор Спаса Нерукотворного образа.

Принцесса Масако и епископ Николай

В Великую субботу, едва закончилась служба, и Плащаница была возложена на алтарь, в храм пришла принцесса Масако. Здесь ее уже ждал епископ Николай, участвовавший в богослужении. Дочери японского императора вскоре предстояло принять таинство Крещения, и она старалась понять – в чем, собственно, заключается суть нового для нее учения и чем оно отличается от учения Синто, которого придерживались ее предки.

Масако нравился храм русских, в котором они молились. Он был весь изукрашен золотом, на стенах висели иконы с ликами святых и Бога, а с потолка свисала люстра со множеством свечей. Еще ей нравился хор, который пел на плохо еще понятном для Масако языке, но очень красиво и торжественно. Казалось, что вместе с голосами певчих душа ее улетает куда-то высоко-высоко…

Отец Николай, который рассказывал принцессе о новом для нее учении, уже имел опыт проповеди христианства среди японцев. В свое время ему удалось обратить в Православие даже служителя Синто Такума Савабэ, бывшего самурая-ронина, который с катаной в руках пришел в дом к отцу Николаю, чтобы его убить. Но после беседы со священником он заинтересовался христианским учением и вскоре крестился сам. Такума Савабэ стал Павлом Савабэ, а позднее был рукоположен отцом Николаем и стал первым японцем – православным священником.

А ведь в отличие от Такума Савабэ, который был человеком, много повидавшем на свете и служившем жрецом в храме Синто, принцесса Масако была дева юная, с душой чистой и безгрешной. И она как губка впитывала в себя учение Христа.

Епископ Николай видел, что девушка искренне старается постичь суть христианства, учит молитвы, читает Евангелие, которое еще много лет назад он перевел на японский язык. И душа пастыря радовалась – брошенные им семена попали на плодородную почву.

Сегодня он решил рассказать Масако не только о грядущем празднике Пасхи, но и о том, в какой стране ей предстоит жить, любить, быть любимой и растить детей.

– Смотри, дочь моя, – сказал он Масако, – вот это крест, которым митрополит Филарет благословил на царствие сына своего, первого русского самодержца из Романовых Михаила Федоровича. Твой будущий муж тоже Михаил. И мы все надеемся, что при его правлении, наконец, закончится смута в стране и в душах всех русских людей. И ты, став его женой, должна помогать мужу. Ибо, как говорится в Послании апостола Павла эфесянам: «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть…»

Это значит, что все у вас будет едино – и дела, и мысли, и жизнь, и смерть. Тебе это понятно, дочь моя?

Масако согласно кивнула головой. Она вспомнила то, что было написано в одном из древних манускриптов периода Токугавы: «Женщинам лучше всего не иметь образования, ибо удел их жизни – беспрекословное повиновение… повиновение отцу до замужества, повиновение мужу после свадьбы и повиновение сыну после смерти мужа… Однако ей необходимо дать хорошее нравственное воспитание, дабы она была целомудренной и мягкой, не давала бы волю страсти, причиняя тем самым неудобства другим, и не подвергала бы сомнению авторитет старших. Ей не нужна и религия, ибо единственным божеством для нее является муж. Служить ему и беспрекословно подчиняться ему – вот ее долг».

Принцесса процитировала по памяти это поучение. Епископ Николай осуждающе покачал головой.

– Неправильно это, дочь моя, – сказал он. – Не может смертный человек быть для кого-то богом. Мужа надо любить, но и ему следует любить жену свою. Вот, что говорится в Послании апостола Петра: «Также и вы, жены, повинуйтесь своим мужьям, чтобы те из них, которые не покоряются слову, житием жен своих без слова приобретаемы были, когда увидят ваше чистое, богобоязненное житие. Также и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом, оказывая им честь, как сонаследницам благодатной жизни, дабы не было вам препятствия в молитвах».

Запомни, дочь моя, наш Господь добр и милосерден. Даже тех, кто перед казнью бранил Его и глумился над Ним, он простил, говоря: «Отче! отпусти им, не ведя бо, что творят».

– Но как же можно прощать врагов? – удивилась Масако. – Да и воины моего будущего мужа с врагами своими поступали не так, как говорил Господь.

– Дочь моя, – с горечью сказал епископ Николай, – мир несовершенен, люди грешны, и не всегда им удается поступать, как учил наш Господь.

Да, порой воины православные вынуждены убивать своих врагов. Но они поступают так, чтобы спасти свои жизни и жизни близких им людей. Ведь воины, которые, как архангел Гавриил с огненным мечом в руках, обрушились на корабли и войско твоего отца, сделали это для того, чтобы спасти своих собратьев по крови и по вере. Ведь это Япония напала на Россию, а не наоборот. А мы помним слова из Евангелия от Иоанна: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя»…

– Да, я помню, что говорил мой отец, – печально сказала Масако, – дурные люди давали ему дурные советы. И вышло все дурно. Правда, они ответили уже за то, что совершили. Чтобы не испытывать стыд за то, что они огорчили своего императора, они сами ушли из жизни. Но, как я уже знаю, тем самым они совершили страшный грех.

– Да, дочь моя, – сурово сказал епископ Николай, – самоубийство – страшный грех. Тот, кто сам наложит на себя руки, возмущается против божественного порядка и своего назначения в нашем мире, произвольно прекращает свою жизнь, которая принадлежит не ему только, но и Богу. Самоубийца отрекается от всех лежащих на нем обязанностей и является в загробный мир непризванным.

Жизнь каждого человека есть драгоценный дар Божий; следовательно, кто самовольно лишает себя жизни, тот кощунственно отвергает этот дар. Налагающий на себя руки вдвойне оскорбляет Бога: и как Творца и как Искупителя. Такое деяние может быть только плодом полного неверия, отчаяния и безумия. Церковь смотрит на сознательного самоубийцу, как на духовного потомка Иуды предателя, который отрекшись от Бога и Богом отверженный, «пошел и удавился». Самоубийца лишается церковного погребения и поминовения.

– Да, – задумчиво сказала Масако, – у христиан все совсем по-другому. Но я стану настоящей христианкой и буду следовать всем заповедям Господа. Ибо я уже полюбила вашу страну, ваш народ, а самое главное – моего будущего мужа.

Как послушная дочь, я последовала по приказу своего божественного отца в чужую для меня страну. Я даже плакала тайком по ночам, скучая по своим родителям и по своей Родине. Но я увидела, что ваши люди, такие страшные в бою, в обычной мирной жизни добры и милосердны. И я успокоилась. Самым большим для меня утешением станет то, что ни подданные моего отца, ни подданные моего будущего мужа никогда больше не будут воевать и убивать друг друга. Я помню заповедь Господа нашего, Иисуса Христа: «Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими».

И если в том, что между Японией и Россией будет царить мир, будет и моя маленькая заслуга, я буду счастлива, и я буду считать, что жизнь моя прожита не зря.

– Дочь моя, – сказал растроганно епископ Николай, – я вижу, что ты поняла самое главное в нашем учении. Ты готова делать добро, любить людей как саму себя. И это самое главное. Я понял, что ты уже готова для того, чтобы принять таинство Крещения. Спаси тебя Господь!

Принцесса Масако склонила голову перед старым и седым епископом. А он, сложив пальцы щепотью, перекрестил ее. А потом по-отечески погладил девушку по платку на ее голове. На душе у отца Николая стал радостно – Церковь Православная скоро примет в свое лоно новую и чистую душой дщерь

9 апреля (27 марта) 1904 года, полдень.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия», Главное Управление государственной безопасности.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Совещание по вопросам экономики Михаил Александрович решил провести именно у нас, в «Новой Голландии». Спокойно, без посторонних ушей, а следовательно, безопасно. Ведь те вопросы, о которых я хотел поговорить сегодня с императором, имели фундаментальное значение. Типа, «как нам обустроить Россию». Я, конечно, не экономист, но к беседе подготовился основательно, взяв за основу своих предложений тот план, которым в свое время руководствовался наш общий знакомый Сосо Джугашвили.

Но приглашать его на совещание я не стал. С ним позднее будет разговор особый. А вот Владимиру Ильичу приглашение отправил. Ему полезно будет послушать нашу с Михаилом беседу. Тем более что кое-что, относящееся к рабочему законодательству, ему в дальнейшем пригодится. Но обо все по порядку.

– Разговор наш сегодня, – начал я, когда император и несостоявшийся «вождь пролетариата» расселись вокруг небольшого круглого стола, – пойдет о такой довольно скучной вещи, как экономика. Только давайте вспомним этимологию. «Экономика» – от греческого слова «экос» – дом и «номос» – закон, положение. Фактически – наука о ведении домашнего хозяйства. А посему, если мы считаем Россию нашим общий домом, то должны точно знать – как мы должны в нем вести хозяйство.

– Говорите, Александр Васильевич, – сказал Михаил, – я внимательно вас слушаю. Сознаюсь, что до самого последнего времени я мало задумывался о том, откуда что берется.

– Всем понятно, что страна нуждается в ускоренном развитии. Понятно, что надо строить новые заводы и фабрики, выпускать продукцию, которую сейчас Россия вынуждена закупать за рубежом. Но для того, чтобы обеспечить новые заводы и фабрики сырьем, необходимо связать их с помощью транспортных коммуникаций с крупными городами и с местами добычи полезных ископаемых.

Отметим – надо строить дороги. Как железные, так и обычные. Вспомните, Римская империя в течение многих веков сумела просуществовать благодаря тому, что она была связана со своими окраинами с помощью прекрасных дорог. Ими, кстати, до сих пор пользуются европейцы. Нашей стране с ее огромными размерами необходимы тысячи километров дорог. Не стоит забывать, что строительство железных дорог, в свою очередь, дает толчок к развитию как территорий, через которые они будут проходить, так и металлургической, строительной и прочей промышленности. Станции, особенно узловые, со временем превратятся в промышленные центры, со своими заводами, мастерскими, учебными заведениями. В ходе освоения так называемого Дикого Запада в Северной Америке именно станции железных дорог, зачатую построенные в безлюдной прерии, становились со временем ядром новых городов. Ибо там, где есть транспорт, там есть жизнь.

Не стоит забывать и о таких замечательных транспортных коммуникациях России, которыми пользовались русские люди на протяжении сотен лет. Я имею в виду реки. У них, однако, есть недостаток – они могут использоваться лишь в ту пору, когда они свободны ото льда. В остальное же время реки могут служить в качестве «зимников» – дорог, проложенных по льду. Отсюда еще одна насущная задача – строительство каналов, соединяющих с помощью речных коммуникаций Балтийское, Черное, Каспийское и Белое моря. Программа строительства внутренних водных коммуникаций потребует больших сил, немалых средств, но они довольно быстро окупятся за счет ускорения оборота товаров.

Про развитие русского Севера и Дальнего Востока я хотел бы поговорить с вами отдельно и не сейчас. Для этого разговора необходимо пригласить на встречу Дмитрия Ивановича Менделеева и Степана Осиповича Макарова.

– Хорошо, Александр Васильевич, – кивнул Михаил, делая пометку в лежащем перед ним блокноте. – Когда мы можем это организовать?

– Думаю, что это совещание можно будет провести на будущей неделе, – сказал я, – нам необходимо некоторое время для его подготовки.

– Договорились, – сказал Михаил, сделав еще пометку в блокноте, – мы выберем день и сообщим вам об этом дополнительно. Что у нас дальше?

– Вернемся к дорогам, ваше величество, – сказал я. – Дороги – в данном случае имеются в виду как железные, так и обычные – шоссейные. Не забывайте, что скоро на трон взойдет Его Величество Автомобиль, и это резко повысит важность шоссейных дорог. Строительство и тех и других потребует создания предприятий по выпуску экскаваторов, путеукладчиков, словом, всех тех машин, с помощью которых можно будет быстро и качественно прокладывать новые транспортные магистрали.

И еще – для новых железных дорог в большом количестве потребуются рельсы усиленного типа. Ведь мы знаем, что в ближайшее время резко возрастет мощь локомотивов, а значит, и вес железнодорожных составов. Впрочем, для узкоколеек, которые тоже необходимо строить, понадобятся рельсы старого типа. А рельсы – это новые металлургические предприятия, угольные и железорудные шахты. Вообще, черная металлургия – это фундамент экономики. Теперь вы видите – как все между собой взаимосвязано.

Таким образом, мы можем поэтапно осуществить индустриализацию России. Для этого необходим план развития страны на несколько лет вперед, а также государственный орган, который будет осуществлять это планирование и наблюдать за выполнением принятого плана. Все должно находиться под наблюдением этого органа, который в нашей истории назывался Госпланом, и подчиняться который будет лично императору, то есть вам, Михаил Александрович.

– А почему мне? – удивился император. – Я же вам уже говорил, что мало разбираюсь в экономике.

– А потому именно вам, – сказал я, – что вы, ваше величество, высшее должностное лицо государства. И выше вас никого нет. Следовательно, никто кроме вас в работу Госплана вмешаться не может, и с помощью своих властных полномочий никто не сможет добиться каких-либо выгодных для себя или своих креатур решений о строительстве того или иного завода, или, скажем, фабрики. Ну, а вы, если вам что-то будет непонятно, всегда сможете проконсультироваться с профессионалами, владеющими информацией по данному вопросу. И единолично принять правильное решение.

– Понятно, – тяжело вздохнул Михаил, – значит, опять мне быть крайним. Ну что ж, я уже привык к этому. «Ох, тяжела ты, шапка Мономаха» – так, кажется, у Пушкина в его «Борисе Годунове»?

– Как написано в Евангелии от Луки: «…И от всякого, кому дано много, много и потребуется; и кому много вверено, с того больше взыщут», – с улыбкой сказал я. – Приходится жить по Заповедям Божьим. В России всегда все замыкается именно на первое лицо, как бы оно при этом ни называлось.

– Понятно, – сказал император, – похоже, что работать мне придется, как работал мой прадед, Николай Павлович. Но дезертировать я не собираюсь. Продолжайте, Александр Васильевич. Что у нас дальше?

– Дальше легче тоже не будет, – ответил я, – Теперь пришло время поговорить о том – кто же будет работать на этих новых заводах и фабриках. Вот тут-то у нас и возникает узкое место. На новых станках должны работать грамотные и хорошо обученные рабочие. А где их взять, если квалифицированных рабочих по большому счету не хватает даже для уже существующих предприятий? Заводчики сманивают рабочих друг у друга, а иногда дело доходит до откровенной уголовщины.

Я вздохнул.

– Новых обученных рабочих взять пока негде. Надо их учить. А это задача, которую за пару дней не решить. Необходимо будет создать сеть профессионально-технических училищ – сейчас они, если я не ошибаюсь, называются ремесленными училищами. Так ведь, Владимир Ильич?

Ленин кивнул своей лобастой головой.

– Именно так, Александр Васильевич, – сказал он, – но для обучения в этих училищах нужны люди, которые были бы просто грамотными. А вот с этим у нас обстоит не совсем благополучно. То есть совсем неблагополучно.

– Да, – сказал я, – сначала людей необходимо будет элементарно научить считать, писать и читать, а потом уже обучать их работе на новейших станках. Хотите пример? – Когда началась Первая мировая война, в русскую армию пришло шестьдесят процентов неграмотных новобранцев, а в германскую армию – только ноль целых восемь десятых процента. А это случилось в нашем прошлом, в 1914 году.

Сейчас картина наверняка еще хуже. Процесс полной ликвидации неграмотности должен на несколько лет обогнать массовую индустриализацию. Кстати, та же проблема будет касаться и инженерно-технического состава. Поэтому, после ликвидации неграмотности и наращивания числа ремесленных училищ, нужно будет точно так же увеличить число высших технических учебных заведений.

Я сделал паузу, перевел дух и, глядя на императора, спросил:

– Ну что, Михаил Александрович, говорить дальше?

Император, успевший исчиркать своими пометками уже с десяток листков блокнота, только обреченно махнул рукой, дескать – давайте, чего уж там…

– Итак, – продолжил я, – мы уже отметили, что необходима индустриализация и борьба с неграмотностью населения. Назовем ее «культурной революцией». Конечно, многим не понравится, что люди, на которых они смотрели до этого сверху вниз, станут грамотными и получат шанс на то, чтобы, если не они, то уж их дети, могли выбиться в люди. Но то, что в наше время называется «социальным лифтом», крайне необходимо. Если бы вы знали – сколько талантливых людей из народа не могут получить возможность принести пользу обществу только из-за того, что они элементарно неграмотны!

– Очень верно замечено, Александр Васильевич! – воскликнул Ленин. – Ведь родители моего покойного батюшки были выходцы из мещан, а их родители – так те вообще из крепостных. А отец дослужился до чина действительного статского советника и получил потомственное дворянство. Именно потому он всю жизнь добивался, чтобы в Симбирской губернии, где он был директором народных училищ, строились новые школы, в которых могли бы учиться дети из низших слоев общества.

– Вот как? – удивился Михаил. – А я и не знал об этом! Действительно, наш народ богат талантами. Пожалуй, правильно говорил светлейший князь Потемкин: «Деньги – ничто, люди – всё!»

– И он был абсолютно прав, – сказал я. – Люди – самое большое наше богатство. Только мы часто легкомысленно относимся к их сбережению. Я имею в виду то, что господа фабриканты и заводчики не берегут жизнь и здоровье своих наемных рабочих. И трудовое законодательство, которое должно защищать права тех, кто стоит у станка и кто трудом своим добывает хлеб насущный, довольно часто не исполняется владельцами предприятий.

– Да уж, – буркнул Ильич, – эти господа с тугой мошной считают, что им закон не писан. Да и что им стесняться, если по любому поводу можно вызвать полицию или казаков.

– Владимир Ильич, – сказал я, – вы прекрасно знаете – о чем идет речь, и я не буду рассказывать вам о наиболее вопиющих случаях произвола господ предпринимателей. Скажу только, что все это тема для отдельного разговора.

– Полностью согласен с вами, Александр Васильевич, – кивнул мне Михаил, – только давайте тему прав рабочих вынесем на отдельное совещание и пригласим на него министра внутренних дел Вячеслава Константиновича Плеве. Там и поговорим предметно обо всех безобразиях и о том, как их пресекать. Что у нас дальше, господа?

– Давайте вернемся к теме индустриализации, ваше величество, – сказал я. – Поговорим о том, без чего в двадцатом веке не может быть никакой индустрии. То есть о производстве электричества в промышленных масштабах или, говоря другими словами, об электрификации. Если вы не против, то я поясню – о чем собственно идет речь.

Михаил, внимательно слушавший меня, лишь молча кивнул.

– Напомню вам, – начал я, – что еще в 1879 году в Петербурге была построена тепловая электрическая станция, или ТЭС, предназначенная для освещения Литейного моста. Другая подобная станция была построена несколькими годами позже в Москве для освещения Лубянского пассажа. Электростанции в России строились, электричество все чаще и чаще освещало города. Но все они большей частью принадлежали иностранному капиталу. Крупнейшее акционерное «Общество электрического освещения 1886» контролировалось немецкой фирмой «Сименс и Гальске», строившей тепловые станции в Санкт-Петербурге, Москве, Баку, Лодзи и других городах империи. Суммарная мощность всех электростанций в России на 1900 год составляла примерно 80 мегаватт.

– Это много или мало, Александр Васильевич? – заинтересованно спросил Михаил, делая пометку в своем блокноте.

– Это как посмотреть, – ответил я. – В сравнении с общемировыми показателями – вполне удовлетворительно. Россия находится где-то в первом десятке стран по количеству производимой электроэнергии. А для планируемой нами индустриализации – ужасно мало. К тому же все наши электростанции – в Москве, Санкт-Петербурге, Баку – имеют ограниченное (от одного до нескольких десятков) число потребителей и энергетически не связаны между собой. Мало того: значения величин их напряжения, силы тока и частоты имеют колоссальный разброс, поскольку при разработке этих станций не существует никакой единой системы стандартов. Нас же интересует создание в Российской империи единой энергетической системы, где обильные энергией регионы, например Сибирь, могли бы делиться электричеством с густонаселенными и промышленно развитыми центральными губерниями.

– Действительно, – сказал Михаил, – чем забивать железные дороги бесконечными составами с углем и дровами, проще выработать электричество и передать его потребителю по проводам. В таком виде единая электрическая сеть выглядит вполне разумной.

– Да, именно так, – сказал я и добавил, посмотрев на, затаив дыхание, слушавшего меня Ленина. – Кстати, ваше величество, ведь именно присутствующий здесь Владимир Ильич ранее уже всерьез задумывался об этой проблеме. Три года назад он писал: «…в настоящее время, когда возможна передача электрической энергии на расстояния… нет ровно никаких технических препятствий тому, чтобы сокровищами науки и искусства, веками скопленными, пользовалось все население, размещенное более или менее равномерно по всей стране…».

Правда, вопрос об использовании электроэнергии в промышленности им пока не поднимался. Но в нашем прошлом именно по его инициативе был разработан стратегический план электрификации России, который получил название ГОЭЛРО – Государственный план электрификации России. И что самое главное – этот план был выполнен! Чуть позже я познакомлю вас, ваше величество, с этим документом. Думаю, что его можно будет принять за основу, лишь немного уточнив конкретные детали.

– Хорошо, – сказал Михаил. – Хорошо именно то, что у нас имеется такой план. Это несомненная удача. Повторить один раз уже ранее успешно исполненное мы сможем.

– Не только повторить, – сказал я, – в тот раз прошедшая революцию Советская Россия фактически находилась в международной блокаде. Закупки промышленного оборудования были затруднены, и доставлялось оно в нашу страну окольными путями. Сейчас же, когда Германия наш лучший друг и союзник, и еще десять-пятнадцать лет она будет заинтересована в этой дружбе, наши начальные условия выглядят куда предпочтительней, и процессы индустриализации и электрификации могут протекать куда быстрее.

Кроме того, в настоящий момент Россия не потеряла десятки и сотни тысяч технических специалистов, убитых на фронтах, расстрелянных, умерших от голода и эмигрировавших, – я пожал плечами. – Всё теперь в ваших руках, ваше величество.

– Хорошо, – сказал Михаил, – я учту все сказанное вами, когда буду утверждать этот план. Что у нас дальше?

– Дальше, – сказал я, – вкратце поясню, что даст электрификация Российской империи. Это, прежде всего, свет в населенных пунктах России. Вы даже не можете представить, что в той России, из которой мы прибыли в ваше время, кратковременное отключение электричества даже в небольшом населенном пункте рассматривается как настоящее стихийное бедствие. Я не говорю уже о том, что у нас с помощью электричества движется значительная часть общественного транспорта.

Чем больше живет людей в городах, тем острее стоит перед градоначальством транспортная проблема. Электрический же транспорт малошумный, не загрязняет воздух, да и к тому же еще и экономичен. Кстати, в России уже существуют и широко используются электрические конки или, как они еще называются, трамваи. То, что этот транспорт сейчас бурно развивается во всех крупнейших городах мира, говорит о крайней полезности и эффективности этого изобретения.

Я перевел дух и продолжил:

– А самое главное, ваше величество, заключается в том, что на заводах и фабриках станки начнут вращаться не с помощью громоздких ременных передач, идущих от валов паровых машин, а с помощью компактных электромоторов. Значительно возрастет производительность труда, меньше будет несчастных случаев, когда рабочих затягивало во вращающиеся шкивы, калечило, а то и убивало.

Также массовая электрификация должна подстегнуть и развитие машиностроения, отрасли критически важной для оборонной промышленности. Ведь начав работу на импортном оборудовании, мы будем постепенно сворачивать закупку электромоторов и прочей электротехнической продукции за границей и начнем все нужное нам производить в России. Этот процесс в наше время назывался повышением уровня локализации, и он должен привести к появлению в России новой отрасли экономики – электротехнической промышленности!

Я внимательно посмотрел на сидящих напротив меня императора Михаила и Ильича. Если для Михаила, который уловил суть разговора, эта информация стала руководством к действию, и он что-то лихорадочно строчил в своем блокноте, то Ильич, напротив, похоже, полностью выпал из реальности. Он вдохновенно закатил глаза, словно представлял себе эти новые фабрики, улицы городов, залитые ярким электрическим светом, экипажи, приводимые в движение электромоторами… Все же господин Ульянов у нас чистый теоретик и типичнейший гуманитарий. Фразы типа «Сколько вешать в граммах?» – приводят его в состояние ступора.

«Да, – подумал я, – похоже, что зерно упало на хорошо взрыхленную почву. Надо будет потом назвать Михаилу фамилии тех, кто занимался в России строительством электростанций. А пока на моих слушателей стоит вылить ушат холодной воды».

– Однако, – сказал я вслух, – возникает один, но весьма важный вопрос, – а на какие средства все это создавать? Новые фабрики и заводы, железные дороги, школы – словом, все, о чем мы только что говорили. Я имею в виду то, что называют узким местом всех широких натур – финансы. Тем более что они нужны не через год или два, а сейчас и много.

– Да, действительно, откуда взять на все это деньги? – задумчиво сказал Михаил.

– К иностранным займам надо подходить осторожно, – ответил я, – вы уже знаете – чем все это может закончиться. Мы ведь еще не выбрались из французской кредитной кабалы. Впрочем, про эти займы разговор особый. Но займы брать все же придется. Но уже не у Франции, а у Германии. И под приемлемые для нас проценты. И займы эти не должны быть связанными. То есть без каких-либо условий, которые до этого ставили нам заимодавцы. Мы сами решим – на что их потратить. И было бы совсем неплохо, чтобы мы расплачивались с кредиторами не золотом, а произведенными у нас товарами.

Я хитро улыбнулся.

– Думаю, что в самое ближайшее время те же германцы будут с радостью покупать у нас многое из того, что начнут производить наши заводы по технологиям, полученным от нас, людей из будущего. Но об этом будет отдельный разговор.

Надо создавать у нас новые банки, которые будут кредитовать строительство заводов и фабрик. Кстати, новые предприятия мы хотим сразу же создавать как предприятия с акционерным капиталом. Причем контрольный пакет акций будет в руках государства. Продажа прочих акций даст необходимые средства для строительства и развития этих предприятий. Новые заводы и фабрики на первое время получат налоговые льготы, а также стабильные государственные заказы.

Хорошие условия труда и высокие заработки, а также то, что у нас называют «социальным пакетом» – все это привлечет на эти предприятия квалифицированных и добросовестных работников. Они будут заинтересованы в стабильной работе своих предприятий и высоком качестве выпускаемой на нем продукции, которая будет недорогой и высокого качества, а следовательно, конкурентоспособной.

– И еще, – я с улыбкой посмотрел на Михаила, который уже исписал один блокнот и взялся за второй. – Необходимо выпустить облигации внутреннего займа. Для того чтобы они хорошо раскупались, надо, помимо процентов, выплачиваемым по этим облигациям, проводить розыгрыши, типа лотереи. В свое время у нас, после страшной войны с германцами, такие облигации позволили восстановить разрушенные заводы и фабрики. Правда, распространялись они принудительно. Мы же будем продавать их без принуждения, и люди быстро почувствуют выгоду от их приобретения.

– Ну, и наконец, – продолжил я, – надо инициировать развитие народных кредитных учреждений, артелей и кооперации. Это, прежде всего, льготное кредитование и освобождение на первое время от налогов. Мелкие и средние предприниматели – это сотни тысяч подданных Российской империи, производящих товары, называвшиеся в нашем будущем «товарами народного потребления», сотни тысяч рабочих мест, где люди могли бы зарабатывать себе деньги на сытую и достойную жизнь.

– Да, Александр Васильевич, – сказал Михаил, закрывая свой блокнот, – на сегодня, может быть, хватит? Я вижу, что тема сия настолько обширная, что о ней можно говорить бесконечно. Полагаю, что все сказанное сегодня надо обобщить и использовать как руководство к действию для моих министров.

Император посмотрел на Ильича и кивнул.

– Прошу и вас, господин Ульянов, тоже принять участие в работе над нашими планами на будущее. Тем более что многое прямо касается вас, как главы будущего министерства труда, которое вам надлежит создать в самое ближайшее время. Как говорит Александр Васильевич, – все в этом мире взаимосвязано. На этом всё, господа, и до свидания.

10 апреля (28 марта) 1904.

Отчет

в «Санкт-Петербургских ведомостях» о пасхальном Богослужении в дворцовом храме Спаса Нерукотворного

Задолго до полуночи в храме собрались члены царской фамилии. Присутствовал сам государь, вдовствующая императрица Мария Федоровна, его сестра Ксения с детьми и со своим мужем, великим князем Александром Михайловичем.

Учитывая печальные события, произошедшие совсем недавно, и злодейское убийство почившего в бозе императора Николая Александровича, число лиц, приглашенных на пасхальное Богослужение, было небольшим – только самые близкие из числа придворных, а также несколько новых лиц, которые появились в окружении государя.

Это: господин Тамбовцев, который, по слухам, имеет отношение к новой охранной службе, мадам Антонова, сыгравшая такую большую роль в подавлении мятежа гвардейских офицеров, и мадемуазель Ирина, которую последнее время часто видят рядом с семейством великой княгини Ксении.

У входа в храм скромно стояла будущая невеста государя принцесса Масако. Она еще не приняла таинства Крещения и находилась там, где положено было находиться оглашенным. Рядом с ней стоял ее законоучитель, епископ Николай.

Службу в дворцовом храме служил духовник императорской фамилии протопресвитер отец Иоанн Янышев.

Священнослужители уже облачились в светлые, праздничные одежды. Все присутствующие на богослужении с нетерпением ожидали наступающего Пасхального торжества.

И вот, началось! Священнослужители с крестом, светильниками и фимиамом выходят из алтаря и вместе с присутствующими запевают стихиру:

Воскресение Твое,

Христе Спасе,

Ангели поют на небесех,

и нас на земли сподоби чистым сердцем

Тебе славити.

В это время с колокольни храма, как с небес, раздался радостный пасхальный трезвон колоколов. Молящиеся с зажженными свечами вышли из храма и совершили крестный ход вокруг него, выражая свою радость по случаю светлого праздника Пасхи.

Перед самой полуночью торжественный благовест возвестил о наступлении великой минуты светоносного праздника Воскресения Христова. Христос победил смерть. За трагедией смерти последовал триумф жизни.

После Своего воскресения Господь всех приветствовал словом: «Радуйтесь!» Смерти больше нет.

Эту радость апостолы возвестили всему миру. Эту радость они назвали «Евангелием» – благой вестью о воскресении Господа Нашего Иисуса Христа.

Эта же радость переполняет сердца православных людей, когда они слышат: «Христос Воскресе!», и она же отзывается в них главными словами его жизни: «Воистину воскресе Христос!»

Шествие остановилось у затворенных западных врат дворцового храма, как бы у дверей гроба Христова. Колокола в этот момент замолкли.

И здесь священник, отец Иоанн, подобно ангелу, возвестившему о воскресении Христовом, возгласил пасхальный канон преподобного Иоанна Дамаскина:

Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ

И сущим во гробех живот даровав.

Это возглашение троекратно повторяется священнослужителями и церковным хором.

Далее священник читает пророчество Царя Давида: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», а хор отвечает: «Христос воскресе из мертвых…» После этого отец Иоанн, с крестом и трехсвечником в руках, начертывает знамение креста против затворенных дверей храма. Двери храма отворяются, и все присутствующие на Богослужении вошли в церковь, залитую светом свечей и лампад, где радостно стали восклицать: «Христос воскресе из мертвых!..»

Под конец пасхальной заутрени протопресвитер прочитал Слово Иоанна Златоуста, а после службы все подошли к нему для того, чтобы поцеловать крест и христосуются с ним.

Пасхальная служба продолжается. После заутрени служится светлая пасхальная литургия. Длится она часа два, и во время служения читают Евангелие.

Радостно видеть улыбки на лицах присутствующих в храме. У многих в глазах стоят слезы умиления. Даже принцесса Масако, которая с началом Литургии Верных покидает храм, счастлива.

Похоже, что эту будущую дщерь Православной Церкви и будущую супругу государя нашего воодушевила красота Богослужения. Скоро она примет Крещение и сочетается с нашим государем. Пусть она будет счастлива с ним, и дай им Господь долгую и полную радостей жизнь.

После Причастия все выходят из храма и отправляются во внутренние дворцовые покои, чтобы разговеться и продолжить отмечать светлый праздник Пасхи.

Христос Воскресе! С праздником Святой Пасхи всех!

Часть 2

Похищение Формозы

11 апреля (29 марта) 1904 года, утро.

Германская колониальная территория Циндао

Капитан цур зее Оскар фон Труппель с интересом посмотрел в окно своего кабинета. Полчаса назад адъютант доложил ему, что в гавань Циндао входит корабль из состава эскадры адмирала Ларионова.

– Отлично, – сказал капитан цур зее, узнав силуэт «Сметливого», – это наш старый знакомый. Интересно, с чем они пожаловали в этот раз?

– Может быть, мне стоит сходить и узнать – в чем там дело? – осторожно спросил адъютант.

– Да, Курт, – ответил Оскар фон Труппель, возвращаясь к столу, – сделай это, да поскорее. Если не сам, то пошли кого-нибудь в гавань, пусть разузнают.

Но не успел адъютант дойти до двери, как вдруг в нее постучали.

– Кто там еще? – громко сказал хозяин кабинета.

– Пакет, с сигнального поста, – ответили из-за двери. – Весьма срочно.

– Хорошо, дайте его мне, – сказал Оскар фон Труппель, сделав знак своему адъютанту немного подождать.

Вошел курьер, одетый в золотисто-коричневую форму германских колониальных частей, и передал конверт губернатору Циндао.

– Погоди, Курт, – сказал капитан цур зее, разорвав конверт и прочитав несколько написанных от руки слов, – пожалуй, вам не придется никуда идти. С сигнального поста сообщают, что на борту сторожевого корабля «Сметливый», находится начальник штаба адмирала Ларионова, капитан первого ранга Иванцов, следующий в Циндао по поручению своего командующего для встречи с губернатором, то есть со мной.

Оскар фон Труппель потер руки.

– Жить с каждым днем становится все интересней. А ведь еще три месяца назад я полагал, что судьба занесла меня в эту ужасную дыру, где даже воробьи чирикают по-китайски.

– Так точно, герр капитан цур зее, – поддакнул адъютант, – я тоже скучаю по нашему любимому Фатерлянду и жду не дождусь того момента, когда смогу вернуться домой.

– Да что ты понимаешь, мальчик, – улыбнулся губернатор Циндао. – Ведь, чтобы попасть домой, нам надо или обогнуть всю Азию вкупе с Европой, или же, сев в поезд в Дальнем, проехать через всю Россию. Ты представляешь – что такое Россия, Курт? – Россия – это огромный медведь, разлегшийся поспать на континенте. Хвост этого медведя находится по Камчатке, а нос сопит у нас под боком в Силезии. Ты знаешь, Курт, в Сибири есть такие места, где можно пройти сотню километров и не встретить ни одной живой души. Это не наша милая Германия, где люди от тесноты скоро начнут сидеть друг у друга на шее. До недавнего времени русский медведь спал, но помяни мое слово, Курт – ЭТИ его обязательно разбудят. Нас, немцев, слишком мало, чтобы править миром в одиночку…

Оскар фон Труппель немного помолчал, а потом сухо сказал:

– Курт, распорядись, чтобы в гавань, за герром Иванцовым послали коляску поприличней. И пусть все делают любезные лица – не кого-нибудь встречаем, а самого начальника штаба адмирала Ларионова. Запомни, Курт, начальник штаба – это должность на фоне фигуры командующего обычно незаметная. О нем, если что, вспоминают в последнюю очередь. Но в любой победе и в любом поражении больше половины – это доля начальника штаба. Именно он превращает первозданный хаос в идеальный порядок, ведущий к победе. Вроде бы беспорядочное движение русских кораблей в самом начале войны закончилось тем, что уже через неделю японский флот перестал существовать как таковой, а русский медведь наложил свою лапу на японские коммуникации. Это было наглядным воплощением на море заветов нашего великого Мольтке: «Двигаться порознь, а бить вместе». Запомни, Курт, – эта операция еще войдет в анналы военного искусства.

– У русских хорошая связь, – заметил адъютант, – наш «Телефункен» не может сравниться с русскими радиостанциями.

– «Телефункен», мой мальчик, предлагает любые деньги за секрет русских аппаратов, – губернатор Циндао, вздохнув, потер руки, – Ты даже не представляешь, какие могут быть комиссионные с этой сделки?

– Я догадываюсь, – сказал адъютант, – если кто-то сможет пустить в оборот хотя бы десятую часть секретов эскадры адмирала Ларионова, то по сравнению с ним даже Круппы будут выглядеть семейством мелких лавочников.

– Точно, Курт! – сказал Оскар фон Труппель. – Но мы с тобой заболтались. Иди и выполни мой приказ насчет коляски. А еще лучше сам отправляйся в гавань и лично привези сюда герра Иванцова.

– Яволь, – щелкнул каблуками адъютант и, четко развернувшись, направился к двери.

– Кстати, Курт, – вопрос губернатора застал адъютанта уже в дверях, – ты случайно не знаешь, что у русских обозначает слово «Сметливый»?

– Я слышал, – ответил Курт, – что это тот, кто умеет быстро принимать верные решения.

– Очень хорошо, Курт, – сказал Оскар фон Труппель, – ступай.

Там же, примерно час спустя

– Гутен морген, герр капитан цур зее, – приветствовал гость хозяина кабинета по-немецки, но с небольшим русским акцентом. – Сегодня прекрасная погода, вы не находите?

– Гутен морген, герр капитан первого ранга, – ответил губернатор Циндао, поставив на стол так и не понадобившийся ему колокольчик. – Погода действительно прекрасная. Проходите, присаживайтесь. Итак, герр Иванцов, что вас привело к нам в гости?

– Данке, герр фон Труппель, – сказал Иванцов, усаживаясь на предложенный стул. – Я хочу спросить вас – вы на днях не получали из Берлина никакой особо важной телеграммы?

Губернатор Циндао задумчиво подкрутил свои усы.

– Не знаю, возможно, что я ошибаюсь, – наконец вымолвил он, – но как раз сейчас на телеграфной станции принимают какую-то очень длинную шифрограмму из Берлина. Думаю, что часа через два-три я буду знать, о чем она. Возможно, что это именно то известие, о котором вы говорите.

– Можете считать, что мы с вами сэкономим эти два-три часа, – сказал Иванцов. – Вам, наверное, уже известно, что англичане полностью сворачивают свою военно-морскую базу в Вейхавее?

– Да, – ответил фон Труппель, – по нашей информации, они перебазируются в Гонконг. После того как вы стали контролировать Фузан, Цусиму и Окинаву, в Желтом море англичанам стало весьма неуютно.

– Информация насчет перебазирования в Гонконг – это ложь, – неожиданно жестко сказал Иванцов. – У нашей разведки есть точные сведения, что целью британской операции будет захват и оккупация острова Формоза, дабы не допустить его передачи Германской империи, согласно Токийскому мирному договору. Японский гарнизон острова состоит, мягко выражаясь, из солдат третьей категории, вооруженных устаревшими игольчатыми винтовками и не менее древними пушками. После установления полного вооруженного контроля над островом англичане планируют объявить об его «взятии в залог» в качестве гарантии возврата кредитов, предоставленных британскими банками Японской империи для войны с Россией.

– Вы в этом точно уверены?! – с изумлением воскликнул фон Труппель.

– Абсолютно точно, – ответил Иванцов, – у нас есть способы перехвата и расшифровки сообщений, отправленных по проводному телеграфу. Адмирал Ноэль уже получил из Адмиралтейства все надлежащие по этому случаю инструкции. Получив сию информацию, мы тут же передали ее в Петербург, его императорскому величеству Михаилу. А тот немедленно связался с императором Вильгельмом…

– Шайзе! – не выдержал фон Труппель. – Эти мерзкие лимонники еще пожалеют, что влезли не в свое дело.

– Герр капитан цур зее, – спокойно сказал Иванцов, – не стоит так волноваться. В этом случае русские и немцы будут стоять рядом, как и положено союзникам.

– Действительно, – встрепенулся фон Труппель, поднимаясь из-за стола. – Мы же союзники. И почему бы нам вместе не вразумить этих британских зазнаек. Им удалось отделаться легким испугом после истории с нападением на ваш корабль с нынешним императором России на борту. Но, в этот раз все должно быть иначе. Наш император не любит людей, которые его обманывают. Он таких вещей не прощает никому.

– Российский император тоже не любит обманщиков, – кивнул Иванцов. – Но, герр капитан цур зее, давайте вернемся к той теме, о которой мы начали разговаривать.

– Да, герр Иванцов, – ответил фон Труппель, – вы правы. Как я понимаю, ваша связь на таких расстояниях работает в несколько раз быстрее, чем обычный телеграф. Поэтому я весь внимание.

– В инструкциях, полученных мною из Петербурга, – ответил Иванцов, – сказано, что мы должны оказать содействие в ускорении процедуры передачи острова Формоза Германской империи. Англичане рассчитывают на то, что представители германской колониальной администрации застряли в Иркутске. Лед на Байкале уже слишком слаб, чтобы выдержать людей и повозки. С другой стороны, он пока еще достаточно толст, чтобы через него могли ходить паромы. Скажу вам, как моряк моряку, пресноводный лед, особенно из чистейшей байкальской воды, крепче обычного. Рассчитывать на их прибытие сюда раньше чем к середине – концу мая, будет необоснованным оптимизмом.

В той телеграмме, которую сейчас принимают ваши телеграфисты, должен быть приказ германского императора Вильгельма Второго о назначении вас временным губернатором Формозы с чрезвычайными полномочиями. К моменту прибытия британской эскадры остров должен находиться сразу под двумя юрисдикциями. Наш объединенный флот под вымпелами наместника Алексеева и контр-адмирала Ларионова будет крейсировать неподалеку от Тайбея в пределах нескольких часов хода. В экстренном случае, если англичане откроют огонь по вашим кораблям без предупреждения, мы нанесем удар авиацией… Если мы будем наготове, то все закончится в течение получаса.

– Гм, – сказал фон Труппель, – герр Иванцов, а как же Гаагские конвенции – запрещающие боевое применение летательных аппаратов? И вообще, вы уверены, что англичане будут стрелять?

– На первый вопрос отвечу коротко, – произнес Иванцов, – нас эти конвенции не касаются. Мы их не подписывали. К тому же и Британия их тоже не подписывала. А адмирал Фишер, который представлял Британию в Гааге, изволил так выразиться о документах, принятых там: «На первой мирной конференции в Гааге в 1899 году, когда я был британским делегатом, городили ужасную чушь о правилах ведения войны. Война не имеет правил… Суть войны – насилие. Самоограничение в войне – идиотизм. Бей первым, бей сильно, бей без передышки!» Так что будем воевать по-британски.

Что же касается возможного поведения английской эскадры, то могу вас заверить, что нам известны полученные адмиралом Ноэлем инструкции, и он их будет выполнять неукоснительно, поскольку в противном случае его отдадут под суд. Что же до всего прочего, то положитесь на нас. Кайзер Вильгельм будет вами доволен.

– Хорошо, – сказал губернатор Циндао и позвонил в колокольчик. Почти сразу же открылась дверь, и на пороге кабинета появился адъютант.

– Курт, – сказал ему фон Труппель, – передайте по эскадре, чтобы все были завтра готовы к выходу в море с утренним приливом. И потревожьте этих лентяев из колониальной полиции и командиров пехотных батальонов. Пусть приведут в порядок свое хозяйство и явятся сюда ко мне на совещание сегодня в шестнадцать часов. Да, и распорядитесь, чтобы нам принесли по рюмочке шнапса, надо отметить одно важное дело.

Когда адъютант вышел, губернатор Циндао плотоядно потер ладони.

– Ну, вот, все завертелось, – радостно сказал он. – Мы, немцы, если что-нибудь начинаем делать, то делаем это исключительно хорошо.

– Герр фон Труппель, – с улыбкой сказал капитан 1-го ранга Иванцов, – есть еще одно дело, о котором я хотел бы вас попросить. Только на этот раз уже вы должны будете помочь мне.

– Слушаю вас, – сказал губернатор Циндао, снова садясь за стол, – если это будет в наших силах, то мы обязательно вам поможем. Опять надо что-нибудь отремонтировать?

– На этот раз нет, – хитро улыбнулся Иванцов, – просто нужно приобрести один товар, чтобы покупатель не догадывался о том – кто именно является конечным его приобретателем. Деньги у нас есть.

– Да? – вопросительно поднял бровь губернатор Циндао. – И что же это за товар?

– Тридцать тысяч тонн сырой нефти с месторождений «Роял-Датч Шелл» на Суматре, – ответил Иванцов. – Деньги переведут из Петербурга через любой германский банк по вашему выбору. Но опять же без раскрытия истинного источника платежа. Свои комиссионные от банка можете подсчитать сами. Как вы уже знаете, наши танкеры ходят в гражданской окраске, разрешение поднять над ними германский торговый флаг кайзер Вильгельм тоже дал. Как обычно в подобных случаях, три процента от суммы сделки ваши. Как видите, мы обо всем уже позаботились. От вас нужен ловкий человек, который сумеет все устроить наилучшим образом. Ну что, по рукам, герр фон Труппель?

– По рукам, герр Иванцов, – ответил капитан цур зее. – Вы правы, сегодняшний день действительно прекрасный.

13 апреля (31 марта) 1904 года.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, храм Спаса Нерукотворного.

Принцесса Масако, дочь японского императора Мацухитои леди Харуко, она же невестарусского императора Михаила II

Сегодня произойдет событие, которое, как объяснил мне мой духовный наставник епископ Николай, можно сравнить с моим вторым рождением. Сегодня я приму Святое Крещение, и стану той же веры, что и мой будущий муж, и мои будущие подданные.

Погода с самого утра стояла прекрасная. После хмурых весенних дней выглянуло солнце. На крыше дворцовой оранжереи ворковали голуби, словно радовались предстоящему событию вместе со мной.

Я уже выучила, хотя мне стоило это огромных усилий – ведь русский язык так не похож на язык моей родины – три главные молитвы, которые необходимо знать тому, кто готовится принять таинство Крещения. Это «Отче Наш», «Символ Веры» и «Богородице Дево, радуйся». Молитвы мне было трудно разучить еще и потому, что они на том русском языке, на котором сейчас в России уже не говорят. Но их надо было выучить, и я выучила.

Вчера вечером я прочитала эти молитвы своему законоучителю, и тот похвалил меня. Епископ Николай такой добрый… Рядом с ним я забываю о том, что я уже не во дворце своего отца, среди знакомых мне людей. И мать моего будущего мужа, вдовствующая императрица Мария Федоровна, тоже ко мне так добра. Мне хорошо с ними.

Да и с русскими людьми, которые меня окружают, мне тоже очень хорошо. И зачем только мой божественный отец начал с ними войну? Как объяснила мне моя будущая крестная мать, русская воительница Нина Викторовна, это все из-за козней английских гайдзинов, которые стравили между собой японцев и русских, а сами на этом кровопролитии зарабатывали деньги. А ведь они тоже христиане!

Но епископ Николай сказал мне, что англичане христианами называют себя лишь на словах, а на деле они слуги темных сил и делают множество вещей из тех, что запрещены заповедями Божьими. Как трудно это все сразу понять. Но я постараюсь и со временем все пойму. Ведь мы, японцы, народ терпеливый и трудолюбивый. А я все равно останусь японкой, даже если стану православной христианкой. И своим детям я буду рассказывать не только о подвигах славных русских предков своего мужа, но и о храбрых самураях и мудрых правителях страны Ямато. Пусть они помнят, что и в них тоже течет кровь первого японского императора Дзимму, правнука богини Аматерасу Омиками.

Церемония принятия таинства Крещения должна уже вот-вот начаться. Моими крестными отцом и матерью будут родственник моего будущего мужа великий князь Александр Михайлович и госпожа Нина Викторовна, которая носит высокий чин полковника и награждена орденами, которые не каждый самурай может заслужить на поле боя. Как объяснил мне епископ Николай, они станут мне как бы вторыми родителями и будут обо мне заботиться и оберегать от разных бед.

Вот они уже пришли за мной. Какое красивое у Нины-сама платье. Это даже не платье, а парадный мундир. А Александр-сама, немножечко похожий на покойного императора Николая, тоже великолепен в своем парадном адмиральском наряде. Рядом с ними стоит Ирина-сан, которая помогала и помогает мне разобраться в русской жизни и русских правилах поведения. Ну, и в том, что должна знать каждая русская женщина. Она тоже одета в нарядное платье, а голова ее повязана красивой косынкой. Я уже знаю, что женщина должна быть в храме с покрытой чем-нибудь головой, а мужчина – наоборот, без головного убора.

Они вежливо поздоровались со мной, а потом Александр-сама вышел из комнаты, после чего моя крестная мать Нина-сама и Ирина-сан помогли мне раздеться. Они надели на меня длинную белую рубашку, чем-то похожую на кимоно. Чтобы я не замерзла, поверх рубашки они накинули на меня теплый халат, а на ноги надели мягкие войлочные тапки.

Завершив переодевание, мы, все вместе, направились в церковь. Обряд будет проводить духовник семьи моего будущего мужа, отец Иоанн. Это почтенный седой старик, со строгим взглядом, которым он словно заглядывал мне в душу. Помогал служить ему еще один священник, высокий, с густой черной бородой и громким красивым голосом.

В церкви было немного народа. Присутствовали лишь самые близкие люди русского царя, моего будущего мужа: его сестра Ксения – жена моего крестного отца Александра-сама, их дети, мать моего мужа Мария-сама, моя крестная Нина-сама, помогающая ей Ирина-сан, мой законоучитель – епископ Николай, и еще несколько человек. Ну, и конечно, мой будущий муж. Он ласково смотрел на меня, и от его взгляда мое сердце забилось быстро-быстро. Сбоку от Царских врат – я теперь уже знала, как называются в храме его части, стоял небольшой хор.

Мне очень нравилось слушать его, хотя я и почти не понимала то, о чем он поет. А в самом центре церкви находилась большая емкость с водой, прикрытая со всех сторон ширмами. Эта емкость была немного похожа на нашу японскую баню – офуро. Именно в этой емкости, именуемой у русских купелью, я и должна была креститься.

Обряд начался чтением огласительных молитв. Отец Иоанн три раза дунул мне в лицо. Как объяснял мне епископ Николай, это должно символизировать сотворение Адама – первого человека на земле. Тогда Бог взял созданного из праха человека и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою. Затем епископ Николай трижды благословил меня, и, положив руку мне на голову, стал читать молитвы.

После чтения этих молитв, которые должны были отогнать злых духов, я должна была отречься от сатаны. Это самый главный демон у христиан, и отрекаясь от него, я показывала, что готова принять Крещение.

После отречения от сатаны я повернулась уже лицом на восток, также ответила на вопросы, повторяемые три раза. Отец Иоанн спросил меня: «Сочетаваеши ли ся Христу?».

Я трижды ответила ему: «Сочетаваюся». Потом он спросил меня: «И веруеши ли Ему?» Я ответила дрожащим голосом: «Верую Ему, яко Царю и Богу».

Я знала, что с этого момента мне нет пути назад. Мне было и радостно и страшно одновременно. Теперь до самой смерти я буду христианкой, как говорил мне епископ Иоанн, сестрой для всех моих братьев и сестер по вере.

Затем вслух я трижды прочитала «Символ Веры». Вот эта молитва:

«Верую во Единаго Бога Отца Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася. Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна. И воскресшаго в третий день по Писанием. И возшедшаго на небеса, и седяща одесную Отца. И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых. И жизни будущаго века. Аминь».

Это одна из главнейших христианских молитв. После прочтения этой молитвы отец Иоанн еще трижды задал мне вопросы, верую ли я в Христа. Я ответила, что верую, и отец Иоанн велел мне поклониться Господу, что я и сделала. Ну, а потом началось само святое Крещение.

Все присутствующие зажгли свечи, отец Иоанн, переодевшись в белые красивые одежды священника, освятил воду в купели. Затем он освятил елей – особое масло, читая молитву.

Он помазал кисточкой мне лоб, грудь, спину, уши, руки и ноги. А потом я зашла за ширмы, скинула халат и рубашку и вошла в купель. Вода в ней была теплая, я чувствовала, что какая-то неведомая сила стала подниматься от моих ног к голове. Отец Иоанн, подойдя к ширме, положил руку мне на голову и стал читать молитву.

«Крещается раба Божия, Мария во имя Отца…» – он нажал мне на макушку, и я погрузилась с головой в воду. – «Аминь» – сказал он, погружая меня в воду во второй раз, потом произнес: «И Сына…» – «Аминь», и, погружая в третий раз, добавил: «И Святаго Духа…».

«Ныне и присно и во веки веков. Аминь», – сказал отец Иоанн, когда все собственно уже закончилось.

Я вышла из воды и тут же ко мне за ширмы забежала Ирина-сан с полотенцем в руках. Я быстро обтерлась и повернулась лицом к алтарю.

Отец Иоанн надел мне на шею золотой крестик на цепочке. Ну, а потом было совершено таинство Миропомазания. Вместе с отцом Иоанном я трижды обошла вокруг купели. В заключение мне состригли с головы прядь волос в знак предания нового христианина воле Божией.

Таинство Крещения состоялось, и с этого момента я уже была не Масако, а Мария – так звали женщину, которая родила Господа Нашего Иисуса Христа и такое же имя носит мать моего будущего мужа.

Теперь уже ничего не могло помешать мне стать женой императора Михаила, владыки России, родить ему много детей и быть вместе с ним во всех его радостях и бедах. Аминь.

14 (1) апреля 1904 года, полдень.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия», Главное Управление государственной безопасности.

Совещание по вопросам военного кораблестроения и двигателестроения

Присутствуют:

император Михаил II;

глава ГУГБ капитан Тамбовцев Александр Васильевич;

конструктор бескомпрессорных тепловых двигателей Тринклер Густав Васильевич;

директор Ижорских адмиралтейских заводов Гросс Федор Христофорович;

контр-адмирал Григорович Иван Константинович

Император, как это у него водилось в последнее время, с первых же минут сразу взял быка за рога.

– Господа, – сказал он, – с сего дня моим указом Ижорские адмиралтейские заводы переподчинены от Адмиралтейства к создаваемому при ГУГБ Особому техническому бюро и в дальнейшем будут заниматься проектированием, постройкой и испытанием новой совершенно секретной техники. В основном Ижорские заводы должны заниматься постройкой судовых двигателей новых типов.

– Прошу запомнить, господа, – сказал император, – и воспринять как данность – паровая машина тройного расширения достигла пределов своего совершенства и дальнейшему улучшению подвергнута быть не может. На смену ей идут три типа двигателей. Во-первых, – нефтяные судовые двигатели по типу разработанного господином Тринклером. Во-вторых, – паротурбинные машины по типу разработанной британцем Парсонсом для его «Турбинии». Вы можете мне верить или не верить, но это малышка еще народит таких мастодонтов, что мир вздрогнет. В-третьих, – это газотурбинные двигатели, образцы которых имеются только на эскадре адмирала Ларионова. О них мы сейчас говорить не будем, в силу отсутствия в нашем распоряжении материалов, способных под постоянной нагрузкой работать при температурах свыше тысячи градусов по Цельсию. Таким образом, газотурбинные двигатели это не сегодняшний и даже не завтрашний день нашего военного флота.

Сейчас мы должны сосредоточиться на том, что достижимо уже в ближайшее время. То есть на тепловых двигателях господина Тринклера и на паротурбинных установках. У каждого из этих типов судовых двигателей есть свои достоинства и недостатки.

Тепловые двигатели имеют наивысший КПД, но при этом работают только на низких оборотах и при полной мощности создают значительный шум и вибрации.

Паровые турбины, напротив, при правильной балансировке почти бесшумны, но менее экономичны и более габаритны. Кроме того, имея дело с паровой турбиной, приходится заниматься и котлами, и конденсаторами, и системой подготовки котельной воды, без внимания к которой машина быстро и бесповоротно выйдет из строя.

Наслушался я, господа, жалоб на котлы и холодильники от инженера-механика броненосца «Ослябя». Лишь чудом добрался он до Копенгагена. Поэтому оставляем пока в покое паротурбинные установки и сосредотачиваемся на тепловых двигателях, с недостатками которых нам придется побороться. Как вы думаете, Густав Васильевич?

При этих словах императора инженер Тринклер удовлетворенно кивнул.

– Да, все обстоит именно так, ваше величество, – сказал он, – мне уже подсказали несколько способов снижения вибраций. Это основной недостаток тепловых двигателей, и, разумеется, я буду заниматься его устранением. Есть много вариантов – как улучшение конструкции самого двигателя, так и его крепления на амортизированную платформу. С шумом тоже можно будет бороться, имея хороший глушитель, встроенный в фальшивую дымовую трубу. Повышать обороты я считаю нежелательным, ибо все детали этого двигателя очень массивные, что при значительном повышении оборотов приведет к такому же значительному увеличению ненужных вибраций…

– Интересно, – император задумался. – Пожалуй, Густав Васильевич, я попробую устроить вам встречу со старшим инженером-механиком того подводного корабля, что доставил меня вместе с невестой из Тихого океана в Копенгаген через Северный полюс. Если я не ошибаюсь, то их главная машина выдает на вал максимум сто девяносто оборотов, и при этом под водой корабль делает тридцать узлов. Опять же, если я правильно понял объяснения, то там у них какой-то особенный винт, с большим количеством лопастей. Но ручаться не буду. Где-то примерно через месяц-полтора они придут в Кронштадт, и тогда – милости просим, я попрошу раскрыть перед вами все секреты.

Император перевел дух и продолжил:

– Господа, я собрал вас здесь еще и потому, что сейчас нам надо спешить как никогда. Война, только что закончившаяся на Дальнем Востоке, показала нам слабость нашего флота, собранного с бору по сосенке из иностранных образцов и их плохо выделанных российских копий. Вместе с тем нашим флотом, объединенным с эскадрой адмирала Ларионова, был наглядно продемонстрирован вариант успешной морской блокады островной державы, достигнутой в ходе войны, что привело к почти бескровной победе над Японской империей.

Поэтому, господа, нам нужен фактически новый флот, и машины для кораблей этого флота строить придется именно вам – Ижорскому заводу. В настоящий момент на государственных Адмиралтейских верфях пустуют четыре стапеля, два в Петербурге, один в Севастополе и один в Николаеве. Закладка броненосцев улучшенной «бородинской» серии на этих стапелях отменена моим распоряжением. Нет смысла строить корабли и тратить на это огромные государственные деньги, если их конструкция оказалась безнадежно устаревшей уже к моменту закладки килевой балки.

Но верфи не могут простаивать. Рабочим и инженерам надо платить жалованье, да и время для нас тоже дорого. России нужен новый флот, и о том, каким ему быть, сейчас существует множество различных мнений. Спорно пока всё: назначение корабля, водоизмещение, калибр, количество орудий, тип бронирования, тип машины, максимальная, крейсерская и экономическая скорости, а также требуемая дальность плавания экономическим ходом.

Михаил II оглядел присутствующих.

– Поскольку у нас в России за всё отвечает император, я посоветовался со знающими людьми и принял решение. Класс кораблей, закладываемых на стапелях в Петербурге, обозначен как «Рюрик II». Назначение – дальний рейдер – прерыватель торговли. Водоизмещение – двенадцать-пятнадцать тысяч метрических тонн. Обводы корпуса – атлантические. Полубак в одну треть от длины корпуса. Главный калибр – шесть десятидюймовых орудий с длиной ствола в пятьдесят два калибра в трех двухорудийных башнях. Одна башня – в носовой части, две – линейно-возвышенно в корме. Предельный угол возвышения орудий главного калибра – тридцать пять градусов. Боекомплект – сто двадцать снарядов и сто пятьдесят зарядов на ствол. Среднего калибра нет совсем. Торпедных аппаратов тоже нет. Противоминный калибр – двенадцать орудий калибром сто двадцать миллиметров и длиной ствола в пятьдесят пять калибров, размещенных в шести двухорудийных башнях. Боезапас – по двести унитарных выстрелов на ствол. Броня будет изготовлена на Обуховском заводе. Главный пояс – 8–200 мм, башни главного калибра – от 70 до 250 мм, башни противоминного калибра – от 50 до 120 мм, боевая рубка – от 100 до 200 мм, нижняя броневая палуба, скосы, верхняя броневая палуба – 25–40 мм. Силовая установка четырехвальная, мощностью от 56 до 72 тысяч лошадиных сил. Все будет зависеть от того, как Густав Васильевич сможет форсировать свой тепловой двигатель.

Обратите особое внимание, господа, на требование к четырехвальности установки. Еще Чарльз Парсонс при постройке своей «Турбинии» экспериментальным путем установил, что одна и та же мощность силовой установки на одном и том же судне, приложенная к одному валу, дает девятнадцать узлов скорости. А при приложении к трем валам – тридцать пять узлов. Как говорится, факт налицо. Так что имейте это в виду.

Соответственно, максимальная скорость должна составлять 30–32 узла, крейсерская – 24–26 узлов, а экономическая – 18–20 узлов. Дальность хода на экономической скорости должна составлять шестнадцать тысяч морских миль.

На стапелях в Николаеве и Севастополе должны быть заложены два больших эскадренных транспорта снабжения, однотипных с «Рюриком II» по корпусу, машинам, дальности плавания, экономической и крейсерским скоростям. Военный корабль через Черноморские проливы провести проблематично, а вот грузопассажирское судно, правда, пригодное к переделке во вспомогательный крейсер, турки должны пропустить без проблем.

Водоизмещение БЭТСа определим в восемь тысяч тонн в балласте, и все те же пятнадцать тысяч тонн в полном грузу с топливом и полными запасами. Надзирать за проектированием и постройкой вышеозначенных кораблей моим повелением будет назначен контр-адмирал Иван Константинович Григорович. Ответственный за создание силовой установки – директор Ижорских заводов Федор Христофорович Гросс. Главный конструктор машин – Густав Васильевич Тринклер.

Стройте производство на заводе из расчета того, что таких двигателей понадобится много: десятки, может, сотни единиц. Если что будет неясно, обращайтесь за консультациями к присутствующему здесь Александру Васильевичу Тамбовцеву. Ровно через полгода я буду ждать от вас первых практических результатов. Вам все ясно, господа?

– Так точно, ваше императорское величество, – кивнул директор Ижорских заводов Федор Христофорович Гросс, – всё будет сделано. Как я понимаю, проект двигателя уже готов?

– Да, – сказал Тринклер, – проект уже готов. Там все было просто, машину уже можно начинать делать в металле.

– Тогда, Густав Васильевич, с Богом, – сказал император. – Надеюсь услышать о вашей машине только хорошее…

Капитан Тамбовцев хмыкнул.

– Одно предупреждение, господа. Оно связано с противопожарной безопасностью. Никогда не делайте питающую линию на своей машине из резинового шланга. Если он лопнет и нефть разольется, пожар будет такой силы, что Содом и Гоморра покажутся вам скаутским костром. Это если вы, конечно, при этом выживете…

– А что, Александр Васильевич, действительно были подобные случаи? – встревоженно спросил император.

– Да, – ответил Тамбовцев, – были. У немцев тепловая машина мощностью восемнадцать тысяч лошадиных сил сгорела вместе с конструктором и полусотней рабочих. И все из-за лопнувшего резинового шланга с перегретым мазутом.

– Вот как! – покачал головой император. – Я этот момент как-то упустил. Но ступайте, господа, ступайте. И помните о том, что вам сказал Александр Васильевич. Безопасность – превыше всего. Нефть – это страшная штука. Зажечь ее легко, а погасить почти невозможно.

– Ну-с, Иван Константинович, что вы скажете? – спросил император контр-адмирала Григоровича. – Осилим или нет?

– Осилить-то осилим, – с некоторым сомнением в голосе ответил адмирал, – на верфях только порядок навести надо, да ворье разное прижать. А что, ваше величество, эти тепловые машины господина Тринклера и в самом деле такие замечательные?

– В общем да, – ответил император, – ведь тут, Иван Константинович, вот что важно – как только мы начнем эти корабли строить, то британцы об этом немедленно узнают – ведь так?

– Разумеется, – кивнул Григорович. – Конечно, Александр Васильевич Тамбовцев у вас кудесник по части государственной безопасности. Его ведомство иначе чем Приказом тайных дел теперь и не называют. Но все равно на каждый роток не накинешь платок. Особенно если вокруг каждый второй – если не немец, то брат этому немцу или сват. Узнают, я думаю, непременно. И какой тогда в этих кораблях смысл?

– А вот какой, Иван Константинович, – ответил император, – как только они что-то пронюхают, то сразу же бросятся строить «защитников торговли». Помните, какая была паника, когда еще во времена моего папа у нас появились первые «Рюрики»? Иначе как истерикой это не назовешь. Два дорогущих, впопыхах сляпанных «суперзащитника» – «Пауэрфул» и «Террибл», восемь крейсеров типа «Диадем», шесть крейсеров типа «Кресси», четыре крейсера типа «Дрейк», десять крейсеров типа «Кент» – это уже построенные корабли. Сейчас спущены на воду и находятся в достройке шесть крейсеров типа «Девоншир». Тридцать шесть единиц – и все в ответ на наши три «Рюрика», «Варяга», «Аскольда» и «Богатыря».

– Если судить по заданным вами техническим условиям, – сказал Григорович, – то «Рюрик II» должен или с легкостью уходить от превосходящих сил противника, или в схватке один на один суметь нашинковать любого из этой компании своими десятидюймовками на ломтики, словно колбасу…

– Вот именно, – кивнул император. – Добавьте к этому также фактически бездымный двигатель, маскировочную окраску, огромный радиус действия, внешнюю схожесть силуэтов «Рюриков II» с более многочисленными БЭТСами. Это будет настоящий кошмар британского адмиралтейства, на который им придется или по-прежнему отвечать в шестикратном размере, или бросать карты на стол. Не сделав еще ни одного выстрела и даже не будучи спущенными на воду, эти крейсера нанесут британскому военно-морскому бюджету огромную подводную пробоину, которую ему будет крайне трудно перенести. Так что, Иван Константинович, порученное вам задание весьма важно для империи. И мы рассчитываем на ваш успех.

15 (2) апреля 1904 года, 17:01.

Санкт-Петербург, Аничков дворец.

Вдовствующая императрица Мария Федоровна, принцесса Мария-Масакои журналистка Ирина Андреева

Пять часов – время вечернего чаепития. Обычай сей пришел в российский высший свет из Англии – благо Россия была страной, которая любила чай не менее, чем Туманный Альбион или далекая Япония. На вечерний чай было принято приглашать в дом гостей, особенно если среди них были интересные собеседники. Это превращало сие мероприятие в одно из самых популярных светских развлечений.

Сегодня вдовствующая императрица Мария Федоровна пригласила к себе на чай невесту своего сына Марию-Масако и журналистку из будущего Ирину Андрееву. Невестку надо было приучать к русским обычаям, а с Ириной Андреевой бывшая датская принцесса Дагмара хотела просто поговорить… Ну, скажем так, обо всем: о будущих модах, об истории России, Дании и Японии, о Божественном откровении и теории Дарвина.

Говоря попросту, Марию Федоровну снедало самое обычное женское любопытство. Ее пытливый ум требовал информации, информации и еще раз информации.

С другой стороны, а с кем ей еще было разговаривать? Сын, который целыми днями был занят государственными делами, не мог посвятить своей матери столько времени, сколько ей бы хотелось. Другие пришельцы из будущего тоже мало подходили для ведения откровенных бесед.

Полковник Антонова, майор Османов и капитан Тамбовцев, например, в силу их специальных госбезопасных занятий, внушали Марии Федоровне некоторое опасение. Правда, Михаил сказал ей по секрету, что половина слухов про ужасы «Новой Голландии» – полная ерунда. А вторую половину люди Тамбовцева распускают про себя сами, чтобы попавшие в их руки злодеи не вздумали запираться, а рассказывали бы следствию все сразу и без утайки.

К тому же Мария Федоровна навела справки и выяснила, что происхождения девица Ирина Андреева вполне достойного, что она дочь полковника, командира десантно-штурмового, а говоря по-нынешнему, гренадерского полка. Сие означало, что девица Андреева происходит из семьи потомственных дворян. Кроме того, уважение внушало и то, что журналистка Андреева занималась не пересказом светских сплетен или новостей моды, освещением боевых действий. Это если не считать довольно редкого в начале XX века для женщин университетского образования.

Некоторый болезненный интерес у вдовствующей императрицы вызывала и личность нынешнего кавалера Ирины. Сосо Джугашвили человеком был непростым, можно сказать, даже страшным. Но ее сыну зачем-то были нужны и этот дикий кавказский абрек, и его старший товарищ Владимир Ульянов. А посему она должна была понять и принять их. Если не сердцем, то хотя бы разумом.

Ну, и напоследок не стоило забывать о том, что мадемуазель Ирина была среди тех, кто лично слышал Глас Божий. То, что это был Бог, а не Дьявол, Мария Федоровна поняла сразу, ибо Дьявол дает своим адептам конкретные советы, и лишь Господь может сказать человеку: «Поступай по совести».

В общем, Ирина Андреева была признана вполне достойной для того, чтобы за чаем составить компанию августейшим особам.

В Аничков дворец девушки явились вместе. Мотор из будущего подкатил к парадному входу, водитель не спеша обошел машину и, отщелкнув дверцу, выпустил сначала невесту императора, а потом и ее спутницу. Таких машин с Дальнего Востока в Петербург было доставлено всего две. Одну из них для собственных нужд взял император Михаил Второй. Вторая использовалась исключительно в интересах ГУГБ. Вот на этой, «госбезопасной» машине девушки и приехали во дворец.

Как и положено радушной хозяйке, вдовствующая императрица вышла встречать гостей на лестницу. Девушки поднимались навстречу ей, одетые в строгие английские костюмы одинакового покроя. Мария-Масако – в сером, в мелкую клеточку, шла чуть впереди, а Ирина, в светло-сиреневом, отставала на полшага.

Остановившись на площадке лестницы, Мария Федоровна залюбовалась своей будущей невесткой. Куда-то делась нарочитая японская косолапость, из-за которой девушка раньше напоминала деревенскую простушку. Теперь навстречу ей шла молодая леди вполне европейской внешности.

Не доходя до своей будущей свекрови двух шагов, Мария-Масако отвесила ей низкий восточный поклон.

– Здравствуйте, ваше императорское веричество, – сказала она. – Вы нас звали, мы пришри.

– Здравствуйте, ваше императорское величество, – эхом повторила приветствие Ирина, склонив голову и доставая из сумочки простой белый конверт. – Вам послание от вашей дочери Ольги, полученное вчера вечером по радио.

– Здравствуйте, милые, – приветливо кивнула Мария Федоровна, забирая из рук Ирины конверт. – Машенька у нас сегодня просто красавица, ее и не узнать. Ирина, вы очень хорошо потрудились.

– Спасибо за добрые слова, ваше императорское величество, – кивнула Ирина. – Мария очень способная ученица.

– Мы много заниматься, ваше императорское веричество, – добавила Мария-Масако, – я очень стараться.

– Это хорошо, – кивнула Мария Федоровна, еще раз придирчивым женским взглядом осматривая будущую невестку с ног до головы.

– Очень просто и очень элегантно, – вынесла она свой вердикт. – Ирина, это что, у вас в будущем все такое носят?

– Нет, ваше величество, не совсем такое, – вздохнула Ирина. – Большинство из наших нарядов ваши дамы не надели бы даже под страхом сурового наказания. Это ваш портной, Федор Яковлевич, талантливо соединил несоединимое. И получились такие вот шедевры. Просто ваш сын, Михаил Александрович, попросил меня начать ненавязчиво внушать представительницам высших классов, что девизом его царствования будет «устрашающая простота». Теперь дамам из высшего общества должно быть не комильфо таскать на себе груды золотых украшений или десятки бриллиантов. А то, не дай бог, с купчихой какой перепутают – позора тогда не оберешься. Ваш сын сказал, что у России просто нет денег на лишние вычурности и позументы. Большая война у порога.

– О, Господи Иисусе Всеблагий, спаси нас и помилуй, – вздохнула вдовствующая императрица и перекрестилась. – Получается, что от чего ушли, к тому и пришли.

– Но ведь необходимость передела один раз уже поделенного мира никто не отменял, – сказала Ирина. – Жадность опять погубит англосаксов. Просто на этот раз изначальные позиции России должны быть лучше, война – короче, а потери – значительно меньше. Обо всем же прочем – о том, чем закончилась Первая мировая в нашей истории, сейчас даже и упоминать не хочется.

– Наверное, вы правы, – с грустью сказала Мария Федоровна, – мой Мишкин толковал о том же, считай, целый час. Опять русским солдатикам гибнуть из-за чужой глупости и жадности.

Вдовствующая императрица утерла платочком глаза и вдруг всплеснула руками.

– Но, дорогие мои, что мы тут разговариваем стоя на лестнице? Идемте, идемте, самовар, наверное, уже закипел.

Пять минут спустя.

Аничков дворец, Желтая гостиная

Когда все уселись за большим столом, Вдовствующая императрица вдруг сказала:

– Ирина, а как там у вас в будущем поживает моя Дания? Я все хотела спросить у господина Тамбовцева или госпожи Антоновой, да им все было как-то недосуг.

– Да, Ирина-сан, расскажите, – поддержала Марию Федоровну Мария-Масако, – и про мою Японию тоже. Ну, пожаруйста…

– Да, Ирина, – кивнула вдовствующая императрица, – расскажите нам. Конечно, сейчас я очень рада, что у меня будет такая очаровательная невестка. Но тогда, когда я узнала об этом сватовстве, я и слова не могла вымолвить от изумления. Ники, насколько я понимаю, тоже. К счастью, ваш Александр Васильевич сумел его убедить, что всё что ни делается, всё к лучшему.

– Хорошо, ваше величество, – сказала Ирина, – я расскажу все по порядку. Вашу родную Данию все бури двадцатого века почти обошли стороной. В Первой мировой войне она, как и Швеция, придерживалась строгого нейтралитета, заблокировав Датские проливы для кораблей всех воюющих держав. На самом деле этот датский нейтралитет был выгоден только для Германской империи, имеющей Кильский канал, связывающий Балтийское и Северное моря. Русский Балтийский флот тогда остался один на один с многократно более сильным немецким флотом и провел всю войну, держа оборону. О подробностях Великой Русской Смуты я сейчас рассказывать не буду, скажу только, что те же люди, что затевали ее в феврале семнадцатого, потом сами громче всех и кричали о России, «которую они потеряли».

Во Второй мировой войне Дания была захвачена немцами в апреле сорокового года всего за несколько часов и без единого выстрела. Датская армия сдалась, правительство капитулировало. Больше до самого мая сорок пятого года никаких боевых действий на территории Дании не велось. После Потсдамской конференции Держав-победителей летом сорок пятого года Дания отошла в англо-американскую зону влияния, где и остается по сей день, являясь членом Европейского Союза и Северо-Атлантического альянса. Глубоко провинциальная страна, которая тем не менее имеет достаточно сильную экономику и развитые финансы.

– Спасибо, Ирина, – кивнула вдовствующая императрица, – вы меня успокоили. Можно сказать – почти рай не земле.

Ирина Андреева покачала головой.

– Это не совсем так, ваше императорское величество, – сказала она. – Ведь и этот рай по одному слову из Вашингтона может обернуться самым настоящим адом. В последнее время там избирают себе все более и более безумных президентов. Дошло до того, что на два последних срока в Белом доме обосновался самый настоящий негр, плод внебрачной связи выходца из Кении и распутной американской девицы. Но не будем больше об этом, ваше величество. Надеюсь, что ТАМ Россия в очередной раз справится с опасностью для мира. А ЗДЕСЬ мы ничего подобного постараемся не допустить.

– Думаю, вы правы, Ирина, – кивнула Мария Федоровна, – не будем больше об этом. Теперь расскажите нам с Машенькой, какая судьба ожидала бы ее родную Японию.

– Да, Ирина-сан, расскажите, – кивнула Мария-Масако, – мне тоже очень и очень интересно.

– Видите ли, ваше императорское величество и ваше императорское высочество, судьба Японии была более страшной, чем судьба Дании. Да и сами японцы, раздвинувшие сферу своего колониального влияния на половину Азиатско-Тихоокеанского региона, успели немало покуражиться над соседями, прежде чем поколению моих дедов удалось поставить их на место.

Извини, Мария, но в Китае, Корее, во Вьетнаме, в Малайзии и Индонезии твои соотечественники оставили о себе очень недобрую память. Ну и расплата за содеянное тоже не заставила себя ждать. Американская авиация – я рассказывала тебе о самолетах – жестоко бомбила японские города, десятками тысяч убивая мирных обывателей. А в самом конце войны на японские города Хиросима и Нагасаки были сброшены два боеприпаса огромной разрушительной силы, убив разом больше сотни тысяч человек.

Вдовствующая императрица в ужасе прижала ладони к вискам.

– Боже мой, какой кошмар! – сказала она. – Неужели такое было возможно в наше цивилизованное время?

– Очень даже возможно, – ответила Ирина, – ростки этой мерзости уже сейчас видны в так называемой мировой политике. Вы поинтересуйтесь, что североамериканцы творили со своими соотечественниками с юга во время так называемой Реконструкции, после Гражданской войны. Или пруссаки в Северной Франции во время и сразу после Франко-прусской войны. Или совсем недавний пример: английские концентрационные лагеря для жен и детей буров во время англо-бурской войны в Южной Африке. Никто и не считал, сколько их умерло за колючей проволокой от голода, холода и болезней.

Так называемое «цивилизованное» время заканчивается, и наступает пора такой дикости, то перед ней побледнеют зверства орд Аттилы и Тамерлана. Как мне кажется, протестантская англосаксонская цивилизация, взявшая на вооружение культ успеха любой ценой и оправдавшая ссудный процент, по своей сути перестала быть христианской, вернувшись к языческим капищам и массовым человеческим жертвоприношениям.

Теперь вечные ценности, изреченные Спасителем, можно вколотить в головы владык лондонского Сити и вашингтонского Уолл-Стрита только с помощью грубой силы. Могу предположить, ваше величество, что наше появление здесь должно хотя бы отчасти послужить в качестве принуждения человечества к миру и цивилизации. Как сказал один человек: «Добрым словом и револьвером можно добиться куда большего, чем просто добрым словом».

– Страшные вы вещи говорите, Ирина, – вздохнула Мария Федоровна. – Иисус Христос был пастырь добрый, а вы суровы, как прокуратор Понтий Пилат и судьи Синедриона…

– Простите, ваше величество, – сказала Ирина, – но, в отличие от Понтия Пилата, мы не умываем руки. Это наш мир, наша Россия и наше будущее. И за них мы будем драться – хоть с британскими и американскими банкирами, хоть с самим дьяволом. Мы совсем не злы. Да, наше командование принудило Японскую империю к миру и капитуляции, запретив ей иметь армию и военный флот. Но дело в том, что у Японии и при естественном развитии событий не было ни единого шанса превратиться в мировую державу, наподобие Китая нашего времени, Российской империи или САСШ. Слишком небольшая исходная территория с немногочисленным населением, слишком большая зависимость от морских коммуникаций и военной удачи, слишком могущественные враги, окружающие со всех сторон и опирающиеся на континенты, а не на моря.

Даже в той версии русско-японской войны, которая случилась в нашем прошлом и которую Россия проиграла, Япония потеряла только убитыми триста тысяч солдат и офицеров. А для такой маленькой страны – это невосполнимая потеря. Если бы русская армия не была расслаблена четверть вековой мирной передышкой, то у Японской империи не было бы никакого шанса на победу, несмотря на всю помощь их заокеанских друзей. Как не было у нее ни одного шанса в сорок пятом, когда на Квантунскую армию Японии навалились русские войска, закаленные четырьмя годами жесточайших европейских сражений.

– Господи, Ирина, – воскликнула Мария Федоровна, – неужели длительный мир, который установил для России мой покойный супруг, это плохо?

– Ваше императорское величество, – вздохнула Ирина, – император Александр Третий был великий человек и действовал исключительно в интересах России. Но скажу вам как дочь офицера и военный журналист – несмотря на то что длительный мир хорош для страны в целом, он очень плох для ее армии и особенно для профессиональных качеств ее офицерского состава. Взводные командиры времен русско-турецкой войны в русско-японской войне командовали корпусами, армиями, флотами и фронтами. Откуда им было набраться тактического и стратегического мастерства, если за двадцать пять лет армия ни разу не была в настоящем деле? Любой мир, ваше величество, в любом случае заканчивается войной. И, чтобы изменить это правило, нужна гарантия полного взаимного уничтожения обеих участвующих сторон.

Но давайте не будем обсуждать здесь эти вопросы, ибо на этот случай у вашего сына есть Генеральный штаб и наш адмирал, Виктор Сергеевич Ларионов. Я уверена, что они что-нибудь придумают для того, чтобы свести весь этот кошмар к минимуму.

– Да, Ирина, вы правы, – кивнула вдовствующая императрица, – политика не женское дело, и не будем ее сейчас обсуждать. Скажите, как вы думаете, почему вашему адмиралу пришла в голову мысль выдать Машеньку за моего Мишкина? Я уже говорила вам о том, что это решение очень удивило нас всех в Петербурге.

– Видите ли, ваше императорское величество, – немного подумав, сказала Ирина, – на то есть несколько достаточно весомых причин. Первая причина – политическая. Я довольно много беседовала с Александром Васильевичем Тамбовцевым, который с самого начала был в курсе всех дел, и могу сказать, что отчасти понимаю мотивы этого решения.

– Постойте, Ирина, – сказала вдовствующая императрица, – но почему именно господин Тамбовцев? Разве все решения принимает он, а не адмирал Ларионов?

– Ваше величество, – улыбнулась Ирина, – вы не совсем правильно меня поняли. Все решения, естественно, принимает адмирал Ларионов. Но он военный, а не политик. Или политик ровно в той мере, в какой им должен быть старший флотский офицер, командующий кораблями, заходящими в иностранные порты. А у Александра Васильевича и служба была по несколько иной стезе, и в отставке он трудился журналистом-международником, что добавило ему именно того политического опыта, которого так не хватало Виктору Сергеевичу Ларионову.

– Теперь я вас поняла, – кивнула Мария Федоровна, – люди, к сожалению, не идеальны, и не у каждого хватит мудрости поступить так, как поступил ваш адмирал, нашедший себе талантливых помощников. Мой покойный сын Ники, царствие ему небесное, к сожалению, все время боялся, что его будут «затенять». Но продолжайте же, продолжайте, мы вас внимательно слушаем…

– Так вот, – сказала Ирина, – с самого начала, как только прошел первый шок от встречи с «Варягом» и первого боя…

– Но подождите, – опять прервала Ирину Мария Федоровна, – я опять ничего не понимаю… Почему от вашей встречи с «Варягом» с вами случился, как вы говорите, шок?

Ирина задумалась.

– Ваше императорское величество, – сказала она, наконец, – как вам все это объяснить? Подвиг крейсера «Варяг» для наших моряков – это как подвиг трехсот спартанцев или героизм защитников Шипки. «Варяг» вышел на бой против целой японской эскадры, многократно превосходящей и числом кораблей, и мощью орудий. При этом крейсер не имел возможности реализовать свое главное преимущество над противником – скорость хода, из-за того, что бой проходил на мелководье, а за кормой у него болталась обуза в виде тихоходной канонерской лодки «Кореец». Шансов победить не было. Но и спустить флаг, сдавшись без боя, было тоже немыслимо.

– Русские моряки, испорняя свой дорг, показари мужество, равное по сире самурайскому духу воинов страны Ямато, – неожиданно сказала Мария-Масако. – Мой божественный отец быр потрясен, и даже вмешатерьство богов не испортиро его впечатрения от подвига «Варяга». Он хотер наградить Руднева-сама орденом Восходящего Сорнца за пример того, как доржен поступать в бою воин и мужчина.

– Теперь я поняла, – кивнула вдовствующая императрица. – Ирина, извините – из-за моих расспросов мы несколько уклонились от главной темы. Давайте вернемся к нашей милой Машеньке.

– Хорошо, ваше величество, – сказала Ирина, – как мне рассказывал Александр Васильевич, когда был спасен «Варяг», и наш десант, разгромив успевшие высадиться на берег японские силы, вошел в Сеул и взял под охрану корейского императора, то возник вопрос: «Что же нам делать дальше?»

Чисто военная сторона вопроса была понятна, Япония – островная держава и, лишившись флота, она становится полностью беззащитной, не имея возможности ни перебросить войска на материк, ни вернуть их обратно на острова. У нас была техническая возможность полностью разорить эту, совсем небольшую, по сравнению с Россией, страну. Но мы не стали так поступать по нескольким причинам. Во-первых, это было бы не по совести, ибо все случившееся привело бы к гибели большого количества ни в чем не повинных мирных людей. Во-вторых, Япония – древняя страна с высокой и своеобразной культурой, и ее уничтожение было бы преступлением перед человечеством. В-третьих, выгоду от такого деяния получила бы не Россия, а ее враги, которые не замедлили бы воспользоваться случившимся и вновь натравили бы японцев на Россию. Но в то же время было необходимо раз и навсегда устранить угрозу со стороны Японии восточным рубежам России.

Ирина перевела дух.

– Дело в том, что Япония – маленькая страна, ограниченная в своих размерах и природных ресурсах. В то же время ее народ весьма искусен в ремеслах и трудолюбив, в силу чего, перейдя на индустриальный путь развития, Япония может стать мировой фабрикой, превзойдя в этом Великобританию.

Для своего процветания Япония нуждается в трех вещах: источниках сырья, рынках сбыта товаров и вечном мире, ибо ее небольшое население неспособно поддерживать сколь-нибудь значимые для двадцатого века вооруженные силы без ущерба для собственной экономики. Все это способна дать Японии именно Российская империя, в том, разумеется, случае, если страна Ямато будет ей настоящим другом и союзником, а не врагом.

– Мне все это понятно, – кивнула вдовствующая императрица, – действительно, крайне неприятно было бы иметь на наших восточных границах врага, мечтающего о мести. Такую страну, как Япония, лучше сделать своим другом и союзником. Но, Ирина, вы все еще не объяснили мне – каким образом вашему командующему пришла в голову мысль сделать японскую принцессу всероссийской императрицей?

Ирина вздохнула.

– Ваше величество, после длительных размышлений было признано желательным сделать то, что сделали американцы после капитуляции Японии в августе сорок пятого года. То есть, образно говоря, обменять процветание и защиту на лояльность. А поскольку Россия и Япония – страны по своей сути военно-феодальные, то явно напрашивался брак между представителями династий, скрепляющий собой мирный договор. Единственное препятствие к этому браку – иноверие невесты – было легко преодолимо. Если вы помните, ваше величество, переговоры об этом браке были начаты еще при жизни вашего старшего сына императора Николая Второго. Тогда никто и не подозревал, что произойдет трагедия – злодейское цареубийство, и юная дочь японского императора станет российской императрицей.

Мария Федоровна вытерла слезу платочком и сказала:

– Бедный Ники, он так радовался, что его любимый младший брат, наконец, обретет семейное счастье. Но ведь все договоренности были предварительными, и после смерти Ники их еще можно было изменить.

– Ваше величество, – сказала Ирина, загадочно улыбнувшись, – не знаю, насколько это достоверно, но я слышала, что ваш младший сын заявил, что он никогда не жаждал сесть на трон своего отца и брата. И, если уж так вышло, что волей Провидения он будет вынужден занять это место, то не начнет свое царствование с подлости.

– Да, это похоже на Мишкина, – кивнула вдовствующая императрица, – он просто весь в этих словах. Но я чувствую, Ирина, что вы мне что-то не договариваете.

– Да, вы правы, – ответила Ирина. – Было и еще одно обстоятельство, которое заставляло стремиться к заключению этого брака. Ваше величество, я могу быть с вами полностью откровенна? Вопрос касается будущего династии Романовых и, возможно, самого ее существования.

– Да, – сказала Мария Федоровна, бросив встревоженный взгляд на Марию-Масако, – говорите все прямо и без утайки. Я постараюсь понять все сказанное вами и принять, если не сердцем, то умом.

– Ваше величество, – сказала Ирина, – дело в том, что правящие династии Европы находятся на последней стадии вырождения по причине многочисленных случаев кровосмешения и близкородственных браков. Особенно это стало заметно из-за значительно улучшившегося за последние пятьдесят лет уровня медицины, позволяющей выживать носителям различных наследственных болезней. Вам уже, наверное, должно быть, известно, какую проблему мог принести в семью Романовых так и не рожденный наследник вашего сына Николая. Причина беды – в плохой наследственности его матери, происходящей от королевы Виктории и являющейся носительницей гемофилии.

Как я понимаю, первоначально предполагалось, что старший сын Михаила и Масако будет объявлен наследником второй очереди и станет как бы дублером для Алексея. Ничего не значило и то, что в нашей истории Алексей дожил до четырнадцати лет. Гемофилик – это как человек, идущий по канату над пропастью. Любой неосторожный шаг грозит ему безвременной смертью, а Александра Федоровна после рождения сына больше не могла иметь детей. Дети вашего младшего сына, рожденные в законном равнородном браке, должны были пресечь возможную династическую свару в случае случайной смерти цесаревича. Теперь вышло так, что это проблема оказалась отодвинутой на одно поколение, и решать ее уже императору Михаилу Второму.

– Спасибо, Ирэн, – сказала Мария Федоровна, с глубоким вздохом посмотрев на часы, – теперь я буду любить Машеньку еще больше. Я хотела с вами еще о многом поговорить, но, извините, дела. Давайте я провожу вас, и будем надеяться, что НА ЭТОТ РАЗ у нас все будет хорошо.

16 (3) апреля 1904 года, утро.

Британская арендуемая территория Вэй Шен, административный центр территории, порт и британская военная база Вэй Хай Вей (английское название Порт-Эдвард)

…Британский флот уходил из Вэйхайвэя. Вспахивали шпиронами неспокойные воды Желтого моря тяжелые броненосцы 1-го класса типа «Канопус»: «Альбион», «Глори», «Голиаф». Торопился вслед за ними, дымя двумя спаренными трубами, более легкий «Центурион», одноклассник русских «Пересветов». Неуклюжими сундуками болтались в море несчастные крейсера-ублюдки: «Пауэрфул» и «Террибл», громоздкие, как броненосцы, и такие же тихоходные, но зато почти не бронированные и слабо вооруженные. Сами британцы называли их «плавучими мишенями». Сразу за ними шли их уменьшенные и еще более неудачные копии – крейсера типа «Диадем»: «Амфитрит» и «Аргонавт».

Передовой дозор при эскадре состоял из трех однотипных бронепалубных крейсеров: «Эдгар», «Кресчент», и «Тезеус». Два малых бронепалубных крейсера 2-го ранга типа «Аполло» «Пик» и «Ифигения», а также средние бронепалубные крейсера «Эклипс», «Вендектив» и «Гладиатор» составляли арьергард эскадры, замыкающий колонну угольщиков и транспортов со снабжением и войсками.

Британский флот уходил из Вэйхайвея, и уходил, скорее всего, надолго, если не навсегда. С того момента, как русские корабли обосновались у причалов Фузана в Корее и в порту Наха на Окинаве, неукрепленная база Вэй Хай Вэй на Желтое море из передовой позиции превратилась для британского флота в самую настоящую мышеловку. Потеряла свое значение противостоящая ей русская база Порт-Артур, и теперь британцам осталось только уйти.

В составе эскадры отсутствовали базирующиеся на Гонконг броненосный крейсер «Левиафан», типа «Дрейк», и броненосный крейсер «Кресси», оберегающие подступы к британским торговым путям в южных морях. В Гонконге же застряли и два купленных японцами итальянских крейсера – бывших «аргентинцев» – «Ниссин» и «Кассуга», временно взятых в залог до выяснения вопроса с возвратом выданных Японии британских кредитов. Британское адмиралтейство уже начало комплектовать для них экипажи, разумно полагая, что война Страной восходящего солнца проиграна, и возврата кредита от нее уже не дождаться. А если конфисковать «аргентинцев», то с паршивой овцы можно получить хотя бы шерсти клок.

Если посмотреть, то, с одной стороны, движущаяся сейчас по Желтому морю двумя кильватерными колоннами британская эскадра представляла собой грозную силу, способную разгромить любого встретившегося ей противника. С другой стороны, большая часть кораблей, за исключением разве что броненосцев типа «Канопус», давно и глубоко устарела. Некоторые из них были признаны неудачными еще до того, как закончилась постройка серии.

Даже «Канопусы», и те уступали своим русским «одноклассникам» в качестве артиллерии. А после того, как русским удалось необычайно быстро вернуть в строй поврежденные японскими минными атаками «Ретвизан» и «Цесаревич», то и численное превосходство тоже оказалось не на стороне английских моряков. Соотношение пять к трем в случае гипотетического сражения с русской эскадрой не обещало эскадре адмирала Ноэля ничего, кроме быстрого разгрома и полного уничтожения.

При этом оппонентами облегченного британского броненосца «Центурион» в бою станут сразу два его русских «одноклассника»: «Пересвет» и «Победа». Все прочие корабли, включая и бронепалубные крейсера эскадры, являлись давно устаревшим и изначально неудачным плавучим хламом, годным лишь для войн с отсталыми и не развитыми в военно-морском отношении странами. Ну, и еще для службы в качестве плавучих мишеней для тренировки русских и германских комендоров.

Британской крейсерской эскадре противостояли: броненосные рейдеры: «Рюрик», «Громобой» и «Россия», новейший броненосный крейсер «Баян», а такие же новые бронепалубные крейсера 1-го ранга «Варяг», «Аскольд» и «Богатырь» и бронепалубные крейсера 2-го ранга «Новик» и «Боярин». Совсем недавно они в клочья порвали японскую торговлю. Все прекрасно понимали, что и с британской торговлей в случае войны будет то же самое. И лишь в том случае, если на горизонте не мелькнет размытый пятнистый силуэт корабля-призрака. Тогда британцам останется только молиться, ибо от этих кораблей, как показал опыт их общения с японскими крейсерами и броненосцами, спасения нет.

Вице-адмирал Джерард Ноэль стоял на мостике флагманского броненосца «Глори», закутавшись от пронизывающего ветра в кожаный реглан. Эскадра фактически шла на войну, и командующий британским флотом в китайских водах был одним из немногих британских моряков, которые точно знали, что перебазирование в Гонконг является лишь отвлекающей операцией.

Слово «ФОРМОЗА» было в британской эскадре под жесточайшим запретом. Но каждый оборот винтов приближал ее к этому острову.

Вице-адмирал Джерард Ноэль, тяжелый человек, формалист и рутинер, за всю свою жизнь ни разу не бывавший в настоящем морском сражении с равным противником, отчаянно боялся того, что должно было произойти в самое ближайшее время. Он знал, что у японцев есть с русскими договор о взаимопомощи, а молодой император Михаил – не его нерешительный старший брат, недавно взорванный террористами в Петербурге. Из русской столицы поступит команда, и ужасные корабли-призраки выйдут в море.

Была одна лишь надежда на то, что сопротивление японского гарнизона удастся подавить еще до прибытия русских. Тогда, быть может, все закончится лишь обменом несколькими очередными грозными дипломатическими нотами. Это в том случае, если русские и немцы до сих пор ничего не подозревают, и британская операция по «взятию в залог» Формозы застанет их врасплох.

В сердце адмирала теплилась надежда на подобный исход событий. Как-никак был обеспечен высочайший уровень секретности, и об истинном содержании шифрованных телеграмм, поступавших из Адмиралтейства, был осведомлен только он сам и его личный шифровальщик. Всем же остальным приказ первого лорда Адмиралтейства будет зачитан только на подходе к Тайбею в ночь перед высадкой. Такой подход должен обеспечить спокойствие среди склонных к бунтам британских матросов и увеличить шансы на успех операции. Если же секретность и была нарушена, то, разумеется, не здесь, а в Лондоне. И если в Берлине с Петербургом знали о готовящейся операции, то вице-адмирал Джерард Ноэль мог заранее считать себя покойником. Если его не убьют в бою русские или немцы, то потом, по возвращении на родину, его отдадут под суд свои же, якобы за самовольство. А на самом деле за неудачу.

Адмирал помнил, как в Лондоне отреагировали на провал операции с нападением крейсера «Тэлбот» под командованием бедняги Бейли на русский корабль-призрак. После провала той авантюры козлом отпущения сделали кэптена Бейли и майора Мак-Кейна, якобы «самовольно напавших на корабль под Андреевским флагом».

Вмешиваясь в соглашение трех императоров о передаче права собственности на остров Формоза, британское правительство начало крайне рискованную политическую игру, которая, в случае неудачи, могла привести к катастрофическим последствиям.

Малейшая утечка информации – и у Формозы британцев будет ждать русско-германская военно-морская засада, а варианта «пройти мимо» в полученных из Адмиралтейства инструкциях предусмотрено не было. Приказы же начальства положено исполнять. За нарушение уставов и инструкций в британском флоте, случалось, вешали и заслуженных адмиралов. Но времена нынешние уже не такие суровые, как были когда-то. Хотя ослушников лордов Адмиралтейства ждали немалые неприятности.

Что ж, трусом британский адмирал не был, и в случае чего предпочел бы славную гибель в морском сражении позору судилища. Чему быть – того не миновать. Никто из людей, по доброй воле ставших морскими офицерами, не намеревался жить вечно. Ни во времена славного адмирала Нельсона, ни сейчас. При этом вице-адмирала Ноэля как-то особо не волновал тот факт, что вместе с ним погибнут британские моряки, и пойдут на дно корабли, несущие на своих мачтах «Юнион Джек». Как говорят в таких случаях в Роял Нэви: «У короля много».

Застилая горизонт черным угольным дымом, британская эскадра из Вэйхавэя шла на войну, и не заметить ее мог только слепой. Вперед – и только вперед!

Но даже просоленный морем адмирал, сплевывающий с губ брызги океанской волны, не догадывался, что все обстоит намного хуже его ожиданий. Еще до выхода из базы британцы были, как написано в Библии: «взвешены, измерены и приговорены…» Словом: «Мене, текел, упарсин».

17 (4) апреля 1904 года, раннее утро.

Корея, внешний рейд порта Фузан

На внешнем рейде корейского порта Фузан было тесно и оживленно. Русская эскадра развела пары и приготовилась выбирать якоря. Краса и гордость императорского флота, Первая Тихоокеанская эскадра, снова была в полном сборе. Только быстроходные «Аскольд», «Новик» и «Боярин» несли дозорную службу в окрестностях островов Рюкю, опираясь на новую передовую военно-морскую базу на острове Окинава. Там же в порту Наха находился и эсминец из будущего «Адмирал Ушаков», а также все четыре больших десантных корабля с приписанной к ним техникой и десантом.

Туда же заблаговременно были переведены из Порт-Артура и все большие миноносцы. Первый отряд миноносцев под командованием капитана 1-го ранга Матусевича состоял из четырех кораблей германской постройки типа «Кит», пяти миноносцев французской постройки типа «Форель» и одного чистокровного британца с грозным названием «Боевой». Замыкал строй самый быстрый корабль эскадры, трофей китайского похода, миноносец германской постройки «Лейтенант Бураков». Туда же отправился и второй отряд из Порт-Артура, укомплектованный дюжиной миноносцев типа «Сокол», постройки Невского завода.

Командование вторым отрядом было неожиданно поручено кавторангу Колчаку, только-только получившему этот чин. Едкий, самовлюбленный, обидчивый и в то же время, несомненно, талантливый и отважный морской офицер, он неожиданно получил среди офицеров эскадры прозвище «Маленький адмиралъ», сорвавшееся однажды с чьего-то острого языка. А может, это потомки пустили самоходную мину, о том ведает только сам Бог. В любом случае, как это обычно бывает среди русских людей, прилипло это прозвище так крепко, что с ходу и не отдерешь. Впрочем, назначение свое Колчак воспринял как должное и со всей своей кипучей энергией погрузился в дела вверенного ему отряда миноносцев.

Это назначение стало возможным благодаря целой лавине кадровых перемещений, начавшейся с момента откомандирования капитана 1-го ранга Вирена в распоряжение морского ведомства. Взамен него на «Баян» был назначен кавторанг Эссен с «Новика», командовать «Новиком» вместо Эссена перевели кавторанга Иванова с «Гайдамака». А на никому не нужный устаревший минный крейсер «Гайдамак», передаваемый Пограничной страже, был назначен кавторанг Гинтер, освобожденный от командования вторым отрядом миноносцев. И на его освободившееся место назначен «маленький адмиралъ» Колчак.

Таким образом, за исключение каперанга Вирена, выведенного за скобки, каждый офицер получил должность, соответствующую его личному темпераменту.

Перед выходом в поход на Формозу все миноносцы обоих Порт-Артурских отрядов прошли экстренную модернизацию. Силами команд с них были сняты все бесполезные в бою 47-мм и 37-мм пушки, а взамен установлено еще по одному 76-мм орудию и по паре пулеметов «Максим» – оружию достаточно грозному и эффективному при проведении досмотра гражданских судов. Пушки были позаимствованы у двух «сонных богинь» – крейсеров «Диана» и «Паллада», сестричек известной «Авроры», участие которых в боевых действиях не предусматривалось. А пулеметы сняли с марсовых площадок крейсеров и броненосцев, где они во время боя были абсолютно бесполезны.

Сейчас на рейде Фузана густо дымили трубами пару дней назад пришедшие из Порт-Артура отремонтированные новейшие эскадренные броненосцы «Цесаревич» и «Ретвизан». Рядом с ними готовились к выборке якорей ветераны минувшей войны, броненосцы «Петропавловск», «Полтава», «Севастополь», «Победа» и «Пересвет».

Крейсерский отряд при эскадре состоял из броненосных крейсеров «Рюрик», «Громобой», «Россия» и «Баян», а также бронепалубных «Богатырь» и «Варяг». Русский флот на Тихом океане сейчас находился на пике своего могущества, а матросы и офицеры были полны уверенности в своих силах и, как пишут в газетах, неустанно повышали боевое мастерство.

Рядом с кораблями Первой Тихоокеанской эскадры РИФ готовились к походу корабли, прибывшие из будущего: ракетный крейсер «Москва», авианесущий крейсер «Адмирал Кузнецов», БПК «Североморск», сторожевые корабли «Сметливый» и «Ярослав Мудрый».

Для некоторых из них поход к Формозе станет началом большого пути вокруг материка – из Тихого океана в Балтийское море. Поэтому транспорт «Колхида» и учебные корабли «Смольный» и «Перекоп» тоже должны были присоединиться к эскадре. Ударный отряд русского флота был готов и к дальнему походу.

Танкеры «Иван Бубнов», «Дубна», «Лена» и морской буксир МБ-304 еще 12 апреля снялись с якоря, чтобы, соединившись с германским крейсером «Герта», направиться в дальний путь к Суматре. Еще один германский крейсер – «Кайзерин Августа» – находился сейчас тут же, на внешнем рейде Фузана. На его мачте, помимо военно-морского флага Германской империи, развевался и личный вымпел капитана цур зее фон Труппеля, ставшего недавно временным наместником в Азиатско-Тихоокеанском регионе по указу императора Германии Вильгельма Второго.

Сам же фон Труппель в данный момент находился в адмиральской каюте крейсера «Москва», где обсуждались последние детали предстоящей операции.

Легкий утренний бриз еле заметно шевелил занавеской у отдраенного по случаю весны иллюминатора. За круглым столом сидели пять человек и уже привычно творили историю. Контр-адмирал Ларионов и его начальник штаба капитан 1-го ранга Иванцов были гладко выбриты. В отличие от них, вице-адмирал Алексеев и его начальник штаба контр-адмирал Витгефт щеголяли большими бородами, делавшими их похожими на древних викингов. Даже Оскар фон Труппель имел на лице растительность – его воинственно загнутые вверх усы делали капитана цур зее похожим на императора Вильгельма II.

Как символ новых нынешних времен, на переборке висели два портрета: оставшегося далеко-далеко, за временным барьером президента Путина и императора Михаила II в камуфляже, тельнике и с маленьким белым крестиком Георгия IV степени на груди.

– Господа, – начал наместник Алексеев, обведя всех присутствующих властным взглядом, – британцы все-таки решились на авантюру. Пора и нам принять окончательное решение. Долго разговаривать тут не о чем – все уже обсуждалось много-много раз. Но главное слово сейчас за капитаном цур зее фон Труппелем – ведь это именно его императора эти наглые британцы собираются обокрасть среди бела дня.

Говорил Евгений Иванович из уважения к присутствующему здесь союзнику на довольно хорошем немецком языке. Да и как не выучить немецкий язык морским офицерам, если чуть ли не треть кораблей русского военного флота были построены на верфях Германской империи, а как минимум четверть доблестного русского морского офицерства была по происхождению остзейскими немцами.

– Да, да, – хрипло сказал фон Труппель, – мой император уже все решил. Соглашение о передаче Формозы Германской империи должно быть исполнено в полном объеме. А британцы, эти попиратели всех международных норм и законов, должны быть строго наказаны. Германия не хочет войны, но она предупреждает, что не простит никому нанесенного ей оскорбления. Надеюсь, в Лондоне это тоже понимают и отдают себе отчет в том, чем может закончиться их авантюра.

– К сожалению, – сказал контр-адмирал Ларионов, внимательно слушавший фон Труппеля, – по данным нашей разведки, в инструкциях, полученных адмиралом Ноэлем из Адмиралтейства, нет такого варианта «мирно пройти мимо». – Сергей Петрович, – обратился он к своему начальнику штаба, – доложите, пожалуйста, коллегам обстановку на текущий момент.

Капитан 1-го ранга Иванцов подошел к висящей на стене карте и раздернул шторки, закрывавшие ее до поры до времени.

– По данным авиаразведки, – сказал он, – эскадра вице-адмирала Ноэля в настоящий момент находится вот здесь, – Иванцов показал указкой место на карте, – это примерно в ста двадцати милях восточнее Циндао. Она движется на юг со средней эскадренной скоростью восемь узлов. Соединение тормозят устаревшие пароходы с войсками и военным имуществом эвакуируемой военно-морской базы. Ожидаемое время прибытия в район проведения операции – ночь с 20-го на 21 апреля по григорианскому календарю, или же, соответственно, ночь с 7-го на 8 апреля по календарю юлианскому. Начало операции по захвату Формозы следует ожидать на рассвете двадцать первого числа. Но не стоит исключить и попытку ночной высадки.

Также в порту Гонконга отмечено скопление транспортных пароходов, в количестве вполне достаточном для перевозки значительного воинского контингента. Если эскадренная скорость этого соединения будет такой же, как и у эскадры адмирала Ноэля, то тогда оно должно покинуть Гонконг или завтра вечером, или в крайнем случае послезавтра утром.

Контр-адмирал Витгефт утвердительно кивнул.

– Спасибо, Сергей Петрович. Итак, все сходится. Британцы сделали первый ход. Но и у нас тоже всё готово. Отряд крейсеров и миноносцев, базирующийся сейчас на Окинаве, следуя к цели экономической скоростью, достигнет окрестностей Тайбея примерно за сутки. В то же время, для основной части эскадры, собранной в Фузане, потребуется на переход экономической скоростью семьдесят часов, то есть почти трое суток, – он посмотрел на адмирала Алексеева. – Пора начинать, Евгений Иванович?

Наместник Алексеев вопросительно посмотрел на своего германского коллегу.

Оскар фон Труппель правильно понял этот немой вопрос и сказал:

– Еще 12 апреля я отправил в Тайбей передовую команду на транспортах в сопровождении крейсеров «Виктория Луиза», «Фрея», «Винета» и «Ганза». Как только закончится наша встреча, я сам поспешу туда на крейсере «Кайзерин Августа». Рассчитываю быть на месте ровно через сорок восемь часов. Мой император считает, и я с ним в этом полностью согласен, что с британцами, утратившими даже само понятие о чести и порядочности, общаться теперь можно только посредством огня и острого меча. Только так и никак иначе, господа.

Адмиралы Ларионов и Алексеев, переглянувшись, кивнули. И наместник императора российского на Дальнем Востоке торжественно произнес:

– Вильгельм Карлович, распорядитесь дать сигнал, чтобы начали подъем якорей. И с Богом, – вице-адмирал Алексеев размашисто перекрестился. – Теперь я вижу, что Он сперва лишил британцев последнего остатка разума, а потом решил покарать их же нашими руками. Да будет так!

18 (5) апреля 1904 года, утро.

Япония, Токио, дворец императора «Кодзё»

Присутствуют:

Мацухито – император Японии;

Ито Хирабуми – премьер-министр Японской империи;

Ямагата Аритомо – начальник Генерального штаба Японии;

Хейхатиро Того – бывший командующий объединенным флотом

Бамбуковые стены зала дворца были раздвинуты в стороны, и прямо отсюда можно было наблюдать буйство отцветающей сакуры. Время, когда можно было любоваться нежно-розовым великолепием цветущих деревьев, подходило к концу. И это событие каждый год напоминало японцам о бренности жизни. Кружащиеся и медленно опускающиеся на землю лепестки говорили о том, что даже самая пронзительная красота в этом мире конечна.

Созерцая отцветающую сакуру, император Мацухито размышлял. Он пережил и повидал многое. За годы его правления Япония, пережив гражданскую войну, превратилась из средневековой феодальной страны в промышленно развитую державу. Были на этом пути и победы и поражения, но, в общем, у него тогда все получилось. Преодолев внутреннюю феодальную раздробленность, император Мацухито сначала присоединил полунезависимое княжество Цусима, потом установил контроль над зависимым до того от Пекина королевством Рюкю и, уже напоследок, нанес Империи Цин сокрушительное поражение в 1895 году. После захвата Формозы ему грезились Корея, Маньчжурия и собственно континентальный Китай.

Казалось, что будущее Японской империи ясное и безоблачное. Ведь она уже имела современную промышленность, а также лучшие в Азиатско-Тихоокеанском регионе армию и военный флот.

Поражение от России, имевшее все признаки божественного вмешательства, казалось, поставило крест на будущем Японской империи. Потом к императору Мацухито пришло осознание того, что это не тупик, не конец пути, а только крутой поворот, который надо пройти, не теряя собственного достоинства и уверенности в собственных силах. Помогла ему и дочь Масако, принесенная им, как ему тогда казалось, в жертву и отданная в жены брату русского властелина.

Император улыбнулся. В народе считают принцессу Масако народной героиней, добровольно отдавшей себя в жертву западному демону ради спасения страны Ниппон. И даже если это далеко не так, то пусть считают. Это поможет объединить нацию перед тем, что Японии еще предстоит совершить. Император Мацухито уже отдал приказ соответствующим службам не пресекать такие слухи, а всячески их поддерживать и аккуратно направлять. Все-таки легче вести коня в том направлении, в каком он сам хочет идти.

От размышлений императора отвлек адъютант, бесшумно появившийся в зале. Это был совсем еще молодой офицер, преданный своему повелителю, и взятый во дворец за древность рода и за храбрость, проявленную им во время короткой, но бесславной кампании в Корее. Он был тяжело ранен, контужен, в бессознательном состоянии попал в плен к русским, откуда отпущен по ранению сразу же после заключения мирного договора. Он обратился к императору за разрешением сделать харакири, для того чтобы смыть неизгладимый позор. Но, вместо этого был награжден, обласкан и взят во дворец.

– Ваше величество, – сказал адъютант, почтительно склонившись перед императором, – вас нижайше просят принять премьер-министр Империи господин Ито Хиробуми, начальник генерального штаба армии генерал Ямагата Аритомо и бывший командующий объединенным флотом, вице-адмирал Хейхатиро Того.

– Пусть войдут, – едва заметно кивнул император Мацухито.

– Будет исполнено, ваше величество, – сказал адъютант, снова низко поклонился и тихо вышел.

Почти сразу же после его ухода в залу так же тихо вошли высшие военные чины империи, прибывшие на аудиенцию к своему монарху. Единственным из присутствующих, кто еще не удостоился почетного титула «гэнро», был скособоченный и страшно исхудавший, опирающийся при ходьбе на резную трость, адмирал Того, едва выживший после ранения, которое он получил в бою у Порт-Артура с кораблями-демонами.

– Ваше величество, – почтительно поклонившись императору, сказал Ито Хиробуми, – мы просим извинения за то, что отвлекаем вас от церемонии ханами. Но дела, которые привели нас к вам, не терпят отлагательства.

– Ничего страшного, господа, – кивнул император Махухито, – сакура уже заканчивает свое цветение, и это зрелище способно подготовить нас и к самым неприятным известиям. Разумеется, я выслушаю вас, но сперва давайте вместе отдадим должное красоте священного дерева наших предков.

Пришедшие на аудиенцию почтенно склонились перед императором, и на какое-то время в зале царила звенящая тишина, прерываемая только беззаботным щебетанием птиц, которым не было никакого дела до людских проблем и забот.

Минут через пять император чуть заметно кивнул и, не поворачивая головы, произнес:

– Слушаю вас, господа?

– Ваше величество, – сказал премьер-министр Ито Хиробуми, – к нам поступили вполне достоверные сведения о том, что британский флот вышел из Вейхайвея в направлении Формозы.

– Очень хорошо, – кивнул император Мацухито. – То есть хорошо то, что вы знаете об этом. А не то хорошо, что британцы все же решились ограбить своего бывшего союзника. Что же русские и германцы?

– Ваше величество, – ответил маркиз Ито Хиробуми, – сутки назад русский флот, стоявший на внешнем рейде Фузана, внезапно снялся с якорей и в полном составе отправился к Формозе. С другой стороны, ваше величество, по восстановленному кабелю от губернатора острова Формоза поступила телеграмма о том, что вчера вечером в порт Даньшуй, находящийся в устье одноименной реки и являющийся пригородом столицы Формозы Тайхоку, вошло несколько германских военных и транспортных кораблей с передовыми частями колониальной полиции и временной администрации на борту.

Я взял на себя смелость отдать распоряжение о немедленном начале процедуры передачи острова и, объявив переходный период, поднять на всех административных зданиях по два флага – Японской и Германской империй. Правительство императора Вильгельма отнюдь не торопит нас с завершением этой процедуры. Важно было только начать ее до прибытия британских кораблей.

– То есть получается что-то вроде кондоминиума, – кивнул император Мацухито, – вещь ранее у нас не встречавшаяся. Теперь, помимо нашего соглашения с русскими, нас оберегает еще и то, что британцы никак не смогут вторгнуться на Формозу, не нанеся при этом смертельного оскорбления германскому императору. Маркиз, и кто же автор этой хитроумной комбинации, достойной награждения орденом Хризантемы?

– К сожалению, не я, – склонил голову Ито Хиробуми, – этот ход нам с немцами подсказал адмирал Ларионов. Он считает, что таким образом британцы не только потерпят поражение, но и станут агрессорами с точки зрения европейской дипломатии.

– Очень хорошо, – удовлетворенно сказал император Мацухито, – что мы больше не воюем с эти королем демонов. Теперь, господа, я хотел бы знать ваше мнение – каким будет исход столкновения русских и немцев с британцами. Аритомо-сан, вы наш самый опытный военачальник. Что будет, если британцы все же сумеют высадиться на острове Формоза?

Генерал Аритомо не спеша встал и расправил плечи.

– Гарнизон Формозы, – сказал он, – состоит из ополчения, на вооружении которого оружие двадцатилетней давности. Говорят, что в некоторых ротах имеются даже игольчатые ружья систем Дрейзе и Карле. Япония – бедная страна, и все наши ресурсы шли на вооружение и укомплектование первых трех армий, предназначенных для боевых действий в Корее.

Германская колониальная полиция тоже малочисленна, хотя и вооружена значительно лучше наших ополченцев. Но вместе они смогут оказать британским войскам лишь символическое сопротивление. Все дело в том, что на Окинаве у русских находится вместе с быстроходными десантными кораблями бригада морской пехоты полковника Бережного, подчиненная адмиралу Ларионову. После их прибытия британцам придется иметь дело с прекрасно вооруженными, обученными и отважными солдатами-демонами.

А это такое «удовольствие», которое я не пожелаю и злейшему врагу. В самом начале нашей войны с русскими эта часть, даже еще не усиленная местными матросами с русских кораблей, разгромила наши десанты в Чемульпо, Сеуле и Фузане. Если русские бросят в бой бригаду полковника Бережного с его головорезами, то я не сомневаюсь в скором разгроме британцев.

– Спасибо, Аритомо-сан, – кивнул император. – А теперь я хотел бы услышать мнение вице-адмирала Того по поводу боеспособности русской и британской эскадр.

Адмирал попытался было встать, но император сделал жест, чтобы тот оставался на своем месте.

– Сидите, уважаемый Хейхатиро-сан, – сказал Мацухито, – сидите… Мы знаем – что вы были тяжело ранены в бою. Мы и так сможем выслушать ваше мнение.

– Спасибо, ваше величество, – сказал адмирал, – иногда я удивляюсь – как мне удалось остаться в живых. Ведь тогда, когда по нам ударила ракета с корабля-демона, на мостике «Микасы» погибли почти все находившиеся там офицеры. Но сейчас, как и тогда, главным было не это. Должен сказать вам, ваше величество, что русский флот на Тихом океане сейчас превосходит британскую эскадру.

Во-первых, он численно больше. Против трех «Канопусов», имеющихся в линии у адмирала Ноэля, у адмирала Алексеева в наличии три «Полтавы», «Ретвизан» и «Цесаревич». А против одного «Центуриона» – сразу два «Пересвета».

Во-вторых, на русских кораблях стоит более совершенная артиллерия с более длинноствольными орудиями. Длина ствола главного калибра на «Канопусах» – тридцать пять калибров. А на всех русских броненосцах – сорок калибров.

В-третьих, русские команды по подготовке и боевому духу сейчас находятся на пике формы. Мне было с ними нелегко, когда они только-только снялись со своего боевого резерва. А сейчас они ничем не уступают, а может, даже и превосходят наших моряков Первой эскадры в самом начале войны. Три месяца сплошных учений – это большое дело.

В-четвертых, если адмирал Алексеев и не блещет флотоводческими талантами, а по сути является гениальным организатором, то его коллега, адмирал Ларионов, напротив, способен, войдя в состояние, близкое к саттори, найти единственно верное решение и разгромить врага с минимальными потерями.

Я беседовал с ними обоими и могу повторить ваши слова о том, что для нас большое счастье, что мы с ними больше не воюем. Не стоит забывать и про мощь кораблей-демонов. Они не слишком часто ее демонстрируют. Но когда это случается, эффект бывает ужасающим. Думаю, что с учетом всего сказанного, у британцев не дойдет дело даже до высадки на берег. Их уничтожат значительно раньше.

– Спасибо, адмирал, – кивнул император Мацухито, – если русские разгромят британцев, то это будет для нас знаком того, что боги не оставили страну Ниппон, и мы стоим на верном пути. А сейчас давайте посидим и посмотрим на то, как цветет сакура, при этом сохраняя достоинство, и очистив душу от бренных мыслей.

20 (7) апреля 1904 года, утро.

Суматра, Палембанг. Река Муси, нефтяной терминал компании «Датч Шелл»

Доступ морских судов к гавани Палембанга, расположенной на реке Муси в восьмидесяти шести километрах от ее устья, возможен был только во время прилива, когда поднявшаяся морская вода подпирает течение реки и увеличивает глубину фарватера. Обычная высота прилива – полтора-два метра – этого вполне достаточно для того, чтобы крупнотоннажные суда могли свободно пройти по реке.

Ранним утром 20 апреля вместе с утренним приливом вверх по реке поднимался небольшой караван, состоящий из трех танкеров, несущих на мачтах торговые флаги Германской империи. Суда конвоировал крейсер 2-го ранга «Герта» германского колониального флота, что было совсем не лишним в эти смутные времена.

Пусть королевство Нидерландов и придерживалось строгого нейтралитета в грядущем конфликте Англии с Русско-Германским союзом, но находящаяся поблизости от Суматры британская военно-морская база в Сингапуре все же несла определенную угрозу для русских и германских торговых судов. История английского флота началась с пиратства, и британские корабли запросто могли заняться тем же, чем промышляли когда-то их предки.

Наличие вооруженного эскорта под германским флагом заставило бы любого британского капитана как следует подумать, прежде чем предъявлять какие-либо претензии каравану, состоящему из танкеров «Иван Бубнов», временно ставшего «Вулканом», «Дубны», переименованной в «Кристину», и «Лены», получившей имя «Элеонора».

Контракт между компанией «Роял Датч» и военно-морским флотом Германии был обеспечен безотзывным аккредитивом Дрезднер-банка и предусматривал приобретение двухсот пятидесяти тонн натуральных смазочных масел, тысячи тонн керосина, двух тысяч тонн газойля, который тогда считался отходами производства, а потому практически ничего не стоил. Ну, и семнадцать тысяч тонн мазута и сырой нефти в той пропорции, в которой нефтеперерабатывающий завод в Палембанге сможет обеспечить поставку мазута.

В сумме получались как раз те самые двадцать тысяч тонн, о которых первоначально шла речь при разговоре капитана 1-го ранга Иванцова и капитана цур зее фон Труппеля. Коммерческой стороной дела и организацией процесса поставки топлива занимался весьма пронырливый молодой человек по имени Курт Отто Линдеманн, рекомендованный Оскаром фон Труппелем. Именно он взял на себя все хлопоты, решил вопрос с оплатой и сделал так, что для нефтеперегонного завода в Палембанге этот контракт стал срочным и внеочередным.

Была задержана отгрузка продукции всем остальным покупателям. И вот уже неделю завод работал только на немецкий заказ, заполняя мазутом и газолином все свободные емкости. Дело в том, что до этого продукты сии считались отходами и просто сжигались. Возможность продать этот «мусор» за живые деньги привела голландцев в восторг.

Но герр Линдеманна был не только и не столько коммерсантом. Будучи кадровым офицером германской военно-морской разведки, во время проведения этой операции он должен был внимательно присмотреться как к своим русским союзникам, так и к голландским Ост-Индским колониям. Кайзера Вильгельма весьма встревожило то, что Германская империя, как оказалось, не располагала собственными источниками сырой нефти. А информация о том, что именно нефть станет основным сырьем для экономики XX века, подтвердилась с появлением пришельцев из будущего.

Мало того что месторождений нефти не было на территории самого Рейха, она в сколь-нибудь серьезных количествах отсутствовала и в прилегающих к Германии регионах. Наиболее богатой этим ресурсом из соседей оказалась бывшая союзница Германии Австро-Венгрия. Немного в Австрии, немного в Словакии, немного в Венгрии. Но это все крохи. Хотя и достаточно на первое время. К тому же, после подписания союзного договора между Россией и Германией, отношения между Рейхом и Австро-Венгрией резко ухудшились.

Кроме Австрии, ближайшие к Германии крупные месторождения нефти находились в Румынии. В Плоешти нефть добывали почти уже полвека. Кайзер помнил, что румынским королевством правил Кароль I, в молодости носивший имя Карла Эйтеля Фридриха Людвига фон Гогенцоллерн-Зигмарингена. Отцом румынского монарха был князь Карл-Антон Гогенцоллерн-Зигмаринен, бывший одно время министром-президентом Прусского королевства. Румынский король закончил военную академию в Берлине, был прусским офицером и участвовал в войне с Данией в 1864 году.

Но Румыния во многом зависела от своих соседей. А также от государств, предоставивших ей кредиты, по которым следовало расплачиваться. Одним из таких государств была Франция, которая могла заставить Румынию отказать Германии в поставках нефти.

Ну и, конечно, Россия – страна, у которой были Бакинские нефтепромыслы, дававшие прекрасную и дешевую нефть. Идея совместного русско-германского трансъевропейского нефтепровода, о которой было доложено кайзеру, очень понравилась Вильгельму. Ну, любил германский император всё монументальное…

Нефтепровод с поэтическим названием «Дружба», конечно, стоил бы немалых денег, и строительство его продолжалось бы не один год. Но, с другой стороны, ведь построили же русские всего за восемь лет трансконтинентальную железную дорогу протяженностью более десяти тысяч километров. Проект выглядел экономически взвешенным и сулящим всем его участникам немалые барыши.

Бурно развивающаяся германская экономика с каждым днем будет требовать все больше и больше нефти. Кайзер подозревал, что стоит германским промышленникам войти во вкус нефтяного бизнеса, как потребление этого ресурса возрастет в десятки, если не в сотни раз.

Адмирал Тирпиц уже ставил перед кайзером вопрос о переводе строящихся крупных германских кораблей на жидкое топливо. Еще немного, и уголь станет уделом домашних каминов и городских электростанций. Даже с железной дороги его грозит вытеснить ныне почти бесполезный газолин. Так что для Германии оборотной стороной медали являлась нарождающаяся нефтяная зависимость от России, из-за которой разрыв или даже просто осложнение отношений с Петербургом могли стать для немецкой промышленности экономическим самоубийством. А значит, решили в Берлине, российским поставкам заранее надо было искать достойную альтернативу.

Именно поэтому Голландская Ост-Индия как раз и стала для Германской империи тем лакомым куском, который кайзеру так захотелось присвоить. Путь обычной экономической экспансии для германского капитала в голландских колониях был закрыт, поскольку на их территории мог действовать только голландский капитал.

Чуть позже, перед Первой мировой войной, «Роял Датч Шелл» отошла от непосредственной деятельности по добыче, переработке и транспортировке нефти, превратившись в холдинговую компанию, контролирующую бизнес через владение акциями. При этом она выделила свой добывающий и перерабатывающий нефть бизнес в находящуюся в голландской юрисдикции Батавскую нефтяную компанию с капиталом в триста миллионов флоринов. А зарегистрированная на Туманном Альбионе Англосаксонская нефтяная компания с капиталом в двадцать пять миллионов фунтов стерлингов ведала в холдинге вопросами транспорта, хранения, распределения и продажи нефти и нефтепродуктов.

Германским деловым кругам уже вскружили голову годовые дивиденды «Роял Датч», составлявшие обычную в тогдашнем нефтяном бизнесе цифру в сорок процентов от объема капитала. Резкое укрепление позиций Германии на внешнеполитическом поле обещало в будущем и более агрессивную внешнюю политику, которая еще больше должна была укрепить немецкие позиции.

Но это все будет позже. А пока в утреннем тумане огромные танкеры под германским торговым флагом, но с русской командой, подходили к наливным терминалам Палембанга. Начинался новый день, который станет решающим для обеспечения рывка русской эскадры с Тихого океана в Атлантику.

21 (8) апреля 1904 года, после полуночи.

Окрестности острова Формоза

Русская броненосная эскадра подошла к северной оконечности Формозы в час пополуночи и встала на якоря в четырех милях северо-западнее порта Цзилун, расположенного на северной оконечности острова. При этом длинный, выдающийся в море мыс Дун-Ао прикрывал стоящие на якорях корабли от обзора со стороны Формозского пролива.

Еще раньше, в полдень 20 апреля, на эту же якорную стоянку подошла оперативная группа «А» под командованием контр-адмирала Рейценштейна из состава Окинавского отряда: броненосный крейсер «Баян», бронепалубные крейсера 1-го и 2-го рангов «Варяг», «Аскольд», «Новик», «Боярин», оба отряда миноносцев, а также все четыре БДК с бригадой морской пехоты полковника Бережного на борту.

Вторая половина крейсеров Окинавского отряда, именуемая оперативной группой «Б», направилась на юг, в обход Формозы. В подчинении у контр-адмирала Иессена находился в полном составе бывший Владивостокский отряд крейсеров: броненосные крейсера «Россия», «Громобой», «Рюрик», бронепалубный крейсер «Богатырь», а также переименованные в крейсера 1-го и 2-го ранга корабли из будущего: эсминец «Адмирал Ушаков», большой противолодочный корабль «Североморск» и сторожевые корабли «Сметливый» и «Ярослав Мудрый».

Задача, поставленная командованием контр-адмиралу Иессену, была проста. К утру 21 апреля группа «Б» должна была обогнуть остров Формоза со стороны Тихого океана и севернее или, в зависимости от обстановки, южнее Пескадорских островов перехватить и уничтожить гонконгское десантное соединение англичан. Для удобства связи и управления контр-адмиралу Иессену было приказано держать свой флаг на «Североморске». При этом командир эсминца «Адмирал Ушаков» капитан 1-го ранга Иванов становился младшим флагманом группы.

Наведением корабельной группы адмирала Иессена на цель занимались скрытно следующая за англичанами по пятам ДЭПЛ «Алроса» и воздушные разведчики с «Адмирала Кузнецова». Адмиралы русского флота учились работать в обстановке, когда им был известен каждый шаг противника и больше не надо надеяться на любимый русский «авось». Кроме того, при использовании «Ярослава Мудрого» и «Сметливого» в качестве головного дозора фактически к нулю сводился риск загнать корабли на скалы, отмель или не выявленное минное поле. К моменту прибытия броненосного отряда к порту Цзилун группа «Б» уже миновала маленький островок Самасана и взяла прямой курс на южную оконечность острова Формоза.

Тем временем, по данным воздушной разведки с «Адмирала Кузнецова», оба английских соединения продолжали свое неспешное движение на скорости около восьми узлов навстречу друг к другу вдоль китайского материкового берега в виду ориентиров и маяков.

Выслав в ночной дозор крейсер «Баян» и миноносцы первого отряда, наместник Алексеев, положившись на радары ракетного крейсера «Москва», приказал всем командам, за исключением механических чинов, отдыхать, неся обычные ночные вахты. Старшим и младшим инженер-механикам, трюмным машинистам и прочим механическим чинам до наступления утра было велено проверить все свое хозяйство, чтобы по первой же команде быть готовыми дать полный ход и держать его ровно столько, сколько будет необходимо для ведения боя.

Военный совет на борту ракетного крейсера «Москва», на котором должны были присутствовать все командиры кораблей 1-го ранга, был назначен на пять часов утра, примерно за три с половиной часа до начала основной фазы того, что позже назовут «Инцидентом при Формозе».

21 (8) апреля 1904 года. 05:00.

Адмиральский салон ракетного крейсера «Москва». Военный совет

Присутствуют:

наместник ЕИВ на Дальнем Востоке вице-адмирал Евгений Иванович Алексеев; командующий Особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов; начальник военно-морского штаба наместника контр-адмирал Вильгельм Витгефт; начальник штаба особой эскадры капитан 1-го ранга Иванцов Сергей Петрович; младший флагман броненосной эскадры контр-адмирал Молас Михаил Павлович; командир группы крейсеров «А» контр-адмирал Рейценштейн Николай Карлович; командир РК «Москва» капитан 1-го ранга Остапенко Василий Васильевич; командир ЭБР «Петропавловск» капитан 1-го ранга Яковлев Николай Матвеевич; командир ЭБР «Севастополь» капитан 1-го ранга Сарнавский Владимир Симонович; командир ЭБР «Полтава» капитан 1-го ранга Успенский Иван Петрович; командир ЭБР «Цесаревич» капитан 1-го ранга Иванов Николай Михайлович; командир ЭБР «Ретвизан» капитан 1-го ранга Щенснович Эдуард Николаевич; командир ЭБР «Пересвет» капитан 1-го ранга Бойсман 1-й Василий Арсеньевич; командир ЭБР «Победа» капитан 1-го ранга Зацаренной 1-й Василий Максимович; командир крейсера 1-го ранга «Аскольд» капитан 1-го ранга Грамматчиков Константин Александрович; командир крейсера 1-го ранга «Варяг» капитан 1-го ранга Руднев Всеволод Федорович; командир 2-го отряда миноносцев капитан 2-го ранга Колчак Александр Васильевич

Отсутствуют по причине нахождения в дозоре:

командир крейсера 1-го ранга «Баян» капитан 1-го ранга Эссен Николай Оттович; командир 1-го отряда миноносцев капитан 1-го ранга Матусевич Николай Александрович

Военный совет открыл сам наместник Е.И.В. вице-адмирал Евгений Иванович Алексеев.

– Господа адмиралы и офицеры, – сказал он, поглаживая свою роскошную бороду, – большой драки с британцами, похоже, нам уже не избежать. По данным воздушной разведки, полчаса назад британская эскадра адмирала Ноэля, находившаяся на траверзе Фучжоу, совершила поворот и легла на курс ист-ист-саус. Часам к восьми утра будут уже видны их дымы, а около девяти или десяти часов уже и сами господа англичане.

– Гм, – сказал адмирал Витгефт, – Евгений Иванович, а можем мы рассчитывать на помощь наших друзей из эскадры адмирала Ларионова?

– Вильгельм Карлович, – ответил Алексеев, – наш флот превосходит британскую эскадру по всем параметрам, так что адмирал Ларионов обещал пока воздержаться от применения своих адских орудий. По крайней мере, пока мы не попадем в трудную ситуацию. Хотя такого быть не должно – наши корабли превосходят противника числом, качеством своей артиллерии, а также боевым духом и выучкой команд. Кроме того, адмирал Ларионов предложил один новый интересный тактический прием, который англичане от нас не ожидают. И поскольку, как говорил генералиссимус Суворов: «Каждый воин должен понимать свой маневр», то… Прошу вас, Виктор Сергеевич.

– Евгений Иванович, – усмехнулся контр-адмирал Ларионов, – не такой уж этот прием и новый. В эпоху парусного флота его с большим успехом применял знаменитый русский адмирал Федор Федорович Ушаков. Сергей Петрович, – обратился он к своему начальнику штаба, – давайте сюда вашу схему…

Капитан 1-го ранга Иванцов раскатал на большом столе рулон бумаги с нанесенными на нем контурами берегов и изобатами. Жирными линиями были отмечены возможные курсы противоборствующих эскадр. Красный цвет обозначал англичан, синий – русских, черный – немцев.

– Господа, – сказал адмирал Ларионов, подойдя к схеме, – как мы предполагаем, сражение начнется, скорее всего, со сближения на острых контркурсах. Иначе, в принципе, и быть не может. В самом начале британцы будут идти прямо на Даньшуй курсом в 100–110, наш же броненосный отряд из-за полуострова Талуншан на курсе 290–300 двинется им навстречу.

– Очень невыгодная для нас завязка сражения, – сказал командир «Цесаревича» капитан 1-го ранга Николай Михайлович Иванов, – так как у нас смогут стрелять только носовые башни, а для замыкающих броненосцев противник из-за большого расстояния до цели и вовсе окажется недосягаем.

– Правильно, – кивнул адмирал Ларионов, – поэтому, обогнув полуостров Талуншан, наш броненосный отряд должен будет сделать последовательный поворот на восемь румбов влево, ставя британцев в положение «кроссинг Т». Каждый наш броненосец должен будет индивидуально открывать огонь из главного и среднего калибра по головному кораблю противника, сразу после прохождения поворота.

– Господа, – сказал наместник, – в Фузане в погреба «Цесаревича», «Ретвизана», «Петропавловска», «Полтавы» и «Севастополя» были загружены японские двенадцатидюймовые шимозные фугасы, исходя из расчета сорок выстрелов на ствол. Используйте их в самой завязке сражения. При выходе из строя головного корабля противника сосредоточенный огонь незамедлительно должен быть перенесен на последующий английский корабль в кильватерной колонне. Но самое главное – заставить британского флагмана вывалиться из строя.

– Евгений Иванович, – спросил капитан 1-го ранга Щенснович, – скажите, а что смогут сделать броненосцам фугасные снаряды? Ведь броню они англичанам не пробьют.

Наместник Алексеев кивнул.

– Да, броню броненосца орудия главного калибра способны пробить бронебойными снарядами лишь стреляя практически в упор. Печально, но факт. Разрушительное же воздействие фугасного снаряда, как вы уже имели честь убедиться во время наших сражений с японцами, не зависит от дальности. Все же прочее вам пояснит контр-адмирал Ларионов.

– Все просто, господа, – сказал Ларионов, – кроме всего прочего, японская шимоза отличается высокой зажигательной способностью. А британские корабли еще больше, чем у русских, обременены всяким ненужным деревом. Ведь сегодня мы будем иметь дело с мистером Джерардом Ноэлем, адмиралом и джентльменом и вдобавок редкостным и рутинером. Одну минуту…

Контр-адмирал Ларионов подошел к шкафу и достал из него книгу, из которой торчало множество закладок.

– Господа, – сказал он, – вот слова адмирала Ноэля, сказанные им год назад в Институте соединенных служб британского флота по поводу несогласия с выводами английских корабельных инженеров о крайней перегруженности кораблей предметами, не составляющими неотложной боевой необходимости.

«Я думаю, – сказал он (Джерард Ноэль), – что те, которые не знают, что значит командовать флотом и каковы суть обязанности морских офицеров, страдают тем заблуждением, что полагают, что военное судно даже в военное время непрестанно или, по крайней мере, очень часто находится в бою. Но это большая ошибка. Многие из наших судов даже в военное время могут не быть в бою».

– Да-а-а, господа! – нарушил наступившую после прочтения этой цитаты тишину командир «Варяга» капитан 1-го ранга Руднев, в свое время хорошо познакомившийся с действием японской шимозы, – могу заверить всех присутствующих, что все будет именно так, как сказал Виктор Сергеевич. За двенадцатидюймовые фугасы ручаться не буду – чего не было, того не было. Но восемь, шесть и пять дюймов мы на «Варяге» изучили хорошо. Зажигательные свойства у этой дряни великолепные. Мы просто не успевали тушить пожары, возникающие после попадания японских снарядов. Кроме того, после получаса боя все шлюпки, которые не сгорели, напоминали решето, а вся команда на палубе, включая вашего покорного слугу, была переранена мелкими осколками.

– Именно так всё и было, Всеволод Федорович, – кивнул адмирал Ларионов, – но это далеко еще не всё. Боевой корабль не полностью защищен бронею, у него есть и небронированные места, уязвимые и для фугасных снарядов. Это дымовые трубы и раструбы котельных вентиляторов, сделанные из относительно тонкого листового железа.

Вы помните, что стало с «Микасой», когда мы своей ракетой снесли ему обе трубы. А произошло вот что – значительно снизилась скорость из-за падения тяги в топках и почти полная утрачена боеспособность из-за удушливого угольного дыма, распространившегося по палубе и через котельные вентиляторы заполнившего внутренние помещения. Кроме того, броня даже на броненосных кораблях закрывает отнюдь не всю проекцию борта. Небронированные оконечности корпуса тоже крайне уязвимы для фугасов. Причем особую опасность для живучести представляют собой как нос корабля, так и его корма. Нос опасен в силу набегающего на него потока воды, а корма в силу расположения в ней рулевых устройств и дейдвудов. Японцы не зря с самого начала сделали ставку на фугасные снаряды. Как уже сказал Всеволод Федорович, шимоза – это очень опасная штука.

– Да-с! – сказал контр-адмирал Молас. – А наши умники под Шпицем и вовсе забросили фугасы в пользу своих дурацких облегченных бронебойных снарядов. Для шестидюймовых пушек – это вообще не снаряды, а один смех. Три фунта влажного пироксилина вместо десяти фунтов шимозы у японцев. А ведь весь смысл установки на эскадренные броненосцы орудий среднего калибра, господа, как раз и заключался в разрушении фугасными снарядами небронированных надстроек корабля противника. То есть в том, о чем нам только что толковал Виктор Сергеевич. Орудия, получается, у нас есть, а вот снарядов к ним с нужными свойствами – нет. Бардак-с. Натуральное вредительство!

– У британцев, Михаил Павлович, дела обстоят еще хуже, – усмехнулся контр-адмирал Ларионов, – их снаряды, хоть фугасные, хоть бронебойные, как во времена осады Севастополя в Крымскую войну, снаряжены обычным черным порохом. Тротил, подобно германцам, производить они еще не умеют, наш пироксилин не уважают, а японскую шимозу просто боятся. А с вредительством мы еще разберемся…

– Всё, господа, пора, – подвел итог дискуссии Алексеев. – План предстоящего сражения вам известен. Выходим из-за полуострова Талуншан, потом, поворачивая на юг, делаем британцам «кроссинг-Т» и открываем огонь по флагману. Тут уже британскому адмиралу надо будет думать о повороте, если он, конечно, не решит выбрасываться на берег. Скорее всего, повернут они вслед за нами – на юг, поскольку на севере им делать уже нечего. Как только британский мателот выкатится из строя, немедленно переносите огонь на следующий корабль в линии. Запомните – подранки, если они вышли из боя – это уже дело миноносцев. Крейсерский отряд контр-адмирала Рейценштейна действует против крейсеров противника. На этом военный совет считаю закрытым, – наместник Алексеев перекрестился, – и да помогут нам Господь и японские фугасы!

21 (8) апреля 1904 года, 06:35.

Формозский пролив, 30 миль северо-западнее порта Даньшуй. Британская эскадра вице-адмирала Ноэля. Флагманский броненосец «Глори»

Солнце, собирающееся выглянуть из-за горизонта, красило нежно-розовым светом высокие перистые облака. День обещал быть ветреным. А пока призрачно-серая поверхность моря едва морщилась под свежим дыханием муссона. Густой черный дым из труб британских кораблей относило на левую раковину, где он повисал над морем растрепанной косой. Там, впереди, уже была видна узкая черная полоска острова Формоза. До него оставалось рукой подать.

Вице-адмирал Джерард Ноэль поднялся на мостик флагманского броненосца, находясь в превосходнейшем настроении. Это было его утро. Утро, которое принесет ему славу боевого адмирала и сделает его имя таким же знаменитым, как имена адмиралов Нельсона, Энсона и Фробишера.

А то, стыдно сказать, отслужив в Королевском флоте сорок шесть лет, вице-адмирал Ноэль так по-настоящему ни с кем и не воевал. Не считать же за настоящую войну истребление вооруженных копьями и луками африканских дикарей в 1874 году во время второй войны с Ашанти или охоту в 1896 году на плохо вооруженных греческих повстанцев на Крите. С функциями карателя адмирал Ноэль тогда справился неплохо, за что и был награжден орденом Святых Михаила и Георгия.

Японцы, с которыми предстояло иметь сегодня дело, как показал их опыт сражения с русскими, не слишком далеко ушли от африканских дикарей, раз дали разбить себя. Задача виделась адмиралу несложной – подойти к берегу на дистанцию уверенного поражения целей главным калибром, спустить на воду вооруженные шестифунтовыми пушками паровые катера, дать корабельной артиллерией залп, чтобы всех напугать до полусмерти, а потом, при полном отсутствии противодействия, высадить на берег десант морской пехоты.

Катера при этом смогут подняться вверх по течению реки и помочь морским пехотинцам захватить столицу этого острова. Ничего сложного. К вечеру, заняв телеграфную станцию, можно будет рапортовать в Лондон об успешном выполнении поставленной задачи.

Но едва только адмирал ступил на мостик, как его настроение сразу испортилось. Далеко впереди, почти на самом горизонте, разматывая за собой тоненькие ниточки дыма, наперерез крейсерам головного дозора британской эскадры бежали две маленькие черточки кораблей. Секунда, и показавшийся над горизонтом краешек солнечного диска залил все вокруг расплавленным золотом и сделал невозможным опознание по силуэту или же по флагу. Утро переставало быть томным. Нет ничего хуже посторонних кораблей в районе проведения операции, о которой знать-то могло лишь весьма ограниченное количество лиц.

Будь на месте британца русский адмирал, он бы давно уже завернул что-то вроде «большого Петровского загиба». Но джентльмен называет кошку кошкой, даже споткнувшись об нее в темноте. Особенно если никакой кошки там никогда и не было.

– Гобсон, распорядитесь передать на «Эдгар», – бросил адмирал Ноэль стоящему рядом сигнальщику, – пусть они проведут опознание этих кораблей и запросят их о намерениях. Им оттуда, из авангарда, наверное, виднее. И поднимите сигнал о перестроении в боевой ордер. Кто бы это ни был, он, несомненно, должен пожалеть о том, что отважился пересечь наш курс.

Сказав эту фразу, адмирал обернулся назад и посмотрел на следующую по пятам за «Глорией» эскадру. Броненосцы уверенно вспарывали шпиронами морскую гладь. Обогнав их, вышедшая из арьергарда колонна крейсеров стремительно рванулась вперед, развивая вместо восьми все пятнадцать, а то и семнадцать узлов. Густой дым из труб показывал, что котлы и машины на них задействованы на максимум своих возможностей. Первым в пене брызг летел вперед крейсер 2-го ранга «Пик». За ним мчалась однотипная с ним «Ифигения». Следом за ними поспешали «Эклипс», «Виндиктив» и «Гладиатор», стремясь побыстрее присоединиться к находящимся в головном дозоре крейсерами «Эдгар», «Кресчент», и «Тезеус».

Там временем диск солнца оторвался от горизонта, и как это бывает в тропиках, стремительно пополз вверх. Тропики – кстати, это сказано не для красного словца. Тропик Рака фактически делит Формозу-Тайвань пополам, и до него от места описываемых событий буквально подать рукой.

Едва только солнце перестало слепить сигнальщиков, и видимость в восточном направлении стала приемлемой, в бинокль стало возможно разобрать сигналы с крейсера «Эдгар».

– Сэр, – обратился к адмиралу старшина сигнальщиков, – с «Эдгара» передают, что встречные корабли опознаны как русский броненосный крейсер «Баян» и германский бронепалубный крейсер «Кайзерин Августа».

– Этого не может быть, – удивленно сказал адмирал Ноэль, – посмотрите внимательней, Гобсон, – откуда здесь могут взяться русские и германцы, да еще и вместе.

– Ошибки быть не может, сэр, – ответил старшина сигнальщиков и протянул адмиралу свой бинокль. – Можете убедиться сами. Оба эти корабля были построены в единственном экземпляре. Кроме того, с «Эдгара» передают, что в гавани Даньшуя видны дымы многочисленных транспортных судов или военных кораблей.

Адмирал Ноэль выхватил бинокль у сигнальщика и какое-то время молча рассматривал силуэты кораблей, движущихся на перехват его эскадре. Опустил он бинокль лишь тогда, когда колонна выходящих вперед крейсеров начала обгонять «Глори», и горизонт прямо по курсу затянуло мутной дымной пеленой.

– Гобсон, – сказал адмирал, возвращая бинокль, – пусть крейсерам авангарда будет передан мой приказ. – Оттеснить русские и германские корабли от порта Даньшуй и обеспечить беспрепятственную высадку наших сил на берег. Пусть они передадут русским и немцам, что если те окажут сопротивление нашей высадке, то мы будем вынуждены применить силу. Как они смеют противостоять мощи флота Его Величества?

– Мы воюем с континенталами, сэр? – вежливо спросил у адмирала Ноэля командир броненосца «Глори», закончив рассматривать горизонт в бинокль.

– У нас есть приказ Адмиралтейства, кэптен Картер, – отпарировал адмирал Ноэль, – а в Королевском флоте не принято обсуждать приказы. Их надо просто исполнять. Тех, кто нарушает приказы начальства, как известно, случалось, что и вешали за шею на намыленной пеньковой веревке, чтоб они висели до тех пор, пока не умрут. Если, конечно, из уважения к их прошлым заслугам петлю не заменяли расстрелом. Вспомните печальную судьбу адмирала Бинга, который в 1757 году по приговору военного трибунала был расстрелян за то, что в сражении при Минорке «не сделал всего, что от него зависело». Ну, а если русские и немцы каким-то образом оказались в зоне наших государственных интересов, то пусть теперь они пеняют на себя, ибо горе побежденным. Запомните, Картер, – победителей не судят.

– Сэр, – невозмутимо сказал старшина сигнальщиков, – с «Эдгара» сообщают, что русские и немцы выбросили сигнал «Ваш курс ведет к опасности» и легли на обратный курс к порту Даньшуй, разрывая дистанцию с нашими крейсерами. Они и сейчас непрерывно передают это сообщение, флагами и ратьером…

Адмирал взял у старшины бинокль и долго молча разглядывал уходящие на восток крейсера континенталов.

– Вижу, Гобсон, – наконец сказал он. – Передавайте: «Авангарду следовать за русскими и немцами. В случае опасности с их стороны разрешаю открыть огонь». А поскольку информация о грозящей нам опасности является блефом, я запрещаю вам, кэптен Картер, слышите, запрещаю, заносить ее в корабельный журнал. Так или иначе, но мы выполним приказ нашего Адмиралтейства и поднимем британский флаг над этим островом. Прикажите играть тревогу и быть готовыми к боевому маневрированию. Вперед и только вперед! Британский флот – самый сильный флот в мире.

21 (8) апреля 1904 года, 08:05.

Остров Формоза, неподалеку от порта Даньшуй

Британские бронепалубные крейсера приближались с северо-западного направления к порту Даньшуй, двигаясь кильватерной колонной со скоростью двенадцать узлов. Головными шли эскадренные разведчики, крейсера 2-го ранга «Ифигения» и «Пик», водоизмещением в три с половиной тысячи тонн и вооруженные двумя 152-мм и шестью 120-мм орудиями. За ними двигались «Эклипс», «Виндиктив», «Гладиатор», водоизмещением пять тысяч восемьсот тонн, вооруженные четырьмя (у «Эклипса» пятью) орудиями 152-мм и шестью 120-мм. Замыкали британскую колонну крейсера «Эдгар», «Тезеус», «Кресчент», водоизмещением в семь с половиной тысяч тонн и вооруженные двумя девятидюймовыми и десятью шестидюймовыми орудиями.

Немецкая эскадра, двигающаяся к англичанам на встречно-пересекающихся курсах, держала скорость шестнадцать узлов. Головным шел бронепалубный крейсер «Кайзерин Августа» водоизмещением шесть тысяч двести тонн, вооруженный четырьмя 150-мм и восемью 105-мм орудиями. Далее следовали однотипные «Виктория Луиза», «Фрея», «Винета», «Ганза», водоизмещением шесть тысяч шестьсот тонн и вооруженные двумя 210-мм и восемью 150-мм орудиями.

Русский броненосный крейсер «Баян», водоизмещением семь тысяч тонн и вооруженный двумя 203-мм и восемью 152-мм орудиями, следовал относительно германской эскадры расходящимися курсами, нацеливаясь на хвост британской колонны с намерением поставить англичан в два огня.

Таким образом, британская крейсерская эскадра имела над «континенталами» преимущество по количеству кораблей, по общему водоизмещению и некоторое превосходство в количестве орудий калибра шесть дюймов. «Континенталы» в два раза превосходили британцев в крупной артиллерии, имея в бортовом залпе десять восьмидюймовок – против пяти орудий калибром девять дюймов у англичан.

Кроме того, на мостике «Баяна» вместо рутинера и садиста Вирена стоял Николай Оттович Эссен, за свои действия во время недолгой войны с Японией получивший звание капитана 1-го ранга и место командира крейсера «Баян». Командир авиагруппы «Адмирала Кузнецова» полковник Хмелев, как-то встретившийся в Фузане с будущим адмиралом, после беседы сказал о нем: «У этого человека – душа истребителя». Краткое, но емкое суждение, высшая похвала в устах летчика и приговор командирам тех британских кораблей, которые еще не знали – с кем им предстоит иметь дело.

Германские корабли и крейсер «Баян» выбросили флажной сигнал: «Ваш курс ведет к опасности», продублировав тот же сигнал ратьером и искровым телеграфом. Англичане же вывесили флажный сигнал: «Сдавайтесь, или будете уничтожены», передавая его же ратьером, уверенные в том, что следующая за ними по пятам эскадра броненосцев и больших крейсеров сметет противостоящую им жалкую преграду из нескольких германских и одного русского крейсера. Кроме того, британцы были просто обязаны поддержать честь британского королевского флота – ведь впервые со времен Трафальгара ему был брошен открытый вызов.

Ровно в 08:15 головной немецкий крейсер «Кайзерин Августа» лег в правую циркуляцию, выходя на норд и угрожая британским крейсерам положением «кроссинг-Т» и охватом головы колонны. Две минуты спустя за ним последовали «Виктория-Луиза» и «Фрея». «Баян» продолжал двигаться своим курсом, приводя головной британский крейсер «Ифигения» на свой правый траверз.

Нервы у британцев не выдержали в 08:22, когда точку поворота прошел предпоследний германский крейсер «Винета». Находясь в крайне невыгодном положении, под острым углом к германскому строю, «Ифигения» дал залп по «Кайзерин Августе» из одного 152-мм орудия и трех орудий калибра 120 мм. Далее последовал беспорядочный обстрел, к которому присоединился второй крейсер-разведчик – «Пик». Ни один британский снаряд не упал ближе кабельтова от германского корабля – сказалась плохая подготовка комендоров.

Ответный огонь германцы открыли в 08:25, дав продольный бортовой залп пристрелочными дымовыми снарядами все по той же злосчастной «Ифигении». В 08:27 «Баян» с дистанции 25 кабельтовых отстрелялся по крейсеру «Эдгар». В 08:30, зафиксировав падения своих снарядов и внеся поправки в расчеты, германская эскадра перешла к стрельбе на поражение.

В 08:32 из-за полуострова Талуншан показались крейсера отряда контр-адмирала Рейценштейна, движущиеся на 23-узловом ходу. «Аскольд», «Варяг», «Новик» и «Боярин» летели по волнам, оставляя за кормой густую пелену черного дыма. Британская колонна, тоже начавшая поворот на север, внезапно оказалась перед угрозой нового «кроссинга-Т». На этот раз со стороны русского отряда и последующего полного окружения. Начался кровавый «балет» легких сил противников.

Из-за растерянности и замешательства на норд успели повернуть уже нахватавшаяся германских снарядов и горящая «Ифигения», а за ней «Пик», «Эклипс» и «Виндиктив». «Гладиатор» и следующие за ним «Эдгар», «Тезеус», «Кресчент» приняли на два румба к югу, надеясь проскочить за кормой у «Баяна» и выйти из драки с минимальными потерями.

Таким образом, британская эскадра разделилась, отдав на съедение свою самую малоценную головную часть и создав в противостоянии с «Баяном» другой своей половины локальный перевес – один к четырем.

Но «Баян» не собирался спасаться бегством. Ведь это был броненосный крейсер, а ему противостояли британские бронепалубники. Он был новее своих оппонентов на целое десятилетие, имел броню следующего поколения, его главный калибр не располагался за щитами, а был убран в бронированные башни. Команда «Баяна» была вымуштрована еще Робертом Виреном, сменивший же его Николай Эссен отполировал муштру сознательным отношением к делу. Главный калибр «Баяна» был укомплектован японскими шимозными фугасами, а в ответ в него летели снаряды, начиненные черным порохом.

Первый восьмидюймовый «привет» «Эдгар» получил от «Баяна» еще в самом начале боя. Снаряд просвистел правее щита бакового орудия ГК, и со страшным грохотом, выбросив густое облако удушливого черного дыма, разорвался на передней стенке боевой рубки. Конечно, он не смог пробить двенадцать дюймов гарвеевской брони. По расчету девятидюймовки, ничем не прикрытого с тыла, стеганул град мелких, раскаленных докрасна осколков. Когда дым рассеялся, то обитатели рубки увидели через смотровую щель залитую кровью палубу, изуродованные тела и тлеющую холстину картузов первых выстрелов. Еще мгновение, и картузы вспыхнули. Рукотворный ад повторился, окончательно уничтожив расчет и приведя орудие в полную негодность.

Второй такой же восьмидюймовый фугасный снаряд попал в «Эдгар» во время циркуляции и разорвался, ударившись о вторую трубу, которая стала основательно отперфорированной. Из-за падения тяги в задних топках максимальная скорость крейсера тут же уменьшилась до шестнадцати узлов. Мелкие и острые осколки разлетелись во все стороны, значительно проредив расчеты палубных шестидюймовок.

Шестидюймовых фугасов в «Эдгар» попало не менее десятка. Они не наносили таких серьезных разрушений, как восьмидюймовые, но их раскаленные осколки вызвали на английском крейсере несколько очагов пожаров. При этом один из снарядов разорвался на баке, рядом с искалеченным девятидюймовым орудием, щедро осыпав смотровую щель рубки смертоносными «гостинцами».

Конечно, британские снаряды попали и в «Баян». Осколки их убивали и ранили матросов, но разрушительное действие фугасов, снаряженных черным порохом, оказалось слабым, а бронебойные девятидюймовые снаряды с дистанции около двадцати кабельтовых дважды не смогли пробить главный пояс «Баяна», расколовшись о закаленную броню.

Тем временем в 08:42 группа британских крейсеров, ушедшая на север, в довершение к обычному обстрелу немецкого отряда, попала под продольный обстрел шимозными фугасами с «Варяга» и «Аскольда». Спасаясь от намечавшегося окружения, британские крейсера разом, по команде «все вдруг», повернули на восемь румбов на запад, взяв курс, ведущий к своим главным силам. К тому времени еще не бывшие в бою русские крейсера превосходили в скорости избитые и горящие британские крейсера как минимум вдвое. И поэтому дальнейшие события стали похожи на нападение стаи волков на отару отчаянно блеющих от испуга овец в открытой степи.

Начиненный новомодным тротилом 210-мм снаряд, пущенный вдогонку с немецкого крейсера, выбил рулевое управление на «Пике». Тот повалился влево, на «Эклипс». В течение пары минут строй уступа превратился в кучу-малу.

К девяти часам утра все было кончено. «Гладиатор», «Тезеус» и «Виндиктив», бросив подраненный «Эдгар» на произвол судьбы и разрывая дистанцию с «Баяном», удалились на запад к своей броненосной эскадре. Их командиры опасались, что русские крейсера, только что закончившие с окружением израненных «Ифигении», «Пика», «Эклипса» и «Виндиктива», бросят их на съедение своим немецким коллегам, а сами, продолжив движение на юг, отрежут путь отступления и тем британским крейсерам, что еще пока сохраняли боеспособность. Русские и немецкие крейсера не стали их догонять, а вместо этого прикрыли огнем миноносцы отряда каперанга Матусевича, вышедшие в торпедную атаку на британских подранков. Потом они все вместе оттянулись севернее полуострова Талуншан, из-за которого уже показалась голова русской броненосной колонны.

В результате этого боя «Варяг» и «Аскольд» получили незначительные повреждения. «Виктория Луиза», «Фрея», «Винета», «Ганза» отделались легкими, а «Кайзерин Августа» и «Баян» – средними повреждениями. Ни один русский или немецкий корабль не был потоплен и ни одному из них не требовался доковый ремонт.

Политически такой исход боя был приемлем как для немцев, так и для русских. И тех и других ожидал «крестопад». Солдатские кресты всем нижним чинам бывших в бою кораблей, офицерские всем офицерам. Русские получат немецкие награды, немцы – русские ордена. Так между ними будет крепиться «фройшафт» – боевая дружба. Если британцы сейчас повернут восвояси, то счет пять – ноль станет для королевского флота оглушительной оплеухой. Если же нет, то следующий раунд в этом поединке будет ясен после того, как в бой вступят «большие парни» – броненосные отряды…

21 (8) апреля 1904 года, 09:15.

Формозский пролив, южнее Пескадорских островов

Оперативная группа крейсеров «Б» под командованием контр-адмирала Иессена вышла в район южнее Пескадорских островов. Русские корабли шли двумя колоннами. Левая состояла из бронепалубного крейсера «Богатырь» и броненосных крейсеров «Россия», «Громобой», «Рюрик». В правую колонну входили корабли из будущего: эсминец «Адмирал Ушаков», большой противолодочный корабль «Североморск» и сторожевые корабли «Сметливый» и «Ярослав Мудрый».

Свой флаг для удобства связи и управления контр-адмирал Иессен держал на большом противолодочном корабле «Североморск», попутно удивляясь своеобразию порядков на корабле из будущего. Но и он был вынужден согласиться с тем, что обычные порядки русского императорского флота неприменимы там, где даже простой матрос имеет аттестат о среднем образовании, а, следовательно, по законам Российской империи имеет право аттестоваться в прапорщика, сухопутного или по Адмиралтейству, о чем распорядился еще покойный император Николай Александрович.

Дымы на горизонте, появившиеся ранним утром на левой раковине русского отряда, огибавшего Пескадорские острова с юга, и цели на радарах «Североморска» были обнаружены почти одновременно. Для проведения доразведки с большого противолодочного корабля был поднят в небо вертолет Ка-27ПС, который и подтвердил обнаружение искомой цели. Британское Гонконгское десантное соединение, состоящее из двух десятков пароходов разной вместимости, на скорости пять узлов следовало через Формозский пролив в северном направлении, прижимаясь к материковому берегу. Прикрывали их броненосные крейсера «Кресси» и «Дрейк», следующие на милю мористее своих подопечных.

Приблизившийся к ним вертолет был немедленно беспорядочно обстрелян из пулеметов и мелких противоминных орудий. Впрочем, хотя для вертолета серьезных последствий от этого обстрела и не было – британские артиллеристы еще не имели практики стрельбы по воздушной цели, но сам факт обстрела давал адмиралу Иессену основание для применения против британцев оружия.

Только он собрался запросить у наместника Алексеева, находящегося на крейсере «Москва», разрешения открыть огонь, как тот сам вышел на связь с «Североморском». В окрестностях Даньшуя британские, германские и русские крейсера уже начали свой кровавый балет.

Приказ наместника был коротким и однозначным: всех, кто окажет сопротивление – на дно!

– Топи британцев, Карл Петрович! – сказал вице-адмирал Алексеев контр-адмиралу Иессену. – Как говорил великий Суворов: «Кто против меня – тот мертв». Но тот же Суворов напоминал: «Неприятеля, просящего пощады, – щадить, безоружных не добивать». Так что действуй по-суворовски…

Выбросив из труб длинные хвосты черного дыма, русские крейсера прибавили ходу, постепенно переходя с экономичных десяти на боевые восемнадцать узлов.

Летел по волнам, растрепанным свежим муссоном, «Богатырь». Тяжелыми утюгами за ним следовали «Россия», «Громобой» и «Рюрик». Именно ради таких атак охраняемых конвоев и создавались эти корабли, именно ради этой цели они были рождены на верфях Германии и России.

Правее них, занимая строй уступа, мчались вперед корабли из будущего, пока невидимые для британцев из-за своей маскировочной окраски и отсутствия дыма. Именно они, еще во время завязки сражения, должны были вывести из строя британский броненосный эскорт, тем самым дав русским крейсерам сосредоточиться на пленении и истреблении транспортов, и обеспечить быстроту и полноту исполнения задачи.

На британской эскадре, конечно же, заметили дымы на горизонте, а по наличию вертолета, быстро сложив в уме два плюс два, поняли, что как минимум один корабль из эскадры «призраков» тоже находится где-то рядом.

В результате энергичных действий команд эскадренная скорость британского соединения выросла с пяти до восьми узлов. Больше выжать было нельзя – у многих пароходов были порядком изношены машины, и они оказались неспособны двигаться быстрее, даже под угрозой взрыва котлов. Наверное, в таких условиях самым верным решением было бы повернуть к китайскому берегу и, спасаясь от гибели, попробовать выброситься на мель. Но британцев гнал на север приказ Первого лорда Адмиралтейства. А потому командующим конвоем было принято решение – рискнуть и попробовать прорваться. Может быть, русские просто блефуют и не решатся открыть огонь. Командующий, находящийся на броненосном крейсере «Дрейк», до последнего верил в то, что британский военно-морской флаг защитит их лучше любых пушек и брони. Но они ошибались.

Погоня длилась уже час с четвертью, и расстояние между преследователями и преследуемыми сократилось с тридцати до двенадцати миль. С этой дистанции примерно в десять тридцать утра британские моряки уже смогли узнать силуэты преследующих их кораблей. Они сделали неутешительный вывод о том, что в настигающем их отряде только одна настоящая «гончая» – русский бронепалубный шеститысячник. А три остальных крейсера – это тяжелые броненосные истребители торговли, типа «Рюрик», пусть и устаревшие, но все еще довольно грозные.

Перспектива выдержать с ними бой и достойно отступить, даже для британских броненосных крейсеров была достаточно проблематичной. Но командиры англичан еще не знали, что имели честь лицезреть не все сюрпризы, ожидающие их в этот несчастливый для них день.

В десять часов сорок одну минуту ракетный эсминец «Адмирал Ушаков» обнаружил себя облаком дыма, с дистанции сто пятьдесят кабельтовых произведя пуск двух противокорабельных ракет «Москит». Одна из них была предназначена «Дрейку», а вторая, ушедшая на цель пятью секундами позднее, направилась в сторону «Кресси».

Зрелище пуска «москитов» впечатляло. В британских моряков оно вселило ужас, а у русских вызвало восторг и боевой кураж. Сверхзвуковая ракета «Москит» после набора полной скорости практически невидима, ибо по скорости своего полета ничуть не уступает начальной скорости снаряда. 305-мм морского орудия Обуховского завода образца 1895 года.

На дистанции в сто пятьдесят кабельтовых ее полет на высоте семи метров, над самыми гребнями волн, длится лишь тридцать три с половиной секунды. Потом ракета, по кинематике эквивалентная невиданному в этом мире двадцатидюймовому снаряду, со страшной силой бьет у ватерлинии в пятнадцатисантиметровый броневой пояс британского крейсера, как яичную скорлупу раскалывает его и вминает внутрь бронеплиту.

Трехсоткилограммовая проникающая боевая часть, как ей и было положено, проникает прямиком в котельное отделение. Потом сто пятьдесят килограммов тротил-гексоген-алюминиевой смеси со страшной силой взрываются в самом уязвимом месте броненосного крейсера, разрушая находящиеся под полным давлением котлы. В мгновение ока оба грозных боевых корабля королевского флота окутались облаком дыма и пламени и превратились в развалины. В огромные пробоины у ватерлинии бурным потоком внутрь их корпусов ворвалась холодная вода. И в тот момент, когда она встретилась с пышущими жаром топками, гремит еще один взрыв, на этот раз последний. Когда облако пара рассеялось, на поверхности моря плавали лишь обломки и виднелись головы немногих уцелевших членов команд британских крейсеров.

Оставшиеся без защиты пароходы, загруженные десантными войсками, снаряжением и боеприпасами, сломали строй и попытались спастись бегством. Кто-то из них повернул к берегу, кто-то увеличил скорость и решил оторваться, что было абсолютно бессмысленно. Ни один даже из самых быстроходных британских торговых судов не мог развивать скорость более четырнадцати узлов.

Когда русские крейсера вышли на дистанцию огня, на их фалах был вывешен флажной сигнал: «Сдавайтесь, или вы будете уничтожены». Большая часть транспортов, капитаны которых были благоразумны и даже не пытались изобразить из себя героев, сразу же застопорили ход и, вместо британских флагов, подняли флаги белого цвета – сигнализируя, что они не оказывают сопротивления и сдаются на милость победителя.

Но нашлись среди капитанов британских транспортов и такие, кто попер напролом, пытаясь прорваться и уйти от преследования. «Богатырь», как наиболее быстроходный корабль из отряда владивостокских крейсеров, погнался за группой транспортов, состоящих из шести быстроходных британских судов. Несколькими залпами он «стреножил» два парохода, которые, запарив, застыли на месте. Промчавшись мимо них и увидев, что они спустили флаги, русский корабль продолжил погоню. «Подранками» займутся «Россия», «Громобой» и «Рюрик», которые, словно пастушьи собаки, стали сгонять в одну кучу сдавшиеся на милость победителя британские военные суда.

А «Богатырь» продолжил погоню. Он открыл огонь из носовой башни шестидюймовых орудий, посылая в корму беглецам один снаряд за другим. Три британских парохода через полчаса подобного расстрела получили значительные повреждения. Судя по тому, что они сильно накренились, стало ясно, что эти корыта, скорее всего, скоро потонут. В воду бросались члены их команд, но «Богатырь» пока не стал никого спасать, потому что последний из транспортов под британским флагом решил подороже продать свою жизнь и неожиданно стал описывать циркуляцию, нацеливаясь на русский крейсер.

Поначалу на «Богатыре» решили, что у него заклинил руль. Но потом намерения британского капитана стали вполне очевидны. Было ясно, что он собирается таранить русский крейсер. Да, английский капитан был храбрым человеком, но русские военные моряки не дали ему никаких шансов на успех.

Командир «Богатыря», капитан 1-го ранга Александр Федорович Стемман приказал потопить британца самодвижущимися минами Уайтхеда. Выстрел из носового торпедного аппарата, белая дорожка на воде, ведущая к борту британского транспорта… Потом взрыв, которым у транспорта напрочь оторвало носовую часть. На полном ходу он зарылся в воду и через несколько минут скрылся под водой.

Когда все было кончено, «Богатырь» застопорил ход и стал спускать шлюпки, чтобы подобрать немногих уцелевших англичан. Впрочем, немало их в этот день оказалось в «рундуке Дэви Джонса».

А корабли из будущего, обеспечив завязку боя, в деле больше не участвовали, став пассивными наблюдателями. Все лавры победы над британским конвоем должны были достаться владивостокским крейсерам.

К полудню сражение у Пескадорских островов уже завершилось. Русские крейсера, закончив спасение плавающих в воде британских моряков и десантников и высадив призовые команды на захваченные транспорты, повели их в направлении порта Даньшуй. Два грузовых парохода, сильно поврежденных попаданиями русских снарядов, не смогли проделать этот путь, и их пришлось затопить. Но и без этого добыча впечатляла – в качестве приза было захвачено пятнадцать английских военных транспортов с вооружением и боеприпасами. Военное имущество достанется русским, а пленных англичан германцы на Формозе приспособят к делу – рабочие руки там будут весьма кстати.

А тем временем доносящаяся с севера канонада говорила о том, что и там сражение уже вступало в завершающую фазу. И уже ни у кого не возникало сомнений – на чьей стороне в этот день будет победа…

21 (8) апреля 1904 года, 10:45.

Остров Формоза, неподалеку от порта Даньшуй.

Командирский мостик британского броненосца 1-го ранга «Глори»

Вице-адмирал Джерард Ноэль, словно окаменев, стоял на мостике своего флагманского корабля. Из-за мыса Талуншан навстречу его эскадре, словно ночной кошмар, показалась колонна русских эскадренных броненосцев 1-го класса. Поддерживать немцев пришла не пара быстроходных бронепалубных крейсеров, как предполагал британский адмирал, а вся русская броненосная эскадра, которая базировалась в последнее время на корейский порт Фузан. Если бы утечка сведений произошла обычным образом – в момент выхода из Вейхавея – русские броненосцы с учетом времени, необходимого для принятия решения и подготовки к походу, никак не смогли бы успеть прибыть сюда в полном составе. Теперь же стало очевидно, что русская разведка все знала заранее, и молодой русский император, люто ненавидящий англичан после покушения на свою жизнь и убийства брата, подготовил британскому флоту ловушку, готовую вот-вот должна была захлопнуться.

У русской броненосной линии подавляющее численное преимущество – семь броненосцев против четырех британских. О превосходстве в качестве артиллерии и бронирования даже не хотелось и думать. Да, общая боевая линия у британцев получалась длиннее. Но это с учетом замыкающих строй больших бронепалубных крейсеров «Пауэрфул», «Террибл», «Амфитрит» и «Аргонавт». Случись бой на обычной эскадренной дистанции, и они будут буквально нашинкованы начиненными шимозой десяти- и двенадцатидюймовыми фугасными снарядами русских броненосцев, в ответ едва ли сумев поцарапать надстройки русских кораблей.

Схватка крейсеров, только что закончившаяся с разгромным счетом 5:0 в пользу континенталов, не оставляла в этом никаких сомнений. Уцелевшие в ней британские крейсера «Гладиатор», «Тезеус» и «Виндиктив», как побитые собаки плетутся на правом траверзе броненосной эскадры. Русские рискнули и взяли на вооружение адское изобретение японского инженера Шимосе, которое почти не оставляло никаких шансов уцелеть ни недостаточно забронированным британским кораблям, ни расчетам открыто расположенной на палубе артиллерии.

Поврежденные и выпавшие из строя корабли – это совершенно очевидно – станут добычей русских и германских быстроходных крейсеров, выходящих сейчас на правый траверз эскадры русских броненосцев. Кроме того, неизвестно, где находятся эти ужасные корабли-призраки. Если их не было видно, то это совсем не значит, что их нет.

– Сэр, – неожиданно сказал старшина сигнальщиков, – головной русский броненосец только что выкинул два сигнала. Нам: «Сдавайтесь, или будете уничтожены», а чуть ниже своим: «Делай, как я».

– Тысяча чертей! – выругался кэптен Картер. – Эти русские заранее продумали план сражения и теперь готовят нам какой-то сюрприз, подавая своей линии лишь условные сигналы.

– Сэр, – сказал старшина сигнальщиков, – похоже, что это действительно так. Тем более что их флагманский «Петропавловск» только третий в колонне, а головными идут их самые мощные и новые броненосцы американской и французской постройки, «Ретвизан» и «Цесаревич».

– Боюсь, что ты прав, Гобсон, – сказал кэптен Картер, опуская бинокль, – против любого из этой пары наша «Глори» все равно, что терьер против волкодава. Мы можем только храбро лаять, но в случае реальной опасности не сумеем даже спастись бегством.

– Да, сэр, – ответил старшина сигнальщиков своему командиру, – мы надеялись на защиту британского флага, но, боюсь, что сегодня он уже пугает русских не больше, чем японское солнце с лучами. Мы крепко влипли, сэр…

Вице-адмирал Ноэль лишь искоса посмотрел на командира «Глори», ведущего такой довольно вольный диалог со своим подчиненным. Несмотря на свой возраст и огромный опыт, он все же оставался нижним чином. Но ничего язвительно-уничижительного адмирал сказать не успел. С боевого формарса, расположенного прямо над мостиком, донесся крик впередсмотрящего:

– Головной русский броненосец ложится на новый курс. Поворот влево…

– Проклятье! – выругался кэптен Картер. – Они подложили нам свинью! Эй, на дальномере, какая дистанция до головного?

– Пятьдесят пять кабельтовых, сэр, – ответили с дальномерного поста, – и дистанция быстро уменьшается.

– Сэр, – официально обратился кэптен Картер к адмиралу Ноэлю, – разрешите открыть огонь? Надо что-то делать, иначе русские сделают нам кроссинг-Т, за которым последует охват головы колонны.

– Вы боитесь, Картер? – спросил Ноэль и хотел, видимо, еще добавить что-то язвительное, но тут его прервал крик с формарса:

– Сэр! Головной русский броненосец дал залп!

Спустя примерно двадцать секунд, потребовавшихся русским снарядам для того, чтобы преодолеть сорок пять кабельтовых по прямой, и около шестидесяти по баллистической кривой, в море неподалеку от «Глори» поднялись четыре высоких водяных столба, смешанных с угольно-черным шимозным дымом и подсвеченных изнутри вспышками разрывов. Два снаряда легли со значительным недолетом, еще два упали в полукабельтове от «Глори», почти на траверзе левого борта. В воздухе свистнули осколки, на палубе истошно закричал раненый матрос.

Игра на выбывание началась…

Там же, 10:55.

Боевая рубка эскадренного броненосца «Ретвизан»

Старший артиллерист «Ретвизана» лейтенант Казимир Кетлинский был артиллеристом от бога, и в голове у него было что-то вроде баллистического вычислителя. В первом пристрелочном залпе он задал носовой и кормовой башне установки по дальности с разносом в два деления. Понаблюдав за падением снарядов от ближнего и дальнего полузалпов и получив с «Москвы» корректировку на перемещение кораблей, он внес поправки и, прочитав вполголоса короткую молитву на родном польском языке: «Ойче наш, кторый йестещ в небе, них щи свiнчи име Твое!», вдавил кнопку ревуна.

«Ретвизан» содрогнулся от второго залпа главным калибром, и четыре шимозных фугаса унеслись к цели. На мгновение в рубке остро запахло эфиром. Все замерли в ожидании. Каперанг Щенснович лишь пробормотал: «Альбовием Твое йест Кролество и моц, и хвала на веки веков. Амен!» и покосился на тикающий в руке Кетлинского секундомер с двигающейся рывками стрелкой…

Шестнадцать томительных секунд спустя стало очевидно, что то ли помогли утомительные учения, которыми команду изнуряли последние три месяца, то ли лейтенант Кетлинский действительно имел божий дар артиллериста, то ли полет снарядов подправила сама Дева Мария.

Со второго залпа «Ретвизан» взял «Глори» под накрытие. Два всплеска поднялись левее британского флагмана, один правее, а один двенадцатидюймовый «чемодан», с урчанием пролетев над носовой башней «Глори», ударил в командный мостик, о чем возвестила подсвеченная вспышка и жирное облако черного дыма.

Одобрительно крякнув, каперанг Щенснович сказал «Добже!» своему старарту, и «Ретвизан» перешел на беглый огонь японскими фугасами из главного и среднего калибра. А сзади уже заканчивал циркуляцию и выходил на боевой курс готовый открыть огонь «Цесаревич».

Там же, 10:56.

Британский броненосец «Глори»

Вице-адмирал Ноэль, как уже говорилось, не имел боевого опыта. И напрасно. В противном случае за ту минуту, что прошла между падениями снарядов первого и второго залпов, он бы вместе с командным составом флагманского корабля поспешил бы спуститься в забронированную боевую рубку. Но что случилось, то случилось. Когда ветер отнес в сторону облако шимозного дыма, чудом уцелевшие впередсмотрящие и сигнальщики на формарсе увидели, что в центре командирского мостика осталось лишь рваное перекрученное железо да горящие доски палубного настила. Крылья мостика уцелели, но там не осталось в живых никого.

Первым же русским снарядом, попавшим в корабль в начале боя, был полностью уничтожен весь командный состав британского флагманского броненосца, включая адмирала Ноэля, кэптена Картера, старшину сигнальщиков Гобсона, старших штурманского и артиллерийского офицеров, расчет дальномерного поста и рулевых. Никем не управляемый британский флагман продолжал идти вперед, каждую минуту на два кабельтова сокращая расстояние до русского строя, перерезающего курс британской эскадре.

Если у вице-адмирала Ноэля и был какой-то гениальный план сражения, то он так и остался никому не известным. Хуже того, даже на следующем за «Глори» броненосце «Альбион» никто не понял – куда именно попал русский снаряд. И в ближайшие пять минут «Глори», упорно идущий вперед, подвергся жесточайшему продольному расстрелу из орудий двенадцати и шести дюймов с «Ретвизана» и присоединившегося к нему «Цесаревича».

За это время в «Глори» попало еще два двенадцатидюймовых и более десятка шестидюймовых фугасов. Море вокруг нее буквально кипело от разрывов снарядов. Изрешеченные осколками чадно полыхали деревянные паровые катера и шлюпки. Занялся огнем и палубный настил. Шестидюймовые фугасы сбили сначала первую, а затем и вторую дымовую трубы, из-за чего расчеты артиллерии на верхней палубе стали задыхаться от едкого дыма.

При этом вся артиллерия, машины, рулевое управление и прочее, что делало броненосец боевым кораблем, было цело. Но все это, при отсутствии приказов командования, оказалось бессмысленным. Шла минута за минутой, но так и не нашлось никого, кто принял бы на себя командование или хотя бы поднял на грот мачте сигналы: «адмирал убит» и «не могу управляться».

Все это продолжалось бы неизвестно сколько, но последний из двенадцатидюймовых снаряд, прилетевший с «Цесаревича», ударил британский броненосец в левую скулу у ватерлинии. Он вошел в пятисантиметровую мягкую никелевую сталь до половины, после чего лопнул, разворотив в борту пробоину, через которую смогла бы проскочить средних размеров корова.

Если на верней палубе свирепствовал огонь, то в трюм, подпираемая набегающим потоком, хлынула морская вода. Клинкетные двери в переборках были перекошены взрывом и не могли ее сдержать. С каждой секундой нарастали дифферент на нос и крен на левый борт, тем самым все глубже и глубже загоняя пробоину под воду.

Через две минуты после этого попадания, даже если бы поступил приказ на открытие огня, его было бы невозможно выполнить, ибо стволы орудий даже на максимальном возвышении смотрели в лучшем случае параллельно поверхности воды. В тот момент, когда вода коснулась якорных клюзов, а за кормой стали обнажаться бешено вращающиеся винты, британский броненосец вдруг стремительно повалился на левый борт и, переворачиваясь вокруг продольной оси, камнем пошел на дно. Глухо ухнули взрывающиеся котлы, и над местом гибели британского корабля повисло грибообразное облако дыма и пара. Русские броненосцы типа «Бородино» держались во время безжалостного расстрела японцами при Цусиме значительно дольше. Но «Канопусы», в отличие от «Бородино», были спроектированы с куда меньшим запасом прочности.

Командир следующего в британском ордере броненосца «Альбион» с ужасом увидел сквозь облако дыма и пара барахтающихся в воде ошпаренных людей и опоясанную вспышками выстрелов русскую эскадру на горизонте. Он понимал, что сейчас русские артиллеристы задробят стрельбу, после чего заново начнут пристрелку, уже по «Альбиону». Потом история повторится. Возможно, что его корабль пойдет на дно даже еще быстрее, потому что в линии против него будет вся русская эскадра.

Сражаться в таких условиях с русскими? Да ни за что! «Юнион Джек» на мачте «Альбиона» пополз вниз, сменившись белым флагом капитуляции. Минуту спустя такую же операцию проделали и другие корабли британской эскадры…

Часть 3

Эхо русских побед

22 (9) апреля 1904 года.

Заголовки мировых газет:

Французская «Пти Паризьен»: «Гибель морских богов: Британский флот повержен, броненосец “Глори” потоплен, адмирал Ноэль убит, а корабли разбитой эскадры спустили английский флаг!»

Американская «Вашингтон пост»: «Неожиданное сражение: Никто и не мог помыслить, что германские и русский корабли сойдутся в смертельной схватке с британцами у берегов Китая!»

Английская «Дейли телеграф»: «Неслыханная подлость: В нарушение всех норм международного права германские и русские пираты напали на мирные британские транспорты с войсками!»

Итальянская «Стампа»: «Позор нации Нельсона и Дрейка: Впервые в истории морских войн целая эскадра британских боевых кораблей сдалась на милость победителей!»

Германская «Норддойче Альгемайне»: «Триумф у берегов Формозы: Германский флот с помощью флота русского поставил на место наглых британских пиратов!»

Австрийская «Винер цейтнунг»: «Начнется ли новая война? Перерастет ли вооруженный конфликт из-за Формозы в полномасштабную европейскую войну?»

Шведская «Свенска Дагбладет»: «Рождение новых хозяев мирового океана: Союзный российско-германский флот показал – кто теперь будет господствовать на морских просторах».

Японская «Ници-Ници»: «Россия и Германия спасли честь Японии: Наглые британцы, пытаясь отобрать у нас остров Формоза, были жестоко наказаны нашими новыми союзниками!»

Греческая «Акрополис»: «Как лопнул мыльный пузырь: Вековой миф о непобедимости британского флота был разрушен в одно мгновение у берегов острова Формоза!»

Датская «Юланд постен»: «Колосс на глиняных ногах: Последствия разгрома британской эскадры в Тихом океане в самое ближайшее время изменят расстановку сил в мире. После Формозы история совершит поворот на 16 румбов!»

22 (9) апреля 1904 года, утро.

Санкт-Петербург, Большая Морская улица, угол Кирпичного переулка

На месте трагической гибели императора Николая II готовились к торжественной закладке часовни в память злодейски убиенного самодержца и сопровождавших его членов свиты и конвоя. Казалось, что само небо скорбело вместе с людьми. Моросивший с ночи мелкий дождь утром вроде успокоился, но низкое серое небо в любой момент было готово снова расплакаться.

Новый император Михаил Александрович лично выбрал это место для увековечения памяти своего брата. Дом номер 16 по Большой Морской, известный также как дом Руадзе, в котором располагался ресторан бывшего шеф-повара царя француза Жан-Пьер Кюба, был сильно поврежден взрывом. После тщательного его обследования инспекторами из канцелярии губернатора были сделаны выводы, что здание требует серьезного ремонта, о чем и было доложено новому императору. Михаил II, после недолгих раздумий, приказал полностью снести поврежденное здание и, тщательно расчистив место, на котором оно стояло, подготовить все необходимое для закладки часовни в честь иконы Богородицы «Всех скорбящих Радосте и обидимых Заступнице».

Проект часовни спешно изготовил архитектор Федор Шехтель. По желанию императора Михаила и вдовствующей императрицы Марии Федоровны, часовня эта должна быть построена в византийском стиле и быть уменьшенной копией Спасской церкви, которую тот же архитектор Шехтель недавно построил в Иваново-Вознесенске для фабриканта Гарелина.

Освящать закладной камень часовни должен был сам митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, первенствующий член Святейшего Синода Антоний.

К установленному времени на место закладки стали съезжаться приглашенные. Но еще с ночи, за несколько часов до начала церемонии, вся окружающая местность была тщательно оцеплена и проверена людьми из ведомства генерала Ширинкина, Санкт-Петербургского охранного отделения и еще одного нового, вслух неназываемого, учреждения, обосновавшегося в «Новой Голландии». После тщательного осмотра всех зданий, прилегающих к полуразрушенному дому Руадзе, в дополнение к оцеплению, выставили еще и наблюдателей в штатском, которые должны были издали следить за обстановкой. Несколько человек, вооруженных винтовками с закрепленными на них странными приборами, похожими на маленькие подзорные трубы, расположились на чердаках и крышах домов, взяв под наблюдение все окрестные улицы.

К началу церемонии Большая Морская улица и Кирпичный переулок были полностью перекрыты, и к месту закладки пускали лишь тех, кто имел при себе соответствующие приглашения. Несколько пронырливых личностей, попытались проскочить заслон жандармов и сотрудников дворцовой полиции. Но они были тут же задержаны, погружены в черные кареты с зарешеченными окнами – остряки уже успели окрестить их «черными воронками» – и отправлены для беседы в «Новую Голландию».

Мало-помалу гости собирались, приветливо раскланиваясь друг с другом. И немудрено – представители петербургского бомонда прекрасно знали друг друга. Здесь были сановники, министры, генералы, а также титулованная знать, постоянно проживающая в столице империи.

Дипломатический корпус, присутствующий на мероприятии, возглавлял один из старейших его членов, посол Германской империи, главного союзника России по Континентальному Альянсу, граф Альвенслебен, несмотря на печальный повод для предстоящей церемонии, выглядевший весьма довольным. Он получил известие о победе русско-германской эскадры над британцами у Формозы и гордился ею, словно он сам принял в ней участие. На закате своей дипломатической карьеры пламенный сторонник союза между Россией и Германией был счастлив – исполнились его самые заветные мечты.

Рядом с ним, в первом ряду, стоял и наследник датского престола, кронпринц Фредерик. Все помнили, что погибший русский император был внуком датского короля и племянником кронпринца.

За их спинами стояли дипломатические представители европейских стран помельче, которые вполголоса, но довольно оживленно обсуждали отсутствие послов Британии и Франции. Британский посол отсутствовал по причине разрыва дипломатических отношений между Россией и Англией. Кровавый след, оставленный британскими спецслужбами в покушении на российского монарха, еще долго будет омрачать отношения между двумя этими странами. Что же касается французского посла месье Мориса Бомпара, то он сказался больным и не приехал на церемонию закладки часовни. Правда, дело было не в его плохом самочувствии, а в том, что люди из ведомства господина Тамбовцева намекнули французскому дипломату, что его присутствие на Большой Морской будет считаться крайне нежелательным.

И вот, наконец, собравшиеся заволновались при виде приближающегося императорского кортежа. Со стороны Невского в сторону Кирпичного переулка первой двигалась большая восьмиколесная бронемашина с маленькой конической башенкой наверху, из которой торчал тонкий ствол большого пулемета или скорострельной пушки. Прямо поверх машины, как мужики на телеге, уперев в бока короткие карабины с изогнутым магазином, сидело с десяток бойцов весьма грозного вида.

Следом за броневиком медленно двигались два угловатых приземистых авто поменьше и на четырех колесах. Замыкали процессию несколько карет дворцового ведомства. Охраняя их императорских величеств и высочеств по обеим сторонам дороги, на вороных конях шагом ехали терские казаки из лейб-гвардии императорского конвоя в алых чекменях.

– Государь император… Сам… Члены царской семьи тоже прибыли с ним… – зашептали при этом зрелище в толпе бомонда. – Он вместе с ЭТИМИ приехал… Ну, в общем, с ТЕМИ, которые ОТТУДА…

Все присутствующие сразу же поняли, о ком именно шла речь. Слухи о людях, прибывших с Дальнего Востока, будоражили умы питерского высшего общества, вызывая в нем одновременно чувство восторга и ужаса…

Машины остановились прямо напротив того места, где сорок дней назад был убит император Николай II. «Пятнистые» ловко спрыгнули с броневика, а казаки конвоя спешились. Командир «пятнистых» открыл дверцу первого авто, помогая выйти императору. Следом за Михаилом II из машин вышла вдовствующая императрица Мария Федоровна, его сестра, великая княгиня Ксения, и ее супруг и троюродный дядя прошлого и нынешнего императоров, великий князь Александр Михайлович.

Великая княгиня Ольга все еще находилась на Дальнем Востоке, а вдова убитого злодеями императора Николая, вдовствующая императрица Александра Федоровна, отсутствовала на церемонии по причине плохого самочувствия. Несчастная женщина все еще никак не могла прийти в себя после всего произошедшего и временами находилась на грани помешательства. Порой ей казалось, что ее Ники только что вышел и вот-вот должен вернуться.

Великий князь Сергей Александрович, как губернатор Петербурга, уже находился на месте траурной церемонии вместе с митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Антонием.

Вместе с членами императорской семьи на место закладки часовни прибыли и двое из ТЕХ САМЫХ участников событий «Третьего первого марта». Чуть позади и в стороне от императора питерский бомонд разглядел аккуратно подстриженную седую бородку Александра Тамбовцева, главы ГУГБ, уже получившего зловещее прозвище «Тайной канцелярии».

Выйдя из машины, император направился к представителям дипломатического корпуса. Ему предстояло выслушивать изъявления сочувствия от своего дяди, кронпринца Фредерика, германского посла и дежурные речи от всех прочих дипломатических персон. Потом митрополит Антоний начал саму церемонию закладки часовни. Освятив место, где она будет построена – архитектор Шехтель клялся, что ее сделают до конца этого года, – митрополит отслужил панихиду по душам императора и всех лиц, погибших здесь от рук злодеев. «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Николаю и всем убиенным с ним, и сотвори им вечную память!» – после этих последних слов митрополита небольшой хор пропел трижды: «Вечная память».

– Ваше императорское величество, – тихо сказала полковник Антонова утирающей платочком слезы на щеках вдовствующей императрице, – утешьтесь. Ваш сын пал в бою как герой, и теперь он из райских кущ взирает на нас грешных, которым еще нести и нести этот крест.

– Ники – герой? – так же вполголоса удивленно переспросила Мария Федоровна. – Он же всегда был такой слабый и нерешительный.

– Так ли уж всегда? – заметила Нина Викторовна. – Героизм, ваше императорское величество, бывает разный. Мы много раз предупреждали вашего сына о том, что террористы не простят ему создание русско-германского союза и остановку выплат по французским займам. Последней каплей, переполнившей чашу терпения британцев и, возможно, французов, стал скандал с готовившимся к заключению договором между Францией и Британией. В то же время ваш сын категорически отказывался от дополнительной охраны и усиления мер безопасности. Втайне от императора даже мы могли сделать не очень много. Увы, государь шел к своей гибели вполне сознательно. При этом мы можем только предположить, что им двигало…

– Наверное, вы правы, – тихо сказала Мария Федоровна. – Вы знаете, что Ники с самого начала считал себя неспособным управлять Россией и собирался отречься по достижении Михаилом совершеннолетия. Но тут воспротивилась Аликс, не желавшая из императрицы становиться просто великой княгиней. Да и сам Мишкин увиливал, как мог, не желая занимать трон. И тут начинается эта война, и появляетесь вы со своими страшными знаниями. Именно после вашего приезда Ники сильно изменился. Он стал замкнутым и необщительным, погруженным в себя. Я не могла понять, в чем дело, а если бы и поняла, то постаралась бы его отговорить.

– Больше сея любви никто не имать, кто душу положит за други своя, – сказала полковник Антонова. – Еще раз говорю вам, ваше величество, утешьтесь. Ваш старший сын в раю. Я думаю, что вызывая огонь на себя, он желал сохранить жизнь супруге и детям, в которых души не чаял, и развязать руки младшему брату, давая ему повод для исправления той ситуации, в которой оказалась Россия.

Кроме того, от Николая осталось четыре внучки, которым вы можете заменить не вполне здоровую мать. А ваш младший сын на днях женится. И у него будет нормальная супруга, а не трижды разведенная искательница приключений, на которой он женился в прошлый раз, не желая садиться на трон. И в памяти людей ваш старший сын теперь навсегда останется императором, победителем в войне с Японией, освободившим русскую экономику от бремени золотого рубля и французских долгов, а крестьянство от пресса выкупных платежей и террора хлебных спекулянтов. Теперь мы просто обязаны сделать все, чтобы жертва вашего сына не была напрасной, а Россия стала самым могучим государством на этой планете.

– Да, – вздохнула Мария Федоровна, – разумеется, вы правы, и мы не имеем права поступить иначе. В противном случае жертва моего старшего сына окажется напрасной. Только не говорите ничего Мишкину, иначе он совсем изведется…

23 апреля 1904 года, полдень.

Лондон, Букингемский дворец, резиденция Его Величества короля Эдуарда VII

Присутствуют:

король Великобритании и Ирландии Эдуард VII;

премьер-министр Артур Джеймс Бальфур;

первый лорд Адмиралтейства Уильям Уолдгрейв;

министр иностранных дел Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун

Король Великобритании и Ирландии Эдуард VII по жизни был весьма неординарным человеком. Из-за того, что его мать, королева Виктория, прожила целых восемьдесят два года, из которых шестьдесят четыре года непрерывно правила, Эдуард взошел на престол в возрасте пятидесяти девяти лет, и до 2008 года, когда принцу Чарльзу исполнилось шестьдесят, считался самым старым наследником британской короны.

С принцем Чарльзом Эдуарда VII связывает не только этот прискорбный факт, но и то, что любовница Эдуарда, Алиса Кеппел, была прабабушкой Камиллы Паркер Боулз, сначала любовницы, а потом и жены того самого принца Чарльза. Правда, правнучка Камилла прабабушке Алисе по красоте и в подметки не годилась. Но это из того случая, что некоторым и кобыла – невеста. Да и внешне смахивающий на Квазимодо принц Чарльз тоже не очень походил на величественного и элегантного короля Эдуарда VII.

В политике король придерживался линии на противостояние Германии и на союз с Россией. При жизни российского императора Александра III он был очень с ним дружен и до известной степени был противником антирусской политики своей матери. Это благодаря влиянию Эдуарда VII на Николая II, через сестру своей жены Александры, германофобку Марию Федоровну, и через императрицу-англоманку Александру Федоровну, Российская империя в нашей истории оказалась втянутой в Антанту, в результате чего в феврале-октябре 1917 года и прекратила свое существование за вечные британские интересы. Самому же королю такой итог его трудов, скорее всего, показался бы ужасным. Но что поделать, если короли, используя свои родственные связи, предполагают, а ушлые политики впоследствии все делают по своему усмотрению.

Антирусский истеблишмент – почти три поколения политиков, взращенных его матерью – совершенно не считались с мнением короля. В общем-то, при конституционной монархии политиканы зачастую творят, что хотят, даже не ставя Его Королевское Величество в известность.

Но в этот раз они переборщили. События, произошедшие на Дальнем Востоке, всколыхнули общественное мнение даже в отсталых африканских племенах, совсем недавно отказавшихся от каннибализма. Престиж Британии упал ниже плинтуса. И почти одновременно с известием о Формозской катастрофе в Лондон пришло письмо вдовствующей императрицы Марии Федоровны, адресованное ее сестре королеве Александре. Письмо было личное, но таковым оно осталось до того момента, как королева его прочитала.

– Господи, Берти, лучше бы она надавала мне пощечин, – рыдала бедная Александра, бросив на стол написанный по-датски восемнадцатистраничный шедевр эпистолярного искусства, основным рефреном которого было: «Никогда мы не будем сестрами».

После зачитывания «избранных мест» из этого письма король был возмущен, король был разъярен, король пришел в бешенство и неистовство. Причем причиной королевского гнева стало не само письмо, не его автор, даже не изложенные в нем факты участия британских агентов в организации убийства императора Николая II и инспирирования в Петербурге гвардейского мятежа. Берти возмутился от того, что все свои действия господа политики предприняли, даже не удосужившись поставить его в известность. А тут еще разгром эскадры при Формозе…

С другой стороны, Берти по достоинству оценил то, что его российские родственники не стали вытаскивать на свет божий белье, обильно унавоженное британскими политиками. Берти понял, что супруга его покойного старого друга Александра III и ее сын решили разобраться во всем кулуарно, так сказать, в узком семейном кругу. Хотя, скорее всего, в Берлине и Копенгагене уже что-то знали или как минимум догадывались, но пока помалкивали только потому, что их об этом попросил новый российский император Михаил II.

Вдоволь наоравшись и натопавшись ногами, король пришел в себя, выпив залпом стакан первоклассного шотландского виски, потом как смог утешил плачущую горькими слезами супругу и, пригорюнившись, уселся в кресло у окна. Немного подумав, он «вызвал на ковер» премьера, министра иностранных дел и первого лорда Адмиралтейства.

И вот все трое, Артур Джеймс Бальфур, Уильям Уолдгрейв, Генри Чарльз Кит Петти-Фицморис, маркиз Лансдаун, стояли в королевском кабинете перед своим монархом, как нашкодившие школяры одного из закрытых учебных заведений Британии, и про себя прикидывали – кого первого будут сечь. Розги в Британии – дело святое. Детишек гордых лордов и герцогов учителя секли в подобных заведениях, как сидоровых коз.

Но суровый король, в глазах у которого мелькали молнии, не был похож на школьного учителя. Да и в руках у него вместо пука розог была увесистая дубовая трость, которую их величество вряд ли использует в воспитательных целях. Хотя, если судить по выражению его лица, ничего гарантировать было нельзя…

– Джентльмены, – начал свою речь Эдуард VII, и в его устах это слово прозвучало как «мерзавцы», – вы, конечно, знаете о прискорбных событиях, произошедших в Тихом океане. – Он раздраженно кивнул на кипу британских и иностранных газет, грудой сваленных на журнальном столике. – Такого позора и унижения Британская империя еще не видывала, пожалуй, за все время своего существования. Полный разгром нашей Китайской эскадры! Восемь боевых кораблей Роял Нэви потоплено, еще десять, не считая транспортных судов, спустили флаги. Погибло около пяти тысяч британских моряков, еще более тридцати тысяч наших солдат, матросов и офицеров в мирное время находятся в немецком плену.

Опираясь на трость, король наклонился к своим слушателям всем своим большим телом.

– Обратите внимание – в немецком плену, а не русском и не японском. Этот ваш заводной паяц адмирал Ноэль напал на Формозу уже после того, как началась передача ее в германское владение. Одно дело – напасть на земли желтых косоглазых дикарей, пусть даже они и встали на так называемый «европейский путь развития» и всеми силами стремятся быть похожими на нас. Но при этом они все равно остаются для нас дикарями. После же атаки на колонию первоклассной европейской державы – не Испании и не Португалии, а Германии – могут быть совсем другие последствия, включая перспективу начала войны с Германией и ее союзниками прямо здесь, в Европе.

Эдуард бросил гневный взгляд на премьер-министра.

– Теперь скажите мне, сэр Артур Джеймс Бальфур, ради чего был затеян весь этот спектакль? Ради чего погибли британские моряки и были потоплены корабли моего флота? Какую такую угрозу существованию нашей старой доброй Англии вы собирались отражать, высаживаясь на Формозу? Молчите? Ну, молчите, молчите. Позже мы еще поговорим о других ваших грязных делишках, правда о которых, попади она в прессу, действительно может угрожать нашей безопасности.

Чтобы вы знали, мистер Бальфур – мое мнение по итогам произошедшего теперь таково: ваше место в Тауэре или в Бедламе, а не на Даунинг-стрит. Надеюсь, что это недоразумение будет исправлено. Впрочем, если вы немедленно напишете прошение об отставке, то мы позволим вам удалиться в ваше поместье, откуда вы больше никогда, слышите – больше никогда! – не высунете свой нос. Помните, что грехов у вас столько, что хватит на несколько смертных приговоров.

Король Эдуард грузно, всем телом повернулся к первому лорду Адмиралтейства.

– А вы, сэр Уильям Уолдгрейв, скажите мне – почему ваши хваленые крейсера и броненосцы оказались плавучими мишенями для русских и германских кораблей? Как понимать то, что, используя японские фугасы, русские всего за десять минут отправили на дно ваш лучший броненосец? Что теперь весь мир думает о грозном британском флоте? Хотите это узнать – почитайте в газетах едкие комментарии русских и немецких адмиралов, изучите издевательскую, полную злорадства статью известного всем вам американского писаки Джека Лондона, находившегося во время того злосчастного боя на головном русском броненосце. Русские и немцы в его материале выглядят рыцарями без страха и упрека, прямо какими-то сверхъестественными героями, за которыми будущее. А мы, британцы, оказывается, трусы и подонки, отбросы европейской расы. Когда выяснилось, что у Британии нет боеспособного флота, Россия и Германия, по слухам, собрались анонсировать единую кораблестроительную программу Континентального Альянса.

Сможем ли мы тягаться с их объединенным флотом, а главное – с их объединенными промышленными и сырьевыми ресурсами. Ведь все коммуникации континенталов проходят по железнодорожным путям внутри Евразии, недоступные нашему вмешательству. А вот наши морские пути весьма подвержены действиям их крейсеров – истребителей торговли. Как это может быть, мы наблюдали на примере Японии, когда после разгрома ее флота страна была задушена в тисках блокады. Вас, в отличие от мистера Бальфура, не так просто заменить. Поэтому рекомендую вам трезво обдумать все мною сказанное и постараться в самое ближайшее время принять адекватные меры. Надеюсь, что правильные выводы из этого разговора вы сделаете.

Потом король, оставив в покое первого лорда Адмиралтейства, посмотрел на министра иностранных дел.

– Теперь разговор пойдет о вас, сэр Генри. Отказ от заключения договора с Францией о создании Сердечного Согласия, а также сам факт возникновения Континентального Альянса – это целиком и полностью ваш провал и недоработка. Каждым своим действием вы лишь ухудшали ситуацию. А уж участие ваших людей в заговоре с целью убийства русского императора и вовсе ни в какие ворота не лезет.

Люди с русской эскадры, неизвестно откуда появившейся в Желтом море, в начале войны Японии против России, переиграли вас по всем позициям. Нам нужна была Россия, чтобы вместе с Францией противопоставить ее Германии. А вы добились прямо противоположного! Теперь Германия и Россия противостоят нам, при дрожащей от страха Франции и бессильной, одинокой Австро-Венгрии. Всему виной, сэр Генри, ваше глупое желание иметь всё – сразу и по дешевке. После отставки кабинета шанс, что вы когда-нибудь получите министерский портфель, минимален.

Король замолчал, посмотрел в окно, вздохнул и неожиданно закричал, уже не скрывая свою злость:

– Всё, я больше вас не задерживаю! Можете идти! Как вам повезло, что я Эдуард Седьмой, а не Генрих Восьмой! При нем вы бы отсюда отправились прямиком в Тауэр, а оттуда – на эшафот.

Английский монарх снова вздохнул и уже спокойным голосом произнес:

– До свидания, джентльмены, а точнее – прощайте. Оставьте меня – ваш король будет думать, как можно еще спасти то, что уже невозможно спасти в принципе…

24 (11) апреля 1904 года, воскресенье.

Санкт-Петербург. Бракосочетание императора Михаила II и японской принцессы Масако, в крещении Марии Владимировны.

Тамбовцев Александр Васильевич

Венчание императора Михаила, учитывая все обстоятельства, предшествующие этому событию, прошло скромно. Совсем недавно злодеями был убит предшественник царствующего ныне императора, его старший брат Николай II, и траур, объявленный новым самодержцем, не был отменен. Но жизнь шла своим чередом, необходимо было, как это и положено, чтобы новый император был человеком семейным, благо что невеста у него уже имелась.

Будущая императрица Мария Владимировна, приняв крещение, была готова к обряду венчания. По причине объявленного в империи траура на это мероприятие было приглашено минимальное количество гостей. Со стороны невесты практически никто не приехал. Объяснялось это тем, что в связи с началом таяния льда на Байкале движение по Транссибу было прервано, а добираться по морю в Санкт-Петербург было слишком долго и небезопасно. Впрочем, о тех «японских товарищах», которые все же прибыли в Петербург на свадьбу русского императора, позже будет особый разговор.

Со стороны жениха кое-кого из его ближних родственников не было по той причине, что император Михаил II категорически не желал их видеть. Прежде всего это были представители многочисленного семейства Владимировичей. Похоже, что после окончания следствия по делу «Третьего первого марта» им уже никогда не грозит быть приглашенными в Зимний дворец. А вот здание на том берегу Невы, на острове напротив Зимнего дворца, вполне может оказаться их последней резиденцией. Это, если кому непонятно, я говорю о Петропавловской крепости.

Среди немногочисленных приглашенных на обряд венчания императора, так уж вышло, оказалась и моя скромная персона. Конечно, при этом я больше выполнял свои прямые обязанности, заключающиеся в обеспечении безопасности Михаила и его супруги, так что за самим церковным обрядом мне довелось наблюдать вполглаза. Но все равно свадьба не простого смертного, а самодержца Всероссийского – это зрелище яркое и захватывающее. Как пишут обычно в таких случаях, «жених был мужественен, а невеста мила».

Накануне венчания, с утра прошла церемония «одевания невесты». Проходила она на женской половине жилой части Зимнего дворца в Малахитовой гостиной, так что воочию увидеть ее мне не довелось. Но присутствовавшая там Нина Викторовна Антонова рассказала, что на хрупкую японскую принцессу вновь назначенные фрейлины надели тяжелый от вышитых на нем серебряных узоров белый шелковый сарафан, с пуговицами, изготовленными из рубинов и бриллиантов. Потом последовал голубой шлейф, весь украшенный серебром. Серебро было везде – в том числе и на вуали, которой было скрыто лицо невесты. А драгоценностей, которые надели на бедную Машу – так Нина Викторовна теперь называла Масако – хватило бы на фирменный ювелирный магазин.

– Как она это все выдержит, – шепнула мне Антонова. – Я подержала в руках корону, которую потом водрузили на головку девушки, так она весом не уступала стальному шлему какого-нибудь германского ландскнехта. У Машеньки даже чуть ноги не подкосились. А ведь ей еще надо будет выстоять всю церемонию венчания. Не знаю, выдержит ли? Я, на всякий случай, постою сзади нее в храме, чтобы успеть подхватить ее, если ей станет плохо.

Потом началось «торжественное шествие всей императорской семьи и царской свиты» в дворцовый храм Спаса Нерукотворного. Официально эта церемония называлась «Высочайшим выходом перед свадьбой».

По вполне понятным причинам, как я уже говорил, «всей императорской семьи» собрать не удалось. А со стороны японской принцессы на свадьбе присутствовало всего три человека. Это были послы Японии в Германии, Франции и бывший посол в России, который только что по распоряжению своего императора снова приступил к своим дипломатическим обязанностям.

Был приглашен на свадьбу и японский посол в Британии Гаяси. Но тот, будучи фанатичным сторонником войны с Россией и очень много сделавший для того, чтобы эта война началась, очень тяжело переживал поражение Японии и его друзей – британцев. Окончательно его доконало не допускающее двояких толкований распоряжение императора Японии непременно отправиться на свадьбу русского царя и дочери микадо. Гаяси не хотел ехать в ненавистную ему Россию, но и не мог ослушаться своего монарха. Он нашел чисто японский выход из создавшейся проблемы – совершил обряд сэппуку в садике посольства в Лондоне.

Если учесть то, что другие виновники «Злосчастной войны» уже принесли своему императору подобные «извинения», возможно, что это распоряжение о поездке в Петербург было эдаким замаскированным приказом совершить самоубийство. Чем-то вроде черного шелкового шнурка, что время от времени турецкий султан присылает своим подданным, желая их смерти.

Послом Японии в Париже был барон Итиро Мотоно, 42-летний умудренный опытом дипломат. В нашей истории он через два года станет послом в России и при его участии будут приняты несколько двусторонних договоров, которые уменьшат напряжение между Японией и Россией. А в 1916 году Мотоно должен будет занять пост министра иностранных дел Страны восходящего солнца.

Второй японский дипломат – посол в Берлине граф Иноуэ Каору был человеком пожилым, успевшим уже побывать премьер-министром Японии. Он считался близким другом нынешнего японского премьера Ито Хиробуми. В феврале этого года Каору стал членом «Генро», и из всех присутствующих на свадьбе был самым высокопоставленным и влиятельным членом японской делегации. После подписания мирного договора с Россией он спешно, через территорию САСШ, отправился в Европу и прибыл в Берлин буквально накануне бракосочетания дочери своего императора. Не отдохнув после долгой и утомительной дороги, Каору выехал в Петербург. Вместе с ним из Берлина отправился на церемонию бракосочетания и бывший, а теперь снова действующий посол Японской империи в России Курино. Похоже, что Каору имел особые полномочия, полученные от микадо, для ведения переговоров на самом высшем уровне.

И вот эти три дипломата сегодня представляли на церемонии бракосочетания страну – родину невесты, которая после венчания должна была стать законной супругой русского императора и будущей матерью наследника российского престола. Двое из них – барон Мотоно и граф Каору будут по очереди держать брачный венец над головой невесты.

Ну, а само венчание прошло по давно утвержденному ритуалу. Обручальные кольца новобрачных были заранее уложены на золотое блюдо, стоявшее в алтаре. Оттуда их вынесли духовник императорской семьи отец Иоанн Янышев и законоучитель невесты епископ Николай. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний, который вел службу, передал кольца на руки молодым. Подошедшая к ним вдовствующая императрица Мария Федоровна «разменяла» кольца, и в этот самый момент орудия Петропавловской крепости начали салютовать в честь бракосочетания русского царя. Всего был сделан пятьдесят один выстрел. Как я уже говорил, во время венчания венцы над головой невесты держали по очереди ее соотечественники – дипломаты, а над головой жениха – великий князь Сергей Александрович и великий князь Константин Константинович, знаменитый поэт КР.

После венчания все присутствующие, согласно обычаю, направились по коридорам дворца, где для создания аромата было разбрызгано несколько десятков флаконов дорогих духов. Шествие закончилось в Николаевском зале, где уже были накрыты три огромных праздничных стола на две сотни персон. Все это называлось «торжественным трехклассным обедом». Он назывался так потому, что к этому обеду допускались лишь лица, принадлежащие к первым трем классам Табели о рангах.

Там веселье продолжилось. Оно сопровождалось музыкой и выступлением певцов. В числе их были «звезды», как отечественные, так и иностранные. В честь молодых провозглашали тосты и здравицы, после которых снова и снова гремели пушки на Петропавловке.

А закончилось все большим праздничным балом. По традиции он должен был начаться полонезом, где первой парой шел император с императрицей. Но из-за того, что Михаил еще окончательно не поправился после своего ранения, а его супруга еще как следует не научилась танцевать европейские танцы, бал начали великий князь Сергей Александрович с великой княгиней Елизаветой Федоровной. Потом все танцевали и веселились до десяти часов вечера, когда подошло время молодым впервые вместе отправиться в опочивальню. Совет им да любовь.

Ну, а вдовствующая императрица Мария Федоровна, когда Михаил с Машенькой ушли, тихонько шепнула мне и Нине Викторовне Антоновой, что хотела бы переговорить с нами. Для беседы в ее покоях уже накрыт столик, где можно будет без посторонних, не обращая внимания на строгий дворцовый этикет, и обсудить важные вопросы без посторонних ушей.

25 апреля 1904 года, полдень.

Лондон, британское Адмиралтейство, кабинет первого лорда Адмиралтейства сэра Уильяма Уолдгрейва

Присутствуют:

первый лорд Адмиралтейства сэр Уильям Уолдгрейв;

главнокомандующий в Портсмуте адмирал сэр Джон Арбетнот Фишер «Джеки»

– Послушайте, Джон, – сказал сэр Уильям, потирая шею, будто на нее уже набросили пеньковую веревку, щедро намыленную и свернутую элегантным морским узлом, – вы уже знаете, что я нахожусь в немилости у его величества. Но самое главная немилость – это немилость уличной черни, газетных писак и избранных с их помощью парламентских болтунов. Джон, поскольку вы мой самый вероятный преемник и не замешаны ни в чем том, в чем я успел измазаться с ног до головы, то я вас пригласил для важного разговора, чтобы поделиться некоторой информацией в пока еще спокойной обстановке.

Адмирал Фишер с сожалением посмотрел на первого лорда Адмиралтейства, который, как ему показалось, разом постарел сразу на двадцать лет, и сказал:

– Я внимательно слушаю вас, сэр Уильям.

– Джон, – тяжело вздохнул Уильям Уолдгрейв, – в сложившихся условиях я прошу вас отказаться от своей идеи по тотальному переводу королевского флота на жидкое топливо. Сейчас, когда своими руками мы сделали Россию нашим смертельным врагом и усилили ее победой над Японией, а потом еще и толкнули в немецкие объятья, мы можем в один момент потерять контроль над персидскими нефтяными концессиями, которых вы, Джон, так долго и упорно добивались. Вы ведь знаете, что русские значительно усилили свой Туркестанский корпус, и, как нам удалось узнать, они хотят направить его не в поход на Индию, а на юг Персии, чтобы лишить Британию так необходимой ей нефти. Тем более что север Персии у них уже давно под полным контролем. Не всё в этом мире, друг мой, решается линейным сражением броненосцев. В глубине Евразийского континента мы пока не можем быть соперниками сухопутным полчищам русских. Россия, в силу своей огромной территории, обладает, наверное, всеми нужными для ее развития ресурсами.

– Я учту этот момент, – твердо сказал Джон Фишер, – и хочу заметить, что кроме Персии нефть в значительных количествах найдена в Венесуэле, некоторых африканских колониях и в Голландской Вест-Индии. А эти территории расположены довольно далеко от русских границ. Кроме того, в новых условиях, учитывая усиление русской угрозы, мы сможем найти взаимопонимание с нашими американскими кузенами, которым победа русских над Японией тоже нанесла весьма значительный финансовый ущерб. Без жидкого топлива наш флот качественно будет на два шага позади немцев и русских, у которых нефти, как я понимаю, теперь будет более чем достаточно.

– Именно так, – кивнул первый лорд, – в России нефти много, очень много. И, как нам удалось разнюхать, нефтепромыслы Баку – это только верхушка айсберга. Есть и другие месторождения: где-то на Волге, в Сибири, на Севере и на Дальнем Востоке, о которых нам пока не известно ничего, кроме того факта, что русские знают об их существовании и в самое ближайшее время собираются начать их разработку. Причем они будут делать это сами, не отдавая никому эти месторождения в концессию. Есть сведения, что новый русский император собирается учредить русскую акционерную нефтяную компанию, в которой лично ему, предположительно, будет принадлежать около трети уставного капитала.

– Недурно, – покачал головой Фишер, – треть такой огромной нефтяной компании способна обеспечить безбедную старость даже императору. Я повторял, и буду повторять далее, что двадцатый век есть и будет веком нефти. Кто владеет нефтью, тот будет владеть миром. Кстати, таким грандиозным активом еще нужно суметь распорядиться. Справятся ли с этим русские сами или позовут на помощь немцев?

– Вы как всегда правы, Джон, – вздохнул сэр Уильям, – и в первом случае, и во втором. К несчастью, как я уже вам говорил, такой ценный ресурс, как нефть, распределен по планете весьма неравномерно, и нам приходится организовывать ее добычу на весьма удаленных от Британии территориях. В то же время русские имеют это черное золото практически в неограниченном количестве на своей земле. Джон, самое страшное, что мы не сможем помешать им разрабатывать эти богатства и употреблять их с пользой для себя.

Кстати, наших концессионеров в Баку уже «просят на выход». Именно их действующие скважины составят основу производственных мощностей будущей русской нефтяной акционерной компании. Эти шведские хитрецы Нобели приняли российское подданство и останутся в Баку. В свое время они вытеснили из России американскую «Стандард Ойл». А ведь по новым законам, которые, по слухам, готовятся к подписанию в Петербурге, только подданные русского императора будут иметь право владеть контрольными пакетами предприятий, признанных стратегическими, а квота для иностранцев будет – двадцать пять процентов минус один голос. Исключение сделано лишь для союзной им Германии, подданным которой разрешено будет контролировать до половины любой стратегической корпорации.

– Неужели? – иронически поинтересовался адмирал Фишер. – И русские не испугались, как бы это сказать повежливее, международного резонанса?

– Джон, – вздохнул сэр Уильям, – русского императора сейчас уже ничем не испугаешь. Тем более каким-то там «международным резонансом»? Он просто одержим идеей превратить Россию в величайшую державу на планете. Вы же знаете его слова, сказанные вслух и публично, что он не хотел этой работы, но если уж провидение и злодеи, убившие его брата, навязали ему эту должность, то исполнять свои обязанности он будет самым наилучшим образом. Мы сами, своими руками, посадили на русский трон человека, люто ненавидящего все британское…

Сказав это, сэр Уильям замолчал, поняв, что сболтнул лишнее. Адмирал Фишер же посмотрел с ироническим прищуром на своего шефа.

– Знаете, сэр Уильям, – сказал он, – я действительно рад, что я не был в Адмиралтействе рядом с вами, когда вы тут творили свои эпохальные глупости. Лишь за одно я вам благодарен – битва при Формозе, так бездарно проигранная адмиралом Ноэлем, которого я всегда считал тусклой посредственностью и безмозглым рутинером, показала полную беззащитность и слабость нашего броненосного флота. Пусть новые, находящиеся сейчас в достройке броненосцы и несколько превосходят злосчастный «Глори», но я остаюсь убежденным сторонником того, что нашему флоту необходимы линейные корабли нового типа – большие, быстроходные, хорошо защищенные и вооруженные большим количеством орудий главного калибра. Будь у Формозы такой корабль, то сражение при Формозе не сумел бы проиграть и сам Джерард Ноэль.

– Ах, Джон, – махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, первый лорд Адмиралтейства, – вы опять повторяете свои фантазии. Видел я эскизы вашего монстра с турбинами Парсонса и десятью двенадцатидюймовками в пяти башнях. Если честно, то что-то в этом есть. Не скажу, что это полный бред, да и наши американские кузены вот уже два года тоже толкуют о чем-то подобном. Но скажите мне – как вы собираетесь защищать этот совершенный, вооруженный только большими пушками и очень дорогой линейный корабль от новых угроз, появившихся в последнее время? Особо хотел бы вам указать на опасность со стороны субмарин и доселе невиданных летательных аппаратов, которые появились у русских, а, значит, в самое ближайшее время могут появиться у немцев…

Первый лорд немного помолчал, собираясь с мыслями.

– Кроме того, нам уже известно, что тот же русский император Михаил отменил закладку на балтийских и черноморских верфях четырех броненосцев улучшенной «послебородинской» серии. Но работы на верфях продолжаются. Какие корабли будут закладываться вместо этих броненосцев, пока точно не известно. Но есть отрывочные сведения о том, что это будут большие и быстроходные броненосные крейсера, являющиеся развитием типа «Рюрик». Русские получили прекрасный опыт ведения дальней блокады островной империи. И будьте уверены, они не преминут воспользоваться этим опытом против нас. Первая и главная обязанность королевского флота – это защита британской морской торговли. Заняв мое место, вы должны об этом не забывать.

– Будьте уверены, сэр Уильям, – кивнул адмирал Фишер, – о защите британской торговли я тоже не забуду. Но ведь дело в том, что защищать нашу торговлю надо не только в далеких морях и океанах, но и прямо здесь, в водах Метрополии. Что толку от крейсеров – защитников торговли, если объединенный русский и германский броненосный флоты разобьют нас в линейном сражении, после чего смогут наглухо заблокировать наши порты и даже высадить на земле Англии свои десанты. Еще неизвестно, что задумал этот мерзавец, кайзер Вильгельм, который люто ненавидит все английское.

Адмирал Фишер перевел дух и еще раз сочувственно посмотрел на своего собеседника.

– Кстати, – сказал он, – вы думаете, я не знаю про новый русский способ десантирования с больших десантных кораблей, который они применили на Окинаве? Берег буквально захлестнула волна кавалерии, пехоты и вооруженных артиллерией боевых машин. Нет, без самого мощного в мире линейного флота Британия никогда не сможет спать спокойно. И если меня, сэр Уильям, все же назначат на ваше место, то я приложу все свои силы к тому, чтобы такой флот все же был создан. Лишь паровые турбины Парсонса, жидкое топливо, толстая броня и большие пушки, соединенные воедино в корабле нового типа, смогут обеспечить Британии выживание в грядущей войне, которая стала неизбежной после заключения Континентального Альянса. В этой грандиозной войне смогут выжить или мы, или они – третьего не дано.

– Ладно, Джон – махнул рукой первый лорд. – Все, что вы сказали – это верно. Вопрос только, сможет ли наша казна, весьма и весьма истощенная после японского конфуза, поддержать сразу две кораблестроительные программы? Скорее всего, этот вопрос придется решать в Парламенте уже вам, как моему наиболее вероятному преемнику. А теперь извините, я хочу остаться один.

– Очень рад был с вами побеседовать, сэр, – кивнул адмирал Фишер, пожимая первому лорду руку. – Извините, что я был с вами так категоричен. Но я имею убеждения и буду их отстаивать, несмотря ни на что. Всего вам доброго.

– Ступайте, Джон, – махнул рукой сэр Уильям, закрывая дверь за адмиралом Фишером, и добавил чуть слышно: – Прощайте…

Едва лишь главнокомандующий в Портсмуте адмирал сэр Джон Арбетнот Фишер вышел в прихожую, как в кабинете, который он только что покинул, сухо треснул выстрел. Первый лорд Адмиралтейства сэр Уильям Уолдгрейв покинул этот мир. Для него всё уже было кончено, а у Джона Фишера всё только начиналось…

26 (13) апреля 1904 года, утро.

Берлин, городской дворец на острове Шпрееинзель, кабинет кайзера Вильгельма II.

Адмирал Альфред фон Тирпиц

Вчера вечером, почти сразу же после того, как мне передали личное послание адмирала Ларионова, я попросил кайзера о срочной аудиенции. Скажу сразу, я находился под сильным впечатлением разгрома британской эскадры, случившегося 21 апреля сего года у берегов Формозы. Правда, информация, переданная в Берлин в зашифрованном виде по телеграфу, была крайне скудна, и из нее было понятно лишь то, что англичане потерпели сокрушительное поражение на море, какого давно уже не было в их истории.

А тут в пакете, который специальный курьер доставил мне из Петербурга, находился полный отчет о том сражении и подробнейшая, тщательно вычерченная схема движения кораблей. Помимо этого, послание включало в себя личное письмо от адмирала Ларионова. В нем неизвестный мне пока лично командующий эскадрой русских кораблей из будущего на вполне хорошем немецком языке подробно разбирал план строительства имперского Флота Открытого моря, который был составлен мною три с лишним года назад.

Этим моим планом предусматривалось, что на протяжении шестнадцати лет, вплоть до 1917 года, флот Германской империи должен был увеличиваться не менее чем на три военных корабля в год и, таким образом, к 1917 году наш флот должен был сравняться по силе с британским. До тех пор мы должны были избегать с англичанами прямого столкновения, которое впоследствии будет возможно осуществить исключительно в Северном море, как месте, наиболее удобном для размещения в нем немецких кораблей Флота Открытого моря. По этому же плану в состав нашего флота должны были входить корабли разного класса и назначения, и чем больше – тем лучше.

Адмирал Ларионов сообщал, что в их варианте истории мой план осуществить не удалось, потому что мировая война, спровоцированная британскими спецслужбами, начнется уже в 1914 году. И проклятые лаймиз будут господствовать на море.

Русский адмирал сообщил мне много интересных сведений о нашем и британском флоте, особо обратив мое внимание на гигантские броненосные линейные корабли, сконструированных по принципу «только большие пушки», которые со дня на день должны начать строить все ведущие военно-морские державы мира.

Правда, строительство британского суперброненосца – адмирал Ларионов называл его «дредноутом» – вероятнее всего, и не начнется так быстро, как это было в их истории. Судя по самоубийству первого лорда Адмиралтейства Уильяма Уолдгрейва, в британском Адмиралтействе сейчас происходят весьма и весьма драматические события.

Кроме того, на Лондонской бирже начались события, пренеприятные для держателей ценных бумаг. Курсы русских и германских акций росли как на дрожжах, а британских – падали, как барометр перед непогодой.

Для того чтобы мне разобраться в этом вопросе самому, адмирал Ларионов советовал мне еще раз перечитать статью итальянского инженера-кораблестроителя Витторио Куниберти, которая была опубликована в прошлом году в британском издании «Jane’s Fighting Ships». Она называлась «An ideal Battleship for the British Navy» («Идеальный линкор для британского флота»). В ней итальянский кораблестроитель предлагал построить линейный корабля водоизмещением 17 000 тонн, с вооружением, состоящим из дюжины 12-дюймовых орудий, имевшего скорость 24 узла, и с бронированием вдоль ватерлинии, равным двенадцати дюймам (то есть – калибру орудий). Артиллерию главного калибра предлагалось разместить в четырех двухорудийных башнях в оконечностях и бортах, а оставшиеся четыре орудия – в четырех бортовых башнях.

Адмирал Ларионов также написал мне, что в их истории Германия тоже строила такие же линейные корабли, которые по тактико-техническим характеристикам даже превосходили свои британские аналоги. К письму были приложены листки с описанием германских линкоров «Nassau», «König» и «Bayern».

Данные последнего корабля меня просто ошеломили. Еще бы! Полное водоизмещение линкора достигало 32 тысяч тонн, длина и ширина корпуса составляли соответственно 180 и 31 метр, а осадка – 9,5 метра. Каждый такой монстр – а заложено было четыре корабля – нес восемь 38-см орудий, при этом броневой пояс его достигал толщины все тех же двенадцати дюймов. С помощью паровых турбин Парсона этот линейный корабль мог разгоняться до 22 узлов и без бункеровки пройти экономическим ходом пять тысяч миль.

Адмирал Ларионов обещал прислать уже готовые эскизы всех трех типов кораблей и найти чертежи (конечно, не судостроительные), но вполне достаточные, чтобы поручить нашим инженерам и конструкторам приступить к началу работ по строительству такого чудо-корабля.

Один такой линкор может расправиться с целой эскадрой британских броненосцев. А если их будет несколько? У меня просто захватило дух от перспектив, которые в таком случае могут открыться перед германским флотом. Но решение о строительстве подобных кораблей, каждый из которых, по самым скромным моим расчетам, мог стоить не один десяток миллионов марок, мог принять лишь только кайзер. Именно потому я и попросил его величество об аудиенции.

Император принял меня в своем кабинете. Он был в прекрасном и воинственном настроении. И я его понимал. Если говорить честно, то наш флот, несмотря на его силу и храбрость моряков, не имел еще на своем счету громких побед. Ведь не считать же победой перестрелку кораблей, тогда еще королевства Пруссия, с датскими корветами во время прусско-датской войны. Тем более что перестрелка эта не выявила ни победителей, ни побежденных. Постреляли друг в друга и разошлись, каждый в свой порт.

А тут полная победа, да еще над кем – над британцами, которые после Трафальгара считают себя непобедимыми флотоводцами! Полный триумф! Конечно, все мы прекрасно понимали, что без помощи русской эскадры нам бы вряд ли удалось разгромить их. Но даже разделенная пополам победа все равно остается победой. Вот потому-то кайзер и был так доволен, встречая меня на пороге своего кабинета.

Без долгого вступления я рассказал императору о письме адмирала Ларионова и о тех линейных кораблях, которые он предлагает нам строить. Я знал, что кайзер обожает все грандиозное, огромное, самое-самое… Поэтому я ничуть не удивился тому, как император отреагировал на мой рассказ.

– Альфред, – воскликнул кайзер, взмахнув здоровой рукой так, словно в ней была зажата сабля, – мы обязательно построим эскадру линкоров, о которых пишет адмирал Ларионов. Если мы ТОГДА сумели их построить, то это значит, что мы сделаем то же самое и сейчас раз. И тогда – горе тебе, проклятый и коварный Альбион! Альфред, я прошу вас, обязательно попросите у русского адмирала из будущего всё, что у него есть об этих, как он называет их, линейных кораблях.

– Ваше величество, – сказал я, – для того чтобы ввести британцев в заблуждение, я предлагаю объявить публике, что мы будем строить новые корабли по самому слабому из предложенных проектов. Даже линкор типа «Nassau» превосходит любой имеющийся на сегодня броненосец. Но на самом деле мы будем строить только корабли типа «Bayern». И когда они начнут вступать в строй, то англичанам будет поздно что-то менять. Русский император собирается построить флот мощных быстроходных крейсеров – разрушителей торговли, которые в клочья разорвут британские коммуникации. Мы же, немцы, построим мощнейшие линкоры, которые сокрушат британский королевский флот могучим ударом в лоб, для того чтобы наши гренадеры смогли наконец высадиться на берегах Туманного Альбиона и навести на нем немецкий орднунг.

– Это замечательно, Альфред, – немного подумав, сказал мне кайзер, – так мы и поступим! Сегодня вечером я выступаю с речью в Рейхстаге по поводу нашей победы над британцами у Формозы. Я знаю, что вы не любите все эти парламентские извращения, но я попрошу вас быть сегодня в Рейхстаге, и если нужно будет, выступите вслед за мной.

Мне пришлось пойти навстречу предложению моего императора, о чем я, кстати, ничуть не пожалел.

26 (13) апреля 1904 года, вечер. Берлин, Рейхстаг.

Адмирал Альфред фон Тирпиц

Выступление нашего кайзера перед этими болванами из Рейхстага прошло с оглушительным успехом. Даже вечно недовольные всем социал-демократы в этот раз сидели тихо, словно их не было в зале совсем. В Германии бушевал патриотический подъем, и стоило бы хоть кому-то из этих господ открыть рот и сказать хоть слово против, как он тут же подвергся бы остракизму. Благоразумие – важнейшая черта нашей ручной парламентской оппозиции.

Первым делом кайзер поздравил немцев со славной победой, как он выразился, «над наглыми британцами, которые покусились на имущество Германской империи, за которое было честно заплачено полновесными немецкими марками». Император поблагодарил российского императора, чей флот вместе с германским сражался с захватчиками. При этом он сделал полупоклон в сторону сидевшего в ложе для гостей российского посла в Германии графа Николая Остен-Сакена.

– Мы недавно заключили союз с Российской империи, – сказал кайзер, – и теперь имеем приятную возможность убедиться, что это было сделано вовремя. С нашим верным союзником мы теперь не боимся никого в этом мире.

Кайзер воодушевился и продолжал обрушивать громы и молнии на головы британцев, посмевших напасть на корабли германского флота и попытавшихся завладеть собственностью империи.

– Мы не позволим этим потомкам пиратов, которые построили свою колониальную державу путем грабежа и захвата, – заявил кайзер, – безнаказанно отбирать земли, на которые ступила нога германского солдата и купца. Пусть они и не рассчитывают на то, что под угрозой использования своего огромного флота им удастся запугать нас. Если надо, на германских заводах и верфях будут построены новые могучие военные корабли, которые сотрут в порошок дутое величие Британии. К тому же недавнее сражение у берегов Формозы показало, что «непобедимый флот Англии» не такой уж непобедимый. Потопленные корабли и захваченные в плен военнослужащие этой страны – лучшее тому подтверждение. Если Британия и дальше будет проявлять неуважение к Фатерлянду, то вполне возможно, что нашим бравым гренадерам придется отправиться на берега Темзы и показать зарвавшимся правителям Англии – на кого они дерзнули поднять меч.

– Господа, – сказа кайзер, – для строительства могучего флота Германии будут нужны дополнительные расходы. Но миллионы марок, ассигнованных на новую судостроительную программу, не уйдут в никуда. Они вернутся в нашу экономику в виде заказов немецким заводам и фабрикам. Они пойдут на развитие наших заводов и верфей, на расширение нашей промышленности и на зарплату немецким инженерам и рабочим. Это позволит уменьшить безработицу и увеличит зарплату тем, кто будет работать на постройке новых кораблей для Германии. Сейчас я прошу присутствующего здесь адмирала фон Тирпица коротко, не раскрывая военных секретов, рассказать о наших новых планах по развитию флота. Большому германскому флоту быть. Хох!

Сказав это, кайзер Вильгельм отступил в сторону, освобождая мне место. Я вздохнул и направился к трибуне…

27 (14) апреля 1904 года, вечер.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия». Главное Управление государственной безопасности

Присутствуют:

император Всероссийский Михаил II;

генерал-губернатор Финляндии Бобриков Николай Иванович;

глава ГУГБ капитан Тамбовцев Александр Васильевич;

полковник СВР Антонова Нина Викторовна

За большим круглым столом сидели четверо. Одним из них был владыка одной шестой части мира, человек, отчаянно не желавший трона, но после смерти брата поклявшийся, что будет исполнять обязанности императора в самом лучшем виде. Еще один был 65-летним генералом от инфантерии, старым служакой, честно выполнявшим приказ покойного императора – привести законодательство Великого княжества Финляндского в соответствие с законами Российской империи, частью которой Финляндия была вот уже почти сто лет. Двое других хоть и были уроженцами города на Неве, но пришли сюда издалека. Не из других земель, но из других времен.

– Вечер добрый, господа, – император поприветствовал своих гостей. – Александр Васильевич, Нина Викторовна, позвольте представить вам генерал-губернатора Финляндского Бобрикова Николая Ивановича.

– Добрый вечер, ваше императорское величество, – ответил Тамбовцев, – рад познакомиться с уважаемым Николаем Ивановичем.

– Добрый вечер, ваше императорское величество, – как эхо повторила полковник Антонова, – судя по всему, речь пойдет о Финляндии?

– Вы совершенно правы, уважаемая Нина Викторовна, – сказал Михаил, проходя на свое место, – разговор действительно пойдет о Великом княжестве Финляндском, а также о том – что нам дальше делать с этим инородным телом в составе Российской империи. У Николая Ивановича есть свои мысли на этот счет, я же, как самодержец, понимаю, что дальнейшее сохранение нынешнего положения в Финляндии просто недопустимо.

– Именно так, ваше императорское величество! – воскликнул Бобриков. – Положение Великого княжества Финляндского как государства в государстве абсолютно нетерпимо и подрывает саму основу российской государственности. Финляндия стала рассадником всякого рода либерализма и революционного нигилизма, с которыми совершенно невозможно бороться, из-за мягкости финских законов и недоступности территории Великого княжества Финляндского для российской полиции. Необходимо с этим что-то делать, и немедленно.

Император присел на стул и жестом предложил садиться генерал-губернатору Финляндии.

– Присаживайтесь, Николай Иванович, не стесняйтесь. Тут все СВОИ, а потому, для облегчения разговора, разрешаю беседу вести без чинов. Многое на первых порах вам может показаться странным и непонятным, но знайте, что нет более верных патриотов России, чем капитан Тамбовцев, полковник Антонова. Так что… – император посмотрел на Тамбовцева. – Александр Васильевич, как такие вопросы решались у вас?

– Гм, – задумался капитан, – государь, я считаю, что следует решительно и методично устранять противоречия между российским и местным законодательством. Вот послушайте, что писал Николай Иванович в памятной записке вашему брату шесть лет назад, – тут Тамбовцев достал из кармана свой неразлучный блокнот, раскрыл его и начал читать: – «Полное отсутствие русских людей в сенате, статс-секретариате, канцелярии генерал-губернатора, университете, кадетском корпусе и в составе земских чинов сейма дало весьма неблагоприятные результаты: финляндская окраина остается настолько же чуждой нам в настоящее время, насколько была во дни ее завоевания…

Законодательствуя на сейме, финляндцы, где только возможно было, загородили доступ русским людям в местные учреждения. Ободренные первыми своими успехами, финляндцы стали действовать смелее и доходили до публичных антирусских манифестаций, до призыва к неисполнению неугодных им постановлений правительства, до свободного осуждения действий высшей русской власти. Русские воззрения и русские чувства в крае в расчёт не принимаются, а, стремясь к обособлению, финляндцы тщательно обходят всё то, что внешним образом должно свидетельствовать о принадлежности их края к России.

Таким образом, они установили у себя свой особый национальный гимн, особые национальные цвета для флагов; на монетах бумажных, денежных знаках, памятниках, общественных зданиях и т. п. заметно преобладают финляндские гербы и шведские надписи. Ни в университете, ни в других учебных заведениях края не возбуждается ни малейшего интереса к России, к ее населению, истории и литературе. Русский язык преподается формально, для вида, а в учебниках истории и географии даются о России несоответствующие понятия».

Все время, пока Тамбовцев читал, генерал Бобриков с каким-то изумлением и испугом смотрел на главу российской «Тайной канцелярии». А когда капитан закончил читать, он воскликнул:

– Ваше величество, откуда господин капитан знает то, что было написано мною в конфиденциальной записке на имя покойного государя?

– Александр Васильевич много чего еще знает, – с усмешкой произнес император. – Но давайте вернемся к теме нашего сегодняшнего разговора.

– Николай Иванович, как видите, вы еще шесть лет назад уже поняли опасность происходящего в Финляндии. Теперь нам надо не мешкая решить – как исправить ошибку, которую допустили мои предшественники? Может быть, как вы уже сказали, Александр Васильевич, надо просто «привести финские законы в соответствие с общероссийскими»? И лишь потом…

– Ни в коем случае! – дружно, в один голос воскликнули Тамбовцев и Антонова, да так, что генерал Бобриков только покачал головой.

– А почему? – спросил император. – Поясните мне – с чем вы не согласны?

– Легко отменить старые законы и принять новые, – сказала Антонова. – Трудно изменить психологию финской интеллигенции, которая, как и любая другая интеллигенция, по меткому выражению одного нашего общего знакомого, «мнит, что она мозг нации. На деле это не мозг, а говно». И, к сожалению, именно она задает тон всему тому русофобству, которое царит сегодня в Финляндии.

Взять, к примеру, написанную неким Захарием Топелиусом и выдержавшую к началу двадцатого века семнадцать многотысячных изданий детскую «Книгу о нашей стране». В ней полным-полно описаний зверств русских в Финляндии, а «богоизбранный финский народ», напротив, восхваляется и превозносится до небес. «Часто, – пишет Топелиус, – они сражались один против десяти». Финны представлены со всеми наилучшими качествами. Финский язык «легчайший для изучения и звучнейший из языков на земле» и в этом отношении «подобен языку итальянскому… В нем нет ни тех отвратительных шипящих звуков, ни тех твердых, которые имеются в славянских и лапландском языках». А установка памятников в честь побед финнов над русскими войсками и празднование годовщин этих побед. Как с этим бороться? К тому же сам факт существования этого «государства в государстве» используют темные силы, которые довели Россию до позора цареубийства…

– Кстати, о законах, – вступил в разговор Тамбовцев. – Николай Иванович знает, а вам, государь, я хочу рассказать о «чудесах» финского законодательства, – капитан снова открыл свой блокнот. – Вот цитата из записки, которую подготовил известный юрист профессор Таганцев по поводу Уголовного уложения Великого княжества Финляндского.

Итак: «Россия по отношению к Финляндии фактически рассматривалась как иностранное государство. Разумеется, сказать об этом прямо его авторы не посмели. Однако подобный вывод естественным образом вытекал из статей уголовного уложения, в которых говорилось лишь о Финляндии и “иностранных государствах”. К примеру, Уложение не предусматривало ответственности за порчу публично выставленных российского флага или герба. Согласно § 1 главы I, финляндец, учинивший за границею преступление против Финляндии или финляндского гражданина, подлежал наказанию без всяких ограничительных условий, а учинивший такие же преступления против России и русских граждан наказывался только в том случае, если последует особое Высочайшее повеление о судебном преследовании виновного. Согласно § 2 той же главы не финляндский гражданин, совершивший за границею преступление против России или русских граждан, вовсе не подлежал наказанию. Таким образом, получалось, что иностранец, убивший в Берлине русского и бежавший в Финляндию, оказывался в более выгодном положении, чем такой же преступник, бежавший в Данию, так как он не мог бы за такое деяние судиться в Финляндии и не мог бы быть передан для суда из Финляндии в империю.

Мало того, согласно Уложению, финляндские граждане, совершившие преступления на территории империи, должны были судиться в Финляндии. Профессор Таганцев иллюстрирует это следующим примером: «Таким образом, финляндец, приехавший на лайбе с дровами в Петербург и обругавший, положим, своего покупателя, подравшийся в пьяном виде с соотечественником или пырнувший его со злости ножом по тексту финляндского уложения мог быть изъят из-под действия наших законов и наказан в Финляндии по финляндским законам».

Подобные правовые нормы ставили бы Россию в унизительно-подчиненное положение: «Признать за такими лицами право ответственности по финляндским законам значит поставить империю в такое же отношение к Финляндии, в каком стоят Турция или Персия к европейским государствам».

– Да… – только и мог сказать император, – дальше ехать некуда. Вы правы, господа, надо принимать меры, иначе будет поздно…

– Ваше императорское величество, – воскликнул генерал-губернатор, – госпожа Антонова и господин Тамбовцев сейчас сказали чистую правду. Я могу только удивляться тому, откуда они знают о всех наших финляндских безобразиях. Положение в Великом княжестве сложилось просто нетерпимое, чем пользуются всякого рода нигилисты и смутьяны, многие из которых сейчас содержатся в подвалах этого здания.

– Ну, скажем, – хмыкнул Тамбовцев, – содержатся те, кто уже пойманы и ждут суда, находясь под следствием. А сколько еще не поймано? Впрочем, я согласен с вами в том, что финский Акт соединения и безопасности, сейм, сенат, статс-секретаря и его статс-секретариат, русско-финскую границу и прочие благоглупости давно пора уничтожить.

– Я понял, – кивнул император, – что мнение у вас, Николай Иванович, и у вас, Александр Васильевич и Нина Викторовна, совпали. А по поводу того, что ситуация стала критической… Так что даровано одним императором, может быть отменено другим. Дело лишь в тактике. Ведь для преобразования Великого княжества в одну обычную губернию или, что будет лучше, несколько мелких, нужен повод, и достаточно весомый. Хотя бы внешне мы должны соблюсти приличия. Мы не должны выглядеть кровавыми тиранами, душащими бедную и несчастную Финляндию. Нам этого совсем не нужно.

– Повод будет, – кивнула Антонова, взглянув на императора, – в нашем прошлом, всего через пятьдесят дней, уважаемый Николай Иванович, – тут Нина Викторовна выразительно посмотрела на генерала Бобрикова, – был смертельно ранен в Гельсингфорсе в здании сената неким Эйгеном Шауманом чиновником министерства просвещения, сыном отставного финского сенатора. История уже стала меняться, но деятельность Николая Ивановича на своем посту вызвали звериную злобу финских националистов. И они пренепременно совершат покушение на генерал-губернатора Финляндии. Но до летального исхода дело доводить не стоит. Мы полагаем, что надо принять все необходимые меры для обеспечения личной безопасности Николая Ивановича. Но сам факт покушения на генерал-губернатора даст законный повод государю приступить к ликвидации финского нарыва.

– Именно так, – сказал Михаил, – только, пожалуйста, не рискуйте жизнью Николая Ивановича. Поскольку мы уверены, что генерал-губернатор Бобриков не испугается и не подаст в отставку, мы просим Александра Васильевича принять все меры для того, чтобы все закончилось благополучно. Николай Иванович верный сын нашего Отечества, опытный политик, и мы не хотим, чтобы с ним что-нибудь случилось.

– Ваше императорское величество, – вздернул голову Бобриков, – я с младых ногтей ношу военную форму, побывал на войне, и меня не запугать каким-то там нигилистам. И я в отставку не подам.

Тамбовцев сделал пометку у себя в блокноте.

– Государь, – сказал он, – мы выделим для охраны Николая Ивановича специально обученных людей и передадим генералу бронежилет скрытого ношения.

– Ну, зачем все эти хлопоты, – смущенно пробормотал Бобриков, – не стоит беспокоиться…

Глава ГУГБ посмотрел на сидящего напротив него Бобрикова.

– Николай Иванович, я прошу вас – слушайтесь наших людей и не рискуйте напрасно. Вы человек военный, и поэтому должны выполнять все распоряжение самодержца. Ну, а если покушение все же состоится, то мы объявим всем, что врачи отчаянно борются за вашу жизнь, а присутствующий здесь государь издаст указ о приостановлении действия законодательства Великого княжества Финляндского. А потом пришлет в Финляндию решительного человека с диктаторскими полномочиями, который и сделает за вас всю грязную работу. Будет введена смертная казнь, которая в Великом княжестве Финляндском вообще отсутствовала, и смутьяны, поднявшие руку на государственных чиновников и представителей власти, получат то, что они заслужили. Ну, а менее опасные мятежники по приговору суда – русского суда, а не местного, вегетарианского – загремят в глухие заполярные поселки их дальних родичей-самоедов. Вы же, Николай Иванович, все это время будете лежать в постели у себя дома, «залечивая раны, нанесенные вам злодеем-террористом».

– Неплохо придумано, – сказал император. – Вы, Александр Васильевич, к завтрашнему дню вместе с Ниной Викторовной подготовьте мне детальный план описанной вами операции. И выясните, нет ли в этом деле шведского следа. А вы, Николай Иванович, в течение трех дней, которые вы проведете в Петербурге, составьте мне подробный доклад на тему превращения Великого княжества Финляндского и обычную российскую губернию. А теперь я вынужден попрощаться с вами. Мне пора во дворец.

28 (15) апреля 1904 года, полдень.

Киев, ул. Лабораторная, д. 12 кв. 14.

Мария Александровна Ульянова

Утром почтальон принес вдове действительного статского советника письмо от ее сына. Только на этот раз она получила его не из Женевы, где он проживал в эмиграции со своей супругой Наденькой, а из самого Петербурга.

«Неужели его арестовали и тайно переправили в Россию», – подумала было Мария Александровна, взглянув на конверт. Но там обратным адресом значилось не тюрьма «Кресты», а почему-то Аничков дворец, который, как хорошо было известно Марии Александровне, был одной из резиденций российских монархов.

А несколько фотографических карточек, вложенных в почтовый конверт, окончательно добили госпожу Ульянову. На ней был изображен ее Володенька, но не в арестантском халате, а в костюме-тройке, с накрахмаленной манишкой и галстуком. На одной из фотографий он стоял с такой же нарядно одетой Надеждой, на другой – рядом с каким-то бравым военным с орденом Георгия на груди, на третьей – с молодым мужчиной явно кавказской наружности, а на четвертой…

Тут Мария Александровна открыла рот от удивления и даже протерла глаза, надеясь, что ей мерещится совершенно невероятное, то, чего просто не может быть, потому что не может быть никогда.

На очень красивой цветной фотографии ее сын Владимир стоял рядом с новым императором Михаилом II. Мария Александровна видела его портрет на фотографиях, опубликованных в киевских газетах. Володя и император Михаил держали в руках бокалы с шампанским и, судя по всему, оживленно о чем-то беседовали.

Осторожно положив фотографии на стол, Мария Александровна достала из конверта письмо, с бьющимся сердцем узнала почерк своего второго сына и начала читать. В письме было написано вот что:

Дорогая мамочка!

Прошу извинить меня за то, что я долго не отвечал на твое письмо. Поверь мне, за это время произошло столько всего удивительного, что я сам еще не могу поверить во все случившееся. Воистину, настали времена чудес.

Ты, наверное, очень удивлена, получив от меня послание из Петербурга. Да, действительно, мы с Надюшей сейчас находимся в России. Временно мы остановились в Аничковом дворце, где наши хозяева любезно предоставили нам кров. Однако в самое ближайшее время нам обещали найти другое жилище.

Из Женевы мы выехали в Россию по приглашению нового российского императора Михаила Александровича и удивительных людей, о которых я расскажу тебе при личной встрече. Знай только, что они приехали к нам с Наденькой в Швейцарию вместе с одним заочно знакомым мне социал-демократом с Кавказа. Мы поговорили с нашими гостями, и в связи с особыми обстоятельствами решили немедленно отправиться домой.

Добирались мы с приключениями, о которых я тебе, мама, поведаю позже. Скажу только, что, наверное, впервые в жизни мне было так страшно. Но, как бы то ни было, мы все же добрались до Санкт-Петербурга. И не одни, а в компании государя-императора, его невесты и еще нескольких замечательных людей.

Милая мамочка, поверь мне, я очень многое понял за это время. Я решил, что надо бороться не против России, а за Россию. Государь предложил мне высокую должность, на которой я буду воевать против тех, кто угнетает трудовой народ, добавив, что в этом он – на моей стороне. И я верю, что так оно и будет.

А 9 апреля, в мой день рождения, мы с Наденькой устроили в своей комнате небольшую вечеринку, на которую мы пригласили своих новых друзей. С нами был и социал-демократ с Кавказа, о котором я тебе уже написал. Его зовут Иосиф Джугашвили. Ты можешь увидеть его на фотографии, которую сделал еще один наш новый знакомый, Александр Васильевич Тамбовцев. Он очень добрый и умный человек, хотя от одного его имени многих в Петербурге, да и во всей России, сейчас бросает в холодный пот.

Был приглашен еще один наш спутник по путешествию из Швейцарии в Россию, Николай Арсеньевич Бесоев. Скажу тебе по секрету – ему мы с Наденькой обязаны жизнью. Штабс-капитан Бесоев уже отличился в сражениях с японцами, за что был награжден орденом Святого Георгия Победоносца 4-й степени. Николай Арсеньевич не только отважный, но еще общительный и веселый человек. За столом он произносил остроумные тосты, потом вдвоем с Иосифом они спели несколько красивых грузинских песен. Александр Васильевич тоже не удержался и, взяв в руки гитару, тоже исполнил пару песен, которых я у нас в России еще ни разу не слышал.

Ему подпевала еще одна наша спутница – Ирина Владимировна Андреева, девица молодая, но в храбрости не уступающая многим мужчинам.

Так мы веселились почти весь вечер. Я уже и забыл – когда нам с Надюшей было так весело в последний раз.

А потом в дверь постучали, и в комнату вошел сам император Михаил Александрович. От неожиданности я растерялся, и даже не смог его приветствовать согласно этикету. Но он не обратил на это никакого внимания, и сам первый поздравил меня с днем рождения и преподнес мне подарок – золотые часы, украшенные его монограммой.

– Владимир Ильич, – сказал он, – я хочу пожелать вам здоровья и успехов на новом поприще. Надеюсь, что вы еще много сделаете полезного для нашей матушки-России. Но не будем сегодня говорить о делах, лучше будет, если мы немного отдохнем от них.

Александр Васильевич сфотографировал меня за беседой с государем, и я посылаю эту фотокарточку тебе, моя милая мамочка. Так что не беспокойся за меня, все у нас с Наденькой хорошо. Надеюсь, что в самое ближайшее время я сумею выбраться к вам с Маняшей в Киев в гости. Тогда я во всех подробностях расскажу тебе о наших приключениях.

На этом я заканчиваю свое письмо. Крепко обнимаю тебя, мамочка, Маняшу и шлю вам привет от Наденьки.

Твой В. Ульянов.

Мария Александровна еще раз перечитала письмо сына. Она мало что поняла из того, что в нем было написано. Ясно было лишь одно – Володя жив, здоров и дела его идут хорошо. Так же она поняла, что ее сын что-то от нее скрывает и не хочет рассказывать ей всю правду в письме, опасаясь, что оно может попасть в руки посторонних людей. Оставалось лишь одно – дождаться приезда Володи и поговорить с ним откровенно. Ведь сын никогда ничего не скрывал от нее…

А еще лучше самой собраться и немедленно отправиться в Петербург. Материнское сердце – оно такое. Не успокоится до тех пор, пока она во всем сама не разберется.

30 (17) апреля 1904 года, раннее утро. Формозский пролив

Восток уже заалел зарею, но небо над кораблями, уже изготовившимися к дальнему походу, все еще оставалось темным. Именно в эти минуты между ночью и утром радисты на «Москве» заканчивали принимать длинную экстренную шифрограмму, в заголовке которой стояли инициалы первого лица России императора Михаила II и кодовые сочетания, соответствующие грифу «особой важности». Когда шифрограмма была принята, ее доставили в шифровальный отдел. Через несколько минут императорское послание, отпечатанное на лазерном принтере на листе бумаги А4 с соответствующей шапкой, было доставлено в каюту адмирала Ларионова.

Новый российский император сделал то, на что так и не решился его брат Николай. За выдающиеся успехи в подготовке отражения неприятеля Виктор Сергеевич был поздравлен вице-адмиралом со старшинством в сем чине с 17 апреля 1904 года. Еще одна ступенька в петровской Табели о рангах, уже третья сверху, честь большая, но и ответственность немалая.

На этом приятные новости заканчивались и начинались суровые будни. Как удалось установить совместными усилиями русской и германской разведок, после погрома британского флота у берегов Формозы, проход через Суэцкий канал был закрыт для всех военных и гражданских кораблей Российской и Германской империй. Международная обстановка становилась все более и более напряженной.

В связи со всем этим стало нецелесообразно разделять эскадру из будущего на корабли, часть из которых могла пройти в Средиземное море через Суэцкий канал, и на те, которые должны были идти домой, огибая мыс Доброй Надежды. Идти теперь нужно было всем и вместе.

«Адмирал Кузнецов» всей своей мощью мог стать весьма весомым политическим и дипломатическим аргументом для европейских держав. Новый план похода, уже согласованный с Берлином, выглядел куда грандиознее предыдущего. Ядро соединения должны составить «Адмирал Кузнецов» и «Москва». Вместе с ними на Балтику перебрасывались новейшие по тем временам эскадренные броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич». Этим показывалось, что главный центр приложения военно-морских усилий Российской империи переносится с Тихого океана в Атлантический. Пока эти броненосцы еще чего-то стоят, они должны успеть поучаствовать в той политической игре, которую будет вести Россия в Европе.

Кроме того, в состав отряда кораблей из будущего входили эсминец «Адмирал Ушаков», БПК «Североморск», сторожевики или, по новой классификации, корветы «Ярослав Мудрый» и «Сметливый», а также все четыре больших десантных корабля.

Сопровождать русское соединение на пути вокруг Африки будет направляющийся на ремонт в Германию отряд немецких крейсеров. Большинство немецких кораблей в бою при Формозе получили повреждения, кроме того, реальный боевой опыт потребовал их перевооружения и усиления бронирования.

Для текущих нужд у капитана цур зее Оскара фон Труппеля оставалась только «Герта». Но верная своим союзническим обязательствам Россия пообещала прикрыть германские владения на Тихом океане эскадрой базирующихся на Окинаву крейсеров.

Команды «Кайзерин Августы», «Виктории Луизы», «Фреи», «Винеты», «Ганзы» ждала торжественная встреча в Вильгельмсхафене, ливень наград, повышения по службе, почести и восторженные улыбки юных фройлян. Часть немецких моряков, раненных в сражении у Формозы, отправятся домой вместе с русскими ранеными с крейсера «Баян» на борту плавучего госпиталя «Енисей».

В поход должны будут выступить транспорт «Колхида» со всем своим грузом на борту, спасательно-буксирное судно «Алтай» и спасательный морской буксир СБ-921. Ну, и танкеры, куда же без них. Император Вильгельм в привычных для него выражениях горячо заверил своего русского собрата, что он лично проследит за приличным поведением голландского поставщика нефти. За этим заявлением читалось, что «дядюшке Вилли» нравится и сама Голландия, и ее богатые заморские колонии. Но это так, к слову.

А по сути, все дело заключалось в том, что по получении такой команды начать поход немедленно никак не представлялось возможным. «Колхида» и «Адмирал Кузнецов» находятся в Фузане, и для того, чтобы достичь точки сбора, даже после немедленного получения приказа им потребуется никак не менее тридцати часов.

Приказав подать к борту катер, адмирал Ларионов оделся, собрался и, сунув в карман послание императора, направился на флагманский «Петропавловск» посоветоваться… Адмирал Алексеев, кстати, очень любит подобные моменты, когда человек, не признающий его главенства и управляющий страшными орудиями войны, в то же время признает его старшинство, накопленную с годами мудрость, организационный талант, опыт, полученный в многочисленных плаваниях, и умение ориентироваться в дворцовых интригах.

Кстати, адмирала Алексеева порадовало известие о том, что вся безобразовская шайка-лейка, включая адмирала Абазу – его злейшие недруги и недоброжелатели – загремели в камеры «Новой Голландии», и в отношении них ведется следствие по делу о государственной измене. Из их компании удалось выйти сухим из воды лишь великому князю Александру Михайловичу, который вовремя сориентировался и оказался на стороне нового императора.

У парадного трапа «Петропавловска» адмирала Ларионова уже ждали. Вахтенный офицер отдал честь, матросы взяли винтовки на караул, после чего гостя сопроводили на мостик, где под натянутым тентом для адмиралов был накрыт столик. Там же Алексеев с нетерпением ожидал гостя из будущего.

– Добрый день, Виктор Сергеевич, – приветствовал он адмирала Ларионова, – что привело вас ко мне в столь ранний час? Неужели вы получили известие, которое изменит наши с вами планы? Вы ведь сегодня утром собирались выходить в поход, а мы, попрощавшись с вами, были уже готовы выбирать якоря и потихоньку возвращаться в Фузан.

– Планы меняются, Евгений Иванович, – сказал адмирал Ларионов, доставая из кармана послание императора Михаила. – Вот, только что получил из Петербурга. Читайте, там есть и то, что касается лично вас.

– Дайте, дайте, – нетерпеливо произнес адмирал Алексеев, доставая из кармана своего адмиральского мундира очки. Нацепив их на нос, он стал внимательно изучать полученную сегодня утром бумагу.

– Да-с, – сказал он, дочитав послание императора до конца, – с волею монарха нам спорить нельзя! Хотя, конечно, приказ этот меня, мягко говоря, не обрадовал. Последний современный броненосец, и тот у меня забирают…

– Не прибедняйтесь, Евгений Иванович, – улыбнулся адмирал Ларионов, – у вас еще остается пять далеко еще не устаревших и сильных броненосцев, да три британских трофея, да два японских подранка. Я вам могу гарантировать, что в ближайшие годы все внимание европейских морских держав будет приковано к морям вокруг побережья Старого Света, и не одна из них не сможет прислать сюда флот, превышающий ваши возможности. Вы мне лучше скажите, откладывать мне начало похода или нет. «Колхида» и «Адмирал Кузнецов» смогут подтянуться сюда не ранее чем через тридцать часов.

– А зачем, собственно, откладывать? – пожал плечами Алексеев. – Моря к северу от здешних вод полностью очищены от неприятеля. Отдавайте команду – пусть выбирают якоря и выходят. Какая у них возможная крейсерская скорость?

– Двадцать пять узлов они смогут держать неограниченно долго, – сказал Ларионов.

– Ну, вот и отлично! – улыбнулся Алексеев, допивая кофе. – А наши тихоходные утюги «Ретвизан» с «Цесаревичем» имеют экономический ход всего в десять узлов и будут тормозить вашу эскадру. Ведь так? Поэтому следуйте не спеша со всеми вашими силами прямо на юг, а отставшие корабли догонят их не менее чем за трое суток, где-нибудь неподалеку от Манилы.

Я же со своей стороны отдам приказ нашим быстроходным бронепалубным крейсерам – «Варягу», «Аскольду», «Богатырю», «Новику» и «Боярину», принять ваши корабли под эскорт в Формозском проливе и сопроводить их до встречи с эскадрой. На обратном пути Николай Карлович Рейценштейн по моему приказу заглянет в порты французского Индокитая, покажет флаг бывшему нашему союзнику.

– Евгений Иванович, – сказал адмирал Ларионов, вставая, – спасибо за завтрак и гостеприимство, но мне пора. Надо начинать. Вас же я попрошу сообщить обо всем на «Ретвизан». Пусть он занимает свое место в строю, в кильватере у «Цесаревича». Подъем якорей через час. Всё, с Богом! Надеюсь еще встретиться с вами.

– Счастливого плаванья, Виктор Сергеевич, – сказал Алексеев, – семь футов вам под килем! С Богом!

2 мая (19 апреля) 1904 года, 11:05.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня во дворце должен был состояться очень серьезный разговор. Вчера, по моей просьбе, император Михаил пригласил в Зимний дворец на одиннадцать часов сего дня Петра Аркадьевича Столыпина, на днях по моей протекции назначенного министром земледелия. Так же при разговоре должен будет присутствовать Владимир Ильич Ульянов, который тоже вот-вот должен был быть назначен на министерский пост. Да-да, я собирался познакомить Столыпина с тем самым лидером эсдеков, который в материалах охранного отделения фигурировал под партийным псевдонимом Ленин.

Темой беседы должен был стать проект реформы, которую по поручению вдовствующей императрицы Марии Федоровны подготовил Столыпин. Чтобы он снова не наломал с нею дров, я примерно за неделю до предполагаемой встречи попросил Ильича внимательно изучить проект столыпинской реформы, дав ему почитать кое-что из нашей литературы. Ленин с жаром принялся изучать предоставленные документы и через три дня сообщил мне, что готов оппонировать Столыпину, обещав камня на камне не оставить от идей Петра Аркадьевича, обозвав их благоглупостями.

Я немного остудил пыл Ильича, сказав ему, что он будет выступать не на заседании ЦК партии социал-демократов, а во дворце императора, и тотальный разгром оппонента в данном случае не потребуется. Надо будет лишь конструктивно покритиковать Столыпина, указав на слабые места проекта его реформы, и предложить свое видение решения аграрного вопроса. То, что этот назревший и перезревший для России вопрос необходимо решать, в этом никаких сомнений не было и быть не могло. Крестьянский вопрос, словно пар в кипящем котле, давил на его стенки, и взрыв мог произойти в любой момент.

Встреча была назначена в Готической библиотеке, которая для нового императора стала чем-то вроде кабинета. Мы с Ильичом подошли туда без одной минуты одиннадцать, а ровно за час до полудня пришел и Петр Аркадьевич. Сам Михаил уже ждал нас в библиотеке, не теряя времени даром и штудируя какой-то толстый фолиант, изобилующий множеством закладок. Царь с дружеской теплотой поздоровался с Лениным и со мною, и несколько более сдержанно – со Столыпиным. Похоже, что он накануне он также внимательно вычитал копии тех документов, которые я передавал Ленину.

– Присаживайтесь, господа, – сказал Михаил, указывая на глубокие мягкие кресла, – разговор у нас сегодня будет долгий и важный, и потому располагайтесь поудобнее. Александр Васильевич, – обратился он ко мне, – я попрошу вас вести нашу беседу. Петр Аркадьевич будет адвокатом, который станет излагать основные положения проекта своей реформы, Владимир Ильич – его оппонентом, а я присяжными и судьей в одном лице. Буду слушать, задавать вопросы, а потом вынесу свой вердикт. Прошу отнестись к сегодняшнему разговору серьезно – несвоевременное или неверное решение аграрного вопроса напрямую угрожает безопасности всей нашей державы.

Первым выступил Столыпин. Он встал, оправил рукой свою бородку и чуть подкрученные кверху усы, обвел сидящих перед ним людей острым, как его часто называли – «цыганским» взглядом, после чего начал.

– Ваше величество, а также господа Ульянов и Тамбовцев. Ответ на то – нужна ли аграрная реформа, могут дать только цифры. А они таковы: если бы не только частновладельческую, но даже всю землю без малейшего исключения, даже землю, находящуюся в настоящее время под городами, отдать в распоряжение крестьян, владеющих ныне надельной землею, то в то время как в Вологодской губернии пришлось бы всего с имеющимися ныне по сто сорок семь десятин на двор, в Олонецкой по сто восемьдесят пять десятин, в Архангельской даже по тысяче триста девять десятин, в четырнадцати губерниях недостало бы и по пятнадцать, а в Полтавской пришлось бы по девять, в Подольской по восемь десятин.

Это объясняется крайне неравномерным распределением по губерниям не только казенных и удельных земель, но и частновладельческих. Четвертая часть частновладельческих земель находится в тех двенадцати губерниях, которые имеют надел свыше пятнадцати десятин на двор, и лишь одна седьмая часть частновладельческих земель расположена в десяти губерниях с наименьшим наделом, то есть по семь десятин на один двор. При этом принимается в расчет вся земля всех владельцев, то есть не только семнадцать тысяч дворян, но и четыреста девяносто тысяч крестьян, купивших себе землю, а также восемьдесят пять тысяч мещан. Два этих последних разряда населения владеют до семнадцати миллионов десятин.

Из этого следует, что поголовное разделение всех земель едва ли может удовлетворить земельную нужду на местах; придется прибегнуть к такому средству, как переселение; придется отказаться от мысли наделить землей весь трудовой народ и не выделять из него известной части населения в другие области труда.

Столыпин закончил, вопросительно взглянул на императора и налил себе воды в стакан из хрустального графина.

– Владимир Ильич, – обратился Михаил к Ленину, – вам есть что сказать в дополнение к тому, что сейчас сообщил нам Петр Аркадьевич?

Ленин встал, одернул пиджак и начал свою речь.

– Ваше величество, господа. Я готов подтвердить, что все, что сказал Петр Аркадьевич, соответствует действительности. Добавлю, что все обстоит даже гораздо хуже, чем он рассказал. А именно – неустройство в аграрном вопросе сказывается и на безопасности государства. Например, из отчета воинских начальников лишь сорок процентов крестьян-новобранцев в армии первый раз в жизни попробовали мяса!

– Не может быть, – воскликнул император Михаил, – Владимир Ильич, а вы не ошибаетесь?

– Нет, ваше величество, – ответил Ленин, – на этот счет есть документы военного министерства, откуда, собственно, я и взял эту цифру. Далее, средняя продолжительность жизни мужчин и женщин в Российской империи составляет соответственно 32,4 и 34,5 года. Причина – в ужасающем уровне смертности среди крестьянских детей. В России смертность в возрасте до четырех лет – 214,4 детей на тысячу населения. Из 6–7 миллионов рождаемых детей 43 % не доживают до пяти лет. 31 % в той или иной форме обнаруживают различные признаки пищевой недостаточности: рахита, цинги, пеллагры и прочих.

– Но это же ужасно! – возмутился Михаил Александрович. – Неужели такое может твориться у нас в России?

– Может, – коротко ответил Ленин, – эти цифры опять-таки из казенных документов. Но, несмотря на это, крестьянское население Российской империи растет не по дням, а по часам. Вот еще цифры. За последние четверть века население России увеличилось в полтора раз. Этот прирост с большим отрывом опережает все европейские страны. Причем рост населения очень четко соотносился с частотой переделов земли. В местностях, где делились чаще, – детей было больше. И наоборот. Например, в Полтавской губернии, где 85 % крестьянских дворов не подвергаются переделам уже несколько десятилетий подряд, число рождений дает увеличение всего на три процента. В соседней Харьковской губернии, где, наоборот, 95 % дворов объединены в общины, число рождений за тот же период увеличилось на 52 %. В смежных Ковенской и Смоленской губерниях число рождений возросло на 3 % в первой и на 40 % во второй. В Ковенской губернии 100 % крестьян владеют землей подворно, а в Смоленской – 96 % общинно. В Прибалтийском крае, не знавшем общинных порядков и придерживающемся системы единонаследия крестьянских дворов, прирост рождений за тридцатилетний период составляет едва один процент первоначальной цифры.

Все это говорит о том, что крестьянская община себя исчерпала. Дело в том, что рост населения способствует сокращению размера наделов.

В 1877 году менее восьми десятин на двор имели 28,6 % крестьянских хозяйств, а в 1904 году – уже 50 %. Количество лошадей на один крестьянский двор сократилось с 1,75 в 1882 году до 1,5 в 1900–1904 годы. Со скотом дело вообще плохо. Крестьяне, стремясь увеличить запашку, распахивают все что можно и что нельзя, в том числе и общественные пастбища и луговины. А значит – места для выпаса скота практически не остается. Меньше скота – меньше единственного в селе удобрения – навоза. Меньше навоза – ниже урожаи. Замкнутый круг получается…

– Странно, – задумчиво сказал Михаил, – Владимир Ильич, получается, что вы, вместо того чтобы критиковать план аграрной реформы Петра Аркадьевича, фактически его поддерживаете.

– Я согласен с некоторыми тезисами господина Столыпина, – парировал Ильич, – но я не согласен с методами, которыми он собирается решить в России аграрный вопрос. Петр Аркадьевич делает ставку на «крепкого мужика», кулака, который, по его мнению, будет законопослушен и сможет в нужном количестве поставлять на продажу товарное зерно. Вот тут-то у нас с ним и намечаются расхождения.

Кто такой – этот ваш «крепкий мужик»? Начнем с того, что всех российских крестьян условно можно разделить на четыре категории. Первые – это те, кто не может дожить на собственном зерне до следующего урожая. Вторые – те, кому удается до нового урожая дотянуть. Третьи – те, у кого остаются кое-какие излишки, которые можно пустить на продажу. Ну, и четвертые – это и есть «крепкие мужики» Петра Аркадьевича, которые имели достаточное количество излишков для того, чтобы их хватало не только на нормальную жизнь, но и на развитие хозяйства.

Только не следует забывать, что первые две категории – это примерно 75 % крестьян. Не скажете, Петр Аркадьевич, куда их всех девать? Ведь вы же собираетесь разрушить общину? Тогда те, кто имеет деньги, скупит землю у тех, кто их не имеет. Вы представляете – сколько горючего материала, сколько сотен тысяч людей, которым просто нечего терять, будет выброшено на улицу? Да господа эсеры, которые мечтают о мужицком бунте, вам памятник при жизни должны поставить!

– Гм, – подал голос император, – а действительно, Петр Аркадьевич, куда девать всех этих обезземеленных крестьян?

– Безземельных крестьян необходимо переселять на пустующие земли, – ответил Столыпин, – в Южную Сибирь, Забайкалье, Дальний Восток, Маньчжурию… Это позволит нам уменьшить напряжение, связанное с нехваткой пахотных земель в центральных и малороссийских губерниях России, и заселить доселе мало заселенные территории на дальних окраинах державы, резко увеличив там количество русского населения.

Ленин смущенно кашлянул.

– Петр Аркадьевич, в ваших словах есть резон, но ведь потребуется переселить десятки и сотни тысяч, а может, и миллионы людей. А это потребует от государства огромных денежных затрат, ведь крестьяне поедут в ту же Сибирь со своими семьями, скарбом и скотом. По первым же прикидкам, ваша программа, будь она реализована в полном объеме, потребует переселения никак не менее двадцати миллионов душ в течение десяти лет. Вдумайтесь в эти цифры и представьте себе двадцать миллионов русских мужиков, баб, ребятишек, и так не видящих света белого, а тут еще им надо переселяться в эту далекую ужасную Сибирь, в которую раньше гоняли только каторжников под конвоем. Видите ли вы себя, Петр Аркадьевич, в роли Моисея, который ведет свой народ к счастью? Готовы ли вы к такой непосильной работе и огромной ответственности? Это вам не сорок лет с еврейскими племенами по пустыне путешествовать, тут задача посложнее будет.

Император Михаил одобрительно кивнул, а Ильич, сделав паузу, чтобы дать оппоненту время насладиться эффектом – чувствовался адвокатский опыт выступлений в суде – продолжил свою речь.

– В связи со всем вышесказанным, – произнес он, – возникает несколько закономерных вопросов. Первый из них – где взять такие огромные средства в нашем, еще надо сказать, недостаточно богатом государстве? Второй вопрос – сколько из этих средств дойдет до переселяемых крестьян, сколько будет разбазарено и какую часть этих денег попросту разворуют. Ведь каждый начальник за Уралом чувствует себя царем и богом. Ваше величество, если вы не верите мне, то спросите хотя бы у Иосифа Джугашвили, и он не откажется поделиться с вами своим опытом общения с такими начальниками.

– Взяточников и казнокрадов мы будем строго наказывать, – взвился Столыпин, – да так, чтобы другим неповадно было!

Ленин хмыкнул.

– Свежо предание, да верится с трудом. Деньги – это далеко не всё, ведь в тайге их есть не будешь. Нужен тягловый, мясной и молочный скот, инвентарь, семенное зерно для посева, продовольствие на первое время, пока переселенцы не встанут на ноги. Где все это взять, как хранить, на чем перевозить? Тем более что в таком большом количестве… Тут, как сказал бы наш общий знакомый, штабс-капитан Бесоев, намечается операция не меньше чем фронтового масштаба.

А как, позвольте, раскорчевать в одиночку дремучую тайгу или даже просто распахать степную целину? В России, а тем более в Сибири, в силу суровости климата, крестьянину просто невозможно вести хозяйство в одиночку. Переселенцы будут вынуждены объединиться в общины, которые вы так стараетесь разрушить, и никакие принятые в Петербурге законы их интересовать не будут. Как в народе говорят: «На колу висит мочало – начинаем все с начала…»

Столыпину было нечем крыть. Он побагровел, но сдержался и лишь развел руками. Михаил понял, что надо срочно сворачивать обсуждение плана аграрной реформы, и, пользуясь своим правом, вынес вердикт.

– Господа, – сказал он тоном судьи, откладывающего слушание дела, – из сегодняшнего разговора я понял, что вопрос аграрной реформы требует тщательной доработки. Петр Аркадьевич, я попрошу еще раз продумать ваши предложения, не забывая ни о суровости нашего климата, ни о сложившихся традициях нашего народа, ни о характере русского мужика. Полагаю, что господин Ульянов тоже не откажет вам в консультации, поскольку я вижу, что он досконально изучил сей вопрос. Всего вам наилучшего, господа, аудиенция закончена.

Когда мы все, собрав бумаги, дружно направились к дверям, император вдруг произнес голосом, похожим на голос актера Леонида Броневого – того самого, который «папа Мюллер»:

– А вот вас, Александр Васильевич, я попрошу остаться…

3 мая (20 апреля) 1904 года, 14:05.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека

Великий князь Александр Михайлович Романов – он же ВКАМ, он же Сандро – вошел в Готическую библиотеку Зимнего дворца. Михаил сидел за большим письменным столом и читал какую-то толстую книгу, время от времени делая карандашом пометки в своем рабочем блокноте. Желая привлечь к себе внимание, Александр Михайлович кашлянул.

Михаил II оторвал взгляд от книги и поднялся со стула, чтобы поприветствовать своего двоюродного дядю.

– Здравствуй, Сандро, – устало сказал он. – Очень хорошо, что ты пришел. Присаживайся. У меня есть к тебе серьезный разговор.

– И ты тоже здравствуй, Мишкин, – поздоровался Александр Михайлович, присаживаясь на стул с резной деревянной спинкой напротив императора. – Скажи, как мне теперь к тебе обращаться – как раньше, или по полному титулу – «Ваше Императорское Величество»?

– Ах, Сандро, оставь свои шуточки, – небрежно отмахнулся Михаил, – ты был, есть и будешь одним из немногих людей, с кем я могу чувствовать себя просто человеком, а не самодержцем. Только вот так хорошо знакомого тебе Мишкина уже нет. Тот лейб-кирасир, шалопай и баламут из меня вышел сразу после ранения. Ну, а остатки улетучились после злодейского убийства Ники. Так что давай сойдемся просто на Михаиле или, в крайнем случае, на Михаиле Александровиче.

– Хорошо, Михаил, – кивнул Александр Михайлович, – я и сам уже заметил, что за те три месяца, что прошли с той поры, как на Байкале мы первый раз встретились с людьми из будущего и заглянули в ту пропасть, которую разверзлась перед нами, ты очень сильно изменился.

– Ну да, – Михаил устало потер виски, – я иногда и сам себя не узнаю. Тут давеча дядя Сергей за обедом принялся выговаривать мне какую-то чушь, которую у меня не было совершенно никакого настроения слушать, так я так ему ответил, что мама́ даже на мгновение показалось, что за столом сижу не я, а мой покойный папа́, который тоже очень не любил, когда ему в чем-то перечили. А дядя Сережа от удивления чуть не поперхнулся куском ростбифа. До конца обеда он больше не проронил ни слова. И мне самому непонятно – что же на меня тогда нашло.

– Правильно и сделал, – одобрительно кивнул Александр Михайлович, – мне ли не знать, как эти все наши дражайшие родственнички сидели у Ники на шее и ни в грош его не ставили. Знай только, выпрашивали у него деньги для себя и теплые местечки для своих протеже. А вот с тобой, как я вижу, этот номер у них не пройдет… Не все котам масленица.

Михаил сморщился, словно съел ломтик лимона.

– Да ну их всех, этих дядюшек, тетушек, кузенов и кузин. Вот займусь децимацией нашей расплодившейся до безобразия императорской фамилии. Пусть к ней принадлежат только мама́, мои сестры Ксения и Ольга и дочери Ники. А остальные пусть будут просто нашими родственниками, но не имеющими никаких привилегий и судебного иммунитета. Да и содержание из казны и моих личных сумм будут получать лишь престарелые и не способные к какому-либо созидательному труду. Пусть служат России и трону в армии и флоте, занимаются историей, как твой брат Николай, или пишут стихи и переводят Шекспира, как твой кузен Константин Константинович. Словом, пусть все найдут себе занятие по способностям или по уму. Ну, а если ума нет, то хоть курьерами и сидельцами в лавках.

– А я как же? – удивленно спросил Александр Михайлович. – Значит ли все тобой сказанное, что и я перестану быть членом императорской фамилии?

– Ну, с тобой проще, – сказал Михаил. – Ведь ты муж моей сестры Ксении и, следовательно, принадлежишь к нашей семье. Во всяком случае, до тех самых пор, пока кому-то из вас не придет в голову блажь развестись… Кроме того, я и позвал тебя для того, чтобы обсудить твою будущую работу. Ума у тебя предостаточно, и ты можешь стать моим помощникам в очень важном для меня деле….

– А как же мое управление торгового мореплавания? – несколько обиженно спросил Александр Михайлович. – Неужели я плохо справляюсь со своими обязанностями?

Михаил отрицательно покачал головой.

– Справляться-то ты справляешься, только самим нахождением на этом посту ты раздражаешь российских чиновников, как всех вместе взятых, так и каждого в отдельности. Они не могут тебе простить то, что ты, великий князь по рождению и царский родственник по жене, влез на их чиновничью территорию и начал устанавливать там свои порядки. Этот вопрос надо как можно быстрее решить. Мне сейчас только борьбы с чиновничьей фрондой не хватало.

– А что же мне делать тогда? – растерянно спросил Александр Михайлович.

Император внимательно посмотрел на своего собеседника.

– Сандро, – сказал он, – для тебя я приготовил одно дело, новое, но чрезвычайно важное. На эту мысль меня навели твоя возня с безобразовской компанией. Ну, ты помнишь, всю эту авантюру с корейскими лесными концессиями в долине реки Ялу. Все было задумано просто великолепно, только вот партнеров нужно было выбирать… Ну, в общем, поприличней и почистоплотней. Но у тебя хватило все же ума выйти из того скандала без большого ущерба для твоей репутации. Что, конечно же, делает тебе честь. Только на этот раз это будет не лес. Да и масштабы предложенного тебе дела будут совсем другими. Прежде чем я стану объяснять тебе суть дела, ты должен будешь сказать мне – согласен ли ты работать под моим началом или нет. Если ты не справишься с ним, то я уже вряд ли когда-либо поручу тебе какое-нибудь серьезное дело. Будешь для меня просто хорошим человеком и мужем моей сестры. Скажу только то, что твоя должность будет равна министерской.

К чести своей, колебался Александр Михайлович недолго.

– Хорошо, Михаил, – сказал он, – где наша не пропадала. Я согласен на твое предложение и жду самых подробных объяснений.

– Знаешь, Сандро, – сказал Михаил, – я почему-то не сомневался, в том, что ты согласишься на мое предложение. Ну, а теперь слушай. Дело в том, что в результате расследования по делу «Третьего первого марта», а также вследствие вступления в силу закона «О недопуске иностранных подданных в стратегические области экономики Российской империи», в собственность государства в самое ближайшее время может перейти большое количество угольных шахт, нефтяных скважин, заводов, фабрик и даже золотых приисков.

– Я слышал об этом, Михаил, – кивнул Александр Михайлович. – Но только в законе не очень ясно расписано – у кого и что будет конфисковано. Все подряд изымать у иностранцев – это значит обрушить всю нашу экономику и финансы. Да и в политическом плане это будет сильным ударом по репутации России.

Я поинтересовался – кому же в России принадлежат крупнейшие промышленные предприятия и банки. И вот что мне удалось выяснить. Иностранные банки в металлургии владеют тремя четвертями акций, причем более половины из этой доли принадлежит парижскому консорциуму из трех банков, а на все банки с участием русского капитала приходится чуть более одной шестой акций. В паровозостроении сто процентов акций находилось в собственности двух банковских групп – парижской и немецкой. В судостроении девять десятых акций принадлежало банкам, в том числе две трети – парижским. В нефтяной промышленности три четверти капитала находится в собственности у групп «Ойл», «Шелл» и «Нобель». В руках у этой корпорации находится более половины всей добычи нефти в России и три четверти ее торговли. Поэтому в этом деле нельзя рубить с плеча. Начав направо-налево конфисковывать собственность иностранцев, мы рискуем рассориться с той же Германией, чьи капиталы в России весьма значительны.

– Да, здесь действительно надо действовать очень аккуратно, – сказал Михаил, – как наши друзья из будущего говорят, надо «работать по точечным целям».

– Вот именно, – кивнул Александр Михайлович, – надо сначала точно установить координаты этих целей, а потом уже наносить по ним точный и разящий удар. А то может получиться полная ерунда. Ну, вот скажи мне – зачем надо было забирать в каталажку миллионщика Савву Морозова, владельца товарищества Никольской мануфактуры?

– А зачем он якшался с революционерами? – ответил вопросом на вопрос Михаил.

– Ты уж будь последовательным, – возразил ему Александр Михайлович, – если ты амнистировал главу партии эсдеков Владимира Ульянова и готов предоставить ему пост в правительстве, то за что надо было отправлять в «Новую Голландию», в гости к милейшему Александру Васильевичу Тамбовцеву того, кто финансировал партию господина Ульянова? Ведь Савва Морозов не давал денег ни эсерам, ни другим политическим движениям, которые ратовали за террор.

– Александр Васильевич уже во всем разобрался, – сказал Михаил. – Он пояснил, что Савва Тимофеевич прекрасный ученый-химик, и предложил создать за счет господина Морозова научный институт прикладной химии, назначив его руководителем этого института.

– Я этого не знал, – сказал Александр Михайлович. – Если это так, то у меня вопросов нет. Тем более что сами заводы принадлежат не Савве Морозову, а его матери.

– Сандро, – после затянувшейся паузы произнес Михаил, – именно для того, чтобы наши чиновники, которые готовы тупо и бездумно исполнять принятые нами указы, не наломали дров, я и предлагаю тебе лично во всем разбираться во всех подобных делах и принимать правильные решения.

Большую часть всего добра, конфискованного у преступников, осужденных за преступления против государства, я собираюсь снова вернуть в частные руки, конечно, не их прежним хозяевам и не бесплатно. Интересуют же меня сейчас предприятия, относящиеся к фундаментальным областям экономики, топливу и энергетике. Это угольные шахты, нефтяные скважины, а также пока еще немногочисленные электрические станции. Именно все это я и предполагаю объединить под твоим управлением, для того чтобы создать энергетический фундамент для будущего индустриального рывка.

– Согласен, – ответил Александр Михайлович, – только мне, человеку, которому больше приходилось иметь дело с кораблями и их командами, все эти экономические вопросы будет осилить непросто. Мне надо подобрать штат профессионалов, которые были честными и компетентными в своем деле людьми.

– Кадры решают всё, – усмехнулся Михаил. – Кстати, я бы хотел предложить в качестве твоего заместителя одного очень интересного человека. Ведь для того, чтобы на подконтрольных тебе предприятиях не было бы стачек, локаутов и прочих неприятностей, часто инспирируемых конкурентами или агентами иностранного капитала, надо уметь находить общий язык с теми, кто трудится на этих предприятиях. Фамилия его сейчас никому ничего не говорит. Среди товарищей по партии эсдеков он известен как Коба. В другой истории он вскоре сменит свой псевдоним и станет «товарищем Сталиным».

– Как, ты собираешься сделать моим помощником того самого?.. – удивленно воскликнул донельзя изумленный Александр Михайлович.

– Да, тот самый! – ответил Михаил. – Человек, который в ИХ прошлом сумел превратить разоренную и измученную двумя войнами и революциями страну в Великую державу. Скажу честно, я завидую тебе, Сандро, – Михаил поднялся со стула и протянул Александру Михайловичу руку. – В добрый путь… Я желаю тебе терпения и сил, которые тебе очень скоро понадобятся.

4 мая (21 апреля) 1904 года, 11:30.

Санкт-Петербург, «Новая Голландия».

Глава ГУГБ тайный советникТамбовцев Александр Васильевич

Сегодня император Михаил привел мой социальный статус в соответствие с местными реалиями, пожаловав мне, как руководителю главной спецслужбы страны, чин тайного советника, равный чину армейского генерал-лейтенанта или флотского вице-адмирала, то есть чиновнику 3-го класса. Иначе невместно, поскольку капитан, то есть чин 8-го класса, не может заведовать государственной безопасностью всей Российской империи. В прерогативы самодержца как раз и входит возможность своим волевым решением преодолевать такие коллизии, когда с точки зрения формальностей вопрос кажется неразрешимым.

Поздравить меня с новым чином Михаил заехал ко мне в «Новую Голландию» лично, совмещая, так сказать, приятное с полезным. Ни он, ни я не хотели вести в Зимнем дворце разговор на тему следственных действий по делу «Третьего первого марта» и их результатов. Слишком много лишних и любопытных ушей, слишком высока цена вопроса в случае утечки информации.

– Александр Васильевич, – сказал мне Михаил, – доложите, наконец, к чему пришло следствие, начатое после убийства моего брата, и есть ли у нас главный обвиняемый?

– Ваше величество, – ответил я, – все нити следствия по всем трем направлениям: эсерам-бомбистам, гвардейскому мятежу и попытке узурпации трона вашим дядей Владимиром Александровичем, в конечном итоге сходятся на подданных короля Великобритании и Ирландии Эдуарда Седьмого. Причем с Владимировичами, а также с фрондирующими гвардейцами работали люди, находящиеся здесь в статусе дипломатов. Более того, нам удалось взять живым сотрудника британской военно-морской разведки, который и передал руководителю эсеровской боевой группы Евно Азефу несколько килограммов тротила германского производства и пообещал заплатить за убийство вашего брата большую сумму денег. Естественно, никто никому ничего платить и не собирался, а если бы главарь эсеровских боевиков явился за деньгами, то получил бы окончательный расчет в виде пули в затылок. Такие свидетели никому не нужны.

– И что, этот Азеф еще жив? – поинтересовался император.

– Разумеется, – ответил я, – мы взяли его раньше, чем он надумал идти за окончательным расчетом. Бедолага рассчитывал взять деньги и залечь на дно где-нибудь в Австралии или Новой Зеландии. Но, как мне кажется, он оказался бы не в Австралии, а на дне Мойки или Фонтанки с пудовой гирей, привязанной к ногам.

– Скорее всего, так оно и случилось бы, – криво усмехнувшись, сказал Михаил, – в любом случае единственным возможным наказанием за гибель моего брата может быть только смертная казнь через повешение.

– Разумеется, – согласно кивнул я, – как только мы закончим следствие и выясним все, что знает этот агент-провокатор – а знает он немало, – Азеф окажется на скамье подсудимых, а чуть позднее – на виселице в Лисьем Носу. Я не испытываю никакой жалости к этому моральному уроду.

Но главный вопрос даже не в нем и не в его кураторах из Департамента полиции. Азефы были, есть и будут. Возможно, что действовать они будут уже не с таким размахом. Всех мы рано или поздно поймаем, и каждый получит то, что заслужил. Вопрос, который необходимо решить в самое ближайшее время – что нам делать с британскими заказчиками убийства вашего брата, а также с некоторыми вашими родственниками, которые в той или иной степени оказались замешаны во всем случившемся. Судя по масштабам заговора, санкция на убийство императора России была получена из резиденции премьер-министра Великобритании. Если мы обнародуем ВСЕ – я подчеркиваю – ВСЕ результаты следствия, то это вызовет войну с Британией и раздрай в императорской фамилии – ведь на каторгу, а то и на эшафот, придется отправить вашего дядю со всем его семейством. Вы ведь уже догадались – что толкнуло на самоубийство первого лорда Адмиралтейства. И мне почему-то кажется, что это не последняя смерть в Британии. Эти джентльмены знают о своей грядущей ответственности за содеянное и страшатся ее.

– Да уж, Александр Васильевич, – сказал Михаил, – картина, нарисованная вами, воистину апокалиптическая. Что же касается семейства Владимировичей, то в Российской империи не принято отправлять на эшафот представителей царствующей династии. Мы ведь не англичане или французы. Я думаю, что вполне адекватным наказанием для них было бы пожизненное поселение в заполярной глуши, на стойбище местных самоедов. Только вот, боюсь я, что желающие поинтриговать против нас и там найдут их.

– Найдут и там, – подтвердил я. – Ведь не даст гарантии даже пожизненное их заключение в Петропавловке. Вспомните случай, произошедший с бедным императором-младенцем Иоанном Антоновичем.

– Вот-вот, – кивнул император, – и я о том же. Но приговаривать их к смерти и давать добро на приведение приговора в исполнение я не желаю. Не хочу брать грех на душу. С другой стороны, виновные в смерти моего брата могут уйти из жизни в результате несчастных случаев или болезней. Ведь в нашем неспокойном мире всякое может приключиться, даже с представителями дома Романовых. Не так ли, Александр Васильевич?

И Михаил пристально посмотрел на меня своими водянистыми светлыми глазами. Я выдержал взгляд самодержца и лишь развел руками, дескать, от смерти нелепой и случайной не застрахован никто.

Император Михаил немного помолчал, видно обдумывая какую-то свою мысль и принимая решение, потом заговорил:

– Александр Васильевич, как вы считаете, присутствие великих князей Владимира Александровича и Кирилла Владимировича, а также тетушки Михень в Петербурге, пусть фактически и под домашним арестом, выглядит несколько… – Михаил замялся.

– …Несколько вызывающе, – пришел я ему на выручку. – Полностью согласен с вами. Прежде всего, необходимо удалить все это семейство из столицы Российской империи. А еще лучше отправить великого князя Кирилла Владимировича и его неугомонных мамашу и папашу вообще за пределы России. Для начала – в Великое княжество Финляндское. Причем инициатором должен выступить сам великий князь. Например, найдутся влиятельные силы, которые организуют для него побег. Такое ведь вполне возможно?

Михаил, внимательно слушавший меня, кивнул мне в знак согласия, и я продолжил:

– Когда великий князь Кирилл и его родители решатся на побег, к причалу у его дворца ночью подойдет быстроходный паровой катер, на котором они и отправятся вниз по Неве в сторону Кронштадта и далее – до Сестрорецка. Оттуда и до границ Великого княжества Финляндского рукой подать. А уж из Финляндии беглецы спокойно могут через Швецию отплыть в столь любимую ими Британию. Я логично все излагаю, ваше величество?

Михаил, который, кажется, уже начал понимать, о чем идет речь, закусив губу, снова кивнул мне, не сводя с меня глаз.

– Так вот, ваше величество, – продолжил я, – на дороге, ведущей великого князя Кирилла Владимировича к свободе, могут произойти разные форс-мажорные обстоятельства, в том числе и с летальным исходом. Морская стихия капризна и своенравна. Где и как они могут произойти – ведает лишь Господь, да еще несколько людей, которые умеют многое и, самое главное – умеют держать язык за зубами. А свой побег великий князь совершит в самое ближайшее время – мы установили его контакты с сочувствующими ему некоторыми высшими сановниками империи и не прервали их, для того чтобы держать эти контакты под полным нашим контролем. Думаю, что в ближайшие день-два эти люди, которым Кирилл Владимирович полностью доверяет, дадут ему нужный совет.

– Да, Александр Васильевич, не ожидал, – озадаченно произнес Михаил, – вы, оказывается, уже все продумали. Что ж, я понимаю вас, хотя… В общем, чем меньше я буду знать о всех дальнейших делах, связанных с побегом моего кузена, тем лучше. «Во многих знаниях – многие печали» – так, кажется, говорится в Святом Писании?

– Именно так, ваше величество, – ответил я. – в Книге Экклезиаста говорится: «Во многом знании – много печали, и кто умножает свое знание, умножает свою скорбь». Посему давайте вернемся к нашим баранам, пардон, британцам.

– Давайте, – облегченно вздохнув, сказал Михаил. – Александр Васильевич, скажите, как, по вашему мнению, в наше цивилизованное время могла сложиться такая ситуация, когда официальные лица Британской империи оказались среди тех, кого иначе как террористами и не назовешь?

– Ваше величество, – ответил я, – тут все дело в вечных британских интересах, в угоду которым может быть принесено в жертву все что угодно: честь, совесть, порядочность, а главное – десятки, сотни тысяч человеческих жизней. Ничто ниоткуда не берется. Участие британского правительства в заговоре против вашего брата вполне закономерно. Это результат разгула русофобии, которая была лейтмотивом всего правления умершей недавно королевы Виктории. Отсюда и участие Британии в Крымской войне, и подстрекательство против России польских мятежников, турок, кавказских племен, диких орд азиатов.

Следствием этой русофобии стало и подстрекательство Японской империи к нападению на наши восточные территории. Британские джентльмены после поражения вашего тестя решили пойти на союз с откровенными убийцами в лице террористов из боевой организации партии социалистов-революционеров. Закономерный итог всего – убийство вашего брата, несмотря на то, что мы не один раз предупреждали императора об опасности. Но он так и не внял нашим советам, действуя из каких-то своих, только ему понятных побуждений.

– Так оно и было, – задумчиво сказал Михаил. – Мама́ рассказывала мне, как Ники упрямо не желал менять хоть что-то в собственной жизни. И как уже после его гибели, став временным местоблюстителем престола, она предоставила вам все права, и вы сделали то, что мой бедный брат так и не решился сделать.

– Мы только еще начали делать то, что не сделал ваш брат, – сказал я, – врагов, которые готовы под влиянием британцев на любое преступление, еще немало осталось на свободе. Но, прежде чем начать избавляться от всей этой «пятой колонны» – помните, ваше величество, откуда появилось это словосочетание – надо принять окончательное решение. А именно – надо ли предавать гласности информацию об участии в заговоре против вашего брата британских официальных лиц? Как я уже говорил, такая информация может вызвать в самое ближайшее время большую общеевропейскую войну, которая нам в данный момент абсолютно не нужна…

Или же мы попробуем спустить все на тормозах, выторговав за это у вашего дядюшки Берти довольно солидные преференции. Ему эта война, навечно закрепляющая нас в союзниках Германии, тоже ни к чему. Ведь он все еще надеется заманить Россию в стан своих союзников.

Михаил долго думал, покусывая кончики своих длинных рыжеватых усов.

– Пожалуй, второй вариант предпочтительнее, – наконец сказал он, – нам сейчас и без войны с Британией хватает забот. Отложим на время разбирательство с коварным Альбионом. Позднее, когда крестьянский вопрос будет решен, наша промышленность заработает на полную мощность, а наши армия и флот проведут реорганизацию и будут перевооружены новым оружием, мы еще вернемся к этому вопросу.

Впрочем, вполне вероятно, что стоит озвучить информацию об участии в цареубийстве некоторых британских подданных. А само дело будет выглядеть, как преступный союз террористов из боевой организации партии социалистов-революционеров и играющих в либерализм столичных гвардейцев. Пусть господа с пышными титулами и высоким положением в обществе лишний раз подумают – надо ли быть настолько неразборчивыми в достижении своих узкоэгоистических целей.

– Так мы и сделаем, – сказал я, – а отомстить британцам за убийство вашего брата можно будет, оказав помощь бурам, жаждущим реванша за поражение в войне, поддержав ирландских и индийских подданных британской короны, страстно желающих освободиться от «бремени белого человека», навязанного им колонизаторами.

– Ну, это уже на ваше усмотрение, Александр Васильевич, – сказал Михаил, вставая с кресла, – главное, чтобы поддержка была тайной. Впрочем, не мне вас учить. В подобных делах вы разбираетесь лучше меня. В самое ближайшее время, думаю, мы с вами встретимся еще раз, чтобы обсудить новые подробности этого дела. До свидания, Александр Васильевич.

Сказав эти слова, император Михаил II крепко пожал мне руку и вышел. А я остался сидеть за своим столом. Дел впереди еще было непочатый край, и никто, кроме меня, их не сможет сделать.

6 мая (23 апреля) 1904 года, утро.

Эскадра адмирала Ларионова. Французский Индокитай, Кохинхина, залив Нябе, 25 миль от Сайгона

Русско-германская эскадра подошла к устью реки Нябе в самом начале сезона муссонов, считающегося тут весной. Для проверки и исправления механизмов, погрузки угля на русские броненосцы и германские крейсера, а также на частичное увольнение команд на берег дали трое суток. Появление в виду берегов Французского Индокитая с «дружественным визитом» грозной русско-германской эскадры привело местные колониальные власти, во главе с генерал-губернатором Жаном Батистом Полем Бо, в трепет, а фрондирующее им местное население в полный восторг.

Многочисленные сампаны и джонки, заполонившие водную гладь залива, были заполнены местными жителями, с энтузиазмом машущими руками и выкрикивавшими: «Vive la Russie! Vive l’Allemagne!» И над всем этим смеялось поднимающееся в бездонную синеву яркое тропическое солнце.

Ближе к обеду небо затянет густыми тучами и пройдет стремительный ливень, для того чтобы к вечеру небо снова стало чистым, и люди могли бы полюбоваться закатом, стремительным, как и все происходящее в тропиках.

Вокруг стоящей на якорях эскадры моментально образовалось нечто вроде плавучего рынка, где по дешевке корабельные ревизоры русских и немецких кораблей и мичмана-снабженцы с эскадры адмирала Ларионова могли приобрести все, что живой душе угодно: рис, свежую рыбу, пряности и даже живых свиней и птицу. Предлагался и живой товар совсем иного рода для удовлетворения «основного инстинкта» матросов и особо господ офицеров.

Но с этим ничего не поделаешь – таковы уж тут обычаи. К тому же длительный отрыв от общения со слабым полом и регулярное калорийное питание отнюдь не способствовало умерщвлению плоти. Понимая все это, командование эскадры из будущего еще во время стоянки в Фузане порекомендовало корабельным медикам провести разъяснительную работу с личным составом и объяснить всем страждущим «большой и чистой любви», чтобы те были разборчивы в половых связях и помнили, что запасы антибиотиков в плавучем госпитале «Енисей» не бесконечны.

Пока ревизоры пополняли запасы в провизионках, а старшие офицеры определяли порядок схода команд на берег, старшие и младшие инженер-механики на обоих русских броненосцах и немецких крейсерах приступили к инспекции заглушенных на короткое время котлов и механизмов. У хорошего технаря всегда найдется, где и что смазать или подтянуть. На кораблях эскадры адмирала Ларионова командиры БЧ-5 тоже занялись примерно тем же, правда, с учетом куда большего ресурса и надежности техники будущего.

Тем временем танкеры, скачав в топливные баки кораблей из будущего остаток своего груза, собрались выйти в повторный рейс на Суматру. К тому времени в правлении компании «Датч Шелл» уже разобрались в том, кто является получателем их топлива. Но объемы контракта, заключенного с Германской империей, были солидными, а немецкие банки пунктуально перечисляли все положенные платежи. Кроме того, разрыв контракта по политическим мотивам вызвал бы приступ гнева императора Вильгельма. Так что пока все шло своим чередом. Деньги, как известно, не пахнут, особенно когда за ними стоят политические интересы сверхдержав.

Кстати, зрелище заправки кораблей из будущего нефтью вызывало зависть в командах русских и немецких кораблей, матросы которых вынуждены были сгружать в угольные ямы тяжеленные мешки, набитые кардифом. Это был тяжелый и выматывающий душу труд, после которого матросов было положено кормить особо калорийной пищей, известной сейчас как «макароны с мясом по-флотски».

Но пока ничего с этим поделать было нельзя. Время полного перехода на жидкое топливо во флотах мира еще не наступило. В русском императорском флоте только эскадренный броненосец «Ростислав», которым в 1900–1902 годах командовал на Черном море великий князь Александр Михайлович, имел смешанное угольно-нефтяное отопление котлов.

Примерно так же дело обстояло и на других флотах мира. Угольные станции находились по всему миру, в гаванях всех морей и океанов. А вот с заправкой нефтью пока были проблемы. До полной победы жидкого топлива над твердым было еще далеко.

Штаб смешанной эскадры с комфортом разместился на самом крупном корабле соединения, авианесущем крейсере «Адмирал Кузнецов». Рядом с его пятьюдесятью тысячами тонн водоизмещения и тремястами метрами длины терялись даже эскадренные броненосцы «Ретвизан» и «Цесаревич», с их тринадцатью тысячами тонн водоизмещения и сто семнадцатью метрами длины. В связи с настоятельным требованием императора Михаила – обеспечить перевод на европейский ТВД не только самых боеспособных кораблей, но и самых перспективных командиров – командовать «Цесаревичем» на время перехода назначили капитана 1-го ранга Николая Оттовича фон Эссена, получившего, кстати, легкое ранение в бою при Формозе. Старшим офицером при нем был капитан 2-го ранга Александр Васильевич Колчак, с этой же целью снятый с командования отрядом миноносцев.

Командиром «Ретвизана» был оставлен капитан 1-го ранга Эдуард Щенснович. Он еще не знал, что в отношении него у молодого русского императора тоже имелись большие планы. Еще не построенный подводный флот Российской империи ждал своего будущего зачинателя и первого главнокомандующего. Если все пойдет так, как планировалось, то к моменту прибытия эскадры на Балтику, на испытательном стенде Ижорского завода уже будут стоять первые тринклер-двигатели, годные для установки на подводные лодки, и дел у будущего главкома подплава будет выше крыши.

Теперь, когда реальная угроза дальневосточным рубежам России была полностью устранена, на долгие годы военно-морская активность переносилась с Тихого на Атлантический океан, в связи с чем Тихоокеанский флот по преимуществу становился чисто крейсерским, предназначенным для защиты экономических интересов России в мирное время и прерывания вражеской торговли в военное.

Оставшиеся на Дальнем Востоке устаревшие броненосцы в будущем планировалось разобрать на металл, с употреблением их башен главного калибра для оборудования береговых батарей, защищающих подступы к военно-морским базам. Да что там говорить о «Севастополях» и «Пересветах» – информированным людям было уже известно, что даже только что построенные на Балтике эскадренные броненосцы типа «Бородино» тоже скоро устареют, утратив в линейном бою всякую боевую ценность.

Впереди уже маячила видимая невооруженным глазом эра дредноутов и линейных крейсеров, быстроходных океанских рейдеров и авианосцев. И если с двумя первыми типами в России было решено пока повременить, то два вторых подлежали скорому и безусловному развитию.

Сейчас на мостике «Адмирала Кузнецова», поднятом на высоту двадцатиэтажного жилого дома, над залитой солнечными бликами водной поверхностью залива Нябе, собралось самое блистательное общество, которое только можно было собрать в этом месте и в это время. Безусловно, самой знатной из присутствующих здесь персон была великая княгиня Ольга Александровна, сестра прошлого и нынешнего императоров. Одетая в белое матросское платье и широкополую соломенную шляпку, она мертвой хваткой вцепилась в руку покорившего ее сердце полковника Бережного, которому ограниченные масштабы сухопутных операций во время Русско-японской войны так и не дали возможности развернуться по-настоящему как стратегу.

Несмотря на это, у молодого русского императора на полковника Бережного имелись очень значительные планы, связанные с созданием в Российской империи «армии нового строя». Сводная бригада морской пехоты, сформированная в ходе русско-японской войны для десантных операций, получила статус постоянного соединения, а после приказа о переводе на Балтику приказом императора была объявлена еще и частью лейб-гвардии.

Великая княгиня уже получила от своего брата личное послание, одобрявшее ее новый выбор. Ей было также сообщено, что ее предыдущий брак будет аннулирован, как фактически недействительный, что позволит ей вскоре оформить союз с любимым человеком.

Сейчас полковник, склонившись к ушку своей избранницы, шептал ей, указывая взглядом на проплывающие внизу джонки, что-то такое, отчего Ольга попеременно то краснела, то бледнела и еще крепче сжимала сильную мужскую руку. В любом случае то, что происходило между этими двумя людьми, было чисто личным делом, в которое чужим людям не стоит совать свой нос.

Чуть в стороне от великой княгини и полковника, занятых друг другом, вице-адмирал Ларионов беседовал с капитаном 1-го ранга Николаем фон Эссеном, а капитан 1-го ранга Эдуард Щенснович слушал их разговор то хмурясь, то одобрительно кивая.

– Всякая революция, – говорил адмирал Ларионов, – хоть техническая, хоть социальная, в принципе руководствуется одним незатейливым лозунгом: «Кто был ничем, тот станет всем». А мы находимся на пороге технической революции. Корабли следующего поколения, отчасти уже заказанные, отчасти еще проектируемые, совершенно обесценят все существующие флоты.

– Гм, а не слишком ли вы категоричны, Виктор Сергеевич? – спросил Эссен, с высоты мостика «Адмирала Кузнецова» поглядывая на недавно построенные «Ретвизан» и «Цесаревич», кажущиеся для него верхом технического совершенства.

– Вы уже, наверное, слышали, – сказал адмирал Ларионов, – что в Британии первым лордом Адмиралтейства стал адмирал Фишер. А это значит, что в самом ближайшем времени мы услышим об анонсировании постройки его любимого детища, десятиорудийного и двадцатиузлового турбинного сверхброненосца, который получит имя «Дредноут», ставшее позднее нарицательным. Впрочем, наш русский проект сверхдальнего прерывателя торговли, носящий пока условное наименование «Рюрик-2», не менее революционен. Например, британский «Дредноут» будет способен на равных биться с целой эскадрой нынешних новейших броненосцев, и в случае необходимости легко отрываться от них и уйти от погони. Также и наш новый «Рюрик» с его тридцатью узлами хода и шестью десятидюймовыми орудиями главного калибра в случае войны будет иметь возможность устроить погром на британских морских коммуникациях. И ни один из ныне существующих крейсеров – «защитников торговли» – не сможет ему помешать, ибо они слишком тихоходны и слабо вооружены.

– И тут, конечно, Виктор Сергеевич, не обошлось без вашего влияния? – усмехнулся Эссен. – Я ни за что не поверю, что наши умники под Шпицем, экономящие каждую тонну водоизмещения и урезающие все, что возможно, решатся на постройку крейсеров, водоизмещение которых, как я слышал, может превысить пятнадцать тысяч тонн…

– Скажу честно – не обошлось, – ответил адмирал Ларионов, – за основу был принят один германский проект конца двадцатых годов с исправлением в нем некоторых, вполне очевидных нам недостатков. Можно сказать, что мы довели идею до верха технического совершенства, одновременно упростив все, что могло быть упрощено в принципе.

И можете мне поверить, что вам, показавшему выдающиеся успехи в рейдовых действиях и блокировании Японии, сразу же по приходу в Кронштадт, будет поручено надзирать за строительством новых «Рюриков», а позднее и командовать эскадрой этих крейсеров-убийц. Кто еще, как не вы, с вашими талантами и темпераментом, способен успешно освоить новое оружие. Точно так же, как никто, кроме вас, Эдуард Николаевич, не сможет лучше стать куратором молодого русского подводного флота. Готовьтесь, господа, самые важные и интересные дела у вас еще впереди.

7 мая (24 апреля) 1904 года, 10:30.Санкт-Петербург, Дворцовая набережная, 26, дворец великого князя Владимира Александровича

Сегодня император Михаил Александрович вызвал к себе своих непутевых родственников, обитавших во дворце великого князя Владимира Александровича, называемом в народе «Флорентийским палаццо», для того чтобы объявить им свою волю. Никакого насилия при этом не было. К парадному подъезду, что на Дворцовой набережной, подъехала большая черная карета с наглухо зашторенными и зарешеченными окнами, и великого князя Владимира Александровича, великую княгиню Марию Павловну старшую (Михень), великого князя Кирилла Владимировича и великого князя Андрея Владимировича – словом, всему великокняжескому семейству предложили сесть в нее.

Их заранее предупредили, что в случае отказа от визита в Зимний дворец они будут взяты под стражу и из палаццо переберутся в менее комфортабельное жилище. Например, в «Новую Голландию». Ну, а далее…

За каждым членом этого «святого семейства» тянулся целый шлейф особо тяжких государственных преступлений. «Заговор против существующего порядка управления» (все), «соучастие в цареубийстве» (Михень) и «попытка узурпации трона» (Владимир Александрович и Кирилл Владимирович). За все эти преступления им грозило лишь одно наказание – смертная казнь. И не факт, что судей остановит то, что они принадлежат к правящей в России династии.

Командовал конвоем, присланным за семейством Владимировичей, все тот же молодой офицер кавказской наружности, который 2 марта 1904 года, по принятому в России юлианскому летоисчислению, арестовал прямо во дворце великую княгиню Марию Павловну, великого князя Кирилла Владимировича и великого князя Андрея Владимировича.

Несмотря на его теперешние погоны штабс-капитана гвардии с флигель-адъютантскими аксельбантами и царским вензелем на погонах, а также орденом Святого Георгия 4-й степени, великая княгиня сразу узнала того самого поручика, который вошел в этот дом в сопровождении вооруженных матросов на второй день после убийства императора Николая и начала гвардейского мятежа. Правда, тогда он был одет в странный мешковатый мундир.

– Ваши императорские высочества, – на хорошем французском языке сказал он тогда, – решением вдовствующей императрицы Марии Федоровны, временно принявшей на себя обязанности регента империи, вы все помещаетесь под домашний арест по подозрению в заговоре против государя и сотрудничестве с иностранными спецслужбами. Судьбу вашу, по прибытию в Санкт-Петербург, будет решать лично император Михаил Александрович. В случае, если с вашей стороны будут иметь место попытки нарушить режим домашнего ареста, охрана имеет право применять оружие. Вдовствующая императрица Мария Федоровна надеется, что вы будете благоразумны.

От этих воспоминаний великую княгиню Марию Павловну даже передернуло. С бессильной злобой она смотрела на человека, который был одним из тех, кто лишил ее последних надежд возвести на царский трон если не мужа, то хотя бы старшего сына. Видимо, не случайно этот шалопай Мишкин и его венценосная матушка прислали именно этого офицера, желая лишний раз уязвить свою старую недоброжелательницу.

Великий князь Кирилл Владимирович, услышав слова флигель-адъютанта императора Михаила II, побледнел, а плечи его бессильно поникли. Он с тоской посмотрел на нового фаворита царя, несомненно, потомка одного из горских княжеских родов. Испитое лицо несостоявшегося самодержца покрылось потом. Но он не раскаивался в том, что стал причиной гибели его кузена Ники. Ему было лишь обидно, что все так неудачно получилось. Ведь сложись все иначе, и сейчас именно он мог бы называться императором Кириллом Первым.

Великий князь Андрей Владимирович, двадцати пяти лет от роду, поручик Конной гвардейской артиллерии и слушатель Александровской военно-юридической академии, испытывал чувство, которое можно было бы кратко назвать «в чужом пиру похмелье». Не имея никакого отношения к политическим амбициям матери, отца и старшего брата, он больше всего тяготился невозможностью встреч с «прелестной Малечкой» – балериной Матильдой Кшесинской, с которой он, несмотря на разницу в возрасте в семь лет, поддерживал интимные отношения. Впрочем, ему приходилось делить Матильду с другим Романовым, великим князем Сергеем Михайловичем, одним из младших братьев великого князя Александра Михайловича.

Хуже всего в этот момент себя чувствовал глава семьи, великий князь Владимир Александрович, до самого последнего момента имевший значительное влияние на императора Николая II, впадавшего в его присутствии в необъяснимую робость. Крепко сложенный, пусть и не настолько, как его брат, император Александр III, Владимир Александрович обладал громким и хорошо поставленным голосом, далеко разносившимся везде, где бы он ни находился. Великий князь был большим любителем охоты, знатоком тонкой еды, обладал огромной коллекцией меню с собственноручно сделанными пометками.

С началом этой злосчастной войны все полетело кувырком. Сперва, по непонятным для него причинам, он был отставлен от командования императорской гвардии и Санкт-Петербургского военного округа и послан главнокомандующим в Туркестан, фактически в ссылку.

Именно это назначение в Туркестан, показавшееся великому князю и его супруге крайне несправедливым, и побудило их вступить в сношения с британскими агентами, организовать заговор некоторых офицеров гвардии против государя. Великий князь Владимир Александрович при этом успокаивал свою совесть тем, что не первый уже раз непослушного русского царя британцы заменяли послушным, и России от того хуже не становилось.

Сразу же после цареубийства, надеясь на свой авторитет и вес в «обществе», великий князь Владимир Александрович ринулся из Туркестана в Петербург, еще не зная, желает ли он садиться на трон сам, или же лучше будет передать царскую корону своему старшему сыну Кириллу. Чем дальше его личный поезд продвигался на север, тем менее охотно ему открывались перегоны и предоставлялись сменные локомотивы. После того как в Сызрани поезд пересек Волгу, иногда даже приходилось грозить оружием, для того чтобы получить сменный паровоз и локомотивную бригаду.

Но у него еще оставалась надежда, прибыв в Первопрестольную, подчинить себе ее гарнизон, и с Красного крыльца Грановитой палаты древнего Кремля провозгласить Марию Федоровну узурпаторшей, а человека, называющего себя Михаилом Вторым, самозванцем. Ибо настоящий великий князь Михаил Александрович мертв. В последнем его настоятельно убеждал британский агент сэр Паетт.

Катастрофа наступила десятого марта на Казанском вокзале Москвы, когда прибывший в ночь с девятого на десятое личный поезд великого князя был неожиданно вместо первого пути направлен в тупик. Там его уже ждала рота матросов с надписью «Паллада» на бескозырках, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками. Московский генерал-губернатор вице-адмирал Федор Васильевич Дубасов, назначенный на эту должность вместо переведенного в Петербург великого князя Сергея Александровича, ни минуты не колебался в том, чью сторону ему принять. Еще третьего марта московский гарнизон был приведен им к присяге императору Михаилу, с установлением в Москве режима чрезвычайного положения, аналогичного петербуржскому.

Прибывшая для встречи великого князя Владимира Александровича опергруппа ГУГБ, под руководством жандармского ротмистра Познанского, получила со стороны московских властей полное содействие. В результате всех предпринятых мер охрана великого князя была разоружена и под конвоем отправлена в Бутырские казармы. Сэр Паетт арестован и уведен в неизвестном направлении. Впоследствии его следы затерялись в подвалах «Новой Голландии». Сам же великий князь с адъютантами был задержан и препровожден в Петербург, в свой собственный дворец под домашний арест, где он и находился уже почти два месяца.

Потерпевший крах всех жизненных планов и смирившийся с поражением великий князь сильно изменился. Он сделался тихим и задумчивым, его походка стала шаркающей, а руки частенько тряслись. Вот и сейчас он едва понимал, о чем говорит ему этот блестящий офицер с аксельбантами флигель-адъютанта.

– Поехать в Зимний дворец и выслушать волю императора Михаила? – Замечательно! Узнаем, что скажет нам «малыш Мишкин», и, наконец, наступит хоть какая-то определенность после двух месяцев полного забвения. Махнув рукой, приглашая следовать за собой, великий князь Владимир Александрович побрел к парадному выходу. За ним, по старой привычке подчиняться главе семьи, потянулись и остальные.

7 мая (24 апреля) 1904 года, 11:15.Санкт-Петербург, Зимний дворец

Император Михаил II принял своих непутевых родственников не сразу. Сначала семейство Владимировичей проводили во Вторую Запасную половину дворца, где предложили расположиться на стульях и диванах Малого кабинета под охраной двух вооруженных до зубов конвойных. Впрочем, долго их неизвестностью не мучили. Император появился четверть часа спустя, одетый в свой повседневный мундир полковника морской пехоты.

Взглянув на него, великая княгиня Мария Павловна снова затряслась, как в ознобе, от ненависти, смешанной со страхом. Великий князь Владимир Александрович с ужасом убедился, что англичане ему лгали, и это действительно его племянник. Конечно, сей мужчина в самом расцвете лет с ледяным взглядом светлых глаз и короткими английскими усами, с выражением полного спокойствия на лице мало походил на прежнего неуклюжего Мишкина, повесу и любителя неумных шуток. Но это был действительно он, повзрослевший и постаревший. Было сейчас во внешности и манерах императора Михаила что-то от его прадеда, императора Николая Павловича, конец правления которого великий князь Владимир еще успел застать. От нехорошего предчувствия у него тоскливо сжалось сердце.

«Мы пропали, – с ужасом подумал он, – ни о каком помиловании, похоже, не может быть и речи. Это не нерешительный Николай, с которым можно было делать все что хочешь. Этот загонит за Можай и забудет, как будто тебя и не было. Сейчас он заговорит, и мы узнаем – какая судьба нас всех ждет».

– Рад вас видеть живыми и здоровыми, – с сардонической улыбкой на лице сказал император. – Скажу вам прямо – вы поставили меня в весьма затруднительное положение. С одной стороны, почти за триста лет правления нашей династии только один раз член царской семьи был приговорен к смертной казни, будучи обвиненным в государственной измене. Впрочем, говорят, что царевич Алексей Петрович не дожил до приведения приговора в исполнение и сам помер. Во всяком случае, так было объявлено его венценосным отцом императором Петром Великим.

С другой стороны мой брат мертв, цареубийство – свершившийся факт, и большая часть нитей заговора ведет не куда-нибудь, а в ваш дворец, дядюшка. Пусть великая княгиня Мария Павловна и не снаряжала сама бомбы убийц взрывчаткой, и не отправляла террористов на Большую Морскую. Но от английских партнеров ей было хорошо известно, что в ближайшее время мой брат должен умереть, и опустевший трон надо будет срочно занять. В ваш дворец, дядюшка, был вхож директор департамента полиции Лопухин, покровитель бомбистов. А уж заговор гвардейских офицеров, направленный на устранение моей матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, целиком и полностью на совести Марии Павловны и Кирилла Владимировича. Почти то же самое касается и великого князя Владимира Александровича, который знал о готовящемся убийстве моего брата и ни в чем не воспрепятствовал ему. А как только злодеяние свершилось, то он отправился в Петербург брать власть.

Одним словом, совершены самые тягчайшие преступления против государства Российского. Наказанием за любое из этих деяний по отдельности может быть только смертная казнь. Но, как я уже говорил, мне совсем не хочется быть вторым после Петра Великого российским монархом, отправившим своих родственников на эшафот.

Михаил сделал паузу и ледяным взглядом обвел оцепеневшую от ужаса семью Владимировичей.

– А посему, – сказал он, наконец, – как самодержец всероссийский, я решил заменить грозящую вам смертную казнь через повешение пожизненной ссылкой в безлюдные самоедские тундры полуострова Таймыр, где вы будете обеспечены всем необходимым на первый год жизни, ну а уже дальше…

Михаил посмотрел на застывшую, словно скульптурная группа, изображающая отчаяние и ужас, семейку великого князя Владимира, и сокрушенно развел руками. Дескать, а дальше уж сами как-нибудь обеспечьте себе пропитание.

– Конечно, если вас не устраивает подобный вариант, – добавил император, – мы можем пойти вам навстречу и провести в отношении вас все необходимые следственные действия, о чем меня уже настоятельно просили следователи ГУГБ. Правда, в таком случае вам придется поближе познакомиться с казематами Петропавловской крепости и подвалами «Новой Голландии». Впрочем, я не сомневаюсь, что результат будет все тот же. Не желаете?

Ответом ему была мертвая тишина.

– Таким образом, – кивнул император, – будем считать, что вы выбрали вариант со ссылкой. Сейчас вас доставят обратно в ваш дворец, чтобы вы могли собрать все необходимые вам для дальнего путешествия вещи. Завтра отправляется поезд на Иркутск. Вам предоставят отдельный вагон. Счастливого вам пути!

7 мая (24 апреля) 1904 года, 18:35.Санкт-Петербург, «Новая Голландия».

Глава ГУГБ тайный советникТамбовцев Александр Васильевич

Сегодня днем император Михаил огласил свое решение об отправке семейства великого князя Владимира Александровича в ссылку на Таймыр. Конечно, на карте нашей необъятной Родины есть еще немало «курортных местечек», где под визг пурги и вой вечно голодных волков можно всласть подумать о годах сытной и беззаботной жизни. Ну Таймыр так Таймыр…

Сам я во время той беседы не присутствовал, но думаю, что Михаил был великолепен. Владимировичей проняло, и даже очень. Установленная нами в их дворце прослушка сообщила нам, что обсуждение императорского предложения была весьма бурным. Если старый князь и был окончательно сломлен, превратившись в молчаливую тень, то его домочадцы просто кипели от злости. Но, прекрасно понимая, что против лома нет приема, они искали выход из создавшегося положения.

Если бы речь шла лишь о Владимире Александровиче, то, скажу честно, с моей точки зрения, загонять полностью деморализованного и впавшего в беспросветное отчаяние старика в тундру было бы просто негуманно. Вот Михень или Кирюха – это совсем другое дело. Эти вполне заслужили для себя путешествие за Полярный круг.

Михень отошла от шока и дала волю своему длинному языку. Она умудрилась наговорить в адрес императора и его матушки такого, что заработала себе сверх всего еще до восьми лет каторги за «оскорбление Величества» (статьи 246 и 248 Уложения о наказаниях). Но сейчас это уже не столь важно.

Кирилла Владимировича тоже проняло, только, пожалуй, несколько по-иному, чем его матушку. Его единственной мыслью сейчас была мысль о побеге. Бежать, как можно скорее и как можно дальше. Когда Андрей Владимирович, весьма косвенно вовлеченный в семейный бизнес по организации госпереворота, начал говорить, что, может, еще все образуется, и Михаил их помилует, Кирилл чуть ли не с кулаками набросился на брата.

– Помяните мое слово, – кричал он, – этот император войдет в историю как Михаил Лютый или Михаил Свирепый. Ну, Михаил Грозный – уж точно. Вы видели его глаза? Он же смотрел на нас, как на покойников. Такой не поморщившись отдаст приказ убить нас. Неужели вас ничему не учит пример несчастного императора-младенца Иоанна Антоновича? Если вы думаете, что он может нас помиловать, то вы жестоко ошибаетесь. Он действительно загонит нас туда, где не могут жить даже самоеды. Мы там все погибнем, если не совершим побег.

Выслушав все эти откровения, я убрал звук прослушки и снял трубку телефона, стоящего на моем столе.

– Барышня, внутренний, сто двадцать, – сказал я. И чуть позже, когда услышал в трубке «алло», произнес: – Вениамин Петрович, катер по моему спецзаказу готов? Замечательно! Сделайте так, чтобы его с полным бункером угля оставили у пристани, напротив посольства Греческого королевства. Только сюрприз обязательно должен быть в середине угольной кучи, и никак иначе. Надеюсь, что все будет сделано в самом лучшем виде. Всего наилучшего.

Положив телефонную трубку, я задумался. Вроде бы все действительно устроено самым наилучшим способом, и с завтрашнего Михень и ее скандальный сыночек перестанут быть для нас головной болью. На катере с жаротрубным котлом, что само по себе уже бомба замедленного действия, затуплены манометр и клапан безопасности, да так, что можно легко разогнать давление в котле выше допустимого. Немедленного взрыва произойти не должно. Но после часа работы он должен случиться обязательно.

Для того чтобы не отдавать это дело на волю случая, в середину угольной кучи будет запрятан обсыпанный угольной пылью кусок оплавленного тола со скрытым внутри детонатором. Очень небольшой кусок, но вполне достаточный, чтобы инициировать взрыв котла.

Ну, а потом следствие покажет, что причиной несчастного случая стал элементарный взрыв котла, произошедший по неопытности команды. Как говорится – а-ля гер, ком а-ля гер. Не мы спровоцировали всю эту шайку-лейку на заговор и цареубийство, и не нам комплексовать по поводу гибели заговорщиков…

Часть 4

Майские хлопоты

9 мая (26 апреля) 1904 года, 12:05.Санкт-Петербург, «Новая Голландия».

Глава ГУГБ тайный советникТамбовцев Александр Васильевич

«Этот праздник со слезами на глазах…» И пусть мы сейчас находимся в далеком прошлом, где еще не было, да, скорее всего, уже никогда не будет ни подвига Брестской крепости, ни блокады Ленинграда, ни обороны Москвы, ни битвы на Волге и Курской дуги… Мы, выходцы из XXI века, никак не могли не встретиться и не отметить этот день, одновременно радостный и печальный.

Успел вернуться из поездки в Стамбул майор Османов. Он весьма пессимистически оценивал состояние и перспективы русско-турецких отношений. Приехала на один день из Гельсингфорса Нина Викторовна Антонова, которую отправили туда помогать генералу Бобрикову. Николай Иванович сейчас прикладывал огромные усилия к тому, чтобы навести порядок в Великом княжестве Финляндском. Оторвался от своих трудов штабс-капитан Бесоев, помогающий генералу Ширинкину довести подразделения дворцовой полиции в некое подобие нашей «девятки». Не хватало нам потерять еще и этого императора, который, по первым его поступкам продемонстрировал, что со временем он может стать правителем России уровня Екатерины Великой, но без ее недостатков. Оторвался от секретных дел и я, закончив писать отчет по «делу Владимировичей», в котором можно было поставить жирную точку.

Угнанный бравым «царем Кирюхой» паровой катер взорвался вчера, около четырех часов ночи в Финском заливе неподалеку от железнодорожной станции Райвола. В наше время это поселок городского типа Рощино.

Сотрудник, наблюдавший за этим «подконтрольным побегом», сообщил, что фейерверк, образованный столбом пламени и разлетающимся во все стороны раскаленным шлаком, был впечатляющим. На рассвете на пляжи море выбросило деревянные обломки и обожженные трупы. На данный момент обнаружены тела всех четырех Владимировичей и трех из семи сопровождавших их слуг. Остальные, очевидно оглушенные взрывом, не смогли доплыть до берега и утонули. Питерские газеты самых разных направлений строят различные версии

«Русское слово»: «Трагическая смерть семьи великого князя Владимира Александровича. Сын императора-освободителя стал жертвой несчастного случая».

«Новое время»: «Странное происшествие в Финском заливе. Что заставило семейство великого князя Владимира бежать из своего дворца под покровом ночи?»

При этом наше ведомство отделывается многозначительным молчанием, поскольку Владимировичей официально нам не передавали, а у дворцовой полиции спрашивать что-либо вообще бессмысленно. Короче, кобыла с воза – дело в архив. Остальные братья Александра III с точки зрения престолонаследия Михаилу не опасны, ибо были бездетными.

Из числа местных аборигенов на празднике присутствует товарищ Коба, пришедший вместе с Ириной, Ильич, которого не хочется обидеть, и конечно же приглашение получил и император Михаил, который велел передать, чтобы начинали отмечать без него. Сегодня понедельник, и у императора до обеда вправление мозгов какому-то из проштрафившихся министров. Хозяйство России ужасно запущено, и работы там непочатый край.

Ира пожаловалась, что Сосо не хотел идти, и, для того чтобы его уговорить, ей пришлось приложить невероятные усилия. Зря, в какой-то мере это и его праздник. Хотя до ТОГО Сталина ему еще расти и расти. Надеемся, что и в новом варианте истории этот человек в полной мере сумеет проявить все свои дарования, только уже в иной ипостаси.

Конечно же присутствуют и все не находящиеся на дежурстве спецназовцы из взвода, который сопровождал нас в опасном пути из Порт-Артура в Петербург. Кажется, что уже прошла целая вечность с того времени. За эти три месяца Россия окончательно свернула с привычного пути, и теперь она движется в ином, не известном пока никому направлении.

Даже в праздник не удается забыть о делах. Не успели мы выпить по бокалу шампанского, за эту победу, а потом за ТУ, Великую, спеть по паре песен о войне, как тихо, незаметно для многих, появился Михаил. Негромко сказав: «Без чинов», он сразу же подсел за наш столик, где сидели мы с майором Османовым. Почти тут же по его знаку к нам присоединился и Коля Бесоев. Каким-то шестым чувством я почуял, что разговор будет хоть и «без чинов», но серьезный. Небольшая заминка вышла из-за того, что Нине Викторовне за нашим столом уже не было места. Но тут Мехмед Ибрагимович и Николай Арсеньевич, хоть оба по крови были ни разу не русскими, поступили самым что ни на есть русским способом, соединив наш стол с соседним.

– Товарищи офицеры, – неожиданно сказал Михаил, когда все расселись по своим местам, – предлагаю выпить за славу русского оружия. Отныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Коля Бесоев разлил коньяк, и мы выпили. Потом еще раз, не чокаясь, выпили за упокой душ всех русских воинов, павших за родину на полях сражений во все времена. От князя Святослава и до наших дней. Посидели, помолчали, подумали…

– Должен вам сказать, – вдруг неожиданно сказал Михаил, – что задержался я лишь потому, что имел беседу с генералом Куропаткиным. После Ники в Военном министерстве пора начинать уборку, и я решил, что начну именно с него…

Мы переглянулись. Куропаткин, конечно, фигура одиозная, но если император аргументировал свое неудовольствие ходом войны на сухопутном фронте в нашем варианте истории, то может получиться нехорошо. Разумеется, Алексей Николаевич может скончаться от отравления грибочками, но мы только что избавились от одного немалого геморроя, и заниматься трансплюгированием еще одного организма нам было как-то не с руки. Может появиться дурная привычка подобным способом решать все текущие проблемы.

– Да нет, – грустно усмехнулся Михаил, – никакого нарушения принципов причинности не случилось. Мое неудовольствие вызвала довоенная деятельность генерала от инфантерии Куропаткина на посту военного министра. Одну ее можно бы приравнять к государственной измене, поскольку именно его трудами перед той войной наши войска на Дальнем Востоке оказались абсолютно не готовы к ней.

И что самое печальное, он так ничего и не понял! Нельзя же быть настолько ограниченным. Не знаю, о чем думал Ники, там, в вашей истории, когда назначал его командующим Маньчжурской армией с правами самостоятельного начальника. Но у меня этот номер не пройдет. Хотел было погнать в отставку без мундира и пенсии, но потом передумал. Ведь все ж он в молодости честно служил России, лил кровь за нее. А таланта полководца Господь ему не дал… Помнится, хорошо о нем сказал министр финансов Абаза: «Храбрый он генерал, может, и человек хороший, но душа у него писаря штабного».

В общем, отправил я его в Ташкент туркестанским генерал-губернатором. На административных должностях он все же хорош. Но вот ведь какая вещь выходит. По факту получается, что кроме сидящего в Порт-Артуре Кондратенко, у нас ни одного известного приличного генерала на всю армию. То есть, возможно, они где-то еще есть, просто себя никак не проявили. Драгомиров стал, дряхл, и в вашей истории он через год умрет. Все же более или менее успешные военачальники Первой мировой и Гражданских войн, сейчас не более чем штабс-капитаны или подполковники… Генералов у нас множество, а случись завтра большая война, то армиями и фронтами командовать некому.

Мы снова переглянулись. Большая война сейчас была нужна России как зайцу стоп-сигнал. Но ведь враги могут и не ждать, пока мы приведем в порядок армию и экономику. Нам ли не знать о той бешеной активности, какую развили британские дипломаты, пытаясь сколотить против нас союз из Великобритании, Франции, Италии, Австро-Венгрии и Османской империи. Османы, при известии о нападении Того на Порт-Артур, вообще возбудились, как мартовские коты, нанюхавшиеся валерьянки. Они было намылились прямо с ходу, немедленно идти и брать обратно Батум с окрестностями. Лишь наше появление у Порт-Артура остудило их пыл. Но британцы из кожи лезут, стараясь сколотить антироссийскую коалицию. Иначе им кирдык…

– Тут может быть лишь один выход, – сказал майор Османов, – поскольку такого состояния русская армия достигла в результате четверть векового бездействия, то необходимо немедленно начинать проверку боеготовности и регулярные учения. По результатам кого-то повысить, кого-то перевести на административные должности, а кого-то отправить в отставку. Конечно, расходы на содержание армии вырастут, но иначе никак, потому что нас просто сожрут.

– Это-то понятно, – вздохнул Михаил, – но где на все это взять денег? Сейчас перед нами стоит множество задач, и все они первоочередные. Прямо заколдованный круг какой-то. Крестьянский вопрос решать надо? – Надо! Причем с ликвидацией бедности и нищеты двух третей российского населения. И программа господина Столыпина тут не поможет, ибо, напротив, решая буржуазным путем задачи индустриализации сельского хозяйства, мы получим дальнейшую люмпенизацию крестьянства. Это нам категорически не подходит.

Дело в том, что частный внутренний спрос останется на столь же ничтожном уровне, что и нынешний, что лишает экономического стимула программу индустриализации. Кстати, так называемый кризис 1900–1903 годов, как раз и связан был с тем, что при недостаточном частном спросе уже исполнили основные государственные заказы на металл по строительству Транссиба и по большой судостроительной программе, в том числе и для нужд Дальнего Востока. Отсутствие государственных заказов и означало «кризис». А основной его причиной был недостаточный частный спрос. К тому же люмпен, все равно – сельский или городской – является фактически отбросом общества. Люмпенизация от половины до трети населения империи – это есть путь к тому ужасному бунту, который зальет кровью территорию России.

Михаил вздохнул.

– Единственный реальный путь это тот, которым пошел ваш товарищ Коба в конце двадцатых начале тридцатых годов. Создание на базе русской крестьянской общины системы производящих артелей, с государственной технической поддержкой и обеспечением гарантированного государственного заказа. Но и тут есть сложности. Большевики начали программу коллективизации уже после того, как в ходе Первой мировой и Гражданской войн, отягощенных спадом производства и массовым голодом, из нашей деревни «выбыли» – а на самом деле погибли – те самые двадцать-тридцать миллионов лишнего сельского населения, которые мы сейчас собираемся переселять на восток. По понятным соображениям, ТАКОГО выравнивания плотности населения и пахотных земель мы допустить не можем. В то же время у товарища Кобы была хорошо организованная, дисциплинированная и, если так можно сказать, фанатичная политическая сила. Сама «партия еще более нового типа», построенная Кобой на руинах ульяновской РСДРП(б), и послужила тем рычагом, который помог переустроить Россию. Сказать честно, я даже не представляю – с чего начинать и как вести дело. Нынешний государственный аппарат ни на какие реформы не способен в принципе и нуждается в серьезной чистке от дураков и казнокрадов.

А ведь я еще ничего не сказал о собственно индустриализации, о взаимодействии с Германской империей, о том, как не стать ее сырьевым придатком и суметь заполучить нужные нам технические новинки, которые германцы нам не захотят дать, невзирая на все их разговоры о дружбе с нами.

Я пока молчу о ликвидации неграмотности и о программе массового обучения технических кадров, без которой та самая индустриализация невозможна в принципе.

И на все это нужны, деньги, деньги, деньги и еще раз деньги. А также те самые кадры, что не погибнут в усобице, а помогут мне из лапотной России создать величайшую державу мира. Ибо без этого нас не защитит никакая армия. Как только что правильно сказал Мехмед Ибрагимович – нас попросту сожрут. Ну, вот такие дела у нас. – Михаил замолчал и посмотрел на нас грустным взглядом.

Мы молчали и думали. Одна пятая часть суши лежала перед нами подобно непаханой целине, которую надо было вспахать, засеять – и дождаться богатого урожая.

– Михаил Александрович, вы не один – мы с вами, – сказал Османов, накрыв своей широкой ладонью ладонь императора.

Потом поверх его руки свою руку положил я, потом Коля Бесоев. Последней была Нина Викторовна, скосившая при этом взгляд на воркующих в дальнем углу комнаты Кобу и Ирину.

– Будет вам политическая сила нового типа, – сказала она, – это я вам гарантирую. Как говорил светлейший князь Потемкин-Таврический: «Деньги ничто, люди всё!»

10 мая (27 апреля) 1904 года, 16:15.Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека

– Без чинов, Сосо, проходите и садитесь, – сказал император, приглашающим жестом указывая гостю на кресло. – Разговор у нас с вами будет долгий, непростой и интересный.

– Интересный, говорите? – улыбнулся Коба. – А о чем может говорить хозяин одной пятой части суши с возмутителем спокойствия, пусть даже и бывшим?

– Насколько я понимаю, – сказал Михаил, – в своих действиях вы, Сосо, в первую очередь стремились не к возмущению спокойствия, как к самоцели, а к восстановлению попранной справедливости. Спокойствие возмущают, когда хотят половить рыбку в мутной воде. Вы же, Сосо, в своих действиях не имели в виду ничего подобного.

– Справедливость, – порывисто сказал Коба, вскочив с кресла и начав прохаживаться по залу вдоль застекленных полок с книгами, – это то, что объединяет людей. Там, где справедливости нет, все вокруг разъедает ржа зла и взаимной ненависти. Люди, делающие тяжелую и опасную работу, должны получать за нее справедливую и достойную оплату, а не те гроши, которые хозяин платит им по своему разумению.

– Я это понимаю, – утвердительно кивнул император, – и считаю, что без установления справедливого общественного устройства Россия никогда не сможет занять подобающее ей место в мире. Ведь сам мир по сути своей несправедлив, но это совсем не значит, что не нужно или невозможно бороться с его несправедливостями.

– С нынешним российским чиновничьим аппаратом, – убежденно сказал Коба, резко остановившись и повернувшись лицом к Михаилу, – совершенно невозможно добиться справедливого общественного устройства, ибо несправедливость заложена в саму его суть, которой является удержание в покорности простого народа.

– В чем-то вы правы, Сосо, а в чем-то и нет, – задумчиво сказал император, поглаживая бритый подбородок, – ведь государственный аппарат предназначен не для построения рая Господнего на Земле, а исключительно для того, чтобы на ней не воцарился кромешный ад. Мы знаем, что примерно две трети наших подданных живут в нищете, и если их отчаяние вырвется наружу, бунт будет пострашнее пугачевского.

Государственный аппарат по сути своей консервативен и совсем не подходит для изменения общественного устройства в России. И если я попробую выполнить задуманные мной реформы, действуя исключительно через государственную бюрократию, то в лучшем случае все будет спущено на тормозах и вернется на круги своя, а в худшем – я получу табакеркой по голове, как мой злосчастный прапрадед Павел Петрович. Для того чтобы я мог исполнить все задуманное, мне нужна независимая от чиновничества мощная политическая сила, на которую я мог бы опереться, как Петр Великий мог опереться на свою гвардию. Партия нового типа, как сказал бы наш общий знакомый Владимир Ильич Ульянов.

– Михаил, – Коба первый раз назвал императора по имени, – и вы хотите поручить мне создание этой самой политической силы? Не слишком ли смелое, я бы даже сказал, рискованное решение?

– Не слишком, Сосо, – ответил император, подтвердив тем самым подозрения Кобы, – мы с вами оба знаем, кем бы вы стали через три-четыре десятка лет, если бы все произошло, как в истории наших гостей из будущего. И мы знаем так же, какую державу вы сумели построить на руинах, в которые превратилась после 1917 года Российская империя. Как вам моя мысль о том, что необходимо начать делать то же самое, что бы вы делали тогда, только на четверть века раньше, без полного разрушения государства и гражданской войны.

Должен сразу сказать, что я не вижу другого пути к построению действительно великой России, кроме как создания в ней общества всеобщей справедливости и процветания. С нищетой, бедностью и невежеством должно быть покончено. Без этого нам не раскрыть великий потенциал нашего народа и не получить доступ к его могучей силе.

– Неожиданное предложение, – задумчиво сказал Коба, снова усевшись в кресло. – Скажите, Михаил, а вы не опасаетесь того, что через какое-то время я, воспользовавшись вашим доверием и опираясь на ту самую политическую партию нового типа, совершу в России государственный переворот и отстраню вас от власти?

– Нет, – взглянув в глаза своему визави, ответил император, – не опасаюсь. Прежде чем пойти на этот, как я вас сразу предупредил, непростой разговор, я заново проштудировал ту историю. Вы, Сосо, никогда не стремились к власти как таковой. Она для вас всегда была только инструментом. И хоть в народе говорят, что двум медведям в одной берлоге не ужиться, но мы-то с вами, Сосо, не медведи. Хотелось бы верить, что мы сумеем составить слаженный тандем, и вместе, плечом к плечу, поднять Россию к новым вершинам славы и процветания.

– Наверное, вы правы, Михаил, – после долгого молчания произнес Коба, – и мы действительно одинаково смотрим на то, что есть справедливость, и что может принести нашей Родине величие и могущество. Но дело, видите ли, в том, что я сам далеко еще не тот «товарищ Сталин», который принял нищую страну с сохой, а оставил сверхдержаву с атомной бомбой. Мне до этого еще учиться и учиться, и я очень остро чувствую недостаток имеющихся у меня знаний. Спасибо товарищам из будущего, которые всерьез взялись за мое образование. Но, как я смог понять, этот процесс еще далек от завершения.

– Век живи, век учись, – улыбнувшись, ответил император, – и, если исходить из этой пословицы, то процесс обретения вами новых знаний должен быть непрерывным. Если вы дадите согласие, то в дополнение к теоретическому образованию я буду поручать вам реальные практические дела, чтобы вы прошли школу управления – от простого к сложному. И я верю, Сосо, что у вас все получится.

– Спасибо за добрые слова, Михаил, – Коба поднялся с кресла и прошелся по библиотеке, рассматривая корешки книг, стоящих в книжных шкафах. – Я постараюсь не подвести вас. Только у меня есть некоторые обязательства перед моими товарищами по партии. Что будет с ними?

– Те из ваших товарищей, – ответил император, – что согласятся перейти на нашу сторону и будут бороться за права трудящихся в рамках российского законодательства, получат полную амнистию и возможность работать «по специальности». Все же прочие, оставшиеся на платформе «свержения самодержавия» и разрушения всего мира «до основания», в самое ближайшее время станут вам не товарищами, а лютыми врагами. Я не Лев Толстой, Сосо, да и вы тоже не обитатель Ясной Поляны. Думаю, что с ними поступят по принципу: «на войне как на войне».

– Что ж, вы правы, – кивнул Коба, – только я надеюсь, что в каждом конкретном случае мое мнение будет приниматься во внимание.

– Разумеется, – подтвердил император, – как люди, идущие к одной цели, но с учетом разного жизненного опыта, мы должны оберегать друг друга от ошибок и опрометчивых решений. Один глаз хорошо, а два – лучше.

– Да вы поэт, Михаил, – рассмеялся Коба. – Скажите, где я должен расписаться? И не будет ли этот договор подписан кровью?

– Нигде, – ответил император, – и я не «отец лжи», чтобы требовать от вас вашей бессмертной души. Мне достаточно вашего слова. Насколько мне известно, вы человек чести.

– Я запомню это, – уже серьезно сказал Коба, – ну, а теперь, когда разговор закончен, мне, наверное, следует удалиться?

– Если вы куда-то спешите? – сказал император и посмотрел на часы. – Но я хотел бы пригласить вас на пятичасовое чаепитие с моей очаровательной супругой. К тому же и Ирина Владимировна тоже должна присутствовать. Обещаю, что не будет никого лишнего – только вы, я и наши дамы.

– Хорошо, Михаил, – сказал Коба, – надеюсь, что этим предложением вы не очень огорчите вашу почтенную матушку. Я преклоняюсь перед ее мудростью и добротой.

– Она понимает, – кивнул император, – моя мама́ достаточно умна, чтобы прийти к выводу о том, что для решения нестандартной задачи нужны нестандартные решения. Только давайте договоримся сразу. Мой брат Ники – император Николай Второй – действительно был не самым лучшим правителем России. Но сейчас он мертв, и все, что он сделал или не сделал – уже не имеет большого значения. Поэтому давайте будем о нем говорить либо хорошо, либо никак. Политики, втаптывающие в грязь своих предшественников, обычно плохо кончают.

– Я с вами полностью согласен, – кивнул Коба, – вполне вероятно, что со временем Православная Церковь может его даже канонизировать, как императора, пожертвовавшего жизнью ради блага своего народа.

– Я рад, что мы друг друга поняли, – сказал император, вставая, – а сейчас идемте, Сосо, дамы, наверное, нас уже ждут. И не затягивайте со свадьбой, ибо, как сказал Господь: «Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей…»

– «…и будет два одной плотью; так что они уже не двое, но одна плоть», – с улыбкой закончил Сосо.

– Вижу, что вы не забыли то, чему учились в семинарии, – рассмеялся Михаил. А потом, уже серьезно продолжил: – Если что, то мы с Николаем Арсеньевичем всегда готовы стать вашими шаферами на свадьбе.

– Я еще не решил, – сказал Коба, – но я посоветуюсь с Ириной. И если она согласится стать моей женой, то я непременно воспользуюсь вашим предложением. А теперь идемте, только учтите, я первый раз в царском дворце, и где здесь что – пока не знаю. А потому вам, Михаил, придется показать мне дорогу…

11 мая (28 апреля) 1904 года, 20:15.

Санкт-Петербург, улица Оренбургская, дом 23, чайная-клуб Выборгского отделения Собрания фабрично-заводских рабочих

У входа в чайную-клуб к члену правления общества Алексею Карелину подошел невысокий молодой и плохо выбритый мужчина в рабочей одежде. По внешности он был похож на грузина или армянина.

– Здравствуйте, товарищ Карелин, – тихо сказал он, – я товарищ Коба, и пришел к вам от отца Георгия.

– Здравствуйте, товарищ Коба, – Карелин подозрительно покосился на пришельца, – а чем вы можете подтвердить свои слова?

В ответ Коба достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Карелину.

– Вот, – сказал он, – это личное письмо отца Георгия членам правления Собрания. Отправлено не по почте, а потому бесцензурное.

Карелин взял бумагу, развернул ее и прочитал:

Дорогие товарищи. Моя отлучка из Санкт-Петербурга затягивается надолго, если не навсегда. Направляю к вам вместо себя исключительно способного товарища, талантливого организатора, члена партии большевиков товарища Кобу. Товарищ Коба, в миру Иосиф Джугашвили, с детства решил пойти по духовной стезе и с отличием закончил полный курс Горийского православного духовного училища, а потом проучился пять лет в Тифлисской духовной семинарии.

Очень досадно, что столь способный молодой человек не был допущен к выпускным экзаменам, по причине найденной у него запрещенной литературы. Церковь лишилась весьма способного священника, а марксисты приобрели стойкого борца за права рабочего класса. Товарищ Коба вполне в курсе всех дел Собрания, в том числе и того вопроса, который мы с вами обсуждали у меня на квартире накануне моего отъезда.

Желаю вам вместе с ним всяческих успехов.

Отец Георгий Гапон.

– Так, – сказал Карелин, сворачивая письмо Гапона, – значит, вы тоже большевик? Это очень интересно. А вы не скажете – по какой причине отец Георгий был вынужден так спешно и надолго уехать?

– Некоторые знакомые отца Георгия, – ответил Коба, – оказались из числа членов партии социалистов-революционеров. Они были замешаны в случившемся недавно цареубийстве. Про некоторых из них вы наверняка слышали. Про Пинхаса Рутенберга, например, или про Евно Азефа. Государственная безопасность сразу после убийства императора закрыла город и вскоре схватила всех участников и организаторов убийства. Через них попал под подозрение и отец Георгий. Ему даже пришлось провести какое-то время в «Новой Голландии». Там я с ним и познакомился. Потом выяснилось, что он ни в чем не виновен, и его выпустили, попросив уехать подальше от столицы на новообретенные земли в Маньчжурии и Корее для ведения миссионерской работы среди язычников и духовного окормления новообращенных.

– А вы, простите, если не секрет, по какому вопросу оказались в этой юдоли скорбей? – поинтересовался Карелин.

– Смею вас заверить, – с улыбкой ответил Коба, – совершенно по-другому, кстати, благополучно разрешившемуся. Но это не помешало мне свести там знакомство с отцом Георгием.

– Неужели «Новая Голландия» так просто выпустила большевика из своих лап? – не поверил Карелин.

– Вы мне не поверите, – ответил Коба, – но к большевикам в «Новой Голландии» тамошние обитатели не имеют никаких претензий, как, собственно, и к борьбе рабочих за свои права. Скорее наоборот. Но это тема не для разговора на ходу. Можем ли мы найти какое-нибудь место, чтобы спокойно поговорить без помех, как товарищи по партии?

Карелин сначала задумался, а потом махнул рукой.

– Идемте, товарищ Коба, – сказал он, – поговорим в чайной. Там сейчас много народу, и никто не обратит на нас особого внимания.

В чайной Карелин отвел Кобу за стоящий в углу дальний столик. Вскоре перед ними уже пыхтел небольшой самовар, стояли чашки и лежала связка баранок. Все в традиционном русском стиле, как и обещал устав Собрания.

– Я вас слушаю, товарищ Коба, – сказал Карелин, разливая по чашкам чай.

– Товарищ Карелин, – сказал Коба, – у меня для вас еще одно письмо. На этот раз не к члену правления Собрания, а к члену партии большевиков…

С этими словами Коба протянул Карелину еще один сложенный вчетверо листок бумаги. Тот машинально взял его и прочитал:

Товарищ Карелин! Архинужно и архиважно! Поскольку легальная работа с рабочим движением становится наиважнейшим участком работы для партии большевиков, прошу вас приложить все усилия для того, чтобы товарищ Коба смог принять на себя руководство Собранием фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга. Это надежнейший товарищ и опытный организатор, поставленный партией на этот участок работы.

С большевистским приветом Владимир Ульянов-Ленин.

– Значит так, – сказал Карелин, барабаня пальцами по столу, – товарищ Ленин признал все-таки мою правоту в вопросе о важности легальной работы?

– Вы не поверите, товарищ Карелин, – сказал Коба, понизив голос, – но обстановка в Российской империи после первого марта по отношению к рабочему движению радикально изменилась. Изменилась так, как будто вчера была зима, а сегодня вдруг наступило лето.

– Конечно, не поверю, товарищ Коба, – произнес Карелин, – а с чего бы ей меняться?

– А что вы скажете на это? – Коба с видом фокусника, показывающего сложный трюк, сунул руку во внутренний карман своего полупальто и вытащил оттуда небольшую фотографическую карточку, на которой были изображены товарищи Ульянов-Ленин и Коба в компании государя-императора Михаила II, главы государственной безопасности господина Тамбовцева, а также еще нескольких персон, как определил Карелин, «нездешней наружности».

Особенно привлекала его взгляд женщина неопределенного возраста, одетая в военный мундир с погонами полковника гвардии. Причем сидел он на ней так, будто она носила его всю жизнь.

– Узнаете, товарищ Карелин? – шепотом спросил Коба.

– Узнаю, – ответил Карелин, отодвигая от себя фотографию, и недоверчиво спросил: – И как так могло случиться, что два большевика фотографируются в компании императора и самого злобного душителя свободы за последние сто лет?

– А какую свободу задушил ТОВАРИЩ Тамбовцев? – вопросом на вопрос ответил Коба. – Если вы о свободе кидаться бомбами направо и налево, то, как вы знаете, партия большевиков категорически возражает против террора. Что же касается легального рабочего движения, то в «Новой Голландии» считают, что униженное и бесправное положение рабочего класса несет для государственной безопасности даже большую угрозу, чем все бомбы террористов, вместе взятые. Ведь если русский народ в своем гневе возьмется за дубину, то последствия для России могут стать воистину ужасными. И смею вас заверить, император Михаил тоже разделяет это мнение.

– Да, товарищ Коба, – сказал Карелин, – но если начнется революция, то самодержавие может рухнуть, и народ, наконец, обретет свободу.

Коба нахмурился и сказал:

– На Руси уже было такое. Самодержавие уже рушилось. Вы же грамотный человек и должны помнить историю России. Конец шестнадцатого века, Смутное время, хотя я бы назвал его кровавым. Тут же набежали иноземцы, и начались бесконечные войны. Кончилось все воцарением Романовых. Если вы думаете, что в этот раз все будет иначе, то жестоко ошибаетесь. Народ никакой свободы не обретет, а смерти, нищеты и страданий будет предостаточно. А в конце всей этой смуты будет новый царь. Ведь Россия – это абсолютная монархия. И все ее жертвы, муки и кровь будут напрасны. Не лучше ли сейчас помочь императору, который принял близко к сердцу народные чаяния, чем потом расхлебывать последствия собственной глупости?

– Может быть, может быть… – Карелин задумался. – Так, значит, товарищ Коба, вы предлагаете нам перейти под руку «Новой Голландии», так же как зубатовское общество перешло под контроль Департамента полиции?

Коба отрицательно покачал головой.

– Совсем нет, товарищ Карелин. Мое знакомство с господином Тамбовцевым исключительно частное, и ни более того. Император Михаил – это, конечно, другое дело. Но и тут мне, скорее, были высказаны общие пожелания, чем какое-то конкретное задание.

– Вы встречались с самим императором?! – недоверчиво спросил Карелин, потом хлопнул себя ладонью по лбу, вспомнив про фотографическую карточку.

– Да, встречался, – утвердительно ответил Коба, сделавший вид, что не заметил жеста Карелина.

– И каковы же его пожелания? – все еще недоверчиво качая головой, спросил Карелин.

– Очень простые, – тихо сказал Коба. – Прежде всего необходимо всемерно расширить деятельность Собрания. Для этого из устава Собрания лично императором будет вычеркнуто упоминание про Санкт-Петербург и про то, что членами Собрания могут быть только рабочие русской национальности. Также будет добавлено разрешение на издание общероссийской рабочей газеты. Например, газеты «Труд». Никакой предварительной цензуры, условие для газеты лишь одно – она должна писать правду. Первым нашим читателем будет сам император Михаил. А товарищ Тамбовцев по всем фактам обнаруженных безобразий будет посылать для проверки своих людей. В «Новой Голландии» считают, что только так можно побороть господствующие среди российских чиновников разгильдяйство, мздоимство и казнокрадство.

– Это жестоко, – серьезно сказал Карелин, – так можно пересажать половину российских чиновников.

– Зато вторая половина сразу станет работать за двоих, – ответил Коба, – в том числе и фабричные инспекторы, которые сейчас, скорее, потакают прихотям фабрикантов, чем борются за права рабочих.

– Наверное, – неопределенно произнес Карелин и добавил: – Так значит никакого контроля?

– Мы сможем делать всё, – ответил Коба, – кроме призывов к свержению существующего строя и нападок на императорскую семью.

– Хорошо, товарищ Коба, – хмуро кивнул Карелин, – это все звучит, как сказка, но я вам почти уже поверил. Чем еще вы можете подтвердить свои слова?

Коба, не колеблясь, ответил:

– Что вы скажете насчет первомайского шествия по Невскому проспекту к Зимнему дворцу, с последующей подачей обращения рабочих прямо в руки императору Михаилу. Вы окончательно поверите мне, если полиция не будет нам препятствовать, а царь возьмет из наших рук прошение?

– Да, – ответил Карелин, – хоть это и невозможно, но я вам после этого поверю.

– Хорошо, – сказал Коба, – тогда зовите сюда других членов правления, товарищей Васильева, Кузина и Варнашева. В текст вашей «программы пяти» потребуется внести некоторые изменения, чтобы выполнение наших требований пошло на пользу рабочему классу, а не болтливым интеллигентам и жадным капиталистам.

Полчаса спустя Карелин подвел к столику, за которым сидел Коба, еще трех человек в рабочей одежде.

– Знакомьтесь, товарищи, – тихо сказал он, – это и есть тот самый товарищ Коба, которого отец Георгий рекомендовал вместо себя в руководители Собрания. Товарищ Коба, это товарищи Васильев, Кузин и Варнашев.

Члены правления Собрания стояли молча, подозрительно поглядывая на своего новоявленного руководителя.

– Здравствуйте, товарищи, – так же тихо сказал Коба, – вы не стойте, присаживайтесь, не нужно привлекать к себе внимание.

– Здравствуйте, товарищ Коба, – поздоровался за всех Васильев. – Скажу честно, я был против того, чтобы нашим руководителем стал еще один большевик, сторонник товарища Ленина. Но Алексей Егорович был очень убедителен. К тому же я понимаю, что о том же просит отец Георгий… Короче, товарищ Коба, я не буду вам мешать.

– Василеостровская фракция, – сказал Карелин, – и я лично будем настаивать на том, чтобы предложение отца Георгия было принято во внимание. Разумеется, если товарищ Коба сумеет выполнить все то, что он обещал мне на этом самом месте полчаса назад.

При этих словах Кузин, еще один член Василеостровской группы и большевик, в знак согласия кивнул головой. Варнашев же покачал головой и сказал:

– А я вот категорически против. Брать в руководители человека, связанного одновременно и с большевиками и с правительством, это же ни в какие ворота не лезет. Так мы вообще непонятно до чего можем дойти.

– Итак, – сказал Карелин, – два «за», один «против» и один «воздержался». Решение…

– Погодите, товарищ Карелин, – прервал его Коба и добавил: – Товарищ Варнашев, вам поклон от господина Зубатова. Он сейчас тоже гостит в «Новой Голландии» – проходит свидетелем по делу о «Третьем первом марта». Помнится, два года назад вы не были таким яростным противником «связей с правительством».

– И что, – спросил ошарашенный Варнашев, – Сергей Васильевич тоже не против вашего назначения?

– На эту тему мы с ним не разговаривали, – ответил Коба. – Когда следствие закончится, то у него будет совсем другой участок работы. Но он умный человек и понимает, что в основном все делается именно по его плану, только на более высоком уровне и с большим размахом.

Собравшийся было уходить Варнашев замялся и снова сел за стол.

– Можешь считать, что я тоже пока воздержался, – сказал он Карелину. – Если наш кавказский друг сделает то, что обещал, значит, он достойный преемник отца Георгия.

– Два «за», два «воздержались» – решение принято, – сказал Карелин. – Садитесь, товарищи. Теперь еще раз надо обсудить нашу программу.

Чуть позднее к столу, за которым сидели Коба и Карелин, был придвинут еще один стол, на котором появился и еще один самовар.

– Товарищи, – тихо сказал Карелин, когда все с чашками в руках приготовились его слушать, – сейчас товарищ Коба изложит нам свой взгляд на нашу программу. А уж соглашаться с ним или нет – это уже наше дело. Согласны?

– Согласны, – кивнул Васильев, – говорите, товарищ Коба.

– Начнем по порядку, – сказал Коба. – Первое, что мы должны понимать – это то, что мы живем в государстве с полуразложившимся военно-феодальным строем, поверх которого, как бурьян на пепелище, уже пророс дикий капитализм. Капиталисты или, говоря проще, хозяева в Российской империи не имеют сейчас никакой политической власти, но очень хотят ее получить, используя в том числе и рабочее движение. Все буржуазные революции в Европе делал народ, а пользовались их плодами капиталисты. При этом классовая роль государства и подавление верхами народа абсолютно не изменялись, просто роль господствующего класса переходила от дворянства к буржуазии. Это вам понятно? Кто-нибудь хочет, чтобы хозяева могли составлять и принимать выгодные им законы?

– Упаси боже! – замахал руками Варнашев и испуганно оглянулся, добавив уже вполголоса: – Нам и того, что есть, хватает.

– Тогда, – сказал Коба, – мы не должны предъявлять правительству и императору такие требования, которые пошли бы на пользу капиталистам и были бы бесполезны для рабочих. Согласны?

– Согласны, – кивнул Карелин. И все остальные тоже кивками подтвердили, что они не имеют никакого желания таскать для хозяев каштаны из огня.

– Значит, – сказал Коба, – требование созыва какого-то там народного представительства в виде Учредительного собрания, Государственной думы или Парламента, должно быть нами снято до тех пор, пока мы не станем настолько сильными и влиятельными, чтобы суметь честно победить на выборах, проведенных в условиях всеобщего равного и тайного голосования. В противном случае все решат деньги хозяев, которые сумеют протащить в это народное представительство своих верных слуг. Об этом говорит опыт европейских стран, где парламенты имеются почти повсеместно, но рабочие вынуждены бороться за свои права.

Карелин переглянулся со своими товарищами, подумал и сказал:

– И с этим мы тоже согласны. Все эти парламенты – не более чем буржуазные штучки.

– К этому вопросу мы вернемся чуть позже, – сказал Коба, – это может случиться лишь тогда, когда ячейки нашего собрания будут на каждом заводе, каждой фабрике и в каждой мастерской, а нашу газету будут читать по всей России.

А сейчас поговорим о делах реальных и злободневных. После обращения к императору необходима вступительная часть. Надо сказать о том, что бесправие рабочих – есть главная причина их угнетения хозяевами, и о том, что так дальше продолжаться не может. Бесправие трудящихся становится тормозом развития России. Надо написать, что за рабочими, как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права – даже права говорить, думать, собираться, обсуждать свои нужды и принимать меры к улучшению своего положения. Надо не забыть упомянуть о репрессиях в отношении людей, выступавших на защиту интересов рабочего класса. Только писать об этом надо коротко и ясно, чтобы тот, кто будет все это читать, не утомился, пробираясь через перлы словоблудия.

– Очень хорошо, – кивнул Карелин, – вот вы, товарищ Коба, и напишете, а мы потом утвердим.

– Товарищ Коба, – спросил вдруг Васильев, – а почему так разложился государственный строй в России?

– Причин много, – ответил Коба, – и одна из главных – вырождение дворянства как господствующего класса. Именно дворянство, которое долгое время было опорой государства, через сто с лишним лет после принятия Закона о вольности дворянства, из служилого сословия превратилось в сборище паразитов, которые лишь потребляли, ничего не производя взамен.

Новую опору для государства император Михаил видит в тех, кто трудится на благо России. В числе их – рабочие, крестьяне, инженеры и техники и честно выполняющие свой долг чиновники и офицеры. При этом надо понимать и то, что из двух главных классов, создающих все богатства страны, рабочие – самые сознательные и сплоченные, а крестьяне – самые многочисленные, нищие и забитые. Поэтому строительство опорного класса решено начать с рабочих. При этом не стоит забывать, что без значительного улучшения материального положения крестьян они не смогут покупать выпускаемые в России товары, а значит, и положение рабочих тоже не удастся значительно улучшить.

– Это понятно, – сказал Васильев, – но скажите, Коба – при чем тут чиновники и офицеры?

– А при том, – ответил Коба, – что чиновники младших классов и обер-офицеры, без которых вообще невозможно существование государства, получают оклад меньше месячного заработка квалифицированного рабочего-металлиста, и не каждый день едят досыта. Отсюда среди них и рождается мздоимство и казнокрадство. Буржуазия платит им деньги, а они за это выполняют ее волю, что, конечно, не исключает стремление капиталистов к непосредственной политической власти. Работая не на государство, а на класс хозяев, эти самые чиновники и создают то самое «чиновничье засилье», на которое вы собирались пожаловаться императору.

Тут надо менять многое. И мы в этом тоже поучаствуем, но не напрямую, а через бесцензурную рабочую печать, разоблачая их темные делишки. Поверьте мне, в России есть люди, которые с интересом прочтут такие статьи и примут соответствующие меры. Поэтому аморфное требование борьбы с чиновничьим засильем я бы поменял на просьбу навести порядок в государственном управлении и освободить чиновников от денежного влияния хозяев, заставив их выполнять свой служебный долг.

– Возможно, вы и правы, товарищ Коба, – немного подумав, сказал Карелин, – и сами по себе чиновники не испытывают к рабочим злых чувств. Думаю, что так мы и запишем, добавив эти слова к вступительной части.

– Теперь, – сказал Коба, разворачивая на столе лист бумаги, – давайте перейдем к рассмотрению непосредственных требований, то есть вашей «программы пяти».

Товарищ Варнашев, вы при обсуждении будете у нас секретарем. Вот, возьмите бумагу и карандаш и записывайте нашу измененную программу.

В первом параграфе, именуемом «Меры против невежества и бесправия русского народа», у вас сперва идут требования буржуазных свобод: свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, свобода печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии. Но при этом надо понимать и то, что, к примеру, свобода и неприкосновенность одной личности заканчивается там, где начинаются свобода и неприкосновенность другой личности. И интересы общества в целом, свобода слова и свобода печати, не должны превращаться в свободу лжи и клеветы. Свобода собраний не должна оборачиваться произволом толпы, а свобода совести в делах религии не должна становиться свободой для разных сект изуверов и извращенцев. Как учит диалектика, у каждой свободы есть обратная сторона, и капитал, используя свой денежный ресурс, может обратить добро в его противоположность.

Поэтому требовать надо не декларации самих этих свобод, а издания законов прямого действия соответствующей тематики, не допускающих произвольного толкования. Вместе с равенством всех без исключения перед законом и ответственностью власти перед законом это и создаст требуемую вами гарантию законности управления.

– Разумно, – сказал Карелин, – я «за».

Кузин и Варнашев кивнули, а Васильев, все более красневший после слов Кобы – ибо строки про либеральные ценности в программу были вписаны лично им, – неожиданно прокашлялся и спросил:

– А как быть с возвращением всех пострадавших за убеждения?

– А убеждения – они ведь бывают разные, – ответил Коба, – с иными убежденными ни вы, ни я и рядом не встанем. Надо понимать, что выдвигать можно только такие требования, которые принесут пользу для рабочего движения и могут быть исполнены государством без ущерба для своей безопасности. Кроме борцов за права рабочего класса, убежденными в своей правоте являются националисты всех мастей и самые отъявленные террористы. Требование их освобождения является как нарушением моего соглашения с императором, так и противоречит политике партии большевиков, провозгласившей пролетарский интернационализм и отказ от террора.

– Тут, Иван Васильевич, действительно, как-то помягче надо, – сказал Карелин, – и амнистия должна быть только для тех, кто боролся за права рабочих и не совершал насильственных преступлений.

– Если возражений нет, то так и запишем, – сказал Коба и после паузы, подтвердившей отсутствие возражений, продолжил: – К требованию общего и обязательного народного образования за государственный счет необходимо добавить и требование всеобщего доступного бесплатного государственного медицинского обеспечения. Вопрос о создании Министерства здравоохранения муссируется вот уже двадцать лет, а воз и ныне там. На этом с параграфом первым всё. Возражения есть?

– Нет, – сказал Варнашев, – возражений нет. Это хорошо, что вы, товарищ Коба, вспомнили про медицину. У нас это как-то из головы вылетело. Если что случится со здоровьем, то на докторов денег не напасешься.

– Параграф второй, – сказал Коба, – «Меры против нищеты народа». Ну, тут я не совсем согласен с пунктом, где говорится об отмене косвенных налогов. Это требование целиком и полностью в интересах буржуазии. При капитализме товар в лавке продается ровно за ту цену, какую может уплатить покупатель. Если завтра отменят все акцизы и сборы, то цены в лавках не снизятся ни на копейку. Просто капиталисты станут еще богаче, а государство еще беднее. Вместо этого для снижения цен необходимо требовать разрешения на развитие рабочей потребительской кооперации с целью составить конкуренцию лавочникам. А также добиваться запрета фабричных лавок и выдачи зарплаты расписками.

– Я «за», – сказал Карелин, – от кооперативной лавки и отмены расписок пользы будет, действительно, куда больше, чем от отмены этих самых косвенных налогов. Причем облагают ими, как я слышал, в основном дорогие вещи, рабочим совершенно ненужные, да еще водка, которая им прямо вредна.

– Что касается требования введения прямого прогрессивного подоходного налога, – продолжил Коба, – то есть сомнения, что надо требовать именно прогрессивный налог. По опыту тех стран Европы и Америки, где такой налог уже введен, известно, что капиталисты всеми силами уклоняются от его уплаты, нанимая для этого умных и хорошо знающих законы адвокатов. Они так насобачились защищать интересы своих богатых клиентов в суде, что зачастую выходит так, что миллионер платит налогов меньше своего секретаря. Необходим единый плоский подоходный налог в десять или пятнадцать процентов, при котором богатые будут платить в казну, если учесть разницу в доходах, намного больше бедных.

– Товарищ Коба, – удивленно спросил Карелин, – а где вы нахватались всей этой премудрости? Я о таком никогда и не слышал?

– В «Новой Голландии», – с улыбкой ответил Коба, – там еще не того нахватаешься. У ее обитателей богатая библиотека, ну а кроме того, там встречаются весьма разносторонне образованные люди, как среди персонала, так и среди спецконтингента. Главное – не теряться. Хотите, товарищ Карелин, я устрою вам там пансион на пару недель с целью повышения образования? Научитесь очень многому.

Карелина на мгновение прошиб холодный пот. Из-под личины немногословного и, казалось, мешковатого кавказца на мгновение выглянул вождь и опытный политический боец. Это не завораживающий, как античная сирена, своими гипнотическими речами отец Георгий Гапон, за словами которого часто ощущалась пустота. Тут все наоборот. Видимость самая скромная, речи не завораживают, а убеждают фактами. Но произносит их лидер, который неколебимо верит в то, что делает.

– Товарищ Коба, – сказал Карелин, промокнув платком взмокший лоб, – я готов поверить вам на слово. Если вы изучили вопрос и считаете, что единый для всех налог с одним и тем же процентом будет лучше прогрессивного, то так тому и быть.

– Очень хорошо, – сказал Коба. – А вообще, когда улягутся организационные хлопоты, я попрошу полковника Нину Викторовну Антонову прочесть перед нашими рабочими несколько лекций о государственном устройстве стран Европы и САСШ. Это в том смысле, чтобы наши рабочие понимали – чего нам не надо. Она умеет рассказывать сложные вещи удивительно простым языком, и вы еще увидите, как к нам в Собрание будут прибегать студенты Петербургского университета. От своих профессоров они никогда такого не услышат.

А сейчас давайте вернемся к нашим баранам. Следует также упомянуть, что налоги для крестьянства следует заменить единым налогом, выплачиваемым в натуральной форме зерном с десятины пахотной земли. У большинства наших крестьян живых денег на руках обычно не бывает, чем и пользуются спекулянты, сбивая цены на пшеницу в период выплаты налогов. Отходные промыслы должны облагаться налогом в обычном порядке в момент получения оплаты.

– Согласен, – сказал Васильев, сам родившийся в бедной крестьянской семье, – хоть немного, а мужику дышать будет легче.

– Давайте дальше, – сказал Коба, – против дешевого кредита и постепенной передачи земли народу я ничего не имею. Но при этом считаю, что этот параграф надо дополнить пунктами требований: принять меры по развитию рабочих и сельскохозяйственных производящих артелей и развитию сельскохозяйственной потребительской и сбытовой кооперации, а также требование организации государственных пунктов проката лошадей и сельскохозяйственных машин. На этом со вторым параграфом всё. Возражения есть?

– Пока нет, товарищ Коба, – ответил Карелин, – пока все хорошо, я бы даже сказал, так как и должно быть.

– Если честно, – вздохнул Коба, – то все эти пункты по второму параграфу для улучшения благосостояния крестьян будут делаться и без нас. Но в политическом смысле нам потом будет полезно оказаться первыми – кто сказал об этом вслух. Крестьянство – это наш резерв на будущее.

Карелин переглянулся с Кузиным и кивнул. Кто бы ни подсунул им Кобу в качестве руководителя, товарищ оказался совсем непростым.

– Переходим к третьему параграфу нашей программы, – сказал Коба, – «Меры против гнета капитала над трудом». Первый пункт я бы оставил без изменений. Закон об охране труда просто необходим. А так как производственно-потребительская кооперация у нас ушла в параграф номер два, поэтому речь пойдет только о свободе профессиональных союзов.

Тут опять же, как со «свободами» в первом параграфе. Требуется закон, который установил бы рамки для таких союзов, правила их повседневной деятельности, создания и условия роспуска. В противном случае могут быть созданы такие профсоюзы, которые одни капиталисты за деньги смогут использовать в конкурентной борьбе против других. А нам это надо? Такая деятельность может подорвать экономику государства и дискредитировать все рабочее движение в целом. Все профсоюзы должны примерно соответствовать тем правилам, которым соответствует наше Собрание. Туда же, в закон о профсоюзах, я предлагаю включить правила и законные поводы для проведения забастовок и других форм борьбы труда с беззаконием капитала. Согласны?

– Вы хотите поставить абсолютно все рабочее движение под контроль? – спросил Карелин.

– В общем, да, – ответил Коба, – в выигрыше должны остаться рабочие и государство, которое уменьшит социальную напряженность. А капитал должен быть поставлен в такие рамки, когда он просто вынужден будет вести себя цивилизованно, даже без применения таких крайних мер, как забастовка. Я не рассчитываю на монополию нашего Собрания в профсоюзном движении. Но за то время, которое пройдет с сего дня и до вступления в силу закона о профсоюзах, мы, оставаясь единственным подобным объединением, должны укрепить свои ряды и суметь в дальнейшем быть лидером рабочего движения.

– Тогда мы согласны, – кивнул Карелин, – интересно будет посмотреть на то, что у вас получится и получится ли вообще. Но задумано с размахом. Продолжайте, товарищ Коба.

Коба глянул в лежащий перед ним лист бумаги, немного помолчал и сказал:

– Требования восьмичасового рабочего дня, нормирования сверхурочных, запрета штрафов и создания тарифной сетки, предусматривающей нормальную оплату труда, я бы предложил прописать отдельными законами, которые вместе с законом об охране труда должны войти в особый Кодекс законов о труде. А за исполнением этого кодекса пусть следит специальное ведомство – Министерство труда и социальной политики.

– Еще куча чиновников на нашу голову, – вздохнул Васильев, – мало нам фабричной инспекции.

– Да, товарищ Коба, – подтвердил Карелин, – объясните – зачем нам нужно это Министерство труда?

Коба усмехнулся.

– А если я скажу вам о том, что министром труда будет назначен товарищ Владимир Ульянов-Ленин, и что весь штат министерства будет подобран из людей соответствующих политических убеждений? Подобное предложение уже сделано и предварительное согласие получено.

Члены правления Собрания ошарашенно переглянулись. Один лишь Карелин, уже успевший немного привыкнуть к поведению нового руководителя Собрания, внешне сохранил спокойствие.

– Без этого, – пояснил Коба, – весь наш третий параграф остался бы сплошной филькиной грамотой. Можно придумать какие угодно законы, но если нет облеченных властью людей, заинтересованных в их исполнении, то они так и останутся только на бумаге.

– Согласен, – сказал Карелин, заглядывая в записи к Варнашеву, – пусть будет Министерство труда. Так сказать, до кучи. И так мы тут сегодня наворотили такого, что просто читать страшно.

– Глаза боятся, руки делают, – усмехнулся Коба. – Продолжим. Последним пунктом третьего параграфа нашей программы является требование принятия закона об обязательном государственном страховании рабочих. Тут в принципе все верно. В заключение следует добавить, что весь Кодекс законов о труде должен разрабатываться в тесном взаимодействии с представителями рабочих организаций, то есть нас с вами. Возражения будут, товарищи?

– Да нет, – ответил Карелин, – какие уж тут возражения.

– Теперь, – сказал Коба, забирая у Варнашева бумагу с текстом программы и пряча ее в карман, – перейдем к последнему вопросу – организационному. Завтра я размножу наше обращение к императору и принесу сюда несколько десятков экземпляров. За завтрашний и послезавтрашний вечер под этим обращением нам необходимо будет собрать как можно больше подписей рабочих. Ответственный – товарищ Карелин.

– Сделаем, – кивнул Карелин.

– Далее, – сказал Коба, – нам надо будет определиться с порядком организации движения колонн. Необходимо отобрать несколько десятков молодых и крепких парней из рабочих, которые во время шествия будут следить за порядком в своих колоннах и выявлять проникших к нам провокаторов. Назовем их народными дружинниками. Отличительный знак – красная повязка на рукаве. Ответственный по созданию народных дружин – товарищ Кузин. В том, что провокаторы будут, надеюсь, никто не сомневается?

– Провокаторы будут, – вздохнул Варнашев, – куда ж от них денешься. Ты их в дверь – они в окно лезут. Начнут с ходу агитировать за вооруженное восстание и свержение самодержавия.

– Надо будет предупредить людей, – сказал Коба, обращаясь к Кузину, – что в этот раз провокаторы могут быть вооружены. И не только железными прутьями, но и револьверами. Так что пусть все будут бдительны, и в случае чего поднимают тревогу, если кто-то начнет бузу. А теперь давайте определимся с маршрутами движения колонн. Я ваш город знаю плохо, а потому буду просто слушать – что и как.

– Двигаться будем несколькими колоннами, – сказал Карелин. – Первая – это рабочие с Ижорского завода, выйдут из Колпина. По Шлиссельбургскому тракту они дойдут до Лавры, а потом пойдут по Невскому до Дворцовой площади. По дороге к ним присоединятся те рабочие, место сбора которых будет на Ново-Прогонном переулке.

Еще одна колонна соберется на Петергофском шоссе. От Нарвской заставы колонна двинется по Нарвскому проспекту в сторону моста через Обводный канал, и по Старо-Петергофскому проспекту к Большому Калинкину мосту. Оттуда по Екатерининской набережной до Невского. Ну, а далее – на Дворцовую площадь.

На Выборгской стороне люди будут собираться в Геслеровском переулке. Оттуда колонна пройдет по Каменноостровскому проспекту к Троицкому мосту. Перейдя через него, они пойдут по Миллионной к Зимнему.

На Васильевском острове сбор назначим на Четвертой линии. Оттуда через Николаевский мост все переправятся через Неву, и по набережной – к Зимнему дворцу.

– Вот вроде бы и всё, товарищи, – сказал Карелин, подводя итог несколько затянувшемуся собранию. – На бумаге у нас все получилось гладко. Посмотрим, как все будет в жизни…

12 мая (29 апреля) 1904 года, 10:05.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека

Министр внутренних дел Плеве и петербургский градоначальник Фуллон были вызваны к императору Михаилу II к десяти часам утра. Эти высшие чиновники Российской империи, носящие немецкие фамилии, несмотря на это, были мало похожи друг на друга. Иван Александрович Фуллон, по происхождению из остзейских немцев, православный, в настоящее время петербургский градоначальник, был по характеру тих, миролюбив, незлобив и занимал во всем примирительную позицию. Вячеслав Константинович Плеве, обрусевший немец, сын учительницы и калужского дворянина, министр внутренних дел, был строг, пунктуален, любил во всем порядок и строго его добивался от своих подчиненных.

– Доброе утро, господа, – поприветствовал их император. – Присаживайтесь. Иван Александрович, вы принесли с собой то, о чем я вас просил?

– Да, ваше императорское величество, принес, – петербургский градоначальник раскрыл кожаный бювар, достал из него лист бумаги.

– Очень хорошо, Иван Александрович, – ответил император, бегло просмотрев переданный ему документ.

Какое-то время Михаил сидел молча. Молчали и вызванные им Плеве с Фуллоном, ожидая, что им скажет самодержец.

– Господа, – наконец заговорил император, – я позвал вас для того, чтобы объявить вам свое решение о Собрании русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга. Для начала я должен вам сообщить то, что вчера руководство этим Собранием перешло от священника Георгия Гапона к человеку, которому я полностью доверяю. А посему вам необходимо предпринять определенные действия.

Оба сановника насторожились. Император не так давно на своей необычной, как это теперь стало модным говорить – «пресс-конференции», уже обозначил основные направления внутренней политики империи. Теперь, похоже, он решил поставить задачи перед теми, кому по должности было положено претворять в жизнь волю монарха. Из всего сказанного Плеве, в свое время стоявший у истоков Зубатовского общества, насторожил тот факт, что у молодого императора откуда-то появился свой человек в этом Собрании. Неужели государь ведет какую-то свою игру, и он снова вызвал из небытия Зубатова – креатуру ненавистного Плеве премьера Витте.

А добрейшего Ивана Александровича Фуллона волновало другое.

– Помилуйте, ваше императорское величество, – сказал он, – а как же отец Георгий Аполлонович Гапон? Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– А отец Гапон, – сардонически усмехнулся император, – неожиданно почувствовал страстное желание начать миссионерскую деятельность и с нашего разрешения отправился в Маньчжурию, дабы приобщать там к православию тамошних язычников. Мы не стали переубеждать пастыря и пожелали ему успехов в этом богоугодном деле.

Плеве и Фуллон переглянулись. Они не ожидали такого хитроумного решения императора. Но возразить или усомниться в нем никто из них не решился. Проповедь христианских ценностей среди язычников – святое дело, и его можно только приветствовать.

А Михаил, продолжая улыбаться, продолжил:

– Уважаемый Иван Александрович, нам с вами надо лишь молить Господа нашего, Иисуса Христа, чтобы отец Георгий с достоинством нес крест, который он взвалил на свои рамена, – тут император перекрестился, и оба стоящих перед ним сановника тоже осенили себя крестным знамением.

– Мы надеемся, – сказал Михаил, – что успехи на ниве миссионерства дадут отцу Гапону возможность заполучить ту известность и общественное признание, которого он так жаждал. А если его лукавый снова возбудит в нем смертный грех гордыни, то наместник Алексеев, человек весьма суровый, сумеет обуздать обуревающие отца Гапона страсти. Да и остров Сахалин с его знаменитой каторгой там совсем рядом.

– Кстати, Иван Александрович, – Михаил обратился к градоначальнику Фуллону, – в самое ближайшее время в Санкт-Петербург прибудут соотечественники моей супруги, императрицы Марии Владимировны. Я хочу поручить вам найти подходящее место где-нибудь неподалеку от Зимнего дворца, для организации там японского ресторана. Помимо приема экзотической для русского человека пищи, в нем можно будет послушать игру на японских струнных инструментах, посмотреть на представления театра кабуки и но, полюбоваться на знаменитую «чайную церемонию». Как вы знаете, Православие, являющееся основой русской культуры, в Японии было недавно уравнено в правах с коренной религией японцев Синто. Теперь, с нашей стороны, необходима ответная любезность, хотя бы в области их культуры. Это политический момент, поскольку на Востоке такие вещи понимают тонко.

– Ваше величество, – ответил градоначальник Фуллон, – я подберу несколько мест в центре Петербурга, а вы с вашей царственной супругой сможете выбрать из них самое подходящее.

– Пусть будет так, – сказал император, доставая из кармана подаренную адмиралом Ларионовым многоцветную шариковую ручку и снова придвигая к себе устав Собрания. – Теперь, господа, давайте вернемся к главному делу, ради которого я вас к себе вызвал. Сейчас мы внесем в устав этого Собрания соответствующие поправки.

Первое: название Собрания теперь будет звучать так: «Всероссийское Собрание фабрично-заводских рабочих и технических служащих». Соответственно, из устава надо вычеркнуть упоминание о непременном русском происхождении членов Собрания и их обязательном христианском вероисповедании. Все подданные Российской империи равны, несмотря на их происхождение и вероисповедание. Ведь одних только народностей у нас проживает около двухсот, и исповедуют они все четыре мировые религии, плюс множество различных вариантов язычества. При этом пункты о «разумном и трезвом времяпровождении» и «просвещении на началах русского национального самосознания» остаются неизменными.

Второе: Надо добавить в устав право учреждения Собранием всероссийской бесцензурной рабочей газеты, право учреждения Всероссийского закупочно-потребительского кооператива для поставки товара в потребительские лавки, и право организации при каждом отделении Собрания вечерней школы для повышения образовательного уровня рабочих.

Третье: Вычеркиваем из Устава слова о том, что «Руководителем собрания может быть только интеллигентное лицо светского или духовного звания». Интеллигентность – еще не признак ума, а ограничение в происхождении не позволит достойному человеку занять достойное для него место.

Четвертое: Как я уже говорил, вместо отца Георгия Гапона руководить Собранием теперь будет Иосиф Виссарионович Джугашвили, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмого года рождения, уроженец города Гори Тифлисской губернии, православный. В свое время он закончил Горийское духовное училище и четыре курса Тифлисской семинарии. Правление Собрания уже проголосовало за этого человека двумя голосами «за» при двух «воздержавшихся». На этом с уставом всё!

По мере того как император говорил, чиркая ручкой по листу бумаги, градоначальник Фуллон бледнел, не понимая, что происходит, а министр внутренних дел Плеве глубоко задумался, очевидно, размышляя над тем, что собственно хочет новый император. После того как Михаил закончил, он еще немного помолчал, а потом решил высказать свое мнение.

– Ваше императорское величество, – сказал он спокойно, встав с кресла, – мне кажется, что это слишком рискованное решение. Не вызовут ли все изменения в работе Собрания волнения среди рабочих, даже революцию?

– Присядьте, Вячеслав Константинович! – мягко сказал император. – Я понимаю ваше беспокойство, но не разделяю ваши опасения. Надо сделать все, чтобы нарастающее недовольство народа не закончилось революцией. Даже не революцией, а бунтом, «бессмысленным и беспощадным».

Восемьдесят процентов наших подданных живут в сельской местности натуральным хозяйством под постоянной угрозой голода. В городах обстановка не намного лучше. Хозяева предприятий выжимают из рабочих последние соки для увеличения своей прибыли, прибегая порой к самым разным противозаконным действиям. Тут и штрафы, тут и неоплачиваемые сверхурочные, тут и выдача зарплаты расписками, которые рабочие могут отоварить только в фабричной лавке, приобретая гнилье по завышенным ценам. В результате – нищета одних и вызывающее, провоцирующее недовольство низших слоев общества, богатство других.

Вы знаете, что, по сведениям военного ведомства, более половины рекрутов приходится в начале службы дополнительно откармливать, так как они имеют недостаточный вес и не могут считаться годными к службе. А каждый третий из них впервые попробовал мясо, только надев солдатскую шинель. Как следствие всего этого, мы имеем крайне неразвитую легкую промышленность, для которой просто нет базы в виде платежеспособного спроса.

Одновременно огромные суммы утекают из Российской империи за рубеж, так как наши доморощенные нувориши предпочитают хранить деньги в немецких, французских и английских банках, а часть предприятий так и вовсе напрямую принадлежат иностранцам, и они не оставляют здесь ни копейки из заработанной прибыли.

Ведь почему мой покойный брат, император Николай Второй, набрал столько французских кредитов? Да потому, что, не задерживаясь в империи, золото тем или иным путем очень быстро возвращалось обратно за границу. Мало того что такое положение грозит перманентным бунтом, так оно еще душит отечественную промышленность, что смертельно опасно в условиях нарастающей конкуренции между мировыми державами.

Да, нам удалось заключить союз с Германией. Но этот союз просуществует ровно до того момента, как немцы обнаружат нашу слабость и решат, что Россия легко может стать их следующей добычей.

А положение дел с управлением в Империи? До тех пор пока единственным источником информации о происходящем на местах останутся губернаторы, высшее руководство будет находиться в плену иллюзий и принимать из-за этого неверные решения.

А на местах у нас казнокрадство, мздоимство, полный правовой нигилизм и тотальная безнаказанность чиновного ворья. Прокладка одной версты железной дороги обходится вдвое дороже, чем такая же верста в Германии, и вполовину дороже, чем во Франции.

Да что там далеко ходить, Мы тут недавно получили с датской верфи «Бурмайстер ог Вайн» дефектную ведомость по случаю ремонта нашего нового броненосца «Ослябя». Это том толщиной с «Войну и мир» господина Толстого. При сем большая часть дефектов постройки объясняется либо применением некачественных материалов, либо небрежностью выполненных работ. Потому и строим мы корабли по пять-семь лет, вместо полутора-двух. И влетают нам они в копеечку, потому что нет управы на чиновных воров и их сообщников из числа фабрикантов и финансистов.

Знаете, как это называется? …Нет? Так я вам сейчас скажу! Это настоящие «авгиевы конюшни», в которых дерьмо стало копиться с незапамятных времен. И если это продолжится и во время моего правления, то, в конце концов, когда масса нечистот достигнет критической отметки, придут пылкие товарищи без царя в голове и, пользуясь народным негодованием, начнут чистить Россию по методу Геракла.

Но в отличие от них, которым хочется, чтобы в России не было богатых, нам всем очень хотелось бы, чтобы в России не было бедных. У меня нет желания править нищими, и я приложу все усилия, чтобы изменить сложившееся положение вещей, желательно не пролив при этом ни капли крови. Благо капиталистов – это еще не благо для государства! Вам понятны мои мысли, Вячеслав Константинович?

Плеве молчал, собираясь с мыслями. В Готической библиотеке повисла томительная тишина.

– Ваше императорское величество, – наконец произнес Плеве, – возможно, вы и правы. Но человек, которого вы выбрали для этой работы… Как можно довериться этому революционеру и злодею?

– Успокойтесь, Вячеслав Константинович, – сказал Михаил, – должен вам сказать, что Иосиф Джугашвили ни разу не нарушил ни одного соглашения. К тому же у меня есть в отношении него информация, которой располагаю только я. И, как самодержец, я беру на себя ответственность за это назначение.

– Я не сомневаюсь в вашем праве принимать любые решения, ваше императорское величество, – кивнул Плеве, – и я молю Бога, чтобы он поддержал все ваши начинания.

– Хорошо, – сказал император, – я понимаю ваше беспокойство и рад, что вы так озабочены судьбой нашей державы. Хочу только добавить, что, следуя политике разделения полномочий, всю политику, борьбу со шпионажем, а также надзорные функции мы у вашего ведомства в ближайшее время заберем. Террористами и шпионами будет теперь заниматься исключительно ГУГБ, а за исполнением законов следить Министерство юстиции. Решения же по представлениям Министерства юстиции будет принимать Верховный суд, а МВД должно будет сосредоточиться на поддержании общественного порядка и на беспощадной борьбе с уголовной преступностью. А то у нас с эти делом не все обстоит благополучно. Это тоже очень важный участок работы, и мы рассчитываем на ваш большой опыт и вашу трудоспособность.

В первую очередь я прошу вас обратить внимание на полное уничтожение организованной преступности. Банды никому в России не нужны, к тому же они очень часто действуют заодно с террористами. Если вдруг в каком-то деле обнаружится политический или шпионский след, то создавайте вместе с ГУГБ совместные следственные группы. Ну как, Вячеслав Константинович, вы возьметесь руководить обновленным МВД, или необходимо подыскать вам замену?

– Возьмусь, ваше императорское величество, – после минутного раздумья ответил Плеве, несколько раздосадованный урезанием части своих полномочий.

– Ну, вот и хорошо, – сказал император. – Теперь давайте перейдем к последнему вопросу. Послезавтра, вечером в субботу первого мая, в Санкт-Петербурге пройдет организованная Собранием первомайская демонстрация. Рабочие понесут к Зимнему дворцу прошение на мое имя, в котором они изложат свои просьбы и сообщат о нуждах трудящихся.

Успокойтесь, господа – содержание этого прошения было заранее согласовано мной с господином Джугашвили. В политическом смысле сейчас будет крайне полезно встряхнуть наше сонное болото и показать единство государя-императора с народом. Думаю, что наши «либералы», так радеющие о нуждах простого народа, переполошатся и станут оплевывать как лично господина Джугашвили, так и все легальное рабочее движение в целом. Но о них разговор будет отдельный.

Плеве, не любивший либералов не менее, чем революционеров, одобрительно посмотрел на императора Михаила и кивнул.

– А вы придумали отличный ход, ваше императорское величество, – сказал он, – мне кажется, что эта идея принесет немалую пользу…

– Иван Александрович, – сказал Михаил, – теперь задание для вас.

– Я слушаю вас, ваше императорское величество, – встрепенулся Фуллон.

Михаил заглянул в лежавший перед ним листок и сказал:

– Сегодня вечером я попрошу вас быть в Выборгском отделении Собрания, на Оренбургской улице, в доме 23, и познакомиться там с господином Джугашвили. Он и члены правления Собрания поставят вас в известность о том, когда, из каких мест и какими путями пойдут к Зимнему дворцу рабочие. По пути их движения будет необходимо перекрыть движение всего транспорта и обеспечить безопасность, выставив двойной, а если надо, то и тройной наряд городовых. Полиция не должна ни во что вмешиваться до того момента, когда ситуация выйдет из-под контроля. Но будем надеяться, что этого не произойдет.

Порядок внутри колонн будут обеспечивать невооруженные народные дружинники Собрания. Их отличительный знак – красная повязка на рукаве. С господином Джугашвили заранее обговорено, что всех пьяных, буйных, а также партийных агитаторов и провокаторов они будут сами задерживать, обезвреживать и передавать в руки полиции. Вмешиваться полицейским следует лишь тогда, когда террористы попытаются применить оружие.

На этом всё, господа. Если у вас больше нет вопросов, то до свидания.

12 мая (29 апреля) 1904 года, 20:35.

Санкт-Петербург, улица Оренбургская, дом 23, чайная-клуб Выборгского отделения Собрания фабрично-заводских рабочих

Когда экипаж градоначальника подъехал к дому номер двадцать три по Оренбургской улице, перед дверьми чайной-клуба Собрания фабрично-заводских рабочих было довольно многолюдно. Многие рабочие пришли в Собрание с семьями и теперь стояли кучками на тротуаре, о чем-то между собой степенно беседуя.

Подъезжая к чайной-клубу, градоначальник из окна кареты наблюдал, как группами и поодиночке рабочие идут в направлении Выборгского отделения Собрания. Фуллон заметил, что внутри здания что-то происходило, и люди на улице не спешили туда входить. У дверей чайной-клуба словно часовые на посту стояли двое здоровенных детин с пудовыми кулаками молотобойцев. Рукава их пиджаков были украшены красными повязками дружинников. Еще несколько молодых крепких парней с такими же повязками, дымя папиросами, оживленно беседовали чуть поодаль. Среди этой компании почти не выделялись двое гладко выбритых и коротко стриженных молодых людей, одетых в такие же, как и у всех, пиджаки и картузы.

«Да, у них тут все неплохо организовано», – подумал градоначальник, ожидая, когда карета остановится, и сидевший рядом с кучером лакей слезет с козел и откроет дверцу кареты.

Градоначальник не знал, что буквально за четверть часа до его приезда вооруженная железными прутьями группа эсеровских агитаторов пыталась прорваться в Собрание. Но, к своему величайшему изумлению, налетчики неожиданно натолкнулись на заслон дружинников, были обезоружены и жестоко избиты. При этом предводителю агитаторов было обещано, что если он появится тут еще раз, то отобранный у него железный прут ему засунут в одно интересное место по самые гланды. Такой афронт эсеровские боевики получили потому, что среди защитников клуба-чайной находились двое спецназовцев из отряда штабс-капитана Бесоева. А это вам не городовые с «селедками» и свистками.

Коба, всерьез восприняв предупреждение Варнашева насчет вооруженных агитаторов, попросил своего друга Николая подкрепить его неопытных дружинников настоящими профессионалами мордобоя. И вот теперь молодые рабочие расспрашивали своих новых знакомых, представленных им как товарищ Сергей и товарищ Алексей, где можно научиться так драться и сколько времени займет учеба.

Старшие товарищи поглядывали на молодежь снисходительно. Но и их впечатлило то, как двое невзрачных с виду парней меньше чем за минуту обезоружили пятерых эсеровских боевиков и уложили их мордой на грязную булыжную мостовую. И все это действуя фактически вполсилы, несмотря на наличие у противника кастетов и железных прутьев.

Быть теперь при Собрании не только кружкам и хорам, но и секции рукопашного боя, в которой рабочих дружинников будут учить пользоваться таким оружием, которое всегда при себе, да и конфисковать невозможно.

Но вернемся к господину градоначальнику, который выбрался из кареты на грешную землю. Следом за ним выскочил худой и юркий как угорь секретарь, сжимавший в руках большой портфель.

При виде большого начальства разговоры среди рабочих стихли, и они неуверенно стянули с голов картузы. Дружинники у дверей, как люди, по всей видимости, уже отслужившие в армии, напротив, при виде генеральской шинели с красной подкладкой вытянулись во фрунт. Наступила тишина.

При виде такой реакции на свое появление до того немного напряженный Фуллон расслабился и успокоился.

– Здравствуйте, господа рабочие, – с отеческой улыбкой сказал он. – Мне нужен ваш руководитель, господин Джугашвили.

– И вам здравствовать, ваше высокопревосходительство, – ответил один из стоявших у двери дружинников, одновременно жестом подзывая к себе рыжего вихрастого паренька лет шестнадцати.

– Митроха, – сказал он, – проводи господина градоначальника к товарищу Кобе.

Следом за Фуллоном в открытую дверь шустро юркнул секретарь, да так ловко проскочил, стервец, что и захочешь, а не ухватишь.

В помещении чайной было многолюдно, столы сдвинуты в сторону, а на освободившейся части помещения толпилось человек сорок рабочих. Невысокий, рябой, рыжеватый человек кавказской наружности, стоящий на небольшом возвышении, похоже, только что закончил читать им какой-то документ и спросил присутствующих:

– Согласны ли вы с этим?

– Да, согласны, – почти единогласно отозвался народ.

– Тогда, товарищи, – сказал стоящий на возвышении человек, – прошу вас поставить под нашим прошением свои подписи.

Градоначальник догадался, что это и был тот самый Джугашвили-Коба. Рядом с ним Фуллон заметил и знакомых уже ему рабочих, членов правления: Карелина, Васильева и Кузина. Варнашев, как секретарь Собрания, сидел чуть поодаль за столом, и именно к нему по одному стали подходить рабочие. Он записывал их фамилии и давал подписаться, ну, или поставить крест, кто был неграмотный.

Пока Митроха ужом ввинтился в плотную людскую массу, пока что-то шептал на ухо товарищу Кобе, Фуллон с некоторым удивлением и отчасти с удовольствием понял, насколько серьезно относятся рабочие к этому действу. Не было слышно никаких посторонних разговоров, рабочие по одному молча подходили к столу секретаря, тихо называли свою фамилию, имя, завод, на котором работали, подписывались или ставили крест и так же молча отходили в другой угол помещения.

Скользнув взглядом по стенам чайной, в которой он уже не раз бывал, градоначальник вдруг с удивлением увидел большой портрет императора Михаила II, висящий на видном месте, словно в казенном присутствии. Но только там таких портретов не увидишь – в казенных присутствиях император обычно изображался собранным и даже суровым. А на этом портрете, одетый в свою любимую камуфляжную форму, Михаил II улыбался весело и даже чуть насмешливо. А лихо сбитый на левое ухо черный берет лишь подчеркивал его радостное настроение.

Иван Александрович Фуллон не был глупым человеком и быстро сообразил, что портрет сей в Собрании появился неспроста. Вывод можно было сделать однозначный – император отнюдь не шутил, когда говорил, что с этим Собранием у него связаны большие и серьезные планы.

Тем временем к градоначальнику подошел тот самый невысокий кавказец, который только что выступал перед людьми.

– Добрый вечер, ваше высокопревосходительство, – спокойным голосом, без всякого подобострастия, сказал он. – Вы хотели меня видеть?

– Если вы господин Джугашвили, – сказал Фуллон, – то да.

– Тогда я к вашим услугам, – ответил Коба.

– Господин Джугашвили, – градоначальник оглянулся по сторонам, – где бы мы могли поговорить с вами без помех? У меня к вам поручение от… – и Фуллон выразительно посмотрел куда-то вверх.

Коба на мгновение задумался.

– Если вы не возражаете, – сказал он, – то мы могли бы пройти вот туда, – и он жестом показал на дальний угол за трибуной. – Там накрытый столик с самоваром и всем, что положено для чаепития. Нам там никто не помешает.

– Хорошо, господин Джугашвили, – сказал Фуллон, забрав у секретаря портфель и сделав ему знак, чтобы он исчез, растворился, сгинул.

Усевшись за стол, градоначальник снял фуражку, перекрестился на образа и пригладил короткие седые волосы. За стол присели также Коба, Карелин и Васильев.

– Господин Джугашвили, – сказал градоначальник, расстегнув портфель и достав из него лист гербовой бумаги, – его императорское величество государь Михаил Александрович поручил мне передать вам копию исправленного и дополненного устава вашего Собрания и согласовать с вами все условия проведения вашей послезавтрашней манифестации.

Коба аккуратно взял бумагу из рук градоначальника и стал внимательно ее читать.

– Как видите, – добавил Фуллон, – устав уже подписан мною и завизирован министром внутренних дел Вячеславом Константиновичем Плеве.

– Спасибо, ваше высокопревосходительство, – сказал Коба, передавая устав Карелину. – Кстати, вы не откажетесь выпить хорошего крепкого чаю с баранками и калачами?

– Отчего же, не откажусь, – ответил Фуллон. Он почувствовал, что с его души словно свалился камень – этот Джугашвили, оказывается, совсем не похож на злодея, каким изображал его господин Плеве.

– Раз уж вы, господин Джугашвили, – сказал Фуллон, – облечены полным доверием нашего государя, то вы можете называть меня просто – Иваном Александровичем.

– Вы, Иван Александрович, – сказал Коба, наливая генералу из заварного чайника в стакан горячего чая, – как старший младшего можете называть меня просто Иосифом или, как говорят у нас в Грузии – Сосо.

– Хороший чай, Сосо, – одобрительно кивнул Фуллон, сделав маленький глоток. – Наверное, английский?

– Да, английский, – ответил Коба, – точнее, цейлонский, поскольку в Англии чай не растет. Известный вам Александр Васильевич Тамбовцев уважает именно этот сорт и говорит, что лучше него нет в мире. Даже чай из Индии будет похуже.

– Он прав, – сказал Фуллон, – но, Сосо, давайте поговорим о вашей манифестации и о том, какими путями вы поведете людей на встречу с его императорским величеством.

– Непосредственной организацией манифестации у нас занимается товарищ Карелин, – сказал Коба. – Алексей Егорович, изложите его высокопревосходительству ваш план.

Карелин, который как раз только что закончил читать обновленный устав, сперва бросил на Кобу отчасти восхищенный, отчасти испуганный взгляд, потом, передав документ Васильеву, полез в карман пиджака за своей бумагой.

– Вот, ваше высокопревосходительство, – сказал он, развернув перед градоначальником сложенный вчетверо листок, – здесь в подробностях изложено всё: где будет место сбора, сколько примерно будет народа и по каким улицам он пойдет. Обратно – тем же путем.

– Отлично, господин Карелин, – похвалил Фуллон, укладывая бумагу Карелина в свой портфель, – очень все у вас здесь толково изложено. Теперь о том, как будет с нашей стороны организовано шествие. Император приказал по пути вашего следования выставить двойной или даже тройной кордон городовых, задачей которого будет поддерживание порядка и предотвращение провокаций, исходящих, так сказать, извне. Внутри колонн порядок должны поддерживать уже ваши люди и передавать полиции всех, кто будет нарушать порядок. Вам это понятно?

– Да, Иван Александрович, – сказал Коба, – порядок в наших рядах будут поддерживать народные дружинники – вы их уже видели у входа в чайную.

– Насколько они хорошо подготовлены, Сосо? – поинтересовался Фуллон.

– Достаточно хороши, – ответил Коба, – совсем недавно здесь появились агитаторы, кажется эсеровские, и по своему обычаю вооруженные железными прутьями и кастетами. Наши парни быстро им объяснили, что здесь им не рады, и они ушли.

– Эсеровские агитаторы просто так взяли и ушли? – не поверил Фуллон.

– Ушли, Иван Александрович, ушли, – улыбнувшись, сказал Коба, – кто на двух ногах, а кто на четырех. Кому не повезло – тут рядом военный госпиталь, если что, им окажут помощь. Перед уходом они оставили нам на хранение весь свой арсенал. Неплохо было бы, чтобы кто-нибудь из полиции зашел к нам и принял все изъятое по описи. Мы люди мирные, нам оно без надобности.

– Ну, раз так, Сосо, – сказал Фуллон, с сожалением поставив на стол пустую чашку и вставая, – то я вижу, что дело в надежных руках. Всего вам доброго.

– Позвольте, я вас провожу, Иван Александрович, – ответил Коба, также поднимаясь со стула.

– Буду вам признателен, Сосо, – сказал градоначальник, надевая фуражку и беря в руки портфель, – идемте. До свидания, господа, – попрощался он с членами Совета.

Они ушли, а Карелин и Васильев остались сидеть за столом, обмениваясь удивленными взглядами. То, что им вчера казалось красивой сказкой, сегодня уже начало обретать реальные контуры.

Вскоре вернулся Коба.

– Ну, товарищи, – сказал он, – теперь у нас будет очень много работы…

12 мая (29 апреля) 1904 года. Санкт-Петербург, «Новая Голландия».

Тамбовцев Александр Васильевич

Я вздохнул и отложил газету. Михаил продолжал свою реформаторскую деятельность, и вот на днях добрался и до своей родни. В «Санкт-Петербургских ведомостях» был опубликовано его Указ «О некоторых изменениях в Положении об Императорской фамилии». За последние сто с небольшим лет это уже третий законодательный акт, который разъясняет – кого считать членом императорской семьи и какое содержание в соответствии со своим рангом положено.

Впервые этим озаботился император Павел I. В 1797 году он подписал «Учреждение об Императорской фамилии», в котором все Романовы делились на две основные категории. К первой отнесли все членов императорской фамилии, кто имел «по первородству право к заступлению места наследника престола». То есть дети императора по мужской линии. Ко второй категории – все те, кто не имел права на престол «по отдаленности их первородства, пока не пресечется поколение старших». Соответственно первым личное содержание выплачивалось из государственных сумм Государственного казначейства, вторым – из удельных сумм.

И это содержание было различным. Если супруга императора получала 600 тысяч рублей – огромные по тем временам деньги, то правнуки императора до наступления совершеннолетия – всего 39 тысяч рублей в год. Представительницам прекрасной половины императорской фамилии денежное содержание полагалось лишь до замужества. Выходя замуж, они получали хорошее приданое, и выплаты им на этом прекращались. После этого содержать их должен был законный супруг.

Новое «Положение об Императорской фамилии» было принято в 1886 году отцом Михаила, императором Александром III. Царь-освободитель сильно урезал расходы на содержание значительно расплодившегося семейства Романовых. Так супруга императора получала теперь лишь 200 тысяч рублей в год, а «дети государевы» до совершеннолетия получали всего 33 тысячи рублей в год. Впрочем, все равно на содержание многочисленного семейства Романовых ежегодно тратились огромные суммы. И новый император решил, как говорили в нашем времени, «оптимизировать расходы», а заодно разобраться – кто именно является членом императорской фамилии, а кто нет.

С последним Михаил решил просто – в проекте нового «Положения» он сохранил право быть членами семьи монарха лишь для тех, кто подпадал под первую категорию, упомянутую в «Учреждении» императором Павлом I. Естественно, что весть о грядущей «вивисекции» вызвала неоднозначную реакцию среди Романовых. Но успев уже познакомиться с крутым нравом нового самодержца, они ограничились лишь проклятиями и слезами в узком семейном кругу. Однако открыто выразить свое недовольство никто из Романовых не посмел.

Что же касается денежного содержания, которое выплачивалось потомкам императора Павла Петровича, то его было решено существенно урезать. Он выбрал время и решил обсудить со мной и с Ниной Викторовной этот весьма деликатный вопрос.

– Вот скажите мне, – задумчиво произнес Михаил, – как перестать расходовать такие огромные деньги на содержание людей, которые большей частью своей бездельничают, не принося какой-либо пользы нашему Отечеству? Почему мой великий предок император Петр Великий жил на деньги, положенные ему в виде жалованья? А ведь он начинал военную службу барабанщиком Преображенского полка. И до высоких чинов дослужился лишь после Полтавы. Почему его супруга, будущая императрица Екатерина Первая самолично штопала ему прохудившийся мундир? Кстати, и моя матушка так часто поступала с одеждой папа. Он очень не любил новые мундиры и часто занашивал старые буквально до дыр. Но он, правда, из своих личных средств приобретал частные коллекции для пополнения экспозиции Эрмитажа и Оружейной палаты Кремля. Вот здесь батюшка денег не жалел – лишь за домашний музей князя Голицына он выложил 800 тысяч рублей. А это картины великих мастеров, мраморные скульптуры, коллекции старинных монет и огромная библиотека. Все было выставлено в Эрмитаже, где его посетители бесплатно – вы ведь, наверное, знаете, что еще со времен царствования моего деда, императора Александра Второго плата за вход в Эрмитаж не взималась, – могли увидеть все это великолепие.

– Ваше величество, – сказала Нина Викторовна, – в данном случае ваш батюшка тратил свои деньги не на себя, а на всех жителей России. Эрмитаж в нашем времени справедливо считается одним из лучших музеев мира. Правда, в двадцать первом веке плата за посещение его взимается, причем немалая.

– Ваш батюшка был вообще удивительным человеком, – сказал я, обращаясь к Михаилу. – Он ухитрялся так вести дела, что даже получалась экономия, и в ассигнованиях на нужды императорского двора обнаружились неистраченные суммы.

– Об этом мне надо будет поговорить с матушкой, – улыбнувшись, сказал Михаил, – ведь она была полностью осведомлена обо всех делах моего папа. А пока, господа, я попрошу у вас совета – как сделать так, чтобы тратить меньше денег на императорскую фамилию?

– Ваше величество, – сказала Нина Викторовна, – по моей информации, личные доходы российского императора слагались из трех следующих источников: первое – из ежегодных ассигнований из средств Государственного Казначейства на содержание императорской семьи. Эта сумма достигала 11 миллионов рублей; второе – из доходов от принадлежавших императорской семье земель и недвижимости (так называемых уделов); третье – проценты от капиталов, хранившихся за границей в английских и германских банках.

Министерство уделов управляло сотнями тысяч десятин пахотных земель, хлопковыми плантациями, виноградниками, охотами, промыслами, рудниками, фруктовыми садами. Все это было приобретено главным образом во второй половине восемнадцатого столетия, во времена правления бережливой и расчетливой, как все немки, императрицы Екатерины Великой. Общая оценка всего этого имущества, по самым скромным подсчетам, достигала ста миллионов рублей золотом.

– А потому, ваше величество, – продолжила Нина Викторовна, – я бы предложила отказаться вообще от сумм, получаемых из Государственного Казначейства, и жить на доходы, получаемые из Министерства уделов. Надо только с умом распорядиться этими деньгами и более рачительно и толково вести коммерческую деятельность на принадлежащих вам землях и промышленных предприятиях. А те капиталы, которые хранятся в британских и германских банках, следует вернуть на родину. Это просто опасно – в нашей истории деньги, хранившиеся в банках Германской империи, после начала Первой мировой войны были конфискованы. То же самое может случиться и в нынешней истории, только уже с деньгами, хранящимися в банках Британии. Вы прекрасно знаете, что в любой момент может вспыхнуть война между Россией и Британией. И джентльмены из Лондона с большим удовольствием конфискуют капиталы русского монарха.

– Надо приказать исполняющему обязанности министра Императорского двора барону Фредериксу немедленно изъять все эти капиталы из иностранных банков и перевести их в Россию, – озабоченно произнес Михаил.

Потом император спохватился и вежливо извинился перед Ниной Викторовной за то, что перебил ее, попросив продолжить доклад.

– Я полагаю, ваше величество, – сказала полковник Антонова, – что надо приучить ваших родственников жить по средствам. А именно – самим зарабатывать деньги. Те из них, кто состоит на службе, получают жалованье, большей частью немалое. Петр Великий жил на свое жалованье, так почему бы его потомкам не последовать его примеру? Это, естественно, не касается ваших престарелых и немощных родственников. Для них должны быть учреждены пенсии, которые они будут получать из контролируемых императором сумм. В общем, ваше величество, надо продумать еще и еще раз проект нового «Положения». И не рубить с плеча. Ваши родственники – люди весьма влиятельные во властных кругах, поэтому было бы нежелательно начинать с ними открытую конфронтацию.

– Я понимаю вас, Нина Викторовна, – задумчиво сказал Михаил. – Мой папа́ рассказывал, что свое «Положение» он тоже готовил года три года. И провел реформу в несколько этапов. Первым было изменение в «Учреждении» императора Павла Первого, а потом уже – само новое «Положение». Думаю, что и мне следует поступать именно таким образом.

И вот я держу в руках газету с царским указом и прикидываю – какие следует предпринять контрмеры, чтобы не произошло повторение мартовских событий…

13 мая (30 апреля) 1904 года.

Индийский океан, эскадра адмирала Ларионова.

Джек Лондон, Статья для «San Francisco Examiner»

РУССКИЙ ХАРАКТЕР

Невысокая фигура в снежно-белой морской форме. Неправильные черты лица, в которых угадываются предки-мусульмане. Погоны капитана второго ранга – чин, соответствующий нашему командору. И прикрепившееся к нему прозвище – «Маленький адмиралъ».

Таким я впервые увидел Александра Колчака, героя русско-японской войны и старшего офицера на русском военном корабле «Цесаревич».

Бесстрашные американские золотоискатели тысячами направлялись в тогда еще дикую Калифорнию. После того как русские продали Аляску, десятки тысяч таких же золотоискателей отправились и туда, включая и автора этих строк. Многие разбогатели, но кто знает, сколько трупов до сих пор лежат вдоль рек Аляски – наспех зарытые теми, кто нашел их следующим коротким арктическим летом, объеденные медведями или до сих пор гниющие в местах, куда после них больше не ступала нога человека. В храбрости этим парням не откажешь.

Русские и американцы во многом похожи. Русские, точно так же, как и мы, – плавильный котел, в котором превратились в монолитную сталь многие нации. Адмирал Колчак – потомок Колчак-паши, сербского турка, перешедшего на русскую службу и крестившегося в православие еще в восемнадцатом веке. Командир «Цесаревича» – Николай Оттович фон Эссен – по происхождению немец. У них, как и у нас, огромная страна и чувство простора. У них, как и у нас, в крови авантюризм.

Но все мы ехали на Аляску не просто так, а с желанием разбогатеть и начать свое дело. И в этом наше кардинальное отличие от русских.

Четыре года назад барон Эдуард фон Толль – еще один русский немец, отправился на шхуне «Заря» в Ледовитый океан. Отправился не в поисках наживы, а ради службы своему отечеству, чтобы описать северные владения России. В составе его экспедиции был молодой лейтенант по фамилии Колчак.

Экспедиция внесла неоценимый вклад в изучение географии Арктики. В частности, рискуя жизнью, Толль и Колчак обследовали полуостров Таймыр и нанесли на карту очертания береговой линии этих земель. И тогда барон Толль решился на весьма опасный проект – пока еще не растаяли льды, он и несколько его спутников отправились на санях к острову Беннетта, самому северному острову в архипелаге Новосибирских островов.

Сама же шхуна «Заря» должна была подойти к острову чуть позже, как только растают льды. Но она получила настолько серьезные повреждения, что команда еле-еле сумела довести ее до бухты Тикси. Шансов добраться до острова Беннетта у них не было – не хватало ни снаряжения, ни провианта. И большая часть команды вернулась скрепя сердце в Санкт-Петербург.

Лейтенант Колчак не мог смириться с тем, что их товарищи остались где-то там, в белом безмолвии. И когда более опытные полярники решили, что спасти экспедицию барона Толля невозможно, именно Александр Колчак предложил свой план – попытаться дойти на шлюпках как можно ближе к острову Беннетта, а далее двинуться на поиски на санях. На него смотрели как на сумасшедшего, но он вызвался лично возглавить экспедицию. И суровой зимой 1902/1903 года Колчак начал собирать свою команду.

Потом в суровую сибирскую зиму они отправились на север, через Иркутск в Якутск, и далее, через горные хребты на санях при сорокаградусном морозе. Те из нас, кому довелось путешествовать по северу Аляски, помнят белоснежные равнины и горы, сильный ветер со снегом, бьющий в лицо, оголодавших зверей, готовых в любой момент напасть на путников… Но мало кто из нас отправился бы в такое путешествие зимой, и то только для того, чтобы застолбить золотоносный участок до того, как это сделают другие.

И вот, наконец, они достигли берегов Ледовитого океана, где лейтенант Колчак в последний раз попрощался с «Зарей», когда-то бывшей его домом. На одной из шлюпок «Зари» они отправились дальше на север, по бурному арктическому морю, меж высоких ледяных волн и льдин, готовых в любой момент пробить борта утлого суденышка. Те немногие охотники, кого они встречали по дороге, считали их сумасшедшими.

И они дошли до острова Беннетта и нашли лагерь барона Толля. Увы, судьба ее была трагична – вместо того чтобы заготовить провиант на случай вынужденной зимовки на острове, барон воспользовался коротким арктическим летом, чтобы исследовать остров, рассчитывая на скорый приход «Зари». И в конце октября, после становления льда, они ушли на юг. Об этом лейтенант Колчак узнал из записей барона, который оставил не только их, но и свой дневник, и прочие бумаги в небольшой поварне, построенной им и его спутниками из плавника.

Колчак и его люди переходили с одного острова на другой, но нигде не нашли следов экспедиции барона Толля. И только когда стало ясно, что барон и его люди погибли, Колчак с тяжелым сердцем отправился в обратный путь. Опять он и его люди смогли пройти по бушующей стихии к материку. И тут произошло чудо – в небольшом заснеженном поселке Казачий он нашел свою любовь, Софью Омирову, прибывшую туда из Петербурга. Какая американка последовала бы за любимым в столь холодные и неприветливые места…

Да, Александр Колчак не смог спасти экспедицию барона Толля. Некоторые скажут, что он вел себя безрассудно. Но ради спасения своих товарищей он сделал все, что было в человеческих силах, и даже больше. При этом он исследовал огромные районы русской Арктики. Но самое главное – не потерял ни единого человека.

И это – русский характер. Даже если этот русский – потомок серба-мусульманина.

Джек Гриффит Лондон

13 мая 1904 года.

Индийский океан, борт русского броненосца «Цесаревич», неподалеку от острова Ява.

14 (1) мая 1904 года, 20:35

.Российская империя, город Санкт-Петербург

На стольный град Санкт-Петербург опускался удивительно тихий и теплый майский вечер. Была суббота, и городские обыватели уже готовились к грядущим выходным. Кто-то, пользуясь хорошей погодой, собирался выехать на ближние дачи. Кто-то совершить морскую прогулку по очистившемуся ото льда Финскому заливу, чтобы проходя мимо Кронштадта, хоть одним глазком глянуть на недавно ошвартовавшуюся там большую подводную лодку, в команде которой, по слухам, были одни офицеры, самый младший из которых имел чин поручика по Адмиралтейству. Кто-то собирался пойти в гости к друзьям и знакомым или принять таковых у себя, чтобы за столом или после – в курительной комнате, всласть поговорить о международном положении, о последних решениях нового императора, ну и о прочих новостях и слухах. А также перемыть косточки приятелям и знакомым, которые за этим столом будут отсутствовать. Наш обыватель во все времена лучше всех знал, как вести международные дела, как управлять финансами и что делать с двумя извечными русскими проблемами – дураками и дорогами. Причем дураками обыватели считали всех, кроме самих себя и своего ближайшего круга. Большинство из них еще не подозревало, что через пару часов все старые новости вдруг забудутся, и новая тема для разговоров станет самой обсуждаемой в России.

Некоторые из них стали очевидцами необычайного события. Еще до того, как на главных улицах Петербурга зажглись фонари, на Невском, Нарвском, Старо-Петергофском, Адмиралтейском проспектах, на Миллионной улице, Дворцовой, Английской и Екатерининской набережных вдруг появилось необычайно большое количество полицейских. То же самое происходило на Каменноостровском проспекте Нарвской стороны, и на 4-й линии Васильевского острова. В полной парадной форме полицейские выстраивались редкой цепью вдоль тротуаров, словно ожидая какого-то важного события, вроде парадного выезда государя. В казармы казачьего полка на Обводном канале поступила команда держать лошадей под седлом, но не предпринимать никаких действий без распоряжения лично императора.

На усиленный режим службы перешла и «Новая Голландия». Особые задания в городе получили все сотрудники, и старые – прибывшие с эскадры адмирала Ларионова, и новые – переведенные из Департамента полиции и Отдельного Корпуса жандармов. В проходных дворах в полной готовности застыли черные тюремные кареты. Глава Главного Управления государственной безопасности действительный тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев справедливо считал, что не может такого быть, чтобы привлеченные шествием рабочих, словно мотыльки на огонек не слетелись разного рода провокаторы.

Задерживать велено было всех, кто находился в розыске. С теми, кого можно счесть полезными для общества, в «Новой Голландии» проведут воспитательную работу. Ну, а те, кто для общества явно вреден, отправится на каторгу на остров Сахалин. Там как раз начались подготовительные работы для бурения нефтяных скважин, и рабочие руки там были очень нужны.

Вместе с сотрудниками ГУГБ на «славную охоту» вышли и агенты сыскной полиции. Шествие явно должно привлечь к себе множество зевак, а там где зеваки, там их клиентура, карманники и прочие мазурики. Эти тоже после суда отправятся в места не столь отдаленные.

И вот, уже в сумерках, когда на улицах зажглись газовые и электрические фонари, и когда было уже все готово, сотрудники полиции начали перекрывать движение по означенным улицам, направляя кареты и пролетки по объездным маршрутам. Проезжая часть опустела, зато тротуары постепенно начали заполняться зеваками, гадающими, что же будет дальше.

А дальше было вот что. Рабочие, одетые по-праздничному, как в воскресенье в церковь, с Путиловского, Ижорского, Невского, Обуховского заводов, Нового Адмиралтейства, а также с других столичных, больших и малых предприятий, вместе с женами и детьми, собрались после окончания работы в заранее оговоренных местах и организованными колоннами двинулись к центру города.

Участники шествия несли с собой государственные бело-сине-красные флаги, иконы, хоругви и портреты молодого царя. По краям колонны сопровождали крепкие молодые парни и мужчины с красными повязками дружинников на рукавах пиджаков. Рабочие шли, переговариваясь между собой, ибо подходящих случаю песен просто не имелось. Ну не «Марсельезу» же или «Варшавянку» запевать, направляясь с прошением к царю, пусть даже и такому, как Михаил II. Нескольких человек, попытавшихся затянуть «Вихри враждебные», выкинули из колонны, обозвав провокаторами.

Стартовавшее первым шествие с Нарвской стороны рабочих Путиловского завода возглавили Васильев и Коба. Этой колонне предстоял самый длинный путь до Дворцовой площади, причем перед Зимним она должна была оказаться первой. Чуть позднее двинулись в путь рабочие Ижорского завода во главе с Кузиным. Затем от Выборгской стороны повел на Дворцовую работников и работниц Варнашев, а со стороны Васильевского острова двинулись вперед колонны Невского завода и Нового Адмиралтейства во главе с Карелиным и его боевой подруги – супруги Веры Марковны.

Когда людские реки вступили на главные проспекты столицы, оцепленные полицией, все немного напряглись, ибо известен был принцип этого учреждения «тащить и не пущать». Но городовые вели себя спокойно, выполняя приказ своего начальства и видя, как это им и было обещано, мирный характер шествия. Кроме того, на предварительном инструктаже – вот еще одно новое слово – сотрудники ГУГБ пояснили сотрудникам правопорядка, что любой городовой, допустивший перегибы, далее будет исполнять свои обязанности не в столице, а в Харбине, Мукдене или Фузане, поскольку дело это государственной важности.

Зато хватать и вязать всех тех, кто попробует препятствовать шествию или выкрикивать в адрес шествующих какие-либо оскорбления – не только не запрещалось, но и прямо вменялось полиции в обязанность.

Не обошлось и без обычных мелких происшествий. На углу Екатерининской набережной и Забалканского проспекта какой-то хорошо одетый господин, сидя в пролетке, начал выкрикивать в адрес рабочих Путиловского завода разные обидные слова. Колонна перекрыла ему путь, а он, видите ли, торопился и требовал, чтобы «это быдло» пропустило его. Все это продолжалось ровно до тех пор, пока к пролетке не подошел дюжий городовой.

– Ехали бы вы отсюда, господин хороший, – посоветовал он, – а то нам велено таких, как вы, немедля брать за цугундер. И ночь вы проведете даже не в околотке, а в «Новой Голландии», где вы будете писать собственноручные показания о том, что вы делали первого марта сего года…

Не успел городовой договорить, и, о чудо, недовольный господин тут же забыл о том, что он куда-то спешил, и велел кучеру поворачивать оглобли, отправляясь в объезд.

И это был не единичный случай. Особо возмущалась «чистая публика» на Невском. Господа и дамы были недовольны тем, что «эти фабричные», словно они, а не «благородная публика» чувствуют себя хозяевами на главном проспекте столицы Российской империи. Вот там кое-кого пришлось и задержать. А потом, придерживая за локотки, отвести к тем самых черным каретам, где сотрудники ГУГБ доступно объясняли задержанным, что поскольку рабочие шли с иконами и портретами царя, то кроме нарушения порядка им могут вменить еще и богохульство вкупе с оскорблением Величества. А все это было чревато большими неприятностями: оскорбление величества – до восьми лет каторги, богохульство же тянуло на примерно такой же срок.

В конце концов бедолаг отпускали с миром, но воспитательный эффект подобной душеспасительной беседы был поразителен. Слава богу, что никого не хватил удар.

Случались и происшествия и внутри рабочих колонн, куда всеми правдами и неправдами все же удалось проникнуть нескольким вооруженным эсерам и анархистам. На Каменноостровском проспекте, в колонне работниц швейной фабрики Керстена, что находится на Большой Спасской улице, молодая невысокая чернявая девица, недавно приехавшая из Киева и работающая белошвейкой, вдруг начала возмущать своих товарок разговорами в анархистском стиле, что, дескать, «все зло от власти». Работницы фабрики, настроенные в несколько ином ключе, в исконно русских выражениях посоветовали своей коллеге, как можно скорее добром покинуть их компанию, пока это возможно сделать своими ногами. Тогда впавшая в истерику девица стала вырывать из рук своих соседок портреты царствующей четы, требуя бросить на землю и растоптать. Завязалась короткая потасовка, в которой отчаянно ругающаяся Фейга Ройтблат, четырнадцати лет от роду, но выглядящая значительно старше своих лет, была изрядно помята и выброшена из колонны прямо в руки городовых, которые с некоторым сомнением наблюдали за потасовкой, решая – пора им вмешаться или еще нет. Ибо когда дерутся русские женщины, то мужику лучше не вмешиваться, даже если на нем полицейская форма и он находится при исполнении.

Но все обошлось, и появившиеся вскоре сотрудники ГУГБ погрузили скандалистку в черную карету.

А в самом начале Невского проспекта разоблаченный эсеровский агитатор, изрыгая проклятия, попытался выхватить револьвер. Но его ударили по руке, и пуля лишь разбила стекло в доме, принадлежащем лицам духовного звания. Разъяренные всем произошедшим рабочие Ижорского завода со всей пролетарской яростью обработали эсера пудовыми кулаками, а потом выбросили из колонны бесчувственное тело вместе с его револьвером прямо под ноги полиции.

Были и другие случаи, не столь экстремальные, когда непонятных незнакомцев, ведущих себя подозрительно, просто выкидывали из колонн, советуя убраться подальше подобру-поздорову. Русский народ он сам по себе не злой, и чтобы побудить его на какие-то экстремальные действия, надо очень сильно постараться.

Примерно в начале десятого колонны рабочих с трех сторон, по Адмиралтейскому проспекту, через Арку Генштаба и по Миллионной улице, одновременно вышли на Дворцовую площадь к Александрийской колонне. Там уже было всё готово. В дополнение к обычным фонарям с крыши Зимнего дворца и здания Генштаба ярко светили флотские электродуговые прожектора, заливавшие площадь призрачным бело-голубым светом.

В оцеплении перед Зимним дворцом стояли матросы Гвардейского флотского экипажа. Внимательный человек с острым зрением мог бы разглядеть, что на кончики штыков взятых на караул винтовок надеты маленькие металлические шарики, применяющиеся обычно во время учений штыковому бою.

Когда колонны рабочих полностью заполнили площадь, перед собравшимися на площади из Главных ворот Зимнего дворца появились император Михаил II с императрицей и немногочисленной свитой. Император поднял руку, и Коба двинулся к нему, следом шли Карелин, Васильев, Кузин и Варнашев. В руках у Кобы было прошение, а остальные его спутники несли большие деревянные ларцы, в которых лежали прилагающиеся к нему подписные листы. При их приближении оцепление расступилось, и представители Собрания подошли к императорской чете.

– Хорошо сделано, Сосо, – негромко, но так, что услышали все, сказал император, принимая из рук Кобы прошение. – Завтра я жду вас с Ириной на чай. Надо кое-что обсудить.

Потом император сделал вид, что внимательно читает прошение. Вышедшие из-за его спины телохранители приняли ларцы с подписными листами из рук находящихся в состоянии полного обалдения спутников Кобы.

Наконец император опустил бумагу и громко заговорил. Его речь была усилена двумя мощными динамиками, установленными на Царском балконе дворца.

– Господа рабочие, – сказал император, – все ваши просьбы своевременны и разумны, ибо не может быть богатым и могучим то государство, подданные которого нищи и бесправны, а благо буржуазии, как она его понимает, не всегда есть благо для страны. Нищета и бесправие тех, кто трудится во благо страны – главная угроза для существования Российского государства, и я занимаюсь этим вопросом лично. Посему все то, о чем вы просите, будет претворено в жизнь в самые кратчайшие сроки. Кроме того, в знак сегодняшнего события повелеваю объявить первое мая государственным праздником людей труда и отмечать его народными гуляниями на главных площадях столицы, губернских и уездных городов. Поздравляем вас с новообретенным праздником Первого мая.

На этом всё, до свидания. Время позднее, прошу вас разойтись по домам и ложиться спать. Как говорится – утро вечера мудренее.

Как только император замолчал, площадь взорвалась громовыми криками «ура». Еще пару минут постояв на площади, императорская чета повернулась и ушла во дворец. Вернулись к своим людям и Коба с его спутниками, и колонны рабочих начали расходиться с Дворцовой площади теми же путями, какими они сюда и пришли.

Но только если их путь к Зимнему дворцу был полон мрачной решимости, то по обратной дороге народ шел весело, то и дело запевая песни. Демонстрация единства народа с царем и царя с народом удалась на все сто. Оправдались самые потаенные ожидания рабочих, именно такого императора, который был бы для них мудрым и строгим, но заботливым отцом, они желали видеть на троне. В противоположность рабочим некоторые высокопоставленные лица Российской империи и не только были возмущены и даже напуганы произошедшим событием.

15 (2) мая 1904 года.

Заголовки мировых и российских газет

Иностранная пресса

Французская «Пти Паризьен»: «Революция сверху: Русский царь сдается – он готов пойти на диалог с пролетариями?!»

Американская «Вашингтон пост»: «Что бы это значило: Император Михаил II учредил государственный праздник в годовщину кровавой бойни в Чикаго?!»

Английская «Дейли телеграф»: «Сеанс социальной демагогии: Царь заигрывает с рабочими и грозит карами предпринимателям!»

Итальянская «Стампа»: «Хлеба и зрелищ: Царь обещал накормить всех голодных и подарил своим подданным новый праздник!»

Германская «Норддойче Альгемайне»: «Крепкая власть – могучая страна: Российский император принимает беспрецедентные меры по усилению своей державы!»

Австрийская «Винер цейтнунг»: «Царь заигрывает с социалистами: потакание требованиям рабочих может закончится для России кровавым мятежом!»

Шведская «Свенска Дагбладет»: «Грандиозная демонстрация в Петербурге: Если император Михаил II сдержит свои обещания, то в России скоро появится Конституция!»

Японская «Ници-Ници»: «С почтением и радостью: Рабочие русской столицы у ворот царского дворца вручили свою петицию владыке Великой России и его супруге – дочери нашего любимого Тэнно!»

Греческая «Акрополис»: «Многообещающее начало царствования: Русский император хочет создать своим подданным основы счастливой и богатой жизни!»

Датская «Юланд постен»: «Этого Россия ждала сто лет: Император Михаил II взял курс на построение государства, в котором будут верховенствовать закон и порядок!»

Российская пресса

«Новое время»: «Пролетарии вышли на Невский: Новый император подал руку тем, кто готов честно трудиться ради России».

«Санкт-Петербургские ведомости»: «Единство монарха со своим народом: Император обещал провести реформы ради спокойствия в стране».

«Русское слово»: «Земской собор на Дворцовой площади: Сердца царя и подданных в этот вечер бились в унисон!»

«Биржевые ведомости»: «Великолепно, но опасно: не приведет ли заигрывание с социалистами к кровавым беспорядкам?»

15(02) мая 1904 года. 12.00.

Санкт-Петербург, Зимний дворец, Готическая библиотека

В полдень воскресенья император Михаил II встретился с Владимиром Ульяновым-Лениным, главой партии большевиков, недавно отделившейся от российской социал-демократии и уже заявившей о себе как о влиятельной и вполне самостоятельной силе. Эта встреча императора и человека, совсем недавно разыскиваемого всеми охранными отделениями Российской империи, была далеко не первой. Но сегодня должен был окончательно решиться вопрос о создании нового министерства, главой которого император видел только господина Ульянова и никого иного. Каждый человек бывает незаменим, будучи употреблен на правильном месте. Именно так, кажется, говаривал Козьма Прутков.

«Это надо же, – с легкой иронией подумал про себя Михаил, – я собираюсь ввести в состав правительства человека, брат которого готовился убить моего папа́, а сам он собирался ниспровергнуть самодержавие и совершить социальную революцию в России. А теперь я сам решил осуществить нечто подобное, если не по методам, то, по сути, возглавив то, что невозможно победить. Как все изменилось после появления этих пришельцев из будущего…»

Михаил вспомнил о том, что с ним и со всей Россией произошло в ТОМ, их прошлом, и вздрогнул.

«Но нет, иначе никак нельзя, – подумал он, – и я все решил правильно. Быть посему, и сегодня господин-товарищ Ульянов выйдет от меня уже министром».

Ровно в полдень в дверь библиотеки постучали, и вошедший камер-лакей доложил:

– Ваше императорское величество, к вам господин Ульянов…

– Проси немедленно, – сказал император, вставая.

Владимир Ульянов вошел своей стремительной походкой, держа в руке папку с бумагами. Выглядел он так, будто в эту ночь спал очень плохо или вообще не спал. Глаза его покраснели, вид был усталым. Но, несмотря на все это, настроение у гостя хорошим, просто великолепным.

– Добрый день, ваше величество, – поприветствовал он императора. – Я надеюсь, что сегодняшний день будет действительно добрым.

– И я на это надеюсь, Владимир Ильич, – ответил с улыбкой Михаил, – и оставьте в покое «величество», вспомните, ведь мы с вами ранее уже договаривались, что в разговоре тет-а-тет мы будем обходиться без титулований.

– Очень хорошо, Михаил Александрович, – ответил Ленин. – Так нам будет проще обсуждать насущные вопросы. Для начала я хочу вас поздравить. Вчерашняя демонстрация и последующий прием прошения от рабочих произвел на всех огромное впечатление.

– Вы преувеличиваете, – скромно ответил Михаил, – в основном это заслуги вашего коллеги по партии, товарища-господина Джугашвили и градоначальника Фуллона.

– Михаил Александрович, вы скромничаете, – покачал головой Ульянов, – а кто все это организовал, поставил, как выражается штабс-капитан Бесоев, задачу, а потом завершил все это мероприятие блестящим финалом. Таких аплодисментов, как вы вчера, пока не срывал даже господин Шаляпин.

– Хорошо, Владимир Ильич, – сказал император с улыбкой, – признаю вашу правоту. Только нам надо, как говорится, ковать железо, пока оно горячо. Нам нельзя останавливаться на достигнутом.

– Я тоже так считаю, – кивнул Ульянов, – а потому взял с собой ту справку по состоянию дел, связанных с законодательством, регулирующим взаимоотношения между рабочими и работодателями, которую вы у меня просили при прошлой нашей встрече. Если вы позволите, то я вам ее доложу.

– Ради бога, Владимир Ильич, – Михаил жестом пригласил Ленина присесть к столу. – Я вас внимательно слушаю.

Будущий министр, который, скорее всего, уже так и никогда не станет главой Советского правительства, сел на стул, положив на стол свою папку.

– Михаил Александрович, – сказал он, раскрыв папку, – я начну с того, что напомню о первом нормативном документе, касающемся регулирования отношения в сфере труда в Российской империи. Это Положение от 24 мая 1835 года «Об отношениях между хозяевами фабричных заведений и рабочими людьми, поступающими на оные по найму». В нем впервые говорилось о порядке заключения договора о найме, об обязанности работодателя издавать правила внутреннего трудового распорядка и вести особые книги для записи расчетов с рабочими. Всё это было замечательно, но… Большинство работодателей это Положение игнорировало. Тем более что в нем не предусматривалась ответственность для недобросовестных хозяев, нарушающих Положение.

В 1845 году было издано Положение «О воспрещении фабрикантами назначать на ночные работы малолетних менее 12-летнего возраста». Как и предыдущее, его сплошь и рядом нарушали. А с чего бы заводчикам и фабрикантам его не нарушать – ведь это не грозило им никакими санкциями. То есть закон вроде бы и есть, но его можно не соблюдать – все равно никто за это не накажет. А посему, Михаил Александрович, государству необходимо не просто принимать хорошие законы, но и добиваться неукоснительного их исполнения под страхом жесточайшего наказания. А то грош им цена в базарный день…

Император хмуро кивнул и сделал пометку в лежащем перед ним рабочем блокноте.

– Я учту это, Владимир Ильич, – сказал он, – и буду добиваться того, чтобы в уголовное законодательство были внесены соответствующие изменения. Впрочем, продолжайте, я вас слушаю…

– Далее, Михаил Александрович, – сказал Ленин, – во времена царствования вашего деда, императора Александра Второго, было принято несколько новых законов, составивших костяк будущего трудового права. Это, например, «Правила о работе малолетних на заводах, фабриках и мануфактурах», согласно которым, малолетним 12–15 лет запрещалось работать более восьми часов в сутки и четыре часа подряд. Им также запрещалась ночная работа между девятью часами вечера и пятью часами утра и работа в воскресные и праздничные дни.

Была учреждена специальная Фабричная инспекция численностью аж целых двадцать человек – и это на всю огромную Россию! – находившуюся в ведении Министерства финансов, призванная наблюдать за исполнением правил и запретов, установленных в законах о труде. Инспекторы имели право составлять при участии полиции протоколы о нарушениях закона и передачи их в суд, поддерживая там обвинение против нарушителей. За нарушение владельцами или руководством фабрики правил, касавшихся малолетних, была установлена ответственность в виде ареста или штрафа. Только вот, Михаил Александрович, пользы от этих законов было не намного больше, чем от предыдущих. Догадываетесь, почему?

Михаил хмуро кивнул.

– Догадываюсь, Владимир Ильич. Мздоимство?

– Оно самое, – Ленин вздохнул, – причем брали и берут абсолютно все. Фабричные инспектора «не замечают» нарушений. Полиция благополучно «теряет» составленные протоколы. Судьи под разными предлогами стараются отложить в долгий ящик принятие решения по уже заведенным делам.

– Скажите, Владимир Ильич, – заинтересованно спросил император, – а почему в принятых законах так много внимания уделяется труду малолетних?

– Все очень просто, Михаил Александрович, – ответил Ленин, – дело в том, что хозяева платят малолетним за ту же работу, которую делал взрослый, заработную плату раза в два-три меньше. Тут для них прямая выгода. А как сказал в свое время секретарь лондонского профсоюза переплетчиков Томас Джозеф Даннинг: «Обеспечьте капиталу десять процентов прибыли, и капитал согласен на всякое применение, при двадцати процентах он становится оживленным, при пятидесяти процентах положительно готов сломать себе голову, при ста процентах он попирает все человеческие законы, при трехстах процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы пойти, хотя бы под страхом виселицы».

– Да, Владимир Ильич, – серьезно сказал император, – положение в этом деле надо менять в корне. Только теперь я начинаю понимать – какая титаническая работа предстоит вам как министру труда и социальной политики. Ведь люди, которым ваше министерство не позволит получать огромные прибыли, не остановятся ни перед чем, чтобы помешать вашей работе. И еще неизвестно, кто из нас будет больше рисковать – я, против которого, как уже доложил Александр Васильевич Тамбовцев, плетутся новые заговоры, или вы – смерти или отставки которого станут желать люди, владеющие огромными состояниями, а также те, кто мечтает о гибели нашего государства.

Владимир Ульянов усмехнулся.

– Я все прекрасно понимаю, Михаил Александрович. Но, как когда-то сказал наш общий знакомый, товарищ Коба, он же Иосиф Джугашвили: «Нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики». Будем делать свое дело, а покушения и подковерные интриги – это обычный профессиональный риск для представителей власти. Мы к этому привычные. Знали бы вы, какой гадюшник это самое «революционное движение»! По части интриг тамошние деятели могут дать по сто очков вперед многим власть предержащим.

Ленин хитро посмотрел на императора.

– Тем более, – сказал он, – вчерашняя демонстрация прекрасно показала всем – на чьей стороне симпатии народа. Наши с вами враги должны теперь поостеречься – в случае чего им будет несдобровать.

– Так-то оно так, – Михаил покачал головой, – только не стоит доводить дело до эксцессов. Я сегодня же переговорю с Александром Васильевичем Тамбовцевым, чтобы он немедленно вам выделил охрану. Что касается нашего общего дела, то должен сказать, что соответствующий рескрипт о назначении вас министром труда я уже подписал. Завтра же об этом будет известно из газет.

А пока, Владимир Ильич, подбирайте кадры для своего министерства. Я даю вам карт-бланш – любой чиновник, любой сочувствующий вам и вашей партии человек – если только он не замешан в убийствах и терроре – в общем, тот, кого вы сочтете нужным взять в свое министерство, будет к вам откомандирован. А если он находится в тюрьме или ссылке, то амнистирован. Работать будете рука об руку с господином Джугашвили. Создаваемая им Всероссийская профсоюзная организация должна стать вашим надежным помощником.

– Я согласен с вами, – кивнул Владимир Ленин, – а потому свой проект по организации, структуре министерства, а также проекты новых законодательных актов, связанных с созданием единого Кодекса законов о труде, с учетом наших реалий и опыта наших потомков, я подготовлю уже к следующей неделе.

– Очень хорошо, Владимир Ильич, – сказал Михаил, – желаю вам успехов на новом поприще и хочу вам напомнить, что вы в любой момент можете связаться со мной известным вам способом и попросить о немедленной встрече. Я всегда готов вас выслушать. Всего вам доброго…

16 (3) мая 1904, понедельник, утро. Санкт-Петербург

В этот день жители столицы Российской империи и губернских городов, раскрыв утренние газеты с удивлением, хотя с некоторых пор они давно уже ничему не удивлялись, на первой полосе прочитали манифест нового императора о создании еще одного министерства:

Божьей милостью МЫ, Михаил Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем НАШИМ верноподданным:

Нестроения и смуты среди НАШИХ подданных великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце НАШЕ. Люди, которые трудятся, но не получают за свой труд должное вознаграждение, вполне справедливо требуют, чтобы были приняты надлежащие меры по прекращению такой несправедливости.

Благо Российского ГОСУДАРЯ неразрывно с благом народным и печаль народная ЕГО печаль. От волнений, которые, с помощью врагов НАШИХ, как внутренних, так и внешних, могут возникнуть в стране НАШЕЙ, распространится смута в умах и сердцах, грозящие угрозой целости и единству Державы НАШЕЙ.

Великий обет Царского служения повелевает НАМ принять меры для прекращения подобного неустройства, и удовлетворить законные требования подданных НАШИХ.

Для успешного выполнения общих намечаемых НАМИ к умиротворению государственной жизни мер, признали МЫ необходимым создать Министерство труда и социальной политики.

На обязанность этого министерства возлагаем МЫ выполнение непреклонной НАШЕЙ воли:

1. Даровать право тем, кто своим нелегким трудом на заводах, фабриках, мастерских добывает свой хлеб насущный, на защиту от беззакония, которые творят порой алчные и своекорыстные их хозяева.

2. Разработать законы, устанавливающие порядок взаимоотношений работников и тех, кто их нанимает на работу. А также кодифицировать эти законы, как принятые в годы правления НАШИХ предшественников, так и тех, кои будут приняты в самом ближайшем будущем.

3. Установить как незыблемое правило, чтобы эти законы исполнялись всеми МОИМИ подданными, независимо от происхождения, богатства и заслуг. Обеспечить лицам, выбранным от народа, возможность принять участие в контроле за исполнением сих законов.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиной и соблюдать Законы, помня, что нельзя одновременно служить Богу и мамоне.

Дан в Санкт-Петербурге в 3-й день мая, в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот четвертое, Царствования же НАШЕГО в первое.

В этих же газетах был опубликован указ императора о назначении главой вновь созданного министерства некоего Владимира Ильича Ульянова с присвоением ему ранга действительного статского советника со старшинством с мая третьего дня одна тысяча девятьсот четвертого года.

Для большинства обывателей фамилия сия ни о чем не говорила. Но зато те, кто хорошо знал о раскладе сил в среде российских социал-демократов, озадаченно чесали свои затылки. Этот бывший помощник присяжного поверенного являлся не только братом казненного в царствование императора Александра III террориста, но и лидером одной из радикальных группировок российских социал-демократов, и среди своих однопартийцев был известен под псевдонимом «Ленин».

Назначение господина-товарища Ульянова на должность министра вызвало весьма неоднозначную реакцию среди столичной элиты. Несколько влиятельных сановников немедленно помчались в Зимний дворец, чтобы объясниться с самодержцем, но им там было заявлено, что «государь никого не принимает».

Среди всех этих новостей, взбудораживших российскую общественность, как-то не очень заметно прошло сообщение о том, что в самое ближайшее время начнется выпуск новой «рабочей» газеты, получившей название «Правда». Редактором ее стал еще один социал-демократ, тоже мало кому известный Иосиф Джугашвили. Люди, имеющие отношение к Департаменту полиции и Корпусу жандармов, были осведомлены, что сей эсдек совсем недавно совершил дерзкий побег из сибирской ссылки. И вот на тебе – он помилован государем, и видится с ним, пожалуй, чаще, чем иной заслуженный и увешанный орденами сановник.

Два дня назад сей господин Джугашвили, известный так же, как «товарищ Коба», во главе огромного шествия рабочих встретился с императором, имел с ним беседу, после чего даже был приглашен к государю на чаепитие.

Осведомленные люди получили информацию из надежных источников, согласно которой новая газета будет выведена из-под надзора обычной цензуры, а ее гранки будет вычитывать лично государь и господин Тамбовцев – хозяин ужасной «Новой Голландии». Весьма показательные подробности!

Из всех сегодняшних известий те, кому следовало, сделали соответствующие выводы. Новому министру и редактору газеты «Правда» уже с нарочными было доставлено более десятка приглашений на завтраки и обеды. Причем на конвертах стояли фамилии и титулы тех, кто еще вчера не пустил бы на порог ни господина Ульянова, ни тем более господина Джугашвили – человека без роду и племени.

Понятно, что всех этих подробностей российские обыватели не знали, да и знать не могли. Но они спинным мозгом чувствовали, что огромная страна находится на пороге величайших перемен. И чутье их не обмануло…

Content

Александр Михайловский, Александр Харников
Иным путем

Пролог

Часть 1 Утро надежды

Часть 2 Похищение Формозы

Часть 3 Эхо русских побед

Часть 4 Майские хлопоты